/ Language: Русский / Genre:sf_history / Series: Ратник

Демоны крови

Андрей Посняков

В поселке, рядом с которым живет Михаил Ратников, начинают пропадать люди. Кроме того, на болотах у озера видели странного юношу, зачем-то ограбившего бомжа. И местный предприниматель — торговец металлом — все чаще отправляет свою самоходную баржу на один из неприметных островков на границе с Эстонией, издавна пользующийся дурной славой. Развалины расположенного на острове мрачного здания люди до сих пор называют Проклятой мызой, а бывших ее обитателей — демонами крови.

Именно с ними Михаилу и придется вступить в бескомпромиссную борьбу, развернувшуюся и в наши дни, и в середине тринадцатого века, куда Ратников отправился на поиски своей пропавшей жены, и даже в довоенном тысяча девятьсот тридцать восьмом году.

А началось все с приезда в поселковый оздоровительный лагерь детского дома, с его интеллигентным директором и милой медсестрой…


Андрей Посняков

Демоны крови

Глава 1

Лето. Окрестности Чудского озера

ГОСТЬ

Благородные сеньоры, живя в сельской местности, никогда не занимались сельским хозяйством.

Марк Блок. Феодальное общество

— Вот это тачка!

Миша посмотрел в зеркало заднего вида и ухмыльнулся.

— Да уж, по нашим дорогам только на таких и ездить. Кстати, что за модель-то? «Опель-Капитан»? «Испано-Сюиза»?

Сидевший рядом с ним, на пассажирском кресле видавшего виды «уазика», Генка Горелухин — Геннадий Иваныч, мужик лет сорока с половиной, местный, заядлый рыбак и охотник — скривил в усмешке тонкие губы:

— Ну, ты уж скажешь тоже — «Испано-Сюиза»! Где ее сейчас найдешь-то? «Мерс» это, тридцать пятого года, Гитлер еще на подобном ездил, кажется.

Машинка и в самом деле была хоть куда — доведенная до ума, отлаженная, сверкающая никелем и лаком, двухцветный — красно-белый — кабриолет с поднятым верхом, водителя Михаил разглядеть не успел — уж слишком быстро пронесся этот ретроавтомобильчик, здесь, на шоссе, «уазику» с ним не тягаться.

— Смотри, смотри, на нашу дорожку свернул, — Горелухин удивленно прищурился. — Это к кому, интересно?

— Может, автопробег? — притормаживая у заправки, предположил Миша. — Ну, это… Ударим по головотяпству и разгильдяйству и все такое прочее…

Геннадий Иваныч покачал головой:

— Не, вряд ли. Если б пробег — я б точно знал.

Тут Горелухину можно было верить вполне — он на ретротехнике был помешан, журналы специальные время от времени покупал, автомодельки — за неимением финансовой возможности приобрести какой-нибудь репликар. В общем — разбирался.

Залив полный бак, Михаил закрутил крышку и, забравшись в салон, покатил по шоссе к лесной дорожке, куда совсем недавно свернул ретро-«мерс».

— Дачники, может, какие, — тихо предположил Геннадий Иваныч — ну, не давала ему покоя эта машина! — Или туристы.

— А может, к Узбеку…

— Может, и к этому… — Горелухин презрительно скривился и сплюнул в окно. — Понаехали тут…

Узбека… и вообще, «узбеков», в поселке — сросшемся когда-то из двух — леспромхозовского «Советский № 3» и древнего Сяргозера — не любили. К слову сказать, сие многолюдное семейство вообще-то было чисто русским — Кумовкины, — просто вот лет пять, а то и больше — никто уже точно не помнил — назад они переехали в здешние края из Узбекистана, быстро обжились, выстроили приличный особнячок, кто-то занялся лесом, кто-то торговлей — конечно, были связи, иначе не позволили бы. Местных мужиков это злило — ишь, какие-то там пришельцы живут во много раз лучше их! Миша в эти неприязненные отношения не лез, лишь прикидывал иногда, этак, по справедливости рассуждая — вот ежели б здешние мужики за воротник-то не закладывали по любому поводу и без оного, глядишь, и сами бы жили не хуже…

— Чего, думаешь, мы хуже живем, оттого что пьяницы? — Горелухин словно подслушал Мишины мысли. — Ну, я вот не пью почти… И что? Богато живу?

Михаил ничего не сказал — а что тут скажешь? Хороший мужик Геннадий Иваныч, и работящий, и на все руки мастер, только вот невезучий, да…

— Вот ты, Миша, только не обижайся, как магазин-то в поселке открыл? — скосив глаза, собеседник ухмыльнулся. — Вот просто так взял и открыл, да? Явился вот, здрасьте, мол, я Ратников Михаил Сергеевич, решил тут у вас поторговать?

— Ну не так, конечно, — Ратников усмехнулся. — У приятеля моего тут кое-какие связи имелись… ну, среди местной власти. Василия-то помнишь, приезжал ко мне как-то?

— Василий… А, мент-то питерский?

— Он.

Михаил резко свернул на лесную дорожку, и Горелухин едва не ударился головой о лобовое стекло. Хмыкнул:

— Я сперва думал, Вася — это брат твой. Очень уж вы похожи.

— Ну да, похожи, — Ратников улыбнулся — обоим слегка за тридцать, оба высокие, оба брюнеты, только у Миши глаза синие, а у Василия — карие. — Ганс только чуть младше, на год.

— Кто младше? — не понял Геннадий Иваныч.

— Ну, Ганс, прозвище у него такое, у Васьки, от фамилии — Ганзеев… Хотя и не только от нее.

Пару лет назад старший опер капитан милиции Василий Ганзеев внедрялся по служебным надобностям в среду исторических реконструкторов, всяких там клубов и прочих — косил под вермахтовского гренадера, форму даже пошил и все такое. Вот с тех пор и повелось — Ганс! Так теперь и на службе звали.

Ратников притормозил и переключился на пониженную, проезжая лужу и как только «мерседес» в ней не застрял?

— Ну вот, — задумчиво покивал Горелухин. — Я же говорю — связи! Лапы мохнатые.

— Ага, лапы… Я, Гена, еще и в Питере родительскую квартиру продал… сюда уж приехал на свой страх и риск… да, Ганс помог, присоветовал. Не столько ради себя, сколько ради Машки — ей деревенский воздух нужен, легкие.

— А-а-а… Это да, воздух у нас знатный — ложками есть можно! — Геннадий Иваныч зачем-то снял кепку и, пригладив волосы, неожиданно улыбнулся. — Жена у тебя, Миша, славная! И красивая, и работящая, и приветливая… Где только такую нашел?

Где нашел?

Ратников только хмыкнул — знал бы ты, Гена, где!

— Так, значит, говоришь, супружница твоя легкими мается?

— Ну… не мается, но…

— Ей барсучий жир нужен! Натираться и внутрь… Что ж ты раньше-то не сказал, а? — Горелухин осуждающе покачал головой. — Есть ведь у меня, привезу… хочешь, так прямо сейчас заедем?

— Спасибо, Гена! — от всей души поблагодарил Михаил. — Только это… сейчас некогда — в администрацию зачем-то вызвали. Давай на днях?

— На днях так на днях, — Геннадий Иваныч вытащил из мятой пачки папиросину, сунул в рот и вопросительно посмотрел на некурящего — точнее, бросившего — Ратникова. — Я закурю, можно?

— Кури, кури, Гена.

Горелухин чиркнул спичкой, с видимым удовольствием затянулся и, выпустив дым, продолжал разговор:

— Я, кстати, знаю, зачем вас председатель зовет. Тебя, «узбеков», Пальчинского — всех, у кого заправки да лавки, ну и всякие там пилорамы… — Геннадий Иваныч презрительно сплюнул: частных предпринимателей он откровенно не любил, всех — ну вот разве что кроме Миши — считая ворами, мошенниками и проходимцами, да и вообще симпатизировал КПРФ. — Детский дом какой-то на лето домишко снял — ну, интернат бывший — небось, спонсорской помощи хотят, вот к председателю и обратились, а он — к вам, к кому же еще-то?

Председатель — так в поселке по старинке именовали главу администрации волости Юрия Михайловича Поганкина, не старого еще мужика, бывшего (при коммунистах еще) заведующего свинофермой, несмотря на свою фамилию, человека в общем-то неплохого и в округе вполне уважаемого.

— А, — сворачивая к поселку, кивнул Михаил. — Для детского дома, значит. Ладно… Тебя, Гена, где высадить-то?

— Да у магазина… Не, не у твоего — у ОРСа.

Магазин (бывший ОРСовский) назывался — «Немезида» — и принадлежал некой гражданке Капустиной, которую Горелухин на дух не переносил и даже продукты у нее покупал скрепя сердце — просто больше не у кого было. Ратников торговал промтоварами, сейчас вот разворачивался и с автозапчастями, о продуктовом ассортименте тоже, конечно, подумывал, но пока вот отдел не открыл, хотя в помещении бывшей школы — давно уже не функционирующей — подходящие местечки имелись, только вот нужно было нехило вложиться в ремонт. Но, вообще, если хорошо переговорить с тем же Поганкиным…

— Ну, спасибо, Миша, за то, что подвез…

— Да че ты…

— Маше привет большой… А за жиром обязательно заезжай!

— Хорошо, хорошо, заеду.

Простившись с Горелухиным, Миша проехал через сквер к старой школе, сиречь к собственному магазинчику — рядом с недавно отремонтированным крыльцом поблескивала на солнце синяя новенькая «Ока» — недавний подарок Ратникова супруге. Ну, не на «уазике» же ездить молоденькой женщине, можно сказать, девчонке — Маше, Марьюшке, не было еще и двадцати.

Поставив «уазик» рядом, молодой человек бегом взбежал на крыльцо и, открыв дверь, поздоровался с покупателями.

— Здравствуйте, дядя Миша, — заулыбались подростки-дачники — они всегда заходили за какими-то наклейками, нашлепками, солнечными очками и прочим подобным. — А катушки для спиннингов не привезли?

— После выходных заходите — будут… Маша, привет!

Ратников помахал рукой жене — стройненькая, темно-русая, зеленоглазая, она раскладывала на прилавках недавно привезенный товар — стиральные порошки, мыло, зубную пасту… Ой, как ей шел темно-голубой джинсовый костюмчик и желтая маечка! А ведь поначалу не хотела надевать, хмурилась… ну, понятно… А еще и косу недавно обрезала, подстриглась в «каре» — опять же, по желанию любимого мужа — и совсем уж — особенно в костюмчике этом — стала очень похожа на юную Софи Марсо из старого французского кинофильма «Бум».

— Здоров будь! — увидев, а точнее услышав мужа, Марьюшка отвлеклась от всех дел, выскочила из-за прилавка и, ничуть не стесняясь подростков, троекратно поцеловала в губы. — Ну, как съездил, удачно?

— Да слава богу, — Михаил ласково погладил жену по плечам. — И журналов привез, и дивидишек, и компьютерных дисков…

— О, диски! — обрадовались подростки. — Дядь Миш, а вы когда их выгружать будете? Давайте, прямо сейчас! Мы поможем.

— Да ладно, — Ратников махнул рукой. — Там всего-то пара коробок…

Быстро занес коробки, поставил на прилавок и обратился к парням:

— Смотрите! Вам, как первым сегодня покупателям — скидка.

Закончив с магазином, Миша кивнул супружнице и поехал обратно на площадь, в администрацию волости, располагавшуюся в довольно угрюмом здании, выстроенном в стиле позднего сталинизма — с белыми облупившимися колоннами и фронтоном.

Едва только выехал из сквера, как мимо пронесся тот самый автомобиль, красно-белый ретро-«мерс», кабриолет с поднятым верхом.

Да-а-а… Интересно, и в самом деле — к кому? Неужто к Узбекам?

А за рулем… мужик какой-то в сером пиджаке, при белой рубашке и галстуке. Надо же, еще и в шляпе, интеллигент недорезанный!

Оба! Едва не подрезав «уазик», напротив администрации лихо затормозила бело-синяя милицейская «нива» — местный участковый наконец-то получил транспорт.

— Здоров, Димыч, — захлопнув дверцу, Ратников помахал рукой участковому — молодому, напоминавшему оборзевшего подростка парню, лейтенанту милиции Диме… Как его? Дмитрий Дмитриевич?

Все звали просто — Димыч.

— А, Михаил! — участковый совсем по-мальчишески улыбнулся. — Разговор один есть.

— Так заезжай вечерком, — Миша развел руками, — баньку сварганим… водочку… Жена рада будет.

— Ну, уж как получится, — вытащив пачку сигарет, милиционер закурил, торопливо выпуская дым. — Что, тоже Михалыч позвал?

— Ну да.

Ратников кивнул, подождал, пока участковый докурит и потом уже с ним вместе — поднялся на второй этаж, где уже толпились приглашенные: вечно небритый Борька Ватников владелец одной из многочисленных пилорам, хозяйка «Немезиды» и еще двух лавок в окрестных деревнях — Капустиха, не первой молодости жеманно-скандальная дама в жутких розовых брючках, едва налезших на объемистые бедра, два «узбека» Кумовкины — старший, худой, с седоватой бородкой — Николай — и его младший братец, Эдик. Самого главного «узбека» — Петра Палыча — не было, видать, не счел нужным явиться — прислал сыновей.

Кроме них, в небольшом зальчике скромно притулился к стеночке высокий сутулый мужчина в темно-синем костюме с галстуком, коротко стриженный, в очках, на вид лет пятидесяти или что-то около этого, наверное, это и был директор детского дома.

— Привет всем. Здравствуйте! — Миша и участковый поздоровались с мужчинами за руку и, в ожидании председателя, уселись в жесткие кресла, как видно в старые времена стоявшие еще в клубе.

Глава волости — юркий живенький мужичок с веселым прищуром — не заставил себя долго ждать. С шумом поднявшись по лестнице, всплеснул руками:

— Ну, вот уж и собрались все! Извините, задержался немного… О! Хорошо, и участковый наш здесь. Так, что, начнем сразу?

— Ну, конечно, сразу, — пожал плечами старший Кумовкин. — Зачем звал, начальник?

— Сейчас узнаете, — усевшись за обшарпанный конторский стол, председатель отодвинул локтем разбросанные бумаги и указал рукой на незнакомца в костюме и галстуке: — Прошу любить и жаловать — Сидоров Иван Андреевич, директор детского дома. Его, так сказать, подопечные целое лето будут у нас в интернате… ну, в бывшем интернате. И вот по этому поводу я бы хотел со всеми вами поговорить… вернее, не столько я, сколько Иван Андреевич.

Конечно, речь зашла о деньгах. Впрочем, и не только о них — что касается лично Ратникова, так у него попросили — если это возможно — помочь не деньгами, а товаром — стиральным порошком, мылом, зубной пастой…

— Ты уж помоги, Михаил, — уговаривал глава волости. — А уж я потом… потом решим что-нибудь с помещением…

Ага! Как раз под магазин промтоварный.

— Или детишки детдомовские тебе огород прополют… Прополют ведь, Иван Андреевич?

Директор детдома поморщился, словно у него от этих слов заболел зуб:

— Юрий Михалыч, родной, давайте их детдомовскими не называть… Понимаете, прицепится такое слово… ну, как ярлык, что ли. А насчет огорода вы, Михаил Сергеевич, не беспокойтесь, все сделаем.

Ну надо же… и отчество уже знает. А этот Иван Андреевич — мужик не простой.

— Да ладно, — Миша замахал руками. — С огородом мы с женой как-нибудь и сами управимся, вот еще — детей чужих припахать. А с порошком да мылом — помогу, хоть вот сейчас прямо подошлите детишек… или даже кого-нибудь одного, со списком, а уж Маша — супруга моя — вам все к самому интернату подвезет, ну или я… Вам когда удобно?

— Да когда скажете, — директор улыбнулся и, поправив очки, подошел к Капустихе… а уж с той стало сложно!

Ратников не стал слушать, как владелица трех магазинов жалуется на беспросветно нищую жизнь, кивнул директору и, пожав председателю руку, направился к двери.

— Эй, эй, эй! — закричал вдруг участковый Димыч. — Постойте! Вы это, не расходитесь пока.

— Ах да, да, — глава волости хлопнул себя по лбу. — Совсем забыл… Вот, товарищ участковый нам что-то сказать имеет. Послушаем.

— Вот-вот, послушайте, — молодой лейтенант улыбнулся, привычно пошарив глазами по креслам — не забыл ли фуражку.

Фуражку он забывал везде, где только мог, а потому в последнее время вообще обходился без головного убора, тем более служебная «нива» имелась.

— Короче, Лешу… ну, в смысле — гражданина Афоничева — все вы знаете…

— Афоню-то? А что с ним опять такое? Поди, чего натворил?

— Да не он… Пришел тут, заявление писать…

— Афоня — заяву?! Вот чудеса-то! И на кого?

— Да не знает он — на кого. Короче, пошел он тут на Танаево озеро, на рыбалку, а вернулся голым!

— Как голым?! — все недоуменно переглянулись, а Капустиха так даже томно опустила ресницы. — Ну, правда же как?

— Да так, — лейтенант ухмыльнулся. — Не помнит он точно — как. Говорит, выскочил из лесу какой-то парень — голый, в чем мать родила — скидавай, говорит, одежку…

— Ой, как интересно! — хлопнула в ладоши лавочница. — Где это голые мужики бегают, говорите — у Танаева озера? Ну-ну…

— Ишь как заинтересовалась-то! — глухо хохотнул Вашников, пилорамщик. — Ой, бабы… все вы об одном только и думаете…

— Это о чем это? — Капустиха надулась, даже, кажется, покраснела.

— О мужиках голых — о ком же еще-то? — Вашников уж совсем рассмеялся, в голос, а следом за ним — и все остальные, включая участкового и директора детского дома.

Впрочем, участковый тут же опомнился;

— Зря, между прочим, смеетесь! Типичный грабеж. У терпи… у потерпевшего в кармане куртки японская леска была, крючки, блесна какая-то крутая, недешевая и деньги — пять тысяч рублей. Ущерб для него значительный.

— У Афони — пять тысяч?! — Вашников снова захохотал. — Да трендит он все, Димыч! Ты ему веришь, что ли? Напился он пьяным-пьяно, полез купаться, а потом куда одежку кинул — забыл! Да кому она нужна-то, его одежонка… а про пять тысяч — это он врет!

— Да и я, честно сказать, так же думаю, — чуть смущенно признался тот. — Отказной материальчик готовлю… Но вот, счел за лучшее вас предупредить, мало ли что… Тем более — дети тут будут детдо… ну, короче — дети.

— Спасибо, товарищ лейтенант, за предупреждение, — громко поблагодарил председатель. — Мы его в своей работе учтем обязательно, верно, Иван Андреевич?

— Да-да, — директор детского дома машинально кивнул. — Ну, конечно, учтем.

— Миша, подождешь минут пять? — участковый схватил уходящего Ратникова за рукав. — Я сейчас тут, быстро.

— Подожду, чего же? — пожав плечами, Михаил спустился по лестнице и остановился на крыльце, рядом с уже успевшим закурить Вашниковым.

— Кури, Миша… Ах, черт — ты ж не куришь, все время забываю. И что, не тянет совсем?

Ратников улыбнулся:

— Почему же? Иногда очень даже тянет.

— А что тогда делаешь?

— Да так… водки наливаю стакан — намахнул, и уже ни к какой сигарете не тянет.

— Ты смотри-и-и, — уважительно прищурился пилорамщик. — Надо будет и мне так попробовать. Интересная метода! Как вообще, Миша, дела?

— Да ничего, идут себе. Слышь, Борис… мне бы горбыля малость на забор — подкинешь?

— Не вопрос! Пришлю грузовичок к твоей фазенде.

— О цене договоримся…

— Да какая цена, что ты? Мне все равно этот горбыль выкидывать… Водителю пива купишь — чтоб не зря катался — и все.

— Ну, спасибо, коли так… Ты вообще что такой задумчивый-то?

— Да так… — Вашников выбросил окурок. — У тебя твои продавцы жалованье прибавить не просят?

— Жалованье? — Ратников усмехнулся — ну, надо же, выбрал слово! — Да я и так им повысил, вернее, одной Верке — на тысячу, а второй продавец у меня Маша, супруга, ей-то зачем платить?

— Это точно! Умеют же люди устраиваться! Кстати, я тоже повысил, — владелец пилорамы снова закурил. — Кому на тысячу, кому даже на две… хоть вообще-то у меня и сделка, просто расценки немного поднял… так, вишь, мало! Те, кто не пьет, а вкалывает, у меня по тридцать штук заколачивают — и мало. Да ладно, если б только у меня…

Вашников явно разволновался, похоже, эта тема его задела давно и прочно:

— Вот у меня знакомый один есть, у него в городе своя фирма, офис там, ну, не суть… так лет пять назад, когда открывался, много народу к нему из бюджетных структур перешло… рады были — едва руками не плескали! Еще бы — у всех по семь-восемь тысяч зарплата, а у них — по пятнадцать-семнадцать. Красота. Сейчас по двадцать — и недовольны! Дескать, плохо хозяин зарплату повышает… надо больше! В газеты пишут — надо, мол, частника заставить, чтобы зарплаты росли, а они ведь и так растут…

— Э-э, — тихо засмеялся Ратников. — Я так думаю, им — в разы рост-то нужен! Сам посуди — у всех твоих бывших коллег зарплата семь тысяч, — а у тебя — двадцать! Так ты — кум королю… А когда у всех почти одинакова… Это ж что получается? Не, Боря, им не на три тысячи надо повышать, а в три раза — тогда только довольны будут.

— Сволочи! — угрюмо кивнул пилорамщик. — Увольнять таких надо на хрен.

Жаркое июньское солнце спряталось за набежавшим вдруг облаком, белым и кудлатым, подул легкий ветерок, зашумели росшие рядом деревья. Хорошо было кругом, славно, сладко пахли высаженные на клумбах цветы — синие, желтые, голубые — в кустах жимолости радостно щебетали птицы, а из не такого уж и далекого леса ветер приносил озабоченные позывные кукушки.

— И почему у людей такие глаза завидущие? — докурив, Вашников сплюнул. — Ну, народ! То хвалятся друг перед другом всякой хренью, то завидуют.

Михаил хохотнул:

— Так одно без другого не бывает! Потребительская цивилизация — культ наживы и денег!

— Хм… А ты, я смотрю этот… философ! Ладно, не обижайся! А я вот еще думаю… если б сейчас государство наше всем разом — обязательно всем! — пенсионерам пенсию до двадцати тысяч подняло… так опять недовольные бы отыскались: почему, мол, всем? Мы больше работали, а они меньше… И так — во всем! Ну, народ…

Махнув рукой, Ватников попрощался и, сев в свой «рено», укатил… наверное, на пилораму.

Через пару минут на крыльцо спустился Димыч, а следом за ним и все прочие, кроме председателя — тот, как видно, остался на своем служебном посту, хотя время уже было обеденное, точнее сказать — к нему подбиралось.

Кивнув, ушел директор детского дома, за ним — Капустиха — недалеко, в свой магазин, — братья Кумовкины, Эдик и Николай, сели в новенькую, сверкающую никелем и лаком «семерку» — других машин старший Узбек почему-то не признавал — и уехали.

Миша повернулся к участковому:

— Так о чем ты поговорить-то хотел?

Димыч вытер рукою выступивший на лбу пот:

— Об Узбеках. Точнее сказать, о старшем — Николае. Слышал — он пароход прикупил, вся деревня в шоке!

Ратников рассмеялся — действительно, это была самая обсуждаемая вот уже в течение месяца новость.

— Ну, допустим, купил. Но, ведь не крейсер, а так, суденышко, баржу самоходную или траулер бывший. Цветной металл собирается в Эстонию переправлять — кажется, законно.

— Да законно, — лейтенант махнул рукою. — Лицензию я лично смотрел — не подкопаешься. Только вот… — он оглянулся по сторонам и понизил голос: — Бизнес-то этот давно налажен, поделен… а Коля Кумовкин тут — без году неделя. Как бы не грохнули такого прыткого… мне на участке криминальные трупешники не нужны.

— Ну, — Михаил хмыкнул. — Думаю, Кумовкин не от себя работает… они, узбеки-то, вообще люди в таких делах осторожные.

— И все же! Ты это, мало ли услышишь чего, ну, про Кумовкина, про кораблик его…

— Чего услышу — скажу, — Ратников ухмыльнулся. — Да, думаю, тебе и деревенские все расскажут — Кумовкиных тут не любят.

Простившись с участковым, Михаил поехал в магазин, к Маше. Подумал, может, детдомовский директор успел своих детишек прислать — за порошками и прочим.

Один парнишка как раз ошивался на крыльце — небольшой, лет, может, одиннадцати, светлоглазый и, как почему-то показалось Мише, какой-то меланхоличный.

— Здравствуйте, — слегка картавя, поздоровался мальчик. — Вы — Михаил Сергеевич?

— Я Михаил Сергеевич, — улыбнулся Ратников. — Только не Горбачев. Ты из дет… Тебя директор прислал? За порошками и пастой?

— Угу, — парнишка кивнул как-то без особенной радости.

Маленький, худенький, с соломенными растрепавшимися волосами, в коротких, чуть ниже колен, штанишках, он чем-то напоминал грустного воробья. Ратников спрятал усмешку:

— А что, побольше и посильней тебя не нашлось?

— Не нашлось, — мальчишка вздохнул. — Побольше и посильней на пилораму ушли и за продуктами.

— Понятно. Тебя хоть как звать-то?

— Артем… Тема…

— Ну, что стоишь, Тема? Заходи.

В магазине на этот раз было пусто, и Маша с Ратниковым быстро подобрали товар в соответствии с принесенным Артемом списком, загрузили в «уазик»…

— Постой, — Маша выбежала на крыльцо с каким-то журналом.

Ага… Очередной номер «Истории авиации», Михаил его недавно начал возить, так, на пробу — может, Горелухин купит? или подростки… Пока вот, никто что-то не покупал…

— Тебя ведь Артем зовут, да? — Маша подошла к мальчишке поближе и улыбнулась.

— Да, Артем…

— На! Это вот для тебя журнал, бери… Как это… бонус, да, милый?

— Угу, — Ратников кивнул. — Бонус.

— Но… — парнишка озадаченно заморгал. — Но я не могу вот так… спасибо… но…

— Ну, бери, пожалуйста, я же видела, как ты на него смотрел… — девушка улыбнулась. — Ты же не хочешь меня обидеть, верно?

— Нет… — мальчишка покачал головой. — Не хочу.

— Тогда — забирай. И вообще, заходи иногда… У нас тут много чего интересного, да и так… поболтаем.

— Бери, бери! — расхохотался Михаил. — Да полезай в машину — поедем уже.

— Хорошо, — Артем обрадованно кивнул. — Поедем…

Хлопнула дверца.

Маша обняла супруга за шею, шепнула:

— Милый… Ты не обиделся, что я тут так вот, распоряжаюсь.

— Что ты, родная, — Ратников крепко поцеловал жену в губы. — Это ж и твоя лавка тоже.

— Вот уж не думала, что в люди торговые выбьюсь… А отрок этот, он мне таким грустным показался, несчастным, думаю, у него какое-то горе, я в таких делах разбираюсь, поверь…

— Я знаю…

— И журнал… он так на него смотрел, что я… я подумала…

— Правильно подумала, душа моя… Слушай, а что это у тебя на шее-то?

Марьюшка смутилась:

— Да бусы! Понравились они мне… красненькие, как рябинки. Себе оставлю — можно?

— Нет, нельзя! Она еще спрашивает! Оставляй, конечно, раз нравятся… Хм — между прочим, там «Made in China» на каждой бусине выбито.

— Тебе не нравится? Тогда сниму…

— Не, не, что ты! Очень даже тебе к лицу — к глазкам твоим зеленым… Ай, иди сюда, краса моя!

Еще раз поцеловав жену, Миша забрался в машину, повернул ключ и, уже отъезжая, повернул голову, заметив в светлых глазах мальчишки слезы. Хотел было сказать что-то… спросить… но раздумал. Наверное, и вправду у парня какое-то горе… Марьюшка разбиралась, уж сама-то за всю свою не такую уж и долгую жизнь горюшка хлебнула с лихвою. Да и сейчас… один выкидыш был, а второй раз что-то не беременела, а ведь хотелось бы уже и деток, и Маша по этому поводу переживала, чем дальше, тем сильнее — Михаил это чувствовал…

— А это жена ваша? — когда сворачивали к интернату, неожиданно спросил Артем.

— Да, жена.

— Хорошая… — Мальчишка почему-то вздохнул и отвернулся.

Потом снова — явно стесняясь — спросил:

— А правда можно в ваш магазин заходить? Даже так… ничего не покупая, просто…

— Конечно, заходи! — Ратников потрепал парнишку по голове. — Тебя ж приглашали.

У входа в интернат их уже поджидал директор.

— Ну вот, Иван Андреевич, — выскочил из машины Миша. — Привез, что обещал. Все по списку.

— Спасибо вам большое, Михаил, — крепко пожав Ратникову руку, улыбнулся директор.

Обернулся:

— Артем, положи там все внизу, на скамейке… Подожди, помогу сейчас.

— Я сам…

Оставив молодую супружницу торговать дальше, Миша покатил, наконец, домой, на усадьбу, располагавшуюся километрах в пяти от поселка и приобретенную года два назад при способствовании и по совету Ганса, точнее сказать — Веселого Ганса, так его звали реконструкторы. Не для себя покупал Ратников — ради Марьюшки, Маши, только ради нее. Но вот неожиданно и самому понравилось — прижился уже в здешних мечтах, как сказала Маша, «привык к волюшке» — и все меньше вспоминал родной Питер. Отремонтировал дом-пятистенок, поставил забор, ворота, сарай, скот вот только покуда заводить не решался — проблем с ним много, а выгода — сомнительная, от везения много зависит, от рынка сбыта. А какой тут, к черту, рынок, когда свой собственный поросенок — почти у каждого?

Однако овощей сажали немало, все больше капусту, свеклу, огурцы, репу, к картошке и помидорчикам Марьюшка относилась с опаскою. Вот и Михаил постепенно привык поменьше картофеля есть, и больше — всего другого, оно и для здоровья полезнее оказалось.

Сворачивая на лесную дорожку, к усадьбе, Ратников посматривал по сторонам — скоро должны были пойти ягоды — черника, голубика, за ней и смородина, — Маша собирать любила, все время просилась в лес. В лес… Вот он, лес-то — прямо за забором усадьбы и начинался — густой и дремучий, с высокими соснами, с вечно хмурыми елями, с ольхой, с орешником, со светлою липою, с папоротниками чуть ли не выше плеча…

Чу! Что это там такое, среди папоротников, на дорожке… точнее сказать — в луже? Что-то такое блестит красно-белое… Ха! «Мерседес-Бенц», ретро! И чего, спрашивается, в этакую грязину полез? В последнюю неделю все дожди шли, это сейчас — третий день — солнышко. Впрочем, и здесь проехать можно — Маша же на «Оке» проезжает.

Подъехав ближе, Ратников остановил машину и вышел:

— Что, застряли?

Давно уже углядевший «уазик» мужик в сером костюме, водитель «мерса», обрадованно улыбнулся:

— Уважаемый, вытащить не поможете?

— Ну конечно, — Миша пожал плечами. — Трос у меня только металлический…

— Ничего. И свой найдется трос. Вы не сомневайтесь, я заплачу.

— Да ладно!

Заплатит он… Не сказать, чтоб Михаил в деньгах уж совсем не нуждался, но вот в такого рода копейках — точно. Уж, слава богу, не бедствовал. И вообще, мужик этот сильно Ратникову не нравился, не сказать даже — почему? Вроде и одет более чем прилично, и вид, несомненно, интеллигентный — вон, в шляпе даже, — и все же было в этом человеке нечто отталкивающее: то ли губы были слишком уж тонкими, то ли подбородок — квадратным, то ли волосы слишком короткие, а уши — маленькие, прижатые, как у боксера. Нос большой, с едва заметной горбинкой, но в общем-то, обычное, ничем не примечательное лицо. Разве что взгляд… Резкий, хватающий, цепкий. И глаза тоже неприятные — какие-то бесцветные, холодные, как у снулой рыбы. И, как показалось Мише, неслабый был мужик — крепенький, коренастый. Возраст? Ну, можно было дать и тридцать пять и все пятьдесят — запросто. Непонятный такой возраст. И это тоже почему-то было не очень приятно. Как и костюм. Что-то в этом костюме было такое… этакое, не совсем обычное. Скорее всего — и пиджак и брюки выглядели как-то уж слишком старомодно… под стать машине. Тоже еще — пижон в шляпе! Глядит, как солдат на вошь. А голос бархатный, с небольшим таким мягким акцентом… эстонец, что ли?

Вытащив застрявший «мерс», Михаил гордо отказался от предложенных денег — двести рублей, не густо! — и полез в свой УАЗ.

— До губы как дорожка? — неожиданно поинтересовался пижон.

— Вы какую губу в виду имеете? — переспросил Миша. — Ту, что у Черной речки?

— Ну да, ну да, — незнакомец кивнул с каким-то нетерпением, словно бы раздраженный непонятливостью собеседника, — там, где пристань.

— А, где «Гермес» стоит, — Ратников ухмыльнулся. — Дорога есть — доедете. Если осторожно.

— Помнится, я тут по весне еще без всяких проблем проезжал, — усаживаясь в свое авто, буркнул пижон.

Завелся, поехал — осторожненько, не торопясь. Миша — следом. Тут одна дорога была, та, что вдоль Черной речки — к Псковскому озеру. Выбравшись на сухое место, «мерседес» поддал газу и быстро скрылся из виду, а Ратникову было все равно, он уже поворачивал к усадьбе и лишь про себя усмехался — ездят тут всякие! Ага… вот он к кому, значит — к Коле Узбеку, к Кумовкину. Небось, подельник по всяким неблаговидным делам. Тогда зачем такая приметная машина, спрашивается? Ладно, черт с ним.

Миша, наверное, и забыл бы и про пижона этого, и про его бело-красное авто, ежели б буквально на следующий день лужу не засыпали щебнем. Щебень привез самосвал — старый сто тридцатый ЗИЛ, собственность Коли Узбека. А, видать, рассердился на бездорожье неведомый гость — Узбек зря не расстарался бы! Ишь ты — самосвал щебенки ухнуть… да, похоже, и не один.

— Как хорошо стало ездить! — радовалась Маша. — И чего этих Кумовкиных так в селенье не любят? Вон как они для людей расстарались!

Ратников ухмыльнулся:

— Да не для людей, Маша, — больше для себя, чтоб ловчее было к пристани подъезжать. Подожди еще, разобьют нашу дорожку их грузовозы!

— А что, дядя Миша, правда, что у этих Кумовкиных — целый корабль?

Это спросил Тема, Артем, тот самый мальчик, что приходил за стиральным порошком и прочим. Потом еще раз пришел, и еще — Маша его привечала, вот и в гости привезла, второй раз уже.

Даже призналась как-то:

— Мы оба с ним в этом мире… словно чужие. Я чувствую.

Миша даже обиделся — ишь, как заговорила, не любил он, когда у супружницы такое вот упадническое настроение… хотя, конечно, во многом она была права… хм, во многом? Да, в общем-то — во всем…

— Ну, кораблик у них, конечно, так себе, — Ратников усмехнулся. — Хотя, с другой стороны — вполне еще приличный. Им же железяки возить — не людей в круизы. Старый, конечно, но хороший, финской постройки, кажется. Бывшая самоходная баржа, называется «Гермес».

— Античный бог торговли, — кивнул Артем.

Вот так он и выразился, как всегда, слегка картавя — «античный», а даже не «греческий». Впрочем, этот мальчишка не так еще выражался, даже знал и умел к месту употребить выражение «гнусные инсинуации» или что-нибудь подобное. Это в одиннадцать-то лет! Умный был парень, только — Маша права — несчастный.

Жил раньше в Питере — земляк! — в довольно обеспеченной, даже богатой семье, родители, судя по всему, его, единственного своего сыночка, любили, правда, не разбаловали, что большая редкость, и совсем недавно погибли в автокатастрофе. А ребенок остался никому не нужным, хотя и имелись какие-то дальние родственники… Так вот Артем в детском доме и очутился — мальчик, можно сказать, из интеллигентной семьи, не как все прочие — социальные сироты, при живых родителях, алкоголиках да бомжах.

Нет, Тема никогда не жаловался, да и в детском доме его не обижали, не дразнили даже, но все же, все же… Маша его состояние очень даже понимала, верно, потому мальчишка так к ней и привязался. Иван Андреевич, директор, тому не препятствовал, наоборот, даже как-то попросил Ратникова, чтоб парня от себя не гнали… ну, разве что надоест сильно.

— Ты, Тема, молоко-то пей, — Маша налила целую кружку. — Хорошее молочко, деревенское.

Парнишка кивнул:

— Спасибо.

Потом поморгал немного:

— Дядя Миша… все спросить хочу… А почему у вас телевизора нету?

— А мы его не смотрим, некогда, — Ратников лениво потянулся. — Все, видишь ли, на работе… Маша — в магазине, я тоже — туда-сюда мотаюсь. Вот и некогда смотреть.

— Да и я тоже не смотрю, — Артем неожиданно улыбнулся. — Просто иногда бывают интересные передачи. В основном, конечно, вечером, поздно. Вот, я недавно про Колчака смотрел, потом — про Троцкого. Интересно.

— А ты, Тема, в каком же классе-то?

— В шестой пойду… осенью… Родители меня рано в школу отдали, сказали — нечего неучем шляться.

— Это они молодцы, — одобрительно ухмыльнулся Михаил.

А пацан опять загрустил — видно было, нахохлился весь, скукожился, голову свесил…

— Еще молока налить, Артем?

— А? Нет… спасибо. Пойду я уже, — парнишка вздохнул. — Пойду… Иван Андреевич сказал, чтобы к ужину не опаздывать.

— Так, может, тебя отвезти?

— Нет-нет… Мне, наоборот, по лесу гулять нравится.

— Мне тоже нравится… Смотри только не заблудись.

— Ну что вы! Там же дорога, тропа… До свидания.

— Постой! — вскинувшись с места, Маша вытащила из залавка конфеты и фрукты. — На-ка, возьми.

— Спасибо, не…

— Возьми, возьми… ребят угостишь. Ну! Бери же! Сейчас, мы тебе суму справим…

Сложив сладости в полиэтиленовый пакет, Маша почти насильно всучила его Артему и даже проводила гостя до самых ворот. Улыбалась:

— Завтра в магазин заходи, Тема.

— Обязательно… А… Маша, дядя Миша, я не надоел еще вам?

— Ну, что ты, дурачище! Не надоел, нет.

— Тогда зайду… обязательно.

Закрыв ворота, Марьюшка зашла в дом, пригладила волосы:

— Славный отрок…

«Своих бы нам!» — пряча глаза, стыдливо подумал Миша. Почему-то никак не беременела супружница… Почему? Надо бы к врачам… не сейчас, чуть позже, пусть еще попривыкнет…

— Любый… Как хорошо, что мы сегодня в церковь съездили, — перекрестившись на висевшую в красном углу большую икону Николая Угодника, Маша улыбнулась. — От того и на душе хорошо, благостно. А какой перезвон был?! Славно. Надо нам каждое воскресенье в церковь ездить, а то стыд — живем, словно магометане какие или, прости Господи, язычники. Вот и отец Александр про то говорит…

— Знаю, знаю, — обнимая жену, улыбнулся Михаил. — Хоть и далеко живем, а все ж ты у него — самая ревностная прихожанка.

— Ну, не самая… — Марьюшка, зардевшись, опустила глаза. — Но из молодых — да, наверное… Послушай-ка, любый… Давно хотела сказать — а давай часовенку в селенье поставим!

— Часовенку? — Ратников озадаченно поскреб затылок. — А, собственно, почему бы и нет? Одни, конечно, не сладим, так можно с народом вместе… Ватников, пилорамщик, досок даст, Капустина… с Капустихой не знаю, удастся ли, ну да и без нее люди найдутся… Господи, Маша! Чего же мне-то эта идея в голову не пришла?

— А ты молись чаще! Вот сейчас-то не стой дубинищем, голову-то склони, осени себя крестным-то знаменьем… да попроси смиренно у Господа чего хошь. Давай даже вот вместе попросим…

И стали вместе молиться. Михаил — негромко, Маша, наоборот, истово, словно свято верила в божественное провидение. А ведь и верила же! Ратников, под ее влиянием, кстати, тоже.

А потом… Потом Миша схватил супругу в объятья, поцеловал с жаром в губы… Маша поддалась, обняла мужа за шею… ах…

Вот уже и оба — на ложе, Ратников быстро расстегнул на супружнице джинсы… стянул… полетела на лавку и маечка, и Машина грудь трепетная и нежная застыла, затвердела упругими сосками… А Миша уже ласкал, гладил руками плечи, живот, бедра…

— Грешники мы с тобой, любый… Ай, грешники… — закатывая глаза, шептала Марьюшка… шептала и улыбалась…

А из музыкального центра пел Цой:

— Группа крови на рукаве, мой порядковый номер на рукаве…

Маша подпевала — ей эта песня нравилась.

На следующий день, с утра, на усадьбу неожиданно заглянул Николай Кумовкин, Узбек. Заехал вроде бы просто так, по пути, так сказать — по-соседски, Ратников хорошо знал — Узбеки-Кумовкины просто так ничего не делают, потому и не любили их в поселке, а не только за то, что пришлые.

Маша в магазин торговать уехала, а Михаил собирался заняться машиной, старым своим УАЗом — подчинить, подлатать, подправить…

Но, конечно, гостя приветил — чаю предложил, пивка, водочки… От пива с водкою Кумовкин отказался, а чаю попил с удовольствием, целых две чашки. О погоде поговорил, о политике, а потом, уходя уже, гость обернулся:

— Михаил, спросить хочу… У вас на усадьбе ничего в последнее время не пропадало?

— Не пропадало, — Миша пожал плечами. — Так у меня тут ничего такого и нет. Да и место отдаленное.

— И у меня отдаленное, — гость неожиданно вздохнул и пригладил бородку. — Да только вот стал замечать — то одно пропадет, то другое… По мелочи, в общем-то, но все же приятного мало. Своих проверял — не они, да и не стали бы так мелочиться — куртку старую у сторожа забрали, нож, удочки…

При этих словах Ратников не выдержал, хмыкнул:

— Сторож-то спал, поди?

— Да спал… — Кумовкин поморщился. — Только это ведь все среди бела дня украли. Да и участковый наш говорил — в лесу деревенского парня раздели — вы ж сами слышали…

— Да слышал, — махнул рукой Миша. — Только думаю, врет все Афоня!

— Выходит, не врет. Или, скорее — врет, да не все. Завелся у нас в лесу какой-то черт. Или черти. Вы, Михаил, опасайтесь… и вдруг да заметите кого… этакого, неадекватного… звякните мне на мобильный, не в службу, а в дружбу. Номер я вам скину.

— Хорошо, — согласно кивнул Ратников. — Звякну. А что значит — неадекватный?

— Да не знаю, как и сказать… — гость замялся. — Ну, такой… не совсем психически нормальный — кому еще нужны старые вещи? Удочки?

— Может, пацаны озоруют?

— Может, — невесело усмехнулся Кумовкин. — Но Афоню же не они раздели!

Вообще-то Узбек правильно сделал, что предупредил — по здешним лесам всякого народу хватало, не только свои, псковские, но еще и новгородские, и даже питерские бомжи добирались. Проводив гостя до ворот — прямо за ними и стояла машина, тоже УАЗ, не паркетный джип, Михаил принялся наводить порядок в сарае, игравшем роль гаража, точнее сказать — ремонтной базы. Подобрал нужные детали, ключи, поднатужась, вытащил проветриться на солнце… и минут через двадцать, матерясь, затащил обратно: откуда ни возьмись, натянуло на небо тучи — серьезные такие, густо-сизые, низкие, злые, по всему видать — задождило надолго.

Миша уже собрался уйти в избу — нашлись бы и там дела, — да вот вдруг на глинистой, возле самого сарая, почве заметил отчетливый отпечаток ноги. Между прочим — босой! Сам он босиком сюда не ходил… Маша вроде бы тоже… да и по размерам — явно не Машин след, у нее-то тридцать шестой, а тут… тут, пожалуй, размера на три-четыре больше. Опять же — у самого-то Михаила — сорок третий. Что за черт? И кому тут надобно было шляться?

Вообще-то Ратников бомжей не боялся, но… вдруг что подожгут? Да и Маша… мало ли, одна тут останется.

Черт… Прямо как Робинзон на своем острове — точно так же след дикаря увидал. Вот и здесь…

Следы — поискав, Ратников обнаружил еще парочку — вели к сараю, а там уж дальше — мощеная дорожка, ходи — не хочу. Да и трава, опять же, смородиновые кусты, малина… Включив в сарае свет, Миша не поленился, тщательно все осмотрел на предмет покражи… да вроде бы все на месте — ключи, запчасти… Новый трамблер вон, и тот не взят! Запасные колеса, зимняя резина, фары… все тут, все в наличии, как и было. Ну не потащат же они на себе колеса? Они… или все-таки он? Кто, интересно? Впрочем, бомжей хватало, правда, так далеко они обычно не забредали. Ну а вот сейчас, кто знает, может, и забрели? Заброшенных деревень в округе много, жить можно вольготно, почти до самой зимы, ну а ежели печечку какую-нибудь подлатать, то и зимой тоже. Однако это все лирика. Надо на крыльце посмотреть, на веранде — может, там что пропало?

