/ / Language: Русский / Genre:sf, / Series: Завтра война

Время — Московское!

Александр Зорич

Война. Галактическая война. Война между Российской Директорией и тоталитарной планетой Конкордия — недавними союзниками Директории, предательски нарушившими мирный договор. Война, в которой земляне долго терпели поражение за поражением, но теперь ситуация РЕЗКО ИЗМЕНИЛАСЬ. Потому что теперь Директория обладает НОВЫМ, УНИКАЛЬНЫМ ОРУЖИЕМ — космическими истребителями «Дюрандаль». Истребителями, которые пилотируют недавние выпускники Военно-Космической Академии, ставшие отчаянными боевыми офицерами. Казалось бы, шансы противника на победу МИНИМАЛЬНЫ. Однако Конкордия тоже не раскрыла еще ВСЕ свои карты...

Александр Зорич

Время — московское!

Часть первая

Глава 1

«ДЕРЖАТЬСЯ!»

Март, 2622 г.

Город Полковников

Планета С-801-7, система С-801

Гибель Кольки я перенес неожиданно легко. За это спасибо клонам — они не давали скорбеть о смерти одного друга. Смертей кругом было не счесть — сотни и тысячи.

Мы выкрасили звезды багрянцем, отравили эфир ужасом и ненавистью.

Тактическое дуболомство, проявленное клонами при планировании атаки «Трех Святителей», стоило им колоссальных потерь. Но два полных авиакрыла — это под двести флуггеров, так что уничтожить все эшелоны нападающих мы не могли чисто физически.

Нам на «Дюрандалях» оставалось только спасаться бегством. Спасибо, эскадрилья И-03 вовремя подсобила. Оторвавшись с ее помощью от наседающих истребителей, мы на последних граммах топлива добрались до «Рюдзё». Всех выживших пилотов, в том числе и меня, техникам пришлось буквально выковыривать из кабин. Ноги нас уже не держали.

Истребители ближней зоны прикрытия — в основном «Горынычи» — были растерзаны. Волны ударных флуггеров, презирая бешеный зенитный огонь, одна за другой обрушились на «Три Святителя».

Помимо ракет, выпущенных штурмовиками, которых никто не считал, гвардейский авианосец получил пять торпедных попаданий. К этому следует прибавить «Фраваши», экипаж которого пошел на таран, когда не смог выпустить поврежденную торпеду. Это, стало быть, шестая торпеда плюс сто тонн железа.

Но авианосец не погиб и после этого.

Силовой эмулятор был разрушен. Почти везде погасло освещение. Бороться за жизнь корабля приходилось в тошнотворной невесомости, среди пузырей замерзшего флуггерного топлива, при убогом свете нашлемных фонарей.

Половина отсеков была разгерметизирована. Человек, схлопотавший крошечный осколок, умирал от удушья. От удушья умирали и те, в чьих баллонах подходил к концу воздух, но они, не выпуская из рук сварочного аппарата, до последнего вздоха латали очередную пробоину.

И никто не задумывался, есть ли в этом хоть капля смысла. Авианосец смертельно ранен, но приказа «Оставить корабль!» никто не отдавал.

Приказы были совсем другие.

«Содержимое авиационных погребов — за борт!»

«Восстановить герметичность прочного корпуса на ангарной палубе между шпангоутами сто двенадцать и сто четырнадцать!»

«Разрядить стрельбой накопители зенитных батарей!»

Приказы должны быть выполнены. Мобилизованные в январе молодые рабочие питерских заводов выполняли их вместе с кадровыми военфлотцами и немногими оставшимися без машин пилотами — такими как Лобановский. Аварийными партиями дирижировал инженер-каперанг Глухов, который оставил на заместителя центральный пост борьбы за живучесть и лично метался с палубы на палубу, из отсека в отсек с дефектоскопом и портативным агрегатом блиц-сварки.

Гвардейский авианосец «Три Святителя» превратился в гору смятого, изорванного металла. Двигательные установки корабля давали от силы треть номинальной тяги. И все равно: аварийные партии продолжали работу. Многим раньше планового срока им удалось полностью восстановить герметичность кормовых отсеков, прогреть их и, добравшись до конвертеров, протестировать узлы и блоки.

Инженер капитан-лейтенант Пайсукидзе выносит вердикт: о том, чтобы ввести в строй люксогеновые конвертеры, не может быть и речи. Как и следовало ожидать, все дьюары имеют микротрещины. Даже если устранить прочие повреждения, запуск конвертера с надтреснутым дьюаром приведет к быстрому и неизбежному взрыву, имеющему плутониевый эквивалент 200 критических масс.

Инженер-каперанг Глухов не желает в это верить и отправляется лично проверять работу Пайсукидзе. Его дефектоскоп отказывается находить трещины в одном из дьюаров. А это значит: ремонт еще возможен!

Глухов грозит отдать Пайсукидзе под суд за саботаж.

Пайсукидзе обращает внимание Глухова на то, что у его дефектоскопа, похоже, садятся батарейки.

Батарейки меняют, дефектоскоп находит-таки трещину, Глухов вынужден принести извинения.

Выслушав доклад инженеров, контр-адмирал Канатчиков наконец принимает долгожданное решение: оставить корабль!

Первыми на борт фрегата «Современный» были переправлены раненые, вслед за ними — персонал авиакрыла и авиатехнического дивизиона.

Затем фрегат «Вспыльчивый» принял младших чинов экипажа.

Затем — быстрее, чем хотелось бы — вернулись конкордианские флуггеры...

Но нас там уже не было. Личным приказом главкома Пантелеева «Рюдзё» был выведен из боя и отправлен на космодром Глетчерный — второе по величине гнездовье военфлота в Городе Полковников.

Легкий авианосец едва увернулся от своры конкордианских штурмовиков, рыскавших в стратосфере с явным намерением ринуться вниз, к вереницам белых холмов, и смешать с расквашенной ледовой кашей очередную зенитную батарею. Когда штурмовики сообразили, что перед ними вовсе не конкордианский десантный транспорт, а авианосец Директории Ниппон, они поспешили атаковать.

Пришлось входить в атмосферу по-планетолетному, хотя авианосцам и всем прочим звездолетам подобное категорически не рекомендовано. Мы резко пошли на снижение и, раскачиваясь на гигантских волнах высотных ветров, едва не перевернулись: центровка «Рюдзё» оставляла желать лучшего после того, как ему пришлось принять на борт два десятка машин в перегруз.

К счастью, все силовые системы авианосца функционировали безупречно — в противном случае за наши жизни я не дал бы и просроченного лотерейного билета.

Маневровые двигатели, работая сериями микроимпульсов, с ювелирной точностью компенсировали крутящие моменты во всех плоскостях. Перед вхождением в нижние слои атмосферы эмулятор «Рюдзё» инвертировал наконец вектор тяжести, и корабль, освободившись тем самым от всевластной силы тяготения, продолжил посадку уже в штатном режиме. То есть превратился на некоторое время в почти невесомый объект, повинующийся лишь двум силам: сопротивлению воздуха и импульсам своих двигателей.

Так мы с моим верным «Дюрандалем» попали на космодром Глетчерный.

Было 15 марта 2622 года, 21.08 по стандартному времени. В Городе Полковников — глухая ночь, четыре часа до рассвета.

Мы еще не знали, что в 20.55 с борта флагманского линкора «Кавад» была передана кодовая фраза: «Начинайте восхождение на гору Хукарйи».

Приняв сигнал, конкордианские линкоры перенесли огонь в соответствии с плановыми таблицами. «Фраваши» на авианосцах спешно приготовились к работе по особо защищенным наземным целям. Конкордианское десантное соединение разделилось на отдельные эскадры, каждая из которых нацелилась на свой участок высадки.

Развязка приближалась.

Лучшие из лучших были мертвы. Авианосцы остались почти без флуггеров — пережившие мясорубку эскадрильи и отдельные машины перебазировались на космодромы Города Полковников.

Второй Ударный и остатки Интерфлота покинули Восемьсот Первый парсек. Дальнейшее открытое противостояние с клонской армадой обещало привести к бессмысленной потере последних боеспособных вымпелов.

Без особого труда выиграв артиллерийскую дуэль с нашими крепостями, клонские линкоры в сопровождении флотилий тральщиков заняли выгодные позиции на низких орбитах и открыли убийственно точный огонь.

Две дивизии, 5-ю танковую и 9-ю мобильную, оборонявшие Город Полковников, теперь отделяла от конкордианских сил вторжения лишь жиденькая атмосфера. Высадка неприятельского десанта была делом времени — причем самого ближайшего. Десантное соединение подошло к планете вплотную. Уцелевшие радары засекли их, но атаковать десантные транспорты было уже нечем.

Силумитовые снаряды линкоров заставили умолкнуть наши тяжелые батареи ПКО от Северного полюса до Южного. Ракетные залпы в ответ доставляли клонам известные неприятности и даже заставили ретироваться с основательными повреждениями линкор «Йездигерд», но исход боя сомнений не вызывал.

Главный калибр— это главный калибр. Последнее слово в бою с противодесантной обороной принадлежит линкорам, и если только нет возможности навалиться на них сотнями торпедоносцев — можно спокойно выбрасывать белый флаг.

Сотен торпедоносцев у нас больше не было.

О белом флаге, разумеется, никто и не помышлял.

Приказ главкома Пантелеева от 15 марта был доведен до всех рот, батарей, эскадрилий и экипажей, оборонявших Восемьсот Первый парсек.

Да-да: «Держаться!»

Переводим с российского пафосного на русский обыденный, получаем: «Умереть так, чтобы не стыдно было!»

— Еще минута в скафандре — и я сойду с ума, — нехорошим, надтреснутым голосом сказал незнакомый старлей с эмблемой 13-го авиакрыла на шлеме. «С «Рюрика», стало быть», — машинально отметил я.

— А я, кажется, с ума уже никогда не сойду, — ответил я мрачно.

— Тут нет ничего смешного!

— Действительно, ничего смешного.

— Вы надо мной издеваетесь?!

— Друг, успокойся.

Под предводительством сухопутного майора с повязкой «Комендатура» мы топали от «Рюдзё» к космодромному капониру. Там будет тепло, там нормальный воздух. Там нас наконец разденут, дадут чашку кофе, может быть — даже бутерброд.

Есть, впрочем, хотелось не так чтобы очень. Хотелось заботы и внимания.

Ведь от японцев не дождешься: они, кажется, в глубине души считали всех нас, спасшихся, трусами и жалели, что «Рюдзё» не погиб геройской смертью в одном строю с «Тремя Святителями». Допускаю, впрочем, что лишних бутербродов в кладовых «Рюдзё» просто не оставалось: всю небоевую нагрузку могли выбросить за борт перед приемом наших эскадрилий.

— Лейтенант, вы мне не тыкайте!

— Извините. Но кричать-то не надо.

— Я потерял сегодня пять человек! Понимаете? Пять! Всю полуэскадрилью!

«А я лучшего друга», — хотел сказать я, но мне вдруг стало невыносимо противно. У нас что — теледебаты на тему «А кому сейчас легко?».

— Сожалею, товарищ старший лейтенант, — вяло сказал я. Он заткнулся.

Прямо перед нами полетному полю проползла батарея «Кистеней» — лазерно-пушечных зенитных самоходок. Замыкающая машина остановилась. Из командирской башенки по пояс высунулся офицер и по-мальчишечьи задорно крикнул:

Эй, мужики, вы нам работенки оставили?!

Раздалось сразу несколько ответов и встречных вопросов:

— Не волнуйся, скучать не будете!

— Навоюешься еще, орел, по самые не могу.

— У вас тут что — одна батарея на весь космодром?

— А куда вы танки задевали? Здесь же целая дивизия должна ошиваться!

— А вас разве еще не долбили?

Офицер ответил только на последний вопрос:

— Был один налет. По космодрому «А» клоны уже серьезно работали, сейчас принялись за «Б», а нас пока обходят.

— Скоро они исправят это упущение, — пообещал Бабакулов.

Чтобы приободрить зеленого зенитчика (думаю, был он моим ровесником, но войны еще толком не видел, а потому, считай, был моложе года на три), я сказал:

— Мы сейчас по чашке кофе хлебнем и, если что, вам поможем. Ты, главное, в опознавательных не путайся. Начнешь сдуру в нас гасить — уроем.

Офицер попался не из обидчивых и на язык бойкий:

— А ты, товарищ, к нашим зениткам не жмись, летай повыше. Твоя зона ответственности в вертикальном эшелоне ПКО стратосфера или как?

— Я на тактике летаю — куда пошлют. От нуля до плюс бесконечности.

— «Горыныч»?

— «Дюрандаль».

— Ну так чего тебе нас бояться?! Все равно не прострелим, с вашим-то полем!

В бронированных недрах самоходки залаял громкий интерком.

— Ладно, поехал своих догонять. Бывайте!

«Кистень» взревел, легко взял с места километров за полета и сразу же исчез в серебристой мгле. Габариты на машине были выключены — светомаскировка.

Капонир — понятие растяжимое. Вообще-то это укрытие для флуггеров. Но в зависимости от класса космодрома капониром может называться и относительно легкое сооружение на одну-две машины, защищающее только от осколков и лазерных пушек, и огромный многоэтажный бункер, выдерживающий прямые попадания любых боеприпасов вплоть до четырехтонных силумитовых снарядов. Если есть возможность, в капониры заодно прячут и склады, и мастерские, и казармы, и штабы.

Именно в таком подземном городе мы и оказались, миновав замаскированные внешние ворота, усиленный пост охраны, туннель и еще одну свору автоматчиков на втором посту.

Не Техноград, конечно, но вполне на уровне... Мне, как пилоту палубного базирования, в таких укромных местечках Города Полковников бывать еще не приходилось.

Встретили нас так, будто готовились к нашему появлению целую неделю. То есть многим лучше, чем мы надеялись и даже могли надеяться.

Нам помогли выбраться из летных скафандров и сразу выдали кислородные маски. Так, на всякий случай.

Затем отвели в отлично освещенную столовую, плотно накормили и крепким чаем напоили. Единственная просьба к нам со стороны дежурных заключалась в том, чтобы мы управились с едой как можно быстрее, в пределах четверти часа.

Симпатичные девушки из персонала столовой выхватывали опустевшие тарелки прямо у нас из-под носа. По всему чувствовалось, сразу вслед за нами здесь будет столоваться следующая партия офицеров. Это радовало: если есть кого кормить — значит, не все еще потеряно.

Стоило нам, обжигаясь, допить чай, как нас едва ли не бегом погнали в инструктажную и быстро переписали: имя-фамилия, звание, специальность, должность, часть.

Выяснилось, что пилотов-истребителей из бывшей группы «Шторм» набирается около четырех десятков, то есть хватит на полный авиаполк.

Остальные офицеры были с «Асмодеев», но они теперь мало заботили. В сложившейся обстановке любой флуггер радиолокационного дозора, посмевший подняться в воздух, обещал стать легкой добычей конкордианцев.

А вот мы, истребители, еще могли послужить отечеству. Напоследок. Так считал и Тылтынь, который, к полнейшему моему изумлению, возник в инструктажной как из-под земли.

— Товарищи, я адмирал Тылтынь. С 13 марта исполняю обязанности коменданта космодрома Глетчерный, преобразованного приказом главкома в укрепрайон «Глетчерный». А с двух ноль-ноль сего дня я назначен еще и командующим Восточного сектора обороны.

Тылтынь сообщил эти факты с самым недовольным видом, будто отмахивался от назойливой мухи. Еще бы! Адмирал с его опытом и авторитетом не нуждается в представлениях.

Это во-первых. А во-вторых, как бы ни называлась должность человека в адмиральских погонах, если он появляется в инструктажной комнате перед обычными пилотами, ни у кого не возникнет сомнений в том, что человек этот пришел с очень серьезным разговором и слушать его надо очень внимательно.

— Десять минут назад дальнее боевое охранение космодрома «Б» вступило в бой с разведротой противника на бронемашинах. Это значит, что противник уже начал высадку десанта и накапливает силы в той зоне, где контроль за воздушно-космической обстановкой нами полностью утрачен. Таким образом, в Южном секторе обороны скоро начнется крупное наземное сражение. В нашем секторе обстановка пока что спокойная, уцелевшие радарные посты не фиксируют появления высадочных средств противника. В свете этого к чему вам надо себя готовить, товарищи? Скажу откровенно: я не знаю.

Адмирал не изменял себе. Великолепная выправка, ясный взор, форма без единой пылинки. Но, присмотревшись к нему внимательнее, я понял, что Тылтынь измотан до предела. И, кажется, в глубине души он был уверен, что пост командующего Восточным сектором обороны станет его последним назначением. Как знать, не будут ли уже завтра клонские танки утюжить летное поле космодрома? Не рассядутся ли прямо здесь, в инструктажной, егеря «Атурана» в закопченных комбинезонах?

— И вот почему, — продолжал Тылтынь. — Адмирал Пантелеев категорически запретил боевые вылеты вплоть до получения условленного сигнала из штаба Первой Группы Флотов. У меня и моих заместителей лежат пакеты с вариантами боевых приказов. Когда будет подан сигнал вскрыть один из них — мне неведомо. Какая вам может быть поставлена задача — и подавно. Поэтому ваши флуггеры сейчас снимаются с борта «Рюдзё» и буксируются в капониры. Их осмотрят и заправят. А вам, товарищи, я категорически приказываю ложиться спать.

Из сна меня выбросило в самом прямом смысле — я вылетел из койки.

Ударившись лбом о чей-то локоть, я дернулся, инстинктивно попытался вскочить на ноги и тут же снова упал, придавленный массивным телом соседа.

Наконец, кроя матом Великий Диван, Благое Совещание, Сетадэ Бозорг, а также мать, жену, сестер, дочерей, племянниц и внучек адмирала Шахрави, я принял вертикальное положение.

В казарме плавал сладкий силумитовый дымок.

На потолке злорадно ухмылялась змеистая трещина, из которой безостановочно струилась пенобетонная крошка.

Мы схватились за одежду.

Все было ясно без комментариев, но, как водится, комментарии неслись отовсюду.

— Накрыли!

— Распротраханная мудомерия...

— Я себе, кажется, зуб выбил.

— Изверги, такой сон!.. Я Москву видел, целую-невредимую! И над ней, над Златоглавой, скакал по небу святой Егорий. Обратился он ко мне и говорит: «Егорий, тезка...» И вот, в этом самом месте...

— Хорош травить.

— А мне еще в феврале друзья с Грозного рассказывали, что новая клонская бетонобойка — гроб всему.

— Ну и толку что рассказывали?

— Вот тебе и укрепрайон...

— Мужики, маски надевайте! Ну его на хер, там пожар, наверное...

— Может, сразу и тапки белые?

— А в морду тебе не дать, Юра?

— А попробуй, Гена.

— Товарищи! Как старший по званию, приказываю...

— Мужики, тихо!.. Вы слышите?!

— Полундра!

Ш-ш-ш-ш-ш-шар-р-р-р-р-р-р-р-р-ах!

Я оглох.

Судорожно пытаясь схватить ртом побольше воздуха и все равно задыхаясь, я бросился к выходу.

Проблема была в том, что к выходу бросились все.

Есть такие ситуации, когда «Без паники!» кричать уже поздно — никто не услышит. Если в нескольких десятках метров под поверхностью земли от потолка откалываются здоровенные пласты пенобетона, будь ты хоть лейтенант, хоть генерал-лейтенант, мысли в голову лезут исключительно однообразные. О похороненных заживо, о погребенных заживо, о вживе похороненных и в стену замурованных.

В широком коридоре, куда задние, напирая, выдавили здорово помятых передних, потолок пока еще был в порядке. Но язык тяжелого желтого дыма, выползший из-за поворота и облизавший наши колени, подсказал, что останавливаться на достигнутом не стоит.

Контуженным клубком мы покатились по указателям к ближайшему выходу на поверхность. Вот и он: зарешеченный ствол лифта, обернутый ажурной железной лестницей. Наш казарменный ярус был отнюдь не последним — снизу по лестнице барабанили обвешанные амуницией мобильные пехотинцы вперемежку с полузнакомыми пилотами. Если бы я сохранил способность радоваться, я бы порадовался: среди бегущих были и наши, из ударных эскадрилий «Трех Святителей».

Мы влились в общий поток перепуганной элиты флота.

Как и следовало ожидать, вверху все было хуже, значительно хуже.

В задымленных коридорах стонали раненые. На крыше застрявшего лифта лежал труп, до костей раздетый осколками и ударной волной. Как его туда забросило — было страшно и подумать.

Среди выбирающихся из преисподней попадались и старшие офицеры, в том числе штабисты 9-й мобильной дивизии и Восточного сектора обороны. Почти каждый из них на бегу пытался докричаться в коммуникатор до своих подчиненных и коллег. Из стен повсюду торчали головки приемников-передатчиков внутренней сотовой связи, так что иногда им это даже удавалось.

Ко мне потихоньку начинал возвращаться слух.

— ...флуггеры!.. Ты слышишь?.. Ангары освободить за пять минут!.. Под твою личную ответственность!.. Как понял?!. Как, мать твою, понял?!. Вот и хорошо, что хорошо!.. Если есть свободные пещерные капониры — туда! А когда заполнятся — на поле прямо вывози и пеной задувай! Всю исправную авиатехнику вывезти — и рассредоточить!

— Пункт сбора — капэ второй роты!

— Ну, если людей не осталось, говоришь... Пошли на всякий случай еще кого-нибудь проверить — и закрывай...

— Нахожусь между третьим и вторым ярусами... Так точно... Погиб. Деткин тоже. Слушаюсь, товарищ эскадр-капитан. Да. Сейчас буду.

— А меня это не волнует! Реквизируй что хочешь у пехоты, лишь бы колеса были. Да какая разница?! Моим именем! Или именем Тылтыня! Ты пойми, вся база ради этих долбаных флуггеров построена! А не ради нас с тобой!.. Что-о-о?! Стрелять в любого мерзавца, который приблизится! Стре-лять!

— Я считаю, сейчас самое время для контратаки... Товарищ подполковник, пулеметчики Баскова только что доложили: клоны уже у подножия гребня. Я имею в виду квадрат одиннадцать-девять по пятисотке. Все решают секунды! Прошу вас, под мою личную ответственность... Там одна рота уже есть, я сейчас вывожу вторую, ударим так, что покатятся обратно до самого озера... Хорошо. Спасибо, товарищ подполковник... То есть — к черту! Не подведем!

На втором ярусе пахло уже настоящей войной. В стене — гигантский пролом, все иссечено осколками, хода дальше нет: лестница загромождена обвалившимися конструкциями.

Здесь стоял старлей с повязкой «Комендатура» и монотонно твердил:

— Товарищи, дальше нельзя... Выход по коридору налево, по пандусу наверх... Товарищи, наденьте кислородные маски... У кого их нет — получите в комнате 205, по коридору направо... Там же медпункт... Без масок никого наружу не выпустят... Прохода нет... Прошу по коридору направо...

Я обнаружил, что судорожно сжимаю сумку с маской и кислородными патронами в левой руке. В правой руке я, оказывается, держал ножны парадного меча. Когда я успел все это схватить — клянусь, не помню!

Итак, мне — по коридору налево. Так получилось, что я снова оказался рядом с тем капитаном третьего ранга, который требовал от своего далекого подчиненного вывезти и рассредоточить всю авиатехнику.

— На руках выкатывайте! На плечах выносите! Как угодно! Я с тебя за каждый флуггер, который в ангаре завалит, по звездочке сниму! А когда звездочки закончатся — сниму голову! Ты понял?!

Капитан в очередной раз дал отбой и тихо выругался.

— Разрешите обратиться, товарищ капитан третьего ранга?

— Ну.

— Вы, случайно, не истребители выкатываете?

— Разные. А вам-то что? — Капитан наконец удостоил меня взгляда. — А, пилот... На ваш счет распоряжений пока не было.

— Никакой боевой задачи?!

— Никакой. Вы, судя по вашему виду, спали? Идите спите дальше.

— Куда же спать?! Нас там чуть не завалило!

— Тогда заправьтесь. Смотреть противно. А еще гвардеец!

Полагаю, окажись на моем месте кто-нибудь погорячее, тот же Цапко, быть капитану обложенным и посланным. Но я лишь смиренно повиновался. А затем, подхваченный потоком пехотинцев-мобилов — великолепных и грозных в своей полной экспедиционной экипировке, — оказался на пандусе шириной с Невский проспект.

Если попали мы в капонир через боковой вход, то выбираться обратно на поверхность довелось через главные ворот, предназначенные для флугтеров самых внушительных габаритов — вплоть до «горбатых». Только тут я осознал подлинные масштабы подземной цитадели космодрома Глетчерный: она, наверное, могла вместить технику целого авиакрыла, если не двух.

Люди двигались по огражденным перильцами боковым дорожкам, а по оси пандуса пехотный бронетранспортер тащил к свету штурмовик с шевронами комэска.

Штурмовик был наш, гвардейский. Свежо, жизнерадостно блестели мордки твердотельных пушек. Значит, после вчерашнего боя машина уже успела пройти экстренный ремонт, во время которого ей заменили расстрелянные стволы. На «Белых воронах» стоят монструозные 57-мм молотилки. Основательной теплоизоляции для стволов на машине нет — слишком тяжелая, и, когда пилот увлекается стрельбой очередями, он гробит их за один-два вылета. Оружейникам и снабженцам остается утешать себя тем, что прекрасные во всех прочих отношениях пушки были загублены недаром.

Снаружи в очередной раз ахнуло. Спустя несколько секунд послышались тупые, основательные удары, сопровождающиеся траурным перезвякиванием: падали поднятые в воздух взрывом ледяные глыбы и обломки раскуроченной бронеединицы.

И хотя по всей логике пробираться дальше следовало как можно осторожнее, желательно ползком, все непроизвольно ускорили шаг, а потом перешли на бег. Сказывалось инстинктивное желание выбраться поскорее на открытое пространство. Оглядеться, оценить обстановку, встретиться с невидимым пока врагом, черт побери!

У самого выхода, защищенного ледяным гласисом, людской напор разбивался о КПП. Здесь стоял очередной лейтенант в шинели с повязкой «Комендатура» и отделение осназа в штурмовых скафандрах. Документы у выходящих не проверяли, не до этого было, но требовали обязательно надеть кислородные маски. Дурачков и наглецов, которые не вняли зануде-старлею со второго яруса и масок при себе не имели, заворачивали обратно, в комнату 205.

Некий офицер флота в гражданской шубе поверх кителя пробовал скандалить: какой идиот, дескать, развел бюрократию, почему нельзя дыхательное оборудование выдавать прямо на КПП. Дежурный комендатуры терпеливо объяснял, что здесь слишком опасно, несгораемые сотовые шкафы сюда не притащишь, а без них груда кислородных патронов может рвануть от крошечного осколка.

Офицер плюнул, развернулся и вдруг его взгляд упал на меня.

— О, лейтенант! Давайте-ка сюда вашу маску!

— Извините, не дам. Я пилот, мне нужно быть на летном поле рядом со своей машиной.

— Да куда вы полетите, у вас все лицо в крови!

— Я чувствую себя отлично.

— Если вы в истребитель собрались садиться, маска вам не нужна.

— Может быть, но без маски меня не выпустят. И к истребителю своему я не попаду.

— Вы начинаете меня злить. Не хотите по-хорошему, так я вам приказываю.

Ситуация разрешилась сама собой: шуба офицера брызнула кровавыми клочьями. Долей секунды позже меня унесло взрывной волной под «Белый ворон». Ракета, разорвавшаяся прямо на ледяном гласисе, скосила осколками заодно и дежурного лейтенанта.

Осназовцев спасли скафандры. Меня спас скандалист в шубе.

И ведь не скажешь даже, что тогда все висело на волоске. Волосок в тот день порвался, и мы падали в пропасть.

Главком Пантелеев так боялся упустить победу, что намеренно подвел нас к поражению. Более того — к катастрофе. Недооценивая богатейший опыт, приобретенный конкордианцами во время вторжения на планеты Синапского пояса, Пантелеев считал, что две наши дивизии смогут выдержать комбинированный удар флота и десанта любой разумной численности. Наши войска должны были переждать огневую подготовку в подземных цитаделях, бункерах и на замаскированных отсечных позициях, а затем втянуть неприятельский десант в изнурительные бои по всему периметру обороны.

В принципе расчет был верный, но...

Конкордианским штабам удалось собрать за февраль и первую неделю марта куда больше информации о Городе Полковников, чем полагала наша контрразведка. В частности, клоны вскрыли всю нашу инфраструктуру связи и управления.

Ну и вскрыли, казалось бы, что с того? Радиосвязь на важных направлениях дублировалась старыми добрыми кабель-линиями, обеспечивающими суперскорость, суперкачество и суперзащищенность. Бронированные кабельные туннели были проложены так глубоко, что угрожать им могли только прямые попадания ядерных боеприпасов. Но война велась по правилам, ядерное оружие пылилось на складах, а потому всерьез такую возможность никто не рассматривал.

Когда дело дошло до высадки десанта, адмирал Шахрави швырнул на стол несколько козырных карт.

Против наших капониров конкордианцы впервые за войну применили двенадцатитонные бомбы «Рух II», превосходящие по проникающей способности даже главный калибр линкоров. Дьявольская махина прошивала ледово-скальный панцирь, кумулятивной головной частью сокрушала бронеплиту и потолочные перекрытия, углублялась еще на несколько ярусов и только там, в глубине, подрывался главный силумитовый заряд.

Бомбы, естественно, были управляемые, поэтому каждая третья попадала куда надо.

Так были выбиты крупные узлы проводной связи, а радиосеть рассечена на изолированные анклавы завесами ионизированного воздуха. Эту операцию провели флуггеры информационной борьбы при помощи системы, подобной нашему «Сиянию», которую клонские энтли спешно скопировали после Наотарского конфликта.

Не останавливаясь на этом, конкордианцы замусорили атмосферу облаками фуллереновых паутинок, а эфир — традиционными радиопомехами.

В итоге сектора обороны Города Полковников были в информационном отношении изолированы друг от друга. Наши связисты не сидели сложа руки. Они лихорадочно прокладывали импровизированные линии прямо по поверхности, но насколько уязвимо всё, что лежит под открытым небом, можно не говорить.

Происходящее было печальной классикой и к этому готовились. Но никому и в страшном сне не могло присниться, что проклятые бетонобойки сделают бесполезной дорогущую сеть подземных кабелей.

А вот высадка клонского десанта проходила в неклассической манере.

В теории десант, работающий против серьезного укрепрайона, должен высаживаться на нескольких плацдармах, достаточно удаленных от периметра обороны. При этом рекомендуется иметь численное превосходство три к одному. Пока передовые отряды ведут разведку боем, на плацдармах накапливаются тяжелые танковые и ракетно-артиллерийские подразделения. После этого основная масса войск наносит концентрические удары туда, где оборона противника выявила свою слабость перед силовой разведкой. Укрепрайон рассекается на части, отдельные узлы сопротивления блокируются и — аплодисменты, занавес.

Все это совершенно правильно — при условии, что командование десантной операции действительно считает укрепрайон серьезным, а свои военно-космические силы недостаточно представительными. Но если зенитный огонь защитников слабеет с каждой минутой, если на орбитах развешаны ожерелья кораблей огневой поддержки, а сам ландшафт подсказывает нестандартные решения — отчего бы и не обнаглеть? Отчего бы не сочетать «правильное» танковое наступление на одном направлении со сковывающими действиями на других? И отчего бы кое-где не попробовать вскрыть оборону противника не снаружи, а изнутри?

То утро над Глетчерным я вспоминаю часто.

Поэтические вольности здесь неуместны, не буду называть солнце Города Полковников «кровавым». Звезда-гигант С-801 имеет цвет раздуваемых ветром угольев — красно-оранжевый. Иногда сходство усиливается спонтанными вариациями светимости, которые, как предлагают нам думать астровоенспецы, вызваны взаимодействием магнитосфер звезды и ближайшей к ней планеты — полужидкой С-801-1.

В свое время Бабакулов заметил, что если бы на какой-то из планет Восемьсот Первого парсека обитала гуманоидная раса, в ее мифологии был бы просто обязан появиться Небесный Грузин, который дует на солнце-жаровню, чтобы его шашлык поскорее дошел до кондиции.

На это Самохвальский, помню, сказал, что тут и эсхатология грамотная наклевывается: когда шашлык будет готов, Небесный Грузин затушит солнце за ненадобностью. (В тот раз я испытал острый приступ комплекса интеллектуальной неполноценности и тайком полез в словарь: что за «эсхатология» такая?)

Грузин по всем признакам был на месте и исправно работал. Поскольку Город Полковников расположен на экваторе, солнце поднялось уже высоко, светило основательно, но, как там заведено на любых широтах, не очень-то грело.

Итак, стояло солнечное, экваториальное, морозное, гремящее, страшное утро 16 марта 2622 года.

Отделавшись при взрыве на КПП легким шоком и не испытывая никаких эмоций, кроме раздражения по поводу ушибленного колена, я выбрался под открытое небо.

Точнее, нет. Сперва я шел между ледовыми откосами, над которыми были растянуты грандиозные полотнища надувного камуфляжа.

Для воздушных наблюдателей камуфляж первоначально создавал эффект бугристого ледового поля, но пара прямых ракетных попаданий и мириады осколков изрядно попортили эти фальшивые красоты природы.

В откосах были вырублены пещеры. В пещерах прятались флуггеры: полтора десятка разнотипных машин, которые то ли уже успели поднять из подземных ангаров, то ли, наоборот, не успели загнать туда за ночь.

Когда я увидел целехонькие истребители, мысли мои стали прямыми, как флагшток. Дано: еще две-три бомбы и с цитаделью будет покончено. Требуется: взлететь, отыскать «Фраваши» и сбивать мерзавцев до тех пор, пока они не завопят: «Мамочка, роди меня обратно!» В итоге: победа и Звезда Героя. Скорее всего — посмертно.

Ведь как этого не понимает Тылтынь?.. Как не понимает Пантелеев?.. Как они все не понимают?!. Глупо, самоубийственно и преступно в такой обстановке держать флуггеры на привязи. Каждый исправный борт должен подняться в воздух. Каждый пилот обязан сейчас вступить в схватку с врагом, невзирая на численное превосходство последнего. Пока мы будем ждать условленных сигналов и указаний из штаба Первой Группы Флотов, нас всех перещелкают прямо здесь, на земле!

Я направился к ближайшему «Дюрандалю». Отсутствие буксировщика (а без него как выруливать из пещеры?) меня в тот момент нисколько не смущало.

Откуда ни возьмись появился автоматчик в шинели наземных частей флота.

— Стой, стрелять буду, — буднично сказал он, опуская уставное, но явно лишнее «Стой, кто идет?».

Кто бы ни шел, указания у часового имелись четкие: не подпускать к флуггерам никого, будь то хоть Председатель Растов.

Я свой.

Часовой молчал.

Автомат был направлен на меня. Примкнутый штык целил мне в грудь.

Штыки — самые красноречивые ораторы в мире.

— Мне надо лететь.

Молчание. Как с теми егерями, которые не хотели выпускать меня из лагеря на Глаголе, когда я спешил на встречу со Злочевым. Только те были враги, а этот — свой.

— Нас всех сделают. Надо поднимать флуггеры в воздух. Это ты понимаешь?

Товарищ лейтенант, я кадровый. Так что проваливайте.

И верно, «кадр». Только «кадр» может использовать факт своей кадровости в качестве аргумента.

А аргумент-то веский, говорит сразу о многом. Например, о том, что человек устав знает неформально, вызубрил все параграфы. И не просто вызубрил — пропитался ими. И в данной ситуации он говорит «Стой, стрелять буду» не потому, что так учили, а потому, что так надо, потому, что им владеет несгибаемое намерение убить незнакомого лейтенанта в грязной парадной форме.

Один мой шаг — и часовой выстрелит. А если автомат даст осечку, он нанесет удар штыком — и порядок, ижорская сталь осечек не дает.

Ловить тут было нечего.

Я пошел дальше, воровато озираясь по сторонам. Стремление взлететь любой ценой приобрело для меня характер идефикс.

А вдруг попадется истребитель без часового?

Увы, нет. Все машины охранялись, причем на ударные флуггеры приходилось по два, а то и по три часовых. Что при этом радовало: с большинством машин работали техники.

Это меня немного протрезвило. Значит, массовый вылет все-таки считается делом решенным, мы не преданы командованием, не брошены на произвол судьбы. Вопрос лишь — почему нас, пилотов палубной авиации, никто не собирает кучкой, не говорит «Товарищи, скафандры получите там-то»? Или... или в наших услугах укрепрайон «Глетчерный» не нуждается? Неужели здесь такая прорва пилотов, что на наши флуггеры назначены экипажи-дублеры? Слабо в это верится...

Часто можно услышать такое мнение, что война, дескать, сближает. Еще вчера чужие люди сегодня становятся товарищами, а завтра — друзьями.

Это правда, но не вся. Друзьями становятся члены экипажа одного танка, одного торпедоносца, пилоты истребительного звена и уже далеко не всегда — эскадрильи. Но если бы в настоящих друзьях у пилота ходил весь его истребительный полк, каждый фронтовой день становился бы беспросветно черным. Терять в каждом бою по два, три, пять друзей? Какая душа это вынесет?

Поэтому на войне есть «мое» звено — и все остальные. «Мой» взвод — и все прочие. Война учит замыкаться. Думать в первую очередь о себе и о том, что происходит непосредственно рядом с тобой. И это не трусость, не шкурный эгоизм, напротив — таков один из психологических механизмов храбрости.

Поле боя — ад, пространство сражения — ад очень больших размеров. Люди горят в танках, коченеют в обреченных звездолетах, исчезают без следа в пламени аэрозольных взрывов. Если ты не научился в этом сплошном пространстве мучений и смерти радоваться крошечному анклаву жизни, который перемещается вместе с твоим телом, верить в несокрушимость невидимого бронекупола Судьбы над своей головой, значит, ты — без пяти минут труп, без одной минуты клиент дурдома.

Я научился этому очень быстро. В первом же своем боевом вылете, еще кадетом, на Наотаре. Поэтому здесь, в Городе Полковников, меня было уже ничем не пронять. Когда меня в спину толкнула тугая ударная волна и могучий рокот возвестил о том, что свод одной из пещер обрушился, похоронив флуггер, а вместе с ним и техников, и часовых, я даже не оглянулся.

Я упрямо шел вперед — к летному полю, над которым вздымались фонтаны взрывов. Нашим космодромом занимался лично Его Шахское Величество линкор «Шапур», проплывающий над нами на недостижимой заатмосферной высоте.

Я дошел. Я вживе увидел то, что впоследствии стало классикой военной кинодокументалистики.

По правую руку, примерно в километре, горел развороченный взрывами «Рюдзё». Горел он неохотно, сказывалась нехватка кислорода, но коптил и чадил — на полнеба.

Вокруг авианосца теснились уродливые бетонные волдыри — следы камуфлетов 747-мм снарядов. Вероятно, комендоры линкора «Шапур» неточно оценили плотность атмосферы и неправильно выставили взрыватели, из-за чего снаряды главного калибра не успевали брызнуть над целью пресловутым «конусом смерти», легко прошивали бетон и уходили в грунт на десятки метров.

Слева, совсем недалеко, лежал на брюхе наш десантно-штурмовой «Кирасир» с подломленным правым крылом. Перед флуггером — аккуратный ряд грязно-белых, с розовыми разводами продолговатых предметов, в которых рассудок не сразу согласился признать людей. Над трупами, как стервятники, склонились несколько наших солдат. Неужели мародеры?!

И что вообще стряслось?! Авария? Но флуггер не разбит вдребезги, странно — почему же погибли все без исключения десантники?

Поскольку при солдатах не было ни одного офицера, я решил, что просто обязан подойти.

— Что происходит?

— Сержант Семеренко. Здравия желаю, товарищ лейтенант! Разрешите доложить?

— Да.

— Они, гады, во все наше оделись и на нашем же трофейном флуггере прилетели...

У меня гора с плеч свалилась.

— Так это клоны?!

— Да. «Скорпионы», мать их ети. Сели, как у себя дома, повылазили, даже по-русски умели... Но вот Матвеев, который тут ну вроде в боевом охранении стоял, — сержант кивнул на самого низкорослого, но и самого плечистого солдата с круглым лицом, монголоидные черты которого не могла скрыть даже кислородная маска, — маху не дал. Заметил, что.у них «Нарвалы», а форма вроде мобильная, не осназ. Откуда это вы, говорит, такие хрены, с горки свалились? Их старшой отвечает, что это не его матвеевского ума дело, чтобы тот срочно все бросал и вел их к самому главному начальству. Потому как они с важнейшим поручением и все такое. Тут мимо такой заводной капитан-лейтенант пробегал — пилот, как вы. Он когда увидел, что флуггер садится, сразу наш взвод подозвал и приказал всех, кто будет выходить, потихоньку взять на мушку. Не верю, говорит, что десантный тарантас мог сюда доковылять без истребителей. А еще сбегал он к ближайшему инженерному танку и говорит: если эта зараза попробует взлетать, давите без зазрения совести! Боевой мужик, в общем, все устроил как надо. И вот смотрим мы за этими субчиками, с которыми Матвеев ругается. И видим, что один из них, который за спиной старшого, нож из рукава подтягивает. Тут уже, как говорится, суду все ясно. Капитан-лейтенант шепчет нам: «Приготовиться, но стрелять только в ответ» — рвет из кобуры «Тульский Шандыбина» и ка-ак гаркнет вдруг на клонском! Он потом объяснил, что крикнул: «Это ловушка!» Тут диверсанты все обернулись, задергались, повыхватывали из рукавов масенькие такие пистолетики, не знаю, как называются, а Матвеев, не дурак, на землю и кубарем! Ну, они открыли огонь, «Кирасир» дал зажигание, наш инженерный танк попер его давить, а мы почти всех на месте и положили. Еще двух, считай, в упор Матвеев завалил, а за одним пришлось побегать, но тоже не ушел.

— Ай молодцы! И как того капитан-лейтенанта звали?

— Да он не назвался. Спешил очень. Приказал разобраться с трупами, доложить начальству, а сам вскочил на проезжающую самоходку и на озеро умчался.

— На озеро?

— Ну да, на Гвардейское.

— А что там?

— Вы, товарищ лейтенант, наверное, из тех пилотов, которые вчера на закате садились?

— Нет. Я ночью прилетел, на японце. А что?

— Не обижайтесь, но сразу видно, что вы все проспали.

— Ты про Гвардейское давай.

— У клонов есть такая штука — гидрофлуггеры.

— Знаю.

— Так они десант высадили. Говорят, до двух полков. Прямо на озеро.

— Ничего себе... Погоди, при чем здесь гидрофлуггеры?! Там же лед!

— Ага, был. Только не такой и толстый. Там же, знаете, на дне, — сержант запнулся; наверное, хотел щегольнуть передо мной ученым словом и старательно его выковыривал из памяти, — термальные источники. Клоны, хитрюги, прислали штурмовики с баками хренохимии и прожгли себе во льду полосу чистой воды. На нее гидрофлуггеры и сели! Так у них там все: и танки такие плоские, юркие, и минометы автоматические, и «шайтан-арбы»...

— Когда?!

— Перед самым рассветом. Мы-то думали, они с востока пойдут, от гор, а они — и от гор, и от озера! Наш батальон поротно раздергали во все стороны, прорехи в обороне латать. Мы обижались, что нашему взводу самый скучный участочек достался, а оказалось...

Сержант начал повторяться насчет того, что прилетели ряженые клонские диверсанты и какой Матвеев-то их орел, а каплей так вообще коршун, и я перестал его слушать.

Хорошенькие новости! Гвардейское — это, считай, главнаяt площадь Города Полковников. Только представить себе, что от него до любого из трех космодромов километров по шесть — девять, не больше...

Да что там! Ремзавод космодрома «А» прямо на берегу стоит — получается, сейчас рота клонских штурмовых саперов может напакостить похлеще, чем целый линкор со всеми его стволами и ракетными шахтами!

И даже саперов не надо. Хватит одной «шайтан-арбы» — самоходки с многоствольной пушкой-автоматом.

— Да, сержант, порадовал... Слов нет.

— Товарищ лейтенант, совет можно?

— Нужно.

— Вы бы шинельку себе нашли. Задубеете. Сейчас еще ничего, а как ветрюган поднимется?

— Не шинелька мне нужна, сержант, а истребитель. Понимаешь? Заправленный, исправный истребитель. Любой. Хоть «Сокол».

— Этого добра полно. Вы пройдите с полкилометра на бывшую диспетчерскую. Отсюда не видно — а там за обваловками целый полк стоит. Или вон, пожалуйста, — четыре истребителя, пока целые.

— Где?

— Да вон же, в маскировочной пене.

Черт, со вкусом прячут... Но и эти под охраной. Часовые тоже неслабо зашифровались, под раскуроченным оружейным транспортером, но штыки, штыки вас выдают, ребята!

Сглазил я их. Стоило мне открыть рот, чтобы сказать «Мне пора; счастливо оставаться, сержант», как шесть ревущих гигантов выросли от земли до самого солнца. Транспортер поднялся в воздух, рассыпая обломки и калеча часовых. Хлопья пены, сорванной с флуггеров, брызнули веером, вызывая смутные воспоминания о диковинных водяных шутихах, виденных мною в Петергофе на грани между младенчеством и детством.

И прямо из черного дымного морока, из вихревого роения ледяных искр, впритирку разминувшись с падающим транспортером, явился невиданный флуггер!

Две пары плоскостей были поставлены буквой «К» — как пилоны маневровых двигателей авианосцев типа «Римуш». Вертикальное оперение отсутствовало. Имелась маленькая носовая плоскость, но несоизмеримо более изящная, чем «лопата» на «Дюрандале».

Флуггер нес типовой матово-черный космический камуфляж, но умудрился так обгореть, что весь пошел неряшливыми серыми полосами — из-под многослойных напылений вылез некрашеный титанир.

Единственными приметами госпринадлежности были крошечный триколор и желтый тактический номер российского образца: «109».

«Что за чудо-юдо?»

По моим представлениям, подобных машин не существовало ни в металле, ни на бумаге. Истребитель нового поколения «Громобой», эскизные рисунки которого нам показывали в Академии, не имел с этим четырехкрылым серафимом ничего общего.

Меж тем шасси были выпущены. Машина стремительно снижалась, целя наискось через главную ось летного поля.

«Разобьется!»

Обе составляющие его скорости — и горизонтальная, и вертикальная — были пугающе велики. Но даже если шасси выдержит — ему не хватит бетона, чтобы погасить скорость! Нормальные люди вдоль поля садятся, а не поперек...

