/ Language: Русский / Genre:prose_history,

Александр Невский

Борис Васильев

Книга известного писателя Бориса Васильева «Александр Невский» продолжает его цикл исторических романов о русских князьях (ранее вышли «Вещий Олег» и «Ольга, королева русов») XIII век Князья на Руси ведут бесконечные междуусобные войны, которые мешают объединению перед лицом внешнего врага Их имена сейчас помнят только историки, а в памяти народа остался только один – новгородский князь Александр. Талантливый полководец и отважный воин, он сумел победить шведов на Неве, разгромить войска Тевтонского ордена, считавшиеся непобедимыми до Ледового побоища. Искусный дипломат он вел тонкую политику в отношении Золотой Ордыд что позволило Руси собраться с силами после разорительных татарских набегов… Главный герой этой книги – князь Александр Невский, легендарная личность в отечественной истории. Всю свою недолгую жизнь он посвятил сплочению Руси и освобождению ее от участи покоренной страны. Победив шведов на Неве и немецких рыцарей в Ледовом побоище, он обезопасил западные границы Руси. Умелой политикой предотвращал разорительные нашествия монголо-татар. За свои деяния был причислен Православной церковью к лику святых.

ru Book Designer 4.0 05.01.2006 BD-R8MNNU5M-IXLG-OUC5-7WL5-QNTLJIR67SRQ 1.0

Борис Львович Васильев

Александр Невский

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

Великий князь Владимирский Всеволод Большое Гнездо, сын Юрия Долгорукого и внук Мономахов, умирал несогласно. Может быть, потому, что жил согласно, разгромов и обид не претерпел, нагнал страху на половцев, а заодно и на сродственных князей, подтвердив и усилив роль и могущество великого княжения владимирского. А может быть, потому, что занемог внезапно, в кончину свою верить не желал и в гордыне от схимы отказывался. Об этом судачили ближние как в богатых шубах, так и в суровых рясах, но он-то понимал собственное несогласие: жаден был слишком. Жаден до жизни, до Большого Гнезда своего, устланного нежным черкесским пухом его женой, во святом крещении Марией, в любви и согласии одарившей его восемью сынами да четырьмя дочерьми. Но из всех двенадцати детей своих он больше всего любил третьего сына, Ярослава, в которого, как всегда казалось ему, и перелила Мария всю свою черкесскую страстность и красоту. Любил, баловал и прощал, но боялся, что по смерти его припомнят беспутному красавцу Ярославу и отцовскую слепую любовь, и отцовское слепое всепрощение. И это пугало и мучило великого князя настолько, что вместо скорбных попов да монахов повелел он собрать бояр, но смотрел на них грозно, вдруг разом все шепотки припомнив. Страшные то были шепотки да пересуды, будто отца его, великого князя и градостроителя Юрия Долгорукого, отравили руки, питье протянувшие, и шепотков этих никто так и не опроверг за всю его жизнь. А жизнь была наполнена победами и здоровьем, и, ощутив недомогание сильнее обычного, великий князь не согласился с ним, не восчувствовал знака, а вел себя так, будто завтра встанет, выпьет добрую чашу и помчит туда, куда поведут его либо дела, либо княжеский нрав. Но, будучи осмотрительным, все же повелел сынам быть под рукою. И прискакали все, под кем конь не споткнулся.

Только старший Константин не явился пред грозные очи отцовы. Был он, как утверждают, добр душой, заботлив и богобоязнен, с юности княжил в Новгороде, сумел не просто понравиться вздорным новгородцам – то не хитро, всяк знает, что плотники душою простоваты, – но и навел там порядок, кого надо – казнив, кого надо – помиловав. В него поверили, и он поверил, а отец до болезни неожиданно вызвал его и велел перебраться в Ростов, а потом вдруг передумал и с гонцом передал, чтобы Константин уступил Ростов Юрию. За такой изменчивостью неглупый сын углядел еще неясную интригу, Ростов уступать отказался и к отцу нарочно опоздал, ожидая, что там решат за него, а дальше видно будет. Всеволода это страшно разгневало, сгоряча он объявил второго сына Юрия своим преемником во владимирском столе, побушевал считанные минуты и отошел вдруг, как говорят, увидев в дверях опоздавшего Константина, но, однако, успел закрепить Новгород за любимцем Ярославом.

Вот какая передвижка наследников произошла у смертного одра Всеволода Большое Гнездо в считанные минуты. Никто, однако, спорить не осмелился, хотя Юрий гневно смотрел на расстроенного Константина. Остальные, как положено, горевали, а Ярослав три дня плакал, но, как утверждают современники, слезами скорее сладкими. Последнее неудивительно, поскольку засиделся горячий князь в тихом Переяславле-Залесском и получить во владение богатейший город того времени в двадцать один год от роду было куда как приятно, и приятность эту скрыть от очевидца он не сумел.

А после похорон братья разъехались по жалованным уделам, и борьба этих уделов между собой не только потрясла Великое княжество Владимирское, но и характеры самих осиротевших братьев. А ведь еще на поминках Константин сказал будто бы сам себе:

– В Греции хитрости учат, а не братолюбию.

Покойный отец их князь Всеволод и впрямь провел детство в Греции, но этих слов тогда будто не расслышали, а потом вспомнили о них. Как о пророчестве вспомнили, потому что сказано было вдруг и вроде бы не к месту. А оказалось – к месту…

А Ярослав поскакал в пожалованный ему Великий Новгород с малой дружиной, распевая на радостях стихири. Но друзья детства, окружавшие его, в пение не очень-то вслушивались, по опыту зная, что бешеная черкесская кровь всегда проявлялась непредсказуемо и вроде бы без всякого повода. А старший из друзей боярин Ратибор, отменный боец и воин, а еще более отменный пьяница, буркнул в бороду:

– Не на того гляди, кто поет, а на того, кто подпевает.

Вот тут– то все и поглядели на молодого дружинника Стригу, с недавней поры получившего право держаться княжьего стремени. Стрига был красив, весел и певуч, дерзок и нахален и точно знал, с какой стороны меч. Это нравилось: дружина ценила отвагу, ловкость и воинское умение. Но Стрига обладал и даром угадывать потаенные княжеские желания еще до появления внешних признаков, никогда не ошибался, и это – настораживало.

– Стригунок, – сквозь зубы процедил Ратибор.

С той поры меж собой все его так и звали, помалкивали да приглядывались, зная, как любит юный князь не столько пиры, сколько молодецкие попойки. Тут границ он не признавал, а ощутив после добрых кубков близость замены в себе самом беспредельной княжеской свободы на столь же беспредельную черкесскую волю, как-то по-особому собирал в одну полосу черные черкесские брови, и тогда как из-под земли появлялись веселые голосистые девки, и в этом «из-под земли да ко времени» и заключались особые таланты Стригунка. А с девками князь ярости не жалел, почему и закрепилось за ним не полученное при святом крещении христианское Федор, а княжее, от язычества идущее Ярослав. И тревожились, как бы с этого не началось и правление в Новгороде далеко от осуждающих глаз старых бояр и молодого великого князя Юрия, которого любил, слушался и даже побаивался Ярослав. Но все пошло не так. Не с дружеских попоек, а с гнева княжеского.

Первым делом Ярослав разогнал всю новгородскую власть, терпеливо и осмотрительно подобранную еще впавшим в опалу Константином. Сослав в Тверь нескольких людей именитых в цепях и позоре, отдал по навету двор вовремя сбежавшего дружка Константинова на поток и разграбление и взял под стражу его жену и сына. Эти весьма решительные действия дали толчок к столь же решительным действиям новгородской голытьбы, которая тут же разграбила еще три двора, убив заодно и их хозяев. Тут уж князю доложили своевременно, а он лишь плечами пожал:

– Стало быть, таков гнев Божий.

Однако гнев покарал самих грабителей совсем не Божьим помыслом, кого убив, кого поколотив. Вот это Ярославу не понравилось, и он тут же велел доставить к себе исполнителя сурового возмездия.

– Знаю его, знаю! – радостно объявил Стригунок, мечтавший отличиться не только в своевременной поставке веселых девок.

Никто идти с ним не рвался, пришлось взять десяток простых ратников, но он привел-таки на Ярославов двор рослого молодца с добрым мечом на поясе. Правда, молодец шел сам по себе на шесть шагов впереди ратников и самого Стригунка, что было непонятно, и Ярослав вышел на крыльцо. Молодец сдержанно поклонился и молча ждал, что скажет князь.

– Ты кто? – наконец спросил князь, поскольку молчание затягивалось.

– Ярун. Вольный человек.

– Брату моему служил или отъехавшему князю Мстиславу?

– Ни тому, ни другому. Брата твоего Константина в Новгороде уже не застал, а с князем Мстиславом мы нравом не сошлись.

– Нравом с князем? Дерзок И кто же тебя кормит такого?

– Вот мой кормилец. – Ярун положил ладонь на простые, обтянутые черной кожей ножны меча. – Кормил деда, кормил отца, теперь меня кормит.

– Ты убил трех новгородцев?

– Пятерых, – уточнил Ярун. – Двое в Волхове плавают.

– Мечом?

– Зачем дедов меч о воров поганить? Против них и кулак сойдет.

– И крепкий же у тебя кулак? – вдруг оживился Ярослав.

– Спроси тех, князь, кто в Волхове плавает.

– А ну, Стригунок, покажи ему свои кулаки! – неожиданно предложил Ратибор.

– Что, прямо здесь?

– Спеси в нем не по чину, – недобро усмехнулся Ярослав. – Укороти наполовину.

Стригунок неторопливо и с явной неохотой снял меч и полукафтанье и начал заворачивать рукава нарядной рубахи, изучающе поглядывая на противника. Вольный человек тоже снял оружие, аккуратно отложив его в сторону, и сбросил верхнюю одежду, под которой оказалась простая сорочка. Заворачивать рукава он не стал, а только повел широкими плечами, разминая их перед схваткой.

– Бей, Стригун! – резко выкрикнул князь. Исполнительный Стригунок тут же рванулся вперед, однако весьма точно нацеленный кулак его никого не нашел, и Стригунок пролетел сквозь двор, пока не уперся в почерневшие от времени бревна тыльной стены церкви Успенья Божьей Матери. В полной растерянности он оглянулся и обнаружил Яруна на прежнем месте, у крыльца, все так же неторопливо разминающего плечи. Вид Стригунка был настолько растерянным, что княжеское окружение уже смеялось в голос. Точно пришпоренный этим смехом, Стригунок тут же бросился в новую атаку, опять никого не встретил и остановился, уткнувшись в ратников у ворот. И тут уж захохотали не только бояре.

– Да он драться не хочет! – обиженно воскликнул княжеский любимец.

– Велю, – весомо обронил князь.

Ему нравилась ловкость Яруна, веселила неуклюжая старательность Стригунка, но схватка должна была выявить победителя. Он уже понял, что им окажется «вольный», то есть не связанный никакими обязательствами неизвестный витязь, и в голове его шевелились кое-какие соображения, с которыми он сам пока еще не соглашался.

И опять Стригунок сорвался с места молча, без предварительного уведомления, которое предусматривали неписаные законы кулачных поединков. На сей раз Ярун не шагнул в сторону, а просто нырнул под нацеленный кулак, встретив нападающего резким ударом в подбородок. От этого удара Стригунка подбросило в воздух, и приземлился он всей спиной разом саженях в трех, как не без удовольствия отметил Ратибор. Ударился о землю, встать не смог, и к нему кинулись ратники. А никому не известный витязь спокойно оделся и прицепил меч.

– Проходи, – неожиданно сказал Ярослав и посторонился.

Ярун молча пожал плечами и мимо князя прошел в покои.

2

Князь угощал победителя в малой трапезной, приказав отменно накрыть стол, но сам не ел, так как дело происходило после полуденного сна. Ярун же поглощал яства усердно, стремясь не только насытиться, но и получить удовольствие. Он знал толк и в закусках, и в дичине, и в напитках, и это Ярослав приметил.

– Кто же ты будешь, Ярун? На простого дружинника не похож, а одежды твои куда хуже, чем у моих ратников.

– Скажу без имен, не гневайся, князь.

– Почему?

– А потому, что не хочу на их головы ни любви твоей обрушивать, ни тем паче гнева княжеского. Достойных в живых нет, а недостойные ни твоих, ни моих забот недостойны. Я – сын известного тысяцкого, вскормлен им, обучен и воспитан с любовью. Только он из битвы в домовине вернулся, никаких распоряжений отдать не успел, и при дележе имущества выяснилось, что я хоть и единокровный, да незаконный, а потому и показали мне от ворот поворот. Пока до Новгорода добирался, конь мой по дороге от стрелы пал. Вот эту стрелу я князю Мстиславу и принес. Отдай, говорю, обидчика на полную мою волю, потому как стрела эта с метой твоего дружинника, а целился он не в коня, а в меня. Князь Мстислав сказал на это, что нет у него такого в обычае, чтоб своих отдавать. Поспорили, повздорили да и разошлись.

– А пятерых зачем убил? Плечи застоялись?

– Несправедливостей не люблю, а татей – ненавижу. Они ведь не только мужей именитых убили, они и над женами их надругались, тебе это ведомо?

Ярослав промолчал. Витязь осушил кубок, закусывал изюмом с орехами и явно ждал, когда князь заговорит. Но князь продолжал молчать, потому что одно дело – спалить дом и убить хозяина, и совсем другое – обесчестить его жену. И он размышлял сейчас, как поведет себя новгородский владыка.

– А кому еще про то ведомо? – спросил он наконец.

– Не мой труд языком болтать, – сказал Ярун. – Забот у Новгорода и без меня хватит. Лето мокрое да холодное выпало, селяне и того не взяли, что в землю бросили. Ты с богатым смаком пируешь, а в Новгород голод стучится.

– Здесь я – господин.

– Здесь господин – сам Великий Новгород, у князь. Не руби сук, на котором их волей сидишь.

– А ведь ты – новгородец. – Тонкая черкесская улыбка Ярослава не предвещала ничего хорошего, но об этом знали только приближенные. – Как смеешь учить меня, смерд!

– Все мы – смертны, – усмехнулся Ярун и встал. – За угощение низкий поклон тебе, князь. Признаться, неделю хлеб квасом запивал.

– В дружину пойдешь мою? У стремени место определю.

– У твоего стремени тот вьется, кому сейчас рыло чинят.

– Беру! – с гневом заорал Ярослав. – Скажи ключнику, чтоб выдал тебе все, на чем глаза остановишь. – И неожиданно дружелюбно улыбнулся: – И как ты угадал, что я дерзких люблю?

На том и порешили, потому что князь всегда упрямо добивался того, что вдруг взбрело в голову, а Яру-ну просто некуда было деваться. Единственное право, которое он себе все же выговорил, заключалось в том, что во дни буйных княжеских пирушек он непременнейшим образом должен был отряжаться руководить стражей.

– Новгородцы вас хмельных перережут. А тебя, князь, в исподнем в отчий край выставят. Это ведь – новгородцы.

С этим Ярослав согласился, но зато теперь Ярун покорно ездил возле правого княжеского стремени в богатых одеждах, новой броне, но с дедовским мечом в простых черных ножнах. А очухавшийся Стригунок замыкал последний ряд, хотя князь по-прежнему вспоминал о нем, когда возникали пред захмелевшими очами манящие воспоминания о сладостных утехах. Только тогда о Стригунке и вспоминали, а так вроде и не было его. И злая обида росла в нем, как поганый гриб, но все его шепотки и намеки Ярослав и слышать не желал.

Но и делать ничего не делал, а разбой в Новгороде тихо, но неуклонно возрастал. Правда, людей именитых больше не трогали, но зажиточных и торговых трясли чуть ли не раз в неделю, и владыка пока еще особо не вмешивался. Может, потому, что Ярун немедленно выезжал с отроками на место очередной татьбы, а может, просто пока приглядывался к новому князю. А рядом с разбоем прорастал и голод, уже став ощутимым по растущим ценам на самое простое пропитание, вплоть до репы. Посадник дважды посетил князя, упорно напоминая о бедствии, князь заверял, что обозы с хлебом вот-вот должны подойти, но сам ничего не делал. Не по злому умыслу, а только по легкомыслию. Послал, правда, человека к брату Юрию, но просьбы о хлебе не подтвердил по забывчивости, а вскоре с удивлением обнаружил, как оскудел его собственный стол.

– Смердящей едой кормить меня вздумали?

– Еду достанем, светлый князь! – бодро пообещал подвернувшийся под руку Стригунок. – Повели только!

Князь повелел, и через несколько дней, уже по зиме, ловкий подручный со своими отроками пригнал в Городище богатый обоз. С пшеницей и горохом, с белужиной, сигами и сушеными снетками, с южными лакомствами, ветчиной, салом и винами.

– Откуда? – сурово спросил Ярун, не получил ответа и объявил, что пировать не будет, но возьмет на себя охрану.

А Ярослав закатил пир. Гуляли на том пиру долго и шумно, орали до хрипа, жрали до икоты, пили до блевотины, требовали девок и тут же получали желаемое. Но когда наступило похмелье, а княжья голова еще не совсем прояснилась, явился от владыки почтенный старец, известный и Новгороду, и князю, и дружине, седой как лунь и весьма суровый.

– Твои люди, князь Господина Великого Новгорода, перехватили обоз, что шел во владыкин двор!

– Знать о том не знаю и ведать не ведаю. Старец развернул свиток и торжественно зачитал:

– «Да отстанем же от жадности своей, братия возлюбленная моя и ты, призванный народом новгородским князь Ярослав! Яко и апостол Павел пишет: всему же день, то день; всему же урок, то урок, и никому насилия не творить, не воровства не творить, не беззакония не творить».

А на словах добавил:

– Привези хлеб городу, князь, а коли не привезешь, то и отъедешь от Господина Великого Новгорода.

С тем и ушел, поклона не отдав. А князь, с хмельной головы впав в неистовство, тут же велел собираться всей дружине. Напрасно Ярун, Ратибор и еще несколько опомнившихся умоляли его отменить повеление, поехать к владыке с покаянием, вернуть ему пограбленный обоз и выдать Стригунка головой: Ярослав и слушать не желал. Обрывал разговоры, злился, а потом вдруг выкрикнул:

– Я здесь владыка!

Это уже звучало почти кощунством, и все замолчали. И начали готовиться к отъезду: кто в веселом ожидании сытости и довольства, а кто и со смятенной душой, и число таких увеличивалось, потому что – трезвели. А после полудня выехали настолько поспешно, что князь отменил даже послеобеденный сон, завещанный еще пращуром Владимиром Мономахом. Но оказалось, что вовремя выехали: на всех площадях, перекрестках и улицах толпился народ. Молчаливый, голодный и озлобленный.

Заночевали в поле, по-походному, но доспехи, правда, сняли. А на другой день на подъезде к Торжку ловко пущенная стрела вонзилась в неприкрытую кольчугой спину Яруна, ехавшего у правого княжеского стремени.

3

Очнулся Ярун в постели. Мягкой, пуховой, для него непривычной. И первым, что увидел, было светлое, милое девичье лицо, а первым, что услышал, был женский шепот:

– Отсасывай яд все время, Милаша. В нем не должно ни капли остаться. А я схожу за молоком.

«Яд, – с огромным усилием соображал Ярун. – Откуда яд?… Стрела?…»

Яд применялся, но чаще охотниками, а дружинники им, как правило, не пользовались. Войны были удельными, по сути, родственными, и при всей их жестокости успех боя решался в рукопашном бою. Да и добывать яд умели немногие: и знание это считалось колдовским, и самих-то змей в Северной Руси было не так-то много. В сушеном виде его привозили с юга, стоил он недешево, да и кто стал бы его покупать?… Эти мысли медленно ворочались тогда в зыбком сознании трудно боровшегося со смертью Яру-на. Он не знал, что по повелению князя Ярослава его быстро домчали до одинокой небогатой усадьбы, когда-то пожалованной покалеченному верному дружиннику еще Всеволодом Большое Гнездо, на которой проживал сам хозяин с женой и дочерью да пятеро его работников. По счастью, жена умела бороться со змеиными ядами, унаследовав это уменье от своей бабки-знахарки, а потому взялась за лечение сразу. Лучшим лекарством она полагала беспрерывное отсасывание отравленной крови, горячие грелки к ногам да парное молоко, которое поначалу приходилось вливать насильно, разжимая крепко стиснутые судорогой зубы раненого.

– Отсасывай кровь, Милаша. Уморишься, я начну отсасывать.

Тринадцатилетняя девочка с большими бледно-голубыми, как незабудки, глазами старалась изо всех сил не просто во исполнение наказа матушки, но еще и потому, что уж больно пригож был могучий кареглазый витязь, ворвавшийся в ее тихую жизнь будто из сказки. Это ее озабоченное личико увидел Ярун, окончательно очнувшись после трехдневного отчаянного балансирования между жизнью и смертью.

– Ты кто?

– Я? Я – Милаша. Матушка, он очнулся, очнулся!… Ярун и вправду полностью пришел в себя, но был настолько слаб, что его приходилось кормить с ложечки. Сначала мать и дочь делали это по очереди, но когда кормила дочь, больной ел заметно охотнее, и в конце концов право на эту заботу окончательно закрепилось за Милашей. А ведь каждый человек просто не в состоянии забыть того, кто когда-то выкормил его с ложечки…

Но память закладывается и закрепляется медленно. Память – охранная башня чувства, требующая не только прочного фундамента, но и неторопливой, старательной подгонки кирпичей. И кирпичики эти ложились один к одному каждый день, а выздоровление шло медленно.

А пока Ярун сражался с болезнью и строил свою башню, князь Ярослав разрушал свою.

Внезапно потеряв нового правостремянного, он почему-то решил, что стрела была направлена в его спину, счел это запоздалой местью новгородцев и, засев в Торжке, закрыл проезд в земли Великого Новгорода всем хлебным обозам. Голод, который уже ощущался в Новгороде, стал расти день ото дня. Ели собак и кошек, мышей и крыс, палых лошадей, сосновую кору, еловую заболонь, мох, лишайники, сено. Трупы валялись по улицам, детей с великой благодарностью отдавали всякому, кто хотел их взять, небо каждую ночь полыхало заревом очередного пожара. Дважды новгородцы отправляли послов к Ярославу, умоляя его сменить гнев на милость, и оба раза князь вместо ответа бросал послов в темницу.

И тут с юга в Новгород прибыл князь Мстислав с хлебными обозами. Раздал хлеб, а через три дня собрал вече и сразу же обратился к горожанам с весьма воинственной речью:

– Оставим ли послов своих, братьев своих в заключении и постыдной неволе? Да воскреснет величие Господина Великого Новгорода, ибо там Новгород, где Святая София! Рать наша малочисленна и подточена голодом, но Бог – заступник правых!…

Воинственность Мстислава объяснялась не только присущей ему бестолковой отвагой. Путь его к Новгороду был извилист, и на этих извилинах он успел договориться о помощи и со Смоленском, и со Псковом, а заодно наобещать и Константину, обиженному отцом, что восстановит его права. Южные княжества уже помирали медленной смертью, запутавшись в бесконечных братоубийственных войнах, а здесь, на севере, Мстислав вдруг увидел возможность сокрушить могущество Владимирского княжества под благовидным предлогом наказания Ярослава и Юрия за новгородский голод.

Однако силы для этого предстояло еще собирать. И пока Мстислав ретиво занимался этим, Ярославу донесли и о его речах, и о его приготовлениях. Рассвирепевший Ярослав тут же приказал дружине выловить всех новгородцев в окрестностях, заковать в цепи и отправить в Переяславль-Залесский, лишив имения и товаров. И скорбная процессия скованных цепями двух тысяч ни в чем не повинных людей поплелась сквозь снега, морозы и вьюги к месту далекого заточения.

И все пришло в движение с обеих сторон. Вооружались ратники, подтягивались союзники, точили оружие дружинники, и гонцы, нахлестывая коней, мчались от князя к князю, от города к городу. Очередная братоубийственная война уже тлела, разбрасывая искры взаимного недоверия и ненависти.

А Ярун ничего об этом не знал, потому что крохотная усадьба, в которой его приняли, как приняли бы сына, лежала в стороне от дорог. Он уже вставал и даже начинал ходить, с трудом таская ослабевшие и будто совсем не свои ноги, и первым делом навестил коня, который застоялся в конюшне, пока выхаживали его хозяина. Конь был гладок и ухожен, радостно заржал, увидев Яруна, и ткнулся мордой в его плечо. И если бы не Милаша, сопровождавшая Яруна с первого его шага, он бы наверняка упал от столь крепкого приветствия.

– Ему надо ходить, – сказала мать. – Так скорее дурная кровь очистится.

И они гуляли. По чищеным дорожкам усадьбы, по конюшням и коровнику, где Ярун отдыхал, пока Милаша доила коров. А кругом уже пахло весной, синел, оседая, снег, капало с крыш и восторженно орали петухи.

Странно, но они почти не разговаривали. Им нужно было только быть рядом, смотреть друг на друга и ощущать растущую близость. Порою за весь день бывало сказано два-три слова, и, как правило, Милашей, но однажды уютный звук упругих струек молока, бивших в ведро, был нарушен Яруном.

– У меня ничего нет, кроме меча, – сказал он. – Разве еще слово, которое даю с оглядкой, потому что не нарушаю. И один свет – ты, Милаша. Ничего не обещаю, но буду служить князю Ярославу так, что он даст нам и землю, и скот. Завтра я стану на колени перед твоим отцом и буду Богом молить его отдать мне тебя, если ты согласна.

Тем же вечером Ярун торжественно опустился на колени перед родителями Милаши, и жених с невестой получили благословение, скрепленное целованием иконы Божией Матери. И свадьба была назначена ровно через семь недель.

Только 20 апреля отец вернулся озабоченным. Он поставлял к столу Ярослава молоко да сыры, которые сам мастерски варил и выдерживал в темноте до полной спелости. Ярослав был щедр и милостив к старому дружиннику своего отца, но в то предвечерье хозяин вернулся встревоженным и, помолясь по приезде, отозвал Яруна.

– Князь Ярослав и брат его великий князь Юрий, боюсь, что в беде большой. Стан их окружен Мстиславом с новгородскими, смоленскими и псковскими полками Не миновать усобицы.

– Коли князь в беде, так и я в седле.

Ярун тут же заседлал коня, прицепил дедов меч, низко поклонился будущему тестю и ускакал в густеющие сумерки, даже не попрощавшись со своею нареченной.

Холодно было, ненастно и сыро.

4

А еще днем, еще до того, как Яруну стало известно, что Ярославу грозит беда, князь Мстислав в последний раз направил послов к братьям, князьям Владимирским. И хоть летописи уверяют, что был Удалой весьма миролюбив, посольство было всего лишь поводом затянуть начало битвы: Мстиславу нужно было выстроить новгородскую рать, которую привел старший сын Всеволода Большое Гнездо, им же отвергнутый Константин. То ли князь Юрий догадался об этом, то ли Ярослав вообще ни о чем не желал думать, а только первым, поперед молчавшего Юрия ответил:

– Не время болтать о мире. Вы теперь – как рыба на песке. Зашли далеко.

– Князь Мстислав предлагает себя в посредники в вашем споре с Константином, – продолжал добиваться седобородый степенный посол. – Не лучше ли остановить братоубийство, пока не заревели трубы?

– Сам отец наш великий князь Всеволод не мог рассудить меня с Константином, – сказал Юрий. – Так к лицу ли Мстиславу быть нашим судьею?

– Пусть Константин одолеет нас в битве, тогда все – его, – поддержал Ярослав.

Послы удалились ни с чем, хотя задачу свою вы-полнили: и мир предложили, и время выиграли. А братья, довольные своей непреклонностью, пошли в шатер пировать.

А пир был воистину Валтасаровым. И за пением славы и хвалы князьям, за звоном кубков, криками, смехом и общим шумом буйного застолья никто так и не заметил огненных слов, начертанных божественным перстом. Правда, пожилой боярин, служивший еще князю Всеволоду, назойливо шептал на ухо князю Юрию, что-де стоит ли отвергать мир и не лучше ли признать Константина старейшим господином земли Суздальской.

– Воины смоленские весьма дерзки в битвах, а Мстислав в ратном деле не имеет соперников…

Но Юрий только отмахивался от его шепота, как от мухи. То были сумрачные времена обид и недоверия, когда подающий заздравный кубок вполне мог подсыпать в него яду, а обнимающий тебя брат – вонзить нож в спину, убедившись, что под рубахой нет кольчуги, и никто не верил никому Верность рассматривалась как изощренная хитрость, а клятва ровно ничего не значила, поскольку все уж очень часто и охотно клялись. И даже святая клятва на кресте ни к чему не обязывала, потому что в случае нужды клятвенный крест меняли на другой, а потом неистово божились, что клялись на ином кресте, а значит, и торжественное целование не имеет теперь никакой силы.

– Да у нас тридцать знамен! – вопили за столом. – Тридцать знамен да сто сорок труб и бубнов!…

– Оглохнут!…

– Да мы их седлами закидаем!… – весело орал Ра-тибор.

– Никогда еще супротивники наши не выходили целы из земель суздальских!… – кричал Стригунок, вновь занявший место подле князя Ярослава.

– Верные слова. – Ярослав встал, и все замолкли. – И сила наша без пощады. Никого не жалеть, никого не щадить, даже тех, у кого оплечье золотое. За то вам брони, и одежда, и кони их.

– Пленить одних князей, – счел нужным уточнить князь Юрий. – Потом их судьбу решим.

Это было хотя бы разумно, но все уже захмелели, воодушевились и решили делить землю прямо тут, за пиршественным столом. Юрий кроме Владимира взял себе еще и Ростов, вернул Новгород Ярославу, отдал Смоленск брату Святославу… Легко и весело шел дележ шкуры неубитого медведя.

Как раз в разгар победных криков Стригунок и уловил, что черкесские брови Ярослава сами собой начали соединяться в одну линию. И жарко зашептал в ухо:

– Может, передохнуть хочешь, светлый князь? У меня в шатре такая ягодка-малинка…

Князь молча встал и начал выбираться из-за стола, расшвыривая пьяных сотрапезников.

А тем временем злые, голодные, продрогшие на промозглом ветру новгородцы, как медведь, чью шкуру столь ретиво делили за столом, медленно обходили горушку, на которой за частоколами укрепилась суздальская рать. Однако сторожевой полк легко отбросил атакующих, из-за этой самой легкости и не поставив в известность пирующее начальство.

– Спешите? – с укором спросил князь Мстислав отступивших. – А снег рыхлый, тут с умом надо.

– Сразимся пеши! – воодушевленно заорали новгородцы.

– Друзья и братья! – внезапно закричал Мстислав, уловив воодушевление. – Вошли мы в землю сильную, так призовем на помощь Бога и Святую Софию! Кому не умереть, тот и жив останется! Забудем на время жен и детей своих. Сражайтесь пеши, так оно сподручнее будет!

Новгородцы, а вслед за ними и смоляне спешились, сбросили верхнюю одежду, а смоляне – даже сапоги, и с громким кличем: «Новгород и Святая София!» – яростно полезли наверх по рыхлому, истоптанному снегу. Говорят, что в этот момент и показались первые лучи солнца 21 апреля 1216 года, победного для новгородцев и столь горестного для суздальцев…

Атакующие при всей ярости медленно поднимались в гору, защищенную не только частоколами и плетнями, но и суздальскими ратниками. Они занимали более выгодную для рукопашной позицию, и в какой-то миг показалось, что атака вот-вот захлебнется и новгородцы вместе с босыми смолянами покатятся вниз, сминая вторую линию, а заодно и княжеские дружины. Поняв это, князь Константин с криком: «Не выдадим добрых людей!» – впереди своей дружины бросился на помощь. Ловко орудуя боевым топором, он трижды прорывался сквозь суздальские заслоны, проламывая черепа собственным землякам. По натуре он был человеком отнюдь не воинственным, но в тот момент могла погибнуть вся его мечта вернуться в Новгород во славе победителя, и он забыл о пощаде. И началась битва, которую летописи описывают с ужасом, ибо сын шел на отца, брат на брата, холоп на господина, и никто не брал пленных.

Ярослав проснулся в чужом отдаленном шатре, когда его брат Константин уже остервенело крушил черепа. Оттолкнув разомлевшую в истоме очередную утешительницу, схватил меч, выбежал из шатра в одном исподнем, вскочил в седло и помчался в самую гущу схватки. Воином он был лихим и отчаянным, смерти не боялся – не до того было, власть терял! – и кричал, что пришел, что все должны прорываться к нему, что все вместе они отбросят врага в низину. Увидел Ратибора, увидел, как тот прорывался к нему, но упал, и с новым всплеском ярости ринулся на противника. И враги шарахались от его меча, ибо недаром за ним навсегда укрепилось языческое имя ищущего в ярости славу.

Но и новгородцы опомнились, и свои не подходили, и уже довелось отбиваться, спасая собственную жизнь. Уже повисли на поводьях, останавливая озверевшего от криков, крови, грохота и звона коня, уже выбили меч, уже тянули с седла, когда откуда-то появился вдруг всадник. Умело и расчетливо работая мечом, прорвался к Ярославу, подхватил с падающего коня, перебросил на свое седло и умчал из страшной, на удивление беспощадной сечи, в которой пленных оказалось всего около шестидесяти суздальцев, а на тот свет ушло девять тысяч двести тридцать три христианские души от христианских мечей и кривых но-жей-засапожников…

Не жалея коня, Ярун мчался к той усадьбе, где был спасен от смерти, где нашел приют и ласку, любовь и невесту. Князь узнал его в первый миг, сказал: «Я знал, что ты поспеешь…» – и замолчал, впав в забытье. Не пришел в себя Ярослав и тогда, когда Ярун остановил взмыленного коня у крыльца, бросил выбежавшей Милаше: «Коня выводи», – и на руках внес князя в дом.

– Это князь Ярослав, – сказал он старику. – Сын твоего господина. Он вроде не ранен, только порезан: сеча там страшная.

Ярослав пришел в себя, когда хозяйка начала его перевязывать. Узнал Яруна, с трудом приподнялся, снял с шеи золотую цепь:

– Нагнись.

Ярун нагнулся. Князь надел цепь ему на шею, притянул голову, поцеловал в губы:

– Носи с честью, цепь на тебе княжеская. Ты мне жизнь спас, а порты спасти не смог. Скачи туда, в сечу не ввязывайся, собери наших. Константин с Мстиславом и сюда пожаловать могут. Не медли, Ярун.