А ведь и пропало! Рейки — хорошие такие, сухие, пряменькие, Миша их от Борьки Вашникова с пилорамы привез — вот их не было! В уголке тут, у самых дверей, стояли, а сейчас нету. Исчезли! Странным образом испарились! Так-так… что еще? А еще — японская леска, толстая, на щуку… Соль! Целая солонка, старая такая была, деревянная, ею и не пользовались-то уже. Да-да, соль вместе с солонкой. И сухарики! Черные, ржаные — Маша специально для мужа, пивка попить — насушила. Так вот их тоже не было. И в самом деле — пацаны, что ли? Афоню раздели… Удочки, старый ножик, леска… соль… рейки зачем-то… Странный набор. Хотя в удочках-то, сухарях да соли — ничего странного. Вот только рейки… Ха! И ведь — топор! Топор тоже пропал — и это уже серьезно. Вот тут был в пнище вогнан… и нету.

Ладно, черт с ним со всем… но все же, Кумовкин-Узбек прав — нужно быть поосторожнее. И позвонить… Нет! Сперва лучше все-таки самому разобраться.

На обед — дождь к тому времени уже почти кончился — приехала Маша, не нравились ей перекусы на скорую руку, любила дома обедать, мужу самолично на стол подать, поцеловать в уста… Ах… Такие б все жены были — никто б и не разводился!

— Хороша ушица налимья! — попробовав обжигающего варева, Маша похвалила Мишину стряпню, что делала редко. — И квасок неплох ягодный.

Ну, квасок это уж она сама.

— Любый, а что там Артем про телевизор-то спрашивал? Может, нам и в самом деле его прикупить? На ярмарку в город съездим…

— Рано, — отрезал Ратников.

Маша не возражала:

— Рано так рано. Хлеба-то бери еще, я привезла.

— У Капустихи в лавке брала?

— Так где же еще-то?

Логично в общем-то. Ратников откусил пирог с ревенем.

— Тема-то заходил сегодня?

— Захаживал, — Марьюшка улыбнулась. — Страсти какие-то рассказал. Отроки их на рыбалку пошли, так их там едва не убили!

— Да ты что?! — Миша чуть было не подавился. — И кто?

— А пес его знает…

— Отроки-то что рассказывали… ну, вернее — Тема?

— Сыро было… вот, как сейчас… Они рыбы наловили, давай костер разжигать… чиркали-чиркали спичками, разожгли… Потом, говорят, выскочил какой-то черт из кустов, набросился с топором — отроки бежать… После вернулись, посмотрели — ничего и не пропало, ни удочки, ни рыба… одни только спички.

— Так-так, — тихо заметил Ратников. — Теперь и спички. Ну, все правильно…

Маша вскинула глаза:

— Что правильно?

— Да так… О своем я, о девичьем…

— О чем, о чем?! — она округлила глаза.

— Бродяги в нашем лесу появились, — повысив голос, пояснил Михаил. — Кое-что покрали… так, по мелочи. И все же дом на замок запирать теперь надо. И сарай. И веранду.

— Бродяги… — подперев рукой подбородок, задумчиво протянула Маша. — Может, это нищие — странники божьи, калики перехожие? Может, лучше бы не гнать их, а подать?

Ратников усмехнулся:

— Ну, положим, пока их никто никуда и не гонит… Только, похоже, один он… бродяга-то. Все ведь про одного рассказывают. Ну, отроки эти… Тема…

— Один, так один… тоже ведь — человек божий. Одному-то в лесу несладко!

Вот тут Миша не выдержал, фыркнул: ну, пожалела! Нашла — кого.

— Чего еще Тема интересного рассказывал?

— Да ничего, — Марьюшка вдруг рассмеялась. — Больше меня слушал.

— Ну да? — Ратников аж руками всплеснул. — И про что же ты ему говорила?

— А про жизнь свою, — тихо призналась девушка. — До той поры, как тебя встретила… Помнишь?

Еще бы…

Маша совсем загрустила, вот-вот расплачется… что и говорить — нелегкая у нее была жизнь…

Ратников подсел ближе к супружнице, обнял, прижал к себе, поцеловал в щеку:

— Так, стало быть, ты Теме все и рассказала…

— Ну… почти… Знаешь, как он внимательно слушал! Даже переспрашивал… Ой! — Марьюшка встрепенулась. — Совсем ведь забыла — сейчас с деревень дальних приедут. За мылом, да порошком, да прочим — третьего дня договаривались. Поеду я, любый! А то ведь ждать будут…

— Давай, — Миша махнул рукой. — Хотя подожди-ка… Давай-ка лучше я съезжу! Кое-что расспросить надобно, кое с кем переговорить… Оставайся!

— Хорошо, — мужу Маша прекословила редко, почти что и никогда. Все местные мужики откуда-то про это знали (честно сказать, сам же Миша и хвастал!), а потому завидовали Ратникову самой лютой завистью.

— Я тут пока тесто замешу… Пирогов давно не пекли, рыба еще осталась — как раз на рыбник.

— Вот и славненько! — вставая, Михаил поцеловал жену. — Умница ты у меня. Славная!

Он вернулся в сумерках. Поставив машину во дворе, выключил фары. Свет в доме не горел — видать, супружница уже спала… умаялась за день.

Стараясь не очень шуметь, Михаил снял на веранде ботинки и отворил дверь… Маша сидела за столом, на скамейке — прямая, словно бы проглотила жердь. И молчала.

— Машенька, я…

— А ну-ка, повернись, господине! И — медленно так — на лавку присядь.

Что такое?

Ратников недоуменно обернулся… увидев в дальнем углу незнакомого, в какой-то мешковатой одежде, парня. В руках парень держал лук с наложенной на тетиву стрелою и, ничтоже сумняшеся, целился Мише в грудь!

Глава 2

Лето. Окрестности Чудского озера

ОЛЕКСА

Как только благородный становился покровителем другого благородного, уважение к нему повышалось.

Марк Блок. Феодальное общество

— Так, может, мы все ж таки свет включим? — послушно усевшись на лавку, негромко поинтересовался Ратников. — Чего в потемках-то разговоры вести?

— Свет? — незваный гость задумчиво помялся с ноги на ногу. — Ладно. Свет, пожалуй, можно. Заодно хоть увижу — есть у вас иконы аль нет.

— А то не видно, — протягивая руку к выключателю, ухмыльнулся Миша.

— Конечно, не видно. Лампадки-то не горят!

Лампадки ему…

Под потолком резко вспыхнул плафон — парень в углу дернулся, и спущенная с тетивы стрела, едва не поразив хозяина дома, хлестко впилась в стену, где и задрожала — противно так, словно оборвавшаяся на гитаре струна.

Ратников уж конечно не преминул воспользоваться сим обстоятельством: тут же метнулся в угол, ударил с ноги, а уж потом, не давая опомниться, схватил парня за подбородок да хватил головой об стену. Настолько зол был, что хотелось рвать, бить, убивать даже…

Выпущенный из враз ослабевших рук лук мягко упал на пол, а Михаил все не отпускал гостя, ударил об стену еще раз и еще… На, гадина, получай! На! На! На!!!

— Стой!!! — сбросив оцепенение, Маша подлетела к разъяренному мужу, повисла на руке…

— Нет… ну, я прошу… не надо! Ну, ты глянь только — он весь в крови уже!

Ага, в крови…

Едва только Ратников отпустил парня, как тот взвился, словно ракета, откуда и прыть взялась? Кабы Михаил не был столь опытен в подобных делах — ударил бы вот сейчас лбом в подбородок… Однако шалишь! Миша, чай, не в лесу найденный…

Уклонился, отпрянул, схватил со стола нож:

— А ну-ка потише!

Парень нехорошо осклабился:

— Вижу, хваток ты в делах ратных… Ниче! — он утер выступившую на губах кровь. — Ниче, посмотрим, как оно еще выйдет.

— Маша, звони участковому… Впрочем, я сам…

Не спуская с незваного гостя глаз, Михаил пытался придумать, как бы ему добраться до мобильника? Хотя что тут думать-то? Совсем уже с ума сбрендил — можно ведь просто послать за ним Машу!

— Принеси-ка мне телефон, милая. Он там, в комнате, в старой куртке.

А парень-то — настоящий бомж, бродяга! Босой, одежка явно с чужого плеча — теперь понятно, кто ограбил Афоню! — лицо… Господи, да он же совсем еще молодой, юный даже! Максимум лет шестнадцать-семнадцать, безусый еще, молоко на губах не обсохло, а туда же — грабить. Волосы грязные, спутанные, этакой соломенною копною… шея тонкая, да и вообще — весь в кости тонок. Однако жилистый, верткий. Глаза серые, злые — ишь, как зыркает… Вот снова поднял руку — утереть кровь. Что-то на запястье блеснуло… Браслет? Неужели серебряный? Тоже спер где-нибудь, паразит!

— Ты глазищами-то меня не сверли, — ехидно ухмыльнулся Миша. — Не просверлишь! Маша… ну, что ты? Он что, сделал с тобой что-нибудь?

— Нет… — супружница моргнула. — Мы просто говорили… Эй, отроче, откуда у тебя на руке такое?

— Мое!

— Я поближе посмотрю?

— Э, нет! — Ратников тут же выступил против такого явно не умеренного в данной конкретной ситуации любопытства. — Лучше не подходи к этому типу, милая…

Маша кивнула и снова посмотрела на парня:

— А ты брось!

— Да на… лови, жалко что ли? — Снятый с руки браслет полетел прямо в подставленные ладони. — Ох и светильники у вас… Аж глазам больно.

— Ничего, потерпишь…

Михаил тоже скосил глаза, рассматривая неожиданно изящную серебряную или из какого-то тускло блестящего металла вещицу. Браслетик оказался не простой — с рисунками в виде каких-то динозавров… нет, лучше сказать — драконов, ящеров…

— А браслетик-то наш, — тихо промолвила Марьюшка. — Точно — наш, новгородский. Вон и надпись — «Путята с Ильина». Верно, он и ковал.

— Это где ж такая улица? — Ратников задумчиво почесал затылок. — Случайно, не у Ильинской церкви.

— Не… — тут же отозвался парень. — Но рядом, на Славне.

— Славенский конец, значит, — Миша не преминул показать свое знакомство с историей средневекового Новгорода… знакомство более чем тесное…

— Да, Славенский! — в светлых глазах подростка вдруг вспыхнула какая-то непонятная надежда.

— А ты из кончанских, что ли? — уже кое о чем догадываясь, продолжал Ратников.

— Из уличанских… — парень улыбнулся.

Говорил он чисто по-древнему, по-новгородски, цокал — не «уличанских», а «улицанских»…

— А с Федоровского ручья знаешь кого-нибудь?

— С Федоровского?! Да у меня ж там Аграфена, тетка! У Козьмы-гребенника в приживалках!

— А вымол, пристань, от того гребенника Козьмы далече?

— Да рядом же!

Ратников пристально посмотрел прямо в серые глаза незнакомца:

— Значит, ты, отроче, Онуфрия Весло с вымола знать должен, и еще — Онисима Ворона.

— Знаю обоих!!! — обрадованно завопил парень. — С Онуфрием как-то за рыбой к Юрьевой обители плавали, а с Онисимом вообще дружки были…

— Ты сказал — были?

— Так я это… давно уже в городе-то не жил.

Улыбка у незнакомца оказалась очень даже обаятельной, веселой, и сразу стало видно, что вряд ли ему есть даже семнадцать… скорее — пятнадцать, четырнадцать.

— Боярин! Кажись, я тут наконец-то своих встретил! Не так? — отрок перекрестился — углядел-таки Николу Угодника.

Супруги переглянулись.

— Ну, похоже, что так, — осторожно промолвил Миша. — Не сильно я тебе приласкал-то?

— Да нет, боярин, — гость улыбнулся. — И посильнее бывало. Да и что сказать — я ведь первый начал. В хоромы твои вломился, боярышню, вон, напугал, обидел… Поделом!

— Да не обиделась я вовсе! — всплеснув руками, воскликнула Маша. — А испугаться — так и вообще не успела. Тебя как хоть звать-то?

— Олекса. Олекса Рыбин. Батюшка мой, Егорий Рыба, рыбак — на Федоровском вымоле знаменит был… пока не помер. Оттого-то и я там всех почти знаю.

— Ну, ты вставай-ка, Олекса. Садись с нами, поешь.

— А вот от этого не откажусь! — Олекса снова улыбнулся — радостно и светло. — Клянусь Михаилом Архангелом, с утра крошки во рту не было. Дожди пошли, костерок не развести, даже с огнивом местным, чудным, а рыбу сырую есть — сыроядец я, что ли?

— Огниво? — ухмыльнулся Миша. — Это ты про спички, что ли?

— Про что?

Подросток поднялся на ноги, и Маша ринулась собирать на стол. Ратников тут наконец разглядел и валявшийся на полу самодельный лук с зеленой тетивой-леской, и вытесанные явно из рейки стрелы.

— Ну, ты садись, садись… Руки вон вымой — рукомойник в углу, водицы не жалко.

— Благодарствую, боярин.

Парнишка поклонился… и в этот момент в окна попали с улицы длинные хваткие лучи — фары!

— И кого еще это несет, на ночь-то глядя? — всматриваясь в ночную мглу, негромко протянул Ратников. — «Семерка», что ли? Ну да, со спойлером… вон она, остановилась. Ха! У Эдьки Узбека такая! У них у всех, Узбеков, «семерки»… Маша! — Михаил принял решение тут же. — А ну-ка спрячь-ка нашего гостюшку… ну хоть в дальнюю комнату уведи… Олекса! А ну-ка спрячься!

— Враги? — понятливо кивнув, отрок поднялся.

— Не сказать чтобы враги… Но и не друзья тоже.

Ратников теперь понял — кого именно настойчиво выискивал старший Узбек Николай Кумовкин. Осталось выяснить только — зачем?

— Можно к вам? — приятный на вид молодой человек, лет двадцати трех, Эдик Кумовкин, осторожно постучался в окно.

— Входи, входи, Эдик, — дождавшись, когда Маша уведет гостя в комнаты, Михаил гостеприимно распахнул дверь.

— Ехал мимо, вижу, у вас свет горит… Дай, думаю, загляну. Все у вас спокойно?

— Да, все спокойно… А что? — Ратников умело изобразил на лице недоумение.

— Да так… Воруют у нас.

— Знаю, брат твой рассказывал.

— Так вот, — младший Кумовкин, как видно, не намеревался тратить время на долгие разъяснения. — Я, кажется, этого вора видел. Вот только что… Молодой такой парень, босиком. Меня увидал — в лес сиганул, не догонишь. Так вы, если что…

— Понял. Позвоню тебе или братцу, мне ведь тоже ворюги тут без надобности, — Миша ухмыльнулся. — Может, чайку?

— Нет, спасибо, — решительно отказался Эдик. — Я ведь так просто заехал — предупредить, мало ли.

— Спасибо. Ежели что, уж будь уверен — звякнем! Тебе или участковому.

Узбек резко обернулся на пороге:

— Участковому лучше не надо. Мы бы сами разобрались — зачем во всякую мелочь милицию впутывать?

— Да незачем, и верно, — Михаил улыбнулся, запер за гостем дверь и, дождавшись, когда скроются вдали, за лесом, мерцающие снопы фар, пошел в дальнюю комнату:

— Ну, Олекса! Давай, рассказывай, что натворил да как и, главное, откуда тут взялся?

— Так, может, все ж сначала гостя накормим? — вступилась Марьюшка. — Эвон отощал-то! Кожа да кости.

— Конечно, накормим, — улыбнулся Ратников. — Да ты, мил человек, не переживай — мы с Машей — тоже новгородцы, свои…

Олекса снова заулыбался:

— Это я уж вижу. Господи, как славно-то! Вот ведь славно!

Олекса Рыбин родился в Новгороде Великом в тысяча двести двадцать восьмом году, если считать от Рождества Христова, или — от сотворения мира в шесть тысяч семьсот тридцать шестом. Родился изгоем, батюшка-лодочник жил в бобылях, да вскорости и вообще помер от великого, случившегося года через два после рождения Олексы голода и мора. Олекса помыкался-помыкался у приживалки тетки, да не вынеся издевательств и побоев гребенника Козьмы, лет в двенадцать от него сбег, пристав поначалу к скоморохам — веселым людям, с которыми исходил и Владимирскую, и Полоцкую, и Псковскую земли, да был схвачен и поверстан в холопы одним прытким и жадным до чужого боярином… а уж от боярина он сбег к воинским людям, меч, рогатину и копье кому хочешь предлагавшим. Ну, за кровушку свою — не за бесплатно, вестимо.

— Понятно, — ухмыльнулся Ратников. — Ты, Олекса, значит, у нас — наемник, кнехт, если по-немецки.

— В кнехтах тоже побывать приходилось, — с аппетитом доедая рыбный пирог, коротко кивнул отрок. — У орденского лыцаря Иоганна.

— Не боишься мне про то сказывать?

— А чего мне бояться-то? — подросток усмехнулся. — Лыцарь Иоганн — человек не из последних, это вам всякий скажет, служить у него — за честь, а я волен хозяина себе выбирать… ну, как из холопства сбег… так ведь туда меня и поверстали облыжно.

— Откуда ж твой рыцарь? Из Мекленбурга? Из Померании? Швабец?

— Из Мекленбурга. Да, лыцарь Иоганн фон Оффенбах…

— Фон Оффенбах?! — обрадованно воскликнул Миша. — Так я ведь его знаю! Это поистине славный и достойнейший рыцарь, можно сказать — мой добрый друг.

Ну еще бы не друг! Знал Ратников очень хорошо и рыцаря Иоганна, и много кого еще, включая представителей знатнейших новгородских родов и даже самого князя Александра Ярославича Грозные Очи, впоследствии — лет через двести или того более — прозванного Невским.

А все началось в тот июньский день, года два назад, когда Михаил, вместе с другими членами клуба исторических реконструкций, воссоздавали в Усть-Ижоре знаменитую Невскую битву, Вот тогда-то, совершенно случайно, Миша и провалился в тринадцатый век и потом вынужден был долго и упорно оттуда выбираться, сообразив, что причиной подобного перемещения явился неприметный стеклянный браслетик, случайно найденный им у Ижоры-реки. Да, браслетик оказался ключом ко всему Его активно использовали торговцы людьми из того, прошлого, времени — новгородская боярышня Ирина Мирошкинична и ее подельники — Кнут Карасевич, Кривой Ярил, да и современники, о которых Ратников, по сути, совсем ничего не знал.

Вот там-то, в далеком тысяча двести сороковом году, он и встретил Марьюшку, Машу — холопку, рабу… девушку, вначале ставшую его любовницей, а затем — женой и другом. Именно из-за Маши пришлось бросить Питер, перебраться сюда, в глушь… Впрочем, юная Мишина супруга мало-помалу привыкала — уже и джинсы носить не стеснялась, и на «Оке» ездить — Миша обучил, да не просто так, сама же Маша и попросила — хочу, мол, с повозкой без лошадей управляться. Сначала у Ратникова один «уазик» был, теперь для Марьюшки пришлось «Оку» прикупить.

Вот только с телевизором пока опасался Миша, как бы не вызвать у любимой женушки шок! Хотя с другой стороны — все она уже про «другой мир» понимала, в меру собственного менталитета, конечно, однако воспринимала все без страха, как данность. И это радовало.

Еще проблема была бы с милицией да с властями. Сам-то Ратников тут прописался, женушку же любимую, естественно, не прописал. Никто этим вопросом и не интересовался, а с участковым местным, Димычем, Миша приятельствовал, как, впрочем, и с главой волости. В крайнем случае можно было подключить и «тяжелую артиллерию» в виде питерского опера Ганзеева — «Веселого Ганса», но пока такой надобности не возникало. Конечно, нужно было бы выправить Марьюшке хотя бы паспорт…

Кроме Миши с Машей, о провалах в прошлое знали еще только двое, не считая работорговцев, конечно, — один парнишка, дачник, Максик Гордеев, и девчонка Лерка, но ее можно было не считать, она так и осталась в прошлом — любимой супругой славного нормандского рыцаря Анри де Сен-Клера. Сама не захотела возвращаться. Ну, да бог с ней, можно надеяться, все там хорошо, в конце концов, не в бесправных холопках осталась, как вот Маша была, а благородной дамой.

Так что один Макс и знал… Вот об этом-то пареньке Ратников сейчас, глядя на Олексу, и вспомнил.

Как раз прошлым летом Максим, гуляя в окрестностях Танаева озера — недалеко, километрах в пяти, в лесочке — случайно наткнулся на браслеты — их как раз там обронили. Потом один Михаил использовал, отправляя обратно в прошлое орденского каштеляна отца Германа… в обмен на кое-какие сведения.

Максим тогда о браслетах говорил, что маме один подарил, другой — Лерке, нынешней даме Элеоноре, а больше у него и не было… У него не было. А у других? Может, кто-нибудь тоже наткнулся? Почему нет?

Эх, хорошо бы, конечно, Олексу обратно отправить! Чего ему тут…

— Ты ешь, ешь, не стесняйся! Маша еще положит.

Оторвавшись от еды, парень приложил руку к сердцу и слегка наклонил голову:

— Благодарствуйте!

Усмехнувшись, Ратников открыл две банки пива и, пододвинув одну гостю, спросил:

— А ты вообще как тут появился-то? Ну, в здешних лесах.

— Да как… — Олекса покривил губы. — Ходили мы тут с ватажкой по ливонскому бережку. Столкнулись кое с кем… Думаю, это орденцы были или дорпатского епископа люди.

— Какого-какого епископа?

— Ну, Дорпат… город такой… Дерпт еще говорят, Юрьев… — подозрительно осмотрев банку, юноша хлебнул пива и скривился. — Брр!!!

— Может, лучше кваску? — тут же предложила Маша. — Сама делала.

— А, пожалуй, — брезгливо вытерев губы, гость ухмыльнулся. — Уважь, хозяюшка.

— Так дальше, дальше-то что было? — Михаил в нетерпении забарабанил пальцами по столу. — Ну, столкнулись с орденцами и…

— Едва ушли! — отрок передернул плечами. — Правду сказать — я один и ушел… Так, наверное. И, знаешь, поначалу-то мы от них отбились, а потом… откуда ни возьмись вдруг грохот какой-то страшенный. Я как раз к одному нагнулся — браслетик с руки снять…

— Так-так-так! — заинтересовался Миша. — Что за браслетик?

— Да стекляшка… желтенький такой, витой, в виде змейки… Он у меня в руке и сломался — хрупкий…

Вот оно! Вот именно так и происходил переход, так сказать — нырок в чужое время!

— Дальше, дальше-то что?!

— Да ничего, — парень пожал плечами. — Только чудно как-то… Куда-то вражины все подевались… и наши, и мертвяки… Вот были только что… и еще грохот этот… Наклонился, голову поднял — и нету! Словно колдовство какое!

Олекса размашисто перекрестился на Николая Угодника. Михаил усмехнулся: а паренек-то, оказывается — палец в рот не клади! Ишь, «с ватажкой бродили». Иными словами — зипуна промышляли на ливонских границах, разбойничали! Впрочем, уж кто-кто, а Ратников этому парню не судья… И сам не ангел. Да и времена тогда были — не ты, так тебя! Никаким гуманизмом еще и не пахло.

— Значит, поднял ты голову — а вокруг озеро! Лес! — прищурясь, продолжал Миша.

— Вот и нет, боярин! — подросток резко качнул головой и глухо засмеялся. — На острове одном дело было. Мы туда на ладеечке скрытненько подошли — там и склады, и усадьба… Думали отсидеться, да не вышло — похоже, ждали нас там. Сноровку поджидали! Пришлось биться… И вот, выпрямляюсь я… А никого уже и нету! Я — к ладье, думаю, может, наши туда сбегли… Нету ладейки нашей! Чудной кораблище стоит — железный, и как не тонет-то? Я и рот от удивленья открыл, дурень, — тут-то меня и увидали, погнались. Снова трещотки затрещали, засвистало что-то…

Ратников при этих словах только головой покачал — неужели по Олексе из автоматов палили? Нет, вряд ли, скорее просто ружья.

Однако что же получается? Танаево озеро тут ни при чем? А ведь раньше там переход был… или эти… ворота в иной мир, что ли? Браслетик-то ломать только в определенных местах нужно было — в других не действовал. Вот как раз на Танаеве и нужно было… А тут — остров какой-то…

— А далеко остров-то?

— Далече… Они б меня достали, больно уж их много. Одеты чудно, как все тут. А остров не очень большой, маленький… Так я тишком на их корабль пробрался, спрятался! А как к берегу подошли — ну, к этому уже — потихонечку соскользнул в воду… Правда, один гад заметил, тревогу поднял…

— Ушел?

— Ушел, — Олекса ухмыльнулся. — Одежку скинул, а плаваю я хорошо — не поймали.

— Угу, — кивнул Ратников. — Потом гопника местного раздел, позаимствовал удочки, спички. Понятно!

Понятно было, что ничего не понятно. Ну, ясно, парень проник на «Гермес», кораблик Николая Кумовкина… Но зачем надо было его ловить, стрелять по нему?

Михаил задумчиво закусил губу: была во всем этом какая-то совсем нехорошая тайна. И гостя из прошлого следовало поскорее отсюда отправить, иначе он может и о Маше рассказать, и о Ратникове, о том, что те приветили его, как родные. А кто-то — Кумовкин? — сделал бы из всего этого выводы.

Таким образом, даже в целях личной безопасности, от парня следовало как можно скорее избавиться, отправить прочь, вернуть в то время. Ну в самом деле — не убивать же! Хотя, конечно, искать Олексу никто бы не стал… кроме тех, конечно, кто в него стрелял, кто ловил… зачем-то…

Итак, нужен был браслетик! Нужен, как хлеб, как соль, как вода и воздух. Ратников первым делом позвонил Максиму Гордееву — тот был в лагере, где-то на юге… И конечно же ничем помочь не мог — браслетов у него не было, о чем Михаил и так знал. Просто вот позвонил, на всякий случай. А Макс, между прочим, не на шутку встревожился:

— А что? Что такое? Зачем вам, дядя Миша, браслет? Случилось что?

— Да нет, Максик, — Ратников покривил душой. — Так просто… думаю, чтоб никто вдруг в прошлое случайно не провалился… мало ли.

— А ведь могут, — без раздумий отозвался Максим. — Раз я эти нашел, так и кто другой вот так же мог бы. Эх… был бы в деревне — поспрошал бы, может, и нашли бы кого, а то вот получится так же, как тогда с Леркой… графиня, блин… дама Элеонора!

Да, конечно, браслетики на Танаевом озере мог и кроме Макса кто-нибудь найти. Надел на руку — носить… или подарил кому — вещица изящная, только, если, не дай боже, сломается… Интересно, больше в поселке никаких загадочных исчезновений не было? Да нет, не было. Если что случилось, Миша бы знал — тут деревня, новости да слухи быстро расходятся.

Так что приходилось что-то придумать, нужно было что-то придумать — как искать-то? Хотя, признаться, надежда была слабая… однако все же лучше, чем никакой. Олексу, само собой, оставили на усадьбе, но рано или поздно все равно по поселку поползли бы слухи о ратниковском госте… Ну, на худой конец можно будет обозвать Олексу каким-нибудь дальним родственником, даже приезд натурально обставить — привезти в Псков или Великие Луки, посадить на рейсовый автобус, а потом, обогнав его, встретить в поселке, на остановке, у всех на виду — обнять, облобызать, проронить скупую слезу — типа, мол, брат с севера приехал. Или племянник. Можно. И нужно. Не бросать же парня! Но лучше, конечно, отправить.

Браслетик нужен, браслетик… Если таковой, конечно, имеется. Но Макс сказал — там целая россыпь этих браслетов валялась, в траве, у Танаева озера, — мог, мог кто-то и кроме него подобрать, ведь мог же! Может, девчонки какие за грибами-ягодами ходили, или ребята — на рыбалку, в ночное…

Клуб!!! Вот то место, где надо искать! Самому с Машей и заявиться на танцы, только не в простой выходной, а в какой-нибудь праздник, какой тут ближайший-то? О! День молодежи! Как раз подойдет. Что они с Марьюшкой — не молодежь, что ли?

Вот такую идею Ратников супруге своей и высказал:

— Машенька, душа моя, а давай-ка на выходных в церковь съездим!

Маша обрадовалась:

— Ну наконец-то решился! И правду сказать, а то живем, как нехристи. Олексу тоже возьмем…

— Нет, нет, — Михаил замахал руками. — Олекса путь пока на усадьбе безвылазно посидит. Его ж ищут! Забыла? А ты, в магазине когда, примечай — может, браслетик желтенький у кого на запястье заметишь?

— Да примечаю я, — серьезно кивнула Марьюшка. — Помню про браслетики. Но — нет, ни у кого покуда не видела.

— Ну, тогда после церкви в клуб заглянем, на танцы. Ты, душа моя, небось, давно уже не плясала?

Супружница расхохоталась:

— А ты, так можно подумать, плясал? Последний раз, помнится, в прошлую осень, когда Василий-боярин приезжал.

— Да уж, — Михаил мечтательно прикрыл глаза. — Ничего не скажешь — зажгли тогда с Гансом! Но ты не думай, в этот раз мы так не будем — аккуратненько попляшем, спокойно…

— В тот раз тоже спокойно все начиналось. А потом Митенька, человек служилый, приехал, сказал, что вы едва полклуба не разнесли! Помнишь?

— Так это мы на радостях, — Ратников скромно потупился и перевел разговор на другое: — Эх, Машуля, ты хоть танцевать-то умеешь?

— А будто нет?! — девушка даже обиделась, сверкнула зелеными своими глазищами. — Бывало с девчонками такой пляс заведем! Хоть и челядинками были, а все ж веселились, когда могли. Без веселия-то совсем смерть!

Вот тут Михаил с женой был полностью согласен. Подмигнул, кивнул одобрительно:

— Молодец! Верно мыслишь. Ну, что, давай-ка попробуем, попляшем?

Кинул в магнитолу компакт-диск со старыми танцевальными записями: «Е-type», «Асе Of Васе», «Yaki Da» — нового-то все равно ничего такого не знал.

— Эх, милая, а ну-ка, зажжем!

I say you dance!

— Ой, — Марьюшка вдруг застеснялась. — Да и не умею я так…

— А я, что ль, умею? — обхватив жену, Ратников закружил ее до смеху, поцеловал, поставил на пол. — Тут и уметь-то ничего не надо — знай с ноги на ногу переступай да руками этак помахивая… оп, оп… вообще мало кто, Машенька, у нас танцевать умеет. Это все на чертовом Западе самбу да румбу танцуют, сальсу всякую. А у нас… У нас редко кто так умеет, потому и стесняются все — выпьют, свет погасят. Чтоб значит, не так позорно пляски их выглядели… Ну, давай-ка… вот этак вот ногою притопни…

Happy natio-o-on…

— Вот-вот, молодец, получается!

— Ой!!!

С увесистой палкой в руках в дом вдруг ворвался Олекса:

— Держись, боярин! Где тут враги? Ничего, отобьемся!

Ратников выключил музыку:

— Ты чего, парень? На солнышке перегрелся? Не видишь — пляшем мы!

— А-а-а-а! — явно смутившись, парнишка уселся на лавку и поставил дубину в угол. — А я слышу — будто бы орет кто-то, кого-то бьют…

— Это музыка такая, Олекса, Маша уселась рядом, успокаивающе погладила парнишку по руке. — Как у нас, в Новгородчине, — калиновый перепляс или ящерины песни, помнишь ведь?

Марьюшка поднялась, начала притопывать, прихлопывать, запела:

Сиди, сиди, Яша,
Под калиновым кустом…

Ухватила Олексу за руку:

— А ну-ка повеселись с нами!

— Ой, боярыня… стыдно мне… Да и с чего веселиться-то? Неужто сегодня праздник какой?

— А у нас каждый день — праздник! — Миша уже подскочил с наливкой, налил по стопкам:

— А ну-ка… За здоровьишко! Оп! Хорошо пошла… Еще по одной?

— Ой, хватит, хватит…

— Ну, давай, Олекса, покажи хваленый ваш калиновый перепляс!

После третьей стопки уговаривать парня уже не пришлось. Пригладив волосы — экий гарный хлопец! — Олекса прихлопнул, притопнул и принялся выделывать такие коленца, что всякие там репперы-брейкеры обзавидовались бы, ежели б увидали.

Марьюшка тоже пустилась в перепляс, а Ратников захлопал в ладоши.

— Оп, оп, оп!

А потом врубил музыку… ремикс «Бони-М».

— А ну, давайте-ка… Санни… Ай лав юу-у-у…

Наплясавшись, утомились, подхватив раскрасневшуюся супружницу, Михаил повалился на тахту, Олекса же, тяжело дыша, уселся на лавку…

— Здравствуйте! Вот не знал, что у вас тут дискотека.

В дверях стоял Артем — яркий, словно солнечный лучик, в желтой футболке и темно-голубых шортах. Стоял и щурился — бьющее в распахнутое окно солнце попадало ему прямо в глаза:

— Иду… слышу — музыка.

— А, Тема! — Маша вскочила на ноги. — Это они меня плясать учили… Садись с нами обедать.

— Так рано еще… — мальчишка похлопал ресницами. — Ты ж, Маша, сказала — за черникой сегодня пойдем.

— Пойдем, а как же?! Я ж обещала, помню…

— Привет, Артем, — Ратников поздоровался с гостем за руку и кивнул на Олексу. — Знакомься… Двоюродный племянник с Севера приехал. Он там в оленеводческом техникуме учится.

Артем снова моргнул:

— Неужто в оленеводческом?

— Шучу… Ну, в общем, знакомьтесь, его Олекса зовут…

— Очень приятно. А я — Артем.

— Только ты, Артем, тссс… никому в поселке про Олексу не говори, понял? — сделав страшные глаза, предупредил Михаил. — Есть, видишь ли, одна девчонка… в невесты к Олексе нашему набивается… вот он от нее сюда и сбежал, а та, невеста, ищет!

— Да что вы такое говорите, дядя Миша, — парнишка обидчиво нахмурился. — Неужто я скажу хоть кому-нибудь? Я же не болтун! Да и вообще, кроме Маши и вас, ни с кем особенно не общаюсь.

— А ты вот так и собрался за ягодами… в шортах?

— Так в лесу-то — сушь!

— А комары?

— Ой… — Артем озадаченно почесал затылок.

— Ладно, — Ратников хлопнул его по плечу. — У нас спрей имеется… Я вот чего думаю, Машенька… А что, если нам на Танаево озеро съездить? Черники там, говорят, тьма!

— На Танаеве-то? — задумчиво переспросила Маша. — Что-то не слышала.

— Поедем, поедем, — Михаил уже ходил по горнице кругами. — Собирайтесь! Ты, Олекса, тут пока побудь за хозяина, а мы съездим. Заодно — поищем кое-что, посидим… На Танаеве-то и искупаться можно… О! Пива заодно по пути прикупим, а то кончилось.

Яркое солнышко, проникая сквозь темно-зеленые кроны высоких сосен, рассыпалось мириадами лучистых изумрудных, голубых, янтарно-желтых брызг, таких же, как и усыпанные прошлогодней хвоей тропки, поросшие с обеих сторон густыми, отбрасывающими иссиня-черные тени папоротниками, среди которых жужжали шмели, порхали бабочки и темно-голубые, с иллюминаторами-глазами, стрекозы.

Пахло жимолостью, тягучей сосновой смолою и барбарисом. С озера несло свежестью, однако денек выдался жаркий, даже здесь, в лесу, бросало в пот. Хорошо хоть озеро рядом.

Пошарив в кустах, Ратников вытащил из кармана куртки баночку «Холстейн», откупорил… Ах!!! Ну до чего же благодатный напиток, особенно сейчас, в жару! Уфф…

Ну до чего ж хорошо кругом!

— Дядя Миша… А вы ведь не чернику ищете!

— Я? С чего ты взял?

Склонив голову набок, Артем смотрел на Ратникова и улыбался:

— Да так. Я же не дурак, вижу.

— Хм, — Михаил уселся на старый, поросший серовато-зеленым мхом пень и сделал долгий глоток. — Ну, и что же ты видишь?

— А все… — мальчик хитро прищурился. — Черника во-он там, где не так сухо… где Маша и я вот был… А вы все вокруг тропинок ходите-бродите, но кустам шарите — ясно, ищете что-то. Что-то такое потеряли? Вы мне скажите, дядя Миша, я вам помогу, ну вот, честно-честно! У меня глаза знаете какие зоркие — ого-го! А вы уже это… в возрасте…

— Вот спасибо! — Ратников не выдержал, расхохотался. — Старым меня обозвал.

— Да не так все!

Михаил с минуту подумал, неспешно допивая пиво. Артем терпеливо ждал, не уходил — вот ведь упрямый чертенок! А с другой стороны — почему бы и нет? Хочет помочь — пусть помогает. В конце концов, ведь не ради черники они сюда явились, ягод этих и около усадьбы полно…

— Ладно, Тема, так и быть, скажу. Только ты — тсс…

Мальчишка обрадованно закивал:

— Могила!

— Вещицу одну ищу… браслетик стеклянный… желтенький такой, в виде змейки, витой. Здесь где-то потеряли…

— А-а-а, — протянул Артем. — Понятно. Тогда вы, дядя Миша, давайте здесь и ищите, а я — во-он от той елки.

— Давай, — выкинув банку в болото, Ратников махнул рукой.

Они прочесали всю округу, рыскали часа два и совершенно без всякого результата. Ни-че-го! Хотя, конечно, стеклянный браслетик — это такая штука, что не очень-то и заметишь, особенно — в старой хвое.

Вообще, Миша понимал, что, наверное, зря затеял все эти поиски… но надо же было хоть что-то делать. Может быть — и не зря все это?

— Дядя Миша! — Тема метнулся к кустам… миг — и нет его, лишь сверкнула за ветками желтенькая футболочка, Ратников насторожился обрадованно — вдруг, да и впрямь мальчишка нашел чего?!

— Не, Михаил Сергеевич, — выбравшись на тропу, Артем обескураженно развел руками. — Бутылка разбитая на солнце сверкнула… вот и показалось.

— Ничего, бывает…

— А я вот думаю, дядя Миша, может, надо у местных девчонок спросить? Если у кого такие браслетики и будут — так у них только, — мальчик потер рукой левую щеку и скривился.

— Ты чего, парень? — обеспокоился Михаил. — Зуб заболел аль укусил кто?

— Правый верхний резец что-то побаливает, — совсем по-взрослому пояснил мальчишка. — Кариес, наверное, или пародонтоз. В городе обязательно к врачу пойду.

— Ишь ты… И не боишься?

— Не-а. Вон…

Тема показал сгиб руки… с проколотой, словно у наркомана веной, улыбнулся:

— Знаю, знаю, о чем вы подумали! А вот и нет — не наркоман я.

— Да ла-адно…

— Это мне Алия, медсестра наша, витамины колет… не часто, но… Говорит, что для поддержания. Улыбается всегда, Алия-то, шутит… только глаза у нее какие-то ненастоящие… не знаю, как объяснить, но… А вообще-то я процедур не боюсь, у меня же мама врач… была…

Артем опустил голову — казалось, вот-вот заплачет, но нет, справился с накатившей вдруг грустью, улыбнулся даже… нерадостно улыбнулся — да и с чего радоваться-то? — а так, уныло и словно бы недоумевающе. Немного помолчав, спросил негромко:

— Дядя Миша… а почему так?

Ратников непонимающе моргнул.

— Ну… за что мне все это? — скривив губы, пояснил мальчишка. — Жил себе, жил… и вот, сразу оба…

Миша ничего не сказал — а что тут скажешь? Погладил мальчишку по голове, взъерошил волосы. Артем и тут не заплакал, лишь шмыгнул носом.

— Я говорю, девчонок местных расспросить надо.

— Расспросим, — улыбнулся Ратников. — Специально на танцы сегодня зайдем.

— Нет, Михаил Сергеевич, не на танцах надо, — Артем наклонил голову и хитровато прищурился. — Те девчонки, про которых говорю, на танцы, наверное, еще не ходят.

Миша пригладил волосы и, усевшись на валявшееся у тропинки бревно, заросшее папоротниками и высокой травою, пристально посмотрел на мальчишку:

— А ну-ка давай поподробней! Что у тебя там за мысли бродят?

Тема сел рядом:

— Я вот думаю, что такие браслетики, про которые вы рассказывали — это ж стекляшка дешевая, так?

Ратников хмыкнул — однако парень умен не по годам, кивнул:

— Ну, пожалуй, так.

— А раз так, те девчонки… ну взрослые уже или почти что взрослые, что на танцы ходят, такую дешевку и не наденут, наверное. Хотя в деревне могут…

— Могут, могут, — Михаил тут же вспомнил Лерку Размятникову… даму Элеонору, законную супругу славного нормандского рыцаря Анри де Сен-Клера… это сейчас… то есть там, в прошлом, она, поди, только изумруды да бриллианты носит, а тогда, здесь, в деревне… польстилась и на стекляшку!

— Но вообще-то ты прав…

— Так я побегу, спрошу? — Артем тут же вскочил с бревна, задорно сверкнув глазами.

Ратников замахал руками:

— Стой, стой! Куда ты побежишь-то? В поселок?

— Вовсе нет! — весело расхохотался парнишка, и Миша подумал, что вот же, дети всегда так — сначала грустят, а потом тут же смеются, от слез до хохота, один, очень небольшой шаг.

— Сейчас, наверное, уже часов одиннадцать, так? — щурясь от солнца, осведомился Тема.

Миша взглянул на часы:

— Без пятнадцати.

— Ну, вот! — Артем хлопнул себя по коленкам. — Как раз сейчас сюда площадка придет!

— Какая еще площадка?

— Ну, в школе бывшей что-то типа лагеря.

— А-а-а, — сообразил наконец Михаил. — А что, есть она здесь, что ли?

— Да, есть, — мальчик тихонько засмеялся. — Ничего-то вы, Михаил Сергеич, не знаете!

Миша хохотнул:

— Зато ты все знаешь. То-то, я смотрю, приоделся комаров кормить… Ну, если там девчонки, то тогда, конечно… А точно придут?

— Да точно. Я ж вчера спрашивал… у одной.

Мальчишка не обманул — не прошло и пяти минут, как Ратников услыхал чьи-то громкие голоса и тут же увидел, как показавшиеся из перелеска дети — немного, с дюжину — радостно метнулись к озеру.

— Осторожней! Осторожней! — позади шли две женщины-воспитательницы. — Внимание! Никому в воду не заходить. Света Бурякова, к тебе относится в первую очередь! Я кому говорю, Бурякова?!

— Ну, Евгения Викторовна… ну пожалуйста…

— Никаких пожалуйста!

Артем тряхнул головой, словно застоявшийся в стойле жеребенок:

— Ну, я побегу!

— Ну, беги… А тетки-то эти тебя не прогонят?

— А чего им меня прогонять? — расхохотался мальчик. — Я же вежливый и воспитанный… не какой-нибудь гопник!

Шмыгнул носом, шорты подтянул и убежал.

— Здравствуйте, Евгения Викторовна…

Михаил только хмыкнул — во дает парень! Этак точно всех там разговорит, не только девчонок, но и воспитательниц.

Допив пиво, Ратников аккуратно положил пустую баночку на тропу — подберут, кому надо — и зашагал к Маше. А та уже выбралась из кустов, шла навстречу с полным ведерком ягод:

— Черницы вот набрала. А браслетиков так и не видала… даже осколков.

Жаль… Что и говорить — жаль. Ну, так ведь они тоже, браслетики-то, кучами здесь не валяются. Случайно только можно найти. В этом смысле сейчас больше на Артема надежда.

— Ой, — Маша поставила ведро наземь. — А где Тема-то?

— Вон, у озера, с девчонками, — кивнул Михаил. — Может, чего и вызнает?

Где-то неподалеку, за перелеском, послышался приближающийся шум двигателя, солидный такой шум, явно не «легковуха»… Лесовоз, что ли?

Ратников повернул голову: нет, не лесовоз. Старый «сто тридцатый» ЗИЛ, с многократно крашеной голубой краской кабиной, грузовой транспорт «узбека» Николая Кумовкина. На нем он металл и возит. То есть — шоферюга его… Ха! А ведь старый знакомец — Колька Карякин, местный молодой мужик, уже успевший отмотать «пятерик» по серьезной — за грабеж — статье, и опять же, в прошлом году, попавший под следствие по делу о пропаже Лерки — дамы Элеоноры. Ничего тогда не доказали — да и не могли бы! — выпустили…

Однако все равно странно: Карякин, из кондовых, гак сказать, местных — и работает у пришлых? С Эдиком Узбеком у него, кстати, отношения те еще были… Колька Эдику даже как-то башку пробил… Лерку все никак поделить не могли. Даму Элеонору. Хотя Карякин-то женат, а вот все ж таки не унимался — на молодых девочек тянуло. Интересно, чего ж он теперь с Узбеками-то?

— Здорово, Сергеич, — поставив машину у елки, Карякин хлопнул дверцей и закурил. — О, Марья, и вы здравствуйте!

— Привет, привет, Николай, — Михаил протянул руку, поздоровался. — Какими судьбами тут?

— Да вот, думаю, зайду, искупаюсь, а то что-то жарко… — шоферюга с видимым наслаждением затянулся и сплюнул. — Тебе курево не предлагаю, знаю — в завязке.

— Пять лет уже! — с гордостью подтвердил Ратников. — Ты чего такой бледный-то?

— Да посидели вчера… Вот подумал — дай-ка, заеду по пути, искупаюсь.

— Понятно… Так тебе пивка бы лучше! Хотя ты ж за рулем…

— Коли угостишь, так не откажусь! — Карякин засмеялся, показав редкие зубы.

Вообще-то он был красивый парень, Колька Карякин, и скроен ладно, и на работу востер, только вот характер имел — не приведи господи, да и самолюбия — выше крыши. Как он все-таки к Кумовкину-то попал? Узбеки ж — чужаки, вражины.

— Пей, пей, — вытащив из сумки банку рабоче-крестьянской «Охоты крепкой», Миша протянул ее собеседнику, открыл и себе…

— Эх, хорошо! Спасибо, — смачно глотнув, поблагодарил Николай.