Выходец из неизвестности, однако, уверенно хлопнулся на полосу.

Прокатился метров семьдесят.

Остановился.

И куда только скорость подевалась? Чудеса!

Мы с бойцами Семеренко побежали к флуггеру. Мнительные пехотинцы держали оружие наготове.

Машина дымилась и потрескивала. Серебрился неподвижный шлем пилота.

Спустя полминуты прямо под кабиной раскрылись створки люка. Зажужжал сервопривод, выдвинулись направляющие. По ним скользнуло вниз пилотское кресло.

«Напоминает «Дюрандаль», — подумал я, — но тот не такой худой, что позволило сделать бортовой люк, до уровня которого пилота и опускают. А тут прямо на землю...»

Но это были мелочи. Куда большее впечатление на меня произвел скафандр.

Экзоскелетная конструкция, модная лет сто назад, но впоследствии признанная неперспективной. Видимо, на новом витке прогресса оказалась перспективной и даже очень. Пилот в таком скафандре похож на гигантское насекомое. Вдобавок стекло у шлема сделано однопрозрачным. Это тоже некогда считалось особым шиком, но в нашем военфлоте не прижилось по чисто психологическим причинам.

Итак, портрет: невысокое существо в скафандре стального цвета без знаков различия. Все суставы конечностей, а также поясница перехвачены арматурными кольцами, которые объединены в единую двигательную систему продольными тягами. Лицо полностью скрыто за непрозрачным стеклом такого же серебристого цвета, что и напыление радиационной защиты скафандра.

Будь я журналистом, обязательно бы решил, что передо мной инопланетянин. И меня бы не смутило, что на шлеме у него нарисованы три звездочки, а планка на левой стороне груди несет надпись «СТЛТ КАБРИН». И на животе у него расстегнутая кобура, а из кобуры торчит рукоять штатного пилотского ТШ-К.

О нет. Будь я журналистом, решил бы, что это инсектогуманоид из системы Тройного Солнца, о чем красноречиво свидетельствуют звездочки на шлеме. Знаки на планке напоминают русские буквы по чистой случайности (в самом деле, ведь «стлт» — совершенно бессмысленное созвучие!). А в кобуре у него бластер. Стреляющий голубыми лучами на мильон парсеков, а лучше ангстремов, потому что ангстрем звучит кудрявее.

— Мне... командование... — прохрипел «стлт», то есть старший лейтенант.

Ох плохо ему было, болезному...

Но солдат на жалость не пробило. После встречи с переодетыми «скорпионами» мозги у них были повернуты совсем в другую сторону.

— Ах ты гад! — радостно воскликнул бдительный рядовой Матвеев, который будто только того и ждал. — Вы слышали, мужики?! И ему командование! Сейчас мы тебе устроим командование!

Матвеев подскочил к пилоту и ловко выхватил у того из кобуры пистолет.

— Э-э, отставить, — забеспокоился я. Еще не хватало, чтобы они грохнули упавшего с неба старлея без суда и следствия, приняв его за очередного клонского диверсанта.

— Да чего отставить-то? — Матвеев зло посмотрел на меня. — Федя, скажи военфлоту, что не он тут командует, а ты.

— Товарищ лейтенант, — неуверенно начал сержант Семеренко, — вообще-то да... Этот участок на моей ответственности...

«Ничего себе пехтура борзеет!» — Я рассвирепел, но мгновенно взял себя в руки.

Ребята совсем недавно положили полтора десятка настоящих клонских диверсантов и тем отвратили большую беду. Они теперь наши космодромные звезды, всем дадут по «Славе», медсестры будут записываться к ним в очередь, голова от успехов кружится, спуск на их автоматах легкий, так что здесь надо с умом.

— Участок на вашей ответственности. Но если даже это клон — его все равно убивать нельзя.

— А что с ним делать-то?

— Если клон — сдать «контре».

— Может, у него скафандр весь взрывчаткой набит? Или там, внутри, вообще человека нет? — предположил кто-то.

Забавно, но все солдаты тут же, как по команде, попятились. Включая заводного Матвеева и бывалого Семеренко.

На этот вопрос старлей Кабрин предпочел ответить лично:

— Идиоты... Мне командование... Связи нет... У меня пакет...

Так. Между прочим, море информации. «Связи нет» звучит очень правдоподобно.

Когда выведены из строя все технические средства, остается что? Правильно, курьеры: пилоты, водители бронемашин, а то и пехотинцы на своих двоих. На их плечи ложится вся ответственность за то, что командиры расслышат и поймут друг друга сквозь рев электронных помех.

— И где пакет?

Кабрин молчал. Притихшие солдаты тоже. Заткнулся даже главный калибр «Шапура». Только со стороны Гвардейского озера неслись громовые раскаты сражения.

— Лейтенант, очнись! Нет реакции.

«Пакет, если вообще существует, наверняка находится непосредственно при курьере. И где же в этой модели скафандра транспортное отделение, а? Должно быть, на груди... Или на животе... Ага, для начала кобуру надо отстегнуть...»

Я не ошибся. Едва заметная щель указывала, что искать надо в брюшной бронедетали.

Ну а заглушка кнопочки где?

Где заглушка?

Вот она, заглушка.

Интересный дизайн, интер-ре-е-есный...

Чик-трак — отделение открылось.

Пакет имел место.

Пять печатей. Что оттиснуто на печатях? Гербовый орел и три буквы: «ГУФ».

ГУФ, понимаешь ли... Гуф-Гуф, Ниф-Ниф и Наф-Наф...

Общий гриф секретности. Специальный гриф секретности.

Надпечатка: «Только для высшего командования!»

Дальше, прямо по пакету, шла надпись чернильной ручкой, сделанная крупными печатными буквами:

«Получатель: любой член военного совета Первой Группы Флотов».

Хм, любо-ой... Вот не просто — «военсовет ГрФ-1». А — «любой член военного совета»...

В каком случае такая формулировка имеет право на существование? В одном-единственном. Если отправитель подозревает, что Город Полковников погрузился в хаос, бои идут уже прямо на площади перед Домом офицеров, а штаб и военный совет перестали существовать как единый организм, остались только отдельные члены...

Что ж, как ни горько признавать, все это очень близко к истине...

Ну а кто отправитель, кто?

«Отправитель: Иноземцев».

Ни о чем не говорит. Если фамилия подлинная, то я о таком адмирале не слышал. Если псевдоним, взятый на время операции, то, пожалуй, излишне вычурный. У военных псевдонимы куда проще: Иванов, Петров, Сергеев... Чай, не писатели.

— Что такое «ГУФ»?

Оказывается, сержант Семеренко все это время заглядывал мне через плечо.

— Не знаю. Вот что, сержант. Вынимайте пилота из кресла, кладите на землю, снимайте с него шлем. У вас есть фельдшер?

— Да.

— Отлично. Пусть займется.

А как он снимается-то?

Кто?

— Шлем.

— Разберетесь.

Итак, мне в руки попал совершенно секретный пакет из неведомой командной инстанции. Где находится штаб Первой Группы Флотов? Надо думать, неподалеку от командного пункта Пантелеева. А где КП Пантелеева? Это военная тайна, доступная лишь самому узкому кругу лиц.

Даже если КП Пантелеева расположен прямо у меня под ногами, в цитадели Глетчерного, сам Тылтынь, командир укрепрайона, может об этом не подозревать.

Мыслимо ли это? Ну, может, и немыслимо. Скажем, Тылтынь и его штабные офицеры такую вещь знали бы. Но если КП Пантелеева не здесь, а, допустим, под космодромом «А»? Легко! И что — Тылтынь об этом знает? Может, да, а может, и нет...

Вспомнился анекдот про логику американцев. У американца спрашивают: какова вероятность того, что, выйдя на улицу, он встретит динозавра? Американец, не задумываясь: «Одна вторая». «Но почему?» — удивляются. «Потому, — отвечает. — Либо встречу, либо нет».

Так вот, в тот день все имело вероятность «одна вторая».

Я мог отправиться на поиски ближайшего офицера из аппарата Тылтыня и наткнуться на него ровно через минуту. С тем же успехом я мог битый час блуждать среди завалов в подземельях цитадели и в итоге ничего не найти, кроме бездыханного тела самого Тылтыня.

Были варианты и похуже. Близкий разрыв снаряда, серия зажигалок, шальной выстрел лазерной пушки — и пакет, который я держу в руках, навеки канет в небытие. Меня-то уже на белом свете не будет, и сделается мне вся стратегия до фени, но и другие никогда не узнают, что же имел сообщить главкому некто Иноземцев из неведомой инстанции «ГУФ».

Я решился.

Сломал печати, разорвал пакет, сунул останки в нагрудный карман и прочел письмо, превысив тем самым свою степень допуска и автоматически превратившись в государственного преступника.

Те же крупные печатные буквы, написанные от руки.

«На позиции. Наблюдаем главные силы противника. Хорошую картинку Города получить не можем по понятным причинам. Обстановка не ясна.

Контрольные позывные получены не были. Радиобакены не пеленгуются.

В 00.20 16.03 принял решение на курьерскую связь. Выпуск пяти «Орланов» с одинаковыми донесениями будет произведен в южной надполярной области с предельно малой орбитальной высоты. Вымпел «Ксенофонт», с борта которого отправлены курьеры, останется там для наблюдения.

Готовы действовать по любому варианту.

Предлагаю следующую систему сигналов.

Зеленая фоторакета в районе Южного полюса — вариант «Азов».

Синяя — «Бук».

Красная — «Ветер».

Прошу использовать фоторакеты на высотах не менее 25 км. Прошу также направить письменный ответ с подателем сего.

При отсутствии сигнала и невозвращении курьеров в час «Ч» начинаю действовать по варианту «Ветер».

С нами Россия и Бог!

Иноземцев».

Так-так... Некто Иноземцев спешил настолько, что не нашел возможным воспользоваться шифровальной аппаратурой? Невероятно. Стучим по клавишам, набираем сообщение нормальным русским языком, а на выходе получаем столбец цифири. Дело одной минуты! Потом эту цифирь вбивает куда надо офицер-шифровальщик при штабе получателя — и вуаля, читать подано. Тоже, в обшем-то, дело одной минуты.

Некто Иноземцев, конечно, спешил и волновался, но уж не настолько. Правильный ответ: подозревая, что Городу Полковников приходится очень туго, он также допустил, что аппаратура шифровальщиков уничтожена вместе с аппаратурой связи.

Таинственный Иноземцев молодец. Шифровкой я мог бы подтереться. А так, когда все написано нормальным русским языком, многое начинаешь понимать! Я, конечно, не штабная птица высокого полета, но и от птенчика кое-чем отличаюсь. Я, например, бывал в Технограде...

Откуда взлетели «Орланы»? С вымпела «Ксенофонт» — так в письме.

А где мне попадалось это странное имечко, если учитывать, что гуманитарных университетов мы не кончали?

Чем командует товарищ Иноземцев?

Что такое ГУФ?

Ф— всегда «флот». У— почти всегда «ударный». Не «учебный» же!

Г — «говенный»? Хм.

«Гражданский»? Чушь.

Г — «главный»!

Главный Ударный Флот.

Историки нашей победы.

Х-крейсера, тятя! Х-крейсера прилетели!

Глава 2

КОЛЛЕКЦИЯ

Январь, 2622 г.

Планетолет «Счастливый»

Большой Космос

Больше всего на свете Нарзоеву хотелось пива и — на боковую.

И ведь, если вдуматься, ничто не препятствовало!

Да, страшное утро. Да, одна напасть за другой... Гибель «Камарада Лепанто»... Взрыв улья...

Куда занесло «Счастливый» — неясно. Звезды кругом... Размером с маковое зернышко...

Где Екатерина? Нет Екатерины.

Где хоть что-нибудь? Нет ничего.

Сколько до ближайшей колонизованной планеты? Парсек? Десять? Сто? Невозможно определить за неимением хорошей лоции Галактики! А вот как раз хорошей лоции в парсере «Счастливого» не было и быть не могло— чай, не звездолет-магистрал.

Что делать дальше? С этим вопросом спешить не следовало. Что-то подсказывало Нарзоеву, что единственный верный ответ может оказаться груб и незатейлив: «Пустить пулю в лоб».

Ну а чоруги? Ох... Чоруги, планетолет которых чудом вырвался из огненного хаоса, Нарзоеву были глубоко и надежно безразличны. Пассажиры «Счастливого» — тоже, потому что ничего, даже отдаленно похожего на дельные советы, от них ожидать не приходилось.

То есть — смело пить пиво и спать.

И он с удовольствием претворил бы этот план в жизнь, если бы вдруг не заработала связь.

Вызывал планетолет чоругов.

«SOS! SOS! SOS!» - только и всего.

Нарзоев не имел права сделать вид, что не расслышал.

Пришлось потрудиться.

От него потребовались неимоверные ухищрения при использовании ручного режима захвата, чтобы пеленгатор принял чоругский SOS за сигналы родного радиомаяка. Но потом все пошло как по писаному. И даже топлива, слава богу, хватило.

Нарзоев уже различал «Жгучий ветерок» визуально, когда из грузового отсека снова послышались ритмичные щелчки...

Таня пришла в себя под аккомпанемент большой свары в пассажирском салоне.

Нарзоев: А я вам повторяю, в данный момент мне совершенно безразлично, что скажут в институте!

Башкирцев: А я вам повторяю, техногенные ксенообъекты представляют первостатейную важность как для нашей науки, так и для государства в целом! Если всякий недоучка вроде вас начнет разбрасываться бесценными находками, мы... мы окажемся в пещерном веке!

Нарзоев: Вы меня, похоже, все-таки плохо поняли...

Никита: Э! Э! Потише! Уберите пистолет!

Башкирцев: Что?! Ах так?! Стреляйте! Пожалуйста, стреляйте... мракобес.

Нарзоев: Вашу мать... Вашу мать... Я не шучу!

Штейнгольц: Послушайте, пилот, стоило так мучиться, чтобы в итоге нас перестрелять...

Нарзоев: А стоило так мучиться, чтобы в итоге этот... этот... взбесившийся дятел!., протюкал насквозь корпус «Счастливого»? Вы видели, что осталось от габовских чемоданов?

Штейнгольц: Ну сейчас-то эта штука успокоилась?

Нарзоев: А вы можете дать мне гарантии, что он, оно через минуту не заведется снова?

Штейнгольц: Ну, дружище, гарантии...

Никита: Он прав. Активизацию «дятла» — кстати, очень удачное название — можно списать на особые нагрузки... перегрузки?.. на наш взлет, в общем... Потом он успокоился... На время... И снова завелся... Сейчас вы его вроде бы выключили... Кто знает — когда и зачем он включится вновь?

Башкирцев: Именно, молодой человек! Никто не знает! А мы — мы имеем уникальный шанс узнать!

Нарзоев: Не судьба.

Башкирцев: Отдайте! Немедленно отдайте!.. Нарзанов, вас посадят!

Никита: Нарзоев.

Нарзоев (из скафандра, синтезированным голосом): Еще одно слово — и за борт полетят остальные погремушки.

Пауза.

Штейнгольц: Юрий Петрович... Я думаю, действия пилота можно понять. Он головой отвечает за пассажиров, то есть за нас с вами. Если «дятел» смог разрушить спецконтейнеры, значит, ему ничего не стоит пробить дыру в корпусе планетолета. А это будет означать верную гибель для нас всех.

Пауза.

Башкирцев (со вздохом): Ладно, черт с ним...

Прислушиваясь к этому непонятному разговору, Таня потихоньку сбивала в отару разбежавшиеся мысли и обогащалась новыми впечатлениями.

Все живы. Это хорошо.

Невесомость. Это... плохо. Но по-своему тоже хорошо: значит, они больше не совершают лихих маневров и ни от кого не убегают.

По левому борту от «Счастливого» на расстоянии вытянутой руки наблюдается планетолет дикой оранжево-красной расцветки. Чей планетолет — бог весть, а потому, хорошо это или плохо, решить нельзя.

Больше из кабины ничего примечательного не видно. Космос как космос. Это плохо, потому что лучше бы там обнаружились большая голубая планета и белый спасательный корабль, набитый шоколадом, кислородными коктейлями и участливыми докторами.

Таня освободилась от ремней безопасности и кое-как доплыла до обитаемого отсека.

Штейнгольц, Никита и Башкирцев не отреагировали на ее появление.

Нарзоев отсутствовал — возился в шлюзовой камере.

Единственным существом, которое сказало нечто вроде «здрасьте», был чоруг. Настоящий чоруг в глухих черных очках и магнитных ботиках межзвездного путешественника.

Про чоругов Таня знала немало. Еше бы! Уровень преподавания гуманитарных и гуманитарно-прикладных дисциплин в университетах Российской Директории традиционно стоял на первом месте во всей Сфере Великорасы.

Танины коллеги в чоругах разбирались похуже. Образование они получали раньше, а значит, и забыть успели куда больше.

А Нарзоев в чоругах не разбирался совсем. Однако это не помешало ему провести стыковку с терпящим бедствие планетолетом «Жгучий ветерок» и даже спасти одного везунчика. Увы, три других пассажира были мертвы, а членов экипажа не сыскалось — планетолеты чоругов всецело обслуживались искусственным интеллектом. Что, кстати, тоже явилось для Нарзоева откровением, ведь по земным нормам безопасности на любом пассажирском аппарате пилот обязан присутствовать хотя бы в качестве контролера-надзирателя.

Почему три чоруга погибли, а четвертый выжил? Этот вопрос Нарзоев задал спасенной им взрослой особи мужского пола в числе первых.

Будучи невероятно многословной, речь чоруга содержала при этом не так уж много информации, но главное Нарзоев понял. «Жгучий ветерок» был продырявлен еще на подлете к парому-улью «Блэк Вельвет» конкордианскими флуггерами. Плотный поток осколков задел всех чоругов, но троим повезло меньше, а четвертому — больше.

Продвинутые технологии спасли планетолет, в считанные секунды восстановив герметичность пассажирского салона.

Потом «Блэк Вельвет» взорвался, что тоже сказалось на «Жгучем ветерке» не лучшим образом.

Салон снова разгерметизировался. С этой проблемой самозатягивающийся подбой справлялся дольше, планетолет успел потерять всю внутреннюю атмосферу и выстудился. Но к тому моменту выживший чоруг уже спрятался не то в холодильник, не то в солярий. Куда именно— смертельно уставшему Нарзоеву было наплевать.

В железном герметичном гробу чоруг дождался своего спасителя.

Когда Нарзоев попал на борт «Жгучего ветерка», интеллектуальный планетолет уже частично привел себя в порядок — залатал дыры, а также восстановил привычные для чоругов параметры атмосферы и освещения. В тусклом рубиновом свете суетились ремонтные боты-пауки самого отталкивающего вида. Для перемещений в условиях невесомости чоругские боты использовали полимерные жгуты, которые выстреливались ими по мере необходимости в пол, подволок и переборки, так что сходство с пауками было полнейшим и тошнотворнейшим.

Три мертвых чоруга сидели как живые в своих креслах.

Весь внутренний объем планетолета был замусорен множеством крошечных обломков и ледышек — термометр Нарзоева показывал минус тридцать восемь по Цельсию.

Неудивительно, что чоруг охотно принял приглашение Нарзоева и перебрался на борт «Счастливого». При этом чоруг рассыпался в любезностях и обещал, что, как только боты приведут «Жгучий ветерок» в относительный порядок, он сразу же вернется к себе, чтобы «более не поглощать жизненное пространство гостеприимцев».

С собой чоруг взял только самое необходимое: массивные очки-«консервы», переводчик, баночку с неким зельем и нейропед с полным собранием земных журналов «Вокруг света» за 1861-2620 гг.

— А скафандр? Или хотя бы дыхательный аппарат? — спросил Нарзоев.

— Благодарю, нет необходимости.

Пилот решил не настаивать и перевел чоруга на «Счастливый».

Там Нарзоев, сразу же позабыв о чоруге, закатил ученым скандал по поводу шалостей «дятла», конец которого и застала Таня, когда пришла в сознание.

Но о скандале она позабыла, стоило ей увидеть чоруга. Вот так сюрприз!

Спутникам Тани чоруг был почти полностью безразличен. Пришлось ей взять бразды межрасовой дипломатии в свои руки. За полчаса общения они с чоругом подружились и принялись болтать на разные необязательные темы как старые знакомые.

Наконец чоруг сказал, что «надоел собеседнице своим видом» и потому «оставляет ее самопопечению». Сперва Таня опешила: вовсе не надоел, общаться с чоругом ей было куда приятнее, чем возвращаться к самопопечению, то есть — к тяжелым думам об их незавидном положении. Но сразу вслед за тем она сообразила, что инопланетянину просто хочется побыть одному, ведь он наверняка тоже измотан!

Когда Таня пожелала чоругу приятного отдыха, Нарзоев прицепился к ней с расспросами.

Пилота волновало, «приличный ли человек этот чоруг», есть ли у него официальная виза и прочая паранойя. Таня нехотя пояснила, что их нечаянный гость — «восхищенный», то есть персона по чоругским меркам более чем достойная.

— ...Насчет визы я не знаю. А зовут его Эль-Сид!

— Что за чертовщина? Это же арабское имя! — воскликнул Нарзоев. Тут он вспомнил кое-что из прочитанного в детстве и блеснул эрудицией: — А, я понял! У них табу, да? Они скрывают свое настоящее имя от чужих?

— Строго говоря, имя не совсем арабское, — поправила Таня. — И уж подавно у них нет тех табу, о которых вы говорите.

— Так в чем дело?

— Это норма этикета. Чоруги когда-то делились на различные этносы, как земляне. И языки у них тоже были разные. Когда чоруг собирался в путешествие, он брал себе имя из числа тех, какие приняты на чужбине. Для смены имени проводился особый обряд. И вот в ходе этого обряда благодаря удивительному устройству памяти и повышенной внушаемости чоругов...

— Так, попрошу без лекций, товарищ профессор, — перебил Нарзоев. — При чем здесь все это? Тогда он Васей должен называться. Или Федей!

— Могли бы и сами догадаться, товарищ академик физического труда, — язвительно сказала Таня. — Вешняя, если вы заметили, принадлежит аргентинцам, то есть испаноговорящим. А Эль-Сид, он же просто Сид — герой испанского средневекового эпоса.

— Ах эпоса... Эль-Си-ид... Нет бы Дон Кихот. Или Санчо Панса!

К концу тех бесконечно длинных суток всё стало ясно всем.

Но каждый акцентировался на разных аспектах этой ясности.

Башкирцеву, например, стало ясно, что габовские спецконтейнеры разрушены, а следовательно, ничто не мешает заняться изучением их содержимого.

Штейнгольцу — что «вероятность спасения едва ли превышает десять процентов».

Тане — что наладить здоровый быт на борту планетолета в отсутствие душевой кабины будет ох как нелегко... Спасибо, хоть туалет имелся, причем двухрежимный, то есть вполне гигиеничный также и в условиях невесомости.

Никита, как дважды два четыре, понимал, что «все мы покойники».

А Нарзоев в сопровождении Эль-Сида совершил повторную экскурсию на борт «Жгучего ветерка». Планетолет чоругов в отличие от «Счастливого» имел весьма совершенное глобальное навигационное оборудование. Нарзоеву при помощи Эль-Сида, выступившего в роли переговорщика с искусственным интеллектом планетолета, удалось установить их текущее место в чоругских галактических координатах.

Серьезные затруднения, правда, вызвал перевод данных из одной системы координат в другую, но тут уже помогли взаимная осведомленность Тани и Эль-Сида в реалиях чужой культуры. После двух часов лингвистических и вычислительных консультаций они точно установили, что «Счастливый» находится расстоянии светового месяца от звезды Эпаминонд, вокруг которой вращается планета Пельта. На планете нет больших колоний, но в Астрографическом Реестре она помечена как «наблюдаемая».

Этот расплывчатый термин, как было известно Нарзоеву, означает присутствие на орбите планеты как минимум одной ДИС, «долговременной исследовательской станции». Аббревиатура ДИС, в свою очередь, частенько служила эвфемизмом для небольшой орбитальной крепости военфлота. Но кто бы там ни сидел — ученые, военные, или ученые и военные, — можно было надеяться, что «исследовательская станция» на орбите Пельты внемлет их паническому запросу о помощи и перешлет его по X-связи на крупную базу, а та, в свою очередь, — на ближайший звездолет. Произойдет это, впрочем, в самом лучшем случае нескоро: через месяц. Ведь именно столько потребуется радиоволнам, чтобы достичь Пельты.

Таким образом, Нарзоев и Эль-Сид тоже заполучили свою порцию ясности.

Пилот с горя решил наконец выпить пива, а Эль-Сид отправился читать «Вокруг света» в транспортный отсек, откуда к тому времени были извлечены все ксенообъекты, разлетевшиеся из габовских спецконтейнеров. Объекты эти, как и следовало ожидать, оказались настолько необычными, что Башкирцев по праву старшего поспешил перетащить их в крошечную каюту-лабораторию и там запер в шкаф, который в довершение всего еще и опечатал.

Надолго Башкирцева не хватило. На следующий день шкаф был распечатан и вскрыт.

Четырехдневная возня с Коллекцией, в которой принимали участие все за исключением Эль-Сида, лишь с большой натяжкой могла быть названа «научным исследованием».

На пятый день Никита вдруг заявил, что все они — преступники. И что за Коллекцию им всем достанется по первое число от ГАБ. Возможно даже, их посадят. А уж с работы выгонят — сто процентов.

В принципе это был прогресс. В том смысле, что к Никите вернулась надежда на возвращение домой.

Штейнгольц с Таней только пожали плечами, а вот Башкирцев отнесся к этому рецидиву гражданственности совершенно серьезно. Рецидиву тем более смешному, что случился он перед лицом смертей с именами Удушье, Ноль-Кельвина и Кого-Съесть-Первым, а ближайшего представителя компетентных органов, доведись им идти пешком, они встретили бы только через сто миллионов лет.

Но Башкирцев, видимо, заразился от Никиты уверенностью, что в один прекрасный день к ним примчится звездолет-спасатель, а в другой еще более прекрасный день они вернутся на Землю, придут в родной институт, заявятся в свой отдел... А там уже сидит товарищ в штатском и говорит: «Вы не только самовольно ознакомились с содержимым спецконтейнеров, но еще и руками трогали! Расстрелять вас мало!»

На это бывалый Нарзоев сказал, что нет ничего проще: ученым надо немедленно прекратить возню с опасными игрушками, упаковать их при помощи подручных материалов в обычные ящики, грузовой отсек опломбировать и ближайшие недели предаваться игре в нарды. Надо только придумать, как в условиях невесомости бросать игральные кости.

Башкирцев чуть было не согласился, но вмешался Штейнгольц. Он заявил, что в кои-то веки к ним в руки попало нечто неизведанное, а значит — бесценное. Не глиняные свистульки олунчей какие-нибудь! И коль скоро они располагают свободным временем, то долг ученых обязывает!.. Академическое сообщество не простит!.. Дорога каждая минута!.. Кто знает, что ждет их в будущем?!. Надо изучать, обмерять, протоколировать, взвешивать!.. И так далее.

Нарзоев возразил.

Штейнгольц возразил на возражения.

Штейнгольца поддержала Таня.

Нарзоева — Башкирцев.

Таню — Никита.

Удивительно, но в том горячем споре все-таки родился разумный бюрократический компромисс. Исследование Коллекции решили продолжить, но не ранее, чем будет сделана особая запись в журнале экспедиции — что-то вроде протокола, который подпишут все присутствующие. В случае претензий со стороны ГАБ этот протокол послужит оправдательным документом. Дескать, под давлением обстоятельств приняли такое ответственное решение... Вы уж извините, если что.

Бросились искать журнал экспедиции. Что удивительно: нашли-таки один работающий планшет, в котором, помимо прочих материалов, хранилась копия журнала.

Случайно обнаружился также планшет Горяинова. Но хотя каждому страсть как хотелось узнать содержание тайных записей ученого-габовца, решили к планшету не прикасаться под страхом смертной казни. Вот это действительно могло выйти боком. Да и к тому же все признавали, что Горяинов, царствие ему небесное, дураком не был. Планшет наверняка запаролен и все равно не включится. А вот того, кто попытается его включить, — запомнит, уж будьте уверены.

Итак, все сгрудились вокруг откидного столика в середине пассажирского салона, и Башкирцев, раскрыв планшет, принялся диктовать протокол. Время от времени Нарзоев и Штейнгольц предлагали изменить или расширить ту или иную формулировку. Никита поглядывал на Таню. Таня поначалу, скучала.

«Запись от 14 января 2622 года.

9 января, ок. 8.30 по местному времени Вешней, палаточный городок экспедиции был атакован с воздуха неопознанными флуггерами (по непроверенным данным, госпринадлежность — Великая Конкордия).

Во время взлета с Вешней на борту планетолета «Счастливый» находились два самоходных спецконтейнера, опечатанных пилотом-дублером С.Д. Шульгой и к.и.н. И.И. Горяиновым. Внутри спецконтейнеров, по словам С.Д. Шульги, содержались техногенные ксенообъекты, обнаруженные в крипте под алтарем Центрального Дырчатого Цирка.

Спасение планетолета и соответственно содержимого спецконтейнеров является важной заслугой первого пилота А.О. Нарзоева».

Отметить Нарзоева отдельной строкой предложила Таня, а красивую формулировку на ходу отчеканил Штейнгольц. На лице Нарзоева распустился бледный цветок благодарной улыбки.

«Паром-улей «Блэк Вельвет», на котором мы покидали Вешнюю, был тяжело поврежден неопознанными флуггерами. Он не смог достичь ближайшего планового рейда (планета Екатерина) и вышел из Х-матрицы на расстоянии 27—30 световых дней от системы Эпаминонд, в которой находится планета Пельта. Каждый час наш планетолет шлет в направлении Пельты запрос о помощи.

Экспедиция (в составе д.и.н. Ю.П. Башкирцева, к.и.н. Д.Б. Штейнгольца, к.и.н. Н.А. Андреева и аспиранта Т.И. Ланиной) в настоящее время находится на борту планетолета «Счастливый». На планетолете также пребывают пилот А.О. Нарзоев и представитель расы чоругов, имеющий гостевое имя Эль-Сид (виза МВС № ЧР-0001097). Последний был спасен с планетолета чоругов «Жгучий ветерок», тяжело поврежденного во время взрыва парома-улья.

Ситуация крайне тяжелая. У нас нет уверенности, что мы сможем продержаться четыре недели, которые требуются нашему сигналу, чтобы дойти до Пельты. Ресурс кислородных и водяных фильтров в настоящее время 50-дневный, но у нас мало продовольствия, запасы которого оцениваются нами как 30-дневные».

— Знаете, товарищи... — несмело начала Таня. — Врать, конечно, нехорошо... Но давайте еще сгустим краски... А то получается, что прямой угрозы нашим жизням нет... А ведь она есть.

В итоге фразу переписали:

«Запасы продовольствия недостаточны. Если не удастся отыскать крупные обломки парома-улья и пополнить запасы там, мы вряд ли протянем дольше 15—20 дней».

Потом перешли к самому интересному.

«Также существует потенциальная угроза со стороны ксено-объектов. 9 января во время активной фазы полета «Счастливого» один из них самопроизвольно активировался (подробнее о внешнем виде и свойствах объекта см. Инвентарная опись Коллекции, №1. «Дятел»). Ксенообъект проник через все внутренние слои изоляции и разрушил корпус спецконтейнера. После этого, действуя целенаправленно и, так сказать, кибернетически разумно, ксенообъект вскрыл корпус второго спецконтейнера и в нескольких местах перфорировал обшивку между транспортным отсеком и теплоизоляционной полостью планетолета.

Затем объект попал в руки Нарзоева и самопроизвольно дезактивировался.

Нарзоев предположил, что, в очередной раз активировавшись, объект может причинить планетолету фатальные повреждения. После этого пилот выбросил его в космическое пространство.

Поскольку спецконтейнеры оказались разрушены, ксено-объекты в условиях невесомости разлетелись по всему свободному объему транспортного отсека, причем часть из них по неизвестной причине была даже лишена пленочной упаковки, предусмотренной всеми археологическими нормами...»

В этом месте Штейнгольц дикторским голосом продекламировал:

— Мы не беремся утверждать, что это также является результатом деятельности инопланетного «дятла». Возможно, небрежность в обращении с бесценным грузом была допущена И.И. Горяиновым и С.Д. Шульгой еще на этапе упаковки, то есть здесь перед нами следы деятельности, а точнее, бездействия дятлов земного, более того — отечественного происхождения.

— А что, неплохо! — рассмеялся Никита. — Юрий Петрович, может, так и напишете?

— О мертвых либо хорошо, либо ничего, — проворчал Башкирцев, пряча улыбку.

«В сложившейся ситуации мы, нижеподписавшиеся, приняли следующие решения:

1. Инвентаризовать Коллекцию по принятым в отечественной науке нормам.

2. Проводить ограниченные исследования ксенообъектов с целью...»

Все закручинились. В самом деле: с какой целью?

Если сказать по-русски, получится «ведь интересно же!». Если ту же мысль оформить по-протокольному, то — «...с целью удовлетворения естественного исследовательского интереса». Но ведь так тоже нельзя! Не принято! Не научно это как-то, да?!

А как принято?

Но светлый ум видного российского ученого справился с этим затруднением. Башкирцев подобрался, как кот перед прыжком, и изрек:

— «С целью скорейшего накопления эмпирических данных и создания предпосылок для дальнейших исследований...» ввод — стоп, убей последнее слово... ввод — старт... «изысканий в этой новой для земной науки отрасли».

Это было великолепно. Никита, Штейнгольц и Таня посмотрели на своего начальника с искренним восхишением.

Только наивный Нарзоев решил показать, что он умнее всех:

— Вы хоть поняли, что написали? Если вдуматься, то: «Исследования надо проводить с целью дальнейших исследований». Такую мысль за деньги не купишь, тут нужен особый талант!

— Вот именно, дружище, — серьезно сказал Штейнгольц. — И ничего смешного, между прочим. А за вашу неуместную иронию на вас налагается штраф. Вы обязаны придумать третий пункт.

— Это еще зачем? Ведь все уже сказано!

— Затем, что Бог троицу любит. Давайте-давайте, шевелите извилиной.

— Да пожалуйста...

— Ну-ну.

— Помолчите. Дайте подумать.

Через полминуты Штейнгольц уже готовился отпраздновать победу:

— Ну так как? Придумали?

— Уже почти.

И пилот не посрамил честь гражданского флота!

Еще через полминуты список принятых решений украсился пунктом третьим. Да таким, что Никита с Таней зааплодировали.

«3. Принять все возможные меры к сохранению государственной и военной тайны, которая может образоваться при эмпирическом изучении Коллекции и теоретическом осмыслении полученных результатов».

ИНВЕНТАРНАЯ ОПИСЬ КОЛЛЕКЦИИ

I. Сопроводительная записка.

Данный документ составлен 14 января 2622 года с целью первичного словесного описания содержимого спецконтейнеров, к которому прилагаются результаты обмеров, съемки и построения чертежей при помощи бортовой экспресс-лаборатории «Сфера-В». Масса объектов не установлена, поскольку весы-центрифуга, позволяющие проводить взвешивание в условиях невесомости, находятся в неисправном состоянии.

В двух разрушенных спецконтейнерах содержалось 19 отдельных предметов. Все они первоначально находились в разно-великих олунчских туесках цилиндрической формы, покрытых узорами стиля Хейзе II. Туески были закрыты крышками «мембранного» типа, представляющими собой куски кожи, натянутые на кольцевую кость ископаемого угря-амфибии Tuba Ierichonae Vesnaviensis. Ободки крышек покрыты неспецифическим органическим соединением (смолой?).

Шульга и Горяинов, вероятно, последовательно вскрыли все запечатанные туески для проверки содержимого. После этого они закатали часть ксенообъектов в пленку, вернули их обратно в туески и закрыли последние крышками. В результате воздействия «дятла» 9.01.2622 некоторые туески были разрушены, все без исключения крышки оказались сняты.

II. Опись.

№1. «Дятел» (1 шт.). Форма близка к колоколу в виде полой усеченной пирамиды с пятью боковыми гранями. Переходы между гранями — скругленные. Высота ок. 15 см, поперечник — ок. 10 см в нижней части. См. Зарисовка 1.

Материал: нераспознанное органическое (?) соединение. Цвет: оранжевый, ближе к коричневому. В настоящее время для дальнейших исследований недоступен, поскольку удален с планетолета ввиду явной опасности.

Предполагаемое назначение: автономный инструмент-перфоратор либо часть более крупного сборочно-ремонтного агрегата.

Принцип действия: неясен.

№2. «Скрипка» (1 шт.). Пластина, в плане напоминающая деку скрипки, но не с одним, а с тремя симметричными фигурными вырезами на каждой стороне.

Размеры, физ. параметры — см. Видеоразвертка 1, Схема 1, Таблица 1.

Предполагаемое назначение: неясно.

№3. «Горелка» (1 шт.). Обруч в виде правильного пятиугольника со скругленными углами. В вершинах пятиугольника даже при ярком свете заметны столбики зеленоватого свечения высотой ок. 3 см.

Размеры, физ. параметры — см. Видеоразвертка 2, Схема 2, Таблица 2.

Предполагаемое назначение: неясно, но, учитывая сопоставимость размеров, подобие формы, а также родство материала, нельзя исключить совместного использования «горелки» с.«дятлом».

Принцип действия: неясен.

Несмотря на то что «горелка» по результатам экспресс-анализа не радиоактивна и не вносит заметных возмущений в известные физические поля, решено отказаться от дальнейших исследований ввиду очевидной аномальности упомянутого зеленоватого свечения.

№4. «Бабочка» (1 шт.). Объект в плане поразительно похож на крупную бабочку с одной парой крыльев и непропорционально длинным туловищем. Сходство усиливается тем, что плоскости «крыльев» образуют тупой угол (ок. 120 градусов).

Размеры, физ. параметры — см. Видеоразвертка 3, Схема 3, Таблица 3.

Предполагаемое назначение: неясно, но напрашивается гипотеза, что угол между «крыльями» в определенных условиях меняется и, следовательно, «бабочка» может совершать ими колебательные движения, так сказать, «махать крыльями». Если перед нами не часть более крупного агрегата, подобный предмет можно счесть украшением или игрушкой.

№5. «Хвощ» (1 шт.). Самый топологически сложный из связных объектов (монообъектов), содержащихся в Коллекции. Состоит из «ствола», «ветвей» и «плодов».

«Ствол» — длинный стержень, набранный из отдельных отрезков. Отрезки соединяются друг с другом встык и образуют тороидальные утолщения-»мутовки». Таким образом, общее субъективное впечатление, производимое «стволом»: центральный стебель хвоща или злака с шестью мутовками, выполненный из сложного синтетического соединения.

«Ветви» — стержни меньшего диаметра, отходящие от «мутовок» под углами, близкими к прямому. Длина «ветвей» монотонно убывает от нижних «мутовок» к верхним. На каждую «мутовку» приходится одна «ветвь». На конце каждой ветви расположен «плод» — шарик. На двух ветвях из шести картина сложнее: от «плодов» отходят дополнительные стержни (соответственно два и три), на концах которых также расположены шарики меньшего размера. Обшее число шариков-»плодов»: 6 + 5=11.

Размеры, физ. параметры— см. Видеоразвертка 4, Схема 4, Таблица 4.

Предполагаемое назначение: структурная модель молекулы некоего химического соединения. Возможно также — модель растения либо животного (колонии микроорганизмов, полипов?).

№6. «Фильтр» (1 шт.). Очень сложный, топологически несвязный объект (полиобъект). Внешне напоминает морского ежа, туловищем которому служит веретенообразный предмет с ярко выраженной пористо-ячеистой регулярной структурой. «Иглы» полые, диаметром около 2 мм. Внутри игл и на поверхности «туловища» — микроскопические стеклянистые образования (кристаллизовавшаяся смола? пластик? стекло?).

Некоторые иглы легко извлекаются и столь же легко возвращаются на место.

Размеры, физ. параметры — см. Видеоразвертка 5, Схема 5, Таблица 5.

Предполагаемое назначение: фильтр для вязкой жидкости или аморфного вещества. Примитивные опыты — продувка объекта воздухом, подаваемым в ту или иную иглу — в основном дают положительные результаты. При этом воздух может выходить как из одной, так и из нескольких игл.

«Фильтр» — единственный предмет Коллекции, который можно назвать не самодостаточным объектом, а подчиненной частью большего агрегата.

Принцип действия: вероятно, абсорбция стенками центрального ячеисто-пористого тела нежелательных примесей из подаваемого по трубкам текучего вещества (веществ?).

№7. «Меон» (1 шт.). Условное название дано по древнегреческой философской категории («меон» — «не-сущее»; отрицание, отсутствие сущего). Органами чувств человека воспринимается как тор с эллиптическими образующими. Длинная ось внутреннего эллипса — ок. 30 см, короткая — ок. 20 см. См. Зарисовка 2.

На ощупь поверхность «меона» теплая и кажется выполненной из прозрачной эластичной пленки. Внутри тора — непрозрачная мучнисто-белая масса. Тор пульсирует, сокращаясь по всем осям примерно в два раза (как бы «усыхает»), а затем принимая прежние размеры, с периодом ок. 12 мин. 46 сек.

Размеры, физ. параметры — объективно не установлены. «Меон» приводит к систематическим необъяснимым сбоям в работе лабораторного оборудования. По тем же причинам не удалось провести видеосъемку и автопостроение чертежа.

Предполагаемое назначение: источник энергии либо эталон периодического процесса (часы?).

Принцип действия: неясен; налицо нарушение классических принципов термодинамики.

Решено отказаться от дальнейших исследований ввиду очевидной аномальности объекта.

№№8-19. «Черепки» (12 шт.). Пластины неправильных геометрических форм, со слабо выраженной кривизной, несущие множественные следы воздействия высоких температур. Составляют основную часть Коллекции. Археологического интереса скорее всего не представляют, поскольку ни форма, ни материал не позволяют однозначно утверждать, что мы имеем дело с объектами искусственного происхождения.

Размеры, физ. параметры — см. Видеоразвертки 6-17, Схемы 6-17, Таблицы 6-17.

Вначале Таня подолгу смотрела в иллюминатор— а вдруг одна из этих тусклых звезд и есть Солнце? И значит, где-то там, рядом с ним, вертится Земля? Всегда ведь легче знать, что терпишь бедствие ввиду дома!

Разумеется, Очень Взрослая Девочка, которая жила в Таниной душе, догадывалась, что никакого Солнца из той точки пространства, куда занесла их судьба, скорее всего не увидишь. Расстояния ведь — о-го-го! А на пути у луча зрения может находиться газопылевая туманность, звездное скопление, черная дыра, а то и все вместе.

Но все же часы, проведенные носом в иллюминатор, оказали на Таню очевидное терапевтическое действие. По крайней мере она внутренне смирилась с тем, что смиряться придется еще неоднократно...

Невесомость Таня восприняла легко.

Ни расстройств пищеварения, ни пульсирующей головной боли, ни кисленькой тошноты. Она бодро плавала по планетолету — от пилотского отсека до лаборатории и обратно, — сочувствуя вялым, мятым товарищам с чугунными взглядами. Особенно тяжелыми выдались первые пять дней.

Когда эйфория, связанная со спасением, прошла, господа ученые заметно приуныли.

Нетренированные организмы тружеников ментальной нивы болезненно переносили длительное изменение гравитационного климата. Единственное, на что оказались способны Танины спутники после инвентаризации Коллекции, так это на словесные описания того, как всем хреново.

— Уважаемые господа, может ли мне кто-нибудь внятно пояснить, что происходит в организме, когда наступает невесомость? — вопрошал Башкирцев, выписывая очками в черепаховой оправе, зажатыми между большим и указательным пальцами, знак бесконечности.

— Сокращается число эритроцитов, — отвечал Никита. Глазами загипнотизированного кролика он следил за движениями очков.

— Эритроцитов? — переспрашивал Башкирцев.

— Ага. И еще — из костей выводится кальций. Это нам в школе говорили, — добавлял Никита. — Если бы я мог тогда представить, что в эту самую невесомость когда-нибудь попаду больше чем на полдня, слушал бы внимательнее...

— И что?

— Ну что... Кости становятся хрупкими, ломкими. Как у стариков, — вслух рассуждал Штейнгольц. — Вскоре начинаются сбои в работе вестибулярной системы, как у беременных...

— Это верно! У меня не прекращается головокружение! И тошнота! — подтверждал Башкирцев.

— Также нарушается работа сердечно-сосудистой системы... — загробным голосом продолжал Никита. — Я уже не говорю про синяки...

Штейнгольц и Башкирцев отвечали Никите согласным мычанием. Таня угрюмо потирала бедро.

Синяков на «Счастливом» она набила больше, чем за все детство и отрочество вместе взятые. Правильно дозировать мышечные усилия оказалось нелегко, особенно — поначалу. Вот и выходило, что, экспрессивно отстегивая фиксирующие ремни своего кресла-кровати, ты подлетал к самому потолку и бился в него головой.

Но настоящий кошмар начинался на кухне и в туалете, где приходилось совершать множество движений в весьма ограниченном пространстве. Не раз и не два Таня пожалела, что не взяла с собой наколенников и налокотников, в которых обычно каталасьна роликовых коньках.

Одно утешало: мышцы в условиях невесомости должны-были захиреть, значит, и мышечные усилия обещали становиться все более скромными, а синяки — все менее внушительными...

Кстати, о мышцах. Если Штейнгольца, Башкирцева и Никиту тема атрофии мышечной ткани в условиях невесомости оставляла равнодушными, то для Нарзоева эта проблема оказалась «Геморроем Номер Один» (выражение самого Нарзоева).

Не тратя времени на охи и ахи, Нарзоев сразу же принялся мастерить себе тренажер. Не один час он провел в транспортном и технических отсеках, соображая, какие узлы и детали можно безболезненно изъять из тела «Счастливого» на благо физкультуры и спорта.

После ряда экспериментов он остановился на фрагментах привода грузового лацпорта («Слона же мы не будем на борт принимать, правильно?»). В самом деле, самые тяжелые железки ничего не весили, но ничто не мешало использовать в качестве объекта приложения мышечных усилий гидромагнитные поршни, снабдив их соответствующими дополнительными приспособлениями.

Нарзоев расчистил себе место в правом переднем углу пассажирского салона, отвинтив от пола и старательно принайтовав к паре других четыре пассажирских кресла. На образовавшемся пространстве решено было разместить спортплощадку.

Таким образом, пока Штейнгольц, Башкирцев и Никита предавались научным спорам, Нарзоев пыхтел и сопел, сгибался и разгибался, сжимая в сильных руках стальные рычаги своего самопального тренажера, обмотанные серой изолентой.

