/ / Language: Русский / Genre:sf_history, / Series: Око Силы. Четвертая трилогия (20-е годы XX века)

ГенералМарш

Андрей Валентинов

Генерал-марш – сигнал к походу. Река Времен изменила свое русло. Тихий 1923 год заканчивается бурно. Части Стратегического резерва атакуют Горки – резиденцию смертельно больного Вождя. Через охваченный войной Китай движется посольство, чтобы доставить в загадочный Пачанг послание Совнаркома. Маленькая неприметная Техгруппа постепенно берет под контроль Центральный Комитет большевистской партии. И только люди по-прежнему остаются «колесиками и винтиками», чьи жизни – разменная монета сильных мира сего. Не все согласны молчать и соглашаться. Полковничья дочка Ольга Зотова, рискуя собой, пытается узнать об участи сгинувшего без следа коллеги. История России вновь на перепутье – для того чтобы не допустить к власти Сталина, понадобился другой Сталин… Новая книга Андрея Валентинова, входящая в знаменитый цикл «Око Силы», продолжение романа «Царь-Космос», ведет рассказ о тайной, скрытой от нас истории XX века. Судьбы разных, непохожих людей – Сталина и Куйбышева, Мехлиса и барона Унгерна, Марии Ульяновой и Маруси Климовой – сплелись тугим узлом.

Генерал-марш Эксмо Москва 2011 978-5-699-46792-1

Андрей Валентинов

Генерал-марш

Глава 1

Ночь

1

Серебристый венок у подножия, две мертвые почерневшие розы, осыпавшаяся серебрянка вокруг небольшого фото на эмали. «Киселева Доминика Васильевна. 1884–1910».

Некрополис. Царство мертвых…

Дождь шел всю ночь, но к утру распогодилось, тучи потянулись к горизонту, унося влажную прохладу. В полдень жаркое августовское солнце палило в полную силу, загоняя прохожих в нестойкую тень. Булыжник на мостовых высох, привычная белая пыль вновь затянула небо, превратив синюю бездну в плоскую безжизненную твердь. Горячее лето года от Рождества Христова 1923-го, от начала же Великой Смуты – Шестого, не знало пощады.

Здесь, среди мраморных ангелов и старых облупившихся оград, жара почти не ощущалась. На главной аллее и у старой церкви солнце лютовало вовсю, но в зеленых глубинах огромного кладбища его лучи были бессильны. Густая зелень крон распростерлась тяжелым шатром, храня покой мертвых и живых. Последних было мало – будний день, ни праздника, ни юбилея. Лишь очень немногие посмели нарушить чуткий сон Некрополиса.

Молодой человек поглядел на старую фотографию, беззвучно дернул губами и, наклонившись, убрал мертвые черные цветы. Бросать не стал. Подержал в руке, потом, заметно прихрамывая, отошел в сторону, где возле одной из давно брошенных могил догнивала серая куча прошлогодней листвы. Сухие розы легли у подножия. Молодой человек отряхнул ладони, повернулся, без особой нужды поглядел сквозь зеленые кроны старых деревьев, затем шагнул обратно, к черному кресту.

– Покой, Господи, душа усопшей рабы Твоей. И елика в житии сем яко человецы согрешиша… Ты же, яко Человеколюбец Бог, прости и помилуй…

Слова звучали еле слышно, почти не двигались губы. Гость Некрополиса достал из старого портфеля аккуратно завернутые в желтую оберточную бумагу цветы, две большие чайные розы, положил на место прежних, на миг прикрыл веки.

– Вечныя муки избави, Небесному царствию причастники учини…

Помолчал немного, затем резко выдохнул:

– …И душам нашим полезная сотвори. Аминь!

Креститься не стал, мотнул головой, словно с кем-то споря, потом скользнул взглядом по близкому входу в склеп, отступил на шаг, пригляделся…

Затейливые славянские буквы над входом, грустный ангел с отбитым крылом в круглой нише слева, на покрытом потемневшей медью куполе – покосившийся крест. И белый лист бумаги на двери, закрывающий замочную скважину. Две синих, размокших от ночного дождя, печати, еще три сургучные по краям.

Молодой человек вновь дернул губами, но промолчал. Неспешно поднялся по ступеням, всмотрелся в расплывшиеся фиолетовые пятна печатей, протянул руку, однако прикасаться не стал. Оглянулся назад, прислушался…

– Никак к нам гости, Доминика Васильевна?

Портфель был уже в руке, но уходить молодой человек не спешил. Вернулся к подножию креста, протянул руку ладонью вверх… Большая бабочка неслышно опустилась на пальцы. Ярко-желтые крылья с черной траурной каймой. Пятнышки синие, пятнышки красные…

– Ну, стало быть, прощайте!

Со стороны главной аллеи уже слышались голоса. Тишину разорвала резкая трель свистка. Гость неодобрительно покачал головой и шагнул в узкий проход между двумя соседними могилами.

2

Идешь себе по ночной улице, не спешишь, воздух теплый вдыхаешь, портфельчиком желтой кожи помахиваешь ходьбе в такт. Папироска в зубах, кобура при поясе, и еще одна, секретная, под мышкой. Револьверы пристреляны, смазаны, проверены, патронами заправлены. В портфеле – свежая сайка да кулек с конфетами. Кончена дневная служба, пора и отдохнуть.

А сзади Смерть легкими каблучками:

– Тук-тук! Тук-тук! Тук-тук!..

Остановишься, прислушаешься – тихо. Ты ждешь, и она ждет. Шагнешь вперед, и тут же сзади легким эхом:

– Тук-тук! Тук-тук!..

…Здесь я, мой хороший, не волнуйся. Не уйду, не отстану! Ты иди, и я – за тобою вслед. Не потеряюсь, даже не надейся!

– Тук-тук!

Леонид негромко чертыхнулся, бросил недокуренную папиросину, замер.

– Тук…

Тихо…

Рука нырнула под пиджак, где в самодельной кобуре темной кожи ждал своего часа старый приятель-«бульдог». Первое – пот со лба вытереть, второе – оружие достать и еще раз проверить…

Платок скользнул по влажному лицу, раз, другой… Теперь – револьвер. Патроны пересчитать, курок взвести… Нет, сначала поставить на землю портфель, чтобы не мешал. Бумаг секретных в нем нет и быть не может, потеряется – невелика беда. Итак, портфель прислонить к стене, оружие проверить – и навстречу! Не по своему следу, а вдоль все той же стены, неслышно, дыхание затаив. Стрелять сразу, без дурацких «Стой! Руки вверх!». Не в патруле он и не в карауле, чтобы уставы блюсти. Жизнь дороже!

Леонид поставил портфель, достал из кармана красно-черную пачку «Марса», покрутил в руке зажигалку. Вот так и сходят с ума, товарищ Москвин, легко и быстро, без зеленых чертей и белой горячки. Просто летняя ночь, просто чьи-то шаги за спиной…

– Тук-тук! Тук-тук!

Чьи именно, Леонид уже вычислил, причем без всякого труда. Девушка, его помладше, туфельки недавно куплены, потому как ступает не слишком уверенно. Жакетка наверняка контрабандная, польская, на голове – шляпка-«колокольчик», стрижка под Мэри Пикфорд, косметика румынская или опять же польская.

Зажигалка щелкнула, загорелась неровным огоньком. Товарищ Москвин вдохнул запах бензина, прикурил, вслушался.

Тихо? Тихо! Молчат каблучки.

А еще эта девушка из совслужащих или из нэпмановской челяди, причем калибра самого мелкого. Имела бы приличное жалованье – извозчика бы взяла, чтобы не пробираться ночными переулками Пресни. И не проститутка, таким здесь делать ну совершенно нечего. Что остановилась, тоже понятно: идет одна, без кавалера и, само собой, без оружия, а впереди – подозрительный гражданин при портфеле и пиджаке. А зачем в такую жару пиджак надевать? Уж не затем ли, чтобы оружие спрятать? Вот и ждет, чтобы с этим гражданином в пустом переулке не встречаться.

Правильно, товарищ бывший старший уполномоченный?

Леонид заставил себя улыбнуться, взял портфель, оглянулся, поймал зрачками ночную тьму. Ближайший фонарь за два квартала, да и тот включают не каждый день.

Вздохнул, повернулся, пошел.

– Тук-тук-тук! – радостно откликнулись каблучки, но Леонид лишь дернул щекой. Идешь? Иди, не заказано. Ты идешь – и я иду. Нечего бояться, правильно Жора Лафар говорит: настоящий страх не снаружи – внутри. Если в собственных мыслях непорядок, начнешь не только каблучков – писка воробьиного бояться. Правильно, товарищ руководитель Техгруппы ЦК?

Леонид на миг остановился, прислушался (тук-тук-тук!), покачал головой. Горазды мы себя успокаивать. Да, убедительно – для канцелярской крысы с желтым портфелем. А вот для бывшего оперативника…

От места службы, Главной Крепости Столицы, до общежития – 3-го Дома ЦК, что на Пресне, он ходит пешком. Сорок – сорок пять минут хода в среднем темпе. Это раз.

– Тук-тук-тук! – охотно согласились каблучки.

Ходит одним и тем же маршрутом – самым прямым. Где-то треть пути – узкими пресненскими переулками. Вечерами здесь редко кого встретишь, кроме вездесущей шпаны. С этими Леонид разобрался быстро, теперь пятой дорогой обходят.

– Тук-тук!..

И вот – шаги, легкий стук каблучков за спиной. Услышал бы в первый раз, внимания не обратил. Второй – уже призадумался, но волноваться бы не стал. Вдруг совпадение, вдруг они с барышней одной дорогой со службы топают? Странно только, что барышня куда-то девается, как только они к улице Первой Баррикады подходят, где фонари горят и наряд милицейский скучает.

– Тук!..

Два раза – совпадение, три – правило. Легкий стук за спиной он слышит четвертый вечер подряд. Все повторяется: пустые переулки, неяркий свет в редких окошках, заборы слева, забор справа – и Смерть за спиной.

Бывший старший уполномоченный ВЧК улыбнулся, радуясь наступившей ясности, и понял, что самое время подумать о чем-то ином, глубоких размышлений не требующем. Скажем, о печатной машинке с буржуйским именем «ремингтон». Американская, новенькая, высший шик, не в каждом наркомате встретишь – а печатать, считай некому. Бывший техработник, ныне же его заместитель товарищ Касимов Василий Сергеевич лупить по клавишам наловчился быстро, грохот стоит – словно от пулемета «Гочкис». Вот только с грамотностью у парня – полный провал, корову через «ять» пишет. А ведь их бумаги не только к товарищу Киму попадают, порой и куда повыше. Непорядок!

Кого другого за «ремингтон» усадить? Техника тонкая, как бы не напортачил…

И тут Леонид понял, что его смущало. Каблучки! Хотели бы «хвост» пустить, иную, удобную, обувку девице бы подобрали. А вдруг он в бега ударится? Хотели бы прикончить – прикончили, быстро и без всякого «тук-тук». Значит, не просто следят – знак подают. Поимей, мол, в виду, товарищ, не один ты на белом свете. Мы здесь, мы рядом, по следу идем, в затылок дышим.

Рука вновь скользнула в карман за платком. Жаркая ночь, душная, а пиджак не снимешь. И оружие не поможет, ни то, что у пояса, ни «бульдог» под мышкой. У той, что за ним идет, ушки на макушке. Снимет свои «тук-тук» – и в ближайший переулок нырнет, не найдешь и не догонишь.

Он оглянулся на ходу, скользнул взглядом по густой вязкой темноте, вспомнил, чему старшие товарищи учили… Нет, одному не справиться. Знать хоть бы, кто эти затейники! Местным бандитам-душегубам на нервах играть ни к чему, не их метода. Сявки да «деловые» тишину любят да внезапность. А если не бандиты? Тогда дело совсем плохо, считай, хуже некуда. Или бравые ребята из ГПУ – или свои, из Третьего отдела ЦК, именуемого также Цветочным. Эти могут, эти на выдумки горазды.

А причины есть?

Леонид вновь скривил губы улыбкой. Это кто бы спрашивал! Даже искать не стоит, сто причин имеется – и еще дюжина в запасе. Скажем, недавний разговор в кабинете товарища Кима. Днем поговорили, а вечером он впервые услыхал за спиной легкий стук.

Может, и это совпадение?

Может…

3

– Товарищ Москвин? Не заняты? Загляните ко мне на второй этаж. И захватите документы по предложению Резунова.

– Понял, товарищ Ким. Иду.

Леонид, положив телефонную трубку, отставил в сторону недопитую кружку чаю, пружинисто встал, одернул гимнастерку. Теперь бумаги. Письмо от члена РКП(б) с мая 1920-го Резунова Богдана Ивановича прислали с курьером всего час назад, значит, оно еще здесь, в кабинете. А если в кабинете, то на столе справа, где лежат еще не просмотренные бумаги.

Кажется, вторая снизу. Есть!

Месяц назад о Техгруппе вспомнили. Сначала прислали двух сотрудников «на укрепление», потом еще троих, а неделю назад, в самом конце июля – еще одного, в качестве, как было сказано в сопроводиловке, «сверхштатного техработника». В результате собралось чуть ли не отделение полного состава. Работать стало легче, зато обнаружился явный недостаток мест – небольшая комната, выделенная группе еще два года назад, оказалась переполнена. Начальство пообещало разобраться, пока же выделило небольшой закуток в том же коридоре – персонально для руководителя Техгруппы товарища Москвина. К комнатке-закутку полагался большой черный телефон, сейф, стол и два стула.

«Ты теперь, товарищ Москвин, совсем начальник, аж страшно», – констатировал Вася Касимов.

Леонид не стал спорить и, оставив за старшего товарища Касимова (дабы не слишком умничал), перебрался в импровизированный кабинет. Сразу же стало скучно, зато появилась возможность спокойно заниматься бумагами. Теперь все входящие просматривались им лично и лишь потом передавались сотрудникам группы для разработки. Сегодняшние бумаги изучить он уже успел, а вот отдать – еще нет.

Тем лучше. Отдал бы он письмо Резунова кому-нибудь длинноногому – и бегай потом за ним по всей Столице.

Леонид, захватив нужную папку, направился в Сенатский корпус. Приказ начальства несколько удивил, но не слишком. На то оно и начальство, дабы чудить. Бумажку туда, бумажку сюда…

Насторожился, лишь войдя в кабинет. Товарищ Ким восседал на подоконнике у открытого настежь окна, дымя английской трубкой. Запах табака показался знакомым – «Autumn Evening», то ли контрабандный, то ли, чем черт не шутит, трофейный. Это было привычно, но вот за столом расположились некурящие.

– Здравствуйте, товарищ Москвин! Проходите!..

Товарищ Ким слез с подоконника, шагнул вперед, резко пожал руку.

– Знакомы?

Леонид уже успел пожалеть, что не отдал письмо кому-нибудь с резвыми ногами. С товарищем Кимом любые вопросы решались просто, но вот гости…

– Знакомы…

Справа – товарищ Лунин, зам председателя ЦКК – РКИ. Ростом невелик, плотью тощ, костью крепок, ликом мрачен. Не иначе товарищ Ким успел скормить гостю целый лимон, причем без сахарина. Но товарищ Лунин – еще не беда, а вот рядом…

– А я, кажется, нет. Здравствуйте, товарищ Москвин. Очень приятно!..

Этот лимона не ел – улыбается, руку трясет. А у самого ручищи – грабли и рукопожатие, словно у кузнеца. Саженный, лицо-череп, кости из-под кожи проступают, глаза глубоко спрятались, смотрят остро, с любопытством. И еще разница: товарищ Лунин стрижен коротко, по-армейски, а вот у этого черная грива чуть ли не до плеч, словно у провинциального трагика.

– На всесоюзную известность не претендую, поэтому представлюсь. Валериан Владимирович…

…Куйбышев, председатель Центральной Контрольной комиссии, ныне, по воле Вождя, объединенной с наркоматом Рабоче-крестьянской инспекцией. Недреманное Око партии.

Виду Леонид не подал, представился в ответ, присел поудобнее, даже достал папиросы, но закурить не решился. Не так что-то. От знающих людей он слыхал, что в прежнее время с Техгруппой тесно работал товарищ Сталин, бывший Генсек. Сам задания ставил, сам принимал отчеты. Но где теперь тот Сталин? И группа где? Ни следочка, ни пятнышка даже.

Сам Леонид решал дела только с товарищем Кимом. Так оно и проще и безопаснее.

Недреманное Око – зачем?

– Как я понимаю, в папке письмо Резунова? – товарищ Ким, пыхнув трубкой, вновь присел на подоконник. – Называется оно, если память не изменяет, «Предложения по совершенствованию проведения партийных мероприятий»?

Память начальству не изменила. На всякий случай Леонид приподнял папку, продемонстрировал – и вновь уложил на зеленое сукно столешницы.

– Дело в том, что у товарищей из ЦКК возник вопрос…

– Да! – Куйбышев встал, расправил широкие плечи. – Понимаете, товарищ Москвин, действительно возник, но не вопрос, а, скорее, мнение. Возникло…

Леонид удивленно моргнул. Такое у начальства случается постоянно, но почему Недреманное Око мнется? Словно не в радость ему это «мнение».

– В общим, мы предлагаем письмо не рассматривать – и отослать в архив.

– А еще лучше – сжечь! – неприятным голосом перебил товарищ Лунин.

Если бы не это, Леонид, пожалуй бы, смолчал. Чего из-за бумажки волноваться? Не первая она и не последняя. Но слишком уж резок был стриженый.

О Николае Лунине товарищ Москвин слыхал немало. На первый взгляд – из героев герой, всю войну прошагал, от самых первых выстрелов на столичных улицах в октябре 1917-го. Если же присмотреться, то и вправду герой: два ранения да еще тиф, еле выходили парня. Все так, только знал Леонид и другое. Был товарищ Лунин комиссаром знаменитой Стальной имени Баварского пролетариата дивизии – той самой, что кровью изошла на Перекопе. Семь раз поднимали бойцов – в лоб да на пулеметы. Хотели и в восьмой, только некого стало.

Погибла дивизия, костьми легла вместе с начдивом, штабом и духовым оркестром. Комиссар же уцелел, вот он, член ЦК товарищ Лунин Николай Андреевич!

Везучий, однако!..

Леонид вновь взял в руки папку с письмом, поглядел на прямое и непосредственное начальство.

– Товарищ Ким! А что, правила изменились? По инструкции после того, как я за входящие расписался, документ находится в полном распоряжении группы. И я, между прочим, за него отвечаю. Или уже нет?

Секретарь ЦК огладил короткую шкиперскую бородку, пожал плечами:

– Правила, товарищ Москвин, не менялись. Письмом Резунова распоряжаетесь только вы.

Затянулся трубкой, выдохнул серую струю дыма, в окошко поглядел.

– Но позвольте!.. – Лунин вскочил, дернул худой шеей. – Вы, кажется, забываетесь, товарищи. Только что вы получили распоряжение от самого председателя…

– Погоди, Николай! – Недреманное Око досадливо поморщился. – Ты же не на партийной чистке! Мы потому сюда и пришли, чтобы спокойно разобраться. Леонид Семенович, формально вы правы, да и по сути тоже…

То, что обратились по имени-отчеству, Леониду понравилось. Товарищ Куйбышев хоть и начальник, да не хам. Ясно стало, что не его, долгогривого, эта затея. Кажется, Председатель ЦКК – РКИ сам не рад, что ввязался.

– Письмо поступило в Общий отдел Центрального Комитета, оттуда его направили в Орграспред, там тоже не захотели разбираться и перебросили вам…

– Так точно, – удивился Леонид, на этот раз вполне искренне, – Валериан Владимирович, Техгруппа для того и создана – чтобы разбираться. В чем дело-то?

Вместо ответа Куйбышев поглядел на Лунина. Тот вновь вскочил.

– Это письмо – вредительское, вражеское! В нем предлагается способ тайного контроля над партийными выборами, по сути – их подтасовки. Хуже того! Там изложены предложения по организации слежки над членами партии. Прямо опричнина какая-то! Этого Резунова надо самого немедленно арестовать и разъяснить. Он – провокатор!..

Леонид представил, каков был Николай Лунин на фронте. Да, этот на пулеметы поведет! И в первую атаку, и в восьмую, до полного и окончательного результата.

– Если хотите арестовать, телефон на столе, – донеслось от окна. – Можете сигнализировать лично Феликсу. Коммутатор, номер 007.

Товарищ Ким с самым невозмутимым видом дымил трубкой. Легкая улыбка пряталась в шкиперской бородке.

– Я не о том!.. – Лунин осекся, поморщился. – Дурак он, этот Резунов…

– Не дурак…

Леонид резко выдохнул, встал.

– У меня не было времени, чтобы поработать с письмом, но понял я вот что… Резунов обращает наше внимание на то, что в последние два года съезды и конференции РКП(б) стали многочисленными, на сотни участников, если с приглашенными считать. Последний съезд резко увеличил состав ЦК, там сейчас тоже за сотню, в том числе много новичков. В такой ситуации люди друг друга знать не могут, значит, на съезд, конференцию или пленум вполне может пробраться враг. Технически это не слишком сложно. Что будет потом, представить легко. Нам же не нужен теракт прямо на съезде, товарищи?

Куйбышев согласно кивнул, Лунин же вновь дернул лицом, явно желая возразить. Не решился, в сторону поглядел.

– Резунов предлагает систему мер безопасности. Для начала делегаты сдают все личные вещи, кроме партийного билета. Необходимое для работы им выдают при регистрации: папку, самопишущую ручку, бумагу, подборку документов. Это, кстати, будет прекрасным подарком…

– …И памятью на всю жизнь, – перебил Недреманное Око. – Идея хорошая, на следующей конференции мы так и сделаем. Но, Леонид Семенович, там же не только о подарках?

– Предлагается в качестве приглашенных направлять агентуру – в соотношении пять к одному. Наших работников рассаживать так, чтобы каждый сотрудник мог контролировать своих соседей…

– Контролировать! – фыркнул Николай Лунин.

– Контролировать, – невозмутимо повторил Леонид. – Это лучше, чем терять людей.

– Летом 1919-го анархисты пробрались на заседание Столичного горкома, – негромко напомнил товарищ Ким. – Убита дюжина, вдвое больше раненых, погиб секретарь горкома товарищ Загорский.

Товарищ Москвин кивнул, благодаря за поддержку. Историю эту он помнил, вот только насчет анархистов сильно сомневался. Убиенный Загорский считался креатурой покойного Свердлова. На заседание должен был также приехать Вождь, но почему-то не смог.

– Резунов предлагает брать у каждого делегата отпечатки пальцев – незаметно, при регистрации. Вот тут я категорически возражаю.

И действительно! Зачем именно при регистрации? Среди делегатов наверняка будет немало бывших чекистов, сообразят сразу. Тоньше работать надо, товарищи, изобретательней.

– И, наконец, система контроля над голосованием. В данном вопросе я с товарищем Луниным совершенно согласен – такое нам совершенно не требуется…

Леонид широко улыбнулся, словно при разговоре с подследственным. Бывший комиссар, не выдержав, отвернулся.

– Для нас, товарищи, не требуется, для РКП(б). Но для работы за кордоном, для разведки и Коминтерна такое очень даже может понадобиться. Представьте, что проходит съезд не коммунистической, а фашистской партии…

– Лучше – социал-демократов, – деловито поправил Недреманное Око. – С фашистами мы в любом случае каши не сварим, а социал-демократов можно и нужно разлагать – и перетаскивать на нашу сторону. А что конкретно предлагается, Леонид Семенович?

Товарищ Москвин вновь не удержался от усмешки. Клюнуло!

– Для начала – специально подобранная бумага, на которой будут печататься бюллетени. Надо найти такой сорт, чтобы отпечатки пальцев были четкие и легко определяемые…

На этот раз Леонида никто не перебивал. Слушали внимательно, не пропуская ни слова. Куйбышев даже взял со стола бумагу и карандаш, но писать ничего не стал. Товарищ Москвин же увлекся. Кроме предложений неведомого ему Резунова, бывший чекист имел и свои собственные мысли, которые не преминул озвучить. Скажем, неплохо бы озаботиться образцами почерка. При тайном голосовании порой не только фамилии замарывают, но и слова пишут…

Исчерпав тему, товарищ Москвин хотел присесть, но спохватился:

– Кажется, вопросы полагаются?

Присутствующие переглянулись.

– У меня вопрос, – отозвался товарищ Ким. – Очень простой, но важный. Если наши службы освоят всю эту технику, какая гарантия, что подобные хитрости не попытаются использовать против партии?

На этот раз начальник не улыбался. Голубые глаза смотрели сурово и твердо.

– Точно формулируете, товарищ Ким! – не преминул вставить Лунин. – Я и сам хотел…

Не договорил, остановленный резким жестом руки, в которой была зажата трубка «Bent».

– У меня не только вопрос, но и ответ. В таких делах гарантий нет и не будет – кроме нас самих. Вы, товарищ Лунин, заместитель председателя ЦКК – РКИ, стало быть, гарантия первая. Товарищ Куйбышев – кандидат в члены Политбюро и руководитель Центральной Контрольной комиссии. Значит, он – гарантия номер два…

– Ладно тебе, Ким, – махнул рукой-граблей Недреманное Око. – Все мы – гарантия. Пока живы, такому не бывать. Эта, как ты говоришь, техника – вроде змеиного яда, когда отрава, а когда и лекарство. Главное в рецепте не ошибиться.

Куйбышев говорил вполне искренне, без всякой нарочитости, но Леониду почудилось, что в голосе долгогривого самым краешком скользит радость. Он явно не хотел ссориться с товарищем Кимом, тем паче по поводу какого-то сомнительного письма. Валериан Владимирович в партии человек не последний, но и ценитель английских трубок – не из рядовых. Секретарь ЦК, член руководящей «тройки» – и тоже кандидат в Политбюро.

– А вам, Леонид Семенович, большое спасибо за столь интересный доклад. Когда оформите на бумаге, обязательно прочту.

И вновь грабля-ладонь вцепилась в пальцы. Тряхнула – раз, другой.

– Кстати, Ким, ты не говорил товарищу насчет сектора? Почему? Это же Леонида Семеновича в первую очередь касается.

– Валерьян, не порть мне сотрудника, – донеслось от окна. – Такие новости мешают сосредоточиться на работе.

– Вот еще! Леонид Семенович, Секретариат решил преобразовать Техгруппу в сектор при Научно-техническом отделе. Другие штаты, другая ответственность.

– И руководитель другой, – бывший комиссар Лунин впервые за весь разговор улыбнулся. – Не ниже кандидата в члены ЦК.

Леонид понял, что нажил себе врага. Не испугался, но все-таки огорчился. Иметь такого за спиной – невеликая радость.

– Вот и прекрасно, – усмехнулся в ответ. – Честно говоря, не люблю быть начальником. Сотрудником оставите – и хорошо.

Куйбышев явно хотел что-то возразить, но, покосившись на товарища Кима, промолчал.

Когда дверь кабинета закрылась, любитель трубок, проводивший гостей до порога, резко обернулся:

– Рисковый вы человек, товарищ Москвин. Право, не ожидал!

Леонид чуть не обиделся. И даже не чуть, а вполне серьезно. Неужели Секретарь ЦК не пролистал личное дело своего сотрудника – хотя бы из чистого интереса? А вдруг руководитель Техгруппы – не большевик с декабря 1917-го, а, скажем, питерский бандит Фартовый с чужой ксивой?

– Здесь не фронт и не тюрьма, – понял его товарищ Ким. – Иная смелость требуется. В этих коридорах героизм быстро тает. Одно дело рискуешь жизнью, совсем иное – властью… Кстати, вы со своим заместителем, с товарищем Касимовым, не ссоритесь?

«Кстати»! Леонид невольно восхитился. Тебе бы в следователи, начальник! Интересно, какого ответа он ждет?

– С товарищем Касимовым отношения у нас рабочие. Не ссоримся. Иногда спорим.

Отрапортовал – и в чужие глаза поглядел, скользнул взглядом по синему льду.

– Тем лучше, – еле заметно дрогнул лед. – Между нами… Товарищ Лунин перед вашим приходом предлагал перевести вас на другую работу, а на Техгруппу поставить Касимова – временно, пока сектор создается. Это я вам так, исключительно для сведения.

Леонид выждал секунду, взгляда не отводя. Губы сжал.

– Так точно, товарищ Ким. Для сведения.

И улыбнулся.

4

– Тук-тук! Тук-тук! – напомнили о себе каблучки. Кажется, Смерть-девица заспешила, подобралась поближе. До Первой Баррикады всего квартал остался, и если вдруг решит нагнать…

Леонид представил, как бы он действовал на ее месте. Сейчас они оба в темноте, но скоро зажгутся фонари и нарисуется раб божий черным силуэтом по желтому пятну. Если эта, с каблучками, хорошо стреляет – сразу положит, даже близко не подходя. Особенно когда в сумочке (наверняка тоже контрабандной) не наган, а что-то посерьезней.

Тьфу ты!

Остановился, подождал, пока затихнет знакомый стук, повернулся резко:

– Эй, чего вам надо?!

Ответа не ждал, даже эха. Откуда ему взяться, не в горном ущелье они, а в пресненском переулке. Просто так крикнул, чтобы на душе полегчало.

– Завтра после семи. Пивная «У Грека» на Тишинке. Приходи, Лёнька.

Голос молодой, веселый, с легкой издевкой. Видать, с характером девка, непростая.

– А кто зовет?

– Пан зовет…

И словно эхо проснулось, загуляло в дюжину голосов по тихому, утонувшему в ночи переулку. «Пан… Пан… Паны…»

«Мы ведь чего Паны, Лёнька? Не потому что ляхи, а потому что я – Пантюхин, а Серега – Панов. А ты, Пантёлкин, стало быть, третьим будешь».

Смерть-девица звала на встречу с мертвецом.

* * *

– Тук-тук-тук… – дальним, еле слышным отзвуком. Незнакомка уходила, Леонид улыбнулся ей вслед – прямо в черную тьму. И спасибо сказал, неслышно губами шевельнув. За ясность поблагодарил. Пусть и не полную, но все-таки…

Старший уполномоченный ВЧК Пантёлкин никому не говорил о Пантюхине и Панове. Ни связному, ни руководителю операции, ни позже – на допросах. Значит, бывшие его сослуживцы, равно как мудрый товарищ Ким, эту, на легких каблучках, не присылали.

Пан… Знать бы который!..

Впереди неярко замаячил знакомый желтый свет. Почти пришел, улица Первой Баррикады, теперь налево, мимо райкома – и прямиком к трехэтажному зданию красного кирпича. 3-й Дом ЦК, бывшая фабричная гостиница. Получив там комнату, товарищ Москвин очень удивился: зачем фабрике гостиница? Неужто столько гостей съезжалось?

Леонид ступил на освещенный желтым огнем тротуар, облегченно вздохнул, хотел достать платок.

Замер.

Желтый свет – черное авто. И кто-то огромный, громоздкий, словно гиппопотам из Столичного зоосада. Тоже черный – против света стоит.

По чью душу – ни думать, ни спрашивать не требуется. Авто по улице Первой Баррикады только днем ездили, и то не слишком часто. Райкомовская машина, еще от заводоуправления – считай, и все. Чужих и не было, что им делать в рабочем районе? В Доме ЦК селили служащих калибра среднего, скорее даже мелкого, среди таких и товарищ Москвин – большой начальник. А тут ночь, пустая улица, авто – прямо посреди, словно Первая Баррикада. И этот громоздкий, само собой.

Леонид поставил на булыжник портфель, одернул пиджак, волосы по привычке пригладил. Веселая ночка выдалась. Что, интересно, к утру случится?

Самому подойти – или подождать?

Пока думал, громоздкий колыхнулся, вперед шагнул тяжкой гиппопотамьей поступью. И пока топал, на левую ногу-тумбу хромая, пока сопел да тяжко дышал, как-то незаметно в размере менялся. Была гора – уже горушка, а там и холм невеликий. Когда же доковылял и руку протянул, никаким гиппопотамом уже не казался. Росту среднего, в плечах то ли узок, то ли широк, лицом нечеток, разве что глаза не спутаешь. Хоть и меняют цвет, зато взглядом памятны.

Костюм белый, сукна дорогого, заграничного, туфли летние, в мелкую дырочку, из-под пиджака кобура топорщится. И улыбка – тоже из зоосада, крокодилова. Если же все вместе сложить, то ничего особенного – агент Живой собственной шкандыбающей персоной. Он – же Не-Мертвый, он же Симха-Хаим-Гершев, он же – просто Блюмочка.

– Привет, Яша!

– Здорово, Лёнька!

Пока руки пожимали да по плечам друг друга охлопывали, словно при обыске, Леонид мысленно выругал себя за беспамятность. Яшка звонил вчера ему на работу, сказал, что убывает, причем надолго, обещал следующим вечером подъехать. А следующий вечер – это как раз сегодняшний. Точнее, не вечер уже, ночь.

– Я тебя, Лёнечка, все жду, жду, волноваться начал. Дай я на тебя хоть посмотрю, к свету повернись. Шейн ви голд![1] Похорошел, щечки наел, сразу видно, не из тюрьмы. А я, как видишь, все хромаю, как подстрелили весной, так до сих пор мучаюсь. Потому и авто у начальства вытребовал, чтобы ножку не трудить. Ну пойдем, я там кой-чего захватил, хлебнем на посошок. Скверное у меня было сегодня настроение, Лёня, а тебя увидел, похорошело сразу.

Фэйгэлэ фин ибер Шварцер ям
Ун мир гебрахт а бривеле
Финн малке фин Таргам…[2]

Пока Блюмочка рулады выводил, ночную тьму распугивая, пока к автомобилю волок, товарищ Москвин пытался разгадать простую загадку. Зачем он Яшке понадобился? То годами не видятся, черепа друг другу чуть не дырявят, а тут вдруг такая внезапная любовь с серенадами. Любовь же у товарища Блюмкина бывает только одна, которая с интересом. Какой же интерес в том, чтобы его, скромного работника ЦК, чуть не полночи ждать?

Хлопнула черная дверца, Блюмочка с невиданным проворством нырнул в автомобильное чрево, повозился, сопя, выглянул:

– Держи! Да поставь портфель, бюрократ паршивый!..

…Бутылка, черная, без этикетки, кружка легкого британского серебра с гербами по бокам. Не контрабандная – трофейная, из персидского города Энзели. Когда в прошлый раз встречались, Яшка целую историю про кружку успел сплести. Как Энзели брал, как раздавал винтовки «персюкам», местных бандитов наркомами ставил, а потом самолично в расход выводил. Была, была Гилянская Советская республика, агентом Не-Мертвым опекаемая! Куда только делась? Кружка же – из офицерского чемодана. Быстро лейтенанту-англичанину бежать пришлось, вот и бросил добро, чтобы самому уцелеть.

Яшка выбрался из авто, бутыль отобрал.

– Это, Лёня, не самогон, не надейся. Из Франции, какое-то их особое «шато», я даже название не запомнил. Ну, выпьем!

Пробку зубами вынул, ударил стеклянным горлышком о серебро.

Как цветок душистый аромат разносит,
Так бокал игристый тост заздравный просит.
Выпьем мы за Лёню, Лёню дорогого,
Свет еще не видел красивого такого!

Кружка, пусть и серебряная, была одна, поэтому пили по очереди, как на фронте – или на киче. Леонид отхлебнул глоток, поморщился. Кислятина!

– Дикарь ты, Лёнька! – рассмеялся Блюмочка. – Нельзя тебя к правильным винам подпускать. Французы его как пьют? Там такая, извини, церемония, ни один бадхан[3], будь он из самой Жмеринки, не разберется. Сперва на стол ставят, обязательно чтобы при свечах, смотрят, глаз не отводя, потом, понимаешь, кланяются – благодарят напиточек…

Сам Яша кланяться не стал – отхлебнул от души, из бутыли подлил.

– А потом – глоточками, глоточками, и еще причмокивают. Мне это, Лёнька, нашу Мясоедовскую улицу в Одессе напомнило. Дом там желтый стоит – для тех, которые по самые уши мишинигер[4]. Они тоже причмокивать горазды. Ничего, дай срок, установим в этой Франции правильную власть, тогда и научим лягушатников самогон мануфактуркой занюхивать. Ну, еще по одной!

Я цветы лелею, сам их поливаю,
Для кого берег я их, лишь один я знаю.
Ах мне эти кудри, эти ясны очи,
Не дают покоя часто до полночи!

Певун из Яшки был никакой, ни слуха ни голоса, но петь любил, особенно в компаниях – чтобы лишнего не болтать. Спросят о чем-то, а Блюмочка глазами моргнет и вместо ответа романс затянет. Слушать же самому это нисколько не мешало.

Пел он и в их последнюю встречу, когда впервые за много лет собрались втроем – Лёнька с Яшкой и восставший из мертвых Лафар. Но это с точки зрения бывшего товарища Пантёлкина, ныне же Москвина. Жора (теперь – Егор Егорович) и сам в изумлении пребывал. В своем далеке он за судьбой друзей следил внимательно, благо и про эсеровского террориста Блюмкина, и про бандита Лёньку Пантелеева писали немало. Когда газеты о смерти Фартового сообщили – не поверил. Но потом, в СССР вернувшись, заехал в Сестрорецк родню повидать, затем, самой собой, в Питер подался. А там шустряки из ГПУ, дабы лихость свою показать, банку со спиртом предъявили. Спирт синий, почти лиловый, а сквозь него мертвая голова пустыми глазами смотрит. Вот вам, мол, товарищ Лафар, бандит Фартовый персоной собственной, пусть и в неполном виде.

Тогда и поверил Жора, что нет больше друга Лёньки на свете. Так и смотрели они друг на друга весь вечер, два то ли покойника, то ли воскресших. Блюмочке же, даром что на костыле приковылял с ногой в бинтах, хоть бы хны – острил, смеялся, друзьям подливал. И песни пел. С романсов начал, потом на еврейские свернул, а после затянул что-то заунывное на фарси.

Самым же обидным было то, что ни о чем друга не спросишь. Куда ездил, чем занимался – поди догадайся. Жора лишь сказал, что про арест не соврали – было, причем по полной программе. Два ребра сломали, и челюсть фарфоровую ставить потом пришлось. Накрыли тогда, в марте далекого 1919-го, всю Иностранную коллегию во главе с Ласточкиным и Лябурб. Жора не с ними работал, даже связь из осторожности не держал, но арестовали и его.

– Значит, правда? – не выдержал Леонид. – Наши тебя сдали?

– Говорят, план такой был, – улыбнулся в ответ Лафар, блеснув фарфоровыми зубами.

Всех товарищей на Большой Фонтанской дороге расстреляли, а Жору вывезли из Одессы прямиком к туркам, в Константинополь, оттуда же – на родину предков, в Belle France.

И – все. Чем занимался друг в этой самой «Белль» – ни слова. И про иное, сегодняшнее, тоже молчок. А когда уже крепко поддали, поднял Жора стакан с польской вудкой.

– Везучие вы ребята, – сказал. – И я везучий, даже сам удивляюсь. Оглянусь назад – и пожалеть не о чем, правильно все сложилось. Один камень на сердце – не уберег я тогда, в 1919-м, Веру Васильевну, которая меня на французского полковника в штабе вывела. Самому прорываться следовало, да вот решил голову поберечь. Вера замечательным человеком была, только не готовил ее никто, не учил нашему ремеслу. Раскрыли сразу… И товарища погубил, и детей ее, двух девочек сиротами оставил. Последнее это дело – женщинами в бою прикрываться. Мой это грех! Почтим память, ребята, красной разведчицы Веры Васильевны Холодной!

Выпили молча, ни о чем не спросили. Фамилия Леониду показалась знакомой – то ли певица, то ли актриса. Уточнять, понятно, не стал, чтобы душу Жоре не тревожить, о другом подумал. У Лафара – один грех, пусть и тяжкий. А у него? Враги на фронте и мразь бандитская в Питере – не в счет, за этих ему только спасибо скажут, что на этом свете, что на том. А люди невинные, что под его пули попали? А семья на Кирочной улице? Нет, лучше не вспоминать!

Хорошо еще, Яша новую песню затянул, отвлек.

Так и посидели, а на следующий день Жора Лафар уехал. Сказал, что надолго, а куда и зачем, гадайте сами.

* * *

– Чего грустишь, Лёнька? – Крепкие пальцы взяли за локоть, встряхнули. – Тебе бы, чудак-человек, радоваться надо. Не жизнь у тебя, а полный нахес и ихес[5]. В Столице сидишь, в спецбуфете пайки получаешь… А у меня вместо жизни – сплошные командировки, и каждая из таких, что в один конец. Живым вернусь – все равно не в радость. Кто во всем виноват? Понятное дело, Блюмкин! Я, считай, штатный Suendenbock. Что, и немецкого не знаешь, неуч? Козел отпущения, вот кто. Я ведь чего тебя видеть хотел? Опять меня в дальние края отправляют, куда даже товарищ Макар телят только под конвоем гоняет…

Леонид слушал, цедил винцо мелкими глотками, по-французски, молчал. То, что агент Не-Мертвый ждал его среди ночи не только, чтобы попрощаться, стало ясно сразу. Не такой он человек, Яков Блюмкин, чтобы в чувственность без служебной надобности впадать. Все разузнал до мелочей, авто подогнал как раз к переулку. И та, с каблучками легкими – не Яшкина ли затея? Поди, разберись!

А еще Блюмочка разговор продумал до мелочей – с песнями, с тостами, с жалобами на жизнь свою козлиную. И вино кислое, с малым градусом, неспроста взял, чтобы голову трезвой оставить. Сбить бы этого выдумщика с мысли, чтоб подрастерялся слегка, уверенности лишить…

– Все хромаешь? – как бы невзначай поинтересовался Леонид, в очередной раз кружку подставляя. – Или пуля кость задела?

Бутыль слегка дрогнула. Яшка поморщился, огладил левое колено.

– Не задела, заразу в госпитале занесли. Ну сука, а лох им коп, попомнит у меня!..

Осекся, убрал бутылку.

– Кому эту дырку в голове? – товарищ Москвин удивленно моргнул. – Ты же нам с Жорой заливал, будто тебя на операцию назначили, персов залетных брать – знакомых твоих с Гиляна. Сука, значит, персидская была?

Яшка засопел, отвернулся.

– Я еще тогда подумал, как тебя на такое дело взять могли? Ты же, Блюмочка, по бумагам в Госполитуправлении не числишься, ты у нас сейчас по военной части, у самого товарища Троцкого служишь. Так откуда пуля прилетела?

Блюмкин поглядел без всякой приязни, но огрызаться не стал, спокойно ответил:

– Прилетела, откуда не надо. Если честно, сплоховал, недооценил объект. Ничего, обменялись гостинцами… А насчет ГПУ сам знаешь, мы оба до сих пор в кадрах, никто нас не отпускал и не отпустит.

Леонид постарался не улыбнуться. Твоя метода, Яшка, сам же учил. Вот и первая новость – насчет того, что он, бывший старший уполномоченный, в кадрах числится. Выходит, чтобы выгнали, и смертного приговора мало?

Давай, Блюмочка, сыпь дальше!

– А все, Лёнька, из-за тебя! Проявил сознательность, сберег бумаги Георгия. И кому на радость? Может, Георгий того и хотел, чтобы в ход их пустить – твоими и моими руками? Сам-то не мог, в дальних краях пребывал. А ты, как в притче про Бен-Пандиру, зарыл, понимаешь, талант в землю, шлемазл! И что выгадал? Кресло да портфель в своей конторе? Комнату в общежитии? Такую задумку сорвал, дурак!

Товарищ Москвин не обиделся – ни на шлемазла, ни тем более на дурака. Улыбнулся – прямо в лицо Яшкино.

– Тебе, Блюмочка, слова про дружбу да про долг говорить смысла нет. Ты у нас человек конкретный, реалист, можно сказать. Так вот тебе реальность: я по Столице с портфельчиком гуляю и в цековском буфете отовариваюсь. А ты, Яша, с Макаром на пару поедешь телят гонять. Кто в выигрыше, сравни.

Потом Черную Тень вспомнил, слова, той ночью услышанные.

– Мне на судьбу твою, Яша, вроде как цыганка гадала. Расстреляют тебя аккурат через шесть лет. И знаешь за что? За то, что в первый раз по закону чести жить попытаешься. Таков вот твой, как ты говоришь, мазал.

Сказал – и язык прикусил. Зря это он, обидится Яшка. Но тот лишь засопел, шагнул ближе, дохнул табачным перегаром:

– «Итак, возьмите у него талант и дайте имеющему десять талантов, ибо всякому имеющему дастся и приумножится, а у неимеющего отнимется и то, что имеет…» – Потемнели глаза, загустел голос, серым камнем подернулось лицо. Словно не друг Яков уже перед ним, а кто-то иной, незнакомый. – «…А негодного раба выбросьте во тьму внешнюю: там будет плач и скрежет зубов». Притчу я тебе, друг мой Лёнька, не зря напомнил. За меня не беспокойся, о себе подумай. А чтобы лучше думалось, приходи завтра к двенадцати в Большой Дом на Лубянке, там тебе все внятно разъяснят.

Леонид лицом не дрогнул.

– Прямо-таки приходи? Повестку шлите. И не мне, а в Центральный Комитет, прямо в Орграспредотдел. Там все и разъяснится. Какой дурак сам на Лубянку пойдет?

– Ты и пойдешь, – Блюмочка хмыкнул, скривил толстые губы. – И не просто, а по делу, бумагу занести или справку какую взять. Чтобы твои начальники в Орграспредотделе в сомнения не впали. Пропуск на тебя уже выписан, назовешься, документ покажешь, тебя и проведут.

Теперь все и вправду стало ясно. Потому и поджидал его Блюмкин, потому и авто выпросил. Значит, днем – встреча на Лубянке, вечером, если выпустят, на Тишинке… Не многовато ли будет?

– Помнишь, Лёня, наш разговор на киче? Говорил я тебе – будут перемены. Вот они и начались.

Товарищ Москвин пожал плечами. Плохой из Блюмочки пророк. Все ждали смерти Предсовнаркома, о близкой схватке Скорпионов-наследников думали. Иначе вышло. Вождь-то живехонек!

– Не надейся, – понял его Блюмкин. – Дело уже не в Вожде. Жив он или мертв, здоров или болен – какая теперь разница? Пока он в Горках лежал, власть уже поделили и даже успели передел начать. Задвигались колесики, а за ними и жернова. Так что, Лёнька, осторожным будь, чтобы меж этих жерновов не оказаться. Итак, завтра в полдень заходи прямо в главный подъезд, где пропуска проверяют. И будет тебе, Лёнечка, счастье, это я тебе без всякой цыганки скажу. А то, что к стеночке прислонят – меня ли, тебя, – беда невелика. За один наш день я целую жизнь, скучную да серую, не променяю. Не нам, Лёнька, портфели таскать и начальственные кресла просиживать. Ты в Столице тосковать будешь, а я поеду туда, где, глядишь, судьба целого мира решится. Завидуй!..

Подошел совсем близко, лапищей за плечи приобнял:

– Ну, пьем посошок!

Остаток разлил, передал кружку.

– Мазал тов[6], Леонид! Удачи – и тебе, и мне!.. «Кто забот не знает, счастлив будет вечно, кто же выпивает, проживет беспечно!»

Весело спел, ногой здоровой по булыжнику притопнув, пустую бутыль в ночное небо бросил, поймал, губы улыбкой растянул чуть ли не до ушей. Только о глазах позабыл.

Недобро глядел на друга Лёньку агент Не-Мертвый.

* * *

Комната товарищу Москвину досталась на втором этаже с окнами во двор. Лучше не придумаешь: в мае сирень цветет, летом в густых тополиных кронах птицы голосят-стараются. И тихо. Будто не в Столице живешь, а в городишке уездном. Леонид по примеру начальства быстро освоился курить на широком подоконнике, дабы комнату не слишком задымлять. Одно удовольствие! Хочешь на сирень смотри, хочешь – на зеленые кроны, а надоест – гляди прямо в небесный зенит. Днем синевой любуйся, ночью звезды считай.

Сейчас за окном была горячая душная тьма. Леонид достал пачку «Марса», покрутил в руках, положил на подоконник. Вспомнилось, как они в Техгруппе спорили по поводу названия. И в самом деле, отчего «Марс»? Добро бы еще древний бог войны с мечом и шлемом по самые ушли, так нет же, другое на рисунке. Слева черно, вроде как безвоздушный эфир, справа же – Красная планета. Или курильщиков астрономии учить вздумали?

Кто-то из самых молодых предположил, что началась пропаганда будущих эфирных полетов. Вон, под самой Столицей село тоже Марс назвали, непроста это. Сегодня папиросы «Марс», завтра – «Советский Марс».

Посмеялись, конечно. Какой там Марс! Тут бы энергию электрическую в губернию провести. В этом Марсе, поди, до сих пор лучины в ходу. И товарищ Москвин посмеялся, шутку оценив. Действительно, до эфирных ли полетов сейчас?

* * *

Подробную справку о Тускуле Леониду довелось прочитать месяц назад, в середине июля. Случилось это неожиданно. Все утро он работал с настырными товарищами из военного наркомата. Освободившись лишь к полудню, завернул в комнату Техгруппы, чтобы выпить чаю и бежать по делам дальше. Но планы пришлось изменить – на столе ждала телефонограмма из Научно-технического отдела, в которой ему предписывалось «по прочтении сего» немедленно направиться на второй этаж желтого Сенатского корпуса в «секретную» комнату.

Товарищ Москвин ничуть не удивился и даже обрадовался редкой возможности отложить дела в сторону. Обождете, товарищи военные, все равно ваш «сонный газ» эксперты забраковали. В самой же «секретке» бывать приходилось неоднократно. Именовалась она «комнатой», но таковых там имелось целых три. В первой стояли два стола для посетителей, во второй размещались суровые хмурые сотрудники, весьма походившие на бывалых тюремных надзирателей, о третьей же комнате, дальней, спрашивать вообще не полагалось. Товарищ Москвин был несколько раз приглашаем за один из столов, дабы ознакомиться с очередной бюрократической тайной. Пока что все они не произвели на руководителя Техгруппы особого впечатления. Даже подборка документов по технологиям ТС показалась бывшему старшему оперуполномоченному не слишком удачно составленной «липой». Такое и в его прежнем ведомстве делали: все непонятные случаи сваливали в одну кучу, приписывая «неизвестной резидентуре неуточненной державы». А бумаги по Объекту № 1, спрятанному в горах Тибета, сразу же напомнили о Блюмочке и его дальних поездках. Болтливый Яшка поминал как-то этот «Объект», (он же монастырь Шекар-Гопм), весьма им восхищаясь.

