/ Language: Русский / Genre:sf_fantasy, / Series: Орда

Шпион Темучина

Андрей Посняков

1201 г. Боевой генерал, бывший фронтовой разведчик Дубов обрел новую жизнь в теле молодого кочевника Баурджина. Благодаря своей смелости, находчивости и уму он уже достиг высокого положения при Темучине, которому вскоре предстоит стать Чингис-ханом. Далеко на севере, на крутых берегах Аргуни, хан Джамуха, бывший друг, а ныне враг Темучина, собирает по урочищам кочевые роды, силой, угрозами и хитростью пытаясь сплотить их в непобедимые тумены. Скоро, совсем скоро эти полчища хлынут на южные равнины и сопки. И Темучин, готовясь к неизбежной войне, посылает в стан Джамухи своего лазутчика…

АндрейПосняков8d842642-68c7-102b-94c2-fc330996d25d А.Посняков Шпион Темучина Крылов Санкт-Петербург 2008 978-5-9717-0764-6

Андрей Посняков

Шпион Темучина

Глава 1

Баурджин

Осень 1201 г. Северо-Восточная Монголия

О, если б я мог, как живительная вода,

Быть жаждущим людям полезным

И нужным всегда!

Д. Бямба

Преследователи не отставали, неслись по поросшей пожухлой травой палево-серой долине, узким языком врезающейся в лесистые сопки. На одну из таких сопок и взбирались сейчас беглецы, ведя притомившихся коней под уздцы – слишком уж крут был подъем. Кроме густых зарослей лиственницы и редких кедров, на окружавших долину сопках нередко встречались рощицы роняющих золотую листву берез, живо напомнивших одному из беглецов – Баурджину – далекую родину, потерянную, наверное, навсегда. Впрочем, сейчас не было времени предаваться ностальгическим воспоминаниям – пересев на заводных коней, преследователи неумолимо приближались.

Если б дело происходило не в монгольских сопках, если б эти всадники были не кочевниками, а, скажем, какими-нибудь западноевропейскими рыцарями или дружинниками из русских княжеств, тогда была бы надежда спрятаться, переждать, уйти, запутав следы… Баурджин невольно вздохнул – с кочевниками (без разницы с кем – монголами, тайджиутами, найманами, кераитами, меркитами и прочими) такие штуки не проходили. Редкостной наблюдательности были люди, что и понятно, иначе просто невозможно выжить, занимаясь охотой и скотоводством. Раззяв здесь не было…

– Шестеро, – затаившись за лиственницей, тихо произнес напарник Баурджина – Гамильдэ-Ичен, юноша лет восемнадцати – темноволосый, смуглый, с большими серо-голубыми глазами, чуть вытянутыми к вискам. Правая рука и плечо Гамильдэ-Ичена стягивала тугая повязка с проступавшими кое-где бурыми пятнами крови, длинный и слишком просторный для тощего парня халат-дээл, явно с чужого плеча, подпоясанный простой веревкой, топорщился на спине смешными складками, словно задубевшая шкура.

– Всего шестеро, Баурджин-нойон! – Парнишка наморщил нос. – Может быть, мы все же сумеем с ними справиться? Смотри-ка, остановились… Ищут следы.

– Найдут, – задумчиво отозвался Баурджин – высокий и, как видно, сильный молодой человек, года на три постарше своего спутника, широкоплечий, с зеленовато-карими глазами и волосами светлыми, как выгоревшая на солнце степная трава. Не очень-то он походил на типичного монгола или меркита, хотя средь кочевых племен встречались всякие – были и рыжие, и светловолосые.

– Что-то долго ищут. – Гамильдэ-Ичен перевел взгляд на Баурджина. – Нойон! Умоляю, давай нападем! Захватим трофеи – хотя бы лук и стрелы, ох, они бы уж нам пригодились, клянусь Христородицей!

Христородицей…

Баурджин усмехнулся. Найманы, к которым относились оба беглеца, верили в Иисуса Христа – и подобных им было достаточно по всей Монголии, от Халкин-Гола до Алтайских гор. Найманы, кераиты, часть меркитов и прочих молились Иисусу Христу и Христородице – именно так называли Деву Марию последователи опального ересиарха Нестория. Впрочем, о Нестории все эти племена вряд ли помнили.

– Да, пригодились бы, – согласно кивнул Баурджин. – Только эти шестеро – всего лишь передовой отряд погони. Разведка.

– И что? – Гамильдэ-Ичен воинственно сверкнул глазами. – У нас что, есть какой-то другой выход, кроме как немедленно напасть? Ведь ты же сам сказал, что рано или поздно они нас все равно найдут. Игдорж Собака далеко не дурак. Да и Кара-Мерген тоже.

– Напасть… – тихо передразнил молодой нойон. Нойон – князь! – он и одет был по-другому, нежели юноша, хотя и не по-княжески, конечно, но все же – голубой, с белой оторочкой дээл из теплой овечьей шерсти, правда, оборванный снизу, но на то уж были свои причины, белые войлочные сапоги-гуталы – с загнутыми вверх носами, удобные и легкие, узкие шерстяные штаны, желтый шелковый пояс, была и шапка да вот слетела еще в долине – ну и черт с ней! Всем пригож Баурджин-нойон, чем не князь? Вот только оружия – один кинжал, не очень-то против шестерых разбежишься. Хотя, если подумать, Гамильдэ прав, со всех сторон прав – если нет возможности укрыться, то лучшая защита – нападение. Вот только обмозговать все надо как можно быстрее.

Баурджин пристально взглянул на замешкавшихся преследователей. Судя по всему, не охотники – пастухи ишь как сторонятся леса. Видать, не меркиты. Ага… Боитесь-таки леса, парни!

Молодой нойон живо осмотрелся по сторонам. Он делал это уже не раз, но все же хотелось еще раз обвести взглядом окружающую местность. Угу… Обведи тут, попробуй – кругом лиственницы, кедры, чуть дальше, над обрывом, желтели листвою березки. Меж лиственницами густо росли можжевельник, шиповник, облепиха. Пожалуй, в таких зарослях и есть шанс. Только быстрее! Пока не подтянулся основной отряд, посланный Джамухою в погоню. Джамухой… Или все-таки – Кара-Мергеном?!

Кара-Мерген… Или Игдорж Собака ему все же не сообщил?

Впрочем, о нем – после. Сейчас нужно было действовать, и немедленно. Что бы такое придумать? Обрыв! Там, за березками…

– Гамильдэ, идем.

Мягко ступая по седовато-зеленому мху, беглецы прошли меж крепкими высоченными стволами, продираясь сквозь колючие заросли, и, выйдя к обрыву, стреножили лошадей в рощице.

– Круто-о-ой! – подойдя к краю обрыва, Гамильдэ-Ичен заглянул вниз.

Там, метрах в десяти под ногами, среди черно-серых камней журчал узкий ручей, кое-где поросший по берегам какими-то чахлыми кусточками. От ручья каменистое плато тянулось дальше, упираясь в черные горные кряжи с корявыми соснами на вершинах. От всей этой картины, в чем-то даже красивой, веяло какой-то непонятной угрозой.

– Урочище Мунх-Чуулу, – отвязывая от седла аркан, негромко произнес Баурджин. – «Вечный Камень». Вот уж и вправду…

Выбрав росшую над самым обрывом березу, молодой человек ловко набросил аркан на толстый сук и, обернувшись, подмигнул Гамильдэ-Ичену:

– Спускайся. Твоя задача – всего лишь не стать мишенью для вражьих стрел. Думаю, не станешь – ты верткий.

Молча кивнув, юноша поплевал на ладони:

– Ох, помоги нам, Христородица, и вы, духи Вечно-Синего Неба!

Несмотря на ранение, он спустился вниз сноровисто и быстро – миг, и уже махал рукой у ручья.

Отлично!

Проворно взобравшись на березу, Баурджин завязал аркан особым узлом, таким образом, чтобы ременная петля развязалась лишь с определенного положения – со стороны обрыва, после чего, спустившись, отвязал от второй лошади еще один аркан, а сделав это, крепко зажал ей ноздри. Лошадь, обычная монгольская лошадка – невысокая, неказистая, однако крепкая, неприхотливая и выносливая – захрипела, взмахнув хвостом, а потом, когда молодой человек отпустил ноздри, и заржала, привлекая внимание уже взобравшихся на сопку преследователей.

Баурджин едва успел нырнуть в заросли можжевельника, как из рощицы к обрыву вышли все шестеро: поджарые молодые люди, весьма плохо одетые, чуть ли не в рубище. Ну, конечно, с трудом собранные ханом Джамухой роды на общие дела отдавали отнюдь не лучших, ведь Джамуха – не их роду-племени, чего же его не обмануть, хотя бы в такой вот мелочи? Хорошо… Но это все касалось лишь пятерых, а вот шестой… Шестой был матерый воин. Коричневое, обветренное лицо, морщинистое, с узенькими щелками глаз. Шрам через левую щеку – след сабельного удара, тонкие, надменно искривленные губы. Тщательно отполированный кожаный нагрудник, такие же оплечья, отороченная собольим мехом шапка, на поясе тяжелая уйгурская сабля в ножнах, обтянутых зеленой узорчатой замшей.

Баурджин в кустах завистливо прикусил губу – эх, такую бы сабельку да самому сейчас! А что у остальных? Только ножи и луки? Похоже, так… Нет, еще – короткие копья.

Ага… вот один подводит главному лошадь. Хороший конь – гнедой, с широкой грудью. Седло, переметные сумы, кожаная баклага – бортохо. Интересно, что в ней? Хмельной кумыс? Или местная ягодная бражка? Подумав о бражке, Баурджин тут же почувствовал жажду.

– Вон они, Керимган-гуай! – обратился к главному один из парней, добавляя уважительную приставку. – Во-он, пробираются ручьем.

Керимган лично подошел к краю обрыва:

– Я пока вижу только одного. Где второй?

– Там, там, – уверили его сразу двое. – Один – с замотанной головой, видать – раненый, второй – тощий, полуголый… Бродяги!

– Все, как и было сказано, уважаемый Керимган, – подтвердил третий. – Двое беглецов, один из них ранен. Позволь взять их на стрелы, гуай?

– Только если будут уходить, – повернувшись к воинам, Керимган махнул рукой. – Спускайтесь. Приведите обоих. Впрочем… – Он немного подумал. – Можете привести одного – светловолосого. Второго убейте, возиться с ним незачем.

– Сделаем, уважаемый Керимган! – обрадованно загалдев, воины бросились в рощицу, к лошадям, стали отвязывать притороченные к седлам арканы.

«Неужели – все умные? Неужели – ленивых нет?» – подумал в своем укрытии Баурджин.

– Керимган-гуай, может быть, послать вестника к остальным? – закрепив аркан на березе, поинтересовался один из парней.

Ой, не надо ему было этого говорить, ой, не надо!

Без слов выхватив из-за пояса плеть, начальник отряда коротко, почти без замаха, перетянул незадачливого подсказчика по лицу, вернее – по рукам, коими тот поспешно прикрыл исказившуюся от боли и унижения физиономию.

– Ты полагаешь, мы вшестером не сможем схватить двоих бродяг? – опустив плеть, язвительно произнес Керимган. – Даже одного – раненого можно пристрелить. Ты, Нарамцэцэн, сын ослицы, думаешь, нам стоит позвать на помощь остальных? Чтобы стать посмешищем и поделиться наградой? Ты и в самом деле сын ослицы, Нарамцэцэн! Вот тебе, вот!

Начальник еще несколько раз стегнул парня, после чего показал рукой на обрыв:

– Спускайся и нагони остальных!

Испуганный Нарамцэцэн не заставил себя долго упрашивать и ухватился за первый попавшийся аркан. Снизу вдруг послышался сдавленный крик… И звук падения тела!

Баурджин мысленно усмехнулся – нашелся-таки лентяй, попался на такую простую уловку! Впрочем, простые – они иногда самые действенные. Ну, в самом деле, зачем привязывать свой аркан, когда вот он – уже привязанный. Только хватайся…

– Ослы! Ослы! – раздраженно заругался Керимган. – Пучеглазые сойки!

– Гуурчи, кажется, разбился, – нерешительно оглянулся Нарамцэцэн.

– Ты еще здесь?!

Подскочив к краю обрыва, начальник отряда дал своему подчиненному такого пинка, от которого тот тут же улетел вниз, хорошо хоть успел ухватиться за привязанный рядом аркан.

– Ну, наконец-то.

Потерев руки, Керимган внимательно всмотрелся вниз, и губы его недовольно скривились.

– Слева заходите, слева! Отрезайте их от предгорий, не дайте уйти! Ух, тарбаганы, суслики! Слева, говорю, слева!

Змеей пробравшись между кустами, Баурджин подкрался к лошади главного и ухватил притороченную к седлу секиру. Вытащить – секундное дело…

Однако противник среагировал мгновенно даже на еле заметный шорох, словно на затылке у него имелись глаза. Быстро повернулся, одновременно вытягивая из ножен саблю, и, увидев беглеца, презрительно сузил глаза:

– Положи секиру, сын суслика! И я обещаю тебе жизнь.

– А вот я тебе жизни не обещаю, уж извини, глупый тарбаган! – с этими словами молодой нойон резко отскочил назад, за деревья – вовсе не нужно, чтобы все происходящее было видно снизу.

– Ты кого назвал тарбаганом, урод?

Разъяренный воин бросился следом за Баурджином.

Оп! Дерево… Еще дерево… И еще… А вот и небольшая полянка…

Беглец резко обернулся, встретив бежавшего врага сверкающим лезвием. Ух, как просвистела секира! Тяжелая, с удобной отполированной рукояткой…

Если б воин был хоть чуть-чуть менее опытным… На нее бы и налетел, на секиру. А этот резко остановился, замер, по-волчьи сверкая глазами. И саблю держал на высоте груди. Опасно держал – неизвестно, куда ударит. Вообще, сабля – коварное оружие…

Злобный оскал!

Блеск глаз, слившийся со сверканием стали, – резкий выпад-удар… Баурджин еле успел отбить. И тоже удерживал двумя руками секиру на уровне груди – уж не замахнешься, враг просто не даст этого сделать! Однако секира – не сабля и не копье, без замаха вряд ли что сделаешь.

От вражины густо пахло кумысом, в глазах-щелочках таилась злоба, но злоба не бесшабашная, как иногда бывает в бою, а расчетливая, опасная.

Удар!

Баурджин подставил рукоять…

Удар! Удар! Удар!

Ах, вот оно что! Вот чего ты хочешь – отрубить пальцы. Неплохое решение для захвата живьем…

Беглец резко отпрянул назад.

Не подставляться!

Действовать только лезвием, беречь руки, а вот грудь и шею – не обязательно, ведь враг старается не убить, а ранить…

Звон! Ага! Удалось… Еще раз… Внимательней, смотреть не в глаза, а как бы сквозь врага – тогда будешь быстро реагировать на каждое его движение, даже самое неуловимое…

Сверкающий кончик сабли дернулся влево… туда же пошла и секира… Бамм!!! Два железных клинка встретились.

Бамм! Бамм! Бамм!

А вы, оказываете, нервничаете, уважаемый! С наскока хотите взять? А не выйдет с наскока…

Бамм!

Ох, как сверкает клинок! С чего бы так?

Бамм!

Ах, ну да, солнце-то позади… А вот тень – дерево. Еще одно – рядом…

Вражина застыл, поводя кончиком сабли, словно змея ядовитым жалом. Деревья… Кругом деревья… Белоствольные красавицы березки, такие родные…

Надо, чтобы он замахнулся! Чтобы ударил с размаха, с силой!

И перехватить рукоять секиры!

Вот так – словно перекладину турника.

Ух, как сверкнули узкие вражьи глазки! В них, несомненно, уже сияла победа. А рано!

Замах! Наконец-то!

Вот он, момент, второго может не быть…

В последний момент, когда сабля уже неудержимо несется – резко броситься в сторону. Пусть клинок ударит в дерево, пусть застрянет в коре.

Ударил!

Правда, совсем не в то дерево, что торчало за спиной Баурджина, – опытный рубака успел изменить траекторию движения клинка. Но – замешкался!

А Баурджин только и ждал этого! Перехватил рукоять у самого обуха. И без замаха, выпадом… Прямо в висок!

Коротко, быстро, действенно.

Даже не вскрикнув, враг повалился навзничь. Баурджин быстро вытащил воткнувшуюся в дерево саблю, огляделся – что еще?

Отцепить от мертвого врага ножны. Нет, лучше – в месте с поясом, так надежнее. Ух, хорошая сабля – вот это трофей! Секиру – за спину, пригодится. А вот теперь – пора к обрыву, посмотреть, как там да что?

Сняв с вражьего коня аркан, молодой нойон быстро побежал к обрыву, но не прямо, где березы, а гораздо правее, к кедровнику. Добежав, привязал аркан к кедру, спустив конец в пропасть. Да, здесь, в этом месте, обрыв был куда как глубже, раза, наверное, в два. Хватило бы длины аркана… и силы раненой руки Гамильдэ-Ичена!

Солнце уже высоко, пора бы появиться парню. Ага, вот он! Показался из-за валуна. Оглянулся. Посмотрел вверх.

Баурджин помахал рукой.

Кивнув, юноша ухватился за конец ременной петли, подтянулся…

Тяжело, тяжело лезет, медленно…

– Держись! Просто держись, – свесившись вниз, негромко бросил Баурджин и, поплевав на руки, ухватился за туго натянутый ременный канат, вытаскивая Гамильдэ-Ичена из пропасти, словно тяжелую, только что пойманную рыбину. Правда, многие монголы и все прочие языческие роды рыб не ловили, да и не мылись никогда, опасаясь вызвать гнев Небесных Богов, ведь реки – это их пути. Однако найманы и, скажем, часть кераитов – христиане – рыбкой при случае вовсе не брезговали – за что их очень не любили язычники. Впрочем, язычников – поклонников Черной веры Бон христианские роды тоже не очень-то жаловали, обидно обзывая «немытыми дикарями». У Баурджина же имелись друзья-приятели как среди христиан, так и среди язычников. Вот, Гамильдэ-Ичен, к примеру, был христианин, а Боорчу – давний собутыльник молодого нойона, умелый полководец и побратим главного хана Темучина – язычник. Как и сам хан. А вот Баурджин… Баурджин вообще ни в каких богов не верил – такое уж было воспитание. Правда, в последнее время больше склонялся к христианству, а вот раньше верил только в научно-технический прогресс и торжество марксистско-ленинских идей построения нового общества. Раньше…

Вытащив приятеля, Баурджин смотал аркан:

– Устал?

– Немного, – улыбнувшись, честно признался юноша. – Я оторвался от них у самого кряжа, как ты и говорил. Заматывал голову тряпкой. А дээл пришлось бросить, да и не жалко – холодно только.

Тощий Гамильдэ зябко повел плечами.

Баурджин махнул рукою:

– Дээл снимем с убитого. А лучше посмотрим в переметных сумах – это ж теперь наши трофеи. Заодно смотаем арканы – чтоб преследовавшие тебя юноши не смогли выбраться из ущелья.

– Да-а, – убрав рукой упавшую на глаза челку, протянул Гамильдэ-Ичен. – Долгонько им придется идти. Пожалуй, что и до самого Керулена!

– Ну уж, до Керулена, – молодой нойон усмехнулся, – но до озерка, пожалуй, дойдут. Километров десять.

– Что?

– Ничего. Долго говорю, идти.

Гамильдэ-Ичен прищурился:

– Вот опять ты произносишь непонятные слова, Баурджин-нойон! И никогда их не объясняешь, сколько ни проси. А мы ведь друзья, хоть ты и нойон, а я – простой воин.

– Ой, не прибедняйся, Гамильдэ! Десятник из юртаджи – не простой воин, – с усмешкой возразил Баурджин. – Считай, как сотник из простых войск. Бек!

– Ну, уж ты скажешь тоже – бек! – поднимаясь на ноги, юноша отмахнулся, но видно было – слова нойона ему приятны.

– А за сделанное нами дело, Гамильдэ, думаю, лично Темучин богато наградит нас!

– Ой, хорошо бы! – воспрянувший духом Гамильдэ-Ичен потер руки, но тут же тяжко вздохнул: – Боюсь только, он не сам нас награждать будет, а проведет приказом через хитрющего Хартамуза-черби – вот уж от него нам мало что достанется!

– Да уж, у Хартамуза-черби зимой снега не выпросишь. И правильно – завхоз должен быть экономным, а как же! Этак на всех ничего не напасешься… Постой-ка! – Баурджин вдруг осекся и подозрительно посмотрел на приятеля. – Это что у тебя за слова такие промелькнули – «проведет приказом»?

– Так – твои, нойон! – Юноша запрокинул голову и заливисто захохотал.

Баурджин тоже не сдержался, так что посмеялись вместе, на пару – правда, недолго. Некогда было, следовало поспешать до подхода основных сил погони – а где их сейчас черти носили – бог весть. Может, конники Кара-Мергена уже добрались до рощи?

– Не-а, не добрались, – по-детски беззаботно улыбнулся Гамильдэ-Ичен. – Мы б слышали. Да и зачем им? Ведь уже отряд в рощицу выслали. Скажи-ка лучше, мы-то куда сейчас?

– Мы? – Баурджин неожиданно засмеялся и показал пальцем на юг. – Туда! К Буир-Нуру.

– Но мы ведь, нам не совсем туда, нойон. Точнее даже сказать, совсем не туда!

– Верно. И кому придет в голову нас там искать? Игдоржу Собаке? Или Черному Охотнику – Кара-Мергену?

– И ему не придет, – убежденно отозвался юноша. – Ну разве что – спьяну.

Немного отдохнув, беглецы с осторожностью вывели лошадей из березовой рощи и, выехав обратно в долину, повернули на юг, к озеру Буир-Нур. По левую руку всадников голубели воды реки Халкин-Гол, по правую – тянулись синие сопки Баин-Цаганского плоскогорья. Халкин-Гол, Баин-Цаган, Буир-Нур… В мыслях Баурджина сразу же следом за этими географическими наименованиями шло имя Ивана Михайловича Ремезова, командира 149-го мотострелкового полка, в третьей роте которого, вторым номером пулеметного расчета в далеком тридцать девятом году начинал воинскую службу молодой красноармеец Иван Дубов – Баурджин из рода Олонга.

Глава 2

Дубов

23—24 июня 1939 года. Халкин-Гол

В ночь на 24 июня 3-й батальон предпринял разведку боем, которой руководил майор Ремезов.

На Халхин-Голе. Сборник воспоминаний

Японцы прилетели второй раз за день. Веером, сначала 96-е, затем новые, 97-е. Истребители. Пикировали на окопы, поливая свинцом укрывшуюся пехоту. С той стороны неширокой реки только что отмолотила японская артиллерия, поднимая над сопками черные земляные брызги. Дрожала земля.

Выглянув из окопа, красноармеец Иван Дубов, молодой парень с пшеничными волосами, выставив ручной пулемет почти вертикально, послал очередь в небо. Ну, мимо, конечно…

– Эх, так и уйдут, курвы! – выругался рядом один из бойцов.

– Не уйдут, – хрипловатым голосом успокоил усатый старшина. – Вон наши «Чаечки»! Ужо, дадут прикурить самураям!

Иван обернулся и увидел, как из-за облака, навстречу японцам, вылетела краснозвездная эскадрилия И-153 – силуэт этих юрких самолетиков с характерно изогнутым крылом трудно было спутать, потому они так и назывались – «Чайка».

– А вон и «Ишачки»! – Старшина показал рукой влево, где параллельным курсом с «Чайками» шли на супостата тупоносые, молодцеватые И-16.

Японские самолеты с красными кругами Ямато на крыльях испуганно заметались – в битве с И-16 им точно ничего хорошего не светило. Наши были и побыстрее, и «потолок» имели выше, да и вооружение получше – не только пулеметы, но и даже скорострельные авиационные пушки, пусть пока не на всех самолетах.

– Давай, давай. – Дубов помахал рукой стремительно пронесшимся над окопами нашим, с большим удовольствием глядя, как И-16 и «Чайки», сблизившись с супостатом, с ходу открыли огонь.

Завалившись на крыло, задымил, полетел к земле 197-й, взорвался, врезавшись в сопку – красиво, с красно-желтым огненным грибом. Так тебе и надо, самурай недорезанный! Дубов улыбнулся и погладил ствол пулемета.

Погода стояла отличная – вообще здесь, в Монголии, триста дней в году – солнечные. Курорт, да и только, если б не суровейшая зима да налетавшие из Гоби пыльные бури. Пехотинцам было хорошо видно, как, потеряв десять машин – десять! – улепетывали за реку самурайские «ястребы». Как наши не отставали, били вражин и в хвост и в гриву, пока последний японский истребитель не блеснул крылом на фоне начинавшего неудержимо темнеть неба.

– Всех прогнали, – глядя вслед улетавшим на аэродром «соколам», довольно улыбнулся старшина. – Ну, молодцы, соколики!

Иван вдруг услыхал звук мотора… одинокий, ноющий, словно комар.

– Самурай! – Старшина посмотрел в небо и выругался. – Недобиток чертов. А ну, братцы, попробуем его из винтарей завалить… Готовсь!

Бойцы с энтузиазмом прицелились. Грянул залп… Конечно, не попали.

– Мазилы! – снова заругался старшина. – Вы не в сам самолет, вы перед ним цельтесь, он же летит – понимать надо.

Еще залп…

Иван поудобнее примостил пулемет, ловя в прицел уходящий за реку самолет – маленький, серебристый. Да, японец. 197-й, новая серия. На фюзеляже и крыльях – красные круги и выписанный белой краской номер – «39». Самолет двигался так себе – не очень ходко, видно, то ли двигатель был поврежден, то ли еще какие-то механизмы, а летчик катапультироваться не хотел – решил дотянуть до дому. Недалеко, глядишь, и дотянет.

А вот, хрен с маслом!

Тщательно прицелившись, Иван повел стволом, представив, где самолет будет находиться чуть позже… Плавно нажал спуск…

Очередь…

Неказистая была очередь, не то что из станкового «Максима», к которому Иван привык. Уж тот-то молотил так молотил, что твой отбойный молоток в шахтерском забое, а этот – так, трещотка. Никакого сравнения.

И вдруг…

Стукнул по плечу старшина:

– Так ты его, кажись, подбил, парень!

Налетевший ветер сносил черный дым в сторону наших позиций, точнее – чуть дальше, за сопку, к урочищу Оргон-Чуулсу, про которое некоторые несознательные цирики из кавполка Лодонгийна Дангара рассказывали разные страшные небылицы. Про какого-то белого всадника, девушку, хрустальную вазу, ну и прочую антинаучную чертовщину. Комсомолец Иван Дубов, как и его товарищи по службе, в нее ни капельки не верил.

Сбитым самолетом день не окончился, вечером дела поинтересней пошли – поступил приказ командования силами батальона провести ночную разведку боем.

Иван хоть и пулеметчик, а все ж лично упросил командира, майора Ивана Михайловича Ремезова. Взяли…

Пользуясь темнотой, разведчики – в их числе и Иван Дубов, пока вовсе и не предполагавший, что трудная и опасная работа фронтового разведчика станет его основным делом на всю будущую войну, – скрытно подобрались к сопке, на склонах которой укрепились японцы. Два пулеметных гнезда, колючая проволока, брустверы из камней – все это прекрасно просматривалось в свете луны.

Разведчики растянулись. Замерли. По цепи прошелестела команда, и…

Яркие вспышки гранат разорвали тишину, освещая черное небо! Накрыли оба пулеметных гнезда, со стороны японцев послышались крики ужаса и боли.

Штыковая атака! Крики – ура! И вот уже японцы бегут, почти не оказывая сопротивления. Улепетывают самураи, да так, что только пятки сверкают. Видать, не ждали незваных гостей, а вот – получите!

Громовое «Ура!» еще раз пронеслось над освобожденной сопкой и тут же затихло, гулким эхом отражаясь над гладью реки и в урочищах. Вновь поступил приказ – не останавливаться, проникнуть вглубь обороны противника в местечке Джин-Джин-Сумэ.

Иван ощущал воодушевление – голова была на редкость ясной, а мысли – собранными, четкими. Ну и эйфория, как же без этого? Первый разведбой – и такой успех.

И этот первый успех оказался только началом!

Скрытно передвигаясь, батальон оказался в виду крупной японской базы – склады, батарея зениток, еще какие-то строения, плац…

– Батальон, к бою!

– Ур-а-а-а!!!

И снова громыхнуло в ночи, и молодые русские парни, явившиеся на подмогу братскому монгольскому народу, ринулись в бой.

– Ура-а-а-а!!!

Иван примостил наконец пулемет на первом подходящем камне. Прицелился в черные стволы зениток, ожидая, когда замаячат возле них такие же черные, дергающиеся в панике тени.

Ага, вот они!

Появились, голубчики!

Вот вам наш пламенный комсомольский привет!

Дрожа, затарахтел пулемет, сбоку – еще один, и еще. Защелкали винтовочные выстрелы, полетели гранаты.

– Ура-а-а!!!

И темные фигуры японцев в разрезе прицела…

Явились за чужим добром, самураи? Получите!

Пулеметный ствол вдруг дернулся и замолчал. Диск! Сменить диск…

– Банзай! – Японец с винтовкой с примкнутым штыком… Не успеть! И откуда он здесь взялся? И почему не стреляет? Не видит в темноте? Опасается попасть в своих?

Схватив пулемет, Иван – парень очень даже неслабый (слабых в пулеметчики вообще не берут, на-ка, потаскай такую дуру!) – без труда отбив направленный на него штык «Арисаки», изо всех сил ткнул супостата в грудь раскаленным от выстрелов стволом. Заверещав, японец отлетел в сторону, упал, выронив винтовку наземь.

– Вот тебе и банзай, самурай хренов!

И тут вдруг случилось… Иван даже поначалу не разобрал – что… Только громыхнуло, так что закачалась земля, и встало в полнеба яркое оранжево-красное зарево. Сразу стало жарко, светло, почти как днем. Хорошо были видны и свои и – улепетывающие! – японцы. И тот самурай… Вон он валяется, держась за грудь – маленький, худой, очечки в черной оправе, стекла разбиты. Студент, бляха муха! Форма – старого образца, на наплечных нашивках одна звездочка – нитто-хей, рядовой второго класса. Что же штыковому бою не успели обучить? Вообще-то япошки неплохо штыками бьются, уж не как этот… Наверное, из недавно призванных.

Иван повел стволом:

– А ну, поднимайся. Отвоевался, милок…

Японец поднял вверх руки:

– Не стреряй, не стреряй!

– Да нужен ты мне… Руки за голову и иди, давай, вон, где наши.

Отдав команду, Дубов кивнул, показывая, куда идти пленному, и для пущего вразумления еще раз ткнул стволом. Несильно так, для понятия только.

Как япошка умудрился вытащить нож, Иван не разобрал. Лишь увидел, как блеснуло лезвие, и, чувствуя, что уже не успевает стащить закинутый на плечо пулемет, увернулся, перехватил руку – в точности так, как учили на курсах самбо. Вывернул… Нож улетел в кусты. Схватил самурая за шиворот:

– Эх, дать бы тебе по морде! Да только добрый я сегодня, – обернулся, увидал старшину. – Товарищ старшина, принимайте пленного.

Тот ночной бой оказался удачным – бойцы батальона уничтожили штаб японской части, зенитную батарею, склады боеприпасов и горючего – это именно они так пылали. А затем майор Ремезов искусным маневром вел в заблуждение подошедшие на остановку прорыва свежие части противника, столкнув их между собой, и, пользуясь суматохой, благополучно вывел батальон из боя.

А 8 июля 1939 года, во время телефонного разговора с комкором Жуковым, майор Иван Михайлович Ремезов был убит осколком снаряда…

Иван же…

С Иваном и вовсе случилось такое… И даже не столько тогда, в тридцать девятом, сколько уже далеко после войны, в семьдесят втором…

Там, на Халкин-Голе, во время одного из боев Дубов оказался в урочище Оргон-Чуулсу, том самом, о котором невесть что рассказывали монгольские кавалеристы Лодонгийна Дангара. Был ранен осколком в грудь, потерял сознание… А очнулся уже в госпитале, где оказался весьма странным образом – его доставили молодой светловолосый парень и девушка – те, о которых говорили легенды. А на шее Ивана с тех пор появился амулет – серебряный кружочек, маленький, размером с двухкопеечную монету, с изображением серебряной стрелы.

Непонятно, может, и в самом деле амулет помогал, а только всю Великую Отечественную Дубов отвоевал почти без единой царапины – только частенько ныла грудь, куда когда-то попал осколок. И отвоевал достойно – командовал разведротой. Дошел до Берлина, а после войны, как и многие другие, был отправлен в дальний гарнизон, где, своим умом, без всякой помощи, вскоре стал командиром части. Сам, все сам… Перевод в Москву – хоть и не очень-то рвался – генеральское звание…

Вот только нельзя сказать, что в личной жизни Дубова баловала судьба – любимая жена умерла в конце 60-х, сын вырос, женился и жил отдельно, лишь иногда радовал отца, привозя внуков погостить.

Так и тянулось время, не сказать, чтоб уныло, но и без особой радости – внуки наезжали редко. И вот как-то раз…

Кажется, в конце мая семьдесят второго… Да, именно в конце мая – как раз Никсон в Москву приезжал… Во время инспектирования одной из подмосковных частей в Ленинской комнате генерал Дубов вдруг обнаружил альбом монгольских художников, и в нем одну картину – урочище Оргон-Чуулсу. Альбом этот командование части презентовало генералу.

Через некоторое время, совсем скоро, Дубов попал аварию – ехал по грунтовке на своей «Волге», как вдруг – откуда ни возьмись! – вылетел из сосняка мальчишка-велосипедист. Тормозить уже не успевал.

Резкий поворот руля…

Мост, обрыв, река…

И темнота…

Правда, в тот момент выжил, только сильно ударился грудью – тем самым местом, куда когда-то был ранен.

Грудь сильно болела, ныла, и…

Пятидесятичетырехлетний генерал Иван Ильич Дубов, фронтовик, кавалер боевых орденов и медалей вдруг очнулся… в монгольских степях, в теле никому особо не нужного мальчишки-изгоя – Баурджина из рода Серебряной Стрелы. Между прочим – в конце двенадцатого века – ну, это Дубов уже позже вычислил. А поначалу пришлось бороться за жизнь, за честь, за место под солнцем…

Род старого Олонга, из откочевавшего далеко на восток найманского племени, к которому и принадлежал Баурджин, фактически управлялся сыном старого вождя – Жорпыгылом Крысой, на первых порах попортившим Дубову немало крови. И все же, все же Ивану-Баурджину удалось сделать по-своему, сплотить вокруг себя остальных изгоев – бедных пастухов-аратов – Гамильдэ-Ичена (тому тогда было лет тринадцать), силачей Юмала и Кооршака, Кэзгерула по прозвищу Красный Пояс. Последний вскоре стал побратимом Баурджина – остальные же остались друзьями на всю жизнь… всю жизнь…

Материалист Дубов, конечно, испытал шок – а как же! Правда, особо копаться в случившемся ему было некогда – сразу же навалились проблемы, может, это в какой-то мере и смягчило адаптацию. Уж само собой, тяжеловато было генералу оказаться в шкуре сопливого мальчишки-кочевника. Хотя, с другой стороны, получить молодое шестнадцатилетнее тело, гибкое и проворное… Иван к тому же сделал его сильным. Все навыки и умения – держаться в седле, понимать речь найманов, вообще ощущать себя кочевником – это осталось от Баурджина, все же остальное – ум, реакция, память, все то, что делает человека человеком – принадлежало Дубову. И с течением времени от того, что было когда-то забитым пареньком Баурджином, почти ничего не осталось. Иван, размышляя, пришел к выводу, что Баурджин, скорее всего, погиб бы от меркитской стрелы, попавшей ему в грудь как раз тогда… когда появился Дубов.

Иван пытался, конечно, выбраться. Отыскал то самое урочище, Оргон-Чуулсу, не один отыскал, с девушкой, красавицей Джэгэль-Эхэ, будущей своей женою. И с ней же оказался там, в далеком тридцать девятом, и спас, вынес из боя… самого себя. Да, можно и так сказать – самого себя. Мистика… хотя в мистику Баурджин-Дубов не верил.

А потом Баурджин и Джэгэль-Эхэ вновь оказались в своем времени, в кочевье… и как так случилось – Дубов не мог объяснить. Иногда, правда, задумывался, а что было бы, если б ему и Джэгэль пришлось остаться там, в Монголии тысяча девятьсот тридцать девятого года? Сумели бы адаптироваться – без связей, без документов. Сумели бы, в Монголии, наверное б – сумели. Сказались бы выходцами с дальних кочевий… Но судьба распорядилась иначе, вернув обоих туда, где им и надлежало быть.

Надо сказать, с течением времени Баурджин приобрел известность как мужественный, умелый и хитроумный вожак, сначала – среди своих друзей, бывших изгоев, а затем и среди многих других людей. Ему даже удалось оказать немаленькую услугу некоему Темучину – вождю набиравшего силу объединения кочевых племен. Будущему Чингис-Хану. Поначалу Дубов, памятуя про татаро-монгольское иго, даже подмывал его убить, но… Для подавляющего большинства кочевых племен власть Темучина была наименьшим злом, пожалуй даже – и не злом вовсе, а необходимым средством защиты от алчных соседей. Что же касается Руси – к ней будущий Чингис-Хан, по сути, не имел и вовсе никакого касательства.

В общем, случилось так, что Баурджин-Дубов из врага превратился в преданного соратника Темучина, распутав гнусную паутину предательства, сотканную обворожительной цзинской шпионкой Мэй Цзы. За что и был жалован немалым кочевьем, ну и титулом нойона – степного князя – в придачу.

Правда, наслаждаться покоем долго не пришлось – Темучин вовсе не забыл умного и предприимчивого соратника, периодически поручая ему то или иное дело. Вот как сейчас…

Вернее, не сейчас, а еще в июне…

Глава 3

Глаза и уши хана

Июнь 1201 г. Восточная Монголия

Путь наших предков долог был и крут,

Столетия качались за плечами.

Л. Тудэв

Какие маки цвели в долине! Рассыпанные крупными ярко-алыми звездами по зеленому склону холма, они – да и не только они, вообще весь пейзаж – казались сошедшим со знаменитой картины Клода Моне, которую Дубов видел сразу после войны в Париже, когда гулял там со своей будущей женой Татьяной. Картина так и называлась – «Дикие маки». Вот уж, действительно, дикие – трепетали на ветру огненно-красными гривами, словно тахи – вольные лошади пустыни.

Стоял та чудеснейшая пора – самое начало лета, – когда долины и сопки расцветают после зимней спячки, покрываясь густой высокой травою и сверкающим многоцветьем. Синие колокольчики, небесно-голубые васильки, трехцветные, желто-бело-фиолетовые фиалки, сладко-розовые копны клевера, пурпурный иван-чай, ромашки, одуванчики, незабудки, покрытые бело-розовыми цветками кусты шиповника, и, конечно, маки… Баурджин специально сделал крюк, проехав по склону сопки – полюбоваться. Вот еще бы домик добавить на горизонте у леса, да женщину с зонтиком – и точно, Клод Моне – «Дикие маки»! Все похоже – и яркие цветы в густо-зеленой траве, и редколесье на горизонте, вот только небо… У Моне – облачное, с небольшими проблесками синевы, а здесь – насыщенно-голубое, чистое, прозрачное и высокое. Хорошее небо! И солнце…

Спешившись, Баурджин наклонился к цветам, понюхал. И краем глаза заметил какое-то движение на склоне холма. Выпрямился, приложив ладонь к глазам, увидев скачущего во весь опор всадника на белом коне. Точнее, всадницу в темно-голубом дээли с темно-каштановой гривой непослушных волос, развевающихся за плечами, словно боевое знамя. Дээли по-мужски охватывал пояс – хотя обычно женщины ходили неподпоясанные, – за спиной виднелся охотничий лук.

Баурджин улыбнулся, узнав жену. Другой бы на его месте забеспокоился – с чего бы ей так нестись, может, случилось что? – однако молодой нойон прекрасно знал, как любит скорость его женушка ничуть не меньше, чем любой воин.

– Хэй, Джэгэль! – улыбаясь, Баурджин помахал рукой.

Осадив лошадь на полном скаку, Джэгель-Эхэ спрыгнула в траву:

– В нашем кочевье гости, муж мой!

– Гости?! Вот так радость! – Нойон крепко обнял жену и поцеловал в губы. – И кто же к нам пожаловал? Погоди, не говори – сам угадаю… Ммм… Кооршак вернулся с дальнего кочевья?

Джэгэль-Эхэ подбоченилась:

– Нет, не угадал!

– Тогда… Гамильдэ-Ичен!

– Гамильдэ? – Женщина хохотнула. – Какой же это гость? Это свой.

Баурджин задумчиво почесал затылок:

– Ну, тогда… Ха! Неужели – мой анда Кэзгерул Красный Пояс? Собрался-таки наконец нас навестить.

– Жаль, конечно, но это не он.

– А! Никак сам Боорчу-хан пожаловал – он давно грозился приехать на первую стрижку. А что, уже пора подстригать нашего Алтан Болда? Жаргал – точно еще не пора, мала слишком.

– Да и Алтан Болд еще не слишком взрослый для первой стрижки.

Алтан Болд…

Баурджин улыбнулся. Родившегося два с половиной года назад сынишку и впрямь рановато было еще подстригать, не говоря уже о годовалой дочке. И сыну, и дочери имена придумала Джэгэль-Эхэ, такой уж у них с Баурджином был уговор – первенцев она называет, а уж остальных – муж. Баурджин тогда махнул рукой, согласился. Дочку-то хорошо Джэгэль назвала – Жаргал – «Счастье», а вот сына… Алтан Болд – «Золотая сталь»! Во, имечко! Хорошо, не «Деревянный камень»! Вообще-то, Алтан – так звали одного дедушку Джэгэль-Эхэ, а Болд – другого. Ладно, пускай будет Алтан Болд. Зато следующего сына будут звать – Петр! Тоже в честь дедушки. А дочку – Татьяна. Как любимую жену… там…

– А может, и в самом деле, по осени подстричь Алтан Болда? Устроим праздник, повеселимся… – Баурджин мечтательно прикрыл глаза.

Первая стрижка волос у ребенка – всегда большое и радостное событие со множеством гостей, когда все поздравляют родителей, веселятся, поют веселые песни, да пью крепкую арьку. Да, Боорчу бы, кончено, не упустил бы такой случай – давно они уже с Баурджином не пьянствовали. Хорошо бы…

– О чем задумался, супруг мой? – улыбаясь, Джэгэль-Эхэ ласково погладила Баурджина по волосам. Кстати, у Алтан Болда тоже были светлые волосы, и такие же, как у отца, глаза – зеленовато-карие. А вот Жаргал, кажется, пошла в маму.

– Задумался? – хитро прищурился Баурджин. – Сказать по правде, хочу сейчас же содрать с тебя дэли да завалить в траву!

Джэгэль-Эхэ рассмеялась и медленно сняла пояс:

– Завалить в траву? Так в чем же дело?

Поцеловав жену, молодой нойон распахнул ее одежду, обнажив стройное тело с мягкой шелковистою кожей оттенка светлой бронзы. В темно-карих блестящих глазах молодой женщины бегали золотистые чертики…

Быстро освободившись от одежды, они упали в траву…

Качались красные маки. Дикие маки. Дикие…

– Так кто ж к нам все-таки приехал? – погладив жену по плечу, наконец осведомился нойон.

– Ах, да, – Джэгэль-Эхэ потянулась, гибкая, словно рысь. – Некто по имени Эрдэнэт, молодой, но важный. Говорит – нукер самого Темучина. Не один приехал, со свитой… – женщина неожиданно вздохнула. – А Темучин оказывает тебе почет. Видать, опять что-то ему понадобилось.

– Да уж, не без этого! – Баурджин самодовольно улыбнулся – все ж таки ему было приятно внимание великого хана. Ну, пока не единственно великого, был еще и старый Тогрул – Ван-хан, – которому Темучин приходился вассалом. Темучин… Друзья называли его – Чингисхан – Хан-Океан, Хан-Вселенная. Пока только друзья так звали. Ничего, пройдет время…

Джэгэль-Эхэ обняла мужа за плечи:

– Чувствую, скоро ты опять покинешь меня ради…

– Ради важных государственных дел. – Баурджин ласково провел ей по носу указательным пальцем. – А ради чего же другого я могу тебя покинуть? К тому же – по зову хана. Значит, я ему нужен. Потому и прислал нукера. Было бы хуже, если б не прислал… Ну, что мы сидим? Едем!

Молодой нойон рванулся к коню.

– Поспешишь – замерзнешь! – не преминула уколоть Джэгэль-Эхэ.

Баурджин обернулся, хохотнул:

– Кто бы говорил!

Еще подъезжая к становищу, Баурджин заметил привязанных к коновязи лошадей и – рядом с ними – нескольких человек. Семеро воинов в сверкающих на солнце шлемах и доспехах из дубленой бычьей кожи. Копья с разноцветными бунчуками, круглые маленькие щиты, сабли. Один был без щита и копья, в нагруднике из блестящих стальных пластин и красных сапожках-гуталах. Красные – такими имел право одаривать только великий хан. Этот, скорее всего, и есть Эрдэнэт.

Спрыгнув с коня, Баурджин слегка поклонился и приветствовал гостей словами: «Сонин юу банау?» – «Какие новости?».

– Спокойно ли провели весну? – по степной традиции отозвался нукер. Тот самый, в сияющих на солнце доспехах. Молодой, наверное, ровесник Баурджина – а тому недавно исполнился двадцать один год – с круглым каким-то задорно-мальчишеским лицом и небольшими холеными усиками. – Все ли поголовье на месте?

Поблагодарив, Баурджин и Джэгэль-Эхэ еще раз поклонились гостям, жестом указав на просторную белую, с синими узорами юрту:

– Что же вы не проходите в гэр?

Эрдэнэт улыбнулся:

– Как можно без хозяев? Мы лучше подождем. Тем более нас уже угостили кумысом. Хороший у тебя кумыс, Баурджин-нойон!

– Рад, что тебе понравилось. Прошу!

По традиции Баурджин с супругой вошли в гэр первыми, а посланник и его свита, неспешно переговариваясь, давали время хозяевам подготовиться к приему гостей. Смеялись. Веселые… Вообще, кочевники всегда имели жизнерадостный вид и при каждом удобном (и неудобном тоже) случае любили пошутить. Хмурый монгол – это нонсенс!