Таня понимала рвение Нарзоева. В отличие от господ-археологов ему — в плане телесном было что терять. Сложен Нарзоев был и впрямь неплохо, а его развитые мышцы недвусмысленно свидетельствовали о том, что и при нормальной гравитации свободное время Алекс проводил отнюдь не в библиотеке...

Поразмыслив, Таня последовала примеру Нарзоева и принялась упражняться. Не столько потому, что боялась потерять бицепсы и трицепсы (которых у нее не было), сколько от скуки.

А вот остальные к детищу Нарзоева оказались равнодушны. До полной враждебности.

— Нашли время качаться. Можно сказать, перед лицом смерти! — презрительно цедил Никита.

— Да уйметесь вы, интересно, когда-нибудь со своими железяками? — вполголоса ворчал Штейнгольц. — Лучше бы поесть приготовили.

— Полностью согласен с предыдущими ораторами, — подытоживал Башкирцев, протирая очки в черепаховой оправе краем красно-бело-синей футболки с университетским гербом (девиз на гербе гласил: «Сила тока — в амперах. Сила знания — в россах!»). — Есть хочется!

Кстати, о еде.

Первые три дня на борту «Счастливого» питались исключительно бутербродами с сыром и ветчиной. Аппетита почти не было, поэтому коробку, которой в нормальных условиях четырем физически здоровым мужчинам и женщине хватило бы разве что на хороший ужин, удалось растянуть на шесть трапез. Но бутерброды вскоре закончились.

Нет, съестных припасов на борту «Счастливого» оставалось еще достаточно. Но! Эти припасы нуждались в приготовлении.

Или, как выразился Башкирцев, «в дополнительной механической и термической обработке».

Дело в том, что японский повар Тодо Аои, память которого, в числе прочих членов экспедиции, уцелевшие почтили минутой молчания, набил закрома «Счастливого» вовсе не полуфабрикатами. И даже не саморазогреваюшимися консервами — как сделала бы Таня. А высококачественным сырьем для своих кулинарных изысков— сырыми овощами, фруктами, цельными крупами, мороженым мясом и рыбой...

Все это, по мысли Тодо, предстояло варить, жарить, тушить.

Но Тодо погиб. А продукты остались.

— Ну что, Танюха, покажешь класс? — спросил Нарзоев, когда стало ясно: кому-то придется встать к плите.

— Я? — испугалась Таня.

— Ты. А кто — я, что ли? — хохотнул Нарзоев.

— Но почему я?

— А кто еще? Не эти же? — Нарзоев кивком головы указал в сторону Башкирцева, Никиты и Штейнгольца, с увлечением обсуждавших актуальный ксеноархеологический вопрос: отчего «черепков» в Коллекции всего двенадцать, а не, скажем, четырнадцать. По тону Нарзоева чувствовалось, что он ни на секунду не верит в способность указанного научного коллектива очистить от кожуры картофелину...

— Но я... Понимаете, Алекс... Я не умею! — призналась Таня.

И впрямь, так причудливо сложилась ее жизнь, что научиться готовить ей не случилось. Когда Таня была школьницей, на кухне орудовал отец, который допустил к плите посторонних лишь однажды — в день, когда сломал шейку бедра. Потом, в общежитии, обедами и ужинами занималась домовитая Люба. В те разы, когда Таня оказывалась в гостях у оголодавшего Воздвиженского, она ограничивалась разогревом полуфабрикатов, компенсируя избыточное рвение в использовании соли тщательной сервировкой стола— цветочками и салфеточками.

Впрочем, Воздвиженский не возражал. «Знаешь ли ты, Татьяна, определение интеллигентной женщины?» — зычным голосом спрашивал он. И, игнорируя Танин утвердительный кивок, в сорок пятый раз провозвещал: «Интеллигентная женщина — это женщина, которая не умеет готовить!»

Ну а во время совместной жизни с Тамилой Таня и вовсе перешла на питание йогуртами и залитыми соком пшеничными хлопьями. Тамила соблюдала строгую балетную диету. А Тане было все равно.

— Не умеешь? Как это не умеешь? — недоуменно переспросил Нарзоев.

— Так — не умею. Я умею только разогревать. Ну, в крайнем случае могу поджарить готовую котлету...

Реакция Нарзоева удивила Таню. Вместо того чтобы процедить что-нибудь сдержанно-презрительное и, закатав рукава, самому встать за разделочный стол (а точнее, повиснуть возле него, держась одной рукой за поручень, а другой рукой орудуя ножом), он решительно заявил:

— Не может этого быть! Все женщины умеют готовить. У них умение готовить — генетическое. И записано в подсознании. Наверняка и у тебя записано. Так что не надо тут вот это вот всё!

Возражения застряли у Тани в горле. В голосе Нарзоева звучала такая несгибаемая вера...

— Ладно. Я попытаюсь. Только вы, пожалуйста, мне помогите! Потому что я одна не справлюсь...

— Чем же я тебе помогу? Я в этом деле дуб дубом...

— Ну хоть подержите меня, что ли... Одной рукой я много не наготовлю.

Так они и куховарили. Нарзоев, упираясь ногами и спиной в противоположные переборки, придерживал Таню за талию, а Таня разделывала судака (впрочем, в том, что это был именно судак, Таня уверена не была — с тем же успехом это мог быть морской окунь или минтай).

После недолгого, но темпераментного совещания Таня и Нарзоев решили приготовить рыбные котлеты. Нарзоев признался, что с детского сада их не едал и мечтает предаться ностальгии. А Таня, по счастью, несколько раз наблюдала за тем, как котлеты производила Люба. И вроде бы даже помнила, что именно, кроме, конечно, рыбы, в эти котлеты кладут.

— Тем более котлеты полезны для здоровья! В рыбных костях содержится кальций! Кажется, Никита говорил, что кальция нам как раз и не хватает, так? — осведомился Нарзоев.

— Да, — кивнула Таня. — Котлеты — это по-взрослому.

На то, чтобы получить из двух цельных рыбин ломти филе без костей и кожи, у них ушел добрый час. Промыть рыбу тоже оказалось нелегкой задачей: и Таня, и Нарзоев насквозь промокли — пузыри воды вырывались из намотанного на кран пакета и летели куда попало, а воспользоваться герметичной мойкой, которая была встроена в комбайн, кулинары не догадались.

Правда, после мясорубки дело пошло веселее. В фарш были добавлены перец, соль, размоченный в лимонаде хлеб (молоко, в котором хлеб нужно было вымачивать по рецепту, они отыскали среди запасов только на следующий день), и Таня принялась формировать котлетки. Увы! Фарш плохо держал форму приплюснутого эллипсоида, заготовки то и дело разваливались на части. Намаявшись с претенциозными эллипсоидами, Таня и Нарзоев сочли, что «котлетки» нужно превратить в «тефтельки». В конце концов, какая разница? А катать шарики гораздо проще...

Когда наконец сковорода с котлетками-тефтельками была накрыта крышкой (чтобы не улетала, ее примотали проволокой) и заточена в электропечь, Таня с Нарзоевым облегченно вздохнули и зависли возле таймера. По мнению Тани, жариться котлеткам полагалось «где-то полчаса». Однако через пятнадцать минут из печи отчетливо потянуло горелым...

В тот день они все же поужинали.

Таня торжественно внесла в салон планетолета блюдо, на котором, приклеенные теплым сливочным маслом, лежали шестнадцать крохотных серовато-рыжих комочков, лишь отдаленно напоминающих тефтели (конечно, согласно Таниному замыслу, их должно было быть втрое больше, но кто же знал, что рыбный фарш так быстро сгорает?). Вослед Тане горделиво влетел Нарзоев. Он прижимал к груди пакет с пятью яблоками, бутылку с чесночным кетчупом и комплект одноразовых приборов.

Башкирцев, Штейнгольц и Никита мигом свернули спор о том, имеет ли число черепков в Коллекции сакральный смысл, и с интересом воззрились на вошедших. На морщинистом лице Башкирцева даже появилось выражение гурмана, очутившегося в знаменитом своими яствами ресторане.

Таня ловко припечатала блюдо к столу (на нем были специальные держатели для посуды) и сказала:

— Вуаля!

«И это — все? За два с половиной часа хлопот?» — читалось на лицах ксеноархеологов.

— По три тефтели на брата. Плюс одна призовая, — пояснил Нарзоев.

Спустя минуту все пятеро пассажиров «Счастливого» погрузились в торопливую дегустацию.

И хотя котлетки-тефтельки отчаянно воняли тиной и разваливались на куски (Башкирцев сказал бы «фрагменты») после первого же тычка вилкой — Таня забыла подмешать к фаршу яйцо, — никто не роптал.

Таня быстро покончила с двумя причитающимися ей рыбными катышками (один она пожертвовала Нарзоеву) и принялась исподтишка наблюдать за тем, как ужинают коллеги.

Башкирцев ел вдумчиво, словно бы витая мыслями в каком-нибудь 2591 году, «когда нашей стипендии хватало на то, чтобы по субботам ужинать в ресторане «Прага».

Никита жевал вдохновенно, экстатически прикрыв глаза, будто органную музыку слушал.

А Штейнгольц вдумчиво исследовал шарик за шариком, въедливо вглядываясь в каждую тефтельную каверну, прежде чем отправить его в рот. Нелепое, но умилительное зрелище! Таня озорно улыбнулась.

Видимо, в ту минуту о чем-то подобном подумал и Алекс Нарзоев. Он наклонился к Таниному уху и прошептал:

— Ну вот... Мама, папа и трое детей-дебилов за ужином... Не хватает только визора, честное слово.

Несмотря на общие «дежурства по кухне» и совместную привязанность к тренажеру, настоящей дружбы с Нарзоевым у Тани не складывалось.

Да, Нарзоев обладал массой очевидных достоинств вроде психической устойчивости, решительности и сметливости. Однако, за исключением бытовых тем, поговорить с ним было решительно не о чем. Лишь при упоминании дел футбольных узкие карие глаза Нарзоева вспыхивали возвышенным светом — о футболе он мог говорить часами. «Как мы их сделали, Танька, на третьей дополнительной минуте! Ты бы только это видела! А судья-то какой мудак, извини за выражение! Одно слово — англичанин!» И так — часами, часами...

Увы, о футболе Таня знала лишь, что это игра, во время которой два десятка взрослых мужиков с невероятно мускулистыми ногами и ожесточенными лицами гоняют кожаный мяч по огромному зеленому полю, забранному в разноцветные рекламно-пропагандистские берега. И что футбол ни в коем случае нельзя путать с хоккеем, если не желаешь прослыть в глазах мужчины конченой идиоткой.

Еще одним существенным препятствием к дружбе с Нарзоевым было то, что пилот не курил.

Более того, силою своего авторитета он не позволял курить на борту вверенного ему планетолета и другим. Для удовлетворения никотинового голода Тане и остальным приходилось ходить в кессонный отсек стыковочного шлюза, где было тесно и холодно.

Но Нарзоев видел в шлюзных мучениях полезный воспитательный момент.

— Вот покантуетесь там, в холодине, может, и поймете: пора бросать!

Куда там! Таня, Башкирцев, Штейнгольц и Никита в своем пороке были непоколебимы.

Вдобавок время от времени Нарзоева «накрывало». Он становился мрачным, неразговорчивым и сонливым. Грубил в ответ на вежливые расспросы, переставал мыться и причесываться (под «мытьем» в отсутствие на планетолете душевой кабины подразумевалось гигиеническое протирание тела спиртом при помощи одноразовой салфетки) и мог проспать пятнадцать часов кряду.

На второй неделе совместного с Нарзоевым проживания Таня сообразила: приступы брутальной сонливости находят на пилота раз в три дня. С точностью до часа. Что это — один из эффектов невесомости или же особенности психики Нарзоева, она определить не могла.

Впрочем, остальных тоже время от времени «накрывало», причем каждого — на свой манер.

Атеист Башкирцев принимался рассуждать о Боге («Бог есть, это точно! Ведь кто-то же должен получать удовольствие от всей этой комедии? Во всяком театре обязательно есть режиссер!»). И рассказывать истории из своей молодости — довольно тривиальные по форме, но странные по содержанию («Старостой нашей группы была чудесная девушка по имени Лена Порнышева. Ну я, конечно, называл ее «моя порнушечка»...»).

Штейнгольц погружался в многочасовое и совершенно безмолвное созерцание какого-нибудь экземпляра Коллекции.

А Никита— тот начинал громко распевать любимые песни из мелос-листа «Маяка-Классик» и... ухаживать за Таней. Он подкарауливал ее либо у выхода из туалета, либо в «курительном» шлюзе. И, пожирая девушку глазами, объявлял:

— Танька, я тут подумал... Все-таки будет лучше, если мы дадим волю своим чувствам!

— Никита, опомнись.У меня нет к тебе никаких чувств, — устало отвечала Таня. — Кроме дружеских, конечно.

— Это потому, что ты не отпускаешь себя, — с убежденностью невротика твердил Никита. — Между прочим, если бы ты смогла ощутить себя свободной — хотя бы на минуту! — ты бы поняла: любовь — это единственное, что можно противопоставить смерти.

— Мне кажется, я не способна к любви. Может быть, это означает, что я никогда не умру?

— Это потому, что ты не отпускаешь свои чувства...

Когда состоялся первый такой разговор, Таня не на шутку испугалась. И даже подумывала позвать на подмогу Нарзоева в случае, если Никита примется распускать руки. Но потом она сообразила: Никита просто не в себе. У него «приступ». И впору звонить 03.

Впрочем, к чести Никиты приступы эти оканчивались быстро и повторялись редко.

Наблюдения за коллегами наводили Таню на невеселые размышления.

«Если от невесомости «кроет» всех, даже здоровяка Нарзоева, значит, и у меня тоже что-то такое должно быть не в порядке? Но что? Может быть, я тоже бываю неадекватной с точки зрения, например, Димы? Но в чем?»

Но как Таня ни шпионила за собой, ничего атипичного обнаружить в своем поведении не могла.

Сей факт опечалил ее еще больше. Ведь из курса психологии она помнила: самые матерые психи, как правило, свято уверены в своей нормальности.

Лишь исследования Коллекции помогали пассажирам «Счастливого» оставаться на плаву в изменчивых водах нездравого смысла.

Даже Нарзоев, человек далекий от науки, и тот сочувствовал ученым, время от времени осведомляясь, как идут дела.

Инициативу в этом деле сразу же захватил Башкирцев. Впрочем, иначе и быть не могло. Ведь Башкирцев мыслил «Счастливый» чем-то вроде космического филиала родной кафедры. А на кафедре он привык царить безраздельно...

Никите было поручено осуществлять лабораторные исследования предметов Коллекции. Штейнгольцу выпала честь быть теоретиком. Как выразился Башкирцев, «фундировать интерпретационные дискурсы».

А Тане?

— Ну... если хочешь... можешь протоколировать результаты... — промямлил Штейнгольц.

— Это так почетно — заниматься тем, с чем прекрасно справляется любой планшет, — язвительно сказала Таня.

— Во-первых, справляется не так уж и прекрасно. Распознавание речи у него не на высоте, я заметил, все время засекается на слове «пролегомены». А во-вторых... собственно, чего бы ты хотела? — Штейнгольц наморщил свой необъятный лоб и стал похож на щенка шарпея. Похоже, он действительно не понимал сути Таниных претензий.

— Как это — «чего»? Если для меня не находится работы в группе, тогда дайте мне какой-нибудь из предметов Коллекции, пусть даже самый простой. «Горелку» или «меон».

— «Меон»? Да ты что, смеешься, Татьяна? — вытаращил глаза Штейнгольц. — Мы даже и представить себе не можем, какое влияние оказывает на живой организм длительный контакт с этим самым «меоном», если от него все лабораторное оборудование с ума сходит! Насчет «горелки» я вообще молчу. А ведь ты женщина! Будущая мать!

— Такой ответственности я взять на себя не могу, — поддержал Штейнгольца Башкирцев.

— «Меон» я сказала для примера. Можно любой другой. Дайте, например, «бабочку».

— Об этом не может быть и речи! — сердито багровел Башкирцев. — Если хочешь — принимай участие в дискуссиях. Но о том, чтобы получить персональный артефакт, даже и думать забудь!

— Но почему? Я что, убегу с ним?

— Куда уж тут убегать...

— В таком случае, чего вы боитесь? Что я его испорчу?

— Ну... в некотором роде. — Башкирцев развел руками. Таня почувствовала, как к горлу подкатил комок обиды. Но она все же решила сделать еще одну попытку.

— Дорогой Юрий Петрович... Ну пожалуйста! Объясните мне, как старший товарищ младшему. Почему я не могу получить на руки артефакт с целью его самостоятельного исследования? Я сяду с ним в во-он то кресло, у всех на виду... Или слетаю в лабораторию!

— Потому, дорогая моя, что уровень твоей научной компетенции пока... в настоящее время... я не могу признать достаточным для проведения исследований такого масштаба!

— Но какая вам разница? Ведь вы, Юрий Петрович, сами рассказывали, что первыми игрушками вашего обожаемого внучка Юрасика были кремниевые пекторали с Ижицы-3. Не станете же вы утверждать, что уровень научной компетенции Юрасика в точности соответствовал пекторалям, которые, между прочим, тоже «так называемые», как и все предметы Коллекции, ибо их назначение до сих пор не установлено?

— Не нужно смешивать грешное с праведным, — буркнул Башкирцев, старательно скрывая смущение.

— Да-да, аналогия неуместна! — запальчиво вставил записной подхалим Никита.

— Но это же просто отговорки! — возопила Таня.

— Когда ты станешь поопытнее, Танюша, ты поймешь, что научная компетенция — это вовсе не «отговорки»!

— Но когда вы брали меня на работу в свой сектор, вас устраивал уровень моей научной компетенции! — Таня гневно сверкнула глазами.

Крыть было нечем. Башкирцев сделал вид, что считает звезды в иллюминаторе. Никита принялся выковыривать из-под ногтей отсутствующую грязь при помощи пластиковой зубочистки в виде крошечной шпаги. Опоясанный ремнями Нарзоев — он безмятежно храпел в кресле справа от Тани — перевернулся на другой бок.

— Гхм... Уважаемые господа и дамы! Я бы предложил остановиться на варианте, который должен устроить Татьяну Ивановну, — провозгласил наконец дипломатичный Штейнгольц.

— Что за вариант?

— Я предлагаю пообещать Татьяне Ивановне, что она будет допущена к исследованию артефактов после того, как научный коллектив в составе меня, вас, Юрий Петрович, и Никиты окончит этап первичных исследований!

— И когда это произойдет? — с надеждой осведомилась Таня.

Уже маячили в розовых далях контуры первой главы диссертации. Или хотя бы статьи. Пусть эта статья будет проходить под грифом «Совершенно секретно» и прочтут ее ровно сто человек во всей Галактике. Но ведь это будет небывалая статья! Это будет бомба! Она сделает себе имя! Пусть даже — в узких кругах!

— Это произойдет, когда этап первичных исследований будет окончен, — сказал Никита с вежливой улыбкой. Дескать, «что тут непонятного?»

В глазах Тани сверкнули недобрые огоньки. «Я тебе устрою в следующий раз «отпускание чувств»! Как заеду в глаз, предатель несчастный!» — подумала Таня.

— Когда это произойдет? Вероятно, не раньше чем через неделю... Но скорее дней через десять... — меланхолично предположил Штейнгольц.

— А вдруг через две недели нас отсюда заберут?! И тогда что же — получается, я вообще ничего исследовать не успею?

— Ну что вы, Танюша, всегда нужно надеяться на лучшее, — невпопад заявил Башкирцев. Штейнгольц и Никита закивали, изображая сочувствие и понимание.

— Ах так? Вот так вот?! — Таня кипела от возмущения. — В таком случае с сегодняшнего дня готовить вы себе тоже будете сами!

— Это, позвольте поинтересоваться, почему? — в один голос осведомились Башкирцев, Никита и Штейнгольц.

— Потому что уровень моей кулинарной компетенции не позволяет мне занимать ответственный пост повара данной спецэкспедиции!

С этими словами Таня выплыла из пассажирского салона со всей решительностью, отпущенной челоьжу невесомостью.

Как ни старалась она остаться невозмутимой, но от слез обиды не удержалась. Ведь это и впрямь унизительно, когда люди, которых ты считаешь своими друзьями и коллегами, согласны считать тебя подругой, но в коллеги ни за что не принимают!

Выходит, Штейнгольц, Башкирцев и Никита попросту ревнуют ее к артефактам, которые уже зачислили в свою собственность! И даже простым прикосновением к чудесному поделиться с ней не хотят!

Возвращаться в салон ей было противно. Поэтому Таня спешно забралась в скафандр и... отправилась на «Жгучий ветерок». В гости к чоругу Эль-Сиду. В конце концов, он ее когда еще приглашал!

«Все лучше, чем препираться с этими мерзавцами!» — фыркнула Таня.

В одиночку идти на инопланетный корабль было боязно. Но так хотелось, чтобы «эти мерзавцы» за нее поволновались!

Глава 3

ПО ТУ СТОРОНУ НАДЕЖДЫ

Март, 2622 г.

Город Полковников

Планета С-801-7, система С-801

— Господи! — громко ахнул кто-то. Я вздрогнул.

— Товарищ лейтенант! — позвал меня Семеренко. — Поглядите, что это с ним?!

Пилот был извлечен из кресла и уложен на бетон. Шлем с него подчиненные сержанта все-таки сняли, проявив при этом, надо сказать, недюжинную сообразительность.

Вид у всех солдат был такой, будто они ожидали увидеть человека, а внутри скафандра оказался крокодил.

Нет, старлей Кабрин был человеком. Но человека этого убили перегрузки. Пятнадцать «же», двадцать?

В самом деле, все может быть. С вероятностью одна вторая.

Красавцы истребители, каждый по своей траектории, входили в атмосферу, когда станции защиты хвоста засекли работу радиоприцелов клонских флуггеров. «Орланы» увеличили скорость снижения, но клоны не отставали. И когда станции пропищали «Пуск ракет!», каждый умирал в одиночку.

Кто-то понадеялся на отстреленные ложные цели. Кто-то уходил по азимуту. Возможно, самый боевитый наплевал на приказ «аспидов игнорировать», повернул навстречу клонам, ушел от всех ракет на острых курсовых и все-таки ввязался в драку. Может быть, даже завалил пару мерзавцев.

А старший лейтенант Кабрин опустил нос и пошел к земле по баллистической, как камень. Паниковал парсер, горел сверхстойкий камуфляж, в наушниках гремело: «Температура тысяча двести!., тысяча четыреста!., тысяча восемьсот!» Титанир подходил к точке текучести, на кромках ярились языки плазменного пламени, Кабрин плавал в «красном тумане»...

И ракеты теряли его, захват срывался. А у Кабрина лопались сосуды, потяжелевшая двадцатикратно вода рвала почки, сердечная мышца выбивалась из сил, лишь бы еще хоть раз пропихнуть через аорту кровь, которая вдруг сделалась вязкой, как глина, инертной, как ртуть.

Полминуты — без последствий, минута — госпиталь, полторы — инвалид, две минуты — распухший, синюшно-черный мертвец.

— Старший лейтенант Кабрин был очень смелый человек, — сказал я. — И очень выносливый. По сути он был уже мертв, но летел к нам еще не меньше полутора часов.

— Это что, вирус какой-то? — спросил Семеренко.

— Перегрузки. Сержант, нужно срочно сделать как можно больше копий вот этого. — Я ткнул пальцем в письмо.

— Если у меня планшет работает... А, вот вроде ничего.

— Давайте сразу десяток.

Я с опаской следил за письмом, исчезающим в щели сканера. То-то смеху будет, если зажует! Планшет у сержанта допотопный, по всему видно — из мобзапасов.

Не зажевал.. Но копии печатал раздумчиво.

Пушкин! Что ты тут за бюрократию развел, понимаешь?

Я поднял свои ясные, войною промытые очи, которые враз округлились от изумления. Опершись о стойку шасси «Орлана», с видом самым независимым и немного скучающим стоял Меркулов.

Одет он был полностью по форме, но не брился уже давненько. Левый рукав шинели — отрезан. Та же участь, надо полагать, постигла китель и рубаху. Вся левая рука от кончиков пальцев до плеча была плотно забинтована, а поверх — замотана прозрачной теплоизоляцией со множеством дутых пузырьков.

Капитан-лейтенант пребывал при пистолете и мече, а сверх того со здорового плеча свешивались перевязи еще двух палашей — пехлеванских, трофейных.

Я так офонарел, что от неожиданности перешел на «ты».

— Ты?..

— Что ты на меня уставился, как на привидение? Я, я, что мне сделается... А вот тебя, чертяку, увидеть не ожидал. Так чем это вы страдаете?

— Тут все очень серьезно...

Я, как мог быстро, ввел Меркулова в курс дела: курьер, Главный Ударный Флот, крейсера-»историки» (капитан-лейтенант, как и я, в составе ОПРОСа посещал Техноград, что сильно облегчило мою задачу).

Пехтура тем временем тоже приобщилась к государственному преступлению, вполуха слушая наш разговор и в оба глаза читая копии письма.

Меркулов все схватил налету. Прервав меня, как обычно, на полуслове, он бросил:

— Понял. Где письмо-то?

Семеренко услужливо протянул ему оригинал, возвращенный планшетом в целости и сохранности.

Меркулов изучил документ, бормоча себе под нос:

— Угу... Ага... Ну да, «радиобакены»... Что там может пеленговаться, если клонские тральщики еще вчера все вычистили?.. «Фоторакеты»... Где тебе, ёкарный папенгут, фоторакеты сейчас найти?.. Так-так... «Россия и Бог»... Ну оно конечно... Для кого ты сказал, Саша, это все написано?

Меркулов, весьма ловко орудуя одной здоровой рукой, сложил письмо и запихнул себе в карман шинели.

— Для штаба Первой Группы Флотов.

— Ну то есть для главкома?

— Ну то есть да.

— Так, сержант, а ты человека в капонир послал, как я просил? — Меркулов теперь обращался к Семеренко.

— Так точно, товарищ капитан-лейтенант. Не вернулся пока.

— Плохо. Н-да... Они нас танцуют, а мы расслабляемся... Ладно. Держи, сержант, сувениры...

С этими словами каплей сбросил с плеча обе трофейные перевязи.

— ...И слушай внимательно. Пушкин дельно рассудил, что письмо скопировал. Но десять штук — перебор. Значит, так: семь копий — уничтожить немедленно. Одну дай сюда. Одну оставь себе и спрячь получше. А с десятой копией отряди самого надежного человека... — Меркулов экзаменовал взором солдат, которые, в свою очередь, глядели на него с обожанием и мольбой («Меня, товарищ капитан-лейтенант, меня, я не подведу!»). — Вот этого. — Он ткнул пальцем в Матвеева. — Отряди его, пусть найдет любого офицера из командования укрепрайона или девятой дивизии, на худой конец. И скажет следующее, записывай...

Меркулов надиктовал донесение, в котором на удивление ясно, внятно и без всяких ёкарных папенгутов обрисовал ситуацию. Кое-что касалось и непосредственно меня.

— «На основании оценки сложившейся обстановки мы, капитан-лейтенант Меркулов и лейтенант Пушкин, приняли решение: попытаться лично доставить письмо в штаб Первой Группы Флотов. Поскольку наши шансы на успех невелики, прошу вас также приложить все усилия к тому, чтобы письмо попало к адресату». Записал? Молодец. И последнее слушай-запоминай. Клоны сейчас прут прямо сюда. Если их не остановит зенитная рота, следующая станция у них — летное поле. Это значит, стоять вы будете здесь и стоять будете насмерть. Появится офицер от капитана и выше — отдашь ему свою копию письма. Ну а при угрозе захвата противником — письмо уничтожить... Да и флуггер этот лучше бы тоже... Секретная машина как-никак...

— Понял, товарищ каплей. Не беспокойтесь, секретов клонам не дадим и сами не дадимся!

— Молодец. Да, как мы с твоими орлами вместе «скорпионов» давили — я запомню!.. Идем, Пушкин.

— А вы что — знаете, где штаб Первой Группы Флотов? — спросил я, когда мы отошли от «Орлана» шагов на двадцать.

— Этого только дурак не знает. И кончай «выкать» наконец! Я уж было обрадовался, а тут снова — «вы»!

— Извини. Ну и где штаб?

— Да где-то в бункере под Оранжереей.

— То есть точно ты все-таки не знаешь?

— А зачем точно? Сядем на летное поле «Б», а там у кого-нибудь спросим.

— Так ты лететь собрался? — у меня перехватило дыхание. Что ж, мечты сбываются... Хотел ты, Пушкин, подняться в воздух — поднимешься.

Мог бы и сразу догадаться! Ведь Меркулов, закончив разговор с сержантом, сразу безошибочно взял курс на четверку флуггеров— ту, с которой на моих глазах взрывная волна сорвала сугробы маскировочной пены.

— Есть другие идеи? По земле не пройдем. Я только что с озера, там такая свалка! Все дороги на запад перехвачены егерями, «Атураном» этим гребаным. Будь у нас хоть взвод танков, можно было бы попробовать прорваться, а так...

— А руку тебе где? Там?

— Там. В рукопашную братишек из сводного флотского батальона поднимал. Они сперва робели, но потом ничего пошло. Сбили мы егерей с тороса, и тут танк — мертвый с виду, гусеницы порваны, в пробоинах весь — ожил вдруг и как шарахнет плазмой! Пацанов рядом со мной — в угли, рукав шинели — в пепел, ну, китель загорелся... Но отделался ерундой, пара ожогов...

— Это хорошо, что ерундой, — сказал я, а сам подумал: «Рассказывай! Ты же рукой шевельнуть не можешь, висит плетью». — Не больно?

— Сейчас уже нет. Меня сразу к медбэтээру вывели, там мазилкой замазали, два укольчика вкатили и вместе с тяжелоранеными сюда привезли. Я вообще-то хотел остаться, но на меня налетел лютый кап-три с воплями, что расстреляет, если еще раз на передовой встретит.

— Расстреляет?

— Ну, все пилоты, дескать, обязаны находиться налетном поле, а не егерских офицеров мечом шинковать. Приказ Тылтыня.

— Слушай... А может, тебе лучше Тылтыня пойти поискать? Я уж как-нибудь сам слетаю, а? Как ты одной рукой управляться-то в кабине будешь?

Я знал, что слова мои пропадут всуе.

Знал. Но все же: человек ранен, причем на самом деле тяжело. Боли он сейчас не чувствует только потому, что добрый доктор военайболит поставил ему нейроблокаду. Иначе Меркулов мог бы и копыта откинуть — от болевого шока.

Но надолго нейроблокаду не ставят. Подразумевается, что Меркулов должен сейчас попасть в ближайший стационар. Там он завалится на койку, получит общий наркоз, пройдет операцию по пересадке кожи (и мышц?), после чего в ближайшую неделю будет пробавляться бульончиком с визором. А не геройствовать тут за всю свою (надо думать, погибшую) эскадрилью. Меркулов, по своему обыкновению, меня просто не расслышал.

— Надо решить, как снимаем часовых. У меня нет настроения с ними препираться.

— У меня тоже. Но их всех грохнуло, я видел. Вместе с транспортером. Как бы и флуггеры не того...

— Что с виду целое, то и в воздух поднять можно... Давай тогда по вылету.

— Давай.

— Значит, так. Взлетаем вместе, высоту не набираем, пойдем на сотне, максимум — на полутора. Особо не разгоняемся, держимся на околозвуке, нам садиться через пять минут. Не полет получается, а прыжок. Держись рядом со мной, повторяй все маневры. Оружие применять будем в самом крайнем случае. Да, кстати, оружие... У тебя «Шандыбин» с собой?

— Нет. Только вот меч.

— Плохо. Хрен его знает, что там у них сейчас...

— Будем надеяться на лучшее. Еще нам нужно запасной вариант обсудить. Если по каким-то причинам налетное поле космодрома «Б» сесть нельзя — что тогда?

— Тогда?.. Хм, если нельзя сесть — катапультируемся!

— Ну а если там совсем плохо? Одни клоны кругом, а наших нигде не видно?

— Не может этого быть, — убежденно сказал Меркулов. «Нуда. С вероятностью одна вторая», — подумал я.

Нам с Меркуловым повезло во всем, кроме самого главного.

«Дюрандали» оказались полностью боеготовыми. Машины были подготовлены техниками к немедленному взлету: топливо, ракеты и даже фантомы — все на месте.

Хотя поле и было основательно перепахано взрывами, мы благополучно взлетели — сыскалась пара чистых директрис.

Взлетев, я успел заметить, как батарея наших зениток задумчиво проводила нас стволами, но огня открывать не стала. А ведь в атмосфере на малых высотах защитное поле «Дюрандаля» включать очень рискованно — начинается такая болтанка, что кранты.

Далее: ползущие по рокадной дороге конкордианские танки прорыва с плазменными пушками не сделали по нам ни одного выстрела. Видать, они настолько привыкли к безраздельному господству в воздухе своей палубной авиации, что даже не усомнились в приверженности двух черных флуггеров благому делу Ахура-Мазды.

А может, клоны самих себя перехитрили. Опознали машины правильно, но, располагая директивой от своего спецназа, пропустили нас в уверенности, что мы — «скорпионы», выполняющие очередное диверсионное задание на трофейной технике.

И наконец: мы умудрились попасть в окно между клонскими налетами, и потому Костлявая не грозила нам пальчиком из верхней полусферы. Небо было чистым!

Все шло как по маслу, но…

Оранжерея, она же Зимний Сад, она же «Батуми», являла плачевную картину.

От исполинского купола остались лишь отдельные прозрачные ломти. Араукарии покрылись голубым инеем. Великолепные финиковые пальмы, наоборот, горели.

Березовая роща в отделении умеренного климата была превращена прямым попаданием в обугленный бурелом. На искусственных водопадах успели намерзнуть ледяные брыли.

С любыми разрушениями можно было бы смириться. Дескать, новый Зимний Сад отстроим, лучше прежнего. Но вот что уязвило: в Оранжерее вовсю хозяйничали клоны!

Посреди альпинариев расположилась огромная штабная машина. Несколько автоматчиков шарили по трупам наших ребят. Особо хозяйственный субъект набивал мешок подмороженными бананами.

С тяжелым сердцем довернули мы на летное поле «Б».

А вот здесь наши еще сопротивлялись — пожалуй, даже чересчур.

Космодром был затянут густым дымом: горели корабли, флуггеры, танки, топливо. Ежесекундно тяжелый бурый туман озарялся россыпью вспышек— от края дымного облака и до края.

Насколько можно было судить по данным инфравизора и радара, на летном поле шло танковое сражение. А по закраинам — дичайшая пехотная свалка с элементами рукопашной.

Там, где было почище, а видимость получше — на обрамляющих космодром ледниках и сопках, — повсюду копошились человечки. Однозначно опознать их как клонов или наших не взялся бы никто. Там, где среди человечков вдруг появлялся бэтээр, похожий на отечественный «Зубр», через сотню метров сразу же обнаруживался клонский самоходный миномет — такие я видел на Глаголе. Вот и понимай как хочешь...

О том, чтобы идти на посадку, не могло быть и речи. Чтобы катапультироваться в это месиво — тоже.

— Пушкин, Пушкин, слышишь меня?

Хо, а УКВ-то пашет!

— Да! Говори!

— Я тут пробовал до наших внизу докричаться! Связь немножко работает! Мне какой-то кретин попался, не мог понять, кто я и откуда взялся! А потом трах-тарарах — и все, конец сеанса!

— Плохо!

— Очень! Ну что, Саша, прыгать будем?!

Мы оба — я и Меркулов — орали как резаные, хотя канал между нашими машинами работал идеально.

— Не уверен, что это хорошая идея!

— Я, если честно, тоже!

Мы уже пролетели космодром и теперь под нами проносился довольно однообразный, так сказать, пейзаж: белое всё, белое, бесконечно белое... Я подумал, что вот ведь жизнь как интересно устроена: и Меркулов, оказывается, может быть в чем-то не уверен!

— Знаешь что, давай еще один заход сделаем и оба попытаемся связаться с нашими!

— Ну давай...

Никакого результата. Нас вдобавок обстреляли. Причем, по-моему, обе стороны.

— Пушкин, а Пушкин?

— Слушаю.

— Может, рванем на третий космодром?

— Это ничего не даст. — Я поразился тому, как твердо, отчужденно и властно зазвучал мой голос. — Вот что, товарищ капитан-лейтенант. Летим на юг.

— Чего?!

— В донесении Иноземцева указано, что он оставляет вымпел «Ксенофонт» над Южным полюсом. То есть авианесущий Х-крейсер, с которого взлетели курьерские «Орланы», сейчас находится где-то там. Чтобы увидеть вспышки сигнальных фоторакет. Забыл?

— Соображаешь. И что мы будем там делать без указаний Пантелеева?

— Не знаю. Выйдем за атмосферу и попробуем привлечь к себе внимание «Ксенофонта».

— Как? Руками помашем?

— Может, и руками... По обстановке решим. Ты давай лучше курс меняй, а то нас сейчас над озером зенитки пощекочут.

— Ишь, раскомандовался, — одобрительно проворчал Меркулов. — Ладно, Саша, решение твое поддерживаю. Полюс так полюс.

Стоило нам лечь на новый курс, как радары сообщили о появлении гостя. Одинокий флуггер приближался к нам с востока.

— Видишь? — спросил Меркулов.

— Вижу. Пилот — тюха, плохо идет, сразу на высоту забрался... Его сейчас с земли из любой точки завалить можно.

— У меня определяется как «свой».

— А у меня — «неопознанный».

— Я его сейчас вызову.

Меркулов несколько раз пробовал связаться с неизвестной машиной, но безуспешно. Тем временем флуггер, идущий на сверхзвуке, приблизился, и его смогла захватить моя оптика.

Кажется, «Горыныч». Скажем так: если это наш флуггер, то я бы назвал его «Горынычем». Если же не наш, а клонский, то это малосерийный «Джерид».

— Давай ты.

Я перебрал все каналы, но ответа не получил. Внезапно мне стало не по себе. Ладно мы летаем, у нас донесение для Пантелеева. А этот чего подорвался?

— Он уже у нас на хвосте, заметил? — спросил я. Капитан-лейтенант долго не отвечал, а когда отозвался, голос у него был скрипучий, сдавленный.

— Заметил.

— Может, вальнем его?

Снова пауза, будто Меркулов некстати дался тягостным раздумьям над судьбами нашей родины.

— Зачем?

— Для профилактики.

— Брось.

— У меня защита хвоста сигналит. Облучение радиоприцелом.

— Это не он.

— Откуда уверенность?

— От радара.

Ой, мама... Групповая скоростная цель! И притом сравнительно близко! Тоже, надо думать, не дураки, идут на предельно малой высоте и только сейчас вышли из радиотени очередного кряжа.

— Фантом выпускай!

Меркулов не ответил.

— Отзовись!

Капитан-лейтенант молчал. Но, увидев, как от его «Дюран-даля» благополучно отделились обе половины фантома, я сделал вывод, что у него все более-менее в норме.

Так же молча Меркулов провел грамотный отворот со снижением, еще теснее прижимаясь к земле. Я повторил.

Клонские истребители (кто б сомневался, что групповая цель — это они?) с радара пропали. Станция защиты хвоста заткнулась, а значит, супостаты тоже потеряли нас из виду.

Неожиданно ожил приемник. Вызов на четвертом канале.

— Вызываю флуггеры на курсе сто семьдесят!

— Вас слышу. Назовите себя.

— Данкан Тес, пилот русского флота. Вы Меркулов?

Так вот кто у нас на хвосте висит... Ну до чего же фронтовой мир тесен! Дантес, здравствуй моя радость, не успел соскучиться... И как это трогательно, услышать из уст американца: «Пилот русского флота»!

— Я лейтенант Пушкин. Капитан-лейтенант Меркулов в соседней машине. Что вы здесь делаете?

— Мы с Тексасом видели, как вы взлетаете. Поговорили с солдатами, решили помочь. Тексас сбит огнем с земли. Я один здесь.

— Спасибо, Данкан. Если хотите — присоединяйтесь. И предлагаю меньше болтать.

Я хотел добавить короткое «аспиды неподалеку», но сделал скидку на иностранца. А вдруг он еще не научился понимать наш пилотский жаргон? Пришлось объяснять более пространно, хотя сам же я и предложил болтать меньше:

— В тридцати пяти километрах от нас на малой высоте идут конкордианские истребители.

— Я знаю. Беру их на себя. Назовите ваш будущий курс, чтобы я знал где догнать вас потом.

«Куда тебе, дитя прерий, тягаться с четверкой, а то и шестеркой «Абзу»? Уделают они тебя. И хорошо еще, если не всухую».

Впрочем, до этого ли мне? Если товарищ Дантес хочет отдать свою жизнь за товарища Пушкина — имеет право. И уж подавно имеет право не выслушивать нудные нотации о том, что гибель его будет бесславна и бессмысленна.

— Генеральный курс сто восемьдесят и так до самого полюса. Скоро высоту наберем, иначе топлива не хватит. Как поняли, Данкан?

Но парень исчез из эфира так же внезапно, как и появился. Зато вернулся Меркулов. Правда, говорил он так, будто при каждом слове в него вбивают по гвоздю и ему приходится замолкать, чтобы перетерпеть очередную вспышку боли.

Собственно, так ведь и было: нейроблокада переставала действовать.

— Вот. А ты. Говорил. Валить. Наш парень. Российский.

— Американский, раз уж на то пошло. Как рука?

— На хер рука. Новую. Куплю.

— Нам еще часа два лететь. И на полюсе там невесть что. Может, вернешься, пока не поздно? Тебе в стационар надо, а не это вот.

— Отставить.

Что ж, визиволлен, как сказал бы Людгер Ходеманн.

— «Ксенофонт», «Ксенофонт», вызывает Александр Пушкин, гвардии лейтенант российского военфлота... Вызывает лейтенант Пушкин, позывной «Лепаж»... Эскадрилья И-02 19-го отдельного авиакрыла, преобразованного в начале марта во 2-е гвардейское... Борт приписки «Три Святителя»... Вызывает Пушкин... Уникальную сигнатуру позывного дать не могу, нахожусь на чужой машине...

Эту шарманку я прокрутил раз двадцать, ответом же мне служила многозначительная тишина.

Передачу вел в самом широком диапазоне, на предельной мощности. Мои цифровые свисты, треск и пришепетывания слушала небось целая флотилия конкордианских фрегатов. Чтобы расшифровать мою трепотню, им требовалось не меньше пяти часов, а вот запеленговать свистуна было делом двухсекундным.

Я сменил пластинку.

— Твою мать... Так твою мать и этак за ногу, «Ксенофонт»... Вызывает Пушкин... Это не шутка, такая у меня фамилия... Сигнальных фоторакет не имею... Нет у меня ваших драных сигнальных фоторакет, понимаете?..

Какая разница, что говорить, если эти ребята все равно не слышат?

— «Ксенофонт»! Отзовитесь, сперматозоиды, у нас с напарником топливо на исходе... «Ксенофонт», падаем через пятнадцать минут... Через пятнадцать минут амба, понятно вам, козлы драные?..

А если слушают все-таки, но не могут ответить?

— Вот что, «Ксенофонт», я скоро из эфира уберусь и надоедать вам перестану. Так вы уж потерпите еще немного, примите устное донесение. Один ваш курьер, старлей Кабрин, дотянул до Глетчерного...

Дальше я рассказал все обстоятельства своего ультракороткого знакомства с Кабриным. Поведал о том, как мы с Меркуловым честно пытались доставить послание Иноземцева адресату. И как нас, двух идиотов, одного раненого, а другого контуженного, чувство долга привело на ледяной край мира, где не оказалось ничего и никого, даже врагов.

Закончил я свою речь, адресованную звездам и туманностям, следующим образом:

— В общем, я не думаю, что главком Пантелеев пришлет сюда флуггеры с полномочными курьерами. Потому как обстановка аховая. За космодром «А» расписываться не буду, я его сегодня не видел. На летном поле «Б» полтора часа назад уже шло встречное танковое сражение. К Глетчерному со стороны озера двигались крупные силы противника. Поэтому вы должны действовать немедленно и притом на полную катушку. Мои сведения может подтвердить капитан-лейтенант Меркулов, который пилотирует соседний «Дюрандаль».

Меркулову было в тот момент не до меня. Его прессовала невыносимая боль в сожженной руке, но он все-таки нашел в себе силы прошипеть сквозь сжатые зубы:

— Меркулов — я. Правильно. Пушкин. Говорит. Бейте. Гадов.

— Ну все, «Ксенофонт», я закончил. Слышали вы меня, не слышали — прощайте.

Ад начинается по ту сторону надежды — вот что я понял, когда мигающий зеленый глазок открытой сессии погас.

Мы с Меркуловым находились в ближнем космосе почти точно над Южным полюсом. Топливо заканчивалось. Достичь первой космической скорости и перейти в полноценный орбитальный режим мы уже не могли.

Долой ложную скромность — мы с Меркуловым совершили подвиг. Невероятный и удивительный. А чтобы мы смогли спокойно долететь до полюса, другой невероятный и удивительный подвиг совершил Дантес.

И все это совершенно без толку. С тем же успехом мы могли втроем дуться в картишки.

А ведь я полдуши отдал за то, чтобы сюда долететь! Седину нажил!

Летели, показалось, целую жизнь. В полном радиомолчании.

Изредка я нервно позевывал, потягивался, ерзал. Никогда раньше мне не доводилось летать, на флуггере без скафандра. От этого мысли в голову лезли исключительно уместные.

О катапультировании без скафандра на высоте свыше восьми километров не может быть и речи — в условиях исчезающе малого давления кровь закипит прямо в сосудах. А если я спущусь на средние высоты и катапультируюсь там, то поверхности, пожалуй, достигну. Где и замерзну насмерть, ведь спасателей никто не пришлет.

Эти соображения отравили мне весь полет до полюса. А когда я не смог докричаться до «Ксенофонта», стало мне совсем худо.

«Что делать?!. Что?!. Пойти на вынужденную?.. Попытаться сесть?.. В эту мешанину трещин, расселин, торосов?.. Ну даже сядем мы с Меркуловым... В кабине «Дюрандаля» можно протянуть еще сутки... Да и то не факт. Она-то герметичная, но чем мы будем греться, когда заглушим двигатели?!»

— Саша. Клоны. — Меркулов продолжал свои вынужденные упражнения в краткости и был не очень-то внятен, но одного взгляда на радар мне хватило, чтобы понять: никаких посадок не будет.

Будет последний бой. К нам приближались клонские истребители — не менее полной эскадрильи. И это даже здорово.