Тоже мне, тайны!

На этот раз все было иначе. Секретчик-надзиратель, поглядев с плохо скрытой неприязнью, долго возился с бумагами, заставил подписать целых три бланка «о неразглашении» и отвел в третью, заветную комнату. Тогда-то и увидел Леонид аккуратно написанное чернилами слово «Тускула». Обычная папка желтого картона, черные тесемки-завязки, несколько затертых строчек поверх названия…

«…Одна из планет называется Тускула, и как раз туда вы сможете попасть довольно скоро. Кстати, представлюсь. Моя партийная кличка – Агасфер, но сейчас меня чаще называют Ивáновым. Ударение на втором слоге, по-офицерски». Черная Тень, нашедшая его в расстрельном подвале, не солгала.

«Я не шпион и не марсианин, работаю в Совете народных комиссаров…» Обещанное исполнялось. На саму Тускулу, маленькую планету, очень похожую на Землю, пока не направили, но документы – вот они! И это не бульварный роман, не бред нанюхавшегося кокаина поэта.

Бумаги Леонид читал долго, стараясь побольше запомнить наизусть. А потом папкой занялся. Картон самый обыкновенный, а вот затертые строчки – уже интересно. Бывший старший уполномоченный включил стоящую на столе лампу, поднес папку поближе, повертел.

Строчек было три. Первая – число, вроде как седьмой месяц 1920-го. Ниже – два коротких понятных слова: «В архив» и подпись – несколько букв. Их затерли очень старательно, но Леониду показалось, что он все-таки угадал. «Иванов». Само собой, с ударением на втором слоге.

Все сходилось. «Одна из планет называется Тускула…». Тускула! Марс, говорите? Эфирные полеты? А «Пространственный Луч», чтобы на миллионы верст, слабо?

Щелкнула зажигалка. Леонид жадно вдохнул острый колючий дым, поглядел вниз, в черный, наполненный ночью двор. Прав Яшка, во всем прав! Не для чекиста Пантёлкина, не для налетчика Фартового кабинетная жизнь. Желтые папки, желтый портфель, чай с мятой и сахаром вприкуску, партсобрания, перекуры с обязательным обменом сплетнями… Две недели, много – три, и стреляться можно. Только не знает Блюмочка, что все это – дым, обманка, театральная бутафория вроде липового паспорта или накладных усов. «Есть иные миры и другие времена», – обещал ему большой любитель темноты товарищ Агасфер, он же Иванов, с ударение на втором слоге, по-офицерски. Не обманул – есть! Ему показали пока только краешек, что-то дальше будет? Пусть Яшка ездит по Персиям да Тибетам, пусть тайны древние ищет. Ищи, ищи, Блюмочка, вдруг и тебе повезет!

Вспомнилась байка про скрытую от глаз страну Агартху. Блюмкин, он настырный, и туда попадет. Ну и ладно, авось вправят мозги герою!

Леонид, поглядев в темное беззвездное небо, прикинул, в какой стороне может быть Тускула (его Тускула!), а потом вспомнил седого археолога, Арто-болевского Александра Александровича, с которым вместе у смертной стенки стояли. Ему бы про далекую планету рассказать! Только где он, седой? И жив ли вообще? Не у Блюмочки же, а лох ин коп, спрашивать!

Папироса, названная в честь Красной планеты, давно погасла, но товарищ Москвин даже внимания не обратил. Его считают везучим, и это правда. Но фарт не в том, чтобы просто выжить и сытую должность получить. Настоящее везение только начинается.

Держись, Фартовый!

5

– Псевдоним должен быть коротким, точным и загадочным. Для врага он – недоступная тайна, для своих же, посвященных – вроде боевой награды. Сотрудник обязан чувствовать гордость, услыхав или прочитав свое рабочее имя. Итак, что вы для себя выбрали?

– Я еще немного подумаю, господин Чижиков.

Двое стояли у раскрытого окна, глядя в затопившую Столицу ночь. Света не зажигали.

Курили.

– Не «господин» – «товарищ». Привыкайте и не ошибайтесь больше. В нашей стране, в Социалистическом Союзе Республик, господа имеют право находиться только в одном месте – в Соловецком лагере особого назначения.

– Знаю… Сам себе удивляюсь, госпо… товарищ Чижиков. Еще недавно я и подумать не мог о том, чтобы сотрудничать с кем-либо из большевистского руководства. Когда брат предложил, мне подумалось, что это глупая шутка. Помогать врагам – тем, кто все погубил и уничтожил!.. Врать и хвастать не буду, в Гражданскую с красными воевать не пришлось, но, поверьте, не по моей вине. Однако сказавши «алеф», придется говорить «бейт». Бывший юнкер Киевского пехотного Великого Князя Константина Константиновича военного училища ждет вашего приказа… Офицером стать не успел – ушел воевать с Петлюрой.

Тот, что был постарше, курил трубку – маленькую носогрейку на полдюжины затяжек. Его собеседник предпочитал папиросы «Ира». Затягивался глубоко, а перед тем как щелкнуть зажигалкой, сминал картонный мундштук гармошкой.

Пепельницу заменяла стоящая на подоконнике пустая консервная банка.

– Вы из Киева? Тогда должны помнить, как в августе 1919-го город пытался захватить атаман Струк. Он, кажется, дошел до Подола?

– Струк? Еще бы не помнить, товарищ Чижиков! Кто ждал Деникина, кто – Петлюру, а тут этот погромщик. Странно вспоминать, но мы с друзьями, товарищами по училищу, пошли в ваш, большевистский военный комиссариат и попросились на фронт. Как раз на Подол, там уже стреляли. Красные – враги, политические противники, Струк же – людоед, первобытный троглодит. Хуже марсиан мистера Уэллса!

За окном давно стемнело, горел лишь небольшой газовый фонарь. Острые тени рассекали размякший за день асфальт. Редкие прохожие, словно чего-то опасаясь, оглядывались, ускоряли шаг.

День был жарким, но и тьма не принесла прохлады.

– Вот потому вы и пришли, сначала в военный комиссариат, а теперь – сюда. Осенью 1917-го, когда шут Керенский уронил власть, страшна была даже не диктатура Корнилова. Мы в Центральном Комитете всерьез обсуждали возможность всеобщего анархического взрыва, новой пугачевщины, которая бы уничтожила остатки цивилизации в России. Троглодиты были уже готовы выйти из пещер, и никакой Корнилов, никакой Колчак с ними бы не справились. Мы – смогли. Не погубили, не уничтожили, а спасли то, что еще можно было спасти. Нас, большевиков, обвиняют в жестокости, в терроре, в реках пролитой крови. Пусть! В городах горит электричество, ходят трамваи, работают школы и больницы. Потом поймут, от чего мы уберегли страну. Вы пока еще не поняли, но почувствовали, потому и согласились помочь. Очень вовремя! Мы по-прежнему стоим на грани. Нынешнее руководство РКП(б) берет курс на длительный мир и торговлю с Западом. Но чем торговать? Зерном и сырьем, у нас больше ничего нет. Мы превратимся в аграрный придаток, и через десять лет нас легко схарчит какой-нибудь паршивый Муссолини. Но и это не самое страшное. Наши бояре из Политбюро болтают о «внутрипартийной демократии», а под шумок разваливают РКП(б). Дошло до того, что некоторые товарищи пытаются проводить свою личную внешнюю политику. Одну из таких попыток вам и предстоит разъяснить… Итак, какой будет ваш псевдоним?

– Дарвалдай, товарищ Чижиков.

На столе стоял остывший чайник, пустые стаканы и маленькое блюдце с синей каймой. Тоже пустое – лежавший на нем сахар съели вприкуску. Каждому досталось по два маленьких кусочка. Хозяин хотел угостить гостя сухим красным вином, но тот не стал пить. Скаутский зарок нерушим. Он и так дал слабину, позволив себе закурить.

– «И колокольчик Дарвалдая…» Коротко, точно, загадочно… В детстве я плохо знал русский язык, и мне казалось, что Дарвалдай – это кузнец с огромными ручищами и щедрой душой, который дарит ямщикам колокольчики. Слово-тайна… Слушайте внимательно, товарищ Дарвалдай…

Глава 2

Главная Крепость

1

– Шинелька ваша, гражданка. Кровь вроде отстиралась, а уж зашьете сами. Оно не к спеху пока, жарынь на дворе. Август!

Служивому, что вещи выдавал, видать, было скучно, вот и язык распустил вопреки всем правилам. На себя, красивого, внимание обратить хотел, женский интерес привлечь.

Ольга Зотова взялась за сухое колючее сукно, взвалила шинель на плечо, поморщилась. Хлорка! Всюду она, вездесущая. И гимнастерка ею провоняла, и галифе, и она сама до самой стриженой макушки. На улицу не выйдешь – стыдно.

– Денежки, стало быть. Два червонца и полтинник серебром. Теперь распишитесь, гражданка Зотова. Здесь за вещи, а здесь – за червонцы ваши.

На бумажку, что ей подсунули, Ольга, даже не посмотрела.

– Оружие, – хрипло напомнила она, – «Маузер № 1». – И патроны, сколько осталось.

Служивый молча развел руками, но девушка не отставала.

– У меня разрешение есть, сами только что мне отдали вместе с документами. Про конфискацию решения не было, так что пистолет верните. А то не уйду!

И прямо в глаза начальничку взглянула. Тот, уже было открывший рот, дабы возмутиться (на волю выпускают, понимаешь, а она!..), сглотнул, немного подумал, а затем кивнул на некрашеный табурет.

– Присядьте пока, гражданка. Я позвоню.

Присела, шинель на коленях пристроив, отвернулась, чтобы на ряху тюремную не глядеть, и вновь от хлорного духа поморщилась. Про пистолет она, конечно, зря, только гонору ради. Едва ли вернут, не в здешних обычаях. Но и промолчать нельзя. Еще подумают, будто напугали, в мышь цвета шинельного превратили. Приоткрыли дверцу клетки, мышка и побежала с радостным писком, даже не оглянувшись.

Не дождутся!

Пока служивый разъяснял телефонной трубке, что «гражданка Зотова опять», девушка сидела недвижно, упершись взглядом в серую краску ближайшей стены, словно желая прожечь в ней дыру. Конвоир в светлой летней форме, которому еще предстояло вести ее к наружным воротам, томился рядом. Второй табурет имелся, но садиться – не по уставу. Ольга парня не жалела. Пусть стоит столбом, паек отслуживает. Не под пулями, поди, и не на сибирском морозе.

Ни о чем ином пока не думалось. Хлорка, серые стены, некрашеное дерево, морды протокольные… Вот на солнышко выйдет, вдохнет вольный воздух, тогда и о прочем порассуждать можно. Только пусть сперва оружие вернут.

– Говорит, что не уйдет! – повысили голос за спиной. – Да! Та, что драться лезла и в карцере дверь сломала. А вы ей сами скажите, товарищ Сидорчук. Лично объясните!

Зотова не удержалась, хмыкнула. Запомнят тут ее, бывшего замкомэска! А они что думали, крысы тюремные? Еще бы подержали, она бы и придушить кого-нибудь могла. Слабый здесь народец, жирком обросший. Таких только и давить!

Я гимназистка седьмого класса,
Пью самогонку заместо кваса!..
Ах, шарабан мой, американка.
А я девчонка, я шарлатанка!

– Не положено! – заученно буркнул конвоир, но девушка только улыбнулась.

С одним корнетом я целовалась,
В «чеке» пропал он, какая жалость!..

– Гражданка Зотова!

На этот раз воззвали сзади. Ольга неторопливо встала, повернувшись строго через левое плечо, и вновь не удержалась от усмешки. Маузер уже лежал на деревянной стойке, а рядом пристроилась пачка патронов.

– Вот! Только расписаться не забудьте…

* * *

Тюрьма была уже третьей, если с госпиталем считать, тоже тюремным. Там только лечили, лишь протокол составили после первой перевязки. Во второй, внутренней ГПУ, начались допросы, уже без всяких послаблений. Бить не били, но всего прочего было вдосталь. Ольга прочно обжила карцер, научившись обходиться кружкой воды в день и, что оказалось куда труднее, не реагировать на запах хлорки.

На вопросы не отвечала, протоколы не подписывала. В кабинете следователя молчала, зато в камере, в перерывах между карцером, тешила душу, доводя видавших виды надзирателей до синюшного цвета.

А на душе было пусто и горько. Первые дни еще надеялась, что помогут, вступятся. Если не сам товарищ Ким, то хотя бы знакомые из военного наркомата, здорово выручившие ее в прошлый раз, после стрельбы на коммунальной кухне. Затем поняла, что не тот ныне случай – и тюрьма другая. «Не жди, не бойся, не проси» – не ею придумано.

Потом – авто с зашторенными окнами и третье узилище. Одиночка, пять шагов на три, железная дверь, окошко в решетках под самым потолком. Допросы кончились, карцер остался. Время сомкнулось, мир окрасился серым, надеяться стало не на что. Но как-то после очередной отсидки в карцере принесли передачу – незнакомые конфеты в ярких обертках, кусок сыра, искромсанный на мелкие кусочки, полфунта настоящего индийского чая и столько же махорки, самой лучшей, тамбовской.

Хватило сил – не разревелась. Спросила от кого, не ответили.

Передачи приносили еще дважды. После второй Ольга впервые за эти месяцы улыбнулась. Наверно, из-за того, что среди прочего в узелке оказалась пачка печенья. Местные товарищи, бдительность проявив, вскрыли упаковку и небось каждое печеньице обнюхали. Но ничего, не зажилили все же.

Бывший замкомэск поглядела на картинку, что упаковку украшала, печеньице раскусила – и поняла, что не пропадет. И уже не горько на душе было, иначе совсем.

И вот, наконец, железные ворота, калитка сбоку врезана, возле калитки еще один в светлой форме при трехлинейке скучает.

– Не имеете ли, гражданка, что-либо заявить перед тем, как… – начал было сопровождающий, но девушка слушать не стала. Шинель поудобнее на плече пристроила, через калитку шагнула. Зажмурилась, подождала немного, открыла глаза.

Простор. Лето. Свобода…

Слева – неширокая улица, дома в два этажа, красный кирпич, зеленые палисадники. Скучный извозчик-ванька при худой кобыле, дальше еще один, за ним – темное авто, вроде как американский «Форд».

Направо…

– Здравствуйте, барышня!

– Значит, все-таки барышней звать решили, товарищ Соломатин, – не оглядываясь, констатировала бывший замкомэск. – А с конфетами вы здорово придумали. Кооператив «Свободный труд», Шатурский уезд – где Сеньгаозеро. Я сразу поняла. Неужто специально в Шатуру ездили?

Потом все-таки обернулась. В прошлую их встречу Достань Воробышка щеголял в прорезиненном плаще и английском кепи. На этот раз интеллигент вырядился в светлый костюм при сером галстуке и легкомысленной шляпе-стетсоне. Этакая непролетарского вида сажень. На загорелом лице – улыбка, глаза тоже веселые…

– И с махоркой – это вы тоже хорошо, – прохрипела Зотова и внезапно всхлипнула. Закрыла ладонью рот, зажмурилась.

Бесполезная шинель с легким шорохом упала на землю, как раз между высоким и стриженой.

– Н-не, не смотрите на меня!

Ольга отвернулась, достала из кармана галифе пропахший хлоркой платок, долго терла лицо. Наконец опустила руку, заставила себя улыбнуться.

– Вот такая я, товарищ Соломатин, психованная, я вас уже предупреждала… Что встретили – спасибо, и за передачи, само собой, и… Родион Геннадьевич, там было печенье «Наташа». Это… Случайность просто?

Ученый сжал губы, поглядел куда-то назад.

– Потом… Вытрите глаза и повернитесь.

Замкомэск глубоко вздохнула, на миг прикрыв веки… Рано она нюни распустила. К бою, товарищ замкомэск!

– Поняла.

Мелькнул и сгинул платок. Девушка расправила плечи. Кру-гом!

Сначала она заметила авто. Черный «Форд» тормозил, причаливая всего в нескольких метрах от места, где они стояли. Задняя дверца открылась, оттуда высунулась трость, постучала по булыжнику… Девушка прикинула, что арестовывать прямо у тюремных ворот, пожалуй, не станут, да и авто выглядело излишне штатским. На таких невеликое «начальство» да нэпманы средней руки раскатывают.

Вслед за тростью появился ее владелец. Теперь следовало удивиться. Трость новая, с костяными накладками, а костюм, темный в полосочку, определенно с барахолки, что у Сухаревой башни. Брюки на коленях обвисли, на левом локте – заплата. Стрижка пролетарская, под ежа, сандалии белые, из самых дешевых, на поясе – желтая кобура.

Годами молод, едва ли Ольги старше. Лик татарский, хмурый.

– Стало быть, здрасьте вам, граждане!..

Дверцу захлопнул, шагнул вперед, тростью себе помогая, затем взглядом острым окинул, словно шилом царапнул.

– Товарищ Зотова, как я понимаю?

Девушка шагнула вперед.

– Я – Зотова!

Внезапно парень улыбнулся.

– А про меня ты, поди, слыхала. Касимов я, Василий Сергеич.

Хватило секунды. Бывший замкомэск удивленно моргнула.

– Вы же в музее работаете? В бывшем Цветаевском?

Владелец трости вновь усмехнулся.

– И это было! Только давай сразу на «ты», все-таки не баре, а партийные, можно сказать – соратники. Сейчас я тебя, товарищ Зотова, удивлю. Во, гляди, а я пока с товарищем профессором поздороваюсь…

Знакомая восковая бумага. И гриф наверху памятный, не спутаешь: «Российская Коммунистическая партия (большевиков). Центральный Комитет».

– Товарищ Касимов!..

Тот как раз в этот миг руку ученому пожимал, не просто так, а с немалым чувством.

– Сейчас, товарищ Зотова. Я ведь товарища профессора помню, он к нам в музей два раза приезжал лекции читать. Как первая называется, запамятовал, а вторую помню: «Современный взгляд на материалы из курганных раскопок графа Уварова». Про эти… Скороборские курганы, правильно?

– Именно так! – охотно подтвердил Достань Воробышка. – Молодой человек… То есть, простите, товарищ Касимов, честно скажу, вы не Ольгу, вы меня удивили. Действительно, читал. Меня пригласил мой давний знакомый, господин Игнатишин. После лекции мы с ним крупно поспорили, но не по поводу курганов, а в связи с мифологическим представлением автохтонов Русской равнины. Бедняга всюду искал свою Агартху…

Зотова хотела переспросить, но вовремя сдержалась. Агартха… «Мадмуазель Агата Рисурс», – пошутил когда-то Воропаев.

– Товарищ Касимов! – не выдержала девушка. – Если ты сейчас в Техгруппе, то знать должен… Сотрудники, что вместе со мной работали, Семен Тулак и Воропаев Виктор. Что с ними?

Тот взглянул странно, покачал головой:

– Не спрашивай о них, товарищ Зотова. Ни меня, ни других тоже, особенно же тех, что из начальства. Не ответят!.. Как в песне известной: служили два товарища – и ага. Сама их искать не пытайся…

Подумал немного, трость в руке покрутил.

– Без меня, понятно… Ладно, товарищи, я вам вроде как разговор перебил. Так что пока в авто подожду, а вы мнениями обменяйтесь, сколько требуется. Потом прошу в машину, развезу, кому куда надо. Зря я, что ли, в гараже ЦК «Форд» вытребовал? И шинельку, товарищ Зотова, подберите, чего ей без толку на земле валяться?

Хлопнула черная дверца. Ольга и Достань Воробышка переглянулись.

– Бросили ребят, значит, – шевельнула сухими губами Зотова. – Сволота паскудная…

– Не волнуйтесь так, Ольга, – негромко проговорил Родион Геннадьевич. – И не ругайтесь, прошу, не идет вам. Творится что-то и вправду мерзкое, но не все так плохо. Товарищ Тулак жив-здоров и вам привет передает. Он-то мне про вас и рассказал. А насчет печенья, о котором вы спросить изволили…

– Да! – спохватилась девушка. – «Наташа» которое.

Ученый усмехнулся.

– Целый день по магазинам ходил, дабы нужное отыскать, да-с. К счастью, новая экономическая политика не подвела, нашел, причем чуть ли не в самом центре, в Китай-городе. История же эта вполне достойна столь модных ныне шпионских романов. Получаю я как-то телеграмму содержания самого невинного. Некий доброжелатель очень интересуется вашим, барышня, здоровьем…

– Обратный адрес «Ростов. Проездом»? – сообразила девушка.

…Дмитрий Ильич!

Достань Воробышка покачал головой.

– Отнюдь. Не Ростов, а Харьков, но действительно «проездом». А потом меня посетил помянутый только что товарищ Тулак…

2

Как и всякий привыкший к табаку человек, Леонид всегда начинал любое дело с перекура, тем паче дело не слишком приятное. Уложив запечатанный, весь в синих штемпелях и сургуче, пакет в желтый портфель, он завернул в узкий закуток Сенатского корпуса, где обычно собирались курильщики. Слева стена, справа стена, и впереди она же. Никто не увидит, никто не станет объяснять про каплю никотина, убивающую бедную лошадь. Заодно и словом перемолвиться можно. Стены толстые, окна высоко.

На этот раз в закутке было абсолютно пусто, если не считать старого пожарного ящика, заменявшего урну. Товарищ Москвин поставил портфель на землю, достал пачку «Марса». Негромко щелкнула сработанная из австрийского патрона зажигалка.

Идти в Большой Дом совершенно не хотелось. Леонид понимал, что ничего плохого с ним, работником аппарата ЦК, не случится. Номенклатуру Центрального Комитета гэпэушники старались не трогать, не их калибр. А на всякий пожарный товарищ Москвин оставил записку на имя прямого и непосредственного начальника. Если не вернется к концу рабочего дня, бумага ляжет на стол товарища Кима. Беспокоиться не о чем… Если бы приглашал не Блюмочка!..

– Кукушка лесовая нам годы говорит, – негромким шепотом сорвалось с губ.

Табак горчил…

А вечером придется идти на Тишинку. Леонид уже прикидывал, не взять ли с собой кого-нибудь из группы для подстраховки, но потом решил: не стоит. Его это дело, личное и персональное, вроде цыганочки с выходом. Товарищу Москвину незачем мешаться в дела бандита Фартового.

– Не помешаю, товарищ?

Леонид обернулся. Еще один курец – с желтой пачкой старорежимных папирос «Salve»! Где только достает?

– Нет, конечно…

Ответил, не думая, и только после сообразил. Папиросы «Salve», светло-зеленый френч с большими накладными карманами, аккуратно подстриженная борода, очки в золотой оправе, немецкая электрическая зажигалка – подарок от Коминтерна.

– Здравствуйте, товарищ Каменев!

– Товарищ Москвин? Здравствуйте, Леонид Семенович! Ну как там ваши вечные двигатели?

Все мы люди, все человеки. Лев Борисович Каменев, член Политбюро и секретарь ЦК РКП(б), тоже был курильщиком с многолетним стажем. Табаки предпочитал турецкие, коллекционировал зажигалки. Поговаривали, что именно он не позволил ретивым борцам с никотином полностью запретить курение в Главной Крепости.

Курильщики им гордились. Наш человек!

– Вечные двигатели, Лев Борисович, в ассортименте, – бодро отрапортовал руководитель Технической группы при Научпромотделе. – Много ерунды присылают, это правда. Но, знаете, иногда интересное попадается, хоть фильму снимай. Недавно один товарищ прислал письмо про Землю Санникова…

– Вот как? – Густые брови секретаря ЦК взлетели вверх. – Крайне любопытно! И что именно сей товарищ написал? Если, конечно, это не государственная тайна.

Леонид еле заметно улыбнулся.

– У вас, Лев Борисович, допуск есть. Письмо написал товарищ Расторгуев – тот самый, что в экспедиции барона Толя участвовал, а потом с врагом трудового народа Колчаком этого барона искал. Тогда и решили, что никакой Земли Санникова нет, мираж это все и обман зрения. Но товарищ Расторгуев Колчаку не поверил и решил еще раз там побывать…

Байку про бдительного Расторгуева и загадочную землю за Полярным кругом товарищ Москвин держал про запас – именно на такой случай. В последнее время о Техгруппе начали слишком много болтать. Следствием стало то, что «начальство», высокое и не очень, при каждом удобном и неудобном случае осведомлялось: как, мол, дела технические? Вечный двигатель поминали чаще всего, Машину Времени и эфирный планетомобиль – реже.

Леонид откровенничать ни с кем не собирался. В запасе у него имелось несколько подходящих историй, среди которых Земля Санникова была, пожалуй, самой интересной. Как раз для товарища Каменева.

* * *

В Главной Крепости Столицы товарищ Москвин чувствовал себя новичком, новобранцем, впервые попавшем в полк. С одной стороны, это плохо и неудобно. Приходилось осторожничать, следя чуть ли не за каждым словом. И, само собой, аккуратно собирать факты, один к одному, словно пустые гильзы на стрельбище. Но была и хорошая сторона: свежий взгляд порой позволял увидеть то, что многоопытные ветераны не замечали в упор.

Первое, что ощутил Леонид, попав в Главную Крепость, – это всеобщее чувство облегчения, словно сотни больших и малых функционеров разом выдохнули застоявшийся в легких воздух. Неспроста! Всю зиму и весь март ждали беды. Из Горок, где лежал больной Вождь, глухо доносились неутешительные вести, а в самой Столице вожди поменьше готовились к решительной драке за власть. Особенно боялись Троцкого – Лев Революции, потерпев поражение на двух последних съездах, был готов решить дело силой. Ему мог противостоять только Генсек, но и о Сталине говорили разное. По рукам ходили засекреченные письма Вождя и совсем странные документы: то ли пророчества неведомых красных Нострадамусов, то ли страницы из фантастических романов о грядущей сталинской диктатуре. В любом случае, Грядущее казалось грозным и неясным. Ждали беды.

Все изменилось в начале апреля, как раз в те дни, когда товарищ Москвин принял Техгруппу – пустую комнату с пустыми кружками на подоконнике и сухой мятой в консервной банке. Вождь вернулся – без всякого шума и парада, просто приехал на работу. Как раз накануне «Правда» сообщила об отставке Генсека Сталина «по состоянию здоровья и в связи с переходом на другую работу». А еще через неделю собрался очередной партийный съезд[7].

На самом съезде Леонид не был, заглянув по гостевому билету лишь в последний день – речь Вождя послушать. Ему вполне хватило разговоров. Все, от умудренных жизнью ветеранов до партийцев последнего призыва, радостно улыбались, повторяя одно и то же: «Все хорошо, все как прежде!» Добавили бы и «Слава богу!», да по чину не полагалось. Конечно, «как прежде» не получилось, достаточно было заглянуть на первую страницу «Правды». Вождь не выступил с докладом, почти не участвовал в прениях, да и присутствовал лишь на половине заседаний. Но не это казалось важным. Главное, что вражьи пророчества не сбылись, – кому на радость, кому на горе. Раскола не случилось, Красные Скорпионы, так и не вступив в смертельную схватку, обернулись старыми друзьями и товарищами по партии. Троцкий рукоплескал Зиновьеву, Каменев поддерживал резолюцию Бухарина. Вместе осудили национал-уклонизм, объединили ЦКК и РКИ и защитили монополию внешней торговли. Тот, кто был понаивнее, посчитал это следствием общей радости по поводу выздоровления любимого Вождя, циники же, усмехаясь, называли случившееся «поминками по Генсеку». Год сталинского секретарства вспоминался теперь как дурной сон.

«Личность партии нужна, – строго заметил в своем докладе товарищ Ким. – А культ личности – нет!»

Самого товарища Сталина на съезде не было, но и его не обидели – оставили в Политбюро, вернув знакомый по прежней работе «национальный» наркомат. «Не все Троцкому радость», – ухмылялись все понимающие циники. В Центральном Комитете любили и умели взвешивать…

Вождь выступил в последний день съезда, уже после выборов ЦК. Говорил недолго, минут двадцать. Леонид слушал – и удивлялся. Мысль Предсовнаркома парила в неимоверных высях: Мировая революция, освободительное движение колониальных наций, как союзник пролетариата, неизбежный кризис империализма, который уже этой осенью непременно разразится новым взрывом восстаний и революций… В конце речи, под бурные овации, Вождь предложил дополнить известный лозунг Маркса про «пролетариев всех стран» словами про их, пролетариев, новых союзников.

Итак, пролетарии всех стран и угнетенные народы, соединяйтесь! Леонид недоумевал и честно пытался понять. Угнетенные народы далеко, а со страной как быть? Неужели Вождь со своих горных высей ничего не замечает?

Не удержался – спросил у одного подозрительного ветерана с козлиной меньшевистской бородкой. Тот, сверкнув золотыми дужками пенсне, снисходительно пояснил: все идет как должно. Задача Вождя – выстроить работающий механизм. Это сделано, причем быстро и успешно. Вот он, работающий, на полном, можно сказать, ходу. Вождь же имеет теперь не только право, но и обязанность смотреть далеко вперед, на годы, на века!

Услыхав такое, товарищ Москвин лишь сглотнул, козлобородый же, усмехнувшись, добавил, что ход с назначением Генсека вообще гениален. Сталин напугал всех, надолго отбив у смутьянов охоту ломать единство партии. Потому-то «капказского человека» и оставили в Политбюро, вроде как волкодава в будке.

Действительно, о новом Генсеке никто и не заикнулся. Выбрали секретарскую «тройку». Товарищ Сокольников, отец советского червонца – главный по части хозяйственной, товарищ Ким – по делам аппаратным, любитель же турецких табаков товарищ Каменев – над ними старший. И никаких «генеральных», никаких «культов личности». Как верно указал пролетарский классик Евгений Потье: «Никто не даст нам избавленья, ни бог, ни царь и ни герой».

С тем делегаты разъехались. Теперь в стенах Главной Крепости царили великая тишина и в партийных человецех благоволение. Вождь отъехал на юг, в Закавказскую Федерацию, дабы поучить местных товарищей уму-разуму и заодно укрепить здоровье, в Столице же дела делались неспешно, основательно и строго по уставу. Товарищ Каменев всем нравился, всех устраивал, включая и Льва Революции, женатого на его сестре. «Это – пока!» – каркали скептики, но те, что поумнее, в сомнении качали головами: «Как бы не надолго!» Партийная верхушка, уставшая от дрязг и тревожных ожиданий, была готова защищать обретенный покой со всей серьезностью. В курилках острили: «А кто над нашим миролюбием надсмеется, тот кровавыми слезами обольется!»

Товарищ Москвин ни с кем не спорил и своего мнения не высказывал. Присматривался ко всему, улыбался, на ус мотал. Против Льва Борисовича он тоже ничего не имел. Однако за широкой спиной любителя «Salve» неприметно густела тень его младшего коллеги по секретарской «тройке», скромного и обаятельного товарища Кима…

* * *

– Весьма логично! – одобрил товарищ Каменев, доставая из желтой пачки вторую папиросу. – Значит, говорите, вулкан? Отсюда и постоянный туман, и опускание морского дна? Не знаю, как в реальности, но для научной теории – очень дельно. Так отчего же не послать на Таймыр экспедицию? Кто мешает?

Леонид еле сдержался, чтобы не поморщиться. Человеку сказку рассказали, а он виновных требует! Назвать? Экспедицию запретил товарищ Троцкий, поименовавший в своей резолюции Землю Санникова «романтической химерой».

– Пошлют когда-нибудь, – осторожно заметил он. – Но средств мало, военные хотят вначале закрепиться на острове Врангеля, чтобы туда не высадились американцы. А на Таймыр экспедицию собирается Академия наук организовать, как только деньги появятся. Заодно и Землю Санникова поищут.

Секретарь ЦК энергично кивнул, одобряя такое решение. Товарищ Москвин не стал уточнять, что у академии нет средств не только на экспедиции, но и на немногие работающие институты. Зачем усугублять? Товарищ Каменев и без него это прекрасно знает.

– Кстати! – Рука с незажженной папиросой протянулась вперед. – Хорошо, что мы встретились, Леонид Семенович. Я уж думал вам сегодня звонить.

Товарищ Москвин так не считал, ибо начальственное «кстати» всегда было очень некстати. Но виду, естественно, не подал.

– В моем секретариате жалуются. Ваши документы, то есть документы Техгруппы, приходится перепечатывать. У вас там не слишком, как бы помягче сказать, внимательная ремингтонистка.

Леонид мысленно ругнул безграмотного товарища Касимова, а заодно и себя – за излишнюю мягкотелость. Надо было сразу же усадить парня за учебник, причем в приказном порядке и с проверкой результатов.

– Так точно, Лев Борисович, есть такой грех.

– Не беда! – Папироса теперь была нацелена прямо в нос собеседника. – Я бы мог с этим помочь. У меня на примете есть один товарищ. Партийный, ветеран войны, курсы ремингтонистов закончил. И с грамотностью все в порядке, семь классов гимназии.

А вот это уже было плохо, даже очень. Товарищ Ким предупредил сразу: никакой кадровой инициативы. Состав Техгруппы определяет Научпромотдел, «варягов», откуда бы они ни появились, нельзя подпускать и близко. Леонид, вспомнив пустую комнату и банку с сушеной мятой на подоконнике, отнесся к предупреждению со всей серьезностью.

– Понимаю, – товарищ Каменев опустил папиросу, взглянул прямо в глаза. – Вы подчиняетесь Киму Петровичу, а я пытаюсь действовать через его голову. Обязательно поговорю с ним, но хотелось бы знать и ваше мнение.

– Вы поговорите с товарищем Кимом, – вздохнул Леонид. – Тогда и у меня мнение появится. К тому же свободных единиц в Техгруппе нет, все заполнено.

Каменев наконец-то закурил. Сделал несколько затяжек, поглядел куда-то в сторону.

– У меня в этом свой интерес, Леонид Семенович. К моей супруге обратились очень хорошие люди. Не тот случай, чтобы отказать…

Товарищ Москвин не стал спорить, но почувствовал себя совсем кисло. Ольга Давидовна, супруга уважаемого Льва Борисова, – сестра товарища Троцкого. Это кого же им в группу желают пристроить?

«Внедрить», – поправил себя бывший чекист. Ремингтонист – единственный, кто знает в группе всё и обо всех. Даже руководитель может не вникать в какие-то мелочи.

– К тому же этот сотрудник, точнее она, Ольга Зотова, уже работала в Технической группе, имеет, так сказать, опыт. У нее трудная судьба. Было бы неправильно не помочь товарищу по партии…

Ольга Зотова, худая девушка в старой шинели… «А вы, гражданин Пантёлкин, Бога видели?» Леонид понял, что придется задержаться. Подождут его в Большом Доме, авось, от слез не раскиснут. Надо обязательно зайти к товарищу Киму, если же его не будет, оставить записку, но не у секретаря, а прямо на рабочем столе…

* * *

– Не пойму я тебя, Фартовый! Других понимаю, тебя – нет. А если не могу человека понять, то и верить ему трудно. Не обижайся, Леонид, правду говорю.

Чистая русская речь. Сергей Панов, бывший студент Петроградской техноложки, из принципа не употребляет феню. Когда слышит, морщится, словно от дурного запаха.

– Если бы не Гриша Пантюхин, я бы с тобой работать не стал. Ну сам посуди, Леонид! То, что ты чекист бывший, понятно и объяснимо. Большевики – и есть банда. Как изволит выражаться ваш Вождь: «Грабь награбленное!» Но бандитов я знаю, у них инстинкт самосохранения на первом месте, иначе не выжить. Отбор строго по мистеру Дарвину…

Панов – дальний родственник профессора Таганцева. Всю семью арестовали в 1921-м, отец и дядя расстреляны, сестры сгинули в лагерях где-то на Печоре. Сергей бежал с этапа, убив двух конвоиров.

С Пантюхиным проще. Обычный «деловой», до жизни жадный, неглупый, но без лишних идей, дальше своего конопатого носа ничего не видит. Давно бы погорел, если бы не Сергей. Этот грабит, словно в шахматы играет. Не успел Серега Пан к Колчаку и Деникину, вот и отводит душу. Тех, кто в форме, не щадит никогда.

– У тебя, Фартовый, смертный приговор, исключительная мера, ты из «Крестов», из расстрельной камеры бежал. Так почему до сих пор в Питере? Если за кордон не хочешь, то мало ли городов на Руси? Или жизни тебе не жалко – и своей, и нашей?

Ответить есть чего, операцию неглупые люди готовили, и основная легенда имеется, и запасная. Но поверит ли Пан? Ошибиться нельзя, это не фронт, здесь в спину стреляют.

Обоих Панов, Сергея и Гришу, Пантёлкин своим не сдавал, хоть и опасно с ними было. Каждый полководец должен иметь резерв на самый-самый случай. Если придется с боем из города прорываться – или даже, чем черт не шутит, уходить за близкий финский кордон. Для такого дела простая шпана не подойдет.

– Только дураку жизни не жалко, – ответил бандит Фартовый бандиту Пану. – Но здесь игра крупная идет, крупнее, чем кажется. Не сам я из ВЧК ушел, погорел на жадности, на больших деньгах. Но друзья меня не забывают, вместе работаем. Транспортный отдел ГПУ, тот, что всей «железкой» ведает, – слыхал? Там у меня не просто наводчик – «крыша», да такая, что всякой шапки-невидимки лучше. Если будем вместе, и на вас с Гришей этой шапки хватит. В Питере засиживаться не станем, я уже давно окошко на кордоне присмотрел…

Гришка Пан погиб в квартире на Можайской, нарвавшись на засаду. Именно его голову ребята из уголовной бригады бросили в банку со спиртом. С Пантёлкиным они и вправду были похожи, если конопатый нос в расчет не брать.

Сергея Панова Леонид убил сам – двумя выстрелами в спину.

3

Сопровождающий – черные бархатные петлицы, темно-зеленые «разговоры» на новенькой гимнастерке – поглядывал с интересом, явно порываясь о чем-то спросить. Дисциплина превозмогла, до нужного кабинета на третьем этаже Большого Дома они дошли молча, после чего парень кивнул на ничем не приметную дверь без таблички:

– Сюда, товарищ Москвин. Вас ждут.

Затем быстро огляделся, убедившись, что коридор пуст, и еле заметно дрогнул губами:

– Я вас в Питере ловил, товарищ Пантелеев. Ну вы и сильны! Здорово!..

Щелкнул каблуками – четко, по-гвардейски, улыбнулся. Леонид подмигнул в ответ, взялся за сияющую чищеной медью дверную ручку…

Прошлое не отпускало. Чужая фамилия, чужие документы, и город чужой… Все равно найдется свидетель, всех не застрелишь. Кто ждет его за этой дверью? И кого ждет? Чекиста Пантёлкина? Бандита Пантелеева? Или бюрократа Москвина, явившегося с очередной пачкой писем про белогвардейские клады?

Обычно подобную ерунду на Лубянку доставляли курьеры. Однако на этот раз бдительные граждане проявили активность, писем за неделю накопилось с полторы дюжины, и руководитель Техгруппы взялся лично доставить их по назначению. Чем не повод для визита?

– Разрешите?

Прежде чем услышать радостное: «Заходи, значит!», Леонид почуял сквозь приоткрытую дверь необычный редкий запах. Кофе! И, кажется, не самый плохой.

– Заходи, заходи, товарищ Пантёлкин. А я уже и кофий налил. Как, значит, с поста охраны позвонили, так я сразу…

Знакомый кофейник в окружении фаянсовых чашек, хилый очкарик с елейной улыбочкой при темно-зеленых петлицах. И «значит» через слово. Если все вместе сложить…

– Обознался, товарищ Петров. Пантёлкина знать не знаю, а сам я Москвин…

Очкарик, радостно рассмеявшись, протянул худую ладошку, на стул кивнул:

– И ты, значит, обознался. Я такой же Петров, как и ты Пантёлкин. Служба у нас, значит, особая, фамилии меняем, как буржуи перчатки. Садись, садись, сейчас мы, значит, кофиечку…

Кофе и на этот раз оказался неплох, со всем же прочим ясности не было. Принесенные бумажки Петров даже смотреть не стал. Расписавшись на конверте, в ящик стола кинул и пальчиками в воздухе пошевелил. Мол, не за этой чепухой кликали.

Наконец кофе был выпит. Чашки легко ударили донцами о некрашеный стол.

– Зачем вызвали-то? – поинтересовался бывший старший уполномоченный.

– Не вызвали, товарищ, значит, Москвин, – очки радостно блеснули. – Не вызвали, а пригласили, причем в личной персональной форме. А ты не задумался, почему так? Почему, значит, не с конвоем?

Любитель кофе ждал ответа, но товарищ Москвин решил не подыгрывать и просто промолчал. Петров засопел, поерзал на стуле.

– Скучный ты сегодня, товарищ Пан… э-э-э-э… товарищ Москвин.

– Значит, – не стал спорить Леонид.

Петров, подумав, приоткрыл ящик. На стол упала бумажка о трех лиловых печатях.

– Значит… Ну тогда распишись – за секретность и неразглашение.

Вслед за бумажкой на столе появилась папка, не слишком толстая, но тоже с печатью, правда, всего одной, поверх белой наклейки.

– Читай. Торопить не стану, но учти, больше этих бумаг ты не увидишь, так что пользуйся возможностью. А я пока еще кофе заварю… Уже сообразил, чего это?

Леонид, открыв папку, пробежался взглядом по первым строчкам.

– Решение коллегии Госполитуправления при НКВД РСФСР по результатам операции «Фартовый»… Мне бы это перед расстрелом увидеть!

Петров хихикнул, но комментировать не стал.

Читать пришлось долго, сначала один раз, после и второй, от «шапки» с грозными грифами на первой странице до столь же грозных подписей под последней строчкой. От абзаца к абзацу, словно от одной питерской подворотни до следующей. Маузер «номер два» зажат в потной ладони, чужие пули жужжат над самым ухом, рикошетят от кирпичных стен, а впереди нет ничего, кроме страшной пропасти, виденной в кошмарных снах. «Тогу богу» – «пусто-пустынно», ни дна ни покрышки.

…Эх, яблочко, да все мерещится, а Фартового башка в спирте плещется!..

Безотказный Петров подливал кофе. Третью чашку Леонид допить не смог. Слишком горько.

– Признать крупной политической ошибкой… – наконец вздохнул он, откладывая папку в сторону. – Не удивили, это я и раньше знал, можно было и не расписываться! Хорошо хоть семье Варшулевича пенсию назначили, у него детей двое.

Встал, поискал глазами портфель, к двери повернулся.

– Да погоди ты, значит! – Петров был уже рядом, преграждая путь. – Ты чего, товарищ Москвин, читаешь плохо? Главное! Главное в чем? А в том, что… Как там это, значит? Непосредственных исполнителей признать, это самое, свободными от ответственности и восстановить в прежних должностях! Тебе же полная амнистия выходит!..

– …И орден матери комиссара Гаврикова отдадут, – не стал спорить Леонид. – А по чьей вине все покатилось? Этих самых «непосредственных»? Кто результаты требовал, запрещал операцию сворачивать? Кто ребят под пули подставил? Не отвечай, Петров, я и без тебя ответы знаю.

– А мы тебя сюда пригласили не для того, чтобы на вопросы, значит, отвечать, товарищ Москвин!

Петров стер ненужную улыбочка с лица, блеснул окулярами.

– Не ценишь ты, вижу, человеческий подход. А зря! Думаешь, твои новые дружки в ЦК тебя бы защитили? Да за один побег знаешь что полагается? А у тебя побегов два, и между прочим, с трупами. Ты чего, Блюмкиным себя вообразил? Так и до Блюмкина доберемся, приговор ему никто, значит, не отменял, как и тебе, кстати…

– Отставить!

…Как открылась дверь, никто не услышал. Не иначе, петли правильно смазали.

Петров замер, как и был, с открытым ртом, затем начал медленно пятиться. Тот, кто стоял на пороге, еле заметно скривился.

– Так и знал, что нормально поговорить не сможете. Талант у вас, товарищ Петров!

Темно-синяя гимнастерка, белый металл в петлицах, ромбы на рукаве, широкие галифе, мягкий блеск дорогих яловых сапог.

– Идите, Петров, охладитесь слегка.

Любитель кофе согласно кивнул, заскользил по-над стеночкой. Мягко и неслышно закрылась дверь.

– Я отвечу на ваш вопрос, товарищ Москвин. Садитесь!

…Худой, уши слегка оттопырены, нос длинный, нижняя губа самая обычная, верхняя очень тонкая. Мягкая южная речь.

Садиться Леонид не спешил. Подождал, пока нежданный гость пройдет к столу, проводил взглядом, пытаясь вспомнить, когда они виделись в последний раз. Кажется, осенью 1918-го, на день пролетарской революции. Председатель Чрезвычайной Комиссии Союза коммун Северной области выступал перед вернувшимися с фронта сотрудниками. А потом они вместе пили морковный чай.

– Ах да! – вошедший коротко улыбнулся. – Не поздоровался. Здравствуйте, товарищ Москвин!.. Кто вам такую фамилию выдумал? Не Блюмкин, надеюсь?

Бывший старший уполномоченный пожал плечами:

– Фамилия в документах уже стояла. Взяли комплект из сейфа – и мне выдали. А чем плоха? Не слишком приметная, но красивая… Здравствуйте, товарищ Бокий!..

…Он же Кузьма, он же Максим Иванович, или просто Иванович, член коллегии ГПУ, глава Специального отдела, ценитель мистических тайн, ученик известного теософа Павла Васильевича Мокиевского. Тот, кому нужна недоступная страна Агартха.

«Его имя – Глеб. Блюститель мира слышал наши слова и знает, кто их произнес!»

– Фамилия неплоха, – Бокий коротко улыбнулся. – Мы обратили внимание, что с осени 1917 года в аппарате ЦК обязательно работает какой-нибудь Москвин. Причем только в одном случае, первом, он был действительно таковым, остальным, как и вам, выдали новые документы. Может, эта фамилия – вроде талисмана? Что ни говори, а странно.

Спорить не приходилось.

– Теперь отвечаю на ваш вопрос, товарищ Москвин…

Улыбка исчезла, темные глаза смотрели сурово и строго.

– Вы в Чрезвычайной Комиссии практически с первого дня, так что не притворяйтесь наивным. После марта 1918-го, когда руководство покинуло Питер, начался раздрай между вашими местными чекистами и Столичным аппаратом. Надеюсь, вы помните, как убили Урицкого. Тогда Феликс пошел напролом, его противники в ЦК, объединившись с Петерсом и питерцами, не оставили бы от этого шляхетского зазнайки даже костей…

Леонид вздрогнул. Обо всем этом он знал, но впервые такое произносилось вслух. И где, в каких стенах! Впрочем, Бокий – сам из питерских, с покойным Урицким они, кажется, дружили.

– Когда в Столице узнали про операцию «Фартовый», то решили ее использовать сразу в нескольких целях. Прежде всего, удар по Зиновьеву, по его питерской партийной вотчине. Затем – компрометация головки местного ГПУ, как конечная цель, замена ее своими людьми. Была еще одна задача: проверить на практике некоторые наработки по партизанской войне в крупных городах. Представьте, что такой Фартовый появился в Варшаве или Париже. Крайними же должны были оказаться не только питерские товарищи, но и кое-кто в Столице, из числа противников тогдашнего Генерального. Про исполнителей и речи не шло – никто не должен был уцелеть. Кстати, именно это значилось в первоначальном плане операции, так что приговорили и отпели вас в Столице, а не в Питерском ГПУ.

Слова падали мерно и ровно, как куски мерзлой земли на крышку гроба. Леониду вновь в который раз увиделось то, что преследовало его в предрассветных снах. Неровная крыша питерской многоэтажки, подошвы бьют в гулкое железо, в глаза смотрит яркое полуденное солнце, в ушах – свист ветра и револьверный лай. Быстрее, быстрее, быстрее… Вечная погоня, от одной смерти к другой. И пропасть впереди.

Тогу богу…

– Лично вас, товарищ Москвин, спасло то, что кое-кто из руководства ГПУ захотел вытащить бандита Фартового на открытый процесс. Так вы оказались в Столице. А потом в дела вмешалась третья сила. Блюмкина послал действительно я, но не только по своей воле. Дальнейшее, как говорит классик, – молчанье. Я ответил?

– Так точно, Глеб Иванович…

Дальнейшее – молчанье… Леонид прикинул, что загадка не так и сложна. И Глеб Бокий, и Яков Блюмкин давно и прочно шли по одной тропе с Красным Львом Революции. Троцкий решил слегка нарушить планы слишком возомнившего о себе Генерального секретаря.

– Теперь о том, почему я вам все это рассказываю. На коллегии ГПУ мнения были разные. Большинство склонялось к тому, чтобы о конкретных исполнителях операции вообще не упоминать. По всем бумагам Гавриков, Варшулевич и вы давно мертвы, вопрос, так сказать, закрыт. Но я все-таки настоял, чтобы вас признать невиновными в случившемся. У меня свой интерес, товарищ Москвин. В будущем при проведении подобных операций наши сотрудники должны знать, что тех, кто честно исполняет приказ, не сделают козлами отпущения. Одно из правил разведки – никогда не предавай агента!

Товарищ Москвин с трудом удержался, чтобы не хмыкнуть. Ну еще бы!

– Что касается лично вас… Пока вы работник среднего звена, руководитель небольшой группы в ЦК. Но скоро это будет сектор, а там… Кто знает? Этой фамилией вас одарили не зря. Кстати, уполномочен передать большой привет от гражданина Арто-болевского. Мы с ним быстро поладили и теперь успешно сотрудничаем…

Глеб Иванович намеренно сделал паузу, но Леонид даже не шелохнулся. То, что Бокий очень серьезно подготовился к разговору, было ясно. Любитель мистики совсем не прочь обзавестись своим человеком возле секретаря ЦК товарища Кима. В общем, самая обычная вербовка. Теперь и седой археолог пригодился.

– А чтобы вы не подумали плохого, Александр Александрович просил вам напомнить: «Господь пасет мя, и ничтоже мя лишит. На месте злачне, тамо всели мя, на воде покойне воспита мя…»

Леонид вздрогнул. В устах начальника Секретного отдела слова 22-го Псалма – в прославление Бога за особенное хранение – звучали странно. Чувствовалось, что это – не его Бог.

На что хотел намекнуть Артоболевский? Дать знак, что жив, и напомнить, как они оба стояли у расстрельной стенки?

– За привет – спасибо, – наконец проговорил бывший чекист. – Значит, решили-таки Агартху искать, товарищ Бокий?

Ответом был веселый взгляд.