Оставив с полбаночки, присел на бревнышко, снова закурил:

— Хороший ты человек, Сергеич!

И продолжил неожиданно зло:

— А вот наши… совсем со мной знаться перестали, сволочи. Ну, после того как я к Узбекам пошел. А к кому здесь еще идти-то? Тем более судимость еще не погашена. На вашниковскую пилораму лес возил, потом — бух! — снова под следствие, из-за Лерки все… Ну, ты знаешь. А вернулся — место уже на лесовозе занято. Вашников, конечно, ждать не стал — думал, посадят меня. Да я его не виню — всякий бы так сделал. Ну а мне-то чего? Куда податься? А тут услыхал — Коля Узбек водилу на «сто тридцатый» ищет — металл на его баржу возить.

— На «Гермес», что ли?

— Ну так одна ведь баржа у него, самоходка.

— А я думал — траулер.

— Не, баржа, — Карякин сплюнул. — Да какая разница? По озеру-то ходить, чай, не по морю. Хотя, конечно, и тут шторма бывают.

— Ну, и как работается-то? — просто так, чтобы подержать беседу, спросил Михаил. Впрочем, не просто так — Димыч-то, участковый, ведь просил, если что — так узнать про «Гермес» и вообще — про Кумовкина Николая. Что там у него за цветмет?

— Работается? — Николай махнул рукой. — Да так себе. Когда пять рейсов за месяц сделаешь, когда — три, когда — и того меньше. С этого и зарплата. Да ведь ты пойми, мне больше идти-то некуда. Разве что в город… да и то… Кто возьмет-то с судимостью?

— Интересно, — глядя на озерную гладь, медленно протянул Ратников. — Что же это, выходит, у Коли Узбека дела не очень?

— Выходит, так.

— Тогда еще интересней, на какие шиши он себе двухэтажный домишко строит? Особняк целый.

— А черт его! — Карякин быстро допил пиво и, выбросив банку в кусты, вытер рукавом губы. — Может, у него еще какое дело есть? Знаешь, Сергеич, я ведь в чужое не лезу, отучен. Вот тот же Коля Узбек… До сих пор не пойму — на хрена ему корабль… ну баржа эта? Цветмет этот поганый лучше на том же ЗИЛе посуху через границу возить. Через Печоры… Хотя, конечно — по озеру куда как прямее. И все равно, это ж сколько возни лишней! С грузовика на территорию, ну, где склады — металл перегрузи, потом — на баржу, в Эстонии опять же выгружать… Морока!

— А куда возят-то?

— Да черт его знает. Там, на эстонском-то береге, деревня какая-то есть, колхоз раньше был рыболовецкий… называется… То ли Выыру, то ли Вииру… нормальному человеку и не выговорить. Туда и возят… Да я сам-то не был, не видел. Ладно, — докурив, Карякин поднялся на ноги. — Пойду, окунусь, да поеду. Спасибо за пиво, Сергеич.

— Да не за что.

Миша снова посмотрел на озеро — детишки там не купались, воспитательницы не пускали, и правильно, Танаево озерко такое — дно нехорошее, илистое, топкое, да и чего только там нет, начиная от обычных коряг и битых бутылок и кончая старой эмтээссовской сеялкой, потопленной пьяным трактористом в бог знает каком лохматом году.

— Ну, Евгения Викторовна, ну, можно, мы просто по водичке походим?

— Бурякова, не канючь! Ты что, стекло не видишь?

— А дяденька вон купается!

— Он сам за себя отвечает, а за вас — я!

Хорошая воспитательница детишкам попалась, с такой не забалуешь!

— Евгения Викторовна, а можно мы чернику в лесу поедим?

— Ешьте! Только не в лесу, а на поляне… во-он, где мальчик тот вежливый… прямо не верится, что из детдома.

Ближе к обеду дети ушли, организованно ведомые воспитательницами, давно уже уехал на своем ЗИЛе и Колька Карякин, «ягодники» — Михаил с Машей — тоже решили домой подаваться, позвали Артема… да он и сам уже бежал вприпрыжку.

Прибежал, улыбнулся:

— Светку до лесочка проводил… Кстати, узнал кое-что!

— Узнал?! — Миша как раз открывал дверцу «уазика», да так и застыл, обернувшись. — Так чего ж не позвал-то?

— Нехорошо это, когда взрослый мужчина с девочками-малолетками о чем-то говорить будет, — наставительно произнес Тема. — Мало ли что воспитательницы подумают — вот и беседы не выйдет. Потому я сам, надо полагать, справился.

Мальчик почесал под коленкой — видать, укусил все же комар или слепень. Ратников прищурился:

— Ну, ты говори, говори, чего замолчал-то?

— Так я и говорю: Светка мне как раз и рассказала, когда мы с ней чернику ели…

— Ну!

— Браслетика такого у нее не было…

— Господи… — разочарованно хмыкнул Миша. — Это и все-то?

— Да нет, не все, — Артем задумчиво пожевал сорванную травинку. — Мы сегодня со Светкой у клуба встречаемся, в пять часов…

— От всей души поздравляю! Но…

— Так она обещала кое-что притащить… головку змеиную, стеклянную, желтенькую, с красными глазками. Я так полагаю — от того самого браслета, что вы ищете.

— Хм, — Ратников озадаченно почесал голову. — Мало ли стеклянных змеек…

— Я у нее выпрошу, не сомневайтесь… Утром принесу показать.

— Да зачем до утра-то… Ты вот что… Ты в магазин принеси, Маше… Ах, черт, выходной сегодня… Ладно, я сам к пяти подъеду, заодно навещу кое-кого. Договорились?

— Договорились, — серьезно кивнул Артем.

Миша подмигнул парню:

— Вот и лады! Ну, что? Поехали?

К пяти часам вечера Ратников уже был в поселке. Поставил машину у своего магазина, подумал было зайти, потом передумал — неохота было снимать с сигнализации, отпирать замки, это ж возня все, да и незачем — выходной. Рассудив таким образом, Миша оставил эту затею и, хлопнув дверцей, направился в продуктовый, бывший магазин райпотребсоюза, а ныне — ЧП Капустиной. Где и прикупил три бутылки «Старого мельника». Потом подумал и взял еще три, назавтра, чтобы сто раз в поселок не ездить.

Забравшись в машину, завел двигатель и поехал к клубу. Встал чуть вдалеке, у лесочка, в тень, сунул в магнитолу диск «Кино» — радио тут не очень-то ловило — распахнул дверцу, откупорил пивко…

— Уходи-и-и, оставь телефон и иди-и-и… — глухо пел Цой, в голубом, чуть тронутом белыми мазками облаков, небе ярко сверкало солнце.

Черт! А комары-то, гады, жрали! Откуда только и взялись, ведь вроде не было? И вообще, интересно — кого они в лесу жрут, когда людей нет? Зверей вроде как кот наплакал… Да и попробуй-ка, присосись к какому-нибудь там зайцу! Намаешься за ним бегать… точнее — летать.

Ага! А вот и детишки. Артем — в серых, отглаженных брючках, в рубашечке белой, ишь ты… и белобрысая девчонка лет двенадцати, в ядовито-желтом, с красными — а ля Анри Матисс — рыбками, платье. Вообще, тот еще наряд, слишком уж яркий, кричащий — «фовизм» называется, в переводе — «дикий».

Встретились… Нет, пока не целовались, наверное, стеснялись — людно слишком. Разговаривали о чем-то, вот — засмеялись, побежали в магазин…

— По шумной улице вдвоем с тобой куда-то мы идем…

Снова Цой… Миша так и не менял диск, только потише сделал.

Вышли, оба — с мороженым. Наверное, Светка эта купила, у Темы-то откуда деньги?

Хм… откуда? А ведь родители-то погибшие, судя по его рассказам, отнюдь не бедствовали… Артем, значит — единственный наследник… хотя нет, родственники там еще какие-то есть, но он — прямой, первой очереди. До восемнадцати лет в детском доме перекантуется, а уж потом…

— Я объявляю свой дом безъядерной зоной!

Тоже хорошая песня! Вообще, у Цоя все альбомы хорошие, Мише нравились, хоть и не меломан был совсем.

— Дядя Миша!

Черт! Закемарил, что ли?

— А? Это ты, Артем… Ну, что?

— Вот! — раскрыв ладонь, мальчишка показал змеиную головку… желтого витого стекла… ту самую.

— Так! — Ратников обрадованно потер руки.

Тема прищурился:

— Ну? Это вы искали?

— Это… А где девчонка-то? Ты б ее позвал…

— Зачем? Я и так все подробно расспросил… Вам-то она и не рассказала бы.

— Да ты не стой так, забирайся в кабину, рассказывай, — озаботился Михаил. — Где ж она ее нашла-то, эту змейку?

— На острове, — усевшись, поведал Артем. — Есть тут у вас такой, на Чудском озере. Называется как-то нехорошо… Маза какая-то…

— А-а-а!!! — догадавшись, воскликнул Ратников. — Не маза, а мыза! Проклятая мыза… иногда еще называют — Горелая.

— А почему так?

— Да черт его знает… Сам-то я на том острове не был, но слыхать — слыхал. Рыбы там, говорят, до черта.

— Рыба — это хорошо.

— Да уж, неплохо… Так что эта девчонка рассказывала-то?

— Они как-то с отцом туда на лодке плавали, отец у нее — лесник, что ли… или лесничий… Короче, есть там старый дуб… или не дуб, но — с дуплом. Вот, в этом дупле-то…

— А ты не спрашивал, целых-то браслетиков в этом дупле не было?

— Не, не было… там патроны какие-то валялись, гильзы и вот этот вот обломок… Светка случайно в то дупло заглянула — у нее туда мячик залетел. Сама с собой играла, пока отец — по работе.

— Понятно, — усмехнувшись, кивнул Михаил. — Что ж, остров так остров. Посмотрим, может, и повезет.

Глава 3

Лето. Чудское озеро

ПРОКЛЯТАЯ МЫЗА

Мы знаем, что у людей есть цели… но какие именно — мы не знаем.

Поль Вен. Как пишут историю. Опыт эпистемологии

Лодку взяли у Горелухина. Была у него, даже с мотором, на веслах-то в этакую даль переть — намахаешься! С этим-то проблем не было, а вот с другим… Островок — небольшой совсем, можно даже сказать, маленький, располагался как раз у эстонской границы. Назывался… а черт его знает, как он там назывался! Все звали — Проклятая мыза… или Горелая, дом там когда-то давно сожгли или хутор. Раньше, до войны еще, остров принадлежал Эстонии, потом, естественно, СССР, а сейчас вот — России, Псковской области, хотя, конечно, эстонцы и скалили на него зубы — дескать, наш был, так отдайте! Ну, они и на Печорскую землю тоже посматривали… Ну, посматривай не посматривай, а никто им ничего отдавать не собирался!

Никакого разрешения Ратников не делал, а по совету того же Горелухина просто дал взятку командиру пограничной заставы — была тут такая, располагалась довольно далеко, пришлось уж съездить, деваться некуда.

Командир, точнее временно исполняющий обязанности командира, — толстый, похожий на заматеревшего бурундука, капитан — взял на лапу охотно и, можно даже сказать, вполне рутинно. Видно, просьба его ни капельки не удивила. Да многие ведь приходили с тем же…

— Что, у Желчи, в губе половить хотите? Клев там знатный… Нет, никаких бумаг я вам выписывать не буду. Так ловите. Просто скажу своим, чтобы не трогали… Как, говоришь, зовут-то?

— Миша… Ратников Михаил Сергеевич. Племянник еще со мной будет, Олекса… Алексей Рыбин.

Капитан хохотнул:

— Рыбин? Фамилия подходящая. Паспорта возьмите с собой… ну или ты свой хотя бы. Если наш катер увидите — спокойно дождитесь, я предупрежу. Когда ловить-то собираетесь?

— Так завтра.

— Завтра… — вытащив из кармана камуфляжной куртки замусоленный блокнот, капитан аккуратно записал туда дату и имена, после чего удовлетворенно махнул рукой. — Хорошего клева!

Вот так вот все просто! Покидая заставу — несколько деревянных, выкрашенных веселенькой зеленой краской домиков, — Михаил с ухмылкой посмотрел на припаркованный возле шлагбаума новенький серебристый «форд», похоже, принадлежащий тому самому капитану. А что? Каждый живет, как может… в меру своих способностей и возможностями предоставления требуемых обществу услуг. Хотите рыбки? Так и быть, ловите, не тронем. Но никакой бумаги не выпишем… а зачем? Слово на слово!

Ушлому капитану Ратников дал тысячу. Немного, но такова была такса за день. Ночь — больше, несколько дней — соответственно. Вполне разумные расценки… всем доступно, всем хорошо… А какие-то гады еще с коррупцией бороться собрались! Зачем, спрашивается? Это ж ясно — не столько взяточникам, сколько простому мужику хуже будет.

Утром Миша с Олексой встали на заре, как и положено рыбакам. Пока добрались до Черной реки, до озера, к лодке. Выгребли на веслах подальше, чтоб зря не шуметь, потом Ратников завел мотор.

Затарахтело, задымило — Олекса едва не свалился в воду, хоть Миша его и предупреждал, что будет шумно.

— Да ты не боись, не боись, парень! Гляди, как ходко идем.

— Вот то-то, что ходко… — мелко крестился юноша, — Ой, Господи… за грехи наши…

— Да перестань ты, — Ратников деловито направлял лодку к проливу между Псковским озером и Чудским. — Глянь лучше — денек-то какой хороший! Клев будет, этот точно… Ладно, ничего не найдем, так хоть рыбы наловим. Любишь, Олекса, ушицу?

— Люблю, — парнишка со страхом косился на тарахтящий движок. — Всякую люблю — и налимью, и стерляжью, и осетриную, и сомовью…

— Да уж, — засмеялся Миша. — Губа не дура! Ты чего так на мотор таращишься? Не бойся, говорю, не укусит. Мельниц ведь водяных не боишься?

— Не боюсь, господине… Так ведь то мельница!

— Так и это тоже вроде мельницы… только не на воде, а на… на другой жидкости. Сейчас вот мысок пройдем… потом свернем на север, потом — еще один мыс, а там уж часика три, три с половиной, останется.

— Ась?

— К полудню, говорю, будем!

И тем не менее Олекса косился на мотор со страхом — все ж таки средневековые люди были весьма косными, а страх — это основное, что имелось в их жутковато-беспросветной жизни. Страх перед Господом, перед всем новым, непонятным, перед чужаками, перед самим собой — необходимостью самолично отвечать за что-либо, ну и, наконец, страх перед властью. Привычный все поглощающий страх, который, однако, можно было значительно ослабить ощущением стаи — «мы» — «наши», «они» — «чужие», тупостью и — как вариант — бесшабашностью, этаким весельем, пиром во время чумы. Олекса, между прочим, многих этих страхов уже не имел, потому как относился к типу бесшабашному и в последнее время добывал средства к жизни тривиальным разбоем на пограничных территориях Тевтонского ордена. Или Ливонского. Еще точнее — отделения Тевтонского ордена в Ливонии — бывших меченосцев.

И вот этакий-то юный башибузук опасался обычного лодочного мотора. Вовсе не потому, что движок был такой страшный… он просто был насквозь непривычным, иным. А иное — тем более непонятное — всегда пугает.

Пройдя последний мыс, выбрались на просторы Чудского озера, широкого, привольного, этакого озера-моря, как и другое, северное озеро — Нево — Ладога. Хорошо, повезло с погодой — тишь стояла да гладь, а в небе ласково сверкало солнышко. Моторная лодка шла ходко, видать, двигатель был отлажен, да и волн особых на горизонте не виднелось, так вот и шли, спокойно-уныло, Олекса — видно было — затосковал и, похоже, совсем уже привык к мотору, даже затянул какую-то бесконечную песню, муторную и монотонную, чем-то похожую на религиозный гимн.

Время от времени Ратников сверялся с картой, корректируя по компасу курс. Вдали, слева показался какой-то большой остров — эстонский, — к нему приближаться не следовало, и Михаил взял ближе к берегу, низкому, болотистому, чуть дальше от озера покрытому непроходимой чащей, наполовину, впрочем, выпиленной «черными лесорубами». Там же, куда мог пройти лесовоз, уже ничего не было.

Миновав хорошо видные с озера поселки, Подборовье и Подолешье, Миша еще раз сверился с картой и пошел точно на север. По пути встречались рыбацкие баркасы и лодки, даже один раз показался на волне пограничный катер, правда, близко не подошел, исчез где-то за мысом. Ну и неплохо…

Островок показался из воды внезапно, а может, это Михаил просто его не сразу заметил, поглощенный двигателем. Как-то не так тот стал работать… стучал или так показалось? Не показалось — фыркнул и едва не заглох! Черт, этого еще не хватало! А Горелухин-то божился, мол — мировой движок, лично не один раз перебранный. Вот именно что не один раз. Может, горючее на исходе?

Открутив крышку, Ратников заглянул в бак… ага, увидел, как же! Да и чего смотреть-то, он же самолично перед отправкой залил десятилитровую канистру… и еще такую же прихватил с собой. Так что не в горючем дело.

— Остров, господине!

Вот тут-то он и возник. Остров — крутой, обрывающийся прямо в озеро, холм, густо поросший лесом. Ель, сосна, осина, кое-где — белоствольные пятна берез. Сосна и береза — деревья сорные — значит, тут некогда была вырубка… люди жили. Ну, ясно — жили, иначе бы откуда мыза-то? Та самая, что прозвали Проклятой… а еще — Горелой? Горелая, это потому что сгорела… или сожгли? А вот почему — Проклятая? По этому поводу никто ничего конкретного не сказал, да и далековат островок от поселка, могли не знать. Это раньше, в пятидесятые-шестидесятые, когда колхоз был, рыболовецкие баркасы на островок частенько захаживали — шторм переждать, да и так, перегрузиться. Горелухин сказал, тут где-то причал должен быть… Вот только где?

Подойдя ближе, Михаил заглушил двигатель. На всякий случай — а вдруг мель?

— Давай-ка на весла, Олекса! Вон на тот мысок греби… да возьми мористее.

Наверное, в данном случае следовало бы сказать — «озеристее», все-таки Чудское озеро — не море.

Миновали мыс. Ратников велел повернуть к берегу и как раз увидел причал. Облезший, с ржавыми, давно не крашенными кнехтами. К нему и поплыли, к нему и причалили, не обратив никакого внимания на предостерегающую надпись — «Частная собственность». Прямо на причале, крупными красными буквами. Ага, собственность, как же… Прикалывался кто-то. Слава богу, до островов еще не добрались.

Накрепко привязав лодку с подветренной стороны пирса, путники выбрались на берег и озадаченно завертели головами. Куда теперь идти-то? Та девочка, Светка, про дуб какой-то рассказывала. Вот его и нужно искать — дуб с дуплом. И где тут могут расти дубы? Явно не слишком далеко… так тут нет такого понятия — далеко — островок-то не шибко большой, может, два на три километра всего лишь.

— Гляди-ка, боярин… вроде как дорога.

И в самом деле — дорога. От причала и куда-то в лес. Миша посмотрел под ноги, увидев на песке свежие следы шин. Интересно, откуда они здесь могли взяться? Ратников нагнулся, потом присел на корточки, даже понюхал песок. В общем-то следы как следы — явно не грузовик и не трактор. Легковушка, только протектор такой, необычный… Расстояние между колеями слишком уж широко для обычной машины, даже для «Волги». Что же это за авто такое? И откуда оно здесь взялось? Наверняка с корабля какого-нибудь — с баркаса, буксира — ну, не с воздуха же! Остается понять — зачем? За какой такой надобностью?

А, что голову ломать, когда можно пойти да взглянуть, что там да как. Вот прямо по этому шоссе и пойти, в конце концов, ежели что, всегда можно сослаться на пограничного капитана. Или сказать, что заблудились…

Поднявшись на ноги, Миша стряхнул прилипший к старым джинсам песок:

— Пойдем, Олекса, глянем.

Идти пришлось недолго, нырнув в лес, дорожка метров через двести упиралась в ржавые широко распахнутые ворота, за которыми виднелись какие-то развалины. Черные, на фундаменте из больших гранитных валунов.

Ратников невольно замедлил шаг: ну вот она, пресловутая Проклятая мыза. Когда-то двухэтажное, здание теперь наполовину осыпалось, лишь кое-где на уровне второго этажа угрюмо торчали стены. Черные стены — точнее то, что от них осталось — черные глазницы давно выбитых окон. Жуть. Самое подходящее место для обиталища какого-нибудь вампира, оборотня или прочей, подходящей к случаю нечисти.

Даже Олекса поежился:

— Вот так дубрава!

Ну, дубрава — слишком уж громко сказано. За развалинами мызы, примерно в полсотне шагов, виднелся запущенный сад — густые, вымахавшие в полтора человеческих роста акации, тополя, рябины. Тут же, у небольшой, когда-то заасфальтированной, площадки, росли и дубы. Ну да, где еще играть в мяч, как не здесь? Разве что на дороге. А вон и тот самый дуб, дуплистый…

— Господине, это ты искал?

Это, это. Миша уже подбежал к дубу. Прежде чем сунуть руку, отыскал какую-то корягу, пошевелил ею внутри — вдруг гадюка какая? Укусит — местные говорили «жикнет» — и как зовут, не спросит. Бегай потом, причитай!

Увы, никаких браслетиков Ратников в дупле не нашел, как, впрочем, и их обломков. Правильно, на что надеялся-то? На случай да на удачу? Так-то оно так… Зато дупло оказалось прямо напичкано гильзами — похоже, что пулеметными. Миша нагреб целую горсть, высыпал в песок, подкинул одну гильзу в руке — просто так, машинально… Что-то вылетело… Записка? В войну так делали наши бойцы: помещали в гильзу записку со своими данными, на случай почти неминуемой гибели. И здесь, похоже, тот же случай… только записки какие-то странные… не бумага… целлулоид, что ли? Ха! Тридцатипятимиллиметровая кинопленка! Вон и перфорация… Кадры какие-то… и что-то наколото… Вернее, выцарапано иглой.

Михаил поднял пленку над головой, посмотрел… Что за черт?

— «Бр-т во фл. кино — звезда по…».

Такая вот оказалась забавная надпись. И в другой гильзе — точно такая же. И в третьей. А всего таких записок было семь. Абсолютно одинаковых…

«Бр-т»… Может, это значит — «браслет»? Кто-то хочет помочь… хотел… оставил знак, где искать. Но, черт побери, кто? Ладно, об этом и потом можно будет подумать. А если и действительно кто-то оставил знак, где искать браслеты? Тогда что значит — «фл»? Флигель?

— Олекса! А ну-ка, парень, осмотрим тут все.

— Как скажешь, боярин.

Заколебал он уже своим «боярином». Впрочем, Миша старался не обращать внимания — привык.

Вдвоем, они обошли всю мызу, обнаружив дальнее крыло — пристройку, пострадавшую чуть меньше других, и за разросшимися зарослями рябины и ивы — отдельно стоящее здание, старинное, одноэтажное, на массивном фундаменте из темно-серых тесаных плит. Флигель! Деревянный, обшитый добротными досками с остатками зеленой краски. Окна плотно прикрывали тяжелые ставни. Дверь — тоже надежная, обитая ржавым железным листом… с замком. Да-да, в петлях торчал амбарный замок… Похоже, им пользовались! Михаил не поленился, наклонился, понюхал — отчетливо пахло маслом. Смазывали… и судя по запаху, совсем недавно.

Впрочем, а что тут такого загадочного? Просто кто-то из рыбаков хранит здесь свои снасти. Или вообще — целая артель приспособила флигелек под нечто вроде ночлежки. А что — удобно! Всегда отдохнуть можно, и палатки не надо тащить.

Миша улыбнулся:

— Ну, вот он, искомый флигель. Осталось найти загадочное «кино» и «звезду по»… Что, Олекса, зайдем, посмотрим?

— Как же мы войдем-то, боярин-батюшка? — подросток озадаченно почесал голову — Прикажешь сломать дверь?

— А, пожалуй! Хотя нет, постой… Положи, говорю, камень! Дай-ка подумать… Хм… Если это рыбачки придумали, то зачем им с собой ключ таскать по всему озеру? Что глазами хлопаешь? То-то и оно что незачем. А значит, ключик-то наверняка где-то здесь… особенно, учитывая, что чужие здесь вряд ли ходят. А ну-ка…

Подойдя к двери, Ратников пошарил рукой за притолокой и извлек оттуда искомый ключ.

— Ну? Что я говорил, брат Олекса? Нужно было всего лишь логически помыслить… Оп! Вот и открылся…

Отворив дверь, Михаил аккуратно повесил замок с торчащим в нем ключом (чтоб потом не искать) на дверную петлю и, оглянувшись к своему спутнику, приглашающе махнул рукой:

— Заходите, дорогой друг, не стесняйтесь! Можете даже не вытирать ноги… тем более что никакого коврика здесь и нет.

Солнечный свет, проникая через распахнутую дверь, освещал внутреннее пространство флигеля достаточно, и Ратников не стал открывать ставни. К тому же отпирались ставни почему-то снаружи. Странно, но у каждого свои причуды.

А вообще флигель как флигель. Обычная — метров пять на четыре — комната, два окна, старинный конторский стол, продавленный диван, старинная печь, точнее сказать — плита, все из тех же тесаных плит, два колченогих стула, алюминиевый бак с водой… Кружка. На столе — черствый кусок хлеба… Ну точно — рыбаки.

Миша лихорадочно выдвинул из стола ящики… Тоже ничего интересного: старые, советские еще, журналы — «Огонек» и «Вокруг света» — обломок столового ножа, карманный фонарик на батарейках, тоже старый, но вполне еще рабочий, правда, светил тускло, пара гильз — на этот раз от охотничьего ружья — а также запутанные до полной кудлатости лески, блесны, грузила… Рыбаки…

Однако ведь в записке ясно сказано: «бр-т» — «фл», что значит — браслет — флигель. Ну все уже обыскали, все, осталось разве что плиту по кирпичику разобрать.

Михаил еще раз осмотрел и стол, и стулья — просто-напросто вскрыл их, как поступали знаменитые охотники за сокровищами пресловутой воробьянинской тещи… Диван — и тот обыскал до самого последнего уголка и уже приготовился снимать обивку, как вдруг…

Как вдруг белый свет взял и померк, очень даже резко. Еще бы — ведь столь же резко захлопнулась дверь.

Ветер? Фиг! Не открывается! Как ни толкать…

— А ну, друг Олекса, навались… Давай вдвоем, резко! И-и-и-и… раз — два…

Тщетно! Хорошая оказалась дверь. Надежная. И кто-то ее запер! На тот самый замочек, легкомысленно оставленный Мишей снаружи.

Глава 4

Лето. Чудское озеро

ОСТРОВ

Поскольку всякое событие столь же исторично, как любое другое, событийное поле можно делить совершенно произвольно…

Поль Вен. Как пишут историю. Опыт эпистемологии

— Эй, кто там балует?! Не шути! — ударив ногой в дверь, грозно рыкнул Ратников.

Показалось, что снаружи послышался смех… неприятный такой, дребезжащий, злорадный.

— Вроде как смеется кто… — негромко заметил Олекса.

Миша вздрогнул — значит, не показалось! Значит, специально заперли! Зачем, интересно? И кто?

Подростки балуются? Но откуда здесь подростки? А вот так же, взяли да припыли.

— Давай-ка, Олекса, ставни попробуем…

Попробовали. Навалились вдвоем… Напрасные хлопоты — ставеньки оказались очень даже надежными, такие хоть в доты ставь, да и открывались они снаружи — что, кстати, заметил Михаил еще входя во флигель. Заметил, но выводов никаких не сделал, слишком уж был поглощен непонятной запиской. Теперь вот расхлебывай!

— Может, им что-то от нас надобно? — шепотом спросил Олекса. — Ну, тем, кто нас запер-то… Может, выкуп или еще что.

Ратников отмахнулся:

— Да какой, на хрен, выкуп?! Скажешь тоже! Эй, черти! Открывайте, пока худо не стало! Сейчас вот погранцам позвоним!

Михаил блефовал, конечно, никакой тут связи не было, да и мобильник он с собою не взял, зачем — раз уж все равно сети нет. Утопить только…

— Фу! — Олекса неожиданно скривился. — Что за запах адский? Господи, прости и сохрани!

Запах? У Миши екнуло сердце. И в самом деле, уже не нужно было и принюхиваться — пахло бензином. И звуки какие-то снаружи послышались мерзкие… словно бы что-то булькало. Ну конечно, кто-то обливал флигель бензином! А зачем обливал? Думать долго не надо — чтобы поджечь, конечно! Ну, точно! Вот уже и потянуло дымком… и вспыхнуло пламя! Еще раз ударив ногой в дверь, Ратников выругался и повернулся к Олексе:

— А ну-ка давай столом попробуем…

Вышибить дверь… ага… разбежались! Стол оказался неподъемным, да и неудобным, широким — вдвоем сотоварищи по несчастью едва сдвинули его с места. Да уж, что и сказать, на совесть раньше мебель делали, без всяких там ДСП, чистое дерево, дуб или что-то вроде.

А дым, между прочим, уже проникал во все щели, ел глаза, забирался в ноздри и горло…

— Черт! — Миша сплюнул, понимая, что все, кранты, что не выбраться из этого чертова флигеля никак.

Никак? Впрочем, было кое-что…

— А ну-ка снимай одежку!

Молодой человек и сам стащил с себя куртку, заткнув внизу, под дверью, широкую щель. Олекса лихорадочно разделся… бросился к окнам… Черт… темновато было.

Фонарик! Он же здесь, вот, в столе… Тускловато светит, но вполне сойдет. Что там в записке-то сказано? Браслет — во флигеле… под какой-то звездой по… Может, эта звезда где-то здесь нарисована? Откашливаясь, Ратников лихорадочно зашарил по стенам узким тусклым лучом.

А во флигеле становилось все жарче, уж слышно было, как, занявшись неудержимым пламенем, трещали бревна и доски. Ел глаза дым, проникал, хоть и заткнули щели… еще немного и все… Не от огня смерть придет, скорей — от удушья.

Черт! Черт! Черт! Одна теперь надежда… Да где ж тут рисунок-то? Миша мазнул лучом по плите, переметнулся к трубе…

Ага! Вот они — рисуночки… Правда — слишком много, и все мелкие, детские какие-то каракули. Смешные человечки, цветочки, облака, солнышко… И никаких звездочек! Одно солнышко… Солнышко?

Дым уже стоял тусклым слоем, слезились глаза, и было уже не вдохнуть и не выдохнуть, а в дальнем углу уже прорывалось жаркое пламя. Олекса, упав на колени, молился…

Солнышко! «Кино»… Ну конечно же — «Звезда по имени Солнце»! Интересно, автор записки откуда-то знал Мишины увлечения… Впрочем, не до того сейчас… Стул — к плите! Шатается, колченогий… Господи, до чего же тут дымно-то… невозможно! Спрыгнуть вниз, наклониться… вдохнуть обжигающий легкие воздух… Снова на стул… Вот оно, солнышко, на кирпиче… Михаил протянул руку… Шатается! Точно — шатается! Вытащить быстро… ага! Ну, вот она — ниша… а в ней… а в ней — господи! — браслетик! Витой, в виде змейки, желтенький… Он!

Олекса уже упал на пол, задыхался, выпучивая глаза… Да и Миша чудом держался… Из дальнего угла и от двери вдруг вырвались огромные огненные языки. Ударили, обожгли… Схватив лежавшего без движения парня за руку, Миша тут же сломал браслет…

И поначалу ничего не почувствовал… Правда, исчезло пламя… И жар. И дыма уже не было, а вот флигель — был! Только какой-то… новый, что ли… Веселенькие, сиреневые, в цветочек, обои, портрет какого-то дядьки на дальней стене, а в простенке, меж окнами — картина. Мазня какая-то… Детский рисунок, наверное — окно, белые облака, коричневое небо, а перед окном — скрипач. Тоже какой-то несуразный, коричневый, с белой, круглой, как шар, головой. И все как-то угловато, квадратами, линиями… та еще мазня!

Миша перевел взгляд — на столе стоял старинный радиоприемник, ламповый, в лаковом деревянном футляре, со стрелкой… а рядом, на тумбочке — патефон и стопка пластинок. Все, насколько успел заметить Ратников, в очень хорошем состоянии… успел заметить… Вот то-то и оно! Через пару минут, а то и раньше, стены флигеля вдруг стали бледнеть, размываться… вот исчез стол… приемник… детская мазня — картина… Да все исчезло! Осталась лишь густая трава да кривые сосны. А над головой — синее, с белыми прожилками, небо.

Черт! А ведь сработало! Господи, а парень-то где? Ага… Олекса все так и лежал, словно пьяный, раскинув в стороны руки, только уже — не на полу, а в траве, среди ромашек и клевера. Обнаженная грудь юноши мерно вздымалась.

Ну, слава богу, жив! Михаил уселся рядом, в траву, с наслаждением вздохнул густой сладковато-медовый воздух, потряс спутника за плечо:

— Эй, эй, парень! Ну, хватит уже спать, подымайся!

— А? — Олекса широко распахнул глаза и тут же прищурился от выглянувшего из-за облачка солнца. — Господи… где мы?

— А вот сейчас и узнаем! — усмехнулся Ратников. — Пройдемся, посмотрим… Ты вообще как?

— Да ничего, — подросток улыбнулся. — Грудь только саднит. И кашлять хочется. Господи! Так мы что ж, не сгорели? Так ты, боярин-батюшка, меня вытащил? Я ж навеки теперь твой должник!

Олекса бросился на колени.

— Ну, ладно, ладно, хватит тебе кланяться-то, — раздраженно попятился Михаил. — Давай-ка лучше пройдемся. Только, смотри это, осторожно…

Парнишка лишь улыбнулся и, с готовностью кивнув, вскочил на ноги:

— Батюшка-боярин, идем!

И никакого здесь не было флигеля! Как и сгоревшей мызы, и причала — и, кстати, лодки горелухинской тоже. А зато была трава по пояс, многочисленные цветы — анютины глазки, колокольчики, васильки, ромашки; а еще — сосны, елки, дубрава, заросли ивы по берегам, камыши с крякающими утками, и даже песчаный пляжик с плесом. На плесе плескала какая-то крупная рыба. Ну, точно — рыбацкий рай!

И ни-ко-го! Ну, не единой души — островок маленький, Миша с Олексой исходили его весь часа за два.

Потом выкупались, растянулись на пляже, подставив спины солнцу. Эх, хорошо! Даже комаров со слепнями нет — ветерком с озера тянуло изрядно, сдувал кровососов.

Олекса перевернулся на спину, довольно похлопал себя по животу, потом посмотрел на Мишу и тихо спросил:

— А мы сейчас где?

Хороший вопрос! Ратников и сам бы хотел это знать… Нет, где — ему было вполне понятно, куда больше занимало другое — в какой именно эпохе? Какой сейчас век на дворе? Если рассуждать логически, памятуя все прошлые перемещения, то — середина тринадцатого века, где-то сороковые годы. Среда, в общем-то, можно сказать, привычная — Миша ведь не первый раз уже… Это впервые был шок, все никак, до последнего не верилось, а вот сейчас… сейчас, наверное, привык.

Еще бы не привык — жена-то из этих вот самых мест, вернее — из этой эпохи. Средневековье, мать его за ногу.

И все же, хотелось бы поточнее узнать — очень уж сильно Мишу смущал изменяющийся на глазах флигель…

— Мы, Олекса, на острове.

— Ну, это я понимаю, — парень усмехнулся и набрал в ладони песок. — Горячий! Эх, хорошо бы поесть!

Да уж, это уж точно не помешало бы! Напиться-то беглецы напились вволю, как-никак — воды целое озеро, пей не хочу. А вот насчет еды…

Насчет еды Михаил, к слову сказать, не очень и беспокоился — их двое молодых и здоровых мужиков — неужто не пропитаются?

Не об этом сейчас думал — о том, как выбраться. Отыскать еще один браслет, другого выхода, как ни крути, не просматривалось. А значит, нужно было оставаться тут — выжидать, высматривать… Коль уж здесь есть переход, темпоральный туннель, значит, им пользуются. Те, кому надо. Торговцы людьми, люди Ирины Мирошкиничны. Кнут Карасевич, Кривой Ярил и прочие… Да, еще отец Герман, тевтонский каштелян! Вот его бы и разыскать, уж он-то точно поможет, Миша же ему в свое время помог, проводил самолично… А не захочет помогать, так и заставить можно!

Нет, в этом плане определенные перспективы все-таки имелись. Теперь — насчет еды…

Ратников сел на песке:

— Прикинем-ка, друже, что у нас имеется!

Имелось, увы, не так уж и много. У Миши — резиновые сапоги, джинсы с ремнем, клетчатая рубашка… да на ремне — ножны, а нож там, во флигельке остался… черт бы его побрал. Олекса экипирован еще хуже — даже рубахи нет — снял, щели затыкать. Старые Мишины брюки да кеды — что уж нашлось. Хорошо хоть на дворе, судя по всему, лето. На деревьях — ни одного желтого листика, да и солнышко жарит.

— Надо бы нам, боярин-батюшка, отсюда выбираться. И лучше — на немецкий берег, там у меня дружки.

Ишь как! Дружки у него! Бандиты-разбойнички — так прямо и сказал бы! Впрочем, это ведь и не худо, все какая-никакая — поддержка. Мало как там с отцом Германом все сложится? Если это, конечно, именно то время, тысяча двести сороковые…

— Выбираться, говоришь? — Михаил задумчиво посмотрел на синюю озерную гладь, тянувшуюся до самого горизонта, и, мысленно вспоминая карту, постарался прикинуть, сколько километров до эстонского — «немецкого» — берега. Выходило — уж никак не меньше десятка. И что?

Ратников невесело усмехнулся и сплюнул:

— Выбираться-то вплавь будем?

— Почему вплавь? — дернул плечом юноша. — Можно плот сладить. Или с рыбаками… Они ведь тут должны быть, вестимо!

С рыбаками… Да, это мысль. Только вот — стоит ли выбираться-то? Может, все ж таки лучше здесь подождать? Ну, этих людокрадов с браслетиками.

— Ты сказал — плот? — натягивая джинсы, Михаил ухмыльнулся. — Голыми руками делать будешь? Деревья рубить? Топора-то у нас нет. Ножа — и того даже…

— Да, это плохо, — согласно кивнул Олекса. — Тогда рыбаков придется ждать. Ницо! Бог даст, выберемся.

«Ницо» — так и сказал, по-новгородски «цокая».

— Лишь бы до зимы тут не просидеть, — Ратников поежился и накинул на плечи рубаху — Ну, давай насчет еды думать!

Насчет еды сообразили быстро: отыскали в сосняке подходящие сухостоины, выломали, заострили камнями, как смогли, да пошли на плес бить рыбу. Двадцать минут — и запромыслили пять штук увесистых лососей. По Мишиным временам — мечта рыболова, а здесь — обычная, так себе, рыбка. Здесь… знать бы еще наверняка, где это — «здесь»?

— Во! — пошарив на берегу, Олекса радостно показал два только что подобранных камня. — Кремень! Огниво! Посейчас костерок сварганим… испечем рыбку… Эх, еще бы сольцы малость!

Подросток говорил «посейцас», «испецом» — Ратников не обращал внимания, привык уже к подобному говору, хотя сам так не говорил, да и в прошлые разы всегда прикидывался жителем Заволочья, этаким мелким феодальчиком — своеземцем.

Еще пара часов, и молодые люди уже сидели тут же на бережку, у таявшего красными угольями костерка, ели только что испеченную рыбку. Нечищеную, конечно — ножа-то не было да и без соли… Но голодная смерть им уже не грозила. Конечно, хорошо было бы прихватить с собой ножик… и соль, коль уж на то пошло.

— Эх, хорошо! — наевшись, довольно потянулся Олекса, казалось, вообще не обращавший особого внимания ни на комаров, ни на мошек. — Сейчас, батюшка-боярин…

— Да не зови ты меня боярином-батюшкой, — раздраженно попросил Миша. — В который раз уже говорю!

— А как же звать-то?

— Зови просто — Михаил!

— Михаил-боярин!

Ратников поморщился и махнул рукой:

— Ну, пусть так…

Они сладили чудесный шалаш, большой, из елового лапника — уж пришлось наломать голыми руками. Олекса притащил мху, каких-то пахучих трав — сказал: от клещей да от мошек, и в самом деле — в шалаше никаких насекомых не было, что очень нравилось Мише. В шалашике этом, можно сказать, и обустроились: рядом, на полянке, выложили камнями место для костерка, притащили два сухих ствола, видать, когда-то поваленные бурей, чтобы было на чем посидеть, погутарить. В общем, неплохо устроились… еще бы ножик… и соль, надоела уже нечищеная и несоленая рыба.

Кстати, рядом, в лесу, вокруг небольшого болотца, в изобилии росла черника. Попадалась и голубика, и земляника с малиной, хотя для последней в общем-то было еще рановато, и даже первые грибы — подосиновики, подберезовики, опята. От грибов, впрочем, было мало толку, хоть Миша и жарил их на углях, вернее — подсушивал. Потом пожевал да выплюнул — невкусно.

От нечего делать «робинзоны» вставали поздно, если не было дождя, шли на озеро, купаться, потом били кольями рыбу да ходили к болотине, за черникой. Так вот — достаточно уныло — и тянулись дни. Спохватившись, Ратников даже стал их отмечать палочками, которые аккуратно втыкал в песок — пошла уже вторая неделя, а все ничего не происходило, и никто на острове не появлялся, ни рыбаки, ни кто иной. Нет, мимо как-то проплыла одна лодка, по всей видимости — рыбацкая, да приятели, увы, заметили ее слишком поздно, покричали, конечно, но…

— Ой, не надо бы нам так орать-то, — вечером рассуждал сам с собой Олекса. — Не ровён час, на лихих людишек нарвемся…

— На твою шайку?

— Не… мои отсюда далече.

По вечерам обычно вспоминали общих знакомых: новгородцев — Онуфрия Весло, Онисима Ворона. Михаил меньше рассказывал, больше слушал — Олекса оказался большим любителем потрепать языком. Много чего рассказывал, кстати, довольно интересно. И как в Новгороде жил, у бобыля, да потом — изгоем, как обманом поверстали в холопы, избивали каждый день — «примучивали», как, улучив случай, сбежал. Пристал к скоморохам, потом — в шайку. За новгородцев с рыцарями бился, потом — за рыцарей супротив новгородцев, потом — за псковичей… кто больше заплатит. Насколько помнил Михаил, тут, в пограничье, таких отрядов промышляло много. Иной раз грабили, большей же частью продавали свои мечи и копья — тем же рыцарям (в кнехты) или дерптскому (Олекса называл — «дорпатскому») епископу, псковичам, новгородцам. Еще смолянам можно было продаться, но те были прижимисты, платили немного — от военной добычи часть. Еще был литовский князь, тот платил щедро, однако и людишек у него своих хватало.

— А монголы? — как-то подначил Ратников. Им послужить не пробовал?

— Мунгалы? — Олекса мечтательно улыбнулся, кивнул. — Был и у тех, а как же! Бату-хан, Кайду… мужчины серьезные! Правда, и строгость у них… чтоб старшого ослушаться ни-ни! Сразу голова с плеч. Не нравится мне это… Да и грязные они — пахнут, смердят просто! Хотя выпить не дураки — любят.

Так вот дни и тянулись. И не происходило ничего. Абсолютно! Никому этот убогий островок не казался интересным, никто сюда не заглядывал, похоже, рыбы и в иных, близких к человеческому жилью, местах хватало.

Олекса перед сном молился, уж это обязательно, крестился мелко-мелко на какой-то ракитовый куст, что-то там выпрашивал у Господа, какие-то тряпочки, от брюк оторвав к веткам привязывал… Тьфу! И как только не стыдно! Это что — христианство, что ли? Так, пародия какая-то…

Сам Миша, кстати, тоже молился — ощущал в себе такую потребность, и даже чувствовал некоторые укоры совести: это ж надо — в церковь так редко ходил! Права, права была Машенька, правильно ругала.

Ратников все чаще вспоминал жену, все думал — как ему с ней повезло. И еще одно тревожило: Маша почему-то ну никак не могла родить, а ребятишек хотелось — сына или дочку, а лучше — обоих. Что это за семья — без детей? Врачам, что ли, Марьюшку показать? Нужно бы… В конце концов, если все так серьезно, так можно и из детского дома ребеночка взять. Усыновить, так сказать… А что? Чем плохо-то?

Вот на такие ют мысли наталкивало Михаила вынужденное безделье, весь этот остров, заброшенный и первозданно-дикий, тающие угольки костра, шум набегающих на берег волн и далекое кукованье кукушки.

Ладно, семья, Машенька, людокрады и флигель, все это можно понять, но все чаще и чаще Мишу тянуло на размышления о проблемах глобальных, больших, общечеловеческих. И это был плохой признак. Почему плохой — Ратников и сам бы не мог сказать. Наверное, потому, что какой толк рассуждать о том, на что сам никак повлиять не можешь?

Что же касается конкретики, тех же рыбаков или кого еще…

— Лекса! — подумав, воскликнул Ратников. — А не поискать ли нам на бережку мест, для ладеек пригодных?!

— Пойдем, поищем, Мисаиле-боярин, — охотно откликнулся юноша.

Было как раз утро, точнее, уже ближе к полудню, хороший такой денек, с синим высоким небом, ярким ласковым солнышком, птичьим гомоном и пряным запахом трав.

Сделав по бережку круг, напарники обнаружили четыре удобных для причаливания лодок местечка: одно — на том самом песчаном пляже, второе — за плесом, и два — на другой стороне островка, ближе к ивовым зарослям. И везде Миша, не поленившись, понацепил по кустам да камышинам тоненьких, вытащенных из подола рубашки, ниточек, чтоб, ежели что, так потом увидеть, был здесь кто-то или нет. Вообще, хорошая идея — жаль, поздновато в голову пришла, ну, да лучше уж поздно, чем никогда.