Монголы… Баурджин-Дубов для удобства именовал так всех кочевников, и христиан – найманов, кераитов, уйгуров, и язычников – тайджиутов, меркитов, монголов, татар и всех прочих.

Подготовиться к приему гостей Джэгэль-Эхэ помогали две служанки: молодая девчонка, приходившаяся ей какой-то дальней родственницей, и старая сморщенная бабушка Ичене-Куам, которая знала огромное количество песен и сказаний, по большей части смешных до самого неприличия. Переодевшись в белый дэли, Джэгэль-Эхэ с их помощью быстренько собрала волосы в приличествующую солидной замужней даме прическу – в виде рогов буйвола и, схватив с низенького столика большую серебряную чашу, быстро наполнила ее чаем, который как раз успела приготовить старая Ичене-Куам. Хороший был чаек: Баурджина, как первый раз попробовал, чуть не вырвало, ну а с течением времени привык, даже нравиться стал. Кроме собственно чайного листа, привезенного чжурчжэньскими торговцами, в состав напитка входило еще и баранье сало, масло, соль, круто заваренный бульон из перемолотых бараньих костей, мука и поджаренное на жаровне пшено, тоже приобретенное у торговцев. Не черный был чай, и даже не зеленый – белый, как кумыс или арька. Белый цвет – самый хороший, цвет уважения и добра.

Бросив взгляд на жену, Баурджин едва удержался от смеха – больно уж необычно выглядела ее прическа, даже устрашающе как-то.

– Хадак! Хадак! – шепотом напомнил он.

– Ах, да, – поставив на столик уже взятую было в руки чашу, Джэгэль-Эхэ обернулась, и старая Ичене-Куам протянула ей голубое шелковое полотенце с вышитыми желтым шелком уйгурскими буквицами – пожеланием. Таких хадаков в каждом уважающем себя гэре имелось по восемь видов – все с разными пожеланиями, главное было – не перепутать. Баурджин скосил глаза, вчитался – не зря Гамильдэ-Ичен выучил его уйгурскому письму в прошлую зиму. «Пусть будет мир в вашем гэре»… Хм… Вряд ли это пожелание подойдет воинам.

– Другой, другой, Ичене-Куам! – Нойон нетерпеливо махнул рукой.

Старушка проворно подала ему пару хадаков:

– Выбирай сам, гуай!

– «Пусть будут быстры ваши кони». Вот, это то, что надо! Ну вроде все. Ичене-Куам, зови гостей!

Гости вошли по очереди, старательно не наступая на порог, что означало бы невежливость и дикость.

– Та амар сайн байна уу? Все ли благополучно?

– Слава Христородице и великому Тэнгри!

Хозяйка гэра с поклоном протянула чашу главному гостю – Эрдэнэту. Приняв подношение обеими руками – жест, заменяющий «спасибо» и «пожалуйста», – гость, удерживая чашу, правой рукой перекинул край хадака с надписью в сторону хозяев, выражая им те же пожелания, после чего, опустив в пиалу палец, побрызгал по всем сторонам света:

– Приношу эти первые капли вечно синему небу, родной земле и немеркнущем очагу вашей семьи!

Отпив, передал чашу воинам, те, каждый по очереди, проделали те же процедуры, после чего, приняв приглашение хозяев, уселись на мягких расстеленных кошмах в западной – почетной части гэра.

Служанки подали аппетитное разваренное баранье мясо – успели уже приготовить, да, собственно, варить-то недолго, без соли и на большом огне. Лучше куски – лопатки и крестец – Баурджин лично протянул главному гостю. Тот поблагодарил (принял мясо двумя руками) и, отрезая ножом, поделился частью почетных кусков с остальными. Минут пять все сосредоточенно жевали, время от времени обмениваясь краткими репликами. Наконец, прожевав, молодой хозяин кивнул служанкам, и те принесли пузатую баклажку арьки. Сноровисто разлив напиток по пиалам, Баурджин с удовольствием отметил, как сразу повеселели гости. Кочевники любили выпить… Нет, не так! Кочевники очень любили выпить – так будет вернее! Даже хвастались друг перед другом – кто больше, да кто пьянее, соревновались – кто кого перепьет. Ну, прямо совсем, как русские люди! Может, у русских-то от монголов такая привычка пошла?

Под арьку беседа потекла куда веселее: гости улыбались, шутили, Эрдэнэт даже пересел поближе к Баурджину и то и дело похлопывал того по плечу:

– Хороший ты человек. Баурджин-нойон, недаром великий Боорчу о тебе так хорошо отзывается!

Баурджин ухмыльнулся – еще бы Боорчу как-то по-другому отзывался! Сколько с ним выпито – цистерна! И даже, пожалуй, не одна. А, между прочим, Боорчу был доверенным лицом и побратимом-андой самого Темучина, одним из лучших его полководцев. Пить – пил, но дело свое знал туго!

– Как поживает Боорчу-гуай?

– Замечательно живет, – широко улыбнулся посланник. – Только жалуется – мол, Баурджин-нойон что-то давненько не приезжал, совсем дорогу забыл!

Ага, давненько, как же! И двух недель не прошло… Столько тогда выпили – Баурджин (уж на что закаленный в Советской Армии) неведомо как и домой-то потом приехал. Хорошо – лошади дорогу знали.

– Зайду, – молодой нойон кивнул, – обязательно зайду к уважаемому Боорчу. Вот сразу, как только приеду… Мне ведь к великому хану ехать надобно, да?

– Ах, да, – Эрдэнэт наконец вспомнил, зачем, собственно говоря, явился. Пожевал губами и, откашлявшись, объявил со всей возможной важностью. – Великий хан Темучин, прозванный Чингисханом, желает немедленно видеть тебя, Баурджин-нойон, по очень важному делу! – Хочет видеть, вот как? – делано удивился хозяин гэра. А то не догадывался, зачем явился посланец. Усмехнулся:

– Хочет видеть – приеду. Сейчас и отправимся, вот только арьку допьем. Эй, Ичене-Куам, тащи еще баклажку!

– А может, лучше с собой взять? – несмело предложил Эрдэнэт, вызвав явное неудовольствие сопровождавших его воинов.

– И с собой возьмем тоже! – Баурджин успокоил не столько посланца, сколько его свиту. – Веселей ехать будет – путь-то не очень близкий.

Воины обрадованно переглянулись.

– Могу я взять с собой кого-нибудь из своих верных людей? – тут же осведомился молодой нойон.

Посланник задумчиво зашмыгал носом:

– Думаю, можешь. Но – только одного. Самого верного.

– Вы пейте, – улыбнулся Баурджин. – А я пойду пошлю слуг – позвать.

Выйдя из гэра, нойон задумался, глядя, как играют в пыли полуголые дети. Кого позвать-то? Кооршака? Юмала? Те, конечно, парняги здоровущие, опытные бойцы – тут уж ничего не скажешь. Но все ж таки – простоватые, в чем-то даже наивные, а задание – Баурджин подозревал – будет далеко не простым. Нет, Кооршак с Юмалом не подойдут, тут не саблей махать, тут мозги требуются. Эх, был бы поблизости побратим – Кэзгерул Красный Пояс, с помощью Темучина вернувший себе ханский престол в одном из татарских племен. Далеко теперь Кэзгерул, даже в гости ездит редко, все больше передает поклоны через знакомых торговцев. Жаль… Нойон улыбнулся, вспомнив друга. Смелый, четный и умный – редкостное сочетание качеств. И вовсе не похож на татарина, скорее – найман или уйгур: длинные пепельные волосы, темно-голубые глаза. Старшая жена его, Курукче, – из одного рода с Джэгэль-Эхэ. Подружки-соперницы… Эх, Кэзгерул, Кэзгерул… Когда ж они виделись-то в последний раз? Год прошел? Два? Когда родилась Жаргал? Год назад… Да, ровно год. Вот тогда и приезжал побратим.

Из новых кого взять? Молодые воины в кочевье Баурджина имелись – человек с полсотни, но вот беда, толком-то их нойон и не знал, не было случая сойтись с каждым поближе – даже на охоте. Простые пастухи-араты относились к Баурджину с почтением и страхом – еще бы, человек самого Темучина!

Баурджин вздохнул. Юмал и Кооршак не подходят, Кэзгерул далеко… Кто остается? А остается Гамильдэ-Ичен! Что ж сразу-то он не вспомнился? А потому не вспомнился, что до сих пор Баурджин считал его как бы своим младшим братцем и соответственно относился. Пять лет назад, когда Дубов только объявился в здешних степях, Гамильдэ было тринадцать. Ребенок. Пусть умный, пусть грамотный… А сейчас Гамильдэ-Ичен – уже не ребенок, воин! Правда, воинское искусство не очень любит, все просится отпустить его к уйгурам – в монастыри за древними знаниями. А и отпустить – осенью, вот закончить с кочевьями… Да-да, осенью – когда можно чуть отдохнуть, расслабиться, подвести итоги многотрудного года. Недаром говорят – одна осень лучше трех весен. Признаться, раньше, до того как попасть сюда, Дубов не считал скотоводов какими-то уж особенно умными людьми. Однако, возглавив род, быстро переменил свое мнение, столкнувшись со многими проблемами. Не такое это, оказывается, простое дело – пасти скот. Много чего надобно знать и уметь. Точно знать места кочевий – своих и соседей, – вести на дальние пастбища табуны, ориентируясь по солнцу и звездам, вычислять даты и продолжительность природных явлений – первого снега, солнечных и лунных затмений, периода «девяти девяток» – самых холодных дней зимы, лечебные травы – не только себя лечить, но и скот.

Кочевники отличались повышенной любознательностью и почитали знания. Особенно этим выделялся как раз Гамильдэ-Ичен. Отпустить его, что ли, к уйгурам? Глядишь, астрономом станет или великим писателем – сказителем-улигерчи. Но это – потом, осенью, а до осени еще много дел.

– Эй, Хартанчэг, – приняв решение, Баурджин подозвал чистящего лошадей мальчишку, – скачи на дальние пастбища, там, на самой высокой сопке найдешь Гамильдэ-Ичена. Скажешь – пусть бросает все и срочно скачет сюда… Нет, уже не сюда – а к реке Керулен, в кочевье великого хана! Мы не быстро поедем – нагонит. Так… – Баурджин снова задумался – ему, как нойону, все ж таки приходилось держать в голове массу хозяйственных дел. – Кроме Гамильдэ, на дальнем пастбище еще трое пастухов. Мало! Ты, Хартанчэг, останешься с ними, четвертым!

Ох, какой радостью вспыхнули при этих словах темные глаза мальчишки! Ему и было-то всего лет восемь… или десять…

– О нойон! – Паренек поклонился. – Исполню все в точности! А могу я… – Он замялся.

– Можешь, – усмехнувшись, великодушно разрешил. – Можешь забежать в свой гэр и похвастать перед своими домашними. Только побыстрей, парень!

Юный Хартанчэг, поклонившись нойону до самой земли, бросился к гэру.

Слава Христородице, хоть не болит голова – кого за себя оставить. Джэгэль-Эхэ – человек опытный и надежный. Нет, какое это все-таки счастье – иметь надежную и опытную во всех делах супругу. К тому же – такую красавицу!

Гамильдэ-Ичен нагнал всадников уже в конце пути. Тянулись кругом невысокие сопки, кое-где поросшие лиственницами, кедрами и березами, блестела под солнцем река, а далеко за ней синей стеною вставали Хантайские горы.

Воины подозрительно оглянулись на стук копыт, многие взялись за сабли.

– Спокойно, – передавая Эрдэнэту бортохо (флягу) с арькой, ухмыльнулся Баурджин-нойон. – Это мой человек – Гамильдэ. Я о нем говорил.

Гамильдэ-Ичен – темно-русый, большеглазый, тощий – экипировался для перехода со всей возможной тщательностью: поверх голубой шелковой рубахи натянул серебристую, тщательно начищенную песком кольчугу, привесил к поясу саблю, а за спину – саадак с луком и стрелами. У седла нарочито небрежно болтался сверкающий металлический шлем, а налетавший ветер развевал за плечами юноши изумрудно-зеленый чжурчжэньский плащ, заколотый серебряной фибулой с изображением сокола. Это не говоря уже о том, что Гамильдэ, как опытный воин, явился, имея за спиной четырех заводных лошадей.

– Сонин юу байнау, Баурджин-нойон? – подъехав ближе, приветствовал Гамильдэ-Ичен. – Какие новости?

– Здравствуй, Гамильдэ. – Баурджин улыбнулся. – Рад, что ты со мной. Ты что так вырядился? Думаешь, мы на войну собрались?

– На войну, не на войну, – приосанился юноша. – Какая разница? Выдел бы ты только, нойон, каким глазами смотрели на меня девчонки в кочевьях, мимо которых я проезжал!

– А, вон оно что, – расхохотался Баурджин. – Так ты, значит, заодно и невесту себе решил присмотреть?

– А чего бы и не присмотреть, коль есть к тому такая возможность?

– Верно, что и сказать – жених! Эрдэнэт-гуай, – молодой нойон обернулся к посланнику, – нет ли у тебя на примете какой-нибудь хорошей девушки?

– Как же нет?! – Эрдэнэт всплеснул руками. – Знаешь, уважаемый Баурджин, я вот как раз только что подумал об одной девушке из хорошего рода. Так вот, у нее есть старшая сестра…

– Старшая?

– Очень работящая и умница, каких мало! Работа в ее руках спорится, не всякий арат угонится. Все делает, все умеет – и на лицо пригожа. Пусть твой человек засылает сватов – не пожалеет!

– Зашлем, а, Гамильдэ? – подначил приятеля Баурджин. – Осенью, глядишь, и на свадьбе твоей погуляем – уж попьем арьки!

– О, арьку она прекрасно готовит! – Эрдэнэт восхищенно поцокал языком. – Одна бортохо с ее арькой десятерых с ног свалит.

– Одна бортохо? Десятерых? – недоверчиво покачал головой Гамильдэ-Ичен.

Посланник тут же поправился:

– Ну, семерых – точно! Верно, Алтансух?

Тот, кого называли Алтансух – еще совсем молодой воин, – смущенно поежился, остальные громко захохотали. Видать, привыкли смеяться над молодым парнем.

– Позволь сказать, уважаемый? – почтительно обратился к посланнику Гамильдэ-Ичен.

Тот милостиво кивнул.

– Если та девушка, которую ты нахваливаешь, и вправду такая умница – что же она до сих пор не замужем? И… еще вопрос – а сколько же ей лет?

– Лет ей, парень, не так уж и много, – Эрдэнэт начал отвечать с последнего вопроса, – двадцать два, а может, двадцать пять, а может – и двадцать восемь. Да какая разница? Разве возраст – главное для хорошей жены?

– Двадцать восемь! – Гамильдэ в ужасе заморгал.

– К тому же рука у нее уж больно тяжелая, – как ни в чем не бывало продолжал посланник. – Если что не так, ка-а-ак вдарит – мало не покажется, не посмотрит, что муж или там жених. Верно, Алтансух?

Воины снова захохотали. Алтансух покраснел и замотал головой, так что Баурджину даже стало его жаль – да, уж точно, этот молчаливый парень был среди своих постоянным объектом насмешек. Светлоглазый – что, в общем-то, не редкость для монголов, и какой-то такой… Типа маменькиного сынка – бывают такие люди.

– Ай, Сухэ, расскажи-ка нашим друзьям, как ты прокрался в гэр к одной вдовице, перепутав ее с младшей сестрой?

– Да не крался я никуда! – возмутился наконец Алтансух. – Выдумки все это, клянусь Тэнгри!

Вдали, за сопками, показались белые юрты – очень много юрт – кочевье, ставка Темучина. Тут и там проносились воинские отряды, стояли возле гэров вооруженные копьями часовые, а над самым большим гэром развевалось синее девятихвостое знамя.

– Куда? – откуда ни возьмись возник конный разъезд. – Кто такие?

– Я Эрдэнэт, посланец хана, – молодой человек поспешно вытащил из-за пазухи золотую пластинку – пайцзу – с изображением оскаленной головы тигра, – со мной – Баурджин-нойон и его друг.

– А, Баурджин-нойон, – начальник стражи, здоровенный монгол в кожаных латах, с любопытством посмотрел на Баурджина, – сам великий хан уже справлялся о тебе. И велел ехать к Боорчу-гуаю – вы, говорят, знакомы.

– С Боорчу? – переспросив, улыбнулся молодой князь. – Конечно, знакомы, еще бы. Ох, опять пить… Что глядишь, Гамильдэ? О тебе беспокоюсь – как бы не упился.

– Да я никогда… – Юноша вспыхнул.

– Ой, Гамильдэ… ты Боорчу-гуая не знаешь!

Боорчу – высокий, статный, красивый, с тщательно расчесанными кудрями и черной как смоль бородкой – встретил гостей с неподдельной радостью и тут же велел слугам принести арьки.

– А может, Боорчу-гуай, у тебя и вино найдется? – ухмыльнувшись, предположил Баурджин.

– Найдется и вино. – Боорчу радостно хлопнул нойона по плечу. – Но сначала – арька! Фу, Баурджин, от тебя ли слышу? Неужели кислятину пить будем? Это кто с тобой? Неужель Гамильдэ?

– Он.

– Вырос как, не узнаешь! – Боорчу весело подмигнул юноше. – Ну, садись, Гамильдэ. Арьку пить будешь?

– Буду… Только не очень много.

– Э, парень! – шутливо погрозил пальцем вельможа. – В гостях воля не своя – сколько нальют, столько и выпьешь!

Баурджин знал, что Боорчу хоть и любил выпить, но не настолько, чтобы упасть, да и вообще – не столько пил, сколько прикидывался пьяным, и все время был себе на уме, разыгрывая этакого гостеприимного барина. Вот и сейчас молодой князь замечал некие мелкие несуразности, вообще-то Боорчу не свойственные – уж если тот приглашал в гости, то уж арька лилась от души. А тут… Арька, конечно, присутствовала, но всего два кувшина – прямо-таки гомеопатическое количество для хозяина гэра. В основном подавали вино, вернее сказать, бражку из прошлогодних сушеных ягод – черники, голубики, малины. Вкусная, надо признать, была бражка – Баурджин с удовольствием выпил три пиалы, да и Гамильдэ-Ичен не отставал. И все же этого было мало. Да и настоящего куражу не чувствовалось, а чувствовалось прямо противоположное – будто все это: и арька, и вино, и гостеприимство Боорчу – пусть даже непоказное – исключительно ради дела. Интересно, что это будет за дело?

– Споем, Баурджин? – Боорчу потянулся к многострунному хуру – то же еще, хурчи выискался. А ведь не запьянел, что ему два кувшина арьки – что слону дробина. Играет… В смысле, делает вид, что пьян – зачем? Для кого?

– Ай-ай-ай, ехал я лесо-о-о-м, – на редкость приятным баритоном – ничуть не пьяным – вельможа затянул уртын дуу – длинную дорожную песню. Оторвавшись от хура, махнул рукой:

– Подпевайте, парни!

То ли попросил, то ли приказал – поди пойми!

– Ехал сопками и долинами-и-и-и… – переглянувшись, запели гости. Песню эту они знали – популярная была песня, Баурджин-Дубов ее именовал – «Скакал казак через долину». Мотивом было схоже.

– Ехал мимо реки-и-и-и… Золотой Онон, голубой Керулен!

В этот момент бесшумно приоткрылась дверь гэра, и быстро вошедший мужчина молча опустился на кошму рядом с хозяином:

– Хорошо поете, парни!

– Темучин-гуай!!! – узнав, молодой нойон едва не подавился песней. Вскочил на ноги – поклониться, за ним – испуганный Гамильдэ-Ичен.

– Сядь, Баурджин, – негромко приказал Чингисхан. Желтовато-зеленые – тигриные или рысьи – глаза его смотрели настороженно и жестко, узенькая рыжеватая бородка делала монгольского повелителя похожим на Мефистофеля из оперетты «Фауст», которую Дубов с женой смотрели в первый послевоенный год в одном из московских театров. Именно оперетту, а не оперу. Оперы Дубов не очень-то любил за излишнюю пафосность и помпезность.

Дождавшись, когда все усядутся, Темучин подозрительно посмотрел на Гамильдэ-Ичена.

– Это мой человек, – поспешил напомнить нойон. – Самый верный и преданный. Если разрешишь, я хотел бы взять его…

– Возьмешь, – Темучин усмехнулся. – Боорчу, нас здесь никто не…

– Никто, Великий хан! Ручаюсь! – Боорчу был собран и деловит. Какой там пьяница!

– Тогда слушай, Баурджин-нойон, – негромко начал хан. – Ты знаешь, кто такой Джамуха?

– Слышал, – Баурджин кивнул. – Вот, от уважаемого Боорчу и слышал.

Темучин с горечью скривил губы:

– Бывший мой друг… и предатель. Мне стало известно – он собирает войска далеко на севере. Меркиты, тайджиуты, часть найманов и прочие. Ты не похож ни на одного из них, Баурджин, и – вместе с этим – похож на всех сразу. К тому ж ты – уж не обижайся – чужак, изгой, обязанный мне своим нынешним положением…

– О, великий хан, моя благодарность…

– …которое еще более укрепится. И вообще, – Темучин вдруг совсем по-мальчишески хохотнул, – не перебивай хана! А этот твой парень… как его?

– Гамильдэ-Ичен, великий хан.

– …кажется, запьянел. Боорчу, ты не перестарался, часом?

– Какое там – перестарался? – искренне возмутился вельможа. – Всего-то две бортохи и выпили. Так, баловство одно.

– Однако парень-то вот-вот сомлеет. Баурджин, побей-ка его по щекам… Во-от… Уже и глаза открыл. Плесните-ка ему бражки… да и мне заодно.

Напившись, хан продолжал инструктаж. Честно говоря, Баурджин уже давно понял, что именно ему предстоит делать – выяснить конкретные планы Джамухи, что же еще-то? Численность и состав войск, вооружение, командование, характер взаимоотношений меж родами и племенами – это, пожалуй, важнее всего, уж больно разношерстная компания собралась под знаменами инсургента. В этом, несомненно, его слабое место.

С разрешения хана молодой князь изложил все свои соображения.

– Ты верно меня понял, юртаджи, – выслушав, довольно кивнул Темучин. – Именно это я и хочу знать. Впрочем, не только это – и твои собственные соображения тоже. Я знаю, ты любишь свою красавицу жену, детей, род. Если Джамуха приведет войска на юг… Война! Запылают кочевья, обезлюдеет степь, и лишь одни вороны будут кружить над трупами павших.

– Я сделаю все!

– Верю тебе, юртаджи!

– Юртаджи? – Баурджин недоуменно моргнул.

Вообще-то так именовали особую структуру управления войсками и разведкой, которую молодой нойон называл по-своему – генеральный штаб. Так было привычнее. Юртаджи – штаб и полководцы-беки, или «численники».

– Да, юртаджи, – Темучин усмехнулся. – В случае успеха ты возглавишь разведку. Всю! Станешь моими глазами и ушами. Эта важная должность… должность для верных людей, зарекомендовавших себя… гм… особым образом. Помнишь Мэй Цзы?

– Да уж, век не забуду! – Баурджин передернулся, вспомнив шпионку, едва его не угробившую. – А вообще, красивая была девчонка…

Темучин с Боорчу расхохотались. По знаку хана вельможа плеснул в пиалы арьки:

– Да помогут вам Великий Тэнгри и Христородица! – прищурив глаза, торжественно произнес Темучин.

Глава 4

Цара Леандер

Июнь 1201 г. Восточная Монголия

В глазах ее огонь,

В лице ее блеск…

Л. Данзан. Алтан Тобчи

– Ну, купи, купи этот дээли, красавица, что смотришь? Я ведь вижу, что нравится! Ты не смотри – примерь. А ну-ка…

Баурджин с неожиданной для самого себя ловкостью накинул халат на узкие плечи смутившейся тайджиутской девчонки – темненькой, узкоглазенькой, но вполне симпатичной. А может, это была и не тайджиутка вовсе, может, меркитка или найманка. Нет, найманы все ж таки более европейского облика.

– Ну, вот! – сделав шаг назад, Баурджин посмотрел на девчонку и схватился за сердце. – Ну, настоящая ханша, клянусь Тэнгри – покупай скорей, придешь в свой гэр – муж и не узнает такую красавицу!

– Да нет у меня еще мужа, – покраснела девушка. Изумрудного цвета дээли, отделанное алой шелковой тесьмою, ей явно нравилось. Еще бы… Так шло к ее глазам! Нет, честно слово – шло, клянусь Христородицей!

– Нет, так теперь скоро будет! – подмигнув потенциальным покупателям, заверил Баурджин. – Ну, скажите вы ей!

Столпившиеся вокруг купеческих возов люди – пастухи из расположенного прямо на берегу реки кочевья вместе со своими чадами и домочадцами – восхищенно зацокали языками. Особенно молодые парни: девчонка-то явно многим из них нравилась.

– Бери, бери, Сарантуяа, очень тебе к лицу!

– Сарантуяа! – восхитился Баурджин. – Какое красиво имя – Лунный Луч! Ну, что же ты стоишь, Лунный Лучик, доставай-ка быстрей свои денежки, медяшки, серебряшки, золотишки… Ну? Смотри, не то другие купят! Один такой дэли у меня и остался…

Вот в этом Баурджин был полностью прав – качественных товаров, типа вот этого дэли, в повозках было – раз-два и обчелся. А все Хартамуз-черби – завхоз чертов! Ну и скупердяй, каждую монетку пересчитал, каждый поясок – и все норовил всучить какую-нибудь никому не нужную гадость, типа рукоятки от сабли или рваный пояс. Словно свое отдавал, отрывал от сердца. Да-а-а… Наверное, такой черби как раз и нужен. А как же! Все они, хозяйственники, скупердяи и жмоты – а иначе, наверное, и нельзя.

– Ну, скажи пожалуйста, Хартамуз-гуам, – потихоньку скандалил Баурджин. – Ну, зачем купцам рукоятка от сабли? Кто ее купит-то? Тем более – такую старую.

– В дальних кочевьях злого духа по частям продать можно! – посмеивался черби, Баурджин его уже про себя окрестил – «завсклад-прапорщик». – Главное, назначить правильную цену.

– Ну, ты еще нас торговать поучи, – обиделся нойон. – Чай, не велика хитрость.

Черби словно взорвался, толстое, добродушно-хитрое лицо его с маленькими узкими глазками исказила гримаса неудовольствия.

– Вот уж здесь ты не прав, уважаемый Баурджин-нойон! Торговля – дело очень и очень непростое, я бы даже сказал – сродни военному походу. Ну, конечно, если торговать с прибылью, а не просто швырять товар налево-направо.

– Да не нужна нам прибыль! – выскочил вперед Гамильдэ-Ичен. – Не за тем едем.

– А ты вообще молчи, козявка! – рыкнул на него Хартамуз-черби. – Ишь, раскрыл рот да сказал глупость. Забыл пословицу – помолчит дурак, так, может, сойдет за умного.

– Ну, ты это… не обзывайся, уважаемый Хартамуз-черби…

– Ох, ты, ох ты, – черби замахал руками, – да я вас и не хочу никого обидеть, вовсе наоборот, желаю, что б все у вас прошло без сучка и задоринки. А вы не слушаете! Ну, позвольте хоть поучить вас кое-чему, сколько успею! – Хартамуз-черби уморительно сложил на груди руки. – Ежели вы торговать себе в убыток будете – умные люди это сразу поймут и сделают выводы – странные вы торговцы!

– Он прав, Гамильдэ, – согласно кивнул Баурджин. – Давай-ка, чем торопиться, лучше посидим послушаем.

– Это правильно, – заулыбался черби. – Не надо спешить, поспешишь – замерзнешь!

Нойон усмехнулся: эту пословицу он совсем недавно слышал от собственной жены.

– Ну, рассказывай, уважаемый Хартамуз, – усевшись на траву, Баурджин махнул рукой. – Учи нас культурной торговле.

Черби приосанился – и впрямь, учитель. Даже не учитель – профессор института советской торговли!

– Вот, – сказал, – рукоятка от сабли. На что она нужна?

– Такая – ни на что, – хмыкнул Гамильдэ-Ичен. – Даже на замену не годится – слишком уж старая.

Хартамуз-черби хитро прищурился:

– На замену и впрямь не годится. А для подношения богам и всяким там духам? Почему бы и нет?

– И правда, – парни переглянулись, и Гамильдэ-Ичен смущенно почесал затылок. – Об этом-то я не подумал.

– А вот плохо, что не подумал, – завхоз засмеялся. – Сначала подумай, а уж потом – делай или говори. Глупая голова – не только ногам враг. Дальше… вот – ткань. Ну, конечно, вы сейчас скажете, что ее поели мыши, что лучше уж выбросить и не позориться…

– Да. – Баурджин брезгливо потрогал пальцами ветхое рубище. – Лучше выбросить.

– Нет! Не выбросить, а продать за небольшую сумму. Не носить, так на ветошь – вполне пойдет.

– Да что уж, – не выдержал Гамильдэ-Ичен. – На дальних кочевьях ветоши, что ли, нет?!

– А может статься – и нет, – вполне серьезно заверил Хартамуз-черби.

Во время всей беседы Баурджин так и не определил, какого он роду-племени. Толстый, смуглый, круглолицый, глазки маленькие, не поймешь, какого цвета, губы толстые. Китаец? Чжурчжэнь? Нет, не похож. Монгол, найман, тайджиут? Или – из уйгуров. Да, наверное. А может – метис, смесь… И имя очень странное – Хартамуз. Не монгольское, скорее – тюркское. Но – явно на своем месте выжига! Уж кто-то, а Темучин – Тэмуджэн, на северном диалекте, – в людях разбирался. Правда, никому до конца не доверял, особенно – всяким там торговцам и прочим.

– А еще эту ветошь… тьфу ты, этот прекрасный… гм-гм… тэрлэк… – продолжал черби, – можно разорвать на узкие ленточки и привязывать их на кусты и деревья, в подношенья богам и духам. Шелковая ленточка сколько стоит? Три уйгурские монеты, пусть и медные. А из этого… гм… тэрлэка… сколько таких ленточек выйдет? А продать его можно за две монеты. Смекаете? То-то же! А ты чего рот открыл, милый?

Баурджин и Гамильдэ-Ичен разом обернулись и увидели только что подошедшего, судя по всему, воина – молодого светлоглазого парня в кожаных латах.

– Алтансух Цаарбан. Прибыл по приказу сотника Эрдэнэта к тебе, Баурджин-нойон! – вытянувшись, доложил воин. – Для помощи и так… на все руки. Сам великий хан приказал направить к вам одного из лучших воинов.

– Ага. – Баурджин закрыл открывшийся от удивления рот. – Ты, значит, и есть – самый лучший?

– Эрдэнэт послал. Ему виднее.

– Что ж, – махнул рукой нойон. – Плюс – это не минус. Человек лишним не будет. Пригодишься, Алтнасух Цаарбан… Тебя как покороче звать можно?

– Сухэ, господин нойон.

– Ого! Почти, как Сухэ-Батор! Ну и славно. Вот что, Сухэ, ты тут не стой, как жених на свадьбе, помоги, вон, Гамильдэ товары в повозки грузить, а я пройдусь до Боорчу. Чувствует мое сердце, нам и погонщиков таких же всучат, как… Ладно, не слушайте – занимайтесь. Хартамуз-черби, ты, пока грузят, поучи мальчиков торговым делам, вернусь – зачет устроим… по политэку, х-ха!

Погонщиков, благодаря вмешательству Баурджина, подобрали достойных: угрюмых, неразговорчивых, сильных – таким не попадись в темному углу. Сразу чувствовалось – серьезные люди.

Несерьезных было два – Гамильдэ-Ичен и Алтансух – Сухэ. Ехали – всю дорогу смеялись, сойки пучеглазые. То есть это бойкий Гамильдэ подсмеивался над новым товарищем. Баурджин хотел было им сделать замечание, чтоб не мешали спать, да, подумав, махнул рукой – ну их к ляду, пущай веселятся, коль есть к тому такая возможность. Все лучше, чем смотреть на угрюмых погонщиков. Тех было трое – по числу повозок. Первого звали традиционно – Чуулу – «Камень», второго – более… гм… изысканно – Наранцэцэг – «Солнечный Цветок» – ух, и здоровенный же был детина. Ну а третьего… третьего тоже звали вполне обычно – Жарлдыргвырлынгийн Дормврндорж. По крайней мере – так он представился. Не мучая себя трудностями запоминания и произношения, Баурджин звал его кратко – Жорж. Жарлдыргвырлынгийн не обижался.

Вдоль Керулена ехали ходко – узкой зеленой полоской тянулись степи, однако впереди – впереди синели сопки, и довольно высокие, лесистые. Были ли там проезжие дороги? Вряд ли… Значит, в полном соответствии с учением Хартамуза-черби – повозки нужно было продать, а оставшиеся товары навьючить на заводных лошадей. Всего-то делов. Другое дело, что товаров оказалось вдруг как-то уж очень много – потому их и нужно было поскорее продать, хотя бы половину всего, что было. Вот этим-то разведчики сейчас и занимались – и весьма успешно.

Уговоренная Баурджином девчонка, сбегав в родной гэр, притащила огромное монисто, при одном виде которого все трое погонщиков разом сглотнули слюну, а Жарл… дыр… мыр… Короче – Жорж – так и вообще закряхтел и в нарушение всякой субординации зашептал нойону на ухо:

– Дура девка! Хватаем монисто, князь, и сматываемся в сопки, пока не опомнились!

– Нет, Жарлдыргвырлынгийн, – гордо – и чтоб было всем слышно – заявил Баурджин. – Мы не мошенники, мы торговцы!

– А какая разница?! – совершенно искренне удивился Жорж.

– Разница? Увидишь. Торговать – просто, культурно торговать – вот наука! – Баурджин-Дубов и сам не заметил, как заговорил социалистическими лозунгами.

В общем, монисто девчонке вернули, взяв с него лишь десяток монет – тысяча триста процентов прибыли! После чего – в полном соответствии со словами Хартамуза-черби – продали на лоскутки старый тэрлэк и даже рукоятку от сабли, чему очень удивился Сухэ.

И поехали дальше…

Еще по пути успели немного поторговать в маленьком уютном кочевье из трех гэров, разбитых у склона лесистой сопки. Еще издалека заметив торговцев, все население кочевья с радостными воплями выбежало навстречу.

– Сонин юу байнау? – приветствуя, кричали на скаку юноши-пастухи, а седые, умудренные годами старики в теплых дээлах из белой верблюжьей шерсти приветливо щурились.

Гость в дом – радость в дом!

Баурджин, конечно, предпочел бы сначала сделать дело – расторговаться, – а уже потом пить кумыс и арьку, однако поступить так означало нанести большую обиду всем жителям кочевья, а ссориться с кем бы то ни было вовсе не входило в планы небольшого отряда. Пришлось, тщательно соблюдая все традиции, войти в главный гэр, принять на голубом хадаке кумыс, выпить и долго – почти до самого вечера – вести неспешную беседу о всех степных новостях.

Старый Хартойлонг, старейшина рода – седенький, но вполне еще крепкий дед, – улыбаясь гостям, расспрашивал о больших тангутских городах, откуда якобы приехали купцы, о чжурчжэнях… и о Темучине-Чингисхане – уж мимо его кочевий торговцы никак не могли бы проехать.

Про тангутские города, как и о чжурчжэнях, много и с подробностями рассказывал Гамильдэ-Ичен, откуда только и знал про все это? Наверное, когда-то вычитал в древних книгах. Слушать его было интересно не только хозяевам, но и самим «торговцам», впрочем, старик Хартойлонг все же старательно переводил беседу на монголов Темучина, по всему чувствовалось, что эта тема волнует его куда больше, нежели описания чжурчжэньских чернооких красавиц и тангутские города.

После пары-тройки прямых вопросов было бы невежливо молчать об этом и дальше, а потому, поймав вопросительный взгляд Гамильдэ-Ичена, Баурджин решительно взял разговор в свои руки. Опустил пиалу, улыбнулся:

– Ты спрашивал о Темучине, Хартойлонг-гуай? Не знаю, что и сказать… Да, конечно, мы проезжали краем его кочевий, торговали, разговаривали с людьми. Много людей у Темучина, много!

– Говорят, с ним часть найманов? – поинтересовался старик. – Это правда?

– Правда, – согласно кивнул гость. – Не только найманы, но и множество других племен.

Старик удивленно покачал головой:

– И как же так получается? Найманы – поклонники Христородицы и Иисуса Христа, а монголы – язычники. Говорят, Темучин принуждает христиан поклоняться черным богам, а кто отказывается, тому ломают хребет. Так?

– Не слышал, – Баурджин отвечал уклончиво, хорошо понимая, что наверняка кто-то в роду – если не сам старик – доносит обо всех событиях Джамухе или его приближенным. Донесут – уже донесли – и о торговцах. Ничего подозрительного, но если купцы будут хвалить Темучина… вряд ли они доберутся дальше на север, к диким берегам Аргуни.

– И что, у Темучина в самом деле много народу?

– Много… Хотя в точности-то мы и не знаем, нас ведь это не интересовало. Но покупали монголы охотно. Кстати, Хартойлонг-гуай, а сможем ли мы проехать с возами к кочевью Великого Джамухи? Говорят, это очень многолюдное кочевье, и мы, я думаю, смогли бы там неплохо расторговаться.

– Проехать можно, – подумав, ответил старик. – Только вас туда не пропустят. Джамуха не пускает чужих. Мой вам совет, если не хотите неприятностей – завтра, добравшись до кочевья Чэрэна Синие Усы, поворачивайте-ка обратно.

– Чэрэн Синие Усы? – задумчиво переспросил Баурджин. – А кто за ним, дальше, к северу?

– В северных лесах живут людоеды.

– Хо, надо же, людоеды! – удивился князь. – И что, многих съели?

Старик, не реагируя на вопрос, продолжал:

– В сопках – пастбища Оэлун Ихке – Дикой Оэлун – молодой вдовицы, к ней не заворачивайте – больно уж народ у нее разбойный. Не купят – ограбят!

– Что, прямо такие лиходеи? – удивился нойон.

– Уж точно, – старик ухмыльнулся, – лиходеи – верно ты сказал, уважаемый. Мы недавно тут, так люди из рода Дикой Оэлун уже умудрились угнать у нас трех лошадей! Мы жаловались великому Джамухе, но ведь те отвертелись – не мы, мол.

– Ну, да, не пойман – не вор.

– Но мы-то знаем – они это они, больше некому! Не люди – волки!

– Так дали бы отпор!

– И дали бы… – Старейшина воинственно затряс бородой. – Не сомневайтесь, дали бы… если бы не Джамуха, под страхом смерти запретивший все распри. Конечно, если б мы поймали Оэлун с поличным – другое дело, а так… Так получится, что мы первые напали.

– И Джамуха немедленно пришлет сюда войско, дабы примерно наказать ваш род, – понятливо улыбнулся Баурджин.

– Не обязательно войско… – Старик с явным испугом передернул плечами. – Пошлет отряд Кара-Мергена… А это куда хуже, чем войско. Кара-Мерген не ведает жалости!

– Кара-Мерген? – живо заинтересовался гость. – А кто это? Судя по имени, он, верно, откуда-то с далекого запада или с севера – там когда-то были большие и богатые страны. Кара-Мерген… Черный Охотник…

– Да мы и не знаем о нем ничего. – Хартойлонг махнул рукой, но в черных глазах его явственно виднелся испуг.

И больше, несмотря на все расспросы гостей, никто в гэре не заговаривал о Черном Охотнике, а старейшина, судя по всему, корил себя за одно упоминание этого имени – перебрал арьки, старый дурень, разговорился…

Гостей проводили с почетом, как и принято. Вообще, кочевники отличались поразительным гостеприимством, что очень облегчало любые перемещения по степи – каждый путник мог быть уверен, что найдет еду и ночлег в любом гэре. Правда, существовали еще и разбойники, и постоянно враждующие роды, и просто изгои, не упускавшие случай поправить свое материальное положение за счет раззяв-путешественников.

Вечерело, и тени сопок вытянулись далеко в долину длинными черными языками. В небе, пока еще не черном, а бледно-синем, повис серебристый месяц и белые звезды. За дальними горами садилось оранжевое солнце. Вокруг было так красиво, что Баурджин невольно залюбовался окружающим пейзажем: черные тени сопок, оранжевое солнце, синее, уже начинающее темнеть небо. Высоко в небе, подсвеченная лучами заходящего солнца, висела черная тень орла.

– Сонин юу байнау?

Откуда он взялся?! Одинокий всадник на белом коне. Ведь не было слышно ни стука копыт, ни лошадиного фырканья, ничего… Такое впечатление, что этот парень просто таился за деревьями на склоне сопки.

– Как стада? Полны ли угодья? – незаметно положив руку на спрятанный под рогожей лук, Баурджин пристально разглядывал незнакомца. Впрочем, в наступающей темноте мало что было видно. Тощий, в лисьем малахае, судя по голосу – молодой, но не особо. Так, лет двадцати пяти – тридцати. За спиной – лук, на поясе – сабля. Зачем мирному скотоводу сабля? А лук? Кто это – припозднившийся охотник? Но почему – один, где люди из его рода?

– Мы – торговцы из Баласагуна, – вежливо произнес Баурджин. – Собираемся останавливаться на ночлег, если хочешь – можешь к нам присоединиться.

– Охотно. – Всадник спешился, похоже, он был весьма рад предложению. Вероятно, на него и рассчитывал. – А куда вы едете?

– На север, – неопределенно махнул рукой нойон.

– На север?

– Да, к Аргуни. По-моему, именно так называется тамошняя река.

Баурджину показалось, что незнакомец вздрогнул:

– К Аргуни?!

– Да, мы хотим там поторговать. Говорят, там много кочевий.

– Кочевий там и вправду, много… Только мне с вами не по пути.

Назвав себя, Баурджин улыбнулся:

– Какого ты рода?

– Меня зовут Барсэлук. Барсэлук из рода Белой Скалы, – наконец представился незнакомец. – Что ты делаешь?! – В испуге подняв глаза, он воззрился на забряцавшего кремнем и огнивом Жоржа.

Погонщик пожал плечами:

– Разжигаю огонь. А что?

– Не разжигайте! – Барсэлук умоляюще сложил руки. – Прошу вас, не разжигайте – пламя слишком далеко видно в ночи. А в сопках много разбойных людей.

– Как? – делано удивился нойон. – Насколько мне известно, великий хан Джамуха извел всех разбойников в Хантайских горах и на берегах Аргуни.

– Джамуха – сам самый главный разбойник! – с неожиданным гневом выкрикнул Барсэлук. – Опасайтесь его!

– Вот как? – Баурджин удивился. – Что же, выходит, мы зря едем в его кочевья? Что, там невозможно торговать?

– Торговать, может, и можно, – усмехнулся ночной гость. – Только вряд ли вы потом вернетесь назад. Джамуха запретил всем покидать кочевья под угрозой смерти!

– А ты, уважаемый Барсэлук, значит, покинул?

– Покинул… – гость поник головой, но тут же воспрянул. – Вы – чужие люди, и я с вами откровенен.

– Странно, – усмехнулся нойон. – А вдруг – мы люди Джамухи.

Барсэлук неожиданно засмеялся:

– Если б это было так, вы бы не ехали этим путем.

– А что, есть другой?

– Есть. И куда короче. Только не все его знают, только – доверенные люди хана.

– А ты, выходит, из них?

– Был. Но теперь наши пути разошлись. Я еду на юг… к Темучину!

Вот так… Баурджин опустил глаза и задумался. А не переигрывает ли этот неизвестно откуда взявшийся парень? Раскрылся перед первыми встречными, почти все о себе рассказал – и о том, что он враг Джамухи, и что хочет перейти к Темучину.

Костер все-таки разожгли, небольшой, в лощинке. Там же разбили походный гэр.

– А вы… вы знаете Темучина? – негромко спросил Барсэлук.

– Так, – нойон отмахнулся, – кое-что слышали. Мы ведь не монголы – торговцы.

– Жаль… У меня есть для Темучина важные сведения. Так вы не можете сказать, как мне быстрее добраться к нему?

– Скачи все время на юг, – посоветовал подошедший Гамильдэ-Ичен. – Прошу к костру – мясо готово.

– О, у вас мясо? – обрадовался гость. – Добыли по пути барана?

– Нет, вяленое. Но хорошее, мягкое.

Подозрительный он был тип, этот Барсэлук, и чем дальше, тем больше склонялся нойон к этому выводу. О себе гость больше почти ничего не рассказывал, наоборот, расспрашивал – и все больше о Темучине и подвластных ему племенах. Погонщики и «торговцы» отвечали, как учили – ничего, мол, не знаем, так, кое-что слыхали, не больше. А Алтансух так и вообще молчал, во время всей беседы не вставив ни слова. Словно следовал пословице – и дурак сойдет за умного, если промолчит. Правда, дураком Алтансух, наверное, не был. Просто-напросто – обычный козел отпущения, из тех, над кем всегда издеваются в любом коллективе, особенно – в коллективе молодом или подростковом.

В походном гэре гостю, по обычаю, предоставили почетное место – на западной стороне. Затушив костер, выставили часового, разыграв очереди на палочках. Первым дежурил Гамильдэ-Ичен, затем – угрюмый погонщик Чуулу, и последним – Алтансух, Сухэ.

Баурджин проснулся под утро. Специально именно так и настроился. Не то чтобы он не доверял Алтансуху, но… Проснувшись, прислушался, услыхав снаружи приглушенные голоса. Подавшись вперед, вытянул руку – так и есть, гостя на месте не было! Ну да, это ведь его голос раздавался перед гэром. Нойон перекатился к краю походного жилья и навострил уши.

– Я очень, очень хочу понравиться Темучину, – негромко, с этакой вкрадчивостью толковал Барсэлук. – Сомневаюсь только, благородный ли он человек?

– О, не сомневайся! Темучин исполнен истинного благородства, к тому же – он из древнего рода.

– А много ли у него людей?

– Очень много. Монголы, найманы, часть татар, да всех и не перечислить.

Баурджин сжал от досады губы. Ну, Сухэ! Вот уж и впрямь, лучше бы молчал! А Барсэлук-то каков? Ну, змеище! Лазутчик! В том не было больше никаких сомнений. Джамуха, конечно, не успел бы подослать шпиона так быстро. Впрочем, зачем ему подсылать, когда доверенные люди наверняка имеются во всех кочевьях. Вот, как Барсэлук. Что же теперь с ним делать? Убить? А потом? Что подумает Джамуха, узнав об исчезновении своего человека? Нет, лишней крови не надо. Но и эту гнилую беседу следует прекратить.