– А вы, значит, Фома-апостол, которому надо обязательно вложить персты в рану, дабы убедиться? Думаете, я верю в ведьм, колдунов и всяческих горных арвахов? Нет, не верю. Не верю, но знаю! А вы не допускаете мысли, что кроме нашей цивилизации на Земле существуют и другие, нечеловеческие? До сегодняшнего дня они просто не хотели с нами разговаривать. Люди, к сожалению, со стороны выглядят не слишком привлекательно. А теперь у нас появился шанс!..

Леонид постарался не дрогнуть лицом. Началось! Искусил-таки мистик и теософ Мокиевский старого большевика. Другие цивилизации… Зачем так далеко искать? Планета Тускула и установка Пространственный Луч куда интереснее, чем вся эта восточная ерунда. «Что на Востоке, что на Западе хватает тайн и чудес. Но все они, уж поверьте мне, вполне земного и материального происхождения». Именно так, Александр Александрович!

Впрочем, не беда. Пусть Блюмочка по горам побегает, ему полезно будет, а то набрал лишнего веса чуть ли не в пуд.

– Между прочим, Агартхой интересуются не только в моем ведомстве, но и в вашем. Кто-то из руководства снаряжает туда экспедицию, причем не по поручению ЦК, а свою личную, без утверждения на Политбюро. Не слыхали, товарищ Москвин?

– Не слыхал, – Леонид безмятежно улыбнулся. – Товарищ Бокий, единственная экспедиция, которой мне пришлось заниматься, это та, которая на Землю Санникова. Если начальство разрешит, с удовольствием вам расскажу.

– Земля Санникова, – задумчиво повторил начальник Секретного отдела. – Согласен, очень интересно, сам бы съездил.

Кивнул, помолчал немного.

Встал.

Леонид тоже поднялся со стула, решив, что пора и честь знать. Но Бокий не спешил. Подошел к зашторенному окну, отодвинул тяжелую ткань, зачем-то постучал пальцами по стеклу.

– В ближайшее время, товарищ Москвин, намечаются крупные изменения, в том числе и в Госполитуправлении. Есть мнение, что для усиления и упорядочения нашей работы за рубежом следует создать отдельное Управление при НКВД и сосредоточить там наши лучшие силы. Возглавит его, вероятно, товарищ Дзержинский, создатель и бессменный руководитель советской разведки…

Пальцы вновь ударили по стеклу. Глеб Иванович обернулся. Легкая, еле заметная усмешка.

– Есть также мнение поручить товарищу Дзержинскому руководство Высшим Советом народного хозяйства, учитывая его опыт работы на транспорте. Естественно, такая нагрузка запредельна, поэтому Феликсу Эдмундовичу следует помочь. И мы, конечно, ему поможем!..

Он вновь подождал, давая возможность собеседнику осознать сказанное. Но Леонид уже понял. Скорпионы все-таки вцепились друг в друга. Дзержинского в очередной раз хотят снять с поста председателя ГПУ.

4

А кого любила, ведь не скажет,
А что дальше будет, бог покажет… —

пропела Ольга Зотова и, спохватившись, поглядела на дверь: плотно ли закрыта. Еще соседей распугает, лови их потом по соседним дворам. Что значит свобода! Хорошо хоть петь тянет, а не с саблями плясать.

Сколько было их, таких отважных,
А теперь они в земле во влажной.
А какие были хлопцы званы,
Как огни, глаза у них сияли…

В то, что «товарищ военная» вернулась из длительной командировки по служебным делам, видавшие виды обитатели коммунальной квартиры не поверили. Кивали сочувственно, глаза пряча, а потом подарили роскошный персидский халат, почти новый. Отказа слушать не стали, заявив, что таково решение коллектива, выраженное на общем собрании и зафиксированное в протоколе. А когда Ольга, попав наконец-то в свою комнату, закрывала за собой дверь, то услышало чье-то негромкое: «Ее-то, болезную, пораненную, – за что? Ироды большевистские!..»

Поняли, конечно, не слепые.

Как они на вороных скакали,
На скаку все шибко как стреляли,
Никому никто не станет нужен,
Обласкали – и ушли на службу…

Пока девушка была «в командировке», в квартире починили ванную и даже заменили краны на кухне. Зато лестничную площадку убирать перестали. Не подъезд, а свинюшник, и только. Бывший замкомэск покачала головой. Ох придется порядок наводить, ох кому-то будет весело! Но с делами можно подождать до завтра. Свобода! Как хорошо, когда ты дома, на собственной кровати, и хлоркой почти не пахнет.

А казаки, баюны-вояки,
В седлах скачут, злые забияки…

Зотова, улыбнувшись, взялась за недочитанное письмо. Изучала его не спеша, абзац за абзацем, потому как послание оказалось непростым – ни фамилий, ни имен, ни названий. Подписано «ваш доктор», адресовано «матушке-печальнице», говорится же в тех абзацах исключительно про лечение, лекарства да лекарей. Старый подпольщик Дмитрий Ильич Ульянов хорошо знал, что такое «конспигация». Хоть и послано не по почте, а с верной оказией, но опаска все равно должна быть. «Матушка-печальница» даже не сразу поняла, что «племянник Ваш» – не кто иной, как шкодливая Наташка. Только когда «Ваш доктор» лечение кварцевой лампой помянул, сообразила. Отрицал доктор его полезность, зато всячески восхвалял перемену климата, подействовавшую поистине благотворно.

Наташу удалось пристроить в Крыму, в одном из новых санаториев. Девочка скучала, просилась назад в Столицу «к матушке», зато была жива, здорова – и под наблюдением толковых врачей. Это было очень хорошо, но все остальное не шибко радовало.

Из Крыма Дмитрий Ильич поехал на Кавказ, надеясь встретиться с братом. Вождь как раз приехал в Тифлис, после чего собирался отправиться в Абхазию, дабы отдохнуть на тамошних пляжах. Но братья так и не увиделись. Дмитрию Ильичу передали, что Вождь очень-очень занят.

Зато Предсовнаркома нашел время для встречи с Владимиром Ивановичем Бергом, то есть «с прежним лечащим врачом Вашего, матушка, племянника». И не только встретился, но и собирался посетить его «скудельницу» – новый гелиотерапевтический центр, построенный где-то возле Сухуми. Там же возводилась лечебница для опытов профессора Иванова, которому уже доставили первых обезьян, купленных в зоопарках Европы. Про это Дмитрий Ильич писал открытым текстом. Не тайна – об опытах с приматами, естественно, без лишних подробностей, сообщали местные газеты. «Новый шаг в развитии учения великого материалиста Павлова!»

Было над чем задуматься, причем очень крепко. То, что Берг – не маньяк-одиночка из американской фильмы, Ольга сообразила сразу, не знала она лишь о том, насколько серьезна поддержка у этого «целителя». Теперь поняла. Чему удивляться? Вождю тоже надо поправлять здоровье, а Берг наверняка наобещал с три короба, да еще с верхом.

Зачем Вождю бедные обезьянки профессора Иванова, бывший замкомэск старалась не задумываться. Как ни крути, выходило скверно.

Девушка отложила письмо, мельком прикинув, где будет удобнее его сжечь, и в который уже раз удивилась, отчего до сих пор на белом свете гуляет. Могли убить при аресте, могли срок за Блюмкина, поганца, навесить, в «домзаке» сгноить – или в психлечебнице запереть, на цепи посадив. Но все-таки выпустили. Не иначе потому, что не принимают всерьез. Кто она, бывший замкомэск, для этих штукарей? Контуженная барышня при ремингтоне, буйная, но не слишком опасная.

Зотова усмехнулась. Так, значит? Ну поглядим.

Отгремели поутру набаты,
Улетели соколы из хаты,
Все воюют, шашками секутся
Да опять до дому не вернутся!..

5

Балалаечник крутанул инструмент в воздухе, ловко поймал, пристукнул по гулкому дереву – и вновь принялся щипать струны. Проделывая все это, он умудрился левой рукой поднести ко рту маленький стаканчик, осушить и поставить на столик. В ответ послышались недружные хлопки, артист ухмыльнулся и завел «Барыню».

– Вы бы раков взяли, гражданин. Дивные сегодня раки, из-под Тулы возим. Глядите, какие клешни, страшно даже!

Леонид покосился на поднос в руках официанта. Раки и вправду смотрелись грозно. Ближайший, даром что вареный, так и тянул клешню, дабы ущипнуть несговорчивого посетителя. Остальные тоже были готовы вступить в драку.

– Нет, спасибо. Только пиво.

Официант, грустно вздохнув, поставил кружку на скатерть и сгинул. Товарищ Москвин сдул пену, отхлебнул, кивнул одобрительно.

Пиво «У грека» было не только холодным, но и вкусным, определенно не с государственного завода, а местной пивоварни. И вообще, пивная оказалась заведением весьма приличным. Скатерти на столах, чистый пол, балалаечник-виртуоз на небольшой эстраде. На притон совсем не похоже, да и публика иная. Не то чтобы излишне приличная (пивная все-таки), скорее разная. В одном углу – веселая компания «совбуров» успех обмывает, в другом работяги, похоже, из одной артели, то ли грузчики, то ли строители. Подозрительные личности также имелись. Один прятал под пиджаком «ствол», причем не слишком умело, другой, прикончив вторую кружку, принялся вертеть в руках нож-финку с черной рукоятью, не иначе балалаечнику подражая. Но и эти вели себя тихо, не шумели.

За соседним столиком вольготно расположился шкет-беспризорник, облаченный в невероятно старое пальто с обрезанными полами и рукавами. Огромная, не по размеру, кепка сползла на ухо, на ногах красовались дырявые галоши. Ликом шкет походил на арапа, то ли от грязи, то ли от «вечного» южного загара. Красавца и на порог пускать не хотели, но он, блеснув белыми зубами, предъявил полную ладонь мелочи, заявив во весь голос, что пришел картошки поесть, а пить, как известно, вредно.

Картошку, вареную, с льняным маслом, он получил – целую миску – и теперь уминал ее за обе щеки, даже не глядя по сторонам.

Леонид тоже заказал картошку, но жареную, с рыбой. Пообедать в этот хлопотливый день он так и не успел. Со службы пришлось уходить пораньше, брать извозчика-«ваньку» и спешить в общежитие, дабы переодеться. В синей гимнастерке и с кобурой при поясе идти в пивную было слишком рискованно. Теперь же на товарище Москвине красовался старый поношенный костюм с заплатами на локтях, такие же туфли и застиранная почти до белизны косоворотка, когда-то бывшая красной. Скромно, неприметно – и револьвер не очень заметен.

Пивную искать не пришлось, «ванька» сразу же сообразил, куда доставить седока. Леонид сошел за два квартала, неспешно прогулялся, осмотрел окрестности. Ничего приметного: одноэтажные дома с палисадниками, глухие дощатые заборы. В конце улицы два дома повыше, в три этажа. Еще дальше – шумный Тишинский рынок с его знаменитыми «блошиными» рядами, но до него надо идти еще минут десять. Шкет наверняка оттуда. Где еще можно столько мелочи срубить?

Бывший чекист не слишком волновался. Обычная операция, для такого же, как Фартовый, легкая прогулка. Хотели бы убить – уже убили, а против разговора он ничего не имел. По крайней мере, что-то разъяснится.

Итак, он на месте, прошел час или даже больше. Долго еще ждать-то?

Леонид достал нераспечатанную пачку «Марса», поискал глазами пепельницу. Обнаружив, достал зажигалку…

– Эй, дяденька! Дай ман подырить!..[8]

Веселый шкет был уже рядом, грязная лапка уверенно тянулась к папиросам. Товарищ Москвин хотел объяснить юному гражданину, что курить вредно, но взглянул на чужие пальцы, уже прикоснувшиеся к пачке…

Промолчал. Пачку отобрал, папиросу выдал. Шкет радостно улыбнулся, задвинул полученное за ухо.

– А «зайчика»[9], гражданин хороший?

Леонид щелкнул зажигалкой. Шкет потянулся вперед, но рука с «зайчиком» резко ушла в сторону.

– С ногтями – прокол, маникюр видно. Не годится, барышня.

На чумазом лице – белозубая улыбка.

– Так это же для тебя, Лёнечка. Зачем тебе шмара с ногтями коцаными? Пиво поторопи и хиляй на выход, на вольном воздухе крик будет[10].

Бывший старший уполномоченный усмехнулся в ответ. А он все ждал, когда застучат знакомые каблучки! Подумал, головой покачал.

– На воздух вольный? Невеликая радость – со звездою ходить[11].

«Шкет» стер с лица улыбку.

– Ну, не тальянку ломать. Ты, запасаю, китобой битый, козырный, а если шухер какой, я тебе цинкану[12]. Все, бывай!

Так и не закурив, «шкет» с сожалением поглядел на недоеденную картошку и, приплясывая, направился к выходу. Руки в карманах, кепка набекрень. В дверях обернулся, ладонью растопыренной махнул, с честной компанией прощаясь.

Исчез.

Леонид встал, поправил пиджак и пожалел, что не попробовал тульских раков. А вдруг не доведется больше? Обидно!

* * *

«Шкет» топтался у крыльца. Увидев Леонида, молча кивнул в сторону близкого переулка. Товарищ Москвин спешить не стал, осмотрелся. Два фонаря по бокам, несколько поздних прохожих, а в переулке – тьма египетская.

Ладно, рискнем!..

Перешел улицу и только тогда сообразил, что «шкет» уже рядом, в левое ухо дышит. Когда только успел?

Белозубая улыбка, веселый взгляд.

– Запасаю, не менжуешь, красивый![13]

Леонид остановился, вдохнул глубоко.

– По фене – не буду. Если честно – ненавижу, обезьянья речь.

– Воля ваша, Леонид Иванович, – глаза Смерть-девицы блеснули. – Хотелось соответствовать. Пан тоже «музыку» не любит, морщится. Знаете, вы с ним очень похожи… Ну идемте, здесь близко.

Леонид мельком отметил «Ивановича». С этим отчеством он вышел из питерского домзака, готовясь стать Фартовым. В справке об освобождении написали и печатью прихлопнули: «Пантелеев Леонид Иванович». Потом сыскари подлинные документы раскопали, и началась великая путаница. И фамилия другая, пусть и похожая, и отчество, и год рождения. На суде, когда к исключительной мере приговаривали, для пущей ясности оба отчества записали, одно так, второе в скобках. Какое именно, Леонид даже помнил.

Теперь шли рядом. «Шкет» уже не приплясывал, ровно шагал. Вот и переулок, в нем чернота плещется.

Девушка поглядела вперед, дрогнула губами.

– Не спешите.

Остановилась, прямо в глаза поглядела.

– Леонид Иванович, у меня вопрос, важный очень. Вы… Вы действительно Фартовый?

Глава 3

Сайхот

1

– …Продолжаю, господин Кречетов… В крае, то есть теперь в республике Сайхот, предусматривается созыв сейма во главе с председателем, именуемым чулган-даргой. Помянутый является лицом, объединяющим все хошуны, сиречь племенные и родовые территориальные единицы. Соответственно сейм представляет собой собрание руководителей вышеизложенных хошунов, именуемых нойонами. Он собирается ежегодно для обсуждения насущных проблем края, а также для избрания чулган-дарги. При упомянутом организовано управление с двумя помощниками, переводчиком и штатом чиновников…

Мерный негромкий голос походил на рокот дальнего барабана. Хотелось вскочить в седло и мчать, закрыв глаза, в любую сторону света, хоть в Монголию к товарищу Сухэ-Батору, хоть в Джунгарию к китайским милитаристам – только бы подальше, подальше…

Иван Кузьмич Кречетов подошел к открытому окну, полюбовался белыми вершинами, заступившими горизонт, вдохнул прохладный утренний воздух… И вправду, бежать бы, не оглядываясь, от всех этих бумажек. Нельзя, нельзя!.. Хоть и не война, а все равно, самое настоящее дезертирство выйдет.

Дезертиров бывший унтер-офицер Кречетов возненавидел еще в революционном 1917-м. Не воспринимал кавалер двух «егориев» подобную форму борьбы за народное дело. Если по безлюдью и брал «вышеизложенных» в отряд, то с немалым скрипом. На командные должности не ставил никогда.

– Внешняя атрибутика власти чулган-дарги согласно имеющимся инструкциям выражается в четырехугольной медной с позолотой печати с надписью на русском и монгольском языках: «Управляющий девятью хошунами Сайхота чулган-дарга». К ней прилагается шарик темно-коричневого цвета… В связи с последними событиями можно заменить монгольский язык на местное наречие, однако же во всем прочем я бы не стал нарушать традицию.

Голос-барабан загустел. Его бывшее высокородие статский советник Вильгельм Карлович Рингель традиции чтил свято, за что и был дважды ставлен к стенке. В последний раз – в 1919-м, когда «заячьи шапки» партизанского генерала Щетинкина, прорвавшись по инскому тракту в Сайхот, разнесли в кровавую капель отряд колчаковского есаула Бологова. Вильгельм Карлович, оружия в руки отроду не бравший, умудрился попасть в плен со всеми вытекающими последствиями. «Заячьи шапки», будучи злы, как черти, после неудачных боев на севере, не собирались церемониться с врагами, что в военной форме, что в вицмундире. Советник верховного комиссар Сайхотского края так и просился для показательного расстрела: очки золотые, голова бритая, усы тараканьи, вид надменный. Да еще в придачу «помянутый» вицмундир с орденами и прочими старорежимными висюльками.

От стенки Вильгельма Карловича отдирал лично Кречетов, сумевший объяснить суровым «шапкам», что и статские советники полезны для пролетарской диктатуры бывают. Особенно в тех случаях, когда на тысячу верст вокруг нет ни пролетариата, ни диктатуры, зато полно гаминов-китайцев, монголов, недобитых колчаковцев и просто разбойного люда. Русских же, считая с остзейским немцем Рингелем, кучка невеликая. А Россия далеко, за Усинским перевалом, за таежным морем.

– …Однако самостоятельность сейма и чулган-дарги должна быть ограничена. Оная ограниченность проистекает из самой природы протектората. Избрание чулган-дарги обязано сопровождаться утверждением результатов выборов в соответствующем ведомстве Российского государства. Прежде это было Министерство внутренних дел в Санкт-Петербурге, а с 1919 года – в Омске, теперь же, насколько я понимаю, сие стало компетенцией Народного комиссариата внутренних дел.

– Гражданин Рингель, – как можно мягче перебил разошедшегося советника Кречетов. – Мы же новое государство строим, можно сказать, народное, страну трудящихся сайхотов и примкнувших к ним товарищей-русских. А вы нам колчаковский проект предлагаете…

– Милостивый государь!..

Тараканьи усы дрогнули, грозным огнем сверкнули спрятанные за толстыми стеклами светлые тевтонские глаза.

– Я был направлен в Сайхот двадцать лет назад для защиты интересов России, чем в меру своих скромных сил и занимаюсь до сегодняшнего дня. Нашей с вами Родины, господин Кречетов, пусть она сейчас стала именоваться какой-то, прости господи, «Эсэсэсэрью»! А интерес России состоит в том, чтобы крепкой ногой стать в здешнем крае, отнюдь не допуская сюда ни китайцев, ни монголов, ни японцев. Сие возможно только при наличии доброго согласия с вождями инородцев, чьи интересы мы просто обязаны учитывать. Впрочем, если ваша «Эсэсэсэрь» пришлет сюда казачью дивизию с горной артиллерией, я согласен выслушать ваши доводы.

Иван Кузьмич вновь подошел к окну, поглядел на недоступные горы, представил, как здорово сейчас пройтись по тайге, хотя бы рядом с его Атамановкой… Дивизию сюда не пришлют – и полк не пришлют. Стоял в Сайхоте конный отряд Кости Рокоссовского в неполных двести сабель, так и тот отозвали. Воюй, как можешь, георгиевский кавалер Кречетов! Хочешь, сопливых мальчишек в бой веди, хочешь, сайхотам, отроду в армии не служившим, раздавай трофейные «арисаки». Мало «арисак», три сотни всего? А это уже ваши трудности, товарищ командующий, вы же сами предложили независимую республику утвердить…

Товарищ Кречетов коснулся лбом оконной рамы, прикрыл веки, чтобы горы не смущали.

Эх!..

Что вы головы повесили, соколики?
Что-то ход теперь ваш стал уж не быстрехонек?
Аль почуяли вы сразу мое горюшко?
Аль хотите разделить со мною долюшку? —

не пропел – продышал, еле губами шевельнув. Но гражданин Рингель почуял.

– Я бы тоже мог что-нибудь исполнить, – донеслось из-за спины. – Хотя бы арию Каварадосси, которую сей герой перед расстрелом петь изволит. Господин Кречетов, положение очень серьезное. Вы все по тайге за хунгузами гоняетесь, ровно шериф из Северо-Американских Штатов за ирокезами. Дело, конечно, увлекательное…

Иван Кузьмич неспешно обернулся, поймав острый блеск стеклышек-очков. Хунгузов в этих местах отродясь не было. Гражданин Рингель, начинавший свою служебную карьеру в Харбине, изволил вспомнить молодость.

– А между тем руководство вашей «Эсэсэсэрьи» явно склоняется к передаче Сайхота правительству Внешней Монголии, потому как при власти там, видите ли, стоят боль-ше-ви-ки. Монголы-большевики, помилуй Бог! Посему, если мы в ближайшее время не примем Основной Закон, равно как принципы взаимоотношений с метрополией, не утвердим их согласно всем инструкциям и правилам в Столице, Россия рискует потерять эту землю. Может, это и в интересах Мировой революции, но отнюдь не в моих. И мне отчего-то кажется, что не в ваших тоже!..

* * *

Сайхот хотел отдать монголам товарищ Шумяцкий, вождь большевиков Сибири. У него был свой интерес – поближе сойтись с новым руководством Урги, которое регулярно клялось в своей горячей любви к «улан-орос», требуя за это не только золото и оружие, но и соседние территории. Дело не ограничивалось словами, монгольские конные сотни то и дело нарушали границу на юге и западе. Монголы – невеликие бойцы, но несколько тысяч приличного войска у них найдется. Для Сайхота, уже много веков не имевшего своей армии, более чем хватит.

Шумяцкий настаивал, убеждая Столицу, что укрепление братской Монголии наверняка послужит делу подъема революции в странах Азии. Примеры уже были. Турецкий диктатор Кемаль, топивший своих коммунистов в кожаных мешках, тем не менее получил в подарок Карс, как залог верности общему делу борьбы с мировым империализмом. Но про Карс, отвоеванный когда-то русской кровью, хотя бы написано в учебниках. А много ли знают о Сайхоте? Не на каждой даже карте сыщешь, не в каждом гимназическом пособии найдешь.

Родители Ивана Кузьмича в гимназиях не учились, не по чину было. Обычные воронежские землепашцы, позавчера – помещичьи, вчера – временнообязанные, а ныне хоть вольные, но малоземельные, курицу некуда выгнать. И надеяться не на что. Был к ним, простым крестьянам, добр Царь-Освободитель, только убили его помещики, поляки да скубенты за то, что свободу людям дал. Велик мир Божий, но податься некуда, разве что в антихристову страну Америку, где улицы золотом мостят, или в православное Беловодье в земле восточной, дальней.

Про Беловодье говорили разное. В книжках, что господами в городах напечатаны, сказывалось, что такой земли нет и не было никогда. Но книги правильные, потаенные иное гласили. Есть Беловодье! На полдень от земли Сибирский, на север от земли Монгольской, в котловине между горами, что вечным снегом покрыты. Ведет в эту страну одна лишь дорога, такая узкая, что и коня не повернуть. А зовется та дорога Усинский тракт…

На Усинском тракте Иван Кузьмич и родился, то ли еще в России, то ли уже в Беловодье, на землях, управляемых китайским губернатором-дуцзюнем. Кречетовы были не первые и даже не тысячные на этом долгом пути. Сайхот русские начали заселять еще при Петре Великом, сперва раскольники-староверы, после – крестьянская голытьба. Земли было много, и китайские власти не слишком возражали. Потом в Сайхот начали заглядывать сибирские купцы и промышленники, а следом за ними и деловые люди из русских губерний. Неподалеку от древнего дацана Хим-Белдыр, где обитал Пандито-Хамбо-Лама, духовный глава местных буддистов, начал расти русский город Беловодск.

В последние годы XIX века далеким краем заинтересовался державный Петербург. При дуцзюне появился русский консул, через горы потянулись телеграфные провода, Беловодск же после рождения наследника престола торжественно переименовали в Цесаревич.

Китайские власти не обращали внимания на суету северных варваров, сайхоты же, особенно из числа немногочисленной знати, начали поглядывать на русских с немалым интересом. Российский Орел был им более по душе, чем жестокий ханьский Дракон.

А в 1911-м от Рождества Христова, по-здешнему – в год Белого Кабана, в Сайхот из далекой китайской земли пришла Синхайская Революция.

Ветры перемен почти не касались станицы Атамановки (по-сайхотски – Суг-Бажы), где поселилась Кречетовы. Земли и леса было вдоволь, переселенцы жили дружно, ненавистное «начальство» осталось далеко за горами. Поистине Беловодье! Оружие никогда не прятали, но не видели в том беды, даже стали поговаривать о вступлении всей станицей в казачье войско. Сперва в Сибирское, куда уже посылали гонцов, а после, глядишь, и в свое, Сайхотское.

Но ветры были настойчивы, добираясь до самых глухих углов. В 1914-м грянула Германская война. Сперва забрали двух старших братьев, в начале 1916-го настал черед Ивана. Так Кречетов-младший впервые попал в Россию.

Из всех троих домой вернулся он один, старшие пропали без вести во время великого отступления 1915-го. Унтер-офицер Иван Кречетов приехал в Атамановку в марте 1918-го, поклонился отцовой могиле на станичном погосте, а затем собрал сход таких же, как он, фронтовиков.

Через месяц на чрезвычайном съезде Русской общины Сайхота, созванном в Цесаревиче, была провозглашена советская власть.

* * *

– Оно, пожалуй, еще хуже выходит, гражданин Рингель. И не в бумагах сила…

Иван Кузьмич кивнул на заваленный папками стол.

– Это при Николае Кровавом выше МВД власти не было. Сейчас такие дела Центральный Комитет решает, а наркомат лишь печать прикладывает. Сколько мы им обращений и прошений за эти два года послали? А воз и ныне там. Не признавали Сайхотскую Аратскую Республику и признавать не хотят. Понять их, конечно, можно. В масштабе всепланетной революции наш Сайхот уж больно неприметен, вроде как гриб среди леса. Опять же товарищ Шумяцкий умную политику ведет, шелковыми халатами цекистов одаривает. Может, и нам чего послать? Верблюда, скажем, или даже двух?

Бывший статский советник, вздернув редкие брови, кисло усмехнулся – оценил. Захлопнул папку, отложил в сторону.

– Еще лучше, господин Кречетов, отправить им осла… А я еще жаловался на некомпетентность правительства Его Императорского Величества! Сайхот – уникальная стратегическая позиция в самом сердце Азии. Только слепой от рождения и российский бюрократ не могут этого увидеть. Сейчас к сим господам прибавился третий – комиссар… Не целесообразнее ли вам, милостивый государь, самому поехать в Столицу? Ослов там, поверьте мне, и так хватает.

– Это верно. И верблюдов – тоже, – согласился Иван Кузьмич. – Может, и придется. При монголах все равно нам не жить. Помните, как в 1919-м русских резать начали? И кто? Его светлость князь Максаржав, который сейчас «товарищ» и первый боец Мировой революции. Ох, не достал я его тогда, хунгуза недобитого…

В 1919-м и вправду было плохо, хуже не придумать. Юг заняли китайцы-гамины, Цесаревич, к тому времени вновь ставший Беловодском, захватил колчаковский есаул Бологов, а на севере зверствовали монголы. Пытаясь выжить, русские станицы и села создали Оборону – военный союз, в который вошли и «красные», и «белые». Бывший унтер Кречетов был избран командующим сперва в родной Атамановке, а следом и во всей округе. Именно ему довелось прогнать обнаглевшего князя Максаржава, которого уже успели окрестить Мамай-жабой. С Бологовым пришлось повозиться, но тут пришла подмога – через Усинский перевал прорвались «заячьи шапки» товарища Щетинкина.

В начале 1921-го русские и сайхоты на совместном съезде-хурале провозгласили независимую Сайхотскую Аратскую Республику.

– Вот как мы сделаем, – рассудил Кречетов. – Вы, Вильгельм Карлович, бумаги оформите по-быстрому, только, пожалуйста, без шариков и печатей с позолотою. Все-таки народную республику строим, соответствовать надо. А я с местными товарищами поговорю, прикину, кого в Столицу лучше взять. Они же, чудики, обращение во ВЦИК в стихах написали. Жаль, переводчика толкового нет, чтобы на русский переложил.

Ответом вновь была кислая усмешка.

– Вы, батенька, с местными, извиняюсь, «товарищами» осторожней будьте. Надеюсь, помните, что они хотели в Конституции, в раздел «права и обязанности граждан» записать? Китайцев всех из Сайхота изгнать, корейцев же не изгонять, зато перерезать, невзирая на пол и возраст. Гражданская лирика здесь весьма специфична.

Спорить не приходилось. Иван Кузьмич присел к столу, без особой нужды придвинул к себе ближайшую папку, приударил ею о зеленое сукно столешницы.

– А все одно – не сдадимся. Когда Бакич-генерал к самой Атамановке подступил, еще хуже было. Ничего, сдюжили.

Гражданин Рингель, служивший при Бакиче советником, взглянул без лишней симпатии, хотел возразить. Не успел, стук в дверь помешал.

– Разрешите, товарищ командир?

– А не разрешаю, – откликнулся товарищ Кречетов, даже не оглянувшись.

В дверях – лопоухое недоразумение лет четырнадцати в огромных старых галифе и такой же, не по росту, гимнастерке, из которой торчит худая гусиная шея. На ремне пылает кавалерийская бляха, сбоку – фляжка в чехле, из-под краснозвездной фуражки светлые волосы выбиваются.

Аника-воин, и только.

– Так я же по делу! – В ярких голубых глазах – обида.

Иван Кузьмич не шелохнулся:

– Сгинь, Кибалка! Не до тебя.

Аника-воин не послушал, в комнату шагнул.

– Не Кибалка, а красноармеец Кибалкин. Это, во-первых. А во-вторых, дядя, сам же учил, что донесения выслушивать нужно. Вдруг белые уже в городе?

Товарищ Кречетов и гражданин Рингель переглянулись. Бывший статский советник ухмыльнулся не без яду:

– Многообещающе звучит, молодой человек. Вашими бы устами!..

Иван Кузьмич бросил укоризненный взгляд на разошедшегося «спеца», тяжело шагнул к порогу.

– Ты, Кибалка, так не шути и гражданина Рингеля не смущай. Вечно у тебя белые в городе. Я ведь, Вильгельм Карлович, этого орла чего из Атамановки вызвал? Он, паршивец, вздумал систему оповещения проверить. Четыре станицы переполошил, в ружье поставил!..

Орел, он же паршивец, и ухом не повел.

– Только две, дядя, остальные даже не проснулись. Вот тебе и боевая готовность… Белых в городе нет, однако чужак через все посты прошел, и через внешние, и через те, что возле площади. И не предупредил никто! Теперь у входа стоит, тебя спрашивает.

Товарищ Кречетов подошел к подоконнику, раскрыл пошире раму, выглянул.

Повернулся резко.

– Через все посты, говоришь? И как такое случиться могло? Ваши соображения, красноармеец Кибалкин?

Аника-воин подобрался, вздернул острый подбородок.

– Вы, товарищ командир, местных в караул ставите. А у них в башке не пойми что, то ли устав, то ли ихний будда. Вот и проворонили.

– В корень смотрите, юноша, – Вильгельм Карлович кивнул одобрительно. – Говорил я вам, господин Кречетов! С сайхотами ухо востро держать надо. Стихи-то они, конечно, писать горазды…

Иван Кузьмич на провокацию не поддался, лишь светлые брови к переносице свел. Бороду огладил, повел крепкими плечами.

– А ну-ка пойдем, племяш! Значит, меня требует? Ну-ну, поглядим…

* * *

Племянник, сын старшей сестры, товарищу Кречетову достался в качестве жернова на шею. Сестрин муж на Германской сгинул, вот и пришлось тезку, Ваню Кибалкина, на воспитание брать и разуму учить. А как воспитаешь, когда что ни день – война, если не поход, то перестрелка? Вот и вырос Аника-воин, такой, что оторви и выбрось. Матери – горе, всем прочим – забота великая. Правда, с некоторых пор Иван Кузьмич понял, что жернов хоть и тяжел, но полезен, хотя бы иногда. Год Кибалка честно прослужил адъютантом, а потом серьезно занялся связью. Между станицами – ни телефона, ни телеграфа, одна тайга. Как народ по тревоге поднять, чтобы быстро и не слишком заметно?

Кое-что придумал сам товарищ Кречетов, кое-что друзья-фронтовики подсказали. Кибалка же, собрав мальчишек, создал команду связных. Взрослый мужик на коне слишком приметен, да коню не везде сподручно, особенно через тайгу напрямки. Кибалкина команда старалась не зря. Именно она подняла соседние станицы, когда пришел Бакич. Под Атамановкой генерала встретили главные силы Обороны Сайхота.

После боя Иван Кузьмич выдержал еще один, с собственной сестрой, чуть не сошедшей с ума от страха за «робёнка». А потом и с самим Кибалкой, требовавшим зачисления всей его босоногой команды в Красную Армию.

Товарищ Кречетов понимал, что это – только начало. Даже не понимал, сердцем чуял.

2

В книге «Далекий Сайхот», изданной в Петербурге перед самой войной, автор, известный репортер Янчевецкий, обратил внимание господ читателей на одну из достопримечательностей города Цесаревича – самую большую в мире центральную площадь. Высказав должный восторг, автор уже вполне по-деловому предположил, что недалек тот день, когда на эту площадь будут садиться российские аэропланы.

С аэропланами Янчевецкий угадал, а вот насчет прочего слегка слукавил. Гигантский пустырь в центре города никто не планировал и площадью не считал. Это было незастроенное пространство между русским поселением и сайхотским Хим-Белдыром с его знаменитым дацаном. Оба города стояли друг против друга, дистанция, их разделяющая, сокращалась, но без излишней спешки. В последние годы из-за войны строиться перестали, и площадь по-прежнему расстилалась от горизонта до горизонта. Для предупреждения пожаров – очень удачно, для обороны же не слишком хорошо. Есаул Бологов, загнанный повстанческой конницей в Хим-Белдыр, ощутил на своей собственной шкуре.

Этим утром простор огромного пустыря скрашивал конный разъезд в мохнатых шапках с луками при седлах. Вид у сайхотских вояк был слегка растерянный. Ближе стояло двое русских ополченцев при «арисаках». Увидев появившегося на крыльце Кречетова, старшой шагнул вперед, привычным движением подбросив ладонь к белой, застиранной фуражке.

– Товарищ командир, докладываю. Гражданин сопровожден, оружие изъято. Сопротивления не оказывал. Вот!..

«Вот» – мосинский кавалерийский карабин лег на ступени крыльца.

Виновник всей этой суеты стоял тут же – высокий, плечистый, в новой красноармейской форме, увенчанной «богатыркой» с синей звездой на лбу. На ярко-красном, словно после сильного ожога, лице странно смотрелись светлые, почти белые глаза.

Вещевой мешок-«сидор» у ног, нашивки на рукаве, желтый пояс, щегольские сапоги. Будто с парада пришел, только кожа сапожная слегка запылилась.

– Здравия желаю, товарищ Кречетов!

Иван Кузьмич недоуменно моргнул, затем еще раз…

– Товарищ Волков? Да откуда ты?! Вот дела… Товарищи, тревога отменяется, свой это человек, проверенный. А на постах не спите, вечером лично погляжу.

Сбежал с крыльца, схватил гостя за широкие плечи.

– Ну удивил, комполка!.. Откуда только взялся?

Обнялись, ладонями по спинам похлопали. Остальные глядели уважительно и с легкой опаской. О товарище Волкове, командире легендарного 305-го полка, была наслышана вся Сибирь. Воевал он под старой партийной кличкой Венцлав, но фамилию его тоже помнили. Всеслав Игоревич Волков жил в Сибири еще до 1917-го, как говорили злые языки, выйдя на поселение после многолетней каторги. Другие, не столь предвзятые, рассказывали не о каторге, а о молодом офицере, отказавшемся в 1905-м расстреливать восставшую Читу и вышедшем из-за этого в отставку. О комполка Венцлаве можно было услышать всякое: и хорошее, и плохое, и вовсе страшное. Все сходились в одном: там, где товарищ Волков, врагу придется туго.

Про Венцлава и его Бессмертных Красных Героев Иван Кузьмич впервые узнал еще в далеком 1918-м. А два года назад довелось и знакомство свести при обстоятельствах необычных, можно сказать, чрезвычайных.

– Посты у тебя, Иван Кузьмич, и вправду дырявые, – комполка Волков поднял с земли «сидор», закинул за плечо. – Подтяни народ, а то не ровен час… Откуда я взялся, доложить могу, не тайна. На аэроплане к тебе летел, но за десять верст от города сел на вынужденную. Подмоги ждать не стал, пешком пошел. Ну, принимай гостя!

Товарищ Кречетов кивнул в сторону крыльца, прикинув, что разбираться придется не только с постами, но и с разведкой. Аэроплан сел в десяти верстах от города, а ему не доложили.

Не годится!

3

Поговорили в бывшем кабинете красноярского купца Юдина, виноторговца и золотопромышленника, которому в недавние годы принадлежало и само это здание, и еще очень многое в городе. Юдин, известный меценат, подарил русской общине Сайхота богатую библиотеку и обещал основать сельскохозяйственный институт. Библиотеке повезло – чудом уцелела после городских пожаров в 1919-м, когда добивали Бологова, а вот недостроенное здание института попало под огонь партизанских пушек. Вероятно, поэтому вид у длиннобородого мецената на портрете был суровый и обиженный.

От завтрака гость отказался, пили желтый китайский чай. Товарищ Кречетов положил на стол красный кисет с махоркой-самосадом, Волков, усмехнувшись тонкими бесцветными губами, достал пачку американских папирос «Вирджиния». Иван Кузьмич лишь головой покачал. Откуда?

– Телеграмму про авиаперелет получили? – поинтересовался гость, щелкнул зажигалкой.

Товарищ Кречетов наивно моргнул:

– Про то, что ты летишь? Ни сном ни духом, Всеслав Игоревич. Рейс из Красноярска раз в две недели, сам, наверное, знаешь.

Комполка понимающе кивнул, отставил пиалу и расстегнул нагрудный карман. На стол легла сложенная вчетверо бумага.

– Мои полномочия. Читай, товарищ конспиратор!

Иван Кузьмич развернул твердый пергаментный лист. По верху страницы-бланка – четкие ровные буквы, словно солдаты на царском параде. «Всероссийская Коммунистическая партия (большевиков). Центральный Комитет». Исходящий номер, несколько строчек текста. Печати…

– Понял, – уже без улыбки сообщил Кречетов, возвращая удостоверение. – Шифротелеграмму о перелете получили вчера. Рейс ожидается сегодня ближе к вечеру. Из-за этого я караулы выставил, чтобы без неожиданностей обошлось…

Взгляд скользнул по папиросной пачке. Волков заметил, пододвинул американское диво ближе к хозяину, зажигалку положил рядом.

– Угощайся!

Иван Кузьмич взял папиросу, хотел по привычке сложить ее гармошкой, но пожалел. Закурил, вдохнул незнакомый душистый дым, подумал немного.

– Резкая, однако. И крепкая, китайские и японские слабее будут… Я потому вчера вечером за документы сел и гражданина Рингеля мобилизовал, чтобы пакет с аэропланом передать.

Гость еле заметно дрогнул губами.

– Документы? Все надеешься, что Сайхот в Столице признают? Наши сейчас ведут переговоры с правительством Сунь Ятсена в Кантоне. Он, конечно, революционер, но отдавать китайскую территорию едва ли захочет.

Кречетов кивнул.

– Слыхал, как не слыхать? И про Шумяцкого с его монголами, и про то, что денег на Сайхот в бюджете нет и что войск в Сибири мало. Но должны же они понимать?

Вирджинский табак внезапно стал горчить. Иван Кузьмич отложил папиросу, подался вперед:

– Нельзя Сайхот отдавать, неправильно будет! Даже если земля эта не нужна, если об интересах Союза Республик совсем забыть. Здесь же нас, русских, тысяч сорок, а то и больше. Не выживем при монголах, а китайцы защитить не смогут, у них самих война…

Не договорил, схватил папиросу, резко затянулся.

– Не горячись!

Бесцветные глаза Волкова посуровели, на красном лице обозначились резкие скулы.

– Влезли в большую политику – терпите! Сайхот – ключ к Тибету, дорога в Непал и Британскую Индию. Думаешь, чего беляки за этот край так цеплялись? Войска СССР сейчас сюда ввести не может, ни дивизию, ни даже роту. Китайцы в ответ могут запросто забрать себе КВЖД. А мы еще с Британией переговоры ведем на предмет дипломатического признания. Что такое «Большая игра», слыхал? Англичане еще полвека назад на эти земли глаз положили, если бы не война в Афганистане, давно были бы здесь.

Ивану Кузьмичу внезапно почудилось, что он в окружении. Со всех сторон враги, при пулеметах, при артиллерии, у его ребят одни «берданы» и охотничьи дробовики. Хоть песни пой, хоть митинг проводи, хоть письмо в Коминтерн пиши, все одно крышка. Сейчас начнут обстрел, закидают осколочными…

– Вижу, осознал, – голос Волкова был холоден и тверд. – Потому и не спешили в Столице, ждали. Вождь был болен, без него никто не хотел такие вопросы решать. Ваша монетка вроде как на ребре стояла. Влево упадет – орел, вправо – решка.

Немного подождал, улыбнулся.

– Кто-то у нас сегодня везучий.

Иван Кузьмич взглянул недоуменно. Гость вновь полез в нагрудный карман, достал еще один листок.

– Выписка из решения Политбюро. В руки не дам. На стол положу, а ты прочитаешь.

Малая бумажка, не на бланке даже. И печать всего одна. Вверху – «слушали», чуть ниже, как и положено, «постановили»… Кречетов не без опаски взглянул…

– Мене, мене, текел, упарсин, – негромко, словно самому себе, – сказал Волков. – Взвесили царствие твое, князь Сайхотский…

Иван Кузьмич не услышал, строчки разбирал. Вчитался, пальцем по той, где «постановили», провел, выдохнул резко. А потом и брякнул первое, что в голову прикатило:

– А они там, того, не передумают?

Потом, спохватившись, на гостя исподтишка взглянул и еще более удивился. Комполка смеялся – беззвучно, почти не разжимая губ. Вспомнилась чья-то байка о том, что товарищ Волков единственный раз в жизни улыбнулся – когда о свержении Николая Кровавого узнал.

– Не передумают, не бойся! – отсмеявшись, махнул широкой ладонью гость. – С аэропланом прибудет курьер, официальный документ привезет. Я выписку захватил, чтобы тебя заранее порадовать.

Товарищ Кречетов помотал головой, чувства утрясая, провел пальцами по вспотевшему лбу, затем наконец-то улыбнулся:

– Прямо гора с плеч! Признали-таки, решились!.. Это ж какую ты радость всем привез, товарищ Волков! Да что там говорить, эх!..

Не горюйте, не печальтесь – всё поправится,
Прокатите побыстрее – всё забудется!
Разлюбила – ну так что ж,
Стал ей, видно, не хорош.
Буду вас любить, касатики мои!.. —

на этот раз не выдержал, в голос завел. Комполка вновь засмеялся, подхватил:

Ну, быстрей летите, кони, отгоните прочь тоску!
Мы найдем себе другую – раскрасавицу-жену!

В дверь уже заглядывала чья-то встревоженная физиономия. Кречетов дернул рукой, отсылая бдительного товарища подальше, сжал пальцы в кулак, по сукну столешницы пристукнул.

– А вот так им всем!.. Хрен печеный вам, товарищи монголы, вместо Сайхота. И товарищу Шумяцкому – тоже хрен с прибором! И Сунь Ятсену…

– Погоди ты! – поморщился Волков. – Пошумели, и хватит. О том, что знаешь, пока молчи, не трезвонь раньше времени.

Отхлебнул остывший чай, поставил пустую пиалу на край стола.

– О другом подумай. Признали твою Сайхотскую Аратскую, а почему?

Иван Кузьмич честно попытался, но без особого результата. Не думалось совершенно. Даже настоящей радости пока не было, только страшная глухая опустошенность – и непонятная дальняя тревога где-то у самого горизонта. Почему-то вспомнилось, как они с товарищем Волковым впервые встретились. Очень похоже на сегодняшнее утро, только вокруг расстилалась желтая степь Северной Халхи, у подножия поросшего сухой мертвой травой холма змеилась маленькая речушка, которой даже нет на карте, а в небе неслышно парили две большие черные птицы.

– Товарищ Кречетов, здесь кто-то чужой, не наш!..

Всеслав Игоревич тогда тоже явился при полном параде, только на «богатырке» синела не звезда, а буддийская «лунгта». И карабина не было, лишь маузер в деревянной кобуре.

Про аэроплан в тот день речь не шла. Товарищ Волков, предъявив удостоверение, небрежно пояснил, что решил лично произвести рекогносцировку местности. Что ж, самое обычное дело – командир красного полка, сам-один, без коня, даже без мотоциклетки, посреди монгольских просторов. Тогда Кречетову было не до загадок, но после пришлось поломать голову.

А еще Иван Кузьмич понял, что разведка не виновата. Никакой аэроплан возле Беловодска этим утром на вынужденную не садился. Ни в десяти верстах, ни даже в сотне.

– Мне сейчас, Всеслав Игоревич, о другом думать надо, – наконец рассудил он. – За признание, конечно, земной всем поклон. И тебе поклон за весть радостную. Только это, как понимаешь, не конец, а всего лишь начало. Теперь можно и как ее… Конституцию принимать, и комитеты трудящихся аратов организовывать…

Не договорил, с товарищем Волковым взглядом встретился.

– Долг платежом красен, Иван Кузьмич! Мене, мене, текел, упарсин… Вам в Сайхоте повезло больше, чем царству Валтасара, но взвешивали вас не боги, а люди.

Широкая ладонь легла на стол, словно печать поставила.

– Руководство СССР пошло на риск обострения отношений с соседями, чтобы иметь верного союзника в центре Азии. Сейчас мы устанавливаем дипломатические отношения с Западом и Востоком, а значит, ряд, скажем так, акций проводить своими силами не можем. Поэтому Совнарком и Центральный Комитет будут просить… – По красному лицу промелькнула снисходительная усмешка. – Да, именно просить наших сайхотских товарищей об оказании помощи по решению ряда вопросов.

Привычные казенные слова прозвучали недобро, даже зловеще. Но Кречетов уже пришел в себя и пугаться не стал, равно как и особо удивляться. Это только на первый взгляд Союз Социалистических Республик, держава «от тайги до британских морей», в помощи их маленькой страны нуждаться не может. «Сайхот – уникальная стратегическая позиция в самом сердце Азии». Его бывшее высокородие Вильгельм Карлович знал, что говорил.

– Перейдем к делу. Прошу подумать и ответить. Какой вы, товарищ Кречетов, занимаете официальный пост в Сайхотской Республике?

Иван Кузьмич улыбнулся. А не в ГПУ ли ты служишь, комполка Волков? Уж больно «манер» подходящий. Еще бы в зубы двинул – для верности.

– Депутат Малого Хурала. Вроде как член ВЦИК, если с Россией сравнить…

Отвечал, думая совсем о другом. Это очень хорошо, что товарищ Волков взял подобный тон, на казенное «вы» перепрыгнув. Когда давят и права качают, сразу полная мобилизация настает. Никаких тебе буржуйских сантиментов, сплошная готовность к бою.

– …А еще заместитель председателя Русской общины по военным делам. Нашу Оборону вроде как распустили по случаю окончания войны, но кадры остались. И оружие есть. Так что, считай, командующий местной Красной Армией.

Иван Кузьмич вспомнил паршивца Кибалку, вздумавшего станицы по тревоге поднимать, и обругал себя за лень и нерасторопность. Самому надо этим заниматься, а не мальчишкам на откуп отдавать. Зарылся он тут в бумагах, ровно хряк в отрубях!

Ничего, наверстаем.

– Не обижайся, товарищ Кречетов, по делу спрашиваю.

Волков попытался улыбнуться, но не слишком удачно. Лишь зубы крепкие показал, фамилии собственной соответствуя.

– Значит, нужные бумаги оформить можешь? Чтобы со всеми печатями, с визой вашего главного попа… Как его кличут? Хамбо-Лама, кажется?

– Он самый и есть, – степенно кивнул Иван Кузьмич, окончательно приходя в доброе расположение духа. – Его Святейшество Пандито-Хамбо-Лама. Умный старичок и не вредный. С пониманием, можно сказать.

Он вдруг понял, что не зря потратил эти годы. Поначалу в независимый Сайхот мало кто верил. Местных товарищей вполне устраивал российский протекторат и даже возвращение под перепончатые крылья китайского Дракона (при условии, что грабить будут меньше и позволят перебить всех корейцев). А русской общине очень хотелось выжить. Но большевистской Столице и колчаковскому Омску было не до земель за Усинским перевалом. Единственно, в чем были единодушны и белые, и красные, так это в категорическом нежелании ссориться с Китаем. Все советы сводились к одному: «Сидите тихо!»

А если режут?

И вот – Сайхотская Республика. Раскачали местных, уговорили хитрого и осторожного Хамбо-Ламу, отбили монголов, заставили уйти китайцев-гаминов…

Иван Кузьмич поспешил себя одернуть и устыдить. Если и есть его заслуга, то не столь великая. Дело вершили вместе, и зря товарищ Волков «князем» дразнится.

Князь Сайхотский, член РКП(б) с июля 1917 года товарищ Кречетов поглядел прямо в глаза своему странному гостю.

– Так чего от нас требуется, Всеслав Игоревич? Ты уж прямо скажи, а мы думать будем.

* * *

Как Иван Кузьмич и предполагал, паршивец Кибалка топтался у крыльца да на окна поглядывал, не иначе томясь в ожидании новостей. Кречетов усмехнулся в густые усы. Новостей тебе, герой? Сейчас будут!

– Красноармеец Кибалкин!..

Спешить не стал. Сперва стойку «смирно» отработал, затем велел ремень подтянуть, а заодно и намекнул, что стричься самое время. Обычно племянник начинал обижаться да губы надувать, но в этот раз даже лицом не дрогнул, видать, что-то понял. Наконец товарищ Кречетов, смилостивившись, скомандовал «вольно» и в сторону кивнул. Отойдем, мол, нечего глаза мозолить.