К месту одного из самых кровавых сражений Ярун ехал осмотрительно. Часто видел пеших и конных воинов, но вовремя скрывался, и они его не замечали. Он уже понял, что суздальцы потерпели страшный разгром, и его удивило, что нигде не было заметно обозов с ранеными. Несмотря на молодость, он был опытным воином, понимал, что после такой сечи раненых должно было бы быть особенно много, а их не было вообще. Ни на возах, ни на конях, ни плетущихся пешком, поддерживая друг друга. И только добравшись до места битвы и оглядев его из укрытия, он настолько ужаснулся, что смог лишь с трудом перекреститься.

Все поле боя – склоны холма, низины и берег реки Липицы – было сплошь завалено раздетыми до исподнего трупами. Здесь не брали пленных и не щадили раненых, здесь старательно добивали всех, забирали оружие, сдергивали сапоги, снимали окровавленную посеченную верхнюю одежду. Со всех, без исключения. С дружинников и ратников, с холопов и бояр. Такого он еще не видывал. Никогда. И тогда он спешился, стал на колени и начал истово молиться не только о царствии небесном для павших, но и о милосердии, о котором забыли на этом поле. А потом сел в седло и отъехал прочь, поняв, что спасшихся надо искать подальше от этого опоенного кровью поля.

К концу третьего дня поисков он собрал два десятка дружинников, половина из которых была ранена. Дружинники оказались незнакомыми, служили князю Юрию, но золотая княжеская цепь на груди Яруна сразу убедила их в его праве отдавать приказы, и он повел их к усадьбе на крупной рыси. Добравшись до нее, велел всадникам спешиться, взбежал на крыльцо и распахнул дверь.

И остолбенел, увидев вдруг постаревшего, потерянного хозяина, жалко притулившегося пред иконой '

– Где князь Ярослав?

– Уехал, – не поднимая головы, тихо сказал хозяин. – За ним его дружинники прискакали.

– Ну и слава Богу, – Ярун перекрестился. – А ты почему будто из седла выбитый? Где Милаша?

– Увез он ее, – еле слышно ответил старик. – Мать с той поры в беспамятстве…

– Куда увез? – крикнул Ярун. – Куда умчал, спрашиваю?

– Будто в Переяславль…

Старик бормотал что-то еще, но Ярун уже выбежал на крыльцо:

– По коням!…

В княжеском дворце Переяславля пировали, когда распахнулась дверь и вошел Ярун. Все примолкли, а сидевший рядом с князем Стригунок посерел вдруг и протянул растерянно:

– Никак, с того света…

– Где Милаша, князь Ярослав? – тихо спросил Ярун. – Верни ее мне, и ни о чем боле не спрошу.

– Кто такая? – не без смущения забормотал Ярослав. – Ведать не…

– Милаша. Моя Милаша. – Ярун шагнул к столу, в упор глядя на Ярослава. – Так ты отплатил за спасение свое?

– Что с воза упало… – начал было Стригунок.

– А ты… – Палец Яруна уперся в него. – Ты молчи. Ты один знал, что я без кольчуги тогда выехал, ты… Ты страшной смертью умрешь.

– Молчать, смерд! – закричал наконец-то пришедший в себя князь. – Вон, пока жив. Видеть тебя не желаю!

– И я тебя, князь Ярослав, – тихо сказал Ярун. – Как вольный витязь объявляю тебе, что отъезжаю от тебя навсегда.

Рванул с шеи княжескую золотую цепь, швырнул ее на стол перед Ярославом и вышел.

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

Субедей– багатур -приземистый, широкий и тяжелый, как веками обкатанный камень, – никогда не улыбался и никогда не повторял своих приказаний. Узкие глаза его умели смотреть не моргая, потому что этому его научила сама смерть, в лицо которой он глядел несчетное число раз. Голос его был глуховат и неразборчив, но никто никогда не осмеливался переспрашивать, что он сказал. Все знали, что он был великим воином, но великих воинов среди монголов хватало, а Субедей-багатур был один. Он читал битву, сидя в седле позади своих войск, но читал без ошибок, всегда вовремя отмечая ошибки врага. Его не любили все, даже сам великий Чингисхан: его чтили. И если остальные полководцы Чингиса были клинками, разящими врага, то Субедей-багатур был рукой, владеющей этими клинками.

Перед ним в походной юрте сидели командиры его туменов, поредевших во время трудного прорыва через Кавказ: Джебе-нойон, Тугачар и Голямбек, выдвинутый самим Субедей-багатуром. Сидели молча, не прикасаясь ни к питью, ни к еде, потому что к ним не прикасался сурово молчавший Субедей-багатур.

Он думал. Как всегда, неторопливо и основательно перебирал все известное по отдельности, не смешивая факты раньше, чем разберется с каждым, поймет его значение, место и самоценность и взаимосвязи, строго руководствуясь при этом точно поставленной ему лично задачей. Задача была ясной – великий Чингис всегда отдавал ясные приказы, – но прорыв через Кавказ потребовал больших жертв, помощи ждать не приходилось, и полководец решал сейчас, как исполнить повеление исходя из того, что имел. А имел он, в сущности, не более трех туменов да двух уцелевших на долгом пути корпусных командиров, не считая назначенного совсем недавно Голямбека. Два оставшихся в его руках клинка из пяти, когда-то выступивших в этот поход, – неподвижно застывших перед ним Джебе-нойона и Тугачара. От них сейчас зависело куда больше, чем от всех его потрепанных войск: по огромному личному опыту он знал, что битвы выигрывают полководцы, а совсем не число сабель. И, думая о повелении Чингисхана, взвешивая все, известное ему, Субедей-багатур ни на миг не забывал о тех, кому придется исполнять это повеление.

Джебе– нойон. Очень опытен и до сей поры не утратил способности вовремя оглядываться, несмотря на весь победный боевой путь. Это хорошо, очень хорошо, потому что вождь, не теряющий головы от первых успехов, всегда сумеет внести поправки в случае неожиданной контратаки, непредсказуемого удара или внезапного изменения самого ритма боя. Это хорошее качество, но именно из-за него Джебе и может замедлить преследование. А отступающий противник неравнозначен противнику отброшенному: он способен вновь собраться и с силой, и с духом.

Тугачар. Внук Чингисхана, а потому весьма самонадеян. Стремителен, горяч и склонен не просто верить в успех первого удара, но и увлечься им. Врубиться в ряды врага и, встретив внезапное сопротивление, оказаться в окружении, в ослепляющих молниях клинков со всех сторон. Конечно, он не ударится в панику и не допустит ее в рядах своих конников. Но он может погубить их и погибнуть сам. Это плохое качество, но оно же становится превосходным, когда Тугачар преследует сбитого противника. Он делает это без малейшего колебания, он беспощаден и жесток, он будет гнать отступающих до полного их уничтожения.

Голямбек. Смел, опытен, но – не монгол. Добровольно пришел на помощь еще на Кавказе, решая какую-то свою выгоду. Собрал тумен из местных народов, но годен пока только для задач вспомогательных.

Итак, Джебе – для начала битвы. Для момента равновесия сил, чтобы удержать врага, сбить его, спутать строй, смешать ряды и тем склонить чашу весов на свою сторону. И только после этого – стремительный и беспощадный удар Тугачара. Прорыв, бегство противника и преследование до полной и окончательной победы.

Осталось два вопроса: где и когда? Оба должен решить он, Субедей-багатур, потому что ответ на эти два вопроса – один. Там и тогда, где и когда будет ему выгодно. Для этого нужна разведка, но разведка требует времени. Значит, надо выиграть это время.

Время выиграет Голямбек. У него не монгольский тумен, поэтому им и должно пожертвовать.

Неспешно добравшись до этого решения, Субедей-багатур взял чашу и с удовольствием отхлебнул глоток кислого, отлично выдержанного кумыса. И его помощники тоже подняли свои чаши и тоже выпили по глотку.

– Чингис повелел захватить тучные пастбища, без которых мы не сможем покорить земли стран заходящего солнца, – торжественно начал Субедей-багатур. – Мы вышли на край степей, которые топчут половецкие табуны. Нам необходимо осмотреть их, узнать ограничивающие их реки и испытать силу половцев. Такова часть поручения, возложенного на нас. Голямбек, ты отвечаешь за дружбу и безопасность торговых людей. Что поведали они тебе о половцах и их соседях?

– В Половецкой земле несколько кочующих орд, но над ними нет единого хана. Однако при опасности они выставляют общее войско, которое может быть усилено дружинами их соседей – русичей, породнившихся с половецкими ханами. В странах, лежащих в краю холодного солнца, находятся сильные русские княжества, защищенные от степей полосой непроходимых лесов. Там негде пасти табуны, и это все, о чем поведали мне торговые люди.

– Станут ли они помогать половцам?

– Этого никто не знает.

– Значит, ты плохо расспрашивал их, – с неудовольствием отметил Джебе.

– Закон и обычай запрещают расспрашивать торговцев с пристрастием.

Субедей– багатур шевельнул рукой, и оба командира сразу примолкли.

– Чогдара, – негромко сказал он, ни к кому не обращаясь.

Один из двух телохранителей, неподвижно стоявших у входа, почтительно склонился и тут же вышел.

– Голямбек сделал возможное, а за невозможное не бранят, – сказал Субедей-багатур. – Каждый должен быть тем, кем должен быть.

Вошел молодой, ладно скроенный монгол. Низко поклонился у порога и лишь по мановению руки Су-бедей-багатура приблизился к боевым вождям. И замер в ожидании.

– Еще в Тавриде я повелел дать тебе трех русских купцов, чтобы они обучили тебя своему языку.

– Твое повеление исполнено, господин.

– Что ты узнал из бесед с русскими?

– Все трое оказались из северных княжеств. Из Новгорода, Владимира и Твери. Я знаю только то, что они мне поведали, господин.

– С кем они воюют?

– Между собой. Почти десять лет назад в одной из таких битв погибло около десяти тысяч воинов.

– Жаль, что они не воюют с половцами, а убивают друг друга.

– Я узнал, кто постоянно воюет с половцами, господин.

– Враг моего врага всегда может стать моим союзником. Ты это хотел сказать?

– Союзников определяет вождь, господин. Однако эти люди отлично знают половецкие степи, места кочевий и речные переправы.

– Что же это за народ?

– Их называют бродниками. Они живут на реке Дон, исповедуют веру во Христа и говорят на русском языке. Верховная власть принадлежит атаману, которого выбирает войсковое собрание. Круг, как они говорят. Сейчас ими правит атаман Плоскиня.

– Ты принес добрые известия.

Субедей– багатур надолго замолчал, и в юрте воцарилась тишина. Потом старый воин неторопливо наполнил собственную чашу кумысом и протянул ее молодому человеку. Чогдар благоговейно принял чашу двумя руками и с неторопливой торжественностью осушил ее до дна.

– Глупый человек исполняет повеление, непременно что-то при этом упустив, – сказал Субедей-багатур. – Умный исполняет его буквально и безошибочно. Но только мудрому дано расширить повеление во имя главной цели. Ты разумен, Чогдар. Ты поедешь к этим бродникам и убедишь их атамана не только дать нам самых опытных проводников, но и ударить половцам в спину по моему приказу. Такие услуги требуют жертв, а жертвы – оплаты. Оплатой будет наше покровительство, и ты, Чогдар, моим именем дашь атаману Плоскине в этом высокую клятву.

2

В Киеве узнали о вторжении задолго до того, как Субедей-багатур отдал Чогдару повеление ехать к бродникам. Еще зимой к князю Мстиславу Галицко-му примчался гонец от его тестя половецкого хана Котяна с известием, что воинственная татарская орда, перевалив Кавказский хребет, ворвалась в кубанские степи, где не только разогнала аланов и потрепала черкесов, но и разгромила зимовавшие там ко-ши половцев.

– На вас идут, князь! На Киев! Пощады не знают, и силы их огромны!

Известия эти Удалого не испугали, поскольку ему хорошо была знакома склонность половцев к сильным преувеличениям, но – насторожили. Появление новых кочевников на границах Руси неизбежно нарушало и без того шаткое равновесие между Киевом и землей Половецкой, а родственные узы – он был женат на дочери Котяна – обязывали помочь. Он не любил своего двоюродного брата Мстислава Киевского, но в данном случае без поддержки обойтись было невозможно, и он немедленно созвал на съезд владетельных князей. Князья откликнулись не столько из-за нашествия, сколько из соображений политических, поскольку почти все были связаны с половцами либо родственными узами, либо договорными обязательствами, да и ссориться с Котяном никто не хотел. Половецкие сабли не единожды участвовали в бесконечных удельных распрях, посильно помогая

«ровно нести Русь», давно утратившую не только веру в необходимость единения, но уже свыкшуюся с мыслью «если не я за себя, то кто же за меня?».

Потому– то и съезд для тех смутно-дробленых времен оказался весьма представительным, собрав сразу шестерых князей, из которых трое оказались тезками: Мстислав Удалой, Мстислав Киевский и Мстислав Черниговский, из-за чего его долгое время называли съездом «трех Мстиславов». А кроме них прибыли еще три удельных князя: Север-ский, Смоленский и Волынский. Однако число «6» оказалось неудачным, поскольку было четным, и высокие представители ловко использовали эту арифметику, лавируя так, чтобы в результате все время появлялось равенство «3+3», не давая тем самым большинства ни одной из сторон. Это был испытанный прием толчения воды в ступе, пока не лопнет терпение. Не без основания полагали, что такового менее всего у Мстислава Удалого, но как раз-то Удалому больше всех нужно было согласие, и он терпел. Терпел до тех пор, пока не заорал народ киевский на обледенелом Владимирском спуске, после чего с облегчением вздохнул и тайно перекрестил пупок.

Киевляне восторженно встречали приезд самого хана Котяна с богатыми дарами: невольницами и рабами, золотом и коврами, драгоценной посудой и кавказскими клинками особой выделки и закалки. Скрипели арбы, свистели бичи погонщиков, стонали от натуги волы и ревели верблюды, и народ киевский восторженно приветствовал это красочное и шумное шествие.

– Мы нынче иссечены будем, а вы – завтра, – сказал Котян князьям.

Это пророчество, щедрые дары да и само присутствие Котяна сразу изменили соотношение сил в пользу Мстислава Удалого. Весомая фигура половецкого хана, а еще более блеск многотысячных сабель его воинов нарушили удобное равенство «3+3».

– Лучше встретить врага на чужой земле, чем на своей, – подвел итог спору Мстислав Удалой.

Решили встречать на чужой, но кого именно, представляли себе с трудом. Разведка Удалого доносила, что неизвестные кочевники слабы и малочисленны, потому что Удалому хотелось побеждать, а очевидцы из половцев теперь помалкивали или соглашались, так как очень боялись напугать князей раньше времени. А из Смоленска уже выступила рать, и даже суз-дальцы выставили особый отряд под командованием сына князя Константина Василька. Впрочем, он успел дойти только до Чернигова.

– Тысяч сто соберем, – говорил Удалой. – Считайте, больше, чем надо. Раскрошим татар этих в окрошку, а тех, кто уцелеет, за Волгу выметем.

Хвастовство перед боем вошло на Руси в привычку с печальных времен бесконечных и бессмысленных удельных войн, равно как и недооценка противника, выражаемая в насмешливо презрительной форме. До битвы на реке Липице это сходило с рук, но беда в том, что и липицкую резню не восприняли тогда как предостережение. Не любили предки наши вспоминать о поражениях, да и мы не любим и вспоминаем только победы, забывая при этом, что победы ничему не учат. Учат только поражения.

А на киевском съезде князей уже почти решили, что победа над таинственными татарами как бы одержана и осталось только проводить уцелевших за Волгу. Поспешно определили, что все рати и дружины собираются в Олешье у устья реки Хортицы на Днепре, а там, мол, видно будет. Но общего командира так и не выбрали, понимая, что и выбрать-то его не удастся. И каждый князь был волен решать, куда, зачем и как идти, когда начинать битву и стоит ли ее вообще начинать.

По ранней весне конница из Киева двинулась правым берегом Днепра к месту общего сбора. А как спало бурное половодье, туда же на ладьях поплыло и пешее войско.

И тут неожиданно прибыло татарское посольство. Мстислав Удалой отъехал встречать свою дружину, и всем руководил Мстислав Киевский, его двоюродный и очень нелюбимый брат. Послы предложили вечную дружбу при условии, что русские не станут помогать половцам. Это Мстислава Киевского, естественно, устроить не могло, и он, не раздумывая, приказал убить высоких послов.

– Послов убили? – переспросил Субедей-бага-тур, когда ему доложили об ответе Мстислава Киевского. – Всех десятерых? Неразумно. Пошлите еще пятерых, пусть говорят резко и оскорбительно. Врага надо злить.

Он был хмур и казался опечаленным. Не потому, что убили послов – потери считают после битвы, – • а потому, что послы не выиграли времени. Сил было мало, очень мало, и следовало во что бы то ни стало создать у русских впечатление, что они уже победили. Еще до столкновения, до первой стрелы и до первой атаки. Военачальники, убивающие послов, рассчитывают на безнаказанность, и в этом их следует убедить. Пусть рвутся в бой, пусть жалят, пусть разбрасывают силы.

– За посольством пойдешь ты, Голямбек, – сказал Субедей-багатур после долгого раздумья. – И продолжишь их переговоры на языке сабель и стрел. Дразни и отходи так, чтобы они с разгона вылетели на основные тумены. И прижимайся к морскому берегу. Если понял, ступай.

Голямбек не совсем понял, но переспросить не решился. Его посылали как приманку, но он не знал, что ему делать дальше, чтобы не оказаться меж двух атакующих войск, развернутых в боевой порядок. Но вышел молча, хотя и со смятенной душой, точно предчувствуя, что из этой битвы ему не суждено вернуться живым.

В юрте остались три монгольских полководца, и двое из них не имели права на собственное мнение, а только на уточнение повелений. Субедей-багатур прекрасно знал об этом и начал говорить после того, как взвесил каждое слово:

– Если Голямбек сделает так, как должно, половцы окажутся на правом крыле атаки. Ты, Джебе, возьмешь на себя центр и будешь держать его, пока не поймешь, что половцы уже готовы бежать с поля битвы. Тогда забудешь обо всем и навалишься на них. И погонишь на княжеские конные полки, чтобы они смяли их, расстроили и увлекли за собой.

Джебе молча склонил голову. Он понял свою задачу, и смятения не было в его душе.

– Ты будешь держать левое крыло, Тугачар. Твой тыл будет прикрывать море, и никто не сможет тебя обойти. Твое оружие – стрелы и постоянное желание атаковать. Желание, – весомо подчеркнул Субедей-багатур. – Ты бросишь в атаку всех своих конников и все мои запасы только тогда, когда Джебе заставит половцев разворачивать коней. Вот тогда ты сломишь их последнее сопротивление и будешь гнать бегущих до самого Днепра.

И Тугачар молча склонил голову. Не потому, что у него не было вопросов, а потому, что время вопросов еще не настало.

– Передайте Чогдару, что Плоскиня и его брод-ники должны атаковать половцев только по моему знаку – когда я сяду на белую лошадь.

У Тугачара чуть дрогнули губы: вопросы не понадобились. Великий Субедей-багатур уже провел этот бой от начала и до конца.

3

Новые послы татар прибыли в Олешье, где находился Мстислав Киевский. На беседу с ними он скрепя сердце пригласил и Мстислава Удалого через совсем уж третьестепенного боярина. Мстислав отказался от такой чести довольно резко, и послов, к великому своему удовольствию, князь Киевский встречал один, без вздорно обидчивого родственника. И подивился их виду, когда они вошли. На сей раз послы выглядели стариками, а двое, что помоложе, явно были когда-то ранены в боях. «Боятся, что опять повешу, – не без самодовольства подумал князь. – До чего же глупый народ. А я их – отпущу!»

– Говори, что тебе велено, и убирайся, – пренебрежительно сказал он старшему послу.

– Итак, вы, неразумные, слушаясь половцев, будто рабы их, умертвили наших послов. Значит, вы хотите битвы. Да будет так! Бог един для всех народов, он нас и рассудит.

Несмотря на дерзость, послов отпустили с миром. Удалой узнал об этом, когда у него находился Ярун – новый приближенный, совсем недавно как-то сам собою ставший советником: Удалой ценил ясные головы.

– А ведь они нас боятся!

– Боялись бы, за Волгу бы ушли, – сказал Ярун. – Они хотят, чтобы мы думали, будто они нас боятся.

– Почему так полагаешь?

– Когда боятся, не злят попусту. Первые, говорили мне, с дарами приехали, а эти – с угрозой.

Князь надолго задумался. Хмурился, не соглашаясь, но верил Яруну. Сказал наконец:

– Поедешь к моему тестю хану Котяну. Скажешь, что я прошу передать под твое командование всю половецкую рать. И еще скажешь, чтоб воины его страха не знали, ибо силы наши велики, а отваги русичам не занимать. Против безбожных татар Киев встал, Смоленск, Путивль, Курск, Трубчевск, волынцы и галичане на тысяче лодий с моря по Днепру к нам подходят, а ведет их сам Юрий Домамерич, муж опытный и мудрый. Потому говорю известное тебе, что тесть мой хан Котян страхом надломлен. Вложи в него мужество, Ярун.

Ярун отъехал к половцам, а неугомонный Мстислав вскоре по его отъезде выслал в разведку юного князя Даниила с любопытствующими друзьями. Разведчики скакали весело, с шутками, смехом и чуть ли не с песнями, но – без дозоров, и если бы Голямбек не понял тайного смысла повеления Субедей-багату-ра, никто бы из гарцевавших разведчиков домой не вернулся. Но он – понял и, не принимая боя, стал отходить, приказав лучникам под страхом смерти не попадать в веселых князей.

– Худые воины! – с восторгом доложил Удалому юный князь по возвращении из разведки. – Да и стреляют хуже половцев!

– Куда отходили, понял?

– Похоже, что к Калке-реке.

– Значит, и нам туда пора.

На следующий день Мстислав Удалой с тысячью всадников, подкрепленных добровольцами, переправился через Днепр и вскоре настиг Голямбека. Противник не бежал, не атаковал и не оборонялся, а делал все вместе и как бы одновременно, то встречая русичей стрельбой из луков, то бросаясь в атаку, то отступая, неизменно и незаметно пятясь при этом к берегам реки Калки, где ждали тумены Джебе и Тугачара. Это расстраивало ряды, путало воинов, и Голямбеку приходилось личным примером показывать всадникам, что они должны делать. И ему удавалось это, пока четвертая рана окончательно не вышибла его из седла. Верные нукеры спрятали тяжело раненного в яме на кургане, но дозорные Мстислава нашли Го-лямбека, а Удалой выдал его Котяну на расправу.

Победоносная первая схватка не только вывела войско Мстислава Удалого на берег Калки, но вселила в князя твердую и очень радостную уверенность в легком и быстром разгроме неизвестных безбожников. Завтрашний день обещал стать днем его великой славы и посрамления занудного двоюродного брата Мстислава Киевского. И это особенно грело сердце.

4

Почти десять дней гоняло войско Удалого остатки татарского заслона по степи. Это было азартно и увлекательно, как охота, и, как на охоте, Удалой не задумывался, почему же все-таки разбитые татары не уходят за Калку, а продолжают группами по пять-десять человек оказывать ему сопротивление. Они кружили поодаль, уходя от столкновений, лишь осыпая стрелами, но не отступали, и он вынужден был замедлять собственное продвижение к реке. И было, было же время сообщить об этой странной охоте Мстиславу Киевскому, а он не отсылал гонцов, не приглашал не только для помощи, но и для простого совета.

Впрочем, как оба Мстислава – Киевский и Черниговский, – так и вся оставшаяся на Днепре русская рать знали о его вторжении в степь, о столкновениях, о пленении тяжело раненного татарского полководца и выдаче его на мучительную смерть половцам. И не только знали, но и решили неспешно двигаться прямо к Калке по расчищенному Удалым пути, что и позволило в конце концов соединиться на ее берегах всем союзным силам.

Однако Удалой, естественно, вышел туда первым поздним майским вечером. Заслона противник не выставил, и Мстислав тут же решил, что не худо бы ему поглядеть, не ушли ли татары подальше от его удальства. А молодой князь Даниил, терзаемый азартным любопытством, упросил Мстислава взять его с собой вместе с командирами волынских полков Семеном Олеговичем и Васильком Гавриловичем.

– А с войском кто останется? – поинтересовался Мстислав. – Его для битвы развернуть совсем не помешает.

– А меня князья Олег Курский да Мстислав Немой воинской премудрости учат, – с деланой наивностью пояснил Даниил. – Они и развернут, пока я глядеть буду.

– Хочешь, чтоб и я тебя поучил? – добродушно усмехнулся Удалой. – Ну добро, покажу, как на супротивника глядеть надобно.

Выехали с небольшим отрядом. А проскакав немного, увидели татарскую конную рать, развернутую в боевой порядок.

– Ждут, значит, – с явным облегчением сказал князь Мстислав. – Не ушли, так погоним. Погляди, Даниил Романович, что делать намереваются, а я за войском поскачу. Какой день-то сегодня?

– Святого мученика Ермия, князь Мстислав!

– Запомним его, князь Даниил. Крепко запомним!

Было раннее утро 31 мая 1223 года, день памяти святого мученика Ермия. Хорошо запомнили этот день наши предки: до наших дней памяти хватило.

Как только Удалой стал разворачивать коня, татарские дозоры, разъезжающие впереди выстроенного для боя тумена, наконец-то заметили, что за ними наблюдают. И едва князь Мстислав поскакал назад, как дозорный отряд с места в карьер бросился на князя Даниила. Ему бы следовало уносить ноги, пока не поздно, потому что сил у него было совсем мало, но смелый князь, выхватив меч, бросился навстречу татарам с громким восторженным кличем:

– Мой день сегодня!

Мстислав услышал его, но не остановился, а, доскакав до волынцев, крикнул, чтоб князю своему помогли, и помчался поднимать свои войска. А Мстислав Ярославич Немой, князь Луцкий и Пе-ресопольский вместе с князем Олегом Курским без промедления повели волынцев на помощь своему юному князю.

Даниил был ранен в первом же сближении с противником, но в седле держался упорно. А Василька Гавриловича, сильно тронутого копьем, вынес из схватки собственный верный конь. Увидев, что Даниил еще держится, Мстислав Немой ринулся на татар, яростно работая мечом и разевая рот в безгласом крике. Рядом с ним отчаянно и бесстрашно дрался Олег Курский, но если бы не подоспел с основными силами Удалой, волынцам и их вождям пришлось бы туго.

А ведь мог и не успеть, и неизвестно, что в данном случае было выгодно объединенным русским силам: стремительная атака галичан во главе с Удалым или не столь поспешные, зато совместные действия всех подошедших к тому времени войск Ведь волынцы еще держались, не были окружены и всегда могли отойти. Но горды были князья тех времен, и чаще всего горды неразумно.

А на берега Калки уже подтянулись все силы русских. Полки Мстислава Киевского, Мстислава Черниговского и остальных союзных князей.

– Много ли татар встретил, Удалой? – поинтересовался Мстислав Черниговский.

– Управлюсь, – отрезал Удалой. – Отдыхайте с дороги да пир готовьте.

И во главе своих галичан без оглядки помчался к месту битвы.

– Дозволь, батюшка, за князем Удалым последовать, – умоляюще обратился к Мстиславу Черниговскому его совсем еще юный сын. – Первое сражение мое будет с безбожными агарянами в защиту Святой Руси. Христом Богом прошу тебя, батюшка!

– Может, подсобим сродственнику? – неуверенно предложил князь Черниговский. – Святое дело, сын правду молвил.

– Негоже мне, великому князю Киевскому, без приглашения кашу Удалого расхлебывать, – процедил сквозь зубы смертельно обиженный Мстислав. – Да и отдохнуть с дороги не грех. – Он огляделся, крикнул воеводе: – Александр Дубровицкий, прикажи на том холмике укрепиться. Колья поставить да обозами огородиться. Засядем там да и будем глядеть, оттуда далеко видно.

– Ну а я не могу в стороне от битвы отсиживаться, – сухо сказал Черниговский. – Да и сына к сече приучать пора.

И на великую радость подростка-сына, повелел своей рати двигаться вослед Мстиславу Удалому.

Едва врубившись в первые ряды противника, Удалой понял, что перед ним совсем иные татары, не те, что десять дней бегали от него по степи. Он предчувствовал, что они окажутся иными, когда впервые увидел их развернутый для битвы строй, и, будучи опытным полководцем, кое-какие меры принял: приказал княжеским дружинам – наиболее мощной ударной силе его войска – в сражение не ввязываться до особого сигнала и послал гонца к Яруну, чтобы тот срочно выводил половцев на левое крыло и атаковал самостоятельно, по собственному разумению. На это требовалось время, но Удалого это не беспокоило: он верил в своих воинов, убежден был, что они не только продержатся, сколько нужно, но и растреплют по перышкам неразумных безбожников. Это соображение не мешало ему видеть всю битву, а в особенности собственный правый фланг, на котором что-то вроде бы задвигалось.

Удалой не знал, что Тугачар уже развернул свой ту-мен, уже оценил позицию и начал действовать в строгом соответствии с повелениями Субедей-багатура. Ни в одной армии мира тех лет не было столь жесткой, даже жестокой, дисциплины, как у монголов, чем во многом и объясняются их быстротечные победоносные войны. И, несмотря на нетерпеливый характер Тугачара и даже на то, что был внуком самого Чингисхана, в битву он не лез. Впрочем, командирам такого ранга категорически запрещалось лично участвовать в боях: они руководили своими войсками, стоя на возвышенностях позади сражающихся в окружении гонцов, адъютантов, а то и жен или любовниц, и вели бой, не участвуя в нем лично. И сейчас его воины лишь осыпали русские рати тучами длинных монгольских стрел, все время демонстрируя готовность атаковать. Это отвлекало Удалого, сдерживало и пугало его правое крыло, что снижало скорость наступления и сбивало его ритм.

А битва тем временем продолжалась, складываясь в общем благоприятно для атакующих. К ним постепенно подтягивались свежие силы: уже ввязались в бой войска только что подошедшего Мстислава Черниговского, дружина князя Смоленского присоединилась к резервным дружинам Удалого, а Ярун на левом крыле уже начал разворачивать половцев.

Как ни покажется странным, но все удачно складывалось и для Джебе. Его тумен еще держался, несмотря на большие потери от умелых и яростных мечей. Он не утратил общего руководства, его командиры строго придерживались данных им перед битвой приказов, сохраняя общий строй, а главное, Джебе знал, что за его спиной – Субедей-багатур с его необъяснимым даром держать в руках поводья сражений.

А Субедей-багатур в это время недвижимо сидел на кошме, расставленной на самом высоком холме, неотрывно следя за битвой узкими немигающими глазами.

В бою наступило шаткое равновесие, которое азартный Удалой уже считал победой. Сейчас должен был ударить Ярун со своими половцами, смять и окончательно сокрушить непонятное упорство татар в центре, после чего можно было давать отборным дружинам приказ на стремительный удар, прорыв и последующее преследование вплоть до Волги. И Удалой уже считал минуты…

Но минуты считал и Субедей-багатур. И сосчитал их раньше Удалого. Он вдруг неторопливо поднялся с кошмы и неторопливо сел в седло ослепительно-белого коня, стоявшего за его спиной.

Это и было сигналом к атаке. Бродники во главе с атаманом Плоскиней и Чогдаром тут же ринулись на половецкие тылы. Их было куда меньше, чем половцев, но на их стороне была внезапность и вековая ненависть. Перед ними был извечный враг, неумолимо вытеснявший их из богатых степей в солончаковые водоразделы, регулярно угонявший их табуны и скот, грабивший их становья и уводивший молодежь в полон. Бродникам было за что мстить, и они – мстили. Их стремительный и совершенно неожиданный удар в спину застал половцев врасплох, они даже не успели развернуться лицом к противнику и побежали, но не к ожидающим их русским ратям, а туда, куда привыкли удирать: в степь, где стояли изготовленные к бою княжеские дружины – резерв и основная ударная сила Мстислава Удалого.

И опытные, закаленные в боях дружинники не-смогли выдержать этого внезапного налета разгоряченных коней с перепуганными всадниками в седлах. Они были не просто смяты и расстроены, – нет. Огромная половецкая масса как бы втянула их в себя, захватила, увлекла, рассеяла, а большей частью унесла с собой подальше от ревущей сечи.

Удалой не успел опомниться, не успел понять, что же произошло, как Тугачар перешел в бешеную атаку на его правое крыло. Уже намахавшиеся мечом, уже порядком взмокшие русские воины на считанные минуты растерялись, но этого было достаточно, чтобы Джебе перестроил свои ряды. И перешел в наступление.

И тогда побежали все, бросая раненых и умирающих, обозы и скот, щиты и мечи. Подобного бегства давненько не случалось на Руси: беглецы в трое суток покрыли расстояние, на которое сами же совсем недавно затратили десять. Бежали только что отважно сражавшиеся и не побывавшие в битве княжеские дружинники, половцы и обозники берендеи, черни-говцы и смоляне, волынцы и галичане, но одним из первых через три дня к Днепру прибежал князь Мстислав Удалой. Его гнал не только страх, но стыд и позор. В два бича.

Но и стрйх тоже понятен, за разгромленными войсками безостановочно гнались одвуконь татары из тумена Тугачара. Это от их клинков пали в сече князья Святослав Каневский и Изяслав Ингваревич, Святослав Шумский и Юрий Несвижский. И Мстислав Черниговский тоже погиб вместе с сыном, которому так хотел показать победоносную битву. А с ними вместе сложил голову каждый десятый русский воин.

Удалой взмокшей спиной почувствовал дыхание преследователей уже у Днепра, где в порубежном заслоне стояли семьдесят богатырей во главе с легендарным Алешей Поповичем.

– Алеша, выручай! – закричал князь, бросившись к богатырской заставе.

Алеша выручил. И пока он и семь десятков его отборных воинов погибали под татарскими саблями, Удалой успел добежать до лодок, влез в одну и… И велел изрубить остальные, чтобы татары, а заодно и свои, не поспевшие к берегу, не смогли переправиться через Днепр.

А великий князь Киевский Мстислав, во святом крещении Борис Романович, прозвищем Добрый, все еще сидел в заколье на берегу Калки. Его обложили не слишком большие татарские силы, его киевляне легко отбивались, припасы были, и князь твердо рассчитывал отсидеться, пока враг сам не уйдет туда, откуда нагрянул. Может быть, так бы оно и вышло, если бы атаман Плоскиня не счел своим долгом лично доложить Субедей-багатуру, что его личный представитель Чогдар то ли убит, то ли тяжело ранен, а только исчез неведомо куда.