День «сторожки» простояли, другой, а на третий… Первым заметил глазастый Олекса, на той стороне, на одном из дальних местечек, за ивами. Прибежал, запыхавшись:

— А нитки-то порваны, Мисаиле!

— Порваны? А ну-ка, пошли, сходим! Ты смотрел там чего?

— Не. Ты ж, боярин, сказал — сперва тебя звать.

— Молодец! А то все следы затопчешь.

Улеглись вчера поздно — с вечера молотил дождь, в шалаше мокровато стало, потому и уснули уже под утро, соответственно и проснулись… А куда торопиться-то?

Ниточки, ниточки, веревочки… Ну, конечно, порваны. Кто бы сомневался! А еще на песке след от киля ладьи или какой-то большой лодки! Видать, вытаскивали на берег.

— Не, не вытаскивали, — вскользь возразил Олекса. — Просто втюрились в берег с разгона, выскочили…

— Ну-ка по песочку пройдись… Вон, до тех камышей! Что-то они какие-то… вроде бы как примятые.

— Точно — примятые! Может, бежал кто? Или на челноке…

— Вот и посмотри… Постой! Пройдусь-ка и я с тобой.

Оба закатали штанины, пошлепали по мелководью, по песочку, стараясь не порезать ноги острыми раковинами.

Олекса внезапно остановился:

— Глянь, боярин! Вроде как след. Цепочка целая!

Миша опустил глаза: гм-гм… если и следы, то уж очень сильно размытые. Не поймешь, то ли к камышам шли, то ли, наоборот, оттуда к ладейке.

— А тут не один человек бежал, — Олекса присел на корточки. — Трое!

— Бежал?

— Ну да. Вон, расстояние-то… Оп-оп. Больно уж широковато шагать-то. Нет, не шли, бежали! Один… за ним двое. Пошли в камыши?

— Стой! — Ратников насторожился. — А вдруг там есть кто?

— Да нету! — отмахнулся юноша. — Вон, утки-то спокойные да и птицы поют… Был бы кто — так бы не пели.

Вот с этим можно было согласиться, вообще, средневековые люди, в отличие от современных, обладали изрядной наблюдательностью, и уж раз Олекса сказал, что в камышах никого нет, стало быть, нету.

Песок. Синее небо над головой. Жгущее спины солнце, бликующее в волнах золотой сверкающей змейкой. Цепочка размытых следов. Примятые, явно примятые камыши… И там же, в этих вот, камышах — лежащее навзничь тело.

Голая девушка с черной стрелой в спине.

Глава 5

Лето. Чудское озеро

МЕРТВЫЕ И ЖИВЫЕ

…общественное мнение превыше всего ценило силу, причем в самом примитивном ее проявлении.

Марк Блок. Феодальное общество

Девушка лет шестнадцати была убита часа два-три назад, утром, по крайней мере, именно так, внимательно осмотрев труп, утверждал Олекса, а он в таких делах понимал не хуже любого судмедэксперта — жизнь выучила.

— Девка, видать, выскочила с ладьи, убегти восхотела, — не мудрствуя лукаво, высказал свою версию юноша. — За ней двое побегли… кто-то стрельнул из лука. И все! Не, стрела добрая, новгородцка!

— Новгородская, говоришь? Ну-ну… — Ратников сжал губы и тут же спросил: — Слушай, а чего им стрелять-то? Коли уж в погоню бросились?

— Не знаю, боярин, — Олекса пожал плечами. — Я ведь не кудесник, не чаровник, предсказывать да гадать не умею. Что вижу — про то и говорю.

Нагнувшись, парень вытащил стрелу и, перевернув мертвое тело на спину, внимательно всмотрелся в лицо убитой:

— Нет, не знаю такой. А девка ничего, красивая… была.

Олекса произнес это с таким равнодушием, что Мише на миг вдруг стало страшно: это что же за парень такой! Сидит рядом со свеженьким трупом, рассуждает цинично… Ни вздоха, ни оха, ни сожаления… даже брезгливости — и той нет. Хотя, если спокойно рассудить — а чего ему охать и вздыхать? Сам-то Ратников, вон, тоже не особо-то покоробился. Кто она им, эта мертвая девушка? Уж, слава богу, не сестрица и не женушка любимая… так, не пойми кто. Ну, жалко, конечно, но… Это Михаилу жалко, а Олексе… он человек своего времени, где смерть — вполне привычное дело. Убили и убили… слава богу — не его самого. Сейчас — не его, а дальше — один бог знает.

— Похоронить бы надо юницу, — шмыгнув носом, неожиданно промолвил Олекса. — Негоже так оставлять, не по-людски это, не по-божески!

— Ага, похоронить, — на этот раз цинично усмехнулся уже Миша. — Руками будем могилу копать?

— Так в песке-то быстро. Крестик выломаем… а то как же так-то?

Прав был Олекса, кругом прав: тело телом, а ведь и о душе надо думать. И коли уж так случилось, что, Кроме двух странников-беглецов, никому в целом мире не было дела до несчастной убитой, то уж придется им и взять на себя все дальнейшие хлопоты. По мысли средневекового человека, очень даже необходимые хлопоты. Мыслимое ли дело — тело непогребенным оставить?

— Она хоть православная? Ах да… — нагнувшись, Миша заметил на шее несчастной крестик. Маленький, зазеленевший, медный, не на цепочке даже, на нитке суровой, по всему видать — из небогатых слоев была девка, наверное, челядинка-холопка — раба. Как когда-то Марьюшка. Марьюшка… А ведь и она могла бы вот так же вот лежать со стрелой в спине или в груди, или вообще с перерезанным горлом, запросто могла… И что — тогда тоже не нашлось бы кому схоронить?

— Что ж, давай рыть могилу, парень, — сухо кивнул Михаил. — Ты начинай, а я в лесок прогуляюсь — досочку там подходящую видел.

«Подходящей досочкой» оказалась коряжина с плоским обломом, удобная вещь, почти как лопата, не забыть бы с собой потом прихватить, пригодится.

Могилу вырыли быстро, причем по большей-то части копал один Олекса, парень явно стеснялся, когда за импровизированную «лопату» брался «боярин-батюшка». Но сам-то работал умело, ходко, управившись с ямой менее чем за пару часов.

Вырыв могилу, выпрямился, посетовал:

— Эх, жаль, без гроба хоронить придется, да и не вовремя, до обеда ж надо… ну да Бог простит, не оставлять же на завтра — жарко, протухнет вся.

Ратников только хмыкнул: ну конечно протухнет.

Вдвоем осторожно перенесли убитую в яму, положили, скрестили на груди руки. Миша нагнулся — закрыть глаза. Большие, синие, кажется… да-да, синие… Или в них просто отражалось небо?

Олекса прочел молитву, бросил горсть земли, потом взялся за «лопату»… Михаил почему-то никак не мог отвести взгляд от мертвого лица девушки. Действительно — красивая. Такой бы замуж по любви, да нарожать бы деток… А тут… Да уж — вот она, жизнь.

Зарыли быстро, соорудили из песка холмик, Миша, оторвав от рубахи подол, примотал крест-накрест найденные неподалеку в лесу палки, воткнул. Оба перекрестились:

— Ну, милая, пусть тебе земля будет пухом. Не сладилась на этом свете жизнь, Бог даст, сладится на том, лучшем.

Постояли, помолчали. Потом вздохнули да зашагали себе обратно, шли тоже молча — каждый по-своему переживали чужую смерть.

Лишь ближе к вечеру, когда пекли на углях рыбу, Ратников тихо спросил:

— Как думаешь, кто ее?

— Шильники! — убежденно отозвался Олекса, а Миша кивнул: ну, знамо дело, шильники. Этим словом в Новгороде называли всех душегубов-разбойничков да, бродяг.

— Стрела-то новгородская, — осторожно переворачивая палочкой рыбу, рассуждал юноша. — Так это еще ничего не значит. Мало ли у кого могут новгородские стрелы быть? И у гостей торговых, и у шильников, и у чудинов здешних, даже у рыцарей… у кнехтов — само собою…

Михаил не спорил, думал, и думы его были не особо веселые… хотя довольно-таки интересные. Молодая красивая девушка из низших слоев. Да еще в таком месте, где… где можно уйти-перейти, занырнуть в чужое время, а там — налаженная работорговая связь! А не старые ли знакомые здесь проявились? Людокрады боярыни Ирины Мирошкиничны? Очень может быть, очень… Кстати, немцы тоже тем же делом занимались — отец Герман, каштелян орденский, тому пример. Друг с другом на пару работали? Или, наоборот, конкурировали? И так могло быть, и сяк. Однако стрела-то все-таки новгородская…

— Я вот что думаю — зря мы здесь сидим, не пасемся! — неожиданно встрепенулся Олекса. — А вдруг…

Михаил покровительственно похлопал парнишку по плечу:

— Ну, это ты, может, не опасаешься… я — так очень даже наоборот. Думаешь, для чего сторожи-нитки поставили? И костерок мы с тобой в темноте не палим, и днем он у нас сильно-то не дымит, я слежу, ты не думай. И местечко у нас глухое, не видное…

Отрок покачал головой:

— Ох, Мисаил-боярин, умный ты человек!

— А ты думал! — внезапно расхохотался Миша. — Не был бы умный, давно бы вон, как давешняя девчонка, лежал, царствие ей небесное!

— Во веки веков. Аминь!

Подросток благоговейно перекрестился. Впрочем, это он в том, оставшемся мире, подросток, а здесь уже очень даже взрослый, путь даже и молодой. Молодой и умелый воин, способный на все!

Усевшись к догорающему костру, Михаил задумчиво поворошил хворостиною угли:

— Я вот что подумал, Лекса…

Парень тут же напрягся, аж шею вытянул — слушал, внимал умному человеку с благоговением. Даже рыбину есть перестал.

— Может, эта девчонка не просто так бежала, а знала — куда. Может — к кому-то, кто бы ее мог поджидать в камышах.

— Да, так могло быть, — важно кивнул Олекса. — Вполне.

— Вполне, — Миша вдруг хохотнул. — Но скорее всего — нет. Однако могло… значит, и мы должны эту возможность со счетов не сбрасывать. Вдруг да кто-то сюда заявится, вот на то самое место… в ближайшие дни. Может быть — даже сейчас вот.

Юноша открыл рот, прислушался… вздрогнул:

— Чу! Кажись, веслище плеснуло!

— Ага, веслище… что на той стороне делается здесь и не услышишь. Дежурить нужно. По очереди.

— Что делать, боярин?

— Де… сторожу ночную нести! Дозор.

— Ясно! — Олекса оживленно всплеснул руками. — Я так могу хоть целую ночку не спать!

— Я же сказал — по очереди, — Михаил недовольно скривился. — Ты когда в дозор хочешь?

— Хоть сейчас, Мисаил-боярин! Приказывай только.

— Ну, сейчас так сейчас, — подумав, согласился Ратников. — Дорогу-то помнишь?

— Угу!

— Тогда иди. Вернешься… м-м-м…

— Когда Матица на поклон пойдет!

Матица… Полярная звезда, что ли? Наверное, так и сеть… На поклон — значит, под утро.

— Молодец! Верно все рассчитал, парень.

Олекса аж зарделся от похвалы, заважничал, не перед Мишей — перед собою:

— Я, боярин-батюшка, если что, тихохонько в шалаш прибегу…

— Опять — «батюшка»?

— Не гневайся, Мисаиле-боярин!

— Да не кланяйся ты, сколько раз уже говорить? Собрался? Иди!

Ратников и сам, как мог, старался рассчитывать: с той стороны острова до шалаша минут двадцать ходу — это учитывая ночь. Вряд ли там за двадцать минут что-то такое произойдет, что нельзя бы чуть позже иль раньше увидеть… тем более, все равно Мишу-то разбудить некому. Ладно — уж как решил!

В эту ночь Ратникову приснился сон, странно, но Миша его запомнил, хотя обычно такой вот на сны памятливостью не отличался, как, впрочем, и любой другой человек, кроме совсем уж древних старушек. Ну, не запоминал он сны, даже если когда и видел, а тут вот запомнил — наверное, потому, что разбудили посреди ночи. Олекса и разбудил, кто же еще-то? А сон был престранный! Будто стоит он, Миша, на вершине белой и искрящейся от снега горы, стоит не так просто, а на лыжах, а за спиной у него — рюкзак, а внизу, в долине темно — буря, а на вершине горы — солнышко… даже не солнышко вовсе — а сияющий змейка-браслет!

И вокруг, сколько хватает глаз — снег, снег, снег! Синие долины, снежные шапки угрюмых скал, перевалы… Что за место такое? Михаил мог бы поклясться, что никогда и нигде ничего подобного не видел.

Может, конечно, чуть позже и прояснилось бы что-нибудь в этом сне, если бы не разбудил Олекса:

— Боярин-батюшка, поднимайся! Сам ведь строго-настрого наказал будить.

— Спасибо, что разбудил, молодец, службу знаешь! — Ратников протер глаза, уселся на мягком, заменявшем ложе, мху. — Ну, как там?

— Все спокойно! — тут же заверил подросток. — Уж я все глаза просмотрел.

Ну, уж в этом ему можно было верить.

— Благодарю за службу, товарищ сержант! — пошутил Ратников и, пожелав парню спокойной ночи, вышел.

Ночь была спокойной и тихой, такой, какой и должна быть летняя ночь — спокойной и тихой лишь в меру. И для того только, кто не умеет ходить бесшумно. Миша вот, как ни старался, не умел… в отличие от того же Олексы. Впрочем, такое умение не купишь и не приобретешь — таким родиться надо. В этих вот самых условиях.

Отведя еловые ветки от глаз, Ратников на секунду остановился, замер. И тут же услышал, как где-то неподалеку плотоядно ухает филин, как — чу! — пронеслась меж деревьями чья-то небольшая стремительная тень — белка? Заяц? Как что-то затрещало наверху, на ветках… затрещало и стихло. А вот кто-то пискнул… Наверное, филин все ж таки нашел свою жертву. Интересно было бы послушать ночную симфонию дальше, но нужно было идти, уж потом там, на месте, наслушаться.

Михаил старался передвигаться неслышно, бесшумно, как ходили охотники, и получалось вроде неплохо, но… для человека двадцать первого века, конечно, неплохо, даже просто замечательно, а вот для местных же — хуже некуда! Уж те-то ходили, как индейцы, — и Миша даже надеждами себя не тешил, что сможет перехитрить в лесу охотника, да и вообще — обычного средневекового человека, бывшего куда как ближе к природе, нежели он сам. Не тешил… но старался.

К камышам путник выбрался без всяких проблем — все-таки умел ориентироваться, не потерял еще нюх, даже живя в глуши, приобрел и некоторый опыт. Затаился в ивовых зарослях, место специально выбрал так, чтобы озеро, чтоб камыши, чтоб узенькая полоска песка — чтоб все было как на ладони. Чтоб, ежели что, не отводить потом ветки рукой. Отведешь — покажется, что бесшумно, а на самом-то деле «шильники» услышат на раз. Запросто. Куда там индейцам!

Яркая луна, сверкающая на полнеба, постепенно стала приобретать утренний серебристо-белый цвет, блекли и звезды, а небо на востоке алело пока еще узенькой полосой. Алый, оранжевый, темно-голубой, глубоко-синий такая вот предрассветная радуга. Часа четыре утра, тот самый час, когда так хочется спать. Час волка.

Вот именно, что волка! И волки эти не замедлили появиться. Естественно — двуногие!

Михаил сначала услышал негромкий плеск волны под веслами, а уж потом заметил вынырнувшую из утреннего тумана ладью, небольшую, в пять пар весел. Она шла ходко, видать, плывущие на ней люди хорошо знали фарватер, мелей не убоялись. Разогнав суденышко, разом подняли весла, мягко ткнулись в песок, выскочили.

Немцы!

Разглядев наконец пришельцев почти впритык, Ратников закусил губу — ну точно немцы. Двое монахов с бритыми лицами и с десяток кнехтов — стеганые гамбизоны, кое у кого кольчужка, небольшие, с черным на белом фоне тевтонским крестом щиты, железные шапки. Ну, копья, понятное дело, шестоперы-палицы, даже секиры. А вот мечи только у двух — оружие дорогое, рыцарское. У этих-то наверняка самые плохонькие, хорошие-то клинки не по чину.

Итак, орденцы. Верно, приплыли проведать рыболовные свои угодья. Но почему явились под утро? И почему так таятся? Громко не разговаривают, общаются все больше жестами… Ага! Вот ладья отчалила, скрылась в тумане, тихонько так, словно подводная лодка во вражеских водах, а эта дюжина — кнехты и два монаха — так и остались на берегу. Впрочем, нет — тут же пошли в лес, и Ратников, немного подумав, за ними. Утро уже, утро, солнышко вот-вот взойдет, роса кругом — знать, снова погожий денек будет. Еще чуть-чуть, и весело запоют-зачирикают птицы, лес наполнится шумом, не так-то просто будет идущим заметить осторожно крадущегося позади человека. Да и не очень-то они и прислушивались — шли себе по узенькой тропке, шагали быстро и целеустремленно, наверняка знали куда.

Ну и Миша сзади. И все думал, как бы к шалашу не свернули, не заметили бы… Нет, не свернули. Прошли прямо к поляне в окружении сосен и молодых дубков, той самой, где и появились провалившиеся в прошлое Ратников с Олексой, где в далеком будущем будет стоять мыза… Горелая мыза… Проклятая мыза.

Ага, пришли… Один из монахов — высокий и сутулый, лица за дальностью было не разглядеть — что-то отрывисто бросил, и кнехты разом попрятались в сосняке, затаились… гам же, чуть погодя, укрылись и монахи.

Зачем? Кого-то поджидали? А, пожалуй! Очень уж все было похоже на засаду.

Мише даже стало интересно, кого это они тут ждут, кого схватят? Все равно было — кого, Ратников давно уже научился в чужие дела не встревать, особенно здесь, в Пограничье. А потому тоже затаился за ракитовыми кустиками, ждал. И все прикидывал, с какой стороны подойдут те, на кого охотились монахи и кнехты. С той стороны, куда причаливала ладья? Вряд ли… тогда б уж там бы и ждали — куда как удобнее, взяли бы сразу по высадке, тепленьких! Скорее всего — с пляжа подойдут, с того, где обычно купались «робинзоны»… или с плеса.

Но откуда тевтонцы знают, что те, кто появится, придут именно сюда, именно на это место? Значит, знали откуда-то…

Михаил почувствовал волнение, азарт даже — ведь именно с этой полянкой и была связана тайна проникновения в иную эпоху, туда-то ему и надо бы… так может быть, повезет?

Чу! Рядом, слева, вдруг послышались чьи-то шаги, не такие уж и осторожные! Кто-то шел по лесу прямо на затаившегося в кустах Ратникова. Миша приготовился выскочить, убежать, петляя, к болотцу… конечно, не с той стороны, где шалаш…

Кнехты — да, это были именно они, двое — прошли мимо, буквально в двух шагах… уселись за деревьями, так, чтобы хорошо видеть поляну. Приготовили копья, один сорвал с плеча лук… вообще-то оружие для орденских служилых людей нехарактерное. Но у этого вот был хороший такой лук, татарский — уже стало настолько светло, что Ратников во всех подробностях смог рассмотреть. И кольнуло вдруг — а не из этого ли лука была убита та несчастная девушка?

Ладно, что уж гадать… мало ли здесь лучников? Ну, не так много, конечно, как где-нибудь в степных кочевьях, но все-таки…

Странно вели себя эти кнехты. Не то чтобы очень уж шумели, но и не особо таились — вполголоса переговаривались, шутили, смеялись даже. Умели бы курить и было бы курево, так, верно, и засмолили бы, а что ж? Ну ничего себе засада! Любой местный охотник или рыбак засек бы враз. А им, похоже, и дела нет. Ни на тропу, ни назад вообще не смотрят, только на поляну пялятся, надо сказать, весьма внимательно, глаз не отрывая.

И чего ждут? Или — кого?

Оп!!! Миша и не заметил, как в воздухе словно бы что-то хлопнуло, как потянуло гарью… да нет — сигаретным дымом!

И на поляне прямо из воздуха материализовался, возник — именно возник, вот как Михаил с Олексой возникли! — плечистый мужчина с квадратным подбородком и такими же квадратными плечами, одетый в серый приталенный плащ вполне современного покроя и кепку. В руке визитер держал небольшой чемоданчик — коричневый, старинного типа, с блестящими металлическими застежками и уголками, таких чемоданов полным-полно на шкафах у всех наших бабушек-дедушек. Но этот был новый, ослепительно новый. На уголках вдруг отразилось только что вышедшее на небо солнышко… Мужчина снял кепку, прищурился…

И Ратников едва сдержал крик! Узнал… еще бы…

Кнут! Кнут Карасевич! Старинный, с новгородских еще времен, враг, садист и убийца, опытный людокрад и доверенное лицо боярыни Ирины Мирошкиничны!

Ах ты, гад…

Кто-то повелительно крикнул. Вскинув лук, затаившийся кнехт ловко пустил стрелу… угодившую работорговцу в грудь! Миша только головой тряхнул — ну и дела, однако. Кнут Карасевич пошатнулся и, выпустив из рук чемодан, медленно повалился навзничь. Радостно загомонившие тевтонцы бросились к нему со всех сторон. Ага… вот на кого, значит, была засада! Ну, не повезло тебе, Кнут… и поделом!

Бабах!!! Утреннюю тишину, едва тронутую людским гомоном и пением птиц вдруг разорвал выстрел! Потом — еще один, и еще!

Вот упал на бегу один кнехт, смешно перевернулся через голову, застыл… За ним повалился другой его сотоварищ… еще один…

Бах! Пришла очередь и сутулому монаху!

Ратников аж привстал, вытянув шею. Картина того стоила: казавшийся мертвее мертвого визитер, сбросив плащ, под которым оказалась кольчуга, прицельно выстрелил в тевтонцев из парабеллума. Да-да, это был именно парабеллум, Миша хорошо разглядел…

Не так-то и глубока, видать, оказалась рана! Или и не было никакой раны, и людокрад просто умело притворился?

Снова выстрел. На этот раз, судя по всему, мимо. Пора бы уже и закончиться патронам… или имеется еще и запасная обойма? Да нет… похоже, что нет…

Впрочем, кнехты тоже не оказались такими уж потрясенными… Вот поднял голову один, другой… Снова засвистели стрелы.

А ведь точно — патроны кончились! Сунув парабеллум за пояс, Кнут Карасевич подхватил чемодан и, петляя, как заяц, со всех ног бросился к озеру.

Туда бежал, туда… к плесу…

Тевтонцы — те, кто еще был жив — нимало не растерявшись, понеслись следом. Ну а за ними, чуть выждав, и Михаил.

Разбойник бежал быстро, очень быстро, ловко перепрыгивая через овражки. Вот метнулся к болотине… гад! Там же шалаш! Нет, снова свернул… Опытный. Прячется за деревьями — попади в него тут, попробуй!

Вот и пляж, плес… Ага! Кнут уже без чемоданчика — видать, сбросил где-то… остановился, быстренько скинул сапоги, кольчугу — ах, как блеснуло, прямо больно глазам! Оглянулся, ухмыльнулся и, бросившись в воду, поплыл, умело загребая руками.

Погоня замешкалась. Лучники выпустил пару стрел… безрезультатно. Выбежал на берег запыхавшийся монах с чемоданом… ишь ты, подобрал все-таки… Что-то отрывисто приказал… Трое кнехтов скинули одежку, вошли в воду… Только, увы, поздно. Из-за мыса уже выгребала узенькая рыбацкая лодка. К ней-то как раз и плыл Кнут Карасевич. По всему, «рыбачки» именно его тут и ждали. Подплыл, перевалил через борт. На лодке заработали веслами, подняли парус…

Монах возвел глаза к небу, сплюнул и гнусно выругался.

Глава 6

Лето. Чудское озеро

КРОВЬ

Конкретность всякого исторического объяснения означает, что наш мир состоит из действующих сил, из центров действия, которые только и могут быть действующими причинами, в отличие от абстракций.

Поль Вен. Как пишут историю. Опыт эпистемологии

— Вот это вещица! Блестит, спасу нет… Для чего вот только? Однако орехи колоть ей хорошо будет!

Сидя на бревне, у погасшего еще с вечера кострища, Олекса любовался парабеллумом. То подбрасывал пистолет вверх, то заглядывал в ствол, одновременно дергая спусковой крючок…

— Эй, эй! Ты не очень-то! — выбравшись из лесу на поляну, Ратников первым делом отобрал у парня оружие, вытащил пустой магазин, передернув затвор, убедился, что патрона в патроннике нет, а уже потом, переведя дух, спросил: — Где взял?

— А там нашел, на тропинке, — беспечно отмахнулся подросток. — Присел по большой нужде, гляжу — блестит что-то… А что это, Мисаиле-боярин? И вправду — орехи колоть?

— Можно и орехи, — оторвав от рубахи подол, Миша хозяйственно завернул оружие в тряпицу и, подумав, сунул под бревно. — А можно и по голове кому-нибудь дать!

— Однако по голове неудобно…

— Тебе, например, чтоб с незнакомыми штуковинами не игрался!

— С чем не игрался?

— Все, проехали, парень, давай-ка черниц поедим да пройдемся… поглядим тут, что к чему!

— Приплыл кто? — Олекса тут же преобразился — вот только что сидел расслабленный, добродушно-вялый, улыбался совсем по-детски щурился, ни дать, ни взять ленивый двоечник на последней парте… а вот, предположив про чужих, резко собрался, свел скулы, глазами сверкнул серьезно, так, что сразу стало ясно — воин!

— Да уж, приплыли…

Михаил кратко рассказал парню о том, что случилось утром, не особенно акцентируя внимание на деталях. Ну, зачем Олексе знать, откуда именно появился Кнут и кто он такой? Просто высадились на острове тевтонцы, устроили засаду, в которую едва не угодил один черт… ловким оказался, ушел.

— Прямо так вот и уплыл на рыбацкой лодке? — не поверил юноша. — Тогда уж ясно — рыбачки эти его и ждали.

Умен!

— А кнехты что? У них же тоже ладья!

— На другой стороне.

— А-а-а… Опростоволосились, значит. Так им и надо, собакам. Девку зачем убили?

— Ну, девку и не они, может…

Олекса вдруг вздрогнул, вскочил:

— Батюшка-боярин! Так нам это… пастись надобно, вдруг да кнехты…

— Нет, не придут, — отмахнулся Ратников. — Они всех своих убитых-раненых подобрали, да на ладью. Уплыли.

— Ого! — подросток уважительно покачал головой. — У них, значит, и убитые, и раненые… И все — один? Это великий воин!

Михаил лишь усмехнулся: с парабеллумом против копий все великие. Хотя да, храбрости Кнуту не занимать… как и наглости, и злости, и откровенного садизма… Кнутом его за то и прозвали — любил кнутишком побаловаться, постегать… особливо молодых девок.

— Пойдем, Лекса, посмотрим… Может, еще чего найдем?

Поднявшись на ноги, Ратников быстро зашагал к поляне, чувствуя, как, озабоченно сопя, поспешает позади юный напарник.

Плащ! Если тевтонцы его не подобрали и не обшмонали… Может, там, в карманах, хоть один патрон завалялся? Или хотя бы нож…

Ножа не было. Как и патрона. Вообще ничего, кроме засунутого в наружный карман сложенного втрое журнала. Ратников внимательно осмотрел плащ — он так и валялся в кустах, густо испачканный кровью… видно, все ж таки зацепило Кнута. Что ж кнехты-то не подобрали? Не заметили в кустах? Или просто лень было лезть в колючие заросли? А, скорее всего — просто не до того. Раненых нужно было уносить, убитых… Да еще спешили, похоже… В общем, не подобрали. Красивый такой плащ, тонкого серого габардина, с большими лацканами и широким, тоже габардиновым, поясом. И вот, в кармане — журнал. Модный, с картинкам, можно даже сказать — антикварный — «Зильбершпигель», за март 1936 года. Немецкий!

Однако чудны дела твои, Господи! Откуда у этого шильника Кнута — немецкий иллюстрированный журнал? Да еще за тридцать шестой год! Фашистский!

А откуда парабеллум? И собственно плащ? Как раз такой, как на одной из фотографий в журнале. Да и чемодан… судя по виду, тоже ведь примерно из того же времени. Однако интереснее все же другое — что в чемоданчике? Вдруг браслетики? Почему бы и нет?

Нет, уж браслетами-то людокрад непременно воспользовался бы, ушел… Или просто не сообразил да на пистолет понадеялся? Может… А может, он просто «попка», курьер, и чемодан просто-напросто заперт на все замки? Кнут, конечно, их бы и открыл, вне всяких сомнений, полюбопытствовал бы… да ют, похоже, не успел.

Чуял! Нутром чуял Ратников маячившую за всем этим какую-то жуткую тайну! Впрочем, черт-то бы с ней, с тайной, выбраться бы поскорее обратно!

По зрелому размышлению, Михаил решил больше не сидеть, бессмысленно тратя время на ожидание неизвестно чего — так и до белых мух можно высидеть, а начать действовать активно. Примерно ясно было, в каком именно направлении. Искать монахов, кнехтов… и раненого Кнута. Все эти люди — не демоны и не бесплотные духи, а ливонский берег заселен достаточно густо, да и охотники везде, рыбаки… шайки там всякие. Кто-нибудь что-нибудь да видел, знает. Надо лишь аккуратненько местных людей расспросить, для чего лучше бы прикинуться торговцами… хоть из того же Торопца, Полоцка, Пскова… лучше — из Торопца, они с немцами зело дружат… как всегда — супротив владимирцев. Да и псковичи-то с тевтонами задружились и — после договора — Новгород. Так, исподтишка друг дружке, конечно, пакостят, но особого ожесточения нет. Да его и не было, в общем-то… Не те времена. Ну, подрались из-за землицы — с кем не бывает?

А крестьяне по чудским берегам — зажиточные! Рыба, зверь лесной, да и климат уж куда лучше, чем в тех же новгородских землях. Море ближе — теплее, сельскохозяйственный цикл недели на три, а то и на целый месяц больше, а следовательно, и крестьяне живут богаче, и не такие забитые. Тевтонцы, кстати, правильную политику ведут — на захваченные у пруссов да эстов земли переселенцев привечают, разные льготы дают, законы разумные установили, податями не душат. В первую очередь, конечно, немцев все это касается, из разных германских земель… Но и поляки начинали на землицах орденских селиться, и с удовольствием, от князей своих алчных сбежав… позднее, в знаменитой Грюнвальдской битве сколько знамен польских на стороне тевтонцев дралось? Ну, поменьше, конечно, чем против… но не особо. Так что бегли поляки на тевтонские земли, да и из русских крестьян многие бежали в Ливонию, переселялись. Родина, она для того Родина, у кого что терять да что защищать есть. А если нечего? Если боярин, гад, дерет семь шкур, хоть и без того не продохнуть не выдохнуть? Тогда уж лучше к немцам… и климат лучше, и дерут не семь шкур, а только пять. Уже вздохнуть можно.

Так что крестьяне, пусть не на орденских землях, а даже здесь, на ливонском берегу, в Пограничье, жили уж куда зажиточней, и даже многодворными деревнями: пять-шесть дворов — не редкость. А на Руси-матушке, в разных ее государствах-княжествах — все больше по одному двору, по два, редко — по три.

Потому мелкими торговцами прикинуться, гостями торопецкими — милое дело. На Новгородчине не прокатило бы — крестьяне бедные, злые, нечего им даже и на очень нужные товары выменять, а здесь… здесь уже люди другие. Пусть чуть-чуть, пусть самую малость… На эстов, главное, не нарваться — с этими немцы не церемонились, примучивали, только треск стоял. Потому и опасно было — Олекса как-то говаривал: и в прусской земле, и в лесах у эстов чего только не творится! Тевтонцам туда лучше и не соваться. Да и не только тевтонцам… Однако здесь, на Чудском, покуда спокойно. Относительно всяких других мест, конечно.

Что же касается еще одного следствия из всех произошедших событий, то теперь Ратников практически точно знал, где очутился… В нем, в родном, в тринадцатом веке. Наверняка! Исходя из этого, и нужно было теперь действовать.

— На немецкий берег? — Олекса озадаченно почесал за ухом. — Не, не доплывем, боярин! Далече! Я, хоть и хорошо плаваю, а все ж не отважился бы.

— Да зачем же нам вплавь-то? — добродушно рассмеялся Миша. — Вот еще — вплавь! Плот сладим!

— Плот? Так у нас же ни топора, ни даже ножика.

— А зачем? Плавника — я видел — у плеса много, ивовыми прутьями свяжем, выждем попутного ветерка — и в путь! Да и коряжину ту, какой могилу копали, можно вместо весла. И еще такую же отыскать… неужто до немецкого берега не доберемся?

— Доберемся, боярин! — неожиданно обрадовался подросток. — Главное — решиться. Так где, ты говоришь, плавник видел?

Плот конечно же вышел неказистым, да и неповоротливым, тяжелым, однако вполне держался на плаву — а что другое от него требовалось? Вместо весел взяли две подходящие коряги, соорудили и мачту из подходящей сушины, приспособив под парус все тот же плащ.

Стоя на берегу, Миша озадаченно осмотрел получившееся плавсредство и скривился:

— Да уж — не гламур!

— Что ты говоришь, боярин-батюшка?

— Говорю, неказист плотец. Ну да ладно, ветерок вроде бы подходящий… Пожалуй, и в путь!

— Конечно, в путь, господине! Чего тут еще выжидать-то?

Олекса выказывал явную радость, видать, жизнь «робинзонов» парню давно уже надоела. Как, впрочем, и Ратникову. Этак и впрямь до зимы можно было сидеть. Тем более, теперь хоть какой-то план появился.

Оба островитянина, закатав брюки, столкнули плот с песчаной мели и, быстро на него запрыгнув, заработали веслами. Сколько пены подняли, сколько брызг, употели все, а оглянулись назад — вроде никуда особо и не отплыли!

— Греби, греби, Лекса, что встал? Сейчас на ветер выгребем — парус поставим.

Парус… хорошее название для габардинового мужского плаща по моде тысяча девятьсот тридцать шестого года!

И все же поставили мачту, и парус-плащ… И пошел, пошел плотец, не так чтобы очень уж ходко, но пошел… часа через два уже и заметно стало, как островок отдалился, явно отдалился… не обман же зрения все же?

«Робинзоны», конечно, гребли… потом отдыхали… и снова гребли, не слишком-то надеясь на ветер, которого не то чтобы совсем не было, но он был такой слабенький, явно не под массу кое-как связанных в плот бревен.

Кто первый заметил далекий немецкий берег, Ратников не сумел бы сказать с точностью. Вроде Олекса… А может, и он, Миша… Впрочем, Олекса первый воскликнул:

— Земля!

Словно матрос Христофора Колумба после далекого и опасного плаванья!

Вот такими они к ближайшей деревне и вышли: лохматые, по пояс голые оборванцы, босяки, прокаленные солнцем до бронзовости. Затаились у мыска, заранее высмотрев воткнутые для сушки сетей вешки, дождались возвращения рыбацких лодок. И, как только рыбаки выбрались на берег, тут же и выбежали из камышей, бросились на колени в горячий песок, закричали — все по науке, по психологии:

— Люди добрые, поможите! Сами мы не местные…

Ну, про то, что дом сгорел врать не стали и деньги на лечение детей не выпрашивали. Просто сказали: так, мол, и так, были мы купцы, из Торопца-города торговые гости, продали в орденских землях воск да мед, обратно железа закупили да криц медных, но… Увы, не судьба была в родные места возвратиться: напали на лесной дороженьке тати, все как есть отобрали, ироды, все-все, что непосильным трудом нажито, даже вот, одежонку богатую поснимали, видать, приглянулась татям!

— Теперь домой, к себе в Торопец, пробираемся.

Рыбаки посмеялись, посочувствовали:

— Всяко бывает, на то вы и торговые гости. Самих живота не лишили — и слава Господу!

Олекса смачно плюнул в песок и, истово перекрестясь, согласился:

— Оно так, мужички, правда ваша.

А Миша переночевать попросился: углядел — полным-полно в ладьях рыбищи, видать, хороший сегодня денек выпал, удачливый, вот и довольны были рыбачки, веселы.

— А и ночуйте! Чай, не стесните, в избе места хватит.

— Мы можем и это… ночлег отработать. На ловлю вон, с вами, пойти…

— Ладно уж, сидите! На ловлю…

Молодого, приятного с лица, парня, что предложил «купчишкам» заночевать, звали Егором. Он приходился средним сыном рыбацкому старосте Тимофею Овчине, мужику себе на уме, кудлатобородому, строгому, авторитетному — артельщики его слушались беспрекословно. Да и как не послушать-то? Тимофей — главный во всей деревне, большак, все остальные — его родичи-приживалы.

Деревня так и называлась — Овчины — и располагалась в глубине небольшой бухточки, насчитывая целых пять изб — по тем временам богато! Пятую — новую, недавно подведенную под крышу, как раз и занимал недавно отделившийся от авторитетного папаши Егор, только-только женившийся на одной чудинке, Эйне. Женушку свою молодую парень по пути, как можно было ожидать, не нахваливал, видать, боялся сглазу, однако по всему придурковато-счастливому виду его, по улыбке, по горящим от тихого счастья глазам, видно было — если Егор и не по любви женился, так любовь эта тут же и пришла, в дверь постучала. И от того было славно!

На площади, перед часовней — тоже выстроенной недавно, с видимой любовью, с этаким деревянно-кружевным украшательством — мужики попрощались. Большинство вслед за Тимофеем-старостой свернуло на его двор, огороженный высоким тыном, с крепкими воротами и злобно лающими — было далеко слыхать — цепными псами.

— За таким заборчиком ядерную войну можно выдержать! — усмехнулся Миша.

Егор на ходу обернулся:

— Ась?

— Говорю — изба у батюшки твоего справна!

— А, это да, как же без справности? Тати да чудины немирные по лесам бродят, с озера могут приплыть… Ай, что я вам-то рассказываю? Сами-то пострадали, сердечные. Голодны небось? Ничо! Сейчас вас Эйна накормит. Ушицу налимью сладим, да щучью, да из лососки — знатно!

Миша, как бывший историк, знал, что рыбу на уху в те времена было принято варить отдельно, все виды ухи считались разными блюдами. Как и грибы, скажем, и дичь, и овощи. Все ели отдельно, никаких салатов-винегретов не делали.

— Ух! — подходя к новой, сверкающей в лучах заходящего солнышка, избе, Егор остановился, принюхался. — Чуете? Женушка с утра хлебы свежие испекла… мучицы невдавность в Дорпате купили.

— А далеко ль до Дерпта?

Парень отмахнулся.

— Да недалече.

— Бискупу, значит, платите, — коверкая слова на средневековый манер, понятливо покивал Михаил.

— Ему.

То-то вы такие и смелые! Небось, рад дерптский епископ рыбке! Да и рубежи его охраняете — от тех же новгородских да псковских шальных отрядов — тоже дело немаленькое. В общем, неплохо устроились… только опасно, одно дело — отряды да шайки малые, а вдруг Александр Ярославич решит снова ливонские земли повоевать? Или орден, или епископ чего напортачит? Да что там говорить — с Ледового побоища еще и пары лет не прошло… Правда, все сейчас замирились, Александр Ярославич с тевтонским магистром да епископом дерптским — друзья. Как вот Дмитрий Медведев — с Саркози и Обамой. О «юрьевской дани» Ярославич уж и не заикается, землицы дерптской не просит. Согласен на мир… да немцы много чего уступили, признали. Могли бы и сразу, без всякого побоища, договориться, решить дела полюбовно — что в конце концов и вышло вполне. Но в эти времена такое было как-то не по понятиям! Как это — миром? А сперва мечом помахать? Нет, сразу миром — как-то беспонтово, обидно… Да и соседушки — литовцы, поляки, шведы — не поймут, скажут — ну и лошины!

— А за веру-то как? — проходя в небольшие воротца — до больших еще не дорос Егорка, хватит на деревню и одной крепости! — негромко справился Ратников: — Не придирается бискуп? Вы ж православные, так?

— Знамо, так, — солидно кивнул парень. — Не до нас покуда бискупу — язычников по лесам полно. А мы что — мы на виду, никуда не денемся…

Понятно… Если что, всегда прищучить можно.

Вообще, здесь, в Пограничье, и дальше — в Ливонии — много всякого народу жило: немцы, датчане, русские, поляки, литовцы, эсты-чудины… Одно и то же? Нет? А черт их… В общем, особой кондовой закрытости не было, ксенофобией страдали куда меньше, чем, скажем, в центральных русских княжествах, хоть во Владимире том же…

— Ну, входите гости!

Егор с гордостью кивнул на крыльцо, пока еще без перил, со свежих, вытесанных — пилорам еще не было — дубовых досок. Хорошее крыльцо — высокое, крепкое. Как и все остальное: жилая изба на высокой подклети, клеть, помещеньице не отапливаемое, там летом спали, а зимой припасы хранили, между ними — сени, с сеней во двор — крыльцо, с другой стороны — хлев, слышно было, как мычала корова… а может, и не одна. Что и говорить, домишко справный, большевики бы его точно раскулачили…

Двор, правда, пока не обустроен — один сарай, но нет еще ни пилевни, ни бани, ни птичника… однако бревна уже привезены, вон, лежат аккуратненько. Весной, видать, в марте еще рубили, пока соки не пошли… такие бревнышки не гниют.

Молодая супружница Егора — высокая, несколько тощеватая по местным меркам, девчонка лет шестнадцати с милым курносым лицом, при виде мужа и гостей улыбнулась, сошла с крыльца, поцеловала благоверного в уста, гостям же поклонилась в пояс. Справная девка, в длинной, до пят, юбке, полотняной рубахе с вышивкой, жилеточке — уж точно, не русской, чудинской. Волосы под повойник убраны, да не шибко еще умело — торчит веселая белесая прядь, на лоб, на глаза падает, от того Эйна стесняется, украдкой пытается сдуть непокорный волос. Смешная. А глаза-то у нее — синие-синие, как васильки-цветочки.

Еще раз поцеловав мужа, Эйна приветливо улыбнулась:

— Пожалуйте в избу.

Олекса вдруг застеснялся пуза своего голого, ног босых, в цыпках, в сенях потянул хозяина за рукав:

— Егорий… нам бы это… рубаху какую — наготу прикрыть, а то срамно.

— Дам, дам вам рубахи… Уж какие есть… Входите, входите.

Перешагнув высокий порог, гости оказались в горнице. Собственно — вся изба представляла собой одно большое жилое помещение: слева — глинобитная, на широком поду, печь — естественно, топившаяся по-черному, справа, у небольшого оконца — широкие лавки вдоль стен, сколоченный накрепко стол, прялка, рядом — деревянный ткацкий станок, в красном углу — иконы, чуть дальше, за печью, — ложе с набитым свежей соломой матрасом. Никакого потолка, конечно, в те времена еще не было — так и поднимались стрехи, крыша — туда, в специальное отверстие, и уходил дым, да еще — в расположенные под самой крышей волоковые оконца. У печи стоял ухват, в углу, над наполненной водою кадкой, в железном светце уютно горела лучина.

Вытащив из-под лавки сундук, Егор распахнул крышку:

— Посейчас вам рубахи сыщем… Вона! Одевайтеся, да поговорим, покуда супружница ушицу спроворит.

Путники не заставили себя долго упрашивать, быстро натянули любезно предложенные хозяином рубахи, а вот насчет обуви, увы… ну, не брать же с собой резиновые сапоги и кеды? Пришлось там, на островке, оставить.

Пока Эйна возилась во дворе у летней кухни, гости и хозяин степенно беседовали, лениво потягивая квасок из голубики с черникой. Или лучше сказать — морс. Больше говорил Ратников, умело уводя нить разговора в сторону от Торопца, где ни он сам, ни Олекса отродясь не бывали. Поговорили про погоду, про лихих людей — «шильников», — потом Миша принялся рассказывать про Господин Великий Новгород, где бывал якобы по торговым делам.

Егор слушал раскрыв рот — понятно, в деревнях такие разговорчивые гости появлялись нечасто. Вообще, в средневековье чужаков не жаловали… но послушать любили.

— Ай, неужто каменный храм-то? — удивленно бил себя по коленкам хозяин.

— Конечно, каменный! И еще много каменных церквей в городе есть.

— Иди ты!

— А еще…

— Погодь, погодь, не рассказывай… Пойду, гляну — как там супружница?

— Ну, ты! — едва Егор вышел, Миша неприязненно посмотрел на Олексу. — Чего воды в рот набрал? Давай, давай, рассказывай тоже, я же не могу за двоих языком ворочать.

— Ой, батюшка! — явно обрадовался парнишка. — Так ты бы только сказал! Я много чего порассказать могу… Да боялся тебя перебить, милостивец!

— Боялся он, — Ратников хмыкнул. — Чего другого бы лучше боялся…

Ничего! Вечером настал и черед Олексы — после ушицы явились «на беседу» самые уважаемые мужики и парни, да и Тимофей Овчина самолично пожаловал, а как же! Торговых гостей всем было интересно послушать.

И уж Олекса их ожидания не обманул — молол языком так, что даже привычный к российскому телевидению (хотя за последнее время и немного отвыкший) Ратников давно уже потерял нить беседы: юноша рассказывал то об одном, то резко перескакивал на другое, потом — на третье, затем снова возвращался к первому… Клиповый подход, мать его за ногу!

А как Олекса описывал «шильников», якобы лишивших «добропорядочных господ купцов» честно заработанного прибытка! Как он их крыл…

— Раскудрит-твою через так разэтак в перду за морду через сапоги на ногу голенище!