Прошли за угол, где глухая стена. Кречетов поглядел по сторонам для пущей надежности, подумал немного… Эх, этому орлу да годков пять бы прибавить!

– Какая часть у нас в Обороне самая надежная, как считаешь?

– Серебряная рота, понятно, – рассудил Иван-младший, ничуть не удивившись. – Все воевавшие, многие еще с Японской. И «егорий» почти у каждого.

Иван Кузьмич согласно кивнул.

– Это верно, сплошь кавалеры. А чего ж они приказов не слушаются, без спросу в атаку лезут?

На этот раз Кибалка задумался, но не слишком надолго.

– Умными себя считают, дядя. Мол, им виднее, и когда в атаку, и с какой руки заходить. Есть там бузотеров с дюжину, они всех и мутят. Да ты их и сам знаешь.

Товарищ Кречетов вновь головой покивал, а потом взглянул племяннику прямо в глаза.

– Приказ тебе дам со всеми, значит, полномочиями. Лети в Атамановку и бойцов подбери, но только добровольцев. Первым делом, понятно, из Серебряной роты, но чтобы без бузотеров, ясно? Людей ты знаешь, так что с понимаем к вопросу подойди. И не слишком мешкай, считай, что мы на войне.

Кибалка дернул худой шеей, глазами блеснул.

– Ясно, товарищ командир, как на войне. А скольких брать? И кого именно? Пулеметчиков, при пушках которые?

Иван Кузьмич сдержал улыбку. Молодец парень, не теряется.

– Все в приказе будет, прочитаешь. Только учти, Иван, теперь ты – главный. Пусть перед тобой хоть десять унтеров с полным Георгиевским бантом горло дерут, а ты все одно решай по делу, а не как они хотят. Справишься?

Можно было и не спрашивать, а просто на конопатый нос взглянуть. Ишь, в небо смотрит, прямо как противосамолетная пушка системы Лендера! Как говорили господа офицеры – амбиция! Само собой, с каждым добровольцем самому говорить придется, причем не один раз. Но все одно забот вполовину меньше.

– Дядя!.. Товарищ командир! Я и насчет оружия могу… – совсем осмелел младший.

– Отставить! – осадил его Кречетов, брови насупив. – Чего сказали, то и выполняй, а то разжалую и пошлю в конюшню, кобылам хвосты крутить. Оружие, оно опыта требует. А ты молодой еще, Кибалка!

Ответом был взгляд, от которого спичка загореться может.

– Так точно, молодой, товарищ командир… Зато ты, дядя, старый да еще и бородатый!

Хотел Иван Кузьмич дать наглецу по шее, но не поднялась рука. Вздохнул, бороду огладил. Уел, паршивец! Бороду он после Германской отпустил, чтобы старше казаться. В отряде чуть не половина стариков, кое-кто еще Шипку от турка оборонял. Покомандуй такими! А теперь уже и казаться не надо. Хоть и не старик, а, считай, в летах. Двадцать восемь годков, не шутка.

Эх…

Как, бывало, к ней приедешь, к моей миленькой —
Приголубишь, поцелуешь, приласкаешься.
Как, бывало, с нею на сердце спокойненько —
Коротали вечера мы с ней, соколики!..

– Дядя, не надо, не огорчайся, – заспешил Кибалка, сообразив, что перестарался. – Не такой ты и старый, просто пожилой…

Объясняться с молокососом Иван Кузьмич не стал, а направился прямо через площадь к краснокирпичному двухэтажному дому, где размещалась библиотека, подаренная городу бородатым меценатом Юдиным. Библиотекарю решил ничего не объяснять, а попросить хороший атлас, чтобы Азия во всех подробностях была. Для начала следовало определиться, в какие края комполка Волков откомандировать его желает. Название казалось знакомым, уже слышанным.

Пачанг…

4

Аэроплан появился над площадью в начале пятого пополудни. Его уже ждали. Не сплоховала северная застава, вовремя пустив в небо черную дымную ракету. А еще через несколько минут послышался негромкий рокот мотора.

Авиалинией Красноярск – Беловодск в Сайхоте гордились, и не без оснований. Пусть летали редко, пусть машины старые, пусть каждая лишь одного пассажира берет. Зато в мире не одни! И уже не так страшно, что вокруг на сотни верст тайга и горы, а игольное ушко Усинского перевала каждую зиму запирает страну на недели. Аэропланы возили почту и лекарства, а самые смелые из горожан решались даже купить билет, чтобы посетить СССР, благо вся Русская община еще год назад получила советское гражданство.

Последний плановый рейс был всего три дня назад. Прилет новой машины, слухи о котором, несмотря на всю секретность, уже разнеслись по округе, вызвал немалое оживление. Шифротелеграмму никто посторонний не читал, но, когда полсотни всадников на невысоких мохнатых лошадках начали объезжать площадь, советуя прохожим поскорее ее покинуть, все всё поняли. На одной стороне громадного пустыря собрался чуть ли не весь Беловодск, от мальчишек до членов правительства. На другой стороне, ближе к стенам дацана, ждали сайхоты. Издали можно было хорошо разглядеть желтые монашеские плащи.

Ближе пока не подходили. Сядет аэроплан, мотор заглушит, тогда уж…

Первым машину заметил гражданин Рингель, видать, очки вовремя протер. Всмотрелся, головой покрутил.

– Однако, господа! Что-то новенькое.

Бывший статский советник не ошибся. Вскоре и все остальные поняли, что таких аэропланов в небе Сайхота еще не было: большой, ширококрылый, сверкающий ярким светлым металлом. Закрытая кабина, темные окошки, красная надпись на борту…

Аэроплан сделал над площадью круг, словно желая покрасоваться. Самые зоркие сумели прочитать надпись на борту. Семь букв киноварью: «ДОБРОЛЁТ», а рядом – «№ 4».

– Немецкий, – пояснил товарищ Волков, прикрываясь от солнца ладонью. – «Юнкерс», модель «F-13», двигатель фирмы «Мерседес». В Столице сейчас таких уже с десяток. Четыре пассажира, и все, между прочим, Иван Кузьмич, к тебе в гости.

Кречетов молча кивнул, принимая услышанное к сведению. Один из тех, кто в небе, – курьер из Столицы с долгожданными документами, если, конечно, комполка не пошутил. А остальные кто? Самое время обидеться на товарища по партии. Если рейс такой секретный, стоило ли сажать машину прямо посреди города? Конечно, иной посадочной площадки в Сайхоте пока нет, но в любом случае через несколько минут все секреты станут видны, как на ладони. Оцепление из надежных местных ребят, конечно, выставлено, зевак близко не подпустят, но глаза-то у людей есть, в том числе и у тех, кто аэроплан охранять назначен. Тем более к нему, к Ивану Кречетову, гости спешат, не к кому другому. Неужели нельзя заранее предупредить?

– Не говорю, потому что сглазить боюсь, – понял его комполка. – Машина немецкая, новая, но пусть уж сначала сядут.

На этот раз его улыбка не походила на волчью. Иван Кузьмич, решив не обижаться, усмехнулся в ответ.

Вокруг уже шумели, громко обмениваясь впечатлениями, мальчишки, не слушая окриков, забегали за оцепление, стараясь получше рассмотреть приближающийся аэроплан.

– Летит! Близко уже! Летит!.. На посадку пошел!..

Наконец черные каучуковые колеса коснулись истоптанной сухой земли. Аэроплан пробежал по полю, постепенно замедляя ход, а затем ловко подрулил к встречающим. Остановился, заглушил рычащий мотор. Из открытого окна кабины выглянул пилот, махнул рукой.

Конники уже окружали машину, не подпуская зевак. Оружия не доставали, но грозно щелкали в воздухе кожаными нагайками-камчами.

– Пойдем, пожалуй, – рассудил Кречетов. – А то неудобно получится, если не встретим. Гости все-таки.

Комполка молча кивнул – кажется, все еще боялся сглазить.

Между тем открылась врезанная в борт металлическая дверь. Первым из машины выбрался летчик, которому и достался целый шквал приветствий. Пилот, вновь помахав рукой, белозубо улыбнулся и заглянул внутрь. Иван Кузьмич прикинул, что следующим должен выйти курьер. При старом режиме фельдъегерям всюду была зеленая улица.

Ошибся.

Из чрева машины на землю соскочил крепкий мужчина неопределенного возраста в командирской форме РККА, но без знаков различия. Вздыбленные иссиня-черные волосы оттеняли загорелое лицо с резкими морщинами на лбу и щеках, издалека походившими на шрамы. Желтая кобура на ремне, в руке – небольшой фанерный чемоданчик.

Товарищ Кречетов, не без удивления поглядев на нежданного гостя, повернулся к невозмутимому Волкову, дабы разъяснить личность, но не успел.

– Граждане трудового Сайхота! Товарищи!.. Слава Российской коммунистической партии – партии большевиков!..

Громкий, пронзительный крик спугнул слетевшихся птиц. Громко заржала лошадь. Люди, напротив, онемели.

– Привет вам, товарищи, из Красной Столицы! Привет от великой державы – Союза Советских Социалистических Республик! Ура, товарищи!..

На этот раз не оплошали. Ответное «ура» разнеслось до самых краев громадной площади. Черноволосый энергично кивнул, поставил чемоданчик на землю, шагнул вперед:

– Вы, товарищи, передовой отряд Мировой революции! Ее волны уже захлестывают Азию, будят от вековечного тяжкого сна эксплуатации…

– Господа, какая прелесть! – восторженно воскликнул кто-то. – К нам большевики клоуна прислали!

Гость отреагировал молниеносно. Острый длинный палец взметнулся, словно шпага:

– Ты!.. Ты, вражий голос! Я – клоун, над которым смеются только один раз. В нашем Союзе такие, как ты, уже отсмеялись до смертной икоты. Последние хихикают в Соловецком лагере особого назначения. Скоро и ты, недобиток, будешь вечно скалиться, как шут Йорик у прогрессивного английского поэта Шекспира. Ну, похохочи, поупражняй челюсти!

В ответ и вправду хихикнули, но как-то неуверенно. Черноволосый немного подождал, резко вскинул голову:

– Вот она, классовая борьба, товарищи, в ее чистом, незамутненном виде! Не нам, большевикам, ее страшиться. Ибо коммунист – это тот, кто сдаст оружие в арсенал только после полной победы великого учения Маркса!..

Услышав «ибо», Иван Кузьмич невольно сглотнул. В Сайхоте имелись собственные комиссары, куда без них, но подобное ни от кого из здешних не услышишь. Гость между тем, быстро осмотревшись, указал на крыльцо купеческого дома:

– Пройдемте туда, товарищи! Здесь нет трибуны, но она не нужна. Я не собираюсь возноситься над вами, я не вождь и не учитель. Я – голос победоносного российского пролетариата и расскажу вам о Столице, о том, чем живет сейчас великая советская страна. В Сайхоте нет радио. Не беда! Теперь я – ваше радио. На митинг, на митинг!..

Толпа расступилась. «Голос», решительно махнув рукой, направился прямиком к крыльцу. Люди охотно потянулись следом. О том, что творилось за Усинским перевалом, в Сайхоте знали не слишком много. Казенный телеграф скуп на новости.

– Сообразил, не растерялся! – Волков дернул губы усмешкой. – Лишние люди нам здесь не нужны, правда, товарищ Кречетов?

Толпа возле аэроплана и вправду стала значительно меньше. Тех, кто остался, без особого труда оттеснили в сторону спешившиеся конники. В проеме двери показался еще один пассажир.

– А вот теперь пойдем, Иван Кузьмич, – краснолицый кивнул в сторону аэроплана. – Встретим!..

Светлая гимнастерка, красные петлицы, черная сумка на боку. Скупая улыбка, внимательный взгляд.

– Я – курьер Центрального Комитета. Могу взглянуть на ваши удостоверения, товарищи?

Когда с формальностями было покончено, гость облегченно вздохнул.

– Был бы верующим, сказал «слава богу». Давно такую почту возить не приходилось!

Кречетов поглядел на сумку, но курьер невесело хмыкнул:

– Здесь только бумаги, товарищи, главное – внутри, в салоне. Товарищ Кречетов, надо бы сюда конвой, а то у меня всего один боец. Почта не простая, кусаться лезет.

Иван Кузьмич с опаской покосился на металлический бок «Юнкерса». Рядом негромко рассмеялся комполка Волков.

5

Пакет, еще пакет, тяжелый кожаный тубус с печатями на шнурках. Три полотняных мешочка – тоже с печатями.

Товарищ Кречетов осторожно коснулся тубуса, затем осмелел, взял в руки.

– Будто из чугуна!..

Комполка согласно кивнул:

– Внутрь не заглядывал, но там, очевидно, металлический футляр. В мешках – золото, царскими червонцами. С остальным сам разберешься. Но не слишком тяни с отъездом, а то и опередить могут.

Иван Кузьмич в ответ лишь головой покачал. На большее его не хватило, слишком много всего сразу навалилось. В одном из конвертов – нота НКИДа, долгожданный документ о признании и установлении дипломатических отношений. Открывать его Кречетов не стал. Успеется, тут бы прочее разъяснить.

Он поглядел на Волкова. Комполка присел на стул, отодвинул в сторону ближайший пакет, оперся о столешницу локтями.

– Если что-то непонятно, спрашивай.

– Спрошу!

Иван Кузьмич присел рядом, положил ладонь на кожаный бок тубуса.

– Расскажу как понимаю, а ты поправь. СССР не хочет с Китаем ссориться. Если вы сами посольство в Пачанг пошлете, будет вмешательство и нарушение их этого…

– Суверенитета, – негромко подсказал краснолицый.

– …Наш Сайхот для китайцев – обычная губерния. И этот Пачанг – тоже. Получается не вмешательство, а вроде как два губернатора дружбу заводят. Так?

Волков согласно кивнул:

– Юридически так. Едва ли подобная дружба обрадует китайское правительство, но придраться будет трудно. Пачанг откололся от Срединной Империи в 1912-м, когда началась Синхайская революция. Его пока никто не признал, так что вам будут рады. Договаривайся с ними о чем хочешь, устанавливай дипотношения, но главное – передай почту из Столицы. Если получится, вы будете представлять интересы СССР в Пачанге…

Комполка умолк, помолчал немного, затем ударил пальцами в столешницу.

– …До той поры, пока в Китае не произойдут решительные и необратимые перемены.

Теперь его улыбка снова напоминала волчий оскал.

– Трудность в том, что в Пачанг сложно попасть. С запада нельзя – война, на юге тоже. Поэтому пойдете через Монголию, там стоят наши войска, вас сопроводят до границы. А дальше – сами.

– Ага! – подхватил Иван Кузьмич. – Я, между прочим, карты смотрел, наши и английские. И книжку мне в библиотеке показали, которую путешественник Козлов написал. Знаешь, что там насчет Пачанга сказано? Что города уже нет, его пески засыпали…

– Козлова не пустили в Пачанг, – резко перебил краснолицый. – Китайцы его просто обманули, но другие город видели. Карта у тебя будет, но главное, мы привезли человека, который сможет указать дорогу.

– Этот, который «радио»? – поразился Кречетов.

– Другой – тот, что кусаться лезет. «Радио» – твой сопровождающий из ЦК. Я был уже в Красноярске, когда прислали шифровку из Столицы. А потом и сам он явился. Не хотел его брать, но бумаги у этого деятеля такие, что лучше не спорить.

– Комиссара, стало быть, назначали, – констатировал Иван Кузьмич, отчего-то загрустив.

Волков взглянул сочувственно:

– А куда деваться? Личность, кстати, известная. На войне не встречались, но слыхать приходилось. На деникинских фронтах геройствовал, а потом в Столице, в наркомате Рабоче-крестьянской инспекции ценные указания давал. Может, и ты о нем знаешь. Мехлис…

– …Мехлис Лев Захарович, член Центрального Комитета РКП(б) и его специальный представитель! – эхом отозвались с порога. Голос победоносного российского пролетариата стоял в дверях. Волосом черен, ликом суров, взглядом ярок.

Иван Кузьмич честно попытался представиться. Не тут-то было.

– Вы большевик, товарищ Кречетов?

Острый длинный палец, словно японский штык, устремился к его груди. Иван Кузьмич едва не подался назад. На миг почудилось, что он в колчаковской, а то и хуже, китайской контрразведке. Самому бывать не приходилось, но слухом земля полнится.

Устоял, плечи расправил.

– С 1917-го, товарищ Мехлис. А что?

– Что?! – специальный представитель даже подпрыгнул. – Почему не обеспечили наше прибытие? Почему в городе постороннее население? Кем и с какой целью дано указание на провокационное сборище возле аэроплана? А если бы сюда пробрались японские шпионы и белогвардейские террористы? Куда вы смотрели, большевик Кречетов? Где усугубленная, ужесточенная бдительность? Ибо коммунист… – Палец-штык взлетел к потолку: – Обязан верить только в учение Маркса. Все прочее берется под подозрение и разъясняется!..

Иван Кузьмич беззвучно двинул губами, с трудом сдерживаясь, чтобы не ответить на все вопросы сразу, коротко и честно. По какому адресу должно направлять за разъяснениями таких горлопанов, он понял еще будучи беспартийным.

Однако как направишь? Все-таки гость, да еще из Столицы.

– План нумер пятнадцать, – мрачно изрек он.

Мехлис осекся. Краем глаза Иван Кузьмич заметил, как беззвучно, не разжимая тонких губ, смеется комполка Волков.

– Согласно этому плану, товарищ Мехлис, на площади присутствовала не публика, а красноармейцы и партийный актив, должным образом переодетые. А про клоуна я сам придумал, чтоб достовернее вышло. Вдруг с вами бы, скажем, товарищ из Коминтерна прилетел? Был бы ему, значит, полный реализм с классовой борьбой. И радио у нас, между прочим, имеется, еще со старых времен, именем революции национализированное…

Он поглядел на бородатый портрет, словно ожидая подтверждения. Меценат Юдин, насупив густые брови, солидно кивнул.

Искровая станция молчала уже второй год, но в наличии и вправду имелась.

– Еще вопросы, товарищ Мехлис?

Столичный гость слегка притих, но все же не потерял прыти. Палец метнулся в сторону купеческого лика.

– Это у вас такой Карл Маркс? А Энгельс где?

У портрета начала отвисать челюсть, палец между тем ткнулся в стол:

– Здесь золото и секретнейшие документы, а возле комнаты нет караула! А вдруг сюда зайдет белогвардеец? И не говорите, что этого не может быть. Ибо коммунист…

– Белогвардеец сейчас зайдет, – невозмутимо согласился Волков. – Умоется только. Кто ж его знал, что гражданин болтанки не переносит?

– Безобразие! Требую меня не переби…

Товарищ Мехлис так и не смог выразить свое возмущение. Краснолицый легко дернул ладонью, и голосистый член ЦК, находившийся от него в нескольких шагах, каким-то образом влип в ближайшую стену. Постояв немного, отлип и начал медленно сползать на пол. Иван Кузьмич воспринял случившееся без особого удивления, занимало его другое. Пассажиров в «Юнкерсе» было четверо. Один сейчас на полу, курьер отправлен отдыхать, остались парень в форме и при карабине, а также тот, который…

– Разрешите?

Парень с карабином оказался легок на помине.

– Вводите! – хмыкнул Волков. – Готовься, Иван Кузьмич. Говорят, кусается.

Кречетов ощутил внезапную робость, но виду не подал. На всякий случай приняв суровый вид, оправил гимнастерку, бороду огладил…

Пахнуло хлоркой. На пороге появилось что-то серо-рыжее, лохматое, бородатое, в старой дырявой шинели и дырявых же ботинках на босу ногу.

– Иди, иди, не задерживай!..

Вошло, невнятно забурчав, взглянуло исподлобья, блеснуло яркими голубыми глазами…

– Помнишь, товарищ Кречетов, как мы с тобой познакомились? – негромко спросил Волков. – Расскажи гостям.

Иван Кузьмич понял, что удивляться уже не способен.

– Такое не забудешь, Всеслав Игоревич. Мы тогда за Бакичем-иродом гнались. Упустил я его под Атамановкой и вдогон кинулся, через границу. Шли мы по Халхе, где чахары живут, самое их разбойное племя. Карта кончилась, лошади устали, сухари мы почти догрызли. А тут ты – посреди степи…

Прервавшись на миг, дабы дух перевести, Кречетов заметил, что лохматое и бородатое слушает очень внимательно и даже кивает. Товарищ Мехлис, успевший уже встать с пола, напротив, присел на стул и отвернулся.

Откуда взялся посреди степи командир 305-го полка, Иван Кузьмич решил не уточнять.

– И хорошо, что встретились. Ты нам карту показал и разъяснил обстановку. Если бы мы назад не повернули, как раз нарвались бы на Унгерна, он тогда с бандой своей к Троицкосавску шел. У него с две тысячи сабель, а у меня – двадцать три человека с комиссаром и фельдшером. Так что, товарищ Волков, какой бы ты ни был, все мы тебе, так сказать, по гроб жизни…

Лохматое-бородатое шагнуло к стене, на которой висела большая карта Сайхота и Монголии, принявшись с интересом ее рассматривать. Грязный ноготь уткнулся в бумагу, и Кречетов сообразил, что место указано абсолютно точно.

Волков дернул щекой.

– Сделай добро – и брось в реку Тигр… Я не потому спросил. Тогда ты с Унгерном так и не познакомился. Теперь можешь наверстать.

Иван Кузьмич скользнул взглядом по комнате, прикидывая, кто из присутствующих – Унгерн. Товарищ Мехлис на эту роль не слишком подходил, Всеслав Игоревич тоже.

– Так вы – Кречетов? – послышался высокий пронзительный голос. – Значит, это вы оперировали в Сайхоте и разбили Бакича?

Лохматый-бородатый резким движением сбросил шинель с плеч и шагнул вперед, ударив в пол стоптанными подошвами.

– Я еще тогда понял, что против Бакича действует талантливый и грамотный офицер. Посему смело могу сказать, что рад знакомству. Позвольте отрекомендоваться: генерал-лейтенант Роман Федорович Унгерн!..

Товарищ Кречетов, сглотнув, молча кивнул в ответ и покосился на Волкова. Все, конечно, на свете бывает, однако кровавого белогвардейского палача барона Унгерна, если верить газетам и телеграфу, поставили к стенке больше года назад!

– Исполнение приговора сочли возможным временно отложить, – невозмутимо пояснил комполка. – На одном из допросов гражданин Унгерн пообещал провести Красную Армию до самого Тибета. Так далеко нам пока не требуется…

– Но вам надлежит попасть в Пачанг! – подхватил лохматый. – Я имел честь посетить этот город в 1912-м году, а теперь с немалым интересом проделаю этот путь с вами. Касаемо же моего нахождения в живых, смею заметить, что пощады не просил и в совершенном не каялся. Поражение свое, однако, в полной мере признаю и заявляю, что готов служить великой России. Большевиков все равно прогонят, интересы же империи на Востоке следует защищать.

– Враг трудового народа! – донеслось со стула. – Японский наймит!..

Товарищ Мехлис определенно пришел в себя. Барон, вздернув брови, втянул ноздрями воздух:

– А вы, сударь, – масон вавилонский!

Иван Кузьмич отошел к подоконнику и, достав кисет, принялся сворачивать козью ногу.

А теперь лечу я с вами – эх, орёлики! —
Коротаю с вами время, горемычные.
Видно, мне так суждено,
Да не знаю я, за что.
Эх, забудем же, забудем мы про всё!..

Глава 4

«Стружка»

1

– Теперь налево, – кивнул сопровождающий. – По коридору почти до самого конца.

Ольга Зотова едва удержалась, чтобы не огрызнуться. Объясняла же понятными русскими словами: дорогу знает, в няньке, а тем более конвое не нуждается. Или она Техгруппу не найдет? Даже если все попрятались, завернет на лестничную площадку, где народ курит, и выяснит. Все равно приставили живчика в алых петлицах, дабы до места довел. Порядок, видите ли, у них в Орграспредотделе такой.

Дверь налево, дверь направо… Еще четыре, и нужная будет. О том, кого она там встретит, бывший замкомэск старалась не думать. Главное, есть «ремингтон», к которому она опять приставлена. А с кем служить придется, особой разницы нет. Как говорится, что тот солдат, что этот…

Но где-то на самом донышке все равно плескалась горечь. Ребят уже не будет, и чая с мятой им вместе не пить. Не входят дважды в одну реку, как верно заметил древнегреческий товарищ Гераклит.

– Пришли, товарищ Зотова.

Ольга недоуменно покосилась на живчика. Куда пришли? Или он двери считать не умеет?

– Вам сначала к товарищу Москвину, – сопровождающий кивнул на табличку. – Здесь его кабинет.

Табличку она и вправду не заметила. Свежая эмаль, черным по белому. «Л. С. Москвин. Техническая группа. Прием по личным вопросам с 14.00 по 16.00 ежедневно». Надпись издали походила на кладбищенскую, да и вблизи не слишком отличалась.

Девушка подождала, пока живчик отойдет подальше, прикинув, что такие двери приятнее всего открывать сапогом. Затем постучала для порядка, но ответа ждать не стала, сразу за медную ручку взялась.

– Разрешите?

В кабинете пахло мятой. За столом сидел гражданин Пантёлкин и пил чай. Лицо мятое, невеселое, взгляд тусклый, словно после бессонной ночи. На левой щеке царапина, не иначе от бритвы, ворот синей гимнастерки расстегнут.

Блюмкина, к счастью, не было. Ольга откашлялась, чтобы не слишком хрипеть, нужную бумагу достала.

– Добрый день, товарищ…

Положила документ на стол, поглядела на новый чайник, на чашки фаянсовые, на колотый сахар горкой. Хорошо тут живут, не бедствуют!

– Добрый день, товарищ Зотова.

Долго вставал, еще дольше ворот застегивал. Наконец протянул руку, кивнул на стул:

– Садитесь.

Друг на друга поглядели. Леонид за чайник взялся.

– Яшку, стало быть, вы подстрелили.

Не спрашивал и ответа не требовал. Просто так сказал, словно о погоде. Налил чаю, сахар пододвинул.

– Здесь нас услышать не могут, я проверял. Но лишнего все равно говорить не стоит.

Ольга вновь промолчала. О чем говорить-то? Чьим велением бывший чекист товарищем Москвиным обернулся? Не ее забота, начальству виднее, кого на службу брать. Ее дело – «ремингтон». Пантёлкин между тем взял бумагу из Орграспредотдела, проглядел бегло, плечами дернул.

– Техническим работником взять не могу. Напутало начальство, нет у нас свободной должности. Если точнее, была, но уже заместили. Техническим работником назначена товарищ Петрова, закончившая этой весной курсы ремингтонистов. Поэтому вас зачислим сотрудником, тем более опыт соответствующий имеется. Оклад выше, и в четырех стенах сидеть не надо.

Прямо в глаза поглядел, не просто так, со значением. Мол, поняла ли?

– Это, значит, чтобы я бумаги лишние не читала, – рассудила Зотова. – Быстро вы обернулись, еще вчера днем должность свободной была.

На этот раз отвечать не стал Пантёлкин. Чай допил, чашку в сторону отодвинул, достал пачку папирос с черно-красной картинкой на этикете, раскрыл, положил на край стола.

– Угощайтесь. Тут курить можно, в помещение группы – нет. С внутренним распорядком вас ознакомит мой заместитель товарищ Касимов. Работы сейчас очень много, бумаги поступают не только из ЦК, но из наркоматов, поэтому график у нас жесткий, каждый документ должен был сдан в строго установленное время…

Пустые слова, и взгляд пустой, словно не о деле речь ведет. Ольге вспомнилось, как Леонид убивал незадачливого гэпэушника Синцова. С душой человек работал, не скучал.

Бывший замкомэск подалась вперед, локти на стол положила.

– Я, товарищ Москвин, книжку в госпитале читала – про шпионов английских. Там один злодей своей службой хвастался. Мол, где другую такую найдешь? Позавчера в камере смертной сидел, вчера – по поднебесью летал, сегодня перед девушкой павлином выступаю, себя, молодого и красивого, нахваливаю. И такое у меня дело интересное, что не променяю его ни на какие кабинеты с портфелями. И на чай с мятой – тоже не променяю.

Пантёлкин, лицом не дрогнув, стряхнул пепел в пустую консервную банку.

– Помню эту книжку, читал…

Ударил взглядом, словно насквозь прострелить хотел.

– Так оно и есть, товарищ Зотова. Сперва в камере, после в кабинете дирижабля, потом в кабинете, где чай с мятой. А завтра, глядишь, еще где-то, на другой планете, к примеру. Насчет же того, чтобы променять, так это просто для красного словца. Кто позволит? Взбрыкнешь, так сразу в Могилевскую губернию командировку выпишут. Помнишь, как на киче говорят…

Не уследила за собой, дернулась. Леонид заметил, улыбнулся.

– «Шаг влево, шаг вправо…» Это не только шпиона из книжки касается.

Над столом наклонился, дохнул табаком.

– А знаешь, Зотова, какие песни в смертной камере поют?

Уже и взгляд не пустой, и голос ожил. Совсем другой человек, смотреть приятно. Ольга, улыбнувшись, еще ближе подвинулась, словно поцеловать хотела.

Ах, тошным мне, доброму молодцу, тошнехонько,
Что грустным-то мне, доброму молодцу, грустнехонько,
Мне да ни пить-то, ни есть, доброму молодцу, не хочется,
Мне зелено вино, братцы, на ум нейдет.
Мне Россия – сильно царство, братцы, с ума нейдет.

Шепотом спела, губ почти не разжимая. Леонид оскалился, зашептал в ответ:

Побывал бы я, добрый молодец, в Столице кременной,
Погулял бы я, добрый молодец, днем остатошным,
А купил бы, братцы, на Пожаре три ножика,
А порезал бы я, братцы, гончих-сыщиков.
Не дают нам, добрым молодцам, появитися,
У нас, братцы, пашпорты своеручные,
Своеручные пашпорты, все фальшивые.

Откинулся назад, головой покачал.

– Удивили, товарищ Зотова. Эту песню я всего раз слыхал. В мае 1918-го подсадили меня в камеру к одному старому «ивану», из настоящих каторжных, от него и сподобился.

Ольга достала зажигалку. Чужими папиросами побрезговала, свои предпочла.

– Это песня Ваньки Каина, товарищ Москвин. Пугать меня не надо, пуганая. Если решили, что подослали меня к вам в Техгруппу, то зря. Шпионить не собираюсь, хотите верьте, хотите нет.

Леонид, немного подумав, порылся в папках, что край стола загромождали, достал три, самые тонкие.

– Начните с этого. Нам присылают много ерунды, мы ее «стружкой» называем…

«А мы – вермишелью, – вспомнилось Ольге, – Семен Тулак придумал».

– Научитесь правильно оформлять заключение, чтобы не придрался никто. Товарищи вам помогут, обращайтесь смело… У вас есть вопросы?

Ольга встала, затушила папиросу, взяла папки, на свое новое начальство покосилась.

«Скучный ты, Пантёлкин, когда Москвиным становишься!»

Хотела сказать – не сказала. Молча ушла.

* * *

Дверь закрылась. Леонид, не глядя, нащупал папиросу, закусил мундштук, долго щелкал зажигалкой. Все сделано правильно, нужные слова сказаны, а все равно, не так что-то. И дело не только в Ольге Зотовой. Иметь такую в группе он бы не хотел, особенно после их первой встречи, но воля начальства, как известно, закон. Вспомнился разговор с товарищем Кимом. Секретарь ЦК, не пускаясь в туманные намеки, говорил прямо и откровенно, что Леониду очень понравилось.

…В марте этого года Зотова и еще один сотрудник Техгруппы, скрыв от Центрального Комитета важные данные, полученные на объекте «Сеньгаозеро», помогли бежать какой-то подозрительной девице, вдобавок ремингтонистка умудрилась насмерть поссориться с всесильным ГПУ. Решили вместе: на работе восстановить, раз уж сам товарищ Каменев вмешался, но к важным документам и близко не подпускать. Пусть пишет отчеты по «стружке», завалы разгребает. Шпионить не станет – хорошо, а если попытается, многого не узнает.

Точка!

Леонид, налив остывшего чаю, глотнул, не чувствуя вкуса. Да, что-то не так, но не Зотова тому причиной. Сегодня утром, разговаривая с товарищем Кимом, он понял, что сам зашел за черту. Не по мелочи, как бывшая кавалерист-девица, а сразу на полную катушку. И не то страшно, что найдут и к стенке поставят, плохо в миг предсмертный последнего утешения лишиться – веры в то, что невиновен, что за нужное дело гибнешь. А такая вера стального стержня прочнее. Приходилось чекисту Пантёлкину врагов революции в расход выводить, понавидался всякого. Иной у стенки как на параде стоит, а иной жабой в собственной луже ползает. Не смелость или трусость, а тот самый стержень на колени перед врагом упасть не дает.

Побывал бы я, добрый молодец, в Столице кременной,
Погулял бы я, добрый молодец, днем остатошным…

Старую песню Леонид запомнил на слух, с одного раза. А она-то, выходит, самого Ваньки Каина! Каинова, так сказать, окаянная…

2

– Пан так и приказал. Если признается, что он – Фартовый, в ножи берем сразу…

Смерть-девица спешила, слова вила плотным узлом, на темный переулок смотрела. Не ошибся Леонид, верно гибель почуял, когда в первый раз услыхал стук легкий каблучков за спиной.

– Он Фартового в Питере видел, брат показал, но издали, ошибиться не хочет.

Леонид слушал вполуха, о другом думал. Бежать нельзя, сыщут, хоть в Столице, хоть в Чите. Не о деньгах речь, о крови. Выбора нет, иное непонятно.

– А твой интерес в чем?

Девица отшатнулась, но Леонид держал крепко. Правой рукой за плечи обхватил, левой сжал подбородок.

– Если их кончать, значит, и тебя тоже. Просекла, красивая? Зачем мне на суде каблучки твои слушать?

Не испугалась, только головой дернула.

– Машкой быть не хочу.

От удивления чуть не отпустил. «Машка» на блатной фене, известное дело, чья-то зазноба. Горшки с сожителем побила, что ли?

– Мария я, Мария Поликарповна Климова. А для Пана и его дружков – просто Машка, не человек, подстилка безъязыкая. Такое со мной делали, что жить не хочется. А я их ничем не хуже, и силы хватает, и ума. Возьми меня к себе, Фартовый, но не Машкой – товарищем…

Леонид поглядел вперед, в смертную тьму. Значит, резать собрались, не стрелять. Револьвер, памятный «бульдог», спрятан в кобуре под мышкой, но расчет не на него, а на то, что в рукаве, на упругой резинке. Вовремя он вспомнил, чему старшие сослуживцы в ЧК учили! Среди своих такое называли «носить эсэриком». Почему, догадаться нетрудно.

– А как обману? – усмехнулся бывший чекист. – Сама понимаешь, где три трупа, там и четвертый ляжет. Не сегодня, так завтра.

Мария Поликарповна Климова улыбнулась:

– Лягу трупом – поделом мне будет. Значит, ума мало, если тебя, Лёнечка Фартовый, насквозь не увидела. Один ты сейчас, спину даже прикрыть некому. Пистолет дашь, сама Пана порешу, остальных тебе оставлю. Вот и повяжемся кровью, не с руки мне тебя сдавать будет.

Леонид решился.

– Ладно, возьму в товарищи. Только не смей больше Лёнечкой дразниться, не люблю. А тебя как называть? Марией или Марусей?

– Муркой! – блеснули белые зубы.

Бандит Фартовый, глубоко вздохнув, улыбнулся в ответ. Эх, Мурка, Маруся Климова, знала бы ты, сколько у него уже товарищей перебывало! И куда делись? Только чекист Пантёлкин знает.

Расстегнул кобуру, «бульдог» достал.

– Слушай сюда, товарищ Мурка…

* * *

Сергей Панов – Серега Пан – до мелочей все продумал. В феврале банда остатние дни доживала. Питерское ГПУ взялось за дело всерьез, еще день-два, и сомкнется кольцо. «Малина» на Можайской последней была, но Пан соваться туда не советовал, опасался. Значит, пора уходить. Деньги – червонцы, пачка валюты и горсть «камешков» покрупнее – в надежном месте. Поэтому на Можайскую не идти, а забрать запас – и к Исаакиевскому собору, где рынок. Там найти знакомого скупщика, что в пригороде живет, пристроиться к саням, вместе с уезжающими торговцами выбраться из города – и к границе. Было у Пана на примете «окно» – прямиком в Эстонию. А в Ревеле живет его дядя, белый эмигрант, капитан 1-го ранга.

Фартовый с планом тут же согласился, только предложил Пантюхину ничего пока не рассказывать. Дружба – дружбой, а жизнь у каждого одна. За деньгами пошли вместе, два Пана, два товарища: Панов и Пантёлкин. Спешили – рассвет близко. В конце Литейного свернули в нужную подворотню, чтобы к черному ходу попасть, а оттуда сразу на чердак.

Не дошли. Леонид пропустил товарища вперед, достал из деревянной кобуры маузер и дважды выстрелил в спину.

Вернулся, забрал сонного Пантюхина и повел его на Можайскую.

* * *

– Я Николай Панов, брат Сергея. Если ты Фартовый, то у меня к тебе разговор.

Не обманула Мурка – втроем встречали, загородив узкий переулок. Николай Панов посередине и на полшага впереди, дружки же по бокам, вроде конвоя. Лиц не разглядишь – тьма такая, что собственные пальцы не пересчитать.

– Фартового в Питере еще в феврале порешили, – чуть помедлив, откликнулся Леонид.

Справа, у самого забора, еще одна тень – Мурки, Маруси Климовой. Не стоит, в глубь переулка пятится.

– В начале года я приехал в Петроград, хотел уговорить брата уйти за границу. Тогда я их вдвоем и видел, Сергея и Пантелеева. А потом увидел тебя, здесь, в Столице…

Речь чистая, без всякой «музыки», сразу видно – «бывший». Братья Пановы преступниками себя не считали, они убивали большевистскую нелюдь и забирали награбленное. Экспроприация экспроприаторов.

Чекист Пантёлкин покачал головой. Интеллигенты-чистоплюи! На том и погорели, недорезанные. Сергей ему спину подставил, а этот речь закатил, вместо того чтобы сразу убивать.

– Так что, если ты Фартовый, хочу задать вопрос…

Уловка была проста, как нож за голенищем. Вопроса не будет, убьют сразу. Почему, Леонид уже догадался. Не верил ему Серега Пан, предупредил брата.

Пантёлкин вдохнул горячий ночной воздух, поглядел направо, где тень к забору прижалась.

– Литейный…

Хлестнуло по ушам – раз, другой, третий. Леонид немного подождал, отпустил горячую рукоять. Револьвер скользнул вверх, к правой подмышке. «Эсерик» не подвел.

И снова хлестнуло. Мурка, подойдя ближе, вогнала пулю в мертвого Пана. Она-то его и убила, выстрелив первой, как только прозвучало «Литейный». Слово-сигнал Пантёлкин подобрал со смыслом. Вопрос не задан, но он все-таки ответил, не солгал. Пусть удивятся напоследок.

– Добей левого, – велел.

Снова хлестнуло. Мурка негромко рассмеялась.

– Уходим!

* * *

А купил бы, братцы, на Пожаре три ножика,
А порезал бы я, братцы, гончих-сыщиков.
Не дают нам, добрым молодцам, появитися…

Товарищ Москвин потер ладонью глаза, мотнул головой, прогоняя накопившуюся в затылке боль. Этой ночью поспать не удалось. Уже в предрассветной дымке он добрался до общежития, упал на узкую казенную койку, ткнулся в подушку лицом. Не помогло. В ушах все еще отдавалось хлесткое эхо выстрелов, тело била крупная дрожь, а перед глазами переливалось пестрое марево. Леонид понял, чего ему не хватало все эти месяцы. Это пугало и одновременно взвинчивало, горяча кровь.

Мысль о том, что придется брать портфель и спешить на службу, казалась необыкновенно смешной, и руководитель Техгруппы еле сдерживался, чтобы не расхохотаться в полный голос, распугивая сонных соседей.

Потом отпустило. Веселье исчезло без следа, на смену прикатила усталость, а на службу все равно пришлось идти.

У нас, братцы, пашпорты своеручные,
Своеручные пашпорты, все фальшивые…

«Бульдог» он оставил Мурке. Та не стала спорить, взяла – то ли не слыхала про баллистическую экспертизу, то ли риск любила. И деньгами, что в карманах Пана нашлись, не побрезговала. Тем лучше, лишняя гарантия не помешает. Если что, станут к стенке вместе.

Леонид вдруг понял, что не давало ему покоя. Умирать все равно придется – за нужное ли дело, за себя самого, просто по глупости. Не страшно! Зато он начал двигаться, а не скользить по течению, несущему неведомо куда. Пешка, не став ждать, пока до нее дойдет очередь, прыгнула сама – сразу на два хода.

Теперь у него есть армия. Пусть пока маленькая, но своя.

Бывший чекист Пантёлкин невесело усмехнулся. Не армия, дорогой товарищ, не армия. Банда!..

Тем лучше!

* * *

– А в этой папке, товарищ Зотова, образцы на все типичные случаи. Сверху про вечный двигатель, их нам в неделю по три проекта присылают, ниже про всякое оружие. Вчера, например, мы проект снаряда на колесиках получили, а позавчера – целый танк в виде шара сорока метров в диаметре. К счастью, только нарисованный, зато акварелью. С этим просто: пишите, что проект взят на изучение, засекречен, номер разработки такой-то. Номер ставьте от фонаря, но обязательно пятизначный, для солидности. Это, кстати, не мы придумали, а военный наркомат, чтобы Эдисонов отвадить…

Бывший замкомэск не стала спорить, кивнула покорно. Велено отвадить – отвадим.

– Там еще несколько примеров. В любом случае должна быть ссылка, лучше всего на какой-то ученый труд. Автор, том, страница. Если уж совсем глупость пишут, то на учебник. Сейчас покажу, я как раз закончил…

Ольга окинула взглядом знакомую комнату. Подоконник остался прежний, и дверь не сменили, а все прочее даже не узнать. Столов четыре, в два ряда стоят, словно в гимназическом классе, возле стены сейф громоздится, стульев чуть ли не дюжина, да еще табуретов пара. Дверь во внутреннюю комнату открыта, оттуда знакомый стук «ремингтона» доносится. Значит, товарищ Петрова к работе уже приступила. Девушка прислушалась и одобрила. Бойко печатает, не хуже, чем она сама.

– Вот, товарищ Зотова, смотрите. Прислали нам проект агитации среди инопланетного пролетариата путем, как тут сказано, «высевания текста соответствующих размеров на полях Южной и Западной Сибири…».

В группе теперь числилось восемь сотрудников и два техработника, не считая самого товарища Москвина. Все вместе в комнате помещались с трудом, поэтому дальше по коридору имелась еще одна, для написания отчетов. Сейчас сотрудники разбежались по делам, не считая ремингтонистки и дежурного. Он-то Ольгу и встретил, усадил за чей-то пустующий стол и теперь вводил в курс дела.

– Как на такое надо отвечать? Я написал, что проект перспективный, но средств на него пока не имеется, равно как заявок от Коминтерна и прочих заинтересованных ведомств. Предложил подумать над текстом посланий, а главное – языком, чтобы инопланетные пролетарии сразу поняли, без перевода. Очень важно, товарищ Зотова, людей не обидеть. Не потому, что мы добрые, а потому, что снова напишут, причем в Центральную контрольную комиссию. А оно нам надо?

Парень был видным – саженного роста, рыжий и голубоглазый, очень похожий на Василия Буслаева с иллюстраций Билибина. И улыбка приятная. На синей гимнастерке – незнакомый орден, вместо левой ноги – полированная деревяшка. Представился Сашей, Александром Полуниным, бывшим комбатром – командиром батареи трехдюймовок. Орден оказался бухарским – Знак военного отличия «Защитнику революции».

Так поглядишь – герой, этак – тоже.

– Этим мы и занимаемся, товарищ Зотова. Вы не удивляйтесь, сейчас все отделы ЦК такие письма нам сплавляют, чтобы самим не возиться. Из сотни одно интересное попадется, и то праздник.

Ольга бегло пересмотрела «образцы», отложила папку в сторону.

– Товарищ Полунин…

– Саша, – улыбнулся рыжий. – И лучше – на «ты». Меня еще Сильвером дразнят, в честь пирата, который у Стивенсона. Я не обижаюсь.

Протез-деревяшка выбил по паркету дробь. Зотова пожала плечами:

– Да хоть в третьем лице, без разницы. Спросить хочу. Выходит, вы тут такой ерундой заняты? Ты же, Александр, красный командир, батареей целой верховодил. Да на эту работу надо девчонок из прогимназии поставить, у них и почерк лучше, чтоб ремингтонистке глаза не портить. Я тут недолго прослужила, но, извини, такой дурью не мучилась.

Хотела про «Сеньгаозеро» рассказать, но вовремя язык прикусила. А еще поняла – спятит она с этими «образцами». Неделю еще вытерпит, а потом под стол залезет и хихикать начнет.

Бывший комбатр Полунин стер улыбку с лица, вновь деревяшкой по полу пристукнул.

– Был командир, да весь вышел, Ольга. Образования у меня – пять классов и командирские курсы в Питере. И все остальные в группе тоже вроде меня, в неполном комплекте. Какая сейчас безработица в стране, сама знаешь. А делом заняты мы полезным. Во-первых, на письма отвечаем, а во-вторых, среди, как ты говоришь, ерунды иногда что-то ценное встречается. И наша задача – такое письмо не пропустить.

Устыдил… Зотова, открыв одну из своих папок, взяла листок бумаги – желтый, в мелких чернильных пятнышках «Проект бронированного водолазного костюма с пулеметным вооружением». Спрятав письмо, вынула из кармана пачку папирос, но вспомнила, что здесь не курят…

Не хотела же в Техгруппу возвращаться, чуяла! Так нет, уговорил товарищ Касимов, улестил. Мол, пользу принесешь, такие работники здесь нужны.

Ага!..

– У меня тоже так поначалу было, – понял ее рыжий. – Хочешь, чего интереснее дам? Тоже бред, но забавный. Про Грааль.

– Святой который? – безнадежно откликнулась девушка. – Давай про Грааль!

Обменялись. Вместо письма про бронированных водолазов Ольга получила целых три страницы машинописи и две вырезки из иностранных журналов. Подписи под письмом не обнаружилось. Рыжий артиллерист, сочтя свой долг исполненным, вернулся к работе. Товарищ Зотова, расположившись поудобнее, достала первую страницу. Поверх текста красовалась чья-то резолюция, исполненная синим карандашом: «Впредь подобный бред сразу отправлять в Техгруппу без рассмотрения!»

Вчиталась. И быстро поняла, что письмо не совсем про Грааль.

3

– Я, Леонид Иванович, и сама долго думала, чего мне в жизни этой хочется?

Мурка, улыбнувшись, подняла бокал с вином, поглядела сквозь него на неярко горящую лампу. Прищурилась, к губам поднесла.

«Мизинец оттопыривать не надо, – отметил про себя товарищ Москвин. – И помады бы поменьше, так только девки на Тверской красятся». Вслух ничего, понятно, не сказал. Зачем человека обижать?

– Все, наверно, перехотела в жизни. Мужа, красивого и богатого, и денег, и свободы, и чтобы били меньше, и чтобы Пан, сука позорная, меня дружкам своим не отдавал…

И вновь Леонид промолчал, хотя от «суки» его дернуло. Не потому, что грубо, а потому, что негоже о покойнике так. Если и грешен Сергей Панов, то иной суд ему сейчас положен.

Вино вместе с бокалами сам товарищ Москвин и принес. Специально в «Моссельпром» завернул, благо от службы не слишком далеко. Вначале хотел взять «Изюм», который на каждом рекламном плакате увидишь («мягкий, сладкий, из лучших сортов»), а потом, махнув рукой, раскошелился на две бутылки «Абрау-Дюрсо». Как-никак новоселье.

– Европы всякие повидать хотела. И по Питеру вволю погулять. И чтобы мертвецы под утро не снились. А потом поняла – выбирать придется. Всего не ухватишь, цель должна быть одна, тогда и путь проложить можно.

Вновь подняла бокал, Леониду кивнула. Тот поддержал, из своего пригубил. Пили мало, час разговора, а всего полбутылки приговорили.

Комнату для гражданки Климовой на окраине нашли. Хоть и далеко от центра, зато тихо и удобно. Домик одноэтажный, окна во двор выходят, в заборе калитка на щеколде, хозяйка неговорливая, лишнего не спросит. К приходу гостя Мурка успела прибраться и даже принарядиться. Платье белое с синим, новые туфельки, модная стрижка «а-ля гарсон» и даже тонкая золотая цепочка на шее. Не то чтобы высший шик, но уже не Машка-замарашка.

…Кровать клетчатым одеялом застелена, но уголок – тот, что к стене ближе, отвернут, дабы простыня белым пятном светила, вроде как намекая. Леонид даже бровью не повел. Напросилась ты в товарищи, Маруся Климова, а про что иное уговора не было. Девка, конечно, видная, но пусть кто другой со Смертью простынь делит.

– Вот я и выбрала, Леонид Иванович. Мне нужно всё. Вообще – всё.

Бывший старший оперуполномоченный, взглянув с интересом, подлил вина из темной бутылки.

– Понятно.

Мурка, поставив локти на стол, уткнулась подбородком в сцепленные пальцы.

– В самом деле понятно, Леонид Иванович? Не велел ты себя Лёнечкой называть, но уж очень хочется. Ты среди «деловых» – король, о тебе уже сказки рассказывают и песни поют. Не слыхал разве? Красиво так:

Лёнька Пантелеев, сыщиков гроза,
На руке браслетка, синие глаза.
У него открытый ворот в стужу и в мороз,
Сразу видно, что матрос.

Не выдержал товарищ Москвин, рассмеялся.

– Ну и день сегодня! Вторая уже девушка мне песни поет. Избалуете!

Придвинулась ближе, наклонилась… Ну точно Ольга Зотова!

– И кто же тебе песни поет, Леонид Иванович? Певунью, значит, себе нашел? Небось красивая, ласковая, ночью скучать не дает?

Товарищ Москвин на выпад не отреагировал, ответил честно:

– Не я нашел, мне нашли. Красивая и ласковая – не скажу, не знаю. Но вот когда ей иглы под ногти загонять хотели, труса не праздновала. И в спину, если что, не убьет, в грудь стрелять будет.

Улыбка погасла. Мурка, выпрямившись, облокотилась на спинку стула.