— Принимаем бой, Богдан?

— Какие вопросы.

— Товарищи, приказываю: от боя уклониться. Вас прикроют. Даю телекодом координаты точки встречи.

— Ты. Что? Крыша. Едет?

— Это не я, Богдан! Не я! Ты понял?! Понял?! Это «Ксенофонт»! Дает посадку!

— Понял. Не ори.

Многим розам радости было суждено распуститься в моем сердце в ту минуту, как говорят в Конкордии.

Из ничего... из пустейшего, радарами насквозь прохваченного пространства, совсем близко от нас, возникли полтора десятка отметок, хором ответившие запросчику: «Свои!»

Самая жирная отметка принадлежала Х-крейсеру, остальные — «Орланам».

Затем, на четвертом канале, я услышал уж совсем невероятное:

— Здесь младший лейтенант Данкан Тес. Как слышите?

— Б...!Данкан?! Ё.........!

— Зачем вы ругаетесь? Что я сделал неправильно?

— Дантес, родной, ты где?!

— Шесть ноль сзади вас. Высота два два.

— Лови телекодом точку посадки!

— Это чистый космос.

— Там авианосец. Наш авианосец!

— Спасибо. Не могу лететь. Топливо ноль.

— С этого же надо начинать! Дай мне свои координаты, только точно, и если ты в скафандре — катапультируйся!.. Э, нет, стой, погоди! Один вопрос: как ты смог?!

— Что?

— Ну там же полно аспидов было?!

— Семь. Все порваты в клочки. Я правильно говорю?

— Замечательно ты говоришь! Семь аспидов?! Ты сам их сбил?!

Тут вклинился тот же сухой, отстраненный голос с борта «Ксенофонта»:

— Гвардии лейтенант Пушкин, я понимаю ваши чувства, но прошу вас помолчать хотя бы до посадки.

— Хорошо... А, главное! Вы координаты парня к северу от нас сняли? Данкана Теса?

— Да.

— Точно сняли? За ним надо обязательно выслать спасательный флуггер!

— Вышлем. И хорош трепаться! Р-расчирикался...

Глава 4

НЕВЕСОМОСТЬ

Январь, 2622 г.

Планетолет «Счастливый»

Большой Космос

— Ты плакала? — спросил Таню чоруг на чистейшем русском языке.

Вопреки Таниным опасениям, чоруг оказался весьма гостеприимным хозяином. Он любезно встретил ее у стыковочного шлюза и проводил в ванную комнату — на «Жгучем ветерке» в отличие от «Счастливого» она была достаточно просторной.

«Ванная», как и следовало ожидать, оказалась своеобразной. Там стояли четыре глухих цилиндра в рост чоруга, круглый стол с бугристой поверхностью, несколько механических опахал и сравнительно яркие светильники. Благодаря тому, что некоторые гигиенические процедуры чоруги выполняют при желтом свете, в ванной можно было устроить особое, компромиссное освещение — приемлемое для человеческой психики и терпимое для самих чоругов. В других помещениях «Жгучего ветерка» с этим было сложнее.

— Да, плакала. Только откуда ты знаешь?

— Ты употребляешь неверное слово. Я не «знаю», я — «вижу»!

— А что ты видишь?

— Я вижу, что еще недавно твои глаза были мокрыми и красными. Кажется, у вас, у русских людей, это называется словом «плакать»?

— Все верно.

— Я помню, что плакание людей вызывают эмоции двух видов. Счастливые и несчастные. Я правильно сказал? Я еще только учу русский!

— Да, все так.

— Тогда сообщи мне, какие эмоции вызвали твое плакание?

— Несчастные. Я никогда не была счастлива настолько, чтобы из-за этого плакать.

— И в чем твое несчастье?

— Мое? Гм... Вообще-то приятного мало — торчать в крошечном планетолете, который висит в безлюдном уголке космоса, и надеяться, что тебя, может быть, спасут. Такое счастьем не назовешь!

— Твоему несчастью уже много дней! Но раньше ты не плакала.

— Откуда тебе знать? — Таня подернула плечом.

— Я знаю это потому, что оставил в вашем корабле одну вещь, которая дает мне слушать то, что происходит у вас! — сообщил чоруг. — Эта вещь передает все, что вы говорите, прямо мне в ухо! — Эль-Сид легонько стукнул клешней по своему ананасообразному затылку, где, как было известно Тане, располагались органы слуха чоругов.

Сказано это было настолько простодушно, что на несколько мгновений Таня утратила дар речи. Шутка ли — узнать, что все твои разговоры уже больше двух недель регулярно прослушивает инопланетянин!

— Но зачем ты оставил на нашем корабле свою вещь, Эль-Сид? — спросила она ошарашенно.

— Существуют две причины. Первая причина: я изучаю язык русских людей. Мне нужен родник живой речи. Вторая причина: мы, восхищенные чоруги, очень любопытны. Нашему мозгу, который неотделим от нашей души, нужно тренироваться каждый день. Иначе он будет умирать. Наш мозг — как ваши мышцы! Ему нужно все время раскачиваться! Если чоруг не работает с новой информацией больше чем три раза по девять дней, клетки ума в его мозгу начинают умирать. А через сорок один день в его мозгу начинается осень! Вот почему нам нужно все время читать, слушать, разбираться. То есть быть любопытными!

Таня хмуро кивнула. Про физиологические основания легендарного любопытства чоругов из социального класса «восхищенных» она знала с первого курса. И все же — кому понравится, когда тебя подслушивают?

— Ну, знаешь ли... Мы, люди, тоже довольно-таки любопытны! Но это же не повод тайком устанавливать на «Жгучем ветерке» видеокамеры! — возмущенно сказала она.

— Это напрасно. Мне было бы лестно. Люблю сниматься, — мечтательно сказал чоруг. Чувствовалось, что он и впрямь не понимает, в чем проблема. «Впрочем, если бы понимал, — подумала Таня, — вряд ли отважился докладывать мне о своих шпионских достижениях».

— Если ты нас и впрямь прослушиваешь, — сказала она, — тогда зачем ты спрашиваешь, почему я плакала? Ты же все слышал?

— Извини, но последние два дня я совсем не слушаю вас.

— Почему? Надоело учить русский?

— Не надоело. Просто я готовлюсь к смерти.

— К смерти?

— К смерти.

Таня сделала понимающую мину. Она помнила, что жизнь для среднестатистического чоруга — не более чем процесс самоотверженной подготовки к правильной смерти, к Великому Переходу. И что большинство светских чоругов выделяют три дня в каждом лунном месяце для совершения соответствующих подготовительных мероприятий. Не говоря уже.о чоругах религиозных, которые превращают в одно такое мероприятие всю свою жизнь.

— И как ты готовишься к смерти? Совершаешь три возлияния? Дышишь-и-поешь? Складываешь мозаику снов? — не желая прослыть невежей, Таня припомнила все практики подготовки к смерти, какие только изучала.

— Мозаику я окончил еще на планете Вешняя. Она получилась не очень яркой, но ее узорами я доволен. Три возлияния я совершаю ежедневно, ведь я «восхищенный», а не обычный чоруг. А дышать-и-петь не принято в моем роду.

— Что же ты делаешь?

— Я разговариваю со своей женой.

— Но при нашей первой встрече ты говорил, что ты не женат?

— В этой жизни — не женат. Но в прошлой жизни у меня была жена. И будет в следующей. Просто в этой жизни она не проявлена. Но это не значит, что ее нет! Она есть! И я с ней разговариваю!

— Наверное, интересное занятие.

— Очень! — Чоруг восторженно развел в стороны свои глаза-трубочки. — Самое интересное занятие в мире! И теперь мне не до вас! Для того чтобы говорить с теми, кто не проявлен в этом мире, нужно очень много внимания. Поэтому я больше не могу отдавать свое внимание вам. И даже не знаю, что ты готовила сегодня на завтрак...

— Зразы с грибами, — зачем-то сказала Таня.

Чоруг забеспокоился:

— Что такое «зразы»? Этого слова нет в моем словаре.

— Зразы — это такие котлеты из картофеля. А внутри начинка. Сегодня я начинила зразы грибами. Это вкусное блюдо. Одно из моих любимых!

— А мое любимое блюдо — ежме-т-оп-огог!

— Что-что?

— Когда в наших домах питания готовят это блюдо, грибы оп-ог проращивают прямо на куске вкусного старого мяса, который лежит у тебя во рту. Проращивают в твоем присутствии! Величайшее наслаждение! Очень советую попробовать!

— Обязательно попробую! — горячо заверила чоруга Таня. — Как только представится возможность. Однажды я пробовала ваши хлебцы из водорослей. Масса впечатлений. Могу рассказать.

— Эти впечатления можешь оставить себе. Хлебцы едят только чоруги с маленьким умом! Лучше расскажи, почему ты испытываешь эмоцию несчастья. Они не любят тебя? — Эль-Сид указал длинным бурым усом в сторону стыковочного шлюза, тем самым намекая на пассажиров «Счастливого».

— Скорее не уважают.

— Не уважают — это значит «не хотят слушаться»?

— Не хотят делиться со мной знаниями!

— Они жадные русские люди?

— Нет. Ну... может, в каком-то смысле и жадные...

— Почему?

— Потому что я женщина. А у нас... Не везде, но в некоторых местах... В некоторых коллективах... Так принято, что мужчины восхищаются женщинами, ухаживают за ними, делают им комплименты, но при этом готовы умереть, лишь бы не допустить женщину к чему-то важному и секретному! — взволнованно выпалила Таня.

— Хочешь, я подарю тебе истину, которая тебя утешит? — перебил ее чоруг.

— Какую? — насторожилась Таня.

— За сто сорок шесть лет своей жизни я видел пятьсот четыре обитаемые планеты.

— Ничего себе! — Таня даже присвистнула от удивления. Еще бы: сто сорок шесть лет жизни! Пятьсот четыре планеты с развитыми жизнеформами! Вот это биография!

— ...И должен тебе сказать,— продолжал Эль-Сид, — на большинстве этих планет имелось разделение на мужские и женские особи!

— И что?

— На девяти из десяти таких планет главенствуют самки!

— Ну и?..

— Я думал, тебя это утешит... — пробормотал чоруг, как показалось Тане — разочарованно.

— Но что именно должно меня утешить?

— То, что ваша коренная планета Земля и ее колонии принадлежат к очень малочисленному типу мест, в которых всем управляют самцы!

— Что ж... Это и впрямь можно счесть утешением... — Таня широко улыбнулась.

Не столько потому, что и впрямь утешилась, сколько потому, что ход мыслей чоруга показался ей забавным.

Это как если бы торговцу саксонским фарфором после землетрясения, загубившего несметное количество драгоценных чашек и блюдец в его магазине, сказали: «Не печалься, старина! Имей в виду, девяносто процентов населения нашего города давным-давно пользуются одноразовой посудой, а уцелевшие посудные лавки торгуют исключительно сервизами из небьющейся стеклокерамики!»

Однако обижаться на Эль-Сида не стоило. Ведь логика чоругов неотделима от их культуры мышления, а их культура мышления походит на земную, как презерватив на импульсный огнемет.

— Я вижу, мое утешение совсем тебя не утешило... — пробормотал чоруг опечаленно. — Тогда, может быть, ты расскажешь, как именно тебя не уважают?

Таня пристально посмотрела на Эль-Сида, силясь понять, стоит ли говорить правду.

— Про Коллекцию ты ведь, наверное, знаешь? — спросила она.

— Ты имеешь в виду те вещи, которые исследуют твои друзья?

— Да.

— Неужели ты плакала из-за них?

— Представь себе, Эль-Сид. Они даже не разрешают мне зайти с одной из этих фиговин в лабораторию!

— У вас плохая лаборатория. Так что на твоем месте я исключил бы эмоцию печали.

— Не важно, какова лаборатория. Важно, что они не разрешают! — пояснила Таня. — Я хочу знать, что мы нашли на Вешней! В конце концов, я тоже принимала участие в поисках и имею право на свою долю знаний!

— Разве вы мало знаете об этих вещах? Мне показалось, вы знаете много... Особенно много знал о них тот мертвый человек, которому принадлежал этот интересный большой планшет! Кстати, я разрешил себе взять его у вас на некоторое время, чтобы как следует кормить свое любопытство. — Эль-Сид указал на ближайшую консоль, на которой... лежал асфальтово-серый планшет Шульги с эмблемой ГАБ! Уже во второй раз за тот день Таня не сумела подыскать нужных слов.

— Это что, правда планшет Шульги? — спросила она оторопело.

— Его хозяина звали Шульга, да.

— Но где ты его взял?

— Ты невнимательна, Татьяна. Я уже сказал. Я взял его на время. В вашем планетолете.

— Но как ты его включил? Там же пароль!

— Мы, чоруги, не такие примитивные существа, какими кажемся русским людям, — сообщил Эль-Сид не без самодовольства.

— То есть ты вскрыл систему защиты?

— Зачем «вскрыл»? «Вскрыл» — это неблагородно и нечестно. Я просто... как вы говорите... вводил пароль туда, где он должен быть.

— Но откуда ты его узнал?

— Увидел. У нас, «восхищенных» чоругов, проникающее зрение. Мы можем видеть то, что записано на ваших камнях.

Таня сосредоточенно засопела.

С одной стороны, то, что сказал Эль-Сид, было похоже на сказку для самых маленьких — взял да и «увидел» пароль планшета! А ведь этот пароль записан в памяти планшета, а память эта... Как устроена память?.. Надо полагать, некое сочетание магнитных зарядов? Или магнитных зарядов не бывает, а бывают только электрические? В технических аспектах Таня уверена не была, но понимала, что в любом случае «увидеть» Эль-Сиду пришлось бы, во-первых, сквозь корпус планшета, во-вторых — сквозь запоминающее устройство, а в-третьих — речь шла о рассмотрении объектов едва ли крупнее молекулы. И даже не объектов, а их... состояний, что ли?

А это невозможно. Совершенно невозможно!

Но тут она вспомнила, что ей попадались беглые упоминания особого зрения «восхищенных» чоругов.

«Есть еще термин... «интро»... «инфра»... а, ладно, пусть будет «проникающее!» — решила Таня, так и не припомнив нужного слова. Тотчас ее мысль переметнулась на материи более насущные.

— Послушай, Эль-Сид, но ты хоть понимаешь, какой опасности себя подверг, утащив планшет со «Счастливого»? — понизив голос, спросила она. — Я даже не знаю, какие неприятности с тобой произойдут, когда сюда прибудут наши друзья с Земли! Если, конечно, прибудут, — угрюмо поправила себя Таня, поразмыслив.

— Почему — неприятности? — спросил наивный чоруг.

— Потому что этот планшет содержит секретные сведения!

— Но я дал клятву в Храме, что отнесу его туда, где взял! Я не собираюсь воровать! Никто не узнает, что я его брал!

— Они узнают. Еще как узнают. Они знают все!

— Даже если они это узнают, мне будет все равно.

— Как это — все равно?

— Все, что живет, — умирает. Я тоже скоро умру. И мне будет все равно.

Таня восприняла это «скоро умру» совершенно спокойно. Ведь из курса ксенопсихологии она знала, что у чоругов разговоры о смерти — вещь совершенно нормальная, можно сказать обиходная. У чоругов в отличие от людей разговоры о смерти никому не портят настроения и вести их чуть ли не ежечасно — обязанность каждого воспитанного, тонко чувствующего члена коллектива.

Однако размышлять о речевых привычках чоругов Тане было недосуг. Ей страсть как хотелось знать, что же именно узнал чоруг. И хотя это знание холодило, как крещенские морозы, она не боялась замерзнуть. Точнее, боялась. Но желание знать было сильнее страха.

— Послушай, Эль-Сид... Вот ты говорил, что хозяин этого планшета много знал о Коллекции. Верно?

— Так.

— Но что именно он знал? Ты что-нибудь запомнил?

— Я запомнил все, — горделиво отозвался Эль-Сид. — Моя память сильная и надежная, потому что я много тренируюсь!

— Тогда расскажи что-нибудь из того, что ты запомнил, мне.

— Это принесет тебе эмоцию счастья? — с надеждой в голосе поинтересовался чоруг.

— Еще какую! — сверкнула глазами Таня.

— Тогда говори, что за вещь ты хочешь узнать... И я вспомню ее для тебя!

— Ну... например, про «черепки».

— В планшете сказано, что это части панциря! Существо под названием «джипс» вылупилось из старого панциря, потому что у него вырос новый. А «черепки», то есть части старого панциря, остались. Они лежали очень долго. А потом вы их нашли.

— Джипс... Я и существ-то таких не знаю! Даже не слышала никогда... — задумчиво произнесла Таня. — А ты, Эль-Сид, — ты знаешь, кто такие джипсы?

— Знаю. Но я разобрался не сразу. Мы их называем и описываем совершенно иначе. Пришлось много думать и читать планшет. Вы, русские люди, с ними воевали. Совсем недавно.

— Мы? С ними? Воевали? Ты ничего не путаешь?

— Люди воевали с джипсами в вашем году «два шесть два один». Месяц «май».

— Май?

— Да. Май. Так написано в этом планшете, — отвечал Эль-Сид.

— А вы, чоруги, с ними тоже воевали?

— Нет. Никогда. Мы, чоруги, считаем, что есть три судьбы, которые можно разделить: судьба войны, судьба любви и судьба равнодушия. Мы и джипсы разделяем судьбу равнодушия!

«Судьба равнодушия» — неплохо звучит», — мимоходом отметила Таня.

— Значит, ты узнал о джипсах не из планшета?

— Мы, чоруги, тоже знаем джипсов! Только называем их «ул-ошо-мянзиж». Давно, много тысяч лет назад, у нас и народа ул-ошо-мянзиж были контакты. И в нашей земле тоже лежали вещи, похожие на те, которые вы собрали в свою Коллекцию!

— Неужели?

— Еще как! То, что вы называете «хвощом», мы тоже находили в одной из соседних планет. Наша коренная планета У-ет-у, а та, где нашли «хвощ», — У-таж-у!

— Ты что, тоже, выходит, ксеноархеолог? Специалист по жизни других... м-м-м... народов? — спросила Таня, пораженная познаниями Эль-Сида. От обилия новой информации у нее голова шла кругом.

— Нет. Я составитель ароматов. Особенно — похоронных ароматов. Мои похоронные ароматы очень ценятся. Они создают атмосферу чистой радости, которая делает похоронную церемонию незабываемой!

Тане показалось, что последнюю фразу Эль-Сид произнес с иронией, будто цитируя слова из рекламного буклета.

— Но в таком случае, откуда ты знаешь о находках ваших археологов?

— Это знают все образованные чоруги. Под нашим солнцем археология стоит второй в Списке Семи Великих Знаний о Мертвом. Очень уважаемая наука!

— Знаний о мертвом?

— Конечно, о мертвом! Ведь археология занимается тем, что умерло!

— Это, конечно, верно... Но в таком случае и геология тоже... и история...

— Полезно знать о мертвом больше. Тогда начинаешь лучше понимать живое, — наставительно сказал чоруг.

«Вот бы и у нас так считали! Тогда, может, и зарплаты были бы повыше», — вздохнула Таня.

— Расскажи мне еще про «хвощ», Эль-Сид, — попросила она. — Если тебе не трудно.

— Мне легко! Когда я разговариваю с тобой, мой мозг становится активным! Моя душа радуется! Это очень полезно! Ведь после того как я умру, мне понадобится вся сила моего мозга! И вся радость моей души! Слушай же, Таня. Мы, чоруги, тоже нашли такой «хвощ». Даже несколько «хвощей». Правда, наш «хвощ» был не таким, как ваш. У него было два ствола! А отростков было меньше!

— Может быть, это и не «хвощ» вовсе? — предположила Таня.

— Нет, «хвощ», — уверенно сказал чоруг. — Одинаковый материал, одинаковый цвет, одинаковый замысел...

— И что, «хвощ» тоже имеет отношение к этим... как ты сказал?

— Ул-ошо-мянзиж. То есть джипсам.

— Ну да, джипсам.

— Видимо, имеет. Но сказать, какое именно это отношение, наши ученые не смогли. Зато они сделали другое открытие! Великое открытие!

— Какое же?

— У нашего «хвоща» имелось два сросшихся ствола. На этих стволах были четыре мутанта.

— Ты хочешь сказать, мутовки?

— Ошибся. Конечно, мутовки! На каждой мутовке было по шару! И от трех шаров отходили еще ветки с шарами. Хозяин того планшета, — продолжал увлеченный чоруг, — считает, что «хвощ» есть модель молекулы. Наши ученые тоже так считали. Но оказалось...

Таня нервно заерзала в кресле — от нетерпения. Археологическая фортуна наконец-то улыбнулась ей своей мраморной улыбкой!

— ...но оказалось, что это модель планетной системы!

— Той самой, где расположены планеты У-ет-у и У-таж-у? — предположила Таня.

— Нет! Соседней системы! Системы Аж-ет! И в этой модели, то есть в «хвоще», имеются все планеты и спутники, которые эту систему составляют! Шарики — это и есть планеты!

— Но почему тогда у «хвоща» два ствола? — стараясь не давать волю скепсису, спросила Таня.

— Потому что система Аж-ет — это система двойной звезды!

— Значит, ваш «хвощ»— модель планетной системы...— пробормотала Таня. — Но если допустить, что все «хвощи» являются моделями систем, значит, и наш тоже?

— Наверняка!

— Значит, наш «хвош» — модель системы Крокуса, где находится планета Вешняя?

— Это исключено. Параметры не совпадают, — авторитетно заявил Эль-Сид. — Система звезды, которую вы называете Крокус, имеет восемь планет. У одной из этих планет одиннадцать спутников, не считая мелких. А планет должно быть шесть. И не более трех крупных спутников у одной планеты.

— Но тогда какой системы? Это можно узнать?

— Теоретически — да. Для этого нужно поискать в наших каталогах звездную систему с таким же числом планет и спутников, какое показывает ваш «хвощ».

— Но таких систем, наверное, сотни? Ну, десятки десятков?

— Я понимаю, что такое «сотня». И что такое «сотни», я тоже понимаю. А на твой вопрос ответить трудно. Если брать все системы без разбору, выйдет много, ты права. Но я не считаю народ ул-ошо-мянзиж глупым. Хотя он и стал очень глупым. Однако раньше этот народ был другим. «Хвощ» вырастал внутри каждого джипса. И не просто так. «Хвощ» обозначал планетную систему, где джипс призван к жизни.

— Рожден?

— Если тебе так нравится слово. Но я к другому веду. Теоретически «хвощ» показывает не только общее устройство планетной системы. Он еще должен выражать точные соотношения небесных тел. То, что ваши пилоты называют «гравитационной лоцией». А когда есть нечто точное, все лишнее легко отсечь.

В астрографии и навигации Таня чувствовала себя крайне неуверенно. Но последнее заявление чоруга ее обнадежило.

— А ты можешь это сделать? Найти похожие планетные системы и отсечь все лишнее? — сгорая от нетерпения, спросила Таня.

— Теоретически — да, — сказал чоруг, поразмыслив. Чувствовалось, что магическое слово земной науки «теоретически» пришлось ему по.душе.

— А практически?

Но этот интереснейший разговор, чреватый ни много ни мало революцией в джипсоведении, был грубо прерван. Экран, расположенный на двери «ванной комнаты», ожил. Чоруг и Таня воззрились на него неохотно и даже сердито.

На экране появилось встревоженное лицо Нарзоева, переминающегося с ноги на ногу в стыковочном шлюзе. Он был в скафандре. Не иначе как собирался «вызволять» Таню, но обнаружил, что двери заблокированы. Жесты Нарзоева были резкими, агрессивными. Судя по движениям губ, он говорил в камеру что-то не слишком куртуазное.

Эль-Сид включил звук.

— Вы что там, оглохли, звездоплаватели хреновы?! — проорал Нарзоев.

Таня подплыла к экрану и лучезарно улыбнулась.

— Алекс, ты чего разнервничался? — ласково спросила она. Но как Таня ни старалась, а сделать так, чтобы в ее голосе не проскальзывали виноватые нотки матери семейства, невесть где шлявшейся всю ночь до утра, ей не удалось.

— Я? Разнервничался? Да я спокоен, как три тысячи мертвых клонов! — рявкнул Нарзоев. — Просто мне нужно знать, что с тобой все в порядке! Тебя нет уже четыре часа!

— Подумаешь, четыре часа! — с деланным легкомыслием отмахнулась Таня. — Что такое четыре часа перед лицом вечности?

— Философией будешь Никите баки заливать! Между прочим, там, на «Ветерке», повышенный радиационный фон!

— Я, как видишь, в скафандре!

— От всей радиации этот скафандр не экранирует!

— Я проверила, основные показатели в норме,— соврала Таня, которая ничего не проверяла, надеясь по привычке на русское авось.

— И все равно немедленно возвращайся, — нахмурился Нарзоев.

— Это еще с какой стати? — Таня не могла отказать себе в удовольствии сыграть пару незамысловатых мотивчиков на истрепавшихся пилотских нервах.

— Юрий Петрович сказал, что он передумал, — сквозь зубы процедил Нарзоев.

— А я — не передумала, — заявила Таня с вызовом.

— В таком случае возвращайся, потому что я, командир планетолета «Счастливый», тебе возвратиться приказываю!

— Это уже другой разговор, господин капитан. — Таня кокетливо потупилась. — Но я не уверена, что...

— Возвращайся немедленно, иначе я тебя сейчас сам оттуда вытащу! Выведу за ухо! — багровея, кричал Нарзоев.

— Попробуй выведи, если Эль-Сид тебе двери не откроет.

— Что ты сказала?

— Да иду уже, иду...

«Ну вот... Как всегда... На самом интересном месте», — вздохнула Таня.

Когда экран погас, Эль-Сид издал характерное тихое фырканье, которое, насколько помнила Таня, означало, что чоруг собирается сказать нечто важное.

— Никогда не мог понять, как получилось, что такую большую часть космоса держат под контролем существа, не умеющие контролировать даже свои эмоции, — многозначительно изрек чоруг.

— Знаешь, я тоже много об этом думала, когда изучала историю Колонизации, — отозвалась Таня. — Наверное, люди и покорили космос лишь затем, чтобы иметь для своих эмоций как можно больше вкусной пищи.

На следующий день Таня вновь возвратилась на «Жгучий ветерок». На сей раз чоруг был готов к появлению гостьи. И даже преподнес ей подарок — магнитные ботики.

Строго говоря, по фасону это были не вполне ботики. Скорее уж безразмерные галоши, верхняя часть которых была выполнена из неведомого материала, внешне похожего на синюю губку. Эти галоши легко обувались поверх массивных ботинок земного скафандра, после чего «губка» раздувалась, плотно облепляя ногу почти до колена, и затвердевала. Чтобы снять их, достаточно было уколоть «губку» металлической палочкой, которую Таня тоже получила от Эль-Сида. Синий материал стремительно размягчался, терял в объеме и возвращался к первоначальному состоянию.

Благодаря этому подарку Таня могла неспешно разгуливать по «Жгучему ветерку», удивляясь и ужасаясь.

— А эти что здесь делают? — ахнула она, обнаружив в салоне трупы трех погибших чоругов. Чоруги сидели в высоких пассажирских креслах, выпрямив свои хитиновые спины.

Сидели как живые, рядком. Четвертое кресло оставалось свободным — словно бы четвертый пассажир только что отлучился в бар за прохладительными напитками для всей компании и вот-вот возвратится.

На коленях у каждого покоилась стеклянная сфера, дававшая в рубиново-красном освещении «Жгучего ветерка» отблеск цвета запекшейся крови. Правые клешни чоруги держали под прямым углом к белому подлокотнику кресла. Само собой напрашивалось жутковатое сравнение со школьниками, тянущими руку на любимом уроке, дабы отправиться к доске за хорошей оценкой.

Таня отвела глаза.

«Жгучий ветерок» нужно переименовать в «Летучий морг»! Хорошо хоть скафандр не пропускает запахи... А ведь воняет тут, наверное, будь здоров!»

— Это тела моих товарищей. Они сидят там же, где и сидели, когда за ними пришла смерть. Где еще они, по-твоему, должны быть?

— Ну... Даже не знаю, — заплетающимся языком сказала Таня.

— Мы, чоруги, не привыкли прятать своих покойников до погребения, как это делаете вы, люди. Мы считаем, что нельзя стесняться умерших. И что живые должны полюбоваться телами, прежде чем они будут преданы погребению.

— Полюбоваться? Ты сказал — «любоваться»? — переспросила Таня. — Но я не вижу в трупах ничего эстетичного!

— Может быть, «любоваться» — неправильное русское слово. Мы глядим на мертвых не потому, что это эстетично. А потому, что, глядя на мертвое, ты постигаешь саму смерть... Знаешь, лично мне это очень помогло! — признался Эль-Сид.

— Помогло — в чем?

— Смириться с мыслью, что я тоже скоро умру, — сказал чоруг.

Как ни старалась Таня оставаться на позициях бесстрастного исследователя, а разговоры о смерти начинали ее тяготить. Поэтому она сделала все возможное для того, чтобы вновь возвратиться к Коллекции и джипсам.

Эль-Сид колдовал над базой астрографических данных, пытаясь выудить для Тани координаты той звездной системы, моделью которой предположительно являлся найденный на Вешней «хвощ». Дело это оказалось на удивление небыстрым, аппарат недовольно подмигивал, чоруг откровенно скучал. Таня, которая поначалу сидела тихо как мышь, чтобы не мешать Эль-Сиду своей болтовней, наконец не выдержала и спросила:

— Ну, с «хвощом» мы, положим, разобрались. То есть — разбираемся. А что представляют собой другие артефакты? Например, тот же «меон»?

— Ты имеешь в виду пульсирующий тор? — спросил чоруг, отрываясь от экрана, по которому хаотично ползали флюоресцирующие зеленые и оранжевые морские звезды, состоящие из неведомых значков. — Я лично никогда не сталкивался с таким. Но хозяин планшета считает, что это часть глаза джипса.

— Глаза? Ты ничего не путаешь? Тогда что такое «фильтр»? Тот, который походит на ежа? Что написал про него Шульга?

— Послушай, почему бы тебе самой не почитать об этом? — недоуменно спросил чоруг. — Хочешь, я открою для тебя планшет? Ты просто возьмешь и прочтешь. Уверен, ты испытаешь эмоцию удовлетворения!

С этими словами чоруг подал Тане планшет Шульги. Однако Таня отшатнулась от него, словно от террариума, кишащего черными скорпионами.

— Не хочешь насладиться знаниями? — удивился Эль-Сид.

— Хочу.

— Тогда что?

— Боюсь...

— Ты снова испытываешь сильные эмоции там, где должен работать только рассудок, — сказал чоруг, как показалось Тане, с досадой.

— Ты прав, — кивнула она. «Не объяснять же ему, какие неприятности будут у меня, если о моей любознательности станет известно?»

— «Фильтр» — это орган выделения джипса. Так считает хозяин планшета.

— Я надеюсь, это не тот орган, который мы называем неприличным словом на букву «ж»? — осведомилась Таня.

— Нет, не тот, — совершенно серьезно ответил чоруг. — Другой. Тот, который вы называете словом «почки».

В перевозбужденном Танином мозгу теснились вопросы — о джипсах, о «хвоще», о «горелке», — но задать их всезнайке Эль-Сиду Таня не успела.

Прибор конусообразной формы, вставленный в чоругскую вычислительную машину, пискнул на высокой ноте и «открыл пасть» — именно так выглядел этот процесс со стороны. Верхняя часть конуса медленно отошла назад, будто крышка тривиального электрокофейника, открыв на всеобщее обозрение зелено-голубую внутренность конуса. Там кипела и пузырилась густая флюоресцирующая жидкость. Чоруг жестом пригласил Таню поближе к себе.

Самым удивительным было то, что жидкость в условиях невесомости не разлетелась мгновенно по всему объему рубки. Но Таня и не подумала об этом, ведь внутри открывшегося «кофейника» происходило кое-что более загадочное и уж точно более важное.

Жидкость на глазах сгущалась. Вскоре среди хаоса голубых пузырьков уже можно было различить некий регулярный узор, строгую геометрическую форму — то ли звезду, то ли снежинку... Снежинка на глазах твердела, росла вширь и вскоре ее лучи уже упирались во внутренние стенки конуса.

— Что это? — спросила Таня.

— Ответ на твой вопрос! Он принесет тебе эмоцию счастья!

— На какой из моих вопросов?

— На вопрос о том, моделью какой планетной системы является ваш «хвощ»! Их там даже... ф-ф-ф-ф... две. Две системы.

— Ну, и где этот ответ?

— Он находится в носителе информации, — чинно ответствовал Эль-Сид.

— На этой звездочке?

— Не «на», а «в»! Он записан внутри!

— Разве ты не можешь сказать мне так просто, что это за планетные системы?

— Могу. Только ты ничего не поймешь!

— Это еще почему? — спросила Таня обиженно.

— Я не знаю их имен на русском языке.

— А на нерусском языке?

— Одна система у нас называется Йоксеч-еч, другая — Илги-еон-вол. Но это так же, как будто я ничего тебе не сказал. И все равно я сделал тебе хороший подарок! Конечно, на своем планетолете ты не сможешь посмотреть результаты, которые подарил мой корабль. Но когда ты вернешься домой и поговоришь с другими учеными, не такими жадными, как твои друзья, мой подарок принесет тебе много пользы! И ты сможешь стать большим ученым! Таким же большим, как твой начальник. А может, даже и большим!

Таня заглянула внутрь конуса — звездочка больше не росла. Она окончательно отвердела, изменила цвет на небесно-голубой и застыла, омываемая сталисто-синими волнами.

— То есть ты подаришь эту штуку мне?

— Да.

Чоруг небрежным жестом выудил звездочку из синего бульона и передал Тане.

Она повертела штуковину в руках.

— Не сломается? — недоверчиво спросила Таня.

— Нет. Можно согнуть как угодно. Можно сесть на него. Можно употребить в пищу. Ничего не случится.

Насчет употребления в пищу Таня решила не уточнять, списав это заявление на чоругский юмор..и спрятала инфоноситель в набедренный карман скафандра.

— Даже и не знаю, как тебя благодарить, Эль-Сид!

— Зато я знаю: когда я умру, уделяй мне немного своего внимания, — серьезно сказал Эль-Сид.

Но Тане было не до мистики. На языке у нее вертелся вопрос о том, какая из двух планетных систем, найденных чоругом, ближе к планете Вешняя. И нельзя ли посмотреть на чоругские звездные карты — может, ее скромных познаний в астрономии хватит, чтобы идентифицировать хотя бы одну из планетных систем.

Однако Эль-Сид, похоже, более не был настроен на то, чтобы способствовать прогрессу земной ксеноархеологии. Издав гортанный вибрирующий звук, он выключил свой вычислительный комплекс, развернул свое кресло к Тане и сказал:

— А теперь я должен попросить тебя уйти.

— Меня? Уйти? — удивленно спросила Таня, уверенная, что ее визит еще только начался и что впереди у них с Эль-Сидом часы интересных разговоров. — Неужели я тебе мешаю? Ты собираешься делать что-то важное? И мне нельзя при этом присутствовать?

— Да. У меня очень важное дело — я буду одухотворять мою мозаику! Время пришло. Правда, чужакам присутствовать не запрещено. Но я не хочу, чтобы ты находилась рядом. Я тебя уже немного знаю. И я думаю, если ты останешься, ты будешь испытывать эмоцию страха. Очень сильную эмоцию страха!

— Пожалуй, тогда я и впрямь лучше пойду, — сказала Таня, опасливо озираясь. Она не помнила, что представляет собой ритуал одухотворения мозаики, но лишний раз испытывать крепость своих нервов ей не хотелось. — Тогда, получается, я должна сказать тебе «до свидания»?

— В русском языке есть слово «прощай». Кажется, оно подойдет больше, — сказал чоруг и неуверенно посмотрел на Таню.

— «Прощай» говорят, когда прощаются навсегда. Но мы ведь еще увидимся?

— Конечно, увидимся!

— Тогда, выходит, «до свидания»?

— Выходит так, — согласился чоруг. — Только я вместо «до свидания» прочитаю тебе стихотворение, как это принято у нас. Ты не будешь возражать?

— Конечно, нет! Я люблю ваши стихотворения — еще с университета!

— Тогда слушай:

Однажды ночь закончится и взойдет солнце, о дочь моя,
Однажды к концу придет срок и услышишь:
«Теперь — свобода», о дочь моя,
Однажды дух воспарит, а плоть уснет, о дочь моя,
Однажды поймешь: все было хорошим, все было благим,
Даже то, что казалось плохим, о дочь моя,
Даже то, что казалось колючим.

Чоруг закончил читать и внимательно посмотрел на Таню.

— Хорошее стихотворение! — сказала она. — Сам перевел?

— Сам.

— Что ж, русский ты выучил на твердую пятерку. Пожалуй, я даже запишу твое стихотворение завтра, для истории!

— Завтра? — задумчиво произнес чоруг.

— Завтра. Ты не будешь против, если я завтра зайду?

— Конечно, нет, — горячо заверил Таню Эль-Сид. — Я оставлю дверь открытой!

Назавтра Таня вновь явилась на «Жгучий ветерок». В руках у нее был блокнот, а в голове блуждали гипотезы одна другой витиеватее.

«Вот, например, выброшенный за борт «дятел». Эль-Сид утверждает, что «дятел» тоже является внутренним органом джипса. Но, возможно, орган этот вовсе не внутренний, а внешний? Нечто вроде клюва? Или, может быть, совокупительный орган?»

К сожалению, на душе у нее было гадостно.

Несколько минут назад у нее состоялся короткий, но громкий разговор с Башкирцевым и компанией. Тане, по мнению коллег, не стоило вовлекаться в столь интенсивное общение с представителем малоизученной инопланетной цивилизации.

— Разве вы не знаете, дорогая наша Татьяна Ивановна, что контакты с инопланетянами, особенно в условиях изоляции от нормирующего воздействия общества, могут пагубно отразиться на психике? — вопрошал Таню Башкирцев своим скрипучим голосом кабинетного сухаря. — Кстати говоря, когда я учился в аспирантуре у профессора Сосюры, был у меня однокашник, Арсен, как раз чоругами занимался. Так он после двух лет работы в Наблюдательной Службе — выражаясь образно, но точно — свихнулся. Блеял, как овца! Увлекся гаданиями по мочке уха! Вызывал духов! Даже с женой развелся! Правда, она ему изменяла... И даже стихи начал сочинять на языке чоругов... Лечили-лечили Арсена, да так и не вылечили.

— Конечно, это довольно-таки безосновательные опасения, — ворчал в тон Башкирцеву Штейнгольц. — Но все же радиация... микроорганизмы... мало ли что у них там? Ведь, не забывай, «Жгучий ветерок» пережил катастрофу! Наивно надеяться на то, что ремонтные боты смогли восстановить все в первозданном виде!

— Таня, мне близок твой исследовательский азарт... Но, возможно, было бы лучше, если бы ты пригласила Эль-Сида к нам? В конце концов, у нас удобнее!

— К нам? Еще чего! — хмурился Нарзоев. — Да мне на него смотреть тошно! Не пойму, что Танька в нем вообще нашла! Чокнутый косморак с нуминозными закидонами!

Как Нарзоеву удалось овладеть словом «нуминозный», еще можно было представить — подслушал в спорах Башкирцева со Штейнгольцем, — но вот какой смысл он в него вкладывает, оставалось только догадываться.

— Знаете что? Идите вы все... К чертовой матери! — подвела итог дискуссии Таня, закупорилась в скафандре и была такова.

Эль-Сид не обманул — дверь стыковочного шлюза и впрямь оказалась открытой. «Добро пожаловать!» — поприветствовала она Таню голосом Эль-Сида.

У входа Таню ждали ее магнитные ботики. Она обулась и побрела в пилотский отсек, ожидая увидеть там чоруга, поглощенного поглощением новой информации («Я поглощен поглощением», — так говорил сам Эль-Сид). Однако Эль-Сида там не оказалось.

Таня зашла в Храм (таковые имелись на борту каждой чоругской посудины, и «Жгучий ветерок» не был исключением). А вдруг чоруг «общается с женой» или отправляет очередной архиважный ритуал?

Однако Храм выглядел покинутым и пустым, только в центре лучились кроваво-алым светом Две Волны — сакральный герб цивилизации чоругов. В пассажирский отсек — туда, где в рубиновом мраке заседали трупы погибших пассажиров «Ветерка» — Тане идти не хотелось. Однако, когда Эль-Сида не оказалось ни в транспортном, ни в техническом, Таня все же отважилась туда заглянуть.

Казалось, ничего не изменилось со вчерашнего дня. В густом красном мареве по-прежнему можно было рассмотреть четыре кресла и четыре поднятые «по-школьному» клешни.

Подавляя брезгливость, Таня покинула помещение. Трехлепестковая дверь-диафрагма бесшумно сошлась в бутон у нее за спиной.

«Да где же он? Может, спит?»

— Эль-Сид! — позвала Таня. — Хватит играть в прятки! Мы так не договаривались!

Однако Эль-Сид не отозвался. Таня возвратилась в пилотскую кабину и уселась на место чоруга. Приборные панели слева и справа от нее тотчас ожили, сенсоры на перчатке Таниного скафандра ощутили и отдали в ладонь волну мелких вибраций, которые посылала динамическая подсистема интерфейса (чоруги в отличие от людей обожали «кинетическое чтение»), перед глазами закопошились умные экранные морские звезды и прочие голотурии.

«Ну куда в принципе он мог подеваться? Может, решил размять хитиновые косточки в открытом космосе? Нацепил скафандр и фигуряет сейчас вокруг, считает звезды? Чинит что-нибудь? Или просто задумал меня напугать? Вот сейчас постучит в иллюминатор с той стороны разводным ключом — дескать, «ку-ку, а вот и я»?»

Но минуты шли, а Эль-Сид себя не обнаруживал.

Со скуки Таня принялась искать планшет Шульги. На прежнем месте его не было. В ящиках, где у Эль-Сида хранились «важные неважные вещи», — тоже. «Наверное, спрятал его на случай, если явится кто-то из наших», — решила Таня.

Во время этих разысканий она нашла ящик с пирожками ум-ме-дед, похожими на желтые теннисные мячи. Начинкой пирожкам служил сок черной дыни — соленая дурнопахнушая жидкость. Этим соком чоруги питались, а желтой ворсистой оболочкой прочищали кишечник через час после еды. Среди пирожков обнаружился пол-литровый пакет земного шоколадного молока. Как сказала бы Тамила, «совершенно ничейный пакетик».

Даже не взглянув на дату упаковки (а зря.! молоку на днях исполнилось двадцать шесть лет!), Таня подсоединила пакет к «поилке» своего скафандра и с жадностью его опустошила.

На пакете были изображены четыре озорных дошкольника, ползающих на четвереньках по полу и, как выяснялось при ближайшем рассмотрении, сообща рисующих фломастерами нечто вроде звездолета.

Маленькие художники, каждый из которых был, помимо фломастера, вооружен таким же пакетом молока, какой Таня держала в руках, казались такими милыми, такими своими, что она растроганно улыбнулась.

«Четыре черненьких чумазеньких чертенка чертили черными чернилами чертеж», — вспомнилось ей из далекого детства.

— Четыре черненьких... чумазеньких... чертенка... — повторила она вслух.

Как вдруг в ее мозгу протуберанцем полыхнула нежданная догадка.

«Четверо! Их было четверо в пассажирском отсеке! Господи боже мой!» — подумала Таня, холодея.

Сердце бешено стучало в груди — Таня, как могла быстро, шла в салон. Чавкали магнитные ботики. Жутковатую гипотезу, на которую натолкнула ее картинка на пакете, надлежало немедленно проверить.

Вот и он: черно-красный пассажирский отсек. А вот и мертвые чоруги в креслах, со стеклянными сферами на коленях.

«Да-да... Четыре... А вчера трупов в креслах было сколько? Три! Значит, четвертый... Получается, что четвертый... Четвертый — Эль-Сид?»

Она все-таки сумела превозмочь брезгливость и приблизилась к сидящим.

Включила фонарик — чтобы не ошибиться.

Да. Все верно. В четвертом кресле, пустовавшем еще вчера, чинно восседал Эль-Сид. На коленях у него покоился массивный стеклянный шар.

«Стеклянный шар в погребальных ритуалах чоругов символизирует способность ощущать мир живого как целостность, которую чоруги приписывают мертвым. Чоруги полагают, что созерцание шара, причудливо преломляющего свет, должно помочь душе умершего настроиться на созерцание внутреннего света, который приведет его к искуплению и новой, более удачной реинкарнации...» — вспомнилось Тане из курса ксенопси-хологии.

«Теперь все встало на свои места. И мозаика... И все эти намеки... И стихи... Кто же знал, что, говоря о близости своей смерти, он имел в виду буквально следующий день?» — скорбно вздохнула Таня, не отрывая взгляд от тела умершего друга.

Сердце Тани разрывалось от печали. Но она не заплакала. Может быть, просто разучилась?

Она громко сказала «у-шеш!», что на языке чоругов означает «прощай», и поплелась домой, на «Счастливый»...

Часы и минуты после смерти Эль-Сида словно бы стали течь быстрее. А может быть, многодневная близость темноокой бездны изменила Танино восприятие времени.

Дни напролет она проводила в своем кресле, глядя в иллюминатор. Она прерывала свои сонливые медитации лишь для гигиенических надобностей. И еще — чтобы приготовить товарищам обед.

Странное дело, после недели кухонных мучений Таня, что называется, «вошла во вкус» и даже начала получать от своих кулинарных бесчинств удовольствие!

К счастью для нее, в планшете Тодо Аои среди многочисленных игр и файлов с обрывками начитанного взволнованным голосом Тодо интимного дневника (Таня случайно выхватила из него одну фразу «Девуська Оря мения совисем не рюбит, но ето, наверно, харошо») обнаружилось нечто вроде кулинарных записок.

Эти записки Тодо надиктовывал, будучи слушателем интенсивных полугодовых курсов «Русская кухня» при Институте общественного питания Южно-Сахалинска. Благодаря электронным конспектам Тодо Таня узнала о предмете больше, чем за два десятка лет активного потребления блюд упомянутой кухни.

Кое-какие рецепты, надиктованные Тодо на очаровательно корявом русском, где соус назывался «соуси», а рыба— «рии-бой», Таня даже смогла воплотить в жизнь. А пельменями по-мордовски и рагу из карпа с овощами она гордилась как своей университетской дипломной работой.

Да и как было не возгордиться, когда сам Дима Штейнгольц сложил в честь Тани японское стихотворение?

Звезды дерзко глядят,
Ем пельмень невесомый руками.
Космос — черная жопа.