Вот так примерно. Не только у Миши уши вяли — Егор давно сплавил женушку к соседям. А нечего тут мужские разговоры слушать! Еще чему плохому научится. Особенно от этого, молодого… ишь, как заковыривает, экими загогулинами словеса пускает! Молодо, однако не зелено… Отнюдь! Ишь ты…

Соседушки засиделись до полной темноты, пока староста Тимофей Овчина не пристукнул, наконец, рукой по столу:

— Все, робяты! Завтрия, чай, не воскресенье — работу робить.

Все степенно поднялись, поклонились, вполголоса переговариваясь и смеясь, вышли.

Староста задержался на пороге:

— Ну, что и говорить — уважили, гостюшки. Вы что там себе дальше-то думаете?

Ага! Вот он — главный вопрос. И в самом деле — дальше-то что?

— В Плесков-град будем пробираться, — твердо заявил Михаил. — Однако поначалу попробуем и в Дерпт, может, кто из знакомцев поможет.

— В Дерпт — это правильно, — Тимофей улыбнулся в бороду.

Еще бы не правильно — самому хоть не ехать, докладывать о чужих.

— К Якову, приказчику орденскому, зайдите… тут, недалече, я обскажу, как найти. Может, и поможет чем.

Орденский приказчик? А вот это уже интересно…

— Недалече?

— Да замок тут есть, кром. Недавно выстроен, — наскоро пояснил староста. — Лыцарей, правда, там нет, одни монаси да кнехты… И вот приказчик, Яков.

— Обязательно зайдем, добрый человек. Только это… нам бы обувку какую… А то босиком неудобно как-то. Тем более — в замок.

— Обувку, говорите? — Тимофей задумчиво сложил губы кружком. — Сладим!

Эйна постелила гостям в клети — хорошо там было, привольно! Узкие, закрытые изнутри ставнями на ночь окна, широкие лавки вдоль стен, полки с припасами, стол. На лавки хозяйка набросала свежего сена, накрыла сверху холщовыми покрывалами — спите, гостюшки дорогие.

— И вам спокойной ночки, — вежливо улыбнулся Ратников.

Повернувшись к иконе, перекрестил лоб и тихонько, вроде бы как себе под нос произнес:

— Ну и лето вышло у нас… несчастливое. Вот в прошлом, от Рождества Христова одна тысяча двести сороковом, иное дело было…

Молодая хозяйка услышала, обернулась в дверях:

— Разве ж прошлое лето сороковое было? Ну-ка… — зашептала про себя, подняв глаза к небу… — посейчас лето шесть тыщ… м-м-м… это от сотворения мира, а от Рождества Христова — сорок второе… нет, сорок третье… А сорок второе — в прошлое лето и было!

— Да… — Михаил тоже зашевелил губами, якобы считал. — Так и есть все, это я запамятовал.

Уснули быстро, долго не ворочались, не разговаривали, да оно и понятно — устали, уморились за день. Дурманяще пахло пряными травами свежее сено, слышно было, как в хлеву блеяли загнанные на ночь овцы, в кустах, рядом с забором, вел свои трели чаровник-соловей. А где-то совсем рядом, под лавкою, неумолчно трещал сверчок.

Сразу с утра, наскоро позавтракав, отправились в замок, Егор показал, как идти — вдоль по широкой, наезженной возами дорожке, сухой и пыльной, лето нынче выдалось не дождливое, хорошее, ведреное. Староста Тимофей Овчина с утра еще прислал мальчишку — тот принес кожаную обувку, поршни с обмотками, и плащи, чтоб уж совсем-то нищими не казаться. Гости поблагодарили, обулись, накинули на плечи плащи — хоть и жара, да уж так было положено. И пошли себе, поднимая поршнями серовато-желтую дорожную пыль.

Дорога тянулась вдоль озера, мимо болот, полей, перелесков, взбиралась на невысокие холмы, постепенно теряясь в густом смешанном лесу. На вершине одного из холмов путники обернулись: хорошо было видна деревня с часовенкой, причал, развешенные для починки старые сети, белые паруса рыбачьих лодок и синяя водная гладь. Почти как море!

— Глянь-ка, боярин! — Олекса показал рукой вперед, туда, где за изумрудно-голубым лесным маревом высились прочные деревянные стены и башни. Над главной — самой высокой — башней (кстати, сложенной из камней) гордо развевался белый флаг ордена с черным разлапистым крестом. Впрочем, крест отсюда видно было плохо, и флаг казался просто белым, словно бы рыцари-монахи заранее собрались сдаться.

— Полагаю, это и есть замок, — вглядевшись, усмехнулся Ратников. — Часа через полтора будем, может, и раньше. Отыщем этого приказчика Якова, представимся… Ой, чую, расспросы будут! Ты, Лекса, главное, не проговорись про остров! Иначе нам с тобой… В общем, плохо будет.

— Да знаю я, не дурной, — подросток обиженно скривил губы. — Все сделаю, как надобно, не беспокойся боярин-батюшка.

Опять «боярин-батюшка»! Впрочем, и черт с ним, с этим парнем, пускай хоть как называет.

Чуть передохнули, глотнули ягодной бражки из прихваченной в дорогу плетеной фляги, да пошли себе дальше. Не особенно-то людной оказалась дорожка — никто не встречался, никого не обгоняли, не догоняли, все понятно — лето, страда…

Миша шел молча, Олекса же вполголоса напевал какую-то песню, сильно похожую на «Хэппи Нэйшн», Ратников даже удивился — откуда знает? Потом прислушался… нет, все же — свое поет. Обычное — про какого-то ящера:

— Ой, сиди, сиди, ящер, под ракитовым кустом…

А по мотиву, кстати, похоже! И что они все любят про ящеров-динозавров петь? Неужто этакие звери еще водятся, скажем, где-нибудь в Волхове или Ладоге? А что, почему бы и нет? Академик Рыбаков такой возможности не отрицал.

Дорога постепенно становилась все шире, со всех сторон в нее, словно ручьи в полноводную реку, вливались лесные тропки-повертки, густой еловый лес сменился сосняком, затем пошла липа, и вот уже за поворотом показались бревенчатые угрюмые стены. Ветер развевал знамя, на башнях блестели шлемы часовых. Впрочем, сами ворота — мощные, дубовые, обитые широкими полосами железа — оказались беспечно распахнутыми… Куда-то собрались монахи-рыцари? В какой-то очередной рейд? Или кого-то ждали?

Нет, ни то, ни другое. Едва путники подошли к замку, у ворот которого уже толпилось человек двадцать просителей, как за его стенами послышалось стройное пение, и на дорогу вышла вся братия в строгих белых с черными крестами рясах. Впереди — с большим крестом в руках — шел священник, за ним дюжие кнехты несли гробы! Четыре гроба… Что за мор напал на тевтонцев?

Посторонясь, Олекса и Ратников переглянулись — обоим сразу же стало ясно, откуда эти гробы. С острова — не иначе!

— Похоже, не вовремя мы, — глядя на скорбную процессию, негромко промолвил Миша. — Может, лучше завтра зайти? Все равно, сейчас не до нас здесь.

— А и хорошо, что не до нас! — Олекса вдруг улыбнулся. — Я пройдусь, поспрошаю.

— Ты что же, немецкий знаешь?

— Немножко могу… да и так… тут, вон, и наших много. Ужо зацеплюсь языком!

Ратников хохотнул:

— Кто бы сомневался!

Юноша тут же подошел к стоявшим у дороги людям, судя по виду — рыбакам или крестьянам, о чем-то заговорил. Михаил же хотел было пройти в замок, да вот незадача — кнехты закрыли ворота.

— Завтра, завтра всем приходить! — свесившись с надвратной башенки, раздраженно прокричал мордатенький часовой.

Ну, понятно. Завтра…

— Чего это у них гробов столько, — обернувшись к уныло побревшим мимо крестьянам, поинтересовался Михаил. — Нешто, не дай Боже, мор какой напал?

— Не, не мор, — лениво отмахнулся мужик — коренастый, небольшого росточка, заросший по самые глаза рыжеватой бородой, он чем-то напоминал медведя. — С озера вчерась привезли. Кнехты бают — озерные воры напали.

— Озерные воры? — Ратников покачал головой. — А что, есть и такие?

— Да как не быть-то?

Понятно. Значит, и впрямь — с острова, значит, чемодан находится именно здесь, в этом замке, значит, туда необходимо проникнуть. Как вот только? Взять крепость штурмом? Думать, тут думать надобно. Этот приказчик Яков… может, через него как-нибудь?

— Ну что, идем обратно, боярин? — подскочил откуда-то сзади Олекса. Оглянулся, зашептал: — Узнал, узнал кое-что. Со служками говорил — здесь, здесь сундучок! Ну, тот самый…

Здесь. Да ясно, что здесь. Только как в нем теперь порыться? Да и у кого он хранится-то? У командора замка? У отца-каштеляна? Или у приказчика Якова?

— Кстати, как приказчика-то зовут, не выяснил? Ну, по-ихнему, по-немецки.

— Якоб Штраузе, был когда-то в Любеке, в небогатых купцах, за какую-то провинность изгнан… или бежал… пристал к крестоносным братьям, вот, с тех пор — с ними. Вообще, кнехты его не любят, да и братья побаиваются — хитер герр Якоб, пронырлив, себе на уме. Говорят, он здесь самого магистра глаза и уши.

— Вот, значит, как? — Ратников невесело покачал головой. Пожалуй, трудновато с таким ушлым типом придется.

Они вернулись в деревню к обеду, а затем до самого вечера, пока не вернулись с лова рыбаки, маялись бездельем. Ну, не сказать, чтоб уж совсем ничего не делали — Олекса натаскал в избу воды из озера — своего, во дворе, колодца еще не выкопали — сбегал поворошил сено, потом принялся колоть дрова…

Миша, конечно, ему бы помог, но… это было бы не по чину, не по статусу, и, конечно, непременно вызвало бы изумление и подозрение, с какой стороны ни взглянуть: и торговому гостю — пусть и средней руки — и уж тем более боярину, даже из самого захудалого рода — поганить свои руки физическим трудом было не по понятиям. Не поняли бы — точно! Всякий должен своим делом заниматься, кому как на роду написано, как Господь повелел! Купец — так торгуй, а не вороши сено. Иное дело — Олекса, он приказчик, служка — ему можно.

Вечером рыбаки, поужинав, снова собрались на беседу, и невоздержанный на язык Олекса от души развлекал их всякими побасенками. Кстати, не особо и врал, жизнь у парня выдалась, по здешним меркам, куда как необычная, бурная, интересно было послушать, местные-то крестьяне — как все и везде! — редко с насиженного места срывались. Ну, пару раз в год в Дерпт на ярмарку съездят — потом лет десять вспоминать будут! А уж чужого человека послушать…

Разве что Мише надоело уже, вышел тихонько на крылечко, сел, закатом любуясь. Скрипнула позади дверь — Тимофей, староста, усмехнулся, уселся рядом:

— Что, небось, слышал уже все?

— Слыхал… да и душновато в избе-то.

— Значит, говоришь, похороны в замке?

— Похороны. Озерные разбойники кнехтов убили.

— Ишь ты, озерные… — староста недоверчиво хмыкнул. — Что-то я таких не видал. Может, Господь миловал?

— В лесах-то лихие людишки есть… — угрюмо кивнул Ратников. — И как мы им только попались? Эх, домой бы скорее, домой…

— Так вот и я как раз об том поговорить хотел, — Тимофей улыбнулся в бороду и прищурился. — Тут, недалече, деревня чудинская есть… Эйна оттуда. Так мужики тамошние — ээсти себя прозывают — по озеру-то к плесковскому берегу ходят. Мы сегодня повстречали рыбачков тамошних, лодочников… На той седмице — пойдут проводниками, барки из Дорпата-города поведут на плесковский берег.

Дорпат-город… Дерпт… он же — Юрьев. Весьма, весьма спорные территории. Ну, у кого сила — тот и прав, всегда так было и будет.

На той седмице… это что же — так мало времени осталось? И ведь никуда не денешься, придется отплыть… правда, там уж можно что и придумать. Остаться… чего в Пскове-то делать? Там, конечно, тоже можно концы поискать, на людокрадовой усадебке, но уж больно следок шаткий, да и людишки есть, с какими бы лучше не встречаться.

— Мы вас завтрия поутру подкинем в деревню, поговорите со старостихой, теткой Эйновой, Анна-Лиза зовут, жонка справная, всех мужиков в кулаке держит!

Предложение было из таких, от которых не следовало отказываться. Уж конечно, Ратников хорошо понимал старосту — чужаки никому не нужны, и коль уж есть возможность, от них поскорее избавиться.

С утра поплыли. Скрипели уключины, и налетевший ветер наполнял паруса рыбацких челнов, унося их в синюю озерную даль. Лодкой, в которой сидели Михаил и Олекса, умело правил Егор. Чуть отстав от остальных, он направил челн вдоль берега, обходя прихотливые изгибы и заросшие плотным камышом плесы. Кроме Егора и гостей, в лодке находилось еще четверо парней — потеряв ветер, они взялись за весла. Билась о борт волна, хмурились над головами синие прозрачные тучки. К грозе? Может быть… А может, и нет, может, еще и разнесет все — как ветер.

Челнок шел довольно ходко, и примерно через пару часов на берегу показалась деревня, состоявшая из нескольких убогих хижин.

— Чудь белоглазая, — поворачивая лодку, ухмыльнулся Егор. — Вон, видите, изба справная? Она одна тут такая… Это и есть старостихи Анны-Лизы дом. Мы-то не будем заходить — некогда, а вы от нас поклон передайте.

— Обязательно, — заверил Михаил, ополаскивая озерной водою лицо.

И покрепче прижал к груди котомку с припасами… и парабеллумом. Пока бесполезным, без патронов, а дальше — кто его знает?

Анна-Лиза — Анне-Лиизе, по-местному — оказалась совсем не такой, какой почему-то представлял ее себе Ратников. Вместо ожидаемой дебелой бабищи с обликом и повадками Кабанихи, на пороге избы гостей встречала высокая и стройная женщина с красивым, с тонким чертами, лицом, быть может, чуточку скуластым, но это лишь прибавляло пикантности. Тонкий, немного курносый, нос, пухлые чувственные губы, большие серо-голубые глаза, ресницы… не поросячье-белесые, как можно было бы ожидать, а густые, темные, загнутые… Настоящая красавица! И ведь не старая еще, что-то около тридцати, тридцати пяти…

Опрятная, в длинном приталенном платье-тунике доброго немецкого сукна, темно-голубого, с желтой шелковой вышивкой по подолу и на манжетах… Шелк! Это и не всякой боярыне по силам, а тут… Да еще жемчужное ожерелье на шее… и темно-зеленые сафьяновые сапожки, и безрукавка из соболя, накинутая этак небрежно, как много позднее будет принято у модных кутюрье. По всему чувствовалось — эта женщина за собою следила.

Гости, войдя во двор, поклонились:

— Здрава буди, хозяюшка! Терве!

Ратников поздоровался по-эстонски, и, видно сразу, это старостихе понравилось. Женщина улыбнулась, показав ровные ослепительно-белые зубы:

— И вам здравстовать, — она говорила по-русски с приятным акцентом — «страфствофать». — Прошу, проходите в дом.

— Эйна, да Егор с Тимофеем велели кланяться. А мы — гости торговые. Я — Михаил, а он — Олекса, служка.

— Да-да, — наши рыбаки вчера говорили. Прошу за стол, садитесь.

Входя в избу, Ратников на крыльце обернулся, наскоро осматривая хозяйственно прибранный двор с добротными приземистыми постройками из рубленых бревен: вместительный амбар, длинный сарай для обмолота снопов — гумно, рядом, почти впритык — овин с печью, где эти самые снопы сушились. Чуть дальше, в глубь двора — летняя кухня, баня с поленницей приготовленных для топки дров, и пилевня, в которой хранили солому и сено.

Слева от ворот виднелась собачья будка со здоровенным, посаженным на цепь псом. Лохматый, пего-палевого окраса, зверь этот не лаял, а лишь злобно рычал, показывая крупные желтые клыки. Прямо напротив ворот стояли дровни с сеном — как и в новгородских землях, санями здесь пользовались и летом — по пожням да по болотинам — в самый раз. У сараев деловито возились прислужницы и слуги, похоже, Анне-Лиизе была строгой хозяйкой.

Внутренняя обстановка избы ничем не отличалась от общепринятой, та же топившаяся по-черному печь, широкие лавки, скамья, сундук с добром… и еще явно немецкой работы шкафчик с посудой. Да еще иконы в красном углу не было, ее заменяло изящное распятие. Что же, хозяйка была католической веры?

Анне-Лиизе вдруг улыбнулась, перехватив любопытные взгляды гостей:

— Да, я крещена десять лет назад. Мой крестный — сам нынешний епископ.

Ого! Вот как, оказывается! Сам дерптский епископ — крестный! Теперь понятно, откуда богатство и почему старостиха. Эсты ведь, в массе своей, еще язычники — живут в лесу, молятся колесу или какой-нибудь елке, а тут… Интересно, силой ее крестили или добром? И так может быть, и этак. Одно несомненно — всеми своими, связанными с верою, привилегиями хозяйка умело пользуется. И деревня довольно зажиточная — семь дворов, шутка ли! — как видно, не трогают ее немцы, наоборот даже… Ишь, прижились как… И Анне-Лиизе эта, и Тимофей Овчина. Ну а почему бы и нет? Всяк всегда свою выгоду разумеет. У старостихи, кстати, выгоды этой должно быть больше, опять-таки — из-за веры.

Ни мужа, ни детей в избе и во дворе видно не было, и Ратников знал — почему, Эйна напоследок сказала. Тетушку ее, Анне-Лиизе, еще в детстве долго насиловали какие-то набежавшие из лесу хмыри, Бог, а лучше сказать — Дьявол, знает, что это были за люди: лесное ворье, душегубцы, одним словом. С тех пор Анне-Лиизе никак не могла родить… может, потому и приняла крещение, надеялась, что Бог поможет. Увы, не помог. И уж конечно же никто не взял несчастную в жены — кому такая нужна? Женщина в этом суровом и неприветливом мире — лишь станок для рождения детей и не более. А Анне-Лиизе вот смогла подняться, несмотря ни на что и используя все, что возможно — за одно это ее уже можно было уважать.

— Кушайте, кушайте, — усевшись за стол вместе с гостями — вовсе не по обычаю — женщина гостеприимно улыбалась. — Пейте вот, молоко, творог ешьте, сметанницу, простоквашу…

Опять же со слов Эйны, Ратников знал уже, что старостиха держала полторы дюжины дойных коров, имелись и покосы, вообще-то принадлежавшие ордену, но… судя по количеству молока на столе, Анне-Лиизе пользовалась ими невозбранно. Как и всем прочим.

Молоденькие приживалки-служанки таскали из летней кухни разную снедь, в большинстве своем — рыбную и из дичины, что и понятно: мучица, если и оставалась, так до нового урожая ее экономили, что же касается мяса — говядины, баранины или там свинины, так скотину, вестимо, забивали по осени, ближе к морозам. Да и день вообще-то был постный — пятница.

Но и так, что и сказать, стол просто ломился: ушица налимья, щучья, лососевая, тушенная в молоке налимья печенка, дикий, прямо в сотах, мед, вареные яйца…

И это при всем том, что овощи-то еще не вызрели — репа, огурцы, свекла, лук, редиска.

— Дай Бог тебе счастья, хозяюшка, — насытившись, поблагодарил Михаил. — Теперь и о делах поговорить можно?

— Говорите, — женщина улыбнулась. — Знаю, какие у вас дела. Сладим! Вы — гости торговые, те, что из Дорпата — тоже. Купеческое слово свято — договоритесь. Да, думаю, у вас не токмо в Торопце свои люди есть…

— Да, есть и в Плескове, — улыбаясь, кивнул Михаил. — Вот только в Дорпате — увы, нет.

— Что ж так?

— Да вот так… Ничего, Бог даст, скоро в Дорпате двор свой торговый откроем. И не только в Дорпате — в Ревеле, в Риге!

— Эко вас размахнуло! — Анне-Лиизе хмыкнула и махнула рукой. — Ну, да поможет вам Святая Дева Мария.

О, как она на него посмотрела! Миша хорошо понимал такие вот женские взгляды… лукавые, зовущие, грешные…

И не противился, когда, улучив момент, хозяйка шепнула:

— Пусть твой приказчик прогуляется с моими девушками в лес, по ягоды… все веселее. А к вечеру приплывут наши — договоритесь.

Олекса, конечно, насчет девушек сразу просек, заулыбался — мол, конечно, прогуляюсь, боярин-батюшка, и не только в лес, а и вообще — куда приказано будет. С такими-то смешливыми девками!

Проводив приживалок, хозяйка повернулась к гостю, улыбнулась томно:

— Не хочешь ли осмотреть двор? Пилевню?

Пилевню… как раз там, где сено… Вот туда-то, в сено, и повалились оба, едва прикрыв за собой двери. Пахучее, душистое, мягкое…

Жаркие женские губы целовали Мишу с таким пылом, с такой неугасимой жаждой, что, наверное, вряд ли можно было бы сейчас желать чего-либо лучшего. Вообще, по всем повадкам ощущалось, что эта женщина привыкла сама брать мужиков. И не всегда — добром, похоже, иногда — и силой.

Ах, какая у нее оказалась фигурка — точеная, с тонкой по-девичьи талией, с большой и упругой грудью! Михаил уткнулся в эту грудь лицом, гладя руками шелковистые бедра, ахнул… Анне-Лиизе закатила глаза, застонала, томно и страстно, какая-то пряная истома, благодать, накатила на обоих, и казалось, что не было больше сейчас ничего — ни этой пилевни, ни двора, ни деревни, ни озера…

— А ты востер! — откинувшись, наконец, на мягкое сено, тихонько засмеялась женщина. — Клянусь, у меня уже давно не было подобных!

— Я польщен.

— Но нет, не думай. Я не предложу тебе остаться. Нет, не предложу, хотя, быть может, и хотела бы… Но если будет случай — заезжай в гости. Всегда приму с честью…

Она снова поцеловала Мишу в губы, принялась ласкать, как будто и не было еще ничего, как будто все только начиналось…

И снова исчезли серые стены пилевни, и молодые тела сплелись в прекрасный и грешный узор, узор любви, страсти и неги… нет, пожалуй, любви здесь не было, но вот все остальное…

— Ах! — стонала Анне-Лиизе, словно большая кошка, выгибая спину. — Ты такой… такой…

Ратников тоже получал истинное наслаждение, еще бы… Вот это женщина, вот это страсть, вот это чудо! Такое, какое ну никак не ожидал бы обрести в этой забытой богом деревне.

Да, сознание средневековых людей было религиозным, и главное место в их менталитете занимал страх. Однако в случае с Анне-Лиизой… Какой же тут страх? И какая религиозность? Что же, открыто греша, эта женщина совсем не боялась Бога? А, может, потому и не боялась, что пришла к нему слишком поздно? И действительно, по доброй ли воле?

— Мисаил… ты мне расскажешь про Торопец?

Дался ей этот Торопец!

— Вчера в замке хоронили своих, — одеваясь, вполголоса заметил Ратников. — Говорят, их убили на каком-то маленьком островке…

Женщина встрепенулась, даже выронила в сено гребень:

— Островок? Кто тебе про него сказал?

— Не помню, — пожал плечами молодой человек. — Там же у замка, вчера… мужики какие-то говорили… да мне какое дело до их бесед? Так, краем уха слышал…

— Что за мужики? Не можешь ли вспомнить?

— Говорю же, не знаю. Видел их в первый и последний раз.

Анне-Лиизе больше не спрашивала, одевалась, но Мишу никак не покидала возникшая вдруг уверенность, что эта красивая, но, что уж тут говорить, не очень счастливая женщина что-то такое знает про остров. Про тот самый остров… Жаль, не было времени ее как следует разговорить… и все же Ратников попытался.

— Те мужики говорили, будто про тот островок многие знают…

— Многие? Кто? Ах, ты же не ведаешь… Да, есть тут один островок, — накинув соболью телогрею, неожиданно произнесла старостиха. — Рыбаки прозвали — Проклятый остров. В бурю там многие гибнут…

— Так, может, и те кнехты…

— Может. Я про вчерашние похороны слыхала… Наши в замок плавали, с оброком. Но нет, не на острове их… В лесу! Тут ведь каких только лиходеев нету, если б не орден, не люди епископа — давно бы от наших изб остались одни лишь уголья.

Миша кивнул. Права баба…

— Госпожа! — едва любовники вышли из пилевни, как кинулась навстречу служанка — девчонка лет четырнадцати, в рубище, с длинными нечесаными космами. Поклонилась, что-то сказала на языке ээсти.

Анне-Лиизе ответила хлестко, жестко даже — девчонка дернулась, словно бы от оплеухи, зашмыгала носом… Убежала в слезах…

— Велела ей лепешек напечь, — уже войдя в дом, с усмешкой пояснила хозяйка. — Так эта дурища молоко упустила… Да и ладно б с молоком — а то ведь мучицу перевела, а сейчас ее мало, муки-то.

Со двора послышались веселые голоса — возвращались с ягод девчонки с Олексой. В избе было жарко — нагрелась за день, а за окном, клонясь к закату, плыло оранжево-желтое солнце. Ничего себе — вечер уже! Вот времечко-то промчалась…

— А хозяйка-то здешняя — строга! — незаметно шепнул Олекса. — Потом обскажу…

Немного погодя все — и хозяйка и челядинки-холопки ее — побежали на берег, к озеру — встречать мужиков с уловом. Там, на причале и сговорились на ту седмицу — плыть с дорпатским караваном на плесковский берег. Не за так сговорились, за штуку сукна немецкого — оную штуку, ничтоже сумняшеся обещал Михаил, надеясь никогда в жизни больше с этими лодочниками не встретиться.

Небо быстро меняло цвет, становясь из лазурно-голубого белесым, вечерним, потому уж и вовсе засинело. Следом за местными вскорости приплыл и Егор — за гостями. Пора было возвращаться, а Миша никак не мог расспросить напарника — что он узнал такое у приживалок?

— Ты, Егорий, у свояченицы своей… или как там ее… молочка бы попил, а мы пока к лодке пойдем, спустимся. Выкупаемся, да обратно.

— Купайтесь, купайтесь, — рассмеялся Егор. — Уж подгонять вас не буду.

— Посейчас и девки к озеру спустятся — с котлами за водой, да посуду мыть-чистить… — на ходу проговорил Олекса. — Ну, тебе-то, батюшка-боярин, они ни в жисть не скажут, чего мне рассказали.

— Это почему это? — Ратников несколько обиженно обернулся.

Отрок улыбнулся, широко, весело, однако и лукаво тоже:

— А потому, господине, что я молод вельми… как они. А молодой с молодыми, известное дело, куда как легче сходится.

— Ишь ты, — стягивая с ног поршни, хмыкнул Михаил. — А ведь верно! Ну, рассказывай, не тяни — что там они тебе такое поведали?

— Посейчас… окунусь токмо. Больно уж в лесу гнус зажрал.

Ох, и водичка была сейчас в озере. Парное молоко! И по цвету похожа, только, может, чуть серебристее… Ветерок задул, хороший такой, свежий. Поднял волнищу, заодно унес куда-то комаров да мошку.

Выкупавшись, Миша с Олексой уселись на бережку, за ивами — обсыхать.

— Ну? — Ратников скосил глаза. — Расскажешь ты уже?

— Так я и говорю… — парнишка смешно сморщил нос и, понизив голос, продолжал уже на полном серьезе: — Островок тот, на котором мы были, тут хорошо известен — его Проклятым зовут…

Ну, это Михаил и так знал!

— И не только потому, что в бурю много лодок тонет. Там еще и люди пропадают!

— Вот как? И много пропало?

— Да не так уж, — Олекса зябко поежился. — Но зато совсем недавно. Два здешних отрока и с ними девчонка из приживалок. Девчонку-то хозяйка особенно не искала, а вот отроков… мужики весь остров прошарили — и ничего!

— Откуда же известно, что они на острове-то пропали? Может, пошли купаться да утонули?

— Не! Они на остров тот и поплыли — за травой, там трава какая-то особенная, хорошо огурцы солить, добавишь в кадку — хорошо огурец получится — духмяный, хрустящий, такой, что…

— Ты не про огурцы, про пропавших рассказывай!

— Ага, — опомнился отрок. — Так вот, всех троих туда Анна-Лиза эта отправила, за травою…

— Ну, отправила — и что здесь такого? Кого еще за травой отправлять-то? Мужиков, что ли?

— Да, а допреж того, еще по весне как-то, своеземица здешняя отроков-робят да молодых юниц девок в замок водила. Там, в замке-то, им про Иисуса Христа толковали… Чудины-то многие не против, чтоб их дети крестились, одначе не все… А у них, у немцев, так положено, что, прежде того, чтоб христову веру принять, надобно о ней узнать хоть что-то. Ну, этим, язычникам…

Понятно. Анне-Лиизе в меру своих сил помогала католическим миссионерам крестить язычников. Что ж, не самое плохое дело! Юным эстам там все рассказывали, не силком тянули…

— Так, не понимаю — что в этом плохого-то? — рассердился Ратников. — Ты что, мне все здешние байки решил пересказать, неизвестно зачем?

— Не гневайся, боярин-батюшка! — Олекса сделал попытку упасть на колени, но Ратников сумел его удержать. — Там не все чисто, в замке-то… А ты же про замок тоже велел спрашивать.

— Так-так… — насторожился Миша. — Ну! Давай выкладывай, что там такого?

— В замке юнцам с юницами таинства объясняют…

— Ну, понятно…

— И руку, на сгиб локтя, колют иглой…

— Что?! Пытают, что ли?

— Да нет, — Олекса подал плечами. — Они говорят — не сильно-то и больно. Так, пощиплет чуть-чуть… А вообще — обращаются ласково, кормят…

Кормят… Ох, не понравилось почему-то Ратникову это в общем-то очень даже хорошее слово. Ему вообще все безличные слова не нравились: ну, в самом деле, что это значит — кормят? Конкретнее надо: кто кормит? На какие такие средства? Зачем, с какой целью?

— Ну кормят… и что?

— И все… Боле ничего не рассказывали. Токмо те, кого пытали эдак, потом и пропали… ну, на острове том.

— Так… — снова задумался Миша. — Послушай-ка, друг мой, а ты не мог бы хоть кого-нибудь, из этих, пытанных, привести, только побыстрее? Сам же говорил — служки как раз сейчас сюда заявятся — за водой горшки мыть.

— Да, придут… сами говорили.

— Ну, так давай, давай одевайся!

Вот так всегда… не подгонишь, так никто ничего как следует и не сделает ни за что! Олекса живенько оделся, убежал за кусты, к мосткам, оттуда как раз доносились голоса и девичий смех. А Миша в ожидании заходил по песку. Думал. Иглами пытают… зачем? Но, вообще, обращаются ласково… странно… А если… Нет! Это уж вряд ли, всяким домыслам есть и предел.

— Вот, привел, господине!

Олекса вывел из-за куста парнишку лет двенадцати, лопоухого, светлоглазого, с соломенными, смешно торчащими в разные стороны волосами и круглым веснушчатым лицом.

— Вот он… зовут Хейно.

— Здрав будь, Хейно. Тере!

— Тере… — мальчик сконфуженно улыбнулся и поковырял в носу.

— Ты в орденском замке был?

— Он не все слова понимает, боярин, — пришел на помощь Олекса. — Если хочешь, так я спрошу по-ихнему?

— Ну, спроси, спроси!

Юноша о чем-то заговорил с мальчишкой, не так, чтоб очень быстро, но, похоже, Хейно все понял. Что-то ответил… так, с явным страхом в глазах.

— Был он в замке. По весне еще. Их многих тогда водили. Ну, ребят некрещеных… того, конечно, чьи родичи не прочь, чтоб крестили.

— И всегда кололи иглой?

— Нет. Один раз только. Но всех.

— Спроси — кто колол? Монах? Кнехт? Рыцарь?

Олекса спросил… и выслушав ответ, усмехнулся:

— Он говорит, не кнехт это был и не рыцарь. Вроде похож на монаха — лицо бритое… но не монах. В маске — все лицо закрыто, одни глаза. Монах рядом стоял… даже двое. Эти улыбались, руку держали… подбадривали, дескать — Христос терпел и нам велел. Да и не больно им было… так, страшновато только. Так ведь один раз и было.

— А что родители на это сказали?

— Да ничего. А Анне-Лиизе сказал — значит, так Господу надо. Кто выдержал пытку иглой — за того Господь и заступится. Да не такая эта и пытка была, так, смех один.

— А что за иголка?

— Острая… тоненькая, блестящая… Оп — и уже вена проколота, вон, на сгибе. Нет, смотреть не стоит — давно уж не осталось и следа.

— Так… Тоненькая да блестящая, говоришь?

— Это не я говорю, боярин, это — он.

— А спроси-ка… Что еще в той иголке было? Такого необычного…

Парнишка вдруг замялся, видать, почему-то не очень хотел говорить — то ли запуган был, а может быть, просто не знал, как описать то, что видел. Скорее — последнее.

— Говорит, из иголки сукровица бежала… как-то вот так! И в небольшую такую чарочку…

— Что за чарочка?

— Ну, на другом конце иглы… прозрачная… как вот браслетики из стекла бывают.

— Прозрачная… и с кровью… С их кровью…

— Да-да, все так, боярин.

— Ну, что ж, спасибо, Хейно! И что, многих после того крестили?

— Да всех и крестили! Теперь к ним немцы — с уважением… Улыбаются, когда видят. Похоже, скоро вся деревня в латинскую веру перейдет… да и наши, я думаю, тоже. Тимофей, Егор и все прочие… — Олекса цинично усмехнулся и сплюнул. — Вера верой, а жить-то надо.

Вот вам и религиозный тип сознания!

Сегодня одна вера, завтра другая… и ничего! Правда, далеко не все здесь такие циники. Хотя… вовсе не это занимало сейчас Михаила, совсем не это. А вот то, о чем буквально только что услышал: острая и блестящая иголка, улыбчивые монахи, стеклянная колбочка. Больше всего это напоминало забор крови! Из вены. Для анализа.

Господи, неужели правда?!

Глава 7

Лето 1243 года. Чудское озеро

ЗАМОК

Но для того, чтобы охранять подобный замок, требовалось гораздо больше воинов, чем могли содержать даже несколько рыцарей.

Марк Блок. Феодальное общество

По сути, какая-то относительно официальная необходимость визита в замок у лжеторговцев из Торопца отпала — сладились уже с чудинскими лоцманами, однако Ратников в разговоре со старостой Тимофеем Овчиной специально высказывал опасения — вдруг да все пойдет не так? Вдруг да немцы не разрешат лоцманам везти с дорпатским караваном чужих людей? Надо, надо было переговорить на эту тему с местным орденским начальством.

— Да, сходите, — охотно поддакнул Тимофей. — Тем паче есть еще время.

Пошли. Снова принарядились, хотя это слово вряд ли было уместно к старым холщовым плащам и запыленным поршням. Ну да выбирать не приходилось. Дорогу теперь знали и, выйдя из деревни с восходом солнца, путники оказались у замка часам к восьми… даже еще раньше.

Как часто бывает в здешних местах, с утра блиставшее солнышко, словно не в меру стыдливая девка, быстро закуталось облаками, мягкими, серовато-белесыми, с небольшими прожилками неба. Было тепло, но не жарко, да еще с озера задул ветерок, унося комаров и прочую кровососущую нечисть.

Хорошо было идти, славно, даже болтун Олекса не отвлекал разговорами — то ли спал на ходу, то ли думал о чем-то своем. Миша тоже думал: о странных уколах, больше всего напоминавших забор крови на анализ… кто мог это делать? Зачем? Или — гораздо проще все? Просто какой-то обряд… У католиков-немцев? Сомнительно… Впрочем, кто его знает — для обращения в христову веру таких закоренелых язычников, как эсты, наверное, все средства были бы хороши.

Какого-то конкретного плана действий в голове у Михаила пока не сложилось, молодой человек решил действовать нахрапом, смотря по обстоятельствам, главное дело было — зацепиться за кого-то из замка, лучше всего — за обслугу, имеющую доступ ко всем покоям. В этом смысле Ратников надеялся на своего юного спутника, уже во время прошлого визита заимевшего кое-какие связи.

— Олекса! Эй, парень, ты там спишь, что ли?

— А? — Юноша резко обернулся и едва не упал, запнувшись о какую-то корягу. — Чего такое?

— Ты с кем в прошлый раз беседовал? Ну, у замка.

— С пастушками. Там, в замке-то, коров да овец развели, чтоб, значит, всегда молоко да мясо свое было.

— С пастушками… — задумчиво повторил Михаил. — Вряд ли они нам, конечно, помогут, но… они могут знать кого-то еще, те — тоже, и так далее… А где орденское стадо обычно пасется?

— Не знаю, — Олекса беспечно пожал плечами. — Да, мыслю — как подходить будем, увидим. Или услышим, как коровы мычат.

Вдоль нырнувшей с пологого холма вниз дороги высились сумрачные ели и янтарные сосны, быстро, впрочем, сменившиеся липою и рябиной. Вот уже вдалеке, за деревьями, показался и замок. На каменной — главной — башне развевался флаг.

— Вон там, лужок подходящий, — Олекса кивнул направо, в сторону озера. — Заливной.

— Сворачиваем, — тут же распорядился Миша. — Еще рано… как раз время для первого перекуса.

Стадо у тевтонцев оказалось изрядным — дюжины две коровушек, упитанных буровато-пегих телок. Видно было, что о животных заботились — чистили, ухаживали — уж больно довольный вид имели орденские буренки, залюбуешься! Ну, просто образцово-показательное стадо из какого-нибудь лживого советского кинофильма про счастливую колхозную жизнь, типа «Кубанских казаков».

— Господь в помощь, работнички! — громко поздоровался Ратников, подойдя ближе к пастушкам — двум, лет по двенадцати, паренькам, босоногим, небольшого росточка. Один — на вид чуть помладше — был светловолосый, веснушчатый, второй, наоборот — темненький, смуглый… или просто загорелый, откуда в здешних местах смуглым-то взяться? Разве только цыган, что ли, вернее — байстрюк цыганской крови.

— И вам удачи во всех делах, — пастушки вежливо поклонились. — Снова в замок?

— Туда, — ухмыльнулся Олекса. — В прошлый раз не попали, сами знаете — похороны.

— Да уж, — темненький пастушонок усмехнулся и, прищурившись, пристально осмотрел путников. — А вы чего сюда-то свернули?

— Так, думали, ближе…

— Не-а, не ближе, — отрок лениво поковырялся в носу. — Только крюк лишний сделаете.

— Ну и ладно, — стащив с плеча котомку с припасами, Ратников уселся под крону раскидистой, стоявшей неподалеку сосны. — Хоть поснедать… Садись с нами, парни!

Пастушки переглянулись… уселись. И с видимой охотою принялись уминать прихваченную Мишей в путь печеную рыбу. Ели так, что за ушами трещало, видать, не очень-то их хозяева баловали… в отличие от коров.

— А что, собак-то у вас нету? — словно бы невзначай спросил Михаил.

— Чего ж нету-то? На ночь из замка берем…

— А замок, значит, ночью без собак?

— А зачем им? Но к осени вырастят — щенки есть.

— Приказчик Яков, он там за главного?

— Приказчик? А-а-а, герр Штраузе, баллеймейстер… магистр имения, замка то есть, — цыганистый парнишка оказался весьма даже неглуп, пояснил толково. — Приказчиком его наши зовут — так им понятней.

— А вы-то как в замок попали? На барщину?

— Так.

— Понятно… И давно уже здесь?

— Давно, с травня-месяца.

С травня… да уж — «давно». Ратников покачал головой: вряд ли эти ребятишки могут знать хоть что-нибудь важное, за такой-то срок… тем более и социальный статус крайне низок…

— А этот приказчик Яков… Штраузе — так?

— Да-да — герр Якоб Штраузе — он любит, чтоб именно так обращались, — парнишка потянулся, заложив за голову руки. Рукава ветхой — явно с чужого плеча — рубахи его соскользнули вниз, к плечам… А на сгибе правой руки, там, где вена, Ратников вдруг заметил синяк. Бывает, если неумело колоть… долго искать вену…

— Иголкой тыкали? — Михаил показал на синяк пальцем.

— А ты, мил человек, откудова ведаешь? Ой! — парнишка вдруг сконфузился и живенько опустил руки.

— Да знаем, знаем, не прячь! — поспешно успокоил Миша. — Таких, как ты в чудинской деревне знаешь, сколько? Напарник твой… у него тоже?

— Угу… — парнишка опустил глаза. — Герр Штраузе строго-настрого запретил про то говорить. Мы и не будем!

Ратников громко расхохотался:

— А мы вас и не спрашиваем! И без вас знаем… Тоненькая такая блестящая игла, не очень-то и больно… кровь в чарочку хрустальную стекает… Так?

Пастушки испуганно переглянулись.

— По глазам вижу, что так.

Михаил ковал железо, не отходя от кассы:

— А что сказали? Ну, как заставили-то?

— Лекарь приезжал… Сказал — дурную кровь надобно выпустить. Выпустил… — мальчишка неожиданно улыбнулся. — А потом нас накормили — вкусно-вкусно. Жареные перепела, хлебушек пшеничный. Белый, вино… никогда так не ел!

— А дружок-то твой, что ничего не расскажет? — подал голос Олекса. — Молчит, словно немой.

— Никола-то? Так он и есть немой.

— Понятно… А что за лекарь-то?

— Герр Якоб говорил, чтобы мы…

— Так вы и так уже все рассказали… Точнее говоря, за вас — мы. Ну? Так что за лекарь-то? Верно, чудной?

— Чудной, верно! — парень, как видно, и не хотел уже ничего говорить, но вот после слова «чудной» вдруг кивнул, даже слегка улыбнулся. — Лица не разглядеть — под повязкой, одни глаза сверкают. Белесые такие, рыбьи…

Ратников вздрогнул — рыбьи глаза! Впрочем, мало ли у кого такие бывают?

— Одет в рясу, темную такую, длинную, как орденский брат или послушник… но не брат! Вообще, словно не от мира сего…

Не от мира сего! А вот в этом, средневековом, аграрном мире люди очень наблюдательны. Парнишке вполне можно доверять.

— А с чего ты взял, что не от мира сего?

— Ну, не знаю, — пастушонок — звали его, кстати, Парфен — пожал плечами. — Просто вот по всему чувствовалось — ну, не наш он, не из наших мест: и ходит не так, и смотрит… как змея, брр!

— А телосложение, рост?

— Чуть пониже тебя, мил человек, в плечах чуть шире, осанистый такой, крепкий… Герр Якоб его вроде как побаивался!

— А голос, голос какой? По-русски говорит чисто?

— Голос? — Парфен скривил губы. — Так он вообще ни говорил, все делал молча — и иголку совал, и вынимал… Быстро все этак, ловко — видать, и впрямь добрый лекарь! Умеет!

— И часто он в замке бывает?

— Один раз и был… Нет, пару — я еще как его поутру, как стадо гнал, видел. Больше — нет. И с тех пор, как кровь из нас выпустили, герр Якоб с добром к нам с Николой стал. И кормить получше, и одежку вот — дали. Справная!

— Так лекарь этот только вам кровь отворял?

— Почему? Не токмо! И кнехтам многим. Ну, те сами шли, просили — мора боялись.

Ратников сорвал травинку, сунул в рот, пожевал… Вот, значит, как — лекарь! Лицо скрыто маской, одни глаза. Рыбьи! Кровь берет профессионально, хотя… вон, синяк же! Но, это, может быть, просто у Парфена вены слабые.

— Ну, ладно, парни, пошли мы… Удачи!

— И вам того же… Ой! — Парфен вдруг рассмеялся, видать, радовался окончанию столь непонятной беседы. — Забыл сказать — обувка у того лекаря смешная — блестящая, и обвязки торчат…

Понятно — начищенные ботиночки со шнурками. Ясно — чужой это, пришелец. И наверняка как-то связан с Кнутом. Но зачем брать у местных кровь? Неужели…

Михаил уже вышел на дорогу, оглянулся — Олекса все никак не мог расстаться с пастушками, все о чем-то болтал… Вот, махнул рукой — сейчас, мол.

Побежал… Догнал. Улыбнулся:

— Днем замок не особенно-то и охраняется… так, лишь пара стражей на башнях.

Ратников улыбнулся: а ведь молодец, Олекса — главной-то цели не забыл! А вечером, до темноты еще, и собак пастушки забирают, летний загон охранять. Так что, как раз вот нам бы и…

— Воспользуемся, — добродушно заметил Миша. — Обязательно воспользуемся, Лекса! Что еще Парфен говорил?

— Говорил, муторный день сегодня — мужики оброк привезут. Ну, те, кто на орденских землях… Раньше должны были бы, да, сам видал — похороны.

А вот это здорово! Народу в замке будет порядочно! Значит, и внимание стражей распылится… если они вообще наблюдают за оброчниками со вниманием, что вообще-то вряд ли.

Двор замка был полон! Запряженные ленивыми лошаденками возы — у тех, кто побогаче, у большинства же — сани-волокуши, использовавшиеся во множестве и летом, и вообще в любое время года. Многие при; плыли на лодках — принесли оброк на плечах: корзины с яйцами и битой дичью, куры, гуси, утки, много было и белорыбицы, и дикого — в сотах — меда, даже горшки и кувшины — целая телега, — а еще — плетенные из лыка туеса, короба, корзины; в санях-волокушах — подковы, замки, прокованные железные крицы — «уклад»… чего только не было! Вот только зерна-жита не было, да овощей, да грибов — не сезон еще.

Добродушного вида монах — пожилой, толстогубый, пухленький, в белом, с черным крестом, плаще — принимал оброк в сопровождении двух помощников-кнехтов, самолично делая пометки писалом по бересте — список, кто, чего и сколько ордену должен. В отличие от многочисленных рисунков в школьных учебниках, привезшие оброк мужики относились к этому делу довольно спокойно, многие даже весело — как видно, немцы последнее не забирали, вот именно так — не забирали, — экономика ордена была налажена толково и четко, каждый знал — что он должен и в какие сроки, каждый обязан был исполнять законы — немногочисленные, но обязательные для всех. Многих, очень многих в Пограничье, все это более чем устраивало. Тевтонцы давали защиту и землю. За все это, естественно, приходилось платить.