– Прав ты, Леонид Иванович. По королю и королева. А я тебе лишь товарищ, на большее не прошусь. Но – выслушай. Когда ты в Питере терпил жирных на гоп-стоп брал и легашей за нос водил, понять я не могла: чего ты хочешь? Век короля недолог, Мишка Япончик в Одессе и двух лет не процарствовал, Кошелькова в Столице за месяц достали. Неужто только на шаг вперед и смотришь? Один день – но мой?

Хотел Леонид ответить, да язык прикусил. Неохота пулю в спину получать!

– Говорили, что ты сам легавый, что в ГПУ служишь. Даже если так. Что у тебя впереди? Неужто с этой властью ужиться можно? Перестреляют чекистов, как собак бешеных, слишком кровью они измазаны. Не через год, так через десять…

– Это тебе Пан такое сказал? – хмыкнул товарищ Москвин, на миг забывшись. – Вот ведь контра!

Мурка прищурилась, бокал в пальцах повертела.

– Пан много чего говорил, Леонид Иванович. Умный был, считать умел. По его разумению НЭП еще лет на пять, на семь, а потом всех совбуров по лагерям растасуют, а заодно с ними и «деловых» с жиганами, чтобы коммунизм строить не мешали. Не наша это страна, Леонид Иванович. Смекаешь, к чему виду?

На этот раз бывший чекист ответил сразу, не думая:

– И смекать нечего. О таком среди «деловых» давно крик стоит. И лекарство прописано. Лечь в Столице на дно, на гоп-стоп ходить редко, только чтобы на хлеб хватало, и готовить крупный скок. Брать только валюту, не меньше чем на несколько «лимонов», и через кордон рвать. А там завязать попервах, вячить и обнюхаться, каким ветром веет. Повезет – среди тамошних «деловых» прописаться и уже не червонцами, «лимонами» вертеть…

Увлекся и сам не заметил, как на феню съехал. Но так оно еще лучше вышло. Мурка слушала, лишний раз моргнуть не решаясь. Наконец не выдержала, перебила звенящим шепотом:

– Давай сделаем, Фартовый! На все согласна, кем хочешь стану, кровью умоюсь – и других умою. Сделаем!..

Леонид не сомневался – сделает, крови не убоявшись. Такими бешеными и братья Пановы, не к ночи поминаемы, были. Потому и отпускал чекист Пантёлкин подобную публику только в смерть. Но сейчас – это его войско, его единственный боец.

Щелкнула зажигалка. Товарищ Москвин, затянувшись, пододвинул пачку, улыбнулся в полный оскал, словно подследственного «колоть» собирался.

– Шабай, Мурка, кури то есть. Вредная, я тебе скажу, привычка, что дым глотать, что по фене ботать. На тебя поглядел и зачиркал, а если бы услышал кто? Все, полный завяз!..

Девушка взяла папиросу, мундштук закусила. На зажигалку не взглянула, вперед потянулась – от чужой папиросы прикурить. Не спешила, долго в глаза смотрела, наконец откинула голову:

– На меня глядючи, Леонид Иванович, не только чирикают – зайчиками пляшут, слюнки роняя. С феней и вправду лучше завязать, но не о том наш разговор был.

Товарищ Москвин кивнул.

– Не о том, хоть и это важно. Если решим на большое дело идти, не только одежку сменить придется, но и все прочее. Разговор, привычки, вид внешний. Про шпионов книжки читала? Считай, это про нас с тобой… Кстати, когда станешь бокал в руку брать, пальчик свой красивый не отставляй, иначе людей в сомнение введешь.

Мурка, усмехнувшись, взялась левой за правый мизинец:

– Не послушает – оторву. За это, Леонид Иванович, не волнуйся. Мне только приглядеться надо, а там кого хочешь сыграть могу, хоть комсомолку, хоть графиню. Ты о главном скажи, не томи!

Бывший старший оперуполномоченный пожал плечами:

– Найти деньги можно, взять – тоже. В 1921-м в Гохране, куда все ценности свозят, банда орудовала. Без всякого шума, просто с главным оценщиком мосты навели. Сколько сумели себе отвернуть, до сих пор не сосчитано. И сейчас такие места есть, поискать только надо.

Лукавил Леонид – искать особо не требовалось. Коминтерн, к примеру, за границу не золото, бриллианты пересылает, чтобы посылки легче были. А уж наркомат внешней торговли можно сразу, без всякого суда, колючей проволокой обносить и караулы ставить. Но о таких вещах Мурке знать еще рано.

– А вот кордон с деньгами перейти сложнее. Контрабандисты всюду есть, но они с пограничниками в доле. Если объявят кого в розыск, рисковать не станут, сразу сдадут. И на другой стороне тоже пограничники есть. Поймают с большими деньгами – пристрелят, имени не спросив. Если их пройдешь, на местную полицию наткнешься, она наших легашей не добрее. И бандиты там свои имеются, и жулья хватает. Нужны ли им чужаки, сама подумай.

Мурка не перебивала, не пыталась спорить – слушала. Леонид внезапно вспомнил заметку во вчерашних «Известиях». Как, бишь, этого «делового» звали?

– При царе еще был такой жулик, из офицеров. Корнет… Точно! Корнет Николай Савин. Масть его, если по-блатному, «артист», или «чистяк». Однажды он англичанину дом столичного генерал-губернатора продал, представляешь?

– Здорово! – согласилась Мурка. – Я о нем слыхала, он чуть царем Болгарии не стал.

– Верно. И где он теперь? Вывез из России в Китай целый вагон побрякушек, пытался расторговаться – и погорел. Местные «деловые» тоже работу свою знают. Сейчас он в Шанхае, в каталажке, и китайские легавые его воспитывают – бамбуковыми палками по пяткам. Говорят, очень больно.

Климова, немного подумав, поглядела хитро.

– А как надо? Научи, Фартовый!

Леонид затушил папиросу, поставил пачку «Марса» на ребро.

– Едет делегация, во Францию, скажем. Сейчас НКИД повсюду своих людей рассылает, готовят установление дипотношений. Мы в делегации, с дипломатическими паспортами, легально.

Пачка легла картинкой вверх. Красная планета, черный космос…

– Но у нас другие документы есть, тоже настоящие. Допустим, эстонские.

Красная планета исчезла – пачка легла картинкой вниз. Товарищ Москвин подождал, взял папиросы в руку, взвесил на ладони.

– А деньги уже в банке, где-нибудь в Швейцарии. Все, что нужно, – грамотно оторваться и к нужным людям попасть, чтобы пересидеть первое время…

…Допустим, у родственников Жоры Лафара. Когда в последний раз встречались, был такой уговор на самый-самый крайний случай.

– Из Европы лучше всего сразу податься в Северо-Американские Штаты, там вопросов меньше задают. А дальше можно и новый план обмозговать, с деньгами и верными документами оно легче будет. Нравится?

– Нравится! – выдохнула Мурка. – Только… Такое провернуть – трудно очень.

Леонид кивнул:

– Трудно, конечно. А ты как думала?

Подобный план у товарища Москвина и вправду имелся. Еще в Питере, когда под ногами булыжник плавиться начал, старший оперуполномоченный принялся поглядывать в сторону близкого кордона. Тогда не решился, до конца захотел достоять. И хватит! Вновь обживать смертную камеру Леонид не собирался. Не упомянул он об одной мелочи – уходить будет только один. И свидетелей живыми не оставит.

Но это все на тот самый крайний-крайний, если здесь, в Столице, крупно не повезет. В Америке, конечно, интересно, но оттуда на Тускулу не попадешь.

– Я в деле, Фартовый!

Мурка взяла со стола пачку «Марса», поглядела на картинку.

– Вот как, значит, настоящие «деловые» на мир смотрят! Согласна я, говори, что делать нужно. Вопросов лишних задавать не стану, ученая. Считай, что еще одна рука у тебя появилась.

– Вот и хорошо. – Леонид взял бутылку, разлил остатки «Абрау-Дюрсо». – Выпьем, товарищ Климова, за понимание и сотрудничество, а также за то, чтобы ты свое «всё» получила и в сумочку спрятала. Только учти: больше никаких Фартовых и Леонидов Ивановичей. Моя фамилия – Москвин, Москвин Леонид Семенович, сотрудник Центрального Комитета РКП(б).

4

Рисунок красовался аккурат посреди журнальной страницы. Печать цветная: ярко-синяя пирамида, а по бокам два ражих молодца в гривастых золотых шлемах и зеленых набедренных повязках, весьма напоминающих дамские юбки. Детины радостно улыбались, вероятно, от осознания собственной значимости, ибо вершина пирамиды едва доходила им до плеч. Поверх шли две строчки непонятных значков, весьма отдаленно напоминающих египетские иероглифы.

Сама статья была на французском, и Зотова невольно морщилась, переводя наиболее мудреные пассажи. Толстый словарь, весь в закладках, лежал рядом, под правой рукой.

– Может быть, помочь? – негромко предложил товарищ Соломатин

– Je vous remercie, – вздохнула девушка, откладывая журнал на край стола. – Еn quelque sorte à faire face[14]. Я, Родион Геннадьевич, конечно, одичала, но на память пока не жалуюсь. Впрочем, можно и не уродоваться, уже и так вижу, что чушь. Сказала бы, собачья, так Жучек обижать не хочется.

– Эк вы, барышня! – улыбнулся Достань Воробышка. – Зачем же столь категорично? Скажем иначе: коллега слегка увлекся.

Ольга решила не спорить. Пусть будет так. Сначала увлекся, потом повлекло, потом синие пирамидки мерещиться начали.

Этим вечером в Дхарском культурном центре было малолюдно. Последние посетители – двое учителей из Перми, уже ушли, осчастливленные несколькими экземплярами только что изданной грамматики дхарского языка, и директор центра, товарищ Соломатин Р. Г., имел возможность уединиться с гостьей в своем кабинете. Еще один гость, товарищ Касимов, был по его просьбе отправлен в кладовую, что находилась в полуподвальном помещении большого старого дома. Там размещались «фонды» – собрание находок, привезенных из археологических экспедиций. Василий клятвенно обещал ничего руками не трогать и даже лишний раз не дышать на собранные под каменными сводами древности.

– Вот еще, – Достань Воробышка положил на стол несколько вырезок и стопку машинописи. – Можете взять с собой, невелика ценность. Не пойму только, зачем вам это нужно?

– Неприятностей ищу, Родион Геннадьевич, – честно призналась Ольга. – Характер уж больно несчастливый. У меня это, видать, семейное. Батюшку весной 1915-го ранили на Юго-Западном фронте, еле в госпитале отлежался. Поставили запасным полком командовать, а он начальство рапортами изводил, обратно на фронт просился. Уважили, наконец. Уж как рад был! Вот его на том же Юго-Западном и убило. А мы с братом в 1918-м добровольцами вызвались, только я за красных, а он – за Учредилку. Такие мы, Зотовы, беспокойные.

Соломатин внимательно поглядел на гостью, но комментировать не решился. Девушка между тем взялась за машинопись. Бегло проглядев несколько страниц, тоже отложила в сторону, пристроив рядом с журналом.

– Дома погляжу, если не возражаете. А широко вы тут, Родион Геннадьевич, развернулись. Учебники, экспедиции, курсы по изучению языка… Да вы, как погляжу, прямо Ушинский!

Достань Воробышка скромно потупился.

– Мы еще Сектор малых народов при Академии наук создаем… На лавры Ушинского не претендую, но рискну заметить, что Константину Дмитриевичу было легче. По крайней мере не требовалось доказывать, что русскому народу нужна школа. Если б вы знали, Ольга, сколько приходится спорить! Некоторые энтузиасты заявляют, что дхарский язык – никому не нужный пережиток Средневековья, и предлагают учить эсперанто, наречие будущей Всемирной Коммуны. Наши старики тоже против…

– Ваши-то почему? – поразилась девушка. В ответ Соломатин развел длинными руками:

– Сразу не объяснишь. Дхары только для виду приняли христианство. Все эти столетия они оставались двоеверцами и слушались наших жрецов-дхармэ. А у тех все уже решено. Дхарские племена не должны покидать леса, пока не придет спаситель народа, Эннор-Гэгхэн. Более того, они предсказывают страшные бедствия, причем в ближайшем будущем. Дхаров якобы выселят из родных мест, сровняют с землей Дхори-Арх, уничтожат всех потомков наших князей. Русскому народу («мосхотам», если по-дхарски) тоже не сулят ничего хорошего. Как сказал один дхармэ, Красный Зверь сначала будет терзать свой хвост, а потом сам себя и проглотит.

– Обычная контрреволюционная агитация, – рассудила товарищ Зотова. – Эти ваши дхармэ за собственный хвост боятся, чтобы им пролетарской соли не подсыпали. Спасителя своего они откуда ждут? Из Франции или, может быть, прямо из Лондона? Антанта не откажет!

Родион Геннадьевич, смутившись, хотел что-то пояснить, но не успел. В дверь постучали.

– Это я, товарищи, – сообщил Василий Касимов, появляясь на пороге. – Фонды осмотрены, свет выключен, но, если нужно, я еще погуляю.

Его в два голоса заверили, что он нисколько не мешает, более того, самое время выпить чаю. Василий, пристукнув тростью о пол, подошел к столу:

– Прежде всего, значит, огромное спасибо, профессор. Понял я хорошо если пятую часть, зато нагляделся на год вперед, а то и на два. Вам бы выставку устроить, а еще лучше постоянную экспозицию. Могу с народом в Цветаевском музее потолковать на предмет безвозмездной шефской помощи.

Родиону Геннадьевичу вновь довелось разводить руками.

– Увы! Много находок до сих пор не описано, требуется огромная работа, а специалистов практически нет. Академии наук, равно как только что помянутая Антанта, помочь пока не имеют ни малейшей возможности.

– Это мы международный империализм ругали, – пояснила Ольга. – И попов всяких с шаманами.

Василий взглянул странно:

– А ты, товарищ Зотова, вижу, от генеральной линии ни на шаг не отходишь. Как раз сегодня об этом в «Правде». Не читала еще? Сам Вождь написал. «О добреньких попиках и глупеньких коммунистах».

Он пододвинул стул и присел поудобнее, пристроив трость между коленями.

– Плохо мы, товарищи, стараемся. Вождь прямо говорит: мало попов в расход выводим, мало!

– Так и сказано – «в расход»? – Голос интеллигента Достань Воробышка еле заметно дрогнул.

На лице Касимова проступила усмешка, не слишком приятная.

– Сказано: «самое решительное и беспощадное сражение». Если это выдача усиленных пайков, то уж извините за ошибку. Две цитаты также имеются из самого товарища Маркса – о том, что уничтожение христианства важнее даже самой пролетарской революции. А еще Луначарского наш Вождь припечатал: за богоискательство и за то, что колокола с иконами уничтожать не дает. Такая у нас, выходит, генеральная линия.

Ему не ответили, да и сам товарищ Касимов того явно не ждал. О чем спорить, если Вождь велит?

Глава Совнаркома был по-прежнему в Закавказье, но и о Столице не забывал, регулярно присылая письма для публикации в «Правде». Перекуривая на лестничной площадке, Ольга краем уха услыхала обрывок чужого разговора. Кто-то знающий пояснял, что далеко не все в Политбюро считают нужным такое печатать, но большинство не решается спорить с Вождем. «Вот вам и культ личности!» – заключил его собеседник.

Про «культ» в коридорах ЦК то и дело вспоминали, когда просто так, но порой и по делу.

– Был у меня хороший знакомый, товарищ Игнатишин, – вновь заговорил Василий. – Со странностями человек, но знающий. Он так говорил: церковь – вроде защитной системы в организме. Если эту систему уничтожить, организм либо погибнет, либо совсем другим станет. Выходит, не царская власть нам, коммунистам, помеха, не буржуазия, а сам народ. И когда комсомольцы на митингах про «нового человека» кричат, то не выдумка это, а чистая правда. Интересно только, каким человека нового задумали? То ли с жабрами, то ли с питанием от динамо-машины, то ли с винтиком в голове, чтобы с линией партии не спорил. Товарищ Игнатишин считал, что такое лишь чужак мог придумать – который не из нашего мира. А большевики лишь приказы его выполняют, кто от незнания, а кто из выгоды. Идеалист он был, Георгий Васильевич, Блаватскую читал, в Агартху с Шамбалой верил. Вот его за этот идеализм и упокоили навечно. Такая она, победа материализма в чистом виде.

5

Дождь шел уже третий день. Тяжелые тучи висели над Столицей, погружая город в зыбкий влажный сумрак. Лишь изредка проглядывало солнце, чтобы сразу же исчезнуть за серой пеленой. Жара никуда не исчезла, воздух струился паром, даже ночь не приносила прохлады. Маленький дворик Главной Крепости утонул в лужах. Авто, обычно стоящее под окнами, спрятали в гараж, и за окном осталось лишь серое скучное озерцо, покрытое неопрятными белыми пузырьками. С утра капало, но к полудню вновь полило в полную силу.

Разверзлись хляби…

Леонид, затушив папиросу в пустой консервной банке, последний раз взглянул в серое пространство за стеклом.

– Прочитали, товарищ Полунин?

– Сейчас, Леонид Семенович. Последняя страница осталась.

Одноногий комбатр пристроился в торце стола, весь уйдя в изучение машинописных листов. Товарищ Москвин невольно усмехнулся. Ага, интересно! Что значит целый месяц «стружку» перебирать!..

На комбатра Полунина руководитель Техгруппы имел особые виды. Парень был умен, точен, как трофейные швейцарские часы, а главное, прекрасно ладил с сослуживцами. Если Леониду придется уйти, группу должен возглавить не Василий Касимов, отчего-то полюбившийся настырному товарищу Лунину, а кто-то иной. Комбатр казался наилучшей кандидатурой, но товарищ Москвин не спешил, загружая сотрудника исключительно «стружкой». Тот терпел и работал. Такое рвение следовало поощрить.

– Прочитал! – рыжий артиллерист вскочил, ухватился за край стула. – Товарищ Москвин! Леонид Сергеевич! Это как раз по моей части. Разрешите приступить?

Документ касался нового противосамолетного орудия, которое военный наркомат отказывался брать на вооружение ввиду крайней дороговизны. Так рассудил загадочный и грозный КОСАТОРП и его начальник Трофимов, однако бумаги были отправлены не в архив, а прямиком в Техгруппу. Товарищ Троцкий мягко намекал на то, что положительный отзыв был бы совсем не лишним. Артиллерия, как это и прежде бывало, прогрызала дорогу политике.

– А справитесь? – улыбнулся руководитель Техгруппы.

Выслушав горячие уверения (рыжему явно надоело заниматься вечными двигателями), он сочувственно покачал головой:

– Рад бы вам поручить… А на кого «стружку» скинем? Кстати, как там эта новенькая, Ольга Зотова? Справляется?

* * *

Сегодняшняя «Правда» лежала на краю стола. Как только за комбатром закрылась дверь, Леонид, взяв пахнущей свежей типографской краской лист, положил перед собой. Предстояла встреча с товарищем Кимом, а значит, главную партийную газету следовало просмотреть. А вдруг секретарю ЦК захочется обсудить текущие новости?

Первая же страница удивила. Большие черные буквы вещали: «О грузинских нацменах и русских шовинистах». Вождь написал новое письмо. Товарищ Москвин, скользнув глазами по первому абзацу, где речь шла почему-то не о Грузии, а об Осетии, прикинул, отчего Предсовнаркома ударился в эпистолярный жанр, вместо того чтобы просто отдавать приказы. Или власть всесильного и почти что богоравного Вождя изрядно пошатнулась, или готовятся какие-то серьезные изменения, к которым должно приготовить паству. В любом случае, летнее спокойствие скоро кончится.

– Разрешите? – прозвучало с порога.

– Прошу, товарищ Зотова, – отозвался Леонид, откладывая газету. – Проходите, садитесь и курите.

Кавалерист-девица проследовала к столу, но садиться не спешила, равно как доставать папиросы. Вместо этого на зеленое сукно столешницы легла внушительного вида папка. Товарищ Москвин удивленно вздернул брови.

– Должок за мной, – хриплым голосом пояснила Ольга, не дожидаясь вопроса. – Подзадержалась слегка, но теперь готова доложить.

Леонид с некоторой опаской покосился на папку.

– Все-таки садитесь, товарищ Зотова. Я вас позвал, собственно, чтобы узнать, как вам работается… А почему – должок?

Девушка присела на стул, положила ладонь на желтый картон.

– Ничего работается. Хороший народ собрался, не хуже, чем у нас было. А должок потому, что отчет вовремя не сдала, поработать пришлось. Помните письмо по поводу Грааля?

Товарищ Москвин решил было, что ослышался, но быстро сообразил.

– Там, где резолюция, чтобы бред сразу к нам пересылать?

– Так точно. Читать они не умеют. Но и тот товарищ, что сигнализировал, тоже хорош. Вместо того чтобы сразу и по делу, начал про Грааль сказки рассказывать. А речь там о другом. Вам сейчас доложить или отчет оставить?

Леонид, достав из пачки папиросу, привычным движением смял мундштук гармошкой, пододвинул пепельницу.

– Уже напечатали? Давайте вначале взгляну.

Читал недолго. Папироса так и осталась лежать на столе рядом с зажигалкой. Рука легла на черную телефонную трубку:

– Товарища Кима, пожалуйста. Да, срочно!

* * *

– Итак, по мнению анонимного, но сознательного гражданина Граалей в мире сейчас имеется шесть единиц. Это он к тому пишет, чтобы мы казенные деньги зря не тратили и седьмой не искали. И так уже перебор.

– Шесть? – улыбнулся товарищ Ким, набивая трубку. – Давайте-ка память проверю. Венский Грааль – большое золотое блюдо; испанский, который в Валенсии, – каменная чаша; итальянский – чаша изумрудного стекла. И еще тот, что нашли пятнадцать лет назад в Антиохии Сирийской, – серебряный футляр с простой чашей без украшения внутри. Где он сейчас, сказать затрудняюсь.

Ольга взглянула на лежащий перед нею листок машинописи:

– Чаша из Антиохии сейчас в Париже, ее на аукцион хотят выставить. Вы, товарищ Ким, еще про два не сказали, которые из Англии. Если хотите, можете посмотреть, у меня вырезка из журнала имеется…

Одно из окон в кабинете секретаря ЦК было открыто настежь, но дым все равно стоял столбом. Курили все трое, сотрудники Техгруппы – папиросы, товарищ Ким же предпочитал трубку – роскошный английский «Bent». Пачка табака «Autumn Evening» лежала на столе рядом с перекидным календарем.

Гости сидели, хозяин кабинета стоял у окна.

– Это все к тому написано, – продолжила Зотова, – что какой-то товарищ с воображением ходит по инстанциям и народ смущает. Предлагает он поиски Грааля организовать, причем не где-нибудь, а в Крымреспублике, возле города Судака.

– Разумно! – товарищ Ким дернул шкиперской бородкой. – К пляжам поближе. Значит, нам советуют на провокации не поддаваться и денег на отдых в Судаке этому товарищу не отпускать? А, кстати, кто он, этот любитель пляжей?

– Фамилии в письме нет, – Зотова взяла следующий листок. – Видать, не хотел автор, чтобы доносчиком его посчитали. Не иначе, из интеллигентов, недаром подписаться побоялся. Однако намекает, причем достаточно ясно. Еще до революции этот неведомый дурил народ какой-то «лучистой энергией», а потом решил медиком стать и открыл новую болезнь – такую, что от одного названия помереть можно: «мерячение».

Леонид невольно хмыкнул, но хозяин кабинета отреагировал совсем иначе. Улыбка исчезла, взгляд ярко-голубых глаз посуровел.

– Продолжайте!

– Я с народом ученым поговорила, и все разом на одну личность указали. Василий…

– …Барченко!

Товарищ Ким, закусив трубку, прошелся вдоль окна.

– Барченко Василий Ксенофонтович… Упустили мы штукаря, не позаботились вовремя. Значит, сейчас он решил Грааль искать? Спасибо, что предупредили, товарищ Зотова!

– Это же не все! – удивилась бывший замкомэск. – Я про самое важное не доложила. В письме сказано, что Барченко умудрился уже получить деньги на одну экспедицию, но не в Крыму, а на севере, возле Мурманска, как раз год назад, в августе 1922-го. Я в Румянцевскую библиотеку сходила – мурманские газеты полистать. Была такая экспедиция, изучала жизнь лопарей, инородцев тамошних. Деньги на экспедицию выделило Губернское экономическое совещание. Я поинтересовалась в ВСНХ, но там со мной и разговаривать не захотели.

– Немудрено! – шкиперская бородка вновь дернулась. – Мурманское Губэско – вотчина Государственного Политического управления. Там сейчас строится несколько новых исправительно-трудовых лагерей… Итак, в прошлом году ГПУ организовало втайне от ЦК научную экспедицию под руководством Василия Барченко, а сейчас готовит новую, на этот раз в Крым. Очень интересно!..

Товарищ Ким неторопливо прогулялся по кабинету, попыхивая трубкой, затем резко повернулся.

– Наш общий знакомый Яков Блюмкин… – Леонид и Ольга, не сговариваясь, переглянулись. – …сейчас возглавил экспедицию где-то в Центральной Азии, скорее всего, за пределами СССР. Скоро каждый наркомат начнет проводить собственную внешнюю политику.

Товарищ Москвин закусил губу, чтобы не улыбнуться. Подумаешь, наркомат! Друг Яшка давно уже свою личную внешнеполитическую линию гнет, а остальные лишь подстраиваются. Хоть песню сочиняй: «Выпьем мы за Яшку, Яшку дорогого, свет еще не видел наглого такого!..»

– Кстати, товарищи, вам в бумагах не попадалось имя, точнее, кличка «Дарвалдай»? Может быть, случайно?

– «И колокольчик, дар Валдая…» – неожиданно чисто пропела товарищ Зотова. Леонид даже позавидовал.

– Никак нет, товарищ Ким, – доложил он, вставая. – В тех бумагах, что я читал, не встречалось. Но могли и пропустить, не обратить внимания. Мы тонем в письмах, штат сотрудников…

– Знаю, знаю! – Начальственная длань нетерпеливо дернулась. – Документы по созданию сектора уже готовы, скоро пропустим их через Секретариат… На всякий случай обратите внимание. Вдруг бдительный корреспондент попадется? Сей Дарвалдай – личный разведчик товарища Сталина. Хотел бы я знать, по ком он собирается звонить!..

Товарищ Ким отвернулся, положил трубку на стол, поглядел в залитое дождем окно:

И колокольчик, дар Валдая,
Звенит, качаясь под дугой…

Получилось ничуть не хуже, чем у кавалерист-девицы. Леонид беззвучно улыбнулся, благо начальство не видит. Расскажи кому, не поверят. Секретарь ЦК романсы в служебном кабинете поет, по подоконникам рассиживается…

Бывший чекист понял, что именно с таким человеком он и хотел всегда работать.

– Вы, товарищ Москвин, стойку «смирно» не отрабатывайте, садитесь, – товарищ Ким был уже рядом, на этот раз без трубки. – А вам, товарищ Зотова, большое спасибо за доклад. Можете возвращаться к работе…

– То есть! А Грааль?!

Девушка, вскочив, схватила со стола бумаги.

– Товарищ Ким, Барченко ошибается или нарочно в заблуждение вводит. Если правда, что Грааль переправили из Константинополя в Крым, в княжество Феодоро, чтобы туркам не достался, его там не стали бы прятать. Грааль следовало передать тому, кто должен возглавить Православный мир…

Зашелестела бумага.

– Вот. «…Ибо Чаша Христова подобна горящему светильнику, коий не должно держать под спудом, но возле места Царского, дабы освещал он путь огнем Божьим…». Феодоро тоже захватили турки, единственная уцелевшая православная держава – Русь!

Товарищ Ким поглядел с интересом, затем, подойдя к одному из шкафов, достал толстую книгу.

– Значит, Грааль передали сюда, в Столицу, – продолжала Зотова. – Здесь его тоже не прятали, просто не называли Чашу Христовой, чтобы внимание лишнее не привлекать. Очень надежный способ – оставить на самом видном месте, никто и не заподозрит. Если Грааль уцелел, сейчас он находится здесь, скорее всего в Патриаршей ризнице. Я поглядела каталоги, чтобы со временем определиться…

Тяжелая книга легла на стол. Товарищ Ким быстро перелистал страницы. На нужной обнаружилась большая цветная картинка.

– Потир Василия Темного, его дар Троицкому монастырю. Ориентировочно – 1450 год. Правильно?

На этот раз товарищ Москвин улыбался с особенным удовольствием. На гордячку Зотову было просто приятно смотреть.

– Об этом написал профессор Карташов еще двадцать лет назад. Пошутил, конечно. Но после находки чаши из Антиохии потир изучили со всей серьезностью. А вдруг это всего лишь футляр? Если хотите, товарищ Зотова, после работы сходим в ризницу, посмотрим вместе.

Ольга покачала головой, молча собрала бумаги, встала.

– Извините, зря время ваше потратила.

Ушла, едва простившись. Даже дверь прикрыла неплотно.

«Здорово вы ее, товарищ Ким!» – чуть было не брякнул Леонид, но прикусил язык. Товарищу Зотовой преподали наглядный урок. Наглядный – потому что не только для нее предназначенный.

– Письмо Вождя в «Правде» читали?

Вопрос был быстр, как удар ножа. Товарищ Москвин принялся лихорадочно припоминать газетную страницу. Значит, вопрос с Осетией и, кажется, с Абхазской республикой…

– Вождь предлагает пойти навстречу, как он пишет, «многажды оскорбленным в прошлом товарищам-нацменам». Но даже не это главное. Он считает, что русский народ должен искупить вину перед остальными народами России и всего мира. А поскольку после победы революции в Европе СССР превратится в отсталую социалистическую страну – по сравнению с той же Германией, – то для управления ею лучше всего привлечь иностранных специалистов. Русский человек – ленив и вороват, и его придется очень долго перевоспитывать.

– Немцам нас отдать? – поразился Леонид. – Чушь какая! То есть…

Товарищ Ким резко повернулся, оперся кулаками о стол:

– А вы все-таки прочитайте! Впрочем, после того как он зарубил проект создания единой РСФСР, удивляться, пожалуй, и нечему… Кстати, кто допустил вас к секретным документам? Тем, что вы читаете в Сенатском корпусе?

Леонид понял, что самое время завидовать Ольге Зотовой.

– Я думал…

Встал, глубоко вздохнул, пытаясь отогнать навалившийся, словно каменная плита, страх. Здесь не темный переулок на Тишинке, здесь помочь некому.

– Я… Я считал, что эти документы мне положено знать по долгу службы. Мы часто сталкиваемся с ТС, «странными технологиями»…

– Про Тускулу вам тоже положено знать? – мягко улыбнулся начальник.

Леонид усмехнулся в ответ. Никак, отгулял ты свое, Фартовый! Жаль, ушла Зотова, спели бы с ней на два голоса: «Ах тошным мне, доброму молодцу, тошнехонько, что грустным-то мне, доброму молодцу, грустнехонько…»

– Вы, товарищ Москвин, в курсе, кто такой Агасфер? Он еще называет себя Ивáновым. Ударение на втором слоге, по-офицерски.

Глава 5

Сигнал

1

Окно в коридоре было закрыто наглухо. Ольга, поглядев сквозь мутные стекла на залитый дождем двор, уткнулась горячим лбом в перекрестье крашеной рамы. Зажмурилась. Потир князя Василия Темного только этого и ждал: соткавшись из клубящегося мрака, блеснул цветными каменьями, демонстрируя узорный золотой бок. Мы, мол, вашего Грааля заморского ничем не хуже!

Или ты в армии не служила, товарищ заместитель командира эскадрона? Потому и эскадронным не стала. Два раза представление подавали, но в штабе полка и слушать не хотели. Как брякнул один субчик из недорастрелянных «спецов»: «Поберегла бы, девица, свою ретивость для семейной жизни!»

Когда передали, объясняться пошла, чуть не убила беспогонного – прямо при полковом комиссаре. «Спец» извинился, но мнения отнюдь не изменил.

Зотова открыла глаза, прогоняя глумливый блеск золотой обманки, и рассудила: так ей и надо. Однако и каяться не спешила. Щелкнуло начальство по носу, зато, что задумано, то и сделано, совесть чиста. Разве что следовало и вправду выправить пропуск и зайти в Патриаршую ризницу. А вдруг этот Грааль, будь он трижды неладен, на полочке рядом с княжьим потиром стоит, никем не узнанный, без таблички и надписи? Товарищ Соломатин, в существование Чаши Христовой не веривший, тем не менее такой вариант вполне допускал.

Пора была возвращаться к «стружке». Утром она получила целых четыре папки, успев просмотреть всего одну.

* * *

Комната Техгруппы встретила ее привычным стуком «ремингтона» из открытой внутренней двери. Товарищ Петрова на посту! Столы же пустовали, кроме крайнего справа, за которым сидела Сима Дерябина, маленькая, черноволосая, в старом перешитом платье, тоже черном. Работала – острый нос целился прямо в бумаги, словно желая к столу их пришпилить.

Сибирская подпольщица тоже на боевом посту.

Перед тем как они с Симой познакомились, Вася Касимов предупредил, чтобы Ольга не удивлялась и лишнего не спрашивала. Все равно не ответят.

В конце марта 1919-го в занятом колчаковцами Томске состоялась Всесибирская партийная конференция. Часть делегатов арестовали еще в дороге, поэтому приходилось соблюдать тройную осторожность. Член Сибирского областного комитета РКП(б) товарищ Дерябина отвечала за безопасность. Никто из участников не знал, где находится место проведения заседаний, поскольку попадал туда через две, а то и три нелегальных квартиры. Для верности решили никого не выпускать до самого конца работы – в том же помещении и спали, и обедали. Провала удалось избежать.

Предосторожности были не лишними – делегат от Челябинска оказался агентом контрразведки. Он и указал сыщикам на Симу. За ней установили слежку и вскоре арестовали – уже в Екатеринбурге, куда она приехала, надеясь перейти фронт.

Когда через несколько месяцев город заняли красные, Симу нашли в тюремной больнице. Она была жива, но могла лишь улыбаться, и то левой половиной лица. Правая часть тела оказалась полностью парализована, исчезла речь, плечи и спину покрывали глубокие, плохо зажившие шрамы.

Орден Боевого Красного Знамени РСФСР товарищу Дерябиной вручали в госпитале.

Паралич постепенно прошел, но правая часть лица оставалась недвижной, не восстановилась и речь. Приходилось писать самые нужные фразы на обрывках бумаги. Сима, оформив инвалидность, выпросила у знакомого трофейный револьвер и принялась приводить его в порядок. Стреляться из нечищенного оружия орденоносец Дерябина не считала возможным.

Друзья подоспели вовремя. Отняли револьвер, сумели успокоить. Симу устроили на тихую службу, где требовалось лишь подшивать бумаги. Девушка терпела, честно возилась с документами, но вскоре вновь начала подумывать о трофейном «стволе». К счастью, пришла телеграмма из Столицы. Руководитель Сибирского бюро товарищ Смирнов лично рекомендовал Симу для работы в аппарате Центрального Комитета.

В Техгруппе бывшей подпольщице поручали самые сложные дела. Два раза выписывали премию, а за один случай девушку благодарил лично товарищ Троцкий.

* * *

Ольга присела за свой стол, поворошила бумаги. Заниматься «стружкой» совершенно не хотелось. Товарищ Зотова воззвала к собственной сознательности, протянула руку к ближайшей папке…

Ай!

Маленький, сложенный из бумаги «голубок» клюнул точно в запястье. На миг почудилось, будто она снова в гимназии. Классная дама на миг отвернулась…

Кто у нас тут такой меткий?

Орденоносец Дерябина подмигнула левым глазом и приложила палец к губам. Ольга встала, оглянулась для верности. А нет ли в комнате белогвардейского шпиона? Не обнаружив такового, подошла.

– Случилось что, товарищ?

В руках у бывшей подпольщицы – небольшой конверт. По желтой бумаге – неровные карандашные буквы. «Техническая группа. Товарищу Зотовой О. В.». Ни входящих, ни исходящих, ни номера.

Ольга взглянула недоуменно. Сима, улыбнувшись, кивнула на одну из папок. Открыла, ткнула в середину пальцем. Никак внутрь вложили? Давненько такого не бывало!

Между тем Дерябина взяла карандаш, пододвинула маленький лоскуток бумаги…

«Если надо, обращайся!»

Ольга, поблагодарив безмолвным кивком, отошла на шаг, взвесила конверт на ладони. Не иначе кто-то по старой памяти решил про «культ личности» написать.

Ошиблась. Письмо оказалась коротким, всего три строчки.

«Верстовский и Нащокин, Андреевский храм.

Подруга моряка, вернувшегося из страны, где перевал несет беду, и тот, кому правая часть мира темна.

Вместе пришли, уехали вместе».

* * *

Ольга, спрятав послание, добралась до ближайшего стула, но садиться не спешила. Правая часть мира была темна, левая тоже. Почему-то подумалось о карте острова Сокровищ, а заодно о Пляшущих человечках англичанина Конан Дойля. Если это розыгрыш, то дурацкий. Верстовский – композитор, «Аскольдову могилу» написал, Нащокин – Пушкина друг…

Легкое прикосновение к плечу. Сима, незаметно оказавшаяся рядом, глядела вопросительно.

– Шутки шутят, – прохрипела кавалерист-девица, игнорируя всякую конспирацию. – Высокое дерево, понимаешь, на плече Подзорной Трубы, слитки серебра в яме, йо-хо-хо и бутылка рома.

Достав листок, вновь взглянула на три короткие строчки. Чушь! Пожала плечами, отдала письмо подпольщице.

– Может, тебе интересно будет?

Для себя уже решила – разыграли. Скучно товарищам глупые письма читать, сами решили за дело взяться. А может, ее подбодрить задумали, романтики в служебный быт добавить?

Сима уже сидела за столом. Бумаги отодвинула в сторону, письмо прямо перед собой уложила. В руке – карандаш, бледные губы сжаты. Интересно, что она там увидеть могла?

Удивлялась Ольга недолго. Резкий жест рукой, нетерпеливый взгляд. Остроносая что-то учуяла.

Товарищ Зотова, послушавшись, вернулась обратно к столу. Что с письмом? Первая строчка карандашом обведена. Неровный тонкий овал… Грифель завис над бумагой, подчеркнул слово «Андреевский».

– И что с того? – не поняла замкомэск.

Карандаш, явно возмутившись, дернулся, нарисовал два креста с перекладиной – и возле Верстовского, и возле Нащокина. Померли, значит. Затем скользнул под овал, впился в бумагу:

«Ваганьково! Кладбище!»

Ольга лишь рот раскрыть сподобилась. Вот оно, значит, что! Сама она родом не из Столицы, на Ваганьковом бывать не приходилось, какой там храм (сейчас уже закрыли, поди!), знать не могла. Но и Сима не местная, из Сибири приехала.

Ну, молодец!

Карандаш между тем обрушился на вторую строчку. «Моряк», «страны», «перевал». «Перевал» – подчеркнуто дважды.

– Не понимаю, – честно призналась Ольга. – Плохой перевал, беду несет.

Карандаш вновь впился в бумагу. На этот раз буквы оказались иностранными: «We took our chanst among the Khyber 'ills»! Зотова еле успела сообразить, что это не французский, а карандаш успел подсказать: «Хайберский перевал! Киплинг! Афганистан!»[15]

Совсем непонятно! Киплинг – как известно, бард империализма, во время Гражданской призывал поливать Россию бензином, чтоб горела ярче[16]. Но удивляться было некогда. Допустим, Афганистан. Оттуда приехал моряк, видать, искал там море, да найти не сподобился.

Моряк?! У Зотовой перехватило дыхание.

– Наш полпред! Товарищ Раскольников, бывший мичман флота… Его подруга… Нет, жена – в посольство мамзелей не таскают.

Сима быстро кивнула, а неутомимый карандаш уже успел нацарапать нужную фамилию, вслед за ней – имя с отчеством.

– Лариса Михайловна, значит, – негромко проговорила Ольга. – Слыхала о ней, боевая, говорят, дамочка.

Что получилось? Среди могил Ваганьковского кладбища прогуливались Лариса Михайловна, бывшая супруга товарища Раскольникова, и тот, кому…

Узкая ладонь подпольщицы легла на лицо, закрывая правый глаз, но Ольга уже знала ответ.

– …Кому правая часть мира темна.

Виктор Вырыпаев.

* * *

Страх прошел, сменившись полной ясностью. Выбор прост: Черная Тень далеко, секретарь ЦК Ким – рядом. Ложь не простят.

Леонид помолчал немного, собираясь с мыслями, посмотрел начальнику прямо в глаза.

– Товарищ Ким! Агасфером называл себя человек, присутствовавший на моем расстреле. Если точно, двое нас там было, профессор Артоболевский и я…

Рассказывал недолго, в пять минут уложившись. Промолчал лишь о Блюмочке, которому к стенке стать еще предстояло. Незачем Яшку впутывать.

– Тускулу, значит, вам обещали?

Товарищ Ким, достав из нагрудного кармана трубку, закусил зубами мундштук, поглядел без улыбки.

– Зотова – честный и умный человек, прекрасный работник. Но я ей не доверяю и доверять не буду. Однажды она солгала, пусть даже из лучших побуждений. С ней вместе работал один молодой парень, бывший командир батальона. Признаться, я имел на него очень большие виды. Велел проверить биографию, просто так, для порядка. Он тоже лгал, скрыл свою службу у Махно. Это не мелочи, товарищ Москвин. «Верный в малом и во многом верен, а неверный в малом неверен и во многом». Надеюсь, вы еще помните Писание? «А негодного раба выбросьте во тьму внешнюю, там будет плач и скрежет зубов».

Секретарь Центрального Комитета большевистской партии цитировал Библию. Леонид прикинул, что это, пожалуй, еще невероятнее, чем Тускула.

– В Писании не силен, – спокойно ответил он. – Я чекист, товарищ Ким, что такое служебная тайна, знаю. А еще знаю, что лишние вопросы задавать нельзя. Если мне доверяют секрет, значит, так нужно Центральному Комитету. Докладывать по этому поводу лично вам не считал возможным, потому что давал подписку. Там сказано – «никому не разглашать», значит, ни сослуживцам, ни девице знакомой, ни товарищу Троцкому…

– Ни товарищу Киму.

Голубые глаза блеснули. Кажется, начальство не в обиде.

– А что же вы мне Агасфера сдали? Потому что он подписки не потребовал?

Леониду представилась Черная Тень – прямо здесь, в углу кабинета. Впервые он не почувствовал страха. При свете дня таинственный товарищ Иванов смотрелся совершенно неубедительно.

– Агасфер меня вербовал, товарищ Ким, кстати, не слишком умело. Феликс Эдмундович нас учил: «Tani ryby – zupa paskudny, towarzyszy. – Учитесь работать красиво». Давить на человека, когда на него винтовки направлены, – для такого немного ума требуется. Я ему ничего не обещал, сказал, что подумаю. Считайте, что уже подумал. Конечно, на Тускулу попасть хочется, даже очень. Зацепило меня… Но я почитал документы, а в них сказано, что связь с Тускулой поддерживают не наши товарищи, а белогвардейцы-эмигранты, значит, Иванов либо мне лгал, либо он сам – враг. Тогда с ним и говорить не о чем.

Товарищ Ким взглянул странно, но ничего не сказал. Леонид между тем прикидывал, стоит ли продолжать. Пожалуй, да. Верный в малом и во многом верен.

– И еще… Агасфер сказал, что работает в Совнаркоме. Я выяснял, нет в Совете Народных Комиссаров человека с такой партийной кличкой. И в Центральном комитете нет. Значит, это секретный псевдоним, а тут уж, извините, заговором пахнет. Нет, не хочу!..

Начальник, кивнув, медленно прошелся вдоль стола.

– Заговор, значит… С суждением вы поторопились, но проблему видите верно. Садитесь, Леонид!..

Впервые товарищ Ким назвал его по имени. Бывший старший уполномоченный осторожно присел на край стула. Если начальство не вызвало конвой, а вроде как по душам говорить собирается, что из этого следует?

«Вербовка, понятно!» – пожал плечами чекист Пантёлкин, само собой, мысленно.

– Прежде всего о том, что вам рассказал Агасфер. Вы поняли его так, что кому-то в руководстве страны открылась дорога в Будущее. Скажу сразу – нет. Нашего Будущего мы не знаем и знать не можем, его еще не существует. Зато есть нечто иное. Наш мир – не един, миров очень много, и в каждом – своя История, похожая на нашу, но все-таки немного другая. Такое, конечно, понять нелегко… Вообразите, что мы верим, будто Земля плоская, а звезды – огоньки на небесной тверди. И вдруг узнаем о планетах, звездных системах, о том, что Солнце – всего лишь небольшая звезда на краю галактики. Сразу ли поверим? Поэтому не пытайтесь представить, примите пока как данность. Вы можете спросить, почему такое открытие прячут, не кричат о нем на каждом углу? Гипотеза о множественности миров известна давно, а несколько лет назад в специальных научных журналах появились статьи, где приводятся достаточно убедительные доказательства. Но это пока заинтересовало немногих, Америку мало открыть, надо еще растрезвонить о ней по всем городам и весям. Но с этим ученые не спешат, слишком серьезный вопрос.

Леонид и сам не заметил, как встал. Удивился лишь, когда увидел перед собой залитое дождем оконное стекло. Нет, так в шпионы не вербуют! Чего хочет от него начальник? Чтобы принял как данность?

– Товарищ Ким, если верить Агасферу, мы не просто знаем об иных мирах, но можем с ними связаться. А вот это, по-моему, уже тайна. Думаю, «странные технологии» – как раз оттуда.

– Да, это тайна. Часть ТС действительно, как вы говорите, оттуда, но не это главное. Взгляните сюда!..

Товарищ Ким стоял возле шкафа. В руке – том в бордовой палитурке. Леонид не без опаски подошел, протянул руку. Книга оказалась неожиданно легкой, и бывший чекист, вспомнив типографскую молодость, решил, что бумага наверняка лучшего сорта, тонкая и белая.

– В одном из миров История ушла вперед, ненамного, на несколько десятилетий.

– «История Всесоюзной коммунистической партии (большевиков). Краткий курс. Под редакцией комиссии ЦК ВКП(б)», – прочитал товарищ Москвин, не слишком удивившись. – Этой весной в ЦК кто-то распространял документы о «культе личности» и будущих репрессиях. Отсюда взято, товарищ Ким?

Начальник кивнул:

– В том числе и отсюда. В этом варианте Истории партию и страну возглавил Иосиф Виссарионович Сталин. Рассказывать не буду, потом прочтете сами.

Книга вновь исчезла в шкафу.

– Присядем…

На этот раз оба закурили. После первой затяжки Леонид окончательно поверил, что арест откладывается. Оставалось узнать, что от него хотят.

– Вы наверняка слыхали о Третьем – Цветочном – отделе, – негромко заговорил товарищ Ким. – Как и о том, что именно я его возглавляю. Не верю, чтобы Блюмкин вам не рассказал.

– Было, – согласился Леонид, не вдаваясь в подробности.

– Тогда вы должны понимать, что секреты Центрального Комитета – как раз по моей части. Кто такой Агасфер, я знаю. Об этой личности давно ходят легенды, порой весьма забавные. Считают, например, что это некий демон из иного мира, способный вселяться в людей и диктовать свою волю. Скажем, лет тридцать назад он завладел телом Вождя и с тех пор успешно руководит большевистской партией. Вождь заболел, и он начал готовить себе новую оболочку, чтобы снова стать самым главным.

– В Сталина вселился? – Леонид кивнул в сторону книжного шкафа. Идея и вправду показалась ему весьма забавной.

Товарищ Ким, усмехнувшись в ответ, тоже поглядел на шкаф.

– Бедный Коба!.. Тот, кто это придумал, плохо знает Иосифа Джугашвили. Он и без всяких демонов способен наломать дров, панымаишь. А истина проста. Агасфер – коллективный псевдоним, им могут пользоваться несколько высших руководителей партии и страны. В первую очередь, конечно, Вождь, но и кроме него еще как минимум трое. Псевдоним используется в документах высшей секретности. Представьте, что вражеский агент сумел получить на руки протокол заседания Политбюро. Там идет речь о некой тайной операции, за которую отвечает не Вождь, не Троцкий и не Каменев, а товарищ Агасфер. Кто это такой, знают только те, кто непосредственно решал вопрос. Врагу остается лишь теряться в догадках. Спросите, кто вас вербовал? Не знаю, но попытаюсь выяснить. Едва ли с вами разговаривал лично Троцкий или, допустим, Зиновьев.

Бывший старший оперуполномоченный согласно кивнул:

– Не того полета я птица. Поручили сотруднику, разрешили Агасфером назваться, чтобы туману напустить. И чтобы намекнуть: мол, с самого верха интересуются.

Говорил, а сам в сторону смотрел, не в глаза. Не слишком в такое верилось. Секретный псевдоним – не галоши, чтобы его в пользование давать. И сам Агасфер, он же товарищ Иванов, никак не походил на обычного агента.

Товарищ Ким, однако, спорить не стал, то ли был согласен, то ли спешил закруглить вопрос.

– Сделаем так, Леонид. Не хочу быть голословным. С завтрашнего дня приходите в Сенатский корпус, в известную вам комнату. Я распоряжусь, чтобы вам предоставили все необходимые материалы. Почитаете, а потом поговорим.

Крепкое рукопожатие, улыбка, острый, внимательный взгляд. Товарищ Ким отпускал его – живого.

Оказавшись в коридоре, товарищ Москвин аккуратно закрыл дверь, сделал два шага по коридору. Остановился, запрокинул голову.

И беззвучно захохотал.

2

Телеграмму пришлось порвать, хоть и жалко было. На этот раз весточку прислал не Дмитрий Ильич, а сама шкодливая Наташка. Ольга даже удивилась. Знакомы хорошо если неделю, а ведь помнит! В коротких строчках все казалось понятным: жива, здорова, погода отличная. И только последняя фраза смутила: «Нас теперь тут много». «Нас» – кого? Детишек, отдыхающих в крымском санатории, – или тех, кто прежде жил в «Сеньгаозере»? Если так, то откуда они в Крыму?

Спросить было некого, и Зотова решила не томить душу, понадеявшись на доктора Ульянова. Не тот он человек, чтобы ребенка в обиду дать!