– Я доверил тебе сына моего друга, – тихо сказал Субедей-багатур, почти не разжимая губ.

– Мои люди ищут его, – поспешно заверил Плоскиня.

– Мне пора уходить, но киевский князь убил моих послов, и я не могу уйти. Приведи ко мне киевского князя, и я сниму с тебя твою вину.

Чогдар предупредил атамана, что суровый монгольский полководец никогда не тратит слов попусту, и Плоскиня уже на следующий день начал действовать. Он явился к осажденным в качестве посредника и сказал Мстиславу Киевскому, что татары готовы отпустить его и других князей за выкуп Мстислав долго колебался, но Плоскиня говорил убежденно, заверяя его, что осады противник не снимет, а как только вернутся с Днепра войска, пойдет на штурм, и никому тогда не будет пощады Угроза возымела действие, но великий киевский князь потребовал клятвы на кресте Атаман горячо поклялся на собственном крестильном, торжественно, при свидетелях поцеловал нагрудный княжеский крест, и участь князя Мстислава Киевского, его помощников и соратников была решена Он со всей своей ратью сдался на милосердие победителей, пообещав за себя любой выкуп А татары на его глазах сначала хладнокровно вырезали все десять тысяч русских воинов, потом связали самого князя Мстислава Киевского, его зятя Андрея и князя Дубровицкого, уложили их на землю, накрыли досками и шумно пировали на этих досках, пока князья не задохнулись под ними

Первое столкновение с татарами завершилось полным и очень жестоким разгромом объединенных сил Южной Руси, но никому и в голову не пришло задуматься о его причинах Никто не счел поражение уроком, который следует изучить, продумать, понять или хотя бы не забывать о нем Наоборот, все старались забыть его как можно скорее, но через четырнадцать лет пришлось вспомнить, оплатив собственную беспамятность невероятными жертвами и страданиями. На Русь пришел Бату-хан с очень хорошим советником С постаревшим, но не утратившим прозорливости и редкого полководческого дара Субе-дей-багатуром.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

Злым был февраль соленого от крови года. Злыми были морозы, злыми колючие ветры, злыми переметчивые, сухие, как прах, снега и даже обледенелые метелки ковыля звенели на ветру зло Зло было кругом, во всей степи, во всем мире и в каждом доме, потому что зло посеяли люди, и оно взросло и окрепло, опившись кровью и обожравшись трупным мясом Это было жирное, облипчивое зло, и казалось, что его уже невозможно смыть с души своей

«И восстал брат на брата, и род на род, и племя на племя И убивали друг друга, и выкалывали глаза, и урезали языки, и насиловали дев и молодых жен, бросая их умирать на перекрестках никому не нужных дорог»

Трое путников в стеганых ватных кафтанах медленно и неукротимо брели сквозь переметчивые снега огромной – от горизонта до горизонта – мертвой степи Первый и замыкающий были рослыми мужами, широкие груди которых, развернутые плечи и прямые спины еще издали убеждали, что руки их никогда не сжимали чапиги сохи или плуга, но с детства приучены были к мечу. Правда, меч в простых, обтянутых черной кожей ножнах имелся только у торящего дорогу, а у его спутников на широких поясах висели кривые татарские сабли, пополам разрезающие падающий конский волос. Меж двумя мужами шел юноша, на едва меченных усах которого еще не задерживался иней, а щеки были румяны и свежи. Но шагал он упрямо, сабля не путалась в ногах, спину не гнул и от встречного ветра не ежился.

За ними давно уже шла волчья стая. Не по следам, не шаг в шаг, а развернув крылья свои полуохватом. Волки не торопились, зная, что добыче некуда деться на заснеженной скатерти дикой степи.

Было еще светло, и солнце желтым кругом висело за спинами путников. Мглистые тучи обрезали его лучи, и людям не приходилось топтать собственные тени усталыми ногами. Это было солнце без тени, будто тени унесли с собою те, кому повезло погибнуть в ту страшную зиму.

– Остановимся, – сказал первый, выбрав низинку, в которой можно было укрыться. – И перекусить надо, и передремать не грех. Мы найдем топливо, Чогдар?

– В степи топливо под ногами, – с еле заметным акцентом ответил второй воин, снимая котомку. – Ты мне поможешь, Сбыслав.

Юноша, сбросив свою ношу, тотчас же пошел вслед за Чогдаром, а оставшийся начал разгребать снег, готовя место для костра.

В эту зиму оттепелей не случалось, ветер беспрестанно ворошил снега, и докопаться до земли казалось делом нетрудным. Однако под снегом в смерзшейся густой и перепутанной траве руки наткнулись на кости, и воин долго выдирал их оттуда, бережно откладывая в сторону. А потом извлек из-под снега грубый нательный крестик, старательно отер его, прижал к губам и спрятал за пазуху.

Вернулись спутники. Чогдар нес в поле кафтана груду смерзшегося конского навоза, а Сбыслав – рыхлую охапку полегшего под снегом кустарника.

– Кони стояли, – сказал Чогдар, высыпав навоз.

– А люди легли. – Старший показал свою находку и перекрестился.

И спутники его перекрестились. Помолчали.

– Наша с тобой война, Ярун, – вздохнул Чогдар.

– Наша, – согласился Ярун и протянул найденный крестик юноше. – Христианская душа на этом месте в рай отлетела. Носи у сердца, сын. Память должна обжигать.

– Да, отец. – Сбыслав торжественно поцеловал крестик и спрятал его на груди.

– Волки близко, – сказал Чогдар, вздувая костер. – Сидят караулом.

– К огню не сунутся.

– Не к тому говорю, Ярун. Кости человеческие грызть начнут, по степи растаскают. Уж лучше в огонь их положить.

Потом они молча жевали сушеную рыбу, ожидая, когда поспеет похлебка в котелке. Студеная синева наползала со всех сторон, а они чутко дремали, закутавшись в широкие полы кафтанов и спрятав лица в башлыки.

Невдалеке завыл волк. Ярун сел, помешал варево, попробовал.

– Похлебаем горячего, да и в путь.

Хлебали неторопливо, истово, старательно подставляя под ложки куски черствых лепешек. Тоскливо выли волки в густеющих сумерках, не решаясь приблизиться к огню.

– Зверь убивает пропитания ради, – сказал вдруг Сбыслав. – А чего ради человек убивает человека?

– Несовершенным он в этот мир приходит, – вздохнул Ярун. – Душа должна трудиться, и пока трудами не очистится, нет ей покоя. Труды, размышления и молитвы взрослят ее, сын.

– Жирный кусок – самый сладкий, – добавил Чогдар. – А из всех сладких кусков власть – самая жирная. – Он облизал ложку и спрятал ее. – Пора в путь, анда.

Все трое молча поднялись, затянули на спинах длинные концы башлыков, надели котомки и, перекрестившись, тронулись дальше. Шли прежним порядком: Ярун торил дорогу, Чогдар замыкал шествие, а Сбыслав держался середины.

Позади у догорающего костра тоскливо выли волки. Конечно, лучше было бы ночевать у огня, а идти днем, но в те года горящий в сумерках одинокий костер был опаснее самых ярых зверей.

Добыча удалялась, и стая преодолела извечный страх перед огнем. Матерая волчица обвела ее стороной, быстро поставила на след, и волки, пригнув лобастые головы, крупной рысью пошли вдогон. Бежали молча, цепочкой следуя за вожаком, но, приблизившись, взрычали, роняя слюну, и снова стали обходить с двух сторон, перейдя внамет, чтобы поскорее отрезать путь людям, замкнуть кольцо и ринуться в одновременную атаку. Путники остановились, выхватив из ножен оружие. Чогдар развернулся лицом к тылу, Ярун мечом держал нападающих зверей спереди, а юный Сбыслав, укрывшись меж их спинами, отражал волчьи броски с обеих сторон. Ему первому и удалось полоснуть самого неосторожного острым клинком по горлу. Волк взвыл, отлетев в сторону, забился, разбрызгивая кровь по сыпучему нехоженому снегу.

– Один есть, отец!

– Береги дыхание. Еще одного зацепим, и можно будет идти.

Второго волка широко располосовал Чогдар. Запах горячей крови и смертный вой бившихся в агонии раненых животных сразу остановили стаю. Беспомощная добыча была рядом, и молодой волк не выдержал первым, яростно бросившись на подбитого собрата. И вмиг стая распалась на две кучи, с рычанием разрывая теплые, бьющиеся на снегу тела.

– Вперед, – сказал Ярун, бросив меч в ножны, – Может, отстанут.

И они вновь зашагали по степи, оставив позади волчье пиршество и часто оглядываясь. Но то ли уж слишком волки были голодны, то ли свежая кровь раззадорила их, а только не раз и не два пришлось путникам прислоняться спинами друг к другу, отбивая очередные налеты. И если бы дано было нам увидеть отбивающихся от волков смелых и хорошо вооруженных воинов сверху, то нашему взору представилась бы большая двуглавая птица, быстро и беспощадно отражающая вражеский натиск с двух сторон одновременно…

2

Великий князь Владимирский Ярослав Всеволодович третьи сутки безвыходно молился в своей молельне. Дважды в день ему молча ставили чашу с ключевой водой, накрытую куском черствого хлеба, но никто не осмеливался тревожить князя, стоявшего на коленях пред образом Пресвятой Богородицы Владимирской. Шептались:

– Молится князь.

Помалкивали, ходили беззвучно, боялись скрипнуть, стукнуть, даже кашлянуть боялись.

– За нас, грешных, Господа молит и Пресвятую Богородицу.

Но так считали, а Ярослав давно уже не молился. Чувствуя потребность унять боль сердца и маету души, он искренне желал уединения и молитвы, но молитвы, которые он помнил, уложились в час, потому что не его это было дело. И он не утешился, но осталось уединение, и он нашел утешение в нем. Он хотел понять, как же случилось так, как случилось, и почему именно так случилось, и откуда у него, воина и великого князя, это невыносимо тоскливое, высасывающее чувство вины. И князь Ярослав беспощадно вспоминал всю свою пустую, суетную и, как показало время, бессмысленно грешную жизнь…

Нет, он задумался о ней не тогда, когда хоронил павшего в бою с татарами на реке Сити любимого брата Юрия. Не тогда, когда вместе с уцелевшими после разгрома горожанами и дружиной расчищал стольный город Владимир от пожарищ и трупов. Впервые задумался он о своей жизни тогда, когда из Москвы вернулся ставший ныне старшим сын Александр, посланный очистить Москву так, как сам отец очистил Владимир. Но с этих трудов Александр вернулся потрясенным.

– Почему люди так жестоко воюют, отец?

– Воюют из-за того, чего разделить нельзя, сын. Из-за власти. Не делится она, Александр.

Не на полудетский вопрос сына он тогда ответил, он себе самому ответил и разбередил душу. И как только отправил Александра наводить порядок в родном гнезде – в Переяславле-Залесском, так и заперся от всех в душной полутемной молельне. Наедине с собой, с воспоминаниями, с совестью, вдруг шевельнувшейся в, казалось бы, навсегда вытоптанной собственной душе. Да, он помогал утвердиться на великокняжеском столе старшему брату Юрию: именно этим он всегда оправдывал всю непоследовательность своего поведения, всю вздорность своих претензий, все нарушения собственных клятв и обещаний. Этих обещаний хватало для безмятежности души и дремоты совести, но после жестокого разгрома татарами Владимира, убийств его жителей и гибели брата Юрия их уже не хватает. Недостает их для внутренней твердости, для опоры духа, а это значит, что внутренне, не для всех, а для себя самого, он еще не великий князь, ибо не можно стать великим, коли плавает душа твоя, как копна в половодье, став убежищем для перепуганных мышей, а не опорой для потрясенных человеков…

– Господь всемилостивый, Пресвятая Богородица, направьте, подскажите, посоветуйте, как не плыть мне рыхлой копешкой по течению, где найти твердь в прахе мира сего? И куда, куда направить ковчег Руси моей с человеками и скотами ее?…

Князь Ярослав и сам не заметил, как заговорил вслух, не молясь, не спасения души ища, а ответов.

– Велика ты, неохватно велика мудрость Божия: не смертью лютой наказал ты меня за грехи мои не-прощаемые, не слепотой, не хромотой, не болезнями, не людским презрением даже, – нет! Ты самым страшным наказал меня, Господи: великой властью в годину разгрома народа моего. За что же, Господи, за что? Что заупрямился и не увел войско за Липицу-реку? Но ведь верил в победу, в то, что седлами новгородских плотников закидаем. И все верили. А сейчас-то, сейчас что делать мне один на один с бичом Божьим при полном разоре земли моей…

Скрипнула дверь, грузно шагнули через порог за спиной.

– Кто посмел? – в гневе вскинулся Ярослав.

– Не гневайся, великий князь, – негромко сказал простуженный хриплый голос. – Издалека гость пришел, с битвы на реке Калке. Пятнадцать лет шел тебе рассказать, как первым бился с татарами.

Ярослав тяжело поднялся с занемевших колен. Взял свечу, посветил, вгляделся:

– Ярун?

– Ярун. Твой стремянной, постельничий и думный. -

– А сейчас какого князя постельничий?

– Не вели казнить, великий князь, – усмехнулся Ярун. – Знаю, три дня в молитвах не утешения ты искал, а света. И я его искал, когда пятнадцать лет у брод-ников табуны пас. Не пора ли поглядеть, что нашли мы оба, князь Ярослав? С разных сторон мы глядели, разное видели, а оно – одно.

– В стенах сих о Боге говорят, Ярун.

– Так повели в палаты пройти. Измерзлись мы в дороге до костей, князь. Изголодались донельзя, и плечи уж стонут от волков отмахиваться.

– «Мы», сказал?

– Со мной – сын и анда. Побратим, значит.

Ярослав долго молчал, всматриваясь в осунувшееся, почерневшее от ветров и мороза лицо неожиданного гостя. Глубоко запавшие глаза выдержали его взгляд со спокойствием и суровостью, и князь первым опустил голову.

– Эй, кто там?

В приоткрывшейся двери тотчас же появился юнец.

– Проводить гостей в мои покои.

Юнец исчез. Ярун молча поклонился и пошел к выходу. А князь, еще раз истово перекрестившись, с той же свечой в руке направился внутренними переходами в свою опочивальню. Редкая стража молчаливо склоняла головы, ладонями прижимая мечи к бедрам, но Ярослав привычно не замечал ее, размышляя о внезапном появлении некогда едва ли не самого близкого сподвижника, спасшего его жизнь во время липиц-кой резни и неожиданно отъехавшего от него не к кому-нибудь, а, как говорили, к его злейшему врагу – га-лицкому князю Мстиславу Удалому. Здесь было над чем додумать, и Ярослав не торопился.

Когда он, переодевшись, вошел в палату, там уже сидели гости, вставшие и склонившие головы при его появлении: Ярун, сильно отощавший, несокрушимо румяный юноша и коренастый незнакомец с узкими щелками глаз на скуластом, до черноты обветренном лице. Все трое были одеты в потрепанные полукафтанья, суконные порты и грубые разбитые сапоги. Князь отметил это мельком, задержав взгляд на почти безбородом скуластом лице, и вместо приветствия резко спросил:

– Осмелился нехристя ввести в палаты мои, Ярун?

– Он крещен в нашу веру, великий князь, и при святом крещении получил христианское имя Афанасий. Кроме того, он – мой побратим, хоть и сражались мы с ним друг против друга на реке Калке. Знает обычаи татарские, и лучшего советника нам не сыскать. А юноша – сын мой, названный Сбыславом.

– Молод еще для княжьих бесед.

– Повели накормить да уложить спать, великий князь. Мы шли ночами с Дона ради его спасения.

– Что же ему угрожало?

– Смерть. Он убил татарского десятника в честном поединке.

– Эти десятники разорили мои земли, а с ними, выходит, может справиться безусый мальчишка? – Ярослав хлопнул в ладони, и в дверях тут же вырос гридень. – Парнишку накормить, уложить спать. Утром дать одежду младшего дружинника. Ступай.

Последнее относилось к Сбыславу. Юноша низко поклонился и вышел вслед за гриднем.

– Садитесь, пока в трапезной накрывают. – Подавая пример, Ярослав сел за стол. – Но доброй беседы не будет, пока ты, Ярун, не объяснишь мне, почему отъехал к врагу моему. Если тебе мешает сказать правду этот новокрещенец, попросим его выйти, но без правды не останемся.

– У меня нет тайн от побратима, – усмехнулся Ярун. – Я отбил тебя от новгородцев на Липице и привез в свой дом. Три дня ты отходил от стыда и страха, а на четвертый умчался в Переяславль, захватив с собою мою невесту.

– Милаша была твоей невестой? – с некоторой растерянностью спросил Ярослав. – Я не знал этого, Ярун.

– Если бы знал, все равно бы увез, потому что я знаю тебя, князь Ярослав.

– Тому, кто ее увез, ты предрек страшную смерть, и твое пророчество сбылось. Во время похода в Финляндию Стригунок три дня и три ночи тонул в трясине. Кричал, плакал, а потом завыл, но никто так и не помог ему. – Ярослав вздохнул. – Тоже ведь мой грех. Краденое не на благо, это всем ведомо. В двадцать третьем годе Милашу захватили литовцы, пока я то ли новгородцев мирил с псковичами, то ли псковичей с новгородцами.

– У литовцев ее отбил я, – сказал Ярун. – Тосковал по ней очень, думал хоть глазком глянуть, а налетел на литовцев. Сумел отбить и умчал на Дон.

– Так кто у кого украл? – Князь, темнея лицом, повысил голос. – Кто у кого украл, смерд?…

– По приезде она родила мальчишку, – не слушая, продолжал Ярун. – А через месяц преставилась.

И перекрестился. И наступило молчание.

– Значит, Сбыслав… – наконец хрипло выговорил Ярослав.

– Вот почему мы привели его к тебе, князь, – тихо сказал Ярун. – Сына должен спасать отец, а татары у тебя уже побывали и вряд ли придут еще раз.

– Он… Сбыслав знает?

– Зачем ему знать?

Князь обхватил руками голову, закачал ею, склонившись над столом. Вздохнул, скрипнул зубами, строго выпрямился.

– Отдохнете и все трое отъедете под руку сына моего Александра. Будешь ему советником, Ярун. Советником, дядькой, нянькой – всем. А ты, – Ярослав глянул из-под насупленных бровей на молчаливого Чогдара, – станешь им же для Сбыслава. За каждый волос ответите, пестуны! За каждый волосок с голов сынов моих спрошу с вас страшно. Пошли в трапезную. Накрыли уж там, поди, звона не слышно

3

За трапезой князь Ярослав не торопил гостей с рассказами, ожидая, когда выпьют первую чашу и утолят первый голод. Молчание позволяло наблюдать, и он внимательно приглядывался к татарину, потому что тот был чужим и случайным, даже нарочито случайным спутником давно известного Яруна. Рассказу Яруна князь поверил сразу не только потому, что не сомневался в искренности старого соратника, но и сам знал, что Милаша ждала ребенка. А чужели-цый, молчаливый истукан с отсутствующим взглядом был пока для него пугающе непонятен. Ярун назвал его побратимом, но это не являлось чем-то исключительным. Все дружинники, крещеные и некрещеные, не забывали и языческих обрядов, призывая перед битвой не миролюбивого христианского Бога, а воинственного Перуна древности. И это воспринималось естественно, и сам князь пред боем думал о нем, а не клал поклоны перед иконой, которую, кстати, с собой в походе не таскали, оставляя в городах, чтобы священнослужители могли помолиться за их победу по полному чину. На Руси еще господствовало двоеверие, да и какого Бога следовало молить, когда новгородцы резали суздальцев, владимирцы – киевлян, а смоляне – псковичей? Бог-то оказывался общим для всех как раз тогда, когда уверовавшие и не уверовавшие в Него убивали с особым рвением, жгли чужие селения с особым удовольствием и насиловали христианских дев, не сняв креста ни с себя, ни с жертвы. Нет, не побратимство настораживало князя Ярослава, а сам избранный Яруном побратим.

Князь много был наслышан о татарских лазутчиках. Да и как иначе можно было объяснить столь глубокое проникновение в залесские земли степняков с десятками тысяч коней? Значит, либо знали они дороги и тропы, броды и переправы, либо имели проводников-изменников, а только ни один татарский отряд не заблудился, и темник Батыя Бурундай безошибочно вывел своих всадников к реке Сити, где князь Юрий собрал все свое войско для последнего решительного сражения, не озаботившись даже выставить сторожи. И был захвачен врасплох, поскольку Бурундай атаковал с ходу Кто и как провел их к нужному месту и в нужный час?

Вот о чем думал Ярослав, пока гости утоляли голод. Но как только заметил, что к ним пришла первая сытость, спросил:

– Вы оба бились на Калке, хотя и по разные стороны. Я знаю о ней только то, что татар было несметное число. Так ли это?

– Там было три корпуса, – сказал Чогдар. – Но был и лучший из лучших – Субедей-багатур. Он один стоит трех туменов.

– Добрый воин?

– Ясная голова всегда думает за противника. У него была особенно ясная голова, но русские его не интересовали Он отправил в Киев послов, и киевские князья совершили роковую ошибку, убив их.

– Мы часто убиваем послов, чтобы тот, кто послал их, понял, что мы его не боимся.

– Посол – всегда гость, великий князь, – с подчеркнутой весомостью произнес Чогдар. – Кочующие в степях не прощают убийства гостей – так завещал сам Чингисхан. Вот почему все князья, принявшие это решение, или уже казнены или будут казнены.

– Однако Киев еще не пал.

– Он будет стерт с лица земли. Никогда не убивай послов, великий князь

– У нас другие законы.

– Законы диктуют победители. Только победители.

В голосе Чогдара все более отчетливо слышались нотки надменного превосходства, столь свойственного монголам. Ярун почувствовал это и тут же перехватил разговор:

– Я был сбит с коня в первой же атаке бродников Половцы устроили такую тесноту и свалку, в которой невозможно было устоять. Не знаю, кто ударил меня ножом в спину, а только я упал не на землю, а на Чогдара. Его еще раньше сбили сулицей, и он был без сознания. Сверху валились кони и люди, убитые и раненые, и мы оказались под горою трупов. Дышать стало нечем, и если бы очнувшийся Чогдар не разрезал застежки на моей броне, я бы не сидел сейчас перед тобой, князь Ярослав.

– Почему ты спас своего врага? – спросил Ярослав.

– Нашими врагами были половцы, великий князь, – пояснил Чогдар. – И не я спас Яруна, а он спас меня. Я успел только разрезать его застежки и потерял сознание. Он вытащил меня из-под трупов и вернул мне жизнь.

– Значит, битву проиграли половцы? – Князя не интересовали подробности.

– Битву проиграли наши князья, – вздохнул Ярун. – Они опять дрались каждый за себя и выронили сражение из рук. И сейчас они воюют каждый за свой удел, и нас будут бить поочередно, пока кто-нибудь не сломит их самоуправства.

– А теперь скажи мне, татарин, почему Батый пришел на мои земли? Наших полков не было на Калке.

– Я могу только думать, но не знать, великий князь, – с достоинством ответил Чогдар. – Но думать могу, потому что пять лет проскакал рядом со стременем самого Субедей-багатура. И я думаю, что эта война не против твоих земель.

– Но Батый привел тьмы-темь именно сюда, в за-лесские княжества! Как ты это объяснишь, опираясь о стремя своего Субедея?

– Насколько я понял из рассказов их проводников бродников, Бату-хан привел на твои земли всего три тумена. Тридцать тысяч конников.

– Не верю! – Ярослав с силой ударил кулаком по столу, подпрыгнули чаши, пролилось вино из кубков. – Чтоб тридцать тысяч смогли в два зимних похода пожечь Рязань, Владимир, Суздаль, Москву и еще десять городов? Да еще разбить моего брата на Сити? Не верю!.

– Они умеют воевать, – чуть улыбнулся Чогдар. – Они никогда не ждут противника, а бросаются в бой первыми, выпуская тысячи стрел. Но и эта атака – всегда видимость. Субедей-багатур учил, что победа достается тому, кто обошел противника и замкнул кольцо. Бату-хан шел через твои земли, великий князь, чтобы замкнуть кольцо в войне с половцами.

– И это тебе наболтали бродники? Чогдар чуть пожал плечами:

– В твоей земле нельзя пасти конские табуны. Зачем степняку земля, если по ней нельзя кочевать?

– Значит, Батый шел к половцам в тыл?… – Ярослав вздохнул, горестно покачав головой – Ты подтвердил мои мысли. Я тоже считал это набегом и умолял моего брата без боя пропустить татар. Но он был очень горд, упокой, Господи, его мятежную душу…

4

Во время позднего застолья разговор не сложился так, как хотелось Ярославу, а потом вообще ушел в сторону, утеряв смысл воинской беседы, и князь был им недоволен. Может быть, поэтому и спал плохо, хотя никогда на бессонницу не жаловался, да и в молельне часто впадал в дрему. А. тут сон вообще пропал, и мысли, горькие и тревожные, в безостановочном хороводе кружились и кружились в затуманенной усталой голове.

Кружились вокруг одного и того же, хотя князь изо всех сил старался не думать о том, что более всего тревожило его душу. Новость, ради которой Ярун пришел к нему, ошеломляла, беспокоила и мучила настолько, что Ярослав долго не решался коснуться ее, потому что раскаленной до белого каления представлялась она. У него было много сыновей, смелых и веселых, задумчивых и безмятежных, горячих и уравновешенных, но живших покуда в мире и согласии, исполняя суровый отцовский наказ. Но объявился новый сын, рожденный от незаконной любви, но – любви, а не похоти: уж он-то это знал точно, перебрав несчетное количество как веселых, так и рыдающих. И Милаша рыдала поначалу, а потом – полюбила, и он – полюбил, едва ли не впервые в жизни и полюбил-то по-настоящему. А тут – литовцы…

А тут – Ярун. Ярун не Милашу спас – их дитя он спас, почему и прощен был сразу и навсегда. И сына он признал без колебаний, не мог не признать, но одно дело признать, другое – найти ему место не в сердце своем – в княжестве. А как на нового брата, да еще и незаконного, сыны посмотрят? Глеб Рязанский в семнадцатом годе пригласил к себе в гости своих единокровных братьев да всех и зарезал за братской пирушкой. Шесть человек зарезал, к половцам сбежал, с ума сошел да и помер. А там и комета явилась копейным образом Знамение?. Восьмого мая тридцатого года земля затряслась, да так, что церкви каменные расселись, а неделю спустя солнце днем померкло и живое все замерло. Знамение. Грехов наших ради…

А у него грехов – что блох на шелудивой собаке. Половину пленных финнов приказал порешить, голода испугавшись. Сам не видел, как резали их, но уж очень тогда Стригунок старался, гнилая душа. А через день в трясине оступился, и никто ему руки не протянул. Живому человеку руку помощи не протянули, потому что о душу его никто мараться не хотел. Страшно, когда душа, дыхание Божье, в человеке раньше тела помирает…

Ворочался великий князь на перинах, вздыхал, то и дело вставал квасу испить, но потом, слава Богу, задремал. И гостей встретил доброй улыбкой, велел ключнику одеть их подобающим высоким чинам образом и, пожелав поскорее набраться сил, оставил их, сославшись на дела государственные.

Дел и впрямь стало невпроворот. Ведь не только разоренной землей, но и всем великим княжеством Владимирским занимался теперь он. Похоронами и утешениями, податями и прокормом, торговлей и воспомоществованием осиротевшим. Ничем таким прежде он не занимался, и никакого долга он не ощущал. Он способен был ощущать только власть и все делал для того, чтобы ухватить этой власти побольше. Сталкивал лбами дальних родичей, ссорил близких, отъезжал то в Псков, то в Новгород, откуда его гнали, а он снова лез и снова смущал и только сейчас понял, что расплачивается ныне за свою неуемную страсть раскачивать сложившийся порядок. Понял, проехав по сельским пепелищам, по разрушенным городам, по новым погостам с неосевшими могильными холмиками, под которыми гуртом, второпях отпетые, лежали те, кому не удалось избежать ни татарской стрелы, ни татарской сабли. Да, он сохранил свою дружину, уведя ее с кровавого Батыевого пути, но сколько осиротевших, погоревших и искалеченных свалилось на него и в стольном городе, и в других растоптанных городах. А ведь была еще ранняя весна, и уже не было прокорма для скотины и еды для людей. И в обычные-то годы в это время пустые щи хлебали, а ныне…

– Гость к тебе, великий князь, – доложил появившийся боярин. – Из Смоленска спешит.

– Зови.

У Ярослава не было особых забот в Смоленском княжестве, но за Смоленском стояла Литва, с которой приходилось считаться. Еще до Батыева нашествия он приметил умного и весьма наблюдательного купца-смолянина, поговорил с ним с глазу на глаз да и сбросил ему мытные налоги в обмен на новости с Запада. Толковый оказался мужчина, довольно знал и по-литовски, и по-польски, и по-немецки, умел слушать, видеть и помалкивать.

Купец вошел степенно, степенно перекрестился, степенно отдал князю низкий поклон, коснувшись пальцами пола.

– Садись, Негой. Где бывал, что видел, что люди говорят?

– Был в Полоцке, великий князь. За Полоцком – рать литовская, видел сам. сено им поставлял. Слыхал, на Смоленск идти хотят, а потом и к твоим землям. О Вязьме много говорили.

– И меня уже не боятся? А ведь трепал их, помнить должны.

– Считают, что тебя, великий князь, добро татары потрепали. Ежели возьмут Смоленск и Вязьму, Москва следующей будет.

– Добрые вести, Негой, очень добрые. – В бороде Ярослава блеснула прежняя улыбка, бледная, полузаметная и не обещающая ничего хорошего. – Я с лихвой оплачу твои товары, а ты немедля вернешься в Вязьму. И будешь громко жаловаться, что у нас полный разор, торговлишка захирела, ратников уж и не набрать, а князь, мол, увел свою дружину в Новгород.

– Все исполню, великий князь. Ежели нет повелений, дозволь удалиться. Сегодня же уведу обозы в Вязьму.

Негой отдал полный поклон и тут же вышел. Князь хлопнул в ладоши и, не оглядываясь, сказал возникшему в дверях боярину:

– Яруна ко мне. Одного.

Когда Ярун вошел, князь старательно писал тростниковой палочкой. Он любил писать и никогда не занимал писцов личной перепиской.

– Где татарин?

– Твоими скакунами любуется. С ним Сбыслав.

– Сбыслав. Почему так назвал?

– Мила велела перед смертью. Чтоб слава его сбылась.

– Отдыхать тебе не придется, – сказал Ярослав, закончив письмо. – Литва на Смоленск наседает. Отвезешь повеление Александру, пусть идет на княжение в Новгород со своими отроками. Приглядывай за ним, Александр горяч, бабка у него – половчанка.

– Коли горяч да отходчив, беда невелика.

– И разумен. Разумнее Федора.

– Упокой, Господи.

– Знаешь, когда Федор умер? За два дня до свадьбы собственной. – Ярослав вздохнул. – И меды, что для свадьбы изварены были, на поминки пошли. Теперь Александр – старший. Андрей молод и бестолков. А с новгородцами надо – с толком. – Князь протянул свиток Яруну, задержал в руке. – Самолюбив Александр по молодости своей, но разумное слушать умеет, не в пример Андрею. Повеление отдашь лично.

– Все исполню, князь Ярослав.

– И о татарине. Почему он в христианство переметнулся?

– А он и был христианином, только другого толка. Говорит, в степи много таких.

– Дай-то Бог. – Князь помолчал, припоминая, не забыл ли чего сказать. – Отобедаете, поспите, как обычай велит, и – в дорогу. – Ярослав вдруг порывисто поднялся, обнял Яруна, трижды расцеловал, сказал тихо: – Прости, Ярун, Бога ради, прости за Милашу.

– Не простил бы, Сбыслава бы не привел.

– Тайну Сбыслава в сердцах сохраним. Братоубийства боюсь, раздора боюсь, смуты боюсь. Нам сейчас покой нужен, Ярун. Ступай, еще успеем проститься.

Ярун молча поклонился и вышел.

5

Конюхи прогуливали княжеских лошадей в большом конюшенном дворе, где и застал Ярун своего анду и Сбыслава. Юноша с горящими глазами смотрел, как игриво бегают по кругу молодые выхоженные кони.

– Красота-то какая, отец! – восторженно сказал он. – Особо вон тот, чалый.

– Добрый аргамак, – согласился Чогдар. – А под седлом не ходил. Видишь, как голову задирает?

– Эх, поиграть бы с ним… – вздохнул Сбыслав

– А усидишь?

Все оглянулись. У ворот стоял князь Ярослав.

– Усижу, великий князь.

– Подседлайте чалого.

– Дозволь без седла, великий князь, – взмолился Сбыслав.

– Вот как? – Князь улыбнулся. – Добро, коли так. Если три круга на нем продержишься, подарю. Взнуздайте ему коня.

– Великий князь… – Сбыслав задохнулся от радости. Пока конюхи втроем взнуздывали горячего аргамака, Чогдар сказал несколько слов, которых Ярослав не понял. Но Сбыслав быстро ответил на том же языке, и князь негромко спросил Яруна:

– Сбыслав понимает татарский?

– Анда его научил, – улыбнулся Ярун. – А еще кипчакскому и арабскому. Хороший толмач будет, князь Ярослав.

Взнузданный жеребец яростно грыз удила, нервно перебирая передними ногами, вздергивал головой, не давался, и его еле удерживали двое рослых конюхов. Сбыслав сбросил верхнюю одежду, перемахнул через загородку, прыжком влетел на спину неоседланного коня.

– Пускай1…

Конюхи бросились в стороны, одновременно отпустив удила, и жеребец, пытаясь сбросить непонятную тяжесть со спины, резко поднялся на дыбы, громко заржав. Но Сбыславу не впервой было укрощать непокорных: он успел припасть к лошадиной шее и, коротко подобрав поводья, резко рванул их вниз Чалый с места сорвался в карьер, то вдруг взбрыкивая, то поддавая крупом, но юноша был цепок, как кошка, всякий раз вовремя чуть отпуская поводья, что заставляло аргамака сразу же рваться вперед.

Так продолжалось почти два круга. Чалый пытался во что бы то ни стало сбросить седока, а всадник стремился не просто усидеть, но и убедить жеребца, что самое лучшее для него – покориться воле наездника. Все конюхи, сам великий князь, Ярун и Чогдар, позабыв о прочих делах, уже не могли оторвать глаз от захватывающего поединка яростного жеребца и упрямого ловкого юноши

– Ты учил? – спросил Ярослав.