Нарочно производя побольше шума, Баурджин выбрался из гэра:

– Что-то не спится. О, и у тебя, Барсэлук, бессонница?

– Да вот, решил подышать воздухом. – Лазутчик явно был недоволен. Так все шло хорошо и гладко, и вот…

Был тот ранний предрассветный час, который еще называют – «час волка». Темно, но на востоке уже голубело небо и занималась заря. По оврагам и меж сопками клубился густой белый туман, и лесистые вершины казались исполинскими кораблями, плывущими невесть куда по зыбкому белому мареву.

Сев в траву, Баурджин привалился спиной к тележному колесу, готовясь прервать возобновившуюся беседу неожиданной репликой. Впрочем, ничего такого гость пока не спрашивал – разговор зашел об охоте. Нет, но вот все-таки…

– Интересно, как поставлена охота у Темучина? Наверное, каждый род – сам по себе?

– Ничего не сам по себе…

– Чу!!! – Баурджин приподнялся и приложил палец к губам. – Кажется, скачет кто-то!

Он сказал это просто так, лишь бы не дать развиться дальше опасному разговору, но, прислушавшись, неожиданно услыхал конское ржание. Во-он за той сопкой! Ржание, впрочем, быстро прекратилось. Показалось?

Нет, точно – кто-то ехал! И ехал осторожно, прямо к гэру.

– Сухэ, буди всех!

Шепотом отдав приказ, Баурджин выхватил из телеги саблю и лук, затаился за колесом, наложил стрелу. Рядом опустились в траву остальные.

– Нет, – подумав, шепнул нойон. – Не здесь. Туда, к склону.

Все быстро перебрались в сторону, оставляя гэр и повозки якобы безо всякого прикрытия.

– Где они? – напряженно всматриваясь в предутреннюю мглу, тихо спросил Гамильдэ-Ичен.

– Там… – Баурджин кивнул на лесные заросли на склоне сопки. – Слышишь – птицы?

– Да, раскричались…

– А ведь еще не время.

– Вон они!!! – выдохнул вдруг Сухэ, приподнимая над травой лук.

– Не стрелять без команды, – сурово предупредил нойон и, вглядевшись, заметил медленно выныривающих из тумана всадников. Темные фигуры на низкорослых конях приближались бесшумно, как призраки. Вероятно, обмотали копыта лошадей травою.

Они приблизились почти к самому гэру…

Три… четыре… шесть… Девять! Девятеро. Что ж, не самый плохой расклад.

Тихо было кругом, тихо… Даже потревоженные птицы перестали кричать. И вдруг… Топот копыт! Сзади… Словно кто-то улепетывал изо всех ног… вернее – изо всех лошадиных сил. Кто-то? Баурджину оглянулся… Барсэлук!

– Трус! – презрительно шепнул Гамильдэ-Ичен.

А часть чужаков, отбросив всякую осторожность, тут же бросилась в погоню за беглецом! Остальные, выхватив сабли, вломились в гэр…

– Пора! – кивнул Баурджин.

Повинуясь приказу, просвистели стрелы… И три из них нашли свои жертвы!

– Тэнгри! Тэнгри! – яростно закричали нападавшие.

И тут же залегли в траве – неохота было подставляться под выстрелы. Вражьи стрелы со свистом впились в тележное колесо рядом с Баурджином.

Девять воинов. В погоню за Барсэлуком ускакало по крайней мере трое. Значит, осталось шестеро. Шесть на шесть! Если так, то…

– Бросьте луки! – громко посоветовали сзади, и сразу несколько стрел воткнулись в траву рядом с людьми Баурджина.

Враги сзади?! Но как? Там же крутой склон, заросли, ни пешему не пройти, ни конному не проехать.

– Ну, я кому говорю?! Даю слово, что не причиню большинству из вас зла!

Баурджин вздрогнул: а голос-то женский! Противный такой, резкий, как у звезды гитлеровского кинематографа Цары Леандер.

– Поднимайтесь!

И снова в траву впились стрелы – теперь уже совсем рядом.

Нойон оглянулся: ну да, вон они, на склоне. Значит, там есть тайная тропа. Надо было вчера поискать – непростительная оплошность для такого бывалого командира, как Баурджин.

Однако пора выполнять требования – иначе перестреляют, как зайцев.

– Встаем!

Защитники гэра медленно поднялись на ноги. Все, кроме двух погонщиков – Чуулу и Наранцэцэга. Эти так и остались лежать со стрелами в горле.

Баурджин недобро зыркнул глазами на возникших из тумана врагов.

– Положите луки… И саблю…

Их оказалось человек двадцать, и во главе – молодая женщина с огненно-рыжими волосами. Подпоясанный по-мужски тэрлэк из плотной синей ткани, красные княжеские гуталы, лица не разобрать – темновато еще.

Так… А это, случайно, не Дикая Оэлун, о которой предупреждал старик Хартойлонг? Она и есть, больше, похоже, некому.

Разбойники между тем шарили по повозкам и гэру.

– Хорошая добыча, матушка! – закричал один из них – здоровенный амбал в темном дээле.

Хм… матушка… Хорошо – не бабушка!

Путников быстро и сноровисто связали, и спешившаяся предводительница банды с любопытством рассматривала их в лучах медленно выползавшего солнца. Надо сказать, что и молодой нойон пялил на рыжую атаманшу глаза с любопытством ничуть не меньшим. Красивая оказалась девка! Точнее – вдовица. Довольно молода, лет, наверное, не больше двадцати пяти, стройна, ловка, проворна. На поясе – целых две сабли. Тяжелые, уйгурские. Зачем ей две?

– Кто такие? – положив руку на эфес сабли, прищурившись, поинтересовалась разбойница.

– Интересные у вас обычаи. – Баурджин презрительно сплюнул в траву. – Сначала напасть на мирных торговцев, а затем уже спрашивать – кто?

– Ха! – неожиданно скривившись, рыжая обернулась к своим соратникам, почтительно выстроившихся позади полукругом. – Этот травоволосый черт утверждает, что они торговцы!

Ага! Баурджин спрятал ухмылку. Упомянула черта! Значит, эти разбойники – из какого-то христианского рода. Кто? Найманы? Меркиты? Кераиты?

– Да, торговцы, клянусь Христородицей! Мы мирные люди… – Баурджин поспешно замолк, чтобы, не дай бог, не вырвалось дальше – «…но наш бронепоезд стоит на запасном пути»

– Веруете в Христа? – разбойница удивилась. – Большая редкость в здешних местах.

Баурджин пожал плечами:

– Ты, я смотрю, тоже веруешь?

– Не твое дело! – сверкнув синими, словно вечернее небо, глазами, осклабилась атаманша. – Вы убили наших людей – и уже потому достойны смерти!

– Но и вы убили двоих погонщиков, – тут же возразил нойон. – К тому же мы только защищались.

– Ага, защищались. – Женщина презрительно скривила губы. – Скажи-ка лучше, за сколько вас нанял Игдорж Собака?

– Какая еще собака? – не понял нойон. – Не знаем мы никакой собаки!

– Ага, не знаете… То-то вы так истово прикрывали его отход!

– Нечего с ними церемониться, матушка Оэлун, – закричали разбойники. – Кончать надо всех этих лазутчиков.

– Игдорж Собака… – задумчиво протянул Баурджин. – А нам он назвался Барсэлуком. Кто он?

– Как будто не знаешь. Лазутчик Кара-Мергена!

– Кара-Мерген?! Черный Охотник… Вот снова я слышу это имя…

– Убейте их! – Дикая Оэлун махнула рукой, и лиходеи взялись за сабли.

– Подождите! – дернулся Баурджин-нойон. – Позвольте нам похоронить наших павших. Мы христиане, и не хотим, чтобы их тела клевали хищные птицы.

– Христиане? Ах, ну да. – Оэлун почесала подбородок и махнула рукой. – Ладно, похороните. Заодно выкопаете могилу для наших… И для себя!

Последняя реплика потонула в одобрительном вое.

Вытащив из телег лопаты и заступы – имелись там и такие вещи, – четверо оставшихся в живых торговцев принялись рыть могильную яму. Понятно, не торопились…

А разбойники вели себя как дома – никого не опасаясь. Стреножив коней, рылись среди оставшихся товаров: кто-то примерял дээл, кто-то – гуталы, а кое-кто с большим удовольствием наигрывал на хуре, напевая протяжную песню про вечно синее небо, лесистые сопки и грозного бога Тэнгри. Да, выходит, среди лиходеев далеко не все были христианами.

– Надо бежать, – улучив момент, прошептал Гамильдэ-Ичен.

– Не разговаривать! – один из разбойников, оставленных для присмотра за пленниками, грозно повел луком. – Еще одно слово – и моя стрела пронзит болтуну горло!

– Ладно, ладно! – примирительно улыбнулся Баурджин-нойон. – Мы ведь копаем, не стоим без дела. А земля-то, между прочим, как камень. Вон, посмотрите…

Он нагнулся, незаметно подмигнув своим. Шепнул:

– Бежим к сопке!

Перехватил поудобнее заступ…

– Ну, хватит копать! – осадив коня прямо напротив Баурджина, приказала Дикая Оэлун. – Мне не нужны лишние мертвецы – так и быть, оставайтесь живыми!

Могильщики переглянулись.

– Да, да, живыми, – разбойница усмехнулась, – авось, пригодитесь.

Странное человеколюбие атаманши, как тут же выяснил для себя нойон, объяснялось просто – не солоно хлебавши вернулась погоня. Барсэлук – или кто он там? Собака? – бежал, скрылся, и теперь Дикая Оэлун рассматривала попавших в ее руки пленников в качестве возможных заложников, если вдруг захочет отомстить Джамуха или… или Черный Охотник. Да, скорее всего, так и обстояли дела.

К удивлению Баурджина, всех погибших – и своих, и чужих – лиходеи похоронили достойно. Один из разбойников – высокий представительный бородач в черном тэрлэке, подпоясанном железными звенящими цепями – веригами, – даже прочел заупокойную молитву. И все – даже возможные язычники – почтительно слушали, обнажив головы. Затем под заунывное пение того же бородача быстро забросали могилу землею, утвердив на возвышении несколько круглых камней, а из более мелких камешков аккуратно выложили крест.

Сама Дикая Оэлун тоже помолилась, после чего, резко вскочив в седло, махнула рукою – пора. Погрузив награбленную добычу на лошадей, разбойники привязали к седлам и пленников, после чего дружно поскакали прочь.

В зияющей голубизне небес ярко светило солнце, освещая сопки, поросшие смешанным лесом, отражаясь в широкой сверкающей ленте реки, петляющей меж высокими берегами. Вокруг, средь зелени трав, алели маки, желтели одуванчики и купальницы, нежным пурпуром цветков рвался к небу буйно разросшийся иван-чай. Со склонов холмов легкий ветерок приносил сладковатый запах клевера.

Ехали недолго, уже к полдню все спешились и, резко свернув направо, в сопки, дальше пошли пешком, ведя коней под уздцы. Шумели березы. Прозрачное небо подпирали лиственницы и кедры. Пахло смолой и цветущим шиповником, жужжали шмели, а где-то совсем рядом увлеченно колотил по стволу дятел.

Чаща постепенно становилась все гуще, вскоре и вовсе стемнело – солнечные лучи гасила темно-зеленая тень. Узкая, змеившаяся меж деревьев тропинка привела путников к небольшому ручью, у которого был сделан привал. Напоив, пленников отвели в искусно замаскированную пещеру, где и оставили, завалив тяжелыми камнями вход.

– Без особых затей, но надежно, – прокомментировал вслух Баурджин. – Попробуй выберись, никаких сил не хватит.

– Думаю, они к тому же оставили где-нибудь часового.

– Конечно, оставили, Гамильдэ! А как же?!

– Разбойница… Красивая! Очень! Такую б жену! – Жарлдыргвырлынгийн, а попросту – Жорж, молча привалился спиной к стене пещеры и закрыл глаза.

– Правильно, – одобрительно кивнул нойон. – Лучше поспи, чем говорить такие речи. Ишь, жены-разбойницы захотелось… Поспим. Восстановим силы, кто знает, может быть, они нам очень скоро понадобятся. Кстати, тут и подстилка имеется. Курорт!

– Что? – шепотом спросил Сухэ у Гамильдэ-Ичена.

– Не знаю, – покосившись на Баурджина, так же, шепотом, отозвался юноша. – Нойон много непонятных слов знает.

– А!

Баурджин прикрыл глаза и задумался, пытаясь подвести некоторые итоги. Убитых погонщиков было, конечно, жаль, но не они были главной потерей. Повозки с товарами! Без них выдавать себя за торговцев не имело смысла. А тогда – за кого? За тех же торговцев, только ограбленных? Поверят ли? Попросят доказательств, а кто их пленникам даст? Разве что Дикая Оэлун выпишет справку: так, мол, и так дана таким-то сяким-то в том, что они честные торговцы, ограбленные вверенным мне бандподразделением. Баурджин усмехнулся. Интересно, долго их здесь будут держать? Впрочем, нет – вопрос поставлен неверно, прямо сказать – тактически и стратегически безграмотно. Каким образом отсюда поскорей смыться – вот какие задачи сейчас ставить надо!

– Гамильдэ!

– Да, нойон?

– Подползи ящеркой к камешкам, полежи, послушай… Только осторожно.

Гамильдэ-Ичен зашуршал соломой. Затих.

Баурджин ненадолго задремал, настолько чутко, что прекрасно слышал каждый, даже самый тихий, шорох. Услыхал и когда подполз Гамильдэ-Ичен, открыл глаза:

– Ну?

– Их там двое, нойон.

– С чего так решил?

– Слышал, как разговаривали. О чем – не знаю, ветер.

– Где они?

– Шагах в десяти от камней, под лиственницей. Там, из-за камней, видно.

– Видно, говоришь? – Баурджин встрепенулся, прогоняя остатки сна. – Ну, пойдем, взглянем.

Они осторожно подобрались к заваленному камнями входу. Как и сказал Гамильдэ-Ичен, камни были уложены неплотно, сквозь узкие щели прекрасно просматривалась небольшая полянка перед пещерой, кусты можжевельника, папоротники, лиственница. Ага, вот они, субчики! Валяются, как колхозники после подсчета трудодней.

В папоротниках, под лиственницей, прислонившись к широкому стволу, в непринужденных позах расположились охранники – двое молодых парней в поношенных летних тэрлэках и узких шерстяных штанах. Босые, но с копьями и саадаками. Так просто не вылезешь – изрешетят стрелами.

– Ну, посиди еще. – Баурджин похлопал юношу по плечу. – А я пройдусь посмотрю – что тут за пещера?

– Ничего хорошего, – шепотом отозвался Гамильдэ-Ичен. – Я уже проверял.

Парень оказался прав – пещера имела в длину всего пятнадцать с половиной шагов при ширине десять. Баурджин, правда, попытался копнуть рукой стену – напрасные хлопоты. Гранит, однако, или какой-то другой твердый минерал.

– Вот, правильно, нойон! – встрепенулся проснувшийся Сухэ. – Надо копать!

Да, тебя только тут не хватало, парень. Как там пословица-то про молчащего дурака? Промолчит – сойдет и за умного?

Баурджин обернулся:

– Копать? А ты что, метростроевец?

– Кто, нойон?

– Проехали… Так всю сопку можно прокопать, никакого толку не будет. Расскажи-ка лучше, о чем это вы с нашим гостем ночью беседовали?

– С каким гостем? – Парнишка вздрогнул. – А, с Барсэлуком. Хороший парень. Все меня про Темучина расспрашивал – хочет к нему податься. Я и рассказал, почему б не рассказать хорошему человеку?

– Действительно, – нойон сплюнул, – почему? Ладно, не мешай пока… Чапай думать будет!

– Чего?

Баурджин раздраженно отмахнулся.

Лежал – сыровато, правда, и жестко – думал. Днем, похоже, ничего не получится, а вот ночью… Интересно, на оправку выводить будут или прямо тут? Хорошо б, выводили…

– Сухэ!

– Да, нойон!

– Иди к выходу, попросись по большому делу!

Алтансух вскочил с неожиданным усердием – видать, давненько парню хотелось. К удивлению Баурджина, стражи его просьбе вняли, хотя и не сразу – немало пришлось покричать. Поднялись, поднатужившись, отворотили каменюку… ага, использовали в качестве рычага еловый ствол. Ясно…

– Ну, как?

Вернувшийся с оправки, Сухэ прямо-таки излучал довольство:

– Ух, хорошо! Теперь можно и дальше посидеть.

– Да я не о том. Как там все происходило-то?

– Да за лиственницей, на полянке. Один за пещерой следил, другой – за мной – с натянутым луком!

– С натянутым луком? – Баурджин присвистнул. – Однако. А что там за местность кругом?

– Да обычная – сопки, кусты, лес – сами ведь видели.

И впрямь, видели…

Баурджин долго размышлял, советовался с Гамильдэ-Иченом, и, наконец, ближе к вечеру план побега был, в общих чертах, готов. Сначала, как стемнеет, должен был попроситься на оправку самый ловкий – Гамильдэ-Ичен. Идти, считая до десяти, и – на счет «десять» – броситься на своего конвоира. Именно на счет «десять» – ни раньше, ни позже. Одновременно – тоже на «десять» самый сильный – Жорж – должен был вытолкнуть наружу один из входных камней. Главное – успеть всем разом, ну а дальше – дело техники.

– Справишься, Жарлдыргвырлынгийн?

– Конечно! – усмехнулся Жорж. И поблагодарил: – Спасибо, нойон.

– Спасибо? За что?

– Ты первый князь, правильно произнесший мое имя. Мне приятно.

– Хорошее у тебя имя, Жарлдыргвырлынгийн. Красивое!

Если б не было так темно, то был бы хорошо видно, как погонщик покраснел от удовольствия.

А Баурджин мысленно похвалил себя – не зря по вечерам тренировался, произносил про себя трудное имечко. Улыбнулся:

– Ну, парни, никак стемнело. Пора!

Гамильдэ-Ичен подбежал к выходу:

– Эй, эй, откройте. Приспичило!

Никакого эффекта!

– Эй! Оглохли, что ли!

Гамильдэ-Ичен с силой шевельнул камень.

– А ну, потише! – гулко засмеялись с той стороны.

– Так ведь приспичило же!

– Там ходи! – захохотали стражники.

Вот, свиньи!

– Будем качать камень, – шепотом распорядился Баурджин. – В конце концов охранникам это надоест, а там – посмотрим.

Впрочем, долго надоедать часовым им не пришлось – самый крупный камень откатился в сторону. Но вместо ожидаемой темноту снаружи вдруг вспыхнул свет – разом зажглись факелы. Гамильдэ-Ичен, зажмурившись, приложил руку к глазам, все остальные узники поспешно скрылись в глубине пещере.

– Эй, ты, с травяными волосами! – громко прозвучал противный женский голос, так похожий на голос германской актрисы Цары Леандер. – Выходи, разговор есть.

Разговор?

– Похоже, наш побег пока откладывается, парни, – негромко произнес Баурджин. – Думаю, ненадолго.

В ночном небе сияли звезды. Баурджин, со связанными за спиной руками, шел посреди выхваченного дрожащим пламенем факелов коридора – оранжевой просеки среди девственно черного леса. Шел не так уж и долго: обойдя ручей, шествие свернуло к большой куче камней, громоздившихся на крутом склоне. Нойон остановился, опасаясь упасть.

– Что встал? – обернулась идущая впереди атаманша. Рыжие волосы ее в свете факелов казались языками пламени, зачатком всепожирающего лесного пожара.

Баурджин неожиданно улыбнулся:

– Боюсь, как бы не сломать ноги.

– Не того боишься, парень! – презрительно хохотнула Дикая Оэлун. – Не так страшно сломать ноги самому, как то, что их сломают другие. А тебя, быть может, это и ждет… Шагай!

Пройдя средь нагромождений камней, молодой пленник оказался в узком проходе. Впереди, не оглядываясь, быстро шла атаманша, за ней – Баурджин, а уж дальше – двое воинов с факелами, остальные остались на склоне.

Разбойница вдруг резко остановилась. Скрипнула дверь… Ну, надо же! И здесь – пещера. Пещера Лехтвейса – так лучше б сказать, поскольку открывшаяся узнику картина больше напоминала какой-нибудь богатый гэр или даже дворец. Под ногами – ворсистый ковер, на стенах – золотые светильники, играющие зеленоватым пламенем, сверкающие щиты и шлемы, кругом, на сундуках, дорогая золотая и серебряная посуда, хрустальные пиалы, груда струящихся парчовых тканей, низкое, покрытое голубым шелковым покрывалом, ложе на резных тигриных лапах. И в самом дальнем углу… Баурджин непроизвольно вздрогнул, увидев оскаленную морду дракона! Давно отжившего дракона… Кости – искусно собранный скелет и череп. Динозавр, явно найденный в Гоби – там такого добра во множестве.

– Не бойся, он не кусается, – наслаждаясь произведенным эффектом, обернулась Дикая Оэлун.

– Цара Леандер! – прошептал пленник. Да, очень похожа, и не только голосом. Чертами лица, точеной фигурой… Вот только волосы…

– Что ты там такое мычишь? Молишься?

– Хороший экземпляр! – Баурджин с улыбкой кивнул на скелет. – И сохранился вполне прилично. Не скажешь, что пролежал в песке миллионы лет. Ты его мне не продашь?

– Вот еще! – Разбойница фыркнула и вдруг улыбнулась. – А похоже, ты и в самом деле торговец. Думать о купле-продаже, когда речь идет о жизни и смерти. Если так, то жаль. Лучше бы ты был воином.

– Это почему же?

– Я их уважаю больше. Кому нужны купцы?

– Таким, как ты. – Нойон усмехнулся.

– Ну да, наверное. – Дикая Оэлун обвела его задумчивым взглядам и махнула рукой воинам. – Привяжите его и оставьте нас.

Разбойники ловко исполнили приказание своей атаманши, матушки, как они ее называли. В один миг Баурджин-нойон был повален на пол, прямо на ковер. Растянув руки и ноги пленника в стороны, воины быстро привязали их к торчащим из ковра железным кольцам, после чего, поклонившись, ушли. Последний, уходя, обернулся, бросив на распятого узника полный неожиданного сочувствия взгляд.

– Ну, вот. – Дикая Оэлун уселась на ковер рядом. – Теперь ты мне расскажешь все. И советую говорить правду, иначе… – разбойница вытащила из-за пояса нож и холодно улыбнулась, – я буду медленно резать тебя по частям.

– Не жаль ковра? – через силу улыбнулся пленник.

– Не жаль. Добудем новый. Так кто ты?

– Я – торговец из города Баласагуна!

– Странно… А говорил, что тангут. Где тангуты – и где Баласагун?

Баурджин был, конечно, поражен неожиданными географическими познаниями атаманши, однако виду не подал:

– Это мои люди – тангуты, а я – из Баласагуна.

– Угу… И какого же черты ты здесь делаешь?

– Торгую!

– Вот той дрянью, что мои люди нашли в твоих возах?!

– Любая дрянь может стать товаром. – Баурджин улыбнулся, вспомнив поучения Хартамуза-черби. – В дальних кочевьях можно продать и черта. Важно только уметь назначить правильную цену.

– Правильную цену? – Разбойница явно заинтересовалась. – Ну-ка расскажи, как это?

И Баурджин, с иезуитской улыбкой профессора экономики, в течение как минимум часа обучал наивную женщину хитростям сравнительно честной торговли, причем не только услышанному от Хартамуза-черби, но и по собственной инициативе почерпнутому в тонких брошюрках общества «Знание» в бытность командиром дальнего гарнизона. Разбойница слушала серьезно, время от времени кивая, вот только никак не могла понять, что такое прибавочная стоимость и чему равен совокупный общественный продукт.

– Ну, это ж так просто! Сколько тебе повторять, уважаемая Оэлун, – прибавочная стоимость – это стоимость, произведенная неоплаченным трудом рабочего и полностью присваиваемая капиталистом.

– Кем присваиваемая?

– Ну, не могу я объяснять в такой позе, уж извини!

– Ладно, не объясняй, – поднявшись с ковра, Дикая Оэлун подошла к ближайшему сундуку и, нагнувшись, распахнула крышку. – Сможешь продать это гнилье? – Она вывалила из сундука расползшиеся от ветхости ткани.

– Да легко. – Баурджин расчихался от пыли. Чихнула и Оэлун. Чихнула и засмеялась.

– Так продашь?

– Ну, я ж тебе сказал! Только что подобные вещи продал, и довольно удачно.

– У меня такого добра много… Считай, все сундуки, – еще раз чихнув, вздохнула разбойница. – Так ты точно можешь все это обратить в звонкий металл?

– Я не волшебник, я только учусь…

– Чего?

– Запросто! Но, разумеется, не очень быстро. Нужны возы, мои помощники, проводники к отдаленным кочевьям. Я слыхал, у Аргуни кочует много родов – вот там-то…

– Не забывай, кроме будущих покупателей, там есть еще и хан Джамуха… и Черный Охотник.

– Кара-Мерген? – удивленно переспросил пленник. – Что ты о нем знаешь?

– Мало чего… – Разбойница снова вздохнула. – О нем вообще мало кто чего знает. Но все боятся!

– И ты?

– Я никого и ничего боюсь! Ну… – Оэлун подкинула на руках расползшуюся ткань. – И как ты это продашь?

– Очень просто – на подношения духам. Ну, видела, думаю, цветные ленточки на кустах и деревьях? Вот эта ветошь…

– Это тэрлэк!

– Этот тэрлэк, если его разрезать на ленточки и продать каждую хотя бы за одну медную уйгурскую монету, принесет выгоду…

– Господи Иисусе Христе! – вдруг громко взмолилась разбойница. – О, великий Тэнгри и Христородица! Да ты – и такие, как ты, – еще большие разбойники, чем все мои люди! Недаром вас все презирают…

– Но все пользуются. Ну-ка, Оэлун, замри…

– Зачем это?

– Ну, прошу… Вот так…

– И что? – Дикая Оэлун повернулась боком.

– Какая ты красивая. Оэлун! – восхищенно причмокнул губами пленник. – Ты хоть сама-то об этом знаешь?

– Почему же не знаю? – Атаманша подбоченилась. – Мне об этом все говорят.

– В таком случае присоединяюсь к общему хору. Но пойми – я торговец и повидал много стран… и многих женщин. Твои волосы – словно закатное солнце, глаза – как синь осеннего неба, губы – сладкие, словно клевер, а грудь… К сожалению, я ее не вижу…

– Смотри! – усевшись рядом, разбойница распахнула тэрлэк, обнажив восхитительно упругую грудь с томными коричневыми сосками. – Ну?

– А грудь – как два песчаных бархана!

Баурджин облизал вмиг пересохшие губы.

– Складно поешь, травоволосый, – тихо произнесла атаманша и, сев рядом с пленником, провела рукой по его плечу. – А ты сильный…

Выхватив кинжал, она резким движением разрезала пояс и, распахнув дээл Баурджина, приникла к его груди…

– И в самом деле – сильный.

– Посмотри мне в глаза, – шепотом попросил Баурджин. – И я узнаю – чего ты сейчас хочешь?

– И чего же?

– Того же – что и я… Скорей развяжи мне руки, красавица…

Исполнив просьбу, Дикая Оэлун сбросила на ковер одежду.

– Цара Леандер! – любуясь точеной фигурой, восхищенно прошептал нойон. – Поистине – Цара Леандер…

Глава 5

Рыбацкие страсти

Июнь – июль 1201 г. Северо-Восточная Монголия

Непокорного врага

Немногочисленным сделавший,

Рубившегося врага

Наполовину уменьшивший…

Л. Данзан. Алтан Тобчи

Их отпустили! Невероятно, но факт! Видать, Дикой Оэлун сильно пришлась по душе идея Баурджина по распродаже ветоши и прочей скопившейся в разбойничьих сундуках дряни. Ну, еще бы – какой толк грабить всех подряд, когда можно просто выгодно реализовать уже награбленное? Именно так и рассудила Оэлун, уж в чем в чем, а в уме ей нельзя было отказать, а дура бы и не сумела управиться с бандой. И не просто управиться, а удержать в тугой узде!

Им вернули лошадей, повозки и, конечно же, дали новых погонщиков – для пригляда. Трех неприметных парнишек, каждый из которых в бою стоил хорошего воина. Жарлдыргвырлынгийна же разбойники оставили в качестве заложника. Ну а кого им еще было оставлять – тощие подростки, Гамильдэ-Ичен и Сухэ, на важных заложников уж никак не тянули. Впрочем, кажется, Жорж и сам рад был остаться, уж больно восхищенно посматривал он на разбойницу.

По левую руку от маленького каравана дыбились поросшие лесом сопки, по правую – блестела река. Утреннее небо было пронзительно синим, над вершинами сопок вставало желтое солнце.

– Смотрите-ка, гэр! – обернулся в седле едущий впереди Гамильдэ-Ичен.

Сухэ в миг нагнал его, всмотрелся:

– И не один даже!

– Кочевье Чэрэна Синие Усы, – усмехнувшись, пояснил один из разбойников. – Последнее место, до которого могут проехать возы.

– Значит, нужно их там продать. – Баурджин почесал затылок и махнул рукой. – Сворачиваем!

Люди Чэрэна Синие Усы – в основном женщины и дети, – завидев приближающихся купцов, с радостным гомоном бросились навстречу.

– Сонин юу байнау?! Какие новости?!

– Хороши ли ваши стада? Много ли дичи в лесах?

После обмена любезностями гости быстро развернули возы шагах в полусотне от кочевья и, развесив на выносных шестах товары, принялись – как и полагается купцам – потирать руки в ожидании прибыли. Местные молодайки уже пускали слюни над медными монистами и отрезами разноцветной парчи и шелка, а старики приценивались к ленточкам – для подношения духам. Однако смотреть – смотрели, но не покупали. Странно…

Загадка, впрочем, разрешилась просто – в настоящий момент в кочевье просто-напросто не было мужчин. Интересно – а где же они тогда? Что, на охоту уехали?

Пара разбитных молодаек, с большим интересом постреливающих узкими глазками на гостей, перебивая друг друга, пояснили, что не на охоту, а… Баурджин-Дубов назвал бы это – «военными сборами» или «строевым смотром» – собственно, со слов девчонок так оно и выходило.

– А когда вернутся? – быстро спросил Гамильдэ-Ичен. – Без них, что, купить не можете?

Тут же выяснилось, что срока возвращения мужчин в кочевье не знали. Может быть – сегодня к вечеру, а может, и дня через три, раньше тоже так бывало – и всегда по-разному. А без мужиков делать какие-либо серьезные покупки женщины опасались. Нет, конечно, все они были достаточно самостоятельны и могли распоряжаться всем богатством своего гэра… Только мужчины могли потом запросто побить их палками – чтоб не дурили, отдавая по две собольих шкурки за красивое медное блюдо.

– Ладно. – Гамильдэ-Ичен давно уже освоился в образе торговца. – Не хотите по две, давайте по одной! Смотрите, на всех не хватит.

Баурджин хмыкнул: местные молодайки глазели на дешевенькие тарелки, словно африканские негры на бусы. А Гамильдэ-Ичен, словно заправский купец, продолжал расхваливать выставленные на продажу товары:

– Вот, обратите внимание, пояса! Хорошие, шелковые… Отличный подарок мужу. Ну, что ты смотришь, глазастенькая? Мужа нет? Так подари дружку!

– Ой… – девчонка с сомнением подергала пояс. – Что-то он трещит – как бы не расползся.

– Не расползется! – Гамильдэ-Ичен поспешно отобрал пояс, и в самом деле траченный молью. – А трещит… так он и должен трещать – это фасон такой, чжурчжэньский. А ты что смотришь? Хорошее блюдо, бери, не сомневайся! Только для вас, красавицы, всего по одной собольей шкурке за блюдо. Что? Нет собольих? Не беда, несите горностаевые. Беличьи? Ладно, сойдут и беличьи… только побольше.

Какой-то старик, с узкой седой бородой, трясущимися руками протянул Гамильдэ цзинскую медную монетку:

– Дай-ка мне во-он ту ниточку…

– Это не ниточка, уважаемый, это – полоска. Как раз для того, чтобы умилостивить горных и речных божеств.

– Вот-вот, – обрадовался старик. – Как раз это мне и надо.

– На одну монету бери две, дедушка!

– Ну, давай. Вон те, красные…

– Красные – это для гор. А вот речные божества больше любят синие!

Баурджин поспешно отвернулся – стыдно стало: синего тряпья у них было куда как больше красного.

– Берите, берите! – расхваливал товар Гамильдэ-Ичен. – Не скоро мы еще к вам приедем.

Присланные для пригляду разбойники с нескрываемым уважением поглядывали на торговцев.

– Гляди-ка, Цэрэн, – украдкой шепнул один другому. – Полдня работы – и на тебе, сколько мехов и монет! Нами с тобой столько даже в самый удачный набег не достанется!

– Да уж, – завистливо скривил губы Цэрэн. – Может, и нам когда-нибудь податься в торговцы? Дело, я смотрю, не такое и сложное – дешево купил, привез, куда надо, дорого продал. Красота!

Баурджин хмыкнул – нет уж, не все так просто, парни, – и, взяв в руки изящный, светло-зеленого шелка пояс, поощрительно улыбнулся покупательницам:

– А что, девушки, много ль у вас мужчин? Вот, думаю – хватит ли на всех поясов?

Молодайки заволновались:

– Ой, хорошо бы, хватило.

– Так сколько у вас мужиков-то, спрашиваю?

– Два раза по девять и еще трое. Да, именно так.

– Да что ты говоришь, Боргэ? Ты что же, посчитала за мужчин этих недотеп – Сурэна с Нарамом?

– А что?

– Да какие ж они мужики?

– Нет, девушки, их тоже надобно посчитать, а как же!

– Этих гнусных сусликов-то считать? Ты что, Боргэ, не помнишь, как они вашего барана сожрали?

Пристыженная Боргэ махнула рукой.

Уже к началу торговли, как заметил Баурджин, молодайки принарядились, повытаскивали из сундуков самое ценное – красивые, нежно-голубые и травянисто-зеленые дээли, украшенные затейливым орнаментом – союмбо, высокие конусообразные шапки, напоминавшие Дубову карнавальные колпаки, белые узорчатые сапожки-гуталы. Ничего не скажешь, красивые девки! И вольные… ну, уж это как у всех кочевников водится. Никогда у них женщины забитыми не были, взаперти не сидели – на конях скакали не хуже мужиков, и в переходах на дальние пастбища, и в военных походах, если надо было – и воевали, и даже возглавляли роды. И спали – с кем хотели. С другой стороны, даже самому хану не было зазорно взять в жены женщину с ребенком или даже – с несколькими, никто тут этого не стыдился, а даже и наоборот – гордились. И чужих детей воспитывали, как своих. Впрочем, дети чужими не бывают – закон степи. На взгляд Баурджина-Дубова – очень хороший закон.

Итак, значит, в роду Чэрэна Синие Усы – двадцать один воин, считая и «гнусных сусликов», нагло сожравших чужого барана. Больше чем два десятка. А ведь это, похоже, самый захудалый род. И хан Джамуха регулярно проводит военные смотры, тренировки и прочее. Сплачивает, так сказать, народишко в единую армию. В случае чего несладко придется Темучину с Ван-ханом, несладко. Хотя, с другой стороны, для мира в степи все равно, кто станет победителем – Ван-хан с Темучином или Джамуха, лишь бы поскорей установилось спокойствие. Впрочем, нет – победить должен сильнейший, иначе кочевья так и будут страдать от усобиц. А эту линию – против усобиц – последовательно и жестко проводит в жизнь именно Темучин. К тому же сам Баурджин и его семья – род! – ему сильно обязаны. Значит, все правильно. Значит, так и нужно действовать – не щадя ни сил, ни жизни.

– Возы? – одна из девчонок – кажется, ее звали Боргэ – задумчиво покачала головой. – Нет, без мужчин мы не можем их купить – боимся. Ладно блюда да ленточки… ой, а колокольчиков у вас нет?

– Есть! – широко улыбнулся Гамильдэ-Ичен. – Есть колокольчики! Тебе сколько, красавица? И каких – серебряных, медных?

Красавица возмущенно фыркнула:

– Вот еще – медных! Конечно, серебряных!

– Ну, бери, – запустив руку под рогожку в объемистую корзину со всякой мелочью, юноша протянул покупательнице три серебряных колокольчика с маленькими уйгурскими буквицами вертикальным рядом – пожеланиями удачи и счастья.

Девушка восхищенно зацокала языком:

– Сколько стоит?

– Две… Впрочем, бери так, в подарок!

– Ой… Вот спасибо!

– Тебя как звать-то?

– Боргэ. Чэрэна Синие Усы знаешь?

– Слыхал.

– Так я – его внучка.

Гамильдэ-Ичен улыбался настолько глупо, что у подозрительно косившегося на него Баурджина больше не осталось сомнений – втюрился парень, запал на красивую девку. И в самом деле, красивую – волосы иссиня-черные, с вороновым отливом, кожа светлая, милый, чуть вздернутый носик, глазки большие, вытянутые, кажется, зеленые, на румяных щечках ямочки… А ведь род Чэрэна Синие Усы входит во враждебный союз Джамухи. Хотя что говорить – сердцу ведь не прикажешь.

А Гамильдэ-Ичен уже договаривался с девчонкой о встрече, мол, очень уж понравились ему здешние места, вот бы погулять, полюбоваться красотами, кто б показал только… Кто б показал? Ну, ясно кто…

Так, незаметно, приблизился вечер. Перевалив реку, солнце сползло уже к самым сопкам, заливая поросшие лиственницей и кедром вершины мягким золотисто-оранжевым светом. В ближайших кустах весело пели птицы, пахло цветущим багульником, мятой и клевером, на излучине реки – было видно – играла рыба.

Баурджин-Дубов вдруг неожиданно ощутил такую жуткую ностальгию, что аж страшно стало! Давно уже не накатывали на него подобные чувства, лет пять – точно. Захотелось вдруг взять удочку, да пойти на реку, посидеть, встретить вечернюю зорьку. А потом все как полагается – костерок, уха, водочка – и протяжные русские песни.

Жаль, кочевники почти не ловили рыбы, да и вообще – к воде относились трепетно. Интересно, какая в этом кочевье вера? Если люди Чэрэна Синие Усы язычники – тогда к реке и близко подходить нельзя, ну, разве что помолиться. А если христиане или, скажем, буддисты – тогда можно попробовать и половить рыбку.

Баурджин потянул носом – от столпившихся у возов жителей кочевья вовсе не пахло немытым телом. Значит, не язычники.

– Хорошо сегодня расторговались, – улыбнулся нойон. – Слава Христородице!

– Христородице слава! – тут же отозвались многие.

Несториане!

Отлично!

Так, может, и удастся рыбалка!

Накупив всякой мелочи, народ, похоже, вовсе не собирался расходится, скорее, наоборот. Баурджин и его люди уже получили приглашение зайти в гэр – погостить и остаться на ночь.

– Лучше и впрямь остаться, – негромко посоветовал Цэрэн, разбойник. – Дорог дальше нет, одни тропы, да и опасно ночью в сопках.

– Что, – усмехнувшись, обернулся к нему нойон, – разбойники?

– И они тоже. Думаешь, тут одни мы промышляем? Как же!

Баурджин покачал головой – однако везде конкуренция:

– Ладно, останемся.

Ух, как обрадовался Гамильдэ-Ичен! Прямо чуть не свалился с телеги. Телеги тоже, кстати, нужно было продать… вот только – кому? Дождаться возвращения мужчин? Ну, если те вернутся завтра, то… Ладно, там видно будет.

Даже в отсутствие главных хозяев кочевья почести гостям оказали на высшем уровне, традиционно. Была и серебряная пиала с кумысом на голубом хадаке, и забитый барашек, и пресный сыр, и много чего еще – все вкусно, не оторваться. Даже разбойники, поначалу относившиеся ко всему настороженно, к концу трапезы растаяли, повеселели и даже, хлебнув арьки, на три голоса затянули протяжную степную песню «уртын дуу»:

Эх, еду-еду-еду я-а-а-а…

Улучив момент, Баурджин вышел на улицу и, зайдя за гэр, принялся копать червей прихваченной из телеги лопатой. Темновато, правда, было – над черными сопками алым пламенем пылали зарницы. Хорошо хоть луна была яркая, а небо – полное звезд. Позади вдруг мелькнула тень. Нойон резко обернулся – Гамильдэ-Ичен! Усмехнувшись, Баурджин даже и спрашивать не стал – куда. И так было ясно.

Аккуратно сложив червей в плетеную коробочку, молодой нойон сунул ее в заплечный мешок, где уже булькала бортохо-баклажка, стараниями хозяев гэра наполненная забористой арькой. Не «Столичная», конечно, но за неимением лучшего сойдет и это. Кроме червей и баклажки, в мешке имелась шелковая нитка – на леску, соль в тряпочке, несколько горошин черного перца, огниво и небольшой медный черпак – вместо ложки.

Оглянувшись по сторонам, Баурджин спустился к реке по пологому склону. Вырубив ножом удилище, привязал леску – тонкую шелковую ниточку, подобного добра в телегах имелось много. Приладил и поплавок – кусочек коры, – и крючок – заранее присмотренный кривой гвоздик. Выбрав за кустами место, насадил червя и, поплевав, закинул удочку. Затих, затаился… Слышно было, как позади, в кочевье, лениво брехали собаки, да из гэра, где продолжался пир, доносились песни.

Оп! Дернуло! Рыба! Точно – рыба. Да еще какая крупная – удилище едва не вырывалось из рук. Баурджин аж вспотел, покуда вытащил добычу. Вот это рыбина! Жирная, увесистая, крупная – с руку. Язь? Омуль?

Прибрав добычу в небольшой котелок, нойон с азартом закинул удочку снова. А вот на этот раз повезло меньше – за полчаса поймалось лишь разная мелочь. Может, изменило рыбаку рыбацкое счастье, а может, просто слишком темно стало. Махнув рукой, Баурджин прихватил котелок с уловом и поднялся в сопки. Укрывшись за деревьями, разложил костерок – не хотелось сейчас никого видеть, и в гэр идти не хотелось. Достав огниво, высек искру, наклонившись, раздул огонек. Весело заиграло пламя. Подбросив валежника, нойон спустился к реке за водой. И вскоре забулькало над огнем аппетитное варево! Взяв черпак, Баурджин хлебнул… Зажмурился от удовольствия – вот так ушица вышла!

Вытащил баклажку, пристроил у костерка, рядом… Потом, подумав, сделал долгий глоток. Сняв кипевший котелок с костра, поставил в траву…

Эх, хорошо!

Вспомнился вдруг пионерский отряд, куда Дубова долго не принимали, хотя учился-то он хорошо, но вот, беда, дрался. А как не драться, когда его все монголом обзывали из-за необычного разреза глаз? Вот и дрался, а куда денешься? Правда, когда принимали в пионеры, дал слово больше не махать кулаками. Нарушил, конечно, разве ж такое слово сдержишь?

– Эх, картошка-тошка-тошка… – хлебнув арьки, негромко затянул Баурджин.

Тут и фронт вспомнился – не только Халкин-Гол, но и Четвертый Украинский. И даже самое начало войны – Демянск…

Баурджин и не заметил, как задремал, а проснулся оттого, что замерз – с реки явственно несло холодом. Кругом еще было темно, но на востоке, за рекой, уже окрашивался алым цветом темно-синий край неба. Вот и славно! Вот и половить на первой зорьке!

Хлебнув из баклаги, Дубов прихватил удочку и стал спускаться к реке… Как вдруг услыхал почти совсем рядом лошадиное фырканье. Затаился у самой воды, за большим камнем, прислушался, всматриваясь в предутреннюю промозглую мглу.

Стук копыт!

Кто-то спускался по круче. Всадники! Человек с десяток или около того. Вернулись мужчины? Но почему едут так тихо, пробираются с осторожностью, словно стараются остаться незамеченными. Нет, свои так не ходят!

Ага, вот остановились…

– Где тропа? – прозвучал злой шепот. – Ну, отвечай, живо, иначе мы станем пытать девку!

– Не знаю… Кажется, там, за кустами. Я ведь говорил, что не здешний.

Голос Гамильдэ-Ичена!

Точно – он!

Баурджин насторожился и, выждав, когда неведомые всадники проедут мимо, быстро зашагал следом.

Хитры, хитры, сволочуги – обходят кочевье с подветренной стороны, чтоб раньше времени не почуяли псы. Да, чужаков немного… А идут уверенно – видать, знают, что мужчин в кочевье нет. Вот-вот, как раз с первой утренней зорькой ворвутся в беззащитные гэры, убьют стариков и детей, уведут в полон женщин… Однако…

Однако род Черэна Синие Усы – вражеский род, союзники Джамухи. А эти ночные всадники – их враги. Так? Выходит, да. Так что же, выходит, нужно действовать по принципу: враг моего врага – мой друг? Ну уж нет! Здесь все враги! К тому же они, похоже, схватили Гамильдэ-Ичена и ту девчонку, Боргэ. Что ж… тем хуже для них!

Огибая деревья и камни, Баурджин-нойон неслышной тенью следовал за таящимися в предрассветной тьме всадниками. Ага, вот те остановились, спешились. Кругом – густые заросли можжевельника, слева – река, справа – овраг, урочище.

А вот и Гамильдэ-Ичен! И – кажется – Боргэ. Обоих привязали к корявой сосне. Ну, правильно, чтоб не мешали. Интересно, оставят ли часового? У них ведь каждый человек на счету… Оставили. Сами же, взяв под уздцы коней, направились к гэрам…

Что ж, пора действовать – и как можно быстрее!

Словно рысь – неслышно и неудержимо – молодой нойон метнулся к вражине, ух что-что, а опыт снятия вражеских часовых у Дубова имелся немалый. Подкрался, вытащил нож…

Часовой обернулся – услышал. Охотник, мать его…

– Это ты, Хартогул?

– Я, я… Забыли баклагу.

– Баклагу? Какую…

Острый клинок без особого шума разорвал грудь. Враг дернулся, вскрикнул…

– Тихо, тихо. – Баурджин тут же зажал ему рот, чувствуя, как стекает по ладони вязкая горячая кровь. Кровь ночного врага…

Опустив мертвое тело в траву, подбежал к пленникам, вырвал изо рта Гамильдэ-Ичена кляп:

– Стражник – один?