Ворота были распахнуты настежь — похоже, орденцы прекрасно знали всех своих оброчников, никого лишнего во дворе замка и не шлялось. Исключая разве что вот — Мишу с Олексой. На этих двоих — да, косились. Потому Ратников сразу же подошел к первому попавшемуся на глаза кнехту и справился, где найти герра Якоба.

— Мы, видишь ли, ограбленные злыми душегубами-разбойниками торопецкие торговые гости…

— Герра Якоба? — кнехт с подозрением посмотрел на более чем скромное платье «торговых гостей». — Ограбленные?

По-русски воин говорил плохо, но вполне понятно.

— А зачем вам герр Якоб?

— Ну… может, поможет в чем?

Кнехт зевнул:

— Тогда ждите. Вон, у сарая.

Михаил и Олекса дисциплинированно подчинились, уселись, осматриваясь…

Юноша вдруг толкнул Ратникова локтем и шепнул:

— Вон, досочки…

— Ну, досочки… и что?

— Из крепкой сосны тесаны… длинные… Ежели б такую в невидном месте к стене прислонить…

— Молодец, Лекса! Давай, прислоним…

— Что, прямо так вот возьмем и прислоним? — юноша удивленно хлопнул ресницами.

Ратников хохотнул:

— Ну да — прямо так! Смотри, эвон какая сутолока! Видишь, там корзины да горшки в амбар носят? Пошли-ка поможем.

Пристроившись к крестьянам и служкам, хитроумные приятели принялись деятельно таскать оброк, стараясь обратить на себя внимание кнехтов — не того, который их расспрашивал, тот все стоял у ворот.

Потаскали корзины, горшки, посидели на скошенной травке, у амбара, рядом с кнехтом, потом еще что-то принесли, а уж опосля — переглянувшись — за доски! Словно ни в чем не бывало пронесли мимо меланхолично жующего пирог одну доску, вторую… пятую… все прислоняли к дальней башне — доля ремонта якобы или черт там знает, для чего. А досочку самую длинную, крепкую, из сосны тесанную — к стеночке прислонили. Так что, ежели что — оп — и нету!

— Обратно прыгать, как бы ноги не поломать, — снова усевшись на траву, озабоченно промолвил Олекса. — Там ведь ров, а водица-то еще не напущена. Еще с озера-то канавицу не прорыли.

Ратников улыбнулся — в который раз уже: вот уж с напарником ему действительно повезло:

— И что ты предлагаешь?

— Веревка нужна, тут и предлагать нечего. Хоть бы и не длинная, так… чуть спуститься только. На пояс себе привяжем — добро!

Миша быстро обозрел двор:

— Ну, веревку, я полагаю, мы тут найдем. Вон, хоть у того мужика. Видишь, тот, что у воза.

— Ага, вижу, да, — понимающе кивнул Олекса. — Сделаем! Вот посейчас и сладим.

Как этот ушлый парень умыкнул веревку, Миша не видел — как раз разговаривал с вернувшимся кнехтом — тем самым, что спрашивал.

— Герр Якоб примет вас в келье. Я провожу. Надеюсь, оружия при вас нет?

— О нет, нет!

— Развяжи-ка мешок… Хм… пироги… фляжка…

— Угощайся, воин!

— Данке… А это что еще? — кнехт удивленно вытащил за ствол парабеллум.

— А это — мешалка, — лениво пояснил Михаил. — Тесто месить.

— Странная какая…

— Жена заказала, купил! Воры на нее не польстились… Хоть что-то домой привезу.

— Да уж, — хохотнул кнехт. — Хоть что-то!

Ратников все таскал пистолет с собой, этакую ненужную обузу, рука вот никак не поднималась выкинуть, все ж таки — оружие, да еще какое! Понимал, конечно, Миша, что патронов к нему сейчас нет и не будет, но… Но все же таилась в мозгу мыслишка — а вдруг? Вдруг? Вот и не выбрасывал.

Повернувшись, кнехт махнул рукой:

— Иди уже!

Как раз подбежал Олекса.

— Э, нет! — насторожился стражник. — Без слуг, один ты, торговец!

— Ты туесок-то оставь, уважаемый… Вижу — бражица-то понравилась — так и на здоровьице!

— Данке.

— А это не слуга, это приказчик мой, самый верный помощник. Возьму и его, а? Ты на молодость-то не смотри, это человек бывалый.

— Гут, — сунув за пазуху флягу, кнехт согласно махнул рукой. — Идите оба за мной, да поспешайте.

Они пошли сразу в главную башню, сложенную из серых камней, лишь самый верхний этаж да крыша были из дерева. Пахнуло холодом… это потому что пасмурный день, было бы солнце, можно б сказать — в башне тевтонцев царила приятная прохлада. Наверх — и, кстати, вниз тоже — вела узкая винтовая лестница, по ней и пошли, минуя сумрачно-угрюмые залы с узенькими бойницами-окнами. Чем выше поднимались, тем почему-то становилось радостнее и веселей, может быть, потому что наверху было куда больше света.

— Пришли! — сделав повелительный знак — мол, ждите — кнехт полез дальше, однако заглянул в следующую, деревянную, залу не полностью, высунулся лишь наполовину Что-то спросил… спустился:

— Поднимайтесь. Вас ждут.

Миша с Олексой переглянулись и молча полезли дальше.

Лестница была отгорожена от жилого помещения дощатой перегородкой с резной — очень красивой — дверью, запиравшейся — видно было по петлям — на навесной замок… а ведущий вниз люк — на кованный из железа засов. Без воли хозяев не заберешься, не впрыгнешь — если только долбить перекрытия.

Ратников вежливо постучал в дверь:

— Можно?

— Входите, да, — негромко отозвались по-русски.

Миша вошел, ощущая, как напряженно дышит в затылок Олекса:

— Да поможет тебе Бог, господине!

Герр Якоб, Якоб Штраузе, оказался очень красивым и приятным с виду мужчиной лет где-то около сорока, чуть седоватый, чисто выбритый и с аккуратно подстриженными волосами, он чем-то напоминал знаменитого итальянского актера, любимца женщин Микеле Плачидо. Баллеймейстер — магистр владения, имения, замка. Титул, определяющий власть. Как и лицо, взгляд твердый, но без жестокости, и губы… тонкие, упрямо сжатые губы.

— Садитесь, — герр Якоб кивнул на лавку рядом со входом, сам же он сидел в высоком резном кресле за крепко сбитым столом с большим бронзовым шандалом, в котором, несмотря на день, ярко горели свечи. С плеч немца ниспадала белая мантия с черным крестом на плече, на груди же имелся еще один крест — в виде красных перекрещенных мечей — герб меченосцев, монашеско-рыцарского ордена, лет пять назад, после разгрома, учиненного литовцами у Сауле, слившегося, по указанию папы Григория Девятого и гроссмейстера Германа фон Зальца, с тевтонским, и ныне называемый «Отделение ордена Святой Марии Тевтонской в Ливонии».

— Мы — бедные торговцы, и просим вашего разрешения уехать с караваном дерптских купцов, — осматриваясь, быстро произнес Ратников. — Тимофей Овчина, староста…

— Да, его люди о вас докладывали, — сухо улыбнулся герр Якоб.

Краем глаза Михаил вдруг увидел, как тихонечко, безо всякого скрипа, приоткрылась еще одна дверь, в углу, ведущая в прилегающее помещение, быть может, спальню… Кто-то смотрел оттуда. И слушал. Внимательно так, можно даже сказать — напряженно.

— Кто вам посоветовал плыть с дерптскими купцами?

— Староста и посоветовал. И мы уже договорились с лоцманами.

— Я знаю.

И это знает! Чего ж тогда слушает, не отпускает? Власть свою показывает? Силу? И кто там, за дверью?

Не нравилось все это Мише, и тем не менее нужно было что-то говорить, иначе зачем же пришли? И нужно было что-то делать, Ратников почему-то чувствовал, что чемодан именно здесь, скорее всего — даже в соседнем помещении. Спальне? А вот и посмотреть!

Замолк… обернулся к Олексе, шепнул:

— Дверь!

— Я понял…

— На раз-два…

— Расскажите мне о Торопце? — неожиданно попросил немец.

— О Торопце? Раз-два…

Они не успели. Резко распахнулась дверь, и в келью ворвались вооруженные мечами и короткими копьями кнехты, много, человек десять — особо не рыпнешься, чай, не рембы!

Окружив лжеторговцев плотным кольцом, стражники вопросительно посмотрели на своего господина.

— Вы никогда не были в Торопце, — выходя из-за стола, усмехнулся герр Якоб. — И на торговцев вы не похожи.

— Я поняла это сразу! — раздался вдруг женский насмешливый голос, странно знакомый, с таким, легким акцентом.

Ратников обернулся. Черт! Вот это сука! Так вот кто там прятался вместе с кнехтами… Анне-Лиизе!!! Любовница — теперь уж ясно было — вот этого самого герра Якоба Штраузе. А эта келья — ловушка! Хорошо подстроенная ловушка.

— Здрава будь, Аннушка, — миролюбиво поздоровался Михаил. — Чего нас тут хватают-то?

Женщина повела плечом:

— Просто хотим знать, кто же вы все-таки такие?

Ратников ткнул локтем Олексу:

— Эх, не зря мы все сделали. Так и сделаем, как решили.

— Что это вы хотите сделать?

— Ну конечно, никакие мы не купцы, — Ратников горделиво приосанился. — И прошу обращаться с нами сообразно нашему положению, не такому уж и низкому. Мы — верные люди князя…

Оглянувшись, молодой человек внезапно умолк и презрительно скривился:

— Сколько здесь любопытных!

— Связать их! И выйдите! — герр Якоб махнул рукой, и кнехты, беспрекословно нырнув в люк, загрохотали по лестнице.

— Ну вот, сразу и связать! — Ратников пошевелил связанными за спиною руками и перешел на вполне сносный немецкий, точнее, на тот диалект, принятый здесь, в Прибалтике, которому научился еще в прошлом, сорок втором году, когда исполнял на орденских землях обязанности, сходные с обязанностями герра Якоба Штраузе. — Вам что, недостаточно нашего слова?

— Но, черт побери, кто вы?! — удивленно воскликнул немец. — Кто ваш сюзерен?

— Я?! — Михаил гордо сверкнул глазами… и замялся, переведя взгляд на женщину.

— Анне-Лиизе, подожди в спальне.

Ну, понятно — любовница.

Дождавшись, когда хлопнула дверь, Ратников улыбнулся:

— Я — граф Арнольд фон Шварценеггер, а это мой верный вассал, барон Макс фон Штирлиц.

— Так вы… — понимающая улыбка вдруг тронула тонкие губы немца. — Так ваш сюзерен…

— Да! Наш сюзерен — император Фридрих Штауфен!

— Император Фридрих, — потемнев лицом, эхом повторил герр Штраузе. — Я мог предполагать… и даже об этом думал. Император — враг папы… Заключить союз с русскими… с кем-нибудь из их князей… Почему бы и нет? А почему… Почему вы об этом так спокойно со мной говорите, любезные господа?

Миша улыбнулся еще шире, насколько было вообще возможно:

— А потому, любезнейший господин Штраузе, что мы хотим и вас приобщить к нашему делу. Что же вы думаете, мы просто так сюда явились? В ловушку? Ну да, как же… Думаете, не сообразили, зачем нас так подробно выспрашивала о Торопце ваша, гм-гм…

— Это моя крестница! — поспешно сообщил герр Якоб. — Навещает меня время от времени, исповедуется… заблудшая овечка… Анна-Лиза! Ну, отойди же, наконец, от двери! Здесь совсем не то, что тебе нужно бы знать… Так, значит — император Фридрих?!

— Да! И мы предлагаем тебе, о, достойнейший клирик…

— Подождите, подождите, — тевтонец в волнении заходил по келье. — Вы же сами понимаете — я должен подумать. Нельзя же принять столь важное решение вот так, сразу… И вообще… извините меня, благородные господа за мой, могущий показаться бестактным вопрос — а почему я должен вам верить?

— Резонно, — усмехнулся Миша. — Ну, вы развяжете наконец руки? А то затекли… И я вам докажу… У нас конечно же имеется грамота. Естественно, не при себе… Надеюсь, вам знакома большая императорская печать?

В эти времена еще не обращались конкретно на «вы» — не было принято, — но «ты», произнесенное сейчас Ратниковым — и, кстати, герром Штраузе — во всем контексте звучало именно как «вы».

— Уверяю вас, господа, у нас найдутся знатоки печатей… Сейчас я позову кнехтов — они пойдут с вами. Прошу меня понять, господа… Да, я еще не осмотрел ваши вещи.

Олекса ударил его парабеллумом, едва только любопытный немец вытащил пистолет из котомки. Просто выхватил из рук и ударил. Все произошло настолько быстро, почти мгновенно, что Миша сразу и отреагировать не сумел, а потом уж было поздно. Некогда было даже посмотреть, что там, с завалившимся под стол герром Штраузе? Оглушен или уже мертвяк? Впрочем, пусть Олекса и выясняет…

Ратников быстро скользнул за дверь, в спальню и, резко клонясь влево, перехватил руку с ножом, вывернул… Анне-Лиизе застонала. Широкий клинок со звоном упал на пол. Бросив женщину на широкую кровать под цветным балдахином, Михаил быстро связал ее и заткнул рот сделанным из обрывка покрывала кляпом. Ни о чем он больше не собирался просить эту женщину, а убивать вроде бы было жалко… Хотя нет, кое о чем спросить все же стоило…

Ратников наклонился и рывком вытащил кляп:

— Чемодан где?

— Что?!

В глазах пленницы мелькнуло нешуточное удивление.

— Такой сундучок, с блестящими уголками!

Не знает. Или притворяется. Но первое все же вернее, ну откуда она может знать? Герр Штраузе вряд ли делился с ней самыми сокровенными своими тайнами.

Вернув кляп на место, молодой человек выглянул в келью:

— Лекса, как он?

— Жив… жилка бьется.

— Быстренько осмотрим тут все… и подумаем, как выбираться.

— А чего тут думать-то? — усмехнулся Олекса. — Вон оконце, вылезем, да и вниз…

Миша быстро выглянул и присвистнул: легко сказать — вниз. Башня была высотой примерно со стандартную панельную пятиэтажку — не бог весть что, конечно, но и так вот, что запросто выбраться… А этот парень — большой оптимист!

— Веревка же у нас есть! — Олекса живо размотал привязанную к поясу веревку, и Ратников улыбнулся: ну да, про веревку-то он и забыл. Хорошая такая, пеньковая, с виду — вполне даже крепкая. Метров десять — как раз до второго этажа хватит, а там и спрыгнуть можно.

Само собой, обыск провели наскоро, кое-как — осмотреть все более тщательно просто не хватало времени, в сложившейся ситуации следовало поспешить. Посмотрели везде — под столом, под ложем, под лавками — больше тут и негде искать было, разве что имелся какой-нибудь тайник в стене. Так и стены Ратников простучал… тем самым ножичком, с каким бросилась на него старостиха Анне-Лиизе. Ничего вроде… Жаль, Олекса так сильно немца ударил — тот до сих пор не очнулся, да и жилка у него на шее билась так себе, еле-еле. Ну что ж, незачем парня ругать — действовал правильно, быстро и смело. А за чемоданом можно будет наведаться в следующий раз, сейчас же — поскорей уносить ноги, что-то Мише не очень хотелось попасть в лапы местного мастера пыточных дел, а что таковой в замке имелся, сомневаться не приходилось.

Конечно, лучше было бы дождаться, пока стемнеет, но это было бы нереально — вот-вот могли объявиться кнехты. Люк в полу, правда, закрыли, но… ведь заподозрят, что что-то не так, начнут стучать, ломиться… Тогда уж точно не выберешься.

Михаил снова посмотрел в окно — внизу, на хоздворе, словно мураши, копошились люди — разгружали возы, что-то тащили в амбары. Наверх никто не смотрел, и, быстро привязав веревку к штырю от ставень, Миша решился:

— Давай! Только быстро… Вон за теми кадками спрячемся.

Олекса нырнул в окно ногами вперед и, стремительно съехав вниз, за пару секунд оказался внизу, тут же укрывшись за кадкой. Что и говорить — ловко!

Внизу, на лестнице вдруг раздались шаги, кто-то постучал в люк… чей-то громкий голос позвал герра Якоба. Ратников перекрестился, поплевал на руки…

Спустился, ударился ногами в траву, спружинил, откатился в крапиву, за кадки. И в тот же момент выскочивший из главной башни кнехт быстро побежал к воротам. Опаньки! Затворили! А неплохо у них тут служба поставлена, что и говорить. Малейшее подозрение, и…

На заднем дворе началась суматоха, все работники поняли: в замке что-то случилось.

— Хватаем бочку! — быстро распорядился Михаил. — Потащили…

— Эй, вы! — почти сразу закричал на них какой-то кнехт. — Приказано было прекратить работу и всем собраться в часовне!

— Ага, счас! — обернувшись, Ратников презрительно скривился и зло сплюнул наземь. — А бочку с вином тут бросить прикажешь? С самым лучшим итальянским вином?

— Хм… — кнехт махнул рукой и отвернулся. — Черт с вами, тащите. Только давайте поторапливайтесь, свиньи.

Миг — и лазутчики были уже у стены. Бросив бочку, живо вскарабкались по заранее прислоненной досочке… спрыгнули — уж тут абы как — в ров, покатились, хорошо хоть песок оказался мягким.

— Теперь куда, боярин? — поморщившись, видно все-таки ушибся, шепотом осведомился Олекса. — Выберемся да бежим?

Михаил хохотнул в ответ:

— А зачем выбираться? Так, по рву и пойдем, не высовываясь… Он ведь к озеру ведет? И не докопано там немножко, всего-то шагов с десяток…

Глава 8

Лето 1243 года. Чудское озеро

ШАЙКА

Само собой разумеется, подобные нравы предполагали полное пренебрежение к человеческой жизни и человеческим страданиям.

Марк Блок. Феодальное общество

Никем не замеченные, беглецы проскользнули по дну крепостного рва и, пробежав метров семь, нырнули в спасительные камыши, где и затаились, переводя дух. Михаил хорошо понимал, что, по сути, явились они в замок зря, без всякого конкретного плана, на рывок, наудачу — подобные наглые эскапады не так уж и редко удачей заканчиваются. Увы, не повезло! На сей раз… Зато повезло в другом — выбрались! Все-таки выбрались, вот что значит не пускать дело на самотек и заранее присмотреть пути отхода. Хотя, если разобраться — так и здесь все наудачу, по-наглому. Главное — быстро, эта вот быстрота и стала залогом успеха. Успеха временного — в замке были профессионалы, и уже, скорее всего, организовывали погоню.

— Как ты мыслишь, Лекса, где они нас будут ловить? Как здесь лучше всего уйти?

Юноша улыбнулся:

— Вестимо как, боярин! Озером!

— Значит, и они сейчас погрузятся в свои ладейки… прочешут все… В лодке, даже если мы ее и украдем — не уйти, точно.

— Не уйти, вестимо, — хмуро согласился Олекса и, осторожно вытянув шею, добавил: — А на корабликах-то орденских уже паруса поднимают.

— Вижу, — Ратников тоже осторожно раздвинул камыши, выглянул. — Ну, поищут нас по озеру, не найдут, к тому времени и из леса погоня вернется… та, что с собаками — слышишь, лают?

— Они-то нас потом тут и учуют… ежели не уйдем. Боярин, а ежели темноты выждать?

— А дадут? Далеко еще до темноты-то… Ты чего задумался? Знаешь, где спрятаться?

Миша просто так это сказал. Но вот именно такой вид сейчас у подростка и был! Хитроватый, уверенный в себе… нет, не самоуверенный вовсе, но с этакой надеждой. Будто знал он что-то такое… схрон, что ли? Впрочем, а почему бы и нет?

— Что, парень, никак ватажку свою прежнюю вспомнил? — вкрадчиво осведомился Михаил.

— Вспомнил, — Олекса не стал отнекиваться. — Я к ним и хотел… ну, как тебе помогу дела сладить да отсель выбраться. А куда мне больше?

И то верно. Тут как у Маяковского в знаменитых стихах — единица ничто, единица — ноль. В одиночку в Средние века просто не выжить, здесь каждый — член какой-то группы, клана. И каждый нуждается в могущественном покровителе. А у Олексы такового нет, значит остается одно — шайка. Тем более, там его хорошо знают. Вариант, конечно, так себе, но… Миша, как ни бился, так и не мог предложить парнишке ничего лучшего. Ну, не в холопы же подаваться, в самом-то деле? Что ж… шайка так шайка.

— И где они, твои ватажники?

— В Черном лесу обретались, там, ближе к Дерпту.

— Далековато, — Михаил присвистнул. — Да и не уйти все равно.

— Пешком не уйдем, — согласно кивнул Олекса. — А вот были бы лошади… Знаю я тут одно место… вмиг бы домчались — не догнали бы, — а уж дальше болотами.

— Ишь ты, лошадей ему подавай… — Ратников задумался. — Где их вот только взять-то? Слушай, а что, без лошадей-то — никак?

— Не уйдем! Погоня-то конная… ой, боярин-батюшка, а может, нам у них лошадок и взять? Ну, у погони! Вон те кусточки как раз подходящие — засаду устроить! Давай побежим-ка! Поспешим, покуда все-то не ускакали.

— Поспешим, говоришь?

— Ну да — вон за теми кусточками.

Михаил усмехнулся:

— А, черт с тобою! Бежим! Коль, уж говоришь — без коней никак…

Да, конечно, скорее всего, конников пришлось бы убить — а что еще с ними делать-то? Кнехтов уж наверняка было бы больше двух. И так-то не очень справишься…

— Да нет, очень даже легко, — Олекса презрительно скривился. — Кнехт — не рыцарь. Так, собака воинская, ни умения особого, ни злости. Да этого от них и не ждут. Я так мыслю — не особо-то они за нами и погонятся. Нет, поначалу, оно понятно, всякое рвение выкажут, ну а уж опосля, когда поднадоест по лесам шататься… Нам бы, боярин-батюшка, самых ленивых выбрать — оно бы и легче, да и живота лишать никого бы, наверное, не пришлось.

— Ленивых, говоришь? — усмехнулся Миша. — А как же мы их выберем?

— А подумаем, поразмыслим! — юноша сейчас выглядел очень даже азартно, прямо глаза горели. — Вот, куда самые ленивые сейчас поскачут?

— И куда же?

— А туда, где можно затаиться от сотских-десятских подальше, пересидеть, отдохнуть…

— Так они ж, верно, за награду нас ловят!

— Ага, за награду. Только награду ту еще заработать надобно! А в лесах здешних на лихих людишек запросто нарваться можно. Тем более, язычники-чудины посейчас — не мирные, и о том кнехты добре ведают. Не все слуги дураки, боярин! Найдутся и те, кто отсидеться захочет, волю себе устроить, пусть даже и на денек. Они замок с той стороны объедут, с севера, якобы в леса поскакали, а сами… есть там одно урочище рядом с лесным озерком. Озерко небольшое, неприметное, однако водица в нем чистая, и среди местной чуди поверье есть: в том озерке купаться — от всех болезней помогает.

— Хм, — внимательно выслушав парня, Ратников пошевелил камыши, с осторожностью вглядываясь в идущую от ворот замка дорогу, по которой только что пронеслись вооруженные всадники. — По этой дорожке дойдем до твоего урочища?

— По этой… дойдем, вестимо, но… — Олекса решительно махнул рукой и засмеялся. — Ну, ты даешь, боярин-батюшка!

С утра бегающие по небу облака наконец разразились теплым дождиком, не крупным, но и не очень мелким — грибным, и это было для беглецов весьма кстати — прятались в камышах, в сырости, одежка-то вымокла.

Из ворот замка как раз вышли оброчники — кто на возах, кто с санями-волокушами, большинство же — пешком, эти сразу направились к озеру, к лодкам. Миша с Олексой опередили волокуши и возы, шагали себе, не быстро, но и не медленно, глядя, как где-то впереди, за деревьями, маячат конные кнехты — погоня. Так вот, вслед за ними, и шли, а потом, верст через пять, резко свернули направо.

Сомкнулись над головами сумрачные кроны деревьев, мокрые еловые лапы больно ударили по лицу, узенькая — едва разглядеть — тропинка, не поймешь, человеческая или звериная, терялась среди мокрого густого подлеска. Однако Олекса шагал уверенно, быстро, обернувшись, подмигнул даже:

— Я тут, боярин-батюшка, каждое деревце знаю!

Хорошо было иметь такого проводника, без него Ратников и не сунулся бы в такую непролазную чащу. Ну вот, темень кругом — папоротники, густые кусты, деревья — не скажешь даже, в какой стороне озеро, замок, Дерпт…

— Скоро уже, — снова обернулся Олекса. — Тут осторожней — ручей.

Он сказал — «ручей», с ударением на первом слоге… Вот ведь сленг — не сразу и догадаешься.

Перепрыгнув через темный неширокий ручей, путники зашагали дальше: вскоре тропинка заметно расширилась, лес стал реже — меньше становилось елей, все чаще попадались могучие вязы, рябины, солнечно-желтые красавицы липы. Да и небо посветлело, дождь кончился, и в голубых разрывах выплакавших свое туч весело засияло солнце.

— Вон он, овраг… урочище, — останавливаясь, показал рукою Олекса. — Однако мы туда не пойдем, свернем к озерку. — Тсс!!!

Юноша вдруг замолк, присел даже, напряженно вслушиваясь в лесную тишь, нарушаемую лишь птичьим щебетом да дальним перестуком дятла. Ратников тоже прислушался и явственно уловил голоса. Веселые такие, детские… или женские… И смех!

— Купается кто-то, — негромко заметил подросток. — Скоро и кнехты объявиться должны… Пошли, боярин-батюшка, глянем…

Миша махнул рукой:

— Пошли.

Дернул невзначай рябинку — окатило каплями с головой. Да и черт с ним, все равно мокрый.

Нырнув в малиновые кусты, беглецы пробрались орешником и, обойдя старую липу, впритык вышли к озерку — славному, совсем не по-лесному прозрачному, светлому. Озеро окружали редкие высокие сосны, их мокрые, быстро сохнущие стволы горели в солнечных лучах ярким сусальным золотом. Сильно пахло смолою. А в озере… В озере, брызгаясь и смеясь, купались девчонки — юные лесные нимфы!

— Чудинки! — укрывшись за кустиком, прошептал юноша. — Ишь, белявые все… Тощие.

Ратников хмыкнул — по его-то мнению, не такие уж и тощие были эти купальщицы, нет — в самый раз! По меркам двадцать первого века, конечно.

— Ой, какие! — Олекса не отрывал от нимф глаз. — Особливо вон та, слева… Вот это титьки! Ой!

— Тсс!!! — Ратников резко зажал парню рот, услыхав, как где-то рядом фыркнула лошадь.

Кнехты! Кто же еще тут мог быть? Беглецы убрались в кусты… затаились… Ага! Ну точно — кнехты.

Их было трое — молодые парни в белых, с черными тевтонскими крестами, плащах, у одного имелся средних размеров меч с большим перекрестьем, напарники же его были вооружены короткими копьями и небольшими топориками — чеканами. Тот, что с мечом, стоял лицом к старой липе и громко мочился. Вот, закончив свое дело, обернулся к озеру… длинное, вытянутое, словно у лошади, лицо его с бритым подбородком и темными вислыми усами вдруг озарилось улыбкой:

— Эй, мужи! Да тут девки! — обернувшись к своим, обрадованно прошептал он. — Привяжем-ка лошадей…

Привязали. Быстро, словно куда-то спешили. Беглецов лучше бы ловили с таким рвением!

— Тут, кусточками проползем, глянем… — шепотом командовал вислоухий. — Матка Бозка Ченстоховска… Не зря мы сюда ушли, что я говорил?!

— Умный ты, Збышек!

Прислонив к липе копья, кнехты один за другим исчезли в густых зарослях. А беглецы, пропустив тевтонских слуг, подобрались к лошадям. Двух отвязали, тихонечко отвели подальше, уселись в седла.

— Надо было третью забрать, — запоздало обернулся Олекса. — Чтобы не было соблазна погнаться.

— Погнаться? — Ратников засмеялся. — Одному за двумя? Ты ж сам сказал, что эти кнехты не дурни.

— Вообще-то — да. Ну, поехали, что ли, боярин-батюшка?

— Поехали, — Ратников размашисто перекрестился. — Да поможет нам Бог!

Широкая тропка вилась меж сосен и елей, вскоре вообще потянулось редколесье, луга, поля, пожни, вот впереди, за кустами, послышался вдруг скрип колес, и беглецы немедленно свернули в чащу, пропуская возы.

— Ну? — тихо поинтересовался Ратников. — Долго еще ехать?

— Кто знает? — Олекса хитровато прищурил глаза. — Дотемна добраться бы до нужного места, а там поглядим. Может, лошадок придется бросить и болотом идти.

Миша лишь головой покачал. Болотом! Этого только еще не хватало.

Остаток пути, впрочем, прошел без приключений, снова полил дождь, зарядивший на это раз, похоже, надолго, глинистая дорога раскисла, и копыта лошадей скользили по ней, облипая желтовато-коричневой грязью. Хорошо еще, лошади были подкованы. Маленькие, неказистые, со спутанной гривой, они мало напоминали злых рыцарских жеребцов.

— Мунгальские, — пояснил Олекса, со знанием дела похлопав лошадь по холке. — Добрые кони, выносливые. Токмо рыцари их не любят — не под стать им. Оттого и не так ценятся, но все равно, ежели с умом продать — наварец получим хороший.

— Продать, — хмыкнул Ратников. — Ты подожди загадывать — сначала доехать бы!

Доехали, хотя последнюю часть пути лошадок пришлось вести под уздцы — слишком уж глинистой да скользкой была дорога, потом еще свернули на узенькую лесную тропу. Над черными верхушками елей быстро темнело небо. Дождь так и лил не переставая, под ногами и под копытами коней чавкало, а вскоре и вообще пошел сплошной бурелом, запахло какой-то гнилью.

— Все, — оборачиваясь, промолвил юноша. — Похоже, приехали.

Михаил вскинул глаза:

— Так приехали или «похоже»?

— Лошадок придется отпустить, — вздохнул Олекса. — Привязать — так волки сожрут или медведь.

— Ну, так отпустим, черт с ними! Вообще, долго еще?

— Посейчас тут, у дубка, заночуем. В болотину в темень соваться — себе смерти искать.

«Дубок» оказался старым и раскидистым, с толстым узловатым стволом и корявыми ветками, торчащими, словно загребущие руки какого-то сказочного великана. Там, под широкою кроной, и заночевали, отпустив коней. Спасибо разиням-кнехтам — в переметных сумах оказался и хлебушек, и зеленый лучок, и печеная рыбка, и даже плетеная баклажка с ягодной брагой, которую продрогшие от дождя путники тут же и выпили, а уж потом, устроив шалашик, принялись за еду.

— А погоня сюда не доберется? — все опасался Ратников. — Не на слишком ли приметном месте ночуем?

Олекса лишь отмахнулся:

— Не, как раз там ночуем, где надо.

Что он под этим «где надо» имел в виду — бог весть, да Миша и не переспрашивал. Вообще Олекса стал держаться как-то по-другому, без подобострастия, почти как равный с равным, и назвал уже не «боярин-батюшка», а просто «боярин» или даже «Мисаил».

Юноша быстро уснул, засопел на мягком лапнике, а вот Ратников, несмотря на усталость, все никак не мог забыться, все рассуждал, думал, корил себя за так бездарно проведенный визит в тевтонский замок. Ничего толком не вызнали, хорошо хоть сами ушли. Могли бы и не уйти, вполне.

Лишь под утро, уже когда начинало светать, Михаил смежил веки, проваливаясь в глубокий сон… а проснулся от того, что кто-то нагло тянул его за ноги!

Тянул да приговаривал:

— А ну-кось вылезай, мил человеце! Вставай, вставай, просыпайся… Покажись — кто ты есть?

Рядом, у шалаша — вот гад! — во все горло заливался смехом Олекса. Сидел, развесив на кустах мокрую рубаху, щурился на ярком солнышке. Да, погодка нынче, слава богу, похоже, налаживалась…

— Ну, вот он, дружок мой! — махнув рукой, подросток кивнул на Мишу. — Прошу любить и жаловать. Мисаил Сергиев сын, боярин… такой же, как мы, боярин… вояка знатный! Что смотришь, Хевроний?

Чернобородый, самого зловещего вида мужик, к которому сейчас обращался Олекса, являл собою тип классического разбойника-лиходея, лесного татя, вернее сказать — вора, татями тогда лишь воров называли, а ворами — серьезных преступников-душегубов. Кудлатая бородища, кустистые и густые, как у Леонида Ильича Брежнева, брови, темные, глубоко посаженные глаза, широкий нос с торчащими из ноздрей волосами, золотые серьги в обоих ушах, рваный шрам на левой Щеке, через губы… красавец, что уж тут скажешь! Видно было, что сей разбойник много чего повидал, много в чем участвовал, и кровушки людской поцедил — будьте нате. Вся фигура его, коренастая, ладная, была будто специально создана для войны, для боя: ухватистые узловатые руки, толстые ноги в красных сафьяновых сапогах, мускулистая, обтянутая слегка поржавевшей кольчужкою, грудь. К поясу его было привешено два меча в простых, обтянутых воловьей кожею, ножнах.

— Воин, говоришь? — Хевроний усмехнулся и сплюнул. — А вот мы посейчас проверим… Держи!

Вытащив меч, он бросил его Михаилу, да так ловко — рукояткой… Ратников поймал — реакцией Бог не обидел — вскочил на ноги…

Разбойничий атаман уже вытащил другой меч, как успел заметить Миша, чуть более длинный, явно трофейный, рыцарский… не чета тому, что был сейчас в руках у Ратникова — плохого железа подделка, контрафакт, уж Михаил на своем веку мечей повидал, разбирался.

Ну, что ж… биться так биться, придется уж и таким…

— До первой юшки! — быстро предупредил Хевроний и, азартно сверкнув глазами, ринулся в бой.

Удар! Хороший такой, справный, от которого, вообще-то, и падают… тяжелым мечом не очень-то пофехтуешь, тут больше настрой на другое — именно на удар, разящий и страшный, такой, в который вкладываешь обычно всю свою силу… Хевроний вот — всего лишь полсилы вложил, это по всему чувствовалось — Миша все же сумел отбить, даже плохим клинком… не совсем отбить — отклонить скорее… И сам перешел в атаку, вытянув руку, нанес укол… Был бы добрый меч, не этот, с закругленным концом, старинного типа — таким только рубить, не колоть, нет…

Противник снова размахнулся, ударил… Ратников тут же уклонился, снова подставил клинок — так, на отводку, изящненько… И опять ударил, теперь уже — в рубку, клинком, так, что разбойник едва успел подставить свой меч, отбивая направленный якобы в сердце выпад. Якобы в сердце, на самом деле — в шею, ее-то Михаил и достал, так, слегка поцарапал, да тут же и ухмыльнулся, воткнул в землю меч:

— Кажется, до первой крови собирались биться?

Соперник набычился, сплюнул… и, бросив клинок в траву, громко расхохотался:

— Ай, молодец, парень! Не знаю, какой ты боярин, а рубишься знатно! Одначе была бы секира…

Миша пожал плечами:

— Так и против секиры приемы есть… Не этим клинком, конечно.

— Ого! Так ты и в клинках разбираешься?

— А чего ж? Тут ведь все видно, — Ратников вытащил воткнутый в землю меч и презрительно прищурился. — Клинок толстоват, значит, железо плохонькое, непрокованное, незакаленное, дол нет — кузнец неумелый был, только и сумел, что клеймо выковать — «Людота коваль» — клеймо знатное, однако такие мечи в глубокую старину ковали. Так что, ежели на базаре меч купили — так то на дурня.

— Не на базаре, — ухмыльнулся Хевроний. — От орденских кнехтов меч…

— Понятно! Откуда у них хороший-то?

Атаман перевел взгляд на Олексу, живенько наблюдавшего за ситуацией:

— А дружок твой по нраву мне! Можно в ватажку взять…

— Ну так бери, Хевроний, не пожалеешь! — подросток вскочил на ноги и приосанился. — Я ж плохого не приведу.

— И взял бы… Да с полета уж, покуда ты где-то шлялся, двое нас в атаманах.

— Двое? Ну так второго зови. Я его знаю?

— Увидишь… — разбойник посмотрел в небо. — Как раз сейчас и должон явиться. Пора. О! Слышишь?

И в самом деле, где-то неподалеку вдруг закуковала кукушка — видать, разбойничий страж подавал условный сигнал. И вот уже за деревьями послышались голоса… И на полянку, к старому дубу, вышло с дюжину вооруженных копьями и топорами людей — лесные воры, душегубцы. А впереди, в блестящей кольчуге, положив на плечо рогатину, шагал… Кнут!

Ратников узнал злодея сразу, еще издалека, и первым побуждением Миши было броситься поскорее отсюда, убежать, схорониться, больно уж силы неравны… Бежать? Но куда? Лесные братки знают округу куда лучше Михаила, а тот ее и вовсе не знает…

Впрочем, а может быть — пронесет еще? Может, Кнут его не узнает? Ага… не узнает, как же… Это средневековый-то человек?!

— Здорово, Кнут Карасевич! — радостно улыбаясь, Ратников первым сделал шаг навстречу давнему своему недругу. — Гляжу, в чудские леса подался?

— Ого!!! — Кнут едва не уронил рогатину, тяжелую, крепкую, с листовидным острием. Узнал, узнал, было видно сразу. Узнал и озадачился. Иное дело, в бою, в схватке бы встретились, но вот что бы так вот, почти по-дружески…

— Здоров и ты, — людокрад нехорошо прищурился. — Вот уж не ждал увидеть… Какими судьбами тут?

— Тоже решил в леса податься, — Михаил улыбнулся еще шире. — В вашу ватажицу… возьмете? Воин я, врать не буду, изрядный… ты знаешь.

— Да уж ведаю, — в глазах Кнута на миг промелькнула ненависть… впрочем, быстро сменившаяся деланным безразличием. — Мы ж не особо-то дружны были…

— Так то когда!

— Ну да, ну да…

Тут подал голос и Хевроний:

— Так ты, Кнутище, молвишь за своего знакомца слово?

— Молвлю, — чуть подумав, согласился душегуб. — Молвлю. Воин он и впрямь изрядный. Правда… Ладно, потом с ним поговорим. Ну что, Хевроний Евлампьевич? Говоришь, на той седмице берем караван?

— Вестимо, берем, — гулко хохотнул атаман, а следом за ним и все остальные разбойники, даже и те, что только что пришли с Кнутом. — А ты все тевтонский бург предлагаешь? Да что там брать-то?

— А брать там есть что, скажу без обиняков! — неожиданно произнес Михаил. — Вчера только оброк привезли. Есть чем там поживиться, есть… И нападения они не ждут, и ров еще до конца не выкопан.

— О! — обрадовался Кнут (еще бы, Михаил ведь знал прекрасно, зачем ему нужен был замок). — Вот видишь, Хевроша — человек дело говорит!

— Ладно, — атаман скривился и махнул рукой. — Вечерком потолкуем. А покуда пошли. Посидим, отдохнем, обсохнем…

Людокрад кивнул и снова зыркнул глазами на Мишу… однако на этот раз ничего не сказал, лишь усмехнулся:

— Пошли, Хевроне… Постой! А это что за парень?

— Олекса то. Знаемый мной в давность, до тебя еще. Не пасись — парнище вольный! С самого начала со мной был.

Подросток тут же гордо распрямил плечи и поклонился вожаку в пояс:

— Благодарствую, дядько Хевроний, за слова твои благостные!

— Благодарствовать опосля будешь, — снова хохотнул атаман. — Пошли.

Разбойничья база — замаскированный в еловом бору схрон — находилась, насколько мог судить Ратников, не особо и далеко, километрах в четырех-пяти от старого дуба. Правда, добраться туда мог далеко не каждый, тайная тропка шла болотиной, мимо самой настоящей трясины — один неосторожный шаг и все! Будешь, как Лиза Бричкина из известного фильма. Поэтому шли с осторожностью, шаг в шаг.

А как вышли на место, в бор, так утомленные дорогой разбойнички сразу повалились в шатры — были тут и такие. И знамена были — белые с черным крестом — тевтонские, синие с золотыми львами — шведские, новгородские — с медведями, а еще — полоцкие, владимирские, торопецкие — все со своими святыми. Видать, ватажица не только тривиальным грабежом промышляла — иногда и продавала мечи достойным людям. Не врал Олекса.

Близ бора — шагах в двадцати — журчал ручеек, светлый, прозрачный, такой, что на дне был хорошо виден каждый камешек. Ратников заприметил ручеек еще раньше, когда шли, а потом, похлебав ушицы, отошел… ополоснул лицо, уселся на бережку на поваленной бурей сушине… Ждал. Потому, услыхав позади быстрые настороженные шаги, даже не обернулся. Просто сказал:

— Присаживайся, Кнут Карасевич, давно тебя жду.

Людокрад — а кто же еще-то? — молча подошел, уселся на бревно рядом, ухмыльнулся нехорошо.

Ратников скосил глаза:

— Ну что? Побеседуем?

— Давай. За тем и пришел.

Ну вестимо…

— Мне нужен замок, — не растекаясь мыслью по древу, Михаил решительно взял быка за рога. — Я знаю, там есть браслеты… какие, ты знаешь. Они мне нужны, хотя бы парочка… Думаю, и тебе что-то надобно в замке… — Миша покуда решил помолчать про то, что видел чемодан. — Слишком уж упорно ты склоняешь Хеврония к тому, чтобы напасть на бург. Да, мы враги… Но сейчас — похоже, нам нужно одно и то же, нет?

— Пожалуй, так, — людокрад сверкнул глазами.

Ох, он был вовсе не глуп, далеко не глуп, на это и рассчитывал Ратников.

— Так как насчет браслетика? Договоримся? Имей в виду, меня совершенно не интересует, что в замке нужно тебе… Твои дела — твои, я в них не лезу… Как, кстати, боярышня?

Кнут от неожиданности вздрогнул:

— Ирина Мирошкинична? С чего б ты ее вспомнил?

— Да так… — Миша пожал плечами. — При случае передавай поклон.

— А сам что, в Новгород не наведаешься?

— Нет. В дальние земли уйду.

— Это куда же?

— К немцам франкским, в Нормандию… есть там у меня один знакомый, граф де Сен-Клер… славный рыцарь! Давно меня в вассалы звал. Землицы даст, мужиков работящих… выстрою себе бург, женюсь — чего не жить?

— А вот в это я, пожалуй, поверю, — усмехнулся Кнут. — И знаешь, почему? Потому что я всегда чувствовал — ты не наш! Не наших кровей, не нашей землицы… чужак! Наглый и опасный чужак. Решил все же вернуться на свою сторону?

— Решил, — Ратников хмуро кивнул. — Что тут делать-то?

— А браслеты зачем? Ты ж знаешь, для чего они…

— Знаю. И есть у меня кое-где кое-какое дело… Не сверкай глазами, с вашими делами не связанное. Надо пробраться… потом быстро убраться… И домой. В Нормандию.

Разбойник вздохнул, ухнул даже, словно обожравшийся мышами филин:

— И все ж не верю я тебе до конца…

— Что с того? Я тебе тоже не верю. Просто мне нужно в бург… и тебе… у тебя есть люди. У: меня нет.

— А зачем мне нужен ты? — Кнут наконец произнес главную фразу.

А у Ратникова ответ уже был давно приготовлен:

— Просто я знаю, где чемодан… Небольшой такой сундучок с красивыми сияющими уголками, тот самый, что кнехты недавно привезли с одного островка.

Прощелыга вздрогнул, квадратное лицо его на миг исказилось ненавистью:

— Черт! Дьявол! Откуда ты…

— От верблюда! — холодно пояснил Михаил. — Без меня ты его не найдешь. Так решайся!

— Хеврония трудновато будет подбить…

— Ничего! Управимся, пусть даже не сразу. Ну? Так что, Кнут Карасевич, — вместе? — Ратников улыбнулся душегубцу, словно лучшему другу.

— Вместе, — с усмешкой отозвался тот. — Пусть пока так… А там дальше — видно будет.

Последние слова людокрад произнес уже уходя, буркнул себе под нос… но Миша все же услышал. Ну, конечно… они союзники только до поры до времени — кто бы думал иначе? Замок, чемодан… что ожидало Михаила дальше? Смерть? Скорее всего… Однако кое-какой план все же имелся.

Пока все дремали в шатрах после сытной ушицы, Ратников все сидел себе, думал — какие из людокрадов опаснее? «Свои», новгородские, или тевтонцы? Ох, не зря они этак вот встречали Кнута, знали, знали, сволочуги поганые, кого надобно встречать и зачем, небось, и сами полазали по иным временам, торговали людишками… конкуренты, мать их за ногу! Еще и кровь эта… Зачем кровь-то брать? Действительно на анализы? Что же, в подпольных борделях инфекции забоялись? Господи… А ведь те, у кого кровь-то взяли… они ведь первые кандидаты… товар…

Вечером Кнут Карасевич ходил смурной — никак не получалось договориться с Хевронием о немедленном штурме замка, да что там о немедленном! Атаман вообще сомневался, стоит ли трогать бург. Чай, не караван, да и тевтоны — не купчишки, мстить потом будут — запросто!