– Чогдар, – улыбнулся Ярун. – Добрый учитель.

– Добрый наездник. – В голосе князя прозвучала гордость.

– Сейчас чалый задом начнет бить, – предсказал Ярун.

– Не сбросит?

– Сбыслав на плечи ему съедет. Даром, что ли, без седла поскакал.

– Не в первый раз, стало быть?

– В первый раз ему, почитай, лет десять было. Жеребец вдруг остановился и упорно начал взбрыкивать, резко поддавая крупом. Сбыслав ожидал этого, всем телом чувствуя неоседланную конскую спину, и, плотно слившись с нею, просто чуть передвинулся вперед, к лошадиным плечам, где толчки почти не ощущались Теперь следовало выждать, когда чалый уморится, чтобы, не давая ему передышки, послать коня вперед. И как только аргамак пропустил следующий удар крупом, Сбыслав тут же отдал ему поводья. Конь бешено рванулся вперед, но выскользнуть из-под всадника так и не смог, потому что Сбыслав просто сдвинулся назад, крепко стиснув спину шенкелями. С гиком промчался два круга и резко осадил взмыленного жеребца точно перед самыми опытными зрителями, с торжеством воскликнув:

– Я победил его, отец!

– Молодец, – неожиданно сказал великий князь. – Твой конь отныне.

Поймал несколько удивленный взгляд Сбыслава, нахмурился, сдвинул брови. Ему стало неуютно от собственной искренности, но выручил старший конюх:

– Дозволь, великий князь, горбушку хлеба парню дать. Пусть жеребца прикормит.

– Добро, – хмуро согласился Ярослав. И буркнул Яруну не глядя: – Жду всех троих на обеде.

Князь отменил собственное повеление Яруну после полуденного сна без промедления отъехать к Александру. Повеление предполагало, что обед не будет общим, не превратится в прощальный, но теперь Ярослав уже не мог отказаться от удовольствия отобедать с внезапно обретенным сыном. Пусть незаконным, пусть неведомым, но своим. Отважным, умелым и ловким. «Моя кровь, – с гордостью думал он, возвращаясь с конюшенного двора. – И смелость моя, и ловкость моя, и ярь моя безрассудная. Поговорить с ним надобно, порасспрашивать его, послушать…»

Он распорядился накрыть в малой трапезной, никого из ближних бояр и советников на обед не пригласил, а сел так, чтобы сын оказался через стол к нему лицом. Поглядывал на него, даже раза два улыбнулся, а начать разговор не мог, и беседу поддерживать пришлось Яруну, потому что его анда разговорчивостью не отличался, а Сбыславу по возрасту полагалось отвечать только на вопросы старших. Беседа вертелась вокруг коней, их особенностей, выездки и характера и была общей, поскольку все четверо толк в конях понимали.

– Сила татар в том, что всадник и лошадь у них одно целое. Сутками с коней не слезают, так ведь, Чогдар?

– Пересаживаются на запасную, когда конь устает, – пояснил Чогдар. – Каждому надо иметь три, а то и пять лошадей. Боевую, две запасные да две вьючные.

– На коня мальчонку еще во младенчестве сажают, – сказал Ярун. – Так мы с андой Сбыслава и воспитывали. Ездить на коне раньше выучился, чем по земле ходить.

Сбыслав быстро глянул на князя, смутился, опустил глаза и почему-то покраснел. Ярослав улыбнулся:

– Татарского десятника в честном поединке убил, а краснеешь, как девица.

– Он осмелился отца плетью ударить, – не поднимая головы, сказал юноша.

– А отец сам за себя и постоять не мог?

– Мог, но не успел. Я того десятника в ответ два раза своей плетью огрел, он сразу за саблю схватился, а мне Чогдар свою саблю бросил и крикнул, чтоб я нападал, а не защищался.

– Нападение – лучшая защита, – подтвердил князь. – И не боялся? Он, поди, постарше тебя был, покрепче да и поопытнее, а?

– Я знал два боя, а он – один, великий князь.

– Что значит – два боя?

– Отец меня русскому бою учил, а Чогдар – татарскому, – смущаясь, пояснил Сбыслав. – Я знал, как десятник будет биться, а он не знал, как буду биться я.

– А мечом владеть умеешь?

– Учусь, великий князь.

– Плечи у него еще не созрели, князь Ярослав, – рискнул вмешаться Ярун. – А меч, как известно, плечом крепок.

– Учись, Сбыслав, сам тебя проверю. – Князь помолчал, похмурился, точно не соглашаясь с собственным решением, сказал, глядя в стол: – Рано вам еще к Александру ехать, здесь пока поживете Так оно лучше сложится.

И, встав из-за стола, поспешно вышел из трапезной, ни на кого так и не посмотрев.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

Беспощадная татарская стрела, пронзившая тело Великого княжества Владимирского, на целых семь недель застряла в деревянных стенах мало кому доселе известного городка Козельска Жители его, посовещавшись и поспорив, твердо решили сложить свои головы за веру христианскую. Говорили потом, будто какой-то чудом бежавший из Коломны взлохмаченный неистовый поп настолько потряс горожан проклятиями и пророчествами, что и христиане, и язычники едва ли не впервые согласно порешили город не сдавать, с чем и ввалились на княжеский двор.

– Не бывать Козельску под погаными!

– Добро, коли так, – сказал юный князь Василий. – Сложим головы свои за землю Русскую и святой православный крест.

И начались семь недель небывалого по ожесточению атакующих и мужеству осажденных беспрерывного сражения. Татары били по городу из многочисленных боевых машин-пороков, осыпали его стрелами, лезли на приступ, сменяя друг друга. А город стоял, и горожане без сна и отдыха бились на его горящих стенах врукопашную: мужчины резались на ножах, женщины и дети лили со стен кипяток и смолу, сбрасывали на татар камни и бревна.

И никто не приходил на помощь. Ни свежие, так и не увидевшие татар смоленские полки, ни войска князя Михаила Черниговского, ни великий князь Владимирский Ярослав, аккурат в это время разбиравшийся с литовцами в земле Полоцкой. Каждый торопился извлечь пусть маленькую, но свою, личную, крохотную выгоду из горьких слез и смертных мук детей и женщин несчастного Козельска. Издревле героизм на Руси измерялся одним аршином – мученичеством.

На сорок девятый день пал самый гордый город того слезного времени. Рассвирепевший Батый лично приказал убить всех. И всех убили. Женщин и детей, раненых и умирающих. А юный князь Василий, как говорят летописи, захлебнулся в крови.

– Злой город, – сказал Бату-хан и повелел готовить победный пир.

Пожары не тушили, трупы защитников не убирали, а раненых среди них не было. Поставили парадную ханскую юрту из белого войлока, разожгли в центре ее костер, расстелили ковры, и в назначенный час в нее первыми вошли внуки и правнуки великого Чингисхана. Бату и его друг двоюродный брат Мункэ, старший брат Бату сильный, но туповатый Орду, Байдар и Тудэн, Гуюк и племянник его Бури. Они расселись на белом войлоке почета, и только после этого вошли их полководцы во главе с Субедей-багатуром. Вошли и остановились, ожидая, пока старый Субедей сядет на особый войлок, расстеленный отдельно между местом чингисидов и местом их воевод. И как только это произошло, молча уселись сами, без учета чинов и заслуг, но и при этом рослый суровый Бурун-дай оказался в первом ряду вместе с коренастым улыбчивым Бастырем и любимцем Бату-хана молодым Неврюем.

– Небо любит наши победы, – сказал Бату, выждав очень важную паузу. – Разящие монгольские сабли ослепляют наших врагов, а их меткие стрелы не знают промаха…

– Меткие стрелы застряли в жалкой изгороди Злого города на целых сорок девять дней, – язвительно и громко перебил Гуюк. – Если бы русские не дрались между собой, нас бы давно отбросили за Волгу.

Его племянник Бури неожиданно захохотал. Это прервало оцепенение, вызванное неслыханной дерзостью Гуюка. Зашептались ханы на белом войлоке, заворчали воеводы. И неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы вдруг Субедей-багатур резко не выкрикнул:

– Чингис слышит все!…

Сразу стало тихо. Бату выдержал вторую, не менее важную паузу, сказал негромко, но достаточно ясно и четко:

– Я сожалею о невоздержанности моих двоюродных братьев. Не меня оскорбила их неумная выходка – она оскорбила нашу доблесть и наши победы. Властью, врученной мне сыновьями великого Чингисхана, повелеваю моим неразумным братьям немедленно покинуть мою армию, вернуться к отцам своим и рассказать им, за что именно они изгнаны.

– Мы такие же внуки Чингиса, как ты, Бату, и ты не смеешь… – начал было Гуюк, но, увидев белые от гнева глаза Бату, замолчал, опустив голову.

Первым поспешно вышел Бури. Гуюк был потверже характером, но и ему не хотелось через день-другой погибнуть от удушья или яда. И, выждав приличествующее его достоинству время, он удалился следом за ближайшим другом. На победном пиру наступило тягостное молчание, поскольку все присутствующие отлично знали, что подобные ссоры между чингисидами добром никогда не кончаются.

На рассвете изгнанные царевичи выехали в Каракорум вместе со свитами и личной охраной. Из всех родственников их провожал только туповатый Орду, да и то потому, что так и не понял, что же произошло, и не одобрял гнева младшего брата. А проводив, заглянул в юрту Бату:

– Уехали.

Бату промолчал, лично наполнив кумысом чашу для старшего брата.

– Зачем обижать своих братьев?

– Знаешь, почему мы побеждаем, Орду?

– Потому что мы сильнее всех.

– Потому что наш великий дед завещал нам суровый порядок. Никто не имеет права перебивать командира. Никто не имеет права смеяться над нашими победами. Никто не имеет права пить кумыс, когда чаша его сотрапезника пуста!

Последние слова Бату выкрикнул, чтобы Орду запомнил хотя бы этот пример. Орду виновато ухмыльнулся, наполнил чашу Бату, и братья согласно сделали по глотку.

– Метла чисто выметает сор, но может ли вымести сор каждый прутик, из которого она связана? Русские княжества – прутики, не связанные в метлу. И каждый князь собственным прутиком пытается расчистить себе дорогу.

– Не говори так со мною, брат! – взмолился Орду. – Я не понимаю твоих слов, потому что никогда ничего не подметал.

– Меня заставил задуматься об этом злой город Козельск, – вздохнул Бату. – Но ты прав, каждому нужно говорить то, что он хотел бы услышать.

2

«Каждому следует говорить то, что он хотел бы услышать, – думал князь Ярослав, внимательно слушая полоцкого князя Брячислава. – Хозяин льстив без меры, верить ему нельзя, но мы нужны друг другу…»

Совершенно неожиданно для всех, а может быть, и для самого себя, Ярослав покинул Владимир, где так звонко стучали топоры. Его не оставляла мысль, что литовцы не просто возьмут Смоленск, но переманят его жителей на свою сторону, тяжким грузом повиснув на ногах Новгорода. Мысль была мучительной, потому что Александру такой груз был бы совсем ни к чему, а выход виделся один: навязать литовцам кого-то другого для дальнейших планов. Кого-то для них неожиданного и в то же время вполне подходящего, для чего необходимо было показать, что Смоленск он, великий князь Владимирский, им так просто не отдаст. И, три дня полюбовавшись ловкостью ново-обретенного сына, Ярослав поднял дружину и ринулся к Смоленску.

Впрочем, эту спасительную мысль он выдумал сам для себя, но тут же вцепился в нее как клещ. На самом-то деле все было куда проще: он бежал от собственного незаконного, так счастливо и так не вовремя свалившегося на него сына. Он хотел расстаться с ним, отправив его в Новгород, но сил таких в его душе не нашлось. А расстаться следовало, и он сам для себя придумал предлог, чтобы сбежать.

Такой стремительности литовцы, убежденные в бессилии Владимирского княжества, не ожидали. Ярослав легко уговорил смолян в необходимости совместных действий и столь же легко отбросил литовцев смоленскими же полками, поскольку всячески берег свои: помогло то, что полоцкий князь Брячи-слав вовремя предложил свою помощь исходя из каких– то личных побуждений. И сейчас на дружеской пирушке следовало выяснить, что у него на уме и почему вдруг он избрал союзником столь далекого от него владимирского князя.

– Господь благоволит истинным ревнителям веры православной. – Брячислав заливался соловьем, хотя выпито было немного. – Из племени твоего, великий князь, взял Он в чертоги свои лишь брата твоего князя Юрия, упокой, Господи, его душу, да сына Федора…

– Да, – не выдержав, вздохнул Ярослав. – И ме-ды, на свадьбу наваренные, ушли на помин души.

– Александр – сила твоя, Александр, великий князь! – засиял, залучился улыбками Брячислав. – Видел я его на Федоровых поминках: могучий муж растет. И ростом выше всех, и голосом мощнее, и красотой мужеской, и силой богатырской…

Говорил он что-то еще, но Ярослав уже не вслушивался. Улыбался в бороду, вовремя поддакивал, а сам думал: «Значит, Александр: на нем лиса застряла. За княжество боишься, радушный хозяин? Это понятно: Литва да немецкий орден на границах. Но что-то тут уж очень просто для такого льстеца…»

– Хоть и христиане мы, князь Ярослав, а древние обычаи грех забывать, – продолжал тем временем Брячислав. – Ты впервые великую честь мне оказал, дом мой посетив. А по дедовским заветам третью чашу почетному гостю хозяйка поднести должна, да только хворает она сильно. Дозволь дочери моей завет сей исполнить.

– Ты хозяин в доме своем, князь Брячислав.

Брячислав с достоинством кивнул головой и хлопнул в ладоши. Тотчас же распахнулась входная дверь, и пунцовая от волнения девочка лет четырнадцати торжественно вплыла в малую трапезную. Роста она была невеликого, но столь хороша и свежа, столь непосредственна и по-домашнему уютна, что сердце опытного женолюба невольно обволокло нежностью.

– Неоценимы сокровища дома твоего, князь Брячислав. – Ярослав, улыбаясь, любовался девочкой. – Как же зовут голубоглазую жемчужину сию?

Хозяин с ответом не торопился, давая гостю время вдосталь налюбоваться. Девочка смущалась, краснела, но руки ее, державшие поднос с кубком, до краев наполненным вином, ни разу не дрогнули.

– Пожалуй высокого гостя почетом дома моего, Александра.

Дочь шагнула к Ярославу, низко склонилась перед ним и протянула поднос, на который не пролилось ни капли из переполненного кубка. Ярослав подошел, поднял кубок:

– Пошли, Господь, счастье дому сему!

Выпил вино до дна, поставил пустой кубок на поднос и трижды поцеловал заалевшую девочку в пухлые губы. Александра еще раз низко поклонилась и вышла, как вошла, – плавно, торжественно и бесшумно.

– Хороша твоя Александра! – с чувством сказал Ярослав. – Видит Бог, хороша!

– И разумна, и дом в руках держать умеет, когда я в отъезде, – как бы между прочим, улыбаясь, дополнил Брячислав. – Грамоте добро обучена, знает литовский, польский и немецкий. А внуки какие будут, князь Ярослав!

– Да-а, – протянул гость, все еще пребывая в очаровании.

– Пресвятая Богородица при крещении имена назначает, – продолжал хозяин. – У тебя – Александр, у меня – Александра.

– Не просватал еще?

– Многие сватались, да не те многие. Не их поля ягодка, мною взращенная и мною выпестованная.

Красный товар – красному купцу. – Брячислав наполнил кубки. – Коли сойдемся да свадебку сыграем – через год внука нянчить будешь

– Добро бы она ему кубок поднесла.

– На свадьбе поднесет.

– Своенравен он.

– От такой и своенравные не отказываются.

Долго длился этот разговор, и в конце концов Ярослав не устоял. Ни по разуму, ни по сердцу, хотя по сердцу, пожалуй, больше, чем по разуму: окруженное хищными врагами и уже порядком обессиленное Полоцкое княжество было для его сына скорее утратой, чем приобретением. Но уж больно хороша была дочь Брячислава, а вино его – крепко и обильно

От такого собственного решения князь Ярослав впал в смятение, но смятение волнующе-радостное, а потому и пир их продолжался трое суток с небольшими перерывами на сон. То ли хозяин пил более осмотрительно, то ли Ярослав в смятении своем волнующем приглушил привычную осторожность, а только в конце концов вышли они на весьма тонкую беседу, начало которой Ярослав начисто забыл.

– Не захворала жена моя, князь Ярослав. Украли ее у меня, силой увезли, пока я тевтонов от границ отбивал.

– Кто?

– Слава Богу, дочку дворня спрятала…

– Кто посмел, спрашиваю?

– Слыхал я, он сейчас в Киев ушел. Может, в Каменце жена моя горючими слезами обливается?

– Да кто обидчик твой, князь Брячислав?

– Да князь Михаил Черниговский.

Неизвестно, что повлияло на князя Ярослава больше: то ли грядущее родство с князем Полоцким, то ли причиненное тому тяжкое оскорбление, то ли хмельной угар, то ли вдруг пробудившиеся в нем воспоминания о собственной бестолковой молодости, то ли все вместе взятое. А только сорвался он с места и с малой дружиной ринулся вдруг в неблизкое Черниговское княжество. И дошел-таки, на одном упрямстве дошел, даже протрезвев по дороге. Дошел, чудом каким-то избегнув встреч с многочисленными татарскими отрядами, разъездами и дозорами, расколошматил незначительную самооборону Каменца, захватил жену удравшего в Венгрию Михаила Черниговского, бояр ее и множество полона и потащил все это зачем-то в Полоцк. И на обратном пути опять умудрился нигде не столкнуться с татарами, которые подтягивались к Киеву.

Действовал великий князь Владимирский то ли в состоянии молодецкого азарта, более всего уповавшего на издревле знаменитый русский «авось», то ли в легком умопомрачении, поскольку не смог бы объяснить, ради чего он это делает, даже на Страшном Суде. А было это всего лишь обычным, хотя и несколько запоздалым проявлением дикой удельной княжеской воли – «что хочу, то и ворочу». Точнее, ее рецидивом, если вспомнить его вполне искреннюю боль, маету и смятение по возвращении в разоренный Владимир.

Опомнился он на подходе к рубежам Полоцкого княжества, когда от полоненного им солидного боярина узнал, что захваченная жена Михаила Черниговского приходится родной сестрой самому Даниилу Романовичу Галицкому, князю дерзкому и отважному, ссориться с которым было совсем не с руки. По счастью, и это миновало Ярослава очень скоро его войско, обремененное пленными и добычей, нагнал гонец самого Даниила с лаконичной письменной просьбой: «Отдай мне сестру». Князь Ярослав с огромным облегчением освободил жену Михаила Черниговского вместе с боярами и всей челядью, но награбленное и каменецких пленных не отдал, что, впрочем, было в обычае тех разбойных времен.

3

Все вроде было в обычае, а совесть княжеская на этот раз не находила себе места. Он не пытался ни спорить с нею, ни соглашаться, а просто отдал всю добычу будущему свояку, подтвердил сговор и чуть ли не в день возвращения выехал, не дав отдохнуть ни коням, ни дружине. Князя Брячислава восстановление чести чужими руками настолько обрадовало, что уговаривал он Ярослава остаться вяло и неинтересно, и великий Владимирский князь, до раздражения недовольный собой, отбыл из гостеприимного Полоцка. Сперва вроде бы домой, но на первом же перекрестке свернул к Новгороду.

Старший сын князь Александр Ярославич встретил его в одном поприще от города: его заставы и дозоры действовали четко даже в этой покойной земле. Обласкал, сопровождал стремя в стремя, все доложил и даже не ел с утра, чтобы разделить утреннюю трапезу с отцом.

– Кого изволишь пригласить, батюшка?

– Вдвоем, – буркнул Ярослав: его грызла совесть. Завтракали наедине в малой трапезной. Ярослав молчал и жевал скучно, но у сына было редкое чутье и столь же редкое дарование ждать, невозмутимо и непринужденно поддерживая разговор.

– Орден пока псковичей больше беспокоит, но я людей разослал, они мне все доносят. И о действиях, и о продвижениях, и даже о планах…

Ярослав слушал, ел и откровенно разглядывал сына. После предложения князя Брячислава и последующего сговора он впервые увидел сына мужем. Высоким, с широкими налитыми плечами, умным приветливым лицом. От него веяло мужественной силой и спокойной уверенностью, и Ярослав сейчас не просто любовался им, но и с горечью подумывал, а не поторопился ли он со сватовством. Но княжье слово было законом, взять назад его было невозможно, и он, терзаемый этим, неожиданно перебил Александра:

– Князя Брячислава Полоцкого знаешь?

– Как-то встречались.

– Дочь его видел?

– Не приходилось. А что?

– Просватал я тебя.

Александр молчал. Он на редкость умел владеть собой, однако новость выбила его из седла настолько, что подходящих слов не находилось.

– Подушка меж тобой и Литвой будет, – малоубедительно продолжал отец. – Да и тебе пора о моих внуках подумать, поди, уж быка кулаком на землю валишь.

– Быка валю, – скупо улыбнулся Александр. – Хороша ли невеста моя?

– Хороша! – оживился Ярослав. – Чудо как хороша.

– Надо бы поглядеть.

– Обычай не велит.

– Знаю. Я Андрея пошлю. У него на этот счет глаз острый.

– Андрей – брат твой, дело особое. – Ярослав подумал, вдруг подался вперед, перегнувшись через стол. – Помнишь, я тебе о Яруне рассказывал? Ну, который спас меня у Липицы? Объявился он. С сыном. И нужно его сына с Андреем на смотрины послать.

– Не родственник он нам, отец.

– Больше чем родственник! – Ярослав неожиданно повысил голос, но тут же спохватился: – Взгляд у него со стороны, понимаешь? И Яруну честь окажем.

– Как повелишь, батюшка

Ярославу не понравился не столько покорный, сколько спокойно-сдержанный ответ Александра. Если бы была у него какая-то на примете, он бы так себя не вел. Он бы либо взбунтовался, как, допустим, Андрей, либо заупрямился бы, как покойный Федор Нет, судя по тону, женитьба на ком бы то ни было была сейчас для него безразлична. Его мучили какие-то иные, далекие от женских утех мысли. Так вдруг показалось Ярославу, и он спросил:

– Не к месту я, похоже, со сватовством своим?

– Мне уже девятнадцать, батюшка, пересидел я в парнях Так что все вовремя. А вот душу свою настроить на свадьбу пока не могу, ты уж не серчай. Иным она занята, если по совести тебе сказать. Русь меж молотом и наковальней оказалась, и сплющат ее завтра в лепешку или добрый меч на нее откуют, это ведь не Божья – это наша забота.

– Твой Новгород татары не разоряли и, дай Бог, сюда и не пожалуют. А немцы… Ты да Псков – как-нибудь сдюжите.

– Русь для меня – не Новгород со Псковом и даже не земля Владимиро-Суздальская, отец. Русь – это все, все наследство прапрадеда моего Владимира Мономаха. А над нею тевтонские мечи с запада да татарские сабли с востока. Почему мой дядя великий князь Юрий битву на Сити бесславно проиграл и там же голову сложил?

– Татар было – несметное число…

– Не надо, отец. Такое объяснение не для князей, а для моей голытьбы да для твоих смердов, а нам правде надобно в лицо смотреть, глаз не отворачивая. Мы за них отвечаем, а не они за нас, и спросится с нас на Страшном-то Суде. С нас, батюшка. Так ответь мне, князю Великого Новгорода, своему старшему сыну, почему татары прошли сквозь земли суздальские, рязанские, северские, черниговские, как стрела сквозь простыню?

Князь Ярослав надолго задумался. Хмурил брови, крутил поседевшей головой, страдая и маясь, потому что не решался. Потом вздохнул, перекрестился, сказал угрюмо:

– Я свою дружину не отдал брату своему, когда он силы собирал для решающей битвы на Сити. Уж как он просил меня, про то я сам на Страшном Суде отвечу. А потому не отдал, что две вещи раньше его понял. Первое, что Батый в наших землях не задержится, другая у него цель. И второе, что битву Юрий не выиграет, только людей зря положит. И прав оказался, потому что так и случилось. И по-иному случиться не могло.

– Почему?

– А я тебе, Александр, задумал монгола одного в советники передать, – неожиданно хитро улыбнулся Ярослав. – Он ко мне пришел вместе с Яруном, со своими поссорившись. Крещение святое принял, воин опытный и человек разумный. Вот ты у него и спросишь, только знай, что с норовом он.

– А я и сам с норовом! – рассмеялся Александр. – Спасибо, батюшка, за такого советника, он мне сейчас больше любой невесты нужен. Куда как больше!…

– Так посылать на смотрины Андрея вместе со Сбыславом?

– С каким еще Сбыславом?

– Сыном Яруна. Я говорил тебе.

– Стоит ли какого-то Сбыслава в дела наши семейные посвящать? – с плохо скрытым неудовольствием спросил Александр.

– Стоит, – помолчав, очень серьезно сказал Ярослав и вздохнул: – Когда-нибудь я тебе все объясню. Обещаю. А пока на слово отцу поверь.

– Значит, так тому и быть, – сказал Александр. – Может, и вправду чужие глаза зорче смотрят.

4

На том они тогда и расстались, и Александр поспешил уйти, сославшись на то, что отцу надо отдохнуть с дороги, а ему – заняться неотложными делами. Но никаких неотложных дел у него не было, а была тоскливая боль, которую приходилось скрывать, а сил на это уже не хватало. Эта боль сжала его сердце при первом упоминании о сватовстве, потому что Александр был влюблен. Влюблен впервые в жизни, и так, как влюбляются в девятнадцать лет. И чтобы объяснить свое внезапное смятение, затеял разговор государственный, отлично понимая, что иного отец просто не поддержит и даже не поймет. А влюбился он в сестру своего друга детства, а ныне дружинника Гаврилы.

Гаврила был на редкость силен и крепок, не по возрасту сдержан и солиден, отчего все приближенные молодого князя называли его только по имени и отчеству: Гаврилой Олексичем. Он с детства был главным советником Александра, хотя официально таковым числиться по молодости не мог. Но молодость проходит, а редкое спокойствие, разумность и уменье взвешивать слова и поступки дарованы были Олексичу от рождения, поэтому он всегда выглядел старше и опытнее всех друзей детства, окружавших Александра. И сестра его Марфуша обладала не столько красотой, сколько фамильной рассудительностью, спокойствием и редким даром угадывать заботы Александра задолго до того, как они его посещали. Вот почему, едва расставшись с отцом, новгородский князь сразу же укрылся в своих личных покоях и приказал найти Гаврилу Олексича.

– Сказали, что срочно звал меня, князь Александр?

– Садись.

Гаврила сел, а князь продолжал ходить. Метаться, как тотчас же определил Гаврила и стал размышлять, что могло послужить причиной такого волнения всегда очень сдержанного и спокойного друга детства. Он верно связал этот всплеск с внезапным появлением великого князя Ярослава, их разговором наедине и теперь ждал, что из этого разговора сочтет нужным поведать Александр.

– Отец жениться велит.

– Пора уж.

– А Марфуша как же? Ведь люблю я ее, Олексич! Гаврила осторожно вздохнул. Он тоже любил свою сестру, считал себя ответственным за нее, берег и холил, но – не уберег. Свадеб отцы, а уж тем более князья, не отменяли, дело считалось решенным после сговора, а отсюда следовало, что Марфуша удержит при себе новгородского князя в лучшем случае только до рождения законного ребенка от законной жены.

– Ты – Рюрикович, Ярославич. Тебе о потомстве думать надобно, а не о любви. А Марфуше я сам все объясню, так оно проще будет.

– Ссадили меня с горячего коня на полном скаку, – горько усмехнулся Александр. – И кто же ссадил – родной отец, Олексич.

– Так не прыгай в это седло сызнова, – очень серьезно сказал Гаврила. – Ни себя, ни ее боле мучить не след.

– Знаю!… – вдруг с отцовским бешенством выкрикнул всегда сдержанный Александр,-но спохватился, замолчал. Сказал сухо: – В Полоцк с дарами от меня ты поедешь вместе с Андреем и каким-то там Сбыславом. Отец мне этого Сбыслава честь, что в те времена ценилось едва ли не дороже спасения жизни.

5

То были времена не только пустячных обид, глупых ссор и кровавых поисков правды, но и пока еще не поколебленного двоеверия. Христианство еще не проникло в сельские глубинки, жалось к городам да княжеским усадьбам, а деревня спокойно обходилась без него, продолжая жить, как жила веками. Маломощная Церковь, не рискуя заниматься широким миссионерством, отыгрывалась в городах, авторитетом своим всячески мешая выдвижению язычников на должностные места, сколь бы эти язычники ни были умны, самобытны и талантливы. Крещение резко облегчало карьеру, а потому многие и крестились отнюдь не по убеждению, а ради собственной выгоды, и людям с развитым ощущением собственного достоинства дороги наверх оказывались плотно перекрытыми церковными властями. Такова была простейшая, но весьма неумная мера понуждения к принятию христианства, к которой Церковь прибегала для пополнения рядов своих верных сторонников. На этой почве возникали частые недоразумения, споры и ссоры, а поскольку за ножи тогда хватались с той же легкостью, что и в наши дни, кровавых столкновений хватало, и побежденные бежали туда, куда не рисковал заглядывать никакой враг на Руси, – в ее нехоженые и немереные леса.

В таком лесу, притихшем и мрачном, и случилась с великим князем Ярославом обидная неприятность, о которой он никому не рассказывал и не любил вспоминать. Он возвращался во Владимир без охраны, только со слугою да двумя гриднями, когда из густого подлеска выпрыгнул вдруг плечистый парень с гривой нечесаных волос и увесистой дубиной в руках. Замахнулся этой дубиной, испугав вставшего на дыбы коня, и Ярослав от неожиданности чудом не вылетел из седла.

– Божьи дома строишь, а народ в ямах живет!… – орал парень, размахивая дубиной. – С голоду пухнем, с голоду, а ты у своего Христа собственные грехи замаливаешь!… Посчитаюсь я с тобой, князь, дай срок, посчитаюсь! Кирдяшом меня зовут, запомни!…

И исчез в кустах столь же неожиданно, сколь и появился. Воплей его князь Ярослав нисколько не испугался, но обиделся, долго досадовал и никому ничего не сказал про внезапное столкновение с каким-то там Кирдяшом.

Где– то в таких местах и состоялась первая встреча Сбыслава с княжичем Андреем. Княжич перекусывал в дороге, ожидая неведомого спутника, когда прискакала четверка всадников, а впереди нее -богато одетый дружинник. Сбыслав увидел князя еще издалека, спешился заранее и подошел, остановившись в трех шагах.

– Меня зовут Сбыславом, – сказал он, поклонившись. – Здравствуй, княжич Андрей.

– Узнаю жеребца. – Андрей и не глянул на нарядного дружинника. – Отец знает, что ты его украл?

– Великий князь Ярослав подарил мне его, когда убедился, что конь меня узнает.

Сбыслав щелкнул пальцами, и жеребец тотчас же подошел к нему, ласково ткнув мордой в плечо.

– А что это за веревка к седлу приторочена? – не унимался княжич.

– У каждого свое оружие.

– Веревкой отбиваться будешь? – засмеялся Андрей. – Послал мне батюшка защитничка!

Десяток охранников и княжеские слуги громко расхохотались. Сбыслав понял, что этим князь Андрей определил его роль и место, но промолчал.

– Ладно, в путь пора. – Андрей легко вскочил с попоны, бросил Сбыславу через плечо: – Твое место-в тыловой стороже.

Сбыслав учтиво поклонился: старшим здесь был княжич, и ему принадлежало право решать, кого он видит в молодом отцовском дружиннике – то ли начальника личной охраны, то ли сотоварища в пути, то ли полноправного члена свадебного посольства.

Все определилось в обед. Решив не обострять отношений, Сбыслав старательно исполнял обязанности начальника тыловой охраны, следуя за князем Андреем, его дружинниками и челядью на предписанном татарами расстоянии двойного полета стрелы. Поступал он так не только потому, что этот разрыв был самым разумным, а просто по незнанию русских воинских обычаев, которые предусматривали зрительную связь при всех условиях. Поэтому когда Андрею вздумалось повелеть остановиться для обеда и последующего послеобеденного отдыха на опушке, он выехал из леса с известным запозданием. Княжич уже лежал на попоне, дружинники успели расседлать коней, а челядь разжигала костер.

– Загнал ты отцовского жеребца! – с неудовольствием сказал Андрей. – Погоди, не расседлывай, я прыть его проверю.

– Он еще своенравен, княжич, и слушается только меня, – осторожно предупредил Сбыслав.

– Я тоже своенравен! – Андрей вскочил с попоны, ловко взлетел в седло. – Подай повод.

– Княжич Андрей, конь недостаточно объезжен…

– Я сказал, дай поводья!

Вырвал повод, поднял жеребца на дыбы и с силой огрел его доброй плетью из сыромятного ремня. От незнакомой боли конь сделал дикий скачок и сразу пошел бешеным карьером. Напрасно Андрей рвал его рот удилами, изо всех сил натягивал узду: аргамак, озверев, не чувствовал ни всадника, ни боли, то вдруг становясь на дыбы, то взбрыкивая, то с силой поддавая крупом. Княжич уже потерял поводья, уже не управлял жеребцом, а просто держался за все, за что только мог уцепиться, лишь бы не оказаться на земле на глазах собственных дружинников.

И все растерялись, с разинутыми ртами глядя на взбесившегося коня, который – вот-вот еще мгновение! – должен был сбросить на землю порядком растерявшегося княжича. Сбыслав опомнился первым просто потому, что ожидал подобного. Вскочил на ближайшего неоседланного коня, резко свистнул. Знакомый свист на миг остановил чалого, но Сбыславу этого оказалось достаточно: он умел справиться с любой лошадью, а потому заставил ту, незнакомую, что была под ним, с такой силой рвануться вперед, что настиг жеребца, на скаку прыгнул ему на шею и повис, поджав ноги. Аргамак попытался было встать на дыбы, но сил на это не хватило, и он со злости больно куснул хозяина за плечо. Сбыслав подхватил поводья и спрыгнул на землю, крепко взяв под уздцы разгневанно всхрапывающего жеребца.

– Успокой его, княжич, – он подал поводья Андрею. – Пусть шагом пройдется.