Выйдя из здания Главного телеграфа, девушка направилась вверх по Тверской. С работы она ушла пораньше, выписав местную командировку, и теперь решила использовать время с толком. Одно из писем, пришедших в Техгруппу, было написано репортером «Известий» М. А. Огневым, защищавшим изобретателя с подозрительной фамилией Унгер от происков целой стаи бюрократов. Репортер заявлял о готовности немедленно явиться в ЦК для личного доклада в любое время дня и ночи, но бывший замкомэск решила зайти в редакцию сама. Созвониться удалось быстро, и теперь Ольга пробиралась сквозь густую толпу, прикидывая, что еще можно узнать в штабе главной советской газеты, кроме драматической истории трактора «Запорожец».

Встретились прямо в редакции, в небольшом, отгороженном фанерой закутке. Репортер, носивший столь боевую фамилию, сразу же предложил называть его просто Мишей. На Михаила и тем более Михаила Аркадьевича он и вправду не походил. И ростом не вышел, и статью, зато оказался решителен и горяч, словно паяльная лампа. Перед Зотовой немедля воздвиглась целая пирамида документов, увенчанная небольшой деревянной моделью нового трактора – чуда советской технической мысли. Чудо потребляло сырую нефть с прожорливостью дредноута, двигаясь с крейсерской скоростью в два километра в час, причем исключительно по прямой. Поворот и остановка не предусматривались, равно как и ремонт. Все эти мелочи Миша предлагал смело игнорировать, ибо главное заключалось не в них, и даже не в самом «Запорожце», а в трудовом энтузиазме трудящихся масс.

Сей вывод был подкреплен наглядной демонстрацией модели. Деревянный трактор, зигзагом пробежав по комнате, уткнулся в ножку стула и с достоинством перевернулся.

Ольга вспомнила техническое заключение наркомата, но решила не заострять, тем более Миша перешел к следующей песне своей Илиады – описанию героической борьбы с ордами озверевших чиновников за спасение первого советского сыронефтяного трактора. Бывший замкомэск поняла: самое время применить военную хитрость. Походя обмолвившись, что читала «Известия» еще на фронте, она поинтересовалась, давно ли работает в газете сам Миша и как здесь вообще идут дела. Этого оказалось вполне достаточно – о любимой газете товарищ Огнев был готов рассказывать часами. Ольга, выслушав первый пенный вал редакционных новостей, вспомнила, как в уже далеком 1918-м читала очерки о борьбе за Казань, написанные очень талантливой женщиной. Кажется, ее звали Лариса Михайловна…

Теперь можно было смело звать стенографиста. Про знаменитую Ларису Михайловну, прозванную Красной Валькирией, Миша был готов рассказывать еще охотнее, чем про родную газету. Еще бы! Именно в «Известиях» печатались ее знаменитые «Письма с фронта», сюда она заезжала в перерыве между боями, выступала, читала стихи. Последний раз Красная Валькирия навестила «Известия» совсем недавно, после возвращения из далекого Афганистана.

Трактор был забыт. Миша, оседлав телефон, прозвонил по нескольким адресам и радостно доложил, что им необыкновенно повезло. Лариса Михайловна собирается в Германию, но перед отъездом намерена встретиться с читателями. Редакция «Красной нови», в шесть вечера, послезавтра.

Можно было прощаться, но Ольга, пожалев ни в чем не повинный «Запорожец», лично подняла модель и установила ее посреди стола. Трактор ей понравился. Вперед, не сворачивая и без остановок, – такое дорогого стоит. И ничего ему не сделается, железному.

Людям труднее…

3

После партсобрания пришлось задержаться. Товарищ Москвин не любил оставлять на столе не разобранные бумаги, а накопилось их за последнее время немало. Сам виноват – уже второй день в Сенатском корпусе пропадает, а письма из канцелярии продолжают прибывать. Конечно, можно было скинуть работу на Полунина, но рыжий артиллерист, высшими соображениями пока не отягощенный, распределит «стружку» и важные дела по справедливости, а не так, как следует. Леонид, достав из кармана недавно купленные часы-луковицу, прикинул расклад и решительно направился в кабинет. Компанию ему составил Василий Касимов, желавший проверить, отчего заедает замок сейфа «Сен-Галле» в комнате Техгруппы.

Товарищ Москвин управился первый, но не спешил уходить. Свободного времени оставалось еще навалом, и он решил, проявив солидарность, подождать старательного заместителя. В последнее время они общались редко, и бывший чекист был не прочь перемолвиться словцом-другим, пусть даже о совершенных пустяках. Порой не так важно, что именно человек говорит, главное – как.

Из Главной Крепости вышли вместе, но беседа не клеилась. Василий, постукивая тростью по булыжнику, думал о чем-то своем, а товарищ Москвин без особого успеха прикидывал, как бы разговорить парня. Спросить о серьезном? Не тот Касимов человек, чтобы сразу на откровенность пойти. Ответит односложно – и нырнет улиткой в раковину.

Выход нашелся быстро и совершенно неожиданно. Касимов, внезапно остановившись, покрутил головой и решительно заявил, что намерен выпить водки, не пьянства ради, а для поднятия настроения. Предваряя неизбежный вопрос, откуда в Столице водке быть, небрежно заметил, что голь на выдумки хитра. Пока заместитель Предсовнаркома товарищ Рыков решает вопрос о торговле высокоградусной, знающие люди его для себя уже разъяснили.

Товарищ Москвин поглядел на заместителя с немалым уважением. «Сухой закон», введенный еще Николаем Кровавым, продолжал действовать. Не так давно разрешили продажу легких вин и пива, но чтобы водка?!

Искомое обнаружилось совсем рядом, в закусочной при недавно открытом ресторане «Метрополь». Контрабандную водку, польскую и немецкую, разливали из нарзанных бутылок. Леонид подивился такой простоте, но Касимов пояснил, что рядом находится Лубянка, а тамошние товарищи имеют свой интерес. Не всем охота дамскими винами причащаться.

Первая пошла колом. Товарищ Москвин то и дело оглядывался, опасаясь встретить бывших сослуживцев, но быстро успокоился. Знакомых лиц не заметил, а те, что имелись, были заняты полезным делом.

Вторая пролетела соколом. Самое время затевать разговор, но Леонид вдруг понял, что о ерунде трепаться нет охоты, а о серьезном… Мало ли кто сидит за соседним столиком?

– А я вот прикинул, – первым нарушил молчание Касимов. – Скоро люди в закрытой комнате откровенничать не станут, остерегутся. Как говорили давеча, каждый коммунист обязан быть чекистом. Стало быть, один разговор – два доноса.

Кажется, он подумал о том же. Леонид вспомнил, что в первые годы сотрудники ВЧК и сами любили откровенничать, нисколько не опасаясь последствий, но уже к концу войны все стало быстро меняться.

– Троцкистско-бухаринские изверги, выполняя волю своих хозяев – иностранных буржуазных разведок, ставили своей целью разрушение партии и советского государства, – негромко проговорил он, – подрыв обороны страны, облегчение иностранной военной интервенции…

– Помню! – хмыкнул Василий. – До сих пор бумажки по рукам ходят. Говорят, в Орграспредотделе вся книжка целиком имеется – «Краткий курс». Подкузьмили тогда известного товарища с его «культом». А сейчас многие жалеть начинают.

Фамилия вслух произнесена не была, что бывший чекист полностью одобрил. Вдруг в распивочную зашел кто-то особо ушастый?

– В Орграспреде у этого «культа» полно сторонников, он их туда и насажал, пока при власти был. Чую, скоро дадут кому-то новый веник… Самый центровой отдел, важнее не бывает.

Об этом сегодня не раз вспоминали на собрании – и неспроста. Именно сотрудники «центрового» нарушили чинное благолепие очередного партийного сборища. Повестка не предвещала сюрпризов. Специально приглашенный ради этого случая товарищ Радек сделал доклад о положении в Коминтерне и перспективах Мировой революции. Таковая ожидалась в ближайшие месяцы, причем сам докладчик был намерен в скором времени отбыть прямо в центр намечающихся событий, город Берлин. Товарища Радека переполнял задорный оптимизм, даже синеватые стеклышки его очков сверкали как-то особенно воинственно. Три года назад Красную Армию позвали «На Варшаву! На Берлин!». Тогда не вышло, но теперь ей навстречу выступит Красная Армия Социалистической Германии!

После такого полагалось, дружно спев «Интернационал», столь же дружно поклясться умереть в борьбе «за это». Получилось, однако, совсем иначе. Первый же выступающий, воздав хвалу германским братьям по классу, усомнился в нашей готовности вовремя прийти им на помощь. Панская Польша, не пожелавшая в 1920-м стать «мостом» для РККА, за эти годы отнюдь не ослабла, но главная загвоздка даже не в «панах». Из-за мудрости отдельных товарищей в СССР того и гляди начнется собственная война, скажем, между Грузией и Абхазией. И что тогда с Мировой революцией будет? А если еще вспомнить призывы к расстрелу священников, то и за Российскую Федерацию поручиться нельзя. Не пришлось бы вместо Берлина вновь усмирять Тамбов!

Зал ахнул. Председательствующий, вместо того чтобы объявить следующего оратора, принялся шушукаться с президиумом. Над рядами стоял густой шум, кое-где пытались аплодировать и даже кричать «браво». Тогда-то Леонид и заметил, что самые шумливые и решительные – это прежде всего сотрудники всесильного Орграспреда, а значит, каша заваривается очень серьезная. Наконец на трибуну вышел сам товарищ Каменев. Мягко попеняв предыдущему оратору за несдержанность и пессимизм, он заверил, что Центральный Комитет не допустит ни нового Тамбова, ни грузино-абхазской войны. Намеки же на последние письма Предсовнаркома он отвергает с порога. Разве не благодаря мудрости Вождя в стране наконец-то наступил покой? Не он ли предложил и сумел провести в жизнь НЭП – столь необходимый стране второй «Брестский мир», на этот раз с крестьянством?

Лев Борисович явно ждал аплодисментов. Они последовали, но уж больно жидкие. Из задних рядов прокричали нечто малоприятное о «культе личности». Помянули и первый «Брест», отдавший Украину немцам, а Грузию туркам. Прения пришлось срочно свернуть. Резолюцию так и не приняли, ограничившись благодарностью в адрес докладчика. Под самый занавес встал один из сотрудников Орграспреда – высокий парень с орденом на красной бархотке, предложив всем желающим приходить к ним в отдел для продолжения дискуссии.

Стало ясно, что летнему затишью пришел конец. Не успокаивало даже то, что никто из Техгруппы к смутьянам открыто не присоединился. Молчание – не всегда знак согласия.

* * *

– Мне, Леонид Семеныч, семнадцатый год на ум пришел, – Касимов поднял рюмку повыше, поглядел с прищуром. – Тогда водку в чайниках подавали. Помнишь?

Василий именовал начальника исключительно с «ичем», несмотря на все просьбы и даже протесты. Убедившись, что упрямого парня не переспорить, товарищ Москвин и сам стал обращаться к нему по отчеству.

Леонид тоже взялся за рюмку, поглядел по сторонам.

– Мне, Сергеич, тогда и шестнадцати не стукнуло. Непьющий был, даже не нюхал еще. Давай по последней и пойдем. Не слишком тут уютно.

Его спутник, однако, не спешил.

– Я еще чего тот год вспомнил? Свергал тогда народ Николашку Кровавого. А как свергал, не забыл? Ты же тогда жил в Питере.

Это Леонид помнил во всех подробностях.

– Просто свергали. Сначала в полицейском участке побили стекла, потом городового ловили. Осмелели – и стали у офицеров погоды срывать. А кто оружие добыл, отправился с обысками в те квартиры, что побогаче.

Оглянувшись на всякий случай, прибавил шепотом:

– Я бы сейчас, Сергеич, это хулиганье через одного бы пострелял, а прочих на Соловки отправил, чтоб дурь выморозить. А тогда хоть и глупый был, но все равно уже осенью на патрулирование попросился, чтобы на улицах спокойнее стало.

Касимов кивнул одобрительно.

– Я тебя, Леонид Семеныч, с первого дня, как познакомились, за самого сознательного почитаю. Но вот вопрос. Тогда в феврале что генералы, что министры труса спраздновали. А почему сам Николашка в Питер не приехал с полком гвардейским да не устроил разбор по всем правилам с занесением на надгробие? Только не говори, что дурак был: когда вода к горлу подступит, всякий поумнеет.

Таких подробностей товарищ Москвин не знал и лишь развел руками.

– Тогда и вправду, пора. Допиваем и уходим, – совершенно нелогично заключил Василий.

На улице уже стемнело. Леонид, достав часы-луковицу, щелкнул крышкой и вперед поглядел, где сквозь сумраки летели чугунные кони Большого театра.

– Мне туда, Сергеич, к фонтану. Если хочешь, проводи.

Касимов, невозмутимо кивнув, ударил тростью о парапет.

– Отчего ж не проводить? А не приехал Николашка в Питер потому, что железную дорогу напрочь перекрыли. Писали тогда в газетах, что пролетариат постарался, но скоро и правда выплыла. В железнодорожном министерстве нужные люди сидели, они и отдали приказ. Не просто поезд царский задержали, а загнали на станцию Дно. Там Николашку и прищучили.

– Толково сработано, – оценил бывший старший оперуполномоченный. – А ты это к чему-то вспомнил или просто так?

Касимов ответил не сразу, подождал, пока дорогу перейдут. Остановился, вновь тростью пристукнул.

– Ну вот тебе и фонтан, Леонид Семеныч. Сказал я это к тому, что от Могилева, где Ставка царская была, до Питера куда ближе, чем от Тифлиса до Столицы. Это я не к тому, что враги народа Предсовнаркома в Грузии заперли. Умный человек старый прием повторять не станет, новый выдумает, еще позаковыристей. Ты сам видел, как Вождь в путь-дорогу собирался и в поезд садился?

Бывший чексит, еще более удивишись, покачал головой.

– Ну, счастливо на фонтан поглядеть!

Руку пожал – и был таков. Леонид даже рот закрыть не сподобился. Это же на что товарищ Касимов намекает? Вождь уже больше месяца и вправду в Тифлисе, письма оттуда пишет. Это если, конечно, газетам верить…

* * *

– А не угостите девушку папиросой?

Мурка незаметно подошла сзади, взяла под локоть.

– Стою у фонтана, скучаю, принца своего жду, воздыхателей спроваживаю. А ты, Леонид Семенович, никак без меня гулять начал?

Товарищ Москвин вынул из кармана пачку «Марса», раскрыл, протянул не глядя.

– Парня, что со мной был, хорошо рассмотрела?

– Не беспокойся, срисовала, как живого, – девушка щелкнула зажигалкой. – Что сделать с ним надо? Полюбить да обласкать – или сразу ножичком в печень?

Леонид достал папиросу, привычно смял мундштук гармошкой.

– «Кукушка лесовая нам годы говорит, а пуля роковая нам годы коротит…» Еще не знаю, гражданка Климова. И очень плохо, что не знаю.

4

В годы давние, довоенные, гимназистка Оленька Зотова учила древнегреческий. Тяжелый язык, вязкий, словно клейстер, да еще и мертвый. Кому он вообще нужен, если на физику и математику времени не хватает? Отец объяснил: в сложности и дело. Сможешь выучить, прогрызешь зубами, значит, любую иную мудрость станешь семечкам щелкать. Так что не сдавайся, Ольга Вячеславовна, грызи!

Делать нечего, грызла, первой в классе была.

В учебнике Соболевского, где вся мудрость древнегреческая собрана, встречались маленькие, на два абзаца рассказики, само собой, про Грецию. Некоторые она до сих пор вспоминала. Вот, скажем, зачем спартанские воины перед боем обязательно марафет наводили, прически делали?

Ольга, взяв со стола зеркало, погляделась без всякого удовольствия. А затем, товарищ заместитель командира эскадрона, что красивые еще краше становились, а остальным полагалось супостатов пугать. Вопросы есть?

У отражения вопросов не имелось, одна лишь готовность устрашить врага. А у нее же самой таковые были. Самый простой: чего надеть? Не в том даже дело, что в «Красной нови» соберутся писатели с поэтами и прочая интеллигентская публика. Ее туда и без бриллиантов пустят, но лишнего внимания привлекать все-таки не стоит. На службе синей гимнастеркой никого не удивишь, и галифе многие носят. А вот среди чистой публики в костюмчиках и платьицах ее наряд сразу вызовет лишние взгляды. Хорошо еще, в запасе юбка с блузкой имеются. Простенькие, на колене сшитые, но хоть казармой не отдают. И сумочка – пистолет спрятать.

Переоделась, вновь в зеркало взглянула. Р-разбегайсь, враги!

Ничего особенного Ольга не планировала, идти решила исключительно наобум, словно в ночную разведку. За единственную ниточку подержаться хотелось – ту, что к пропавшему сослуживцу ведет. Товарищ Касимов предупреждал не зря, значит, ни у начальства правды не потребуешь, ни в милицию не заявишь. Остается Лариса Михайловна, Красная Валькирия. Аноним, письмо приславший, мог соврать или перепутать, но вдруг?

Пистолет заряжен, удостоверение на месте… Подумав, Ольга положила в сумочку недавно купленный блокнот вместе с карандашом. Авось пригодится!

* * *

О Феб, сожми узду в протянутой ладони!
По золотым следам пылающего дня
Да повлекут тебя торжественные кони,
На облачных путях копытами звеня…

Лариса Михайловна читала стихи. Выходило это у нее излишне торжественно, даже с подвыванием, но публике определенно нравилось. Хлопали, ладоней не жалея, требовали еще. А поэтессе иного ничего и надо, стихов у нее целый мешок, на десять встреч хватит.

Пусть раб порвет, смеясь, извечные вериги,
Услышав мерный гул серебряной квадриги.
Неутолимый зной, мучительный и сладкий,
На землю да падет, как звонкая праща,
Немолчно-шумный лес заполонит украдкой
И там рассыплется, на листьях трепеща…

Народу в небольшом зале редакции собралось с излишком, даже в проходах стояли. Если бы не Миша Огнев, Ольга бы точно потерялась. Репортер оказался на высоте – встретил, места поближе к сцене отыскал, давал пояснения по ходу действа, о собравшихся не забывая. Здоровяк в первом ряду, в черный костюм облаченный, оказался Маяковским, худая тетка на два кресла дальше – упаднической поэтессой Ахматовой, вдовой контрика Гумилева. Товарища Радека, дежурного спутника жизни Валькирии, Зотова узнала сама. Примелькался!

И вдруг, забыв слова стыдливости и гнева,
Приникнет к юноше пылающая дева…
Еще, о Гелиос, о царственный Зенит!
Благослови сады широкогрудой Гебы…

Он-то и подбил Ларису Михайловну на поэзию. Народ про Афганистан спрашивал, про революционную Азию, но Радек вмешался, предложив почитать стихи. Видать, не слишком хороши дела в Афганистане, неспроста Валькирия ноги оттуда сделала, бросив мужа-моряка.

Ольга вспомнила чью-то шутку. Карл Радек, если коротко – К. Радек. «Крадек» – по-польски «вор». Родом же товарищ Крадек аккурат из Польши.

Благослови шафран ее живых ланит,
На алтаре твоем дымящиеся хлебы,
И пьяный виноград, и зреющие сливы,
Где жертвенный огонь свои прядет извивы.

Слушать такую нудятину было тяжко. Впрочем, Ольга почти и не слушала – смотрела, а еще больше думала. Не сходилось что-то. Саженная плечистая тетка при амбициях и бриллиантах с Гебами и Фебами в голове – и скромный, тихий Виктор Вырыпаев. Конечно, бывший батальонный – парень что надо, за такого всякая правильная девушка двумя руками схватится. Но эта? В светлых холодных глазах чуть ли не божественность плещется, подбородок, словно нос линкора, мировой простор рассекает, белы ручки вовек за холодное не брались, с двадцати шагов видать. Не барыня даже – боярыня. Такая на инвалида в старой гимнастерке и смотреть не станет, побрезгует.

Может, они родственники дальние? Или знакомый имелся общий, с фронта, к нему на могилу и ходили?

Гадать не имело смысла, можно было лишь подивиться. Интересно, что такая цаца на войне делала, кроме как очередному мужу бока согревала? Или бриллианты – всего лишь видимость, а под блеском и мишурой кто-то иной прячется, куда более опасный?

Стихи, к счастью, кончились, пошли вопросы. Тут уж Ольга откровенно заскучала, ибо речь шла то об имажинистах, то вообще о Филиппе Маринетти и его «Красном сахаре». Миша Огнев, тихо просидевший всю встречу, тоже отличился – полез спорить о каком-то дадаизме. Были вопросы и поинтереснее, про тот же Афганистан, но Лариса Михайловна таковые игнорировала, пояснив с улыбкой, что скоро напишет книгу, в ней-то все и будет.

Спросили о Берлине, куда Валькирия была намерена вскоре отъехать. Вопрос вдохновил, Лариса Михайловна, воздев руки к потолку, громовым шепотом помянула Мировую революцию, но, взглянув на невозмутимого Крадека, предпочла сменить тон. В Германию, как выяснилось, ее зовут давние литературные знакомые, желающие издавать журнал, посвященный современной поэзии. А если и в самом деле случится Мировая, читатели получат еще одну книгу.

Стало ясно – тетку заносит. Не привыкла барыня-боярыня за речью следить и мысли прятать. Ну если так…

Ольга украдкой взглянула на соседа, но Миша был весь на сцене, только из штанов не выскакивал. Девушка, открыв сумочку, достала блокнот. Вот и карандаш пригодился!

«Где Виктор Вырыпаев?»

Написав, прикинула, не стоит ли помянуть Ваганьково, но воздержалась. Вырвала листок, сложила, передала вперед. Валькирия между тем сцепилась с Маяковским. Тот, встав без спросу, принялся громить старое искусство вообще и поэзию в частности. Припомнив читанное сегодня стихотворение «Эрмитаж», поэт пожелал музею гореть фабрикой макаронной, стихи же призвал писать понятные пролетариату, потому как улица корчится безъязыкая.

Валькирия взвилась, блеснув ледяными очами, и ринулась в бой.

Ольга терпеливо ждала. С Маяковским была полная ясность. От фронта прятался, предпочитая писать агитки, отличался редким умением искать и находить выгодные кормушки, из партии же вылетел за участие в грабежах вместе с бандой анархистов. Недавно ЦК в очередной раз отклонил его заявление о восстановлении в РКП(б). Как выразился один знающий товарищ, Маяковскому следует платить, но целоваться с такими, как он, не принято.

Поэта, наконец, удалось усадить, и Лариса Михайловна вновь принялась отвечать на записки. Зотова между тем прикидывала, не могла ли тетка каким-то образом пересечься с Виктором по делам служебным. В аппарате ЦК Валькирия не числилась, в Главной Крепости если и бывала, то редко. Через товарища Радека? Но Крадек тоже не имел никакого отношения к Техгруппе, его удел – в Коминтерне.

Оставалось списать все на случайность. Вдруг они пришли на кладбище порознь и только там познакомились? Помог, скажем, Виктор этой белоручке ведро с песком принести. Но в письме сказано «вместе». «Вместе пришли, уехали вместе».

Ага!

Свою записку Ольга узнала сразу – на видном месте пристроилась, поверх всех прочих. Валькирия, однако, выбрала не ее, а соседнюю, и принялась отвечать. Ольге почудилось, будто она играет в карты, в окопную «железку». Какая масть выпадет? Не подведи, фронтовая удача!

Наконец-то! Взяла, развернула, скользнула равнодушным взглядом:

«Где Виктор Выры…»

Обрезало. Холеные пальцы скомкали ни в чем не повинный листок, сжались в кулак…

– Кто?! Кто это написал?

Даже не крикнула – проорала, словно мертвеца пред собой увидев. Взвившись над столом, махнула рукой, выронила смятую бумажку, вцепилась ногтями в пуговицу на горле.

– Кто?!

Подскочил Радек, схватил за плечо, принялся успокаивать. Затем повернулся к залу, пытаясь унять взметнувшийся к самым люстрам шум. Валькирия, впрочем, уже пришла в себя. Шагнула вперед, вскинула голову, дернула яркими губами.

– Все в порядке, товарищи! Фамилия показалась знакомой, был у нас на Волге, на славном боевом корабле «Ваня-коммунист» такой товарищ. Погиб у Пьяного Бора, ушел на дно вместе с кораблем. Вспомнила я его, и зашлось сердце, словно заново все увидела, через душу пропустила… Но – обозналась, чуть другая фамилия у товарища была – Воропаев…

Много еще говорила: про героев-балтийцев, про десант у Казани, про то, как сам товарищ Троцкий их в бой провожал. Потом, стихи подходящие вспомнив, прочла под аплодисменты.

Ольга уже не слушала. Главное сказано, всего два слова, зато правдивые. «Зашлось сердце». С чего бы твоему сердечку заходиться, Лариса свет Михайловна? Хотелось встать да в лоб спросить – при всех, чтобы свидетелей было побольше. А еще лучше вниз спуститься, к подъезду, где авто боярыню поджидает, разъяснить шоферу, пассажирку подождать…

Понимала – нельзя. Ничего нельзя: ни у товарища Кима спрашивать, ни с этой придумщицей откровенничать. Даже смотреть на нее не стоит, чтобы глазами лишний раз не встречаться. Вдруг почует?

* * *

Вдохновленный встречей, Миша Огнев долго не мог успокоиться, повторяя, что это все следует немедленно записать для истории, ибо о таких людях будут вспоминать и через век, и через два. Затем призвал восхититься скромностью Валькирии, никогда не хвастающей собственными подвигами. А зря! Он сам был свидетелем, как летом 1918-го около Свияжска Лариса Михайлова лично участвовала в спасении фронта от развала. 2-й Петроградский полк, бросив позиции, побежал, за что и был подвергнут «децимации». Расстрельщики, такие же рабочие, поначалу отказались убивать, но Лариса Михайловна лично выступила перед ними, убедив выполнить свой тяжкий, но необходимый долг. Потом вся армия повторяла ее слова о том, что новому мира не требуется лживая формальная справедливость, его удел – справедливость высшая, истинно пролетарская…

Воздав хвалу Красной Валькирии, репортер бросил внимательный взгляд на свою спутницу и внезапно предложил пойти в ресторан, дабы отметить столь интересно начавшийся вечер, присовокупив, что только сегодня получил неплохой гонорар за статью о «Запорожце».

Ольга отказалась.

5

Первый расстрел, в котором участвовать довелось, Леонид помнил плохо. Весь день на улицах мерзли, следили за офицерами, что собрались ехать на Дон. Вражины попались хитрые, в засаду не шли, наружное наблюдение замечали сразу, вдобавок оказались мастерами на предмет переодеваний и прочих клееных бород. Жора Лафар сразу понял: не просто ловкость тут, а специальная подготовка. Потом, когда офицеров все-таки проследили и взяли, выяснилось, что верховодил среди них некий жандармский чин. Но это потом, а в тот январский вечер 1918-го молодой чекист Пантёлкин вернулся на Гороховую злой и смертельно усталый. Хотел служебное оружие сдать, не успел – кликнули. Вместе со всеми, кто с дежурства пришел, построили, проверили наличие патронов и повели в подвал. Там зачитали приказ про революционную законность и высокое доверие, потом вновь выстроили и стали ждать, пока нескольких субчиков в цивильном возле стенки разместят. Леониду очень хотелось спать, к тому же револьвер был старый, толком не пристрелянный. А вдруг осечку даст или, хуже, в руке взорвется?

«Решением Президиума Всероссийской Чрезвычайной Комиссии…» Огонь, товарищи!

Исполнили, сдали оружие и пошли пить морковный чай. Пантёлкин даже не запомнил, скольких тогда в штаб Духонина отправили. Вроде бы четверых, средь них – одна женщина, ее старшему по наряду пришлось добивать контрольным в голову.

Потом, когда исполнения пошли одно за другим, тот случай быстро забылся. Лишь много позже Леонид узнал, что выпало ему поучаствовать в самом первом чекистском расстреле. В октябре 1917-го, как Советы власть взяли, депутаты, на радостях слабину проявив, отменили высшую меру. Пришлось товарищей поправить. А исполнили тогда, в январе, не кого-нибудь, а банду графа Эболи, пугавшую питерских обывателей ничуть не меньше, чем налетчик Фартовый несколькими годами спустя. Так что не просто к истории приобщился, а двойным пайком.

Скольких всего в лучший мир отправить довелось, Леонид считать не пытался. Не потому, что страшно, просто со счету легко сбиться. И смысла нет. Здесь за души погубленные приплату к жалованью не начисляют, а в адской канцелярии все давным-давно в гроссбухи записано.

Товарищ Москвин вытащил из кармана папиросную пачку с черным космосом и Красной планетой, покрутил в руках, неуверенно поглядел на запертую дверь. В «секретной» комнате курить не полагалось, выйти же на минутку, дабы на ближайшую лестничную площадку завернуть, не получится. Литературу требовалось каждый раз сдавать, расписываться и чуть ли не страницы пересчитывать.

На столе – две книги и журнал. За эти дни довелось прочитать едва ли не целую полку. Помог типографский опыт, но все равно каждая новая книга давалась все тяжелее. Никаких тайн уже не хотелось, скучная работа со «стружкой» казалась теперь верхом удовольствия, а за окном по-прежнему лил дождь, навевая серую тоску. Товарищ Москвин решил, что одну книгу, потолще, он сегодня, так и быть, добьет и на этом шабаш. На несколько дней следует прерваться, иначе в голове начнет булькать пшенная каша.

Закладки не было, но память тут же подсказала номер страницы. Сто семьдесят девятая… Говорилось там о заговоре военспеца Тухачевского и о том, почему его совершенно напрасно реабилитировал товарищ Хрущев.

Дверь открылась как раз в ту секунду, когда рука перелистнула двухсотую страницу. Как проворачивался ключ в замке, товарищ Москвин даже не услыхал.

Увлекся.

* * *

– Как успехи?

Товарищ Ким быстро прошел к столу, протянул руку. Леонид еле успел встать, чтобы поздороваться. Отвечать не пытался, зная манеру начальства сперва выговориться и только потом слушать.

– Сегодня доложили с мест. По первичкам распространяется письмо в защиту демократического централизма и уставных, видите ли, норм. Подписантов три десятка, сошка мелкая, но почти все – сталинские выдвиженцы. Требуют начала партийной дискуссии.

Товарищ Москвин ничуть не удивился. В первый раз, что ли? Не слишком умно придумано, сейчас за фракционность мигом «из рядов» вылетишь.

– Сталин, конечно же, заявляет, что ни при чем, что это – троцкистская провокация, дабы расправиться с его сторонниками. Кто бы мог сомневаться? Ладно, разъясним этих борцов за устав… А у вас как дела? Садитесь, Леонид, что за старорежимная привычка – стоять столбом?

Товарищ Москвин, однако, не спешил – подождал, пока начальство стул возьмет, пока к столу присядет. Теперь и говорить можно.

– Дела идут, Ким Петрович. Прочитал где-то половину, понял – хорошо если с треть…

Чуть ли не впервые начальника по имени-отчеству назвал. Помедлил немного, обиды ожидая, но товарищ Ким улыбнулся. Огладил бороду, кивнул. Продолжай, мол, слушаю.

– Думаю, вы меня не для экзамена готовите по этой… истории КПСС. Самое основное уже ясно.

– Что именно? – Голубые глаза блеснули.

Леонид вновь помедлил. Все выкладывать – или себе чуток оставить?

– Самое главное, Ким Петрович, то, что нет мне уже пути назад. Здесь не Питер, по крышам не убежишь, на «малине» не заляжешь.

Всякого ожидал в ответ, но не смеха. Товарищ Ким чуть ли не в поясе согнулся, отдышаться не мог. Наконец, махнув ладонью, долго рылся в кармане, «Bent» свой вытащил.

Курить не стал, положил трубку на стол.

– Леонид! Не следует путать Российскую Коммунистическую партию большевиков с итальянской преступной группировкой, именуемой мафией. Сходство присутствует, но не в такой же степени! Даже если мы с вами, допустим, не найдем общий язык, никто вас бетоном заливать не собирается. Будете и дальше работать, только о подписке не забывайте. Лучше, конечно, нам договориться…

Товарищ Москвин начальственному смеху не поверил напрочь, мысль же насчет бетона показалась весьма перспективной. Вариантов, впрочем, имелось много. Любители они в этой мафии, кустари!

– А если по тому, что прочитано… Вначале страшно было, а потом – противно. Все, сволочи, загубили, растратили, по ветру пустили! Сейчас у них, у потомков наших, хуже, чем при Николае!.. То есть не потомков, конечно…

– Пусть будет так! – Ким Петрович, взяв трубку, закусил зубами мундштук. – Спрямляем реальности ради лучшего понимания. Они действительно потомки, хоть и не наши. Дорога общая!

– А самое плохое, Ким Петрович, что они и через сто лет разобраться не могут. Вцепились в этого Сталина, будто дел у них поважнее нет. Плох он был, хорош… Это все равно что мы бы сейчас партийную дискуссию про Николая Первого открыли. И ведь что обидно? Союз республик распался, партию запретили – и ради чего? Не белогвардейцы к власти пришли, не эсеры, а публика вроде наших нэпманов. А этим ничего не надо, только бы кошелек набить.

– Белогвардейцы, по-вашему, лучше?

Теперь товарищ Ким не улыбался. Взгляд голубых глаз был холоден и тверд.

– Для нас – да, – выдохнул Леонид, – потому как ясность имеется. Классовые враги – и точка! Против таких легче народ поднять. Вы вспомните, как туго в 1921-м пришлось, когда Антонов и морячки кронштадтские под красным знаменем выступили. А нэпманы – они подлые и хитрые, народ под себя перестраивают, вроде как ядом травят. Я сейчас не только про потомков, но и про нас. НЭП вторым Брестским миром называют, а что в том Бресте хорошего? Полстраны врагу отдали, а война все равно не кончилась…

– Вы еще скажите, что кое-кто в ЦК работал на германский Генеральный штаб, – резко перебил Ким Петрович. – Не распускайте эмоции, Леонид! Вам не нравится НЭП, а меня тошнит от Сталина. Нет, не от нашего Кобы – от того, настоящего.

– А чего тошнит-то? – удивился товарищ Москвин. – С ним как раз все понятно, с тем Сталиным. Обычная контра и перерожденец. За что его потомки хвалят? Да за то, что революционеров перестрелял, а на их костях свою Империю выстроил. Я поглядел, кого из чекистов он жизни лишил. Считай, всех подряд, все враги, все шпионы японские! Понятно почему – чтобы не мешали погоны вводить да маршалом себя назначать. И люди для него – даже не пигмеи, а букашки или вообще винтики. На черта тогда революцию делали?

Сказал и умолк, ожидая ответа. Ким Петрович неторопливо встал, взял со стула трубку, сжал в руке.

– Вам не придется убегать по крышам, Леонид. Общий язык мы с вами, считайте, уже нашли. А теперь послушайте… Страшный опыт наших потомков не должен пропасть зря. Во все века люди творили Историю начисто, спотыкаясь и делая глупости на каждом шагу. Мы теперь можем избежать ошибок. Пусть тот, не наш ХХ век станет для нас черновиком. На календаре 1923 год, все еще впереди. Как сказал бы один известный коммунист, на чистом листе Истории мы напишем самые красивые иероглифы. Даже наследство Сталина нам очень пригодится. Коба прав в главном – интересы страны должны быть на первом месте, социализм строится прежде всего для тех, кто живет в СССР. Мировую революцию нельзя начинать, не имея танковых корпусов. Придется создавать промышленность, решать крестьянский вопрос, укреплять армию. Не так, как Сталин, но с использованием самых удачных его наработок. А насчет конкретных методов нам еще придется крепко думать.

Леонид тоже встал, поглядел в залитое дождем окно.

– Товарищ Ким, а кому это – «нам»? Вы – один из секретарей ЦК. Не мало, но и не слишком много. Троцкий, Зиновьев, Каменев, да и сам Вождь… Они-то как решат? Вон, сейчас новая каша заваривается, скоро стенка на стенку пойдут. Боюсь, им не до этих… Не до красивых иероглифов.

– «Я твердо знаю, что мы у цели, – негромко проговорил Ким Петрович, – что неизменны судеб законы, что якобинцы друг друга съели, как скорпионы…» Насчет Вождя не волнуйтесь, я действую исключительно по его приказу. А по поводу всех остальных… Считайте, что этих скорпионов уже нет!

Их взгляды встретились. Леонид подобрался, выпрямил плечи.

– Так точно, товарищ Ким! Скорпионов уже НЕТ!..

Секретарь ЦК, одобрительно улыбнувшись, закусил трубочный мундштук.

– Из этого и станем исходить, товарищ Москвин. Вы, кажется, служили в армии? Знаете такой сигнал – «генерал-марш»?

– Так это же в старой армии, чуть ли не при первом Николае! – удивился бывший чекист. – Был у меня во взводе один дед-ветеран, рассказывал. Сигнал на трубе играли, чтобы знать, когда в поход идти. Там еще слова имелись: «Конники, други, в поход собираетесь!»

– Не совсем так, ваш ветеран перепутал. Движение начиналось по сигналу «фельдмарш». «Генерал-марш» играли ровно за час, чтобы армия успела приготовиться. Так вот, считайте, что сегодня вы его услышали.

– Генерал-марш, – повторил Леонид. – Хорошо, будем считать, что услышал.

Глава 6

Посольство

1

С гадами-белогвардейцами у товарища Кречетова разговор был короткий, но каждый раз особый. С есаулом Бологовым он честно пытался договориться, наступив на горло здоровому инстинкту классовой борьбы. Уж больно досаждали китайцы-гамины, да и монголы князя Максаржава наглели с каждым часом, вырезая в захваченных станицах и старых и малых. Имелся такой грех – тлел в душе Ивана Кузьмича неубиенный огонек идеализма. Свой был Бологов, из довоенных переселенцев, неужто русских от верной гибели не защитит? Но есаул оказался упрям, первым делом потребовав у Обороны сложить оружие. Пришлось взяться за колчаковца всерьез, а тут и «заячьи шапки» подоспели.

А вот черногорца Бакича товарищ Кречетов невзлюбил от всей свой широкой души. Умен был вражина и воевал грамотно, по-партизански, хоть и генерал золотопогонный. Маленькой армии Обороны Сайхота пришлось туго, потому и мечтал Иван Кузьмич лично изловить атамана, даже в монгольскую степь за ним кинулся. Шептались, правда, будто еще причина имелась. Когда беляки взяли станицу Изюмскую, генерал Бакич объявил о создании народной русской власти в Сайхоте под красным знаменем с трехцветным треугольником в левом вернем углу. Никого из местных он этой властью не прельстил, и не такое видели, но одна казачка заслушалась да засмотрелась. Красив был генерал-черногорец, сорокалетний вдовец. Пошли головорезы Бакича дальше, сквозь тайгу, а казачка с ними увязалась, палатку генералу по ночам греть. Узнал об этом красный командующий Кречетов, потемнело у него в глазах…

Эй, Настасья, Настасья Павловна!..

Приглянулся моей кралечке богатенький.
Отдалась ему позорно, всё за златенько.
А когда-то клялась со мною вечно жить
Обещала никогда меня не разлюбить,
А теперь в уста целует старика —
Знать, забыла моя краля Ваню-ямщика!..

Бакич вел свои отряды сквозь горы Тану-Ола по реке Элегест – прямо на Атамановку. Там и ждал его черный от злобы Иван Кречетов. Элегест – речка невеликая, но опасная ледяными заторами, а еще более внезапными подъемами воды. Именно возле Атамановки имелась самая удобная переправа. Знал генерал от лазутчиков, что мало войск у «красных», считай, половина ушла на север, где еще воевали усинские казаки, оставшиеся верными мертвому Адмиралу. Иван Кузьмич, собрав в кулак всех, кто мог держать винтовку, занял позиции на правом берегу. Деваться генералу было некуда, именно здесь Элегест тек в одном русле, еще не делясь на десятки рукавов. Ниже по течению ни коннице не пройти, ни пушки не переправить.

Отступающая вместе с «беляками» зима пришла к ним на помощь. Возле Атамановки сохранились ледяные мосты, неудобные, но все же проходимые, вполне пригодные для перетаскивания артиллерии. Кречетов ждал. Расчет был прост, как винтовка Бердана. Когда головные сотни перейдут по льду по пояс в холодной воде, им ничего не останется, как сделать привал, чтобы белье да портянки сменить. Вот тут их и прищучить можно, а потом и со второй половиной разобраться. Но и черногорец воевать умел. Первым делом переправил конницу и развернул две трехдюймовки. Добродошао, браћа-партизани![17]

И тогда Иван Кузьмич поднял Серебряную – ветеранскую – роту.

Потом уже ему рассказали, что такие роты воевали по всей бескрайней партизанской Сибири. Имя давали им за блеск крестов и медалей. Рота собралась непростая. Те, что дрались еще на Японской, не слишком жаловали молокососов. Серебряная рота Обороны Сайхота была ужасом для комиссаров и головной болью командиров. Бородатые дядьки и деды, помнившие Мукден и Августовские леса, слушались хорошо если через раз.

«Серебряные» атаковали молча, перейдя ледяной Элегест вброд. И только когда ударили в штыки, заорали и заревели – да так, что столпившиеся у переправы казаки Бакича кинулись врассыпную. Тот, кто был поближе, не желая искушать судьбу, предпочел сразу бросить винтовку. А на другом берегу партизаны уже брали в кольцо ополоумевшую от такого наворота конницу. Бакич ушел – прорвался с десятком самых верных через узкое речное ущелье. В горячке боя не заметили, а потом уже поздно было. Не достались Кречетову-победителю ни сам черногорец, ни Настасья Павловна…

– Ну, быстрей летите, кони, отгоните ж прочь тоску!

Мы найдем себе другую – раскрасавицу-жену!..

2

– Вот, значит, какая канитель, товарищи, – подытожил Иван Кузьмич. – Как далеко идем, сказать права не имею, когда вернемся – и сам знать не могу. Так что решайте. Кончилась война, стало быть, за вами вольный выбор, как душа ляжет.

Речи говорить Кречетов не умел и не любил, зато был способен, когда нужно, ухватить самую суть.

– А кто пойдет, такое увидит, что внукам-правнукам рассказать не стыдно. Так что решайте, товарищи бойцы, думайте!..

Пустая площадь, вдали дацан Хим-Белдыр золотом под ярким солнцем блещет, над головами – бездонное синее небо. Легкий ветер, белесая пыль.

Тридцать два добровольца. «Серебряные».

Пришли, как на войну, при полной выкладке, с «винтарями» и самодельными бомбами у пояса. Красные ленты на гимнастерках, широкие охотничьи ножи. Впереди строя, сошками в пыли, два трофейных «Люиса».

Стариков не было, вызвались, кто помоложе да кровью горячей. На том и расчет строился. Знал Иван Кузьмич, как трудно после войны к миру привыкать. Иной и не сможет, душой закиснет. Вот и нашлась отдушина.

Что скажете, бойцы?

– Гражданам нужно разъяснить! – проскрипело сбоку. – Вы, товарищ Кречетов, напрасно не коснулись политического момента.

Лев Захарович Мехлис одернул гимнастерку, шагнул вперед.

– Товарищи! Красные орлы революции!.. Международное положение Союза Советских Социалистических Республик!..

Иван Кузьмич тяжело вздохнул. И ведь не прогонишь! Увязался с самого утра, словно хвост за собакой. К делу бы полезному его пристроить, только вот к какому?

Комполка Волков уехал так же незаметно и тихо, как появился, пообещав встретить отряд в Монголии и проводить до южной границы. Мехлис, к сожалению, остался, вроде как похмелье после праздника. И тошно, и на душе гадко, и деваться некуда.

– …Близок день, когда могучие волны Мировой революции захлестнут желтые пески спящей Азии, пробудят миллионы рабочих и крестьян!..

Посланец ЦК оказался неутомим и деятелен, словно тифозная вошь. С утра до ночи он либо шнырял по Беловодску, смущая народ, либо сопровождал Кречетова, дабы поддержать его огненным комиссарским словом. Трудно сказать, что было хуже.

– …Чем наглядно покажем пролетариату всех континентов яркий пример классовой борьбы. Выполняя указание нашего великого Вождя о союзе рабочего класса и угнетенных народов колоний и полуколоний…

– Заткни звонаря, Кузьмич!

Товарищ Мехлис замер с широко открытым ртом.

Правофланговый бородач, бывший старший унтер-офицер, получивший первый «Егорий» еще в августе 1914-го, неторопливо шагнул вперед, смерив посланца ЦК откровенным взглядом. Тот попятился.

– Ты, Кузьмич, зряшные вопросы не задавай. Раз вызвались да пришли, значит, считай, выбор сделали. Но только уговор: подчиняемся только тебе, а не всяким там, извиняюсь, прочим… Правильно говорю, станишники?

«Серебряные» отозвались негромким дружным гулом.

– Это анархизм! – воззвал товарищ Мехлис, но уже тоном пониже. – Нельзя так грубо игнорировать руководящую и направляющую…

– Стало быть, пошли размещаться, – вновь перебил бывший старший унтер. Повернулся к строю, посуровел лицом: – Р-р-рота-а-а смирррна-а-а!.. Напра-а-а-а-во! Шаго-о-м…

Парочку любопытных мухоловок-горихвосток, залетевших в город из близких предгорий, сдуло ветром. Товарищ Мехлис пошатнулся, но все-таки устоял. Иван Кузьмич спрятал улыбку в бороду. Сильны!

– …Ма-а-а-арш!!!

Он понимал, что еще наплачется с бородачами, но надежнее до самого Усинского тракта никого не найти. Красноармейцев в поход брать нельзя, а с местными товарищами в бою каши не сваришь.

* * *

– Это безобразие, товарищ Кречетов! Я требую!.. Да, требую незамедлительно предоставить мне все личные дела этих граждан для сугубой и ужесточенной проверки!..

Лев Захарович пылал, что солнце в зените, хоть папиросину прикуривай. Черные волосы дыбились, на широком лбу капельками проступил пот, сжатая в кулак десница смотрела в бесстрастное азиатское небо.

– Я намерен разъяснить эту банду анархистов, я…

– Оно бы неплохо, – сочувственно вздохнул Иван Кузьмич. – Только не получится. Засекречено все – приказом Сиббюро от декабря 1918-го. Какие бумаги имелись, все в печку кинули. Номер приказа назвать?

Номера Кречетов, конечно же, не помнил, но приказ об уничтожении всех партийных и советских документов действительно существовал. Отменить его забыли, и сейчас Иван Кузьмич имел законное право полюбоваться выражением лица столичного гостя.

Товарищ Кречетов отнюдь не был злопамятен и худого никому зря не желал, но Мехлис за эти дни стал для него если не Бакичем, не к ночи будь помянут, то уж точно есаулом Бологовым. Что ни час, из города приходили сбитые с толку обыватели, жалуясь на вездесущего посланца Столицы. Заглянул он и в Хим-Белдыре, в результате чего едва не началось массовое бегство монахов. Делами же экспедиционными Лев Захарович занялся с еще большим усердием. Прежде всего он запер все золото в сейф и забрал ключи, заявив, что намерен контролировать каждую копейку народных денег. На чердаке купеческого дома товарищ Мехлис отыскал старую бухгалтерскую книгу, выбил из нее пыль и приступил к работе. Были затребованы проекты общей сметы, тарифная сетка жалованья личного состава, расклад по продовольствию и еще с полдюжины подобных бумаг.

Это еще как-то решалось, хоть и не без труда. К сожалению, посланец Центрального Комитета был не единственным подарком из Столицы.

– Это ваши солдаты, господин Кречетов? Какие, однако, чучелы!..

Иван Кузьмич вздрогнул. Барон Унгерн, словно снежный барс, подобрался сзади. Где только прятался?

– Моя б воля, рассажал быть их по крышам, чтобы службу вспомнили. Ни погон, ни ремней, рыла небритые… Хунгузы, а не войско!

Товарищ Кречетов покосился на Мехлиса, но тот отвернулся, сделав вид, что не слышит. Это еще ничего, главное, чтобы опять на кулачки не полезли. Разнимай их тут!

Член ЦК и недорасстрелянный беляк умудрились подраться в первый же вечер. Конвоир, сопровождавший Унгерна, попытался вмешаться, за что и получил от обоих. После нескольких неудачных попыток драчунов все-таки растащили, облив для верности водой. Барон заработал большой синяк под левым глазом, а Лев Захарович был вынужден надеть траурную повязку, скрывшую всю правую половину лица.

– И вообще, поражен слабостью дисциплинарного момента. В Новониколаевске на следствии господа комиссары ставили мне на вид порку личного состава, да-с. Агнцы невинные нашлись! Да по-хорошему стрелять надо было через одного, но пришлось учитывать узость мобилизационной базы. Рискну дать совет, господин Кречетов…

– Мне – не надо, – вздохнул Иван Кузьмич. – Вы к личному составу сходите, гражданин барон, и проясните вопрос прямо на месте. Они у меня не злые. Посидите недельку на крыше дацана, ветерком свежим подышите.

Вражина осознал и заткнулся, зато комиссар Мехлис издал звук, отдаленно напоминающий хихиканье.

«Гражданин барон» за эти дни тоже изрядно попил кречетовской крови. Но, будучи человеком справедливым, Иван Кузьмич признавал такое кровопускание достаточно щадящим.

Началось все с того, что барона отправили в баню, против чего не возражал даже Мехлис – уж больно от врага трудового народа пованивало хлоркой. Внешний вид бывшего генерал-лейтенанта тоже требовалось срочно менять, дабы не дразнить здешних собак. В данном вопросе, однако, Лев Захарович уперся, не желая тратить казенные средства даже на баронский саван. Иван Кузьмич со вздохом полез в собственный карман, после чего направил Унгерна в сопровождении двух конвоиров на здешний базар.

«Гражданин барон» вернулся неузнаваем. Исчезли борода и неопрятные космы, сменившись короткой стрижкой по-солдатски и лихо закрученными рыжими усами, причем левый ус торчал вверх, правый же спускался к подбородку. Вместо старых ботинок на ногах вражины поскрипывали новенькие сапожки, а на плечах красовался желтый монгольский халат-курма, увенчанный казацкой фуражкой с красным околышем. За пояс была заткнута большая кожаная плеть. В довершение всего от барона за десять шагов несло дешевым китайским одеколоном. Унгерн браво доложился, походя заметив, что сапоги и плеть пришлось брать в кредит, а посему «господин Кречетов» не должен удивляться скорому визиту здешних торговцев.

Плеть Иван Кузьмич тут же отобрал, всем же остальным остался доволен. Теперь бывший генерал вполне мог выступать в заезжем цирке.

Хуже было то, что Унгерну, как и товарищу Мехлису, не сиделось на месте. Держать человека взаперти не хотелось, и Кречетов, приставив конвоира, отправил пленника гулять по городу. Свою ошибку он осознал уже через час, когда ему было доложено, что барон, собрав возле базара митинг, принялся учить обывателей уму-разуму, налегая на происки вавилонских масонов и грядущую победу желтой расы в мировом масштабе.