Ратников покуда помалкивал, рассуждая, не подослать ли к Хевронию Олексу с каким-нибудь завлекательным рассказом о несметных сокровищах, спрятанных крестоносцами в замке? Самому-то Мише не с руки было лезть — кто он тут? Так, никто, приблуда, по-местному говоря — пришалимок.

По всему, атаман куда больше склонялся к ограблению купеческого каравана — к тому все и готовились, оставалось лишь разочарованно вздыхать да тихонько, про себя, ругаться.

Помощь в этом непростом деле пришла, откуда не ждали. Перед самой темнотой, когда в быстро синеющем вечернем небе уже начинали желтеть бледные до того звезды, вернулся откуда-то небольшой, высланный еще с утра на разведку отрядец — человек с полдесятка. Вернулись не одни, с пленными, точнее говоря — с добровольно примкнувшими к разбойничьей ватаге гражданами — давешними раззявами-кнехтами, коих Миша с Олексой так здорово облапошили насчет лошадей. А и правильно! Не фиг на голых девок пялиться! Тоже еще… крестоносцы. Впрочем, все трое вовсе не скрывали причин, приведших их в разбойничье логово.

— Мы ведь давно хотели уйти, да все побаивались, — ухмыляясь словно ни в чем ни бывало, объяснял вислоусый Збышек. — А тут в погоню за кем-то послали, а у нас лошадей увели. Ну, и как возвращаться? Подставлять спины под господскую плеть? Так надоело уже, мы, если хотите знать, бург это чертов давно уже ненавидим, вот, коли б восставшие эсты в округу пришли — и у нас бы стены заполыхали, клянусь Святой Девой! Самое подходящее для того время!

— Это отчего же? — тут же справился атаман. — Объясните-ка — почему подходящее?

— Дак ясно, почему, батюшка! — захохотал кнехт. — Кто-то серьезный из замка убег — ловить дня три будут, все людишки в погоне, по дальним лесам, да по озеру, а замок — пуст! Окромя дюжины караульных, священника да герра Штраузе-командора — он за главного там — никого! И ров, главное, без воды, и стены кое-где не достроены — приходи, бери бург, вот он как на ладошке!

— Неужто так? — Хевроний Евлампьевич усомнился.

— Да вот те крест, батюшка!

— Вот-вот! — тут же подал голос Кнут. — А я про что говорил? И этот еще… Мисаил. Все о том же!

— И ладно! — немного подумав, атаман махнул рукой. — Коли уж удача сама в руки лезет… грех не воспользоваться. Грех!

Ватажники выступили в поход уже утром, едва рассвело. Сорок человек, они шли тайными тропами, одетые в кольчуги и кожаные, с металлическими бляшками, панцири. У кого-то были латные шлемы, у кого-то — войлочные татарские шапки, у многих же не имелось и этого — в шайке Хеврония немалую массу составляли беглые холопы да примученные немцами эсты. Между прочим — все еще язычники, ну да в ватажке это никого не смущало. У каждого из них было короткое копье, топор, увесистая дубина, ну и главное — злость! Да что там злость — ненависть. Ненависть к угнетателям немцам и к их непонятному и злому богу.

На ходу эсты молились своим лугам, священным озерам, рощам… Проходя мимо раскидистого дуба — того самого, под кроной которого не так давно ночевали беглецы, — эсты привязали к ветвям разноцветные ленточки — на удачу. Остальные разбойнички, глядя на это, лишь прятали подальше усмешку — не стоило гневить чужих богов, тем более — в их родных местах, ведь все эти земли, этот лес, это небо, озеро, все вокруг когда-то принадлежало эстам, светлоглазой прибалтийской чуди, добродушному и покладистому народу, доведенному до белого каления захватчиками-тевтонами.

Азарт, сладостное предвкушение предстоящей битвы, исходил сейчас от каждого, от самого последнего мальчишки-чудина до атамана. Азарт предвкушения боя раздувал ноздри, гнал в жилах кровь, заставляя сильнее биться сердца. Выкатившее на небо солнце — желтое, сверкающее, рассветное — отразилось в шлемах и наконечниках копий, а где-то далеко впереди, за изломанной кромкой еловых вершин, блеснуло синевой озеро.

Атаман дал знак останавливаться. Немного передохнули, помолились — каждый своим богам, — впрочем, остановку сделали вовсе не за этим. Хевроний расчетливо выслал вперед разведку — вызвался Олекса и с ним еще двое парней — всем остальным было приказано делать лестницы. Нарубили жердин, привязали перекладины… Еще повалили увесистую сосну для тарана. Пока суть да дело, вернулась разведка.

— Все так, как и было, — радостно доложил Олекса. — Дальняя стена так и стоит недостроенной.

— Добро, — Хевроний осклабился, показав крепкие желтые зубы, вытащил из ножен меч — трофейный, рыцарский — взмахнул клинком: — Ну, с Богом!

Или с богами… или с дьяволом… Кто за кого…

Ломанулись. Пошли. Ринулись. Полторы дюжины, вместе с атаманом, ударили в лоб, в ворота… эх, как они разогнали сосну! Ворота дрогнули… однако не поддались с первого раза. И сразу же последовал новый удар… еще удар… еще… еще!

Ратников уже дальше не видел, что там — вместе с людьми Кнута он бежал к дальней стене. Бежал, чувствуя, как все сильнее бьется сердце… А страха не было, его обычно и не бывает в таких ситуациях ни у кого. Все уже отбоялись… Все равно уж… Теперь — только вперед!

— Давай, робяты! — взмахнув дубиной, громко закричал Кнут. — Лестницы! Давай! Ухх-ха-а-а-а!!! Кто на Бога и Великий Новгород?!

Ратников на бегу скривился — вот ведь, гад какой, позорит древний новгородский клич своими разбойничьими устами! Одно слово — сволочь, хоть и не знали здесь пока этого слова, оно поздней пошло, с верхних волоков, тамошние людишки — изгои — везде были чужими, безобразничали в ближних к волокам городках-деревнях, девок заманивали, устраивали групповые изнасилования — «толоки» — их уже и злыднями не прозывали, вообще никак, одно было название — с волочи, с волока то есть… вот и пошло с тех пор — «сволочи». Кнут Карасевич как раз из таких был. Но не трус, нет… и не дурак. Не полный придурок.

Напрасно крутился на башне часовой — кто-то пустил стрелу, поразил кнехта в шею. В часовне ударили в колокол… поздновато, да и кого звать? Так, для острастки больше…

Первая лестница прилегла к недостроенной стене… за ней — вторая, третья… пятая…

Немного опомнившиеся защитники замка пытались взять атакующих на копья. Напрасные хлопоты! Проткнули одного, другого… Третий метнул секиру… голова кнехта разлетелась напополам вместе со шлемом, густо забрызгав навершье стены скользкими беловато-красными мозгами. Олекса бежал, поскользнулся, упал вниз, кувырком скатился в ров… У Ратникова захолонуло сердце… жаль было парня, жаль, если вот так вот глупо погибнет, ни за что… Нет! Вот парень вскочил на ноги, помахал рукой… Ну, слава богу, жив!

А вот все — и Ратников — уже на гребне стены. Ударить мечом — подарком Хеврония — подскочившего кнехта, тот так и полетел вниз, вверх тормашками… спрыгнуть… Ого! Да откуда ж вас столько?

Миша едва успел отразить летящий прямо в сердце удар — острие копья запросто бы пробило старенькую кольчужку, тоже разбойничий подарок… точнее — ее дали взаймы. Тем более, следовало беречь, почем зря не дырявить.

Гневно сверкая глазами, кнехт снова произвел выпад. Стеганый плотный гамбизон, вытянутый книзу щит с большим умбоном, круглый «шапель» — шлем, железная шапка с полями. Эх, если б меч был нормальный, с острием… А так — вряд ли закругленное на конец лезвие проткнет гамбизон. И все же… Удар!

Отскочив в сторону, Ратников рубанул врага по плечу — тот успел вовремя подставить щит, и снова выкинул вперед копье… не очень-то удобно, со щитом — и копьем. Но парень, видать, был силен… давно пора было уже с ним кончать.

Якобы уклоняясь, Михаил отклонился в сторону, перенося вес на правую, опорную, ногу… и когда копье вновь просвистело у самой шеи, ухватив за древко, дернул его на себя, подставив меч. Насадил кнехта, как таракана! Или бабочку — на иглу.

Черт! Так и знал! Плохо откованный, «контрафактный» клинок, подделка под легендарного «коваля Людоту» — треснул, сломался… Правда, сломался, уже проткнув гамбизон.

Кнехт дернулся, застыл… светлые глаза его закатились, изо рта хлынула густая черная кровь. Совсем молодой парень… жить бы да жить. Ратникову было его искренне жаль, Миша вовсе не собирался никого убивать, но… Слишком уж ловко ты управлялся с копьем, парень!

Тут уж — либо ты, либо тебя. Не до сантиментов — закон битвы. Нельзя поесть дикого меда, не прибив часть пчел. Ввязался в сражение — вот тебе кровь. И своя, и чужая — в достатке, пей — не хочу. Так что — все правильно…

И все ж на душе стало скверно.

Осмотревшись, Михаил увидал бегущих к главной башне разбойников, тут же принявшихся колошматить дубинами в дверь. К ним уже подбежал Кнут Карасевич, махнул окровавленной секирой, показывая на аккуратно сложенные штабелем бревна. Вон они, рядом. Возьмите-ка, братцы, да с раскачки… хабах! От дверей только щепочки полетели.

Ратников мигом подбежал, Кнут оглянулся, скривил гримасу — непонятно, то ли сожалел, то ли радовался.

Распорядился, косо поглядывая на Мишу:

— Вы двое — здесь, вы — с нами.

— Я тоже с вами!

Олекса… Вовремя подбежал парень.

Кнут лишь махнул рукой:

— Вперед!

Дюжина лиходеев тут же побежала в главную башню… А во дворе уже поджигали сараи.

Ведомые людокрадом шильники, поднявшись по винтовой лестнице, приготовились вышибать люк прихваченным внизу бревнышком. Взялись, поднатужились и ударили. Крышка со стуком отвалилась, так, что бревнище едва не залетело в келью.

Не заперто! Миша похолодел — что же, выходит, зря все? Птичка улетела? Да не сама по себе — с чемоданом в клюве, с браслетиками.

Глава 9

Лето 1243 года. Чудское озеро

АМБАР

Что касается другой добычи, то способом ее добывания издавна были грабежи.

Марк Блок. Феодальное общество

Со двора замка поднимались к небу густые клубы черного дыма — горели сараи, дровяники, сено. На этот дым теперь и оставалась одна надежда: кому надо — заметят, вернутся. Ну конечно же герр Якоб Штраузе решил самолично возглавить погоню. И что же, сколько теперь ждать его возвращения?

Ворвавшись в келью, Ратников конечно же сделал вид, что точно знает, где что искать, бросился под кровать… и вынырнул с самым обескураженным видом:

— Нету! Видать, перепрятали.

— Перепрятали?! — нехорошо прищурился Кнут, окровавленное жало меча в руке его угрожающе покачивалось.

Однако быстро справившись с охватившим его гневом, шильник оглянулся на кнехтов и понизил голос:

— И как же мы теперь будем искать?

Михаил пожал плечами:

— А никак! Единственный путь — ждать возвращения хозяина замка.

— Якоба? Ну-ну…

Знает! Знает, как зовут конкурента! Ну конечно, а как же иначе-то?

И вот теперь, предоставив разбойникам заниматься любимым и привычным делом — грабить и жечь, — оба авантюриста ждали, надеясь лишь на авось. Да, клубящийся над замком дым был виден издалека… но, кто знает, где сейчас находился герр Штраузе и его люди? Может, на озере, может, даже где-то в районе Дерпта. И когда они все объявятся?

Тревожило и еще одно — разбойники, так сказать, коллеги. Это сейчас они с упоением предаются грабежу, а что будет часа через три или к вечеру? Хевроний Евлампьевич наверняка прикажет возвращаться домой, на болотную базу. И сделает это задолго до наступления темноты — все же он был неплохим атаманом.

— Как бы их задержать… — тихо произнес Кнут.

Оба врага теперь не спускали друг с друга глаз, тем более Ратников хорошо понимал это, теперь он был людокраду не нужен, более того — опасен! Правда, вот битва уже закончилась, и всадить в Мишу кинжал или меч не получалось — слишком вокруг было людно, не так поняли бы, да Олекса был настороже, поигрывал кинжалом. Даже от нечего делать покидал его в распахнутые ворота амбара — втыкал, куда хотел, на раз. Даже вот зазевавшуюся бабочку пришпилил.

Людокрад не сдержал усмешки — он тоже хорошо понимал, зачем Олекса играется ножиком. Намекает — ежели что, так ты, чучело, умрешь первым… Уйти бы… Но кто знает, а вдруг чемоданчик-то и найдется? Так вот или примерно так — рассуждал сейчас Кнут. И Ратников знал это.

— Слышь, Кнут Карасевич, а в замке ведь винный подвал есть… — Михаил задумчиво почесал затылок.

— Ну есть, — согласился шильник. — И что с того?

— А наши бы его нашли… глядишь, и подзадержались бы. А то Хевроний, вон, все на солнышко смотрит. Скоро скажет, чтоб уходили.

— Это верно… Надо спросить кого-нибудь… о! Эй, как там тебя… Збышек?

— Да, господин? — вислоусый кнехт неохотно остановился — на плече он тащил штуку доброго сукна.

— Винный погреб тут есть?

— Погреб? Само собою! Герр Якоб, приказчик орденский, большой был любитель… Только напрасно вино в главной башне ищут, оно вон в том амбаре хранилось. Видите, каменный?

— Это за колодцем-то?

— Там…

Обложенный замшелыми валунами амбар выглядел весьма солидно — приземистый, с крепкими воротами, он чем-то напоминал Ратникову бункер, убежище на случай ядерной войны. Зачем в обычном амбаре такие крепкие ворота? Почти крепостные… Что там такое хранить? Вино? Хм…

Охотники за браслетами поднялись с бревнышек…

И в этот самый момент казавшиеся такими неприступными ворота амбара вдруг распахнулись! Нет, не настежь… лишь только левая створка. Из амбара, пошатываясь, вышел какой-то парень, похоже, тот, перебежчик из недавних кнехтов, что пришел со Збышеком… Парень по виду был сильно пьян… однако вовсе не это сейчас привлекло пристальное внимание Ратникова и Кнута. Нет, не это… Какая разница — пьяный этот бывший кнехт или трезвый? Нешуточные эмоции вызвало совсем другое — в левой руке молодой разбойник тащил… чемодан! Небольшой, коричневый, с никелированными замочками и уголками!

Людокрад бросился к амбару первым… Ратников с Олексой за ним…

— А ну стой, пьянище! — на ходу кричал Кнут. — Стой, кому говорю!

— Ась?! — обернувшись, парень глуповато улыбнулся и, выронив из рук чемодан, упал в траву.

Кнут добрался до заветной цели первый — подхватил, дернул крышку… В крапиву повалились… небольшие кувшинцы и фляжка.

— Э-э-э! — дернулся валявшийся в траве пьяница. — Вы это… зачем мое вино взяли? Там… и-к… еще много… а это — мое… я его первый… вз-з-зял…

— Но, ты! — шильник схватил парня за горло. — Там, в сундучке этом, еще что-нибудь было?

— В каком сун… сундучке? Ах, в этом… Да ну… дрянь всякая — какие-то браслетки дешевые, стеклышки… Я их там и высыпал… а потом… и-ик… поскользнулся, упал!

— Где?!!!

— Так в амбаре же! Где вино…

Сказал — и снова повалился в траву, захрапел пьяно…

На сей раз Ратников рванулся в амбар первым. А Кнут… А Кнут почему-то не спешил.

Внутри оказалось темно, на длинных полках стояли какие-то сундуки, бочонки, фляжицы… В дальнем углу, кажется, что-то блеснуло!

— Олекса! Открой-ка пошире двери…

Они!!! Ратников наклонился к осколкам стекла — видать, этот пьяница кнехт невзначай растоптал браслетики, раздавил… правда, никуда не провалился — так не в этом месте переход, на острове! Или на той стороне, на Танаевом озере… Впрочем, похоже, что на Танаевом ничего уже и не работает. Почему так? Ладно, некогда сейчас о том думать.

Да-а-а… парнишка упал нехило! Раздавил почти все… одни вон осколки — желтовато-коричневые, новгородской работы, и синенькие, бирюзовые — «киевские». Все витые, в виде змейки… Синеньких Михаил раньше не видел, не использовал… Черт! Неужели это пьяное чучело раздавило все? Да не может быть! Хоть что-то, да должно целым остаться…

Миша скинул с плеча котомку, с которой не расставался даже во время боя — а что, ничего ведь почти не весит, пустая почти… Наклонился, зашарил руками, рискуя порезаться об осколки… Вот, похоже, один целый есть… вот еще… вот… Нет, этот поломанный.

— Эй, Олекса! Да ты откроешь наконец дверь!

— Откроем, откроем…

Черт! Ратников дернулся, обернулся… Ну, ведь мог бы предвидеть! Никакого Олексы не было. Были вооруженные до зубов шильники… И ухмыляющийся Кнут.

— Ну, что, отыскал-таки? — людокрад глухо засмеялся и махнул рукой. — На копья его, парни!

Их было с полдюжины. Сильных, готовых на все парней, привыкших к убийствам и крови. Слишком уж неравные силы… Слишком.

— А ну стоять! — громко выкрикнул Михаил, выхватывая из котомки… парабеллум.

Вороненый ствол тускло блеснул в полутьме.

Людокрад в удивлении округлил глаза и приказал:

— Стойте!

Михаил усмехнулся:

— Вижу, знаешь, что это такое. Не сомневайся, положу всех, а тебя — первого. Ляжешь с дыркой во лбу… с аккуратной такой дырочкой. А ну, к стене все! Копья и секиры — на пол.

Похоже, шильник вовсе не собирался помирать, скривился, но махнул своим — делайте, мол, как сказано.

— Где Олекса? — пряча в котомку уцелевшие браслетики, быстро спросил Ратников.

— Так у ворот… — ухмыльнулся Кнут. — Валяется, видать, устал.

— Так ты, сука, его…

— Не, не! Всего-то оглушили слегка… Слышишь, стонет? Ничего с твоим дружком не сделалось.

Патронов, естественно, у Миши не было — откуда? Но Кнут об этом не знал… а Ратников знал, и сейчас думал что делать? Как выпутаться?

— Пейте вино! Ну, быстро!

Разбойнички удивились, но подчинились с охотою… вот уже и заулыбались, загалдели… Лишь людокрад все кривился.

Михаил повел стволом:

— Ну?! Тебе что, особое приглашение надо? Или в рот заливать?

Кнут что-то угрожающе прошептал, но приложился к кувшину…

Миша быстро прошел к воротам, обернулся с добродушной улыбкой:

— Ты, Кнут Карасевич, в стекольях-то поищи. Кажись, там браслетиков пара целых имеется!

И вышел! И захлопнул тяжелую створку, заложил на изрядный замок, на засов — амбар-то закрывался, еще бы, не слишком-то герр Якоб Штраузе доверял своим кнехтам.

Олекса сидел на траве рядом с амбаром и мотал головой.

— Ты как? — бросился к нему Ратников.

— Да ничо! По башке какой-то гад стукнул. Хорошо, слегонца… Но болит, башка-то… — юноша осторожно потрогал окровавленную голову и скривился. — Видать, шишка будет.

— Что, раненый? — откуда ни возьмись подошел Хевроний.

— Да так… не сильно.

— Собирайтесь — уходим.

В ворота амбара стукнули с силой. Похоже, ногою.

— Это что там еще? — удивленно обернулся атаман.

— Кнехты. Мы заперли. Пущай посидят.

Разбойник хохотнул:

— И то верно! Кнута не видали?

— К озеру со своими ушел… Деревеньку пограбить.

— Мало ему, аспиду! Эх, недаром я этому Кнутищу не доверял… — Хевроний недовольно сплюнул и махнул рукой. — Одначе ждать не будем, пойдем. День-то к вечеру клонится… Успеть бы до темноты.

— Хорошо бы за Кнутом проследить, — негромко молвил Олекса. — Не нравится он мне… Не связан ли с рыцарями? С чего бы к озеру-то попер? Деревеньку грабить? Ага, как же! Мы с Мисаилом посмотрим.

— Добро, — согласно кивнул атаман. — Как голова-то?

— А, тряпицей перевяжу. Заживет до свадьбы.

— И то верно. Вернетесь когда?

— Через пару ден. К старому дубу выйдем.

— Ну, добро, добро…

Простившись с атаманом, Ратников перевязал Олексе рану подолом рубахи, предварительно промыв вином из прихваченной с собой фляжки. Юноша морщился, но терпел.

— Ну как, парень? Идти сможешь?

— Да хоть на край света!

— Тогда пойдем. Поспешать надо — опять же, до темноты. Думаю, у орденцев челноки есть.

— Есть. Найдем у причала.

Когда они причалили к острову, уже смеркалось, и черные тени сосен неслышно скользили по серебристой озерной глади, чуть тронутой едва заметной рябью. Выпрыгнув на песчаный берег, Ратников обернулся:

— Ну, все, друже, не провожай. Дальше уж сам доберусь.

— К себе? — понятливо спросил-кивнул Олекса.

— Да, к себе. В свой мир. К супруге. Поди, уже заждалась.

— Хорошая у тебя боярышня, — неожиданно улыбнулся подросток. — Красивая, добрая… Мне б сыскать такую!

Миша расхохотался:

— Сыщешь еще, какие твои годы? Сам-то сейчас куда? К Хевронию?

— К нему. Куда же еще-то?

— А то в Новгород бы подался…

— Так меня там и ждут, руками плещут!

Ну да, ну да… Ратников замялся — понял, что сморозил глупость. Один в поле не воин. Горе одному. А тут все же — шайка.

— Да мы не все время разбойничать будем. Хевроний сказывал — в тевтонской земле сейчас волненье большое. Эти восстали… пруссы! Вот мы магистру свои мечи и предложим… А, может, и не магистру — пруссам. Кто как заплатит.

Михаил хмыкнул:

— У пруссов серебришка не густо…

— И-и-и, боярин! Это было негусто, а посейчас, когда они столько бургов пограбили-пожгли… Посмотрим!

— А Кнут? Вдруг вернется?

— Вернется? — парнишка насмешливо качнул головой. — Не думаю. Веры ему у Хеврония уже нет. Если не дурак, Кнут — не явится.

— Он не дурак… Ну… Удачи тебе, дружище! И счастья.

— Тебе тоже, боярин! Бог даст, еще свидимся.

— Бог даст…

А вот это вряд ли! Возвращаться сюда Ратников вовсе не собирался. Хотя, с другой стороны — кто знает, как оно еще сложится? Человек предполагает, а Бог располагает.

Друзья обнялись. Михаил нагнулся, подобрал котомку и, повесив ее на плечо, быстро зашагал к лесу. На полпути обернулся, помахал уже отгребшему от островка парню.

Тот тоже бросил весло, махнул, снова погреб, теперь уже без оглядки. Спешил, понятно. Славный парнишка. Поговорить, конечно, любит, однако вопросов лишних не задает. Все случившееся просто принял как есть, без всяких теоретических рассуждений. Ну, подумаешь, переместились из одного мира в другой — делов-то! На белом свете еще и не такое бывает.

Михаил на ходу улыбнулся, вспомнив, что даже Рай и Ад в здешней эпохе — понятия географические.

Выйдя на полянку у дуба, молодой человек взглянул на луну, вытащил из котомки браслет — коричневато-желтый, — задумался. Там ведь вполне могли ждать! Те, кто поджег флигель. А куда Миша вернется, в какой именно момент времени — один Бог знает. Может — прямо в полымя! Хорошо бы чуть отойти… вот, за дуб хотя бы… Недалеко, иначе можно и не уйти. Так… Вот здесь хорошо будет.

Ну, прощай, друг Олекса, прощайте, разбойнички, прощай, незадачливый людокрад Кнут! Улыбнувшись, Ратников сжал в ладони браслет. Хрупкое стекло треснуло…

Глава 10

Лето. Чудское озеро

МАША

В какую бы эпоху мы не заглянули, люди, как первобытные, так и цивилизованные, всегда знали, что их судьба будет отчасти такой, какой ее сделает их деятельность.

Поль Вен. Как пишут историю. Опыт эпистемологии

Первое, что услыхал Михаил в ту же секунду — был треск падающих балок! Объятые пламенем, они свалились вниз, погребя под собой все основание флигеля, которого уже и не было, собственно — один лишь огненный, рвущийся к небу факел с черным хвостом дыма.

Чуть в стороне от пожарища стояло двое парней. Довольно молодые, лет по двадцати пяти, в старых засаленных пиджачках, как у дачников-пенсионеров, в кепочках, в каких-то непонятных, похожих на галифе, штанах, заправленных в яловые сапоги. Обычно так одеваются рыбаки-сельчане. Лица у обоих неприметные и чем-то похожие: одинаково круглые, с резкими веснушками. Белесые, коротко подстриженные волосы, чуть оттопыренные уши. Братья, что ли?

И у каждого в руке — револьвер! Именно револьвер, наган, что ли, из-за дальности было не очень-то хорошо видно. Парни внимательно посматривали на пожарище, многозначительно покачивая стволами. Впрочем, там уже нечего было и смотреть-то — все рухнуло, догорало. Наверное — и останки Миши с Олексой — именно так и должны были полагать эти двое.

Вот один оглянулся — Ратников поспешно юркнул в росшие возле дуба кусты, затаился… осторожненько выглянул. Второй братец — или просто похожий — засучив рукав пиджачка, взглянул на часы. Что-то сказал, кивая на догорающий флигель. Его напарник негромко засмеялся и произнес какую-то длинную фразу на непонятном языке. Это был точно не английский, и не немецкий, не французский, а… эстонский, что ли? Да, скорее всего так… Михаил зябко передернул плечом: интересно, с чего бы это решились пойти на двойное убийство эти горячие эстонские парни? Два трупешника… И что дальше? Ну, во-первых, трупешники обгорелые, никто и заморачиваться особо не будет — сами перепились да сгорели, что не так уж и редко бывает. Это — во-первых, ну а во-вторых… не собираются ли эти ребятки свалить к себе в Эстонию? Тарту — Дерпт — рядом. Старинный университетский центр, милый, красивый и уютный город — Миша как-то бывал там, приходилось. Свалить… А пограничники? Угу, угу… тот толстый взяточник капитан… Запросто свалят! Но зачем убийство? Какой в этом вообще смысл? Чем Миша с Олексой могли помешать хоть кому-то? Или… просто своим появлением здесь? Ох, нечистое дело!

Угли догорали, и дым уже стал меньше, стелясь по траве сиреневой дымкой. Парни переглянулись, перекинулись парой фраз и, сунув револьверы за пояса, быстро зашагали прочь, к берегу Ратников — само собою — следом. Пробирался осторожненько — как-никак, имелся кое-какой опыт. Это средневековые рыбачки-охотнички-крестьяне его бы враз просекли, но эти… Шли себе, ничем особо не заморачиваясь, словно с прогулки вернулись. Убийцы, мать их… И кто ж это такие? Зачем все? А может, их кто-то послал? Опять же — зачем? Зачем поджигать флигель с людьми? Странно. Более чем странно.

У причала парней ждала лодка, без мотора, с веслами. Поспешно докурив, оба выбросили сигареты в воду, уселись, погребли… Куда ж так быстро-то? Аккуратно раздвинув ветви, Ратников всмотрелся в бирюзовую озерную гладь…

Ну конечно! Кораблик. Выкрашенная шаровой краской самоходная баржа с гордым именем «Гермес». Именно это суденышко и появилось из-за мыса, замедлило ход… Именно к нему и погребли парни… Ясно! Сейчас рванут в Эстонию… Ну Узбек! Ну Коля… Ну набрал себе уголовников… впрочем, и сам — такой же. Ох, не зря Узбеков в поселке не любили. Не только потому, что пришлые.

Миша поискал свою лодочку — ту самую горелухинскую моторку, на которой сюда и приплыли с Олексой… нашел, вот она, стоит, как и была, с той стороны причала, покачивается на привязи.

Быстро прыгнув в лодку, Ратников заглянул в бензобак и приготовился уже завести двигатель… Подумав, привстал — посмотреть на баржу. «Гермес» уже удалялся… А те двое, в лодке, гребли к берегу! К этому берегу, к острову! Интересные дела… что же, их не взяли с собой? Зачем тогда плавали? Доложить? Странно…

Михаил все же счел за лучшее ретироваться, не играть в догонялки с парнями — а ну как пальнут? Судя по поджогу — запросто.

Снова спрятался в кустах, и смотрел, как молодые люди, привязав лодку, выбрались на берег. Постояли, посмотрели вслед удаляющемуся «Гермесу», закурили… Выбросив окурки, неспешно обошли причал, осмотрели моторку. Один что-то сказал, вытаскивая из-за пояса револьвер… Неужто выпалит? По мотору… в лодку… Черт! Жалко, что Горелухин-то потом скажет? Придется потом двигатель откупать.

Нет, выстрелить все же не решились, просто вылили из бака бензин… Сволочи! Ясно… Пограничники… или рыбаки, или туристы, обнаружив пожарище и обгоревшие трупы, найдут и моторку — сопоставят, что к чему: кто приплыл — тот и сгорел. По пьяному делу, понятно.

Видимо, парни так вот и рассудили. Снова, присев на причал, закурили, о чем-то заговорили, потом один посмотрел на часы… оба встали, зашагали к мызе, обошли со стороны флигеля, остановились, переглянулись… одновременно сунули руки в карманы… оп!!! Исчезли! Вот были только что — чуть слышный хлопок — и нету! Так вот что это за пареньки! Причастные… ясно — причастные, при делах, и сильно озабоченные тем, чтобы чужие в дела их носы не совали. Интересно, что у них за тема с «Гермесом»? С Николаем «Узбеком» Кумовкиным?

Все случившееся Ратникову очень сильно не нравилось, хотя, казалось бы — какое ему было дело до чужих проблем? Однако эти вот чужие проблемы почему-то почти всегда оборачивались против него самого.

Однако ж солнце уже катилось к вечеру — пора было и домой. Не тратя времени даром, Михаил уселся на весла и, поминая недобрым словом выливших горючее парней, погреб, стараясь держать курс на восток — к берегу, где надеялся раздобыть бензин. Добрался без приключений, правда, руки до мозолей стер, однако горючее раздобыл, а как же — выменял на пустую канистру.

— Лейте прямо в бак, парни!

Парни — рыбаки из местной артели — быстро перелили в бак моторки литров пять из своего катера, смеялись — эк, мол, тебя угораздило-то без горючки остаться — да все поглядывали на забавную одежонку Ратникова: порты да длинную домотканую рубаху — посконину. Хорошо хоть кольчугу по пути скинул, да меч… А вот парабеллум не повернулась душа выбросить, так в котомочке и лежал.

Мерно плескались волны. Моторка шла хорошо, ходко, видать, бензин у рыбаков оказался хорошим. Оранжевое с золотом солнце садилось, отражаясь в воде длинною сверкающей полосою. Мимо, метрах в ста, не обращая никакого внимания на Ратникова, пролетел пограничный катер, видать, решили-таки проверить, почему на дальнем островке дым? Сообщил кто-то.

Уже начинало темнеть, когда Миша, миновав узкий пролив, миновав узкий пролив, обогнул мысок, направляя лодку в залив реки Черной. Там же ее и поставил, где и была, притулил к причалу, замкнул цепь на замок, ключ же, как и уговаривались, отдал местному мужичку с соседнего хутора — горелухинскому приятелю. Там же, на хуторе, стоял и «уазик».

Хуторянин поначалу Ратникова не признал, все плескал удивленно глазами — что, мол, за космач-бородач?

— Что, оброс? — хохотнул Миша.

— Так вас вроде двое было…

— Было…

— Да и обрасти… Нешто за три дня обрастают так?

Три дня! Всего лишь! Это вот столько тут времени и прошло… Понятно, чему так удивлялся мужик:

— Ну, ты это… в голову не бери.

— Да я и не беру, — хуторянин расхохотался. — Лодку ты пригнал, ключ принес, остальное — не мое дело.

Вот, молодец. Все бы так рассуждали!

— Ну, бывай! — махнув рукой, Ратников покинул хутор и, вытащив спрятанные под бампером ключи — было там сделано специальное потайное место — забрался в машину. Немного посидел, улыбнулся, запустил двигатель… Поехал. Насчет рожи своей, бородищей заросшей, особенно не переживал — в людные места заезжать не собирался. Все вот эдак, лесною дорожкою, через шестнадцать километров — поворот к усадьбе. Там хорошо, там дом, там — Машенька. Маша! Михаил только сейчас осознал, как соскучился. Ведь это здесь три дня прошло, а там — почти два месяца! Скорее! Скорее домой… Скорее.

Еще издали Ратников заподозрил неладное. Ворота усадьбы были открыты настежь, свет в доме не горел, хотя должен был — на улице-то темнело. Да и синей Машкиной «Оки» тоже нигде не было видно. Задержалась в магазине? С чего бы? Бросив машину во дворе, Миша, полный нехороших предчувствий, заскочил в избу:

— Маша! Машенька!

Напрасно, никто не откликнулся.

Михаил заглянул в холодильник — продуктов хватало, появились и новые, да и щи стояли почти не тронутые, а их Маша к возвращенью супруга хотела варить. Сварила. А супруга не дождалась. Или не дали дождаться?

А может, она все ж в магазине, чего раньше времени психовать? Съездить сейчас да проверить. Побриться только и волосы подровнять… незачем вызывать недоумение.

Молодой человек так и сделал — наскоро побрил бороду, подстригся — как уж сумел, а уж потом, попрыскавшись пахучей туалетной водою, прыгнул за руль. Поехал…

Было уже темно, фонари на улицах притихшего поселка горели через раз, да и те, что горели, казалось, еще больше сгущали тьму желтым своим тщедушным светом. Михаил сбавил скорость — по обочинам и прямо по проезжей части фланировали целые сонмы подростков и молодежи, в большинстве своем — пьяной, что было понятно — танцы. Как раз вот, наверное, кончились… Или только еще начинались? Впрочем, черт с ними.

Ратников подъехал к магазину, и не останавливаясь — увидел засов с замком — рванул дальше, на площадь, к почте… тоже, кстати, закрытой.

Черт! У кого бы спросить-то? Ну не у этих же полупьяных мальчиков-девочек… Горелухин! Заехать к нему — как раз и надо было бы… Может, он чего знает? Ежели на рыбалку никуда не упер или на охоту он может.

Еще с поворота увидев в окнах горелухинской избы свет, Михаил перевел дух ну, хоть один дома. Поставив машину, вскочил на крыльцо, постучал…

— Кого там черти несут?

— Это я, Гена.

— Кто — «я»? — хозяин избы выглянул в окошко. — А, это ты. Заходи, Миша, здорово!

— И тебе не хворать, Геннадий Иваныч, — войдя, поздоровался Ратников. — Что, ужин, что ли, затеял?

— Садись, садись, — Горелухин приветливо улыбнулся. — Вместе вот поснедаем.

Он так и не женился, жил бобылем, поскольку искренне считал всех баб алчными и неверными тварями. Не повезло один раз, вот и, обжегшись на молоке, дул на воду, да и что говорить — вряд ли в поселке еще оставались для него кандидатки, прошли уж давно те времена, канули в Лету. Из всех в деревне женщин Геннадий Иваныч уважал только старушек да некоторых «ученых» дачниц, ну вот Машу еще — но Маша — статья особая…

— Как сплавали?

— Да ничего. Моторку я твою на хутор пригнал, ключ отдал, как ты и сказал.

— Ну и славно. Портвейн будешь? Хороший, «три семерочки», Брыкин из города привез, я заказывал… — Геннадий Иваныч встал с лавки и полез в холодильник, старенькую, но вполне еще рабочую «Ладогу». — Капустиха-то разве настоящим товаром торгует? Людей только травит, тварь!

Миша вообще-то подобные напитки не жаловал, слишком уж современная их рецептура отличалась от той, прежней. Однако сейчас…

— А, давай, начисляй, чего уж! Ну, за здоровьице.

Махнув по полстакана, закусили жареной рыбкой прямо со сковородки.

— Слышь, Ген, — помолчав, тихо произнес Ратников. — Ты жены моей не видел?

— Маши, что ль?

— А что, у меня какая-то другая жена есть?

— Хм… Да ладно! Как же, третьего дня вот видал супружницу твою, в лабаз захаживал, она как раз на щи звала. Знатные щи-то?

— Спрашиваешь!

— И вчерась видал — на машинке своей в город мчалась.

— В город? — от удивления Ратников едва не пролил портвейн. — А что ей там делать-то? Да и правил она не знает… Водить-то умеет, да, но чтоб в город… А точно ее «Ока»?

— Да точно! Мы с Николаем, деверем, как раз на Малышкину гать шли… А она, «Ока»-то — на шоссе выезжала. Синяя такая… м-м… Эм три-два-один А Эм…

— Гляди-ка! — Михаил покачал головой. — Ты и номер помнишь!

— А что тут помнить-то? Оченно уж он приметный, — Горелухин долил из бутылки остатки. — Давай!

Выпили.

— Значит, уехала твоя жена, а ты, похоже, не в курсе?

— Да не могла она никуда уехать, Гена!

— Ну, могла, не могла… а ведь уехала! И что, даже записки никакой не оставила?

Записки… А ведь верно! Что же не посмотрел-то? Вот так прямо сразу взял и бросился, поехал… А вдруг и в самом деле написала чего Машенька? Ведь грамотна — сам учил!

— Поеду-ка домой, — озаботился Миша. — Вдруг Маша уже вернулась, а я тут.

— Учует портвешок-то, — провожая гостя на крыльцо, Геннадий Иваныч ухмыльнулся. — Этот запах любая баба учует.

— Ну, прощай… участковый-то наш когда будет?

— Димыч-то? Так завтра… К Капустихе обещался нагрянуть, давно пора! Травит людей, сучка гладкая, честная предпринимательница, ититна мать! Предпринимает все, что хочет, тварюжища, ОБХСС на нее нет.

— Завтра, говоришь… ладно. А за рулем-то точно Маша сидела?

— Да не разглядел я… Честно говоря, и не разглядывал… Слышь, Миш, — Горелухин вдруг придержал гостя за локоть. — Чуть не забыл… Там, за «Окой»-то, «мерседес» ехал, бело-красный, ретро… ну, который мы с тобой как-то видели.

— «Мерседес»? — Михаил напрягся. — Что, прямо вот так за Машей и ехал?

— Ну, ехал… Ехал и ехал, сзади… Я к чему это вспомнил-то? Может, водитель тот Машу твою и видел — куда поехала, в город или, может, свернула куда-то…

— Может, и видел, — невесело усмехнулся гость. — Только толку что? У него ведь теперь не спросишь.

— Так, может, приедет на днях… вдруг? Хотя Маша-то твоя куда как раньше найдется.

Найдется… Кабы так — хорошо бы!

Усевшись в машину, Ратников поехал короткой дорогой, за клубом, и прямо на старой волейбольной площадке едва не сшиб старательно писавшую девчонку… не такую уж и малолетку, но пьяную — вдупель!

— Вот ведь чудище! — тормознув, беззлобно выругался Михаил. — Сняла посеред поселка трусы — и ссыть, як корова! О времена, о нравы! Представляю, что в самом клубе делается — очаг культуры, мать его так!

Стараясь не очень гнать, Ратников покатил по улице, объезжая толпы нетрезвой молодежи, и прибавил скорость, лишь вырвавшись на большак. Так и гнал до тех пор, пока не свернул на лесную дорожку, а уж там до усадьбы было рукой подать.

Записка!

Вбежав в дом, Миша резко включил свет. Ну и где Маша могла бы ее оставить? На столе? Нету. В столе — бумаги, бумаги, бумаги, квитанции… Тоже нету. Может, на кухне? Пусто и там.

Ратников уселся на лавку, у компьютерного, купленного не так уж и давно столика… Сделали бы мобильную связь, сволочи, подключил бы наконец Интернет, а то сидишь тут, как… как какой-нибудь феодал средневековый! Ни и-мэйл почитать, ни «в контакт» не выйти — остается только коровам хвосты крутить. Да были бы коровы!

Рядом с компьютером — тоже приобретенном не так и давно — стояла деревянная рамка… а фотография, Машина фотография, почему-то лежала на столе, рядом… Почему? Ведь была же в рамочке. Миша же сам вставлял! А ну-ка…

Дрожащими руками Ратников перевернул глянцевую картонку…

«Артему!!!»

Вот так вот, ни больше, ни меньше. И чуть ниже — вчерашнее число. Подписано как раз перед тем, как… Перед тем — как!

Ну, подписано и подписано, видать, решила Машенька пацану фотку свою подарить, почему бы и нет? Красивая фотка, на ней Маша в джинсовой курточке, которая ей так шла… Софи Марсо — ну прям вылитая! Михаил таких фоток много наделал, на принтере, вот, с цифровика распечатал, классная фотка, и Маше нравилась… Фотка… Фотки! Их ведь много было… Ну, вот они здесь, в столе…

И какого ж черта надо было надписывать именно эту? Да еще так торопливо… Вытащить из рамки… И три восклицательных знака поставить! Черт побери! А может быть, Маша что-то такое чувствовала? Или кого-нибудь увидела в окно, торопилась, понимала, что не уйдет, что дадут ей оставить записку… а может, и оставила, да те ее подобрали… Те…

Кто интересно — «те»?

«Артему!!!»… Так вот у Артема и спросить! Завтра. Да, теперь уже только завтра.

С утра Ратников вновь уселся в «уазик» и поехал в поселок. Денек начинался туманный, хмурый, с озера дул холодный ветер, моросил дождь, и обложенное низкими серыми тучами небо напоминало прокисший овсяный кисель. Пару раз машина едва не застряла в размякшей грязи — пришлось включить передок.

Михаил все делал машинально, все думал, рассуждал сам с собою: ну не могла, не могла Маша рвануть в город, вот так вот взять и рвануть, ни с того ни с сего, обязательно бы дождалась мужа, тем более что недолго оставалось ждать-то. Да и из документов у нее — одна рукописная доверенность с фальшивыми данными паспорта, отродясь у Машеньки не имевшегося. В страховку, правда, Ратников ее своей рукой вписал…

Впереди показалась машина, полоснула фарами, Михаил взял чуть вправо, остановился, пропуская…

«Нива»! Белая, с синими милицейскими полосами… Участковый! Димыч!

Ратников распахнул дверь, помахал рукой, «нива» остановилась, и участковый выбрался из салона в грязь, что его, в общем-то, ничуть не обескуражило, милиционер был одет по погоде — в непромокаемый плащ с капюшоном и длинные рыбацкие сапоги.

Миша невольно улыбнулся:

— Здорово, Димыч! Ты никак на рыбалку собрался? Ну и погодку выбрал.

— Это не я, Сергеич, выбрал-то, это побегушники, — участковый вытащил из кармана пачку сигарет, закурил.

— Что еще за побегушники? — удивился Михаил.

— Да детдомовские, сегодня ночью свалили… или вчера еще, да сообщили только сегодня. Сам директор их на опорник заяву писать прибегал. Комиссию они какую-то ждут сегодня… вот и не скрыть ничего. Так бы, конечно, сами найти попытались… или подождали, может, побегушники эти и вернулись бы… где-нибудь к осени.

— Из детдомов всегда бежали и бегать будут, — философски заметил Ратников. — Такой уж там контингент. Да ты не переживай: жрать захотят — объявятся.

— Да я и не переживаю, — участковый пожал плечами. — На выезде, на заправке, их не видели, значит — сюда рванули, вот я и подумал — заеду с утречка к тебе, да потом к Кумовкину, на пилораму. Мимо вас беглецы уж никак не прошли бы… может, кто чего и видал.

— Я лично не видал…

— Жаль.

— Слышь, Димыч, а ты из города сейчас?

— Ну да. С утра пораньше и махнул — дела все сделать, да в отгулы-загулы уйти. У меня ж отпуск скоро!

— Хорошо тебе… Ты случайно, жену мою в городе не встречал, у нее «Ока» синяя, номер…

— Да знаю я ту «Оку», — ухмыльнулся Димыч. — А что, Маша в город поехала?

— Да, говорят, поехала… мне только ничего не сказала. Вернулся с рыбалки и…

— Понятно, — участковый кивнул и засмеялся. — Да никуда твоя Маша не денется, не переживай… Когда уехала-то?

— Вчера… нет, позавчера уже.

— Ха! Тем более! Сегодня к вечеру и вернется… — Милиционер выбросил окурок в лужу и с тоской посмотрев в серое небо, побрел к своей «ниве». — Ладно, поеду к Кумовкину.

— К Вашникову еще заедь, у него тоже там пилорама.

— И к нему… — Димыч вдруг осекся и, взяв валявшуюся на пассажирском сиденье папку, снова подошел к Ратникову. — Сергеич, я тебе ориентировки дам… ну, на побегушников этих, так ты, ежели что…

— Давай, мобильник я твой знаю.

— На!

Михаил взял два бумажных листка с отпечатанной на принтере информацией: фотками каких-то пацанов лет по пятнадцати или чуть постарше, и с любопытством вчитался:

— Артюхов Роман Сергеевич… года рождения, русский, был одет… особых примет не имеется… Евсеев Игорь Дмитриевич… год рождения… одет… примета — на левом предплечье голубая татуировка — логотип группы «АРИЯ».

Хм… надо же — меломан, что ли? Ну вот — будет повод зайти в детский дом, точнее — в их летний лагерь. С Темой поговорить… с чего-то ведь Машенька на него указала! Именно на него!