И, не оглядываясь, пошел к своим. Велел им расседлать коней, развести костер, готовить обед.

– А ты – ловок, – сказали за спиной. Сбыслав оглянулся. Перед ним верхом на взмыленном аргамаке сидел княжич Андрей.

– А ты – смел, – улыбнулся Сбыслав. Андрей спешился:

– Эй, кто-нибудь, выводите коня. Дружинник принял повод, повел чалого шагом в сторону от костра, людей и лошадей.

– Пойдем на мою попону, – сказал Андрей, все еще избегая смотреть Сбыславу в глаза. – Она помягче.

Обедали они вдвоем. Говорили о лошадях, о способах их выездки, княжич поражался уменью Сбыслава цепко держаться на коне без седла.

– Татары да бродники только так коней и объезжают, – объяснил Сбыслав. – Так быстрее, конь сразу тело человеческое чувствует, силу его. Меня монгол воспитывал, отцов побратим.

– Слыхал я, монголы да татары добро из лука стреляют.

– Это кто как обучится, только стреляют они по-другому. – Сбыслав обернулся, крикнул через плечо: – Принесите-ка лук да колчан со стрелами!

Это была проверка, и сердце его чуть сжалось Но лук доставили без промедления, а Андрей спросил, загоревшись:

– По-татарски стрелять умеешь?

Вместо ответа Сбыслав встал, спросил дружинника, что протягивал колчан и лук:

– Сухое дерево видишь?

– Далековато будет.

– Ты уж постарайся.

Дружинник поднял лук, наложил стрелу, прицелился, отпустил тетиву, и стрела, с шорохом пронзив воздух, сбила кору дальнего сухого дерева.

– Хорошо! – с удовлетворением заметил Андрей. Сбыслав взял лук, не прицеливаясь, вскинул его, одновременно натягивая тетиву, но не правой рукой, в которой была зажата стрела, а левой, которой держал лук И стрела точно вонзилась в ствол.

– Не прицелившись? – ахнул княжич.

– Я целился, когда поднимал лук, – сказал Сбыслав. – Татары натягивают тетиву луком, а не сгибают лук тетивой. Вот тогда и ищут цель, потому что глаз уже лежит на стреле. Получается точнее, а главное, быстрее.

– Научишь. – Андрей, улыбаясь, погрозил пальцем. – Всем их воинским премудростям научишь. Ну что, в дорогу пора? Ты рядом со мной, Сбыслав, вдвоем ехать веселее.

Дальше они ехали рядом, ели вдвоем и спали на одной попоне. Чогдар был прав: главное было – удивить, а Сбыславу удалось сделать это дважды за один обед.

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

Гаврила Олексич ожидал их в одном поприще от Полоцка, как и было оговорено. Андрей горячо представил Сбыслава, Олексич отнесся к нему с видимым уважением, но въезжать в Полоцк было поздно, и княжич предложил легкую дружескую пирушку. Гаврила Олексич с этим согласился, послал вперед гонца, чтобы уведомить князя Брячислава, и сказал новому знакомцу:

– Может, подстрелишь чего? Дичи здесь много, а время к вечеру клонится.

Настороженный Сбыслав и в этом уловил проверку, усмехнулся, выразил полную готовность, но от лука отказался:

– Для дела монгольский лук нужен, но без дичины не останемся.

Выехали втроем, прихватив двух дружинников. Андрей был недоволен, ворчал.

– Коней гонять будем, а они и так устали.

Коней берегли, ехали шагом по опушкам да перелескам, выслав для разведки дружинников. Гаврила Олексич мягко расспрашивал Сбыслава, кто да как обучал его татарской стрельбе, но в отличие от княжича выразил опасение, что так просто лучников не переучишь.

– Руки с детства приучают. Да и лук у них другой, и стрелы другие, сам говорил.

Подскакал один из дружинников, высланных на поиск зверья.

– В березняке – олениха с олененком.

– Гаврила Олексич, разреши одному попробовать, – взмолился Сбыслав. – Свежатиной угощу.

– Пробуй, – усмехнулся Олексич.

– Заедешь с напарником с наветренной стороны и тихо, без шума вытеснишь олениху из березняка на поляну, – наказал Гаврила дружиннику.

Тот умчался выполнять приказание, а Сбыслав, отцепив от седла аркан, старательно сложил его ровными кольцами и зажал в правой руке.

– Ждите за кустами на опушке. Дай Бог, чтоб повезло.

Густым ельником объехав поляну, Сбыслав прикинул, где может появиться олениха с олененком, укрылся в зарослях и стал ждать, все время оглаживая чалого, чтобы тот не вздумал заржать. С выбранного места просматривался кусок березовой рощи, и он терпеливо ждал, когда там появятся звери.

Дружинники верно поняли задачу: не кричали, не гнали оленей, ехали шагом, спокойно разговаривая. Насторожившаяся, но совсем не испугавшаяся олениха, услышав посторонний шум, беззвучно и неспешно повела своего олененка из березнячка к поляне, чтобы, оглядевшись, перебежать в безопасное место.

Сбыслав заметил оленей на опушке рощи. Подобрался, изготовился, насторожил жеребца и резко отдал ему повод, как только добыча вышла из березняка на поляну Дорога в рощу оленям была отрезана, и олениха метнулась вперед, намереваясь пересечь поляну Но и олененок сдерживал ее бег, и аргамак мчался наметом, и Сбыславу не нужно было догонять зверей, а лишь сблизиться с ними на удобное для броска расстояние. И, почувствовав это расстояние, он встал на стременах, раскрутил над головою аркан и ловко метнул его вперед. И как только петля упала на шею олененку, резко рванул аркан на себя, левой рукой сдерживая коня. Олененок упал, забился, но Сбыслав на скаку с седла прыгнул на него и полоснул по горлу острым поясным ножом.

– Разделывайте, – сказал он подскакавшим дружинникам, смотал аркан, вскочил в седло и на крупной рыси подъехал к наблюдавшим за незнакомой охотой товарищам.

– Молодец, – улыбнулся Олексич. – Первый раз степную охоту вижу. Ловко.

Потом они сидели у костра, ели нежную, чуть поджаренную на угольях оленину и говорили об охоте. Собственно, разговор вели Андрей да Сбыслав, азартно перебивая друг друга, а Олексич, слушая их, удивлялся странному сходству двух совершенно посторонних молодых людей. Не внешнему, а скорее внутреннему. И поймал себя на мысли, что Сбыслав хочет и, когда нужно, умеет понравиться, но мысль эта была для него почему-то неприятной.

На следующее утро они приехали в Полоцк, где были встречены с почетом и почти родственным вниманием. После доброго разговора с тремя официальными представителями жениха Брячислав устроил большой пир, выкатив бочку вина для челяди. Однако Александры на пиру не оказалось, а появилась она лишь в самом конце в окружении трех злющих бабок от сглазу. Они поговорили с нею около часа (в основном говорил Гаврила Олексич, Андрей таращил хмельные глаза, а Сбыслав предпочитал улыбаться да помалкивать) и пришли к единодушному выводу, что невеста весьма красива, умна, добра и улыбчива. И с этим общим впечатлением и отбыли в Новгород на третий день. Неблизкая дорога, попутные охоты и вечерние беседы у костра еще более сблизили всех троих, а на подъезде к великому городу порывистый княжич предложил Сбыславу:

– Старшим дружинником пойдешь ко мне? Воеводой сделаю и боярство пожалую.

Ответить Сбыслав не успел. Успел только покраснеть да обрадоваться до сердцебиения.

– Нет уж, князь Андрей, хоть и лестно твое предложение, – усмехнулся Гаврила Олексич. – Александру, как старшему, первое слово принадлежит, и я ему это посоветую. Да и батюшка твой, как мне известно, того же хочет.

Александру было обо всем доложено, но не хором, а каждым по отдельности: хоровых докладов князь не любил. О чем говорили княжич и Гаврила, Сбыслав не знал, потому что был принят третьим, но свое мнение о невесте у него имелось.

– Что хороша невеста твоя, как цвет весенний, тебе, князь Александр, уже сказали. А я добавлю только, что умна она, добронравна и очень к себе располагает.

– Беру тебя в свою дружину, – сказал Александр. – А воеводой и уж тем паче боярином моим стать, то только от тебя зависит.

И неожиданно одобряюще улыбнулся.

2

О дне свадьбы условились быстро, но о месте ее договориться оказалось труднее. Брячислав не без оснований настаивал, чтобы торжество это отмечено было в Полоцке, на родине невесты, но Александра этот выбор никак устроить не мог.

– Мне не в Полоцке княжить, а в Новгороде. А новгородцы – люди обидчивые.

– А не там и не там, – разрешил спор Ярослав. – Венчайся в Торопце, а свадебный пир закати в Новгороде. И все будут довольны, даже Брячислав. Подуется да и отойдет.

Так и сделали, и в Новгород князь Александр въехал с законной женой Александрой, когда там к пиру готовились. Но еще до пира пожелал принять благословение новгородского владыки Спиридона, после чего нашел время с ним уединиться.

– Мудро поступил, князь, – сказал владыка, – И не столь потому, что новгородцев не обидел, сколько потому, что новости у меня неутешительные. Папа Римский Григорий Девятый буллу шведам направил. Дорогонько та булла мне стала, однако точную копию имею. В булле сей Папа жалует шведам льготы франкских крестоносцев, если они оружно выступят против финнов и Господина Великого Новгорода.

– Финны отцу моему великому князю Ярославу крест целовали на верность.

– Отец твой великий князь Ярослав две тысячи только одних пленных вырезать приказал. По-твоему, финны забыли сие?

– Забыть такое невозможно, владыка, однако финны шведов очень не любят.

– О любви ты с молодой женой поговори, князь. Поговори да на север поглядывай. Зимой они вряд ли выступят, собраться не поспеют, но готовиться все одно придется.

– Запад меня куда больше сейчас тревожит, чем север, – сказал Александр. – На западе враг погрознее.

– И Полоцку угрожает, – усмехнулся владыка. – Смотри, князь, тебе решать, где грозы грозят.

Об этой тайной беседе Александр поведал только отцу. Ярослав расспросил Александра сначала о смотринах, выведал, что Сбыслав всем пришелся по душе, а уж потом и об опасениях владыки Спиридона.

– О граде своем святой отец душой болеет, как и должно архипастырю, – сказал он, внимательно выслушав сына. – Но ты прав– шведы зимой не полезут, а финны без драки свою землю не отдают. Конечно, из-за моего греха некоторые и переметнутся, но не там у тебя чирей зреет, не там, Александр. Глаз с запада не спускай и ни одного ратника оттуда не снимай, враг там пострашнее северного. Крестник у меня в Ижорской земле, Пелгусием звать, а во святом крещении Филиппом. Передам ему, чтобы к тебе прибыл, прими с честью, старейшина он ижорский. Расскажи ему все, что мне рассказал, и попроси за рубежами присматривать. Пелгусий – человек надежный, верь ему. А сам на ливонцев во все глаза гляди и во все уши слушай.

Новгород устроил своему князю великий пир. Гуляли в Ярославовом дворище, во всех концах и на всех площадях не без драк, конечно, но весело и шумно, от всей души. Будто предчувствовали, что подходит пора тяжких испытаний и что многим из них не судьба дождаться второго такого же веселого пира.

А на третий день развеселья, бубнов, дудок да плясок примчался гонец из Владимира на взмыленном коне.

– Грамота тебе, великий князь!

Ярослав принял грамоту, сдвинул брови: мало радостей они в те времена приносили. А развернув, заулыбался вдруг, стащил с пальца перстень, бросил его в серебряный кубок, лично налил вина и протянул гонцу:

– Прими за добрые вести!

– Что, батюшка? – спросила сидевшая слева от него Александра.

– Что?… – ошалело переспросил Ярослав. – Родные мои, друзья дорогие, народ Господина Великого Новгорода, сын у меня родился! Выпьем во здравие его и супруги моей Федосьи Игоревны!

Осушил до дна поданный кем-то кубок, расцеловался с богоданной дочерью Александрой, сказал, улыбаясь растерянно и счастливо:

– Сыновья на меня посыпались, будто яблоки с яблони!…

3

Через сутки пир начал угасать, как угасает пожар. Не вдруг, не разом, а поначалу разбившись на очаги, потом – на приятельства да товарищества и только после этого тлея где-то на родственно-семейном уровне. При этом, естественно, поднимался чад, вспоминались старые обиды и счеты, что в драчливом Новгороде легко переходило в потасовки. Тут-то и начали подсчитывать убытки, и жених был неприятно удивлен, когда столь развесело-гостеприимный Новгород предъявил ему счет, который выставил сам посадник, при этом, правда, щедро сбросив подарки.

– Денежки счет любят, князь Александр.

– Жмоты, – сказал Александр отцу, повелев тем не менее рассчитаться без торгов.

– На том и стоят, – усмехнулся Ярослав. – У них каждое лыко – в новые лапти, потому-то в сапогах и ходят.

Он спешил к жене, но отъезд отложил до утра, чтобы посидеть по-семейному. Хотел было пригласить Сбыслава с Яруном, но не решился, и за столом собрались сыновья да новая родня. Но родственная беседа длилась недолго, поскольку доложили, что к ним сильно рвется странник из Ливонии.

– Зови, – распорядился Ярослав.

– Чудной он какой-то, великий князь.

– И чудного послушаем.

Позвали, и в трапезную ввалился громоздкий старик в отрепьях с грозно горящими очами.

– Сладко едите да горько пьете! – заорал он с порога, потрясая кривым указательным пальцем с огромным желтым ногтем. – А братьям вашим гвозди в лбы загоняют, а сестер ваших на глазах отцов с матерями распинают, а отцов ваших…

– Выйди, Александра, – сказал Ярослав. – Кто забивает, кто распинает, говори толком, пока за дверь не выбросили.

Княжич Василий, младший брат Александра, усадил странника, велел накормить. Но старец от хмельного отказался, налегал на скоромное и ворчал:

– Забыли вы своих за рубежами, врагам на ис-топтание бросили. О своих животах печетесь, а те животы и не в счет вам? А я своими очами семь распинаний видел, семерых мучеников, гвоздями ко кресту прибитыми, и очи мои не померкли, а огнем зажглись неистовым. Почему же я не ослеп, когда муки сии зрел? Потому что вознесения ждал!

– Кощунствуешь, старик, – строго сказал князь Брячислав.

– Кощунствую?… За веру православную несчастные смерть на кресте приняли, лютую смерть, а куда же Христос с Матерью своею смотрели? Этого бы и дьявол не вытерпел, слезами бы умылся, а они глаза отвели. Перекрещивают Русь, а кто перекрещиваться не желает, того – на крест! На крест!

– Лютуют ливонские рыцари? – спросил Ярослав.

– Лица зри, а не рыцари! – заорал вдруг старик. – Отродье дьявольское с запада грядет, и шеломы у них с рогами. И пощады нет, и Бога нет, и вас, князья русские, тоже нет, потому как земли ваши на себя отбирают!

– Татары у нас на хвосте, слыхал, поди? – негромко спросил Александр.

– Нету правды, – горько вздохнул старик. – Нигде нету правды Ни в Боге, ни в дьяволе, ни на небе, ни на земле, ни в вас, князья русские. Видать, ушла она в иные страны-государства за грехи наши тяжкие…

С трудом его выставили, накормив и переодев. А беседа больше не клеилась, сидели молча.

– Да, этот враг страшнее татарского, – вздохнул Александр. – Куда как пострашнее.

Князья Северо-Восточной Руси внимательно следили за медленным, но неуклонным проникновением крестоносцев в Прибалтику. Им было известно, что весной тридцать седьмого года в папской резиденции близ Рима было достигнуто соглашение об объединении ордена меченосцев Ливонии, залившего кровью земли латов, ливов и уже вторгшегося в Эстонию, с Тевтонским орденом, свершившим то же самое в землях прусов и куршей. Объединение существенно усилило их и поставило под опеку папской курии, выдавшей индульгенцию про запас под будущие земли и будущие поборы. Знали и о самой индульгенции, открыто называвшей православную Русь страной еретиков и безбожников. Знали и о способах порабощения покоренных народов, на землях которых в обязательном порядке возводились замки как опорные пункты военной, церковной и хозяйственной деятельности. Литва еще сохраняла независимость благодаря сильной центральной власти, но таковой не было ни у латов, ни у ливов, ни у эстов. Если бы не злосчастная ли-пицкая резня, не бездарно проигранная битва на Калке, не кровавый рейд Батыя, Русь никогда не допустила бы орден к своим границам, но «если бы» – всегда горький вздох сожаления, а не суровая действительность.

– Так я пришлю Пелгусия, – сказал Ярослав, прощаясь.

С ним уезжали все родичи, даже Брячислав. И Александр никого не упрашивал задержаться, и дела были серьезными, и жена молодой. Проводил дорогих гостей на одно поприще, как положено, но по возвращении поехал не к супруге, а к новым пестунам и советникам, прибывшим на свадьбу вместе с князем Ярославом. Их встретили с почетом, несмотря на свадебные хлопоты, выделили небольшую усадьбу рядом с княжескими хоромами, дворовых, челядь, охрану, добрых коней в конюшне и скотину для прокорма. Сбыслав поселился с ними, но нес службу под рукой Гаврилы Олексича, а потому дома бывал редко.

– Как устроились?

– Прими благодарность нашу, князь, – сказал Ярун. – Может, отобедаешь с нами?

– И отобедаю, и кубок подниму, и побеседуем. Пока готовили угощение, Александр рассказывал о новостях, что сгустились как на севере, так и на западе, и даже о посещении неистового старца. Тут пригласили в трапезную, и беседа продолжилась уже за обедом.

– С новосельем вас, дядьки мои и советники, – улыбнулся Александр, поднимая кубок. – Люди вы опытные, воины знатные, думцы мудрые, а время и вам и мне дорого. Так что не обессудьте, с дела начну. – Осушил кубок, разгладил кудрявую, старательно подстриженную бородку, спросил вдруг: – Скажи, Чогдар, что на моем месте сделал бы сейчас учитель твой Субедей-багатур?

– Врага надо бить по частям, – подумав, неторопливо ответил Чогдар. – Неожиданно и малыми силами. Твоя сила – внезапность, а будет ли такая у шведов, если они прорвутся к твоим границам?

– Насколько я знаю от отца, шведы в тех краях давненько не появлялись.

– Чингисхан создал особый корпус для выявления тайных лазутчиков. Он следил за купцами, путниками, неизвестными бродягами задолго до того, как войско начинало готовиться к походу.

– То – великий хан, а я всего лишь приглашенный на княжение военный предводитель, – сказал Александр. – И это – Новгород, в котором целый конец занимают иностранные купцы, а добрая треть новгородцев их поддерживает.

– Тем более такой корпус тебе необходим, – сказал Ярун.

– У меня лишь малая дружина, на которую я могу рассчитывать, дядька Ярун. И любая вербовка сразу станет известной.

– Во-первых, вербовать можно и тайно, – сказал Чогдар. – А во-вторых, сама твоя дружина.

– Их знают в Новгороде поименно.

– Сбыслава не знают, – заметил Ярун. – Пусть Олексич поручит это ему. Сбыслав умен и осторожен…

– Ну, когда ему надо, он умеет удивлять, забывая об осторожности, – улыбнулся Александр. – И удивлять умеет, и понравиться умеет, мне Олексич рассказывал.

– Так это же и хорошо, – заметил Чогдар. – Удивление привлекает людей, а уменье понравиться закрепляет привлекательность. Сбыслав – отменный охотник, нас кормил на Дону. Владеет арканом, как степняк, луком, как татарин, а монгольский лук и стрелы я ему сделаю.

– Подумай, Александр, – сказал Ярун. – Мы должны о шведах знать все, а они о нас – ничего.

– Или неправду, – заметил Чогдар. – Неправда, в которую поверил враг, – половина успеха.

Александр промолчал и молчал до конца застолья, но друзья не расстраивались, понимая, что князь думает, взвешивая все «за» и «против» В конце концов за ним лежало последнее слово, которое всегда было очень весомым.

4

Последнее слово так и не прозвучало во время обеда, но советники нимало не расстроились, понимая, что зерно посеяно и рано или поздно проклюнется. В конце концов в этом и заключалась их служба: сеять зерна для урожая, который собирали не они.

Александр не утаил от Гаврилы Олексича разговора с назначенными отцом пестунами и советниками. Олексичу понравилась идея позаимствовать у монголов опыт тайной разведки, да и к предложению поручить Сбыславу главную роль он отнесся одобрительно:

– Умеет и улыбаться, и помалкивать. Среди чужих всю жизнь прожил, такое не забывается. Только ты, князь, сам с ним поговори. Больно уж поручение ответственное да не очень почетное.

Сбыслав воспринял поручение без восторга, но и без неудовольствия. Сказал, что понимает важность, но опыта не имеет и что неплохо бы собраться всем посвященным для обсуждения не столько того, что надо, сколько того, как надо. С этим Александр согласился и, найдя благовидный предлог, собрал всю заинтересованную пятерку.

– Как? – спросил Ярун, когда выяснил цель тайного совещания. – Думали мы об этом с андой и на том сошлись, что так, чтоб комар носа не подточил.

– На торг Сбыслава не определишь, купцы враз поймут, с кем дело имеют, – сказал Гаврила. – Охота – лучше всего. И удовольствие знатное, и азарт всех равняет, и языки развязываются. Может, князь Александр, тебе Сбыслава ловчим определить?

– Сие преждевременно, – вздохнул Александр. – И должность эта родовитости требует, и помнит Новгород, что ты, Олексич, из Полоцка вместе со Сбысла-вом вернулся.

– Вот в Полоцке и поискать, – сказал молчавший доселе Чогдар. – На пиру князь Брячислав со мной говорил, а рядом с ним был какой-то Яков.

– То Яков Полочанин, родственник князя Брячи-слава, – подтвердил Александр. – Его тесть при дочери оставил, супруге моей Александре.

– То и знатно, – подхватил Ярун – Новгородцы его не знают, а родовитости для чина ему не занимать

– И Сбыслав при нем – вроде друга-советника, – заметил Александр – Что ж, попробовать можно.

– Сперва человека надо попробовать, – заметил Чогдар. – Умеет ли он язык за зубами держать.

– Это непременно проверим, – оживился Гаврила. – Яков – парень холостой, и высокий чин ему в молодецкой компании праздновать. Вот туда мы со Сбыславом и напросимся: Сбыслав к гостям присмотрится, а я – к хозяину. Каков во хмелю, каков в трезвости, каков с похмелья. Коль пьян да умен – два угодья в нем!

Через день после этого разговора князь Александр официально назначил Якова Полочанина своим ловчим, а неофициально посоветовал ему во всем полагаться на Сбыслава, поменьше говорить да побольше слушать. И уже на первом дружеском пиру, куда Гаврила Олексич зазвал видную новгородскую молодежь, Сбыслав быстро сошелся с самым известным в городе драчуном и забиякой Мишей Прушанином.

– Тут не мечи, а калиты на поясе носят, – презрительно говорил Миша, опрокинув пару кубков доброго вина. – Слава Богу, татары у Игнатьева креста остановились, а то бы бояре наши на позор без боя город сдали. Сам – сын боярский, отца и приятелей его вдосталь наслушался и в городскую дружину ушел. По мне добрый меч да удаль дороже весов да прибыли, хоть отец и грозится наследства лишить. Плевать мне на его богатства, я с татарами посчитаться должен.

– Где ж ты их найдешь, Миша? – улыбнулся Сбыслав. – Татары там, где конские табуны пасти можно, им трава нужна, а не земля. А вот немцы, слышал я, как раз до земли охочи. Говорят, уж в псковские земли заглядывают и к новгородским подошли. Конечно, торговые люди поболе об этом знают, им немцы препятствий не чинят.

– Спорят много, когда и до крика. Одни говорят, что, мол, захиреет Великий Новгород без заморской торговли, другие – что Святую Софию на позор немцам отдать все одно что мать родную из дома выгнать, третьи – что меж двух огней мы, и из двух зол придется рано или поздно меньшее выбирать.

– А сам как думаешь?

– Немцы, какие ни есть, но – христиане. А татары – язычники поганые. Что ж тут думать?

– Жил я среди этих язычников. Жадны, грубы, спесью надуты, грабить горазды и нас за людей не считают.

– Вот!

– Только ни земли, ни веры нашей не трогают. У них закон строгий: чужих богов не обижать. Да и в Новгород они не полезут, далеко слишком. А до немцев – рукой подать.

Миша тогда отмолчался, перевел разговор на другую тему, а через несколько дней новый княжеский ловчий устроил охоту. К тому времени Чогдар соорудил монгольский лук – длиннее русского и тугой до невозможности. Даже богатыри вроде Гаврилы Олек-сича и Миши с трудом сгибали его, но – русским способом, тетивой, а не левой рукой, и стрелы их летели пока что мимо цели. Вот тут-то Сбыслав и блеснул мастерством, вызвав не только удивление, но и огромное уважение. А когда показал свое уменье пользоваться арканом, чего совершенно не знали новгородцы, слава лучшего охотника сразу закрепилась за ним. Из никому не известного дружинника князя Александра он вдруг стал человеком видным и авторитетным, и теперь уж каждому лестно было поговорить с ним.

Так сложилась охотничья компания, попасть в которую хотелось многим. И Александр, и посадник щедро выдавали разрешения на охоту в своих угодьях, особенно если к этой охоте желали примкнуть разного рода почет'ные гости, в том числе и иностранные, часто посещавшие Новгород по торговым делам.

Сбыслав передавал все затеянные или услышанные им разговоры слово в слово Гавриле Олексичу. Память была отменной, но главное заключалось в том, что Сбыслав не считал себя вправе самому решать, что достойно размышлений и княжьих ушей, а что – нет. Право это принадлежало его начальнику, с детских лет имевшему прямой доступ к Александру в любое время. Олексич был человеком весьма осмотрительным, а потому стал приглашать Сбыслава к себе домой, где и выслушивал его доклады без опасения, что их услышит кто-либо другой. Однажды это совпало с обедом, и Гаврила, выслушав подчиненного, пригласил его к столу:

– Сестра моя, Марфуша. Матушка наша у старшей сестры проживает, ну а меня Марфуша обихаживает. Жаль, что с тобой охотиться не может, хорошим была бы помощником.

– Помощником? – спросил Сбыслав, с трудом отрывая взгляд от задумчивого, трагически строгого лица девушки.

– Ты говорил, что вчера беседу на немецком языке слышал да не понял ни слова. А Марфуша немецкому обучена.

– Я три языка знаю, могу и четвертый выучить, – сказал Сбыслав и тут же пожалел, что сказал, потому что начал краснеть.

– А что? – оживился Олексич. – Дело полезное. Может, поможешь нам, сестра?

– Попробую, – тихо сказала девушка.

5

– Крещеный чудин тебя спрашивает, князь, – доложил любимый слуга Александра Ратмир. – Именем Филипп. Говорит, что великий князь Ярослав велел…

– Зови, – оживился князь. – Закусить в малой трапезной накрой.

Вошел ижорский старейшина Филипп-Пелгу-сий – рослый, степенный, немолодой. Молча перекрестился на образ в углу, молча отдал поклон.

– Здравствуй, Филипп. Или Пелгусий? Как лучше называть?

– Лучше Пелгусием. С детства привык

– Не застыл в дороге?

– Медвежья шуба и старые кости согреет.

– А старый мед и того пуще!

Ратмйр был ловок, быстр и исполнителен, и разговор князь продолжил уже за трапезой. Подняв первый кубок за отцова крестника, сразу же перешел к делу:

– Что о шведах слыхать?

– Сунулись было к финнам, да в снегах завязли, это знаю точно. Среди финнов смущение, кое-кто и в шведскую сторону поглядывает, известия точные. Думаю, как море вскроется, кораблями пойдут. Это бы проверить нехудо, князь Александр.

Через несколько дней предположения Пелгусия нашли косвенные подтверждения. Рижский купец на охотничьей пирушке похвастался выгодным подряд-ком:

– Канаты в Стокгольм поставить подрядился.

– Стало быть, прав Пелгусий, – вздохнул князь, когда Гаврила Олексич доложил ему о подслушанном Сбыславом разговоре. – Могут и к нам летом пожаловать.

– Значит, готовиться надо, князь Александр.

– Отец запретил с западной границы силы снимать. А готовиться, конечно, надо. Коней кормить получше, выездки делать, брони и оружие проверить. Вот ты этим и займись, Олексич, а я с дядьками потолкую.

Потолковал. Советники кое-что уточнили, подумали. Потом Ярун сказал:

– Насчет того, что с запада войска снимать нельзя, великий князь верно сказал. И немцы обрадуются, и шведы будут знать. Своими силами отбиваться придется. Много ли их у тебя?

– Дружина моя да новгородская городская. Ею Миша командует. Но небольшая она.

– Вели этому Мише добровольцев набрать. Не скупись, лучше у отца денег займи.

– Денег я у владыки возьму. После победы он их с бояр стребует.

– Молодец, что в победу до битвы веришь! – улыбнулся Ярун.

– Приблизить ее этот… Пелгусий может помочь, – сказал Чогдар. – Пусть заранее слушок пустит, что сильно ты его обидел.

– Он – отцовский крестник.

– А ты у него дочь совратил, – очень серьезно продолжал Чогдар. – Пусть он об этом шведам поплачется.

Александр хмуро молчал, не соглашаясь. И Ярун призадумался, сурово сдвинув брови.

– Обман противника – не обман, а военная хитрость, – вздохнул Чогдар, поняв их внутреннее несогласие. – Пелгусию станут доверять, и ты о шведах многое узнаешь. А узнав, своих людей сбережешь

– Только без дочерей, – твердо сказал Александр. – Слух в голенище не спрячешь, а я недавно свадьбу сыграл.

– Придумаем что-нибудь, – усмехнулся Чогдар. – Это ведь я так, для примера. Но шведов надо обмануть. Надо, чтоб они в Пелгусия поверили, в стан свой пускали. Тогда и победа придет.

Александр долго не соглашался. Было в нем рыцарское представление о чести, почерпнутое из сочинений Плутарха, которого он читал запоем еще в детстве, основанное на молодости, которую еще не пережил, несмотря на самостоятельность, властность, ответственность и женитьбу Он избрал своим примером Александра Великого, восхищался им, стремился ему подражать, выискивая в его подвигах только благородство и как-то мимо пропуская все, что не укладывалось в созданный образ, даже убийство Македонским собственного молочного брата Кли-та, не говоря уж о беспощадности к поверженным. Но довод Чогдара о сбережении его воинов, его ровесников, которых он знал поименно, перевесил. Именно этот довод победил в нем наивное чувство личной чести, породив представление о чести полководца, в первую очередь отвечающего за судьбу родины и жизнь подвластных ему людей.

– Ваша правда.

Через несколько дней он отправил к Пелгусию Гаврилу Олексича, ясно объяснив ему, чего он должен добиться. Гаврила провел разговор с ижорским старейшиной с присущим ему тактом и настойчивостью, хотя и путь, и переговоры потребовали времени. Сбыславу докладывать оказалось некому, но обучение языку он не прерывал, а Олексич этому не препятствовал.

У каждого человека наступает период могучего стремления любить, и Сбыслав не миновал его. Отрочество и юность он провел в положении изгоя, поскольку оказался вне общин как бродников, так и татар, с девушками знакомиться ему запрещалось, и единственное возрастное стремление переросло в жажду, в тяготившую его самоцель. Марфуша оказалась первой девушкой, с которой ему довелось не только сидеть за столом, но и разговаривать, сердце было распахнуто настежь, и он влюбился впервые в жизни. И испытывал невероятное счастье и подъем, несмотря на то что объект его любви был по-прежнему отрешен и задумчив. Он просто не замечал этого, считая, что виноват сам, что пока еще не заслужил ее внимания, но не терзался, поскольку не знал, что Марфуша переживает горький период крушения собственной любви.

Гаврила Олексич вернулся уже весной, в самую распутицу, но с добрыми вестями. Пелгусий быстро понял, чего от него хотят, мысль одобрил и сам нашел предлог для обиды помимо дочери, которой, к слову сказать, у него и не было. Слухи следовало распускать заранее, чтоб стали привычными, но при этом возникало одно неудобство: он лишался возможности лично связываться с князем Александром. Но и это неудобство было в конце концов разрешено:

– Я тебе, Олексич, бересту с сыном пришлю, коли надобность возникнет.

Надобность появилась в самом начале лета: берестяной свиток доставил Олексичу младший сын ижор-ского старейшины.

«Разреши сон мой, друже. Привиделось мне, будто стою я на берегу озера Нево и вижу судно, а в судне том – князья святые Борис да Глеб в одеждах червленых. Тревожит меня видение сие».

– Что на словах передать велено?

– Отец ждет встречи.

– Где?

– Я укажу.

Выезд на встречу обставили, как выезд на охоту. • Кроме Якова Полочанина и Сбыслава взяли Ратмира да Савку из младшей дружины, а в охотниках числились сам Александр, Ярун и Чогдар. Гавриле Олексичу князь поручил сделать смотр городской дружины Миши Прушанина, уже пополненной добровольцами, а деньги на вооружение дал владыка Спиридон по личной просьбе князя Александра.

Свидание с Пелгусием состоялось в глухом лесу, куда провел всадников сын старейшины. В тесной охотничьей избушке с трудом разместились четверо старших. Молодежь несла охрану, а Ратмир хлопотал у костра с ужином.

– Что шведы пожаловали, из бересты твоей понял, – сказал князь, обняв отцовского крестника. – Много ли пожаловало?

– Изрядно, и еще ждут, потому и от берега не отходят. Командует зять короля ярл Биргер. Принял он меня, тобою обиженного, обещал заступничество, а просил проводников.

– Кони на берегу?

– На берегу, князь. Пасутся.

– Дозоры сильные?

– Сторожи держат только по Ижоре. По берегам сторожей нет.

– Вот тут-то у них и дырка, – сказал Ярун.

– Тут кто раньше поспеет, – вздохнул Александр. – Мы из Новгорода или помощь из Швеции.

– Когда обедают? – вдруг спросил Чогдар.

– В одиннадцать.

– Много едят?

– Изрядно, сам с ними ел. Набить живот любят.

– Проголодался, дядька Чогдар? – улыбнулся Александр. – Сейчас Ратмир нас на славу угостит, он это умеет.

– Я определил время твоей атаки, князь, – сказал Чогдар. – Двенадцать часов, когда животы набьют. А своим воинам ни ужинать, ни тем паче завтракать не давай, пусть голодными дерутся. Самый сладкий пир – пир победы.