– Нойон! – В голосе юноши вспыхнула радость. – Ты как здесь?

– Рыбу ловил. – Баурджин быстро перерезал путы и напомнил: – Я спросил…

– Кажется, один… – Гамильдэ бросился к девушке. – Боргэ! Боргэ!

Нойон освободил и девчонку.

– Боргэ… – с нежностью произнес Гамильдэ-Ичен.

– Не время сейчас для любезностей, – Баурджин тут же прервал их. – Боргэ, можешь идти?

– Да… – Девушка быстро пришла в себя.

– Незаметно, но быстро бежишь в кочевье – всех будишь, но – неслышно. Пусть будут готовы!

– Поняла! – без лишних слов девчонка скрылась в зарослях.

Молодец. Всем бы так…

– А мы с тобой – пойдем следом за вражинами. Кстати, кто это, не знаешь?

– Нет…

– Ну да, вряд ли они тебе представились…

Баурджин с Гамильдэ-Иченом почти бегом бросились краем оврага – как раз там и пробирались сейчас чужаки.

Небо алело восходом. А здесь, на берегу, еще было темно, и черные деревья хватали корявыми лапами низко висевшие звезды. Вот впереди кто-то вскрикнул – споткнулся. Послышались приглушенные ругательства – это главарь водворял порядок. Пахнуло лошадиным потом и грязью никогда не мытых тел… Язычники.

Вот они выбираются из лощины… Садятся на лошадей… Сейчас, вот-вот, сейчас навалятся неудержимой лавой… Горе, горе беззащитным гэрам!

Идущий последним замешкался, нагнулся, поправляя подпругу, – остальные уже подъезжали к кочевью…

Нойон молча протянул Гамильдэ-Ичену нож. Юноша кивнул, примерился…

Взметнулась в седло черная тень… И, на миг застыв, упала в траву со слабым стоном.

– Вперед! – вскакивая на трофейного коня, усмехнулся Баурджин. – Что там у него?

Гамильдэ-Ичен быстро обыскал поверженного врага:

– Сабля… И палица… Еще – лук.

– Саблю – мне, остальное забирай. Садись!

Юноша уселся на круп коня сзади.

Баурджин ласково потрепал скакуна по гриве, придержал – судя по всему, еще было не время. Немного выждать.

Первый луч солнца упал на землю, освещая белые гэры.

– Хэй-йо-у-у-у! – бросаясь в атаку, завыли, заблажили враги. – Хэй-йо-у-у-у!!!

– Вот теперь – пора…

Нойон взмахнул саблей, пробуя, как сидит клинок.

– Хэй-йо-у-у-у!

Рассыпавшись лавой, чужаки ворвались в кочевье. Спрыгивая с коней на скаку, ворвались в гэры…

Где их уже ждали предупрежденные Боргэ женщины. А уж драться они умели, и постоять за себя могли. Тем более, на их стороне были и гости, опытные воины – трое разбойников и Сухэ.

И Баурджин с Гамильдэ-Иченом!

Вот уже приблизились гэры. Пахнуло дымом и запахом немытых тел чужаков. Гамильдэ соскочил с седла, и молодой князь, выхватив саблю, с ходу разрубил чуть ли не надвое неосторожно замешкавшегося врага.

– Хур-ра-а-а!!!

Из гэра с недоуменным видом выскакивали вражины. Видать, их там встретили как надо!

Один успел вскочить в седло, замахал саблей:

– Поджигайте, поджигайте гэры!

Баурджин направил на чужака коня. Блеснул на изгибе клинка первый солнечный луч. Удар! Искры! Еще удар… А враг оказался опытным. Вот спланировать набег он толком не сумел, что же касается боя…

Ух, как ловко он дрался!

Удар! Удар! Удар!

И хрип лошадей, и злобное сверканье глаз. Удар!

Тяжелые клинки высекали искры…

Удар! Отбив! Скрежет… Баурджин попытался захватить чужую саблю. Неудачно – клинок соскользнул вниз. И враг немедленно воспользовался оплошностью – острие его сабли разорвало дээл на груди нойона!

Хорошо, Баурджин успел откинуться назад…

Снова удар!

Отбив!

И звон клинков, и злобный взгляд, и запах немытого тела – запах врага.

Удар!

И скрежет…

Остальные вражины, кто успел, уже повскакали на коней и улепетывали со всех ног, точнее – со всех копыт. А этот – нет. Сражался до последнего, не думая о бегстве. Воин!

Лишь, чуть скосив глаза на своих, презрительно молвил:

– Псы!

Кто-то окликнул его:

– Джиргоадай, давай с нами!

– Бегите, псы… Я лучше умру.

Удар! Удар! Удар!

Искры… И черные, пылавшие ненавистью глаза.

А ведь он молод, очень молод. Наверное, не старше…

Удар! Скрежет! Искры!

А получи! Ага, не нравится?!

…не старше Гамильдэ.

А вот так?

Баурджин размахнулся, закручивая саблю хитрым винтом, который как-то показывал ему Боорчу, ударил изо всей силы, рассчитывая на такой же сильный отбив…

Звон! Искры!

И вот он – отбив!

Глухой, словно выстрел, звук встретившихся плашмя клинков… Легкое движение кисти…

Конь!

Хороший оказался конь у этого парня.

Запрядав ушами, рванул в сторону, словно почувствовав беду для своего хозяина, – и острие сабли Баурджина, вот-вот собиравшееся впиться врагу в шею, скользнуло, всего лишь раскровянив руку…

Сабля Джиргоадая со звоном упала на каменистую почву. А конь его – белый, в яблоках, поистине, отличный скакун и верный друг – взвился на дыбы и, без всякого приказа всадника, понесся вниз по крутому склону.

– Куда ж ты, дурак? – закричал вслед Баурджин. – Разобьешься!

Напрасно…

На краткий миг свечой застыв на краю обрыва, чудесный конь вместе со всадником полетел в воду.

– Жаль. Хороший был воин. – Нойон покачал головой. – И конь – очень хороший.

– Кого тебе больше жаль, коня или всадника? – поинтересовался подбежавший Гамильдэ-Ичен.

Баурджин утер со лба пот:

– Как там?

– Все кончено, – бодро доложил юноша. – У врагов – четверо убитых… считая того, что в овраге – пятеро, остальные ушли.

– Плохо, что ушли.

– У нас – убит Нарамчи, разбойник. Два старика… И ранен Сухэ.

– А девчонки?

– Никто не пострадал… почти.

Пришедшие в себя после налета обитатели кочевья деятельно наводили порядок: кто зашивал разодранный полог гэра, кто подметал площадку у коновязи, а те, кто постарше, готовили в последний путь убитых. И своих, и чужих.

– Зря мы позволили им уйти, – к спешившемуся Баурджину подошел один из разбойников, Цэцэг. – Они вернутся. Накопят сил и вернутся.

– Если успеют до возвращения здешних мужчин, – криво улыбнулся нойон.

Цэцэг, хмурого вида парень лет двадцати двух, покачал головой и прищурился:

– А ты хорошо сражался, торговец. Слишком уж хорошо. Где научился так владеть саблей?

– У тангутов, – Баурджин брякнул первое, что пришло на ум.

– У тангутов? – удивленно переспросил Цэцэг. – Вот уж не думал, что тангуты применяют те же ухватки, что и монголы.

– Видать, переняли…

Нойон посмотрел вдаль, где над сопками, поднималась ввысь еле заметная струйка дыма.

– Подают знак своим. – Цэцэг пригладил рукой растрепавшиеся волосы. – Вернутся.

– Может быть… – честно говоря, Баурджин тоже склонялся к этому.

– Нам надо побыстрей убраться отсюда, – оглянувшись, продолжал разбойник. – Часть товаров навьючим на лошадей. Жаль вот, придется бросить повозки. Скажи, торговец, мы много бы выручили за них?

– Немало. – Молодой нойон усмехнулся – он уже принял решение. – Мы их и не бросим, продадим.

– Кто их здесь купит?

– Подождем мужчин.

– И сколько ждать? – нехорошо осклабился Цэцэг. – День, два, неделю? А если за это время сюда нагрянут разбойники?

– Не нагрянут. – Баурджин устало махнул рукой. – Смотри, вон уже и нет никакого дыма. Нет, то не разбойники – пастухи с дальних кочевий.

Взгляд нойона упал на приготавливаемых к погребению мертвецов:

– Сожалею о смерти твоего соратника.

– О чем ты? А, Нарамчи… – Разбойник цинично хохотнул. – Он был плохой соратник, слишком болтливый и жадный. Впрочем, земля ему пухом… Так я так и не понял, сколько времени ты собираешься здесь торчать?

– Пару дней. – Баурджин пожал плечами, подумав, что за это время в кочевье что-нибудь да изменится к лучшему – либо вернутся мужчины, либо придет помощь от соседей, куда, по словам Гамильдэ-Ичена, уже послали гонцов. Жаль, что соседи эти кочевали в дне пути. Ну, по местным меркам – рядом, ближе-то никого не было.

После погребения жители кочевья устроили небольшой пир, поминая усопших. К росшему у могил корявому дереву привязали колокольчики и разноцветные ленточки. Сели тут же, под деревом, разостлав широкую кошму. Выпили арьки…

Второй из оставшихся в живых разбойников – Цэрэн – подсел к Баурджину и неожиданно поинтересовался, не подходили ли к нему насчет продажи телег.

– Нет, не подходили, – нойон покачал головой. – А что, должны были?

Впрочем, вскоре подошли, уже ближе к вечеру. Точнее, не подошли, а подошла – Боргэ. Пошушукалась о чем-то с сидевшим здесь же рядом Гамильдэ-Иченом, улыбнулась:

– Спасибо тебе, торговец. Если б не ты…

– Не стоит – Баурджин отмахнулся. – Выпьешь арьки?

– Нет, – девушка покачала головой, – я ее не люблю, горькая. Наши спрашивают – не хочешь ли ты продать повозки?

– Повозки? Ого! – удивленно воскликнул нойон. – А что, у вас своих нету?

– Да сгорели. Видать, разбойники подожгли. Наши говорят, странно – вроде разбойников в той стороне, где повозки, и не было… Видно, пустили огненную стрелу.

Баурджин усмехнулся – что-то не видал он никаких огненных стрел, зато слышал кое-что от Цэрэна. Оказывается, ушлый малый этот разбойный парень, ишь как хитро все рассчитал! Воспользовавшись нападением, пожег местным повозки. Молодец, далеко пойдет… если раньше не сломит себе шею.

Нойон наклонился к девушке:

– За сколько вы хотите их купить?

– Один из ваших, вон тот, – Боргэ кивнула на Цэрэна, – сказал, что повозки ваши очень хорошие, тангутские, крепкие… надолго, мол, хватит. Просил недешево… Да мы согласны, согласны – все равно повозки нужны. Вдруг придется срочно откочевать, это ведь не наши земли – хана Джамухи.

– Ах, вот оно что, – Баурджин сделал вид, что удивлен. – Значит, это Джамуха вас сюда позвал?

– Ну да, он, – согласилась девушка. – И не только нас – всех прочих. Ох… кого только не позвал. Великое множество. Есть и христиане, как мы, но хватает и язычников, дикарей немытых, – Боргэ презрительно прищурилась, – как те, что на нас напали. А ведь Джамуха клялся, что никто никого трогать не будет – и что выходит?

– Да, – улыбнулся нойон. – Я смотрю, у Джамухи много всякого отребья.

Девчонка хлопнула себя ладонями по коленкам:

– Вот, правильно ты сказал – отребье!

Баурджин поспешно отвернулся, скрывая довольную улыбку, – хорошая была новость. Если у Джамухи так идут дела…

– Нойон, хочу с тобой выпить! – пьяно улыбаясь, на кошму опустился Сухэ с туго перевязанной тряпицей правой кистью. Вот его только тут и не хватало.

– Нойон?! – Боргэ навострила уши.

– Это меня так прозвали наши, – широко улыбнулся Баурджин. – За меткий глаз и острую саблю – вовсе не лишние у нас, купцов, вещи.

– Нойон… – негромко повторила Боргэ. – А тебе идет это прозвище!

Позади, со стороны гэров, вдруг послышались тревожные крики и шум.

– Смотрите, смотрите! – кричали женщины и дети. – Там, за лесом…

За лесом поднималась пыль. Кто-то скакал… Чей-то отряд… Разбойники!

Прав оказался Цэцэг – они возвращались!

И что теперь? В лес не убежать – выловят, он здесь, вблизи берега, редкий.

– Быстро поставьте телеги вокруг гэров! – вскочив на ноги, громко скомандовал Баурджин. – Кто хорошо бьет из лука?

– Все, господин!

– Ой, – нойон зажал руками уши, – да не гомоните вы так, девушки! Слушай мою команду. Стройся! Ну, что вылупились? Говорят вам, постройтесь в ряд. Да побыстрее – враги ждать не будут.

Возникшая было паника быстро прекратилась – вдохновленные невозмутимой деловитостью Баурджина женщины выстроились нестройной шеренгой и замерли в ожидании дальнейших указаний.

Нойону очень хотелось рявкнуть – «Рравняйсь! Смир-на!» – но приходилось сдерживаться, вряд ли б его сейчас поняли.

– Итак, – четко бросая слова, Баурджин ставил имевшемуся в распоряжении войску боевую задачу. – Судя по пыли, имеем в приближении врага, в количестве… гм… ну, примерно, пол-эскадрона. В общем, человек двадцать – не так уж и много. Из лука все бьют?

– Все! – отозвались нестройным хором.

Ну, понятно. Мог бы и не спрашивать.

– Возьмите свои луки, запас стрел. Ты, ты и ты – засядете во-он за той повозкой, ты, черноглазая, старшая. Поняла? Не слышу ответа?

Черноглазенькая девчонка вскинула голову:

– Поняла, господин!

– Вперед, исполнять! Теперь – вы. – Баурджин повернулся к остальным. – Вы трое… и еще ты, Боргэ – за гэр, в кусточки, сидеть, не высовываться, пока не крикну. Вы, бабушки… Быстро уведите детей в овражек, ну и дальше, по возможности – за реку. Брод здесь есть?

– Есть.

– Отлично. К нему и идите. Вражин мы, я полагаю, задержим. Что стоите? Пошли! Остальные, слушай мою команду! – Баурджин пристально оглядел оставшихся – полтора десятка дебелых, в летах, женщин. – Кто из вас самая бойкая?

– Вот она, Харимча! – Женщины хором показали на высоченную одноглазую бабищу, сухую и страшную, словно смерть.

– Так, всем вооружиться. А ты, Харимча, задержись для получения боевой задачи.

Проводив взглядом убегающих к гэрам женщин, нойон посмотрел на одноглазую:

– Видишь во-он тот лесок, Харимча?

– Вижу, не слепая.

– Засядете там, в кусточках, затаитесь, чтоб ни одна веточка не хрустнула, ни одна птица не взлетела. Приготовите стрелы заранее, но помните – стрелять только по моему знаку, вот как крикнул – хур-р-ра! Слышишь хорошо?

– Да уж, не глухая.

– Тогда действуй, и да поможет вам Христородица и великий Тэнгри!

Харимча, ухмыльнувшись, побежала к гэру, на ходу поправляя задравшийся подол дэли.

– Ну а нам – туда, – Баурджин кивнул на поросшую лесом площадку у самой дороги. – Будем, так сказать, держать передовой рубеж обороны. Гамильдэ, если что со мной случится, не забудь, как вражины станут теснить, крикнуть – хур-ра! Посмотрим, чего стоят бабоньки…

В это время организованные одноглазой Харимчой бабоньки относительно стройной толпою шли к лесу. Позади них, с двумя луками за плечами, бойко вышагивала новоявленная мать-командирша и что-то ритмично выкрикивала… Баурджину даже послышалось, что – «левой, левой, ать-два!»

Нойон улыбнулся:

– Хорошо идет тетка!

Набросав валежника, мужчины перекрыли дорогу. Гамильдэ-Ичен, Цэцэг с Цэрэном – похожие, как близнецы-братья, Сухэ… Н-да-а, не густо. Вот если бы пулемет! А лучше – два. Один – здесь, другой в том лесочке, где женщины с одноглазою командиршей. Ладно, мечтать потом будем…

– Вот они, – натягивая тетиву, сквозь зубы произнес Гамильдэ-Ичен. – Едут!

– Вижу, – прошептал нойон и, предупредив, чтоб без команды не стреляли, натянул лук…

Показавшиеся из-за перевала всадники ехали нагло, ничуть не скрываясь. Да, где-то около двух десятков. Но все – в кожаных латах, в кольчугах, при шлемах и круглых щитах. Над головами всадников угрожающе покачивались тяжелые наконечники копий, сытые кони мяли копытами траву. Да-а, этих… (так и хотелось сказать – «закованных в сталь псов-рыцарей») вряд ли можно будет сдерживать долго. Однако деваться некуда, глаза боятся – руки делают. Не так страшен черт, как его малюют…

– Приготовились!

Баурджин наладил стрелу, выбрав целью надменного воина в сверкающем доспехе из железных пластин. Такие же пластины прикрывали и круп коня. Над блестящим в солнечных лучах шлемом развевались черные перья ворона. Какое на редкость неприятное лицо… И ухмылка…

В глаз его, в глаз! Бей ворона в глаз!

Нойон потянул тетиву…

И вдруг услышал крик.

Кричала выскочившая из укрытия Боргэ… Куда ж ты, девочка? Стой!

А за ней уже бежали все!

Баурджин выругался – дисциплинка, мать вашу!

– Не стреляйте, не стреляйте! – подбежав к засаде, закричала Боргэ. – Это свои, наши! Наши мужчины вернулись! Слава Христородице! Дедушка, дедушка! – распахнув объятия девчонка бросилась к надменному всаднику. Тот склонился и, легко подхватив внучку, усадил ее перед собой на коня.

– Так вот он, пресловутый Чэрэн Синие Усы, – шепотом протянул Баурджин.

Из леса с ликующими криками бежали женщины…

Глава 6

Подарок

Лето 1201 г. Северо-Восточная Монголия

В каждой повозке с навесом есть госпожи,

В каждой повозке с передком есть девицы…

Л. Данзан. Алтан Тобчи

Цэрэн и Цэцэг сбежали! Вот это была новость. Прихватили все вырученные за товары деньги и шкурки пушных зверей, все шесть объемистых переметных сум, всех лошадей, включая заводных. Ну, сволочи!

– А ты куда глядел, Сухэ? – взъярился Баурджин, отвязывая от дерева спеленутого, словно кукла, парня. – Я же предупреждал – будь с ними поосторожней!

– Да они сказали – мол, постой покарауль тут, а мы пока место для ночлега присмотрим…

– Так ведь уже присмотрели же!

– Они сказали, что знают и получше место. Туда и повели лошадей… Я тоже за ними пошел, посмотреть, что за место… А они… Они…

– Ясно, – махнул рукой нойон. – Свалили наши разбойнички, прихватив всю нашу выручку. Да и черт с ней, с выручкой – лошадей жалко! Что теперь, пойдем пешком к Джамухе жаловаться? Мол, ну и порядочки на твоей территории, уважаемый хан, – без солидной охраны ни пройти, ни проехать. Может, еще компенсацию от него потребовать?

– Так, может, вернуться назад, в кочевье Чэрэна Синие Усы? – с ходу предложил Гамильдэ-Ичен. – Рассказать все – они помогут.

Баурджин скривился:

– Они-то помогут, кто бы сомневался? Только нам-то ведь не это нужно! Что нам с их помощи? Время, время потеряем, а Темучин ждет обстоятельного доклада как можно быстрее – и я его понимаю. Как понимаю и то… – нойон усмехнулся, – что тебя так влечет в это кочевье, Гамильдэ. Вернее – кто.

Юноша смущенно понурился.

– Ладно, ладно, Бог даст, еще зашлешь сватов к своей зазнобе!

Говоря так, Баурджин кривил душой, вовсе не веря в сказанное. Род Чэрэна Синие Усы, конечно, отнесся к гостям очень хорошо – как поступил бы и любой другой род, в полном соответствии с великим законом степи. Однако как ни крути, а это был вражеский род, род Джамухи, с которым вот-вот предстояло кровавое столкновение. И наверное, не стоило бы сейчас обнадеживать юношу, потерявшего голову от любви. Впрочем, любовь ли это? Скорее так, увлечение…

– О чем задумался, Гамильдэ?

– А? – Юноша оторвал взгляд от неба. – Стихи сочиняю.

– Вот это дело! – язвительно расхохотался нойон. – А я-то полагал, ты думаешь о том, как нам отсюда выбраться.

– И об этом подумаю, – невозмутимо отозвался парень. – Вот только досочиняю. Всего-то две строчки осталось… Баурджин-гуай, не подскажешь рифму к словам «сталь кос»?

– Навоз! – нойон не выдержал и даже хотел было прикрикнуть на юношу, чтобы занимался делом. Но сдержался. Не накричал. Просто глубоко вдохнул… выдохнул… вдохнул – выдохнул… И так несколько раз…

А потом сказал:

– К «стали кос» очень подходит «курносый нос», Гамильдэ.

– Курносый нос? – Юноша улыбнулся. – Вообще – хорошо… но не очень хорошо…

– Ну, тогда – «милый нос».

– А вот это гораздо лучше! Спасибо, нойон. Хочешь, прочту стихи?

– Конечно, прочти – мы с Сухэ их охотно послушаем, верно, Сухэ?

Алтансух непонимающе мотнул головой.

Гамильдэ-Ичен подбоченился и, откашлявшись, громко, с выражением, произнес:

– Сказание о несчастной любви!

Тут же и пояснил:

– Это название такое.

Пряча улыбку, Баурджин погрозил юному приятелю пальцем:

– Неправильно ты, Гамильдэ, балладу свою назвал, безрадостно. Даже можно сказать – политически безграмотно! «Сказание о счастливой любви» – вот как надо!

– Ну, вообще, да, – подумав, согласился поэт. – Так гораздо лучше.

Баурджин вольготно развалился под деревом и приготовился слушать:

– Ну, ладно, ладно, потом исправишь. Давай, читай своего «Гаврилу»!

– Кого?

– Ну, сказание…

– Ага… Слушайте…

Долог халат, а мысли узки!
И солнце уже не светит,
И нет причин для радости,
Когда любимой свет глаз не греет,
Когда погасла сталь ее кос,
Когда поник милый нос…

Юноша картинно застыл в позе убитого горем героя, и налетевший ветерок трепал его волосы, словно конскую гриву…

– Ну и встал! – прищелкнул языком нойон. – Прям Фернандель… Не, не Фернандель – Жан Маре!

Гамильдэ-Ичен тряхнул головой:

– Сейчас продолжу…

– Давай, давай…

Поэт вытянул вперед правую руку, ну точь-в-точь пионер, читающий приветствие очередному партсъезду:

– Желто-синий ирис расцвел в сопках – я верю, мы с тобой встретимся, и так же расцветет мое сердце!

Юноша вздохнул и, опустив руку, шмыгнул носом:

– Ну, пока все…

– Здорово, – от всей души похвалил нойон. – Только вот эта аллегория с желто-синим ирисом как-то не очень впечатляет – лучше б какой-нибудь другой цветок взять, желательно – красный, как сердце. Например – мак. А еще лучше – гвоздику.

Красная гвоздика, спутница тревог, красная гвоздика – наш цветок! – ностальгически напел Баурджин-Дубов и, подводя итоги, добавил: – Ну, стихи послушали, песни попели. Теперь можно и подумать, покумекать, так сказать, о делах наших скорбных. Юноши, не расслабляйтесь, ставлю задачу – как можно быстрей выйти к кочевьям Джамухи. Поясняю, не к самым ближним, но и не к дальним. К средним по дальности. И выйти так, чтобы никто не заподозрил в нас ни разбойников, ни – упаси, Христородица – лазутчиков Темучина. Задача ясна?

– Ясна, господин нойон!

– Тогда думаете, время пошло.

Он и сам думал, а как же, чужие головы – хорошо, а своя – лучше. Тем более сейчас, после небольшой разрядки, мысли текли легко и привольно. В кочевье Джамухи их – Баурджина, Гамильдэ-Ичена, Алтансуха – никто не знает, значит, в принципе, можно назваться кем угодно. Стоп! Нет, не кем угодно. Барсэлук… Или как там его – Игдорж Птица? Нет – Игдорж Собака, вот как. Шпион Джамухи. Скорее всего, он уже доложил своему повелителю о подозрительных торговцах… торговцах – именно торговцах. Значит, сказаться кем-нибудь другим – себе дороже выйдет, оправдывайся потом. Да, вот еще – что там наболтал Барсэлуку Сухэ?

– Эй, Алтансух…

Ничего особенного Сухэ лазутчику не рассказывал, кроме всяких забавных историй из жизни подвластных Темучину племен, что, вообще-то, не должно было вызвать подозрений – купцы могут торговать, с кем хотят. Барсэлук, кстати, сбежал во время нападения банды Дикой Оэлун… Вот так и говорить – правду: дескать, мы несчастные торговцы, ограбленные дочиста разбойничьей шайкой. Чего еще думать-то? Да, но, с другой стороны, что это за статус такой – ограбленные торговцы? И почему они, вместо того чтобы пробираться в родные края, упорно идут на север, в кочевья великого хана Джамухи? Чтобы пожаловаться на разбойников? Хм… Подозрительно. И стоит ради этого тащиться черт знает куда, да еще пешком? Пешеходов кочевники не просто не уважают – презирают, и общаться с подобными неудачниками вряд ли станут. Значит, надо придумать что-то еще…

Баурджин неожиданно улыбнулся:

– Гамильдэ-Ичен, ты песни петь умеешь?

– Конечно, – удивленно отозвался юноша. – И не только петь, а и сочинять – ты же знаешь, нойон!

– Да уж, таких песен и я могу сочинить целый ворох. А ты, Сухэ?

– Конечно, могу петь, – подтвердил Алтансух. – И даже умею играть на хуре!

Гамильдэ-Ичен рассмеялся:

– Ой, да что там уметь-то? Знай дергай струну.

Баурджин задумчиво потеребил отросшую бородку, светлую, как волосы, и поинтересовался, трудно ли сделать хур или еще какой-нибудь музыкальный инструмент.

– Сделать нетрудно, – заверил Гамильдэ-Ичен. – Только нужна сушеная тыква и хорошая палка. Ну и конский волос – на струны.

– Еще можно смычком играть, – подумав, добавил Сухэ. – А смычок совсем просто делается – как лук.

Выслушав парней, нойон покачал головой:

– Где ж я вам тыкву найду? Ну, разве что в ближайшем кочевье. Что тут у нас ближайшее, кто помнит?

– Боргэ говорила – где-то здесь, неподалеку, кочует род старого Эрдэнэчимэга.

– Эрдэнэчимэг? – Баурджин ухмыльнулся. – «Драгоценное украшение» – красивое имечко, не очень-то подходящее для старика.

– Ну, уж как назвали, так назвали.

– А что значит – «неподалеку»? Какой-нибудь приметный ориентир тебе Боргэ называла? Ну, там, типа ярко-алой скалы или сосны с тремя вершинами?

– Да что-то подобное называла, только я не запомнил – не о том думал, – честно признался юноша.

– Надо вспомнить! – Баурджин положил руку юноше на плечо. – Обязательно надо. Ну, что там есть-то такое поблизости? Может, гора?

Гамильдэ-Ичен наморщил лоб:

– Нет, не гора.

– Дерево?

– И не дерево…

– Камень?

– Нет…

– Гм… озеро?

– Озеро? Н-нет… – Юноша задумался и, вдруг просияв, воскликнул: – Плесо! Точно – плесо! «Золотое плесо» – так это местечко называется, Боргэ еще сказала – видно издалека. Найдем!

– Нет, Гамильдэ, искать-то как раз тебе придется, – охолонул парня нойон. – Всем нам лишний раз на виду шастать нечего. Найдешь кочевье Эрдэнэчимэга, скажешь – ищу, мол, коня…

– Так ведь смеяться будут! Скажут – вот недотепа.

– Пускай смеются, главное, чтоб поверили. Посидишь в каком-нибудь гэре, подаришь… ну вот, хоть свой кинжал, он у тебя красивый. Подаришь, подаришь, что глазами хлопаешь? А тебе путь подарят какой-нибудь инструмент, хур или бубен. Лучше – хур.

– Лучше уж – и то и другое! – засмеявшись, юноша поднялся на ноги. – Ну я пошел.

– Удачи, Гамильдэ-Ичен!

В середине неба висело жаркое солнце. Палящие лучи его, проникая сквозь густую листву, окрашивались в желтовато-зеленый свет и, достигая подлеска, теряли половину своей знойной силы. Проще говоря, в лесу царила приятная прохлада.

Привалившись спиной к широкому стволу раскидистого кедра, Баурджин устало прикрыл глаза, слушая, как поют птицы. Вот – цви-цви-цви – малиновка, а вот – цирли-цирли – цирли-цирли – соловей, вот – тук-тук-тук – дятел. Вдали, за рекой, куковала кукушка. Баурджину подумалось вдруг, что вот стоит сейчас открыть глаза – и окажешься в каком-нибудь городском парке со свежевыкрашенными белой краской скамейками, летней эстрадой, монументальными урнами, голубыми круглобокими автоматами по продаже газированной воды. Три копейки – с сиропом, одна – без. Ходят, гуляют люди. В песочницах, под присмотром молодых мамаш в ярких ситцевых платьях, деловито копаются малыши; дети постарше, громко звеня звонками, гоняют на велосипедах, в спицах колес отражается солнце, а укрепленный на специальном столбе репродуктор передает бодрую музыку:

– А ну-ка песню нам пропой, веселый ветер!

– Нойон!

Открыв глаза, Баурджин с неудовольствием посмотрел на Сухэ:

– Чего тебе?

– Кажется, я слышу чьи-то шаги!

– Кажется? Или – слышишь?

Нойон прислушался… Точно, кто-то пробирался через кусты!

Вмиг скатившись в папоротники, молодые люди замерли в ожидании. Баурджин положил под руку саблю.

Идущий шел не таясь, уверенно, даже, кажется, насвистывал что-то. Да, насвистывал. А может быть, это возвращался Гамильдэ-Ичен? Впрочем, нет – рано.

– Еха-а-ал я краем леса-а-а, – из-за деревьев донеслась песня. – Ехал я краем леса-а-а… А мой анда – мне навстречу… Навстречу-у-у-у…

Ну, словно и впрямь в городском парке! Беспечный такой прохожий в небольшом – чуть-чуть – подпитии. Выходной день – пошел в парк, купил в буфете пива на честно заначенный от жены рубль, выпил, идет теперь, напевает: «Я люблю-у-у тебя, жи-и-изнь, и надеюсь, что это взаимно…» Ни забот в этот день, ни хлопот, ну, разве что сообразить на троих с дружками… Эх, хорошо в стране советской жить!

Вот именно такое впечатление почему-то произвел на Баурджина поющий в лесу незнакомец. Поющий и пока еще невидимый.

Песня становилась громче, шаги приближались. И вот уже на небольшую, поросшую невысокой травою полянку у кедра, где только что лежал Баурджин, вышел невысокого роста мужчина, молодой, смуглолицый, с характерно прищуренными глазами…

Алтансух вздрогнул, узнав…

И нойон едва успел прижать его рукою к земле:

– Тсс!

Он и сам чувствовал возбуждение, еще бы! Поющий незнакомец оказался не кем иным, как Барсэлуком, известным в некоторых кругах как Игдорж Собака.

Барсэлук!

Откуда он здесь взялся? Что ищет?

А, похоже, ничего не ищет – поет. Лемешев, мать ити… Артист погорелого театра оперы и балета. Сейчас еще арию Ленского затянет. «Я люблю вас, Ольга!» Или, это не Ленского ария, Онегина? Да, в общем, не суть… Оба-на! Улегся! Прямо на то самое место. Что же он, полежать сюда пришел? А наверняка – ждет кого-то! Ну да, дожидается. Вот встал, прошелся… Прислушался… Снова лег… Засвистел…

Баурджин вдруг почувствовал, как слабо задрожала земля. Кто-то ехал! Всадник…

Барсэлук тоже услышал приближающийся топот копыт и быстро вскочил на ноги. Однако больше никаких действий не совершал – не хватался ни за лук, ни за саблю. Видать, это ехал тот, которого лазутчик и ждал. Ну да…

Нойон удивленно хлопнул глазами, увидев наконец всадника – черную фигуру на вороном коне. Черный дээл, черные узкие штаны, черные гуталы. На голове – черный колпак до самых бровей, низ лица прикрывает широкая повязка, тоже, естественно, черная… Черный всадник… Черт побери… Черный Охотник!

– Какие новости, Кара-Мерген? – Барсэлук вежливо поздоровался первым. – Давно тебя жду.

– Ты все сделал, как я сказал? – вместо приветствия осведомился всадник.

Лазутчик поклонился:

– Да, повелитель. Джаджираты больше не собираются уходить – я убрал зачинщиков.

Кара-Мерген хмуро кивнул:

– Что слышно о наших врагах?

– Да пока ничего.

– Плохо работаешь, Игдорж! Не оправдываешь затраченные на тебя деньги.

Испуганно задрожав, Барсэлук упал на колени:

– О, не гневайся, повелитель, клянусь всеми богами, я…

– Я на тебя не гневаюсь, – Черный Охотник положил руку на эфес сабли, – лишь сообщаю – что есть. Много разных слухов ходит по кочевьям, много чего можно почерпнуть. Ты просто не хочешь.

– Я хочу, хочу, повелитель! Да, забыл сказать… – лазутчик улыбнулся. – Я встретил странных торговцев, тангутов. Внедрился к ним под видом проводника.

Баурджин навострил уши.

– Ну? – Кара-Мерген сверкнул глазами. Ох, и глаза у него были – черные, узкие, злые. А лицо – насколько мог видеть нойон – не смуглое, а скорее желтое. – Почему они показались тебе странными?

– Слишком настойчиво расспрашивали про Джамуху. Ехали на север, с товарами.

– Ты должен был их допросить, а затем убить. Почему не сделал?

– Дикая Оэлун… – Барсэлук скривился. – Эта разбойная девка появилась так не вовремя… Господин, я давно говорил, что ее нужно убить!

– Убить? – Всадник неожиданно разразился злым каркающим смехом. – Ты совсем сошел с ума, Игдорж! Если мы будем убивать всех разбойников – кто же тогда будет держать в страхе окрестные племена? И будут они жить в спокойствии и довольстве, перестанут жаловаться великому хану, надеяться на его помощь. Ты этого хочешь, Игдорж?

– О, господин…

– Значит, так… – Кара-Мерген немного помолчал и продолжил: – подозрительных торговцев отыскать и схватить.

– Но, повелитель, с ними уже расправились разбойники Оэлун!

– Тем лучше – значит, тебе меньше забот. Сейчас поедешь к Эрдэнэчимэгу – скоро курултай, великий хан Джамуха хочет, чтоб там были все.

– Но Эрдэнэчимэг собирается откочевать!

Черный Охотник нахмурился:

– Твоя забота, чтобы он этого не сделал. Потом поскачешь в кочевье Чэрэна Синие Усы. Этот, правда, никуда не собирается откочевывать, но тем не менее присмотр за ним нужен.

– Так за ними за всеми присмотр нужен! – расхрабрился Барсэлук. – А лучше бы взять заложников изо всех родов, и…

– Бабушке своей советуй! – надменно прервав его, Кара-Мерген повернул коня.

– О, господин, – снова взмолился лазутчик. – Хотелось бы… гм-гм… небольшое вспомоществование… Как и было обещано ранее.

– А, тебе нужно серебро? – обернувшись, всадник расхохотался. – Ладно, что я обещал – ты получишь. Скачи за мной.

– Но моя лошадь…

– Что? Ее у тебя украли?

– Нет… просто я оставил ее внизу, у реки.

– Ну, так поторапливайся, Игдорж! – с хриплым хохотом Кара-Мерген хлестнул коня плетью. – Если, конечно, хочешь получить свои сребреники.

– Бегу, бегу, повелитель…

В зелено-желтых лучах солнца сверкнул эфес сабли… странный эфес – длинный, с рукоятью, отделанной яшмой. Да и сабля в черных ножнах тоже была странная, и ножны… Черт возьми, да это же…

Баурджин вздрогнул.

…шин-гунто – или «новый военный меч» типа 94 – промышленно изготовляемый самурайский меч, носившийся офицерами японской императорской армии! Нагляделся Дубов в тридцать девятом на подобные мечи – уж никак не мог ошибиться.

Откуда такой у Кара-Мергена? И кажется, у кого-то из воинов Темучина Баурджин как-то тоже видел такой. Откуда?

А оттуда же, откуда появились части японского самолета у Алтан Зэва – нынешнего вассала Боорчу – из урочища Оргон-Чуулсу!

Да, и Гамильдэ-Ичен ведь именно там нашел когда-то пропеллер! Если имеется пропеллер, почему бы и не быть мечу? Там много чего есть, в урочище. Если прийти туда в сентябре-октябре – «в месяц седых трав», как написано в древних рукописях, то можно…

Впрочем, Баурджин ходил, и не раз. Особенно когда еще не родились дети. И без всякого эффекта. Ничего не нашел, никуда не проник, не то что в будущее, но даже и в развалившийся храм. А теперь и пытаться перестал – настолько врос в здешнюю жизнь: любимая жена, дети, друзья, приобретенное положение в обществе. Забывать уже начал прежнюю жизнь, которая лишь иногда прорывалась вдруг ностальгическими воспоминаниями… все реже.

– Гамильдэ! – перебил думы нойона Сухэ. – Надо бы его предупредить, а то еще встретится невзначай с Барсэлуком.

– Предупредим, – выйдя на поляну, Баурджин немного постоял, прислушиваясь, и, убедившись, что все в порядке, с осторожностью направился вниз, к реке.

Подслушанный разговор, в общем-то, не дал никакой ценной информации, ради которой разведчики Темучина и явились в эти забытые всеми богами места. Ну, разве что несколько пролил свет на поведение Игдоржа Собаки. Что же касается племен, то отношение к ним Джамухи и так было ясно с самого начала. Ну, конечно же – люди должны жить в постоянном страхе и надеяться только на верховного хана. Использует разбойников – ловко. И наверняка иногда громит какую-нибудь особо надоевшую кочевникам шайку, показательно казнив ее главарей. Так что рыжей Оэлун – Царе Леандер – недолго осталось рыскать по сопкам. Вообще-то, жаль – несчастная она баба – ни мужика стоящего рядом, ни дома, ни семьи, ни покоя…

Спустившись к реке, Баурджин и Сухэ тут же спрятались за камнями, услыхав стук копыт. Прятались, впрочем, напрасно – это, не оглядываясь, скакал Барсэлук, нагоняя своего черного хозяина. Ну, конечно – зачем оглядываться, когда впереди маячат приличные деньги?

Незачем!

Дождавшись, когда стук копыт затихнет вдали за сопкой, путники быстро пошли по тропе, идущей по каменистому берегу. В ослепительно лазурном небе сияло такое же ослепительное солнце, как почти всегда – триста дней в году.

– Смотри, смотри, нойон! – показывая пальцем, вдруг закричал Сухэ. – Золотое плесо!

Баурджин повернул голову. Желтый песок, солнце, отражающееся в излучине реки расплавленным золотом, играющая в воде рыба… И голый Гамильдэ-Ичен за большим камнем.

Переглянувшись, Баурджин и Сухэ быстро пошли к нему.

– Долго же тебя приходится ждать, Гамильдэ!

– Ой! – Юноша обернулся. Мокрый и довольный, он сейчас как раз накинул на плечи дээл. Увидав своих, смущенно улыбнулся: – Жарко стало, думаю, дай ополоснусь.

– Смелый человек, – укоризненно покачал головой нойон. – Точнее – безответственный! А если б тебя заметили язычники?

– Да я осторожно… Специально за камнями спрятался. Кстати, взгляните-ка! – Гамильдэ-Ичен хвастливо кивнул на песок.

– Ого! – Сухэ тут же нагнулся и взял в руки забавный музыкальный инструмент, состоявший из выдолбленной тыквы и длинного деревянного грифа со струнами. – Хур!

– Еще и бубен! – довольно засмеялся юноша. – И кинжал при мне остался – все так отдали. Посмеялись, правда, когда я рассказывал о потерянном коне. Угостили кумысом, арькой… Я им стихи читал! Очень понравились!

– Да неужели?! – не сдержавшись, хохотнул Баурджин.

– Не понравились бы – не подарили бы хур. И бубен!

Нойон примирительно махнул рукой:

– Ладно, ладно, не хмурься. Собирайся, пошли.

– А куда?

– Кабы знать! – приложив ладонь ко лбу, Баурджин посмотрел на плесо. – Пока вдоль реки, а там видно будет. Это ведь Аргунь, кажется?

– Да, она самая.

– То, что нам и нужно. Главное, не проскочить гэры Джамухи, а то к Амуру выйдем. Эх… На высоких берегах Амура часовые родины стоят! Хорошая была песня…

– Что-то я такой не слыхал? – вскинул глаза Гамильдэ-Ичен.

– Молодой ишшо! – расхохотался нойон. – Ну все, двигаем! Да поможет нам Христородица.

– Да поможет нам Христородица! – хором повторили парни.

В первом кочевье, куда они вскоре пришли, гостей встретили настороженно. Ладно явились бы, как все люди – верхом, тогда, конечно – гость в дом – радость в дом. Но вот пешеходы… Пешеходы казались крайне подозрительными!

Даже первый встречный – косоглазый, сопленосый и грязный пастушонок – и тот посматривал с недоверием, а в ответ на приветствие невежливо спросил:

– Кто такие?

– Артисты мы, – вышел вперед Баурджин. – Беги скорей, скажи всем, кто к вам пожаловал! Дуучи, хогжимчи, улигерчи и вот… – он кивнул на пристроенный на плече хур, – хурчи!

– Вай, хогжимчи!!! – С пастушонка в момент слетела вся спесь. – Чего ж вы пешком-то?

– Какие-то подлые собаки ночью похитили наших коней.

– Вай, нехорошо… Я поскачу, скажу всем! – подозвав пасшегося рядом конька, мальчишка ловко прыгнул в седло и, поднимая пыль, понесся к белевшим за нагромождениями камней гэрам.

– Хогжинчи-и-и! – на всем скаку орал он. – Хогжимчи к нам приехали! Музыканты! Хэй-гей, люди-и-и-и!

Первое выступление чем-то напомнило Дубову детский утренник или концерт художественной самодеятельности в каком-нибудь подшефном колхозе. Накормив и напоив гостей, радостные, словно дети, кочевники собрались на вытоптанной площадке у главного гэра. Вечерело, за сопками опускалось оранжевое солнце, быстро темнело. Чтобы было лучше видно заезжих артистов, кочевники зажгли факелы, укрепив их по краям площадки на длинных шестах. Выйдя на середину площадки, Баурджин поклонился на четыре стороны и, откашлявшись, произнес:

– Здравствуйте, товарищи араты! Разрешите мне от имени моих соратников, известных даже в самых дальних степях музыкантов, открыть этот небольшой, но, смею надеяться, прекрасный концерт, который, несомненно, не оставит вас равнодушными слушателями.

Закончив реплику, Баурджин еще раз поклонился.

– Вай, вай! – подбодрили зрители. – Давай начинай, хогжимчи-гуай!

– Сказание… – заложив за спину руки, нойон выставил левую ногу вперед. – Сказание о зимней степи.

Стоявшие чуть позади Сухэ тронул струны хура, а Гамильдэ-Ичен грохотнул бубном. Араты одобрительно заулыбались, видать, вступление им понравилось.

– Однажды… – чтец-декламатор еще раз откашлялся и продолжил под усиливающуюся музыку. – Однажды, в студеную зимнюю пору, на сопку я вышел… Нет – выехал. Верхом на коне. Был сильный мороз! Гляжу, поднимается медленно в гору лошадка…

С выражением прочитав отрывок из поэмы Некрасова «Мороз, Красный нос», Баурджин с облегчением уступил место Гамильдэ-Ичену с его слезливой поэмой о несчастной любви, после чего вся честная компания приступила к песням, невпопад дергая струны и громко завывая:

– Еду-еду-еду йа-а-а-а!

Собственно, эта строчка и была главным рефреном уртын-дуу – «длинной песни» о степях и сопках, о полных сочной травы пастбищах и скоте, о вечно голубом небе и хороших людях – кочевниках.

– Еду-еду-еду – я-а-а-а!

Пели долго – с небольшими перерывами на арьку, почти до полуночи – и все время одну и ту же песню – уж больно она пришлась по душе слушателям, с азартом подхватывавшим припев:

– Еду-еду-еду я-а-а!

Так и допели почти до самой ночи.

Вызвездило, и полная луна повисла над притихшими гэрами медной, ярко начищенной сковородкой-блинницей. Пахло людским потом, навозом и пряными травами… а еще – вареным мясом, которое с большой охотою уплетали за обе щеки малость притомившиеся музыканты, сидя на почетных местах в гэре старейшины рода. Баурджину не так хотелось есть, как пить, и кумыс – поистине волшебный напиток – был сейчас в самый раз.

– Ай, спасибо, глазастенькая! – нахваливал нойон подносившую напитки и пищу девчонку. – Уж угодила, так угодила – давненько не пивал такого кумыса!

Красивая была девчонка, смуглявая, стройная. А как посматривала на Баурджина! Тому аж неловко стало на миг, подумают еще – закадрил девку!

Старейшина и позванные в его гэр лучшие воины рода довольно щурились – слова гостя пришлись им по душе. За угощением неспешно текла беседа. Говорили за жизнь – о кочевьях, о лесной дичи, о соседних родах.

– Наши старые пастбища – южнее, – отвечая на вопрос Баурджина, важно кивал седобородый старейшина – Хоттончог. Его род – род Черного Буйвола, древний тайджиутский род – не так давно кочевал к востоку от озера Буир-Нур, но вот несколько месяцев назад ситуация изменилась.

– Лично приезжал верховный хан Джамуха, – важно надув щеки, пояснил Хоттончог. – Сказал, что сердце его обливается кровью за весь наш род, сказал, что черный степной дэв по имени Темучин, хан монголов и многих племен, поклялся извести наш род и забрать себе все наши пастбища. Он уже напал на наших соседей и – о, ужас! – велел сварить живьем всех угодивших в плен. А потом мясо несчастных ели его воины, воины Темучина!

– Вай, вай! – гневно закричали находившиеся в гэре воины.

Нойон скорбно покачал головой: подобную байку он слышал и в стане Темучина, только в ней все говорилось наоборот, не монголы варили и ели людей Джамухи, а люди Джамухи – монголов.