Митинг свернули, барону же разрешили гулять только по площади, не заходя в жилые кварталы. Помогло лишь отчасти, местные жители толпами сбегались поглазеть на желтый халат. Каждое появление барона сопровождалось громкими криками и одобрительным смехом. Унгерн козырял в ответ и временами принимался маршировать от одного края площади к другому.

Каждый день товарищ Мехлис требовал заковать вражину в кандалы. Иван Кузьмич отговаривался отсутствием таковых как в городе, так во всем Сайхоте.

* * *

– Инструкция! – строго заметил Вильгельм Карлович Рингель, протягивая пожелтевшей от времени бумажный лист. – Сочинено в Министерстве иностранных дел именно на подобный случай. Пункт «г» – «Правление посольства к диким инородцам». Извольте внимательно ознакомиться и соответствовать, господин Кречетов. Вам теперь придется не в казаки-разбойники играть, а защищать интересы России. Это государственное дело! Пока изучайте, а завтра будьте готовы к экзаменовке.

Иван Кузьмич не без колебаний взял грозный документ. Спорить с бывшим статским советником он не решился. Рингель был суров, портрет мецената Юдина на стене – тоже. Государственное дело!

Кречетов поудобнее устроился на стуле и углубился в чтение.

– Инструкция-то времен царя Гороха! – удивился он, одолев первую страницу. – С тех пор все изменилась, революция опять же…

Вильгельм Карлович от возмущения даже привстал.

– Не царя Гороха, сударь, а благоверного Государя Александра Николаевича Освободителя. Отвыкайте от вашей комиссарской вульгарности. Что касаемо изменений, то они очевидны для вас, но отнюдь не для инородцев. Они до сих пор пребывают во временах Чингисхана, что, без сомнения, свидетельствует в их пользу.

Иван Кузьмич сглотнул, прикинув, что неплохо бы привести сюда Мехлиса. То-то бы столковались!

– Что касаемо области, именуемой Пачанг, то в архиве имеется сводка донесений военных агентов, а также иные материалы. Завтра представлю вам выписки. Однако не рассчитывайте на обилие сведений. Область сия – одна из наименее изученных во всей Срединной империи, прежде всего из-за ея отдаленности. Некоторыми специалистами высказывалось обоснованное мнение, что до середины восьмидесятых годов прошлого столетия города вообще не существовало.

Вильгельм Карлович открыл лежавший на столе атлас.

– Извольте полюбопытствовать!

Карту Иван Кузьмич уже видел, но спорить не стал. Подошел, заглянул через плечо.

– Пачанг находится, как видите, в юго-западной части пустыни Такла-Макан. Однако сие неточно. Авторы атласа взяли за основу средневековую китайскую карту. На ней был обозначен город, погибший в результате монгольского нашествия. Пачанг, возродившийся в прошлом веке, построен уже на новом месте. Где именно, единого мнения нет. Едва ли нынешний город стоит в самой пустыне. Такла-Макан обоснованно считается самым страшным местом в Азии. Во времена Чингиса там еще можно было жить, но с тех пор климат стал определенно жарче. Думаю, точного пути в Пачанг в документах вы не изыщите.

– Потому сюда и гражданина барона прислали, – кивнул Кречетов. – Он там вроде уже бывал.

Брови Вильгельма Карловича взметнулись вверх.

– Сей «гражданин барон», рискну заметить, самый настоящий разбойник. Хуже того, жулик и стри-кулист! Того и гляди, направит вас не в Пачанг, а куда-нибудь в Кохинхину, причем не по злобе, а из-за собственной глупости. В Монголии он вел себя, словно шут, что кончилось известным нам образом. Впрочем, и сейчас помянутый выглядит ничуть не умнее…

Кречетову вспомнился желтый баронов халат. Шут-то он шут, но не дай бог такому волю дать!

– …Даже ваш комиссар, господин Мехлис, не в пример приличнее. Мы с ним неплохо побеседовали. Образованием не блещет, но на дело смотрит здраво. Более того, несмотря на понятную племенную принадлежность, в ряде вопросов обнаруживает прямо-таки государственный подход.

Иван Кузьмич изумленно моргнул. Никак и вправду столковались? Ну чудеса!

– Продолжу. Необходимо озаботиться, чтобы посольство имело должный статус. С этой целью я испросил сегодня аудиенцию у его святейшества Пандито-Хамбо-Ламы, каковую он мне милостиво предоставил. Хоть и не без трудов, однако же вопрос удалось решить.

Товарищ Кречетов весь обратился в слух. Бывший статский советник зрил в корень. Правительство Сайхотской Аратской Республики единодушно одобрило миссию в Пачанг, даже не расспросив подробно о ее целях. Однако с оформлением документов просило повременить, ожидая решения хитрого старика из Хим-Белдыра.

– Его святейшество посольство благословил, однако выразил обеспокоенность его составом. В Пачанг, по его мнению, должны отправиться не только представители Русской общины, но местные уроженцы. Возразить ему я не мог.

Иван Кузьмич невольно задумался. Хамбо-Лама, конечно, прав, однако с кандидатурами определиться будет нелегко. Красный командир Кречетов глубоко уважал народ Сайхота, более того, честно воевал за его свободу и независимость. К сожалению, вековая отсталость так и не позволила созреть здешнему пролетариату. Прочие же трудящиеся понимали классовую борьбу весьма своеобразно, сводя таковую к безжалостному грабежу богатых соседей и особенно корейцев. Были еще буддийские ламы, которых товарищ Кречетов в глубине души побаивался, и, конечно, всяческие эксплуататоры. С последними было легче, нойоны по крайней мере знали русский язык. Более того, неоднозначный и сложный процесс создания местного государства привел к тому, что после первых свободных выборов в правительстве Аратской Республики оказались не трудящиеся араты, а те самые русскоговорящие. Местное бытие подсмеивалось над сознанием.

– Мы пришли к договоренности о том, что послов будет двое. Кроме вас, господин Кречетов, в Пачанг отправится представитель его святейшества господин Чопхел Ринпоче. Мне известно, что он – лама, прибывшей не так давно из Лхасы и пользующийся особым доверием в Хим-Белдыре. Хамбо-Лама оговорил также возможность иных рекомендаций, к которым советовал бы внимательно прислушаться.

Иван Кузьмич невольно почесал затылок. Час от часу не легче!

* * *

Среди ран и язв, от коих страждал в эти нелегкие дни товарищ Кречетов, шкодник Кибалка занимал место видное, но все же несравнимое с прочими. Более всего Иван Кузьмич опасался того, что племянник станет проситься в Пачанг. Брать его туда старший Иван не собирался, зато представлял, сколь трудно будет отговорить и вразумить юнца. Но случилось чудо – Кибалка о посольстве даже не вспомнил. Прибыв вместе с «серебряными», он с ними и разместился – на старом китайском постоялом дворе возле реки, пустующем уже второй год. Там и время проводил, почти не показываясь в центре. Большевик Кречетов мысленно перекрестился. Хоть одной заботой, но меньше!

– Сейчас, товарищ командир!

Кибалка ловко спрыгнув с невысокой гривастой лошадки, потрепал ее по холке, усмехнулся довольно.

– Неплохо у меня получается, да?

Иван Кузьмич переглянулся с соседом – бывшим вахмистром драгунского полка, на свою голову взявшимся поучить резвого юношу выездке. Тот ухмыльнулся в густую бороду. В седле Иван-младший сидел, как собака на заборе, хоть и очень старался.

– Лошадь по кругу поводи, орел, – бородач покачал головой. На верблюда его посадить, что ли?

Постоялый двор был почти пуст. «Серебряные», выставив караулы и назначив очередных в наряд, отправились в предгорья, дабы размяться на вольном воздухе. План маневров оказался незамысловат: одна половина прячется, вторая ее ищет и при обнаружении режет. Кому быть зарезанным, определялось жребием. Кибалку ветераны с собой не взяли, заранее зачислив в покойники.

За своих бойцов командир Кречетов мог быть спокоен. Не подведут! Иное дело племянник. Выездка – дело доброе, только как бы с лошади не навернулся. Объясняйся потом с сестрой!

Кроме их троих и лошади во дворе присутствовали зрители, тоже трое, судя по виду, из местных. Они скромно пристроились возле ворот, не рискуя подходить ближе. Все они были в возрасте Кибалки, причем один щеголял в новенькой китайской гимнастерке и русских галифе, а двое носили привычные для Сайхота длинные халаты с запáхом на правую сторону и двумя застежками (на плече и под мышкой), подпоясанные матерчатыми кушаками. Различались лишь головные уборы, черный у одного и ярко-алый у другого. Точнее – у другой.

Ивана Кузьмича уже предупредили. Гости были из головки Революционного союза молодежи Сайхота, созданного полгода назад по настоятельному совету из Столицы. Пришли вместе с Кибалкой, потому и были пропущены. Товарищ Кречетов решил, что племяш собрался похвастать перед приятелями успехами в выездке, однако вскоре понял: дела много хуже. Иван-младший, отведя лошадь в стойло и даже не поприветствовав толком родственника, чуть ли не бегом направился к ожидавшей его троице. Через минуту все четверо уверенно направились к Ивану Кузьмичу.

– Дра-стуй-те, товарич Кречетов! – бодро начал тот, что в гимнастерке. – Рады далу… доложить, что Ревсомол принимать шефство над посолу… посольством. Мы порму… формируем отряд вам помогать!

– А з-ачем? – только и смог выдавить из себя Иван Кузьмич.

– Ревсомола Сайхот и комсомола СССР вместе до полный расстрел мировой буржуй! – радостно подхватил тот, что был в черной шапке. – Комсомола и ревсомола – как муж и младшая жена жить! Ай…

– Ондар, помолчи! – Кибалка потер локоть, ушибленный о приятельский бок. – Извини, дядя, ребята еще плохо говорят по-русски…

– Но решения уже принимают, – понимающе кивнул Кречетов. – Вот что, растолкуй товарищам, что я их сердечно благодарю, от всей души, можно сказать. Но если еще сунутся со своим шефством – надаю по шее. Тоже от всей души.

Кибалка, ухватив приятелей за руки, оттащил подальше и принялся им что-то горячо втолковывать. Между тем девушка в красной шапке осталась там, где и была. Иван Кузьмич успел заметить, что халат на ней китайский, пояс-кушак в серебряных бляшках, а сапожки такие, что не каждому эксплуататору по карману. Сколько лет, сразу и не скажешь, то ли ровня племяннику, то ли на пару годков старше. Улыбка веселая, взгляд тоже веселый, немного наивный. Не иначе, совсем по-русски не понимает.

Увидев, что девица уходить не собирается, товарищ Кречетов поскреб по сусекам и выдал по-сайхотски:

– Экии! Здравствуйте, стало быть. Кандыг, тур силер?

Красная шапка слегка наклонилась вниз:

– Славному в наших землях воину также здравствовать. Да примет он нижайшую благодарность за то, что осведомился, как идут дела у недостойной…

Иван Кузьмич быстро оглянулся в поисках неведомого толмача, но такового не обнаружил.

– Мои друзья слишком заняты и забыли нас представить. Недостойная Чайганмаа Баатургы ожидает вашей милости…

«Славный в наших землях воин» невольно приосанился. Конечно, ничего особенного девушка не сказала, всего лишь перевела на русский витиеватую фразу, полагающуюся при знакомстве. Однако на такое не хотелось отвечать простецким: «А я, стало быть, Ваня!» Пришлось вновь скрести по сусекам, вспоминая заковыристые местные обороты.

– День сегодня светел, – внушительно заметил он. – И не смениться ему ночью, ибо мне, скромному Ивану Кречетову, выпал удел знакомства с вами.

Не сбился, за что и был вознагражден белозубой улыбкой.

– Недостойная попросила друзей придумать повод, чтобы прийти сюда, подальше от лишних глаз. Так повелел мой дядя, властительный гун нойон Сат Баатургы…

Иван Кузьмич чуть не хлопнул себя по лбу. Засмотрелся на гостью, а главное мимом ушей пропустил. Гун нойон Баатургы – председатель Хурала, стало быть, местного ВЦИКа, а церемонная девица…

– Недостойная – дочь его покойного младшего брата.

Красная шапка вновь склонилась в поклоне.

– Дядя узнал, что посольство уже привлекло внимание китайской разведки, поэтому вам с ним не стоит встречаться в официальной резиденции. Подумайте, где лучше будет вас… извините, вам с ним провести беседа… поговорить. Увы, недостойная слишком долго прожила во Франции и начала забывать великий русский язык. Прошу простить!

Товарищ Кречетов сглотнул. Франция!.. Это ж куда «недостойную» занесло, в какую глушь! И как только вернуться решилась?

Вслух не сказал, о другом спросил:

– Насчет разведки китайской… Это точно?

Улыбка исчезла, посуровели глаза.

– Гун нойон не первый год пьет горькую чашу власти. Дракон Срединной империи ранен, но не убит, у него по-прежнему тысячи глаз. Хвала великому Будде, в городе ничего не знают о Пачанге. Дядя объявил, что посольство едет в монгольскую Ургу, чтобы решить пограничные вопросы. Об этом скажет и его святейшество, однако слуги Дракона умеют не только смотреть, но и видеть.

Иван Кузьмич почесал затылок. Слуги – слугами, а фамилии с именами не помешали бы.

– Недостойная – лишь голос, и ничего более, – поняла его Чайганмаа. – Не бывало такого, чтобы державные мужи посвящали в свои тайны слабых разумом девиц…

Взгляд, брошенный из-под красной шапки, невольно заставлял в этом усомниться.

– Потому и зашла речь о месте тайной встреча… встречи славного в наших землях…

– Эй-эй! – спохватился «славный». – Не надо больше так, неудобно. По отчеству зовите или просто «товарищем», Чайганмаа… Как вас по батюшке?

Девушка внезапно рассмеялась, вскинула голову:

– В Париже друзья звали меня мадемуазель Шай. Мне не нравилось, слишком похоже на китайское имя. Я – не служанка Дракону. Зовите просто Чайга, так короче.

– Чайга, – повторил Иван Кузьмич. – Почти что Чайка выходит.

– Пусть будет Чайка, – девушка согласно кивнула. – Мне нравятся чайки над морем…

– Дядь, а дядь! – вмешался заскучавший Кибалкин. – Может, вам еще гармошку принести? Мы к тебе, понимаешь, по важному делу, а ты разговорами товарища отвлекаешь…

«Прибью!» – шевельнул губами Кречетов, но отчего-то смутился.

3

Шпионы Ивана Кузьмича не слишком удивили. Если чужая держава рядом, как им не быть? Срединная Империя, даже став республикой и распавшись на десятки кровоточащих обломков, не собиралась отдавать Сайхот. Не китайцы его беспокоили и даже не монголы. С этими еще разобраться можно…

Прошлой осенью, в начале октября, он ненадолго заехал в Атамановку. Соскучился по родным местам, да и дел накопилось изрядно. Война кончилась, и сходы окрестных станиц порешили распустить Оборону, а с ней и постоянное наблюдение за близкими приграничными предгорьями. Провозгласили Сайхотскую державу, вот пусть она теперь и отвечает за безопасность кордона.

Дезертирские настроения товарищ Кречетов пресек в корне, где добрым словом, а где и по старой привычке – «наганом». Народ приутих, дозоры вновь ушли в тайгу. И не напрасно. За день до отъезда к Ивану Кузьмичу примчался на взмыленной лошади один из «серебряных». В предгорьях было тихо, но вот с севера, от Усинского тракта, к станице двигался отряд – сотня при «мосинках» и двух пулеметах. Шли ночами, обходя зимовники и редкие хутора, а днем отсиживаясь в чащобе.

Кречетов кликнул племянника, отдал боевой приказ: «Кибалка! Аллюр три креста!..» Мальчишки на свежих конях унеслись в тайгу – будить Оборону. Над Атамановкой гудел набат, «серебряные» привычно занимали окопы у реки, а Иван Кузьмич все не мог взять в толк, отчего враг идет с севера? Усинский тракт под надежной охраной батальона ЧОН, мышь не должна проскочить, не то что вооруженная пулеметами сотня. А если какая-то лихая банда все-таки прорвалась, почему не предупредили? Телеграф работал, и гонцам дорогу никто не заступал.

А еще товарищу Кречетову страх как не хотелось терять людей. Соседи, земляки, друзья-приятели, сослуживцы… Скольких уже перехоронить успел за эти годы, ни на одном станичном погосте не поместятся! Война-то и вправду кончилась… Иван Кузьмич собрал стариков с «Егориями» еще за Шипку, положил на траву трофейную китайскую карту…

Выручайте!

Перво-наперво врагов спугнули, не пустив к Элегесту. Сотня была уже за полверсты до берега, когда заговорили обе партизанские пушки. Снарядного парка для гостей не пожалели, потратив все восемь имевшихся в наличии выстрелов. Били наугад, в полночной тьме, надеясь на бандитское жизнелюбие и здравый смысл. Не самураи же там, в конце концов!

Намек был понят правильно, сотня попятилась, получила несколько пулеметных очередей из засады – и рванула к горам Тану-Ола в поисках ближайшего ущелья, надеясь проскользнуть в недальную Монголию. Преследовать не стали, лишь пальнули вслед, чтобы не оглядывались.

С тем и кончилась баталия. Потерь не было, лишь Кибалка умудрился подвернуть ногу, неудачно спрыгнув с лошади. Иван Кузьмич уже собирался ехать к Усинскому перевалу, дабы поговорить по душам с тамошним заслоном, но тут трофейная команда принесла ему найденный в тайге офицерский планшет. Один из снарядов угодил-таки в цель, залив кровью небольшую поляну. Пять трупов в шинелях без погон и ремней. Ни документов, ни винтовок – свои же не поленились, забрали. Планшет, однако, забыли – то ли в спешке, то ли темнота помешала.

…Карта Генерального штаба с подробным маршрутом, план Атамановки на отдельном листе, большой крест рядом с домом Кречетовых. А чтобы сомнений не оставалось, на полях даты: день приезда и день отъезда. И фотография – старая, еще с Германской войны. Унтер-офицер Иван Кречетов при «Егориях», медалях и лихо закрученных усах.

Никто не знал в станице, когда командир собирался уезжать, зато его ждали в Беловодске на сессию Народного Хурала. А вот карт Генерального штаба не было во всем Сайхоте. Какие имелись, пропали вместе с Бологовым, утонув при переправе.

Карту и план Иван Кузьмич сжег, фотографию же оставил. Будет память…

* * *

– Бдительность, бдительность и еще раз бдительность, товарищ Кречетов! Коммунист должен быть одновременно и чекистом, так сказал сам великий Вождь. Верить же нельзя никому, повторяю – ни-ко-му!

Лев Захарович Мехлис вскинул кулак к потолку, с подозрением покосившись на портрет мецената Юдина. Здешний «Карл Маркс» не пользовался его доверием.

– То, что вы мне рассказали, правильно. Вражеская агентура – это факт. Какие же мы сделаем выводы из этого факта?

Выводы Кречетов уже сделал. Самое дорогое на земле, как известно, глупость. Ее-то он и проявил, доложив представителю ЦК о случившемся. Теперь приходилось расхлебывать последствия, причем полной ложкой.

– Гражданку Баатургы следует немедленно разъяснить! – Острый длинный палец метнулся к кречетовской груди. – Происхождение, связи, пребывание за границей, контакты с дипломатическими службами буржуазных государств. Ибо коммунист!.. – Рука с острым пальцем указала на потолок. – …Обязан быть суровым и безжалостным не только с прямой агентурой врага, но и с его возможными пособниками!..

– Рискните, – согласился Иван Кузьмич. – Род ее самый знатный в Сайхоте, вроде как княжеский или даже еще повыше. Не так с девушкой поговорите – без кожи останетесь. Есть тут умельцы, одним куском снимают и солят. Говорят, у ее деда целая кибитка такими шкурами нагружена.

– Большевика не запуга… – начал было Мехлис, но осекся. – А что именно солят? Кожу – или…

Кречетов сочувственно вздохнул. Все эти страсти он честно выдумал, вспомнив жуткие рассказы о монгольском разбойнике Джа-ламе.

– Сначала – «или», потом и кожу. Насколько соли хватит. Можете и ее дядю, председателя Хурала, на предмет шпионажа прощупать. Только вначале с его охраной разъясниться придется.

Не без удовольствия понаблюдав за впавшим в глубокое раздумье Львом Захаровичем, товарищ Кречетов занялся наконец бумагами. Для того он и пришел на ночь глядя в кабинет с портретом бородатого купца. День и часть вечера ушли на разнообразные хлопоты по организации экспедиции, потом пришлось обстоятельно объясняться с двумя бритыми монахами, присланными Хамбо-Ламой, а после еще и завернуть домой к бывшему статскому советнику, умудрившемуся подхватить сильную простуду. Вильгельм Карлович, стараясь кашлять в сторону, провел долгую беседу о хитростях дипломатической практики среди буйных и кровожадных инородцев.

Телеграф между тем продолжал работать, подбрасывая Ивану Кузьмичу новые поводы для беспокойства. Из монгольской Урги пришло многоречивое послание народу и правительству Сайхота с уверениями в любви и дружбе, но с решительным отказом в признании независимости. Товарищ Сухэ-Батор выражал надежду, что сайхоты в ближайшее время вспомнят о своих исторических корнях, дабы воссоединиться с братским монгольским народом в единой державе.

Откликнулись и китайцы, заявившие решительный протест по поводу незаконных действий руководства Сайхотской Республики, каковую они упрямо именовали губернией. В довершение всего пришла длинная шифровка из Урги от старого знакомца товарища Щетинкина, вождя «заячьих шапок», ныне пребывающего в должности военного советника в Монголии. Товарищ Кречетов запер телеграфиста на три замка, приказав закончить расшифровку к полуночи.

Дел вполне хватало и без посланца ЦК. К сожалению, товарищ Мехлис считал иначе.

– Я должен выступить перед народом! – решительно заявил он.

– Перед всем? – уточнил Иван Кузьмич, не отрываясь от очередной телеграммы. – Или вам половины хватит?

– Вопрос отметаю как провокационный! Трудящиеся Сайхота должны быть уверены в поддержке их правого дела со стороны СССР. Я предложу немедленно начать переговоры между Аратской Республикой и Монголией по урегулированию существующих разногласий… – Кречетов отложил телеграмму в сторону. – …И поддержу идею направления специальной миссии в Ургу с самыми широкими полномочиями, причем как можно в более сжатые сроки. Время не ждет!..

Иван Кузьмич поскреб бороду. Официально посольство направляли именно в Монголию, и если это подтвердит посланец из Столицы…

Неплохо!

– Вы, Лев Захарович, завтра на заседание Малого Хурала приходите, дадим вам там слово. А потом митинг соберем, прямо на площади. Про посольство прямо не говорите, намекните лучше. Пусть, кто надо, решит, что вы прибыли нас с Сухэ-Батором мирить.

Сказал и взглянул выжидательно. Не переоценил ли он внезапно поумневшего комиссара?

– Не «кто надо», – наставительно уточнил Мехлис, – а «кто не надо». Враг не дремлет, товарищ Кречетов! Более того, представителя в Монголию следует обязательно направить, пусть убедятся, что мы не хитрим. Человек в Урге нам понадобится. Вот!.. – На стол лег густо исписанный лист бумаги. – Это – примерный расклад, чего и сколько требуется нашей экспедиции. Я взял ваш список и несколько уточнил. Взгляните!

Иван Кузьмич бегло проглядел цифры, затем принялся за основательное чтение.

– Пожалуй, – наконец рассудил он не без некоторого удивления. – Из этого, стало быть, и будем исходить.

– А здесь – калькуляция по ценам на продукты, снаряжение и лошадей…

Еще один бумажный лист, столь же густо исписанный, причем с двух сторон.

– Вначале я составил список того, что выгоднее приобрести в самом Сайхоте. Но нельзя забывать о бдительности, большие закупки сразу привлекут ненужное внимание. Для поездки в Ургу не требуется столько продуктов, про лошадей я и не говорю. Поэтому уже сейчас надо направить верного человека в Ургу, пусть купит все по списку и караваном направит на место встречи…

– Щетинкина попрошу, чтобы с охраной помог и нужных торговцев сосватал, – подхватил Иван Кузьмич.

– А еще лучше, чтобы он от своего имени все приобрел, якобы для нужд Красной Армии. Там расчеты, это позволит уменьшить расходы примерно на треть. Надо также часть золота обратить в векселя для учета в Урге, на курсе мы неплохо сэкономим.

Кречетов, согласно кивнув, вновь покосился на разошедшегося «цекиста». Мехлис ли это? Вроде и волосы черные, и повязка на правой щеке, и голос похож. Может, просветление внезапно накатило? Края здесь буддийские, всякого ожидать можно.

– Кстати, монголам хорошо бы, как вы говорите, на-мек-нуть по поводу Унгерна. О том, что этот враг трудового народа здесь, в Беловодске, слухи уже разнеслись, а в Халхе он по-прежнему популярен среди части несознательного населения. Товарищу Сухэ придется крепко задуматься…

– Угу! – хмыкнул Иван Кузьмич, вдохновленный такой перспективой. – Только в самой Монголии его переодеть надобно, чтобы халатом не светил. Если узнают, шуму не оберешься.

– Тем не менее!.. – Палец-шпага вновь грозно приблизился к самой груди Кречетова. – И даже, тем более недопустим тот анархизм, который вы себе позволяете. Где партийный контроль над кадровой политикой? Я до сих пор не получил характеристики на бойцов отряда сопровождения. Какой процент партийности? Есть ли члены комсомола и ревсомола? Имеются ли бывшие офицеры? Если вы думаете, товарищ Кречетов, что это ваше личное дело, то как бы ему не стать делом пер-со-наль-ным!.. Ибо коммунист!..

Миг просветления прошел безвозвратно. Вздыбились волосы, темным огнем загорелся взгляд, рука привычно указала на потолок. Лев Захарович Мехлис вновь стал самим собой.

«Кибалку ему пришлю! – рассудил Иван Кузьмич. – Пущай ведет среди него кадровую работу!»

Счастьем положено делиться, тем более с хорошими людьми.

* * *

Товарищ Кречетов очень уважал Петра Ефимовича Щетинкина, прежде всего за умение масштабно мыслить. Вождь «заячьих шапок» не терялся даже в самой провальной ситуации. Когда партизан оттеснили в глухие староверские края, где большевизм ассоциировался исключительно с происками Антихриста, он тут же призвал к восстановлению на российском троне законной династии, права которой узурпировал английский немец Колчак. Староверы прониклись и вознесли молитвы за грядущего царя Михаила и воеводу его красного болярина Петра. Попав в Сайхот, Щетинкин предложил в качестве товарищеской помощи раз и навсегда решить классовый вопрос, перевешав князей, нойонов, лам и всех, у кого жилище застелено коврами. Ввиду немногочисленности туземного населения на всю операцию отводилось три дня. Ивану Кузьмичу пришлось не только оттаскивать от стенки статского советника Рингеля, но и ставить караул у дацана Хим-Белдыр, к которому уже подбирались «шапки», решившие для почину вздернуть Хамбо-Ламу.

Плененного им Унгерна Петр Ефимович советовал отправить во главе карательной экспедиции на Тибет, дабы разобраться с тамошними оккупантами-китайцами, и уж потом расстреливать. Теперь Щетинкин наводил революционный порядок в Монголии, наводя ужас не только на классовых врагов, но и на окрестных китайских губернаторов-дуцзюней.

Расшифрованную телеграмму из Урги Кречетову принесли в два ночи, когда он мирно дремал в кресле аккурат под купеческим портретом. Пересчитав количество исписанных торопливым почерком страниц, он понял, что поспать не удастся. Очень уж основательно Петр Ефимович отнесся к просьбе о содействии.

Иван Кузьмич не ошибся. Прежде всего Щетинкин бодро доложил, что все части РККА в Монголии подняты в ружье и выведены из расположения на внеочередные масштабные маневры. Одновременно проведены превентивные аресты местной «контры» и наиболее засветившейся иностранной агентуры. В западной Халхе, по которой предстояло двигаться отряду Кречетова, всем местным обитателям предложено в трехдневный срок откочевать подальше. Паника, возникшая в результате столь крутых мер, успешно ликвидирована, а против выдвинувшихся к границе китайских частей выставлены заслоны.

Вопрос о продовольствии и снаряжении товарищ Щетинкин предвосхитил. Им был объявлен день шефской помощи братской Красной Армии, по случаю чего всем купцам и прочим богатеям было предложено внести совершенно добровольный взнос товарами и продуктами на заранее согласованную сумму. Результатом Петр Ефимович остался доволен, обещая поделиться излишком за вполне разумную цену. Чистка правительства от капитулянтов и двурушников, попытавшихся помешать мероприятию, успешно завершена, товарищ Сухэ-Батор выпущен из-под домашнего ареста и отправлен в госпиталь.

Кречетов, представив, что сейчас творится в Монголии, схватился за голову. Вместе с тем он вынужден был признать, что Петр Ефимович, взбаламутив пол-Азии, и в самом деле отвлек внимание от посольства. Большее могло сделать лишь землетрясение в девять баллов по шкале Рихтера.

Непосредственно для сопровождения кречетовского отряда Щетинкин выделил три сотни кавалеристов по главе с добрым приятелем Ивана Кузьмича комбригом Костей Рокоссовским, твердо обещавшим сопроводить гостей до самой границы так, что и полевая мышь ничего не заметит.

Радоваться, однако, было рано. Даже если удастся проскользнуть невидимыми и необнаруженными через монгольскую степь, дальше все равно придется пересекать желтые равнины Китая. Щетинкин заранее сочувствовал товарищу, но в качестве помощи мог лишь поделиться последней разведсводкой, которая и занимала большую часть телеграммы. Синьцзян, Западная Ганьсу, Цинхай – сотни километров через разоренные войной земли без всякой надежды на чью-то помощь. В тех краях бессильна не только центральная китайская власть, но и администрация провинций. Всем заправляют племенные вожди и главари крупных банд. Список наиболее знаменитых разбойников с их короткими характеристиками прилагался.

О цели посольства Петр Ефимович мог только догадываться. На всякий случай вождь «заячьих шапок» давал старому товарищу совет: ни в коем случае, даже под угрозой верной гибели, не пересекать границу царства Смерти – пустыни Такла-Макан.

Товарищ Кречетов нашел на карте маленький кружок, обозначавший недоступный город Пачанг, и пригорюнился.

Как, бывало, к ней приедешь, к моей миленькой —
Приголубишь, поцелуешь, приласкаешься.
Как, бывало, с нею на сердце спокойненько —
Коротали вечера мы с ней, соколики!

4

– Первое отделение… Пошли!.. Второму приготовиться.

– Тра-та-та-та!.. – весело отозвалась трещотка в окне второго этажа. Бородач, отдававший команды, прищурился, прикидывая расстояние:

– Мажут, молокососы!

– Тра-та-та!.. – возразила трещотка, исполнявшая роль пулемета, но продолжать не решилась. По условиям маневров патронов у обороняющихся было негусто. У наступающих, впрочем, тоже, что вполне соответствовало привычным реалиям. Через Усинский перевал много огнеприпасов не провезешь.

– Третье отделение…

Иван Кузьмич, опустив трофейный немецкий бинокль, привезенный с Юго-Западного фронта, оглянулся, оценивая обстановку. «Серебряные» атаковали постоялый двор, яростно огрызавшийся двумя пулеметами-трещотками и громким стуком позаимствованных ради такого случая храмовых барабанчиков, обозначавших винтовки. Квадратом стояло оцепление – местная молодежь из сочувствующих на невысоких монгольских лошадках. Большая лавка, установленная прямо за линией всадников, цвела яркими халатами – Малый Хурал в полном составе почтил маневры. А дальше толпились зрители, среди которых тут и там желтели монашеские накидки.

– Тра-та-та-та! Третье отделение!.. Семен, падай, подстрелили тебя. Падай, говорю!.. Тра-та-та!

Рядом с правительственной лавкой красовался барон фон Унгерн при полном параде с большим красным веером в руке. Именно ему, как личности совершенно незаинтересованной, доверили роль посредника. Взмах веера выбивал из рядов атакующих очередного бойца.

Защитников твердыни решили считать бессмертными до начала штурма, только в патронах ограничили.

– По окнам, по окнам сади! Лексей, гаси пулеметчика, левого, левого говорю!.. Тра-та-та-та!

– А-а-а-а-а-а-а! – дружным эхом откликнулся зрительский хор.

Барон бдил. Боец, попытавшийся стрелять с колена по наглому пулемету, получил взмах веера и нехотя завалился на бок. Но и пулемет, выпустивший излишне длинную (тра-та-та-та-та-та-та!) очередь, был вынужден умолкнуть. Берегите патроны, товарищи!

Унгерн, довольно усмехнувшись, поправил торчащий вверх ус. Нежиданное развлечение пришлось ему по нраву.

Мысль о маневрах родилась сама собой. Появление «серебряных» в городе не прошло незамеченным. По Беловодску птицами-вьюнками летали слухи один нелепее другого. Дабы сие пресечь, Иван Кузьмич лично выступил на импровизированном митинге, сообщив обывателям чистую правду: ветеранский взвод вызван для охраны посольства. А чтобы продемонстрировать высокий уровень боевой подготовки, было решено устроить показательное сражение. Условного противника поименовали «мурнуу», то есть «южными», что вызвало радостное и несколько злорадное оживление, ибо с полуденной стороны находился не только враждебный Китай, но и братская Монголия.

Суета вокруг игрища оказалась весьма полезной, отвлекая внимание от подготовки похода. Никто не удивился, что этот вопрос был рассмотрен на Малом Хурале, причем заседание провели прямо на постоялом дворе. Встречу товарища Кречетова с Хамбо-Ламой тоже поняли правильно. Из-за высоких стен дацана просочился слух, что его святейшество всерьез задумался о создании национальной армии.

Все остались довольны, даже барон Унгерн, которому по этому поводу не только подарили китайский веер, но и вернули плеть.

– Тра-та-та-та! А-а-а-а-а-а-а!

Ракета! Приступ начался. Захлебнулась и умолкла последняя трещотка, барабанчики еще гремели, но дружный крик зрителей не позволял усомниться в победе. Барон, спрятав веер, принялся загибать пальцы, подсчитывая выбывших из строя. Наконец на крышу выбрался мрачный бородач и трижды взмахнул красным флажком.

Спеклись «южные». Амба!

Товарищ Кречетов, довольно улыбнувшись, поправил ремень со старорежимной бляхой и направился к воротам. Конечно, в настоящем сражении все было бы иначе. «Условный» бой оказался слишком уж условен, однако «серебряным» хотелось размять кости, а ему самому – без шума решить некоторые скользкие вопросы. И то, и другое вполне удалось.

…На заседание Малого Хурала, проходившее на постоялом дворе, позвали не всех. Двоим, наиболее подозрительным, приглашение прислать забыли, не взяли с собой и секретарей. После общей встречи члены правительства отправились пить чай, а Иван Кузьмич уединился с гун нойоном Баатургы в маленькой комнатушке на втором этаже. Караул у дверей несла лично недостойная Чайганмаа с японским карабином за плечом.

В тот вечер Чайка не улыбалась.

* * *

– К стенке становись, щучий сын! К стенке!.. Щас мы тебя, наглеца малолетнего, насмерть пытать будем.

– Не надо, дяденьки, не надо, не убивайте!..

Кибалкин все-таки доигрался. Его решили зверски замучить, причем прямо у стены постоялого двора. Именно он командовал обороной, имея в своем распоряжении пятерых ревсомольцев и две трещотки. Может, и обошла бы Ивана-младшего горькая чаша, если бы не Унгерн, объявивший результаты боя. Потери оказались столь велики, что «серебряные» постановили пленных не брать. Ревсомольцев признали погибшими в бою, Кибалке же досталась худшая участь.

– А ну говори, какая у вас самая главная военная тайна? А не то сейчас ремней из спины нарежем, в пень порубим, ломтями попластаем!

– Ой не надо, дяденьки, не мучайте! – голосил довольный Кибалка. – Не знаю я никакой тайны, у товарища Кречетова спросите!..

– Говори!!!

Зрители, собравшиеся поглядеть на расправу, охали, ахали и даже пускали слезу. Это еще более заводило шкодника.

– Есть, есть у нас главная военная тайна! Только я вам ее не скажу, вы и так уже все убитые, я вас из пулемета пострелял!..

Ивану Кузьмичу внезапно подумалось, что в плен его племяннику сдаваться нельзя. Именно на Иване Кибалкине вся связь Обороны, невидимые ниточки, протянувшиеся через тайгу от станицы к станице. Считай, парень и есть – главная военная тайна. Узнают, перехватят, станут пытать… Нет, и думать не хочется!..

– Начинаем! Условно сдираем условную шкуру…

– Ай-й-й-й! Дяденьки, не надо, я лучше вам песенку спою. «Партизан в тайге сидит, пятый день не евши. Ну и пусть себе сидит, без него всем легше!..» Ай-й-й! Умираю, спасите!..

Товарищ Кречетов сочувственно вздохнул.

– Вижу, ваши бойцы на правильном пути, да-с! – прозвучало сзади. Барон Унгерн вновь подобрался неслышной барсовой стопой и теперь с немалым интересом наблюдал за расправой. – Пусть учатся, как большевичков изводить, доброе дело! Я бы и сам этого молодого человека, признаться…

– Ухо отрежу, – пообещал добрая душа Иван Кузьмич. Подумав, уточнил: – Левое.

Барон на всякий случай прикрыл ухо ладонью, но не отступил.

– Господин Кречетов! При всей ея нарочитости сегодняшняя игра произвела на меня отрадное впечатление. Слова о чучелах беру назад, хоть и не в полной мере. Над внешним видом, а особенно над строем еще работать и работать… Насчет же вашего племянника я говорил исключительно в шутку, детей никогда пальцем не трогал…

«Ухо ему жалко», – рассудил Иван Кузьмич.

– Могу я попросить о личной беседе, желательно с гарантией полной конфиденциальности?

Искомое нашлось быстро. Кречетов, велев конвоиру оставаться на месте, отвел барона в сторону, под тень росшей возле дороги сосны. Бывший генерал осмотрелся, на всякий случай заглянув за толстый, пахнущий смолой ствол.

– Будем надеяться, – без особой уверенности проговорил он, не обнаружив там шпиона. – Я не о себе беспокоюсь, господин Кречетов, исключительно о вас.

Иван Кузьмич понимающе кивнул.

– Премного благодарен, ваше превосходительство. Только нас, масонов вавилонских, не так легко схарчить. За каждого германский Генеральный штаб горой, понимаешь, стоит.

– Смеетесь? – барон дернул плечами. – Смейтесь, воля ваша. Мне много пришлось убивать, и каждый раз, видя смерть русского человека, я приходил в ужас. Честные, смелые люди, такие, как вы и ваши солдаты, гибли даже не за масонов, это было бы еще полбеды. За этой революцией стоит нечто нечеловеческое, не из нашего мира…

Кречетов достал часы-луковицу и щелкнул крышкой. Унгерн дернул щекой.

– Не надо намекать, я не задержу вас надолго. Сказать я хотел вот что… Лично вам я не желаю зла. Более того, я вам обязан, вы отнеслись ко мне по-человечески. Такое у большевиков нечасто встретишь. Поэтому открою вам то, что не удосужились сообщить ваши комиссары. Им не нужен Пачанг. Там ничего особенного нет. Небольшой город среди пустыни, славный разве что своей библиотекой. Не думаю, что руководство РКП(б) заинтересовалось теорией и практикой калачакры. Они и слова-то такого не знают! Зато им известно, что из пяти ворот в Агартху ныне проходимы только одни – те, что находятся именно в Пачанге, во дворце правителя. Я не сумасшедший, господин Кречетов, я сам был там в 1912-м, потому меня и не расстреляли, приберегли для нынешнего случая. Им нужна Агартха, понимаете?

– Понимаю, – согласился Иван Кузьмич. – А что такое Агартха?

Барон шагнул вперед, ударив бешеным взглядом голубых глаз.

– Еще узнаете, красный командир Кречетов! А пока запомните мои слова, может, они сберегут вам жизнь. Я вас предупредил, и совесть моя чиста, да-с!

– Насчет совести завидую, – красный командир спрятал часы. – Просто это у вас получается!

– Когда вы перешагнете порог Недоступного царства и предстанете перед Блюстителем, когда увидите огоньки, горящие на крышках гробов, тогда и поймете, чего стоит ваша совесть и прочие человеческие побрякушки. Синий огонь приоткроет вам истину, и вот тогда вы почувствуете, что такое настоящий страх!

Их взгляды встретились, и Кречетову внезапно стало не по себе. Барон не бредил и не лгал. На какой-то миг поверилось, что Недоступное царство действительно существует.

…Пачанг. Агартха. Синий огонь.

5

Посыльный от Хамбо-Ламы пожаловал ровно в полночь. Дверь без скрипа отворилась, и на порог ступил желтый монах. Короткий поклон, сложенные ладони у груди, негромкий шепот на вдохе.

– Намастэ…

Сидевшие за столом Иван Кузьмич и Лев Захарович Мехлис, не сговариваясь, встали. Уже третий час они возились с бумагами, устав до рези в глазах, поэтому полночный визит обоих нисколько не удивил, скорее обрадовал. Хоть какое разнообразие!

– Здравствуйте, товарищ, – первым нашелся представитель ЦК. – Вы по какому вопросу?

Монах, взглянув бесстрастно, достал из-под плаща свиток, уложил посреди разложенных на столе бумаг.

Поклон…

Когда дверь закрылась, Мехлис неуверенно кивнул на стол.

– А… А на каком языке товарищи ведут переписку?

– На сайхотском, ясное дело, – охотно пояснил Иван Кузьмич, снимая печать со свитка. – Буквы – монгольские, своих еще не выдумали. Вы часом не захватили из Столицы словарь?

Лев Захарович неуверенно поскреб затылок. Кречетов же углубился в чтение. Монгольские буквы были для него китайской грамотой, однако его святейшество, снисходя к малой образованности своих друзей, непременно прилагал к письму русский перевод.

– Состав посольства, – сообщил Иван Кузьмич, отдавая письмо Мехлису. – Пишет старик, что было ему просветление, а под просветление и списочек составился. Спорить не станем, себе дороже выйдет…

Лев Захарович дернул густыми бровями. Пришлось пояснить.

– Там все родственники членов правительства. Обычай такой: если сам нойнон не может поехать, он шлет вместо себя кого-нибудь ближнего, чтобы честь соблюсти. У гун нойна родичей-мужчин не осталось, так он племянницу записал…

– Чай-ган-ма-а Ба-а-тур-гы, – по слогам прочитал Мехлис. – Так это же товарищ из ЦК Ревсомола!

Кречетов только хмыкнул. Весь Центральный Комитет и состоял из младших родичей сайхотской знати. Впрочем, он был уверен, что Чайка оказалась бы в списке при любом раскладе. Боевая девица!

– Честь, значит, – бормотал Лев Захарович, изучая список. – Знаем мы эту феодальную часть! Целая дюжина граждан, не прошедших должную проверку, а значит, крайне подозрительных… Позвольте!..

Мехлис, довольно ухмыльнувшись, встал и протянул письмо.

– Предпоследний.

Еще ничего не понимая, но чуя беду, Иван Кузьмич скользнул взглядом по строчкам, выведенным аккуратным писарским почерком. Предпоследний, это, стало быть…

…Кибалкин Иван Петрович.

– Товарищ тоже родственник? – наивно поинтересовался столичный гость. – А не подскажете, чей именно?

Командир Кречетов рванул ворот гимнастерки, ударил плечом в дверь.

– Кибалка, паршивец!

Эхо пронеслось пустым коридором.

– Кибалка! Где спрятался? А ну выходи! Я тебе сейчас ухи-то поотрываю, я тебя на цепь прикую, я тебя, негодника… Кибалкаа-а-а-а!!!

Глава 7

Технический сектор

1

Холодным ноябрьским вечером, когда на замерзших лужах начал потрескивать лед, а на шумной Тверской включили электрическую подсветку, оставшуюся после недавнего празднования шестой годовщины Переворота, по гранитной набережной большой реки, рассекающей Столицу с востока на запад, шли двое: молодой человек в модном заграничном пальто и черной шляпе и девушка в старой шинели, перепоясанной потертым ремнем с артиллерийской бляхой. Шапки на ней не было, и первые робкие снежинки, падающие с черного неба, застревали в короткой стрижке. Эта поздняя прогулка могла бы показаться очень странной, однако удивляться было некому – набережная оказалась совершенно пуста. Несмотря на это, молодые люди разговаривали вполголоса, словно кто-то невидимый, но опасный следовал за ними по пятам.

Рука девушки, обтянутая новенькой лайковой перчаткой, сжимала букет – три лиловые осенние астры. Ее спутник, не слишком обращая внимание на этикет, грел пальцы в карманах. Непослушная правая рука то и дело выпадала наружу, и молодому человеку приходилось водворять ее на место.

Издалека, с противоположного берега, отдаленный звон церковного колокола.

– К вечерне, – молодой человек щелкнул крышкой серебряных часов. – А я уже не думал, что услышу. «…Как много дум наводит он». Товарищи комсомольцы явно оплошали, в результате чего не был выполнен встречный план по сбору цветного лома. Истовым христианином меня назвать сложно, но в Париже я несколько раз ходил на службу в Свято-Александро-Невский кафедральный собор, что на улице Дарю. Просто не верилось: певчие, дух ладана, свечи возле икон, лики на фресках. Ничто не поругано, не оплевано, не смешано с грязью, словно я наконец-то попал домой. Отец и мама живы, моих одноклассников не убили и не замучили в ЧК, а я снова чувствую пальцы на правой руке и даже могу ими пошевелить…

– Зачем же ты вернулся, Семен?

Бывший поручик, поморщившись, словно от боли, отвернулся, положив здоровую ладонь на ледяной гранит парапета.

– Потому что дом здесь, там – только призраки. Выскопарно, даже нелепо, но это так. Есть такое поверье – о неупокоенных мертвецах. Самое страшное, что они никак не могут поверить в свою смерть, по-прежнему пытаются что-то делать, с кем-то общаться, любить, ненавидеть. Те, кто уехал из России, уже мертвы, пусть даже их похоронят через сто лет. Они этого еще не поняли, для них случившееся – только страшное наваждение. Мертвые тени на мертвой земле… А жить нужно тут, в России, пусть это и очень больно. Если болит, значит, ты еще живой…

Ольга Зотова тоже подошла к каменному парапету, положила астры на гранит.

– Пессимизм разводишь пополам с идеализмом, товарищ Тулак, причем на ровном месте. Прямо как поэт Бальмонт. «И я уже не тот, и вы уже не те. Вы только призраки, вы горькие упрёки, терзанья совести, просроченные сроки…»

– А мы с Бальмонтом виделись, – усмехнулся поручик. – Он сейчас живет в Капбретоне, это Бретань, на северо-западе Франции. Но мне повезло, Константин Дмитриевич заехал по издательским делам в Париж, и дядя нас познакомил, как раз после службы на рю Дарю. Ты даже не представляешь, какой у нас с ним обнаружился общий знакомый. Догадайся!..

– Спросил, называется! – девушка покачала головой. – Меня в такие эмпиреи не пускают, не тот парфюм. Из ВЧК кто-нибудь?

– Не поминай к ночи! Константин Дмитриевич живет в Бретани уже второй год и, чтобы от скуки не околеть, занимается местным фольклором. Даже бретонский язык учить начал. Заинтересовали его логры – те самые, которые жили при короле Артуре, а заодно и прочие сходные персонажи, мистические и очень загадочные. Ну?!

– Соломатин? – ахнула Ольга. – Родион Геннадьевич?

– Точно!

Семен взял с гранита астры, вручил девушке.

– Не будем стоять, замерзнем. Как верно подметил все тот же Бальмонт, «лес совсем уж стал сквозистый, редки в нем листы, скоро будет снег пушистый падать с высоты». Мне мама в детстве читала… Снег, кстати, уже падает, поэтому пойдем бодрым шагом, а ты в популярном ныне телеграфном стиле расскажешь мне новости. Прежде всего о тебе самой: где, что, как?

– Жива зпт здорова тчк, – тут же откликнулась замкомэск. – Так хорошо тире аж тошнит вскл знак три раза. И ты, Семен, хорош! Сначала исчезаешь на полгода, а потом – в телеграфном стиле. Ладно, пойдем, изложу тебе штабную сводку – «сов. секретно, перед прочтением сжечь»…

* * *

Поручик перехватил товарища Зотову возле самого подъезда, когда та возвращалась со службы. Ольга сразу заметила богато одетого «иностранца», успев подумать, что в ГПУ такие пальто не выдают, и внезапно сообразила, что у незнакомца что-то не так с правой рукой. А потом увидела букет лиловых астр.

За астрами последовали лайковые перчатки, английские, знаменитой фирмы Дерби. Подарок по погоде, как раз в тон с ее старой шинелью.

А еще Ольге показалось, что бывший белый офицер нашел ее не случайно. И не ностальгия вернула его домой из Парижей и прочих Лондонов. Белогвардейцу, мечтающему о возрождении Великой России, зачем-то понадобилась сотрудница Технического сектора ЦК большевистской партии.

* * *

За последние месяцы Зотова дважды садилась писать заявление об уходе с работы. Первый раз в середине сентября, когда была расформирована Техгруппа. Ольга, узнав, что в новом Техническом секторе ей предстоит все та же возня со «стружкой», попросила у соседа по столу лист белой бумаги и честно написала все, что думает по этому поводу. Переделывать заявление не стала, отдала как есть, после чего принялась собирать свой нехитрый скарб. Вызову к начальству бывший замкомэск ничуть не удивилась, заранее решив не спорить и все равно поступить по-своему. Вышло, однако, иначе. Ее, к немалому изумлению сослуживцев, захотел видеть сам товарищ Каменев. Лев Борисович был очень вежлив и чрезвычайно настойчив, прося ее, «самого опытного сотрудника», не покидать новорожденный сектор. Зотова, едва удержавшись от того, чтобы не поинтересоваться, куда подевали иных, еще более опытных, хотела сказать твердое «нет», но Лев Борисович внезапно принялся рассказывать о своем старом друге, опытном враче, который тоже не советует ей уходить со службы. «Ради добрых дел должно претерпеть, матушка», – твердо, без улыбки заметил секретарь ЦК, и Ольга поняла, чьи слова слышит.