А вскоре после возвращения в Новгород пожаловал посол от ярла Биргера с гордым ультиматумом:

– Я в твоей земле – если можешь, обороняйся!

– В Новгороде все решают посадник, Совет господ, владыка и вече, посол, – спокойно ответил Александр – На это нужно две недели. Если хочешь, жди здесь, если хочешь, жди там.

– Мы будем ждать две недели.

– Проводить с честью.

– Напрасно ты отпустил его, князь Александр, – с неудовольствием сказал присутствовавший на беседе посадник. – Новгород послов не отпускает.

– А я – отпускаю. Посол – человек подневольный, он передал только то, что ему велено передать

– Он выведает все о наших силах.

– Каких? – улыбнулся Александр. – В Новгороде моя младшая дружина да новгородская вольница. Он увидит их и доложит Биргеру, что Новгород к битве не готов

А когда недовольный посадник ушел, сказал Олек-сичу.

– Передай Мише, чтоб этой же ночью начал сплавлять свою дружину по Волхову. Через двое суток выступим и мы.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1

Вечером того же дня князь собрал военный совет. Кроме старших дружинников, Яруна и Чогдара, на нем присутствовал и командир городской пешей дружины Миша Прушанин. Он первым доложил, что его войско уже погрузилось на судна и ждет лишь команды к отплытию.

– Греби день и ночь, – сказал Александр. – На подходе тебя встретит Пелгусий и скрытно обведет вокруг шведского лагеря. Наступать будешь по берегу и отрежешь шведов от кораблей. Выбери мужиков покрепче да посноровистей, пусть сходни порубят

– Понял, князь Александр

– Кони, – напомнил Ярун

– Да, кони – Александр скользнул взглядом по лавкам, где сидели дружинники. – Сбыслав, пойдешь с Мишей. В бой не ввязывайся, пока коней не уведешь.

– Я их до боя уведу, князь Александр, – улыбнулся Сбыслав. – Дозволишь идти?

– Ступайте

– Позволь Сбыславу совет дать, князь, – сказал Чогдар. – Зааркань жеребца, который табун водит, вскочи на него и не жалей плети. За ним остальные пойдут. Это первое. А второе – тебе пеши сражаться

Возьми мой топорик, ты им лучше, чем мечом, владеешь.

– Спасибо, дядя Чогдар. Пошли, Миша?

– С Богом! – напутствовал Александр. Сбыслав и Миша низко поклонились и вышли.

Князь вздохнул.

– Младшей дружине наступать вдоль берега навстречу новгородцам, а поведет ее Гаврила Олексич. Не давайте шведам опомниться и отрезайте их от судов. Я ударю по центру, как только вы крутую кашу заварите. Что скажете, дядьки мои?

– Все быстрота решит, – сказал Ярун. – Шведов раз в пять больше, чем всех сил в твоей руке.

– Монгольские полководцы в битвах не участвуют не потому, что смерти боятся, а потому, что в бою битва не видна, – предостерег Чогдар. – Дозволь нам с андой за нею понаблюдать.

– Нет, – решительно сказал Александр. – Вы мне здесь нужны, в ворота немцы ломятся. А магистр посерьезнее королевского зятя Биргера, без доброй разведки в бой не полезет. Вот вы и подумайте, как мне с их разведкой бороться.

Советом все остались довольны, поскольку были еще очень молоды, бесстрашны и жаждали славы А Сбыслав был просто счастлив, потому что получил личное и очень ответственное поручение от самого князя Александра. И лишь одно омрачало его настроение: отплыв в ночь вместе с Мишей Прушанином, он так и не попрощался с Марфушей, которая после третьего урока начала уже неуверенно улыбаться.

2

Миша распределил гребцов в четыре смены, плыли без остановок, спали сидя и ели всухомятку, чтобы как можно быстрее поспеть к Неве. Несмотря на молодость и неопытность, Миша прекрасно понимал, что весь план князя Александра построен на быстроте и внезапности, а потому не жалел сил. Однако он не забывал и об охранении, и по обоим берегам скрытно шли дозоры. Впрочем, надобность в них вскоре отпала: Пелгусий, зная о его тайном продвижении, выслал навстречу своих наблюдателей под начальством сына.

– Шведы о вас и ведать не ведают, – сказал он. – Посол слух привез, что в Новгороде паника началась.

– А задержи мы этого посла, все бы наоборот было, – сказал Сбыслав Мише Прушанину. – Князь Александр наперед все продумал.

– Недаром в шахматы любит играть, – усмехнулся Миша.

На каторжной этой гонке выиграли сутки. Миша велел хорошо спрятать суда и отдыхать, а сам вместе со Сбыславом отправился на тайную встречу с Пелгу-сием.

– В следующую ночь обведу вокруг их застав, – сказал Пелгусий. – Место укрытое, но костер разводить нельзя. Выставь, Миша, сторожи и жди двенадцати часов. Только есть никому не давай. Завтра день святого князя Владимира, я шведам пир обещал. Пусть обожрутся.

– Где кони? – спросил Сбыслав.

– Сын покажет. Есть скрытные подходы.

– Охрана большая?

– Трое финнов, остальные – мои, – усмехнулся Пелгусий. – Финнов уберут, когда ты скажешь.

– Что же мне, кричать, что ли?

– Зачем? Финны сына моего знают, он к ним подойдет, их и повяжут без хлопот.

– Значит, утром. Если раньше времени табун угнать, шведы всполошатся и от пира откажутся.

В ночь сын ижорского старейшины удачно провел новгородскую дружину к месту, откуда им надлежало атаковать. Миша выслал усиленные сторожи, остальным строго-настрого запретил есть, но посоветовал поспать перед боем. А в утреннем тумане сын Пелгу-сия вместе со Сбыславом подобрались к мирно пасущемуся табуну и залегли в кустах.

Табун был невелик – видно, шведы не всех коней свели на сушу. Присмотревшись, Сбыслав легко выделил косматого жеребца, по-хозяйски покусывавшего других лошадей и часто вскидывавшего голову, осматриваясь.

– Чуткий вожак, – сказал Сбыслав, сняв с пояса аркан. – Может увести табун к стану, если что почует. Сделаем так. Иди к пастухам, заведи разговор, но финнов бери, когда я жеребца заарканю. Не раньше. И смотри, чтоб не заорал кто.

– Не заорут.

– Разверни финнов лицом к солнцу, чтобы меня не заметили. А как увидишь, что жеребец на аркане, вяжи их сразу.

– Понял. И пошел.

Юноша кустами обошел лощинку, чтобы солнце светило ему в спину, и, уже не скрываясь, направился к пастухам, гревшимся у догорающего костра. Они встали ему навстречу, что-то говорили, незаметно окружив финнов. Все пока складывалось удачно, и Сбыслав, пригнувшись, скользнул в самую гущу табуна. Недовольно пофыркивая, кони уступали ему дорогу, а вожак настороженно поднял голову. Этого было достаточно для того, чтобы Сбыслав раскрутил аркан и метнул его на вздернутую шею жеребца. Петля упала точно, вожак негодующе заржал, встал на дыбы и рванулся вперед. Сбыслав ожидал, что не удержит первого рывка, но, падая, все время выбирал аркан, натягивая его изо всех сил. Жеребец оказался упрямым, вдосталь потаскал по лугу, однако аркан делался все короче и короче. Шею стягивало все сильнее, и он в конце концов остановился. Сбыслав вскочил на ноги, с силой рванул ремень на себя, пригибая лошадиную голову к земле, а подобравшись поближе, одним махом взлетел на спину жеребца. Жеребец забился, пытаясь встать на дыбы, но дыхания не хватило, и он, хрипя, помчался туда, куда направил его Сбыслав, используя аркан как уздечку. И весь табун, развернувшись, тут же помчался следом за вожаком.

К тому времени финнов уже повязали, и пастухи побежали следом за уходящими лошадьми. Сбыслав проскакал с версту, добрался до лесной опушки, почувствовав, что окончательно измотал жеребца, и, спрыгнув на землю, привязал конец аркана к дереву. Взмыленный конь тяжело поводил боками, но Сбыслав тут же ослабил ему петлю и успокоил, похлопывая по мокрой шее. Жеребец поднял голову, призывно заржал, и кони остановились, окружив его полукольцом.

Подбежали пастухи. Сбыслав велел приглядывать за табуном, ни в коем случае не отвязывая вожака. А сыну ижорского старейшины сказал:

– К новгородцам веди кратчайшей дорогой. А то еще без меня в битву ввяжутся.

Он порядком устал в этом поединке с косматым жеребцом, но был доволен, что исполнил и повеление князя, и совет Чогдара. Все сложилось удачно, и сейчас ему больше всего хотелось добраться до боевого топорика, владеть которым Ярун со своим побратимом научили его еще в детстве.

По молодости лет никто из новгородцев не спал. Сидели кучками, тихо переговариваясь, а Миша не отрывал глаз от песчаного круга с палкой посередине.

– Помотал меня жеребец, – сказал Сбыслав.

– Отдохни. Тень до черточки дойдет, и мы пойдем. Лучников я уже выслал, они и начнут, пока мы разворачиваться будем.

Сбыслав лег на спину, раскинув руки. Чогдар еще в детстве научил его отдыхать, мысленно расслабляя мышцы от ступней до пальцев рук, и ему хватало четверти часа, чтобы полностью восстановить дыхание и вновь ощутить силу во всем теле

– Пора, – сказал Миша, вскочив. – Новгородцы, с нами Бог и Святая София!

3

– Новгородцы пошли! – еще издали закричал дозорный.

– С Богом! – Гаврила Олексич вскочил в седло, выхватил меч, поймав сверкающим лезвием полуденное солнце 15 июля 1240 года. – За землю Русскую!…

Шведы, распустив пояса и ослабив застежки броней, еще сидели у костров, когда посыпались первые новгородские стрелы Воинами они были опытными, появление лучников паники не внесло, но все внимание их обратилось сейчас против врага видимого. И они развернулись против него, подставляя спины конному удару младшей княжеской дружины.

Так началась эта полуденная битва, которой суждено было стать образцом двух одновременных фланговых ударов на все времена средневековых войн.

Миша Прушанин, несмотря на захватывающую ярость боя, ни на миг не забывал о главной задаче: оттеснить шведов от кораблей и порубить сходни Отобранные им заранее крепкие и умелые мужики, следуя за спинами сражающихся товарищей, крушили сходни топорами, сталкивая обломки в воду. Сбыслав дрался рядом с новгородским вождем, ловко орудуя боевым топориком, против которого шведы, непривычные к такому оружию, ничего не могли поделать своими тяжелыми мечами.

Как ни велика была внезапность двух одновременных ударов, шведы в панику не ударились Умело перестроившись на два фронта, они сдержали натиск пеших новгородцев, но с дружиной Олексича им этого сделать не удалось. Однако отступали они медленно, с уцелевших судов уже сбегала на берег подмога, Александр со старшей дружиной что-то задерживался с ударом, и Гаврила понял, что наступление рискует захлебнуться и надо решаться на действия неожиданные.

– Савка, целься на шатер Биргера' – крикнул он – Ребята, держите середину, а десятка – за мной!.

Во главе десятки он стал смещаться к берегу, чтобы помочь новгородцам и отрезать шведов от судов со своей стороны Дружина начала ломать собственный фронт, разделяясь на три части, что заставило шведов в свою очередь расколоться на отдельные отряды. Неизвестно, как бы это повлияло на ход дальнейшей битвы, если бы не грозный топот сотен конских копыт.

Из– за береговой гряды на боевом галопе вылетела княжеская дружина. Впереди мчался Александр в развевающемся за плечами алом княжеском плаще. Слева, отстав на полкорпуса, скакал Яков Поло-чанин, справа -преданный Ратмир. Эта тройка врубилась в центр битвы подобно клину, мгновенно расстроив кое-как организованную оборону шведов и влив новые силы в чуть притормозившие атакующие фланги.

И здесь впервые появился зять шведского короля ярл Биргер. Он вышел из шатра в полном боевом снаряжении, спокойно, без торопливости сел в седло тут же подведенного жеребца и опустил забрало Странно, но звон опущенного забрала расслышали многие, потому что битва как бы замерла при его появлении.

– Мне ярла Биргера!…

Голос князя Александра все летописи отмечают особо, а здесь он прогремел подобно трубе, перекрыв лязг оружия и крики продолжавших бой новгородцев. Вероятно, Биргер тоже что-то сказал, потому что его личная охрана, подобранная из рослых, сильных я очень опытных воинов, послушно раздвинулась, образуя коридор между двумя.полководцами.

Слуга подал Биргеру копье, но, взвесив его на руке, ярл бросил копье на землю и вытащил из ножен длинный рыцарский меч. И Александр тут же вернул свое копье Ратмиру, но не потому, что оно пришлось не по руке, а исходя из неписаных законов рыцарских поединков, обязывающих соперников сражаться однотипным оружием. И выхватил меч. Свой, славянский, заведомо короче рыцарского.

Они послали коней с места в карьер одновременно. Расстояние было невелико, и в голове князя билась одна мысль: рыцарский меч. «Отдать первый удар, – лихорадочно думал он – Отбить его щитом, непременно щитом. И не рубить, а ткнуть мечом в щель забрала. Только бы попасть, попасть…»

Ярл продержал своего коня перед сближением, видимо, надеясь, что противник проскочит мимо, подставив незащищенную спину. Он был опытным воином и давно отработал этот прием еще на рыцарских поединках Но генязь зорко следил не только за Бирге-ром, но и за его жеребцом и, увидев, как вдруг резко пригнулась его морда, тут же рванул поводья, подняв собственного коня на дыбы. Для ярла это было неожиданностью, что и позволило Александру не только осадить коня, но и бросить поводья, потому что для боя ему нужны были обе руки.

Эта маленькая заминка не дала Биргеру возможности сообразить, что ему сознательно отдают первый удар. Конь его тоже был отлично выезжен, больше слушаясь шенкелей, чем поводьев, и Биргер нанес свой удар двумя руками. Таким ударом можно было бы разрубить человека до пояса, но Александр не только был очень силен. Он с детских лет обучался рубке и на мечах, и на саблях, и пешим, и конным, а потому чуть наклонил щит, встречая удар. За такие приемы расплачивались вывернутой кистью, но князь знал, на что он идет. Тяжелый рыцарский меч скользнул по поверхности щита, не ожидавший этого Биргер раскрылся, и Александр прямым выпадом вонзил острие своего меча туда, куда и намеревался: в щель между шлемом и забралом. Ярл выронил меч, упал на круп жеребца, и опытный конь тут же умчал его к своим.

Только тогда князь почувствовал острую боль в запястье левой руки Но, превозмогая ее, победно потряс мечом и выкрикнул:

– Бить до победы!…

Могучий торжествующий рев был ему ответом. И рев этот исходил из русских глоток шведы уже поняли, что битва проиграна.

– Не давай бежать!… – кричал Гаврила Олексич, стремясь пробиться к шведскому кораблю.

Он видел, что телохранители несут по сходням раненого Биргера. Сумел пробиться, въехал на сходни, но конь не принял шаткой основы под ногами. Заметался, затанцевал, мешая рубке, и рослые стражники, не рискуя связываться с Гаврилой, просто столкнули его вместе с конем в воду. Однако он удержался в седле, заставил коня подняться на берег и вновь ринулся к судну самого ярла. Но пока пробивался, судно успело отвалить.

А Савка добрался-таки до златоверхого шатра Биргера. Спешился, ворвался внутрь, зарубив то ли слугу, то ли охранника, и топором подрубил центральный столб. Шатер рухнул, вызвав восторженные крики русских и долгожданную панику в шведских рядах.

Князь Александр больше не принимал участия в битве. Не только потому, что болели растянутые сухожилия левой руки, но главным образом потому, что дело уже было сделано. Он сидел на холме, с которого хорошо была видна вся затихающая битва, отплывающие уцелевшие корабли, мечущиеся по берегу шведы. Ратмир откуда-то притащил воды, делал князю примочки. Это снижало боль, но рука распухала на глазах.

– Ратмир, шведы к князю рвутся!…

Голос Якова Полочанина раздался где-то совсем близко. Ратмир, сунув Александру меч, помог князю подняться и без раздумья бросился на призыв Полочанина.

Это была последняя отчаянная атака не поддавшихся общей панике старых опытных воинов. Ее отбили легко и быстро, потеряв при этом всего одного человека. Ратмира. Любимого слугу князя Александра. Тогда ему об этом не сказали, но он понял, потому что его рукой занялся вернувшийся из боя Яков.

К закату битва кончилась. Шведов частью перебили, частью загнали в воду, где им осталось только утонуть. Усталая тишина опустилась на кровавое поприще, и тогда Александр спросил, не глянув:

– Ратмира нашли?

– Я его в приметное место отнес.

Князь замолчал. Ныла рука, тупая усталость сковала тело, но больше всего ныла душа. Тоскливой, ни на миг не отпускающей болью. Возвращались друзья – усталые, счастливые, шумные, – но, увидев замкнутое суровое лицо Александра, сразу замолкали. Последним подошел Пелгусий:

– С великой победой тебя, Александр Ярославич. Особо великой, потому что наших всего двадцать погибло, а шведов – несчетно. Прикажешь пир готовить? У меня много чего припасено, в победе твоей не сомневался.

– Русские на крови не пируют, – сурово сказал Александр.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1

Новгород встречал победителей колокольным звоном. Ликующие толпы горожан высыпали на площади и улицы, восторженные крики заглушали все иные шумы и разговоры, и девушки кидали цветы под ноги княжьего жеребца

У Софийского собора Александр спешился, стремительно взбежал на паперть.

– С победой тебя, Господин Великий Новгород! – Голос его перекрыл колокольный звон, который тотчас же и умолк. – С победой тебя, народ новгородский! Но дозволь сначала возблагодарить Господа нашего Иисуса Христа, преклонить колена пред заступницей нашей Святой Софией да отстоять панихиду по всем павшим на поле брани!

– Возблагодарим Господа и низко поклонимся удальцам, коих взял Он к себе, дабы служили Престолу Его так, как служили Великому Новгороду и князю Александру, нарекаемому отныне и во веки веков славным прозвищем Невского! – торжественно возвестил владыко.

Вечером посадник давал пир для победителей, приказав выкатить на площади бочки хмельного для простого люда. В Грановитой палате Новгородского детинца пировали победители, городские и духовные власти, боярство да представители людей именитых. После первых заздравных кубков, сопровождаемых криками «Слава!», после воодушевленно пропетой хвалы князю Александру Невскому торжественная часть пира была исчерпана, возник шум, смех, отдельные беседы, и князь решил сказать, что тревожило его, еще до того, как пирующие перепьются.

– Мужеством простых воев одержана победа на Неве-реке, но победа над ярлом Биргером совсем не означает победы над королевством Шведским. Великий Новгород – кусок лакомый, от таких не отказываются и после того, как обожглись. И если на западе стоит Псков и иные крепости, то север наш ничем не прикрыт. А на юге – татары, чудом не ворвавшиеся в новгородские пределы. Значит, надо строить добрые опоры на севере. Надо думать о завтрашнем дне, о безопасности внуков своих и о могуществе Новгорода. Это стоит денег, больших денег, и вы, господа Великого Новгорода, должны их дать. И не подаянием, кому сколько не жалко, а налогом на имущество каждого.

Княжеская речь была выслушана со вниманием и в тишине, но тишина эта стала мертвой, как только Александр замолчал. И зависла над пирующими столами.

– Дадут они, как же, – громко сказал Миша Пру-шанин. – Для них калита куда как родины дороже.

– А ты, Мишка, хоть полгривны заработал? – ехидно спросили с дальнего стола.

– Миша славу вечную заработал, – громко сказал Гаврила Олексич. – И слава его потяжелыпе всех ваших гривен, вместе взятых.

– Ты чужие гривны не считай.

– Не с руки нам с Западом ссориться…

– Новгород нашим богатством стоит и стоять будет.

– Верно! Откупимся, коль чего не так сойдется… Шум нарастал, в нем уже глохли отдельные слова, голоса крепчали, но Александр молчал, темнея лицом. И сидел, уронив на стол могучие руки, кулаком валившие наземь быка.

– А куда казна Биргера подевалась? Неужто поверим, будто он без нее приходил.

– Вот ты, князь Невский, на нее крепости и строй…

Александр резко выпрямился, отшвырнул кресло. Обвел столы суровым взглядом, и шум сразу стих.

– Если Совет господ не изыщет денег на строительство укреплений, я отъеду из Господина Великого Новгорода!

И быстро вышел из Грановитой палаты.

2

Успокоился князь только к ночи. Ходил по палатам, распугивая челядь, и только Александра решалась к нему подступиться:

– Отдохни, не терзай себя.

– А ты чего за мной, как тень, бродишь? В тягостях ведь, о младенце подумай.

– Ты пока мой младенец. Ложись, я тебе песенку спою…

Наконец князь послушался. Лег, и Александра прилегла рядом. Ласкала, тихо пела колыбельную, и Невский под утро задремал.

А утром, еще до трапезы, пришли Ярун и Чогдар. Так и не уснувшей Александре осторожно доложили о них, и к ранним посетителям вышла она, запретив будить мужа. Гости низко поклонились, и Ярун сказал:

– Здравствуй, княгинюшка. Знаем, что не ко времени, но сердце не на месте. Как он-то? Уснул хоть немного?

– К рассвету только и задремал. Садитесь, гости дорогие. Не завтракали, поди? Сейчас распоряжусь.

Княгиня вышла, а гости сели. Тишина стояла, будто челядь по-мышиному по всем переходам перебегала. А потом вдруг раздались хозяйские шаги, и в палату вошел Александр.

– Здравствуй, князь Александр Ярославич Невский, – торжественно сказал Ярун. – Разбудили мы тебя все-таки.

– Мономах завещал с солнцем вставать. Чем пир кончился?

– Не знаем, мы все вслед за тобой ушли.

– Миша Прушанин половину бояр переколотил, – усмехнулся Чогдар. – А Васька Буслай – вторую половину. Повязать пришлось да в поруб сунуть за буйство.

– Олексич вытащит, – улыбнулся Невский. – Хотел сегодня же к отцу ехать, чтобы о битве рассказать: он такие рассказы любит. Да не могу после вчерашнего. Дожать боярство надо, деньги из них выдавить! Придется вам во Владимир поспешать, дядьки мои.

Вошла княгиня Александра. Склонилась в легком поклоне:

– Прошу к столу, гости дорогие.

Ярун с Чогдаром выехали через два дня. В битве они не участвовали, но поскольку были людьми ответственными, то старательно расспросили всех, в том числе и отпущенного на свободу Мишу. А Новгород гудел то ли с перепою, то ли прослышав, что боярство умудрилось обидеть на пиру победителя шведов. Гудел, но пока еще не дрался.

Выехали после полуденного сна, когда спала жара. От охраны, а тем паче от слуг отказались, хотя князь советовал не пренебрегать высоким своим положением.

– Мы – воины, Ярославич. Сами управимся.

Управились. Но не так просто, как рассчитывали.

Переночевали в роще на попонах, положив под головы седла. Встали с зарею, перекусили, заседлали коней и сразу же тронулись в путь, поспешая к великому князю. И еще до обеда быстро и как-то очень бесшумно были окружены татарским отрядом в два десятка всадников.

– За меч не хватайся, – тихо сказал Чогдар. – Говорить буду я.

Говорил он спокойно и коротко, а кончилось тем, что им пришлось ехать совсем в иную сторону в татарском окружении. Правда, держались татары вежливо, хоть и настороженно, но сути это не меняло.

– Говорят, что без разрешения начальника отпустить не могут, – пояснил Чогдар.

Ярун промолчал. Он полностью доверял своему побратиму, понимая, что в создавшемся положении Чогдару удобнее вести переговоры, но был встревожен. В конце концов не выдержал:

– Неужто набег?

– Сказали, что посланы переписывать мужское население.

– Опять ясак?

– Хуже. Для пополнения армии.

Наконец прибыли на берег реки, где горели костры, паслись расседланные кони и стояла юрта. Воины, сидевшие у костров, особого внимания на них не обратили, а доставивший их командир разъезда, спешившись, прошел в юрту А они продолжали сидеть в седлах, пока из юрты не появился все тот же командир и что-то крикнул.

– В юрту зовет, – сказал Чогдар, спешиваясь.

Прошли в юрту. Сидевший в ней худощавый татарин чиновничьего вида строго нахмурился и что-то сказал. Командир разъезда, сложив на груди руки, что-то виновато забормотал, и тут вдруг Чогдар, отстранив его, шагнул к чиновнику, закричав гневно и грозно. Чиновник мгновенно вскочил, виновато залопотал, кланяясь в пояс. Чогдар указал ему место у порога, чиновник тотчас же просеменил туда, а Чогдар спокойно уселся на его войлок.

– Садись рядом, анда. Он посмел сказать мне, монголу, что я должен встать перед ним на колени.

Все сразу же прояснилось, Чогдар и Ярун вдруг сделались высокочтимыми почетными гостями. Им, кланяясь в пояс, подносил кумыс сам тощий чиновник, а его воины уже разделывали барашка.

– Он прибыл переписывать всех мужчин, годных для войны, – сказал Чогдар. – Это плохо, потому что призванных бросают в наступление, первыми.

– Надо доложить об этом князю Ярославу.

– Надо соблюдать обычаи, – важно сказал Чогдар. – Они устраивают пир в нашу честь.

Пировали три дня: степные обычаи были строгими, и Чогдар не мог их нарушить. На пиру он рассказывал о великой победе Новгородского князя Александра Невского, воины громко кричали: «Урр!…» – и потрясали саблями в честь победителя шведов.

На четвертый день выехали в сопровождении почетного эскорта. Ехали медленно, потому что обеды превращались в обильное угощение, и Чогдар воспринимал это как должное, не желая нарушать устоявшихся обычаев Впрочем, вполне возможно, что он вел бы себя по-иному, если бы знал, что нарочный, высланный чиновником еще в день их появления, мчится в ставку Бату-хана, нахлестывая коня.

3

Великий князь Ярослав уже знал о Невской победе и был счастлив. Он встречал посланцев сына с великой честью и еще более великой сердечностью, жадно и по многу раз расспрашивая о деталях.

– Стало быть, Сбыслав угнал коней у шведов?

– Сбыслав не только спешил шведов, князь Ярослав, – с гордостью и удовольствием рассказывал Ярун, – он прорубил дверь топориком Чогдара в рядах шведских воинов для дружинников Миши Пру-шанина.

– А Александр сразу же вызвал Биргера на поединок?

– И сражался с ним равным оружием, не уронив чести княжеской.

Чогдар помалкивал, невозмутимо выслушивая хвалу князю Александру и его дружинникам. Но когда Ярослав в третий раз стал обсуждать поединок Александра с ярлом Биргером, позволил себе вмешаться:

– Не гневайся, великий князь, но доблесть твоего сына не в поединке со шведским ярлом.

– Что ты этим хочешь сказать?

– Доблесть полководца в том, что он, наступая малыми силами, не только разгромил врага, но и потерял при этом всего два десятка своих воинов.

– Да, князь Ярослав, это – его заслуга, – сказал Ярун. – Князь Мстислав Удалой проиграл битву на Калке, имея численное превосходство, а князь Александр Невский выиграл сражение у превосходящего по силам противника, потеряв всего двадцать своих витязей. О таких победах я до сей поры что-то не слыхивал.

– Внезапность, быстрота и полное окружение, – весомо, загибая пальцы на каждом слове, пояснил Чогдар. – Твой сын – полководец, великий князь.

Князь Ярослав был достаточно опытен и закален в битвах, но воевал по старинке, уповая на удачу да личную отвагу. Поэтому и расспрашивал в первую очередь о том, что знал, понимал и чтил:

– Ну, без доблести тоже…

– Тоже, – согласился Чогдар. – Русские – доблестные воины, потому-то Бату-хан и повелел призвать их в свою армию.

– У меня нет сил запретить ему это, – вздохнул Ярослав.

– Когда нет сил, используют хитрость, великий князь. Объяви сам запись добровольцев в армию Ба-ту-хана.

– И в чем же здесь хитрость?

– Добровольцев не бросают в бой первыми, – сказал Чогдар. – Кроме того, их хорошо готовят и хорошо вооружают.

– Чтоб я отправил православных сражаться за язычников… – Князь отрицательно покачал головой. – Церковь меня не простит.

– На Руси язычников больше, чем христиан, – сказал Ярун. – Подумай, князь Ярослав. Чогдар сказал верные слова.

– Проливать русскую кровь…

– А чью кровь ты проливал на Липице? – усмехнулся Ярун. – На такое даже татары не пойдут.

– Не пойдут, – подтвердил Чогдар. – Они не доверяют никому и не допустят, чтобы кровные народы сражались друг с другом.

Князь Ярослав не мог решиться на то, чтобы его подданные добровольно пошли сражаться на стороне вчерашних жестоких поработителей. Он ощущал это не просто как нечто глубоко безнравственное, но и как личный неотмолимый грех. И для него, много нагрешившего, преступить через новый, особо • тяжкий грех было невыносимо мучительно, особенно потому, что выбор он вынужден был делать сам.

– Как скажет Церковь, – наконец вымолвил он. – Как она скажет, так я и сделаю.

Церковь не только поддержала предложение князя о добровольцах, но и весьма обрадовалась. Ее это устраивало едва ли не больше, чем Ярослава: Русь раздирало двоеверие, а отток язычников вселял надежду на окончательное торжество православия. Оставалось склонить к этому татар, но Чогдар не видел здесь особой причины для тревоги:

– Добровольцам верят больше.

А вскоре неожиданно пожаловало татарское посольство. Его возглавлял сам Бурундай, лучший полководец Бату-хана, еще совсем недавно наголову разгромивший войска великого князя Юрия на реке Сити. В этом можно было увидеть как унижение, так и особую честь, и Ярослав предпочел увидеть второе. Даров посольство не привезло, подчеркнув тем самым, что рассматривает Владимирское княжество землей покоренной, но Бурундай лично преподнес князю Ярославу богато изукрашенную ханскую саблю.

– Великий Бату-хан чтит отважных.

Переводил его личный переводчик: округлый чиновник с мягкими жестами и хитрыми глазами. Ярослав, как водится, поблагодарил, восхитился подарком – кстати, вполне искренне, поскольку сабля была и впрямь хороша, – й завел обычный для первого знакомства разговор о здоровье хана, о трудном пути. Бурундай отвечал кратко и вполне вежливо, а потом вдруг резко что-то сказал толмачу.

– Бурундай гневается на меня, что я плохо перевожу, – сказал чиновник. – И просит тебя, князь, позвать своего толмача.

Ярослав хотел было отговориться, что такового, мол, не имеет, но вовремя заметил острый, проверяющий взгляд Бурундая и понял, что хитрить нельзя.

– Посол прав, мой толмач владеет двумя языками одинаково, и это позволит нам лучше понять друг друга.

И повелел позвать Чогдара.

– Скверно, – сказал Чогдар, надевая самую богатую одежду из всех, пожалованных ему Ярославом. – Если Бату-хан посчитает меня перебежчиком, мне несдобровать, анда.

– Скажи им, что служишь князю Александру и ни разу не обнажал сабли против татар.

– Думаю, что они уже знают об этом.

Однако первая встреча с представителями самого Бату не предвещала ничего настораживающего. Мало того, Чогдар и Бурундай совершенно одинаково приветствовали друг друга, а толстенький чиновник согнулся в три погибели и тут же вышел. От князя Ярослава это не укрылось, и он понял, что неожиданный приезд столь высокого посла объясняется не встречей Бурундая с ним, великим князем Владимирским, а встречей с Чогдаром. И встречей на равных, потому что тотчас же припомнил слова Чогдара о том, что он вырос, держась за стремя Субедей-багатура.

Чогдар переводил легко и быстро, сразу перейдя к деловой стороне, порою забывая о князе и вступая с Бурундаем в спор, который Ярославу не переводил. Впрочем, князя это скорее радовало: он не только полностью доверял Чогдару, но и понимал, чего тот добивается от сурового и неуступчивого Бурундая.

– Бурундай весьма одобряет твое решение, великий князь, начать запись добровольцев в татарскую армию, – сказал Чогдар. – Он полагает, что Бату-хан отметит твое усердие, однако настаивает, чтобы об этом было доложено Бату-хану лично.

Что– то в тоне переводчика насторожило Ярослава, но что именно, он никак не мог уловить. И чтобы выиграть время, успеть понять, решил уточнить:

– Это должно быть официальное посольство?

– Нет, великий князь. Докладывать должно доверенное лицо, уполномоченное на то тобою.

«Александр! – с ужасом подумал Ярослав. – Они хотят заполучить моего сына в заложники…» И спросил:

– Он назвал имя?

– Да, великий князь. Бату-хан требует меня.

4

Александр Невский щедро наградил воинов, особо отличившихся в сражении со шведами. Гаврила Олексич и Сбыслав получили золотые цепи за особые заслуги, правда, не с княжеской шеи, и Олексич пригласил Сбыслава отпраздновать это событие в домашней обстановке. Высокая княжеская награда да еще и приглашение на домашнее торжество настолько взволновали и обрадовали юношу, что он невольно позабыл о свойственной ему сковывающей застенчивости. Шутил и смеялся за столом, говорил громче обычного, описывая подвиги Олекси-ча, смело смотрел Марфуше в глаза и поднимал чарки вровень со старшим другом. Вполне возможно, что он и перебрал бы тогда через край, если бы Гаврилу Олексича не потребовал к себе князь прямо посередь пира.

– Я с тобой, Олексич. – Сбыслав вскочил, трезвея на глазах.

– Ты с Марфушей. Невский и тебя бы позвал, коли бы был нужен Пируйте, скоро вернусь.

И вышел. И молодые люди остались одни, не решаясь ни поднять глаз, ни шевельнуть языком.

– Знаю, от семейного пира оторвал, – сказал Александр, как только Олексич появился в дверях. – Спешки вроде никакой нет, может, и зря оторвал, но беспокойно мне стало после этой грамоты.

Невский ткнул пальцем в свиток, лежавший на столе, и вновь зашагал по палате, заложив руки за спину.

Это всегда было признаком особой озабоченности, Гаврила знал об этом, а потому без приглашения молча сел на лавку.

– Издалека переслали, из Цесиса, дорого стала мне, да того стоит. – Александр сел к столу, взял свиток. – Это – устав Тевтонского рыцарского ордена. Писан по-немецки, так что читать буду сам и только главное. Может, квасу хочешь с похмелья-то?

– Похмелье завтра будет.