– С тех пор как позвал Джамуха, мы здесь, в этих сопках, – старейшина скорбно поджал губы. – Места, как видите, не особо привольные для скота – слишком лесистые. Однако осенью мы отвоюем назад все свои прежние пастбища – так обещал хан Джамуха!

– Слава великому Джамухе! Слава! – закричали воины.

А Баурджин сделал в памяти важную для порученного ему дела отметку – осень! Вот – начало похода. Ну, да, Джамухе следует торопиться – слишком уж сложно удерживать вместе такую массу враждебных племен. На чем основывается этот союз? На страхе перед Темучином, которому последовательно придается образ людоеда? Или наряду с этим на чем-то еще? Страх… Если вспомнить слова Кара-Мергена о Дикой Оэлун, то получится, что Джамуха использует в своих интересах разбойников. Сначала они нападают на какое-нибудь кочевье, потом великий хан водворяет порядок. И все довольны. И подвергшиеся нападению роды, и Джамуха, и разбойники. Правда, разбойники в этой ситуации скоро будут крайними – чем ближе военный поход, тем меньше в них нужды Джамухе.

– Ваши лошади упитанны и выносливы, а люди – радостны, – подольстился к старейшине Баурджин. – Вы, наверное, знаете все здешние новости?

– Знаем. – Хоттончог усмехнулся. – Совсем скоро будет великий сход – курултай – вот пока главная новость!

Действительно – новость. Вон оно как, оказывается… Курултай… Интересно, какие вопросы на нем будут решать? Наверняка – о начале военного выступления. Хорошо бы попасть на сей съезд… Нет, не «хорошо бы», а обязательно надобно попасть, обязательно!

– Мы, музыканты-хогжимчи, были бы тебе весьма признательны, почтеннейший Хоттончог, если б ты посоветовал нам, в чьих родах лучше выступить? Расскажи, посоветуй, что б нам не ходить зря, ибо правду говорят, что глупая голова – враг ногам.

– Что ж, – довольно качнул головой польщенный старейшина. – Раз ты просишь моего совета, улигерчи-гуай, ты его получишь. Итак, запоминай… В дне пути отсюда на север – кочевья тайджиутского рода старого Уддума Хадока, дальше, за ним – пастбища Кугурчи-нойона, а уж за ними…

Баурджин внимательно слушал, стараясь запомнить все. Время от времени нойон, пользуясь образовывавшимися в рассказе старейшины паузами, быстро уточнял маршруты следования и пути подхода к тем или иным родам, а также количество в них лошадей и людей. Информации было много, и Баурджин боялся упустить даже небольшую ее часть.

Правда, и старый Хотточог оказался не лыком шит – все, что касалось чужих родов, рассказывал подробно, а вот про своих ближайших соседей по большей части молчал, не раскрывая количество лошадей и воинов. Внимательно слушая, нойон про себя решил, что в вопросе о ближайших соседей старика вряд ли можно считать достоверным источником информации – слишком уж осторожен. Найти бы кого-нибудь другого? Кого? Расспросить воинов? Опасно… Одно дело, когда деликатные вопросы всплывают как бы сами собой в общей беседе, и совсем другое – когда их задают с глазу на глаз. Многим повредило излишнее любопытство. Неожиданно для себя Баурджин вдруг попытался припомнить монгольский аналог русской пословицы «Любопытной Варваре на базаре нос оторвали», но тщетно. Почему-то вспоминались другие: «Два ворона удивляются черноте друг друга» – это, наверное, о Темучине и Джамухе, бывших друзьях-неразлейвода, а ныне – самых страшных врагов, и «Далеко козлиным рогам до неба». Эта, скорее всего, про будущую попытку «народных артистов» проникнуть на курултай.

Проговорив далеко за полночь, гости разошлись. Первыми, испросив разрешения, покинули гэр воины, затем поднялся и сам Хоттончог:

– Твои друзья, улигерчи-гуай, пусть ночуют в моем гэре, тебя же я провожу в другой.

– Не подумай, что выгоняю, – обернулся старик, когда оба вышли из гэра. – Просто у меня есть для тебя небольшой подарок. И несколько слов.

– Не знаю, как и благодарить! – Баурджин прижал руки к сердцу.

Старейшина махнул рукой:

– Подожди благодарить – сначала выслушай.

– Поистине, большое удовольствие внимать твоим многомудрым речам, Хоттончог-гуай! – почтительно поклонился гость.

– Есть у меня к тебе одно хорошее предложение. – Хоттончог хитро прищурился, замолчал и, подняв голову, долго смотрел на звездное небо.

Полная луна висела прямо над текущей невдалеке рекою, отражаясь в темной воде в окружении дрожащего желтоцветья звезд. Народ угомонился, засыпая в своих гэрах, лишь пастухи-сторожа жгли костры на пастбищах и у реки. Тишина повисла над берегом, лишь какая-то ночная птица шумно била крылами, да где-то в сопках грустно выл одинокий волк. В ночном небе вдруг пролетела комета, яркая вестница иных, недоступных, миров…

– Блуждающая звезда, – тихо сказал старик и, оторвав взгляд от звезд, оглянулся на Баурджина. – Точно так же блуждаешь и ты, улигерчи-гуай. Может быть, хватит бродяжничать? Я все понимаю – музыканты и сказители пользуются вполне заслуженным почетом и славой. Но ты же не старик! И не молокосос, как – извини – твои спутники. Ты – сильный молодой воин. Брось свои странствия, оставайся у нас в кочевье – здесь ты найдешь верных друзей и молодую любящую жену. Вот мое предложение, улигерчи-гуай! – Старик торжествующе посмотрел на гостя. – Нет-нет, не отвечай сразу, помни пословицу: «Поспешишь – замерзнешь». Подумай хорошенько, отдохни… вот тот гэр мы разбили как раз для тебя.

Хоттончог показал рукой на белевшую невдалеке юрту:

– Входи… Отдохни. Подумай. А уж утром дашь ответ.

Поблагодарив старейшину за заботу, Баурджин вошел в юрту и опустился на толстую овечью кошму, застилавшую пол. В углу, в жаровне – ночи стояли холодные – распространяя приятное тепло, краснели угли. В светильнике на высокой треноге трепетало зеленоватое пламя.

Скинув дээл и обувь, молодой нойон с удовольствием вытянулся на кошме, давая отдых уставшему телу…

Черт! Что-то твердое неожиданно уперлось в спину. Баурджин приподнялся, пошарил рукою… Бортохо! Объемистая плетеная фляга. А это, верно, и есть тот самый «небольшой подарок», о котором говорил хитрый старик. А ну-ка… Нойон глотнул и довольно крякнул – вино! Точнее сказать, забористая ягодная бражка. Ай, хорошо!

Рядом с гэром, с наружи, вдруг послышались быстрые легонькие шаги. На миг откинулся, показав звезды, полог, и юркая фигурка проскользнула в юрту. Баурджин отложил бортохо в сторону. Девчонка! Та самая, глазастенькая, что подавала сегодня кумыс.

– Не разбудила? – Девушка поправила волосы, стянутые бронзовым обручем, и улыбнулась. – Я – Гуайчиль, подарок от нашего рода!

– Подарок?! – Баурджин негромко рассмеялся. – Ах, вот о чем говорил старик!

Девчонка была красивенькая, правда, на взгляд гостя, уж чересчур смуглая, почти как мулатка. Но так, ничего – смазливенькое личико, пушистые ресницы, блестящие миндалевидные глаза… кажется, зеленые. Впрочем, при этой лампе все вокруг имело зеленоватый отблеск.

Ничего не скажешь, хороший подарок, ай да старик! Главное, и не откажешься – кровная обида.

Впрочем, а зачем отказываться? Слава Богу, хоть не мальчика предложили…

– Буду рад провести с тобой ночь, Гуайчиль, – радушно улыбнулся нойон.

– И я – рада, – сбрасывая одежду на кошму, прошептала девушка. – Очень, очень рада, клянусь всеми богами!

И бросилась на грудь Баурджину – юркая, нагая, с тонким станом и восхитительно твердеющей грудью…

Вот ее-то нойон и разговорил!

После сплетенья любви предложил хлебнуть бражки, потом вызвал на разговор. Обычная такая пошла беседа – за жизнь – Баурджин лишь чуть-чуть подправлял разговор в нужную сторону.

Знакомы ли Гуайчиль ближайшие роды? Знакомы? Прекрасно… Наверное, много там женихов? Молодых не так уж и много? А, если считать и пожилых? Сколько всего получится? На два тумена наберется?! Однако… И это только в окрестных кочевьях? Вот это народу в сопках! И как только на всех хватает пастбищ? Не хватает? И даже, бывает, соседи угоняют скот? Ну, надо же… Что-что? Ах, еще и разбойники? И жестокие сальджиуты с меркитами? И если бы не благороднейший Джамуха…

– Что замолчала, Гуайчиль? – Баурджин погладил девушку по спине. – Что там такого сделал благороднейший Джамуха?

Гуайчиль тихонько засмеялась:

– Не сделал – делает. Защищает нас всех. Все роды!

– Друг от друга? – не удержавшись, хохотнул Баурджин.

– Не только, – совершенно серьезно отозвалась девушка. – И от разбойников. В здешних сопках множество злых людей. Если бы не хан Джамуха! А еще он обещал вернуть нам все наши старые пастбища. И даже дать новые!

При этих словах нойон усмехнулся:

– Новые? Это за чей же счет?

– За счет наших врагов, за чей же еще? – хлопнула ресницами Гуайчиль.

Улыбнулась и погладила Баурджина по груди:

– Ты сильный мужчина, улигерчи-гуай. И – очень красивый.

– Ты тоже красивая, Гуайчиль…

Говоря так, Баурджин вовсе не кривил душой. Было в этой смуглой большегрудой красавице что-то такое, притягательное. Только сейчас, даже в тусклом свете светильника, молодой нойон разглядел, что девушка и в самом деле очень красива. Красивы ее большие зеленые глаза, смуглая шелковистая кожа, плоский живот, грудь – упругая и большая…

Прижав девчонку к себе, Баурджин принялся целовать ее грудь, гладя руками трепетное нежное тело…

– Ох… – закатывая глаза, стонала Гуайчиль. – Как мне хорошо с тобою, улигерчи! Как хорошо…

– И мне…

– Оставайся у нас, ну, правда. Разве я тебе не нравлюсь?

– Очень нравишься, Гуайчиль!

– И ты мне… Послушай, я никогда тебя не брошу! И всегда буду рядом. Всегда.

Над белым гостевым гэром светились золотом луна и звезды. На пастбищах горели костры, и сидевшие возле них пастухи-араты пели протяжные степные песни.

– Ты очень красивая, Гуайчиль, – еще раз прошептал Баурджин, погладив девушку по длинным черным, словно крылья ворона, волосам, мягким и пахнущим горькими травами великой степи.

Мягким… Девчонка что, мыла голову? Это язычница-то? Или она…

– Ты веруешь в Христородицу, Гуайчиль?

– Нет, в Христородицу верует моя младшая сестра – Айринчаль. Старшая, Хэгельчи, молится вечно синему небу и грозному Тэнгри, а я… я почитаю Будду! Так решил наш отец, старейшина Хоттончаг.

– Твой батюшка очень умен.

– Потому наш род еще жив. Я так и не услышала твое имя, улигерчи.

– Баурджин… – нойон не стал врать – зачем? Коль скоро он навсегда расстанется с этой красивой и немного наивной девчонкой.

– Баурджин, – прильнув к широкой груди князя, шепотом повторила Гуайчиль. – Красивое имя. Как и ты… Возьми меня в жены, Баурджин-гуай! – с неожиданно страстью снова воскликнула девушка. – Возьми, ну, пожалуйста… Ты не пожалеешь, клянусь великим Тэнгри и царевичем Шакья! Я работящая, я много чего умею. Я рожу тебе красивых крепких детей…

Нойон погладил девушку:

– Лет-то тебе сколько, работящая?

– Шестнадцать! Самое время для свадьбы.

– Шестнадцать? У-у-у… Может, чуть подрастешь?

Гуайчиль неожиданно заплакала:

– Чем я не угодила тебе, Баурджин-гуай? Разве я плохая? Разве не…

– Ну, ну, не плачь, – Баурджин поцеловал девушку в губы. Та не отпрянула, подобно тому как наверняка поступили бы в здешних племенах, наоборот, ответила на поцелуй с такой необузданной страстью, которую Баурджин вряд ли мог предположить в столь юном создании…

– Возьми меня, – покрывая жаркими поцелуями шею нойона, шептала Гуайчиль. – Возьми же… Возьми… О, мой нойон! Клянусь, я никогда не покину тебя… Никогда… Всегда буду рядом. И буду помогать тебе во всем. Во всех делах…

Глава 7

Улигерчи, хогжимчи, хурчи…

Лето 1201 г. Северо-Восточная Монголия

Разве вы не позовете друг друга своей песней?

Не изменяйте песен, призывных кличей своих!

Л. Данзан. Алтан Тобчи

Они ушли утром.

Баурджин принял предложение старика Хоттончога, только сказал, что сначала ему нужно выполнить одно дело, которое он обещал одному влиятельному человеку. Под «влиятельным человеком», Хоттончог, конечно же, понимал Джамуху, а потому и не стал противоречить. Лишь вздохнул, но почти сразу же улыбнулся:

– Я дам вам коней.

– Вот, спасибо! – искренне обрадовался нойон, да и остальные «артисты» не скрывали радости.

Уж, конечно, на конях куда сподручнее, как гласит пословица: «Пеший конному не товарищ».

– Заводных коней, извини, не дам. – Хоттончог почмокал губами. – Но трех лошадей найду.

– Мы обязательно вернем, – уверил нойон. – Осенью.

Старейшина снова вздохнул:

– Дожить бы только до осени-то! Недаром говорят – одна осень лучше трех весен. Удачи вам, хогжимчи!

– Пусть не оставит твой род милость богов, Хоттончог-гуай.

Гостей-музыкантов проводили с почетом, прыснули в их сторону кумыс из серебряной пиалы:

– Пусть ваш путь будет счастлив и недолог.

Пользуясь указаниями старика, Баурджин и его люди поехали по широкой тропе, ведущей в сопки. Кратчайший путь к соседям и через них – в кочевье Джамухи. Да, судя по всему, путешествие подходило к концу. А самое главное еще только начиналось.

Вокруг вставали крутобокие сопки, поросшие густым смешанным лесом с преобладанием лиственницы и сосны. На кручах кое-где высились могучие кедры, напоминавшие Баурджину древних великанов из какого-то народного эпоса. Над головами путников светило яркое солнце, по обеим сторонам дороги тянулись заросли цветущего иван-чая и чабреца пополам с желтым багульником. В кустах жимолости и шиповника порхали разноцветные бабочки, легкий ветерок приносил терпкий запах душистых трав. Поматывая головами, небольшие выносливые лошадки неспешно поднимались в гору. Хорошие лошади. Подарок…

Баурджин вдруг прислушался и обернулся. Позади раздался приближающийся стук копыт. Кто-то ехал… Нет – скакал! Мчался во весь опор! Гамильдэ-Ичен проворно сдернул с плеча лук – где-то уже он его выпросил. Или – спер, но сказал – подарили.

– Спокойно, Гамильдэ, – заворотив лошадь, нойон приподнялся в седле. – Кажется, это какой-то одинокий всадник. Попутчик… Может, даже знакомый…

Из-за кряжа показалась белая лошадь, и Баурджин чуть было не присвистнул, узнав всадника… точнее – всадницу. Черноволосая девчонка в приталенном, по-мужски подпоясанном дээли из ярко-голубой ткани с белою оторочкою. Подобный наряд был и на Баурджине. Специально, что ль, так оделась? Гуайчиль… Ее только тут и не хватало! Хоть бы не сказала – возьми меня с собой!

– Подожди, Баурджин-гуай!

Подъехав ближе, девушка спрыгнула с лошади и, подбежав к нойону, протянула ему небольшой замшевый мешок:

– Вот… Я тут кое-что собрала. В дорогу. Пожалуйста, возьми!

Смущенно крякнув, Баурджин принял подарок:

– Спасибо тебе, Гуайчиль.

– Я буду ждать тебя, Баурджин-гуай!

Баурджин поспешно отвернулся – ему было жаль девушку. И тем не менее нужно было ехать. А девчонка… В конце концов он ее не выпрашивал – сама навязалась.

– Прощай, Гуайчиль!

– Прощай… Пусть помогут вам боги.

И все ж таки на душе стало как-то нехорошо, скверно. Словно бы, упав в лужу, нахлебался грязи.

– Забавная какая девчонка, – проводив глазами всадницу, с улыбкой произнес Гамильдэ-Ичен. – Красивая! Интересно, что там, в мешке?

– А вот сейчас и посмотрим. – Баурджин быстро развязал тесемки. – Наверное, какая-нибудь еда…

Еда в мешке точно была: сухое молоко, творог, вяленые полоски мяса – борц, соленые шарики сушеной брынзы. А еще – стальные наконечники для стрел, запасные тетивы к луку, даже точильный брусок!

Гамильдэ-Ичен и Сухэ переглянулись:

– Молодец, девчонка! Это кто ж такая?

– Так, – уклончиво отозвался нойон. – Одна знакомая… Что тут еще? Хадак, какая-то нитка…

– Нитка?!

– И кажется, клей…

– Клей?! – Гамильдэ-Ичен громок захохотал. – Ай да девка! Да здесь у тебя полный свадебный набор, нойон! Клей – для «склеивания» жениха и невесты, красная шелковая нить – для связывания душ молодых, ну и хадак – пожелание счастливой свадьбы. Велико ли приданое дают за девчонкой, а, Баурджин-нойон?

Сухэ тоже засмеялся.

– Смейтесь, смейтесь, болтливые сойки, – отмахнулся от парней Баурджин. – Только помните пословицу: «Лучше меньше слов, да больше скота!»

– А еще такая пословица есть: «Лучше уж говорить, чем ничего не делать!»

Так, пересмеиваясь, и поехали дальше, пока впереди не показалась высокая вершина с одиноко стоящей корявой сосною.

– Хорошо бы туда забраться, – нойон задумчиво почесал подбородок, – думаю, с этой горушки открывается замечательный вид.

– А что нам до видов? – изумился Сухэ. – Добраться бы скорей хоть куда-нибудь.

Баурджин хмыкнул: вот уж действительно – промолчит дурак, так, может, сойдет за умного. А уж если не молчит…

– Мы просто осмотрим всю местность, – объяснил парню Гамильдэ-Ичен. – Прикинем, где чьи кочевья, где пастбища, дороги, тропы. С такой высоченной горы далеко видать!

Сухэ тяжко вздохнул:

– Сначала надо еще туда взобраться.

Гамильдэ-Ичен кивнул в сторону:

– А вот, кажется, туда тропинка. Или – вон та. Да, наверное, та, она и пошире, видать, ей частенько пользуются.

Сказать по правде, Баурджину не внушала особого доверия ни одна из двух троп, ответвлявшихся от основной дорожки к сопке с корявой сосною. Какая из них приведет к вершине? И – не таится ли там, в глуши, какой-нибудь хищный зверь, или, того хуже – не укрываются ли в чаще недобрые люди?

Сейчас приходилось полагаться лишь на свои чувства, Гамильдэ-Ичен и Сухэ родились и выросли в степях и тайги откровенно побаивались.

– Здесь все не так, – словно продолжая мысли нойона, негромко протянул Сухэ. – И ветер не такой, как в степи, и звуки, и запахи… Вот, слышите – хрустнула ветка? Кто это? Человек или зверь? Не знаете? И я не знаю…

– Может, просто обломился сучок? – предположил Гамильдэ-Ичен. – Что гадать? Надо ехать.

– Уж тогда давайте поедем по ближней. – Сухэ потрепал по гриве коня. – Какая нам разница – по какой?

Баурджин задумчиво кивнул, глядя, как порывы налетевшего ветра раскачивают вершины деревьев. Деревья, деревья, деревья… Рвущиеся к небу лиственницы, могучие кедры, корявые сосны на вершинах гор, а в урочищах – темные угрюмые ели. Лишь кое-где на пологих склонах зеленели тополя и березки. А в остальном все вокруг – непролазно, непроглядно, угрюмо. Прямо какое-то Берендеево царство! Чаща! Южная зона тайги. Целое лесное море. Даже у самого нойона бегали мурашки по коже, что уж говорить о степняках – Сухэ с Гамильдэ-Иченом. Лес был для них чужим местом, полным неизведанных опасностей и страшных колдовских тайн.

Вот все разом вздрогнули: где-то впереди (или сбоку) захрустели кусты.

– Косуля… – прислушиваясь, шепотом произнес Гамильдэ-Ичен.

Баурджин хохотнул:

– Тогда уж, скорее – олень. Ладно, охотиться сейчас некогда, едем.

– Да мы и не собирались…

Трое всадников свернули на узкую тропку, и кроны высоких лиственниц сомкнулись над ними, закрывая небо. Сразу сделалось темно, неуютно, страшно. Казалось, сотни враждебных глаз смотрят на тебя из густого подлеска, и вот-вот, вот сейчас кто-нибудь бросится на спину с рычанием, вонзит клыки… Или проще, прилетит стрела…

– Смотрите! – едущий впереди Гамильдэ-Ичен резко придержал коня. – Вон там, впереди!

– Что? Что? – заволновался Сухэ. – Что такое?

– Вон, на ветках.

Баурджин всмотрелся вперед – на раскидистых ветвях какого-то дерева висели черные шелковые полоски.

– Черный цвет… – встревоженно прошептал Гамильдэ-Ичен. – Цвет мрака, коварства, несчастья. Видно, здесь живет какой-то злой духа. Нехорошее, гнусное место! Давайте лучше вернемся!

Лет пять назад Баурджин, скорее всего, просто высмеял бы подобные детские суеверия – «поповские антинаучные сказки», однако за последнее время он привык доверять своим чувствам, а они прямо-таки требовали держаться подальше от этого места. В конце концов, есть и вторая тропа, не так далеко они и отъехали.

– Поворачиваем, – махнув рукой, распорядился нойон.

Парни облегченно перевели дух, выбираясь назад со всей возможною скоростью. Впереди показался просвет, заголубело небо, вот она – дорожка…

Другая, дальняя тропка оказалась заметно лучше той, «злобной». Во-первых, не такая крутая, во-вторых – не такая темная, поскольку была куда шире.

– Ой, и тут! – изумленно воскликнул Сухэ.

Да, и здесь, за изгибом тропы, на кустах можжевельника светились в солнечных лучах узкие шелковые ленточки приятного ярко-голубого цвета, цвета верности и спокойствия.

– Ну, вот, – взглянув на ленточки, удовлетворенно кивнул Гамильдэ-Ичен. – Я ведь сразу говорил – надо именно здесь ехать!

Баурджин усмехнулся, поскольку точно помнил, что ничего подобного парень не утверждал, а как и все, склонился к той, первой тропке. Проезжая мимо кустов, нойон ухватил ленточку, протянул между пальцами… новая, гладкая, ничуть не выцветшая, видать, недавно повесили. Значит, тропою активно пользуются… ну, еще бы, иначе б она давно уже заросла.

Ехали долго, может быть, час, а может, и два. Деревья то сгущались, так, что едва провести коня, то снова расходились, открывая широкий коридор радостно-золотистому солнечному свету. В светлых местах буйной порослью зеленел густой подлесок – можжевельник, шиповник, малина. На солнечных открытых полянках цвели синие колокольчики и незабудки, а в тенечке – фиалки и иван-чай. Высокие – выше колен – заросли пастушьей сумки щекотали брюхо коней. В кустах и на ветках деревьев весело щебетали птицы.

Баурджин умиротворенно улыбался, любуясь лесной красотою, а вот его спутники – это было заметно – чувствовали себя скованно, настороженно, что и понятно – кругом не расстилалась привычная с детства степь.

– И все равно, не очень-то хорошо здесь, – зябко передернул плечами Гамильдэ-Ичен. – Сумрачно и нет простора глазам.

– Подожди, – обернувшись, засмеялся нойон. – Выберемся к вершине – будет тебе простор.

И снова развилка. Тропа ветвилась – и кто знает, по какой повертке ехать?

– Конечно, по той! – хором произнесли парни.

Баурджин усмехнулся: «Ну, конечно, а как же – там, на березке, голубели ленточки».

– Видать, это хорошая, добрая тропа, – заулыбался Гамильдэ-Ичен. – По ней и поедем.

Нойон махнул рукой – в конце концов, почему бы и нет?

Свернули, поехали…

Тропинка постепенно сужалась, делалась круче, и вот уже кони шли с трудом. Пришлось спешиться, взять лошадей под уздцы. Высокие деревья сменились какими-то колючими развесистыми кустами, все чаще попадались камни, и становилась реже трава. Баурджин чувствовал, как звенело в ушах и бешено колотилось сердце. Позади, тяжело дыша, поднимались парни. Нойон знал – они ни за что не попросят отдыха. А вообще-то пора бы и отдохнуть, устроив короткий привал. Вот хотя бы за теми кустами… нет, за тем большим серым камнем…

Впереди вдруг резко посветлело, и неожиданно для всех показалась вершина с одинокой корявой сосною. Путники радостно улыбнулись и прибавили шагу – наконец-то, ну, наконец-то, вот теперь и можно устроить отдых, пустив пастись лошадей.

– Коней лучше оставить здесь. – Баурджин кивнул на заросли высокой травы у большого черного валуна. – Нечего им делать на открытом месте. Да и нам не стоит идти туда шагом.

– Как – не стоит?

– Ползком, только ползком!

Вообще-то, заметить их от подножья горы или с вершин соседних сопок можно было бы только в хороший бинокль. Однако Баурджин помнил о великолепном зрении кочевников. Разглядят, никакого бинокля не надо.

Оставив Сухэ присматривать за лошадьми – да и так, на всякий случай, – Баурджин с Гамильдэ-Иченом подползли к сосне и, затаившись в корнях, подняли головы. Осмотрелись… Господи, от открывшейся панорамы просто захватило дух!

С вершины сопки открывался вид, наверное, километров на полсотни, а то и больше. Внизу, сколько хватало глаз, голубели леса, матово блестела серебристая лента реки, на излучинах которой белели маленькие кругляшки – гэры.

– Вон там – кочевье Хоттончога, – шепнул Гамильдэ-Ичен. – А вот там, чуть дальше – гэры Чэрэна Синие Усы…

Юноша замолчал, видать, вспомнил свою зазнобу – внучку Чэрэна, Боргэ.

– Гамильдэ, видишь во-он тот лесочек у черной скалы? – Баурджин показал рукою.

Парень кивнул:

– Вижу. Мы там чуть было не столкнулись с Черным Охотником и лазутчиком Барсэлуком, или, как его там…

– Игдорж Собака, – с усмешкой напомнил нойон. – Люди Джамухи стакнулись с разбойниками – натравливают их на роды, потом делают вид, что наводят порядок. Неплохо придумано – всем есть за что благодарить верховного хана.

– Смотри, нойон! – прижимаясь к земле, вдруг прошептал юноша. – Во-он, на соседней вершине.

Баурджин повернул голову и замер: на вершине соседней сопки, голой, поросшей лишь чахлыми кустиками, виднелся черный всадник на вороном коне.

– Кара-Мерген, – тихо произнес Гамильдэ-Ичен. – Черный Охотник. Видать, замыслил какую-то пакость.

– Ты думаешь, это – Черный Охотник? – Баурджин с сомнением покачал головой. – Я бы не утверждал это с определенностью. Всякое может быть, не очень-то хорошо отсюда и видно. Мало ли вороных коней и черных тэрлэков?

Юноша упрямо сдвинул брови:

– Нет, князь. Вороных коней и в самом деле много, но вот черный тэрлэк может надеть только уж совсем плохой человек. Или, по крайней мере, тот, кто хочет, чтоб его боялись. Кара-Мерген! Точно он. Больше некому. Значит, и Барсэлук – Игдорж Собака – рыщет где-то поблизости. Что они задумали? Вот бы узнать… Хотя это, конечно, вряд ли возможно. Тогда, в урочище, нам удалось подслушать их разговор, потому что там эти черти никого не опасались – в кочевье Хоттончога мне сказали, что те места считаются нехорошими, проклятыми.

– То-то они себя там так спокойно чувствовали, – усмехнулся нойон, не отрывая взгляда от черного всадника. – Интересно, зачем столь открыто маячит?

– Может быть, подает кому-то знак?

– Может быть… Смотри-ка, скрылся…

– Да, спустился на тропинку… во-он… Послушай-ка, нойон, – Гамильдэ-Ичен встревоженно повысил голос, – мне кажется, я знаю, по какой тропе он поехал. По той самой, на которую чуть было не свернули мы! И свернули бы, если бы не черные ленточки.

– Думаю, Кара-Мерген – если это все-таки он – охотно пользуется всякими проклятыми местами. Ему там спокойнее – меньше чужого народу.

Юноша зябко поежился:

– Мне кажется, он и сам – порожденье зла! Что ты делаешь, нойон?

Баурджин раскладывал меж корнями сосны мелкие камни:

– Смотри, Гамильдэ. Вот это – кочевье Хоттончога, это – Чэрэна Синие Усы, а вот это – Хартойлонга. Вот еще кочевья… Заметь, Гамильдэ, разными по цвету камешками я отмечаю кочевья враждебных родов.

– Так у тебя почти все получаются разные!

– Именно так оно и есть! Все враждебные. И вместе их соединяет страх – в первую очередь страх перед Темучином!

– Чего ж они его так боятся? – удивленно присвистнул юноша. – Ведь наш хан никому не сделал зла. Ну, по крайней мере – ни за что ни про что. И все племена, что с миром переходят под его руку, сохраняют свою веру и свои пастбища. Даже и еще получают!

Баурджин неожиданно вздохнул:

– Ты все верно говоришь, парень. И должен понимать – Джамуха для многих племен такой же хан, как для нас – Темучин, ничуть не менее важный. На него надеются, его поддерживают – и он, думаю, тоже не прочь раздать земли своим верным воинам. Только вот все хорошие земли – южнее, и они – наши. Поэтому рано или поздно Джамуха явится к нам с огнем и мечом. В степи должен быть один хан!

– Но, нойон…

– Знаю, о чем ты хочешь спросить, Гамильдэ. О Ван-хане, чьим верным вассалом является Темучин. Я повторюсь – в степи останется только один повелитель. И, думаю, это будет не старый Ван-хан.

– Однако пока Ван-хан и Темучин вместе!

– Да. Но не забывай, Джамуха тоже когда-то был верным другом Темучина. А что теперь?

Баурджин замолчал и, взяв сухую веточку, провел линю меж камнями-кочевьями:

– Вот это – река, это дороги, это – лесные тропы. Хорошенько запоминай, Гамильдэ! Ты должен будешь суметь выложить такой же рисунок по первому же приказу Темучина. Не только выложить, но и объяснить.

– Я понимаю… – с минуту юноша пристально вглядывался в схему. Потом вдруг улыбнулся: – Знаешь, что, Баурджин-нойон?

– Что?

– Я бы здесь кое-что дополнил, – хитровато прищурился Гамильдэ-Ичен. – Вот, смотри – роды старого Хоттончога и Чэрэна Синие Усы обозначены у тебя камешками приблизительно одного и того же цвета, так?

– Ну, так, – нойон кивнул. – Они же – родственные роды.

– Да, родственные. Но по численности воинов – разные. Значит, род Хоттончога ты должен обозначить более крупным камнем. Или даже двумя.

– Молодец, Гамильдэ! – Баурджин со всей искренностью похвалил парня. Не забыл и себя – все ж таки хорошо, что решил взять с собой умного и надежного помощника.

– А еще ты забыл отметить урочище, где обитает шайка Дикой Оэлун. Вот примерно здесь… И то место, где мы встретили Черного Охотника и Барсэлука… И во-он ту скалу… И тропинки…

Юноша деловито расчертил рисунок веткой и, шмыгнув носом, кивнул:

– Ну, вот – теперь все это куда ближе к истине. Будем запоминать?

– Конечно… – Баурджин убрал упавшую на лоб челку. – Не знаю, звать ли Сухэ?

Гамильдэ-Ичен улыбнулся:

– Наш Алтансух, конечно, неплохой парень. Только вряд ли от него будет толк в таком сложном деле. Нет, это не для Сухэ!

– Я тоже так думаю, – согласился нойон.

После короткого отдыха путники перекусили вяленым мясом и, запив трапезу холодной водицей из бежавшего неподалеку ручья, спустились с сопки к реке, вдоль которой тянулась дорога. Вполне проезжая для лошадей, она была недоступна повозкам – то и дело приходилось взбираться на кручи, пересекать овраги и бурные, впадающие в реку ручьи.

– Смотрите-ка, а здесь ведь был мост! – поднимаясь по склону оврага, вдруг закричал Гамильдэ-Ичен. – Вон для него опоры – камни. А настил, верно, давно сгорел в очагах ближайших гэров.

– Сгорел, говоришь? – Баурджин внимательно осмотрел окрестности. Даже не поленился, проехался до ближних кустов и лесочка. В лесочке и обнаружил аккуратно сложенные стволы, можно даже сказать – балки. Ошкуренные, тесанные квадратными сечением… Настил! Его просто сняли и до поры до времени спрятали, не очень и таясь. А ведь кто-то должен бы присматривать за этими балками – уж слишком открыто лежат…

Не успел нойон так подумать, как уже услышал:

– Стоять! Кто такие?

– Мы – странствующие сказители и музыканты! – оглядываясь по сторонам, с гордостью произнес Баурджин. – Улигерчи, хогжимчи, хурчи. Народные и заслуженные артисты, широко известные от Гоби до Селенги! А вот ты кто такой? Покажись, не прячься!

– А я и не прячусь! Просто дожидаюсь своих. А, вот и они!

На излучине реки показались скачущие во весь опор всадники – человек десять. Положив руку на рукоять сабли, нойон успокаивающе улыбнулся:

– Так ты мне так и не сказал – кто вы? Из какого рода?

– Наш род – род Соболя! А вот какие вы музыканты, мы сейчас увидим!

– Сайн байна уу? Хорошо ли живете? – вытяну руки ладонями кверху, Баурджин-нойон вежливо приветствовал всадников. – Как провели весну? Все ли поголовье на месте?

– Сонин юу байнау? Какие новости? – подъехав ближе, вежливо поздоровался один из всадников, судя по затейливо вышитому тэрлэку – главный. Смуглолиций, с глазами-щелочками, он невозмутимо рассматривал незнакомцев. Остальные настороженно держались позади, в любой момент готовые пустить в ход луки.

– Мы – странствующие музыканты, – снова пояснил нойон. – Поем, играем, читаем сказания – нас уже благодарили во многих кочевьях.

Всадник в расписном тэрлэке еще больше прищурился, так что глаза его, и без того узкие, стали и вовсе почти не видны:

– Интересно, в чьих же кочевьях вы уже побывали?

Откуда-то из лесу – вероятно, спрыгнул с какого-нибудь дерева – выбежал босоногий мальчишка с перекинутым за плечи луком и, подскочив к десятнику, что-то ему зашептал, время от времени кивая на путников.

– Нас знают в кочевье старого Хоттончога, – тем временем пояснил Баурджин. – И в гэрах Чэрэна Синие Усы, и во многих других гэрах.

– Чэрэн Синие Усы? Хоттончог? – Десятник нахмурился. – Эти люди нам не друзья. И еще… Зачем вы высматривали, где сложены доски для настила?

– Мы вовсе не доски высматривали, а малину или смородину – заварить чай, – обиженным голосом отозвался Гамильдэ-Ичен. – А настил ваш нам и вовсе ни к чему – повозок ведь у нас нет.

– Верно, нет, – ухмыльнулся воин. – Но я почем знаю, что у вас на уме? Может, вы – вражеские лазутчики? Уж извините, нам придется связать вам руки – а в кочевье уж разберемся, кто вы.

Десятник взмахнул рукою, и ряд воинов ощетинился стрелами. Двое из них, впрочем, тут же закинули луки за спины и, спешившись, сноровисто связали руки «сказителям». Сильно пахнуло не мытыми с рожденья телами – судя по всему, воины рода Соболя исповедовали черную шаманскую веру Бон.

– Хорошая сабля. – Десятник внимательно осмотрел снятый с Баурджина клинок. – Зачем она музыканту? Это же не хур и не бубен.

– Мы ходим везде, – спокойно возразил князь. – А в дороге случается всякое.

Обитатели кочевья – человек с полсотни, – молча столпившиеся на площадке перед главным гэром, настороженно наблюдали, как спешившиеся воины помогают спуститься с коней связанным пленникам.

– Кого поймал, Эттэнгэ? – выкрикнули из толпы.

Десятник, как выяснилось, был человеком вежливым и незаносчивым, поскольку выкрик не проигнорировал, а, повернувшись на голос, ответил вполне обстоятельно:

– Мы взяли их у настила. Говорят, что бродячие музыканты-сказители, но при них оружие, да и сами они весьма подозрительны. Я думаю, это разбойники с Черных гор, о которых нас предупреждали соседи.

– Разбойники? – вдруг возмутился Гамильдэ-Ичен. – Посмотрите-ка внимательней, добрые люди? Ну, разве мы похожи на разбойников? Они ж все – злобные упыри, а наши лица – посмотрите! – милы и приветливы!

В толпе засмеялись, и Баурджин по достоинству оценил придумку парня – где веселый смех, там нет места ненависти, подозрительности и страху.

– Велите-ка развязать нам руки да дать хур! – засмеялся нойон. – И тогда вы увидите, какие мы разбойники. Споем вам длинную песню о веселом арате. Небось слышали? Нет?! Ну, там еще про то, как он ночью, хлебнув для храбрости арьки, пошел к одной вдовушке, да, перепутав гэры, нарвался на старшую жену хана. Ну? Неужели не слышали?

– Нет, не слыхали!

В толпе явно оживились и повеселели, ну, прямо как в захудалом колхозе при виде рукописной афиши, извещающей о приезде артистов райфилармонии.

– Эй, Эттэнгэ! – послушались крики. – И правда, может, разрешишь им спеть? Посмотрим, какие они музыканты!

– Да ну вас, – десятник отмахнулся, – сначала доложу старейшине и шаману. Как решат – так и будет. Они не вернулись еще?

– Нет. Вернулись бы – давно б здесь были.

– Жаль… – Десятник обернулся и, подозвав какого-то мальчишку, велел тому мчаться на пастбище.

Паренек – чумазый босоногий оборвыш – ловко поймал бродившую у гэров лошадь и, вцепившись в гриву, быстро унесся прочь.

Баурджин посмотрел на десятника:

– Ну а мы пока чего-нибудь вам расскажем, Эттэнгэй-гуай, если ты, правда, не возражаешь?

– Не возражает, не возражает, – закричали собравшиеся. – Эй, дуучи, спой нам, про что обещал. Или – про северных людоедов. Чтоб страшно было до жути!

– Спеть – это к ним, – нойон небрежно кивнул на своих связанных спутников, – а я вам не какой-нибудь там нищий певец, я – артист разговорного жанра, сказитель!

– Так рассказывай же, улигерчи! Надоело ждать!

– Ну, уж это как ваш участковый решит. – Баурджин оглянулся на десятника.

– А, рассказывайте! – почесав голову, махнул рукой тот. – Все равно ждать. Только учтите – руки мы вам не развяжем.

– А как же играть?

– Не знаю, – усмехнулся воин. – Придумайте что-нибудь, на то вы и улигерчи-дуумчи.

– Что ж, делать нечего, – нойон посмотрел на парней. – Сейчас я начну сказание, а как притопну ногой, повторяйте хором последнее слово. Все поняли?

– Поняли. Повторим.

– Ну, что ж… Как говорится – с Богом!

Плохо было то, что убойная поэма Некрасова «Мороз, Красный нос» в данных конкретных условиях ну никак не годилась – обещано-то было нечто другое. А что – другое? Баурджин-Дубов долго не думал, взяв в качестве литературной основы выступления людоедку Эллочку Щукину из «Двенадцати стульев».

– В одном дальнем кочевье жила-была баба!

Нойон притопнул.

– Баба!!! – на два голоса в унисон выкрикнули Гамильдэ-Ичен и Сухэ.

– Не доила она коров…

– Коров!!!

– Не делала сыр долгими зимними вечерами…

– Вечерами!!!

– И даже овечью шерсть не пряла!

– Не пряла!!!

– Вот сучка! – возмущенно выкрикнул какой-то седобородый дед. – На кой ляд такая баба?

– Тихо ты, Харгимгийн, не мешай! Тебе-то уж точно уже никакой не надо!

Старик притих, и ободренный первым успехом нойон продолжил сказание дальше:

– А все сидела, да смотрелась в медное зеркало!

– Зеркало!!!

– Любовалась собою.

– Собою!!!

– И все завидовала жене хана.

– Хана!!!

– Ханша пошьет тэрлэк из шелка…

– Шелка!!!

– И она – из простого сукна.

– Сукна!!!

– А бедный муж ее, простой арат, с утра до ночи работал!

– Работал!!!

– Пас на дальних пастбищах скот.

– Скот!!!

– А жена его упрекала – нет у меня расписного тэрлэка…

– Тэрлэка!!!

– Ожерелья жемчужного нет у меня.

– У меня!!!

– Плохой ты муж, парень!

– Парень!!!

Вдруг послушался топот копыт. Все повернулись и посмотрели в сторону быстро приближавшихся всадников. Первый испуг быстро сменился радостью.

– Хэй-гэй, наши! Вождь с шаманом скачут и пастухи. Эх, не дали дослушать…

Десятник Эттэнгэ приосанился и выехал на середину площади, к «артистам».

– У спрятанного настила задержаны трое подозрительных. Говорят, что сказители-музыканты.

– Музыкаты? – Старейшина, сморщенный смешной старичок с седыми прядями волос, выбивающимися из-под войлочной шапки, обрадованно уставился на задержанных. – Вот так послали боги! Как раз вовремя – случка прошла удачно!

– Случка прошла удачно! Удачно… удачно… – радостно зашептали в толпе.

– Да, удачно! – подбоченясь, еще раз подтвердил старейшина. – Посему – сегодня вечером объявляю праздник. Верно, Голубой Дракон?

Тот, кого он назвал Голубым Драконом, смотрелся куда импозантней, да и вообще, выглядел, пожалуй, внушительнее всех. Смуглое горделивое лицо с орлиным носом, упрямо выпяченный подбородок, брови вразлет, длинные волосы, черные как смоль. Сам мускулистый, поджарый. Красавец мужчина, что и говорить. Этакий индеец. Глаза ничуть не узкие – большие, темные, внимательные, а вместо шапки – зубастый череп птеродактиля, выкрашенный голубой краской. Ну, правильно – Голубой Дракон. Голубой – цвет вечности, верности и спокойствия. Странный цвет для шамана, колдуну бы больше пошел черный. Это ведь шаман, кто же еще-то? В такой-то шапке! Да и на шее – ожерелье из змеиных голов. Красивое… видать, этот шаман большой модник… и разбиватель женских сердец, право слово, ишь как посматривают на него местные молодайки! Словно кошки на сметану.

– О, великий вождь Корконжи, – спешившись, шаман подошел к старейшине. – Позволь сказать слово?

Старейшина махнул рукой:

– Говори, Гырынчак-гуай. Всегда рад тебя слушать.

– Эти люди… – шаман обвел пленников подозрительным взглядом. – Они называют себя сказителями? Что ж, может быть, это и так. Но, разве сказитель не может быть разбойником или чьим-нибудь соглядатаем?

Баурджин поморщился – шаману нельзя было отказать в логике.

– И что ты предлагаешь, Гырынчак? Отменить праздник?

– Зачем? – Голубой Дракон исподлобья взглянул на притихших обитателей кочевья. – У вас будет сегодня праздник, люди! Раз его обещал великий вождь Корконжи, да хранят его боги. Только сперва пусть зубы дракона, – он торжественно дотронулся до «драконьего» черепа, – скажут нам – кто эти люди на самом деле? Эттэнгэ-гуай, пусть они по очереди войдут в гэр вождя. Сначала – этот. – Палец шамана уперся в грудь Баурджина. – И не забудьте принести хворост для священных костров.

Глава 8

Красные повязки Голубой Дракон

Лето 1201 г. Северо-Восточная Монголия

Кого можно победить,

Того и победили…

Л. Данзан. Алтан Тобчи

Черный смолистый дым от священных костров, разложенных перед гэром старейшины, поднимался высоко в небо. Двое молодых парней – помощники шамана – с разрисованными обнаженными торсами, гремя погремушками, громко выкрикивали заклинания – прогоняли черные замыслы чужаков.

Девять раз Баурджин обошел каждый из костров, затем был тщательно обкурен головешками и уже после этого наконец-то допущен в гэр. Войдя, поклонился:

– Мир вашему дому!

– А, улигерчи! – Старейшина Корконжи обрадованно потер руки. – Ну-ка расскажи нам что-нибудь!

– Вот именно, расскажи, – усмехнулся шаман. Сняв с головы череп птеродактиля, он сидел на белой кошме рядом с хозяином гэра. – Только не что-нибудь, а то, что мы спросим. Откуда ты и твои люди?

– Мы явились с юга. – Нойон молитвенно сложил руки. – Явились с миром, чтобы…

– Юг – понятие растяжимое, – холодно перебил шаман. – Есть юг – Гоби, юг – тангутские степи, царство Цзин – тоже юг, и также юг – озеро Буир-Нур и кочевья у берегов Керулена. Кочевья Темучина. Так, значит, вы оттуда пришли?

Баурджин на миг опустил глаза – шаману нельзя было отказать в логике – умный, черт.

– Да, мы были и в кочевьях Темучина. Читали сказания, пели. Но гэры моих спутников остались далеко к югу от Керулена, в Гоби, на границе тангутских земель. Я ж был рожден в Баласагуне.

– Ого! – Шаман перевел взгляд на старейшину и пояснил. – Город Баласагун, уважаемый Корконжи, расположен очень далеко на закате солнца, в землях кара-киданей, на пути в Хорезм и кипчакские степи.

– Говоришь, это очень далеко, Гырынчак-гуай? – с глуповатой улыбкой переспросил старейшина. – Всегда интересно послушать о далеких странах.

Шаман улыбнулся:

– Думаю, наш гость расскажет об этом чуть позже. А сейчас пускай говорит о том, что к нам ближе – о пути от Керулена к нам. С кем встречались, где ночевали, что делали? А?

Нехороший был взгляд у этого Гырынчака – прямо не шаман, а смершевец, допрашивающий подозреваемого в работе на немецкую разведку.