Экипаж «Счастливого» питался теперь один раз в день. Дело было не в экономии, а в отсутствии аппетита. Даже пить не хотелось. Организмы погрязших в гиподинамии и апатии людей не нуждались больше ни в чем. В том числе и в никотине. И даже дискуссии о Коллекции затихли. Пустовала лаборатория, притихли планшеты...

— Тепловая смерть Вселенной, — мрачно пробормотал Никита, подмигивая Тане из кресла напротив. Он очень сильно похудел за прошедший месяц. Щеки запали, глаза стали темными, мутными, черты лица заострились.

— Я всегда считал себя мизантропом и социофобом, — поддержал тему Штейнгольц, похожий на бородатый скелет. — Но только здесь понял, как сильно я ошибался. Я типичный социофил! Что угодно отдам, только бы пройтись сейчас по улице Гофмана, расталкивая туристов локтями. А еще — с радостью прочел бы лекцию. Перед потоком человек в сто двадцать...

— Что же до меня, то я мечтаю провести заседание кафедры, — проскрипел Башкирцев. Как ни странно, невесомость его почти не изменила, разве что морщин вокруг глаз и на лбу существенно прибавилось. — Или побывать на ректорате, чтобы на повестке дня стояло десять неотложных вопросов, да поострее... Желательно — про лишение ученого звания или моральное разложение... А вы, Татьяна Ивановна, о чем мечтаете? Наверное, о любви?

— Сказать по правде, я мечтаю о том, чтобы начать о чем-нибудь мечтать, — тихо сказала Таня, неохотно отрываясь от иллюминатора.

— Все-таки я на вашем месте, дорогая Татьяна Ивановна, мечтал бы о любви, — стоял на своем Башкирцев.

Кто знает, в какую степь завели бы Таню и Башкирцева такие разговоры, если бы в этот момент из кабины не вылетел Нарзоев. Длиннорукий, жилистый, бледный, он повис в дверном проеме и, ни на кого не глядя, взволнованно крикнул:

— Товарищи, наш сигнал приняли! Пельта нас услышала двое суток назад! Эскадренный тральщик «Запал» уже вышел из Х-матрицы и движется к нам! Собираем вещи!

Сборы оказались недолгими. Коллекцию упаковали за каких-то полчаса.

А с личными вещами дело обстояло еще проще — ни у кого, кроме Нарзоева (который даже на Вешней предпочитал держать свои чемоданы на «Счастливом»), их почти не было.

Между тем в багажном отделении Таня обнаружила... планшет Шульги. Каким-то образом Эль-Сид все же ухитрился возвратить его на «Счастливый» и остаться при этом никем не замеченным!

Определившись с движимым имуществом, Таня, Никита, Башкирцев и Штейнгольц вновь расселись по своим креслам. Никита предложил распить три баночки «Жигулевского», отложенные как раз для такого случая еще в первый день, и тем самым отметить возобновление связи с мыслящим человечеством.

Экипаж принял идею Штейнгольца с энтузиазмом. Сознательность проявил только Нарзоев.

— Мне стыковку соображать надо, а не синячить, — буркнул он и исчез в кабине.

Но стоило Тане сделать три глотка, как она почувствовала: салон планетолета стал приплясывать, а глаза заволокло желтоватым туманом! Да-да, разнесчастные сто пятьдесят граммов слабого светленького пива ввели Таню в состояние невероятного, чудовищного алкогольного опьянения! Пожалуй, так сильно она не пьянела с тех пор, как однажды в обществе Воздвиженского посетила дегустацию массандровских вин. Тогда они с Мирославом, обнявшись, форсировали переулки противолодочным зигзагом и наверняка попали бы в вытрезвитель, когда б не ливень, распугавший городовых.

«Это все невесомость. Проклятая невесомость», — прошептала перепуганная Таня.

Она бросила на товарищей затравленный взгляд. Но те казались веселыми, возбужденными и почти трезвыми. Башкирцев энергично летал по салону, прижимая к груди банку с пивом, и громко вещал. Никита и Штейнгольц парили под потолком и спорили на общественно-политические темы. Всю Никитину депрессию будто корова языком слизнула!

Одна лишь Таня не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. Ее подташнивало. Кружилась голова. Она пустила пивную баночку в свободное плавание и в изнеможении закрыла глаза...

— Девушка, я кому сказал: очнитесь! — произнес строгий мужской голос. Незнакомый голос. — Я приказываю очнуться!

Таня нехотя подчинилась. В основном из любопытства — хотелось знать, кто именно ей приказывает. И с какой стати?

Она лежала на койке. Лампы под потолком изливали каскады света.

На тело давила невыносимая тяжесть. Страшная тяжесть...

Где же невесомость?

Совсем рядом — бритый наголо человек в халате с эмблемой военного врача. Кустистые брови, крупный, кривой нос боксера-любителя. На лице — прозрачная маска бактериальной защиты.

«Интересно, кто это? И что он делает на «Счастливом»? Как они выключили невесомость?»

В руках врач держал прибор ургентной диагностики, похожий на телесного цвета банан. Фрукт смотрел на Таню недобрым зеленым глазом и утробно урчал. Выдвижной щуп на его конце источал резкий запах нашатыря.

— Лейтенант медслужбы Бескаравайный, — представился врач.

— Умгу, — сказала Таня вместо «здравствуйте».

— Как самочувствие?

— Н-нормально.

— Прошу извинить меня за грубость. Мне нужно было вернуть вас в сознание.

— Ничего...

— И, кстати, имейте в виду: пиво после месяца невесомости — не лучший вариант. Выпей вы водки, могли бы даже умереть...

— Я уже поняла...

Лейтенант Бескаравайный сделал знак своему помощнику в голубом комбинезоне. Помощник, стоя вполоборота к койке, на которой лежала Таня, возился с аппаратом интенсивной терапии, имевшим вид серебристой тумбы с хромированным хоботом. Хобот аппарата свисал едва ли не до земли.

И только тут Таню осенило: раз невесомости больше нет, значит...

— Сейчас я дам вам наркоз и мы начнем вводить растворы и лекарства, — сообщил лейтенант Бескаравайный.

— Лекарства? Я что — болею?

— Существует опасность, что вы являетесь носителем субвируса неспецифического гепатита F. Этот субвирус мы обнаружили на борту корабля чоругов, с которым был состыкован ваш планетолет.

— И что?

— Он смертельно опасен. Если вы действительно инфицированы и субвирус активизируется в вашей печени, мы ничего не сможем гарантировать...

«Этого только не хватало! И нужно же было мне пить это шоколадное молоко?!» — с тоской подумала Таня.

— Но вы не волнуйтесь, девушка. Для женщин вероятность летального исхода сравнительно невелика. Скорее всего пролежите в карантине месяц — и выйдете здоровой...

— В карантине? Месяц? — с мукой в голосе повторила Таня. В ее глазах светился неподдельный ужас. — Но я уже не могу видеть космос за окном! Лучше умереть, честное слово! Тогда уж отвезите меня назад, на «Счастливый», и бросьте там!

— Никакого космоса «за окном» вы больше не увидите. Это я вам обещаю. Через четыре часа мы будем на месте.

— Значит, мы все-таки летим на Землю?

— Нет. К сожалению, не на Землю. — нахмурился Бескаравайный. — Наш тральщик следует на Восемьсот Первый парсек.

— Какой парсек?! Впрочем, какая разница... Так, значит, карантин я буду проходить на этом... парсеке? — Таня попробовала привстать. Это движение далось ей с огромным трудом — казалось, одна только голова стала весить вдруг килограммов пятьдесят. Таня в отчаянии рухнула на подушку.

— Вы не волнуйтесь. Волноваться вам вредно. В нашем госпитале есть хорошие специалисты. Они поставят вас на ноги и даже научат ходить — имеются методики. Скажу вам как человеку науки: чтобы распределиться в госпитали Города Полковников, нужен диплом с отличием. Так что лечить вас будут лучшие доктора России

— А мои друзья?

— Они тоже здесь.

— Вы, пожалуйста, скажите им... чтобы навещали меня, когда я буду в карантине!

— Сомневаюсь, что они смогут выполнить вашу просьбу. — Лейтенант Бескаравайный пристегнул Танины запястья к кровати, затем занялся лодыжками. Тем временем его помощник подволок к самому Таниному уху серебристую установку, ставшую вдруг многорукой.

— Но почему нет?

— Потому что они тоже будут проходить карантин... Причем одиночный. Гепатит F шутить не любит! Ну да это ничего! Будете разговаривать по видеосвязи. Если, конечно, врачи позволят...

— Да что ты все о карантине да о карантине, — пробасил вдруг помощник Бескаравайного. — Лучше бы девчонку со спасением поздравил! Повезло им! Невероятно повезло! Ведь в такой неразберихе их сигнал проворонить ну совершенно ничего не стоило! Недаром их корыто «Счастливым» назвали!

Но что ответил лейтенант Бескаравайный своему товарищу, она не расслышала.

На ее лицо опустилось душное облако наркозного купола, а под коленку впилось жало инъекционного аппарата, и Таня погрузилась в сотканное из обманных видений забытье, где ее ждали содержательные разговоры с Эль-Сидом, ласковые прикосновения мафлингов-двухлеток и убаюкивающий шелест листвы на планете Екатерина.

Глава 5

МИЗЕРИКОРД

Март, 2622 г.

Авианесущий Х-крейсер «Ксенофонт»

Рейд планеты С-801-7, система С-801

Приключенческое кино любите? Правильно: смотря какое. Если «Фрегат «Меркурий», то лучше не надо, наверное...

Я люблю ретро, про освоение Солнечной системы. Орбитальные челноки с надписями USA, РОССИЯ, EU, CHINA... И железные бочки «марсианской эры», не умевшие ни взлететь, ни сесть, а потому рождавшиеся и умиравшие на орбите... И интриги там, на борту первых межпланетников! Их шпионы, наша «контра», психологические нюансы, ссора из-за последнего апельсина...

Но еще лучше — про подводников. Наверное, потому что космических кораблей и сейчас хватает, любых, а вот боевых подлодок совсем мало. Самые шикарные фильмы, конечно, — это «Убийцы авианосцев», «Атака века» и «Атлантика будет нашей!».

Так вот, в детстве, глядя, как Маринеско ведет свою С-13 к Данцигской бухте, а капитан Гордеев изучает в перископ саудовских террористов на палубе «Теодора Рузвельта», не думал и не гадал, что когда-нибудь окажусь внутри подводной лодки. Причем не современного «Юрия Долгорукого», где, уверен, обитаемость вполне сносная, а на такой вот классической «унтерзееботе» времен Отто Вернера и того же Маринеско.

Недаром Председатель Растов говорил, что Х-крейсера вначале хотели классифицировать как «космические субмарины», ой недаром!

Теснота на «Ксенофонте» была ужаснейшая. Прибавьте к этому духотищу, жару, тусклое освещение. Вездесущий запах горелой электроники, в конце концов!

В большинстве коридоров, чтобы разминуться со встречным, приходилось жаться к переборкам.

Система замены кислородной атмосферы инертными газами, как мне пояснил сопровождающий мичман, имелась только на ангарной палубе, да и там не работала.

Никто не носил гермокостюмов. Наоборот, на «Ксенофонте» предпочитали шорты и рубашки с коротким рукавом.

Приметных деталей в экипировке военфлотцев-«подводников» было две: сумки, помеченные знаком химической опасности, и нашейные черные повязки, похожие на ковбойские платки. В сумках, которые пристегивались к поясам и носились по преимуществу на заднице, хранилось по два противогаза — фильтрующий и изолирующий. Назначение ковбойских платков до времени оставалось загадкой.

Когда меня вели к начальству, нам навстречу попались двое бородатых оборванцев в совсем уж неуставнйх футболках — чумазые, как черти. Одному из них мой Вергилий отдал честь, и тогда я окончательно понял, что правила игры здесь не те, что в линейном флоте.

В общем, я испытал острый приступ разочарования. Если это и есть наш последний аргумент, пресловутое чудо-оружие победы — извините, товарищ Растов, но лучше бы вы потратили мощности Технограда на несколько нормальных авианосцев!

В тесной каюте с типично капитанскими сувенирами на стенах (серебряная моделька Х-крейсера, морской бинокль, бронзовый якорек) меня дожидались трое: лысый контр-адмирал, усатый капитан первого ранга и молодой кавторанг с молоточками военинженера в петлицах.

— Здравия желаю, товарищи! Гвардии лейтенант Пушкин!

Никто из них не представился.

— Присаживайтесь, — предложил контр-адмирал. (Я почему-то решил, что это и есть Иноземцев.) — Валентин Олегович, можете приступать.

Валентином Олеговичем оказался усатый каперанг.

— Лейтенант, кто исполнил главную роль в фильме «Фрегат «Меркурий»?

— Альберт Таманский.

— Хорошо. Вы знаете, кто такой Межиров?

— Адмирал?

— Нет, я имею в виду другого Межирова.

— Поэт.

— Верно. Можете продолжить строфу «И на башнях закопанных в пашни КВ...»?

— «...Высыхали тяжелые капли дождя».

— Кто такой Зиновий Колобанов?

— Знаменитый танковый ас. Командовал как раз одним из танков KB, о которых Межиров...

— Что такое Паркида?

— Планета, точнее — спутник планеты-гиганта Бирб. Крупнейший центр добычи естественного люксогена.

— А Лесная?

— Не знаю такой планеты.

— Это населенный пункт. Какое событие русской истории связано с этим топонимом?

— Я, честно, не силен в общей истории...

— Ну а Бородино?

— Место, где Кутузов дал сражение Наполеону... Ну что вы, товарищ капитан первого ранга, честное слово! — не удержался я. — Это же любой ребенок знает!

— Чудесно... Что ж, лейтенант, поздравляю: вы — это вы...

«Вот спасибо! За этим стоило сюда лететь!»

— ...И пребываете, по всему видно, в здравом уме и трезвой памяти.

— Спроси его, Валентин, что-нибудь еще насчет «Орлана», — усмехнулся кавторанг.

— А вот про «Орлан» я совсем ничего не знаю. Красивая машина, хотя с виду — перетяжеленная.

— Я вопросов больше не имею. — Каперанг шутливо заслонился ладонями. — Это уже Борис. — Он кивнул на военинженера.

— А у меня с самого начала вопросов не было. — Борис пожал плечами. — Я вас, лейтенант, видел в Технограде. Вы, правда, меня видеть не могли...

— И все-таки проверить надо было. Вы уж не серчайте, Саша, — потеплевшим голосом сказал контр-адмирал. — Тут не столько даже шпиономания... Крейсера наши — техника новая, капризная... Случаются здесь, в граничном слое Х-матрицы, неприятности всякие, с непривитыми новичками... Так на него смотришь— нормальный офицер, двигается самостоятельно, говорит связно. А потом вдруг понимаешь: да бредит же человек, на голубом глазу врет зачем-то, в памяти у него все спуталось... Итак, лейтенант Пушкин, у нас к вам, по существу, только один серьезный вопрос: готовы ли вы сейчас, в спокойной обстановке, подтвердить свое обращение к нам, переданное в эфир над Южным полюсом?

— Ну, исключая «козлов драных» и еще кое-какие идиоматические выражения, — ехидно уточнил каперанг.

— Валентин, не смущай человека, — нахмурился контр-адмирал. — Мат на войне — оружие, сравнимое с главным калибром.

После этих слов у меня с души камень упал. Знаете, не очень здорово каждую секунду внутренне спохватываться: «Ой, да я же этих вот офицеров матом обложил в открытом эфире! На всю Галактику!»

Я живо закивал.

— Да, готов подтвердить содержательную сторону своего обращения. С моей точки зрения, битва за Город Полковников нами проиграна. Я хочу сказать: проиграна, если вы не вмешаетесь в нее немедленно. Если вы учтете мою оценку обстановки — значит, мы с капитан-лейтенантом Меркуловым летели к вам не зря.

— Я, как начштаба ГУФ, должен вам сказать, лейтенант, что летели вы не зря, — торжественно сказал контр-адмирал. — Принятый план сражения подразумевал, что если с КП главкома не будет передан сигнал, уточняющий использование наших крейсеров, то мы вступим в бой в 22.00 16 марта. То есть спустя еще шестнадцать часов.

Я не удержался — хотя подобные вопросы совсем не моего ума дело:

— Но почему, товарищ контр-адмирал?! Почему так?! Чего бы вы ждали еще почти сутки?!

Валентин Олегович и Борис посмотрели на меня с испугом. Дескать: «Парень, ты герой, конечно, но понимать же надо! Командиры не привыкли оправдываться перед лейтенантской мелюзгой в тех случаях, когда их стратегические замыслы неземной красоты превращаются в розовое месиво на танковых траках!»

Контр-адмирал, однако, ответил. Притом честно и просто:

— Ну кто же думал, Саша, что Шахрави такой жеребчик! Мы рассчитывали, что он будет работать осторожнее, на высадку пойдет только сейчас и, стало быть, завязнет в наземных боях как раз на исходе 16 марта.

При этих его словах погас свет, а весь корабль заныл, застонал на высокой душераздирающей ноте.

Как ни странно, это не произвело на отцов-командиров особого впечатления.

— Снова Минглиев пустил Зальцбрудера порулить, — прокомментировал Валентин Олегович.

— Ну да, Кригсфлотте на боевом, — хохотнул Борис. Все трое засмеялись чему-то своему.

— Ладно, орлы междумирья, — посерьезнев, сказал контрадмирал. — Полетели войну выигрывать.

— И точно, самое время, Кондрат Леонтьевич, — согласился каперанг. И простецки добавил: — А Минглиеву я сейчас лично жопу развальцую.

— По логике так надо бы Зальцбрудеру, — заметил инженер.

— Не, Зальцбрудеру нельзя. Европа! Не поймут!

Все снова жизнерадостно загоготали.

Дважды мигнув, нехотя включились лампы. При их свете я увидел, что мои собеседники уже стоят на ногах. Физиономии довольные, улыбки хищные, на выпуклых лбах стратегов сияют бриллиантики пота. Только тогда я обратил внимание, что кожа звездолетчиков имеет психоделический лимонный оттенок, и даже белки глаз— желтые, с розовыми мраморными прожилками.

— Лейтенант, нечего киснуть, идем с нами. — Каперанг пригласительно помахал рукой. — Историю писать будем, с товарищем Ксенофонтом на пару.

Отцы-командиры, дорогие, как же вы войну выигрывать собрались? Историю писать?! На таком-то гробу, с таким-то экипажем?

— А вот и наши клиенты, — весело сказал Филипп, контролер боевого информационного поста. У Филиппа были длинные засаленные космы, манеры варвара и тусклые звездочки лейтенанта.

На экране, по которому он постучал грязным ногтем, светилась неровная цепь пятнышек. Раз в несколько секунд пятнышки полностью растворялись в сплошной пелене помех.

— Это что... аналоговое устройство? — тихо ахнул я.

— Да. Масс-локатор. Ловит гравитационные «тени», которые отбрасывают в граничный слой сравнительно крупные массы. Эта штука заменяет нам радар. При убранных перископах — единственный источник сведений о положении дел в пространстве.

— А почему нельзя оснастить масс-локатор фильтрами и нормальным цифровым терминалом?

— Потому что нельзя, — окрысился Филипп. — Тихо, Саша, сейчас начнется.

И точно: началось!

— Есть контакт! Кильватерная колонна, семь единиц, предположительно авианосцы. Скорость...

Вахтенный инфопоста, который сидел рядом с нами, отбарабанил параметры движения противника. Филипп сказал:

— Данные подтверждаю...

И повторил слово в слово сказанное вахтенным. Командир Валентин Олегович:

— Доклад принял.

Тоже вот специфика: Филипп не имел в центральном отсеке собственных, независимых функций. Вся его работа заключалась в том, чтобы смотреть на такой же экран, как у вахтенного офицера своей БЧ, и сверять его доклад с показаниями второго комплекта приборов.

«Боятся, что кого-то пробьет шиза, — подумал я. — Ну да, как там в линейном флоте говорят? «Самая большая пробоина на корабле — это дыра в голове командира». В случае космической субмарины, надо думать, такая пробоина может стать фатальной, даже если возникнет в голове последнего мичмана».

Снова вахтенный:

— Наблюдаю исчезновение головной цели!

— Данные подтверждаю, — согласился Филипп. — Он взорвался, Валентин Олегович! Пошел прахом!

— Спокойно, Филя, спокойно...

Но в голосе командира тоже слышалось затаенное торжество. Поглядев на свой огромный пульт и охватив одним взглядом сотни приборных шкал, он звонко приказал:

— Вперед одна четверть. Курс...

— А клонский авианосец не мог просто уйти в Х-матрицу? — спросил я Филиппа.

— Нет. Скорость в момент потери контакта была не та... Авианосец разнесло на куски. Обломки сравнительно легкие, масс-локатор их не видит.

— Отчего же он взорвался?

— Саша, ну отчего? Отчего, а?! Оттого, что наши тут уже отметились! Значит, этот авианосец еще час назад получил свою порцию торпед, потихоньку трещал по швам, а сейчас ахнул люксоген!

Да, я выказал недюжинную тупость. Ведь меня в принципе уже ввели в курс...

Другие-то Х-крейсера все время находились на позиции, поддерживая постоянный масс-локационный контакт с авианосцами Шахрави. При этом «Ключевский», флагман адмирала Иноземцева, каждую четверть часа поднимал в обычное пространство антенны, ожидая кодированного сообшения от «Ксенофонта».

После разговора со мной контр-адмирал Доллежаль в ближайший сеанс связи передал на «Ключевский» полученную от меня информацию. Флагман немедленно атаковал, тем самым показав всей «волчьей стае», что время пришло.

Пришло время, братцы!

Ну а «Ксенофонт» что? Терял время, вот что. Сперва он собирал над Южным полюсом свои истребители, потом тащился в зону экваториальных орбит, занимал позицию... Поспели мы в аккурат к шапочному разбору. Другие Х-крейсера уже успели отстреляться, после чего отошли в заранее намеченный район вне плоскости системы, где можно было перезарядить шахты, поднять антенны и обменяться впечатлениями.

«Ксенофонт» атаковал последним.

Командир шел на большой риск. Клоны к этому времени уже могли что-то сообразить и сделать выводы. А ведь «Ксенофонту» для пуска торпед все-таки требовалось вынырнуть в обычное пространство!

— Вперед три четверти! — прозвучала новая команда. —Торпедный, оптимизация атаки!

Офицер, сидевший по правую руку от нас с Филиппом, немедленно отозвался:

— Есть оптимизация! Вывожу на тактик!

Перед командиром на главном тактическом экране, вокруг значков «Ксенофонта» и клонских авианосцев, засветились снопы виртуальных курсов, траекторий, оценки вероятностей поражения. Командир нажал несколько клавиш, мусор исчез, остался только расчет по выбранному варианту.

— Первый отсек, доклад!

— Готовность! — отозвалась громкая связь.

— Курс три-ноль-ноль! Полный вперед!

— Есть курс три-ноль-ноль!

— Есть полный вперед!

— Группа движения, доклад!

— Чайку, на всех, — бросил каперанг вестовому, слушая доклад группы движения вполуха.

А что слушать? Все у них пока нормально было. Двигатели неведомой мне конструкции исправно проталкивали «Ксенофонт» сквозь пограничный слой Х-матрицы на огневую позицию.

— В момент, Валентин Олегович! — браво отозвался вестовой.

Несколько следующих минут мы выходили на объект атаки.

Ваш покорный слуга дул на принесенный крепчайший чай и обливался потом.

Впрочем, потом обливались все. При этом, что забавно, по ногам тянуло сквозняком — таким лютым, что, будь у меня не все в порядке с головой, я бы подумал, что герметичность корпуса утрачена. Запах горелой электроники сменился не менее пикантным ароматом перегретого титанира.

— Шахты с первой по двенадцатую... товсь!

— Есть товсь!

— Группа защиты, доклад!

— Снос поля в пределах нормы.

— В крейсере по местам стоять к всплытию! Наглазники не забываем, ребятушки!

— Вот эту штуку на глаза натяни, — пояснил Филипп.

Я кивнул. Черные повязки, похожие на ковбойские платки, были введены на Х-крейсерах не просто так.

Мне что-то объясняли... вихревые потоки медленных нейтрино... «лишние» фотоны, светящиеся треки... Я не физик, ничего не усвоил, только практический вывод. Когда крейсер выходит из адского киселя Х-матрицы на свет Божий, на борту случаются яркие вспышки. Они безопасны, но ослепить на пару минут — могут. Поэтому надо зажмуриться и. для верности, затянуть на глазах повязку.

Чем им не понравились обычные глухие очки-консервы? Думаю, сработала традиционная психология элитных частей: выделиться среди прочих чем-то этаким, какой-то незначительной вроде бы деталью одежды.

Именно одежды, а не специального снаряжения. И понятно: отправляясь в увольнение, боец осназ не возьмет на танцульки автомат «Нарвал». Зато он не преминет заткнуть за пояс свой героический осназовский берет.

Кто не знает «лазурных беретов»? Кто не слышал о том, что они сделаны из хризолина, а в их жилах течет люксогеновая кровь? Девушки, думаете, не слышали? О, кому-кому, а им это известно лучше, чем Генштабу!

То же и экипажи Х-крейсеров. Уж как именно их после рассекречивания окрестят былинники речистые — «черными платками» или «черными галстуками», — не важно. Но как-нибудь да окрестят, будьте спокойны! И тогда ни одно воздушное существо в юбке не пройдет мимо «черного галстука», героя генерального сражения!

А мимо скромного лейтенанта из линейного флота очень даже пройдет. Потому что хотя и полегло таких лейтенантов уже немерено, но держава у нас гигантская. Новых, как говорится, нарисует.

Вот такой ерундой была забита моя голова в ту минуту, когда я, все еще не решаясь открыть глаза и стащить повязку, обонял озоновую свежесть, которая перебила даже острый дух раскаленного титанира и хладагента, капающего с подволока.

— Первая цель опознана! Авианосец «Виштаспа»!

— Вторая цель опознана! Авианосец «Хварэна»! У левого борта — транспорт снабжения!

— Первая — шестая... пуск!

Филипп толкнул меня локтем в бок:

— Саша, полундра, все самое интересное пропустишь!

Я стащил повязку.

«Ксенофонт» находился в привычном, звездном, фронтовом космосе.

«Все самое интересное», однако, отображалось на панорамном экране, а панорамный экран от пульта Филиппа виден не был.

Но оказывается, душка контр-адмирал Доллежаль, который тоже присутствовал в центральном отсеке, обо мне не забыл.

— Саша! Идите сюда, голубчик.

Я подошел. У контр-адмирала была своя особая, «флагманская» консоль. Осуществлять непосредственное управление кораблем с нее было нельзя, но вот наблюдать за происходящим и при необходимости отдавать приказы хоть всему Главному Ударному Флоту — пожалуйста!

«Ксенофонт» подошел к «Виштаспе» так близко, как, по моим представлениям, мог себе позволить только торпедоносец-самоубийца.

Авианосец был при смерти. Если где-то, в отдельных закупоренных каютках, еще находились люди, то это были обреченные, отрезанные от всего мира бедолаги, которые не сумели (или не захотели) эвакуироваться с загубленного корабля.

Видимых повреждений «Виштаспа» почти не имел— все предыдущие попадания пришлись на противоположный, правый борт.

Но: спасательные капсулы, они же просто шлюпки, на своих местах отсутствовали.

Огромные створки палубных лифтов были распахнуты настежь.

Вдоль борта горел пунктир красных аварийных габаритов, которые в бою включать совершенно незачем: демаскировка.

— Мы атакуем «Виштаспу»? — спросил я у контр-адмирала.

— Как видите.

— Но зачем? Авианосец явно утратил боевую ценность!

Доллежаль оторвался от панорамного экрана и посмотрел на меня.

— Вы знаете, что такое мизерикорд?

— Мизерикорд?.. М-м-м, нет.

— Кинжал милосердия. С его помощью благородные рыцари добивали поверженных противников. Мы, благородные рыцари Х-матрицы, исповедуем ту же этику. Раненых — добивают.

«Хороша этика», — подумал я.

Но тут же сообразил, что хороша.

Если на «Виштаспе» еще остались люди, спасения им ждать неоткуда. Умереть от удушья либо окоченеть — вот и вся свобода выбора. Отважные уже застрелились. Малодушные медлят. Прекратить их агонию — дело чести для нас.

Кинжал милосердия вошел точно в середину борта «Виштаспы».

Серия взрывов вспучила полетную палубу и раскрыла борт на полдлины корабля. Надстройка пыхнула прозрачными лепестками пламени. Из отворов катапультных погребов ударили гейзеры обломков.

Вот и все, что глаз успел ухватить при свете испепеляющих силумитовых вспышек. Цепочки аварийных габаритов погасли. Останки авианосца, покрытые космическим камуфляжем, погрузились в небытие, полностью слившись с чернотой глухого космоса.

И только фраваха'р — золоченый крылатый диск, символ Ахура-Мазды, — сорванный с носовой оконечности волной деформаций, плыл в пустоте степенно и величаво. Крохотная золотая пылинка, символ Солнца, бесценная находка для ксеноархеологов неродившихся еще цивилизаций, которые придут в Галактику через миллиард лет после этой войны...

Покончив с «Виштаспой», командир отдал приказ:

— По местам стоять! Боевой разворот влево сто! Самый полный!

Офицеры немедленно схватились за никелированные ручки, выпиравшие на центральном посту из всех стоек. А что я — не офицер? Или дурак? Я тоже схватился.

Очень вовремя: неодолимая сила оторвала мои ноги от пола, потащила назад.

Правая переборка по всем признакам вознамерилась стать полом. Поверьте: лучше, куда лучше невесомость, чем поворот результирующего вектора сил градусов этак на шестьдесят. Ну да ничего не попишешь: боевой разворот — крутая штука.

Остальным приходилось не легче.

Кто-то крикнул:

— Эх, с ветерком катаешь, Минглиев!

На пол полетели неосмотрительно оставленные стаканы чая. Штурмана окатило от пупа до пяток.

— Енот твою мать, Беликов, у тебя что, державки нет?!

— Потише, мой-то стакан вот он. А твой? Твой где, сын звезды?

Офицеры заржали. Вообще они там, на «Ксенофонте», по этой части были легки на подъем. Чуть что — сразу «га-га-га».

Валентин Олегович не спешил окоротить балагуров. Все мгновенно унялись сами, при первых звуках его голоса.

— Торпедный, доклад по второй цели!

— Входит в створ через восемь секунд!

— Шахты двенадцать — шестнадцать, товсь!

— Есть товсь!

— Отсчет!

— Шесть... четыре... два... один...

— Седьмая — шестнадцатая... пуск!

Второй жертвой стал «Хварэна», принимавший в это время флуггерное топливо и боеприпасы с транспорта снабжения. Если «Виштаспу» наш крейсер расстрелял по сути в упор, то «Хварэну» пришлось бить с большей дистанции и с невыгодного ракурса.

Зато и выпустили мы целых десять торпед в одном залпе.

За обоих — «Хварэну» и транспорт — я был совершенно спокоен. Не уйдут!

Крейсер вернулся в граничный слой Х-матрицы, оставив с носом клонские фрегаты.

Меня сильно тошнило, но я героически терпел.

В центральном отсеке раскупорили дюжину бутылок «Абрау-Дюрсо» и выпили за скорейшее прибытие экипажа «Хварэны» в ведомство Вельзевула.

Когда «Ксенофонт» явился на рандеву со своими собратьями, мне велели убираться из центрального отсека и идти отдыхать.

— Я не хочу отдыхать, товарищ контр-адмирал! Ведь «Ксенофонт» — авианесущий крейсер! А я — пилот! Я желаю принять участие в следующей фазе операции! Вместе с «Орланами»!

— А я не желаю об этом даже слышать! — грозно сдвинув брови, ответил Доллежаль. — Кого мы награждать будем, если с вами вдруг что?

— Меркулова! — выпалил я.

— Еще одно слово, лейтенант, — Доллежаль неожиданно не на шутку разозлился, — и действительно до награждения доживет только Меркулов!

Филипп из-за спины контр-адмирала знаками показал, чтобы я не перечил.

Я и не думал.

А подумал я о том, какая же лейтенант Пушкин, в сущности, свинья. Сдал Меркулова мясникам в белых халатах — и сразу же о чем позабыл, как и не было его вовсе.

Но нет, я не из тех, кто друзей под капельницей бросает! Я тихонечко увел полбутылки «Абрау-Дюрсо» и, не прощаясь, пошел из центрального отсека в корму.

В следующей выгородке сидели пилоты-навигаторы: катающий с ветерком Минглиев и его дублер, Зальцбрудер.

Меня они не заметили, и я бы спокойно пошел себе дальше, если бы не сигнал «Внимание!» внутрикорабельной трансляции. Словно тяжелый газ, командирский голос спускался из-под подволока и растекался по отсекам, проникал во все закоулки, во все, как говорили на «Ксенофонте», шхеры. Я замер.

— Слушать в отсеках!.. Только что принята шифровка от флагмана. Зачитываю.

«Всему личному составу Главного Ударного Флота.

Связь с адмиралом Пантелеевым восстановлена. Анализ результатов нашей атаки и шифрограмма от главкома свидетельствуют, что противнику нанесено сокрушительное поражение.

Девять ударных авианосцев противника уничтожены в космосе. Еще два авианосца в результате полученных повреждений сошли с орбиты, обгорели в атмосфере и взорвались. Также уничтожено до пятнадцати других вымпелов противника, в том числе линкор и семь фрегатов. Флот Конкордии полностью дезорганизован. Часть боеспособных кораблей беспорядочно отступила через Х-матрицу.

В Городе Полковников десантные части врага продолжают оказывать сопротивление, сражаясь с упорством обреченных. Но теперь, когда вместе с авианосцами погибли сотни флуггеров, а оставшиеся машины лишились базирования, нами возвращено господство в воздухе и околопланетном пространстве.

Победа наша близка, полный разгром врага неизбежен.

Подпись: адмирал Н.Т. Иноземцев».

Глава 6

ИКРА ИЗ КРЫС

Март, 2622 г.

Лавовый полуостров

Планета Фелиция, система Львиного Зева

Подходил к концу второй месяц вынужденных каникул инженера Роланда Эстерсона и Полины Пушкиной на Лавовом полуострове.

Подходила к концу и солнечная зима. Эстерсон с затаенной надеждой ожидал: вот сейчас, вместе с весенним теплом, придут перемены и начнется новая жизнь. Более похожая на человеческую, чем та, которую они вели.

Однако шли дни — одинаковые, серо-зеленые, зябкие. Проползали ночи — ветреные, черные, как сажа. И ничего не менялось.

Даже температура воздуха.

Плюс двенадцать днем.

Плюс девять ночью.

Ни один пилот больше не садился на лавовое плато. Ни одного сражения не наблюдали Полина и Эстерсон в небесах над заливом Бабушкин Башмак. И если бы не вертолеты, чей далекий стрекот изредка означивал присутствие Великой Конкордии на планете Фелиция, можно было бы подумать, что война закончилась...

Нет, Эстерсон не жаловался на судьбу. В конце концов, с ним была Полина, чье общество никогда ему не докучало и от одного присутствия которой на душе у него становилось теплее. С другой стороны, именно из-за Полины вязкое болото малоустроенных лесных будней, в котором они сообща погрязли, так сильно угнетало инженера. «Она не заслуживает такой скотской жизни!» — твердил Эстерсон, отправляясь на очередную вылазку за съестным.

— Ну вот, а ты говорил, что война продлится недолго... — вздыхала Полина.

— Бойся Бога! Два месяца — это время маленький!

— Не бойся, а «побойся». Это раз. И, кстати, чтобы все на свете осточертело, двух месяцев вполне достаточно. Это два.

— Пессимизм — нельзя. Пессимизм — вонять! — парировал Эстерсон.

— И чем же он вонять? — изо всех сил сдерживаясь, чтобы не расхохотаться, спрашивала Полина.

— Вонять козлиный дерьмо!

Да-да, как и опасался Эстерсон, у электронного переводчика «Сигурд», стараниями которого он коммуницировал с Полиной с первого дня их знакомства, сдохли батарейки. Пришлось Эстерсону учить русский. В свою очередь, снизойти к шведскому Полина отказалась наотрез, сославшись на роковое отсутствие способностей к языкам, а на самом деле — из лени.

К середине марта Эстерсон изрядно продвинулся в этом трудном деле. Хотя и не настолько, чтобы читать в оригинале Набокова или Фета. Впрочем, на то, чтобы в шутку препираться с Полиной, его словарного запаса вполне хватало.

Уроки русского сильно скрашивали жизнь обоим. Полина поминутно взрывалась хохотом, умиляясь каждому выверту в артикуляции инженера. А Эстерсон получал невероятное удовольствие, прислушиваясь к скрипу своих заржавленных мозгов, просчитывающих головоломные спряжения русских глаголов.

Трагикомизм положения состоял еще и в том, что уроки русского осуществлялись через немецкий, который был единственным общим языком для Эстерсона и Полины. Оба знали немецкий посредственно, у обоих он ассоциировался со средней школой, а значит — с зевотой и розгами.

Но выхода не было. Ведь если русское слово «дерево» можно было объяснить ученику и не зная немецкого эквивалента, просто указав на ближайшую пурику, то вот с абстрактными понятиями вроде «красота» или «благочестие» было сложнее...

Лишь одно в уроках русского печалило Эстерсона. А именно то, что ими нельзя заполнить весь день.

Уже на третий час инженер начинал засекаться, путать слова и, как выражалась Полина, «тупить». А Полина, надорвав от смеха живот, чувствовала усталость и отправлялась «полежать». В такие минуты Эстерсон старался не думать о том, как сильно Полина ослабела, исхудала и осунулась.

Впрочем, кто угодно осунулся бы с таким рационом.

Консервированные ананасы и фасоль с мясом — их Эстерсон и Полина прихватили во время своего поспешного бегства с биостанции «Лазурный берег» — были уже месяц как съедены.

От пурики — плодов тех самых опуров, что в изобилии росли поблизости от их землянки — Полину и Эстерсона нефигурально тошнило. А пирамидозуб, которого Эстерсон с энтузиазмом таскал на удочку еще совсем недавно, как назло перестал ловиться. Ну просто совсем. Словно бы вымер.

— И что тут удивительного? К концу зимы они уходят на север, у них период спаривания, — пояснила Полина, в силу своей профессии сведущая в повадках всякой морской твари.

— Надо было отложить, — мрачно отвечал Эстерсон.

— Что отложить?

— Спаривание.

— Такие вещи умеют «откладывать» только хомо сапиенсы. Исчезновение пирамидозубов из прибрежных вод было в глазах Эстерсона особенно подлым ударом судьбы. Ведь они являлись единственным продуктом питания (кроме галет — но они выдавались теперь по две штуки на день!), который Полина, оказавшаяся чрезвычайно разборчивой, ела с удовольствием.

Ha какие только ухищрения Эстерсон ни шел, чтобы накормить свою подругу! Однажды на самой дальней оконечности полуострова ему посчастливилось найти куст c подвяленными солнцем, суховатыми ягодами круш. Терпким, чуть горьковатым вареньем из этих ягод, отдаленно напоминавших вишни, были забиты все кладовые биостанции. Ободрав руки о шипастые ветви, Эстерсон все же набрал полные карманы ягод и с видом победителя явился к Полине. Однако та есть круш наотрез отказалась.

— Терпеть не могу кислятину!

— Но они спелые!

— Все равно не буду! Вот если бы с сахаром...

— А я буду! — отвечал Эстерсон, жизнерадостно давясь своей добычей. Хотя астроботаник была права — ягоды были не слаще барбариса, — он надеялся, что его пример Полину воодушевит. — Очень, очень вкусный!

— Тебе и змеи вкусные, — фыркала Полина и, мученически вздыхая, добавляла: — Вот сейчас бы картошечки вареной... С укропом... Ее как раз выкапывать пора... А эти клоны уродские небось и выкопать не догадаются...

В таких случаях Эстерсон обычно умолкал и отходил подальше. Ему было неловко. В отличие от Полины он похудел совсем чуть-чуть. Может быть, килограмма на два. Как ни странно, зверский голод, который сопровождал его с первых часов на Лавовом полуострове, он научился с горем пополам утолять.

Помимо пурики, инженер с удовольствием поедал гусениц местной красавицы бабочки (крылья белые, испод — перламутровый), упитанных, неповоротливых змей (правда, предварительно их проварив), ягоды круш, а также неоперившихся птенцов — выпадышей из неряшливых высоких гнезд птицы, чем-то похожей на удода.

Птенцов этого фелицианского как-бы-удода Эстерсон держал за главный лесной деликатес. Нанижешь на прут пять-шесть выпотрошенных тушек, поджаришь над костром — и готов отменный, нежный шашлык!

Эстерсон знал: если ночью дует сильный северный ветер (а таких ночей было немало), с утра можно смело отправляться за свежей, розовенькой, беспомощно трепыхающейся в траве добычей. Но главное — никого не надо убивать. Почти не надо.

Но Полина от птенцового шашлыка отказывалась наотрез.

— Когда мне будет совсем невмоготу, я пойду на биостанцию и сдамся клонам. Пусть отправляют меня в свой проклятый концлагерь. А покуда у меня есть силы, я эту гадость есть не буду!

— Ну Полина...

— Никаких «ну»! Как говаривал мой муж Андрей, «у каждой шлюхи есть свои принципы»!

Эстерсон пристыженно опускал голову. В такие минуты он чувствовал себя чем-то средним между людоедом и пожирателем падали. Он стеснялся своей невесть откуда взявшейся неприхотливости.

И все же исключать птенцов из меню Эстерсон не собирался — ему очень не хотелось в лагерь для интернированных лиц. Все, что он мог сделать, — это регулярно отдавать свою порцию галет Полине.

Впрочем, нет. Было и еще кое-что. Однажды Эстерсон совершил настоящий подвиг — предпринял вылазку за картошкой.

Безлунной ночью, когда Полина сладко спала, зарывшись головой в подушку, он самостоятельно забрался в скаф и доплыл до биостанции. Там, по-кошачьи таясь, он выбрался из воды и проник в огород, который во дни мира пестовала тогда еще одинокая Полина.

На биостанции — как выяснили Эстерсон с Полиной посредством наблюдений в бинокль — теперь размещался дозор из нескольких солдат. Чем конкретно дозор занимался, сказать было трудно. Но в том, что солдаты там присутствуют, — сомневаться не приходилось.

Конструктор забрался на огород через дыру в заборе и выкопал при помощи ножа четыре сухих картофельных куста. Собрал клубни-недомерки в пластиковый мешок, отер холодный пот с расчерченного морщинами лба. Однако стоило Эстерсону приняться за пятый куст, как наконец-то сработал датчик движения — отнюдь не первый из тех, в чей сенсорный радиус инженер попал с начала своей авантюры. Сигнализация была дряхлой и своим паспортным данным давно уже не отвечала.

Сразу же раскричалась сирена.

В домике, где когда-то жила Полина, а теперь квартировали сыны Великой Конкордии, зажегся свет. Эстерсону ничего не оставалось, как улепетывать во все лопатки к океану...

Конечно, клоны не ожидали вторжения. И сигнализацию поставили просто потому, что «так положено».

А вот будь они малость порасторопнее — Эстерсону не поздоровилось бы.

Да и от Полины — конечно, уже после растроганных слез — он получил темпераментную взбучку. Пришлось пообещать, что картофельные вылазки больше не повторятся...

Непонятно, чем кончилась бы эта робинзонада для худышки Полины, если бы через три недели после вынужденной посадки пилота Николая к землянке робинзонов не приблудилась... коза!

Да-да, настоящая коза. Длинношерстая, голодная и шустрая.

Ее призывное блеяние Эстерсон и Полина услышали однажды утром в ближних кустах. Вскоре в ветвях засквозило нечто белое, еще минута — и показалась бородатая морда животного. Вредные глаза смотрели на людей с любопытством.

— Роло, прошу тебя, прогони эту гадину! — капризно сказала Полина.

— Нет опасности! — авторитетно заметил Эстерсон.

— Все равно я коз ненавижу! Когда я была маленькая, одна такая козюля в зоопарке чуть не откусила мне полпальца!

— Но ты уже не маленькая!

Откуда взялась коза, оставалось только догадываться. На Фелиции дикие козы не водились. Тем более для дикарки коза выглядела слишком ухоженной — ее белая шерсть была не грязнее волос Полины и Эстерсона.

— Я думаю, она появляться из Вайсберг, — предположил Эстерсон.

— Невероятно. Во-первых, это чертовски далеко. А во-вторых, в консульстве сроду не держали никого, кроме такс и кошек! Когда я представляю себе консула Вильгельма Штраубе — в прошлом пресс-секретаря Венской оперы, уволенного по подозрению в педофилии, — который вычесывает гребешком козу, мне становится ужасно смешно!

— Тогда ее привезти клоны!

— Вот это ближе к истине. Хотели из нее сделать ритуально чистую отбивную, но она, почуяв, какая судьба ее ждет, перегрызла веревку и сбежала!

— Если бы я работал в ведомстве пропаганды, я дал бы передовице название «Общества клонов не выносят даже козы...» — Последнюю фразу Эстерсон произнес на немецком, не в силах больше бороться с неподатливыми русскими окончаниями.

Полина заливисто расхохоталась. Эстерсон тоже загоготал — хрипло и взрывчато, как всегда. Коза же наблюдала за дискуссией из кустов. Судя по всему, она была привычна к звукам человеческой речи.

— Не нужно ее прогонять. Нужно оставить.

— Это еще зачем?

— Еда!

— Еда?! Но я не позволю тебе укокошить бедное животное!

— Зачем кокошить? Ее нужно... м-м... — Эстерсон нахмурился, подбирая нужное слово, но ни в русском, ни в немецком отделах его памяти нужного не сыскалось. Однако инженер все же нашелся и изобразил жестом попеременное потягивание воображаемых сосков.

— Доить? — наконец-то догадалась Полина. — Melken?

— Да!

— А ты уверен, что это самка?

— А кто еще?

— Молодой козлик, самец.

— Нет. Пока нет, — покраснел Эстерсон.

Однако им повезло. Коза действительно оказалась самкой с внушительным розовым выменем, которое давало литр-полтора отменного сладкого молока каждый день.

Козу было решено назвать Беатриче. Имя предложил Эстерсон — любитель итальянской классики.

— Тогда уже Бе-е-еатриче, — заметила Полина. — Только доить ее сам будешь. Потому что я боюсь!

Беатриче принесла не только калории, но и новые развлечения. Они часами наблюдали за животным, во что бы то ни стало стремящимся занять наивысшую точку пространства. В своем стремлении ввысь Беатриче забиралась даже на низкие развилки некоторых деревьев. При этом смотрелась она настолько комично, что не улыбнуться было невозможно!