– Это ты верно сказал. – Невский развернул свиток и начал читать, с листа переводя на родной язык: – «Наш устав: когда хочешь есть, то должен поститься, когда хочешь поститься, тогда должен есть. Когда хочешь спать, должен бодрствовать, когда хочешь бодрствовать, должен идти спать. Для ордена ты должен отречься от отца и матери, от брата и сестры, и в награду за это орден даст тебе хлеб, воду и рубище» Что скажешь?

– Нелюди.

– А нас татарами путают. Вот чем надо пугать! – князь потряс свитком. – Но – нельзя, своего человека подведем.

– Такие никого не пощадят

– Татары тоже не щадят после первой стрелы. Но коли до первой стрелы успел покорность изъявить, не трогают. Грабят, но не трогают.

– Чогдар рассказывал?

– Не только Чогдар. Жители всех городов, которые без боя сдались, все живы остались. А татары пограбили да и ушли. А церкви не грабили Ни церкви, ни монастыри. Чогдар мне объяснил, что закон Чингисхана им это запрещает. Яса называется. А это, – он опять потряс свитком, – это – немецкая яса

– Да, эти обжираться перед битвой не будут.

– Сбыслав у тебя пирует? – неожиданно спросил Александр.

– Все-то тебе ведомо, Ярославич, – усмехнулся Гаврила. – В моем доме хмель для него послаще вареного.

Александр нахмурился, по-отцовски грозно насупив брови. Потом сказал, вздохнув.

– А может, оно и к лучшему, Олексич.

К тому времени длительное молчание за столом уже прервалось путаной и горячей речью Сбыслава. Если бы не уверенность в себе, весомо оттягивающая шею золотой цепью, если бы не первые робкие улыбки Марфуши во время их занятий немецким языком, если бы не хмель, с особой силой ударивший вдруг в голову после внезапного вызова Гаврилы Олексича к князю Александру Невскому, он вряд ли отважился бы на такое откровение. Но он – отважился, выпалил все, что бурлило в нем, и замолчал, опустив глаза.

– Мне и горько и радостно сейчас, и радости во мне даже чуть больше, чем горечи, – тихо сказала Марфуша, не замечая слез, которые текли по ее щекам. – Как я могла бы быть счастлива, Боже правый1… Как счастлива… Только дала я обет пред Господом нашим уйти в монастырь, как только женится брат мой Гаврила Олексич и в доме его появится хозяйка. Прости меня, витязь, ради Христа, прости меня…

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

1

Батый жестоко расправился с Киевом, брошенным собственными князьями. Киевляне под руководством воеводы боярина Димитрия с мужеством обреченных бились на стенах и улицах «Матери городов русских», однако участь города и его жителей была решена. Израненного воеводу притащили во временную ставку Батыя.

– На тебе нет вины за убийство наших послов, – сказал Бату-хан. – Сражался ты отважно, как подобает настоящему воину. Я дарую тебе жизнь и свободу, когда наши знахари излечат твои раны.

– Боль от сабель и стрел твоих воинов ничто по сравнению с болью земли Русской, – с трудом, но твердо выговорил боярин Димитрий. – Неужто воины твои еще не насытили жестокость свою, а ты, хан, не натешил еще тщеславие свое? Возьми назад дар свой и предай меня самой мучительной казни, только не лютуй боле на Руси.

– Ты не только доказал свою отвагу, но любовь к земле своей, – усмехнулся Бату-хан. – Я подумаю о твоей просьбе, когда знахари залечат твои раны.

Во время этого разговора Бурундай и Чогдар в сопровождении небольшого отряда стражи подъехали к ставке Бату-хана. В пути они почти не разговаривали, поскольку в среде монгольской воинской знати это считалось дурным тоном. Однако еще в первый день их бешеной скачки со сменными лошадьми Чог-дар не удержался от вопроса, весьма его беспокоившего:

– Ты – знаменитый воин, Бурундай. Почему же тебя поставили во главе посольства к признавшему свою покорность Владимирскому князю?

– Потому что я знаю тебя в лицо. Ты помнишь наши встречи, Чогдар?

– Помню. Ты держался за второе стремя Субедей-багатура.

– Тогда у тебя не должно быть больше вопросов. Чогдар понял все и более вопросов не задавал. Тот ничтожный чиновник, который осмелился потребовать от него, знатного монгола, изъявления покорности, послал донесение об их встрече, и Бурундаю повелели доставить его самому Бату-хану для суда и расправы.

Но по прибытии в ставку Бурундай приказал выделить ему юрту, подобающую его прежнему высокому статусу, слугу и все мыслимые удобства для походной жизни. Два дня Чогдара никто не беспокоил, никто не ограничивал его свободы, а низшие офицеры, не говоря уже о простых воинах, с подчеркнутым почтением приветствовали его Он не обольщался, зная непростой характер Бату-хана и отлично представляя его занятость И все же здесь было над чем подумать, и он – думал.

Вечером второго дня пришел сам Бурундай. Раскланявшись, как с равным, молча пригласил следовать за собой Они вышли из юрты, но направились не к белому шатру хана, а в иное, весьма скромное жилище, лишь нанемного больше юрты, которую отдали Чогдару. Однако у входа оказалась охрана, Бурундай вошел один, но вернулся быстро, сам откинул полог перед Чогдаром и молча кивнул, приглашая войти.

Чогдар перешагнул порог и остановился. В центре юрты почти без дыма горел костер, с противоположной стороны которого виднелась плохо освещенная грузная фигура. Больше в юрте никого не было, но Чогдар уже понял, кто сидит перед ним, и склонился в глубоком поклоне.

– Садись с той стороны, с какой было стремя, которого ты держался.

Чогдар прошел на подсказанное место, еще раз поклонился и сел. Субедей-багатур наполнил его чашу кумысом, поднял свою и сказал:

– Я давно похоронил тебя в сердце своем, но рад видеть живым.

Здесь полагалось лишь отвечать на вопросы, но поскольку вопрос не прозвучал, Чогдар склонил голову и пригубил кумыс только после того, как это же сделал великий полководец Чингисхана.

– Монголы – маленький народ, но он катит сегодня колесо времени по огромным странам и многочисленным народам, – сказал Субедей-багатур. – Почему же руки сына моего друга не помогают нам толкать это колесо туда, куда направил его Чингис?

– Меня спас от смерти русский витязь среди голой степи. – Чогдар говорил медленно, обдумывая каждое слово – Я не знал, куда ты увел свое победоносное войско, мой господин Я долго был между жизнью и смертью, но спасший меня витязь кормил, поил и защищал меня Он стал моим андой, мы побратались по монгольскому и русскому обычаям и жили среди бродников, защищая их табуны от половецких набегов Объясни мне, мой господин, есть ли в этом моя вина

Субедей– багатур молчал, размышляя И теперь Чогдар наполнил кумысом их опустевшие чаши

– Ты ушел служить русскому князю, исполняя волю своего анды?

– Мы вынуждены были бежать под руку русского князя, чтобы спасти жизнь сына моего анды. Защищая честь отца, он убил татарского десятника в честном поединке.

– Убийство наших людей карается смертью.

– Он служит князю Александру и доказал свою доблесть в битве на Неве, мой господин.

В тусклых глазах Субедей-багатура впервые вспыхнул огонек:

– Мы слышали об этой битве. Кажется, князь получил прозвище Невского?

– Он потерял всего два десятка воинов, сражаясь против шведских рыцарей, в несколько раз превосходящих его силы.

– Ты подробно расскажешь об этой битве самому Бату. И рассказ твой должен ему понравиться. – Субе-дей-багатур помолчал. – А что касается сына твоего анды… Как его зовут?

– При рождении его нарекли Сбыславом, при крещении – Федором.

– Пусть он навсегда забудет о первом имени. Пред нашими законами провинился Сбыслав, а Федор ни в чем пред нами не виноват.

Сердце Чогдара забилось настолько сильно, что он позволил себе осторожно вздохнуть. В словах всемогущего советника самого Бату-хана он услышал ясный намек на собственное прощение. Вопрос теперь заключался в том, какую цену за его жизнь потребует жестокий, расчетливый и проницательный внук великого Чингисхана.

2

На следующий день Чогдара принял сам Бату-хан. В ханскую юрту провожал его опять Бурундай и опять лишь доложил и тут же вышел. И сердце Чогдара опять стиснуло острым ощущением опасности, когда он переступал через порог. А переступив, как и полагалось, пал на колени, не смея поднять головы.

– Как ты, монгол, посмел войти в мою юрту в одежде покоренных мною русичей? – грозно спросил Бату. – Может быть, ты больше не монгол?

– Я родился и умру монголом. Как и ты, мой хан! Дерзость была неожиданной и для самого Чогдара.

Его сознательно оскорбили, а он ответил на оскорбление так, как ответил бы любому, уже не страшась никаких последствий.

– Нет, ты все-таки монгол! – рассмеялся Бату. – Тогда встань и подойди к моему костру.

Чогдар повиновался и, минуя двух стражников, пошел вперед, остановившись на шаг до костра. Он смотрел только на хана, приняв предложенные им правила рискованной игры, в которой уже не ожидал выигрыша. Оставалось проигрывать с достоинством, и он был внутренне к этому готов, но когда уголком глаза увидел сидевшего рядом с Бату Субедея-багатура, готовность его несколько поколебалась. Он надеялся, очень надеялся на защиту своего старого покровителя после вчерашнего разговора, но систему этой защиты понял только после очередного вопроса Бату-хана:

– Так почему же ты не потребовал у Бурундая халата, приличествующего твоему высокому роду?

– Я служу Новгородскому князю Александру Невскому, мой хан.

– Тому, который разгромил шведов, потеряв при этом, как мне сказали, всего двадцать воинов?

– Именно за эту битву он и получил прозвище Невского, мой хан.

– Опытный воин?

– Ему всего двадцать лет.

– Столько же, сколько моему сыну Сартаку, – отметил Бату. – Он рожден быть полководцем. Я высоко ценю битвы, оплаченные малой кровью, но о столь низкой цене еще не слыхивал. Он уповал на своего всемогущего Бога?

– Он уповал на быстроту, неожиданность и отвагу. Невский вызвал предводителя шведов на поединок именно тогда, когда это было необходимо, и победил его.

– Он вырастет в грозного воина, – задумчиво сказал Бату.

Неожиданный переход от заинтересованности к угрюмой задумчивости насторожил Чогдара. Он впервые разговаривал с Бату-ханом, но хорошо знал чингисидов, а потому решил еще раз рискнуть, высказав свое мнение до вопроса повелителя:

– Невский поглощен одной мыслью, мой хан: как оборонить Русь от нашествия крестоносцев.

– Ты осмеливаешься скакать впереди меня, – с неудовольствием заметил Бату. – Садись по левую руку и подробно расскажи нам о битве. И не забывай при этом подливать кумыс в чаши старших.

Это звучало почти прощением, но цена за это прощение названа еще не была. Низко поклонившись, Чогдар опустился на указанное место, наполнил чаши кумысом, сделал глоток после старших и приступил к подробному рассказу

Он понимал, сколь многое зависит от того, удастся ли ему заинтересовать опытного и грозного полководца, и вдохновение пришло, как спасение свыше. Сдержанно описал подготовку к неминуемой схватке, хорошо организованную князем Александром разведку и вытекающий из всех собранных сведений план предстоящего сражения.

– Значит, шведы расположились, имея за спиной реку? – неожиданно перебил Бату.

– Да, мой хан. Причем это очень широкая и глубокая река. Видимо, они рассчитывали отступить на суда, причаленные к берегу, но князь Александр предусмотрел это и лишил их возможности маневрировать.

– Каким образом?

– Он заранее, до удара по центру своей дружиной, приказал правому и левому крылу атаковать вдоль берега, тесня противника и уничтожая сходни, по которым можно войти на корабли.

– И конница шведов не смогла вовремя отбросить их? Невский очень рисковал.

– У шведов уже не было конницы. – Чогдар позволил себе улыбнуться. – Сын моего анды Сбы… Федор еще на рассвете угнал табун.

– Получается; что он все предусмотрел, учитель? Вопрос относился к Субедей-багатуру

– Полководцы делятся на тех, кто побеждает силой, и на тех, кто побеждает головой, – неспешно, как всегда основательно подумав, сказал старый воин. – И вторые куда опаснее первых Глаза Невского смотрят сейчас на Запад Надо все сделать для того, чтобы у него не было причин оглядываться.

– Поясни свою мысль.

– Князь Ярослав, отец Невского, предлагает поставить в наши войска добровольцев. Русичи – отважные и умелые воины и по доброй воле будут сражаться еще отважнее. Особенно если мы поручим запись добровольцев самому князю Ярославу

– Я не доверяю побежденным.

– А русские князья не доверяют друг другу. Вбей клин между ними, и они тут же обвинят князя Ярослава, что он переметнулся на нашу сторону.

– И мы сможем спокойно продолжать поход на Запад, добивая убегающих половцев. – Бату в упор посмотрел на Чогдара и неожиданно улыбнулся. – А ты останешься здесь.

На бесстрастном лице Чогдара не дрогнул ни один мускул, хотя он понял, что этим Бату приговаривает его к смерти. К особо мучительной казни, которой подвергали только представителей знатных монгольских родов, чью кровь нельзя было проливать. Им просто ломали хребет, как сломали его старшему сыну самого Чингисхана Джучи. Отцу Бату-хана.

– Я повинуюсь, мой хан.

– Повелеваю тебе честно и отважно служить князю Невскому. Но при этом всегда помнить свои собственные слова: «Я родился и умру монголом».

– Служить двум повелителям?

– Одному, – сурово поправил Бату. – Монголы не повелители твои, а братья по крови.

– Но мой анда – русский витязь, а побратимство предать невозможно…

– Учитель, объясни этому бестолковому, что он должен делать! – с раздражением сказал Бату

И вновь Субедей-багатур основательно поразмышлял, прежде чем говорить.

– Ты должен всем своим опытом, знаниями и саблей служить князю Александру Невскому. Ты должен помогать князю Ярославу во всех его разумных делах и поступках. Ты должен склонить князя Александра…

– У Невского – свои заботы, – перебил Бату. – Сначала – Ярослав.

– Ты должен склонить князя Ярослава добровольно, без повеления Бату-хана, прибыть в ставку с изъявлением покорности, – невозмутимо продолжал Субедей-багатур. – Ты должен без промедления сообщать нам о всех сговорах, действиях и слухах, которые могут осложнить кашу благосклонность к Невскому или его отцу. Все ли ты понял как надо?

– Я понял все, но пока не знаю как В моем подчинении только русская челядь.

– Хан повелел заменить татарских переписчиков на баскаков. Они будут следить за набором добровольцев и переправлять их к нам. Сведения будешь передавать через их людей. А чтобы они немедленно исполняли твою волю, покажешь им знак своей власти.

С этими словами Субедей-багатур достал золотую пайцзу и протянул ее Чогдару.

3

С того дня, как Чогдар уехал вместе с Бурундаем в ставку Батыя, Ярун не находил себе ни места, ни занятия Прожив достаточно времени вместе со своим побратимом хотя и на территории бродников, но в непосредственной близости от татар, он хорошо знал как их обычаи, так и их беспощадную жестокость. Чогдар нарушил не только обычай, но и закон, перейдя на службу к покоренному врагу, что рассматривалось как измена. За это во всех случаях предполагалась смертная казнь, и Ярун не надеялся, что его другу удастся ее избежать Их прощальный разговор до сей поры звучал в его ушах. Может быть, потому, что был очень кратким даже для сдержанного монгола

– Береги Сбыслава, анда

– Скажи, что во всем виноват я. Я заставил тебя служить князю Ярославу.

– Береги Сбыслава. Если они узнали обо мне, они могут узнать и о нем. У них длинные руки.

Он не обнял своего друга и анду, а низко поклонился ему, точно уже шел на казнь.

А Ярослав донимал требованиями немедленно прислать к нему именно Сбыслава, которого жаждал наградить за подвиги в битве ча Неве.

– Его уже наградил Александр Как ты объяснишь две награды за одно сражение?

– Я имел в виду подарок. Просто подарок отца сыну, доказавшему свою доблесть.

– О том, что Сбыслав твой сын, знают только три человека. А твой старший сын умен и проницателен. Кроме того, там безопаснее. Подальше от татар.

С этим доводом князь в конце концов согласился. Ярун догадывался, что настойчивость князя Ярослава объяснялась не столько вспыхнувшей любовью к прижитому на стороне сыну, сколько стремлением искупить свой грех. В последнее время ощущение личной греховности вновь овладело великим князем, он вдруг зачастил в церковь и начал прилежно молиться, чего прежде за ним особо не наблюдалось. Правда, потрясенный разорением собственной земли, перезахоронением убитого брата и многочисленными жертвами мирного населения, Ярослав в посте и молитве провел три дня, но по приезде Яруна оставил это занятие, посчитав, что покаялся достаточно, а появление Сбыслава вообще воспринял как знак особого благорасположения сил небесных. Теперь начинался как бы второй круг. Но если первое покаяние было искренним и отражало душевные порывы, то нынешние посещения Ярославом церкви, а в особенности ее иерархов, возникли от причин вполне земных. Единогласная поддержка священнослужителями предложения о записи язычников-добровольцев в татарские войска навела Ярослава на мысль об объединении не только владетельных князей ради спасения Руси, но и самого народа, разделенного не просто границами уделов, но и двоеверием, и здесь без помощи Церкви он ничего не мог сделать. Ярун не знал истинных причин внезапного религиозного рвения великого князя, и оно ему не нравилось. А сам Ярослав скорее нащупывал почву, чем строил общий храм для всей Руси. А потому ничего никому и не говорил, поскольку пока еще только смутно ощущал необходимость обращения к Церкви, не понимая ее великого значения для судьбы всего русского народа.

– А ты чего в церковь не ходишь, Ярун?

– Я во Христа верую, а не в попов. Во Христа и во спасение свое.

– О спасении Руси думать надо.

– Русь только меч спасти может, князь Ярослав. Силу копить надо. Невский это понимает, не в обиду тебе будь сказано.

Был длинный вечер с легким морозцем, низкое серое небо задернуло землю от слабеющего в предзимье солнца, но они продолжали сидеть в густеющей темноте. Прихлебывали медовый перевар, нехотя закусывали, перебрасывались словами, и каждый думал о своем. Они любили сумерничать вдвоем, привыкли друг к другу и не испытывали неудобств от молчания. Челядь знала о сложившихся привычках, появлялась, когда звали, и зря на глаза не лезла. А тут вдруг распахнулась дверь:

– Князь Александр во дворе!

Раздались четкие, будто кованые, шаги, рука отстранила обрадованного отрока, и в палату, пригнувшись, вошел Невский.

– Чего в темноте сидите? Не поймешь, кому и поклон отдать.

Разобрались с поклонами. Забегала челядь, появился свет.

– Где жить повелишь, батюшка?

Невский выглядел усталым. Осунулось лицо, занавесились насупленными бровями карие глаза, непривычная ранняя морщина появилась на крутом переносье.

– Да ты, никак, хвораешь, сын?

– Бог миловал.

Александр отвечал кратко, катая желваки на обтянутых скулах: только борода вздрагивала. Ярослав растерялся, побежал кому-то что-то указывать…

– Стало быть, отъехал ты из Господина Великого Новгорода, – сказал Ярун.

– Умен ты, дядька Ярун, – невесело усмехнулся Невский. – Куда это отец направился?

– Разволновал ты его. А он своих волнений показывать не любит.

– Семейное у нас, – вздохнул Александр. – Я тоже не люблю. Особо если жалеть начинают.

– Я новгородцев жалею.

Князь промолчал, и Ярун понял, что не следует травить незажившие раны. Стал расспрашивать о Сбыславе, о Гавриле Олексиче, с горькой озабоченностью рассказал, как вытребовали Чогдара к самому Батыю.

– Сам Бурундай приезжал?

– Он, Ярославич.

– Мне говорили, что Бурундай лично убил великого князя Юрия.

– Того не может быть. Во-первых, темникам запрещено вступать в бой без крайней необходимости, а во-вторых, рыцарских поединков они не признают.

– Почему?

– Полководцам нельзя рисковать. Они за всю битву в ответе.

Вернулся Ярослав, сам позвал в трапезную. Пока сын ел, рассказывал ему о своих делах. О том, что решил объявить запись добровольцев-язычников, о роли Церкви, которую следует всемерно поддерживать.

– Думал об этом, – сказал Невский. – Только лебезить не надо: на шею сядут и ноги свесят. А помогать нужно. И не просто добрым словом, но и силой, коли понадобится.

– Да кто ж против служителей Господа осмелится…

– В Новгороде уже осмелились. Три дня вече гудело, орало, дралось и последними словами поносило владыку Спиридона. Чуть до дреколья дело не дошло, я уж своих дружинников в охрану выдвинул.

– Это в благодарность-то за Невскую победу!… – всплеснул руками великий князь.

– Чернь благодарности не знает, батюшка. На меня и владыку умелые люди ее натравили. Как собаки. кинулись, а бояре – за спиной.

– А встречали, помнится, славой, хвалой да радостными слезами, – вздохнул Ярун.

– Кому – славная победа, а кому и дырка в калите. – Александр залпом выпил кубок, отер бородку. – Добрая половина новгородских купцов с западными странами торгует, а шведы, с немцами столковавшись, морские пути перекрыли. Вот боярство и заворчало. Сперва тихо, шепотком, а потом и в полный голос. Мол, никакие победы барыша не стоят. Ну и вздули цены на все, что могли. И на меня закивали: вот, новгородцы, кто виноват, что вы животы подтянули. Прости, батюшка, но честь мне дороже новгородского княжения.

Ярослав нахмурился. Князь Александр наполнил кубок, молча отхлебывал по глотку.

– К чарке потянуло? – с неодобрением отметил Ярун.

– Не ворчи, дядька. Сунули меня мордой в холодные помои.

– А про орден забыл? – вдруг резко спросил великий князь. – Собой любуешься, свою обиду лелеешь? Ливонские разъезды по Псковской да Полоцкой земле, как по своей, разъезжают. А с твоим отъездом и в Новгородской окажутся!

– Умыться грязью и промолчать советуешь, батюшка?

– Во имя Руси я татарской грязью умыться готов, а ты новгородской брезгуешь? Время смирения, сын, смирения и расчета, а не ссор меж собой. Пора собирать камни, Александр Ярославич Невский, а не разбрасывать их!

Наступило молчание. Даже в глаза друг другу смотреть избегали.

– На все нужно время, князь Ярослав, – осторожно сказал Ярун. – В молодые годы и малая обида ершом в горло идет. Себя самого вспомни.

– Где семья? – отрывисто спросил Ярослав.

– Велел Олексичу в Переславль отвезти вместе с отроками моими.

– И что делать думаешь?

– Зайцев гонять, – усмехнулся Александр. – Сбыслав обещал монгольской стрельбе меня обучить.

Ярослав хотел было что-то спросить, но вовремя опомнился. Только судорожно глотнул.

– Дозволь удалиться, батюшка, – сказал Александр, вставая. – Трое суток в седле.

– Добрых снов.

Невский, поклонившись, пошел к выходу. У дверей вдруг остановился, резко развернувшись:

– А Новгород я немцам не отдам, отец. Не отдам!… И вышел.

4

– А ведь не отдаст, – улыбнулся Ярун, когда за Александром закрылась дверь.

– Обиделся он, видишь ли, – вновь заворчал князь Ярослав. – Нашел время для обид.

– Будто ты с обидами не нянчился. Липицу вспомни.

– Ты мне не указывай, что вспоминать! – с юношеским гневом вдруг заорал Ярослав. – Не топчи мозоли мои душевные.

Ярун помолчал, ожидая, когда у князя пройдет внезапная вспышка раздражения. А когда грозно сдвинутые брови вновь вернулись на свои места, спросил:

– За псковские земли опасаешься?

– Почивать не надумал? Тогда посиди, не до сна мне что-то, Ярун. – Князь помолчал. – За Псков боюсь. Псков – ключ к Новгороду.

– Ордену Псков не взять.

– А смутить псковитян можно. Псков исстари на варяжской торговле сидит. И земли занять могут. А вышибать всегда трудно, сам знаешь. Не смирился мой сын еще, не смирился. Больно лихо понесло его после первой победы.

– Александр разумен, князь Ярослав. Успокоится, и все у него на места встанет.

– Время не наверстать. – Ярослав помолчал, сказал с горечью: – И Чогдара нет. А татары – есть.

Упоминание о Чогдаре полоснуло Яруна по сердцу. Да и великого князя, видимо, тоже, потому что беседа увяла в собственных размышлениях собеседников. Так молча и разошлись.

Александр уезжал в Переяславль-Залесский, всего-то два дня погостив у отца. Князь Ярослав велел Яруну сопровождать сына и быть при нем безотлучно. А при прощании сказал с глазу на глаз:

– Александр самолюбив, еще по-детски болячки расчесывает. Ты помни об этом, Ярун, и нажимай с осторожностью насчет ордена. И сведения, сведения из Новгорода чтоб шли поначалу к тебе. Отбирай, с чем князя знакомить, а с чем – обождать, пока успокоится. Все ты понял, так что в добрый путь. С Богом!…

И крепко обнял Яруна.

А на следующий день приехал Чогдар. Когда доложили, Ярослав не выдержал и сам вышел навстречу.

– Не чаял, признаться, живого увидеть. И без стражи отпустили?

– Стражу я сам отпустил. Как только въехали мы в твою землю, великий князь.

– Стращали?

– Не без того. Отпустили с повелением служить князю Александру Невскому так, как служил бы самому Бату.

Это сравнение насторожило великого князя. Он уже оценил и ум, и осторожность Чогдара, прекрасно понял, что тот сказал сейчас именно то, что хотел сказать, но на что намекал при этом, Ярослав понять не мог. Однако от расспросов удержался.

Разговор продолжился за трапезой, причем начал его Чогдар:

– Сам Бату-хан соизволил принять. На беседе присутствовал Субедей-багатур, его главный советник, которого он называет учителем. Это меня и спасло, великий князь.

– Ну, и слава Богу. – Ярослав поднял кубок, пригубил, поставил на место. Подумал, спросил в упор: – Что ты должен передать мне в обмен на собственную жизнь?

– В обмен на собственную жизнь я должен защищать твоего сына и всеми мерами помогать ему в его борьбе с орденом.

– Батый стал беспокоиться о судьбе Руси? – усмехнулся Ярослав.

– Бату-хан беспокоится только о своей судьбе, великий князь. Но война Александра Невского с крестоносцами на севере помогает ему в его войне на юге, – невозмутимо пояснил Чогдар. – Цели Бату-хана и твои, великий князь, сейчас совпадают. И надо сделать все, чтобы они совпадали всегда.

– Ну и что хе я должен сделать? – хмуро спросил князь.

– Бату одобрил твое предложение о записи добровольцев. Он отзовет переписчиков и заменит их баскаками.

– Что такое баскаки?

– Военные чиновники. Будут забирать у тебя добровольцев и отправлять их в войска для обучения. – Чогдар помолчал. – Заодно им поручено следить за тобой, великий князь.

– Следить?

– Следить. Под видом сбора дани. Ярослав горько усмехнулся:

– Уже обкладывают. Значит, скоро и на рогатины погонят.

– Не так скоро, великий князь. Бату-хан хочет добить половцев, которых Котян увел за Карпатские горы. Западный поход уже объявлен.

5

Если кровавый рейд Батыя на северо-восточные княжества Руси был всего лишь глубоким обходным маневром земли Половецкой, то предстоящий прорыв в центральноевропейские государства предполагал фронтальный удар, то есть совершенно иную тактику и стратегию. На Руси татаро-монголы всячески избегали затяжных боев, сберегая собственные силы и время, не разоряли сдавшиеся на милость города и нигде не оставляли гарнизонов, поскольку не считали эти земли своим тылом. Достаточно сказать, что из всех двухсот девяти укрепленных городов было разрушено только четырнадцать, а население многочисленных деревень, как правило, разбегалось по лесам, в которые татары забредать не решались. За-лесская Украина, как тогда называли Северо-Восточную Русь, не являлась целью, а была всего лишь средством разрешения стратегической задачи.

И в западном походе южнорусские княжества не являлись непосредственной целью: целью была Пан-нония, в степи которой откочевал Котян с сорока тысячами своей орды. Но они лежали на направлении главного удара, оказываясь, таким образом, ближайшим тылом наступающих на Европу войск Бату-хана. И тыл этот следовало обеспечить не только для бесперебойного снабжения армии, но и для того, чтобы не получить внезапного удара в спину. Как сам Батый, так и его полководцы, а в особенности Субедей-бага-тур, уже оценили доблесть, упорство и отвагу русских организованных сил. И отлично знали, кто способен их организовать и повести за собой. Князь Даниил Романович Галицкий.

Даниил Галицкий был на двадцать лет старше Александра Невского, но его детство куда трагичнее. Потеряв в четыре года отца, Даниил с огромным трудом был спасен матерью, сумевшей увести ребенка в Польшу к князю Лешку. Но и там было неспокойно, – и его переправили к венгерскому королю Андрею, при дворе которого он получил достойное будущего короля воспитание, а в двенадцать лет – в Волынское княжество. Воинскому мастерству его учил Мстислав Удалой в войнах с Польшей, Венгрией и с татарами на Калке. Последний пример разочаровал Даниила, и в последующих почти беспрерывных удельных войнах он обходился уже без своего учителя. А в тридцатом году сумел овладеть Галичем, воссоединив таким образом Волынскую и Галицкую земли.

Татарском^' военному руководству боевая биография князя Даниила Галицкого была хорошо известна. Князь был опытен, отважен, умен и вполне мог организовать сопротивление нашествию. Это предположение и высказал Бату-хан своему главному советнику.

– Если врагам есть вокруг какого вождя объединяться, значит, надо искать тех, кто объединяться не хочет, – сказал Субедей-багатур, помолчав, как всегда. – Говорили мне, будто есть такая земля на реке Буг. Жители ее не доверяют цепким рукам князя Галицкого.

– У нас тоже цепкие руки, учитель. И об этом известно всем. Почему недруги Галицкого непременно станут нашими друзьями?

– Надо заплатить подороже.

– Поясни свою мысль.

– Мы пошлем к ним не войска, а послов. Послы должны от твоего имени, хан Бату, обещать, что мы обойдем их земли и не заставим их воинов сражаться в наших войсках.

– Договор – это весы, – сказал Бату. – А я пока вижу свою перегруженную чашу. Это подкуп, а не договор.

– Нагрузим их чашу пшеницей и просом в качестве платы за нашу милость. Кроме того, это поможет нам в снабжении армии.

Посольство было послано немедленно и вскоре действительно обнаружило вольную землю, которая называлась землей Болоховской. Их князья были независимы, очень дорожили этим, больше опасались воинственного Даниила Галицкого, а потому согласились на все условия, предложенные татарским посольством.

Но князю Галицкому и в голову не пришло объединяться с кем бы то ни было перед татарским нашествием. Он просто оставил все свои земли и укрылся в Венгрии, бросив Южную Русь под копыта татарских коней. Видно, опять заныла рана от татарского копья, полученная им еще на реке Калке.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

1

По первому снегу пришел из Смоленской земли, не тронутой татарскими нашествиями, богатый обоз во Владимир. А Негой явился к великому князю, опередив свой обоз почти на сутки.

– Что везешь? – спросил Ярослав, прекрасно поняв, что верный и весьма осмотрительный торговый гость не зря явился в одиночестве.

– Не гневайся, великий князь, новости невеселые, – приглушенно сказал Негой, хотя беседа их, как всегда, протекала с глазу на глаз. – Не успел сын твой князь Александр покинуть Новгорода, как зашевелились в Ливонии. Узнал об этом от верных людей, сам поехал в Псков и еле ноги унес.

– Псковичи выгнали, что ли?

– Ливонцы при мне Копорье взяли и к Изборску подошли. В Пскове свара великая, боярство народ мутит, город сдать хочет.

– Пскова им на копье не взять, Негой.

– А зачем копье, если ворота распахнуты, великий князь? Потому-то и спорят, и за дреколье хватаются. Больше всех там Твердило мутит, у него весь торговый оборот с Западом связан. Говорил я с ним, знакомцы все-таки О Руси поведал, о злом бедствии татарском, а у него – один ответ: большая калита копья ломает. И прямо сказал, чтобы я ноги уносил, пока цел.

Такие же известия получил и Ярун в Переяславле-Залесском от Миши Прушанина. Миша прямо писал, что Псков сдадут раньше, чем его береста дойдет до князя Невского. Озабоченный советник хотел было показать послание Александру, но, хорошенько подумав, решил пока обождать. Ярославич еще не остыл от обиды, сгоряча мог и отказать в помощи, а князья слова свои брать назад не любили.

Грозные новости накатывались волнами, приходили одна за другой Через день после отъезда Не-гоя – он у великого князя никогда не задерживался, осторожен был – к Ярославу прибыло важное и весьма представительное посольство во главе с владыкой Спиридоном, несколькими разумными боярами да Мишей Прушанином. Новгородская знать недолюбливала его за буйный нрав, но в данном случае учла особое расположение Невского к проверенному боевому соратнику.

– Немцы во Пскове, великий князь, – с горечью сказал владыка. – Отряды их уж в тридцати верстах от Новгорода жителей грабят, обозы перехватывают, а где и селения жгут. Дай Александра Ярославича.

– У моего сына – своя голова, – весьма сухо ответил Ярослав. – Если без князя невмоготу, берите Андрея.

– Нет, великий князь, без Невского Новгороду не обойтись.

– Кого Новгород обидел, тому пусть и кланяется.

– На колени встану! – чуть не со слезами выкрикнул Миша. – Ни перед кем еще не вставал, а перед ним – встану.

– И я встану, – сказал новгородский воевода До-маш Твердиславич.

– В Переяславле сейчас Александр. Отдохните и поезжайте к нему. Как решит, так тому и быть.

– Некогда нам отдыхать, – угрюмо сказал До-маш. – Вели только коней заменить.

– Коней вам заменят. Перекусите с дороги – и с Богом.

– Напиши слово свое отцовское, великий князь, – попросил владыка Спиридон. – Сын чтит тебя.

– Напишу. Чогдар передаст.

Гостей кормили на скорую руку, не до пиров было. Пока они наспех закусывали, Ярослав написал несколько слов, вручил свиток уже готовому к отъезду Чогдару:

– Сделайте с Яруном все, чтобы Александр вернулся в Новгород. Скажешь, что я дам ему свою дружину. Ее приведет Андрей.