А может, лучше сейчас рвануть с участковым к Кумовкину? «Гермес» ведь его суденышко… и те парни, поджигатели — тоже как-то с ним связаны… может быть. Или не с ним, а с кем-то из кумовкинских…

Ну, приедут они на пилораму, на склад — здрасьте, вы побегушников случайно не видели? А Машу? Нет, да? Жаль, жаль… Вот так все и кончится — Узбековы работнички, даже что и знают, так лишнего не сболтнут, тем более — милиции: там половина судимых, едва не только что с зоны, а остальные туда же глядят. Нет, не скажут. Особенно если с Димычем… Лучше уж чуть погодя, одному…

— Да еще чуть не забыл… — уже садясь в машину, милиционер обернулся. — Еще и самоубийство у них в лагере было, вчера только труп оформлял, с утречка… такое вот «доброе утро».

— Самоубийство?!

— Пацаненок один таблеток наглотался… заметили, да уже поздно, так и не смогли откачать. Предварительно — передозировка снотворного… ну, это и так ясно. Медсестру тамошнюю, конечно, надо взрючнуть, чтоб за лекарствами лучше следила… в прямом смысле бы неплохо взрючнуть… — участковый плотоядно зажмурился. — Эх, Алина, Алина… классная девочка!

— Пацаненок?! А что за пацаненок-то?

— Да не помню я… Спихнул, да из головы вон, других дел, что ли, мало? Маленький такой, лет одиннадцати… Артемом, кажется, звали…

— Артем?! Одиннадцать лет?! — У Миши разом пересохло во рту. — Слышь, Димыч, а он точно сам?

— Ха! Конечно, сам… да кому он на фиг нужен?!

Вот так вот! Ну и дела! Вот это жизнь складывается: Маша неизвестно где, Артема уж и в живых нету… Дела!

Простившись с участковым, Ратников погнал машину без остановки до самого лагеря. Взбежав на крыльцо, протопал грязными сапогами по коридору, едва ли не пинком распахнул дверь кабинета директора.

— Господи, это вы… — привставший было Иван Андреевич без сил опустился в кресло. — Я уж думал… Комиссию мы тут ждем, вот-вот должны подъехать. Причину вы уже, наверное, знаете…

— Да уж, — кивнув, Михаил уселся на стул.

Директор выглядел плохо — осунувшийся, небритый, в мятом галстуке, с каким-то потухшим, словно у побитой собаки, взором. Переживал — это было видно.

— Не уберегли паренька… — скорбно вздохнув, Иван Андреевич развел руками. — Хотя должны были, должны… Такие, как Артем, «домашние» — как раз группа риска. С виду спокойные, тихие, а на душе… Никогда не знаешь, что выкинут! Похороны скоро… придете?

— Уж постараюсь.

— Утром на зарядку не встал. Я как раз ночью из райцентра вернулся, и…

— Понятно, чего уж.

— Еще двое сбежали у нас, — снова вздохнул директор. — Час от часу не легче. Впрочем, с этими-то хоть ясно — оторви да брось… И тем не менее, господи! Да что же это такое творится? Называется, отдохнули детишки летом… О! — Иван Андреевич посмотрел в окно на только что подъехавшую «Волгу». — Вот и комиссия. Явились, не запылились…

Потерев виски, он тяжело поднялся с кресла. Миша не стал мешать, попрощался и направился к выходу, чувствуя на себе любопытные взгляды бегущих из столовой детишек.

Расспросить еще кого-нибудь? Поговорить с воспитателями, со сторожем — нелюдимым мужиком самого угрюмого вида — с той же медсестрой, наконец… А что это даст? Насчет самоубийства — директор уже все сказал. А что другое… надо сначала самому осознать — о чем спрашивать-то?

Черт, как жаль было пацана-то! Эх, Тема, Тема… И ведь не похоже было, чтоб собирался он свести счеты с жизнью, совсем не похоже! В гости все время прибегал, радостный такой, веселый… Ну, о погибших родителях грустил, конечно, как же без этого? Но чтобы так вот… Прав директор — эти «домашние» как раз самая что ни на есть группа риска!

И что делать теперь? Купить водки да помянуть? Разве что… Нет! Сначала — в город, поискать Машу! Раз уж ее «Оку» на шоссе видели.

Черт! Погруженный в невеселые мысли, Ратников и не заметил, как наехал на что-то острое… Старая борона, господи! Лежит себе, зараза, в кусточках, зубьями кверху… Паразиты, это ж надо так положить! Хотя кто ее положил-то — так, выкинули, да в свое время в скупку не сдали… вот сейчас, верно, сдадут, отвезут Кумовкину. Да уж, чего ругаться? Если беспристрастно рассудить, так Миша сам виноват — тут ведь отродясь никто не ездил, это Ратников вот решил дорожку спрямить… Спрямил, блин! Теперь возись…

Михаил выпрыгнул из машины и громко выматерился: два колеса сразу! Ну, кого теперь ругать-то? Себя. Сняв запаску, Миша почесал голову, соображая, где взять еще одно колесо? Вообще-то — много у кого можно, УАЗ — не «Хаммер» — птица не редкая. У Брыкина есть, бригадира бывшего, у главы волости… у того, правда, старый, не на ходу, ну так тем и лучше… У него и спросить! Хорошо хоть дождик закончился — солнышко выглянуло, красота! Не шибко тут и делов — пару колес поменять, чего уж.

Кто-то подъехал, остановился рядом. Бело-синяя «нива» по самые «уши» в грязи! Димыч!

— Что, вернулся уже?

— Так а чего мне? Я ж взад-вперед… Хотел в магазин напрямки, гляжу — ты гут копаешься. Случилось что?

— Да колеса…

— Ой-ой-ой! — подойдя к «уазику», участковый сочувственно поцокал языком. — Сразу оба… А еще хотел тут проехать! Сейчас бы тоже вот так стоял, чесал шею…

— Слышь, Димыч, — быстро сообразил Михаил. — Ты меня в волость не подбросишь? У Михалыча вроде «уазик» есть…

— А, ты насчет колеса? Так легко… Хотя постой-ка! Михалыч еще с утра в город уехал, к вечеру только будет. Мне как раз навстречу попал, утром еще. С ним этот еще был, Брыкин, бригадир бывший…

— Черт!!! Придется до вечера тут сидеть… тоже ведь в город хотел.

— В город? — Димыч вдруг расхохотался. — Так садись, поедем! Мне тоже нужно — туда-сюда — горящие материалы сдать да очередной втык получить… Да ты не переживай, к вечеру тут будем, возьмем у Михалыча колеса, поставим… А в городе в отдел заедем, про «Оку» твою спросим. Может, патруль ее где и видал?

Ратников немного подумал и махнул рукой:

— А, поехали, и то дело!

Махнув рукой, уселся в «ниву». Участковый запустил двигатель…

По пути Димыч что-то весело болтал, рассказывал, Миша не слушал, потрясенный всем случившимся — таинственным исчезновением Маши, смертью Темы. Мимо тянулись угрюмые ели, сосняки, березовые рощицы, потом пошли поля, луга, перелески, побежало под колесами «нивы» асфальтовое шоссе… Заехали на заправку. Михаил поинтересовался, не видал ли кто синюю «Оку». Нет, точно сказать не могли — тут за день столько машин проезжало, что поди-ка, упомни. Тем более — какую-то гам «Оку». Нет, не видели…

Поехали дальше, вот уже показался и город, приземистые древние стены, сверкнула на солнце излучина реки. Люди… машины… светофоры… Миша не обращал на все это никакого внимания, не больше, чем до того на елки и сосны. А Димыч все болтал… похоже, что сам с собою.

Подъехав к отделу милиции — двухэтажному зданию с синей вывеской над входом, — остановились.

— Ты, Миш, посиди пока тут, а я спрошу…

Участковый убежал, здороваясь на ходу со знакомыми… отсутствовал, правда, недолго, выскочил, улыбаясь:

— Видали твою «Оку»! Или похожую… Она ведь у тебя синяя?

— Ну да! — Михаил почувствовал, как захолонуло сердце.

— У вокзала стоит, слева, у сквера… да там увидишь. Ключи-то есть с собой?

Ключей-то как раз и не было, но разве в этом сейчас было дело? Та «Ока» или нет? Поскорее узнать бы!

— Слышь, Димыч… А номер-то не запомнили?

— Да не запомнили, потому что и не глядели. Инспектор по разбору вчера вечером тещу ездил встречать, как раз там, у скверика, парковался. Он бы про «Оку» и не вспомнил, кабы я не спросил…

Ну, уж это понятно.

— Ты извини, Сергеич, — продолжал участковый, — но у меня дел полно, а до вечера надо бы успеть сладить… На общественном транспорте до вокзала съездишь?

— Да не вопрос! — Ратников хмыкнул.

— Вот и славненько… А я после обеда в морг заеду, к судмедэкспертам, заключение по мальчишке забрать… ну, по тому самоубийце. Так ты, если что, прямо туда подходи, к моргу — оттуда домой и поедем.

— Да я уж тогда на «Оке», наверное…

— Так сам же говорил, что ключей нет… Ладно, побег я.

— Удачи, — махнул рукой Михаил. Димыч на ходу обернулся:

— И тебе! Если что — звони.

Солнышко уже сверкало очень даже нехило, можно сказать — жарило, точнее — парило: недавно прошел дождь, и испарения поднимались к небу голубой прозрачною дымкой. Обогнув клумбу, Ратников вышел на улицу и, увидев неподалеку автобусную остановку, резко прибавил шагу — как раз подходил муниципальный автобус.

— До вокзала доеду?

— Запросто! Он как раз туда и идет.

Отлично.

В салоне было душно до невозможности, не помогали даже открытые люки, да и народу набилось немало — тетки с кошелками, старички-пенсионеры, дети… Миша был очень рад, когда транспортное средство, наконец добралось до вокзала. Вышел.

— А где тут сквер, не подскажете?

— А вон, где алкоголики…

— Спасибо!

«Алкоголики» — трое небритых личностей, напрочь классические типы — усевшись в тенечке, за кустиками, передавая друг другу бутылку, по очереди потягивали из горла какое-то пойло. Никакой закуски, кроме собственных засаленных рукавов, у сей троицы, как заметил Ратников, не имелось.

Да уж точно — вполне классическая картина, мужики соображали на троих, используя терминологию хиппи — «дринкали вайн из баттла».

А вот и «Ока»! Миша узнал сразу, даже еще не рассмотрев номер. Бросился… Ну — точно! Она, родимая!

Дернул дверцу… открыта… Если еще и ключи в замке зажигания… нет, нету… А в бардачке? И там ничего… Ага, ну да, конечно — будет тут хоть что-нибудь в бардачке, магнитолы-то вон, нету — вытащили! Вообще, надо бы что-то с машиной делать, разберут ее тут, те же вот алкоголики — запросто. Были бы ключи… впрочем, и так можно… придется ломать, вытаскивать проводки… Да еще вдруг попадешься — документов-то на «Оку» при себе нет, забыл, не подумал даже… Димыча подключить, вот что! Сейчас у него дела, а ближе к вечеру — сам сказал — в морге будет. Туда и подгрести… Сейчас же…

А что сейчас? «Ока» — вот она, но говорить, увы, машина не умеет и о судьбе Маши ничего не расскажет. Надо бы поспрошать местных… хоть вон ту алкогольную братию, пока те не слишком-то упились. А что? Вид у Михаила вполне подходящий — голова лохматая, рожа выбрита кое-как — хоть сейчас на стенд: «Их разыскивает милиция». Рубаха только слишком приличная… и джинсы… Но это ничего, это дело поправимое! Сейчас…

Оглядевшись по сторонам, Ратников вышел из машины и, аккуратно захлопнув дверцу, зашагал к скверу. Не к тем кусточкам, за которыми вольготно расположились алкаши, а в противоположную сторону — к клумбе. Снова огляделся, нагнулся… испачкал джинсы и рубаху мокрой землей, подумав, надорвал рукав, и, спрятав в карман джинсов часы, в таком, слегка богемном виде направился к выпивающим.

В уютном скверике одуряюще пели соловьи, с клумбы сладко пахло цветами, почему-то розами, хотя там вроде как росли флоксы или что-то типа того, в садовых растениях Ратников не очень-то разбирался.

Ага! Вот откуда запах — куст шиповника! Ну да, ну да…

Обойдя куст, Михаил подошел к алкоголикам:

— Здорово, земляки!

— Здоровей видали, — сняв кепочку, неприязненно покосился на Мишу один из выпивох — невзрачный гнилозубый мужичонка в старом, залатанном пиджачке и спортивных штанишках. — Чего надо?

— Червонец дайте, а?

— Ха! — от подобной наглости сразу же передернуло всех троих. — Мужик! А в рот тебе не плюнуть?

— Если только — жеваной морковкой… Не, земляки, я же не просто так. Не халявщик я — партнер! — Ратников приосанился и громко шмыгнул носом. — На спиртягу-то есть… да по такой жаре спирт хлебать — ну его на хрен, так и кони двинуть недолго. Водка — дорогая, зараза, а вот портвешок… видел тут в магазине, ноль семь — тридцать пять рублей!

— Тридцать пять рублей? О, дает! — искренне удивился гнилозубый. — Мы что, тут, Абрамовичи, что ли — такой дорогущий портвейн брать? Можно и дешевле… если знать, где брать, конечно…

— А вы знаете?

— Ха!

— Так пошли! Если чирик добавите, так, может и две бутылки возьмем.

Взяли одну. И еще — неподалеку, в аптеке — фуфырик настойки овса. Назад, в скверик, возвращались уже друзьями, а как же!

От овса Ратников отказался, а вот портвейн залудил первым — да почти полбутылки, брезговал после других, таких вот.

Выждав удачный момент, кивнул на «Оку»:

— Чего мужички, вижу, не заперта машиненка-то?

— Да мы уж с нее маг… Ой… Навалите-ка овсеца, ребята! Ох… хор-рошо!

— Так, ничья говорю, машинка-то? — Миша направлял разговор в нужное русло. — И давно тут стоит?

— Э, Миха! Да с чего ты взял, что ничья-то? — прищурился гнилозубый, звали его, кстати, Витек, остальные двое были Леха с Миколой. — Мы, конечно, ночкой-то пошустрили, но… надо бы отсюда рвать, а то, не ровен час, хозяин вернется…

— А что, там не женщина за рулем была?

— Не… хы… не женщина. Мужик какой-то… он потом в эту, крутую тачку сел… старинную навроде…

— Чего, «Оку» здесь бросил и в другую тачку сел? Быть такого не может!

— Да ты не возникай, Миха. Именно так все и было… Леха, скажи!

Увы, к уже сказанному Витьком Леха ничего добавить не смог, ибо уже храпел, откинувшись навзничь. Эк, развезло-то с овса!

— А что за тачка-то была… крутая?

— Так я ж и говорю — старинная. Ну, как это, в фильмах показывают… про Штирлица да про немцев…

— Про немцев… — Михаил хмыкнул. — Это такая желтая с синим, что ли? Видал!

— Ментовский «луноход» ты видал! — Витек и еще не впавший в полную прострацию Микола громко заржали. — А та тачка совсем другого цвета была — красная с белым! Как «скорая», хы-ы…

Сказал — и вырубился, упав в траву. Туда же повалился и Микола.

— Во дают! — с досадою сплюнул Ратников. — Богатыри, не мы… Впрочем, черт с ними. Похоже, эти сказали все.

Со вздохом пройдя мимо «Оки», Миша привел себя в более-менее приличный вид, вернул из кармана на руку часы и, взглянув на стрелки, присвистнул: пора было уже двигать к моргу!

Туда и направился, спросив дорогу по очереди у трех граждан. Первая — немолодая, замученная жизнью и бытом женщина — в ужасе отшатнулась, вторая — помоложе — недоуменно пожала плечами, зато третий — ушлый старичок-доминошник в летней старомодной шляпе и коротких брючках со стрелочками, охотно подсказал и даже вызвался было проводить: «Я, молодой человек, всю жизнь в медицине отработал!» Ратников поспешно отказался:

— Спасибо, отец, дальше я уж как-нибудь сам.

Старичок лишь с некоторой обидою пожал плечами — ну, сам так сам.

Больничный комплекс Михаил отыскал сразу, а вот морг… Тут, оказывается, их было два — морга. Один — новый, другой соответственно — старый, и все их путали, даже явные медики, люди в белых халатах.

День между тем уже явно клонился к вечеру, вообще, время пролетело как-то незаметно, Миша даже не мог понять — а как вообще так произошло? Вот, только что был день, а вот уже — вечер, и солнце уже скрылось за крышами домов, а бледная луна повисла над старой поликлиникой с обшарпанным крыльцом и покосившимися фонарными столбами. На крыльце сидели бродячие коты самого потасканного и облезлого вида и, щурясь, смотрели на последних, покидающих медицинское учреждение пациентов.

Подходя к моргу, Михаил, как научили, обогнул его слева и, зайдя с противоположной от обычного, предназначенного для торжественного выноса покойных входа, очутился перед замызганной дверью с табличкой «Бюро судебно-медицинской экспертизы». Рядом, напротив крыльца, словно ожидающий хозяина верный конь, притулилась знакомая «нива».

Ну наконец-то! Ратников уже взялся за ручку, но вдруг застыл. Из глубин морга явственно доносилась песня! Что-то типа «Скакал казак через долину» или «Ромашки спрятались, поникли лютики». Нет, все же это был «Батяня-комбат»!

Миша с осуждением покачал головой: ишь ты, затейливо люди отдыхают — еще и рабочий день едва закончился, а они уже дошли до песенной стадии. Впрочем, может быть, у них, у медиков, именно так и принято?

Ратников вошел в коридор, гулкий и темный, и громко позвал:

— Эй, есть здесь кто-нибудь?

— Нет, тут никого нет! — с веселым смехом откликнулись из-за выкрашенной белой краской двери. — А вам кого надо-то?

— Да мне бы участкового… Вроде машина стоит.

— А! — дверь распахнулась и в коридор выбежал Димыч.

Без галстука, в расстегнутой рубахе, красный.

— Заехал вот, за бумагами… А тут у них праздник! Григорьичу день рождения, главному. Неудобно отказываться.

— Дима, кто там? — закончив петь, гулко спросили из-за двери.

Такое впечатление, что прямо из прозекторской.

— Это приятель мой… заехал. Хороший человек.

— Так раз хороший человек, пусть заходит! Чего на пороге стоять?

— Пошли, Сергеич, а? — участковый умоляюще сложил на груди руки. — Посидим чуть-чуть и… Очень уж мне не хочется их обижать… да и вообще…

— Вот-вот, не надо нас обижать, Дима! Так вы идете там или нет?

Ратников ухмыльнулся и махнул рукой:

— Ладно, пошли, коли зовут. Посидим немного… «Оку»-то я отыскал, теперь на ней и поеду, тебя вот сопроводить просил бы — не захватил документов.

— Ничего! — довольно улыбнулся Димыч. — Не переживай, сопровожду… сопроводю… сопрово… В общем — поедем.

— Ну, тогда веди к столу… Харон, блин!

— Идем, идем, Сергеич, люди тут замечательные собрались, сам увидишь…

— Да я уж чувствую… Ну и запах здесь!

— Формалин… наверное… — перед самой дверью, участковый вдруг резко остановился. — Один вопрос. Сергеич — ты как к трупам относишься?

— В смысле — к каким трупам? — Михаил несколько опешил.

Димыч пожал плечами:

— К обычным, мертвым трупам.

— А-а-а… а я думал — к живым. Ты чего спрашиваешь-то?

— Да они там, за прозекторской, в кондейке засели…

— Кто засел — трупы?

— Да какие трупы — врачи! Григорьич, патологоанатом, ну, у кого день рождения, и прочий весь персонал… Там нам мимо трупов идти… Ничего?

— Да ничего, — Ратников пожал плечами. — Мне как-то до лампочки.

— Вот-вот, и мне до лампочки… я ж участковый… Пошли!

Димыч дернул дверь… Резко пахнуло формалином. В прозекторской стояли обитые железом столы, на двух из которых лежали уже препарированные трупы… в одном из них Михаил с ужасом узнал Артема… Маленький, голый, со вскрытой грудной клеткой и желудком, с аккуратно спиленной специальной дисковой пилкой верхней частью черепа. Понятно — взяли на исследование мозг.

— Сергеич, ты что встал?

— А чего с этим-то не закончили?

— Как раз и закончили — только зашить осталось.

— И что, уже заключение есть?

— Конечно! За ним и приехал. Да ты заходи, заходи, не стесняйся… Вот! Прошу любить и жаловать, мой друг — Михаил Сергеевич, частный предприниматель…

Ратников улыбнулся:

— Можно просто — Миша.

— Ну, тогда за знакомство! Давайте, давайте, по чарочке…

В кондейке был накрыт стол. Аккуратно порезанная — явно женской рукой — колбаска, банка огурчиков, даже чугунок с вареной, густо посыпанной укропом картошечкой. А еще — зеленый лук, огурчики-помидорчики, хлебушек — тоже не накромсанный кое-как. Только водки не было, а была какая-то колба… Ясно — спирт. Все-таки медики.

Командовал парадом именинник, Григорьич — седенький, с небольшой чеховской бородкой и усиками, мужичок в распахнутом белом халате, в компании, кроме еще двух мужчин — участкового Димыча и смешливого молодого парня-интерна, сидели и две женщины, вернее сказать — весьма симпатичные девушки-медсестры, темненькая и беленькая. Темненькую звали Верой, а блондиночку — Таней. Или наоборот, Ратников плохо запоминал имена.

— Ну, за именинника!

Тостующий интерн — звали его Игорем — лихо махнул стопку и закашлялся.

— Ну-ну, Игорек! — патологоанатом заботливо похлопал его по спине. — Не надо так спешить — сегодня мы никуда не торопимся, верно, девочки?

Медсестры весело засмеялись. Неплохие девчонки. И стол неплох — покушать есть что. Миша вот только сейчас почувствовал, как сильно проголодался. Что он сегодня ел-то?

— Вы закусывайте, закусывайте, молодой человек! Картошечку вот берите, помидорчики. Хорошие, грунтовые — зять из Ростова привез.

— Спасибо! — Миша охотно захрустел огурцом, добрался и до картошечки, и до помидорчиков, и до колбаски, причем лежащие за перегородкой трупы его ничуть не смущали… как и всех здесь сидевших. Но у этих-то все было профессиональное, а Михаил просто такого за свою жизнь навидался, что… Что вряд ли его могло хоть что-то сильно смутить. Тем более, покойники не кусались, по крайней мере — пока.

Снова выпили, правда, больше уже не пели, разговор, как это обычно в подобных узкопрофессиональных компаниях и бывает, зашел на специализированные темы, быстро перескочив на коллег…

Хотя участковый сделал попытку его прервать:

— Николай Григорьич! А помните, вы мне как-то обещали реберный нож подарить?

— Обещал — подарю. Только не сегодня, лень искать-то! Приедешь еще, так напомни… Ты заключение-то по отравленцу взял?

— Взял, взял.

— Вот тоже — странный случай.

Ратников тут же насторожился:

— Почему странный?

— Да потому, — Николай Григорьич вдруг усмехнулся. — С одной стороны — да, типичное отравление. Передозировка снотворного, но с другой… Таблеток у него в желудке не так уж и много. Только перед этим ему укол сделали — тоже снотворное. А он еще таблеток добавил — вот и… Медсестре их надо на вид поставить — пущай получше за лекарствами смотрит.

— Что же? — встрепенулся участковый. — Это со стороны медсестры преступная халатность, что ли?

— А докажешь? — ухмыльнулся эксперт.

Димыч поник головой.

— Вот то-то же! Да и не будет здесь никакой халатности — кто его знает, где этот парень таблетки взял? Мог ведь и в аптеке купить…

— Да нет там аптеки!

— Или спросил у кого-нибудь…

— Не, вообще, Алия, медсестра тамошняя, женщина дотошная, — вступила в беседу блондинка. — Уж так она там все поставила — не придерешься. Иногда и чего не очень надо — делает!

— Как это — чего не очень надо? — Михаил поставил на стол недопитую до конца стопку.

— Ну вот, недавно кровь в лабораторию к нам прислала, четыре пробирки — определить группу. У них же там такой контингент, знаете… Вот, видать, и не было указано в карточках. Другая бы подождала до осени, а эта, видишь ты, не стала… Не поленилась, пробы взяла — дотошная!

Димыч вышел отлить, за ним на улицу потянулись курящие.

Михаил не спешил. Лишь потряс головой. Кровь! Снова кровь. Кровь на анализ, на группу…

— Еще позвонила, попросила побыстрее сделать, сообщить.

— А случайно не помните, чья именно кровь-то? — быстро спросил Ратников, покосившись на дверь — не вернулись бы все раньше времени, зачем их посвящать в… в черт знает что! Особенно — участкового. Пока ведь никаких зацепок, ничего конкретного.

— Да не помню, конечно… — блондинка задумалась, с явным интересом посматривая на Мишу. — Группы помню хорошо, там двое парней — у одного первая положительная, у другого — тоже положительная, но — третья… и две девчонки — у этих обеих — вторая. А кто там конкретно… Вообще-то я на память не жалуюсь… Вот если бы вы фамилии назвали, тогда, может быть…

Ратников быстро вытащил из кармана листочки с информацией о двух побегушниках, протянул…

— Артюхов… Евсеев… — пробормотала про себя медсестра. И вдруг улыбнулась: — Эти!

Глава 11

Лето. Окрестности Чудского озера

ГРУППА КРОВИ

Группа крови на рукаве,

Мой порядковый номер на рукаве,

Пожелай мне удачи в бою…

Виктор Цой. «Кино»

Как нарочно, день похорон выдался замечательным — теплым, но не знойным, со свежим, дующим с озера ветерком и ярким солнцем. В высоком голубом небе величаво проплывали белые, словно манная каша, облака, гуртовались, сбивались в кучи, быстро разносимые ветром.

Тему хоронили на местном кладбище, что располагалось километрах в двух от поселка, в сторону пилорамы и скупки Узбека, как раз по дороге к озеру. Высокие, рвущиеся к небу сосны, покосившаяся, а местами и просто отсутствующая ограда, нестройные ряды могил с разномастными памятниками — крестики, пирамидки со звездами, солидные гранитные постаменты с выбитыми золочеными буквами. Постаментов, впрочем, было мало, все больше железные, сваренные на скорую руку, крестики.

Вокруг кладбища и между могилок рвались к небу могучие корабельные сосны, шумели вершинами, перебивая довольное карканье воронья, всегда жировавшего во время религиозных праздников и поминок.

В последний путь несчастного паренька провожало не так уж много народу, честно сказать — и совсем мало. Директор детского дома Иван Андреевич Сидоров, медсестра Алия — знойная брюнетка с большой грудью и чуть заметным пушком на верхней губе, — пара старших воспитанниц — чтоб не было совсем уж убого, трое местных бичей — землекопы — ну и Ратников заглянул, опоздал, правда, поздно узнал, и, когда приехал, уже зарывали. Да уж, и денек сегодня! Недаром — тринадцатое число…

Бросив машину внизу, на дороге, рядом с желтым «детским» автобусом, как видно, выпрошенным по такому случаю в районо, Михаил все же успел кинуть на гроб земельки. Потом уж поздоровался со всеми, кивнул, отошел в сторонку наблюдая, как бичи, среди которых был и пресловутый Леха Афоничев, Афоня, не так давно раздетый Олексой, сноровисто закапывают могилку землей.

Девчонки уже перестали плакать и о чем-то шептались… Вот и совсем отошли, закурили. Директор и медсестра деловито суетились с бутербродами и водкой, на которую уже давно поглядывали трудившиеся ударными темпами гопники. Водка была плохая, паленая, та самая дешевка, что продавалась в лабазе Капустихи по цене сорок девять рублей за пол-литра. Ратников даже знал, в какой баньке ее катали. Димыч говорил как-то.

Вот кто-то — медсестра! — пролила водку мимо стакана, засмеялась… улыбнулся и директор, что-то сказал, погладив женщину по руке… Этак вот погладил, тоже нехорошо, неуместно, тем более здесь, сейчас, на кладбище — уж больно похотливо все выглядело. Впрочем, черт с ними. Кому какое дело-то до чужой личной жизни? Никому — верно. А особо психопатические личности, одержимые зудом нездорового любопытства, пущай ток-шоу «Пусть говорят» смотрят.

Миша подошел к девчонкам и тихонько спросил про Тему: мол, как хоть все произошло-то?

— Да как громом! — выбросив окурок, откликнулась одна, стройненькая такая блондиночка с простоватым круглым лицом. — Целый день веселый бегал, ну, Артем-то… И вот…

— А вообще-то нам запрещено с незнакомыми взрослыми разговаривать, — вмешалась другая, тоже светленькая, но полная, если не сказать — толстенькая — с упитанно-добродушным лицом. — Директор строго-настрого наказал!

— Ну, правильно, — Ратников пожал плечами и подошел к могиле, которую как раз уже зарывали. Помог воткнуть крест, запоздало сожалея, что не успел купить венок. Ничего… еще будет время сюда наведаться, как следует помянуть…

— Давайте, мужики, подходите, — громко позвал директор.

Бичи оживились, побросали лопаты, однако вели себя скромно, даже с достоинством, вполне сообразуясь с моментом.

— Ну, пусть земля ему…

Выпили. Иван Андреевич водрузил на крест аляповатый венок, почему-то с желтой лентой, по которой шли кривоватые буквицы «от детского дома №…». Сами, что ли, писали? Наверное. Экономил на всем — и это тоже было неприятно. И еще… Артем ведь был крещеный, а тут… Даже батюшку не позвали, зарыли как собаку — водку вот теперь пьют, смеются, Андреич медсестру свою уже открыто лапает. Тоже еще, козлик…

Кстати, насчет священника… Нужно будет поговорить с отцом Александром. Да-да, обязательно поговорить, и в самое ближайшее время.

Ратников не стал больше пить, уехал, по пути соображая, что делать дальше? Все почему-то не давала покоя полученная в морге информация. Об анализах на группу крови. И в самом деле — почему так срочно-то? Еще и там, в том времени, в тевтонском бурге, тоже ведь брали кровь. Тоже — на группу?

Ощущение какой-то нехорошей зловещей тайны не оставляло его ни на минуту. Тот же Артем… Может, он не сам, может… Прикоснулся невзначай к этой вот тайне и… Почему бы и нет?

Нет! Сколько можно-то?

Резко остановив машину, Михаил спустился к ручью, ополоснул холодной водицей лицо и шею. Господи! Да что за бред-то в голову лезет? Ну, отправила Алия эта кровь парней на группу — так на то она и медсестра, чтоб о здоровье подопечных заботиться, а Тема… тут уж, как ни крути… Мог! Вполне мог. И то, что он целый день веселый пробегал, ничего особо не значит. Дети, они ведь такие, в эмоциональном состоянии неустойчивые… то смеются, то сразу плачут. Нет, вряд ли Артем кому-то был нужен… да и по похоронам этим видно — никому!

Зарыли и забыли. Даже за могилкой наверняка ухаживать будет некому… ну разве что самому Мише… и Маше. Вот кого искать надо, искать!

Итак, что есть-то? Надпись на фотографии — «Артему!!!» — ну, у того теперь не спросишь… Брошенная у железнодорожного вокзала «Ока»… Хотели запутать следы? Типа Маша куда-то срочно уехала… Хм… дурацкий ход, как есть — дурацкий…

Красно-белый «мерс»! Мужик еще в нем такой сидел, в старомодной шляпе «борсалино», с рыбьим холодным взглядом… Неприятный тип! Вот его бы и прижать, попросить Димыча, а если что, вызвать из Питера «тяжелую артиллерию» — старшего опера Ваську Ганзеева, знаменитого Веселого Ганса. Да, Ганс сразу врубится в ситуацию, уж не откажет. Позвонить… и срочно!

Миша поднялся на горку — там, с горки, брало — вытащил телефон… Слава богу, отозвались!

— Здорово, Ганс! Да я понимаю, что здоровей видали… Тут такое дело… Ты сейчас можешь разговаривать? Тогда слушай, что не поймешь — спроси…

Веселый Ганс все понял. Ну или почти все. Что не понял, можно было рассказать и потом, как приедет, а приехать он обещал быстро, на той неделе — как раз в отгулы… Ну, вот и хорошо, вот и славненько! Уж с таким опытным опером, как Вася, поиски куда быстрее пойдут.

Так… время сейчас… Миша взглянул на телефон… кто-то звонил. Ну да — один пропущенный звонок… Кто?

Максик. Максим Гордеев, тот самый молодой человек лет четырнадцати, с которым в прошлом году шастали по тевтонским да псковским землям. Тот, кто знает… кто был… Тоже неплохая поддержка! Лишняя пара зорких глаз, быстрых ног… да и не дурак Максим, не дурак… Вот его и зарядить выспрашивать у детишек про Тему… Может, кто-то видел, как они с Машей общались, может, даже слышал — о чем? Да уж, с этим делом подросток куда лучше справится, все же подозрительно выглядит, когда взрослый дядька пристает с непонятными расспросами к детям, да и не все дети взрослому — тем более незнакомому или плохо знакомому, скажут, далеко не все.

Михаил улыбнулся…

— Здорово, Максюта! Смотрю, звонил… Да ничего живу, так себе… Сюда приезжаешь? Отлично! Дело к тебе есть… Какое — потом расскажу, при встрече… Вечерним автобусом? Понял… Пока.

До вечера Ратников четко наметил, что поручить Максу, а что оставить себе… вместе с Васей Ганзеевым. Подкрепился, наскоро похлебав все тех же Машиных щей — не съел и тарелки, ну не было совсем аппетита! Забрался в машину, поехал, остановился напротив автобусной остановки, в тени. Ждал на удивление недолго — обычно всегда солидно опаздывавший автобус на этот раз приехал вовремя, и даже чуть раньше. Старый чадящий «Икарус», красно-белый… как «мерс»!

Максик за год не изменился — все такой же смешливый, лохматый, с непокорными темно-русыми прядями, во всегдашних своих белых пижонских шортах и черной маечке «Чилдрен Оф Бодом». С сумкой через плечо.

Ага, вот встал, оглядывается. Ратников посигналил. Ага! Пошел!

Все ж таки он вытянулся, ну да, вытянулся, за год-то… можно даже сказать — возмужал.

— Здрасьте, дядя Миша!

— Привет, привет. Ты чего, Максюта, такой потный?

— Так жарко ж в автобусе. Пекло просто какое-то! А я в лагерь ездил, в Анапу, здорово!

Михаил засмеялся:

— Вижу, вижу — обгорел, как черт!

— Не видели вы, дядя Миша, как обгорают… Маша-то где? В магазине?

Ратников опустил глаза:

— А нету Маши, Максюта. Пропала.

— Как пропала?! — подросток ошарашенно захлопал глазами.

— Да так… была и нету. Я вот думаю — не туда ли ушла?

Туда… обоим было ясно — куда.

— Так она, что, собиралась?

— Как раз и нет! В этом все дело… Я вот даже думаю — не увели ли?

А еще Миша думал, что супруги его может уже не быть и в живых. Но гнал от себя подобные мысли. Надеялся… А надежда, как известно, умирает последней…

— Маша о чем-то таком говорила с мальчишкой одним, детдомовским… только вот тот умер, схоронили сегодня. Так что не расскажет теперь ничего.

— Умер?! Господи… — Максим сглотнул слюну. — Ну и дела здесь…

— Я вот что думаю, Макс… Кто-то ведь из ребят, детдомовских да с площадки летней, мог ведь и… кому-то Артем мог сказать…

— Артем?

— Парнишка тот… увы, ныне покойный… И вот о чем я тебя. Максюта, хочу попросить… Поговорил бы ты с ними… ну со всеми этими детишками… у детдомовского лагеря пошатайся… они, кстати, еще и тайком на танцы ползают. В общем, тебе сподручней, чем мне… Понял, о чем спрашивать-то? Только так, невзначай… Поможешь?

— О чем разговор, дядя Миша! Да я ради вас… ради Маши… Эх, да вы не переживайте так. Найдется она, обязательно найдется!

В общем-то основную работу Максик и сделал, уже на следующее утро явился докладывать — приехал на усадьбу на старом, на ладан дышавшем «Восходе». Ратников еще издали услыхал треск, приглушил выставленный на подоконник магнитофон — слушал старые альбомы «Кино», сборник, музыка Мише думать помогала — выглянул за ворота:

— Здоров будь, Максюта. Ну, что скажешь?

Судя по хитрому виду парня, кое-что тот все-таки выяснил. Но начал издалека.

Даже немножко подпел Цою:

— Следи за собой, будь осторожен…

Ратников хмыкнул: ишь ты, знал ведь откуда-то!

— Короче, в детдоме Артема этого и не вспоминает никто, так, погоревали малость.

— Ну да, ну да, — Миша покивал головой. — Он же там новенький, не прижился еще… вот уж точно — не прижился! Эх, что за жизнь такая штука поганая?

— Больше о беглецах говорят, мол, вроде как и не собирались они никуда убегать, наоборот даже — с девчонками-дачницами замутили, на танцы втихаря бегали, хвастались. Нет, не собирались они рвать — все уверены. И Милка, и Ленка с Катькой…

— Ты что же, всех уже их знаешь? — удивился Ратников.

— Вчера познакомились, в клубе… Веселились.

Михаил сплюнул:

— Веселились они… парня только похоронили. Ну, люди! Ты, не подумай, Макс, это я не в твой адрес.

— Если кто об Артеме и грустит, так это девчонки с площадки. Особенно одна… Светка, — подросток хитровато прищурился и, склонив голову набок, сунул руку в карман. — Они как раз в тот день тусовались, почти до самого вечера. У Светки этой как раз день рождения был… вот он ей и подарил, гм… кое-что…

Вытащив из кармана руку, Максик раскрыл ладонь… Сверкнули на солнышке бирюзовые осколки стекла… осколки браслетика… такого же, в виде витой змейки, как тот, желтенький.

— Артем Светке сказал — Маша дала. Мол, склеить можно — и будет, как целый. Они еще хотели «Момент» купить, да опоздали — Маши уже в магазине не было.

— Так-так-так… — тихо пробормотал Ратников. — Вот оно как, значит…

— И это еще не все! — Максим хохотнул. — Ты еще про красно-белый «мерседес» спрашивал, старинный… Так та же Светка рассказывала — видела она эту машину, и не раз. Белая, говорит, с красным, старинная…

— Ну, ее многие видели…

— И человека видела. Водителя, в шляпе — больше ничего не запомнила, только шляпу… издалека смотрела, да и недолго.

— Ну, мужика в шляпе я и сам видал. Даже разговаривал как-то.

Макс снова прищурился:

— А знаете, дядь Миша, что этот, в шляпе, делал? Ни за что не догадаетесь! Рисовал что-то мелом на старой трансформаторной будке! Ну, у школы которая, где детдомовский лагерь.

— Рисовал?!

— Ну или писал, я не знаю, Светка еще удивилась — вроде такой солидный дядька… А потом, утром, там стерли все — девчонки детдомовские всю стенку отмыли, видать, директор приказал.

— Отмыли…

— Да не особо-то они и старались, если хорошо присмотреться — заметно все… ну, не все, но большая часть. Я даже на листок все переписал, не поленился, случай уж больно стремный, вообще! Нужен листочек-то?

— Конечно, нужен! Давай! Ты молодец, Максюта…

Парнишка улыбнулся и, пригладив волосы, подошел к мотоциклу:

— Поеду… Еще, может, кого расспрошу.

— Эй, эй, — Ратников придержал его за локоть. — Ты это… не торопись, притормози пока. А вечерком я тебе разыщу… ну или звякну, лады?

— Лады, дядя Миша! Только вы это… если вдруг Маша придет, мне тоже звякните.

— Само собой, Максим, само собой…

Подросток разбежался, разогнал мотоцикл, завел с толкача и, прыгнув в седло, укатил все с тем же страшным треском. Проводив парня взглядом, Ратников зашел в дом и, расстелив листок на столе, вчитался:

«Ленка + Колька = Любовь до гроба дураки оба»,

«7 + 8 + 6 = X — У»,

«3 + 1 +»,

«Колька дурак»,

«АРИЯ»…

И дальше снова пошли какие-то арифметические примеры — кто-то считал в столбик…

— …под светом звезды по имени Солнце… — все так же пел Цой, магнитофон Ратников так и не выключил, правда, и звук не прибавил.

Звезда по имени Солнце… да… Интересно, кто тогда на острове подал знак, где следует искать браслеты? Кто-то, кто явно помнил песни «Кино». И знал, что Ратников их тоже помнит. Да-а… Что тут и говорить? Запишем пока в загадки.

А что мог написать на трансформаторной будке мужик в старомодной шляпе? «Колька дурак»? Или производил в столбик личные финансовые подсчеты? Икс от игрека отнимал… вернее — игрек от икса… И эти еще странные цифры — три и один. Три и один… три плюс один плюс… незаконченный какой-то пример получается.

Группа крови на рукаве,
Мой порядковый номер на рукаве…

Группа… группа крови? Ну да… Ратников хорошо запомнил — у парней-побегушников первая и третья положительная, у двух девчонок — вторая… Первая и третья… Три и один… Три — плюс, один — плюс… А может, не так все читается? Никакая это не арифметика! Третья — положительная, и первая — положительная… И потом оба парня с нужными группами — пропали… Ай-ай-ай…

От подобной догадки у Миши едва волосы дыбом не встали! Вот ведь оно как получается, вот как выходит… Выходит, медсестричка-то точно при делах, если не сам директор!

Группа крови на рукаве,
Мой порядковый номер на рукаве,
Пожелай мне удачи в бою,
Пожела-а-ай мне…

Глава 12

Лето. Окрестности Чудского озера

ЖЕНЩИНА И РОЗЫ

Все будет сведено к чему-то более банальному, чем сама реальность.

Поль Вен. Как пишут историю. Опыт эпистемологии

Маша не зря вспомнила про Тему, скорее всего — именно из-за странного своего подарка — бирюзовых осколочков, как две капли воды похожих на те, коричневато-желтые. Уж конечно же об их происхождении девушка догадалась, не дура. И вот, когда что-то такое случилось, произошло, непонятно пока что, но что-то не очень хорошее, Машенька о своем подарке вспомнила, указала… место, где ее искать? Гм… скорее — путь к нему А для этого указания должны были быть условия, да такие, которые, наверное, можно бы назвать экстремальными — кто-то входил в дом или подъезжал, и Маша точно знала, что добра от незваного гостя (или гостей) ждать нечего. И не успеть было написать записку, указав все свои подозрения (а, может быть, и специально не писала, боялась, что найдут) вот и сообразила — вытащила из рамки фотку… «Артему!!!»

Значит, Артем тоже знал что-то… и тогда его самоубийство — очень даже странное, быть может, это и не самоубийство вовсе. Медсестра сделала укол… потом — таблетки… Одно снотворное на другое и… Нет, с этим делом все до конца не ясно! И еще — побегушники… группа крови, написанная пижоном с ретро-«мерса» на старой трансформаторной будке.

Что-то такое несчастный мальчишка знал, это точно. И хотел склеить браслетик, бирюзовый, с синеватым отливом, подарить Светке… Такой же браслетик имелся сейчас и у Миши. Витой, в виде змейки с рубиновыми глазками.

Почему бирюзовый, а не коричнево-желтенький? Да потому что это совсем другой ключ, ключ к дверям, которые ведут вовсе не в Средневековье, а… совсем в иную эпоху! Вот хоть взять Кнута — парабеллум, пиджак по моде тридцатых, немецкий модный журнал… опять же — за тридцать шестой год. Тридцать шестой… или чуть позже. Скорее всего, это время — незадолго до Второй мировой войны… Иначе бы Кнут вполне мог обзавестись и более серьезным оружием. Мог… А мог и не обзавестись, всяко бывает. Но если допустить конец тридцатых… Кстати, и те парни-поджигатели, что общались с кем-то на борту «Гермеса» — самоходной баржи Николая «Узбека» Кумовкина, они ведь тоже были одеты именно по той, довоенной, моде. И тот флигель, странно проявившийся во время перемещения: портрет какого-то угрюмого человека с квадратным подбородком, коротко стриженного, патефон с пластинками, картина — стоящий перед окном скрипач. Мазня? Да нет — стиль такой. Явно не соцреализм… постимпрессионизм, скорее. Значит, хозяин флигеля… или просто жилец… человек для своего времени весьма продвинутый — любитель искусств, как же — патефон, пластинки, картина…

Конец тридцатых… Кстати, остров тогда принадлежал Эстонии. Независимой Эстонии. И это плохо, очень плохо. В Средних веках хоть документы не спрашивают, а здесь… Тогда была пограничная зона, как, впрочем, и сейчас. Можно, конечно, нахрапом, но лучше подготовиться, хотя бы чуть-чуть. Если они — черт знает пока, кто конкретно — Машеньку забрали с собой, а не убили вот прямо здесь, сразу, да еще обставились, запутывая следы, — типа сама уехала, то какое-то время все-таки есть. Какое-то время… Еще бы хорошо и здесь кое-кого проверить. Как вот только? Да так! Внаглую! Съездить в поселок — там таксофон — позвонить по телефону доверия, инкогнито или вымышленным именем назваться. Сказать… А что сказать-то? Некую девушку похитили пришельцы из прошлого? М-да-а… А тогда про Артема! Дескать, мальчишку убили… И что, хватит доказательств? Да и вообще, по этому делу заключение медэкспертизы имеется, весьма двусмысленное, кстати. И так, и всяк трактовать можно — ну, это уж дело следствия. Хотя… какое следствие? По самоубийству проверку Димыч ведет… Ладно, с ним еще разок потолковать можно. Опять же Ганс должен приехать — оставить ему, на всякий случай, подробную записку о всех своих подозрениях, о всем, что здесь творится, без указания на пришельцев, разумеется — просто бандиты, похищают людей, главный подозреваемый — пижон на красно-белом «мерсе»… и кто-то из команды «Гермеса». Об этом и по телефону доверия сообщить — мол, принимают ворованный металл, увозят на барже в Эстонию. Пусть пошерстят, проверят — Коле Узбеку лишняя заморочка, хоть он и не при делах, наверное. А может, и при делах, кто его знает? Димыч когда еще говорил — по всем докуме