— Смотрите, дети, это белочка! — голосом воспитательницы комментировала Полина, указывая на Беатриче, которая поедала перезревшую пурику, уверенно стоя на ветке в трех метрах от земли.

Да, коза оказалась весьма прожорливой. В первые же дни она схарчила траву вокруг полянки, где трапезничали Эстерсон и Полина. Затем уничтожила все молодые побеги на деревьях и кустах. И принялась за только что выстиранную в роднике футболку Полины...

— Твоя коза мне уже вот где стоит! — в сердцах воскликнула Полина, выразительно перерубив ребром ладони свою длинную сильную шею под самым подбородком.

— Молоко — хорошо, значит, и коза — хорошо, — возразил рассудительный Эстерсон.

— Нормальная коза должна пастись!

Конструктор нескромно просиял.

Слово «пастись» он выучил только утром и невероятно этим гордился. Нужно сказать, появление Беатриче внесло новую струю в их занятия русским. Например, Эстерсон без запинки шпарил наизусть детские стишки вроде «Идет коза рогатая» и «Жил-был у бабушки серенький козлик».

— Пусть пасется где-нибудь в другом месте! Скоро она сожрет столько травы и листьев, что нашей маскировке — капут! Наше место начнет подозрительно выглядеть с воздуха!

— И что мне теперь делать? — спросил Эстерсон, напирая на «теперь».

— Как это — что? Уводить ее подальше и пасти! Ты разве не знаешь, что животных нужно пасти?!

— А почему ее должен пасти я, а не ты? Или хотя бы по очереди?

— Ты разве забыл, что я ее боюсь?

— Возможно, я тоже ее боюсь!

— Не боишься! Не надо врать! Вы с ней вчера разве что не целовались! Я все видела!

— Все равно не понимаю — почему я?

— Лучше я сделаю что-нибудь другое. Тоже полезное!

— Например, что?

— Например, почитаю! — С этими словами Полина встала с пенька и, тряхнув своими красивыми волосами, поступью особы королевской крови отправилась в землянку.

Эстерсону оставалось только издать сдавленный вопль отчаяния. В иные минуты он искренне сочувствовал первому мужу Полины, погибшему Андрею. Столько лет терпеть эту капризную дамочку, которая думает только о себе и считает, что это в норме вещей! Это же чокнуться можно в самом деле! Да что она о себе возомнила?

Но проходила минута, и Эстерсон начинал осознавать, что его жалобы притворны. И что он отдал бы десять лет своей скучной конструкторской жизни за то, чтобы прожить с Полиной хотя бы один год из тех, что был прожит ею с Андреем.

Именно так — один к десяти.

А по ночам, когда они лежали с Полиной, крепко обнявшись, в земляной утробе их временного жилища и вслушивались в далекий рокот тяжелых океанских вод, Эстерсон был готов поклясться — двадцать лет жизни за лишний год с Полиной он тоже отдал бы, еще как.

Потом приходил рассвет. Он окрашивал дыру входа санги-новым светом, набухал щебетом птиц, блеянием Беатриче, шорохом кожистой листвы. И Эстерсон неохотно выползал из-под одеяла, бывшего некогда спальным мешком, чтобы отправиться пасти козу.

Лучшим пастбищем в округе была признана могила инженера Станислава Песа. Как-то раз, сидя на могильном холмике с сигаретой в руках (теперь он курил две сигареты в день, а окурки отдавал Беатриче, которая приходила от них в восторг), Эстерсон подумал вот о чем: «Если бы год назад мне сказали, что пройдет совсем немного времени и я буду пасти козу в джунглях «условно обитаемой» планеты Фелиция, я бы еще, наверное, поверил. Но вот в то, что я при этом буду до слез счастлив, — в это не поверил бы никогда!»

Не успел Эстерсон освоиться с ролью пастуха, как зарядили дожди — долгие и холодные.

Эстерсон и Полина почти не покидали землянки. Беатриче жалобно блеяла, привязанная снаружи — навес, который соорудил для нее Эстерсон, почти не защищал животное от воды. Коза стояла по колено в буро-коричневой грязи, превратившись из белой длинноволосой красавицы в грязную глазастую ведьму. На третий день потопа растаяло даже ледяное сердце Полины — Беатриче пригласили под крышу.

— С ней даже лучше, — признала Полина. — Теплее. Еще бы отмыть ее от грязи, ну хотя бы чуточку!

С дождями настроение у Полины стало и вовсе отвратительным. Она больше не огрызалась. Не язвила. Не капризничала. Отказывалась учить Эстерсона глупым русским стишкам. Выходила только по нужде. Остальное же время проводила полулежа, натянув до подбородка одеяло и уставившись на фотографию группы Валаамского, повешенную сбоку от входа.

Поначалу Эстерсон пытался развлекать подругу. Но затем решил предоставить ее депрессии полную свободу маневра. Ведь должны же быть какие-то защитные реакции у психики человека? Может быть, для Полины так лучше?

Бывало, за весь день Полина не говорила Эстерсону ни одной фразы. А однажды сказала за день всего одну. Зато такую, что Эстерсон был уверен: он будет помнить ее столько, сколько будет жив.

— Если бы существовала гарантия, что, если мы сдадимся клонам, они разрешат нам в лагере быть вместе, я бы уже согласилась сдаться... А так, я боюсь, они нас рассадят. В разные клетки. Как морских свинок... По-моему, лучше умереть, чем это.

Эстерсон был тронут до глубины души — ведь так уж получилось что «о чувствах» они до сих пор ни разу не говорили. Он обнял Полину и крепко прижал к себе.

Вскоре Эстерсон решил сменить тактику. Тот факт, что Полина с ним не говорит, совершенно не означает, что он тоже должен молчать — так решил инженер. И он начал вслух рассуждать. О ходе войны, о движении туч, о разведении коз в неволе.

— Я так много думал в своей жизни, что обязательно должен написать об этом книгу, — говорил Эстерсон, осторожно проводя ладонью по, увы, уже обитаемым кудрям Полины, положившей голову на его колени. — Я так ее и назову — «Книга тысячи думушек». Но, боюсь, это будет неинтересная книга. У интересной книги должно быть другое название...

— Какое же?

— Какое-нибудь яркое. Боевое.

— Ну например?

— Например, «Икра из крыс»!

В этот момент Полина приподнялась на локте и... улыбнулась. Впервые за две недели! Эстерсон улыбнулся ей в ответ. Он почувствовал: серо-черная полоса в их жизни подходит к концу. Но какой полосой сменится эта серо-черная? Розовой? Золотой? Кроваво-красной?

Наутро дождь, шедший почти сутки без перерыва, прекратился.

Выбравшиеся из своей вонючей норы, Полина и Эстерсон с наслаждением подставили грязные тела весеннему солнцу.

Беатриче принялась пожирать молодые побеги. На листьях многоцветно сияли бриллианты дождевых капель.

Но на этом радости нового дня не окончились. Вскоре на поляне появился их старый знакомец сирх Качхид.

Прямоходящий кот с гребнем-стабилизатором на спине и летательными перепонками между лапами выглядел довольным. Эстерсону ничего не оставалось, как вновь пожалеть о смерти своего переводчика «Сигурд». Ведь временами Качхид говорил презабавные вещи!

Одно утешало: Полина с горем пополам умела обходиться в разговорах с сирхами без электронных костылей.

— Так вот вы где, влюбленные бесцветики! — проворковал Качхид и шерсть-хамелеон на его забавной морде приобрела оттенок топленого молока. Насколько успел выучить Эстерсон, эта цветовая гамма отвечала чувству морального удовлетворения. — Вы покинули свой дом и предались аскезе? Вы искали здесь путь к Скрытой Каче?

— Вовсе нет! Мы прятались от однолицых бесцветиков. От тех, которые вырубили ваши деревья!

— А почему вы спрятались так близко от своего дома?

— Мы подумали, что именно из-за близости этого места к нашему дому здесь нас не будут искать! — объяснила Полина.

— Это очень мудро! Труднее всего найти то, что рядом! — горячо откликнулся Качхид и принял ораторскую позу. Эстерсону сразу стало ясно, что сейчас сирх будет говорить о главном. — То же самое и со Скрытой Качей, говорю я влюбленным бесцветикам! Когда ты начинаешь ее искать, кажется, что она спрятана глубоко в Море Морей, в Пещере Пещер, куда бедному сирху нет пути... Ты чувствуешь, что ее охраняют кровожадные дварвы! Что она далека! Недоступна! Но когда ты ищешь достаточно долго, ты догадываешься, что Скрытая Кача прячется вовсе не в Море Морей, где дварвы, а в Лесу Лесов. И туда можно дойти, если идти четыреста сорок четыре дня без отдыха... А когда ты проходишь весь путь до Леса Лесов, ты понимаешь, что Скрытая Кача никогда нигде не пряталась. А сидела у тебя за спиной, пока ты ходил...

— Я вижу, ты далеко продвинулся на своем духовном пути, Качхид! — с одобрением отозвалась Полина. Эстерсон в очередной раз отметил, что в общении с сирхами Полина всегда предстает в своей лучшей ипостаси — деликатной, ласковой, понимающей. И куда только деваются ее извечное критиканство и коленца!

— Далеко продвинулся? Нет, не далеко! Я еще в пути! Мне осталось идти триста сорок три дня, хотя ноги мои уже потеряли силы... — Качхид, иллюстрируя свои слова, опустил лапки, сгорбился и словно бы привял. Его мордочка приобрела розово-серый цвет, свидетельствуя о досаде.

— Но я уверена, что ты дойдешь! И найдешь свою Скрытую Качу! — заверила сирха Полина.

— Я тоже в этом уверен! Иначе я не пришел бы к вам слушать музыку! — Сирх на глазах приободрился. — И я послушал бы ее! Но та штука, где прячется твоя музыка, оказалась дохлой, как дварв, выброшенный волной на берег!

— Ты хочешь сказать, что ты был на биостанции? — переспросила ошарашенная Полина. — На «Лазурном берегу»?

— Я был там! Но тебя и твоего друга-бесцветика там не нашел. Музыки тоже. Музыка умерла...

— А как же... однолицые бесцветики?— продолжала расспросы Полина. Однолицыми бесцветиками сирх величал клонов потому, что, на взгляд сирха, солдаты-демы были практически неразличимы. — Разве они разрешают заходить в мой дом? Они не мешали тебе искать музыку?

— Там не было однолицых бесцветиков! Там было пусто и мокро. Как будто дварвы съели всех!

— То есть ты хочешь сказать, что на биостанции и сейчас нет ни одного бесцветика? Вообще ни одного?

— Раньше ты думала быстрее, добрая Полина, — сказал Качхид с досадой. — Сама реши, почему именно в твоем доме должны быть однолицые бесцветики, когда их нет уже нигде?

— Как это — «нигде»?

— Остались только бесцветики в вашей далекой деревне...

— Вайсберг?

— Да. Но это — хорошие бесцветики! — объяснил Качхид.

— А куда же делись однолицые бесцветики? Их уничтожили другие бесцветики? Со звезд?

— Я не знаю точно. Я был вдали от скверны, искал Скрытую Качу... Но я знаю — был барарум! И еще много раз барарум-рарум! Огонь среди воды! Очень красиво! А потом однолицые бесцветики пропали. Мой народ радуется и ест качу!

Полина повернула к Эстерсону свое чумазое лицо и прошептала:

— Роло, по-моему, клоны того... пропали! По крайней мере на нашей станции их уже нет!

— Ты уверена?

— Не уверена... Качхид, конечно, изрядный фантазер... Но не до такой же степени!

— Сейчас я возьму бинокль и все узнаю! — Эстерсон бросился к берегу проверять.

Через два часа он возвратился к землянке. Его распирало ликование. Он как следует осмотрел окрестности с верхушки самого высокого опура в округе. И не обнаружил ни одной клонской машины. Ни одного клона. Даже конкордианский флаг, гордо реявший на биостанции «Лазурный берег» всю зиму, был приспущен. Неужели войне конец?!

— Пока шел дождь, мы пропустили самое интересное, — сообщил Эстерсон. — Похоже, клоны действительно исчезли. Можно возвращаться!

— Тогда идемте же! Скорее! — Полина по-девчачьи подпрыгнула на месте. Ее глаза сияли. Куда только подевалась вчерашняя мрачная мегера!

— Мы идем слушать музыку, Качхид! Мы идем домой! Пока Полина, восторженно вскрикивая, собирала их жалкие пожитки, а Качхид рассуждал о коварстве и жадности однолицых бесцветиков, призывая на их головы всевозможные кары («пожри их дварв!», «придави их гора!», «пусть дварвы катают их головы по дну моря!»), Эстерсон был поглощен более насущными рассуждениями. А именно: поместятся ли Качхид и Беатриче в скаф вместе с ними или же придется совершить для них персональный рейс? А еще он думал о том, что в подвале биостанции наверняка уцелела пыльная бутылка бургундского, пьяной горечью которого они с Полиной отпразднуют свое возвращение в тревожный мир людей.

Глава 7

ДВА ПУШКИНА

Март, 2622 г.

Город Полковников

Планета С-801-7, 'система С-801

— Ну вот, бриллиантовая моя. Теперь ты почти свободна, — сказала Тане медсестра Галина Марковна, целеустремленная грудастая женщина лет пятидесяти. Она открыла дверь возле окошка регистратуры и передала Тане пластиковый кулек с ее немногочисленными, на совесть простерилизованными вещами.

С кулька улыбался румяный снеговик с ведром на голове и морковью вместо носа. На переднем плане поблескивали розовым глиттером елочные шары. Внизу извивалась псевдорукописная надпись «С Новым годом!».

Когда-то в этом, чудом пережившем все катастрофы, кульке лежал свитер из некрашеной шерсти мафлингов — его прислали Тане родители. В качестве подарка на Новый, 2622 год. И теперь Тане казалось, что этот Новый год (который они встретили на базе Альта-Кемадо) остался где-то в прошлой жизни. А 23 февраля и 8 марта она вообще не праздновала. Что называется, «обстановка не располагала».

— Спасибо, — пробормотала Таня и зачем-то открыла кулек. Там лежали: синие бермуды Оленьки Белой с заплатой на самом заду (оттого-то покойница и оставила их на планетолете, что порвала и носить больше не собиралась), телесного цвета хлопчатобумажные трусики (собственность Тани), футболка с надписью «Пахтакор — чемпион» (это Нарзоева), кроссовки и голубая «снежинка» Эль-Сида. Рассматривая затесавшиеся в компанию мужские носки сорок пятого размера (следствие военной неразберихи), Таня побрела к выходу из госпиталя. Снаружи тянуло холодом, чужбиной. В просторном застекленном холле курили солдаты в длиннополых шинелях.

— Голубушка моя, ты куда это? — строго спросила медсестра у нее за спиной.

Таня медленно обернулась.

— Но вы же сказали, что я свободна?

— Я сказала «почти свободна», яхонтовая моя. Да хоть сама подумай, куда же ты пойдешь вот так, без кислородной маски, в тапочках и пижаме? На улице-то минус семнадцать!

— Да? Об этом я как-то не подумала.

— А надо было, — укоризненно сказала Галина Марковна. — А о документах ты подумала, золотая моя?

— Нет, не подумала. А что, нужны... какие-то документы?

— Господи, твоя воля! — Медсестра всплеснула руками и артистично закатила глаза. — Да ты что, золотая моя, с Большого Мурома к нам прибыла, что ли?

— Да нет... С Земли... То есть с Екатерины... Хотя нет, прилетела-то я непосредственно с планеты Вешняя. Если выражаться академически добросовестно...

Упоминание «академической добросовестности» насторожило Галину Марковну. Медсестра посмотрела на Таню тяжелым взглядом закоренелого реалиста и изрекла — как бы в сторону:

— По-моему, с успокоительным они переборщили. У девчонки полная дезориентация!

Хотя Таня и впрямь была не в себе, она поняла, что «они» — это доктора, а «девчонка» — это она сама. Таня почувствовала себя неуютно — кому понравится, когда тебя считают невменяемой?

— А какие документы нужны?

— Те, которые я тебе сейчас выписываю, сладенькая моя... Вот карточка на питание в общей гражданской столовой. Запрос на восстановление удостоверения личности... Это — медицинская карта с отметкой о выписке из карантина... Еще направление на проживание... куда же... Господи, все занято... ладно, определяю тебя на «Велико Тырново», как родную... А еще я тебя записываю в очередь на эвакуацию в глубокий тыл, красавица моя... Только ты особенно-то не рассчитывай, недели на две вперед уже все занято... И еще неизвестно, как все дальше обернется... А это тебе билеты... билетики... В качестве поощрения... Чтобы быстрее поправлялась... Четвертый ряд балкона! Хорошие места!

— Какого балкона? Какие... билеты?

— Как это «какие»? — Галина Марковна подняла удивленные глаза на Таню. Они были огромными, как у перепуганной совы.

Таня сразу поняла, что снова сморозила что-то не то. И принялась оправдываться:

— Понимаете, я же месяц пролежала в одиночном боксе. Половину времени — без сознания. Потому что под интенсивной терапией. Химической.

— Ты что, визор там у себя в боксе не смотрела? Канал «Победа»? Или хоть «Первый»?

— Н-нет, я его вообще... не очень-то... смотрю...

— Тогда понятно, — со снисходительным вздохом резюмировала Галина Марковна. И пояснила: — К нам артисты прилетели. С Земли. Труппа Ричарда Пушкина, Симферопольский театр музкомедии! Небось слышала про такую? — поинтересовалась медсестра с прищуром бывалой театралки. — Привезли они не что-нибудь, а мюзикл «С легким паром!».

— Мой любимый!

— Да ведь и мой, яхонтовая моя! Думали играть специально для солдат и офицеров. Но чтобы поднять дух эвакуированных, в штабе военфлота решили, что часть билетов выделят больным и раненым гражданским. Бесплатно! — В глазах медсестры засияла гордость. За родной военфлот. За музкомедию.

— А когда этот спектакль?

— Завтра, яхонтовая моя, — проворковала медсестра. Зажужжал планшет и на стол перед Галиной Марковной выползла многосоставная ламинированная «гармошка» с Таниными документами.

— А что, моим товарищам — ну, тем, с которыми я сюда прибыла, — им тоже такие билеты положены?

— Почем мне знать?.. — недовольно проворчала медсестра. — Может, они вообще уже выписались и на Землю улетели.

— Но у вас же есть техника... Посмотрите, пожалуйста!

— Так уж и быть. Давай фамилии.

Таня назвала Башкирцева, Штейнгольца, Нарзоева и Никиту.

Галина Марковна нахмурила брови и засопела, всем телом подавшись вперед, к монитору.

— Так-так-так... Знаешь что, ясноглазая моя? Придется тебе идти на концерт без кавалеров. Такие товарищи у меня не значатся. Не поступали.

— Не может этого быть!

— Еще как может!

— А может, в других госпиталях?

— В других тоже таких нет. Знаешь, они, наверное, уже из города тю-тю! Не вижу я таких фамилий... В открытых списках,

— Как это «тю-тю»?

— Так!

— Но они не могли... Это не по-товарищески! Предатели! — Таня обиженно сжала кулачки.

— Да ты не нервничай, бриллиантовая моя. Что им сверху сказали, то они и сделали. Ведь война.

— А писем для меня нет?

— Нет.

Таня чувствовала себя ужасно одинокой. Всеми покинутой.

— Знаешь что, ты чем сырость тут разводить, ступай лучше за своей одеждой во-он туда. Затем сразу в «Велико Тырново», заселяться, а там уже и обед. Кормить, разумеется, будут на лайнере.

— На каком... лайнере?

— Господи, да что за несмышленая такая! — взмолилась медсестра. — «Велико Тырново» — это лайнер. Пассажирский. Превращенный в гостиницу. Для временно пребывающих на территории Города Полковников гражданских лиц. То есть для таких, как ты, изумрудная моя!

— А я думаю, отчего название такое знакомое? Я же когда-то с него подругу свою встречала, Любу! А вот еще вопрос... Можно?

— Последний! У меня, между прочим, рабочий день идет!

— Где тут можно купить... ну...

— Презервативы?

— Да нет же, — замотала головой Таня и покраснела.

— Прокладки?

— Да нет, мне сейчас не нужно...

— Тогда что?

— Понимаете... Э-э... Мне бы волосы... Подкрасить. А то корни отросли... Некрасиво...

— Ах это. Да в любом магазине военторга!

— Тут еще и магазины есть?! — удивилась Таня.

— А как же! И парикмахерские. Правда, там сейчас вряд ли волосы красят... Только стригут. Да и то под машинку.

— Да я уж сама как-нибудь справлюсь, — бросила Таня и зашагала туда, где горели красные буквы «Выдача теплой одежды и кислородных масок».

— Эй, да куда же ты, платиновая моя! — закричала ей в спину Галина Марковна. — А документы кто забирать будет? Эх, балда-балда...

Город Полковников произвел на Таню тягостное впечатление.

Стужа. Железо. Военные. Очень много военных.

Искусственные солнца. Искусственное спокойствие на лицах людей. Искусственный юмор в разговорах. И ниагарским водопадом — искусственная бодрость по каналу «Победа».

То, что называется «природой», в Городе Полковников напрочь отсутствовало. Тане говорили, поблизости имеется какое-то озеро. Но как до него добраться? Ведь не на своих же двоих?

Того, что называется «культурой», тоже оказалось негусто. Обнаружив, что библиотека «временно не работает», Таня впала в уныние. Получается, мюзикл «С легким паром» станет единственным культурным мероприятием на две ближайших недели?

Кстати говоря, мюзиклы Таня недолюбливала с раннего детства и «С легким паром!» был ее «любимым» только в том смысле, что его она могла худо-бедно выносить — в отличие от всех этих «Девушек по имени Весна» и прочих «Зюйд-Вестов».

А все потому, что ее мама, Неонила Ланина, была страстной любительницей оных. А до замужества даже увлекалась собиранием автографов. Фотографии и плакаты гламурных полнощеких див и смуглых роковых красавцев времен молодости Неонилы, тогда еще Вяхиревой, с бегущими наискосок кардиограммами дежурных пожеланий и метафизических лозунгов вроде «Любви и счастья! Евдокия Плещеева» или «Искусство вечно! Ростислав Шарипов» все время попадались маленькой Тане на глаза. Они выпрыгивали из ящиков стола, служили закладками в книгах и подмигивали со стен подсобок. Мюзиклы казались Тане несмешными карикатурами на настоящие оперы.

Однако билет на мюзикл «С легким паром» Таня в унитаз не спустила.

Устроившись в каюте лайнера «Велико Тырново» на верхней койке, застеленной покрывалом с национальным болгарским узором — черно-красные геометрические розы, стилизованные женщины в юбках-трапециях, — Таня обесцветила корни волос и облагородила руки неким подобием маникюра. Затем она надела новый джинсовый костюм (чудо! ей удалось снять деньги со своего счета!) и принялась глядеть в потолок. За каковым занятием она и провела остаток дня...

Большую часть следующих суток она провела так же.

— Ты что, в госпитале не належалась, что ли? — пеняла ей Кристина, соседка по каюте, тоже из эвакуированных.

Таня сама не понимала, что с ней случилось. Просто не хотелось вставать. Не хотелось говорить. Даже курить практически не хотелось.

Ей казалось, что села какая-то важная батарейка.

Конечно, исчезновение товарищей ее обескуражило. Но было и еще кое-что. Мечтательная пацифистка Таня задыхалась в атмосфере угрюмых военных приготовлений. А энергичный круговорот военной техники и живой силы, который и составлял основное содержание жизни на Восемьсот Первом парсеке, рождал в ней ощущение собственной тысячепроцентной никчемности.

«Если бы я там, в карантине, умерла, никто бы и не заметил. Подумаешь, одним ксеноархеологом больше, одним — меньше!»

Утром в магазине военторга Таня оказалась рядом с группой молодых пилотов. Устроив пакеты с покупками на мокром полу, она курила «Яву-200» и вовсе не собиралась подслушивать военные тайны. Однако офицеры говорили так громко, что Таня волей-неволей кое-что расслышала.

— ...У меня сорок, у аспидов— шестьдесят! РП меня сразу захватили, хвостовка предупреждает. А фантомов у меня нет, только бак с волокном под левой консолью.

— Фуллерен?

— Диферрофуллерен. А что — это так важно?

— Извини, Роман. Продолжай.

— Да, но самое паскудное: они у себя дома, могут разгоняться хоть до полутора сотен, их потом авианосец подберет. А у меня полторы минуты горячего режима до точки невозврата. То есть предельная моя скорость — сорок пять. Ну, сорок семь.

— О, мужики, погодите! Потом напомните, я вам хохму расскажу, как меня гражданский уму-разуму учил. Насчет предельной скорости.

— Вовик, дай дослушать наконец, а?

— Молчу, молчу.

— И вот я думаю: ну всё, Пришел голубой зверь с ценным мехом! Но как прожить последнюю минуту так, чтобы не было мучительно больно? Вываливаю я тогда все волокно, даю разворот «сто восемьдесят», готовлю к стрельбе пушки и ровно через минуту даю тягу. Угадайте, что было потом?

— Ума большого! Они тебя временно потеряли в фуллереновом облаке. А когда ты начал сбрасывать скорость — облако за счет собственного движения ушло вперед, ты оголился, аспиды оказались близко, и ты их всех сбил.

— Хе, всех сбил. Врать не стану. Успел одного зацепить, прорезал строй и улетел. Но самое в этом деле интересное! Аспиды-то оказались штурмовиками! У них даже ракет КК не было! Думали, я такой идиот, что позволю себя из ТТП расстрелять! Ты представляешь, до чего гады обнаглели? На штурмовиках истребителя гоняют!

— Да, времечко...

— Повезло тебе, Ромка. «Абзу» повалили бы... Так, а что ты, Володя, хотел рассказать?

— А?

— Ну, про гражданского.

— О, точно. История такая. Вызывают в инструктажную, говорят: «Авксентьев, ты у нас самый результативный из молодых. Нам горячо любимый штаб подарок сделал: сплавил съемочную, с «Первого». Дай им интервью. И смотри там, не скромничай, хвастай посильнее. Вся Россия смотреть будет, Европа и Ниппон. Там хотят чудо-богатыря увидеть! Который сегодня Город Полковников отстоит, а завтра будет бомбить Севашту и Хосров. А полутона и всякие там соображения им до лампочки». И вот приводят меня к репортеру. Нормальный такой дядька, на суслика похожий. И вопросы тоже ничего. Он даже чего-то соображал. Вертикальное оперение стабилизатором умел назвать и отличал эскортный авианосец от ударного. И вот попросил он рассказать про самый запомнившийся бой...

— Как оригинально!

— Классика!

— Не, ну понятно, классика. Я рассказываю, руками размахиваю. Вот, говорю, тут группа прикрытия, тут ударная, тут обеспечение, а тут мы. В тени планеты, жмемся к атмосфере, считайте—в засаде. И дает нам «горбатый» групповую цель, и приказывает идти на предельной скорости, иначе прозеваем клонов. А клонов, дескать, тьма-тьмущая,-без нас группе прикрытия голубой зверь с ценным мехом, а за ними бип-бип и ударной.

— А, это тогда, возле Грозного?

— Да. И вот, только я обрисовал картинку, суслик ехидно улыбается и переспрашивает: «На какой, вы сказали, скорости, товарищ?» «На предельной», — говорю. «Но ведь в космосе нет никакой предельной скорости! Там же можно наращивать скорость бесконечно, ничто не мешает!»

Дальше случилось нечто необъяснимое — с точки зрения Тани.

Тот, к которому обращались «Роман» и «Ромка», издал сдавленный хрюкающий звук.

Второй и третий, к которым никак не обращались, синхронно застонали «О-о-о-о, бли-и-и-ин...»

Вовик, рассказчик, смотрел на друзей с победоносным видом. Через секунду Романа прорвало, и он захохотал — оглушительно, звонко, так, что Таня от неожиданности чуть не выронила сигарету. К нему присоединились два безымянных товарища.

Последним в общей хаха-вакханалии принял участие и сам Вовик, приговаривая: «Вот так, мужики... Поучил жену щи варить!.. Какая в космосе предельная скорость?.. Да никакая!.. Воздуха же нет, сопротивления нет!.. Ф-физик...»

Компания смеялась долго, со вкусом.

Сигарета догорела, Таня с облегчением выбросила окурок и ретировалась, при этом сама невесть чему глупо улыбаясь — веселье пилотов передалось и ей.

Разговор молодых офицеров Таню потряс. Очень много странных, непонятных слов! А те слова, которые сами по себе вроде как понятны, складываются в совершенно загадочные фразы!

Выходило, что военные, которых Таня всегда считала чем-то средним между боевыми роботами и акселерированными шимпанзе, тоже имеют свой язык, свои профессиональные знания, свой мир. И этот мир вовсе не такой убогий, каким он представляется при просмотре лент вроде «Товарищ Космос», «Верь мне, Алена» или «Фрегат «Меркурий»! Там, на экране, героическое соперничает с уставным, а в диалогах между «товарищем лейтенантом» и «товарищем старшим лейтенантом» не продохнуть от казенщины и стопудовых банальностей: «Жизнь — сложная штука», «Либо ты их, либо они тебя!» или «Уничтожая врага, помни о том, что ты прав!» В фильме ни один лейтенант не скажет, что ему «приходит голубой зверь с ценным мехом»!

Там, в Городе Полковников, Таня перестала презирать военных. В конце концов, это они спасли жизни ей и ее товарищам, причем дважды.

В Городе Полковников Таня стала военных бояться, как боятся всего, что чуждо, сильно и непознаваемо.

А на следующий день она отправилась в комендатуру и купила облигации оборонного займа на все деньги, оставленные ей в наследство дедушкой.

Свет погас. Оркестр зачал деликатную увертюру. Под соло кларнета тихо разошелся гербастый занавес.

Перед зрителями, заполнившими зал Дома офицеров, предстала ночная улица, освещенная «луной». Беззвучно падал синтетический снег.

Звук тормозов — это такси.

Луч прожектора выхватил из темноты угол многоквартирного дома из панелей — так строили в XX веке — и остановился на табличке «Проспект Вернадского. Дом 125».

Музыка стала громче, по сцене принялся блуждать луч второго прожектора, а зал — зал тихо набухал аплодисментами. С галерки одобрительно засвистели.

Вот сейчас на сцене появится красавчик Женя Лукашин, конечно, подшофе, с первым вокальным номером мюзикла:

Я серьезен,
Ах как серьезен!
А мир курьезен!
Он так курьезен!
Я хирург, а мир — больной.
Я подлечу тебя, мир глупый мой!

И зал встанет. А как иначе? Ведь классика.

Таня никогда не бывала на «С легким паром», но много раз слышала его ударные номера. В частности, эту песню. И следующую, про «ах, баня-баня с веничком, с тобою как с женой». И ту песню, что после следующей, вульгарную, в стиле фолк-диско. А номер «Мне нравится, что вы больны не мной» ее даже трогал...

Таня поерзала в своем кресле, ожидая, когда же что-то начнет происходить.

Ну наконец-то! Вот он, Женя Лукашин, упитанный двухметровый блондин, довольно неуклюже изображающий состояние алкогольного опьянения.

Стоило появиться герою, как дом раскрылся, подобно платяному шкафу. Женя Лукашин стал подниматься по лестнице (она была в этом шкафу вместо вещей) в квартиру, которую по сюжету считал своей, не прекращая при этом голосить.

Медсестра Галина Марковна не обманула Таню. Билеты и впрямь оказались неплохими. С четвертого ряда балкона все было отлично видно и слышно.

Да что говорить, билеты были просто идеальными! Если бы не одно обстоятельство: балкон почти полностью оккупировали молоденькие солдаты. Солдаты беспрерывно шептались, пихались, сквернословили и со свойственной неприкаянной молодости непосредственностью комментировали происходящее на сцене.

— Видал, Борька, что водка без детоксина с людьми делает? То ли еще будет! — заметил ломкий голос за Таниной спиной, когда Женя Лукашин комически споткнулся о коврик и растянулся посреди квартиры (второй уровень сцены, куда привела Лукашина лестница, бесшумно выдвинулся вперед и опустился вниз, стены дома растворились в темноте, снег прекратился).

— А я тебе про что? Водка — зло! Наш девиз — ни грамма в рот, ни сантиметра в жопу!

— Ага, вот такой у нас режим — набухались и лежим! — сказал солдат, когда Женя Лукашин в очередной раз упал.

А когда на пороге квартиры появилась Возлюбленная Главного Героя, сопрано с длинными голубыми волосами (разумеется, парик), потрясая украшенной дождиком сосновой веткой в руках, и запела «Что-то случится, я чувствую, что-то случится! Может, счастье любви вновь ко мне в этот день возвратится?», солдат просто прорвало:

— Вот это краля, я понимаю!

— А что, я бы с такой пошел!

— Губа не дура! Я бы с такой вообще каждый день ходил!

— Да ты не знаешь этих актрис, Петрусь. Они мужиками не интересуются! Они все лесбиянки!

— Лесбиянки, товарищ Прокопенко, это пережиток тендерного неравенства прошлого, в настоящее время характерный преимущественно для Атлантической Директории. Читайте энциклопедию!

— Да ты в женском общежитии хоть раз был, энциклопедист хренов?

И так далее...

К концу первого действия (всего их было три) Таня твердо решила, что пересядет. К счастью, свободных мест в зале было изрядно, особенно в партере.

Но почему артисты, прибывшие с Земли, поют и танцуют перед полупустым залом? Где табуретки в проходах и безбилетные на люстрах? Где все то, что называется радостным словом «аншлаг»?

Над этой загадкой Таня тоже ломала голову. В самом деле, если спектакль труппы Ричарда Пушкина — это такое эпохальное для Города Полковников событие, что о нем захлебывающимся от восторга голосом говорит даже медсестра в регистратуре, то где же успех, почему хлопают так сдержанно, почему люди не пришли? Неужели военные настолько поглощены своими загадочными военными делами, что не в состоянии выделить три часа на музкомедию? Им что, свободное время вообще не полагается? Как роботам?

О том, что творится в космосе вокруг планеты, на ее поверхности и под ней, Таня даже не подозревала.

В нескольких миллионах километров от С-801-7 авианосные группы «Буран», «Циклон» и «Шторм» поднимали флуггеры радарного дозора. Гвардии лейтенант Александр Пушкин отбарабанил на выдохе: «Здесь Лепаж. Системы норма. К взлету готов».

На кораблях конкордианской Группы Флотов «Гайомарт» шел торжественный молебен.

Начало второго действия (в котором, как смутно помнила Таня, будет много ссор и суперхит «О рыба-рыба заливная, на кой ты мне нужна такая?») она встретила в девятом ряду.

По правую руку от нее сидел дородный господин с приятными, хотя несколько оплывшими чертами лица и кудлатой гривой тронутых сединой волос. Дорогой кашемировый пиджак господина контрастировал с будничным видом его соседей в униформе техников военфлота. А выражение его лица было отстраненным и заинтересованным одновременно.

В правой руке господин держал початую бутылку хереса, которою он время от времени принимался как бы легонько дирижировать, помогая и левой ладонью-лопатой. Временами он «подсказывал» актерам реплики, сердился и ликовал, хмурил брови и почесывался. Впрочем, он терял интерес к происходящему так же внезапно, как и обретал его. И тогда он отхлебывал из бутылки, ронял голову на упертые в колени руки и вновь замирал.

Через пятнадцать минут соседства Таня поняла, что наблюдать за ужимками и жестикуляцией господина в кашемировом пиджаке ничуть не менее занятно, чем следить за действием.

На двадцатой минуте (к синеволосой красавице как раз явились подруги и затянули «Вагончик тронется — перрон останется») мужчина приблизил к Тане свою большую породистую голову и шепотом осведомился: . — Хотите хереса?

Херес Таня не переносила, что называется, органически. От одного запаха хересовой плесени ее начинало тошнить. Но даже если бы это было ее любимое «Алазани», Таня все равно отказалась бы.

Ведь концерт! Ведь девятый ряд! И вообще... Эту нехитрую мысль она попыталась донести и до своего соседа.

— Плевать! Условности — удел рабов! Мы диктуем свои правила! Свободны выбирать! Мы сами делатели своих манер! Художники судьбы! — экспрессивно зашипел в ответ господин.

Таня из вежливости кивнула. События последних двух месяцев убедительно показали ей всесильность судьбы и всю наивность попыток в ней по-настоящему хозяйствовать.

Однако спорить с господином она не стала. Тем более что на сцене... пошел золотой дождь.

По мысли режиссера, золотые осадки должны были выражать нахлынувшее на героев упоение пробужденным чувством.

Он и Она стояли на авансцене вполоборота и шарили друг по другу руками. С блаженно-удивленным видом наблюдали они за тем, как их одежда и волосы становились мокрыми, жирными, блестящими. В свете раздухарившихся прожекторов — рубиново-красных и слепяще-белых, что рыскали теперь кругом, в том числе и по залу — блестели изрядные лужи цвета самого популярного из драгметаллов. Оркестр бросился в оголтелое крещендо. Зал взорвался аплодисментами.

— Режиссер — гений! — прочувствованно прошептал господин в кашемировом пиджаке. — Великий, великий Ричард!

В антракте между вторым и третьим действиями Таня узнала, что господин в кашемировом пиджаке и режиссер (Великий Ричард) — одно и то же лицо.

— Эх, Танька-Танька... Если бы ты могла взглянуть на ситуацию моими глазами! Хотя... зачем тебе это? Смотри своими! Озорными! Никого не слушай! У молодости своя правда! Нам, старичкам, только завидовать... — разглагольствовал Ричард Пушкин.

Они сидели в буфете, жевали засахаренные ананасы и запивали их муромским пивом «Медовое» (выбор спиртного в буфете был ограничен двумя позициями— от водки «Кремлевские звезды» Таня отказалась).

На третье действие они, конечно, не пошли. Ричард предложил «предоставить влюбленных друг другу», а Таня почему-то согласилась. Почему? Наверное, просто обрадовалась возможности пообщаться с кем-то, не имеющим прямого отношения к армии, войне, искусственным солнцам Города Полковников.

Ричард Пушкин говорил много и сумбурно. О тяготах перехода по Х-матрице (как будто Тане они были неведомы!). О хлопотном и ответственном режиссерском ремесле: «Тебя слушают миллионы... а получаешь ты как какой-то, прости господи, полковник!» О том, как туго приходится во время войны актерскому сословию: «Все льготы на турпутевки отменили!»

Случалось, без всякого перехода Ричард принимался хвалить своего сына, «славного парня» и «отменного звездолетчика», который, по его уверениям, как раз находился «на передовой». Или так же внезапно принимался хулить свою жену Елену («Гадкая девчонка! Гадкая, развратная девчонка!»).

А потом он вдруг как-то сник, размяк, словно бы даже уменьшился в размерах. Глаза режиссера подернула мутная пелена. Таня встревожилась. Может быть, плохо с сердцем? Нужен доктор?

— Что ты! Искусство— вот мой доктор! Вдохновение! Божественный экстаз! Поток энергии, который проходит через тебя! Заставляет трепетать! Вибрировать! — Глаза Ричарда на минуту вспыхнули. Впрочем, тут же погасли.— Но кому оно сейчас нужно? Военные... Перекрыли кислород... Зарубили мою «Аннушку»...

— Какую Аннушку? — встревожен но поинтересовалась Таня. Слово «зарубили» ассоциировалось у нее исключительно с невеселой прозой Достоевского.

— Да это «Анну Каренину» я так зову, «Аннушкой»... А ведь все было уже почти готово! Ерунда осталась! И — бац! Все! Вот и ездим теперь по всему космосу... С этим... Старьем... Как цыгане... Да меня, милая моя Танька, мама с папой зачали в гримерной, когда на сцене шел «С легким паром!». Этот же самый! Эх...

— Скажите, а почему людей так мало? Потому что мюзикл старый, да? И всем надоел? — робко поинтересовалась Таня.

Величавое лицо Ричарда сделалось обиженным.

— Надоел? Смеешься! Для простых людей, ну... военных всяких, трудящихся... «старый» значит «хороший»! Даже если это, ха-ха, и неправда! Классика — это высшая проба! Нашего брата кормит! Веками! Тем более когда классику осмысляют по-современному. — Ричард Пушкин самодовольно приосанился. — А людей в зале мало потому, что у них, у звездолетчиков этих, — Ричард перешел на полушепот, — наступление!

— Наступление?

— Решительное! Но, — тут Ричард Пушкин воздел палец в потолок, — это военная тайна. Считай, что я тебе ничего не говорил!

— Ну...

Таня задумалась. «Если то, что он сказал, — правда, это многое объясняет. Теперь понятно, отчего все такие скованные, скупые на улыбки. Ведь где-то там гибнут люди! Тысячи людей! Или даже десятки тысяч!»

— Может быть, в эти минуты решается наша судьба! — подхватил Ричард Пушкин. — Наша с тобой, Танька! И нашего Отечества!

Таня кивнула. Ей показалось, что режиссер немного переигрывает. По крайней мере для человека, по-настоящему озабоченного обстановкой на фронте, он изъяснялся слишком выспренно.

Ричард Пушкин налил ей еще пива.

Засахаренные ананасы кончились.

Третье действие — тоже.

К буфетной стойке подошла... одетая в бордовое велюровое платье до пят медсестра Галина Марковна. На ее массивной груди поблескивало ожерелье из фальшивого жемчуга. Таню она, конечно, не узнала.

— А вот еще одна тайна! Хочешь? — Ричард Пушкин дернул Таню за рукав джинсовой куртки и, не дожидаясь ее реакции, продолжил: — Если все будет хорошо... Если наши выстоят... В общем, восемнадцатого числа мы снова даем «С легким паром!». И, я тебя уверяю, на этот раз зал будет полон! Полон, Танька! Полон!

— Но мне едва ли во второй раз дадут бесплатные билеты, — промямлила Таня.

— Мелочи! Тебе ли теперь, после знакомства со мной, Ричардом Пушкиным, думать о билетах?! Вот, держи! — Режиссер извлек из внутреннего кармана кашемирового пиджака распухший от мелких купюр кожаный бумажник, выудил из него серебристо-черную карточку с магнитным окошком и протянул ее Тане.

— Что это?

— Пропуск! С ним можно даже за кулисы! Даже в женскую душевую! — Ричард Пушкин хохотнул, как показалось Тане, похабно. — Покажешь на входе эту штуку — и зеленая улица! Никакие билеты не нужны!

— Спасибо...

— Да это ерунда! Никаких спасибо! За что? Вот я тебя бы еще в массовке попробовал, Танька! Такие красавицы, как ты... У-у! Какой профиль, какие глаза... Люди должны это видеть! Здесь главное начать... А дальше — горизонты! Слава! Деньги! Восхищенные взгляды! В обшем, попробоваться надо! Как думаешь?

— Честно говоря, я никогда...

— Предрассудки, Танька! Нужно пробовать! Нужно искать свое место под солнцем! Кстати, ты где живешь?

— Я еще не выписалась из госпиталя,— соврала Таня.— Поэтому пока нигде!

— А-а... Госпиталь... Ранение? Впрочем, постой... Какое ранение? Ты же этот... педагог? Тогда давай я к тебе завтра в госпиталь подскочу, а?

— Туда нельзя. Я в инфекционном боксе...

— Ах, ну да, ты же говорила, что санитарка... Ну тогда ты ко мне сама завтра забегай... У меня в номере припасен отличный армянский коньяк, Леське одна бездарность подарила... Ты ведь говорила, что любишь коньяк? Не говорила? Не помню уже... Ну так как тебе предложение?

— Если смогу...

— К черту! Завтра утрясем детали! А сейчас — сейчас предлагаю тебе, Танька, к нам, в актерский круг! Милости просим! Отпразднуем премьеру! Лейся песня, так сказать! — Ричард Пушкин положил руку на Танино плечо и подмигнул.

— Я бы с радостью... Но мне пора...

— Как это — «пора»? — Лучистая, царственная приветливость Ричарда Пушкина вмиг улетучилась.

Лицо режиссера приняло задиристо-разочарованное выражение. Он стал похож на голодного льва, из-под носа которого только что увели сочную антилопью ногу. Впрочем, Таня уже догадалась: Ричард Пушкин принадлежит к породе мужчин, привыкших считать себя неотразимыми и воспринимающих каждое женское «нет» как личное оскорбление. Таня вдруг ощутила прилив христианского сострадания к своему новому приятелю — такому одышливому и такому по-детски наивному, несмотря на свои недетские годы.

— Сегодня я не могу... Но завтра или послезавтра приду обязательно! — заверила Ричарда Пушкина Таня.

...Сидя в туалете на подоконнике с пудреницей в руках, Таня думала о своей невеселой жизни. И о гримасах судьбы.

Ричард Пушкин невероятно напоминал ей Мирослава Воздвиженского. Причем напоминал и в хорошем, и в плохом. Ричард Пушкин был таким же взбалмошным, таким же болтливым, лживым и непостоянным, как и Мирослав.

Но, с другой стороны, Ричард был выходцем из того же малочисленного сословия светлых и незлобивых выдумщиков, происходил из того же рыцарства Королевства Фантазий, в котором числил себя и Воздвиженский. В конце концов, Ричард и Мирослав принадлежали к одному поколению. Да и познакомилась она с Мирославом в культурном центре офицеров-подводников «Перископ», а с Ричардом — в Доме офицеров, всей-то разницы в названии. И буфет — даже это совпадало!

Слезы навернулась на Танины глаза. Ведь если посмотреть на вещи непредвзято, получалось, судьба снова решила над ней поиздеваться? Подсунула захватанную приманку? И смотрит теперь — клюнет или нет?

Но на этот раз Таня скрутила пересмешнице-судьбе красноречивую фигу.

И хотя Ричард Пушкин показался ей достаточно симпатичным — по крайней мере для того, чтобы рассматривать его общество в качестве серьезной альтернативы каналу «Победа» на ближайшие четыре часа, — она сказала отношениям с режиссером твердое «нет».

Через площадь Славы она топала на окраину Города Полковников, где врастал в лед лайнер «Велико Тырново», и жадно курила на ходу. Перед ее мысленным взором стояла Тамила, стройная и немного надменная, но, как всегда, собранная и язвительная.

«И что эти старперы все время к тебе липнут? Оставят они когда-нибудь тебя в покое или что?» — строго спрашивала Тамила.

Следующие четыре дня Таня намеревалась безвылазно провести в своей каюте. На лайнере, как оказалось, имелась и библиотека, и видеотека с богатой коллекцией документальных и научно-популярных фильмов. В Таниной системе координат это означало, что о современности с ее «операциями» и «наступлениями» можно позабыть. Но воплотить свой план в жизнь Тане не позволила война.