Претерпела, осталась и вскоре была назначена руководителем группы по работе с письмами. Отныне все вечные двигатели целиком и полностью повисли у нее на шее. В помощь дали полдюжины новичков, уже не ветеранов-инвалидов, а молодую комсомолию со средним образованием. И все покатилось прежним ходом, только еще скучнее и безнадежнее.

Новый сектор оказался неожиданно велик – целых шесть групп. Руководителем был поставлен мало кому известный латыш Ян Эрнестович Рудзутак, работавший до недавнего времени в руководстве профсоюзов. Товарищ Москвин скромно отошел в тень, получив под свое руководства одну из групп – научно-исследовательскую, располагавшуюся на отшибе, в помещение бывшего Чудова монастыря.

Второй раз рука потянулась писать заявление недавно, после того как грянула очередная партийная дискуссия. Надеждам на мир в РКП(б) пришел конец. Прочитав подброшенный вместе с письмами пасквиль с разоблачением зажимщика партийной демократии Троцкого, Ольга решила, что самое время уезжать из Столицы. Партийные споры все больше напоминали ей праздник каннибалов. Отсидеться не удастся, именно аппарат ЦК генерировал колебания, сотрясавшие РКП(б). Скоро от нее потребуют подписать, заклеймить, поддержать единодушно…

Надежды что-то узнать о Вырыпаеве больше не было. В отделе кадров значилось, что Виктор уволен в связи с переходом на другую работу, Касимов на ее вопросы повторял одно и то же: «Не ищи!» – всех же остальных пропавший сотрудник совершенно не интересовал. За единственную ниточку, ведущую к великолепной Ларисе Михайловне, потянуть не удалось. Та уехала и не появлялась в Столице, время от времени присылая очерки о тяжкой жизни пролетариата в загнивающей Европе.

Заявление Ольга все же не написала, решив подождать, тем более дискуссия, так всерьез не разгоревшись, внезапно погасла. Чуда не произошло, каннибалы не подобрели. Но в середине октября тихое течение года от Рождества Христова 1923-го было нарушено.

В Германии начиналась долгожданная революция. Грянуло! Точнее, вот-вот должно было грянуть, буквально через час, через минуту, в следующий миг…

2

Гряда черных холмов на горизонте, серые песчаные дюны, узкая полоска морского берега. Ни травы, ни деревьев, вместо них – неровный ряд каменных призм, похожих на воткнутые в песок карандаши. Внизу, у самого обреза, надпись синими чернилами: «Гранатовая бухта. 15 мая, 7-го года. Тускула».

Леонид, еще немного полюбовавшись фотографией, неохотно спрятал ее в папку, запер в сейф. Пока что единственная, но ему обещали целый альбом, причем даже с цветными, по новейшей немецкой технологии. Можно будет рассматривать по одной в день, чтобы продлить удовольствие…

Все, работать!

Груда бумаг, почти все прочитаны, не один день на это убил, пора делать выводы. Перо скользнуло в чернильницу, привычно вывело посреди страницы: «План следственных действий». Второе слово было явно лишним, но бывший старший уполномоченный решил пока не вычеркивать. Все равно – черновик.

«1. Следственные действия на территории СССР».

С этим просто, все давно уже продумано и согласовано. Сначала фигуранты. Прежде всего побеседовать с Владимиром Бергом… Побеседовать? Товарищ Москвин покачал головой. Этак до гнилого либерализма рукой подать!

«В. И. Берга арестовать по месту нахождения, доставить в Столицу, подвергнуть интенсивному допросу. Выяснить все о его братьях – Карле и Николае Бергах, а также о племяннице – Берг Ольге Николаевне. Научные интересы, исследования, их результаты, а также контакты и нынешнее местонахождение. Отдельно – изучить материалы о гибели К. И. Берга в 1921 г.».

Точка!

Бумаги, связанные со смертью старшего Берга, спрятаны в архивах ГПУ, показывать их не хотят и даже отрицают само их существование. Леонид усмехнулся, дописал «выяснить ответственного в Госполитуправлении», подчеркнув второе слово. Пора объяснить товарищам с Лубянки, что спорить с Центральным Комитетом – себе дороже.

Не только им – Владимира Берга защищали на самом высоком уровне, словно Тулу от Деникина. Вождь, побывав в его гелиотерапевтическом санатории возле Батума, даже написал что-то вроде охранной грамоты. Ничего, разъясним гражданина!

Перо дважды подчеркнуло слово «арестовать». Материала хватало с избытком. Опыты над людьми, гражданами СССР, да еще несовершеннолетними – такое на исключительную меру тянет. После того как удалось организовать отъезд части детей в Крым, товарищ Ульянов Дмитрий Ильич провел медицинское обследование, целый консилиум собрал. Полезный он человек, брат Вождя! Надо бы познакомиться.

А если Вождь вступится? Этот вопрос Леонид уже задавал товарищу Киму. Начальник невозмутимо пожал плечами: «Если не лично, то игнорировать». Тем лучше!

Перо замерло над бумагой. В этом случае «арестовать» не напишешь. Итак, побеседовать с Луниным Николаем Андреевичем. Предлог – его запрос в Центральный Комитет по поводу судьбы кандидата в члены ЦК РКП(б) Косухина Степана Ивановича, убитого при не разъясненных обстоятельствах в марте 1921 года. Покойный Косухин знал о Тускуле, более того, лично наблюдал установку Пространственный Луч. Плохо, что комиссар Лунин на товарища Москвина смотрит волком, значит, следует подобрать подходящего собеседника. К счастью, нужные люди в группе имеются.

Создание Технического сектора при Научпромотделе поначалу вызвало протесты. Товарищ Троцкий громогласно заявил, что «некоторые члены Политбюро» пытаются создать себе собственную ЧК. Лев Революции зрил в корень, и дабы не дразнить гусей, Ким Петрович предложил назначить руководителем любимца Вождя – не слишком известного в Столице латыша Рудзутака, которого сватали в наркомы транспорта. Троцкий этим удовлетворился и про ЧК больше не заговаривал. Председатель Реввоенсовета имел скверную привычку видеть все исключительно с птичьего полета.

Товарищ Рудзутак оказался прекрасным руководителем, особенно после того, как удалось познакомиться с сопроводительными материалами. Не дурак выпить, ходок по веселым девицам, в особенности же по несовершеннолетним. В случае сопротивления объекта латыш охотно применял силу. Имеющихся бумаг вполне хватало если не для ареста, то для громоподобного скандала с вылетом «из рядов». Побольше бы таких любимцев у Вождя! Сам Ян Эрнестович, вероятно чувствуя дыхание у затылка, вел себя чрезвычайно покладисто, соглашаясь со всеми нужными предложениями. В дела исследовательской группы нос не совал, кадровые вопросы решал мгновенно.

Итак, все, что намечается в пределах государственных границ, трудностей не представляло. За кордоном придется поработать. Прежде всего с этим малоприятным господином…

С фотографии на Леонида смотрела надменная бородатая физиономия, обрамленная морской фуражкой и адмиральским мундиром. Великий князь Александр Михайлович, он же Сандро, недорасстрелянный царский дядя. Эмигрантский адмирал в прошлом руководил эфирными полетами и всей Междупланетной программой Российской империи. Сейчас именно ему подчинялась установка Пространственного Луча в Париже – единственная тропинка на далекую Тускулу. Товарищ Москвин вновь вспомнил черные холмы на фотографии. Ничего, прорвемся! Царский дядя – человек вполне понятный. Всю жизнь завидуя родичу-императору, пытался его подсидеть, шел на контакт с английской разведкой. Казенными деньгами не брезговал, скупал земли в Крыму и на Кавказе, а заодно по уши замарался в корейской «дровяной» афере, спровоцировав Японскую войну. К шкуре своей княжьей относится трепетно, в Германскую войну не вылезал из штабов, на «Гражданку» и сам не пошел, и сыновей не пустил. С такими фигурантами только и работать!

Командировка в Париж намечалась на январь. Товарищ Ким советовал для начала предложить руководителям программы эфирных полетов равноправное сотрудничество. Их опыт – наши деньги. Если удастся договориться с великим князем и с еще одним фигурантом, генералом Барятинским, то Леонид станет первым гостем из СССР, ступившим на сухую каменистую почву далекой планеты.

Щелчок зажигалки. Товарищ Москвин, взвесив на ладони пачку «Марса», прикинул, как могли бы выглядеть папиросы «Тускула». Если все получится, то уже в следующем году секрет можно будет раскрыть, сообщить всем городам и весям. Пусть завидуют! Целая планета – это вам не Германия, с которой все равно ничего не вышло. И не надо! Товарищ Ким не слишком расстроен по поводу очередного провала Мировой революции, значит, и прочим умным людям не стоит горевать. Игнорировать – и баста!

Для полной уверенности в успехе не хватало одного – крепко сколоченной боевой группы, на которую можно опереться и здесь, и за рубежом. Леонид уже дважды говорил с начальством, но Ким Петрович отшучивался. «Вы – исследовательская группа? Вот и занимайтесь, чем положено! Могу выписать новый микроскоп, английский, фирма «Vision Engineering», очень хороший». Товарищ Москвин догадывался, что такая группа давно создана, но ему знать об этом пока не положено, а уж распоряжаться – тем более.

Ничего, справится и так! Сначала – подрубить хвосты на месте, затем – Париж, потом… Тускула? Леонид старался не загадывать. Все равно он там побывает, пусть и не в этом январе. Как и было обещано товарищем Агасфером.

…Черную Тень Леонид вспоминал не слишком часто. Кто бы это ни был (пусть даже человек от самого Вождя), в нынешнем раскладе он решал не слишком много. Перемены катились словно волны в океане далекой Тускулы, в котором никогда не бывает штиля. Серые громады идут одна за другой, ветер срывает клочья пены… Не таким уж тихим оказался год 1923-й!

Мне зелено вино, братцы, на ум нейдет.
Мне Россия – сильно царство, братцы, с ума нейдет.

Леонид дописал страницу, сложил бумаги, запер стальную дверь швейцарского сейфа. Все на сегодня? Нет, конечно! Позвонить – или сходить самому? Лучше позвонить, меньше внимания. Мало ли кто кому телефонирует?

– Коммутатор? Экспедицию, пожалуйста. Алло, Техсектор беспокоит. Нет-нет, газеты все получили, и письма тоже, все в полном порядке. Пригласите к телефону товарищу Климову. Да-да, Марию Поликарповну, которая корреспонденцию разносит…

3

В комнате было темно, лишь из приоткрытой двери в коридор сочился неяркий желтый свет. Стол, бутылка вина, пустые стаканы, открытая пачка папирос, яркий огонек горящей трубки. Курильщик стоял у окна под приоткрытой форточкой – темный силуэт на неясном сером фоне. Второй, тот, что не курил, сидел за столом, держа в левой руке кружку остывшего чаю. Правая рука, чуть согнутая в локте, покоилась в кармане пиджака.

– Вы – буржуазный индивидуалист, товарищ Тулак, – курильщик, глубоко затянувшись, неспешно выдохнул табачный дым. – Не пьете, не курите, компанию не поддерживаете. Ваш брат, между прочим, проявил солидарность, пить не стал, но по паре папирос мы с ним выкурили.

– Брату надаю по шее, – откликнулся тот, что сидел за столом. – Может, я индивидуалист, товарищ Чижиков, но, по крайней мере, не Культ Личности, как некоторые.

Ответом был негромкий смех.

– Да, прилепилась кличка. Спасибо пламенному большевику товарищу Киму. Недавно узнал, что этот борец за демократию провел через секретариат новые правила безопасности при проведении партийных мероприятий, в том числе предложил уделять особое внимание тем, кто голосует. Чтобы, видишь ли, враги к ним не подобрались, лишнее в бюллетень не вписали. Товарищ Ким прекрасно понимает, что важна не сама баллотировка, а подсчет результатов. Но и каждый голосующий сам по себе тоже интересен. Кадры, как известно, решают все. А вы говорите – Культ!

Некурящий дернул плечом:

– Уже и до этого дошло? Честно говоря, не думал, Ким Петрович казался мне человеком порядочным.

– Он по-своему порядочный, только очень умный. Если вы вспомните бумажки про страшного Сталина, а потом сравните с тем, что делает сам товарищ Ким, то сразу поймете, чем он руководствуется. Обыватель назовет такое цинизмом, но для политика этого понятия не существует, есть только целесообразность. И все же я не в обиде. Ким Петрович не любит злодея Сталина, однако согласен с ним в некоторых важных вопросах, более того, берется решить их практически. Личный момент неизбежен в политике, но не станем уделять ему слишком большое внимание… Итак, что у нас с братьями Штрассерами? Насколько серьезно можно с ними иметь дело?

Семен Тулак допил чай, поставил кружку на стол, задумался на миг.

– Грегор Штрассер согласен сотрудничать с руководством СССР. О коммунистах пока речи нет, он им не слишком доверяет, но идея союза России и Германии ему очень нравится. Когда Грегор узнал, что договариваться придется не с евреем Зиновьевым и не с евреем Троцким, то сразу заинтересовался. Его младший брат Отто – левый социал-демократ, но из партии вышел. С РКП(б) сотрудничать согласен, с немецкой компартией тоже, но с некоторыми оговорками. Я посоветовал ему вступить в НСДАП, сейчас брат сможет быстро провести его в руководство. Вы спрашивали, товарищ Чижиков, можно ли будет сделать нацистов нашими друзьями? В этом не уверен, но они – враги наших врагов, единственная партия, кроме коммунистов, откровенно враждебная Антанте. Более того, НСДАП может создать единый фронт от откровенных националистов-консерваторов до умеренных в компартии Германии…

– И вы видите в этом основу будущего русско-германского союза.

Это был не вопрос, но Семен на всякий случай кивнул.

– Остается решить, как сделать Грегора Штрассера, второго человека среди нацистов, номером первым. Баварская полиция не захотела нам помочь и не пристрелила господина Гитлера. Вы уверены, что с ним не удастся найти общий язык?

Поручик вновь не стал спешить с ответом.

– Я говорил с ним два раза, представился немцем, уроженцем Риги, у меня как раз подходящий акцент… Адольф Гитлер не видит смысла в союзе с Россией, «белой» или «красной», все равно. Он мечтает договориться с Англией, чтобы отменить часть условий Версальского мира. И кроме того… Гитлер не совсем нормален, товарищ Чижиков. Для него некоторые народы – потомки атлантов, другие вообще какие-то лемуры. Когда я помянул Агартху, просто для оживления разговора, он чуть за ворот меня схватил и принялся доказывать, что в Агартхе собрались враги арийского мира, а друзей следует искать в Шамбале… Зря вы не разрешили помочь баварской полиции во время путча! Я бы справился.

Его собеседник, покачав головой, принялся набивать трубку, кроша папиросы и уминая табак большим пальцем. Наконец щелкнула зажигалка.

– Вы правильно поступили, что не стали помогать полиции буржуазной Баварии. Грегор Штрассер должен стать вождем сам, пусть научится перегрызать глотки. Помочь ему мы еще успеем… Кстати, в следующий раз вам стоит посетить фашистскую Италию. Муссолини – мерзавец и предатель, но около него есть свои Штрассеры…

– Николо Бомбаччи, Джузеппе Боттаи, – негромко проговорил Семен.

– И не только они. Радикальные националисты левого толка смогут стать серьезной опорой, которая заменит нам социал-предателей, окончательно порвавших с идеалами революции… Товарищ Тулак, а вас не удивляют эти зарубежные командировки? Вместо того чтобы искать поддержки в ЦК и в первичках, Культ Личности посылает вас крепить контакты с сомнительными элементами в Германии и Австрии. Не странно ли это?

– Ничуть, – не замедлил с ответом поручик. – Чем больше поддержка за рубежом, тем вернее успех в России. Немецкое золото неплохо помогло в свое время Вождю…

– Не повторяйте сплетен! – Красный огонек резко взлетел вверх. – Когда-нибудь я расскажу вам, чье это было золото, и вы очень удивитесь. Но мыслите вы верно. Недаром Зиновьев так рвался поджечь Германию с помощью своего Коминтерна. Если бы этой осенью там победила революция, это была бы его Германия. Поэтому против выступили все, включая Троцкого, меня и даже товарища Кима. Теперь на товарище Григории можно смело ставить большой тевтонский крест.

Семен покачал головой.

– Все как в том эмигрантском стишке. «Бухарин, Троцкий, Зиновьев, Сталин, вали друг друга!»

– А мы не боимся борьбы, – любитель трубок, шагнув вперед, взглянул собеседнику прямо в глаза. – И вам не стоит бояться. Пока мы фактически в подполье, работаем под кличками и встречаемся на конспиративных квартирах. Но это ненадолго. Наши догматики боятся цитировать Библию, а я люблю вспоминать древнюю мудрость. Псалом 44, не забыли? «Препояши меч твой…»

Поручик вскинул голову, вспоминая.

– «Препояши меч твой по бедре твоей, сильнее…»

– «…Красотою твоею и добротою твоею: и наляцы, и успевай, и царствуй истины ради».

4

Комбатр Полунин поморщился, словно хинина сжевал, покрутил окурок в руках, ловко забросил в урну.

– Есть попадание!.. У нас тоже не сахар, Ольга. Группу, как ты знаешь, производственной назвали, и стали кидать нам все, от чего наркоматы отказываются. Вот сейчас готовлю заключение по коксохимическому заводу в Харькове. Нужно его строить, не нужно? Это значит, чтобы потом на нас, на Технический сектор, всю ответственность взвалить. Лучше уж вечными двигателями заниматься, знакомить партийцев, так сказать, с аксиомами физики.

– Ага, – невпопад прохрипела Зотова, прикидывая, добросит ли окурок. Рассудила, что нет, не обучена артиллерийской премудрости.

– Я подсчитал, что сейчас через Техсектор пропускают чуть ли не треть документов, поступающих в Центральный Комитет. Если дальше так дело пойдет, то без нашей визы ни одной бумаге ходу не будет. Бюрократия в чистом виде!

Удар деревянного протеза об пол заменил отсутствующий восклицательный знак.

Работали порознь, а курили вместе, на одной лестничной площадке. В своем кабинете Александр Полунин, руководитель производственной группы Техсектора, дымить стеснялся. Ольге же и кабинета не досталось, всего лишь стол у окна в большой комнате. Не по чину, видать. Отписки по поводу очередной пролетарской Машины Времени – не коксохимический комбинат.

– Хоть бы одно интересное письмо было! – пожаловалась бывший замкомэск. – Два дня назад прислали проект снаряда на тележке, чтобы по полю бегал, так за бумажку эту чуть не подрались.

– На тележке?!

Рыжий комбатр расхохотался, вероятно, представив себе вышесказанное.

– На тележке, – безнадежным голосом подтвердила Зотова. – Из пушки вылетает, падает прямо на колесики и начинает за врагом гоняться. Ладно, пойду, мне в архив надо, буду историю РКП(б) изучать.

Полунин удивленно вскинул брови, но девушка лишь махнула рукой. Было бы о чем рассказывать!

* * *

Для плохого настроения имелся еще один повод. Выходя в коридор и закрывая дверь, она услыхала негромкое: «Убралась старуха!» Кто именно из юных комсомольцев наградил начальницу таким титулом, Ольга не разобрала, да и не особо пыталась. Значит, уже старуха. Двадцать три года… Сопливые юноши и столь же сопливые девицы свысока поглядывали на мрачную тетку в немодной темной юбке и перешитой блузке. Ремингтонистка Петрова, ныне пребывающая в группе самого товарища Москвина, куда как популярнее с ее контрабандной косметикой и камешками в золоте. А ведь на десять лет старше!

Архив был на первом этаже. Ольга спускалась медленно, словно и вправду волокла на плечах лишние полвека. Глядела под ноги и чуть было не столкнулась с кем-то высоким, быстрым шагом идущим навстречу.

– Извините!..

Одновременно вырвалось. Девушка подняла голову, узнала.

– Товарищ Куйбышев! Здравствуйте!..

– И вам добрый день, Ольга… – глава ЦКК – РКИ на миг задумался, – Вячеславовна. Не ошибся?

Девушка попыталась улыбнуться.

– Не ошиблись. Вы же всех по имени-отчеству помните, Валериан Владимирович!

– Помнить-то помню…

Темные глаза на лице-черепе смотрели внимательно, изучающее. На миг Ольге стало не по себе.

– Так… Товарищ Зотова, говорите быстро, кто вас обидел. Пленум собирать не буду, лично разберусь!

Огромная ладонь как будто случайно сжалась в кулак. Бывшему замкомэску представилось, как всесильный глава Центральной Контрольной вламывается в комнату группы и начинает гонять из угла в угол перепуганных до посинения комсомольцев. Будет им «старуха»!

– Спасибо на добром слове, – девушка вновь усмехнулась, на этот раз вполне искренно. – Вы мне с другим помогите. У нас считается, что партия в 1898-м образовалась, после Первого съезда, на самом деле еще позже, только в 1903-м…

Зотова даже не заметила, как лапища Валериана Васильевича, ненавязчиво ухватив ее под локоть, повлекла обратно на второй этаж.

– …А человек в письме пишет, что состоит в партии с 1893-го. Как это может быть?

Очнулась она уже в приемной председателя ЦК – РКИ. Куйбышев, махнув рукой вскочившему секретарю, рывком отворил дверь кабинета:

– Кондуктор сказал: заходим. Так с какого года, говорите? Очень интересно!..

* * *

– Самозванцев сейчас множество, – Валериан Владимирович жадно отхлебнул только что принесенный секретарем чай. – Особенно в провинции, там каждый второй начальник год-другой партстажа себе накидывает. Читал я анкеты: «В партии состою с 1916 года». А в какой – не указано. То ли в нашей, то ли меньшевистской, то ли вообще в Союзе Михаила Архангела…

Зотова взяла в руки тяжелый металлический подстаканник, отпила глоток.

– Не с мятой, конечно, – подмигнул Куйбышев. – По данным партийной разведки, вы у себя другой чай не пьете.

Ольга пожала плечами:

– Это раньше было, сейчас в моей группе даже чай не заваришь. Так что там с годом?

– Есть такая категория: старые большевики. А есть вообще допотопные – те, что работали в социал-демократических кружках еще до Первого съезда. Сейчас их по пальцам перечислить можно, каждый на виду. Вот они указывают в анкете год начала своей революционной деятельности, как первый год партийного стажа. Вождь в анкете пишет: «1893 (до партии)». А вашего как фамилия?

Зотова замялась. Не то чтобы бумага была такая секретная, но человек писал в ЦК, надеясь на помощь, а не на огласку. Валериан Владимирович усмехнулся костистым лицом и внезапно поднял вверх сложенные вместе указательный и средний пальцы:

– Страшная клятва Омского кадетского корпуса. За нарушение – вечный позор с исключением из текста «Звериады». Секрет, секрет, секрет!

Ольга не поняла, но прониклась.

– Летешинский…

Куйбышев взглянул недоуменно.

– Пантелеймон Николаевич Летешинский? Интересные дела! Старейший член партии пишет в ЦК, а его письмо отправляют в группу вечных двигателей. Это что же происходит-то? Ладно, раз пообещал, буду молчать, но с условием, что вы, Ольга Вячеславовна, сами разберетесь и мне потом доложите. Согласны?

Девушка кивнула. Председатель ЦК – РКИ, подойдя к высокому книжному шкафу, скользнул длинным худым пальцем по одной из полок.

– Вот. Прочитаете и вернете.

На стол легла тоненькая брошюрка. Синие буквы, неровно раскиданные по желтоватой скверной бумаге, гласили: «Летешинский Пантелеймон Николаевич. К 50-летию со дня рождения и 25-летитю пребывания в РКП(б)».

– Только будьте осторожны. Говорят… – Куйбышев замялся, дернул яркими губами. – В общем, у него не все в порядке с рассудком. Медицинского заключения не видел, но… Имейте в виду.

«Псих, значит?» – чуть было не переспросила Зотова, но вовремя прикусила язык. Настроение, и без того скверное, испортилось окончательно.

* * *

– Что же ты, Леонид Семенович, такой деревянненький? – Мурка подошла совсем близко, дохнула жарко. – Редко с тобой видимся, товарищ Москвин, а как встретимся, только лясы точим. Ты ничего не говори, моргни только. У меня кровь горячая, не рыбья…

Леонид моргать не стал, поглядел со значением.

– А у меня батя столяром был. Ты, гражданка Климова, уговор не забывай. Ляжешь Муркой – Машкой встанешь. С шалавами дел не имею.

В ответ – шипение, словно и вправду кошку раздразнили.

– Больно бьешь, Фартовый! Я же не за деньги к тебе липну, не по службе. А ты, гордый такой, девочку утешить не хочешь? Или у тебя там все засохло и узлом завязалось?

Товарищ Москвин решил не отвечать. Встречались они не так и редко, иногда и по нескольку раз на день, но именно по службе. С октября гражданка Климова числилась в экспедиции Центрального Комитета. Устроилось все просто. Оклады в экспедиции были мизерные, и вакансии курьеров никак не удавалось заполнить. Леонид подошел к начальнику, рассказал о сестре боевого товарища, погибшего на Нарвском фронте, помянул наличие жилья в Столице. Даже бумаги подделывать не пришлось, хватило обычной справки из городского совета. Правда, гражданка Климова по странной случайности не состояла в комсомоле, но и это пошло на пользу. В первичке двумя руками ухватились за возможность «пополнить ряды», враз улучшив показатели работы. Все остались довольны – кроме самой Мурки. Девушка не роптала, но в их редкие встречи на квартире каждый раз показывала характер.

Товарищ Москвин не обижался. Утешаться и так было с кем, безотказная ремингтонистка Петрова понимала его без всяких намеков. Мурку же подпускать близко он по-прежнему опасался. Девка и так нос дерет, воображать пытается. Заснешь с такой в одной кровати – только в гробу и проснешься.

Присел на краешек кровати, достал пачку «Марса».

– Вопрос закрыли. Рассказывай!

Мурка спешить не стала. Наклонилась, в глаза взглянула:

– Будь по-твоему, Фартовый. Обещала тебя слушаться, слово ломать не стану. Но и ты пообещай… Если проверну такое, что даже тебе, королю, не под силу, то и ты со мной спорить перестанешь, и все по-моему будет, как захочу. Пусть я и девка, да только многих мужиков умнее, и спать со мною не в позор, а в награду, понял?

Леонид только моргнуть и сподобился. Ишь, завернула! Отвечать не стал, протянул раскрытую пачку. Щелкнула зажигалка, раз, другой.

– Молчание – вроде как знак согласия? – усмехнулась Климова. – Или боязно тебе такие обещания давать? Неволить не буду, но и ты не забывай… Ладно, слушай Леонид Семенович. Ничего важного, одна, скажу тебе, морока…

* * *

«Морока» началась странно. Позвонил товарищ Рудзутак, попросил зайти. Начальник вызывал не слишком часто, и Леонид на всякий случай набрал целую охапку бумаг, дабы продемонстрировать служебные успехи. Над чем работал он сам, жизнелюбивому латышу знать незачем, но и прочего хватало, дабы товар лицом показать. Сима Дерябина, бесценная девка, раскопала историю с тайной купеческой факторией на реке Зее. Нашли там сибирские промышленники золото еще до Германской войны, месторождения густые, самородки хоть в лукошко собирай. Если подтвердится, к ордену бывшую подпольщицу представить следует. А еще документы по автоматическому оружию – серьезный сигнал про бывшего генерала Федорова. В военном наркомате отмахнулись, а дело чуть ли не изменой пахнет.

Бумаги не понадобились. Товарищ Рудзутак лишь покивал, пообещав изучить, и заговорил совсем о другом. Есть, мол, у него хорошая знакомая, старая большевичка, в газете «Правда» служит. Живет одна, по гостям почти не ходит, в санаториях не лечится – в общем, только и делает, что горит на работе. И вот беда – заболела. Месяц была в больнице, теперь домой вернулась, но силы еще не те. В квартире убираются и продукты привозят, но мало ли какие еще дела могут быть? Каждый день письма приходят, из редакции бумаги шлют, врачи же пока из квартиры выходить не велят. Надо бы пособить товарищу. Нужна помощница, толковая, грамотная и не слишком болтливая.

Сперва товарищ Москвин очень удивился. Или в Центральном Комитете эпидемия началась? Взять любую тетку из аппарата, разъяснить задачу…

Ян Эрнестович покачал головой, поглядев, словно на несмышленыша, потом соизволил объясниться. Людей в ЦК хватает, но это все чьи-то люди. А надо бы своего человечка, чтобы ни к Троцкому с докладом не побежал, ни к Зиновьеву. В Техсекторе много новичков, товарищ Москвин наверняка уже успел присмотреться и даже выводы сделать…

Леонид вновь не понял. Работает женщина в «Правде», должность важная, но все-таки не центральная. Откуда тайны в редакции, причем такие, чтобы к самому Льву Революции с докладом спешить? Спрашивать, однако, остерегся – почуял. Товарищ Рудзутак в Столице человек новый, но в РКП(б) очень давно, весь партийный расклад знает не хуже, чем шулер – меченую колоду.

«Есть такая!» – сказал. Для убедительности повторил байку про погибшего на фронте друга. Подходящих, мол, и в Техсекторе найти нетрудно, но за товарища Климову он головой поручиться может.

Верный человек!

Тем же вечером он направил Мурку прямиком к товарищу Рудзутаку. Если скучно девке почту разносить, пусть разведчицей поработает, разъяснит вопрос.

* * *

– Тетка как тетка, самая обычная, – Мурка задумалась, стряхнула пепел. – Вежливая, на учительницу похожа. А характер крепкий, сразу понятно. Ей пока читать нельзя и писать тоже, приходится мне самой все бумажки разбирать. Хорошо, что я грамоте ученая, впервые в жизни пригодилась. Квартира у нее барская, на три комнаты, а брать нечего. Ни золота, ни камешков, ни одежды приличной, только книги, и то партийные. Мебель, смешно сказать, казенная, с номерками. Но – не барыня, свысока не глядит.

Товарищ Москвин слушал, понять не мог. Может, и нет никакой тайны? Скажем, давняя сердечная знакомая Яна Эрнестовича, двадцать лет назад в ссылке амуры крутили?

– Зовут как?

Просто так спросил, ничего особенного не ожидая.

– Как и меня, Марией, – Мурка довольно усмехнулась. – Удачно вышло, тетка очень обрадовалась, что тезку прислали. Мария Ильинична, если полностью.

Леонид встал, аккуратно затушил папиросу, вздохнул глубоко. Не зря чуял! Старая большевичка, работает в «Правде», давняя знакомая Рудзутака…

– А фамилия ее часом не Ульянова?

Сестра Вождя…

Товарищ Москвин еле сдержал усмешку. Ай да Мурка, Маруся Климова! Недолго пришлось ждать обещанного! Такого ни ему, ни даже товарищу Киму не осилить. Недоступен Вождь, нет к нему дороги, ни прямой, ни окольной. А тут если и не путь, то дорожка…

Леонид поглядел с интересом. Неужели не поняла девка, к кому приставлена?

– Ну да, – ничуть не удивилась Мурка. – Ульянова, младшая сестра нашего главного. Только она его с января не видела, хотела перед самой болезнью встретиться, так не пустили. Там, в Горках, сейчас охрана, хуже чем на киче, чуть ли не дивизию пригнали. А вот с другими моя тезка встречается, вчера Сталин заходил, варенья орехового принес. Троцкий звонил, о здоровье спрашивал, и его сестра звонила, которая Каменева…

Товарищ Москвин покивал, слушая вполуха. Наконец-то сложился пасьянс! Ян Эрнестович Рудзутак семье Вождя не чужой, много лет знакомство водит. Потому и обратилась к нему младшая Ульянова, зная, что поможет и подлость не совершит.

И что теперь? При себе новость оставить – или товарищу Киму доложить? Каждый коммунист – он еще и чекист, не им придумано. Однако здесь не об измене речь и не о происках контры. А кроме того, бывший старший уполномоченный давно уже понял: подлецы долго не живут. Платят им хорошо, пайка не жалеют, но и к стенке ставят при первой возможности. Сдал бы он своих, рассказал об операции «Фартовый» – стали бы раба божьего из кичи вынимать? И седой археолог вспомнился – Артоболевский Александр Александрович. Не в укоризну – в пример.

Лёнька Пантелеев, сыщиков гроза,
На руке браслетка, синие глаза…

Рука Мурки легла ему на плечо, погладила, дальше потянулась к расстегнутому вороту гимнастерки, словно в горло вцепиться хотела.

…У него открытый ворот в стужу и в мороз,
Сразу видно, что матрос.

– Никак озадачила тебя, Леонид Семенович? – дохнула в самое ухо. – Вот дела-то! Простая девка самого Фартового в непонятное определила. Так ты мне скажи, я совет дам.

Мягкие губы скользнули по щеке. Товарищ Москвин даже внимания не обратил, словно и вправду батей из полена был вытесан. Не спеши радоваться, Маруся Климова!

– Не озадачила. И советовать тут нечего.

Встал, гимнастерку одернул, улыбнулся зубасто.

– Рассказала – и забыли. Чужие тайны мне, Мария Поликарповна, ни к чему. Попросили пособить хорошему человеку – пособи, зачтется когда-нибудь. И не мне помощь понадобиться может, а тебе. Смекаешь?

Мурка хмыкнула недоверчиво, и Леонид решил объяснить:

– Не меня в непонятное определили, а, считай, всю страну. Где сейчас Вождь? Вроде бы в Горках, тогда почему в Столицу не заехал, когда с Кавказа возвращался? Не появляется почти, не звонит, только записки пишет. Болен? Может, и болен, а может, и хуже чего. Товарищ Рудзутак не просто человека искал, а человека верного, чтобы сестру Вождя защитить. Вот и соответствуй. А если нужно, меня зови. Прямо не выйдет – намекни, слово какое-нибудь передай, чтобы чужим непонятно было. Допустим, что холодно очень. Понимаешь?

Климова сжала губы, неспешно кивнула.

– Поняла. Честности учишь, сыщиков гроза? Чтобы, значит, я у тетки «Капитал» Маркса не позаимствовала? А о другом сказать не хочешь? Обещал ты мне, Леонид Семенович, деньги да чистые паспорта, чтобы за океан податься. Пока что в иную сторону поезд идет, и хорошо, если не в один конец дорожка. Про то, что холодно очень, поняла, не забуду. Но и ты с обещанным не тяни. Мне эти тайны ни к чему, я – воровка, а не активистка комсомольская. Надоест ждать – хвостиком махну, и лови, Фартовый, ветер в поле!

Поворачиваться Леонид не стал, просто дернул рукой. В последний миг сдержал удар, не вполсилы врезал, в четверть. Упасть не дал, за плечо придержал.

– Машка ты была, а не воровка, – уточнил без злости. – Потом убийцей стала, а теперь и вовсе, считай, заговорщицей. Вот и подумай, какая награда тебе за все следует и кто тебя из могилы за уши вытащить может.

Уходил, не оборачиваясь. Руку у пояса держал, к кобуре поближе.

* * *

Библиотека закрывалась в девять вечера, но Зотовой разрешили посидеть в читальном зале лишний час. То ли удостоверение помогло, то ли книжки, которые принести попросила. Посетители, сотрудники Центрального Комитета, штудировали главным образом газеты и труды вождей, лишь изредка разбавляя сухое чтение беллетристикой из журналов. Когда Ольга попросила принесли Платона, на русском и в подлиннике, а заодно и словарь древнегреческого, на нее посмотрели странно. Требуемое выдали, но вниманием не оставляли, время от времени осторожно интересуясь, не требуется лишь еще чего. В конце концов бывший замкомэск потребовала выдать ей полное собрание рассказов про великого сыщика Ивана Путилина, после чего ее оставили в покое.

Час прошел быстро. Ольга, сложив записи в папку, отдала книги и без особой спешки вышла через служебный вход в переулок между двумя зданиями, ведущий на маленькую площадь в самом центре Главной Крепости. Днем там стояли авто, теперь же от них остался лишь мокрый булыжник. Дождь, начавшийся ранним вечером, сменился мелким холодным снегом. Зотова поправила воротник шинели, без всякой радости прикинув, что домой придется топать пешком. Трамваи в этот поздний час ходили редко, а на извозчике пусть нэпманы катаются.

Девушка поудобнее пристроила портфель в руке, сунула левую ладонь в карман, к теплу ближе.

– Ольга? А почему так поздно?

Сзади подошли, потому и не заметила. А когда увидела и узнала, даже не сообразила, как лучше ответить. Никогда еще ее начальник по имени не называл.

– В библиотеке была, Ким Петрович, – наконец сообщила она. – Платоном развлекалась. Грааль не нашла, так, может, с Атлантидой больше повезет?

Товарищ Ким негромко рассмеялся, кивнув второму, незнакомому.

– Я тебе рассказывал. Ольга Вячеславовна Зотова, героическая девушка. А это, товарищ Зотова, мой давний друг…

– Егор Егорович, – кивнул незнакомец, даже не попытавшись улыбнуться. – Ким про вас действительно говорил, причем настолько убедительно, что я стал вашим заочным поклонником.

Девушка взглянула недоверчиво. Что за странный тип? Английский кожаный плащ, темная шляпа с широкими полями, полные яркие губы, светлые виски. Неужели седой, ему же и сорока нет!

Хотела смолчать, но все-таки не сдержалась:

– И что же вы, товарищ, подарите своей принцессе Грёзе?

– Что пожелаете, – по лицу промелькнула тень улыбки. – Через неделю я увижусь с генералом Барбовичем. Хотите, привезу его скальп?

…Ударило по глазам – горячим ветром, пороховым кислым дымом. Конский топот, конский храп. Мертвецкий Гвардейский полк – против ее эскадрона, глаза в глаза, шашки «подвысь», пальцы вровень с лицом…

«Идя в бой, мы должны себя считать уже убитыми за Россию!» Иван Гаврилович Барбович, полтавский дворянин, белый генерал.

Егор Егорович ждал, спокойно, неулыбчиво. Зотова поняла – если и шутит кожаный, то всерьез.

– В спину – не надо, – прохрипела, кашель давя. – Будет Мировая революция, сама его достану, верну должок. А если бесчестно, значит, за ним победа останется.

Короткий кивок, внимательный тяжелый взгляд.

– Я передам ему ваши слова. Пусть помнит, за чей счет живет.

– Пойдем, Егор, нам пора!

Товарищ Ким взял знакомца под локоть, улыбнулся Ольге.

– Платон плюс Атлантида, это значит диалоги «Тимей» и «Критий»? А до «Паракрития» докопались? Какой апокриф вам больше понравился – «Евдокс» или «Гермократ»?

Зотова взглянула без всякой симпатии:

– Нечестно выходит, Ким Петрович. Работаешь, работаешь, а вы и так все знаете. Зачем тогда мы нужны? Носом в серость нашу тыкать?

Прикусила язык, но поняла – поздно. Начальник, однако, и не думал гневаться.

– Иначе бойцов не выучишь. Ваше поколение, Ольга, должно не сравняться с нами, а обогнать. Греция Платона выросла именно на духе соревнования. Кстати, и Гражданскую мы выиграли не за счет силы, а благодаря уму. Не обижайтесь, а делайте правильные выводы!

Попрощались и разошлись. Девушка побрела дальше, вновь почувствовав себя никому не нужной «старухой». Правильные выводы? Легко сказать! Гимназию – и ту не закончила. А еще подумалось, что товарищ Ким все-таки лукавит. Перед прочими ум свой показывать не спешит, а ее вроде как на место ставит.

«А чего ты хотел? – негромко донеслось сзади. – Полковничья дочка, голубая кровь!»

Кто именно сказал, не расслышала, но все-таки обернулась. Двое были уже на другом конце площади. Нет, не двое! Из-за древнего собора к ним скользила третья тень, пониже и в плечах поуже. Подошла, замерла…

Ольга прикрыла веки, ловя далекие еле различимые обрывки чужих слов.

– Гондла, когда вы, наконец… К черту, Егор, надоело!.. Не ссорьтесь, товарищи, Лариса, ты…

Люди-тени, голоса-тени. Товарищ Ким, кожаный человек Егор Егорович и Гондла – она же Лариса… Зотовой внезапно почудилось, что женщину она уже встречала. Голоса слились в неясный, далекий шум…

– Ты это своему Радеку скажи!

Чей-то смех, резкий голос в ответ. Трое, горячо споря, завернули за угол. Исчезли. Бывший замкомэск невесело хмыкнула. Вот все и разъяснилось! Как говорится, с миру по нитке – голому петля.

Лариса – «свой» Радек – Гондла.

Несколько лет назад еще не расстрелянный Гумилев посвятил пьесу «Гондла» своей подруге – молодой поэтессе Ларисе Михайловне. Ныне уже не столь молодая Лариса Михайловна числилась гражданской женой Карла Радека.

Получите – и распишитесь!

И вдруг, забыв слова стыдливости и гнева,
Приникнет к юноше пылающая дева…
Еще, о Гелиос, о царственный Зенит!..

Ольга, поставив портфель на мокрый булыжник, вырвала из кармана папиросную пачку, достала зажигалку. Резкий горький дым, горькая недобрая память.

Благослови сады широкогрудой Гебы,
Благослови шафран ее живых ланит,
На алтаре твоем дымящиеся хлебы…

Значит, вот о чем твои стишки, Лариса Михайловна? Пылающая многомужняя дева, Гелиос в кожаном пальто и царственный Зенит по имени Ким Петрович… Интересно, на Ваганьковом ты тоже их читала?

«Где Виктор Вырыпаев?»

5

– Па-а-а-аберегись!..

Звон стекол, а следом громкий треск, словно где-то рядом занялись колкой дров. Крик – откуда-то сверху, не иначе с ближайшей тучи. Товарищ Москвин машинально поглядел на небо, ничего, кроме все тех же туч, не увидев…

– Да что вы делаете, товарищи?!.

Ага, за углом!

Сворачивать Леонид не собирался. В Сенатском корпусе у него дел не было, к тому же подъезд находился в двух шагах. Однако не каждое утро в Главной Крепости начинается столь весело!

– На третьем! Они на третьем!..

Товарищ Москвин, мельком взглянув на равнодушных охранников у входа, посмотрел за угол – и невольно зажмурился. Сверху что-то падало.

Трррресь!

Это был стул, самый обычный, с казенной кожаной обивкой. Все, что от него осталось, теперь лежало на влажных после ночного дождя булыжниках. Чуть дальше было раскидано то, что совсем недавно числилось креслом. Стекол тоже хватало вместе с остатками рам.

Леонид покачал головой и, отойдя подальше, взглянул наверх. Итак, третий этаж, длинный ряд окон под скучной зеленой крышей, посредине – невысокий купол со шпилем, тоже зеленый. Все рамы оказались на месте, кроме одной, пятой от угла. Товарищ Москвин принялся вспоминать, что именно там находится, но не смог. В Сенатском корпусе он бывал не слишком часто и не выше второго этажа.

– Лети-и-и-и-т!

Еще один стул – не из разбитого окна, из соседнего. Протиснулся через раму.

Трррррресь!..

Между тем собиралась толпа. Время было самым подходящим: начало рабочего дня, сотрудники спешили на службу. Неведомые хулиганы на это, вероятно, и рассчитывали. Из разбитого окна выглянула чья-то голова, дернулась, поглядела по сторонам:

– Товарищи-и-и-и-и! Сюда, товарищи-и-и!..

Бывший оперуполномоченный прикинул возможную причину безобразий. Пожар с потопом отверг сразу, белогвардейский налет – тоже. Буйное помешательство прямо на рабочем месте? Тогда почему охрана скучает?

– Квартира Вождя, – констатировал кто-то. – Ну, будет им сейчас!..

Леонид, не поверив, еще раз поглядел наверх, лихорадочно вспоминая расположение кабинетов. Служебный, Председателя Совнаркома тоже на третьем, но двумя окнами правее. Неужели?..

– Товарищи-и-и!

Все та же голова, на этот раз вместе с плечами, свесилась вниз.

– Слушайте-е-е! Руководство ЦК, прикрываясь именем Вождя, готовит государственный переворот. На ближайшем Пленуме будет принято решение о ликвидации Союза Социалистических…

Голова исчезла, сквозь разбитое окно послышались громкие крики. Толпа ответила дружным недоумевающим гулом. «Спятили!» – уверенно заявил чей-то начальственный бас. Товарищ Москвин мысленно с этим согласился, но уходить не спешил. Психи тоже разные бывают. Одно дело, если орут: «Я – Наполеон!», совсем другое, когда поминают Центральный Комитет.

– Товарищи-и-и-и!..

Снова голова, причем не одна.

– Читайте сегодняшнюю «Правду»!.. Вождя никто не видел с мая месяца!.. Это не его письма!.. Требуйте от ЦК встречи с Вождем!.. – В два голоса, перебивая друг друга.

Леонид вспомнил ходившие уже не первую неделю разговоры. В Столице Вождя действительно почти не видели. Сначала он был на Кавказе, затем поехал в Киев. Теперь Предсовнаркома в Горках, но даже с родной сестрой не спешит встречаться.

– Расходитесь, товарищи! Расходитесь!..

Охрана наконец-то проснулась. Цепочка бойцов в серых шинелях с зелеными петлицами выстраивалась вдоль корпуса, трое, в форме и в цивильном, подступили к толпе.

– Товарищи, инцидент ликвидирован. Просим покинуть площадь! Просим…

Товарищ Москвин, не став спорить, направился в сторону бывшего монастыря. Оставалось поздравить себя с тем, что под его началом всего лишь небольшая группа. Если и придется вести разъяснительную работу, то не с сотней сотрудников сразу.

Объясняться не пришлось. Сотрудники были уже на месте, молчаливые и хмурые. На начальственную улыбку никак не отреагировали и так же молча разошлись по рабочим местам. Вопросов никто не задавал. Товарищ Москвин пожелал всем хорошего дня и уже собрался к себе в кабинет, но тут с места встала Соня Дерябина. Подошла, поглядела пристально. В руках – газета, «Правда», сегодняшняя.

Бывшая подпольщица газету развернула, указав на подчеркнутые синим карандашом места, сложила аккуратно, вручила начальству.

– Спасибо, товарищ Дерябина, – бодро отозвался Леонид и поспешил ретироваться. В кабинете бросил газету на стол, развернул, скользнул взглядом по подчеркнутым строчкам. Так и есть, очередное письмо Вождя, не первое и, видать, не последнее. Но зачем было мебель ломать?

Как и многие фронтовики, Леонид не испытывал к Вождю особо трепетных чувств. Троцкий, постоянно бывавший на линии огня и не кланявшийся пулям, был ближе и понятнее. Выступать Предсовнаркома не умел, брал больше нахрапом, чем логикой, потому и требовал перед каждым митингом, дабы слушателей как следует «подготовили». Старший оперуполномоченный знал это не понаслышке. За время войны Вождь дважды заезжал в Питер, но каждый раз отказывался ехать на заводы, даже на совершенно «свой» Путиловский. Видом же Предсовнаркома был неказист, а нравом – трусоват.

Но главное было даже не в этом. Гражданскую войну выиграло молодое поколение партийцев, желавшее не в заоблачные теории, а здесь, в России, построить справедливое общество. К концу 1920-го мечта начинала сбываться. Казалось, еще немного, еще один рывок…

Победу украли. Сначала НЭП, задушивший первые слабые ростки коммунизма, потом беспощадная чистка, оставившая вне РКП(б) чуть ли не половину тех, кто брал Перекоп и Волочаевку. Несогласие с мнением начальства официально приравнивалось к преступлению.

Последние письма Предсовнаркома и вовсе заставили задуматься. Из Тифлиса Вождь призвал беспощадно давить русских шовинистов, поддержав претензии местных руководителей. Между тем из Грузии шли тревожные вести. Русское население изгонялось, ставился вопрос о каком-то особом – закавказском – гражданстве. А в Киеве Предсовнаркома публично поддержал Раковского с его «национальным коммунизмом» и планами конфедерации. России же Вождь не обещал ничего, кроме беспощадной борьбы с духовенством и нескольких новых «политических» статей Уголовного кодекса. Кого собирались судить? Для «контры» статей вполне хватает, значит, очередь теперь за кем-то другим?

Итак, что там?

«…Вернуться на следующем съезде Советов назад, т. е. оставить союз советских социалистических республик лишь в отношении военном и дипломатическом, а во всех других отношениях восстановить полную самостоятельность отдельных наркоматов…»

Товарищ Москвин, помотав головой, на всякий случай поглядел на заголовок. Газета «Правда», орган ЦК РКП(б). И шрифт тот же, и бумага. Но как такое может быть? Военные наркоматы объединили еще летом 1919-го, в самый разгар войны. А промышленность, транспорт? А контрразведка? Четыре республики – четыре Госполитуправления?

«…Вред, который может проистечь для нашего государства от отсутствия объединенных аппаратов национальных с аппаратом русским, неизмеримо меньше, бесконечно меньше, чем тот вред, который проистечет не только для нас, но и для всего Интернационала, для сотен миллионов народов Азии, которой предстоит выступить на исторической авансцене в ближайшем будущем, вслед за нами…»

Все еще не веря, бывший старший оперуполномоченный перечитал подчеркнутую фразу, подивился. Разве для сотен миллионов народов Азии станет интересен распавшийся Союз – куча бессильных, никому не нужных обломков? Неужели Вождь не понимает? Тогда зачем?!

Синий карандаш подсказал, отчеркнув двумя жирными линиями:

«…Защитить российских инородцев от нашествия того истинно русского человека, великоросса-шовиниста, в сущности, подлеца и насильника…»

Леонид поглядел в сторону ближайшего окна и понял, что и сам не прочь кое-что вышвырнуть.

Нет, не мебель, другое совсем.

– С-сука! – беззвучно шевельнулись губы.

Глава 8

Безумец и демон

1

Дверь отворила женщина, уже немолодая, с сединой в волосах. Очки в железной оправе, внимательный пристальный взгляд…

– Вы к кому?

Зотова, сообразив, что словам здесь не верят, достала удостоверение и только после представилась. Женщина поглядела странно, бегло просмотрела бумагу.

– Хорошо, заходите. Но под вашу ответственность.

Начало оказалось многообещающим, продолжение воспоследовало немедля. Сначала Ольгу заставили долго ждать в полутемном коридоре наедине с чем-то черным и трехглазым. Присмотревшись, она сообразила, что это идол, причем, судя по ожерелью из человеческих черепов, весьма злого нрава. Сверху свисала громадная птица, то ли тоже деревянная, то ли чучельная, из перьев и ваты. Вспомнилось читанное в юбилейной брошюре. Ветеран партии Пантелеймон Николаевич Летешинский первый раз оказался в Сибири еще в 1897-м, одновременно с Вождем, пробыл же там до Первой революции с небольшими перерывами на два неудачных побега. Не оттуда ли трофеи? Интересн