– Многих хороших людей, дававших нам кров и приют, я уже и не упомню, – уклончиво отвечал Баурджин. – Но что смогу, конечно же, расскажу…

Он вновь опустил глаза, припоминая, что можно рассказывать, а что – было бы нежелательно. Что никак не вязалось бы с обликом странствующих музыкантов. Например – то, что они не так давно были купцами. Сегодня – купцы, завтра – музыканты… Странно! Это явно насторожит допрашивающего. Не старейшину – шамана, он у них тут, похоже, за орган контрразведки работает.

– Мы еще не добрались до Аргуни, когда на нас напали разбойники, – осторожно начал нойон. – Отобрали лошадей, повозки. Слава богам, нам удалось бежать.

– Бежать… – задумчиво повторил Гырынчак и, прищурив глаза, быстро спросил: – Откуда у вас лошади?

– Нам их подарил некий Хоттончог-гуай из рода, что кочует неподалеку от вас.

– Знаю. Хоттончог – наш враг!

– А мы тут при чем? – искренне удивился нойон. – Мы совсем посторонние люди, вовсе не желающие участвовать в ваших распрях.

– Хорошо. Где вы были до Хоттончога?

– В кочевье Чэрэна Синие Усы.

– И с ним мы не дружим.

– Хм, интересно. – Баурджин негромко хохотнул. – Всех своих соседей, я смотрю, вы не жалуете. Однако кочуете рядом. А ведь кроме здешних сопок есть еще и бескрайние степи, куда вы могли бы вполне свободно откочевать!

– Ха, Гырынчак! – вдруг воскликнул старейшина. – Этот чужеземец говорит в точности так, как ты!

– Он слишком много говорит, Корконжи-гуай, – шаман недовольно нахмурился, – и большей частью вовсе не то, что я хотел бы услышать.

Нойон поднял голову:

– Так ты, уважаемый Гырынчак, не ходи вокруг да около, а задай конкретный вопрос – на него и получишь ответ. Ты, верно, думаешь – мы лазутчики Темучина? Так вот – нет. И я могу это доказать!

– Я не нуждаюсь в твоих доказательствах, – надменно усмехнулся шаман. – Поверь, я и сам могу придумать таковых сколько угодно. Скажи мне, откуда эта вещь? – Он внезапно похлопал по голубому черепу птеродактиля, лежащему на кошме рядом.

– Из Гоби, разумеется. – Нойон усмехнулся – о кладбищах динозавров он узнал еще в тридцать девятом, рассказывали на политинформациях, было дело.

– А видел ли ты разрисованные древним народом скалы? – не отставал Гырынчак. – Что на них нарисовано?

– Разные диковинные звери, птицы. Даже слоны, кажется. Слон – это…

– Мы знаем, что такое слон.

– Повтори еще раз – в чьих кочевьях вы были?

Баурджин быстро повторил и был уверен – нигде не ошибся. Потом добросовестно описал путь – горные тропинки, скалы, леса. Даже набросал словесные портреты тех, с кем встречался – старого Хоттончога, Чэрэна Синие Усы, Дикой Оэлун…

– Ах, Оэлун, разбойница. – Шаман и старейшина переглянулись. – Похоже, ты ее хорошо знаешь, улигерчи. Слишком хорошо… Пожалуй, не хуже, чем Кара-Мергена и красные повязки, а?

Вот этим вопросом нойон был ошарашен.

Кара-Мерген, Черный Охотник… И с чего это шаман расспрашивает про него? И еще какие-то красные повязки…

– А с чего бы я должен его знать? Нет, конечно, о Кара-Мергене я слышал – о нем много болтают в кочевьях, но лично никогда не встречал.

– Не встречал так не встречал, – неожиданно согласился шаман. – Ты бывалый человек, улигерчи. Много где был, много чего видел…

Шаман повернулся к старейшине:

– Вели воинам отвести этого к старому кедру. Пусть дожидается остальных.

– Но народу обещан праздник, – несмело возразил вождь. – Боюсь, будет много недовольных.

Голубой Дракон задумчиво постучал костяшками пальцев по черепу птеродактиля:

– Ты, как всегда, прав, Корконжи-гуай. Наш народ – трудолюбив и послушен и, конечно же, заслужил праздника. Что ж, думаю, ты, улигерчи, – он посмотрел на Баурджина, – с удовольствием повеселишь людей в нашем кочевье. А сейчас можешь идти. Немного отдохни, подкрепись, пока мы будем беседовать с остальными музыкантами. Мои люди проводят тебя.

Небрежно махнув рукой, Гырынчак вопросительно взглянул на старейшину. Тот кивнул, и шаман громко хлопнул в ладоши:

– Умбарк! Кэкчэгэн!

В гэр поспешно вошли двое молодых парней – тех самых, с разрисованными торсами и погремушками.

– Проводите улигерчи в гостевой гэр! – негромко приказал шаман и, повернув голову, улыбнулся пленнику: – До встречи.

– До встречи, – поднявшись на ноги, Баурджин оглянулся уже на пороге. – А руки мне, что, так и не развяжете?

– Развяжем… Шагай, шагай…

Пожав плечами, нойон вышел из гэра, краем уха услыхав жесткий наказ парням:

– Глаз не спускать! Отвечаете своими хребтами.

Выскочив из юрты, словно ошпаренные, помощники шамана подскочили к пленнику – или к гостю? Нет, скорее все-таки – к пленнику:

– Следуй за нами, улигерчи! Руки мы тебе развяжем чуть позже.

– Что ж, – оглянувшись, нойон ободряюще подмигнул своим, а затем сразу же перевел взгляд на полуголых стражей. – Не пойму, и что вы нас допрашиваете? Мы – бедные музыканты, об этом все знают. И Чэрэн Синие Усы, и Хоттончог, и Дикая Оэлун…

Гамильдэ-Ичен улыбнулся краем губ – понял. А вот что касается Сухэ… С Сухэ было сложнее. Мог что-нибудь и не то сказать, ляпнуть сдуру. Ладно, будем надеяться… Еще раз оглянувшись, Баурджин увидел, как один из четырех воинов, охранявших пленников, подвел Гамильдэ-Ичена к очистительным кострам.

Гостевой гэр оказался небольшой юртой из серого войлока, украшенного темно-синим орнаментом. Внутри было довольно уютно. Все чистенько, аккуратно, на низеньком столике – чаша с кумысом, лепешки и вяленое мясо – борц, расшитые подушечки на кошме. Вообще, чувствовалась женская рука…

– Садись, улигерчи. Ешь.

Парни уселись рядом. Один из них ловко развязал пленнику руки.

Баурджин улыбнулся:

– Надеюсь, моих спутников тоже покормят?

Стражи ничего не ответили, так и сидели статуями – видать, запрещено было говорить. Ну, не хотят разговаривать – не надо. Неплохо и в тишине посидеть, попить кумыс, подумать… Гамильдэ-Ичен… этот скажет все, как надо. Умный парнишка. А вот Сухэ… Здешний шаман не дурак, далеко не дурак. Кажется, старейшина в этом роду лишь чисто номинальная фигура, всеми делами заправляет шаман, Гырынчак Голубой Дракон. Ишь как помощников своих выдрессировал – сидят, не шелохнутся. И не отводят от невольного гостя глаз. Что ж, смотрите… Однако надо думать. Вот, этот Голубой Дракон… По сути, сейчас он, как смершевец, контрразведчик. И ведет себя соответственно. А как бы он сам, Иван Ильич Дубов, поступил в подобной ситуации году в сорок четвертом-сорок пятом где-нибудь в Восточной Пруссии? Трое подозрительных – все, как на подбор, сильные молодые парни. Говорят, что артисты… Поверил бы? Ну да, как же! Артисты… Погорелого театра! Проверять, проверять и проверять – вот что. А если некогда толком проверить? Если, скажем, завтра – наступление, а эти взяты в расположении наших частей? И что в этой ситуации делать? Ежу понятно – если и не расстрелять, так изолировать. Так сказать, до более спокойных времен. А если негде изолировать или – невозможно в силу каких-либо причин? Да-а… грустно…

Постойте-ка! Ведь шаман с вождем, кажется, договорились о том, что концерт состоится при любом раскладе. Правда, можно не сомневаться – охранять заезжих артистов будут качественно, не сбежишь. Значит, во время концерта нужно что-то придумать, как-то выкрутиться, иначе потом времени может просто не быть. Потом вообще ничего может не быть – как говорится, нет человека – нет и проблемы.

Снаружи послышались шаги, и в гэр ввели Гамильдэ-Ичена. Юноша был не очень изнурен допросом и выглядел вполне довольным, даже можно сказать, веселым.

– Ох, поедим! – усевшись на кошму, он потер руки. – Что тут у них – борц? А вареной баранины нету?

– Не разговаривать! – грозно предупредил один из воинов.

Охранники Гамильэ тоже остались в гэре. Шаман, похоже, не любил неожиданностей и предпочитал хорошенько перестраховаться. Итак, двое на четверых – если рассуждать в таком плане. Вооружение: у воинов – сабли, ножи. У помощников шамана – длинные кинжалы. Эх, не развернуться в гэре… Да и надобно дождаться Сухэ, не бросать же.

Сухэ не пришел. Заглянувший в юрту воин просто жестом позвал всех наружу. Выйдя из гэра, вся процессия в лице невольных гостей и их стражей направилась к центральной площади кочевья, где, с милостивого разрешения старейшины и шамана, был продолжен столь удачно начатый концерт. Правда, на этот раз больше всех выступал Гамильдэ-Ичен: читал с выражением свою любовную поэму, играл на хуре, пел…

– Про что спрашивали? – улучив момент, шепотом поинтересовался Баурджин у Сухэ. – Что ты им рассказал?

– Про все кочевья, – юноша улыбнулся, – Гамильдэ-Ичен сказал – можно.

– И про нашу торговлишку рассказал?

– Нет. Про торговлю они не спрашивали. Спрашивали про какие-то красные повязки.

Перехватив подозрительный взгляд шамана, нойон громко забил в бубен.

Свое знамя, что видно издалека, я окропил,
В свой звонко рокочущий барабан, покрытый кожей
Черного быка, я ударил!

– покончив с любовной лирикой, Гамильдэ-Ичен перешел на более героический репертуар. Героический, но в данной ситуации не совсем верный в политическом плане – в песне повествовалось о приключениях Темучина в компании Джамухи – тогда еще лучших друзей. Впрочем, народец в кочевье собрался насквозь аполитичный, так что и эта сомнительная песнь ничего, прокатывала.

Баурджин пристально поглядывал вокруг, отмечая и надменный взгляд шамана, и вооруженных воинов, маячивших шагах в пяти от «артистов». Вот ухмыльнулся. Вот обернулся. Вот шепнул что-то старейшине. Тот махнул рукой – и несколько воинов побежали к лошадям, а стражи придвинулись вплотную к импровизированной сцене.

Ой, не нравилась нойону вся эта суета! Не решил ли шаман избавиться от всех возможных проблем по старому доброму принципу – нет человека, нет и проблемы? Грубо говоря – расстреляют подозрительных артистов сразу после концерта… вернее, умертвят каким-нибудь дешевым и быстрым способом типа переломления спинного хребта – как тут было принято. Значит, нужно попытаться бежать. То есть нет, не нужно пытаться. Просто – бежать, а там уж как Бог даст. Предупредить своих…

Передав бубен Сухэ, Баурджин, дождавшись паузы, подошел к Гамильдэ-Ичену:

– Теперь позволь мне…

– Это – последняя песнь! – взяв нойона под локоть, негромко произнес один из стражей. – Старейшина сказал – заканчивать, уже поздно.

Баурджин кивнул – уж, конечно, поздно. Вождь – а вернее, шаман – торопится сделать дела до наступления темноты. Что за дела? Если б что хорошее – например, пир горой – так никакая бы темнота не помешала. Значит… Ладно, хорошо…

Нойон посмотрел в небо – золотое солнце клонилось за сопки, до его захода, по всем прикидкам, оставалось часа полтора-два. Много! Слишком много. Столько выступать не дадут.

Ладно…

Пожав плечами, Баурджин выставил ногу вперед и, важно заложив руки за спину, произнес с неким даже пафосом, с коим конферансье с летних провинциальных сцен любили объявлять куплетистов или женщин-змей.

– Товарищи! А сейчас – последний номер нашего шефского концерта. Короткая песнь – уртын дуу – о страшных разбойниках.

Услыхав про разбойников, народ оживился.

– Автор музыки, слов и исполнитель – ваш покорный слуга! – Баурджин поклонился все с тем же дешевым провинциальным шиком. – Аккомпаниаторы – благороднейшие музыканты, – поворачиваясь, нойон обвел рукою ребят и жестом показал пальцем на свое ухо – мол, слушайте.

– Песня называется просто – «Что было, то и было». Пожалуйста, господа…

Баурджин откашлялся и приступил к… Гм-гм… собственно, пением это вряд ли можно было бы назвать, скорее – просто речитатив под звяканье хура и глухие удары бубна.

Так сказать, вступительную часть предложенного почтеннейшей публике произведения нойон изложил очень кратко – буквально в двух словах, быстро перейдя к развязке:

И вот враги схватили их,
И привели в свое логово.
Табуны лошадей там махали хвостами,
Тысячи женщин стенали,
И много еще было всякого богатства.
И вождь разбойный решил убить героев!

В этом месте Баурджин повысил голос:

Окруженных воинами, их повели к реке,
К старому кедру,
А солнце еще не скрылось, светило.
И, не дожидаясь, вдруг рванулись в побег
все разом герои!
В разные стороны, вождь их – к реке,
кто-то – к горам,
А кто-то – и к лесу.
Встретиться же договорились на той горе,
Где когда-то сидели,
И ждать там два дня и две ночи…
Все!

Закончив песнь, Баурджин поклонился.

Сзади подошли воины:

– Идите за нами!

– Да-да…

Их привели на сопку, к старому, росшему над обрывом кедру. Безлюдное оказалось местечко и какое-то на редкость угрюмое. Внизу шумела река, слева и справа высились сопки, покрытые густым смешанным лесом. Впереди, на белом коне, в зубастом шлеме, ехал шаман. За ним двигались пленники со связанными за спиной руками, а уж затем – вооруженные саблями и луками воины.

Баурджин глянул на реку. А ведь, пожалуй, можно было уйти! Нырнуть, выплыть на той стороне. Эх, жаль напарники плавать не умеют. Да и руки связаны – плохо.

– Гырынчак-гуай, – почтительно обратился нойон. – Нельзя ли развязать руки? Хочу вам нарисовать кое-что. Вот здесь, на земле, веткой.

– Нарисовать? – тут же обернулся шаман. – И что же?

– Путь к логову разбойничьей шайки!

Гырынчак презрительно прищурился:

– А, я так и знал! Развяжите ему руки.

– И моим спутникам. Будут помогать, а как же!

Шаман кивнул:

– Развяжите. Раньше не могли признаться? Ну, уж теперь все от вас зависит – что вы там нарисуете-расскажете.

– А то…

Баурджин нагнулся за веткой. Вот сейчас… Выпрямиться, оттолкнув в сторону воина… Побежать, броситься в реку… И-и-и…

Странный свист раздался вдруг над головою. Стоявший рядом воин схватился за грудь и грузно повалился навзничь. За ним второй…

Стрелы!!!

– Ложи-и-и-сь! – спрыгивая с коня, громко закричал шаман. – Прячьтесь за камнями!

Мог бы и не говорить. Все сразу же так и сделали, только Сухэ замешкался, едва не схлопотав стрелу, и Баурджину пришлось утащить парня за руку:

– Голову пригни, чудо!

– Кто бы это мог быть? – хлопал глазами Сухэ. – Как вовремя появились здесь эти воины! Это наши друзья, нойон!

– Остынь, парень. – Баурджин скривился, слушая, как свистят над головой стрелы. – Здесь у нас нет и не может быть, никаких друзей. Только враги.

Ага, вот они показались за деревьями – желтолицые всадники с раскосыми глазами и красными повязками на головах. Так вот про какие повязки столь дотошно расспрашивал Голубой Дракон! Довольно много, десятка полтора. Лучники впереди – спешенные. Вот еще залп, еще…

Снова засвистели стрелы. А затем в дело вступили всадники.

– Вставайте! – громко закричал шаман и, выхватив у одного из убитых воинов саблю, взлетел в седло.

За ним последовали все оставшиеся в живых.

– Бейтесь смело, воины! – взмахнув саблей, воодушевляющее закричал шаман. – Не пропустите их к гэрам!

Копыта коней взрыхлили сухую землю. Раздался звон сабель. Рванувшись в бой, захрипели лошади, послышались стоны упавших. Оправдывая свое прозвище, Голубой Дракон бился сразу с двумя врагами, тесня то одного, то другого. Красивая схватка, жаль, некогда смотреть.

– Бежим, нойон? – повернув голову, воскликнул Сухэ.

Баурджин посмотрел в сторону леса и заметил за деревьями нескольких человек – засаду.

– Нет, не бежим. Похоже, эти парни сначала делают, а потом думают.

Над головой нойона снова просвистела стрела – стреляли из леса.

– Если они передвинутся чуть левее… – взволнованно шепнул Гамильдэ-Ичен.

– То перестреляют нас здесь, как зайцев! – закончив его мысль, Баурджин махнул рукой. – Хватаем оружие убитых – и в гущу боя.

Оба юноши кивнули. Да, пожалуй, это единственное, что сейчас оставалось делать. Первым подал пример нойон – выскочив из-за камня, прижался к земле, пополз, вытянул руку и, ухватив валявшуюся рядом с убитым воином саблю, пригнувшись, бросился к оставшимся без всадников лошадям. Оп! Вскочил в седло, обернулся – Гамильдэ-Ичен и Сухэ уже успели вооружиться копьям и луком. Слава Богу, кажется, стрелы ни в кого из них не попали. Да красные повязки и не стреляли теперь, опасаясь поразить своих.

– Хэй-гэй! Хур-ра-а-а-а!!! – размахивая саблей, Баурджин кометой врезался в схватку, благо враги легко определялись по красным повязкам на лбах.

Удар! Отбив… Искры!

И злобный, полный лютой ненависти взгляд.

А получай! Еще удар… Налево! Направо! Прямо!

Враги были везде – приходилось крутиться.

Удар! Удар! Удар!

Нойон с неожиданным удовольствием почувствовал, как послушно лежит в руке тяжелая сабля. Хорошее оружие. Почти не надо прилагать силу, замахиваться – только работать кистью.

Оп…

Конь одного из противников лягнул лошадь Баурджина в бок, навалился грудью, едва не опрокинув. Удерживаясь в седле, нойон отбил направленный в его шею удар и пригнулся, пропуская над головой секиру. Этого еще не хватало! Если они сейчас поразят коня…

Так и случилось!

Оглушенная лошадь упала на колени, и Баурджин кубарем вылетел из седла. Почувствовав землю, тут же вскочил на ноги, держа перед собою саблю. Скверные дела! Если эти двое сейчас бросятся на него…

А похоже, это и произошло бы, если б…

Если б не Голубой Дракон!

Вот уж, поистине… Как видно, справившись с наседавшими на него врагами, шаман решительно налетел на прочих. С ходу опрокинув лошадь одного, тут же подскочил к другому. Взвил коня на дыбы, взмахнул саблей… Вражина тоже оказался не лыком шит – принял удар достойно. Зазвенели сабли, хрипя, закружили лошади.

Остальные воины из рода старейшины Корконжи, оправившись от первого натиска, бились вполне уверенно, сдерживая врагов у подножия кедра. Туда же, как быстро определил Баурджин, подались и Сухэ с Гамильдэ-Иченом. И лишними они там не были!

Однако!

Враг, сбитый вместе с лошадью лихим наскоком шамана, подхватив выроненную саблю, пешим подскочил к Баурджину и с ходу нанес удар. Бил лихо, с оттяжкой, закручивая клинок. Если б нойон не знал этой хитрости – остался бы без оружия. А вот еще один хитрый удар – сильный и вроде бы направленный в шею – если такой отбить, умело направленный изгиб клинка ударит в бок. Не надо отбивать с силой… Вот так…

Разгадав хитрость соперника, Баурджин, увлекая врага, резко отскочил влево. Опытный боец, конечно же, сразу догадается, что вот сейчас последует выпад и колющий удар справа. Ага! Ишь как он подобрался, разбойная морда! Верно, замыслил какую-то пакость…

А мы не пойдем вправо!

Живо перехватив саблю левой рукой, нойон нанес низкий разящий удар, повернув клинок параллельно земле.

Ага!!! Враг захромал, заругался. Эх, если б не его панцирь из прочной бычьей кожи! Впрочем, черт с ним, с панцирем. Теперь быстро – удар в другую ногу. Ага! Есть!

Резким выпадом Баурджин пронзил острием клинка вражий гутал. Разбойник упал на колени, и нойон выбил у него саблю. А вот завершать бой эффектным ударом по вражеской шее не стал. Соперник пока не опасен – зачем зря убивать. Тем более здесь, кажется, еще есть с кем сражаться.

Бой продолжался, но теперь основная тяжесть его переместилась к кедру, где в рядах воинов Корконжи бились Гамильдэ-Ичен и Сухэ. Судя по трупам врагов, сражались достойно.

– Хэй-гэй!!! – с победным кличем Гырынчак Голубой Дракон метнулся на окруживших кедр врагов. Ну, точно – птеродактиль спикировал.

Посмотрев вокруг, Баурджин подобрал валявшуюся рядом секиру, всмотрелся… примерился… и, размахнувшись, метнул ее в одного из оставшихся врагов, неловко повернувшегося боком. Перевернувшись в воздухе, секира ударила разбойника обухом в шлем. Шлем глухо звякнул, и вражина, словно сжатый серпом колос, рухнул наземь, к удивлению сражавшегося с ним воина.

– Хэй-гэй! – Нойон помахал рукой.

Воин хлопнул глазами:

– Улигерчи?!

Баурджин показал рукой на продолжающуюся схватку.

– Скорее к дубу! – воодушевленно закричал воин.

– Нет, постой, – придержал его нойон. – В лес! Пройдем во-он той кручей. Там засели лучники.

Сразу осознав всю опасность, грозившую соратникам после победного завершения схватки, воин кивнул и, сунув саблю в ножны, первым бросился к круче. За ним, оглядываясь, как бы не пустил стрелу какой-нибудь раненый черт, побежал Баурджин.

Вот и круча! Обрыв. Под ним журчит река. Камни. Узкий карниз, какие-то мелкие колючие кусточки…

Воин осторожно спустился на карниз и двинулся, прижимаясь спиной к обрыву. Нойон – следом. Только прижимался не спиной – грудью. И хорошо видел то, за что можно ухватиться, – углубления, кустики, торчащие камни и корни.

Идущий впереди вдруг споткнулся и начал съезжать вниз.

– Держись!

Ухватившись за корень, нойон протянул ему руку. Молодой парень. Кажется, один из помощников шамана. Ну да – голый разрисованный торс лоснился от пота. Левое плечо в крови – видать, уже досталось.

– Тихо! Не делай резких движений…

Пядь за пядью, Баурджин вытягивал воина так осторожно, как удаляют впившегося под кожу клеща. Чуть потянуть… переждать… потянуть… выждать…

Лишь бы только корни не подвели, не оборвались…

Да вроде бы не трещат.

Еще потянуть… Ага! Воин поставил ногу на карниз. Отдышался:

– Спасибо, улигерчи.

– Не за что!

Пройдя по карнизу, они выбрались на дальнюю сторону обрыва, к лесу. Переглянувшись, упали в траву, поползли и, добравшись до папоротников, осторожно подняли головы.

– Вон они, – кивая вперед, шепнул воин. – Лежат.

Лучников оказалось трое, все неподвижно застыли под елками. У каждого под рукой – лук.

Однако какое самообладание! Лежат, не шелохнутся. Редкостная выдержка, учитывая то, что совсем рядом располагается большой муравейник…

– О, великий Тэнгри! – вдруг произнес воин. – Они же мертвые!

Нойон присмотрелся: и в самом деле – в спине каждого торчала стрела.

Глава 9

Курултай

Лето 1201 г. Северо-Восточная Монголия

Сделаю я так,

Чтобы днем глаза увидели,

Чтобы ночью уши слышали!

Л. Данзан. Алтан Тобчи

Их взяли сразу же. Баурджин и его спутники не успели отъехать от кочевья рода Соболя и нескольких полетов стрелы, как вдруг за скалами увидели воинов. Довольно большой отряд, численностью сотни в две сабель. Передовой десяток расположился на самой дороге – будто специально ждали… будто знали.

– Эх, делать нечего, – молодой нойон покачал головой и растянул губы в улыбке, – поедем-ка поздороваемся, парни.

– Да, – уныло кивнул Гамильдэ-Ичен. – Странно, что и дружок наш на этот раз не предупредил. Ну, тот, что привязывал ленточки… и перебил меткими стрелами всю вражью засаду.

– Не предупредил? – придержав коня, Баурджин вдруг кивнул на кусты шиповника, росшие вокруг скалы. На одной из веток трепетала на ветру черная шелковая ленточка. – Как раз и предупредил. Это просто мы такие слепые.

Гамильдэ-Ичен вздохнул:

– Все равно бы не успели уйти, верно, Сухэ?

Ничего не ответив, Сухэ лишь вздохнул – скорее всего, согласился.

– Смотрите, они и сзади, – оглянувшись, негромко произнес нойон. – Попались птички. Ладно, подъедем ближе, подумаем, что будем делать. В конце концов – хур и бубен при нас, а странствующие музыканты – везде желанные гости. Талант не пропьешь!

Подъехав ближе, Баурджин и его спутники приветствовали неизвестных всадников учтивыми полупоклонами:

– Сонин юу байнау? Какие новости?

– Вы – те самые хогжимчи-музыканты, про которых судачат все окрестные гэры? – вместо приветствия поинтересовался один из воинов, судя по всему – десятник: немолодой, с коричневым морщинистым лицом, похожим на подошву верблюда, и перебитым носом.

– О, да, – услыхав вопрос, важно приосанился Баурджин. – Мы – они и есть. Те самые.

– Следуйте за нами, хогжимчи. – Десятник махнул рукой и заворотил коня. Впрочем, тут же обернулся: – Я вижу, вы при саблях? Не советую пускать в ход.

– Что ты, что ты, уважаемый! Даже и не думаем.

В окружении молчаливых воинов в панцирях из дубленых бычьих кож, хогжимчи направились к основным силам… гм-гм… врагов? Нет, воины не проявляли особой враждебности, впрочем, как и дружелюбия. Проехав мимо тяжелой конницы, десятник спешился и жестом приказал невольным гостям сделать то же самое, после чего повел их в березовую рощицу, живописно кудрявившуюся кронами неподалеку. У рощицы, на небольшой полянке, был разбит походный шатер из черного войлока, цвета, традиционно считавшегося у кочевников нехорошим. Перед шатром горели очистительные костры, вокруг которых вслед за десятником и сопровождавшими его воинами Баурджин с компанией обошли ровно девять раз, после чего им было приказало ждать.

Десятник скрылся в шатре и, немного погодя, вышел, сразу же ткнув пальцем в грудь Баурджина:

– Ты – старший хогжимчи?

– Допустим, я, – пожал плечами нойон.

– Тогда заходи первый, – воин кивнул на шатер, – там тебя ждут.

– Ждут?! Интересно, кто же?

– Увидишь. – В усмешке, промелькнувшей на тонких губах десятника, Баурджин не заметил ничего ободряющего.

– Саблю! – Воин протянул руку, и нойон, отцепив от пояса ножны, передал их ему, после чего откинул полог шатра.

Внутри тускло горел светильник, пахло курдючным жиром и какими-то сладковатыми благовониями. С непривычки закашлявшись, Баурджин протер глаза… и, разглядев сидевшего на кошме человека, закашлял снова. Хозяином шатра оказался сам Кара-Мерген, Черный Охотник, о чем, наверное, можно было бы догадаться и раньше.

– Ты – музыкант? – жестом пригласив сесть, осведомился хозяин шатра.

Невысокий, но крепкий и жилистый, с желтым лицом и узкими пронзительно черными глазами, он походил скорее на татарина или тангута, нежели на обитателя северных монгольских сопок. Над правой бровью – белесый шрам. Ага! И меч самурая – вот он, в изголовье! Короткий офицерский меч… Честно говоря, так себе меч – фабричный. Да, похоже, и владелец относился к этой вещице без особого почтения, видно сразу – сняв, небрежно бросил куда ни попадя. А если попробовать дотяну… А смысл? То-то и оно, что никакого.

Кара-Мерген вдруг усмехнулся:

– Не понимаю, как может быть музыкантом глухой?

А ведь он точно не местный, южанин. Слишком растягивает слова – именно так говорят на юге, в Гоби, и в тангутских степях.

– Я не совсем музыкант, – негромко промолвил нойон. – Скорее улигерчи – сказитель.

– Замечательно! – Черный Охотник явно обрадовался. – Сказители – это как раз то, что нужно.

– Кому нужно? И что?

– Не спеши – замерзнешь, улигерчи, – надменно хохотнул Кара-Мерген. – И не задавай лишних вопросов, ты получишь вполне достаточные пояснения. В общем, дело несложное…

Примерно через час Баурджин покинул черный шатер и, подойдя к своим, натянуто улыбнулся:

– Дальше едем с ними.

– Хорошо, едем. – Гамильдэ-Ичен вскинул глаза. – Только хотелось бы поточнее узнать, что это за люди?

– Догадайся.

– Джамухи? Вижу, что угадал. Ну, кому тут еще быть-то?

Пристроившись позади главных сил сотни, «господа артисты» – куда деваться? – поехали следом. Не своею, конечно, волей, но… утешало одно – направлялись они, по всей видимости, в очень нужном для порученного дела направлении – в стан Джамухи!

А предложенное – точнее, навязанное – Черным Охотником дело и впрямь оказалось не таким уж и сложным. Просто нужно было сочинять и распространять всяческие гнусности о Темучине и его людях – как в стихах, так и в прозе. Поездить по кочевьям, так сказать, просветить аратов… под чутким присмотром доверенных воинов Кара-Мергена. Такой вот получался агитпроп. Наверняка сия задача был поручена не только группе Баурджина, но и всем прочим странствующим певцам, кои попадались на глаза людям Черного Охотника.

Рассказывать гнусные страшилки о Темучине? Плевое дело. Только вот как быть с понятием чести? Этот вопрос почему-то сильно интересовал Гамильдэ-Ичена.

Баурджин усмехнулся:

– Честь? А мы с тобой кто, Гамильдэ? Может, ты забыл, зачем мы едем к врагам?

– Нет, а что?

– А то, что для нас главное – выполнить задание. А для этого нужно использовать все подручные средства. Как вот – предложение Кара-Мергена. Надо сказать, очень даже настойчивое предложение, из тех, от которых невозможно отказаться.

А Алтансух вообще ничего не спрашивал – молчал всю дорогу. Наверное, следовал пословице про молчаливого дурня. Хотя, наверное, зря так о парне…

Между тем дорога расширялась, лес, росший по ее краям, редел, а сопки становились все ниже и ниже, пока наконец не превратились в просторную долину, тянувшуюся вдоль реки. Сразу, едва только выехали из леса, бросилась в глаза изумрудная зелень трав. Подул медвяной ветер, гоняя по траве светло-зелено-голубые волны, тысячи цветов вспыхнули разноцветными россыпями, радуя душу и сердце.

Баурджин невольно поискал глазами любимые цветы. Нашел! Вон они, взорвались огненно-алыми брызгами на пологом склоне. Ну, точно…

– Клод Моне, – тихо произнес нойон.

Едущий чуть впереди Гамильдэ-Ичен тут же обернулся в седле:

– Что?

– Так… ничего. Смотри-ка, кажется, гроза собирается!

Баурджин кивнул на синие тучки, бегающие по краю неба.

– Не-а, не будет дождя, – беспечно рассмеялся Гамильдэ-Ичен. – Ветер разгонит. Эх… – Юноша вдруг помрачнел. – Все бы хорошо, да только б нам Барсэлука не встретить! Ну, этого…

– Игдоржа Собаку, – задумчиво подсказал нойон.

Действительно, как бы не встретить… Хотя если разобраться – что он о них знал, этот Игдорж Собака? Только то, что они торговцы, а не музыканты. Конечно, подозрительно… Но ведь – одно другому не мешает. Были торговцами, а когда из-за разбойников лишились товаров, переквалифицировались в музыкантов – жить-то на что-то надо. Так то оно так… И все равно, лучше бы не встречаться с Барсэлуком.

Не доезжая до излучины реки, отряд Черного Охотника свернул в небольшую рощицу и, миновав ее, оказался у берега, белого от расставленных во множестве гэров. Каждая юрта была затейливо украшена, орнамент почти нигде не повторялся, из чего Баурджин тут же заключил, что каждый гэр принадлежит представителю какого-то рода, верного Джамухе. Было очень похоже, что эти представители собрались на съезд – курултай. Нойон возликовал, сдерживая радость – оказывается, очень вовремя подвернулся ему Кара-Мерген, очень вовремя. Курултаи по пустякам не собирали.

Часовые на сытых конях, в кожаных нагрудниках, в шлемах, с круглыми маленькими щитами и короткими копьями, завидев отряд, почтительно приветствовали его командира. Кивнув им, Кара-Мерген обернулся и велел ближайшему воину подозвать музыкантов.

– Видите эти гэры? – с надменной гордостью произнес Черный Охотник. – Поистине неисчислима сила воинов великого хана Джамухи! Мои верные слуги укажут вам гэры, которые вы должны будете посетить, и будут сопровождать вас.

Кара-Мерген ухмыльнулся и, хлестнув плетью коня, помчался к небольшой площади перед самым высоким и красивым гэром. В кругу очистительных костров там стояли часовые – могучие воины в сверкающих панцирях из железных пластин. Над юртой, укрепленное на высоком шесте, развевалось на ветру красное девятихвостое знамя – символ мужества, победы и силы. Судя по всему, это и был гэр верховного хана Джамухи.

– Поезжайте за мной, – дотронувшись плетью до коня Баурджина, произнес широкоплечий воин в кожаном нагруднике и с двумя саблями у пояса.

В одной из сабель молодой нойон тут же признал свою, и воин, перехватив его взгляд, ухмыльнулся:

– Твое оружие в надежных руках, хогжимчи! Не думаю, чтоб оно тебе скоро понадобилось.

– Да, но все же хотелось бы получить его при отъезде. Сам знаешь, уважаемый, что нужно в дальней дороге – добрый конь, лук со стрелами и хорошая сабля. Так вернешь?

– Если на то будет приказ, – уклончиво отозвался воин.

Кроме него, невольных гостей сопровождали еще двое воинов, так что получалось трое на трое. Не самый плохой расклад: как видно, Черный Охотник не очень-то высоко оценивал воинские качества странствующих музыкантов. А, между прочим, напрасно!

Трое на трое. На такие шансы можно было ловить. Трое на трое… если не считать многих тысяч воинов, располагавшихся по всей видимой округе.

Первый гэр, куда они завернули, принадлежал жилистому вислоусому старику, старейшине рода Кабарги. На курултай он явился, как и положено, с кучей воинов и домочадцев, которые восприняли появление хогжимчи с большим интересом.

– Они споют вам песнь о страшных ужасах, творящихся на земле Темучина, бывшего беглого раба и разбойника, – войдя в гэр, важно заявил главный страж – тот самый, широкоплечий, с двумя саблями. Звали его Кэргэрэн Коготь. Почему именно Коготь, Баурджин не спрашивал – зачем? Тут были более интересные дела.

Хозяин гэра самолично протянул гостям серебряную пиалу с кумысом, символизирующим чистоту помыслов и побуждений. Как и положено, нойон принял напиток двумя руками, отпил и, поклонившись на четыре стороны, передал чашу Гамильдэ-Ичену, а уж тот, проделав те же манипуляции, – Сухэ.

После чего все расселись на кошмах – немного перекусить. Не принято был переходить сразу к делу, даже если и дело это состояло в усладе слушателей. Люди Кара-Мергена отлично понимали это, а потому и не нервничали, не подгоняли.

– Пусть счастье никогда не покинет этот гэр и его обитателей, – слегка обглодав баранью лопатку – почетный кусок! – Баурджин, по обычаю, передал ее своим спутникам. – Далеко ль ваши пастбища?

Обычный вопрос, предусмотренный правилами вежливости, не должен бы вызвать никакого подозрения у стражей. И кажется, не вызвал – все трое воинов, довольно сопя, поглощали вареные бараньи мозги – вкуснейшее блюдо!

– Наш род кочует по восточным берегам озера Буир-Нур, – пояснил старик.

Буир-Нур! Так вот они откуда! Это очень, очень близко от кочевий Темучина. Только переправиться через реку Халков – Халкин-Гол.

– Достаточно ли там травы этим летом? Сыт ли скот?

Тоже обычные вопросы, их и полагалось задавать в гостях.

– Спасибо, скот сыт и травы хватает. Правда, давненько уже мы не были в родных кочевьях – с весны. А как вы? Какие новости?

– Все хорошо, слава богам и вечно синему небу, – окунув палец в пиалу, Баурджин побрызгал кумысом на четыре стороны, после чего сказал, словно бы между прочим: – Я знаю ваши места, там трудно кочевать – сопки, ущелья, овраги. Видать, в вашем роду много мужчин…

– Три сотни воинов на сытых конях выставил мой род под знамена великого Джамухи! – с гордостью отозвался старик.

Три сотни воинов из рода Кабарги, чьи кочевья – на восточном берегу озера Буир-Нур…

– Уважаемые хогжимчи хотят пропеть вам песни о гнусном клятвопреступнике Темучине – конокраде и пожирателе людей, – покончив с мясом, Кэргэрэн Коготь явно намекал гостям о том, что пора бы и приступить к делу.

Ого, вот как! Оказывается, Темучин здесь известен как клятвопреступник, конокрад и пожиратель людей, надо же!

Баурджин улыбнулся и кивнул своим:

– Богино дуу – короткая песня о Темучине.

Сухэ негромко ударил в бубен. Гамильдэ-Ичен тронул струны хура.

– Это было давно, давно, давно-о-о-о-о… – как можно более уныло затянул нойон. – Когда покинувший свой род Темучин рыскал в степях от Онона да Керулена, один, как побитый пес.

– Побитый пес! – восхищенно причмокнул хозяин гэра. Видать, это выражение пришлось ему по вкусу.

Гамильдэ-Ичен скривился.

– А потом сколотил шайку-у-у-у… – продолжал выть Баурджин, более-менее ритмично пересказывая вкратце историю «бандформирования» Дикой Оэлун и ее «гнусных дел».

К его удивлению, песня понравилась не только хозяевам, но и стражам. После ее окончания и те и другие шумно выражали свое одобрение, со смаком повторяя понравившиеся слова и выражения:

– Злоковарный дух Тьмы!

– Черный, как его же мысли!

– Побитый пес, однако! Побитый пес.

Песню пришлось повторить «на бис», пусть даже не очень похоже на первый предложенный вариант, но тем не менее. После чего Баурджин затянул «длинную песнь» о «славных деяниях великого воителя Джамухи-хана», в которой достаточно традиционно описывались многочисленные военные походы, сражения, пиры и охоты.

Судя по реакции слушателей, и эта песнь им пришлась по душе. Дотронувшись до локтя Баурджина, Кэргэрэн Коготь мотнул головой – мол, пора. Пора так пора… Молодой нойон и его музыканты поднялись и, поклонившись, покинули гэр под восторженные восклицания слушателей. У самого выхода Кэргэрэн Коготь неожиданно задержался, с уважением осматривая прикрепленные над притолочиной белые шелковые ленточки с черными уйгурскими письменами:

– Вай, откуда у тебя это, уважаемый?

– Эти волшебные, притягивающие удачу письмена подарил мне когда-то один ученый уйгур! – тут же похвастал хозяин. – Славно, когда такое висит над дверью гэра.

– Да, славно, – с некоторой даже завистью кивнул страж. – Мне тоже обещали такие. Наврази-Кутук, писец хана.

– Думаю, сей достойнейший человек обязательно сдержит свое слово!

Кэргэрэн улыбнулся:

– Я тоже так думаю.

Так вот и бродили «музыканты» со своими стражами по разным гэрам в течение почти всей недели. С тем же репертуаром и неизменным успехом. Информации было столько, что Баурджин едва успевал фиксировать.

– Род Седобородого Кашгырчака. Тайджиутский род, кочевья – к западу от Аргуни, четыре сотни воинов.

– Род Почитателей Огня. Сальджиуты, кочевья – в трех днях пути к югу от тайджиутов. Пять сотен воинов. Примечание – имеют давнюю вражду с тайджиутами и меркитами.

– Люди Зеленого Камня. Откочевавший найманский род. Христиане. Не любят и не доверяют язычникам, тем не менее – поддерживают Джамуху. Две сотни воинов.

– Род Красных Поясов… Три сотни воинов.

– Род Оленя… Две сотни…

– Род Волка… Три с половиной…

– Род Чэрэна Синие Усы…

Чэрэн Синие Усы!

Хорошо, Кэргэрэн Коготь сказал о нем прежде, чем подъехали к гэру. Вот уж с кем никак не нужно было встречаться! И не потому, что в роду Чэрэна – исключительно плохие люди, нет, вовсе даже наоборот! Только вот в этом роду «господ музыкантов» знали как торговцев… и неплохих воинов. Не стоило давать лишний повод для подозрений, и без того контроль за всеми перемещениями хогжимчи был неусыпным.

– А стоит ли к ним ехать сегодня, Кэргэрэн-гуай? – устало потянулся нойон. – Может, лучше отдохнуть, а то у меня уже давно шумит в голове от выпитой арьки. Да и поздно уже…

Баурджин кивнул на небо, и в самом деле – быстро темнеющее.

– Боюсь, завтра мы уже не сможем заехать к ним. – Начальник стражей тоже посмотрел в небо и, повысив голос, торжественно провозгласил: – Завтра – курултай!

Вот как… Уже завтра. Интересно будет послушать.

Как и всегда, ночевали в гостевом гэре вместе со стражами. Как успел заметить нойон, один из стражей, выполняя приказ Кара-Мергена, все время бодрствовал, присматривая за гостями, пока остальные его соратники спали.

Едва улегшись, уснули и Сухэ с Гамильдэ-Иченом, а вот Баурджин не спал – ворочался, повторяя про себя всю полученную информацию: род Почитателей Огня, род Зеленых Камней, род Оленя… Чэрэна Синие Усы… Интересно, старый Хоттончог из рода Черного Буйвола со своей красавицей дочкой тоже здесь? Наверное, так… Красивая девочка эта Гуайчиль. Своеобразная. Смуглая, как мулатка. Гуайчиль…

Оп!

Нойон неожиданно для себя вздрогнул от пришедшей на ум мысли. А что если всю информацию записать? Уж тогда точно не позабудешь, не перепутаешь всех этих Хоттончогов, Кашгырчаков, Чэрэнов… Ну, да – записать! И записать – по-русски, уж этот-то язык здесь точно никто не разберет. А в случае если найдут записи, всегда можно будет что-нибудь придумать, выкрутиться. Скажем, эти странные письмена и никакие не письмена вовсе – а просто узоры или вот, ноты… Кстати, каким глазами этот стражник не так давно смотрел на письмена под притолочиной какого-то гэра?! И ему их, кстати, обещал какой-то там писец… Та-ак…

– Кэргэрэн-гуай, – Баурджин подсел к тлеющему очагу. – Есть здесь поблизости писцы?

– Писцы? – удивился стражник. – А зачем они тебе понадобились, улигерчи?

– Хочу записать некоторые песни, – широко улыбнулся нойон. – Боюсь позабыть.

– Ты… Ты владеешь искусством письма, улигерчи?! – Кэргэрэн Коготь был поражен.

– Ну да, – скромно потупился Баурджин. – Меня как-то обучил один знакомый уйгур. Так как насчет писцов? Вот бы попросить у них чернильницу с тонкой кисточкой и кусочек шелка. Часть записей я бы подарил тебе, уважаемый Кэргэрэн, – ведь написанное имеет волшебную силу. Между прочим – чудесный подарок супруге… или наложнице.

– Волшебную силу… – шепотом повторил воин. – Да, я слышал об этом. Хорошо! Будь по-твоему!

Хлопнув в ладоши, Кэргэрэн Коготь разбудил напарников и послал одного из них в соседний гэр.

– Передай поклон от меня уважаемому Наврази-Кутуку, – напутствовал уходящего страж. – Скажи, я обязательно загляну к нему, как только появится время.

Стражник отсутствовал недолго: как видно, писец был человеком дела. Наверное, не прошло и десяти минут, как посланец вернулся и вытащил из-за пазухи красивую яшмовую чернильницу с аккуратной крышкой, тоненькую цзинскую кисточку и отрез белого шелка.

– Белый… – Баурджин с видимым удовольствием разложил все принесенное на низеньком столике у очага. Отвязав шелковую ниточку, открыл крышку чернильницы, обманул кисточку, улыбнулся – первый раз в первый класс!

– Я напишу, чтобы тебя никогда не покидала удача, Кэргэрэн-гуай. Чтоб твои табуны, стада и отары были многочисленны и тучны, чтоб всегда была остра сабля, а стрелы – метки и быстры. И чтобы к тебе и к твоему гэру были благосклонны боги.

Разорвав шелк на две половины, нойон деловито зашуршал кистью, ловя на себе благосклонные взгляды стража. Быстро покончив с работой, дождался, когда написанное подсохнет, протянул шелковое полотнище…

Кэргэрэн Коготь лишь восхищенно цокнул:

– Вай, улигерчи-гуай!!!

Еще бы не цокать – уж Баурджин постарался, вывел буквицы-иероглифы одну к одной, словно лозунг по поручению парткома писал – «Слава великому советскому народу – строителю коммунизма!»

Оставив стражника любоваться только что созданным произведением искусства, нойон занялся непосредственно своим делом. Сначала от всей души намалевал вертикальные уйгурские письмена, а уж под ними – тоненько-тоненько – принялся писать то, что надо. Сокращенно, конечно же:

Кашгырчак, зап. Арг. 400, Поч. Огня. 3 дня пути. Юг. 500, Зел. Кам. Найманы. 200.

Написав все, что помнил, безжалостно разбудил Гамильдэ-Ичена, пользуясь тем, что к этому времени Кэргэрэна сменил другой воин, самый молодой из всей троицы.