Днем 15 марта была объявлена тревога. По всем палубам прошли озабоченные офицеры с невеселыми, осунувшимися лицами. Они без стука входили в каюты и, не здороваясь, монотонно повторяли: «Просим всех спуститься в убежище... в убежище, пожалуйста... Оставаться здесь опасно... Возьмите с собой только теплые вещи...»

Таня постаралась выскользнуть из бормочущего людского потока, наводнившего коридоры и трапы лайнера, чтобы заскочить в библиотеку за парой томиков поувесистее — про запас. Но офицеры были бдительны и неумолимы.

Череда холодных погребов с бетонными стенами оказалась прямо под лайнером. «И когда только успели?» — подумала Таня. Ей было невдомек, что такие «погреба» существуют в Городе Полковников повсюду и что никто их не копал под «Велико Тырново» специально.

В убежище Таня просидела... сама не поняла сколько. Потом оказалось — двое суток.

Их обихаживали все те же офицеры и персонал лайнера. Кормили точно так же, как и на «Велико Тырново», — концентраты, сухофрукты, чай. И даже книгами удалось разжиться! Один из военных, самый суровый с виду, через несколько часов снизошел к Таниным мольбам. Он выслушал ее просьбу, молча кивнул, а через полчаса вернулся из библиотеки «Велико Тырново» с двухтомником Плутарха в облегченном изложении для школьников младших классов. «Больше по истории ничего не было», — прокомментировал он.

«Не так уж там и опасно, наверху», — заключила Таня.

После поглощения очередного бутерброда с горячим чаем (это вполне мог быть и ужин, и завтрак, Таня быстро потеряла счет времени) бетонные стены вдруг разродились недовольным гудением. Затем убежище начало размашисто сотрясаться — через неравные интервалы времени, по три-четыре раза в минуту. Было это совсем не страшно, но продолжалось так долго, что расплакавшаяся поначалу чья-то пятилетняя девочка успела успокоиться, задремать, проснулась и, заливаясь смехом после каждого удара, звонко кричала: «Папа гуляет! Папа гуляет!»

Как и где гулял папа девочки, вообразить было нелегко.

А потом все закончилось.

Те же офицеры-поводыри отвели их обратно, попросив от «Велико Тырново» пока не удаляться.

Таня и не собиралась. В иллюминаторе все было по-прежнему, если не считать нескольких столбов дыма. А потом исчезли и они.

О серебристо-черным пропуске на «С легким паром», полученном от Ричарда Пушкина, Таня даже и не вспоминала.

Какой смысл вновь идти на спектакль, который ты не смог досмотреть до конца? Правда, помимо спектакля в Доме офицеров готовился фуршет, которого с нетерпением ожидали все женщины и девицы «Велико Тырново» (они предпочитали именовать его старообразно — балом).

К холодным бутербродам с шампанским Таня была равнодушна. Да и на танцы ее совершенно не тянуло. Когда она представляла себе одного из тех солдат, что обсуждали «лесбиянок» у нее за спиной, прыщавого, нескладного, утюжащего своей потной рукой ее обмирающую от отвращения спину во время так называемого «медляка»... Нет, Таня не хотела таких танцев. Вот если бы с ней были Никита, Штейнгольц, Нарзоев или хотя бы Башкирцев... «Предатели!» — фыркнула Таня.

Однако случай все устроил за нее. За три часа до начала мюзикла на лайнере «Велико Тырново» погас свет. «Авария», — сообщила комендант, длинноногая негритяночка Василиса.

О причинах аварии Василиса сообщать была «не уполномочена», но заверила Таню, что до утра рассчитывать на свет не стоит.

Таня вздохнула и отправилась в душ — мыть голову. Не идти же на встречу с прекрасным с засаленными косами?

Нужно сказать, предчувствия не обманули Ричарда Пушкина. Зал был полон. Набит до отказа. Пожалуй, такого зала Таня не видела никогда в жизни. Солдаты и офицеры плотно заполняли партер, теснились в проходах и даже выглядывали из-за кулис.

Ни одного свободного места. Да что там — места! Ни одного свободного пятачка!

Кондиционеры в зале работали вовсю, но им никак не удавалось придать атмосфере свежесть. Еще бы! В помещении, рассчитанном на тысячу мест, находились без малого две тысячи человек!

Никак не начинали. Тане, минут пятнадцать простоявшей в самом хвосте очереди, передний край которой мичманы с красными повязками организованно расчленяли на отдельных субъектов и рассаживали на виртуальные «дополнительные места» вдоль стен, сделалось дурно от давящей духоты.

Она решила пройтись по вестибюлю, где была устроена импровизированная художественная выставка. На стенах кичились всеми цветами радуги инопланетные пейзажи, охапки сирени и героические папы, выписанные акварелью и гуашью офицерскими детьми из гарнизонного художественного кружка. Поскольку зрелище это было несказанно интересным и завлекательным, вестибюль сулил свежий воздух и относительное одиночество. К чему Таня и стремилась.

Но стоило ей забрести в один из слабоосвещенных вестибюльных аппендиксов и увлечься натюрмортом, в центре которого возвышалась пластиковая кошелка со спелыми цитронасами (иные были как бы небрежно разбросаны юным художником по скатерти, с других ободрана кожура), как послышался знакомый бархатистый мужской голос. Таня обернулась.

Со стороны служебных помещений на нее надвигался... Ричард Пушкин!

К счастью, он был не один, а в сопровождении высокого молодого офицера с осунувшимся нервным лицом и горящими очами.

Таня оглянулась, подыскивая пути к отступлению. Куда там! Слева— дверь с надписью «Посторонним вход воспрещен». Справа — залитая ярким светом эстрадка с нехитрым крепежом для новогодней елки...

— Ужель та самая Татьяна! — вскричал Ричард Пушкин, по-медвежьи широко расставляя руки. Его лицо было красным, как буряк, — не то от духоты, не то от возбуждения, а может быть, от хереса. — Пришла-таки! Не соврала! Вот же егоза! Ну что? Как там в госпитале? Порядочек?

— Лучше не бывает, — приветливо сказала Таня.

— Это Танька. Она санитарка. В госпитале. Ужасно хорошенькая, — пояснил Ричард Пушкин молодому офицеру, как если бы Тани рядом не было.

Вышло не слишком вежливо, но Таня не удивилась, ведь не кто иной, как Ричард Пушкин, призывал ее «плевать на условности». Такие люди, знала Таня, обычно первыми подают соответствующий своим призывам пример.

— Очень рад,— бесстрастно сказал офицер, глядя сквозь Таню.

— Кстати, чего это ты тут расхаживаешь? Почему не в зале? — поинтересовался режиссер.

— Да там же мест никаких... Аншлаг.

— Как это никаких?! Сейчас устроим!

— Па, тебя ждут в осветительской, — тоном занудливой секретарши напомнил молодой офицер. «Ничего себе! Так это и есть его сын-звездолетчик?»

— Ах черт! Ведь действительно ждут! Знаете что, молодежь... Я тут к светотехникам все-таки! Одна нога здесь — другая там! А ты, сына, карауль пока мою Татьяну! Не то сбежит! Испарится! Растает! Как Фея! Помнишь, мы ставили «Лесную сказку», когда ты был во-от таким карапузиком? Только, — добавил Ричард Пушкин уже на ходу, — не вздумай у родного отца девушку отбивать!

— Так точно, папа. — Губы молодого офицера выдали его раздражение.

— И, кстати, решайся! Насчет сегодняшнего фуршета!

— Это сложно, па... Нужно еще подумать.

— Так и подумай! Напряги мозг!

— У меня там казенный протез. Напрягать нечего.

Таня осторожно улыбнулась.

Стоило пыхтящему, энергично работающему локтями Ричарду Пушкину скрыться за ближней дверью, как молодой офицер издал вздох глубокого, искреннего облегчения. Таня сдержанно кивнула. Дескать, «понимаю».

— Не возражаете? — тихо спросил Таню офицер, отводя ее в сторонку от двери, за которой скрылся режиссер, из полутени — к свету.

— Нет.

Наконец-то Таня получила возможность немного его рассмотреть. Густые соболиные брови, аккуратный, правильной формы «греческий» нос, короткая стрижка, седой проблеск у виска. Парадная форма с эмблемой пилота и нарядным гвардейским значком.

«Сутулится. Стесняется. Устал. Правая щека чуть подергивается. Нервный тик. Совершенно не похож на отца. Но речь интеллигентная. Неожиданно», — пронеслось в голове у Тани.

— Он что, за вами ухаживает? — спросил офицер негромко.

— Не знаю. По крайней мере ему так кажется...

— Хм-м...

— Что это значит — «хм-м»? — с вызовом спросила Таня.

— «Хм-м» — это единственное, что я могу себе позволить... — сказал офицер, увлекая Таню все дальше от двери, за которой исчез режиссер.

— «Позволить»?

— Послушайте, девушка... то есть Таня... — Офицер прочистил горло, остановился и смерил Таню внимательным цепким взглядом. — Мне ужасно неловко говорить вам это, потому что речь идет о моем отце... Но... На вашем месте... В общем... Я бы держался от моего золотого папы подальше.

Таня почувствовала укол самолюбия. В целом она была совершенно согласна с советчиком. Но очень уж не любила, когда ей дают подобные советы.

— Почему вы так считаете?

— Потому что я давно знаю своего папу.

— Он чудовище? — поинтересовалась Таня язвительно.

— Почти. У него было что-то около десяти жен. И несметное количество любовниц. Насколько я знаю, сейчас он тоже... в общем-то... женат. По крайней мере о разводе он мне ничего не сообщал. Хотя допускаю, что просто забыл.

— Ах! Меня пристыдили!— Таня сердито вздернула носик. — Увожу мужей-режиссеров у законных жен!

— Не обижайтесь. Просто вы такая молоденькая... Не хочу, чтобы он сломал вам всю жизнь.

— Да с чего вы взяли, что я молоденькая?

— Ну... С чего... Просто смотрю на вас... — Офицер в первый раз за весь разговор улыбнулся.

— А что в вашем понимании значит молоденькая?

— Это значит... ну... моложе меня, — нашелся офицер.

— И сколько мне, по-вашему, лет?

— Семнадцать... двадцать... какая разница?

— Двадцать три! — победительно сообщила Таня. И тут молодой офицер... расхохотался.

— И что тут смешного? — поинтересовалась Таня.

— А мне — двадцать два! — не прекращая смеяться, выдавил из себя офицер. — Получается, что вы старше меня!

— Я думала, вам больше.

— В самом деле?

— У вас виски седые. Этого почти не видно, потому что волосы русые. Но все-таки немножечко видно.

— Так ведь война, Таня.

— Я как-то об этом не подумала... Извините.

Дверь, за которой скрылся Ричард Пушкин, с протяжным скрипом приоткрылась и из-за нее послышался раскатистый режиссерский голос. Уже стоя на пороге, Ричард доказывал кому-то невидимому последние прописные истины.

Таня и молодой офицер, мигом притихший, переглянулись.

Казалось, решение они приняли одновременно. Не сговариваясь, они... взялись за руки (Таня была готова побожиться, что какая-то неведомая сила приклеила ее руку к руке офицера) и опрометью бросились в ближайший темный угол, где громоздились не то накрытые брезентом старые декорации, не то так и не дождавшиеся своей очереди быть вывешенными в вестибюле шедевры юных серовых-левитанов, не то секретное чудо-оружие, приберегаемое военфлотом для грядущей схватки с цивилизацией Неразумных Перепончатокрылых Панголинов.

Затаившись в пыльном закуте за ними, Таня и офицер наблюдали за тем, как Ричард Пушкин выплыл из двери, огляделся, вдумчиво почухал пятерней подмышку (он был уверен, что его никто не видит) и, вполголоса выругавшись, вразвалочку отправился искать потерянное в зал.

Между тем, судя по доносившимся из зала звукам, там догорали последние такты заглавной песни Жени Лукашина. Взошли ввысь, к потолку, торжественные секвенции оркестра. Им наследовало сметающее стены цунами аплодисментов.

— Надо же! А я думала, еще не начали, — шепотом призналась Таня.

— Я почему-то тоже, — тем же дрожащим шепотом ответил ей офицер.

Ричард Пушкин скрылся. Таня отняла свою ладонь от ладони пилота, поймав себя на крамольной, дикой мысли, что делать это ей не хочется.

Следующей мыслью была такая: они стоят слишком близко друг к другу.

Таня отодвинулась — как можно непринужденнее.

Офицер, вероятно, подумал о том же самом. Он отвел взгляд от Таниного джинсового предплечья и нервно хрустнул костяшками пальцев.

Оба почувствовали неловкость, как будто только что некий злоумышляющий соглядатай застиг их за чем-то тягучим, сладостно-непристойным, вроде тех плотоядных поцелуев, во время которых трещат нежные строчки на шелковых блузках.

Но самое ужасное (и в этом Таня нашла смелость себе признаться только ночью), что такой плотоядный поцелуй с этим самым, в сущности, совершенно незнакомым офицером не был таким уж невообразимым, невозможным. Но в тот момент ей стало немного страшно, как бывает страшно в начале уходящей в сумрак сказочного леса тропы, которая непонятно куда заведет.

— Знаете, ужасно хочется курить, — сказала Таня.

— Мне тоже.

Но как только Таня и ее товарищ высунулись из своего укрытия, в вестибюле вновь появился... неотразимый Ричард Пушкин! Лоб режиссера был наморщен, лик — гневен. Судя по блуждающему взгляду, он еще не оставлял надежды разыскать беглецов.

Таня и офицер дали «полный назад» и... уселись на корточки — ни дать ни взять двое набедокуривших детсадовцев в ожидании взбучки. Обоих душил истерический хохот. Он жарко клокотал в их животах, словно бы кто-то опустил в них по кипятильнику. Нет, не так: один кипятильник на двоих.

— Знаете, Таня, у моего отца в кабинете, в его симферопольской квартире, висят две карты: отдельно Земля, отдельно Сфера Великорасы, — рассказывал в самое ухо Тане офицер. — В них он втыкает булавки с разноцветными головками.

— Колдует, что ли? — предположила Таня, голова которой была плотно забита магией архаических сообществ.

— Да нет. Отмечает свои успехи. Познакомился с кем-нибудь в Якутске— втыкает булавочку в черный глазок рядом с надписью «Якутск». Слюбился с кем-нибудь на Амальтее — в Амальтее дырка...

— Методист! — хихикнула Таня.

— Еше какой! Но я, когда смотрел на его карту, думал о другом. О том, что сколько ни втыкай, а всю карту никогда не заполнишь. И половину тоже. И даже одну сотую всех глазков не исколешь. Но главное не только то, что стараться это сделать — невероятно глупо, так же глупо, как, например, задаться целью выпить кофе во всех кофейнях Вселенной. Это еще и невероятно грязно. И мелко. Что ты себе при этом ни приговаривай про «крылатых Эротов» и «внутреннюю свободу любить». Впрочем, зачем я вам это говорю, Таня? Пусть его, с его булавками...

— Тогда скажите, как вас зовут.

— Саша. Александр Пушкин.

Они стояли перед тамбуром пожарного выхода Дома офицеров в сизом мареве сигаретного дыма и говорили — о войне, о людях, о своем времени.

Правда, о войне русоволосый лейтенант говорил неохотно. Предпочитал, чтобы рассказывала Таня. Зато слушал внимательно, поощрял расспросами. Таня сама не ожидала, однако факт оставался фактом: за какой-то час она поведала своему новому знакомому трагическую историю экспедиции на Вешнюю, описала невесомый месяц на затерянном в космосе «Счастливом», не забыла даже о своем карантине.

Говорили они и на отвлеченные темы, по преимуществу возвышенные: о литературе и науке, о будущем и чувствах, о философии и кулинарии. И с каждым новым витком беседы темы становились все серьезнее, а доверие собеседников друг к другу — сильнее.

— Вот в чем, по-вашему, суть войны? —доискивалась Таня. — Почему-то я все время об этом думаю!

— В Северной Военно-Космической Академии у нас был курс «Этика военнослужащего», — отвечал Александр, глубоко, с наслаждением затягиваясь. — Если отжать всю воду, то получалось, что задача офицера — убивать плохих и защищать хороших. То есть суть войны в том, чтобы нас, хороших, становилось все больше, а их, плохих, — все меньше.

— Значит, суть войны в убийстве врагов? Как-то это тривиально... — вздыхала Таня.

— Конечно, тривиально! И, между прочим, я с этим не согласен!

— Тогда в чем суть войны по-вашему?

— По-моему, суть войны в том, чтобы перевернуть мир. Научить нас всех дорожить отпущенными нам секундами. Чтобы сделать нас — тех, кто войну переживет — чище и сильнее, научить отличать главное от второстепенного.

— Вы говорите точь-в-точь как один мой одногруппник, Володя Орлов... После первого семестра он бросил нашу ксеноархеологию, хотя был отличником. И пошел в духовную семинарию. Наверное, его уже рукоположили...

— Уважаю! — кивнул лейтенант. — Если б я мог выбрать себе еше одну профессию, я, возможно, тоже выбрал бы духовный сан. Но это раньше. Теперь в Александре Пушкине, которого вы, Таня, видите перед собой, слишком много огня. А с недавнего времени — и ненависти. Моя душа — слишком... если можно так выразиться... болтливая, шумная. А ведь там должна быть тишина. Совершенная. Космическая.

— Самокритично.

— Да чего уж — чистая правда... Это я себя еще приукрашаю. Но давайте не будем обо мне. Лучше скажите, в чем суть войны — по-вашему. Зачем это все? Зачем смерти?

— Знаете, Александр... У чоругов есть такая метафора: природа — это котенок-самочка. Представьте себе, у них тоже есть кошки! Вот ты бросаешь котенку яркий мячик — он несется за ним, задрав хвост, такой трогательный, азартный, усатый-полосатый, гонит его лапкой по комнате, переваливается с ним через спинку, урчит, прижимает ушки... Котенку все равно, в каком направлении катится мяч. Главное, чтобы он все время двигался. От этого-то движения котенок и получает удовольствие. Такой игрой котенка-природы чоруги и представляют себе круговорот жизней и смертей. Они для чоругов неразделимы, в древности даже существовала одна общая пиктограмма, для обозначения того и другого... Так вот, котенку-природе, согласно представлениям чоругов, все равно, люди живы или умерли. Он, глупыш, радуется самому движению мяча— от жизни к смерти, от смерти — к новой жизни. Котенок обожает свою игрушку в любой точке пространства. И радуется вне зависимости оттого, в какую сторону мячик мчится. Иными словами, природе все равно — убивать нас, исцелять нас или вдыхать в нас новую жизнь. Она играет и в этой игре выражает свою любовь к нам, козявкам. Играя в игру «жизнь-и-смерть», она становится счастливой. Таким образом, война в координатах чоругов означает, что котенок немного заигрался... Когда я услышала об этой метафоре впервые, она показалась мне издевательской. Почти дикой. Но теперь, после «Счастливого», все изменилось.

— Глубоко копаете, Таня... — задумчиво сказал лейтенант. — Мне даже как-то не по себе стало... Буду обдумывать на досуге. Может, до чего-нибудь додумаюсь утешительного?

— Я не хотела вас расстраивать, честное слово!

— Да вы меня и не расстроили, Таня.

— Тогда почему ваши глаза стали такими... холодными?

— Просто подумал о тех мячиках, которые котенок загнал за диван слишком рано.

— Лучше бы вы задали мне какой-нибудь другой вопрос. Не про войну, — нахмурилась Таня. Она поймала себя на странном, новом умении — чувствовать кожей душевную боль своего собеседника. Это получилось как с мафлингами...

Боли у офицера Пушкина было много. Тане стало не по себе.

— Другой вопрос? Что ж, задаю! — Лейтенант волевым усилием стряхнул с себя грусть и улыбнулся. — Скажите мне, Татьяна, в чем суть научной работы?

В Таниных глазах заиграли смешинки.

— Еще великий физиолог Иван Павлов отмечал, что суть научной работы — в борьбе с нежеланием работать!

Они расхохотались так громко и заразительно, что слонявшаяся поодаль компания — офицеры в обществе хорошеньких женщин — как по команде обернулась в их сторону. В некоторых взглядах читалось неодобрение — мол, это еще что за невоспитанная парочка? В других — «везет же людям!»

Не раз и не два Таня и Александр возвращались к Ричарду Пушкину. Таню не радовали эти возвращения. Впрочем, и не удивляли. Ведь как ни крути, а Великий Ричард был их с Александром Пушкиным единственным общим знакомым.

Имелось и еще кое-что, о чем Таня старалась не думать, но что она отчетливо осязала своей чувствительной душой. Русоволосый лейтенант, догадывалась Таня, не случайный гость в ее жизни. А раз так — лучше сразу объяснить все. Без недомолвок.

— Так все-таки ухаживает за вами мой папа или нет? — спросил лейтенант Пушкин шепотом, наклонившись к самому Таниному лицу. Сигарету он держал на отлете, чтобы не дымила в глаза.

— Отчасти, — сказала Таня.

— Что это значит? Да или нет?

— В культуре рефлексивных цепочек это значит «да».

— В моем гуманитарном образовании имеется масса досадных пробелов. Например, я не знаю, что такое «культура рефлексивных цепочек»... — признался лейтенант. — Вот если бы здесь был мой друг Коля, он бы... А, впрочем, не важно... Лучше объясните.

— Ему кажется, что он за мной ухаживает. И, значит, отчасти это является правдой. Ведь реальность мысли тоже является реальностью в нашей культуре. Вы меня понимаете?

— Понимаю. Тогда поставим вопрос по-другому: кажется ли вам, Таня, что вы отвечаете на его ухаживания?

— Нет. Мне так не кажется, — твердо сказала Таня.

— А как же рефлексивные цепочки?— спросил лейтенант, как показалось ей, с подковыркой.

— Никак!

— Вы не вводите меня в заблуждение? — переспросил лейтенант. Он больше не улыбался. — Только поймите меня правильно. Я испытываю некоторую неловкость, когда думаю о том, что... ну....в общем, вы меня, наверное, уже поняли.

— Ага. Сейчас я попытаюсь объяснить. Только не обижайтесь, если мое объяснение вас шокирует. Моя лучшая подруга Тамила любит повторять, что мужчины — они как туалетные кабинки азиатского вокзала: либо уже заняты, либо в них вообще не хочется заходить.

— Остроумная девушка эта ваша Тамила!

— Еще какая! Но дело не в том... Только вы не обижайтесь, Александр, но ваш папа он... как бы это выразиться... совмещает в себе оба этих качества! Он и занят, и... Но вы — вот вы, например, совсем не такой!

Но не успел лейтенант ответить на странную Танину любезность, как на лестнице, ведущей в стеклянную коробку, освещенную лишь одной желтой лампой с надписью «выход», появился... сам Ричард Пушкин! Таня испуганно прикрыла губы рукой. Лейтенант страдальчески скривился.

— Легок на помине, — шепотом прокомментировал он.

Не сговариваясь, Таня и Александр развернулись к лестнице спинами и вжались носами в стекло, словно бы зачарованные неким невиданным зрелищем на улице. А вдруг не заметит? А вдруг пройдет мимо?

Как же!.. Великий Ричард сразу нашел их. Учуял, что ли, по запаху?

— Ах вот вы где, негодяи! — возопил режиссер. — С ног уже сбился вас искать! Что вы тут делаете в темноте? А?

— Мы курим, папа, — процедил лейтенант.

— Я бы, кстати, тоже не отказался. Дай-ка, сына, табачку, или как там у вас в армии говорят?

— У нас в армии говорят «закурить не найдется?»

— Ты чего собачишься, Сашка? — поинтересовался Ричард, затягиваясь. — Что я тебя в первый ряд не посадил? Так надо было заранее это самое...

— Все в порядке, папа. Не нервничай.

— Кто нервничает? Кто нервничает, ты скажи? Я? Да ни в жисть! Я на волне успеха! Я в восторге! Триумф! Овация! Нас полчаса не отпускали со сцены! Да я не припомню такого со дня премьеры «Чапаева»! — Как вдруг Ричард Пушкин смолк, закашлялся и уже совсем другим голосом, хриплым, усталым поинтересовался: — Что за сено ты куришь?

Лейтенант достал из кармана пачку сигарет «Московские» и молча продемонстрировал отцу.

— Так я и думал — отрава! Я, если хочешь знать, люблю кишиневский табак... Хорошо провяленный! Сортный! Без всех этих сучьев! Вот тебе, кстати, история: когда мы были с гастролями в Кишиневе, еще до твоего рождения, там одна женщина хорошая была, мы с ней дружили... Жена директора местной табачной фабрики. Так она мне подарила блок «Смуглянки» — настоящей, коллекционной... Вот это была вещь!

— Папа, ну где я тебе возьму «Смуглянку» на Восемьсот Первом парсеке?

Таня и Александр переглянулись. В обществе режиссера обоим было тягостно. Но просто взять и уйти им не хватало решимости. Да и куда, собственно, идти? На мороз? В руины? А ведь еще фуршет...

Народу в окрестностях аварийного выхода становилось все больше — счастливые зрители сходили по ступеням, громко обсуждая спектакль. Судя по долетавшим до Тани обрывкам разговоров, мюзикл и впрямь был воспринят с небывалым энтузиазмом.

Только в тот миг Таня осознала, что они с лейтенантом Пушкиным протрепались... да-да, ни много ни мало — три с половиной часа!

О пропущенном мюзикле Таня нисколько не жалела. Из тихой заводи их пристанище превратилось в оживленный филиал курительной комнаты. Вспыхнули все лампы. Таня зажмурилась — белый свет больно ударил по привыкшим к полутьме глазам. А когда Таня вновь открыла глаза, то обнаружила, что стоит гораздо ближе к лейтенанту Пушкину, чем позволяют правила светских приличий («Или правила светских приличий на свету становятся строже?»).

Заметил это и Ричард Пушкин.

— Да вы тут, негодяи, времени не теряли! Эх, молодежь, молодежь... Все бы вам это... слегка соприкасаться рукавами! — гоготнул режиссер.

Таня сделала над собой усилие и улыбнулась.

Но не успел Ричард Пушкин открыть рот, чтобы пошутить снова, как к компании присоединился низенький колченогий человечек в такой же форме, какая была на Саше Пушкине. Не то мичман, не то младший лейтенант... «Еще немного — и начну разбираться в знаках различия», — вздохнула Таня.

— Здравствуйте, лейтенант Пушкин! — просиял человечек, растягивая свои тонкие белые губы в кривозубую улыбку. — Видеть вас в этом месте — большая приятная нежданность для меня!

Он так и сказал — «нежданность» вместо «неожиданность».

«Нерусский, что ли?» — смекнула Таня.

Режиссер заметно оживился и принялся бесцеремонно исследовать подошедшего, как будто тот был не человеком, а курьезным экспонатом в музее восковых фигур.

А вот Пушкин-младший неподдельно обрадовался появлению тонкогубого чужака и даже радостно обнял его.

— Разрешите представить вам моего боевого товарища, младшего лейтенанта Данкана Теса. Он американец из субдиректории Охайо!

— Американец? Как оригинально! — Великий Ричард буквально пыхтел от удовольствия. — Как там в Америке далекой? Статуя Свободы еще не упала? Нет? И слава Богу! Рио — волшебный город! С горы Корковадо открывается отличный вид... Помню, когда Сашка был во-от таким мальцом...

— На горе Корковадо стоит статуя Христа-Спасителя, а не Свобода, — поправил отца Александр. — Да и Рио-де-Жанейро—в Южноамериканской Директории. А Данкан — он из Северной!

— Да? Гм... Впрочем, без разницы! Главное, чтобы все было, как говорится, хорошо!

— Верно! — просиял Данкан. — На гербе моей субдиректории написано: «Хорошо, когда все хорошо»!

Однако Великий Ричард не желал оставить американца в покое.

— А что, Данкан, по визору говорили, белое христианское меньшинство опять бузотерит в знак протеста против признания испанского основным государственным языком?

— Я не знаю, товарищ. Я не слежу за тем, что внутри у моей родины! — сказал младший лейтенант.

— Что такое? Времени нет?

— Папа, человек на войне. На войне, понимаешь? — ответил за американца лейтенант Пушкин и поглядел на Великого Ричарда, Как глядят на расшалившегося ребенка.

— Ну да... На войне оно, конечно, не до политики...

— Кстати, в последнем бою Данкан сбил семь вражеских флуггеров, — заметил лейтенант Пушкин. — И, между прочим, спас жизнь мне и моему товарищу!

Таня промолчала, поскольку не знала наверняка: семь флуггеров — это много или мало? Если судить по фильмам вроде «Фрегат «Меркурий», где герои валят вражеские машины направо и налево десятками, — маловато. А если по здравом рассуждении — то вроде как ничего... Или это только для американца — много, а для русских пилотов семь сбитых флуггеров — норма? Как бы не попасть впросак с точки зрения пресловутой ИНК, интернациональной корректности.

В общем, Таня промолчала. Промолчал и Ричард Пушкин — он крепко задумался о чем-то своем. Вероятно, о местонахождении Рио-де-Жанейро.

В общем, вышло так, что торжественная реплика лейтенанта Пушкина, приобнявшего американца за плечи, повисла в воздухе.

Данкан прошептал что-то на ухо Александру. Тот, извинившись, оставил Таню на попечение своего отца и удалился с американцем в дальний угол вестибюля, что-то оживленно говоря на ходу.

К неудовольствию Тани, тотчас оживился и Ричард Пушкин.

— Видала, Танька, какого сынулю я вырастил? Настоящий орел! Да что там орел! Беркут! Герой! В сражении отличился! А душа какая? Широкая! Чистая! Пламенная! Лермонтовский герой! Нет, бери выше — чеховский! Даже с америкашкой цацкается, как с родным! Слова хорошие ему говорит! Хотя, казалось бы... А что сердится все время на меня, так это я прощаю, ты не думай! Сам таким был по молодости лет! Даже похлеще! Однажды, прости Господи, в батю своего стулом запустил! Не попал, правда... А Сашка— ничего. Терпит меня, старика... Даже на свадьбу обещал позвать!

— Ha свадьбу? — переспросила Таня.

— А то! Правда, не знаю, как теперь с войной-то... Теперь уже, наверное, после войны... А девчонка эта — просто огонь! Фотографию мне показывал! Черная такая, цыганочка... И военная форма идет ей необычайно! На мою вторую жену похожа, на Альму... Наверное, вкусы тоже по наследству передаются!

— Наверное. У меня тоже вкусы, как у мамы! — соврала Таня.

Ей очень хотелось, чтобы ее слова прозвучали задорно. Чтобы гнетущее удивление, которое грозовыми тучами затянуло ее душу в тот миг, когда Ричард упомянул о свадьбе своего сына, в ее слова не просочилось.

— А у тебя как с этим делом?

— С каким? — спросила Таня рассеянно.

— Да с личной жизнью. Жених-то есть?

— Есть, — вновь соврала Таня.

— Военный?

— Нет. Ксеноархеолог.

— Кто-кто?

— Ксеноархеолог. Человек, который исследует артефакты, принадлежащие загадочным инопланетным цивилизациям.

— А-а... Артефакты — это серьезное дело! Вот у меня один знакомый был...

Но не успел режиссер погрузиться в новую тему, как лейтенант Пушкин вернулся. Он незаметно подошел к отцу и Тане со спины. Таня вздрогнула от прикосновения лейтенантской руки к своему предплечью. Режиссер запнулся на полуслове.

— А-а, это ты, разбойник? — проворчал Великий Ричард, оборачиваясь. На его шее образовалось пять, нет, семь жировых складок.

— О чем спорите?

— Таня мне тут про своего жениха рассказывала.

— Про жениха? — На лице лейтенанта отразилось глубокое недоумение.

— Так точно!

— Что ж... Жених — это славно! Поздравляю вас, Таня! Хоть и говорят, что брак — это иллюзия, в которую верят только идиоты, но лично я так не считаю.

Тане показалось, что в подчеркнуто дружественном тоне лейтенанта Пушкина она расслышала нерадостные нотки.

В то же время Великий Ричард был полон решимости развлекать публику дальше. Он притоптал окурок каблуком щегольской туфли отменной темно-вишневой кожи и заявил:

— Кстати! Сына! Совсем забыл! Я тебе тут такую штуку привез! Никогда не догадаешься что! Придется угадывать!

— У меня угадывалка сломалась. Говори лучше сразу, — вяло отозвался лейтенант.

— Нет, так не пойдет. Я сказал угадывай! Что привез папочка?

— Ну, бутылку коньяка.

— Не угадал. Вторая попытка!

— Папа, по-моему, ты забыл, сколько мне лет!

— Ничего подобного! Я помню, что восемнадцать. Но пока не угадаешь, не получишь! Ну давай же! Последний раз! — дыша на Таню перегаром, настаивал Ричард Пушкин.

На лице лейтенанта заиграли желваки.

— Хорошо. В последний раз. Ты привез юбилейное издание альбома «Симферопольский театр музкомедии» с золотым обрезом и твоим полнофигурным портретом на обложке, — с расстановкой произнес лейтенант и посмотрел на Таню, словно бы именно там, в ее глазах, обреталось спасение.

— Тепло, сына! Тепло! — выкрикнул Ричард Пушкин, игриво приплясывая на месте. — Мой сюрприз действительно к нашему театру имеет отношение! Мне месяц назад Гюльджан его передала! Секретарша моя! Новая! Короче, не стану тебя и Татьяну нашу дальше томить, вот, держи!

С этими словами Великий Ричард извлек из заднего кармана своих отлично сшитых твидовых брюк пачку видавших виды, перетянутых скотчем конвертов! А точнее — писем! Настоящих бумажных писем, с пестрыми окошками марок в правом верхнем углу, с химической тайнописью штемпелей, с косо приклеенным адресом отправителя. В каждом замине конвертного угла сквозило: перед вами бывалые путешественники по пространству-времени.

Таня издала сдержанный вопль восторга. .Лейтенантже взял пачку из рук отца и, не говоря ни слова и даже не взглянув на письма, переправил ее во внутренний карман своего кителя. Само равнодушие!

— Спасибо. Папа, — принужденно произнес он, и мышца возле его правого глаза несколько раз предательски дернулась. «Такой молодой, а уже нервный тик», — вздохнула Таня.

— Ты что? Не рад, что ли? — выкатил глаза Великий Ричард. Его, как и Таню, озадачила реакция лейтенанта. — Совсем, что ли, озверел? Это же от Кольки письма! От Кольки Самохвальского! Твоего лучшего друга! А ты даже на них не глянул! Я на штемпеля посмотрел — из какого-то Выдрино Колька тебе пишет... Я даже справки навел — на Байкале Выдрино это! Там, наверное, Колька наш служит теперь... Да ты чего такой мрачный стал, Сашка? Ну прямо упырь... С Коляном, что ли, поссорился? Поссорился, да?

— Не поссорился я, папа.

— Тогда что?

— Ничего. Коля Самохвальский погиб. Понимаешь? Погиб.

Таня отвела глаза. Ей вдруг стало почти физически больно — как будто боль лейтенанта напрямую ей передалась.

Даже Ричард Пушкин сбросил маску балагура и весельчака — на несколько минут из-под нее проступило неподдельное, человеческое выражение. На миг переменчивый, бурный, ехидный Ричард стал самим собой — немолодым, одышливым, нездоровым отцом рано повзрослевшего сына.

Лейтенант тоже молчал, рассеянно наблюдая за тем, как редеет толпа курильщиков. На Таню лейтенант больше не глядел. И даже не поглядывал. Почему? Впрочем, Таня догадывалась почему.

Но Ричард Пушкин недаром был режиссером.

— Вот что, ребятушки... — сказал он. — По-моему, пора нам за кулисы. Там уже накрыто и налито. Тем более что жрать хочется — страшное дело!

В тот вечер Таню ждало еще много интересного. Закуски, танцы, разговоры с Александром. Но на душе у нее стало неспокойно — словно где-то внутри взвели пружину, которая бог весть когда распрямится.

К счастью для Тани, Ричард больше не решался волочиться за ней. Не то стеснялся сына, не то, взвесив «за» и «против», раздумал. Не ухаживал за Таней и Александр — по крайней мере в расхожем смысле этого слова.

Впрочем, Тане и не нужно было ухаживаний. Ей достаточно было того, что лейтенант Пушкин, в стройной фигуре которого соединились ловкость, красота и жизненная стойкость десятков блистательных офицеров — пирующих, смеющихся, братающихся вокруг, — находится рядом с ней. Она даже на товарищей по экспедиции сердиться перестала. Ведь если бы они не бросили ее одну в Городе Полковников...

Раз за разом подымая бокал с розовым шампанским за состоявшийся «разгром врага на Восемьсот Первом», за грядущую «полную и окончательную победу» и «безоговорочную капитуляцию разбойничьей Конкордии» вместе с сотнями других незнакомых, разгоряченных этим великолепным днем мужчин и женщин, Таня, однако, не о победе думала. Но лишь о том, чтобы налитое теплом и светом прикосновение, с которого началось ее с лейтенантом знакомство, однажды повторилось.

Глава 8

ВОЗВРАЩЕНИЕ НА «ЛАЗУРНЫЙ БЕРЕГ»

Апрель, 2622 г.

Лавовый полуостров

Планета Фелиция, система Львиного Зева

Возвращение на биостанцию «Лазурный берег» вышло вовсе не таким радостным, как представлялось Эстерсону и Полине, когда они остервенело мечтали о нем в землянке.

Эстерсон знал: так частенько случается с мечтами. «Может быть, все дело в том, что ты, когда мечтаешь о чем-то, как бы выпиваешь всю свою радость по поводу предстоящего события авансом? И когда случается само событие, ничего в том резервуаре радости уже не остается? Выпито все?»

Качхид не соврал. Клонов как корова языком слизала. Уход чужаков был организованным, но поспешным — о чем свидетельствовала, например, брошенная моторная лодка. Собственно, на этой лодке Качхид и прибыл на Лавовый полуостров. Ведь хоть и называл он себя наряду с прочими многочисленными именами «Мощный Духом», однако трусишкой был изрядным и никогда не рискнул бы лишний раз пересечь вплавь пролив, в котором всегда имелась опасность повстречать дварва.

Эстерсон и Полина двигались к биостанции на скафе (Качхид, прихвативший с собой Беатриче, предпочел моторку).

Они молчали. Обоим рисовались печальные картины разоренного врагом гнезда: поломанная мебель, комья грязи на полу, текущие краны на кухне, вульгарные картинки, прикрепленные скотчем над кроватями, и похабные надписи на фарси на стенах загаженного нужника. И еще — запущенный сад, вытоптанный огород и запаршивевший виноградник.

Увиденное, однако, в эту схему не укладывалось.

На биостанции было чисто, как в операционной.

«Тут такой чистоты не было даже в день заселения нашей экспедиции!» — заметила придирчивая Полина.

Полы надраены, занавески постираны, даже диванчик обит новым габардином цвета хаки. Керамическая плитка на кухне и душевых отчищена до первозданного блеска, а на оконных стеклах — ни пылинки! Цветы в горшках на подоконнике политы, даже новые прибавились, ковровое покрытие проутюжено мощным армейским пылесосом, а пятна на нем изничтожены ядреным армейским пятновыводителем...

Последний штрих — засохшая цветочная композиция на столе. Рядом — раскрытый том «Шахнаме», с кружевными пометками на полях.

Ошарашенный зрелищем Эстерсон выдвинул предположение, что в их с Полиной домике жило начальство, а где начальство — там и благолепие. А вот в домиках по соседству, где жили простые солдаты, наверняка черт ногу сломит!

Однако это предположение тоже не подтвердилось.

Эстерсона и Полину встретили наново выбеленные потолки и аккуратно заправленные постели. Правда, на стенах солдатских комнат все-таки обнаружились прилепленные скотчем картинки. Но с картинок глядели вовсе не грудастые пляжные девки в не скрывающих срам пеньюарах и не кареглазые русалки, с развратной радостью сосущие грейпфрутовый сок, сидя в джакузи, но... первоучитель Римуш, седовласый аскет с лучистым взглядом. Встречались также фотографии линкоров, слащавые пейзажи и вид на Хосров с высоты птичьего полета.

Кое-где попадались брошенные впопыхах личные вещи — белье, книги, бритвы. Имелся даже один вещмешок — забытый хозяином вместе со всем содержимым.

— Мне казалось, это я чистюля... А получается... Что же получается? — задумчиво произнесла Полина, пробуя пальцем на предмет пыли загривок книжного шкафа. А вдруг сыщется хотя бы там?

Эстерсон спрятал улыбку. По его мнению, до чистюли Полине было так же далеко, как ему до мастера спорта по легкой атлетике. Но не скажешь же об этом астроботанику? Точнее, зачем такое говорить?

— Зато теперь мы сможем месяц не убирать! — сказал Эстерсон и довольно потер руки.

Сад тоже пребывал в идеальном состоянии. Грядки вскопаны, дорожки подметены. Некий разбирающийся в виноградарстве клон даже подрезал виноградные лозы... По мнению Полины, подрезал «на троечку с плюсом».

Фасоль — вылущена из стручков и высыпана в ведерки. Картошка и корнеплоды — выкопаны, очищены от земли и аккуратно разложены для просушки в кладовой. Кстати, о кладовой. К припасам Эстерсона и Полины клоны даже не притронулись — вероятно, сочли нечистыми? Зато добавили своих— консервные банки с непритязательными, бледными клонскими этикетками (никакого потакания низменным вкусам потребителя!) были выстроены с архитектурной точностью в некое подобие пирамиды. Как в супермаркете!

Выходило, что Полина и Эстерсон и здесь в выигрыше: получили, и притом совершенно бесплатно, запас продовольствия на полгода вперед. Что это за продовольствие, конечно, предстояло еще выяснить. Но ведь дареному коню в зубы не смотрят?

Эстерсон щегольнул перед Полиной выученной на днях русской поговоркой. Но Полина отреагировала на «дареного коня» вялым кивком. Чувствовалось: ее гнетут думы.

Итак, они получили вылизанную, набитую едой биостанцию. Да, радиоузел и даже музыкальный центр испорчены. Вероятно, с умыслом. Но ведь никто не сказал, что их нельзя починить?

Кроме этого, у них в распоряжении: новые батарейки для «Сигурда» (и, кстати, второй переводчик, какой-то клонский, тоже неплохой), новые аккумуляторы, новая моторная лодка и целый ящик моющих средств! Урожай собран и цветы политы. Вроде бы — красота! Но Полину эта красота не радовала.

— Такое ощущение, что вселяешься в чужой дом, — проворчала она. — Вот к чему, спрашивается, было мебель двигать?

— Мебель — это мелочи. Я сегодня же все поставлю как было!

— А куда подевались со стен мои фотографии? Я ведь их так любила!

— Кажется, я видел их в кладовке! Сейчас же повесим их назад, — успокаивающим голосом сказал Эстерсон. — Ты еще спроси, куда подевалась твоя любимая грязь!

— А что, и спрошу! Спрошу! Я даже грязь здесь любила! Каждую пылинку! Понимаешь, Роло... У меня такое ощущение, что здесь даже воздух изменился. Провонял этими чертями! Все чужое, хотя и притворяется своим!

Худое лицо Полины приобрело плаксивое выражение. И Эстерсон понял: нужно срочно приступать к приготовлению обеда. На сытый желудок жизненные перемены всегда воспринимаются легче.

Он оставил Полину на диване, на краю которого были аккуратной стопкой сложены клонские газеты за последний месяц (клоны принимали их в цифровом виде, а затем распечатывали на халкопоновой пленке), и отправился на кухню.

Через час на столе в гостиной материализовались: бутылка бургундского вина «Петит шабли», к слову, самая ценная бутылка в их винном погребе, широкое блюдо с картофелем фри, салат из свеклы с колбасой и картофелем, красная фасоль с беконом и лосось под майонезом. Последние три блюда были исконно шведскими. Эстерсон приготовил их в угоду Полине, которая последнюю, особенно голодную, неделю замучила его расспросами о том, как и что готовят в Швеции. От лососины исходил такой аппетитный запах, что у конструктора закружилась голова. Наконец-то настоящий пир, за застеленным накрахмаленной скатертью столом!

Расторопный инженер любовно разложил приборы, расставил тарелки и винные бокалы, разместил специи и салфетки. Затем нарезал хлеб — как аппетитно он хрустел под ножом своей горячей, усыпанной зернышками кунжута корочкой! Однако Полина даже бровью не повела. Сидя на диване с переводчиком «Сигурд» в руках, она увлеченно читала клонские газеты. Лицо ее было ожесточенным.

— Ваше высочество, просим к столу! — церемонно провозгласил Эстерсон.

— Что? А-а, сейчас, — пробормотала Полина, не отрываясь от газеты. Вот она перевернула листок и принялась читать дальше. Даже не взглянула! Ни на Эстерсона, ни на свою любимую картошку фри!

Тихонько хлопнула пробка. Насладившись глубоким, чистым ароматом вина. Эстерсон неспешно разлил его по бокалам. И вновь позвал Полину.

— Уже пора? Знаешь, ты начинай, наверное, сам...

Беспрецедентно! Изголодавшаяся Полина променяла сладкую золотистую картошку на пропагандистские побасенки разносчиков Священного Огня?

— Да что там такое пишут? Неужто конец света наступил, пока мы козу доили? — Эстерсон пригубил бургундского.

— Почти. Наступил, — выдавила Полина. — Мы, кажется, проигрываем войну. Ты только вдумайся, Роло. Мы проигрываем войну/

Последние слова Полина прокричала. И, в гневе отшвырнув газету, разрыдалась.

— Ну что ты как маленькая, в самом деле! — Эстерсон нежно обнял свою подругу. — Почему проигрываем?

Лососина остывала на столе, но теперь даже Эстерсону было не до деликатесов.

— Они... так... пишут... Я уже много прочитала... Получается, у наших... Даже шансов... никаких нет! Там такой анализ... Ты бы видел!

— Да мало ли что они пишут?! Знаешь, у меня когда-то был приятель-историк, Сеймур, еще в студенческие годы... Он рассказывал, что в хрониках одного египетского фараона, не помню как звали, ну, допустим, Ахинейхотепа, забавное место есть. Там, в хрониках, написано, что, мол, этот фараон развил решительное наступление и дошел аж до самого города Крокодилополя! Такой вот он был победоносный! Так зажигательно воевал! Никто хроники не оспаривал — все-таки первоисточник. Пока один египтолог не обратил внимание на то, что город Крокодилополь находится в глубоком-тылу у этого Ахинейхотепа! Короче говоря, на самом-то деле фараон драпака давал от врага! Но египетский хронист написать про отступление постеснялся — вдруг шакалам скормят за клевету на Сына Бога? И написал про «решительное наступление» на город Крокодилополь! Который в тылу! Чтоб и от правды кое-что сохранилось, и фараона не прогневить.

— Это ты к чему? — хлюпая носом, прогугнила Полина.

— К тому, что от клонов всего можно ожидать! Они пишут, у них все хорошо? И что с того? Может, у них все плохо и они врут специально, чтобы боевой дух поддержать! А может, они пишут только о том, что хорошо! А про другое — молчок! Ты себе не представляешь, что такое конкордианские газеты! Тем более — в военное время! Да они и в мирное-то передергивали, не краснея. Как это будет по-русски... Вспомнил! «Делали из карася порося!» Однажды у нас в университете устроили соревнование джамперов, это такие роботы-зонды, созданные специально для перемещений по планетам с переменной плотностью поверхности. Попрыгунчики, попросту говоря. Обычный конкурс студенческих работ, но с широким общественно-политическим звучанием. Так вот, соревновались всего два джампера (хотя каждый делала целая команда из тридцати человек) — один наш, шведский, и один клонский, от Хосровского университета. Мы, естественно, победили. Заняли первое место — из двух. А мне потом клонскую газету показали, с репортажем. «В соревновании джамперов, которое прошло в шведском городе Лулео (Земля, Солнечная система), наше родное, конкордианское изделие заняло почетное второе место. Джампер, построенный студентами Йенчёпингского университета, пришел предпоследним!» — вот так они написали.

Дослушав инженера, Полина вымученно улыбнулась. Это придало Эстерсону уверенности в том, что он на верном пути.

— Место клонским газетам — в сортире! Так что пора перестать огорчаться и сесть обедать! Не то все окончательно остынет.

— Понимаешь, Роло... Дело не в газетах... — Полина звучно высморкалась в салфетку.

— Тогда в чем?

— Я душой чувствую — им, там, — Полина показала пальцем в потолок, то есть в небо, то есть в космос, подразумевая затерянную там Землю, Россию, — приходится очень туго.

Противопоставить какие-либо аргументы Полининому душевному чувствованию было сложно. Но Эстерсон попытался:

— Если бы нашим приходилось действительно так туго, они не стали бы тратить последние силы на то, чтобы выбивать клонов с какой-то богооставленной Фелиции. Мы же понимаем, что такое этот «барарум», о котором говорил Качхид! И хотя мы с тобой самое интересное, похоже, проворонили, ясно, что было вооруженное столкновение. В результате которого клонов с Фелиции вытурили!

— Ты думаешь, это сделали наши? — с сомнением спросила Полина.

— Конечно! А кто же еще?! — сказал Эстерсон, стараясь, чтобы его слова прозвучали как можно более веско. Но взгляд Полины был хмурым и недоверчивым.

В тот день они все-таки пообедали. Хотя Полина согласилась сесть за стол лишь после того, как Эстерсон поклялся отправиться чинить радиосвязь сразу после трапезы.

— Нужно поговорить с консульством. Узнать, что там у них происходит. Может, им требуется помощь? Вдруг у них есть раненые? Во время войны нельзя быть эгоистами!

Эстерсон прямо-таки не узнавал свою Полину! Из замкнутой, равнодушной ко всему, кроме своих «морских капюшонов», жрицы науки она вдруг превратилась в отзывчивую патриотку, готовую мчаться за тысячу километров в поселение Вайсберг, где располагается консульство, и проливать горючие слезы над каждым проигранным Объединенными Нациями боем!

— Обещай мне, Роло, что если мы не сможем с ними связаться, мы сами отправимся туда.

— Как ты это себе представляешь, дорогая? Не забывай, вертолета у нас нет.

— Знаю, что нет... Ну, может, как-нибудь доберемся?

— Как раз к лету поспеем, это если пешим ходом. Невесть откуда взявшаяся решимость Полины включиться в контекст блеклого социально-политического бытия планеты Фелиция пугала Эстерсона. В самом деле, ему так нравилась жизнь на биостанции, этот тихий Эдем на двоих, что больше всего на свете он боялся перемен!

Наладить связь с консульством не удалось.

Эту новость Эстерсон сообщил Полине вечером следующего дня. Он был готов к тому, что сейчас снова придется вытирать салфеткой ее быстрые слезы. Однако салфетка не пригодилась.

— Я знаю, что делать! — деловито возвестила Полина. — Мы должны отправиться на базу клонов! Она, кстати, называется Вара-8. Это я из намеков в их газетах поняла.

— Что? Что ты сказала? — Эстерсон ушам своим не поверил.

— Мы должны сесть в лодку и переплыть залив Бабушкин Башмак!

— Ты что, на солнце перегрелась?

— Ничего я не перегрелась! Я все обдумала!

— Но это же опасно, Полина!

— Ничего опасного! Я сегодня днем как следует все осмотрела в бинокль, когда загорала. А загорала я, да будет тебе известно, на Плавнике.

— Где-е?!

Акульим Плавником или просто Плавником русские биологи назвали приметный риф в нескольких десятках метров от берега, расположенный примерно в пяти километрах от биостанции в направлении клонской базы. Если с «Лазурного берега» как такового клонская база не просматривалась, то с Плавника кое-что разглядеть можно было. Тем более в бинокль.

— Так вот чем ты занималась, пока я вкалывал, как раб на плантациях! Ты перед клонами в купальнике фигуряла! — вспылил Эстерсон. — Мы же договорились: днем на берег не выходить ни под каким видом! А ночью — только при крайней необходимости!

Вообще-то он ничего не имел против того, чтобы Полина отдыхала, пока он работает. Но! Когда он начинал думать о том, чем могла закончиться ее самодеятельная разведвылазка, ему становилось страшно, и страх этот порождал желание разорвать Полину Пушкину, которая совершенно не дорожит жизнью и безопасностью Полины Пушкиной, на тысячу мелких клочков!

— Я уже не девочка, чтобы спрашивать разрешение на небольшую прогулку!

— Ничего себе «небольшая прогулка»! Тебя же могли клоны подстрелить, с вертолета! Или тебе в газете хосровской написали, что все клоны — белые и пушистые, а ты взяла и поверила?

— Послушай, Роло, не нужно кипятиться! Вертолетов не видно и не слышно. А на базе не наблюдается никаких клонов! Зато там наверняка есть радиостанция! И станция Х-связи тоже. Мы сможем поговорить со своими, узнать все новости!

— Ну... Мало ли какие могут быть опасности для одинокой женщины... Я бы еще понял, если бы мы отправились на Плавник вдвоем...

— Ты просто собственник, вот ты кто! — взвилась Полина. — Тебе нужно, чтобы я постоянно была при тебе! Как какая-нибудь болонка! Чтобы я не отходила от тебя ни на шаг! Чтобы у меня не было никаких собственных планов! Чтобы за меня все решал ты! Решал с точки зрения так называемого «здравого смысла»! Это ты теперь говоришь, что за меня боялся и что нужно быть осторожнее. Но разве ты думал об осторожности, когда помогал чинить флуггер тому русскому пилоту, Николаю? Разве ты не понимал, что клоны потом будут искать именно нас, людей, которые помогли русскому пилоту? Разве это не из-за него мы целые недели прятались в земле, как червяки, боясь высунуть нос? Почему же тогда ты не думал об опасности? Отсиделись бы в кустах — и отлично!

— Ну ты же сама предложила помочь Николаю!

— Да! Я предложила! И совершенно не жалею об этом! Просто я считаю, что в жизни любого человека должно быть место опасности! Поступкам!

Глаза Полины горели, на щеках играл румянец. Эстерсон знал: так всегда бывает, когда в душе Полины бушует ураган. Однако этот ураган был каким-то особенным. Невиданным. И как все невиданное, завораживал.

— Мы должны что-то делать, Роло! Невозможно навечно отгородиться от всего мира! Это не по-русски — сидеть сложа руки, когда твоя родина проигрывает войну! Нужно выбираться из этой проклятой дыры, искать своих, понимаешь? «Век обнявшись, на печи не просидишь» — есть и такая русская пословица. Когда я узнала все эти жуткие вещи из газеты, наш дом стал мне противен! Вместе с нашим мещанским счастьем! Меня уже тошнит от этого океана! От этой солнечной идиллии!

«Меня уже тошнит от этого Эстерсона!» — мысленно продолжил риторический ряд инженер, хотя эти слова и не были произнесены. Ему вдруг стало грустно.

— Никогда бы не подумал, что тебя тошнит от «Лазурного берега»... — огорченно сказал Эстерсон. И затворил за собой двери гостиной.

Пока они с Полиной спорили и препирались, сумерки преобразились в ночь — душную, прохладную, серебристую. Он дошел до самого берега и сел на стылый песок. Закурил, но так неловко, что дым от толстенной клонской спички ударил в глаза и их заволокло слезами.

По ту сторону серых океанских валов чернела туша Лавового полуострова. Необжитого, неуютного, разве что цветы там красивые. На том берегу — дичь. На этом — биостанция «Лазурный берег». Комфортная, ухоженная. И вот надо же случиться такому парадоксу! Когда они с Полиной жили, фигурально выражаясь, «под кустом», они не ссорились. Легкие словесные пикировки — не в счет, это так, для поддержания психического тонуса. Но стоило им вновь вселиться в свой славный домик, как скандалы пошли косяком, ни минуты покоя. Даже поесть спокойно не выходит.

«Спрашивается, чего стоит так называемая цивилизация, если она делает из людей психов? — Эстерсон сделал глубокую затяжку. — Вот теперь окончательно стало ясно, откуда берется миф о Благородном Дикаре, который очаровывал когда-то старину Руссо, да и вообще пол-Европы...»

Однако додумать свою глубокую философскую мысль до конца Эстерсон не успел — сзади послышались чьи-то шаги.

Он обернулся. В темноте было трудно различить силуэт, однако он не сомневался: песок скрипит под армейскими ботинками Полины.

— Роло, ты здесь? — спросила Полина тоном, который Эстерсон окрестил для себя «ангельским». Полина всегда говорила так, когда чувствовала себя виноватой, а извиняться не хотела.

— Здесь.

— Куришь?

— Курю, да. Светомаскировку, кстати, нарушаю.

— Злишься?

— Пытаюсь.

— Я хочу, чтобы ты понял меня, Роло. Там, на Земле, осталось многое из того, что я люблю. Точнее, никогда раньше не понимала, насколько сильно я все это люблю, пока всему этому не начала угрожать опасность.

— К черту обобщения, Полина! Эти слова — «всё», «всему» — они большие и пустые, как мыльные пузыри. Скажи мне, о чем именно ты тоскуешь, когда тоскуешь о Родине?

Полина сосредоточенно засопела, подыскивая слова.

— Когда я жила в Архангельске, я еще тогда не была даже с Андреем толком знакома, я каждое лето снимала дачу. Такую красивую, в дачном поселке Брусничный. Там был отличный сад. С яблонями, вишнями, волосистым сладким крыжовником... Летом там было как в волшебной сказке! Мне так нравилось на этой даче, что однажды я взяла — да и выкупила ее у старушки-хозяйки. Благо, стоила она сущие копейки! Мне нравилось возиться с деревьями, стричь газоны, собирать смородину... Все еще удивлялись, как это я, закоренелая, потомственная горожанка, могу часами стоять кверху задом на салатной грядке. Но потом я как-то забросила все. Карьера в рост пошла, дел стало невпроворот, пришлось много ездить... Потом мы с Андрюшей сошлись. Словом, мне стало не до вишен. Бывало, я за год раз или два туда наведывалась, когда подбиралась компания на шашлыки... А потом эта экспедиция Валаамского. Так вот: я почему-то все время эту дачу в Брусничном вспоминаю. Особенно — последние три дня. Такое ощущение, что она меня зовет, как будто вишни эти и яблони шепчут: «Полинка, а как же мы?» Даже не знаю, как объяснить...

— Знаешь, зов яблонь — это очень поэтично. Даже, я бы сказал, религиозно. Мне очень не хочется выглядеть старым шведским циником... Но ради этого я бы все же не стал рисковать жизнью!

— А ради чего стал бы рисковать жизнью старый шведский циник?

— Вот если бы речь шла о людях...

— О людях? Пожалуйста! Вот хотя бы мой брат, Сашка. Он ведь сейчас, наверное, воюет. Может быть, даже ранен. Или, не приведи Господи, убит! А я даже и не знаю об этом! Представляешь, Роло? Я об этом не знаю! — В глазах Полины светился неподдельный ужас.

— Ну... Ты мало мне о нем рассказывала.

— Я мало рассказывала, потому что мне стыдно! Стыдно, что я с ним... ну... как бы это сказать... связь оборвала. С тех пор как погиб Андрей, я ни разу ему не написала! Сначала желания не было что-либо писать. А затем стало стыдно, что раньше не писала.

— А теперь?

— Теперь он мне все время снится! Почему-то снится школьником младших классов. Он такой забавный был, модели флуггеров клеил, мечтал о собаке. Я просто обязана его увидеть, я же ему теперь вроде как... вместо матери! Может быть, на Землю слетать.

— Сейчас там тебя только не хватало! Разве госпоже Полине Пушкиной не известна знаменитая формула адмирала Ауге «война = люксоген»?

— Известна. И какие из нее следствия?

— Следствие одно. Когда война, ни на что, кроме войны, люксогена не хватает. Именно потому поэты всех времен всегда воспевали мирный космос. Ведь космос как совокупность свободных по нему перемещений возможен только когда мир, когда есть лишний люксоген.

— Ты так говоришь потому, что не хочешь отправиться со мной! Потому что ты слишком привязался к «Лазурному берету».

— Да, я действительно привязался. Не буду спорить! Но... я... — Эстерсон сделал паузу, чтобы его слова прозвучали как можно более веско. — В общем, я буду следовать за тобой туда, куда тебе будет угодно.

— А как же «Лазурный берег»?

— Ты — мой «Лазурный берег», Полина.

Полина смолкла, впитывая душой услышанное. И нежно посмотрела на Эстерсона. Впрочем, долго продержаться на лирической ноте Полина не смогла. Словно бы какой-то чертик дернул ее за косу.

— Роло, я тебе никогда не говорила, что ты типичный подкаблучник?

Глава 9

ЗАЧЕМ НУЖНЫ ВОЕННЫЕ ДИПЛОМАТЫ

Апрель, 2622 г.

Город Полковников

Планета С-801-7, система С-801

После того памятного вечера, который в моей внутренней хронологии навсегда останется Вечером Легкого Пара, я возвратился в офицерское общежитие и самым что ни на есть свинским образом — то есть одетым и обутым — бухнулся в свою койку.

Однако заснуть не смог.

Несмотря на чудовищную, многодневную усталость, сон ко мне не шел. Мешанина из воспоминаний — огненных, чудовищных, невозможных — пузырилась в голове. Душа саднила недопережитыми и, что самое трудное, противоречивыми эмоциями — скорбью и тоской по Кольке, радостью за нашу победу, тревогой за будущее России и трепетным волнением нового знакомства. Тело, измученное нагрузками и перегрузками, тихо ныло всеми своими клеточками и кровяными шариками, а голова гудела, как Царь-колокол после прямого попадания в него из Царь-пушки...

Так я и лежал — час за часом, с открытыми глазами. И вот же напасть! Хотя заснуть, забыться у меня не получалось, но встать и, допустим, принять душ (или хотя бы поужинать!) я не мог тоже. Ни туда, ни сюда.

Ни сил, ни желаний, ни покоя.

Пожалуй, если бы в тот миг объявили тревогу с экстренным вылетом, я все равно не поднялся бы с койки.

Крикнул бы: «Расстреливайте за дезертирство!» И лежал дальше.

Полутруп, получеловек, полусолдат.

И лишь воспоминание о замечательной Тане с пламенистыми глазами, о Тане, трогательно прыскающей со смеху и пугливо озирающейся — не подкрадывается ли из-за угла великий и развратный Ричард Пушкин, — освещало мои бессонные потемки. Это воспоминание было как скрипичное соло среди какофонии кораблестроительной верфи. Увы, чтобы расслышать эти дивные звуки, мне каждый раз приходилось напрягать свой медвежий слух. Слишком уж силен был адский машинный грохот...

К рассвету мой мозг все же отключился. Мне удалось заснуть. И проспал я двадцать восемь часов кряду.

Первой моей мыслью по пробуждении было «нужно найти Таню». Однако после завтрака я, как сказал бы Бабакулов, «посмотрел на вопрос с критических позиций».

Найти-то ее можно. Но что ей, найденной, сказать? Ведь ясно же было мне сказано: у нее жених! А кто такой «жених»? Жених — это человек, который собирается на Тане жениться.

Это если по-старомодному.

А если по-современному, то это просто какой-то парень, с которым у Тани близкие отношения. Интимные даже, наверное. А почему нет? Возможно, этот парень такой же пилот, как я. А может, и не пилот. Простой звездолетчик. И служит сейчас на каком-нибудь заштатном (но тоже неизменно геройском) тральщике за тысячу парсеков отсюда. Что же это получается, я буду у героев отбивать девушек?

Нет, товарищи. Лучше сдохнуть.

С другой стороны, ведь ясно, что совершенно необязательно было за Таней ухаживать (хотя и хотелось). Что можно ограничиться связью чистой и непорочной.

Я же не сексуально озабоченный подросток.

Я, что называется, «все понимаю».

Я согласен «просто дружить».

Но вдруг она поймет меня неправильно? Подумает, что пристаю? И обидится? Но главное, смогу ли я удержаться на волне чистой дружбы и исподволь не соскользнуть в черную пропасть любви?

Прошел день. Потом еще один. А я все думал: «Надо найти Таню».

Эта фраза стала для меня чем-то вроде молитвы, которую я повторял, чтобы не терять связи с реальностью.

Правда, никаких действий в этом направлении, не скрою, я не предпринимал.

Наверное, в жизни каждого мужчины есть место трусости.

Однако мне повезло. Потому что Таня нашла меня сама.

Скажу пару теплых слов о комнате, куда меня поселили.

Площадь— всего десять квадратов. Но зато — с отдельным санузлом и окном, выходящим во внутренний двор общежития, заваленный всяким архиполезным мусором вроде алюминиевых контейнеров и обугленной металлочерепицы. Еще в комнате имелась стандартная мебель и в качестве незапланированных бонусов — видеофон и ваза с искусственными розами.

Комната была бы идеальной. Если бы не одно обстоятельство. До того, как в нее определили меня, там жил офицер связи лейтенант Петр Юхтис.

В ночь на 16 марта лейтенанта Юхтиса завалило в подземном узле связи космодрома Глетчерный. А комната досталась мне. Вместе с его личными вещами.

Убирать вещи скромного связиста оказалось некому. Всем было не до того. Даже постель после лейтенанта Юхтиса для лейтенанта Пушкина не перестелили.

Забыли, наверное.

В шкафу висели резко пахнущие вещи лейтенанта — человека рослого, легко потеющего и не слишком опрятного.

Ha умывальном столике сохли его бритвенные принадлежности.

Его планшет старинной модели, раззявив пасть, искоса посматривал во двор с подоконника. А некая смазливая чернокудрая особа томно улыбалась с фотографии, что стояла в рамке из морских ракушек на столе.

Невеста? Жена? Любовница? Как обычно — имеются варианты.

Не только в шкафу, но и по всей комнате витал телесный дух лейтенанта Юхтиса — одеколон «Огуречный» напополам с сигаретами «Афрорусич» (на пачке улыбающийся негр в косоворотке, табак сладкий, алжирский). А под койкой, словно лягушки на земляном берегу цвелого пруда, отдыхали ношеные лейтенантские носки числом две дюжины...

Что сделал бы культурный человек на моем месте? В первое же утро собрал вещи лейтенанта в коробку и отнес эту коробку дежурному по этажу. Дескать, разберитесь.

Но я не собрал. И не отнес.

Наверное, культура во мне временно закончилась. Иссякла. Как вода в степном колодце засушливым летом.

Да оно и понятно — после развороченных осколками трупов вас вряд ли бросит в брезгливую дрожь при виде чьего-то, пусть трижды нестиранного белья.

Так я и жил среди всего этого, будто сам был лейтенантом Юхтисом. Даже постель не поменял. И новой зубной шетки себе не справил.

Однако о своем бытовом разгильдяйстве мне пришлось горько пожалеть, когда в окошке видеофона я увидел... милое Танино личико.

Честно говоря, поначалу я просто не поверил своим глазам.

— Александр? — спросила Таня, близоруко моргая в камеру. — Мне нужен лейтенант Пушкин!

— Сейчас, одну минутку, — буркнул я, однако видеорежим не включил, ограничившись звуковым. Танин вызов застал меня лежащим на кровати с сигаретой в зубах. На мне были форменные брюки и несвежая майка. Пепел я стряхивал по-простому — за кровать. Двухдневная щетина и нечесаная голова довершали композицию. В старых фильмах, которые крутили нам на курсе «История культуры», в таком виде изображали офицеров, разложившихся в морально-бытовом отношении.

Я бросился в ванную — именно там, по моему мнению, должна была находиться расческа. Держи карман шире! Сунулся было к вешалке за курткой, как тотчас вспомнил, что не далее как утром отдал ее в химчистку на первом этаже. О Господи!

— Я, наверное, не вовремя... — смущенно сказала Таня. — Я, пожалуй, вам позже перезвоню, ладно?

Я не на шутку испугался: «А вдруг не перезвонит?!» И еще: «Небось думает, что я черт знает чем тут занимаюсь!» Я живо стянул майку и принялся застегивать на себе белую рубашку лейтенанта Юхтиса, как вдруг обнаружил; что сигарета, которую я вроде бы затушил о бельевуютумбочку, тлеет на ворсистом коврике возле кровати, выжигая в синтетическом руне плешь, наполняя воздух гарью...

— М-матьтвою!

«Еще не хватало, чтобы пожарная сигнализация сработала!» — в отчаянии подумал я. И живо представил себя, плывущего брасом к входной двери сквозь пенные буруны пиродепрессанта.

— Что вы сказали? Вы меня вообще слышите, Саша?

Прыть я проявил неописуемую.

За одну-единственную минуту я умудрился ликвидировать пожар при помощи тапка лейтенанта Юхтиса с внушительной дыркой на месте большого пальца, разоблачиться, облачиться в парадную форму, возвратиться к видеофону, натянуть на лицо улыбку и нажать на кнопку «видео». Неудивительно, что разговор, который состоялся между нами, отдавал чем-то комедийным.

— Здравствуйте, Танюшка. Извините меня за конфуз... Тут у меня... Вы не поверите, небольшой пожар!

— Так, значит, я все-таки не вовремя...

— Вы всегда вовремя!

— Даже во время пожара?

— Во время пожара особенно. Шутка. То есть поймите меня правильно. Да вы не бойтесь! Ничего серьезного! Просто сигарета на коврик упала.

— Я, собственно, по делу вас беспокою, вы не подумайте!

— Да я ничего такого и не думаю!

— Мне медсестра в регистратуре дала ваш адрес. Я ее попросила помочь — и она помогла.

— Медсестра? В регистратуре? В какой еще регистратуре?

— Ее зовут Галина Марковна. Очень отзывчивая женшина! Впрочем, это не имеет значения...

—Действительно, не имеет.

— Тогда почему у вас, Саша, такое удивленное лицо?

— Честно говоря, я не ожидал, что мое местоположение легко установить через базу данных гражданского госпиталя!

— Вообще-то госпиталь был военным.

— Все равно.

— Что же получается, Александр, ваше местоположение — это секрет?

— Не то чтобы большой. Я же не контрразведчик какой-нибудь...

— Это хорошо, что не контрразведчик. Судя по фильмам, они все параноики. Тогда, получается, все в порядке?

— В полнейшем, Танечка!

— Тогда почему на вас парадная форма?

Ответить на этот заковыристый вопрос я не успел — в наш нелепый диалог вклинился некий сердитый мужчина, чье присутствие рядом с Таней было обозначено рукавом куртки и баритоном с брюзжащими интонациями.

— Девушка, нужно же совесть иметь! — сказал недовольный баритон. — Сколько можно разводить болтовню?

— Извините, пожалуйста. Я сейчас! Всего одну минуту!

— Между прочим, девушка, это офицерское общежитие. И гражданским лицам, особенно женского пола, здесь делать нечего!

Баритон по.казался мне знакомым. Где-то я точно его уже слышал! Притом — неоднократно. Десяти секунд мне хватило на то, чтобы программа распознавания звуковых образов, встроенная в мою черепную коробку, выдала результат.

— Саша, вы извините ради Бога, но тут требуют... Я же... с публичного автомата звоню... — Таня зябко поежилась.

— Танечка, родная, будьте так любезны, временно уступите место этому говорливому товарищу, — попросил я.

— Но зачем?

— Пожалуйста! Не спрашивайте. Уступите.

Таня послушно отошла на три шага. Теперь на меня смотрела физиономия... младшего лейтенанта Лобановского. Да-да, младшего лейтенанта. «Недокадровых» пилотов, брошенных в сражение с армадой Шахрави и умудрившихся выжить, только что произвели в офицеры.

Рожу несчастного салаги, вдруг обнаружившего на том конце провода своего ведущего и, стало быть, начальника, нужно было снимать для передачи «Приколись!». Переносица Лобановского прямо на моих глазах покрылась капельками пота. Широкие брови взлетели на лоб. Тон из уверенно-брезгливого вдруг стал заискивающим.

— Товарищ лейтенант? Так это вы? Кто же мог знать, честное слово, что это она с вами...

Сначала я думал сказать что-то вульгарное и грубое. Вроде «Катись колбасой.!» Но вместо этого я тихо произнес:

— Считаю до трех, товарищ младший лейтенант...

Я не успел сосчитать и до двух, как Лобановский испарился. И снова бледное Танино лицо.

— Хотела бы я знать, что вы ему сказали, — улыбнулась Таня. — Что общежитие номер шесть заминировано и сейчас грянет взрыв?

И только в этот момент до меня дошло, что Таня говорит со мной... да-да, из холла моего общежития!

О своем прозрении я сразу же сообщил Тане. Пусть лучше думает, что я идиот, чем считает меня невеждой, не желающим пригласить ее в гости. Таню мое признание смутило еще больше.

— Конечно, это выглядит так, будто я в гости навязываюсь... Но я как раз проходила мимо и подумала: а почему бы вам не позвонить? Тем более у меня действительно есть дело. Важное! И его можно обсудить только лично!

— Дело? В таком случае поднимайтесь-ка сразу ко мне! Обсудим ваше дело, чайку попьем! Я как раз совершенно свободен...

Таня, конечно, отнекивалась. Но потом сдалась. Так что через пару минут я распахнул перед ней дверь. В парадной форме виду меня был лихой и напыщенный.

— Я только на минутку, — едва слышно сказала Таня. Она расстегнула куртку и села на кровати, сложив руки на коленях. Было видно — она нервничает.

Я принялся суетиться в надежде отыскать заварку, чайник, чашки или хотя бы бутылку с лимонадом. Увы, и холодильник, и бар были, считай, пусты — на верхней полке холодильника белел кирпичик сыра с надгрызенным краем, а в баре, задрав лапки кверху, загорало окочурившееся семейство тараканов. Ежу было ясно, что лейтенант Юхтис предпочитал питаться в столовой, а выпивать — в баре на первом этаже.

Итак, идею ритуального чаепития пришлось забраковать...

Может быть, выйти в столовую?

Я посмотрел на часы. Выходило, что в столовую тоже не получится. Там перерыв. Накрывают к обеду. Обед будет через час. Может быть, удастся Таню задержать?

Пока я возился, метался, краснел и рассуждал, Таня тихой мышью сидела на кровати и рассматривала потерханый интерьер моего скромного обиталища. Правда, из врожденной девичьей деликатности она сосредоточила свое внимание там, где было поменьше мусора, пепла и ношеного белья, — на убогой полке с книгами (все сплошь боевики про пиратов да пособия по пчеловодству), на выцветшей репродукции васнецовской «Аленушки», на фотопортрете чернокудрой подруги покойного Юхтиса, чем-то отдаленно на Аленушку похожей.

На фото Таня смотрела особенно долго. А может быть, ей просто понравилась рамка из ракушек?

— У вас довольно мило... — сказала вежливая Таня. — Даже уютно. Вы сами все здесь устраивали?

— Меня только недавно здесь поселили. И я ничего не устраивал. Просто не успел... Так, побросал кое-какие вещи... Но если бы я знал, что вы придете... — В ту минуту я был готов сгореть со стыда.

— Я сама до сегодняшнего утра не знала! А потом вдруг — как будто молния сверкнула! И я поняла, что вы именно тот человек, который может решить мою проблему! Вот попьем чаю, я вам все объясню! Чай — это очень кстати, потому что я ужасно замерзла!

— Танечка, милая... Только вы не сочтите, что я кретин какой-нибудь... Но... В общем, чаю не будет... Я не нашел тут ни чашек, ни чайника, ничего... Дело в том, что эта комната не совсем моя! То есть совсем не моя... То есть... Не важно. — На этой фразе я благоразумно смолк.

Я вдруг подумал, что если аккуратистка Таня узнает, что я сплю на несвежей постели покойника в обнимку с мятыми носками того же самого покойника, она проникнется ко мне таким мощным телесным отвращением, что больше не скажет мне ни одного слова. Не подарит ни одного взгляда. Даже дышать не станет в моем присутствии.

— Чаю не будет? — растерянно переспросила Таня. Она смутилась, по-моему, еще больше меня.

— Нет.

— Да оно, может, и к лучшему... Во-первых, я не очень люблю чай. Лучше сок или компот. Во-вторых, я только сейчас вспомнила, что ужасно спешу! Меня ждет один мой друг... Его зовут Никита. А в-третьих...

«Достаточно и первых двух, — тоскливо подумал я. И еще: — Черт бы побрал этого Никиту».

— Короче говоря, дело мое на самом деле совершенно пустяковое, — бодро затараторила Таня. — Один знакомый чоруг дал мне вот эту штуку. — Таня извлекла из кармана своей теплой куртки синий глоббур — чоругский инфоноситель. — На нем записана исключительно важная информация. А именно координаты планетных систем, одна из которых предположительно имеет отношение к останкам джипса, которые мы обнаружили на планете Вешняя, где работала наша экспедиция.

— Джипса? — Мне показалось, что я ослышался. — Вы и в самом деле знаете, кто такие джипсы, Таня?

— Я даже знаю, что мы с ними недавно воевали.

Она произнесла это так, что я в один миг — и навсегда — поверил, что она не просто симпатичная девчонка, каких, в общем-то, много. А самый настоящий ученый. В голове у которого — тысяча губерний. За спиной у которого — поколения таких же, как она: башковитых, въедливых, решительных, изобретательных женщин и мужчин. Да и глоббур у нее в руках недвусмысленно свидетельствовал о том, что она не в бирюльки на своей работе играет. Я вот, например, за всю свою жизнь настоящего глоббура ни разу в руках не держал. Хотя на картинках, конечно, видел. В Академии.

— Мнэ-э... Я удивлен. Я был уверен, что все данные о Наотарском конфликте до сих пор засекречены...

— Да, засекречены,— равнодушно повела плечом Таня, дескать, «не лаптем щи хлебаем». — Именно поэтому я попросила бы вас держать в тайне мою просьбу. Возможно, от того, что записано на этой штуке, будет зависеть вся моя дальнейшая карьера.

— Ого! Вся карьера! — усмехнулся я. — И что же я могу сделать для всей вашей научной карьеры, милая моя Таня?

— Прочесть координаты планет, которые здесь записаны. К сожалению, они даны в чоругской сетке. Так что их еще желательно пересчитать в наши, но это уже ерунда, есть ведь алгоритмы. Тут главное — устройство для чтения глоббуров. Но у вас же они есть!

— У кого это — «у нас»?

— Ну... У пилотов, например... Я даже не знаю... «Ничего себе пустячки!» — подумал я.

— Знаете, Таня... Инфоконвертер — вещь довольно-таки редкая. Сотрудничество Великорасы с чоругами, к сожалению, носит весьма эпизодический характер. Своими знаниями о космосе чоруги делиться не очень любят... Глоббурами с астрографическими сведениями попусту не разбрасываются... Да нам они и не особенно нужны...

— То есть... Надежды нет? — Расстроенная Таня надула губки и стала просто-таки прелестной. Я невольно залюбовался.

— Надежда всегда есть! — Я сделал авторитетное лицо. — В Городе Полковников существует как минимум одно место, где имеются конвертеры. И я сделаю все возможное, чтобы в это место проникнуть! Если эти координаты для вас так важны...

— Очень важны! Потому что модель планетной системы, которую мы нашли на Вешней, предположительно является частью тела джипса и, как считал мой друг чоруг Эль-Сид, показывает, на какой именно планете джипс был рожден! — возбужденно сказала Таня.

— Это действительно важно, — согласился я. Признаться, я не был уверен, что в Городе Полковников в самом деле имеется конвертер.

Еще больше я сомневался в том, что этот конвертер, если он и имелся, пережил все бомбардировки и обстрелы. А если даже пережил, где гарантия, что меня допустят к его мудреному электронному телу?

В то же время я был совершенно уверен в другом: если ради счастливого блеска прекрасных Таниных глаз придется сплясать камаринскую на крыле подбитого флуггера или стать вожаком стаи акул-людоедов где-нибудь в окрестностях Бермудских островов (Атлантическая Директория), я запишусь в танцкласс и на курсы коммуникативной психологии хрящевых рыб.

Таня встала с кровати и передала мне глоббур. Ненароком наши пальцы соприкоснулись, и я почувствовал... да-да... тот же самый щекотный, возвышающий, волшебный ток, что недавно уже соединял наши тела в единое невещественное целое.

Так уже было с Иссой. И все же с Иссой было как-то не так.

«Ну вот... Не успела на девчонкиной могиле трава зазеленеть, а ты себе уже другую нашел...» — сказала мне моя совесть маминым голосом. К слову, мать моя была непревзойденным специалистом по верности до гроба и после развода с моим отцом замуж так и не вышла.

Я посмотрел на Таню глазами побитого пса — то ли извиняясь на случай, если она сочтет мое прикосновение фривольным, то ли сожалея, что не длиться этому прикосновению вечность, но лишь секунды.

Таня отдернула руку, ее щеки покраснели.

— Спасибо вам, Александр, — сказала она, стремительно высвобождаясь из удушливого плена моей комнаты. — Я буду ждать.

Проблема чтения Таниного глоббура на поверку оказалась ерундовой. В кои-то веки я недооценил свои силы и возможности. Бердник, к которому я обратился за помощью, отвел меня куда надо и сказал что надо.

И вуаля! Глоббур прочитан! Даже не верилось...

Я вышел на улицу в приподнятом настроении. И хотя мороз стоял, как обычно, февральский, я был полон майских надежд.

Я нацепил кислородную маску и поднял меховой воротник новенькой форменной куртки, только вчера с Земли. Пленки с распечатками я свернул в трубочку и, размахивая сим жезлом, зашагал по направлению к своему общежитию.

В своих мечтах я уже набирал Танин номер, а в мыслях подбирал слова и интонации, когда услышал за спиной радостный выкрик:

— Пушкин?! Сашка?! Ёкарный папенгут!

Я обернулся. Прошу любить и жаловать: Богдан Меркулов. Довольный. Молодцеватый. Краснолицый, чтобы не сказать краснорожий. С фингалом под глазом. С подвязанной рукой.

— Давно не виделись, — ухмыльнулся я.

— Не говори! Заманался я в этом госпитале — страшное дело!

Мы обнялись.

— Я думал, ты еще лечишься.

— А-а, на мне заживает, как на собаке, — простодушно заявил Меркулов. — Помню один раз, еще в школе, меня двутавром по башке звездануло, на стройке. Чуть не сканал вообще. Доктор мамане моей говорил, что прогноз, мол, плохой, может всякое случиться, но для армии ваш сын в любом случае интереса представлять не будет. Ну и все это их докторское ля-ля. А на четвертую неделю меня уже из больницы-то и выписали. Вот тебе и прогнозы! И, кстати, насчет армии — вот бы я сейчас на этого поганого докторишку посмотрел, ой посмотре-ел! — Меркулов сжал кулаки, словно собрался тотчас отправиться на поиски того самого доктора. Как вдруг он резко изменился в лице и, понизив голос, спросил:

— Кстати, как думаешь, даст нам военфлот родной какую медальку?

— Должен... По логике.

— Намекнул бы им кто. Ты же с Тылтынем в хороших отношениях?

— Да прекрати, Богдан, — нахмурился я. — Думаю, они там сами разберутся...

— Да кто их знает, — с сомнением сказал Богдан. — А вообще шучу я. Шучу!

— Да я так и понял. — Я вымученно улыбнулся.

— Чего это ты по начальству шастаешь?

— Я в военно-дипломатический отдел ходил, а не к начальству. Конвертер мне нужен был, для приблуды одной чоругской...

— Какой еще приблуды?

— Может, слышал, есть у чоругов такие инфоносители — глоббуры, — в которых кинетическая энергия жидкого цезиево-ахеронового сплава преобразуется в напряжения кристаллической решетки, при этом происходит запись информации...

— Вот за что я тебя, Сашка, не люблю, так это за то, что ты собеседника все время унасекомить норовишь... — мрачно заметил Богдан.

— Чего-чего сделать?

— Унасекомить. Унизить то есть.

— Побойся Бога, Богдан! Это когда я тебя унижал?

— Да вот сейчас. Слова какие-то несусветные говоришь... Ведь знаешь же, что я в этом деле ни в зуб ногой!

— Но ты же сам спросил про приблуду?

По моим понятиям, разговор не клеился. Не иначе как госпитальные процедуры дурно сказались на адекватности товарища капитан-лейтенанта. А может — на моей. В общем, мне хотелось уйти. А вот Меркулову, похоже, все это нравилось.

Несмотря на жалобы, рожа у него была довольная. Он держал меня за локоть и отпускать не собирался.

— Может, пойдем по пятьдесят коньячку? За встречу? Я сегодня до вечера свободен как птица! Тут в офицерском буфете, — Меркулов указал на стеклянные двери, из которых я только что выскользнул, — мировые закуски! И официантки девчонки что надо, молоденькие. Ресницами бряк-бряк и все такое... Разбирай, пока тепленькие!

— Извини, но я сейчас не могу, — промямлил я, предпринимая робкую попытку освободиться.

— Тогда вечером! Я подожду, какие вопросы?!

— И вечером я, наверное, тоже не смогу.

Богдан посмотрел на меня исподлобья, поскреб пальцем пожелтевший синяк под глазом и поинтересовался:

— Друга обидеть хочешь?

— Да что с тобой сегодня такое?! — не выдержал я. — Мы же друзья! А друзья — это святое. Просто я сегодня занят! У меня встреча назначена!

— Это с кем еще?

— С одной девушкой.

— С девушкой? Ну ты крысак, Сашка!

— Не понял.

— Да чего тут понимать? Пока некоторые по госпиталям лежали, раны залечивали, этот везунчик себе девчонку оторвал! — Меркулов осклабился. — Официантка, что ли?

Я долго думал, стоит ли говорить ему правду о Таниной профессии. Но потом мне стало попросту лень врать. И, как уже неоднократно бывало с Меркуловым, вскоре мне пришлось горько пожалеть о том, что соврать я поленился.

— Она историк. Точнее, археолог. И у нас с ней ничего нет. Мы просто друзья.

— Да ладно заливать! Так я и поверил!

— Может быть, «пока еще нет». А может, и вообще у нас ничего не будет, — честно сказал я. — Мы несколько дней как познакомились. Я ей несу вот эти документы.

— Видали, какие мы деловые! — прогнусил Меркулов. — И чего это тебя на интеллигенцию потянуло?

— Да не потянуло меня. Мы просто друзья. Понимаешь?

Но Меркулов не понимал.

— Ты вообще там ухо востро держи. Не расслабляйся. Они, эти интеллигентки, все из себя такие-растакие... Уж я-то знаю, у меня жена искусствовед. Музыку им подавай в оперном театре, все это вытье, от которого тоска одна. Чтобы разговоры всякие о чувствах. Чуть что не так— сразу в истерики, слезы... Слова лишнего при них не скажи!

— Таня совсем не такая! — возразил я.

«Пьет по утрам водку, не закусывая, поет шансон под караоке, посещает тир для стрельбы из автоматического оружия и мечтает о встрече с Настоящим Мужиком, воняющим перегаром, знающим не менее восьмидесяти семи способов послать человека по матери и не читающим ничего, кроме футбольного раздела газеты «Спорт-экспресс»»

Правда, эту тираду мне хватило благоразумия не озвучивать.

— А вообще — мужик! Я бы тоже от фигуристой девчонки не отказался. И чтобы отношения были... — сказал Меркулов мечтательно.

«Сейчас снова пойдет философствовать», — в ужасе подумал я и сказал:

— Богдан, ты меня прости, но мне правда пора. Замерз как собака. Да и Татьяна меня ждет уже полчаса.

— Что ж... Надо — так иди. Хотя... Знаешь что? Я тебя, пожалуй, провожу! Куда тебе?

— Мне к лайнеру «Велико Тырново».

— Что там?

— Общежитие для гражданских, ожидающих очереди на эвакуацию в глубокий тыл. Таня тоже там, очереди ждет.

— Пошли. Мне все равно делать нечего.

Да, в избытке такта капитан-лейтенанта упрекнуть было нельзя...

К счастью, о женщинах Меркулов больше не высказывался, мы заговорили о текущей военно-политической обстановке.

— Кстати, ты последние новости знаешь? — осведомился Меркулов. Он энергично почесывал надгубье, запустив палец под кислородную маску.

— Смотря какие.

— Про манихеев, — понизив голос, сказал он.

— Что, по визору передавали?

— По какому визору?! Совсекретные сведения!

— Так откуда мне знать?

— Вот-вот, неоткуда. — Меркулов самодовольно ухмыльнулся. — А мне только что Овчинников рассказал, под неразглашение. Я, конечно, гроб-могила... Но тебе-то можно.

— Тогда давай. Если ты уверен, что мне и правда можно.

Меркулов собрался с духом и выпалил:

— Манихеи атаковали наш линкор. Атомными торпедами!

— Что? — Новость настолько меня потрясла, что я встал как вкопанный, прямо посреди сугроба. — Что ты сказал?

— То и сказал. Атаковали. Атомными торпедами. Наш линкор.

— Где атаковали? Возле Глагола?!

— Почему же. На рейде Иокасты.

— А откуда там манихеи?

— Прилетели на клонском фрегате.

— А как же Аддис-Аббебская конвенция? О неприменении? — У меня буквально в зобу дыханье сперло. — Неужели ядерная война?!

Все-таки прав был Коля, когда говорил, что Конкордия — государство сумасшедших!

— Не все так плохо, товарищ Пушкин, — авторитетно заявил Меркулов. — Я же сказал тебе: линкор атаковали манихеи.

— Ну и что?

— А то, что Конкордия тут же прислала нашим цидулу. Дескать, просим не считать этих шизиков нашими подданными. В общем, смысл такой, что я не я и хата не моя...

— Уже легче. Манихеи и впрямь шизики. Но все равно, знаешь, как-то в дрожь бросает... Впервые за двести лет...

— Вот и я тебе про то же.

— И что теперь с... манихеями? — Вначале я хотел спросить «что теперь с линкором?», но быстро осознал всю наивность такой постановки вопроса. С линкором, атакованным ядерными торпедами, уже ничего не случится. Потому что сам он стал частью Великого Ничего.

— А бес их знает! Овчинников сам не больно-то хорошо осведомлен. Это позавчера ночью все произошло. Я думаю, наши еще объявят. А может, и не объявят. Я бы на их месте не стал. Чтобы не сеять панические настроения...

За такими вот разговорами мы дошли до «Велико Тырново». У трапа толпился народ — в основном женщины. Они стояли группками и о чем-то своем женском говорили.

Поодаль несколько малышей — бедные, занесло же их сюда, в самую пасть к дьяволу — играли в снежки. Одеты они были кто во что, в основном — в худо-бедно перешитые военфлотские куртки и подбитые ватой штаны.

Снег лепился плохо, считай, совсем не лепился, но ребятишек это не смущало, они швыряли его сыпучими горстями, озорно хохотали и тузили друг дружку, то визжа, то сладостно подвывая.

Я улыбнулся и подумал: «Побольше бы таких картин».

И еще: «Как в Архангельске».

Судя по меланхолической гримасе Меркулова, он думал приблизительно о том же.

— Ишь, черти, прямо вспомнил детство золотое... Я бы сейчас тоже побесился... У нас в Красноярске знаешь какие снега в феврале?

Редкий случай, когда наши мысли полностью совпали — с точностью до города.

— Знаю. Я в Красноярске был на рождественских каникулах после первого курса. На экскурсии.

— Что, правда? — недоверчиво спросил Меркулов.

— Вот те крест!

— Не врешь?

— Нет, зачем мне? Красивый город, величественный. Со своим характером.

Мое замечание насчет Красноярска оказало на Меркулова неожиданно сильное воздействие. Он просиял. Застыл, словно прислушиваясь к чему-то тихому, внутреннему. Потом вдруг принялся лихорадочно хлопать себя по карманам здоровой рукой. Наконец извлек на свет божий бумажник.

— Екарный папенгут! Пока в этих карманах что-то найдешь, — прокомментировал Меркулов. — Я бы тем, кто куртки эти придумал, руки-то повыдергал. Шинели насколько лучше все-таки!

— Ладно тебе, нормальная куртка.

— Да я не про то вообще, — отмахнулся Меркулов. — Я одну штуку тебе хотел подарить.

— Штуку?

— Помнишь, я тебе на «Сухуми» показывал манихейский амулет?

Я кивнул — как ни странно, тот разговор я помнил довольно хорошо.

— Я его с тех пор ношу с собой. На счастье.

— Амулет — дело хорошее, — сказал я и некстати подумал: «А ведь когда Колька погиб, у него в кармане наверняка моя счастливая зажигалка лежала...»

— А то! Так вот, я еще на «Ксенофонте» решил, что подарю его тебе! Ведь все-таки если бы ты не решился тот пакет вскрыть... Вот я тебе честно скажу: мне духу не хватило бы залезть в пакет, адресованный штабу Первой Группы Флотов! Это же трибунал при других обстоятельствах. А если бы мы не знали, что в пакете, тогда...

— Тогда ой. А мне без тебя не хватило бы духу вообще с Глетчерного взлететь, не то что до полюса тащиться. Мы с тобой теперь как братья-близнецы.

— Близнецы не близнецы... По лирике это ты у нас специалист. Но я тебе одно скажу: возьми его и носи. И чтобы без выкрутасов! — Меркулов пригрозил мне пальцем.

— Но...