– Напомни-ка мне ту песню, Гамильдэ, что пел в кочевье Чэрэна, – нарочито громким шепотом попросил нойон и, уже тихо, добавил: – Вспоминай, сколько у него воинов?

– Ага-а-а… – Гамильдэ-Ичен совсем по-мальчишески взъерошил волосы пятерней. – Сейчас вспомню… Чэрэн… Чэрэн Синие Усы… Боргэ… Девушка с глазами, как весенние травы. А как она смеется! Какие чудесные ямочки у нее на щеках, какая улыбка!

– Ты давай не о девушке! О деле.

– Да-да, конечно… Сейчас… – какая-то загадочная улыбка так и не сходила с губ юноши.

– Кстати, не вздумай встречаться с этой своей Бортэ…

– С Боргэ, Баурджин-гуай.

– Ну, с Боргэ… Это пока нам не надо. Вспомнил воинов?

Гамильдэ-Ичен прошептал цифры, добросовестно записанные нойоном.

– Теперь вспоминай весь наш путь. Помнишь, мы как-то раскладывали ветки и камешки?

– Помню… Но как бы… Если вдруг…

– Понял тебя, Гамильдэ. Мы зашифруем все особыми значками-буквами.

– Осмелюсь спросить, что сделаем?

– Заши… Изобразим.

– А, понятно. Послушай-ка, Баурджин-гуай, мне кажется, что наш Сухэ…

– Что – Сухэ?

– Да нет… ничего. Просто он какой-то стал не такой. Дерганый какой-то.

– Все мы тут дерганые, Гамильдэ!

Совместными трудами где-то ближе к утру информационно-картографическое полотнище было готово. Баурджин сперва хотел было спрятать его в гуталах либо под одеждой, но, подумав, просто повязал поверх пояса, так чтобы хорошо были видны уйгурские буквы. А что такого? Всего лишь пожелания удачи. Такое многие носили – ничего подозрительного.

Ну, естественно, сей пояс и не вызвал никаких подозрений, когда, проснувшись рано утром от рева длинных труб, все обитатели гэров валом повалили на плоский берег реки. Резвая Аргунь несла свои бурные воды на север, где-то в южносибирских лесах сливаясь с Амуром. Широкая долина, где траву уже частично съели табуны коней, простилалась от самой реки до высоких сопок, наверное, километров на семь, по прикидкам Баурджина.

Ржали кони, пели трубы, торжественный рокот барабанов, казалось, достигал сопок. Выкатившееся на небо солнце светило так ярко и празднично, что у Баурджина на миг померкло в глазах. И послышалось вдруг, и привиделось в бушующем реве толпы:

– Здравствуйте товарищи бойцы!

– Гав-гав-гав-гав-ал! – Здравия желаем, товарищ маршал!

И по брусчатке мостовой, чеканя шаг, один за другим проходят полки. За ним – танки, в основном Т-26, но и были и БТ. Вот тягачи с пушками. Вот, грохоча гусеницами, проползла многобашенная громада Т-35, танка, скорей устрашающего, нежели эффективного. А вот в небе раздался быстро приближающийся гул – то тяжело плыли новейшие бомбардировщики ТБ, а после них вихрем пронеслись истребители, краснозвездные «ястребки» – И-15, И 16, «чайки»…

– Гав-гав-гав-гав-ду! – Служим трудовому народу!

И песня:

Нам разум дал стальные руки-крылья,

А вместо сердца – пламенный мотор!

– Гав-ав-ав-ав…

– Слава великому хану!!!

Девять раз протрубили трубы. Девять раз собравшиеся прокричали здравицу хану.

Присмотревшись, Баурджин увидал наконец Джамуху. Далеко впереди, на белом коне, в ослепительно-белом тэрлэке из сверкающего на солнце шелка. Красный княжеский пояс, красные гуталы, красная попона под седлом. И синие, как небо, перья на шлеме.

– Слава великому Гурхану – Джамухе!

Интересно, где же Кара-Мерген? Что-то его не видно поблизости. Вероятно, не хочет омрачать своим нарядом праздничное торжество. Так переоделся бы, не все же время ходить в черном…

Баурджин обернулся и удивленно моргнул – интересно, кому это так улыбается Гамильдэ-Ичен? Ах, ну, конечно же… Вон она, Боргэ, пресловутая внучка Чэрэна Синие Усы. Слава Богу, хоть самого Чэрэна не видно поблизости. А Боргэ, верхом на белой кобылице, уже подъезжает ближе, безо всякого смущения протискиваясь сквозь конный строй воинов. Красивая, в общем, девчонка. Зеленоглазая, с ямочками на щечках и смешным вздернутым носиком. Ей бы еще бантики и передник – ну, вылитая школьница-восьмиклассница! Впрочем, по возрасту она, наверное, даже где-то подходит.

Между тем, к неописуемой радости Гамильдэ-Ичена, девушка наконец подъехала вплотную. Заулыбалась:

– Сонин юу байна у? Какие новости?

– Слава Богам, все хорошо, – сладко улыбнулся в ответ нойон. – А как у вас? Тучны ли стада, хватает ли на пастбищах трав?

– Спасибо, хватает… ой, смотрите-ка! – Боргэ приподнялась в стременах, вытянув шею.

Джамуха, оказывается, уже спешился, и сейчас девять самых сильных воинов-багатуров поднимали его на белом войлоке к высокому вечно синему небу.

– Слава Джамухе!

– Слава великому хану!

– Гурхану слава!

– Достойно побьем всех врагов!

– Вперед, вперед! Смерть кровавому Темучину!

Ну, как же без этого! Верховным ханом Джамуху только что провозгласили, теперь начался политпросвет. Ну а после, так сказать, торжественно-официальной части будет устроено народное гулянье с состязаниями конников, лучников, силачей. Ну и, конечно, с песнями хогжимчи – уж как же без них-то!

– Что за девушка? – показав глазами на только что отъехавшую Боргэ, негромко спросил Кэргэрэн Коготь.

– Так, одна знакомая. Мы были гостями в ее роду.

– Красивая.

Боргэ обернулась в седле, словно почувствовала, что речь зашла о ней, помахала рукой, крикнула:

– Эй, Гамильдэ! Приходи в гости в наш гэр. Ну, и вы тоже, господа торговцы.

– Торговцы? – недоуменно произнес стражник.

– Да, – Баурджин улыбнулся. – Мы продали им кое-что из нашего снаряжения.

– Хэй-гей, Боргэ! – словно бы опомнившись, замахал руками Гамильдэ-Ичен. – А где ваш гэр-то?

Девчонка показала рукой:

– Во-он у того тополя.

Гамильдэ-Ичен даже не скрывал радости. Чуть отъехав от него, нойон склонился к стражу:

– Уж придется тебе отпустить парня, Кэргэрэн-гуай, иначе, что поделать, сбежит!

– Я б и сам сбежал, – признался вдруг Кэргэрэн Коготь. – К такой-то красивой девке! Да пусть его идет. Вовсе не он в вашей компании главный, верно, Баурджин-улигерчи?

Баурджин засмеялся – а что ему еще оставалось делать? Лишь повернулся к Сухэ, заметил, что, похоже, сегодняшнюю ночь им придется коротать вдвоем, исключая, конечно, стражей.

А стража, в лице главного – Кэргэрэна, с сегодняшней ночи явно благоволила к опекаемым лицам, точнее – к Баурджину. Еще бы, сделать такой царский подарок! Не у многих висели над входом в гэр подобные пожелания, совсем не у многих. Молодой нойон чувствовал – пора уходить. Все самое главное – ну в основном – уже вызнано: течение Аргуни, пастбища, горные тропы и перевалы, расположение кочевий, роды и количественный состав воинов, вооружение… Ну и сегодня наконец точно обозначились приоритеты только что избранного великого хана – война! Война с Темучином!

Поставленная задача выполнена. Осталось только доложить. И – как можно быстрее.

Гамильдэ-Ичен сегодня получит увольнительную для свидания с Боргэ… Несомненно, этим следует воспользоваться. Бежать! Бежать! Вряд ли Черный Охотник отпустит хогжимчи подобру-поздорову. Скорее всего – вообще не отпустит, велит ехать вместе с войском, когда начнется поход. А когда начнется поход? Когда начинаются все большие войны – зимой или в конце осени. Раньше просто никак не привести в движение столь большую массу людей, у каждого из которых должно быть достаточное количество лошадей, сильных и сытых, запас еды и всего прочего. Каждый кочевник – воин. Но одновременно с этим он еще и скотовод. А осенью – время забивать скот, перегонять его на зимние пастбища, так что вряд ли военный поход случится раньше. Отправить людей сейчас значило бы столкнуться с явным недовольством и саботажем – не так уж и сильно сплочены племена, не так уж и сильно доверяют они Джамухе. Отправиться черт-те куда? А кто будет пасти скот? А перегонять? Забивать? Делать запасы? Где гарантия, что война закончится к осени? Никакой гарантии нет. Да и путь к берегам Керулена не столь уж и близкий, к тому же – весьма непростой.

Нет, Джамуха вовсе не дурак, чтоб идти на такой риск. И перед походом, как водится, он должен обязательно объявить всеобщую охоту. И не только для того, чтобы пополнить запасы. Именно там, на охоте, род притирается к роду, именно там люди учатся действовать сообща, именно там… Как бы узнать, когда Джамуха планирует это охоту?

А вот так – взять да спросить!

Баурджин прищурился и посмотрел на главного стражника:

– Знаешь что, Кэргэрэн-гуай? Я бы осмелился попроситься на августовскую охоту. Как ты думаешь, великий хан позволит в ней участвовать нам, хогжимчи? Ведь мы здесь чужие!

– Охота? – Стражник ухмыльнулся. – Вот уж, поистине, желание благородного мужа! Я сам попрошу за тебя Кара-Мергена. Он, конечно, человек страшный, но, думаю, против вашего участия возражать не будет. Только охота с чего ты взял, что охота начнется в августе?

– А, не помню уже, – махнул рукою нойон. – Где-то от кого-то слышал. Болтали.

– Врут все твои болтуны! Большая охота объявлена на начало осени. А уж после нее… сам понимаешь.

– Да уж. – Баурджин пожал плечами. – Чего тут непонятного? Признаться, и я бы с удовольствием помахал саблей в военном походе!

– И захватил бы в полон с десяток чернооких дев – пылких любовниц! – захохотал Кэргэрэн Коготь. – Что, скажешь, не так ты думаешь?

– Не так, – нойон усмехнулся, – не один десяток пылких в любви дев, Кэргэрэн-гуай. А – два! Или даже – три.

– Три?! Однако! Управишься ли со всеми, улигерчи?!

– Уж постараюсь.

Ближе к вечеру утомившиеся музыканты в сопровождении стражей – куда же без них? – неспешно направились к гостевому гэру. Повсюду в лагере горели костры, тянуло запахом вареной баранины и кумыса. Где-то пьяно орали песню, где-то плясали, с десяток упившихся арькой аратов храпели в самых неожиданных местах – даже близ ханского гэра. Никто их не трогал – праздник есть праздник.

Несколько охрипший от песнопений Гамильдэ-Ичен нетерпеливо оглядывался на старый тополь – именно там располагался гэр Чэрэна Синие Усы, жилище Боргэ…

Кэргэрэн Коготь, подмигнув Баурджину, похлопал юношу по плечу:

– Ну, скачи, парень. К утру чтобы явился – пойдем к Кара-Мергену. Думаю, он оставит вас в рядах наших воинов – и это мы обязательно отметим!

– А я б и сегодня не прочь отметить, – проводив взглядом галопом метнувшего коня Гамильдэ, хохотнул нойон. – Выпили б арьки, поговорили. Правда вот, извини, петь не могу – охрип уже.

Стражник кивнул:

– Да я вижу. Вообще, хорошо стеречь тех, кто сам вовсе не стремится никуда бежать. И дурни бы вы были, если б стремились – уж явно, захватите в походе много всего, а если повезет, то сам великий хан пожалует вам кочевья и пастбища! Ты меня извини, Баурджин, но, мне кажется, стезя воина куда как лучше занятия улигерчи!

– Ты прав, приятель, – улыбнулся нойон. – Вот если б хан внял нашим мольбам…

– Не хан – Кара-Мерген. Доверенное лицо самого хана.

– Он, кажется, с юга?

– Откуда ты взял?

– Говорит, как южанин. Впрочем, он мне не интересен, – увидев, как нахмурился страж, поспешно добавил Баурджин.

– И правильно. – Кэргэрэн Коготь зачем-то оглянулся и приложил палец к губам. – Тсс! Что касается Кара-Мергена – никто о нем ничего не знает. И не должен знать!

– Да и ладно, не больно-то и хотелось. Лишь бы разрешил вступить в войско!

– Разрешит. Уж я за тебя похлопочу, Баурджин-гуай.

С точки зрения Баурджина-Дубова, в лагере Джамухи царили самый настоящий разброд и анархия. Никакой дисциплины и в помине не было, несмотря на все потуги Черного Охотника и его людей… тоже не особо дисциплинированных, взять хоть бы вот этих стражей – Кэргэрэна и его подчиненных. Вот, сейчас будут с охраняемыми объектами арьку глушить – запросто. И никто им тут не указ. А иначе и быть не может – слишком уж разнокалиберный народец собрался: враждующие племена, плюс еще и по религии разные – христиане, язычники, буддисты. Язычников, похоже, большинство.

Как и предположил Баурджин, разговор продолжился в гэре за баклажкой арьки. Правда, подчиненные Кэргэрэна Когтя ее не пили – были выставлены наружу охранять гэр, да и сам начальник прикладывался к горячительному напитку поскольку-постольку, не очень-то и много… как и нойон. Гамильдэ-Ичен гостил у своей возлюбленной, что же касается Сухэ – так тот вообще не пил и явно выглядел озабоченным. Даже на месте не сидел, ерзал, словно бы ждал чего-то. Наверное, тоже присмотрел себе какую-нибудь девицу и теперь думал, как отпроситься. Ну, пока не отпрашивался, видать, стеснялся.

Баклажка уже опустела наполовину, когда Баурджин, почувствовав тяжесть в мочевом пузыре, вышел за гэр, отлить. Стоял, глядя на журчащую струю, и чувствовал над головою высыпавшие на небо звезды. Думал. Хорошо было бы поручить Гамильдэ поговорить с Боргэ насчет лошадей… да и вообще – насчет побега. Само собой, не во все посвящая. Да, хорошо было бы. Жаль, не успел сказать. Впрочем, Гамильдэ не дурак – сам догадается.

Поправив полы дээла, Баурджин направился обратно в гэр… и вдруг замер, услыхав разгоравшийся у входа скандал. Да-да, именно скандал – разговор сразу же начался на повышенных тонах:

– Впустите меня! – требовал невесть откуда явившийся гость. – Я должен лично увидеть всех хогжимчи.

– Не можем! – упрямо отвечали воины. – Без разрешения старшего – не можем.

– О, небо! – Гость посмотрел на луну. – Так позовите его, в конце-то концов!

Господи!

Баурджин только сейчас рассмотрел скандалиста.

Барсэлук!!!

Вернее – верный слуга Кара-Мергена Игдорж Собака!

Что же, стражники его не знают? Или просто так – выпендриваются? А ведь могут и не знать, вполне вероятно – Черному Охотнику не нужно, чтобы весь лагерь знал в лицо исполнителя его тайных дел.

– А с чего мы должны его звать? – Воины были непреклонны, дотошно исполняя данный командиром приказ. – Нам велено и самим не входить и никого не впускать. Как же мы ему о тебе доложим? Как позовем? Хотя… если ты немножко подождешь, тут есть один человек, он только что вышел и сейчас…

– Небо!!! – Барсэлук воздел над головой руки. – Небо еще не видело таких тупых типов, как вы! Ну, вот же пайцза!

– Э, ты поосторожнее, парень, – воины явно обиделись, – за такие слова можно и схлопотать. А эта пластинка… Мы никогда таких не видали, что ты ее нам суешь?

– О небо! О великий Тэнгри! Ну, не самого Кара-Мергена же мне звать?!

Спору положил конец Кэргэрэн Коготь. Выглянул из гэра, сплюнул и произнес почти как чистый русак:

– Что за шум, а драки нету? Что тут за тип?

– Я Барсэ… Тьфу ты – Игдорж Собака!

– Какая еще собака?

– Если ты десятник Кара-Мергена, то должен был обо мне слышать. Вот моя пайцза, у твоих дурней.

– За дурней сейчас схлопочешь!

– О великий Тэнгри! Да как же еще вас назвать?!

– Ах ты, пес! И правда – собака!

– Цыц!!! – внимательно рассмотрев пайцзу, прикрикнул на парней Кэргэрэн и, почтительно вернув металлическую пластинку гостю, кивнул на вход в гэр. – Прошу, уважаемый Игдорж. Извини моих воинов – они не во все тонкости посвящены.

– Вижу.

Надо ли говорить, что во время всей беседы Баурджин вовсе не стоял столбом, а, прижавшись к земле, прятался за пологом гэра?

Появление Барсэлука, честно говоря, его встревожило. Но гораздо больше огорчило другое – слова Сухэ, появившегося в проеме юрты.

– Сонин юу байнау, Барсэлук-гуай, – спокойно произнес тот, приветствуя Игдоржа Собаку. – Долго же ты заставил себя ждать.

Глава 10

Побег

Июль – август 1201 г. Северо-Восточная Монголия

Вблизи горы сойдем с коней,

Там наши пастухи коней

Найдут себе огонь и искры!

Л. Данзан. Алтан Тобчи

Барсэлук и Сухэ! Невероятно! Впрочем, а почему бы и нет? Над Сухэ любили подшучивать, и недалекий парень, вполне возможно, принял незлобивые насмешки всерьез. Затаил обиду, и вот тут как раз подвернулся удобный случай отомстить, сорвав поручение Темучина. Интересно, что ему обещал Барсэлук, вернее – Игдорж Собака? Хотя – вот это как раз и неинтересно, гораздо интереснее – что ему выболтал Сухэ? Неужели – все?

Баурджин осторожно отполз в сторону и, поднявшись на ноги, быстро пошел прочь. Навстречу то и дело попадались пьяные – праздник! – останавливались, смеялись, хлопали нойона по плечу и предлагали выпить. Молодой человек не отказывался – отказ выглядел бы подозрительно, – а заодно с дармовой выпивкой расспрашивал, как пройти к гэру Чэрэна Синие Усы. Дело осложнялось тем, что здесь сейчас было много приезжих, которых мало кто знал.

Кажется, в той стороне гэр Чэрэна. Где тополь. Нет, во-он у того тополя, не у этого… А может, и у следующего…

Нойон по очереди обошел все тополя, растущие на окраине лагеря. В звездном небе висел узенький золотистый месяц, и ночь, особенно вдали от скопища гэров, казалась светлой, а травы в долине – серебряными, словно море в пасмурный непогожий день. И так же, как и на море, в долине пробегали волны – то гнул траву налетавший с реки ветер.

Ага… Кажется, это гэр. Последний. Ну да, вот и тополь. Баурджин осмотрелся и тут же отпрянул, прячась за стволом, – из гэра выскочили двое и, прыгнув на лошадей, поскакали в долину. За спиной одного из всадников колыхались косы. Девчонка! Ну да, наверное, это Боргэ! А парень, значит, Гамильдэ-Ичен, никак иначе. Хотя, конечно, может быть, все и не так – мало ли влюбленных парочек в кочевье Чэрэна Синие Усы. Кстати, почему его так прозвали? Надо будет спросить…

Проверить! Обязательно проверить, рвануть следом, ведь если эти двое – влюбленные, они явно не будут скакать долго. Чуть-чуть отъедут, и…

Оставив рассуждения, Баурджин со всех ног бросился в долину. Поначалу, где трава была вытоптана лошадьми, бежалось легко, а вот потом, когда серебряные ночные травы поднялись до пояса и выше, стало гораздо труднее переставлять ноги. Правда, недолго. Не прошло и пяти минут, как нойон услыхал стоны. Ну да, во-он и лошади, а влюбленные, как видно, уже успели спешиться и упасть в траву. Конечно, не стоит им мешать в таком деле, но, с другой стороны, промедление смерти подобно в самом прямом смысле!

Подойдя ближе, нойон покашлял, застыл… И, не дождавшись никакого эффекта, сделал еще несколько шагов… и едва не наступил на распластавшиеся в траве тела. Обнаженные, с серебристой от звездного света кожей, они сплелись меж собой в едином порыве любви…

– Боргэ! Боргэ! – громко шептал юноша. – Ты такая… такая… Я тебя так люблю!

– Я тоже… О Гамильдэ…

Баурджин облегченно перевел дух – не подвело чутье, все же не зря сюда шел! Выждал еще немножко, пока закончатся всякие шевеления, и, шагнув к влюбленным, негромко произнес:

– Сонин юу байнау?

– Кто здесь?! – Гамильдэ-Ичен вмиг восстал из травы и, узнав нойона, смущенно потупился. – Что-нибудь случилось?

– Случилось. – Баурджин не стал вдаваться в подробности при Боргэ. – Нам нужно немедленно уезжать.

– Но…

– Все обскажу по дороге. У тебя чья лошадь?

– Боргэ…

– Если вам надо, берите коней, не раздумывая. – Девушка накинула на плечи тэрлэк и посмотрела на Гамильдэ-Ичена с такой нежностью и любовью, что Баурджин даже позавидовал.

– Спасибо, Боргэ, – поблагодарил нойон. – Лошади нам действительно нужны. Но… что ты скажешь деду?

Девушка упрямо сжала губы:

– Ничего! Это мои лошади – что хочу с ними, то и делаю. Спросят, скажу – пустила пастись, да они и запропали, или украл кто. Тут ведь всякого народу полно.

Баурджин согласно кивнул:

– Да уж.

Оба вскочили на коней, Гамильдэ-Ичен нагнулся, обнимая Боргэ…

– Когда мы встретимся, Гамильдэ? – прошептала девушка.

– Скоро. Знай, я обязательно отыщу тебя, что бы ни случилось, и зашлю сватов. Ты слышишь? Что бы ни случилось! Помню об этом, Боргэ! Вот и Баурджин-нойон согласен стать моим сватом!

– Нойон? – Девушка изумленно перевела взгляд на Баурджина.

– Пожалуй, можно сказать и так, – усмехнулся тот. – Не всегда же мы были музыкантами. Прощай, Боргэ! Ты славная девушка.

– Прощайте. И да помогут вам боги пути.

Натянув поводья, всадники пришпорили коней и понеслись прочь, в серебряные травы летней монгольской ночи. Дул легкий ветер, принося прохладу и дыхание кочевий – запах горящих костров, кумыса и терпкого конского пота. Похожий на изгиб сабельного клинка месяц висел над сопками в окружении мириадов сверкающих звезд, под копытами коней стелилась степная трава.

– Куда мы едем? – Гамильдэ-Ичен на ходу повернул голову.

– На север! – отозвался нойон.

– Но… Зачем нам на север? Ведь пути наши – к югу.

– Так же думают и те, кто будет нас искать. Вернее, уже ищет. Отсидимся у лесных племен, выждем немного, а уж потом вернемся домой.

– Успеем до начала войны?

– Успеем.

– А где Сухэ?

– Предатель. Стакнулся с Барсэлуком.

– То-то он в последнее время казался мне подозрительным. Ну, да черт с ним!

– И верно… Постой! Сухэ знает о Боргэ!

– Боргэ – умная девушка. И хорошо соображает, что можно сказать, а что – нет.

У самых сопок путники резко повернули направо и, обогнув кочевье, погнали коней вдоль реки. На север, как и говорил нойон.

Проехав вдоль реки километра четыре, беглецы уткнулись в почти непролазные заросли и, спешившись, взяли коней под уздцы.

– Может быть, заночуем? – оглядевшись вокруг, предложил Гамильдэ-Ичен.

Баурджин покачал головой:

– Рано. Кара-Мерген умен и вполне может пустить по следу собак.

Юноша почесал голову:

– Тогда лучше переправиться через реку!

– Верная мысль, – одобрительно кивнул нойон.

Так и сделали. Разделись, сложив одежду в переметные сумы, и, заведя в реку коней, пустились вплавь, держась за луки седел. Река, хотя и широкая, в данном месте оказалась не столь уж и глубокой, и Баурджин чувствовал, как иногда ноги касались дна.

Вот и берег. Каменистое дно. Кусты. Выбравшись, беглецы немного посидели, прислушиваясь ко всем звукам ночи. Вот вскрикнула сойка… Захлопала крыльями сова… Пискнула полевая мышь – видать, угодила в когти. А вот где-то за рекой, на той стороне, жалобно завыл шакал.

Ни стука копыт, ни конского ржания… Ничего.

Как видно, уловка удалась – погоня наверняка понеслась на юг. А как рассветет, часть воинов Кара-Мергена бросится обшаривать окрестные сопки. Что ж, пусть шарят.

Кара-Мерген… Жаль, не удалось раскусить этого человека – совсем не было времени.

Взяв поводья коней, Баурджин с Гамильдэ-Иченом двинулись берегом, там, где было можно пройти в призрачном свете звезд. Шли, оглядываясь, стараясь не слишком удаляться от реки. Неудобно было идти, что и говорить – не очень-то видно, хорошо еще, ночь выдалась светлая, звездная, да и месяц, хоть и узенький, а все ж хоть что-то освещал. И тем не менее Гамильдэ-Ичен пару раз уже сваливался в ямы, а Баурджин больно ударился ногой о не замеченный в траве камень.

Они остановились на отдых утром, сразу после восхода солнца, присмотрев удобную полянку в лесочке, начинавшемся чуть ли не от самого берега – лиственницы, изредка – кедры. А все больше – сосны, ели, осины. Лишь в распадках меж сопками попадались солнечные белоствольные березки. Чем дальше беглецы продвигались на север, тем лес становился глуше, а вершины сопок – выше и неприступнее.

В переметных сумах, кроме небольшого котелка, полосок вяленого мяса и шариков твердой соленой брынзы, нашлись и тетивы для луков, и наконечники стрел, как боевые, так и охотничьи – на белку и соболя. Сделали луки и по пути стреляли мелкую дичь – зайцев, тетеревов, рябчиков, словом, не голодали, да и трудновато остаться голодным в тайге почти в конце лета. Кроме появившихся уже грибов – подосиновиков, лисичек и белых – в распадках и на полянах встречались заросли смородины и малины, а в более влажных местах росла черника. Гамильдэ-Ичен, правда, грибы не ел – брезговал, а вот Баурджин с удовольствием похлебал грибного супу, добавив в варево дикий укроп и шалфей с тмином. Жаль, вот только соли было маловато – приходилось экономить, но ничего, привыкли.

Ехали день, два, на третий почти совсем перестали таиться – все чаще отпускали лошадей пастись, а сами уходили в лес – на охоту.

– Может, хватит уже идти? – как-то под вечер спросил Гамильдэ-Ичен. – Вроде бы никто за нами не гонится. Места тут обильные, неделю – другую вполне можно продержаться, а если нужно, и много больше.

Честно говоря, Баурджин и сам подумывал об этом. В конце концов – ну, куда еще-то тащиться? Одно настораживало – а не распространится ли на эти благословенные дичью места объявленная Джамухою охота? Если так – наверняка здесь скоро появится разведка.

– В общем, можно и здесь остаться, – подумав, согласился нойон. – Только костром пользоваться осторожнее – лучше днем, и из сухостоя – меньше дыма.

– Ну, это само собой, – Гамильдэ-Ичен явно обрадовался словам своего напарника-командира. – Так что надо присматривать удобное место?

– Ну, не сейчас же? – улыбнулся Баурджин. – Вот завтра днем и займемся этим. Чтоб и не открыто, но и не в чаще – было бы где пастись лошадям. Желательно, чтобы и вода была поблизости, какой-нибудь ручей, не бегать же постоянно к реке.

– Найдем! – Гамильдэ помешал булькавшее в костре варево – по пути подстрелили утку – и с аппетитом сглотнул слюну. – Однако скоро готово будет!

– Как сготовишь – туши костер, – наказал нойон и, оставив юношу возиться с приготовлением пищи, спустился кустами к реке.

Течение в этом месте было бурное, и какое-то темное, словно бы болотное. С обеих сторон реку стискивали сопки, оставляя лишь узенькую полоску каменистого пляжа, ну и, конечно, заросли. Немного постояв, Баурджин послушал, как на том берегу куковала кукушка, потом разделся и, стараясь не поднимать брызг, вошел в прохладную воду. Зашел по грудь и, оттолкнувшись ногами, поплыл саженками, почти до середины – метров тридцать, а то и больше. Доплыв, перевернулся на спину, чувствуя всю силу течения. Выбрался на берег уже гораздо ниже, у плеса, запрыгал на одной ноге, совсем как в детстве, выколачивая попавшую в ухо воду.

Жаркое солнце только что скрылось за сопками, и сразу же, будто того и ждали, появились полчища комаров и мошки. Спасаясь от них, Баурджин вновь зашел в реку, нырнул, да так и побрел по воде к тому месту, где оставил одежду… И вдруг, не дойдя примерно шагов с полста, остановился, пристально вглядываясь в заросший ивняком берег. Что-то не понравилось там нойону, привлекло внимание, да так, что забыл и про комаров. Баурджин подошел к самым кустам, всмотрелся… Ну, так и есть – две ветки обломаны! Причем обломаны специально, будто некий, оставленный кем-то знак. Зачем? Что там можно прятать, в этих кустах? Быстро оглянувшись, Баурджин присел и вытянул руку… И наткнулся на что-то твердое!

Челнок! Лодка-долбленка из одного ствола дерева. Не новая, и не сказать, чтоб в очень уж хорошем состоянии, но, похоже, почти не течет. Ага, вот и весло, здесь же, в кустах, над самой водою. А обломанные ветки, между прочим, заметны только с воды, и то, если подплыть достаточно близко. Монголы на лодках не плавают. Значит, это не монголы, вообще, явно не кочевники. Лесные охотники – вот кто. Может, они сородичи Кара-Мергена?! Нет, тот же с юга… Хотя кто сказал, что с юга? Может, как раз – с севера?

Запомнив место находки, Баурджин выбрался на берег и поспешно оделся, высматривая, пока не стемнело, еще какие-нибудь приметы. Ага, на этом берегу, на круче – береза с раздвоенным стволом, матерая такая, великанище! А на том берегу, прямо напротив плеса – большой серый камень. Приметное место. Впрочем, если не знать, что в кустах спрятана лодка, можно хоть всю жизнь искать.

Поднявшись на пригорок, нойон даже не сразу обнаружил приготовленное для ночлега место – настолько хорошо его замаскировал Гамильдэ-Ичен. Догадался только по запаху затушенного костра, да, притихнув, услыхал фырканье лошадей. Хорошо здесь было, почти на самой вершине сопки – редколесье, овражек с ручьем; качая ветки деревьев, тихонько дул ветерок, унося комаров и мошек. И людям хорошо, и лошадям.

– Прошу, великий хан! – вынырнув из-за смородинового куста, весело приветствовал приятеля Гамильдэ-Ичен. – Вот шалаш, в нем и переночуем.

Устроенный юношей шалаш вообще-то можно было назвать лишь навесом, но устроенным с умом – ветки реденькие, чтоб пропускали ветер, но вместе с тем и достаточно густые для того, чтобы скрывать спящих.

– Спим по очереди, – со смаком уплетая утку, предупредил Баурджин. – Мало ли что!

– Да кто тут есть-то, в этих забытых всеми богами дебрях? – пренебрежительно хохотнул Гамильдэ. – Что-то мы никого не встречали!

Баурджин покачал головой:

– Мы степняки, парень, и никогда не заметим лесных людей… если они сами не захотят с нами встретиться. Кстати, я обнаружил лодку!

– Лодку?! Где?!

– Маленький такой челнок. Неподалеку. Запомни место: по правому берегу две сломанные ветки, там, в ивняке. Видно только с реки.

– Запомнил. – Юноша вкусно зачавкал утиным крылышком. – Я и воды из ручья зачерпнул – вкусная.

– Эх, сейчас бы чайку, – размечтался нойон. – Ушицу, водочки… Ну, ушица-то от нас не уйдет, а вот водочка… Уж придется без нее, родимой.

Гамильдэ-Ичен удивленно моргнул:

– Ты о чем это, нойон?

– Рыбу хочу завтра половить. – Баурджин довольно потянулся. – Не с утра – ближе к вечеру. Днем приготовлю снасти. А ничего утка получилась, вкусная. И мясо вовсе не жесткое, только вот тиной все равно пахнет. Надо больше шафрана класть или тмина.

Сломав две веточки, он сжал их в кулаке и протянул юноше:

– Тяни.

Гамильдэ-Ичен вытащил короткую, а потому и улегся спать сразу. Первую половину ночи выпало караулить нойону. Баурджин даже в шалаш не забирался – сел, привалившись спиной к толстому стволу березы, и сидел так, прислушиваясь к таинственным звукам быстро наступающей ночи.

Постепенно воцарялась тишина. Допевая последние трели, замолкали птицы. Вот перестала свистеть малиновка, затихли жаворонок и колонок, кукушка тоже бросила куковать – с чего бы так резко? – и лишь чаровник-соловушка выводил свои рулады почти до полуночи. Да так здорово, что Баурджин невольно заслушался, а потом, отгоняя сон, стал в полголоса напевать:

– Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат…

И ведь чуть было не заснул, а еще нойон, степной князь – начальник, ититна мать!

Встрепенулся, когда за кустами заржала лошадь. Громко так, беспокойно. Второй конь фыркнул и – слышно было – перебирал ногами.

– Ну, ну, милые… – подойдя к лошадям, Баурджин погладил обеих по холкам, успокоил. И все равно, чувствовал – как кони напряженно раздувают ноздри. Видать, почуяли какого-то хищника. Рысь, волка, медведя? Здесь уж хватает и тех, и других, и третьих. Вообще-то, лесное зверье сейчас сытое, но кто его знает? Задерут лошадей – жалко.

Молодой князь подложил под руку лук, сожалея о крепкой рогатине – уж с нею бы сейчас куда как сподручнее было. Вспомнилась вдруг жена, не та, первая, Татьяна, а здешняя, красавица Джэгэль-Эхэ. И дети вспомнились – сынок Алтан Болд и дочка Жаргал – Счастье. Интересно, как они там? Скучают, наверное, как не скучать-то без батьки? А вот насчет всего прочего – можно не беспокоиться. И кочевье доходное, крепкое, и хан, ежели что, в обиду не даст, поможет. Все ж таки молодец Темучин, что бы там про него ни говорили – быстро сумел отвадить разбойные шайки от подвластных земель. Еще бы с татарами справиться, не с теми, ханом над которыми поставлен анда Кэзгерул Красный Пояс, а с другими, как говорил Боорчу – с дикими. А Боорчу, поди, глушит сейчас арьку в компании веселых девиц – что ему еще делать-то, покуда войны никакой нет?

Чу! Снова закуковала кукушка… Бросила! И воронье вдруг закаркало… И чья-то стремительная темная тень быстро прошмыгнула за кустами. Кто это – лиса? Она, похоже. Что ж так метнулась? Испугалась кого? Ой, неспроста все это, неспроста.

Больше нойон на воспоминания не отвлекался, дежурил честно, как солдат-первогодок.

Своими опасениями он поделился с Гамильдэ-Иченом сразу же, как только разбудил юношу. Сам спал тяжело, тревожно, будто общая лесная нервозность вдруг передалась и ему. Когда проснулся – уже бередило первыми лучами раннее утро, солнечное, белесое, росное.

– Там что-то есть! – Гамильдэ-Ичен кивнул на вершину ближайшей сопки, густо поросшую орешником и елью. – Во-он, воронье кружит. И черный гриф-падальщик.

Баурджин придвинул поближе лук и поинтересовался, не показалось ли напарнику что-нибудь необычное ночью, во время смены?

– Лошади беспокоились, – озабоченно отозвался юноша. – Всю ночь хрипели. Видно, медведя чуяли.

– Или – волка.

– Или волка.

Нойон поднялся на ноги и предложил прогуляться на соседнюю сопку, посмотреть – что там?

– Да, конечно, посмотрим. – Гамильдэ-Ичен дернул тетиву лука и грустно вздохнул: – Жаль, нет хорошей рогатины! Уж с нею-то на медведя куда сподручнее.

– Ничего, – усмехнулся князь. – Знаешь, в случае чего, куда метить?

Юноша махнул рукой:

– Знаю – в голову!

– В голову – это если б у тебя лук был убойный, а не такой, как у нас, – покачал головой Баурджин. – Попадешь медведю в глаз, хорошо, если стрела до мозга достанет. А если – нет? Осатанеет зверь, попрет буром – не убежишь, не скроешься. Нет уж, друг мой Гамильдэ, если уж стрелять, так в сердце! Только в сердце.

– Понял тебя, нойон.

Спустившись в ложбину с густыми зарослями орешника, беглецы остановились, прислушались. На вершине сопки все так же кричали вороны, и в криках их не было тревоги. Наоборот, сквозило какое-то сытое довольство. Закачались ветви орешника – с сопки подул легкий ветерок, принося запах падали. Так вот оно, в чем дело!

– Осторожней, – прошептал Гамильджэ-Ичен, – медведь может кружить где-то поблизости.

– Может, – Баурджин почесал бородку. – Но если бы был близко – птицы бы уже улетели.

Сумрачные мохнатые ели на вершине сопки образовали густой, почти непролазный лес. Путникам приходилось то и дело нагибаться, проскальзывать меж колючими ветками, перелезать через поваленные стволы. Так и продвигались, до тех пор пока не выбрались на звериную тропу…

Идущий впереди нойон вдруг застыл и, обернувшись к своему спутнику, показал рукой вперед, на небольшую полянку, с которой как раз и несло тухлятиной.

Выйдя на свет, друзья внимательно осмотрелись – нет, никакого разлагающего трупа там не было. Но ведь откуда-то же пахло!

Баурджин принюхался, еще раз осматриваясь, и обнаружил на самом краю полянки, под матерой елью, завал из еловых лап, мха и жердей-сухостоин.

– Ну, вот она, медвежья нычка, – негромко промолвил нойон. – Так и бывает – завалит мишка сохатого или оленя, часть съест, а часть – про запас оставит, да и так – подгнить, с душком-то мясцо куда как мягче, приятнее… Сытый, видать, зверь – вряд ли на наших лошадок польстится. И все же я б от такого соседства избавился, а Гамильдэ? Э-эй, парень! Ты что там застыл?

Гамильдэ-Ичен не отрывал от завала взгляда. Затем подошел ближе, присел…

– Да что ты там ищешь? – нетерпеливо буркнул нойон. – Эй, Гамильдэ!

Баурджин не кричал, позвал громким шепотом, знал – лес шума не любит.

Юноша наконец обернулся на зов и, кивнув на медвежий склад, тихо сказал:

– Ноги!

– Чьи ноги? – не понял князь.

– Не знаю чьи, но – обутые. В оленьих торбасах. Во-он, торчат из-под веток.

Друзья вмиг раскидали завал и застыли, обнаружив полуобглоданный человеческий труп!

Так вот что за добыча на сей раз попала в медвежьи лапы…

Наклонившись, Баурджин убрал ветки с лица несчастного… и отпрянул. Лица не было! Как не было и скальпа и половины шеи – все было изглодано, съедены глаза, а вкусный мозг – высосан. Видать, лакомился мишка… гурман…

– Смотри-ка, нойон, у него и все тело в шрамах… – тихо промолвил Гамильдэ-Ичен. – Видать, боролся… И – щуплый какой… тощий.

Баурджин потрогал пальцами шрамы на груди убитого и отрицательно качнул головой:

– Нет, Гамильдэ, эти шрамы вовсе не такие свежие. Старые, можно сказать, шрамы. И обрати внимание, какая интересная одежда – торбаса да штаны из оленьей шкуры. Сшиты жилами…

– И главное, рубахи никакой нет, – шепотом добавил юноша. – Ну-ка, походи так в лесу – комары да мошка сожрут живо! Да и этот вон – ведь искусан. Щуплый парень, упокой Господи, его душу. Кожа смуглая… Лицо… Лица нет. И что за племя такое?

– Племя Медведя, – негромко пояснил нойон.

Гамильдэ-Ичен удивленно дернулся:

– Откуда ты знаешь?

– А вон, смотри на правом плече…

На правом плече несчастного багровела глубокая татуировка в виде оскаленной медвежьей головы.

– Ты слышал о таких племенах, Гамильдэ?

– Нет.

Юноша присел, внимательно осматриваясь вокруг. Затем вдруг на миг застыл и пошарил руками в папоротниках.

– Опа! – с радостным криком он извлек оттуда расшитый бисером колчан, наполовину полный стрел. – Ему теперь не нужно, а нам – сгодятся.

Баурджин протянул руку:

– Дай-ка взглянуть.

Странные оказались стрелы. С кремневыми наконечниками и одна – с костяным!

Гамильдэ-Ичен покачал головой:

– Верно, на белку или соболя.

– Ага, на белку! С беличьими-то стрелами да на медведя?

– Ну, с медведем он, может, случайно столкнулся…

– Не может случайно. – Баурджин нахмурился. – Ну-ко, пойдем поскорее отсюда. Пойми, Гамильдэ, – этот парень, кто бы он там ни был – несомненно, охотник. Чем тут еще жить? Но чтобы охотник столкнулся с медведем вот просто так, как ты говоришь, случайно… Что-то не очень верится. И ведь это не так давно все произошло. Дней пять назад, может, три.

– Что гадать? – грустно вздохнув, Гамильдэ-Ичен развел руками. – Ой, не нравится мне весь этот лес! Ты прав, нойон, нужно побыстрее уходить. Если и не из леса – тут он, похоже, везде – так хоть подальше от этого места. И… вот еще что. Не пора ли нам возвращаться обратно?

– Не пора, – тут же возразил нойон. – Дня три-четыре еще бы выждать. А лучше – пять. Сам посуди – пока посланные в погоню отряды будут рыскать по сопкам, пока вернутся назад. Не хотелось бы с ними встречаться.

– Ну, ясное дело.

Негромко переговариваясь, друзья спустились в распадок… И одновременно вздрогнули, услыхав раздавшийся с другой стороны сопки рассерженный звериный рев!

– Медведь! – Баурджин рванул из-за спины лук. – Чем-то недоволен! О, вот опять! Уже ближе. Черт! Как бы он наших лошадок не задрал.

Было слышно, как, ломая валежник, зверь продирался в распадок. Ходко так продирался, словно бы его кто-то гнал… или сам он за кем-то гнался.

Ну, точно, гнался!

Затаившиеся в ореховых кустах беглецы вдруг увидели рванувшуюся в распадок тощую фигурку подростка, одетого точно так же, как тот, убитый – в узкие оленьи штаны и такие же оленьи торбаса. Только у этого на груди болталось ожерелье из волчьих клыков.

Друзья переглянулись. Зверь зарычал…

А парнишка… Вдруг остановился, повернулся назад, закричал что-то, словно бы дразнил хищника…

Черт!

Так ведь и в самом деле – дразнил.

С треском раздвигая кусты, в распадке показалась бурая горбатая горища! Ох, и матерый же оказался зверюга – настоящая ходячая сопка. И злой! Жутко злой – пасть ощерена, так что видны клыки. Глаз маленький, налитый кровью. Медведь вдруг мотнул головой… Мать честная! Из правой глазницы зверя торчала сломанная стрела!

Что и сказать – неудачный был выстрел, наконечник не достал до мозга, лишь выбил глаз, вызвав нешуточную ярость огромного зверя.

Ой, не повезло парню! Что ж ты делаешь, дурошлеп?!

Вместо того чтоб сломя голову нестись прочь от зверя – хотя попробуй-ка убеги! – подросток остановился, вытащив из-за пояса нож с каким-то странным лезвием. О Господи – костяной! И с этой костяшкой – на обезумевшую от ярости громаду?!

Парню, похоже, ничего другого не оставалось. Надо сказать, вел он себя на удивленье спокойно. Остановился на тропе, напружинив ноги, правую руку с костяным ножом держал у пояса. Ждал.

В три прыжка подскочив к нему, медведь плотоядно зарычал и махнул лапой…

Не тут-то было!

Не задел голову, даже скальп не задел, лишь – это было видно – слегка полоснул когтями парнишке по щеке, а тот ловко отпрыгнул в сторону. Но и зверь оказался не менее ловок! Это все сказки про то, что медведь – добродушен и неповоротлив. На самом деле это умный, хитрый и коварный зверь, стремительный и подвижный.

Проскочив по инерции метра два, зверюга мигом повернулся и, догнав обидчика, встал на дыбы, возвышаясь над хрупким подростком огромной глыбою, дышащей злобой. Вот теперь у парнишки не было шансов вовсе, и медведь, казалось, прекрасно осознавал это, а потому и не спешил расправиться со своей жертвой, куражился, играл, словно кошка с мышкой…

– Погасить ему второй глаз? – поднимая лук, быстро прошептал Гамильдэ-Ичен.

Нойон нахмурился:

– В сердце! Только в сердце! Готов?

Юноша молча кивнул, и Баурджин, с луком в руках, выскочил из своего укрытия:

– Эй, медведюга! А девочка Маша на твоей постели спит!

Прижав уши, зверь обернулся на крик.

Вжик!!!

Почти одновременно просвистели стрелы, впиваясь хищнику в грудь. Тот вздрогнул, зарычал, в бессильной злобе вытягивая вперед передние лапы… И тяжело повалился в траву.

Мальчишка, не веря, вскинул глаза.

– Сонин ую байнаю? Какие новости? – убирая лук, с улыбкой приветствовал его Баурджин. – Хватает ли в лесу дичи?

– Байна-уу? – Парнишка, похоже, не понимал.

Поджарый, смуглокожий, тоненький, с длинными иссиня-черными волосами и тонким носом, он сильно напоминал индейца. И глаза у парня были ничуть не узкие – большие, блестящие, темные.

– Мы – купцы, музыканты, охотники. Я – Баурджин. – Нойон ударил себя кулаком в грудь и обернулся к приятелю: – А это мой друг – Гамильдэ-Ичен. Не понимаешь? Эх ты, Соколиный Глаз! Как же с тобой говорить-то? Я – Баур-джин… Баур-джин…

– Баур-джин, – парень повторил и улыбнулся, смешно наморщив нос. Стукнул себя в грудь. – Каир-Ча. Каир-Ча…

Он еще что-то прибавил на каком-то непонятном языке, мелодичном и певучем, но ни Баурджин, ни Гамильдэ-Ичен ничего не поняли.

Еще что-то сказав, подросток показал на убитого медведя, потом вдруг нахмурился, оглянулся… И ходко пустился обратно по склону сопки. Миг – и его смуглые лопатки скрылись за деревьями и кустами.

Нойон пожал плечами:

– Странный тип. Наверное, местный. Интересно, сколько ему лет, как думаешь?

– Думаю, лет тринадцать. Может, четырнадцать. Знаешь, я ведь тот, убитый, наверняка – его напарник! Такой же. Надо будет сказать…

– Если придет…

– Думаю, что придет. Ага! Вон он!

Парнишка вновь спускался к распадку, только медленно, пригнувшись, словно бы что-то тащил. И правда – тащил на еловых лапах.

– Поди помоги Гамильдэ. – Князь махнул рукой, внимательно всматриваясь в поклажу.

Человек!

Точно такой же подросток, как и этот Каир-Ча. Только, кажется, раненый.

– Эй, вы там, поосторожнее! – обойдя мертвую тушу медведя, Баурджин пошел навстречу.

Весь правый бок и рука раненого багровели кровью. Нойон участливо наклонился, потрогал – лишь бы не был разодран живот. А ну-ка… Слава Богу, кажется – нет. Сдернута и рассечена кожа, сломаны ребра – как видно, зверюга задел-таки пару раз лапой.

– Ерунда! – Баурджин подмигнул. – До свадьбы доживет! Гамильдэ, сбегай за нашими сумками. Чем-нибудь перевяжем.

Юноша убежал, а Каир-Ча жестами попросил нойона усадить раненого товарища прямо напротив медведя.

Усадили… Парнишка молча терпел, хотя видно было, как тонкие губы его побелели от боли.

Каир-Ча стал на колени рядом, вытянув руку, погладил медведя по мертвой башке и, выхватив нож – ну, точно, костяной! – резким движением рассек собственную ладонь. И снова погладил медведя, стараясь, чтобы собственная кровь осталась на шкуре зверя. Затем громко произнес какую-то фразу, видать, просил духа медведя не гневаться за то, что убили. Снова поклонился убитому хищнику, на этот раз глубоко ткнувшись головою в землю. Тоже самое попытался сотворить и раненый – только Баурджин не дал, удержал за плечи:

– Сиди! Будешь двигаться – изойдешь кровью.

Тут как раз подоспел и Гамильдэ-Ичен с переметными сумками. На повязки ушла часть поясов и полы дээлов, плюс ко всему еще и Каир-Ча притащил каких-то листьев. Сначала к ранам приложили их, а повязки уж потом, сверху. Во время всей процедуры, весьма болезненной, раненый не издал ни единого стона. Настоящий индеец! Чингачгук Большой Змей. Вообще, чертовски похожи на индейцев эти ребята. Какое-нибудь реликтовое южносибирское племя? Очень может быть. И кажется, они еще живут в каменном веке – совсем не знают металла. Хотя наверняка это еще утверждать рано.

– Мирр-Ак, – указав на раненого, произнес Каир-Ча. – Мирр-Ак.

– Мирр-Ак, – раненый подросток улыбнулся, – Мирр-Ак.

Баурджин с Гамильдэ-Иченом снова представились.

– Мы – с юга, – попытался объяснить нойон. – Юг, понимаете? Пастбища? Скот… Лошади… Ну, коровы там… Му-у-у-у!

– Му-у-у! – изобразив пальцами рога, неожиданно засмеялся Каир-Ча. – Му-у-у…

Баурджин хлопнул в ладоши:

– Ого, Гамильдэ! Понимают.

Каир-Ча снова что-то сказал на своем языке. Несколько певучих фраз, нисколечко не понятных. Потом показал на себя, на раненого напарника. Изобразил, будто стреляет из лука…

– А, – догадался нойон. – Вы охотники.

И тут же фыркнул – собственно, он это и так представлял.

– Охотники, – неожиданно повторил парень. – Охотники. Да.

Ого! Он, оказывается, знал несколько слов по-тюркски.

– Охотники… Каир-Ча! – Парнишка поднял вверх указательный палец, потом кивнул на приятеля: – Мирр-Ак. – И показал второй палец, большой. А затем, показал еще и третий, пояснив: – Кей-Сонк.

– Кей-Сонк, – тихо повторил Баурджин и, переглянувшись с Гамильдэ-Иченом, позвал: – Идем, Каир-Ча.

К удивлению, Каир-Ча тут же поднялся на ноги, словно бы понял.

Нойон оглянулся:

– Оставайся здесь, Гамильдэ. Я уж сам.

Поднявшись на вершину сопки, они выбрались на поляну. Жарко палило солнце, и Баурджин чувствовал, как стекает по спине липкий противный пот. Жарко было здесь, даже несмотря на густоту леса. Душно. И противно.

– Вот, – нойон наклонился к веткам и тут же обернулся: – Помогай, что стоишь?

Вдвоем они полностью освободили закиданное мхом и еловыми ветками тело. Притихший Каир-Ча опустился рядом… провел пальцами по шрамам, вздохнул:

– Кей-Сонк… О, Кей-Сонк, Кей-Сонк…

– Ну и что будем с ним делать? Понесем вниз? – Баурджин махнул рукой в сторону распадка. – Боюсь, не донесем, больно уж сгнил.

Каир-Ча, кажется, понял, о чем идет речь. Показал двумя пальцами на распадок… тут же погрозил сам себе – нет! Потом указал на истерзанное тело, на ветки…

Нойон облегченно кивнул:

– Ну, ясно – здесь и похороним. Вот только чем будем землю копать? Или у вас в земле не хоронят?

Новый знакомец вдруг улыбнулся, показал, будто ест – ам, ам!

Шутит – понял нойон. Нашел и время и место. Впрочем, может, оно так и надо?

Пошутил и сам:

– Не, есть не будем, больно уж тухлый. Фу-у у… – Баурджин скривился и замахал руками.

– Ф-у-у-у! – смешно повторил Каир-Ча. – Фу-у-у-у… Помогать?

Он кивнул на ветки, коими и забросали покойного. Все так же, как делал медведь, – ветки, мох, жерди…

Сделав все, Каир-Ча опустился на колени и что-то зашептал, время от времени воздевая руки к небу – по-видимому, молился.

– Ой, сожрет его здесь какая-нибудь лиса, – засомневался нойон. – Или шакал. Да мало ли. Хотя, может, вы именно так и хороните. Чтоб одни кости остались – да, так некоторые и делают. Что ж, меньше возни.

Возиться пришлось по другому поводу. Обоим знакомцам почему-то вдруг сильно захотелось снять с мертвого медведя шкуру. Впрочем, оно, конечно, понять их было можно – как же, охотники ведь, не кто-нибудь! Упускать такой трофей! Однако, с другой стороны, если хорошенько разобраться, кому он принадлежит…

Баурджин, конечно, не стал обострять ситуацию. Наоборот, они с Гамильдэ оказали Каир-Ча посильную помощь – когда было нужно, переваливали с боку на бок тяжеленную тушу, а так парнишка в их помощи не особо нуждался, действуя костяным ножом настолько умело и ловко, как иной не управился бы и стальным.

Наконец примерно к полудню шкура была снята. Красно-бурая гора медвежьего мяса представляла собой не особенно аппетитное зрелище, особенно если учесть, что медведь со снятой шкурой по своему строению сильно походит на человека – мускулы, руки, ноги – все человеческое, только когти и клыкастая челюсть, этакий оборотень – брр!

Немного подсушив на солнышке, шкуру аккуратно свернули и, разложив костер, нажарили свежатинки, надо сказать, довольно вкусной. Хороший оказался медведь, упитанный! А то, что он чуть было не позавтракал кое-кем из присутствующих, особенно никого не смущало. А чего смущаться? Было бы мясо.

Во время обеда Баурджин угольком изобразил на куске коры реку и сопки. Потом обвел всех руками и нарисовал жирную точку:

– Мы здесь. А вы? Где ваше племя? Долго ли идти?

– Идти! – понял Каир-Ча. – Идти, идти, идти!

Посмотрев на раненого, улыбнулся и показал на ветки:

– Идти!

И вздохнул – мол, придется трудно.

Баурджин засмеялся:

– Нет, брат, на волокуше мы его не потащим. У нас лошади есть! Лошади, понимаешь? Лошади.

Неизвестно, понял ли это Каир-Ча, но, когда Гамильдэ-Ичен привел лошадей, явно обрадовался, закивал, заулыбался – мол, хорошо.

– Ну, знамо, хорошо, – хохотнул нойон. – Недаром говорится – лучше плохо ехать, чем хорошо идти.

И пошли…

Вдоль реки, через сопки, ведя под уздцы коней, с привязанными к ним носилками из жердей и еловых веток. Впереди, указывая путь, шагал Каир-Ча, за ним, с лошадьми – Гамильдэ-Ичен, и замыкал шествие Баурджин с луком. Шел настороженно, зверья в округе водилось множество, да, как выяснилось, и людей хватало.

На груди Каир-Ча наблюдательный нойон давно разглядел шрамы – такие же, что и на груди несчастного Кей-Сонка. У раненого Мирр-Ака они тоже имелись. Свежие…

И Баурджин наконец понял. Поразмышлял и пришел к выводу.

Инициация!

Вот оно в чем здесь дело.

Наступает возраст, когда мальчики должны превратиться в мужчин, и у разных племен это происходит по-разному. Вот как здесь. Парням вручили стрелы и велели добыть медведя. Каким угодно способом. И вероятно, ко вполне определенному сроку. Не принесешь к сроку медвежью шкуру – ты не мужчина, и всякий может безнаказанно смеяться над тобой или даже выгнать из рода. И шрамы… Мужчина должен уметь молча переносить боль. И – в лес с обнаженным торсом – комары, мошки? Терпи! Терпи, ибо только так станешь мужчиной!

Глава 11

Люди большого двуногого

Август 1201 г. Забайкалье

Вблизи реки сойдем с коней,

Там наши пастухи овец, ягнят

Найдут себе еду для горла.

На это ведь запрета нет?

Л. Данзан. Алтан Тобчи

Сородичи Каир-Ча и Мирр-Ака – мускулистые, поджарые, с хмурыми, расписанными цветной глиной лицами – поначалу встретили гостей настороженно, почти враждебно, и Баурджин даже пожалел, что, поддавшись своей доброте, решил оказать помощь в доставке раненого. Доставили, и что? Ни те «спасибо», ни «добро пожаловать», одни смурные, подозрительные до полной чрезвычайности рожи!

Даже на раненого смотрели без особой радости, так, чуть ли ногами походя не пнули. Потом, правда, какие-то девушки унесли его в одну из покрытых кедровой корой хижин. И вот тогда наконец Каир-Ча с торжествующим видом развернул медвежью шкуру. И что-то горделиво сказал, показав рукой на гостей!

Вот тогда только настроение собравшейся толпы изменилось. Какой-то седой горбоносый старик, высокий и важный, в роскошной накидке из соболиных шкурок, подошел к беглецам. Его сопровождали бронзоволицые воины, вооруженные копьями с каменными наконечниками и деревянными палицами с вырезанными страшными мордами какого-то демона или бога.

– Мы… радоваться… гостям. – Старик искривил тонкие губы в гримасе, в которой обладающие недюжинным воображением лица смогли бы признать улыбку. Он смешно коверкал слова, но, в общем, было понятно.

– Откуда вы есть?

Баурджин пожал плечами:

– С юга. Там наши пастбища.

– Пастбища? – поморгав, переспросил старик. – А, так вы не охотники? Издалека?

– Да, мы издалека, – отозвался Гамильдэ-Ичен. – Очень устали, хотим есть и спать. Или у вас здесь не принято оказывать гостеприимство путникам?

– О нет, нет! – Старик умоляюще сложил на груди руки. – Мы… оказать вам гостеп… госте-приим-ство… И еще какое! Идите… Идите за мной. Воины показать вам.

Суровые воины безмолвными статуями встали за спинами беглецов. Баурджин положил руку на рукоятку ножа. Впрочем, никаких враждебных действий по отношению к гостям не применяли. По крайней мере, пока… Никто не приказывал отдать оружие (ножи и луки), никто не наваливался с внезапностью, не бил, не орал, не тащил. Просто один из воинов вежливо показал жестом путь к дому вождя. Да, старик как раз и представился:

– Мое имя – Черр-Нор, а все эти люди – люди моего рода. Рода Большого Двуногого.

Выражение «все эти люди», с гордостью произнесенное вождем, вероятно, относилось только к мужчинам, ибо ни женщин, ни детей – кроме унесших раненого Мирр-Ака девушек – Баурджин пока так и не видел. Надо думать, те сидели по хижинам. Нет, лучше сказать – по избам, уж больно внушительно выглядели постройки, грубо срубленные из толстенных стволин лиственницы. Непосильная, что и сказать, работа для каменных топоров. Избы, частокол из заостренных бревен, двое ворот – укрепления так себе, при правильной осаде падут как миленькие, однако лесному народу они, вероятно, казались вершинами инженерно-технической мысли и оборонного зодчества. Один частокол, башен не видно, но, с другой стороны, не виден и сам поселок, окруженный высоченными лиственницами и кедровником. Одно слово – чаща! Если не знаешь охотничьих троп – нипочем не отыщешь селение. Хорошо замаскировались, ничего не скажешь! От кого таятся? Пока в этом плане ясно одно – уж точно, не от советской власти или банд бесноватого барона Унгерна, он ведь в свое время где-то в этих местах промышлял, вернее – будет еще промышлять… годков через семьсот с лишним.

Начинавшаяся прямо от ворот неширокая улица привела всю процессию к довольно просторной площади, посреди которой были вкопаны три резных столба высотой метров по пять. На вершине каждого белел клыкастый медвежий череп.

– Медведь? – повернув голову, спросил Гамильдэ-Ичен.

Никто из воинов не ответил.

Миновав идолов, воины и ведомые ими гости свернули к какому-то приземистому длинному дому, с узенькими оконцами-щелочками. Наверное, это было устроено специально, чтобы зимой меньше выпускать тепло.

Остановившись перед широкой дверью, шедший впереди воин обернулся и жестом пригласил беглецов заходить. Не сказать, чтоб в глазах его светилось радушие, но… выбирать было не из чего.

Скосив глаза, Баурджин отметил про себя полное отсутствие металлических петель – дверь висела на толстенных ремнях из оленьей или лосиной кожи… Прибитых явно металлическими гвоздями! Значит, все ж таки, люди Большого Двуногого знали железо? Может, и кузница у них есть? А может, эти гвозди они просто купили… или отняли в качестве военных трофеев. Все может быть, от этого Баурджину с Гамильдэ сейчас – ни жарко ни холодно.

А! Во-он та дверь, в соседней избе – и вовсе не дверь, а сплетенная из коры циновка! Значит, не у всех тут двери, не у всех тут гвозди – металл явно представляет определенную ценность, вполне значимую для местных жителей вещь.

Воин нетерпеливо переминался в дверях.

– Идем, идем, – широко улыбнулся нойон.

Как и следовало ожидать, внутри избы оказалось довольно темно, свет давала лишь небольшая лампадка из глины. Низкий потолок, вернее – крыша, пол земляной, застлан ветками лиственницы, посередине – выложенный круглыми речными камнями очаг, вдоль стен – широкие деревянные лавки-ложа, притолочины пропитаны черной сажей от очага.

– Н-да-а-а, – оглядевшись, задумчиво протянул Баурджин. – Мрачновато. Прямо скажем – не Дом Советов! И даже – не изба-читальня.

– Да уж, – согласно кивнул Гамильдэ-Ичен. – Кажется, тот горбоносый старик собрался о чем-то с нами потолковать.

– Что ж, потолкуем, – нойон без приглашения уселся на лавку, – если, правда, у местного вождя хватит на это словарных запасов. Что-то меня смущает отсутствие женщин. Интересно, зачем они их прячут?

– А, это у них, наверное, такие обычаи, – подумав, заявил Гамильдэ-Ичен. – Как у поклонников Мухаммеда.

– Хо?! – удивленно подскочил Баурджин. – Ты и про поклонников Мухаммеда знаешь?

– Так ведь – не в траве найденный.

– Да тебя, Гамильдэ, надобно срочно в Совет Национальностей выбирать. Или в Совет Союза.

Юноша нахмурился:

– Опять непонятно говоришь, Баурджин-нойон! И главное, никак свои непонятности не объясняешь – все обещаешь только.

– Ой, обязательно объясню, Гамильдэ! Вот клянусь хоть… Клянусь синим знаменем Темучина и собольей шапкой Боорчу, которую он мне, кстати, проиграл в кости, но так еще и не отдал, вероятно – забыл.

– Забыл? Так ты напомни, нойон! – Гамильдэ-Ичен расхохотался.

Воины между тем вышли, на какое-то время оставив гостей в одиночестве. Беглецы переглянулись, и Гамильдэ-Ичен бросился было к двери – попробовать, не заперта ли?

Нет, не заперта, распахнулась сразу, да и не было снаружи никакого засова… Только рядом стояли воины. И вождь. Которому юноша мило улыбнулся и, оглянувшись на Баурджина, сообщил:

– Там этот старик пришел. Чего-то болтают… Ага, сюда направляется. Один.

Войдя в избу, вождь улыбнулся:

– Располагайтесь. Это – наш гостевой дом. Сколько намерены пробыть у нас?

«А старик, оказывается, не так и плохо говорит, – отметил про себя нойон. – Интересно, что он собрался узнать?»

– Сколько пробыть? Гм-гм… – почесав голову, Баурджин ответил уклончиво: – Сколько понравится. Не хотелось бы, правда, слишком долго утомлять вас нашим присутствием.

– О, не утомите! – осклабился старик.

– А есть отсюда хорошие дороги на юг или только одни тропы? – осведомился Гамильдэ-Ичен. – И, интересно знать, где ваши женщины? Что, их вообще нет?

– О, женщин вы скоро увидите, не будь я – Черр-Нор! – вождь засмеялся, показав крепкие желтые зубы, чем-то напоминавшие медвежьи клыки. – Они скоро явятся вас развлекать. И в большом количестве.

Баурджин вскинул глаза:

– Чем обязаны такой чести?

– Вы наши гости. К тому ж – завтра празднование. Или – как говорят?

– Праздник.

– Да, праздник. Один из наших мальчиков, Каир-Ча, стал взрослым, и завтра получает новое имя.

– Стал взрослым? – тут же переспросил нойон. – А что надо для этого делать?

– Поймать Большого Двуного, – мелко захохотал Черр-Нор.

– А, медведя… Что ж, рады за Каир-Ча. Кстати, один из ваших парней умер.

– Я знаю, – старик небрежно отмахнулся, словно от какой-то безделицы, – Каир-Ча сообщил.

– Безусый мальчишка должен справиться с медведем, – покачал головой нойон. – Не слишком ли сурово задание? Так скоро у вас совсем подростков не останется, медведь – зверь серьезный.

В ответ вождь лишь воздел глаза к небу – мол, на все воля богов. Или – духов, кого они там почитают…

– Что же касается дорог, – Черр-Нор вспомнил о первой части вопроса. – Я дам вам проводников, как только вы захотите уйти. Только прошу, не делайте этого завтра, в праздник… который начнется сегодня.

– Сегодня?

– Да! Прямо сейчас! – Старик поднял глаза и громко хлопнул в ладоши. Три раза.

Раз… Два… Три!

На третий хлопок неслышно отворилась дверь…

И под звон бубна и тягучую песню в избу вошли семь девушек, одна краше другой.

– Наши красивейшие девушки будут делать для вас все, что вы захотите, – осклабясь, пояснил вождь.

На девушках были надеты длинные просторные рубахи до самых пят, сшитые из мягкой оленьей кожи, украшенные бахромой и затейливым геометрическим узором – какие-то треугольники, круги, загогулины. А на спине и груди мелким блестящим бисером были вышиты оскаленные медвежьи морды. В руках девушки держали уставленные яствами большие деревянные блюда. Вкусно запахло варенным с лесными травами мясом, грибами, каким-то длинными лепешками из теста. Кроме всего этого, еще было много рыбы, как вареной, так и печеной, томленный в глиняном горшке тетерев, заправленная кедровым маслом каша из ячневой крупы, ягоды: черника, голубика, малина, ну и без ягодной бражки тоже, естественно, не обошлось.

Поставив все это на расстеленную прямо на полу циновку, девушки низко поклонились и вышли. Честно говоря, Баруджин даже не знал, что на него подействовало благотворнее – девушки или яства. Скорее и то и другое.

– Девушки придут ближе к ночи, – перехватив взгляды гостей, с улыбкой заверил Черр-Нор. – Ну, а сейчас – ешьте, пейте. Заодно и поговорим. Что смотрите, уважаемые? Да, я неплохо знаю язык степей и сопок. Правда, редко на нем говорю – не с кем. Потому – забываю и сами слова, и как их правильно говорить.

– Произносить, – поправил дотошный Гамильдэ-Ичен.

– Ну, вот видите… Я думовал… думал… думаю – вы про много хотите спросить. Спрашивайте. С радостью отвечу.

– Ваш род не выплавляет металл? – дожевав крылышко рябчика, спросил Баурджин.

Старик покачал головой:

– Нет. У нас нет кузнецов. И не будет – мы чтим традиции. Все новое – суетно, нехорошо. Все старое – благо. Так жили наши предки, так живем мы, так будут жить наши дети. Ничего не изменится!

Голос вождя стал торжественным, даже с этаким кликушеским завыванием, как у плохого оратора на каком-нибудь народном празднике типа Седьмого ноября или Первого мая.

– Я видел у вас гвозди… наверняка есть и железные топоры… Торгуете?

– Нет, лишь иногда особо доверенные лица встречаются с купцами. В особом месте.

– А купцы откуда? С юга?

– Нет, с севера. Там есть большие и могучие города. Мы не хотим, чтобы тамошние люди про нас слишком много знали.

– Большие города на севере? – Баурджин удивленно покачал головой. – Вот уж никогда не слышал.

Гамильдэ-Ичен вдруг возмутился:

– Как это не слышал? А разве я тебе про них не рассказывал? Ну, года три назад, что ли…

– Может, и рассказывал, – повернулся к нему нойон. – Но я не помню.

Дальше вождя подробнейшим образом расспросили про дороги на юг. Точнее, попытались расспросить, но хитрый старик увернулся от обстоятельного ответа, сославшись на то, что гостей все равно поведут проводники.

– Они доведут вас только до большой реки, – предупредил Черр-Нор. – А уж дальше вы сами. Ну, спрашивайте еще! Женщины? Да есть, есть… просто они все заняты разным трудом, и нечего им глазеть на приезжих. Нет, мы не пасем скот. Только охотимся, а женщины собирают все, что дает лес. Есть несколько полей, только зимы бывают суровые… вот, как прошлая… – Вождь поглядел на гостей и неожиданно улыбнулся: – Ну а нынешняя зима уж точно выдастся теплой!

Барджин уже больше не знал, что и спросить. Вроде бы старик ничего не скрывал, да и к чему? Какое дело кочевникам до затерянного среди непроходимых лесов рода? У них, у кочевников, и своих забот полон рот, тем более – сейчас. И какой толк от людей Большого Двуногого в предстоящей войне за власть в монгольских степях и сопках? Никакого. А значит, не стоит больше ничего и выспрашивать, погулеванить завтра на празднике, раз уж так просят, да пуститься в обратный путь. Да, хорошо бы договориться с проводниками, чтобы по пути невзначай не столкнуться с отрядами Джамухи. Какими-нибудь охотничьими тропами, здесь ведь их много…

– Я все рассказал, – подняв деревянную кружку с брагой, Черр-Нор ухмыльнулся. – Теперь спрошу вас.

– Спрашивай, уважаемый, – усмехнулся нойон. – Что сможем – расскажем, а не сможем – уж не взыщи.

Старик долго и нудно расспрашивал гостей о том, откуда они взялись. О племенах, о кланах, о могучих кочевых союзах. Судя по вопросам, его сильно беспокоила безопасность рода.

– Никому твой род не нужен, уважаемый Черр-Нор, – с хохотом заверил Гамильдэ-Ичен. – Уж ты мне поверь. Там делят власть, стада и пастбища – непроходимые чащобы далеко на севере не интересны никому.

– И слава богам, – заулыбался вождь. – Слава…

Дверь вдруг резко отворилась. Вошел Каир-Ча – важный, в отороченной лисьими хвостами безрукавке и шитой бисером налобной повязке. Молча поклонясь, взглянул на вождя.

– Идемте, – Черр-Нор поднялся на ноги, – прогуляемся по селенью с новым взрослым. Таков обычай.

Обычай так обычай. Гости вытерли руки о пучки травы и вслед за стариком и юношей вышли из дома.

– Ну и вид у тебя, нойон! – со смехом шепнул вдруг Гамильдэ-Ичен. – Дээл разодран, будто это тебя, а не того несчастного паренька драл в распадке медведь.

– На себя посмотри, – парировал Баурджин. – Такая же история.

– Да ладно, такая, – юноша уже смеялся вовсю. – У меня-то край аккуратно оторван, а у тебя, нойон, уж не обижайся, пожалуйста, ну, точно, словно когтями драли! Аж лоскутами висит.

Нойон тоже расхохотался:

– Ну и пусть висит. Пущай местные думают, что у нас так принято. А ведь, может статься, с моего разодранного дээла и выйдет толк.

– Да какой же толк может быть с разодранного дээла? – Гамильдэ-Ичен еще пуще расхохотался, аж заикал, бедняга.

Тем временем Черр-Нор и Каир-Ча в сопровождении молодых нарядно одетых мужчин дожидались их на углу улицы.

– Каир-Ча путь идет первым, – объяснил вождь. – Вы – сразу за ним. Ну а все остальные – за вами.

В воздухе уже плавился вечер, летний, теплый и тихий, с голубым, быстро обретающим синеву небом, оранжевым закатными солнцем, разноцветными – золотисто-красно-бордовыми – облаками и белесым месяцем в окружении таких же бесцветных звезд. Шли тихо, лишь на запястьях у воинов позвякивали браслеты.

А вот едва вышли на площадь…

Едва процессия показалась на площади, как собравшиеся там люди – судя по количеству, почти все население поселка – подняли такой шум и гвалт, какой иногда устраивают младшие школьники на уроках у «доброй» учительницы. Мужчины и старики, женщины и дети – в общем, все приветствовали Каир-Ча как героя. А тот, важно выпятив нижнюю губу, принимал поздравления с крайне невозмутим видом. Настоящий индеец! Гурон, мать ити… Оцеола, вождь семинолов.

– А медведя-то, между прочим, мы забили, – негромко напомнил Гаимльдэ-Ичен. – Не понимаю, почему этому малолетнему черту вся слава?

– Потому что он свой, Гамильдэ, – Баурджин усмехнулся в ответ. – А мы с тобой – чужаки.

– Ну да, – юноша качнул головой, – конечно.

Юные девушки в легких одеждах осыпали Каир-Ча полевыми цветами – колокольчиками, васильками, фиалками.

– Вот бы и нас так, – завистливо прошептал Гамильдэ-Ичен.

И – как по приказу – цветы посыпались и на гостей. Только не колокольчики, а другие. И даже скорей не цветы, а травы – шалфей, зеленый лук, еще какие-то пахучие желтые цветочки, укроп даже!

Так и шли…

Мимо ликующих, празднично одетых людей, мимо застывших, словно статуи, воинов с короткими копьями, мимо идолов с медвежьими черепами. Рядом с идолами в землю были вкопаны два больших – прямо-таки огромных – горшка, почему-то напомнившие Баурджину-Дубову котлы для варки асфальта. С чего бы такие воспоминания? Наверное, из кинофильма «Путевка в жизнь». Рядом с котлами лежали дрова и круглые камни. Целая вереница подростков, годками чуть младше виновника торжества, с радостными криками таскала в котлы воду из расположенного в самом конце улицы колодца.

Семь раз обойдя идолов, праздничная процессия вернулась обратно к гостевому дому. Баурджин наклонился – подтянуть штанину, – замешкался, исподволь оглядывая двор. Вот – совсем низко от земли – крыша, за ней какая-то пристройка, как видно – амбар, рядом с ним – приготовленные для ремонта изгороди жерди…

Не заходя в дом, вождь и юный герой попрощались с гостями до завтра.

– Сейчас – пейте, ешьте, отдыхайте – не забудьте, вот-вот придут девы! – радостно потирая руки, смеялся старик.

Каир-Ча, напротив, был словно бы чем-то смущен и прятал глаза. Наверное, совестно стало – ему ведь сегодня был основной почет. Вот даже и не простился толком, лишь буркнул что-то. Вот и спасай таких!

Баурджин задержался у двери… Походил, пиная ногами траву… подобрал какую-то палочку… От нечего делать, принялся обстругивать ее ножиком…

– Эй, князь! – выглянул из дома заждавшийся Гамильдэ-Ичен. – Ты что там застрял? Девок ждешь? Давай-ка лучше выпьем.

– Выпьем… – громко захохотал нойон. – Когда там они еще придут, эти девки.

Вошел.

И, сграбастав Гамильдэ-Ичена за шиворот, прижал к стене:

– Ты знаешь, чем мы будем на завтрашнем празднике?

– Чем?

– Пищей, уважаемый Гамильдэ!

Глава 12

Побег-2

Сентябрь – октябрь 1201 г. Северо-Восточная Монголия

Бегите, подобно коню, идущему впереди,

Так, чтобы алмазом на шапке стал месяц у вас впереди!

Л. Данзан. Алтан Тобчи

– Пища? Мы?

– Да, Гамильдэ, – Баурджин зачем-то перешел на шепот, хотя вокруг – можно было поклясться – никого не было. – Посмотри, как ведет себя этот недоносок Каир-Ча, как его осыпают цветами. Никто даже не заикнется, что медведя-то убили мы. Впрочем, это-то ладно, а вот другое… Настораживают меня некоторые моменты, Гамильдэ, очень настораживают. Каир-Ча осыпали цветами, а нас с тобой – укропом, тмином, еще черт знает чем… что обычно кладут в похлебку. А как поглядывали на нас местные людишки там, у котлов… Я б сказал, с вожделением! Чуть ли не облизывались даже! А эти огромные глиняные горшки! Кого в них будут завтра варить? Нас! Это заброшенное племя – и есть пресловутые северные людоеды, Гамильдэ!

– Да что ты такое говоришь, нойон! – замахал руками юноша. – Что, эти люди Большого Двуногого – и есть северные людоеды из древних легенд? Что-то не очень верится. Посмотри, как к нам здесь относятся. Как и у нас, гостеприимно.

Нойон покачал головой:

– Не сравнивай лесных людей и людей степи. Для степняков любой путник – это новости, развлечение, разговоры. А здесь, в лесных дебрях, в горных теснинах, чужак – это всегда соглядатай, разведчик, от которого нужно немедленно же избавиться. Как должны были бы поступить и с нами. А что на самом деле?

– Так ведь, может, и у здешних такие же обычаи, как и у нас!

– Не может, Гамильдэ! Не может. Слишком уж разные условия жизни. И еще подумай – пир, дружеское расположение вождя, девочки… Не слишком ли хорошо? А ведь не зря говорят: когда слишком хорошо – уже не хорошо.

– Ладно, – Гамильдэ-Ичен задумчиво кивнул. – Я всегда привык доверять тебе, нойон. Раз уж ты так считаешь… Что будем делать? Бежать?

– Бежать. – Баурджин потер руками виски. – Только не сразу. Не сейчас. Полагаю, нам просто-напросто не дадут этого сделать.

– Но ведь…

– Если стражей не видно – это еще не значит, что их нет. Дождемся темноты. И вот еще что. Смотри – у нас не отняли оружие, не заперли, уготовив на завтра страшную смерть. Значит, что?

– Значит, к утру на нас нападут, – тихо отозвался юноша. – Ворвутся в дом, возьмут тепленькими, свяжут…

– Может быть, – нойон хмыкнул, – но куда легче просто подсыпать какой-нибудь сонной травы в вино или брагу. А уж потом связать – это, кстати, могут сделать и женщины.

– Тогда нужно не пить!

– Подозрительно!

– Тянуть время, насколько можно.

– А вот – правильно. Так и поступим. Что же касается питья, то… Есть у меня одна задумка…

Снаружи послышались девичьи голоса. Старик Черр-Нор не обманул – прислал женщин. Они так и вошли всемером, наверное, те же самые, что днем приносили пищу. Черноволосые, темноглазые, смуглые… Только теперь из одежды на них были одни лишь набедренные повязки из оленьих шкур, да на груди – ожерелья из шишек.

Смеясь, девушки уселись на лавки, поставив рядом с собой два больших глиняных сосуда, вылепленных без применения гончарного круга, вручную. Уселись, посматривая на гостей… Баурджину опять показалось, что – плотоядно…

Одна из девушек зачерпнула из горшка деревянной чашей, отпила сама и протянула гостям – пейте!

Приятели переглянулись, и Баурджин покачал головой – наверное, этот напиток и можно было бы выпить, но… не стоило рисковать.

По обычаю кочевых племен, приняв чашу двумя руками, нойон поставил ее на пол перед собою и, встав, поклонился девушкам.

Та, что подала чашу, засмеялась, что-то заговорила настойчиво – видать, предлагала не стесняться и пить.

– Нет, девушки, – резко возразил Баурджин. – У нас принято пить по-другому, особенно – в компании женщин.

Он обвел девушек руками, затем, показав на чашу, затряс головой, воздев глаза к небу. Затем принялся рисовать в воздухе какие-то узоры… луну и звезды – то и дело показывая на чашу. Еще и приговаривал:

– Нам нельзя пить с женщинами до захода солнца. Вот когда стемнеет, тогда другое дело…

Неизвестно, то ли молодой князь объяснял уж очень доходчиво, то ли кто-то из дев немного понимал речь гостей, но до всех дошло, что хотел сказать нойон. Перекинувшись несколькими фразами, девушки заулыбались и больше не стали предлагать напиток. По крайней мере, пока. Но и сами не пили, а затянули песню. Одна из девчонок отворила дверь, выглянула и, обернувшись, кивнула на улицу и на чашу, мол – скоро стемнеет, и уж тогда…

– Там, у сарая – жерди, – улучив момент, шепнул Баурджин. – Перебросим их с крыши сарая на тын. Должно хватить. Теперь, вот… У нас, кажется, еще осталось брага. Я отвлеку девок, а ты быстро перелей ее в чашу. А ну-ка, девушки, дайте сюда бубен!

Поднявшись на ноги, Баурджин властно протянул руку. Сидевшая с бубном пухлогрудая дева догадалась – а может, и поняла – и молча протянула бубен нойону. Тот вышел на середину избы, улыбнулся, приковывая к себе любопытные взгляды, стукнул пару раз в бубен, и запел старую революционную песню «Смело, товарищи, в ногу!». Запел по-русски – сейчас было все равно, лишь бы мелодично. Допев, крикнул:

– Делай раз!

И встав на руки, прошелся вниз головой. Девчонки восторженно взвизгнули. Хорошие девчонки, красивые. Жаль, что они людоедки. Эх, в другое бы время…

Приняв обычную позу, Баурджин снова запел, на этот раз плясовую, камаринскую. Запел, забил в бубен, да ка-ак пошел в присядку… Давно так не плясал! Последний раз…ммм… года три назад, на свадьбе младшей дочери Боорчу.

Девки тоже не остались сидеть, пустились в пляс с такой веселостью и смехом, что у Баурджина на миг закралось сомнение – а правильно ли он рассуждал? Не перестраховался ли? Может, никакое они не людоедки, а все догадки на этот счет – несусветная глупость?

Подумав так, Баурджин упрямо сжал губы. Пусть так. Пусть даже глупость. В конце концов, не поздно будет и переиграть. Вот, если не уснут девки, то… То можно будет и выпить, и с девками помиловаться, и посмеяться потом над собственными страхами. Если не уснут…

– Эх, девушки! Пью за ваше здоровье! – Баурджин единым махом опростал половину чаши, а затем протянул ее Гамильдэ-Ичену.

Допив остальное, тот вытер рукавом губы, зачерпнул из кувшина, протянул девам. Те – все по очереди – приложились. А затем Баурджин устроил игру в жмурки. Объяснять долго не пришлось – просто снял пояс, завязал напарнику глаза, раскрутил – лови мол… Девчонки с визгом рассыпались по углам, а уж Гамильдэ старался, поймал какую-то, схватил в охапку… В общем, пошло веселье.

По ходу игры Баурджин ловко менял правила – завязал глаза сразу обоим, и себе и приятелю, затем – всем девушкам, уж, ничего не попишешь, пришлось разорвать длинный пояс Гамильдэ-Ичена, да и своим пожертвовать, конечно, не тем, что с секретными сведениями – тот молодой князь, ясное дело, берег пуще зеницы ока.

Прока раззадоренные веселой игрой девки со смехом бегали по избе, Гамильдэ-Ичен снова наполнил чашу брагой. Дождавшись, когда поймали нойона, демонстративно, на глаза у всех отпил, протянул Баурджину. Взяв обратно, черпнул из горшка. Теперь выпили девушки. Уснут или нет?

Пока вроде не собирались…

Игра продолжилась. Одна из девчонок – ловкая, тонконогая, с большими сияющими глазами и остренькой грудью – словив Гамильдэ-Ичена, прижала его к стене, с жаром целуя в губы. В другое время Баурджин, наверное, позавидовал, но тут не успел… оказавшись в объятиях грудастой красавицы с тонким станом и пухлыми горячими губами. Ах, как она целовалась… А оставшиеся девушки принялись споро раздевать обоих гостей. Вот полетел на пол «конспиративный» пояс нойона, вот – левый гутал… правый… дээл… Сбросив набедренную повязку, обнаженная красавица с силой прижалась к степному князю. Твердые горячие соски ее царапали грудь так, что Баурджин не стал противиться дальнейшему течению событий…

Они упали на широкую, покрытую плетеной циновкой лавку… Жестковатое ложе, но князь не ощущал жесткости, лаская навалившееся сверху податливое девичье тело… Девушка застонала, откинулась…

Ее сменила вторая… Затем третья…

Баурджин даже несколько утомился, чувствовал, что устал… Приподнявшись на ложе, оглянулся – где Гамильдэ-Ичен?

И вздрогнул.

Все девушки спали!

Все до единой!

И когда только успели заснуть, ведь только что…

– Ты был прав, нойон. – Гамильдэ-Ичен быстро затянул пояс. – Бежим! Да поможет нам Христородица!

Улица находилась во власти ночи, казавшейся еще темнее из-за высоких кедров и лиственниц, разросшихся по краям поселка, почти сразу же за частоколом. Осторожно, словно бесплотные тени, беглецы проскользнул к сараю, перебросили на тын жерди. Баурджин молился, чтоб не сломались. Не сломались! Лишь слегка скрипнули.

Вот и частокол… Прыжок вниз, в темноту! Мягкое приземление… И вперед! Вот только – куда?

– Там – ворота, – махнул рукой Баурджин. – А от них я немного знаю дорогу.

Гамильдэ-Ичен хохотнул:

– Я тоже немножко запомнил.

Они пошли в темноте вдоль частокола. Странно, но не слышно было лая собак. Может, их просто в поселке и не было?

– Точно, не было, – кивнул Гамильдэ. – Я ни одной не заметил.

– Тем лучше для нас. Осторожней!

Предупреждение пропало втуне – юноша уже успел провалиться в какую-то глубокую яму. Наклонившись, нойон протянул руку:

– Надеюсь, ничего не сломал?

– Не сломал, – голос Гамильдэ-Ичена прозвучал глухо, словно из подземелья. – Тут дело хуже…

– Что может быть хуже?

– Смотри…

Выбравшись на поверхность, юноша протянул князю прихваченный из ямы предмет – круглый человеческий череп, белевший в мертвом свете луны, словно натертый светящимся радиоактивным составом.

– Свежий… – тихо промолвил Гамильдэ. – И – со следами зубов, смотри, князь! Обглоданный… Значит, правда…

– Завтра в этой яме валялись бы и наши головы, – на ходу пробурчал нойон. – Смотри под ноги, Гамильдэ.

Вот наконец и ворота. Черные, большие. Отходившая от них неширокая дорожка терялась в лесу. Ну, хоть было видно, куда идти…

Оглянувшись по сторонам, беглецы быстро зашагали к лесу. Кругом было покойно и тихо, даже собаки не лаяли, за неимением таковых, лишь где-то далеко глухо кричала какая-то ночная птица. Черные великаны деревья царапали вершинами звезды. Откуда-то, наверное с оврага, тянуло сыростью.

– Нам бы не сбиться с пути, – когда прошли уже с полчаса, высказал опасение Гамильдэ-Ичен. – Где-то ведь нужно свернуть, я заметил…

– Я тоже, – Баурджин усмехнулся. – Высматривай большую сосну.

– Тут все большие… – Юноша наступил на высохший сучок, треснувший с громким щелчком, словно выстрел. Выругался: – Дьявол тебя раздери! Вон, кажется, сосна. И вон, дальше…

Не говоря ни слова, князь быстро подошел к дереву, подняв руки, зачем-то ощупал ветки. Качнул головой – не та.

Пошли дальше.

– Что ты ищешь, нойон?

– Увидишь. Ага! Кажется, есть…

Пошарив руками, Баурджин с торжеством снял с колючей ветки небольшой лоскуток:

– Ты спрашивал, что с полами моего дээла? Нет, Гамильдэ, их вовсе не медведь драл. Вот один лоскуток, там, дальше, должен быть следующий. Я ведь не зря шел тогда сзади.

– Но мы их не увидим – темно!

– Будем искать на ощупь, я примечал деревья.

– Хорошо, – юноша кивнул. – Куда дальше?

– За мной, Гамильдэ! После сосны ищем поляну с камнями. Затем – распадок, потом – ореховый куст. Работы много.

– Лишь бы нас не догнали! Может быть, лучше обождать, спрятаться?

– Этот лес они знают куда лучше нас, парень. Так что нам нужно побыстрей уносить ноги.

Кто бы спорил…

Баурджин вдруг представил себя на месте Гамильдэ-Ичена, выросшего в степях и редколесных сопках. Каково ему чувствовать себя в этой чащобе? Впрочем, сейчас обоим было не до каких-то там чувств – нужно было двигаться как можно быстрее.

– Вот ленточка! – наклонившись к одному из камней, радостно воскликнул юноша.

Баурджин недовольно качнул головой:

– Никогда не кричи в лесу, Гамильдэ. Лес шума не любит.

От поляны спустились в распадок – именно здесь шли кони. А вот и ореховый куст. Беглецы быстро обшарили ветки. Нет, не тот. Ага, во-он он, следующий. И не этот. Да где же? А, вон… Вот он, лоскуток, на крайней ветке.

– Скоро утро, – подняв голову, негромко произнес Гамильдэ-Ичен. – Вон как светлеет небо.

– И в самом деле, – согласился на ходу Баурджин. – Светает.

Юноша обернулся:

– Ну? Где еще искать ленточки?

– Нигде. Дальше идем на запах.

– На запах? – Гамильдэ-Ичен удивился. – Мы что, собаки?

– Нет. Но этот запах почувствуем. Помнишь того, обглоданного?

– А… Но вы же его зарыли!

– Нет. Всего лишь забросали ветками. Как медведь.

Беглецы шли осторожно, продираясь сквозь колючие заросли можжевельника, принюхивались. И наконец, почти одновременно почувствовали слабый запах разлагающегося мертвого тела.

– Туда! – показал рукой нойон.

Вот и знакомая сопка… Рычание!

Кто-то жрал мясо убитого медведя! Ну, конечно…

– Как бы они не набросились на нас, – напряженно останавливаясь, Гамильдэ-Ичен сдернул с плеча лук и, пошарив в колчане, наложил на тетиву стрелу. – Если что, буду стрелять на слух. Хорошо, что у нас не забрали оружие! Хоть такое… Дьявол!

– Пошто поминаешь нечистого?

– Стрелы! У них отломаны острия. Кто-то постарался. Наверное, девки.

Баурджин хмыкнул и предложил просто-напросто обойти недавно освежеванную медвежью тушу:

– Не думаю, чтоб мы с тобой были интересны тем, кто сейчас лакомится медвежатинкой. Скорее всего – это лисы. Или россомаха.

– Россомаха – серьезный зверь.

Обойдя убитого медведя и жрущих его зверей, друзья вышли к вершине сопки и стали медленно спускаться к реке, в черной воде которой отражались луна и звезды.

Оказавшись на берегу, Баурджин снял гуталы и закатал штаны.

– А это зачем, нойон? – озаботился Гамильдэ-Ичен. – Будем переходить реку вброд?

– Нет. Просто дальше поплывем на лодке.

– На лодке?! Ах, да… Признаться, я совсем про нее забыл.

Войдя в прохладную воду, Баурджин невольно поежился – да, холодновато. Да и ночку нельзя было назвать теплой. Хотя, с другой стороны, на небе звезды, а значит, предстоящий день будет жарким.

Плеск речной волны. Скользкие камешки под ногами. Кусты… Попробуй разгляди-ка две обломанные ветки! Впрочем, уже светало…

– Кажется, здесь, – всмотревшись, Баурджин свернул в заросли. – Ага! Вот он.

Вытащив челнок, нойон нашарил в кустах весло, уселся на корму, весело шепнув Гамильдэ-Ичену:

– Садись, парень! Дальше поедем с комфортом. Правда, против течения… но оно здесь не должно особо чувствоваться – слишком уж широка река.

– Плыть? Вот на этом?! – Гамильдэ-Ичен с ужасом оглядел челнок.

– Садись, садись, – подбодрил степняка Баурджин. – Лодочка, согласен, утлая, но ты не делай резких движений. И не ступай на борта – перевернемся. Ставь ногу на дно. Вот так. Сел? Ну, не ворочайся ты, как медведь в берлоге! Все, поплыли.

С силой оттолкнувшись веслом, Баурджин пересек середину реки и направил лодку вдоль дальнего берега. Глубина его мало интересовала – челнок, чай, не пароход, если и уткнется в мель, так всегда вытянуть можно.

Над левым берегом Аргуни медленно поднималось солнце. Вот заалел край неба, вот окрасились расплавленным золотом вершины лиственниц, сосен и кедров, а вот уже над вершинами деревьев показался желтый сверкающий шар, отразившийся в воде мириадами искр. Сразу стало тепло, даже жарко. Радуясь погожему дню, на плесе заиграла рыба. Ловить ее, правда, было сейчас некогда, да и есть пока не особо хотелось, можно было и потерпеть.

Днем дело пошло куда как веселее, даже Гамильдэ-Ичен перестал хмуриться, часто оглядывался, улыбался, шутил. Баурджин протянул ему весло:

– На-ко, погреби, парень.

Опа!!!

Лучше бы не давал!