Чогдар молча поклонился. А посольству сказал:

– Говорить с князем Александром Невским будете, когда он вас позовет.

Великий князь дал запасных лошадей. Поспешали, как только могли, спали в санях да в седлах, наспех меняли коней. За два поприща до Переяславля Чогдар сказал владыке:

– Я поскачу вперед, святой отец.

– С Богом, сын мой.

Нахлестывая коня, Чогдар помчался в город. А прибыв в Переяславль, первым делом разыскал Яруна.

– Немцы в Пскове. За мной – послы из Новгорода.

– Вот во что нам княжеские обиды обходятся, – в сердцах сказал побратим. – Немедля идем к Александру.

В отцовском послании, которое передал Невскому Чогдар, была всего одна строка: «ЗАБУДЬ ОБИДЫ, ПОМНИ О РУСИ», но Ярославич почему-то читал ее долго и очень внимательно. Наконец буркнул Чогдару, не глядя:

– Говори, что знаешь.

Чогдар доложил все, что знал от Ярослава, коротко и точно. И замолчал. Молчал и Александр.

– Псков, Изборск, Копорье, Тесов, – начал было перечислять потери Ярун.

– Брать – не отдавать, – резко перебил князь. – Скажи Ратмиру… – Он запнулся, вздохнул, перекрестился. – Успокой, Господи… Савке скажи, чтоб воинский наряд мне приготовил.

Ярун вышел. Александр походил, подумал. А спросил не о том, о чем размышлял:

– Почему тебя из Орды отпустили?

– Потому что я тебе служу.

– И Батый это признал?

– Бату-хан высоко оценил твою победу, князь Невский. И Субедей-багатур тоже.

Александр не смог сдержать горделивой усмешки. Чогдар скупо улыбнулся и добавил.

– Сейчас вы вместе тянете одну арбу. Конь Бату-хана на юге, конь Александра Невского – на западе.

– Я понял твою мысль, Чогдар. Встречай послов и сразу – ко мне.

Новость о военных действиях ливонцев не была для Невского неожиданной. Он предполагал, что так и должно быть, что разгром шведов не остановит крестоносцев, битва на Неве скорее походила на стратегическое прощупывание, нежели на серьезный фланговый удар. Новостью оказался сам план очередной войны: захват северных укрепленных городов с последующим ударом по центру. Это у ливонцев получилось, с помощью изменника Твердилы Иванко-вича им удалось без штурма захватить Псков, но вместо того чтобы развивать наступление в центре, крестоносцы вдруг затоптались, явно чего-то выжидая. Чего они могли ожидать? Скорее всего, еще одной шведской вылазки: либо через финнов, либо через южное побережье Балтики. А если это так, если он верно рассчитывает стратегический план ливонцев, то следует прежде всего лишить их надежды на шведскую военную помощь…

Александр размышлял об этом, надевая с помощью Савки полный воинский наряд. Обида, которую просил забыть отец, все еще занозой сидела в его душе, все еще тревожила и раздражала, но сейчас о ней следовало забыть. Сейчас все мысли должны быть сосредоточены на главном: отобрать у ливонцев захваченные русские земли, отбросить подальше от Новгорода и Пскова, а там… Там Андрей приведет отборную отцовскую дружину, о которой до времени никому знать не следует. До времени решающего сражения с основными силами ордена.

Вошел Чогдар:

– Послы во дворе, Александр Ярославич.

– Вынимай их из саней немедля. Шуб не давай снимать, пусть им жарко станет. Ярун, останься. Савка, вели в трапезной накрывать, только чтоб без шума. Если добром порешим, добром и попируем.

– Неужто сможешь не подобру решить? – неодобрительно спросил Ярун, когда Чогдар и Савка вышли.

– Я им покажу, кто здесь князь, – проворчал Невский. – И пусть хорошенько запомнят. И ты мне в этом не мешай, дядька Ярун.

Первым в жарко натопленную малую палату вошел владыка Спиридон, двумя руками неся перед собой нагрудный крест. Следом, теснясь, ввалилось боярство в тяжелых неуклюжих шубах. Закланялись, касаясь пальцами пола, вразнобой приветствовали хозяина и его сове! ников. Александр молча принял благословение владыки, молча смотрел на посольстве, хмуро, по-отцовски сведя брови.

– Прости Новгороду вечевую брань, Александр Ярославич, – со вздохом начал Спиридон. – Гордыня твоей Невской победы власть над людскими душами взяла. Возомнили о себе людишки мелкие, а народ новгородский ответ сейчас держит.

– Прости, Ярославич! – выкрикнул Миша.

– Прости, князь. – Домаш согнулся в поклоне и продолжил, не разгибаясь: – Ты один Господин Великий Новгород спасти можешь.

Александр шагнул, поднял Домаша с поясного поклона:

– Ты тевтонским мечам не кланялся, Домаш.

– А я ни перед кем колен не преклонял! – крикнул Миша, со стуком падая на колени. – Но пред тобою, Ярославич, за землю Новгородскую…

– За землю Русскую встань, Миша, – строго сказал Александр, и Миша сразу поднялся. – И если все встанем за Русь Святую…

– Встанем, князь!… – вразнобой, но весьма воодушевленно заговорило распаренное жарою и неуступчивостью Невского посольство. – На святом кресте клянемся…

– Кто сдал Псков? – перекрывая возгласы, спросил Александр. – Кто сдал Копорье, Изборск, Тесов? Поименно – смерть. И им, и их пособникам. Условие первое.

– Изменникам – смерть! – подтвердил Домаш.

– Всех новгородских смутьянов – в поруб. Сам их судьбу решу, и ты, владыка Спиридон, мне в этом не перечь. Условие второе.

– Они уже в порубе, – сказал Миша.

– Условие третье. Вечевой колокол должен молчать, пока я войны с орденом не закончу. Его первый удар либо победу нашу возвестит, либо – гибель земли Новгородской.

– Да будет так, – сказал владыка.

– И последнее. Я вернусь в Новгород только как полновластный князь. Ни Совет господ, ни посадник, ни ты, владыка Спиридон, моим повелениям перечить не должны

На сей раз посольство промолчало. Глядели в пол, вздыхали и даже не переглядывались Слишком уж тяжким и опасным представлялось последнее условие: издревле приглашаемый в качестве, по сути, наемного военачальника князь требовал сейчас всей полноты власти.

– Носитесь вы, новгородцы, со своей вольностью, будто девки с девичеством, – с неодобрением сказал Ярун. – А свобода не вольности требует, а боли да крови.

Послы продолжали угрюмо молчать.

– Не самолюбие тешу, – вздохнул, помолчав, Александр. – Спросите Чогдара, почему татары малыми силами всю Русь расклевали.

Чогдар достал из собственного колчана пучок длинных монгольских стрел, протянул Мише:

– Сломай.

Миша глянул на холодно замкнутое лицо Невского, ухмыльнулся, взял пучок двумя руками и попытался резко согнуть. Стиснул зубы, жилы вздулись на лбу, но пучок стрел даже не прогнулся.

– Стрелы у вас крепкие, – смущенно признался он, возвращая пучок Чогдару.

Невский выдернул стрелу, легко, пальцами, переломил ее, бросил на пол.

– Я не самовластия ищу, я Русь в пучок собрать должен. А начинать приходится с гордого Господина Великого Новгорода. Так покажите же пример всей Руси, новгородцы, без опаски за вольности свои.

– Господин Великий Новгород принимает все твои условия, князь Александр Ярославич Невский, – торжественно произнес Спиридон. – Приди и спаси землю Русскую.

Александр шагнул к нему, преклонил колено:

– Благослови, святой отец.

И резко склонил голову на грудь.

2

Обрадованное посольство во главе с владыкой после двухдневного отдыха поспешило в Новгород, но До-маша Твердиславича и Мишу Прушанина Александр оставил в Переяславле. За ними стояли новгородские дружины, без которых начало вооруженной борьбы с орденом было невозможно. Не теряя времени, Невский собрал всех своих думцев, советников и воевод, едва проводив за ворота посольство.

– Ливонцы ждут, что мы очертя голову Псков отбивать кинемся, – сказал он, открывая военный совет. – Говорите, не чинясь, что думаете. С чего лучше начинать, с чем обождать, а что и напоследок оставить.

Участники высокого совета переглядывались, мялись, но первым говорить никто не рвался. Александр усмехнулся:

– Горячие головы и в битве опасны, согласен. Тогда самых опытных спросим. Что скажете, советники мои?

Побратимы переглянулись. Ярун чуть наклонил голову, и Чогдар сразу же встал:

– Если главные силы в Пскове и вокруг него, то следует их растащить. Медведь в борть залез, значит, надо стать пчелами.

– Жалить надо, Чогдар прав, – проворчал Гаврила Олексич.

– Было бы кому жалить, давно бы до смерти зажа-лили, – вздохнул Домаш.

– Неужто никто из Пскова не бежал? – спросил Ярун. – Неужто все под ливонцами так и остались?

– А ведь и верно! – встрепенулся Миша. – В Новгород псковичан понабежало много, говорил с ними. Злы!

– Вот ты, Миша, их еще пуще и раззадорь, – улыбнулся Невский. – Сколоти да обучи добрую дружину. А свою отдай Домашу.

– Это как же так? Я их собирал, я их обучал, я их в битву водил, а теперь…

– А теперь отдашь, новую соберешь и обучишь.

– А оружие да брони где взять? – не сдавался Миша. – Оружейники бесплатно и ножа-засапожника не дадут, а псковичи в одних портах к нам прибежали.

– Дадут, – сурово обронил князь. – А если кто не даст, волей своей отберу. Так им и скажи. Родину защищаем, не до барышей сейчас. Завтра же одвуконь в Новгород поскачешь, и моим именем… – Невский со стуком уронил на стол пудовый кулак. – Понял? Исполняй.

– Понял,,Ярославич. – Миша встал. – Твоим именем!…

И тут же вышел. И все почему-то засмеялись.

– Горяч, – сказал Домаш.

– Оттого-то я его в Новгород и отправит/, – отметил Александр. – У тебя, Домаш, голова похолоднее, а потому обе эти дружины ты должен в пчел превратить.

– Лучше – в ос, – негромко уточнил Чогдар. – Пчела жало оставляет, а сама гибнет. Нам нужны осы. Ужалил и отлетел.

– Татарский бой, – усмехнулся Ярун. – Чогдар дело говорит, Ярославич.

– Ливонцы то ли шведам, то ли датчанам берега расчищают, – сказал князь. – Значит, первое дело не дать им там высадиться. Это – на тебе, Домаш, на твоих новгородских дружинах. Сперва выведай все, потом соображай, где и как бить. Второе: надо народ поднимать, без рати не обойдемся. Рать – твоя забота, дядька Ярун. Нажми на посадника, на владыку, но народ подними, обучи и вооружи.

– Чем? Ни мечей, ни брони не хватит.

– Копьями да баграми, – сказал Домаш. – Этому их долго учить не придется, сызмальства приучены.

– Тебе, Чогдар, лучников готовить. Чтоб коней рыцарских со второй стрелы валили. Ты, Олексич, мою дружину готовь. Оружие раздай, брони, коней замени, кому требуется. Завтра в Новгород выедете, а я – дня через три. За это время разберетесь, еще совет проведем и начнем ливонцев щекотать. Яков и Сбыслав, останьтесь, остальные – с Богом.

Все молча вышли. Сбыслав и Яков Полочанин тоже молчали, понимая, что их задания будут только для их ушей.

– Поедешь к князю Андрею, Сбыслав. Приглядывай, горяч он не в меру, но тебя слушать должен. Отцовскую дружину пока в новгородские земли не водите. Идите к границе кружной дорогой, станьте скрытно и ждите моего гонца. Никаких охот, никаких пиров, дозоры – вокруг всего стана, чтоб и мышь не проскочила. Выедешь завтра. Ступай, на прощальном пиру свидимся.

Сбыслав молча поклонился и вышел.

– Тебе, Яков, задание особое, – приглушенно сказал Александр, помолчав. – Я о немцах должен знать все, они обо мне – ничего. Людей для этого подбирай особо надежных, сам понимаешь. Есть у тебя такие на примете?

– Найдутся.

– Хорошо бы пару-тройку к немцам заслать.

– Постараюсь, Александр Ярославич.

– Враг у нас сильный и опытный, да, кажется, воюет по старинке. И старинку эту я должен понять… – Князь вздохнул. – В Новгород мне надо, очень надо, а я – тяну.

– Что ж так? Ждешь чего?

– Жду, Яков. – Невский неожиданно улыбнулся. – Княгинюшка моя вот-вот рожать собирается…

3

Едва войско Бату перевалило Карпаты, как впереди него карающей вороньей стаей понеслись страшные легенды, докатившись в конце концов до Франции. Легенды живописали не только монгольскую беспощадность, стремительность их ударов и тучи их стрел, закрывавших солнце, но и небывалые размеры самого татаро-монгольского войска. До ужаса напуганные не столько непривычным обликом врага, сколько необычными его действиями, ратники и рыцари, успевшие убежать правители и перепуганные монахи рассказывали о несметной татарской силе. Говорили, что само войско занимает пространство на двадцать дней пути в длину и пятнадцать в ширину, что за ними по доброй воле следуют несчетные табуны диких коней, а неугодившие в цель стрелы сами собой возвращаются в колчаны всадников. Казалось, Европа готова была без боя расступиться перед нашествием неведомых полчищ, если бы было куда расступаться. Казалось, еще одно усилие, еще рывок, еще одна решающая битва…

Но как раз-то сил на последнюю решающую битву у Бату-хана уже не было. Растянутый тыл оказался пройденным, а не покоренным, разгромленные в трех сражениях поляки не считали себя побежденными, Германия странно отступала, Котян, поссорившись с венграми, ушел в Болгарию, и Бату вдруг ощутил, что утрачивает цель. Ощущение было настолько тревожным, что он оставил армию на верных полководцев и вернулся за советом к Субедей-багатуру который по тяжести лет уже не мог пересечь Карпаты, и даже юрту, из которой он почти не выходил, тащила дюжина особо выносливых волов.

– Ты чересчур перетянул тетиву, – сказал учитель, когда Бату объяснил ему сложившуюся обстановку. – А цель ушла. Так куда же полетит стрела, если больше нет цели?

– Моя цель – половцы Я разобью их и вернусь в Венгрию. Там есть где пасти табуны.

– Мое сердце билось вместе с сердцем великого Чингисхана, – помолчав, сказал Субедей-багатур. – Не так точно, может быть, отставая на один удар, оно билось и с его сыновьями. А сейчас оно точно замерло, и я уже не ощущаю ударов сердца великого хана Угедея.

– Угедей умер? – шепотом спросил Бату. Советник промолчал, опустив тяжелые веки на никогда не мигающие глаза.

– Бурундай и Неврюй добьют Котяна и без меня, – продолжал вслух размышлять Бату. – Если я опоздаю в Каракорум на курултай…

– То останешься жив, – весомо сказал Субедей-багатур. – На курултае великим ханом изберут Гуюка. А Гуюк не забывает обид.

– Его обиды настигнут меня и здесь.

– От Каракорума до Волги долог путь. И кто знает, что может случиться на этом пути?

– Ты говоришь загадками, учитель.

– Половецкая степь просторнее степей венгерских, Бату-хан. Если оградить ее силой побежденных русичей, она станет неприступной. У русичей есть два вождя, способных сделать твою орду непобедимой даже для злопамятного Гуюка. Это Александр Невский и Даниил Галицкий.

– Князь Даниил удрал в Венгрию.

– Он вернется, когда ты уведешь войска в половецкую степь. Но ждать – значит терять время. Чтобы его не терять, прикажи Невскому изъявить свою покорность.

– Невский смотрит на Запад. Это твои слова, учитель.

– Сделай его взор еще более пристальным.

– Как, учитель? Ты опять заговорил загадками, а мне некогда разгадывать их.

Субедей– багатур долго молчал. Бату уже начал проявлять признаки нетерпения, когда он сказал:

– Ничто не вечно, хан, кроме разумной власти. Неразумная власть всегда ищет врагов, разумная – союзников. Может быть, это мой последний совет. Обдумай его, внук великого деда.

Он устало прикрыл глаза, и Бату тихо вышел из его юрты. Он с детства восхищался непонятной для него прозорливостью лучшего полководца монголов, прислушивался к его советам, но был достаточно опытен и самолюбив для того, чтобы не следовать им слепо и непродуманно. Тем более что напутственными словами учителя было напоминание о его великом деде.

Бату– хан всегда гордился своим высоким положением, а жена его Баракчин-хатун не уставала напоминать, что такие синие глаза, как у него, были только у самого Чингисхана. Глаза -окна души, и Бату верил, что какая-то часть великого основателя империи монголов передалась ему и, размышляя о советах Су-бедей-багатура, всегда прикидывал, как бы использовал эти советы сам Чингисхан.

А Чингис завещал никогда не оскорблять чужих богов, но молиться только своим. Мать Бату была христианкой несторианского толка, кое-что вложила в сына, но еще больше – во внука, и его любимый Сартак не скрывал своих симпатий– к христианству, продолжая превыше всего чтить собственных богов. И Бату достаточно разбирался в многочисленных потоках и ручейках общей веры во Христа, чтобы понять разницу в поведении двух знаменитых русских князей. Александр Невский защищал православную веру и Русскую землю, не сходя с нее. Даниил Га-лицкий бежал от его войск в католическую Европу, оставив родную землю. И твердая последовательность Александра была куда ближе ему, чем суетность Даниила Галицкого.

Впрочем, было и кое-что еще, что легло ему на сердце. Рассказ Чогдара о Невской битве, которую князь Александр выиграл заведомо меньшими силами, потеряв при этом всего двадцать воинов. Он не одобрял рыцарского поединка Александра с ярлом Биргером, потому что полководец, с его точки зрения, должен думать не о личной отваге, а о битве в целом и о своих воинах, но не мог ке признать мужества русского князя. А Сартак вообще пришел в восторг, когда Бату рассказал ему о поединке, и умолял отца поскорее познакомить его с Невским.

Но если предчувствие не обманывает старого учителя? Если великий хан Угедей, отец 1уюка, и вправду уже умер или вот-вот умрет? Что будет тогда с ним, с самим Бату? Субедей-багатур прав: на курултае великим ханом изберут Гуюка, прямого преемника Угедея. Там, в далеком Каракоруме, все решают сильные кланы, хитрые чиновники да старые ветераны, для которых он, Бату-хан, всего лишь предводитель пограничной орды на далекой окраине, а гуюк… Гуюк – рядом. Вдова Угедея Туракина, властолюбивая, глупая и жадная, по обычаю до курултая будет править при помощи опытных советников да старых друзей, имея доступ к ханской казне. А курултай – через пять лет, когда съедутся в Каракорум все чингисиды и представители всех воюющих армий. Пять лет – большой срок. Пугающе большой срок…

Значит, надо кончать войну в Европе и стягивать войска в один кулак. И – искать союзников. Иного выхода нет.

4

То ли предчувствие, то ли расчет, то ли уверения многочисленных женщин из окружения Александры оказались точными, а только через сутки после военного совета счастливый Невский поднял на руках своего первенца. И прибыл в Новгород в радостном настроении.

Думцы его времени не теряли, но новгородцы хмуро помалкивали, не очень-то рвались исполнять их просьбы и требования, и дела шли хорошо пока только у Миши Прушанина…

– Идут псковичи Ярославич! – с восторгом сообщил он – Молодые новгородцы тоже вроде бы не против, но денег требуют. Мол, семьи оставить при-дегся, а кто прокормит?

– Правильно требуют, – сказал Невский. – Я это на Совете господ решу. С глазу на глаз.

И велел посаднику в тот же день собрать Совет господ.

Совет собрался в Грановитой палате, но князь выходить к нему не торопился. Знал, что следует потомить, а потом появиться с требованиями и от этих требований уже не отступать. Он вошел в полном боевом наряде с красным княжеским корзно за плечами, в котором ходил только на битвы. В том числе и на Невскую, и корзно должно было об этом напомнить Не поклонился и не сел, а сразу начал говорить громко и четко, и могучий голос его гулом отражался от стен:

– Распри, козни да крикливое ваше вече ничего, кроме слез да горя, Руси не принесло. Псков сдан изменниками, побережье потеряно, под самим Господином Великим Новгородом бродят шайки ливов, чуди и прочих наемников ордена. Они не просто грабят, они путь крестоносцам прокладывают, и если мы всех сил в один кулак не соберем, быть Новгороду пу-сту и в католическую веру перекрещену. А Русь сейчас одной святой православной верой держится, и нет у нее иной опоры.

Он замолчал, ожидая вопросов, гневных возгласов или хотя бы сдержанного перешептывания, но истинные владетели Новгорода, потомственные «золотые пояса», тоже продолжали выжидательно молчать.

– О моих условиях вы знаете, – с прежним напором продолжал он. – Условия приняты вашими представителями, скреплены крестным целованием, но к ним добавились новые. Новгород выставит еще одну дружину, на которую понадобятся кони и полное вооружение. Понадобится и денежное вознаграждение добровольцам, чтобы семьи их не бедствовали, а вдовам и сиротам – двойная доля. Долю эту определять вам, потому что за спасение платят либо кровью, либо золотом.

При упоминании о золоте среди бояр пробежал легкий гул, но Невский поднял руку, и сразу же наступила тишина.

– Без сильного ополчения нам от ливонцев не отбиться. Враг беспощаден, опытен, вооружен лучше нас, а ключ от Господина Великого Новгорода – Псков – отныне в его руках, есть на что опереться. И опору эту придется брать до решающей битвы. Ополчение будет собирать Ярун, и как он скажет, так должно вам и исполнить. Все расходы – только с вас, с боярства да богатых купцов. Жителей не трогать, они мужьями да сыновьями жертвуют. Спорьте хоть до драки, но когда солнце сойдет с небосвода, я приду за ответом.

И вышел, не дав им опомниться. Он ни словом не обмолвился о том, что отец отдал ему свою лучшую, закаленную в битвах дружину не только потому, что известие о столь могучей поддержке могло подтолкнуть прижимистых торгашей стать еще более прижимистыми, а потому, что среди них наверняка присутствовали люди, разделявшие прогерманские настроения, а знакомить орден со своими планами было совсем ни к чему. Наоборот, необходимо было создать впечатление, что Новгород оказался столь же одинок, как и Псков, и вынужден напрягать все свои силы.

Все было верно. И новые требования, и резкость, и твердость, и все же Невский не был доволен собой. Его терзала мысль, что он где-то упустил главное, что не сумел доходчиво, спокойно, по-человечески объяснить, какая страшная опасность нависла над всей Новгородской землей и что опасность эта куда пострашнее татарской, потому что татары не претендовали ни на землю, ни на веру, а католический Ливонский орден отбирал и то и другое. Александр то неподвижно сидел, уставясь в одну точку, то вдруг вскакивал, коваными шагами меряя палаты и переходы, а за ним бродил Савка, предлагая то ли попить, то ли перекусить.

– Да отвяжись ты! – рявкнул в конце концов Александр. – Лучше поди на солнце глянь.

– Садится! – радостно сообщил Савка, буквально исполнив повеление князя. – Одна горбушка осталась!…

– Поправь корзно, – сказал Невский. – Про себя десять раз отсчитай и распахивай двери настежь.

Савка в точности проделал все, и князь шагнул в Грановитую палату. На миг задержался, бросив взгляд на окно («Солнце село, значит, вовремя…»), и большими, коваными, только ему присущими шагами прошел к пустовавшему креслу, по обе стороны которого сидели владыка Спиридон и посадник. И едва он тронулся с места, как все тотчас же встали. «Решено!…» – с облегчением подумал Невский, поняв, что ершистый Совет господ с этого мгновения передает ему всю полноту власти.

Это была победа. Действительным хозяином Господина Великого Новгорода был в то время отнюдь не посадник, занимавшийся городскими хозяйственными делами и мало вникавший в дела иные, не владыко, осуществлявший власть церковную и, несмотря на огромный авторитет, избегавший без особой надобности лезть в дела мирские, и уж тем паче не шумное, бестолковое новгородское вече, не имевшее самостоятельности, а лишь утверждавшее уже решенное в Грановитой палате и с удовольствием заканчивающееся каждый раз потасовками. Действительными хозяевами огромного торгового города были те, у кого в руках была сосредоточена основа существования Новгородской боярской республики: деловые связи, деньги и способы их оборота. Тридцать знатнейших боярских семейств, имеющих наследственное право заседать в Совете господ, «золотых поясов» Новгорода, решающих его судьбу. И совсем не добровольно, а лишь из боязни потерять все (и власть – прежде всего), они скрепя сердце отдали Александру Невскому свои наследственные права. Только на время, с тайным расчетом вернуть все, как только князю удастся либо разгромить захватчиков, либо – на худой конец – отбросить их от границ новгородских земель.

Князь Александр прекрасно понимал вынужденность этой уступки, но с присущей ему неуклонной твердостью намеревался выжать из нее все, что только возможно, чтобы укрепить имеющиеся под рукой воинские силы. И уже на следующее утро созвал своих воевод и советников.

Теперь он был по-деловому краток. Сообщив об удовлетворении всех своих требований Советом господ, сказал:

– Домаш, чтоб новгородцев успокоить, выгони для начала всех грабителей за пределы земли нашей. Действуй быстро и жестко, но разумно: вожаков вешай, остальных отпускай. Копорье возьму сам, как только Олексич дружину приведет. Миша, оплата обещана, вдовам и сиротам – двойная доля. В свою дружину бери не только новгородцев, ижорцев бери, ладожан, всех, кому ливонцы жизнь пересолили А вы, дядьки мои, ополчение готовьте. Лучников, Чогдар, лучники мне нужны! Рыцарей мечом не перешибешь, тут еще думать и думать надо… Как там Субедей-бага-тур говорил?

– Если хочешь победить сильного, сам выбери место для битвы.

– Место, – вздохнул Невский. – Что ж, Псков вернем и о месте подумаем.

Вскоре Гаврила Олексич привел Александру его дружину. Полагалось бы попировать с нею, но Невский все пиры отменил, дал сутки на отдых скорее коням, чем людям, и, ни на что более не отвлекаясь, повел свои личные княжеские силы прямиком на Копорье. Дел было много, очень много, но что-то словно подталкивало его именно в этом направлении. Он не знал, что, и только потом понял. Предчувствие…

5

Он ощущал его не как нечто тревожное, а как нетерпение. Быстрота вообще была свойством его натуры, выражаясь и в любви к быстрой скачке, и в стремительной походке, и в немедленном переходе к действию, если это действие он считал достаточно продуманным. А вот размышлял неспешно, не рывками, а строго последовательно, то и дело перекатывая уже, казалось бы, продуманное назад, чтобы проверить еще раз, чтобы убедиться не только разумом, но и чувством. И когда разум и чувство переставали в нем спорить, действовал стремительно, ни на что более уже не отвлекаясь.

Он шел к Копорью, плотно окружив дружину дозорами («сторожами», как это тогда называлось), приказав хватать любого, кого бы дозоры эти ни встретили на своем пути А вперед отправил Савку с десятком отроков, лично отобрав особых любителей охоты Тайный этот бросок удался вполне, и дозоры вовремя похватали кого следовало, кого не следовало, и Савка со своими отроками без шума снял стражу из вожан, которые переметнулись к ливонцам, служа не за страх Троих из стражников Савка доставил живыми, Невский допросил каждого по отдельности, обещая жизнь за правду, и выяснил, что небольшой ливонский гарнизон недавно отстроенной крепостцы и ведать не ведает о его приближении. За ночь Невский обложил Копорье со всех сторон, сосредоточив ударные отряды против трех крепостных ворот.

– Что скажешь, Олексич? – весело спросил он ближайшего друга и советника

– Дозволь на переговоры пойти, Ярославич, – степенно сказал Гаврила – Кровушку лить понапрасну – великий грех.

– А если рыцари повесят тебя?

– Вот тогда ты за меня и рассчитаешься.

На рассвете Гаврила Олексич без оружия подъехал к центральным воротам Его сопровождал трубач с пикой, на острие которой болтался белый лоскут. После первого же трубного рева ворота приоткрылись ровно настолько, чтобы пропустить парламентера с трубачом, и закрылись, как только они въехали в крепость.

– Отметь тень, Савка, – сказал Невский. – Как только на шаг отползает, атакуем одновременно. Приказ передашь командирам лично. Заодно проверь, готовы ли у них тараны.

Савка отметил тень и напрямую, не щадя коня, помчался к изготовленным для штурма отрядам. По нему постреляли лучники со стен, но как-то и негусто, и нехотя. Савка передал приказ, лично убедился, что в середине каждого отряда припасено по доброму бревну на ремнях, которые должны были доставить к воротам три пары особо крепких дружинников, и вернулся к Невскому. Но доложить не успел, потому что крепостные ворота приоткрылись и из них целыми и невредимыми выехали Гаврила Олексич с трубачом.

– Отпустили, – вздохнул князь и перекрестился.

– Не поверили, – усмехнулся Гаврила, подъехав. – Не мог-де большой отряд подойти незаметно, а от малого мы-де всегда отобьемся. Подумалось мне, Ярославич, что так оно даже лучше, и переубеждать их я не стал. Рыцарей там человек тридцать, а чуди да вожан раза в три поболе.

– Трубы!… – во всю мощь голоса выкрикнул Александр, выхватив меч из ножен. – Покажем, что не шутки играть пришли!…

Взревели трубы, и все три отряда одновременно помчались к крепостным воротам. Подскакав к ним, передовые расступились перед теми, кто за их спинами вез на ремнях тараны, и тяжелые бревна начали ритмично и гулко бить в створы ворот.

Первыми рухнули центральные ворота, и первым в крепость ворвался Невский. Впрочем, схватка была короткой: и ворвавшиеся вослед за князем всадники оказались в более выгодном для боя положении, поскольку рыцари так и не успели сесть на коней, а ритмичные удары таранов и оглушительный рев боевых труб мало способствовали упорству кнехтов из чуди и вожан. Чудины бросились сами открывать ворота нападающим, вожане попытались было разбежаться, но дружина быстро сбила их в кучу.

– Рыцарей милую за разумность, – сказал Александр. – Чудь – за помощь, хоть и запоздалую, но не всех. И вожан не всех. Сами вытолкайте тех, кто уговаривал вас ливонцам служить, а Новгород предать. Помедлите – каждого десятого на частоколе вздерну.

Ни вожане, ни чудины медлить не стали, буквально выбросив из толпы наиболее ретивых сторонников немцев. Было их десятка два, и все они тотчас же стали на колени.

– Изменникам – смерть, – сурово сказал Невский. – Рыцарей я Новгороду покажу, чтоб знали, что не так страшен черт, как его малюют. А вас, кнехты, милую. Расскажите, что увидели, всем в своих селениях. Повесить изменников на частоколе. Немедля!

– Князь Александр, дозволь нам самим справедливый твой приговор исполнить и тем грех с души снять. – Из толпы помилованных кнехтов шагнул рослый, заросший светлой до белизны бородой чу-дин.

– А у тебя, видать, совесть не всю еще купили, – усмехнулся князь. – Разумные слова. Действуй.

Под руководством рослого чудина кнехты быстро развесили изменников по всему частоколу. Дружинники тем временем запрягли в найденные телеги рыцарских коней и погрузили в них все отбитое оружие.

– Добро поработал, – сказал рослому чудину Невский.

– Дозволь слово молвить, князь. От сердца слово, поверь.

– Говори.

– Дозволь послужить тебе не за страх, не за честь, а по совести. Изгои мы бессемейные и безземельные, но битвы не страшимся.

– И много ли вас таких?

– За полсотни я тебе ручаюсь.

– Как зовут?

– Урхо. Богатырь, по-нашему.

– Хорошее имя, – улыбнулся Александр. – Богатырей ценю. И верю им Я с дружиной и пленными рыцарями вперед уйду, времени у меня мало. А ты, Урхо, спалишь крепость дотла, а телеги с оружием доставишь мне в Новгород вместе с теми, за кого поручился.

И снова Новгород встречал Невского колокольным звоном, искренней радостью и всеобщим воодушевлением. Только Чогдар почему-то не улыбался, и Александр это сразу же отметил.

– Случилось что?

– В твое отсутствие приезжал в Новгород посланец от Бату-хана. Велено тебе без промедления прибыть в его ставку на Волге.

– Как звучало то, что передал гонец Батыя?

– «Хочу тебя видеть, чтобы показать мощь и силу державы моей», – сказал Чогдар. – Это – обычное повеление хана, другое меня насторожило. Посланцем был простой чербий, то есть младший офицер.

– Ну, так я же еще не великий князь, – усмехнулся Александр. – Батый нрав мой проверяет, так думаю. А я обиды не покажу, и какой же чин он ко мне после этого пришлет?

– К отъезду все готово, мы с андой подарки подобрали. Одна просьба… даже не просьба, князь, необходимость. Тебе нужен свой толмач, которому ты полностью доверяешь. Мы с Яруном решили, что ты должен взять с собой Сбыслава. Он знает не только язык, но и все обычаи. А там промахиваться нельзя.

– Со Сбыславом поеду с удовольствием.

– С Федором, – весомо уточнил Чогдар. – Сбы-слав убил татарского десятника, а Федор перед татарами безвинен.

– Верно, – сказал Александр. – Это ты вовремя мне подсказал, Чогдар. Пошли кого-нибудь предупредить… Федора, что мы встретимся с ним во Владимире.

– Ярун уже послал гонца к князю Андрею.

– Значит, все в порядке. – Невский вздохнул. – Не вовремя. Ох, как же это не вовремя!… И – скверно. Очень скверно.

Чогдар тоже считал, что очень скверно. Приказ включить в поездку Сбыслава он получил от того же чербия, но не от имени Бату-хана, а от имени Субе-дей-багатура. И это – настораживало.

6

Обоз был невелик. Пароконная телега с дарами, отобранными Яруном и Чогдаром: уж он-то знал особые пристрастия монголов, а потому и даров было немного. Такая же телега с продовольствием да пожитками, небольшая, скорее почетная, нежели боевая, стража и совсем немного челяди, которой распоряжался Савка, заменивший погибшего Ратмира. Ехали быстро, поскольку временем Невский дорожил, и скорость эту определяли князь и Сбыслав, всегда скакавшие впереди.

– Когда позовут, ноги поднимай повыше при входе в юрту, – втолковывал Сбыслав. – Споткнуться о порог – значит оскорбить хозяев. Монголы особенно следят за этим.

– Ноги у меня длинные.

– Придется пить кумыс. Постарайся не пролить ни капли.

– Придется, – недовольно вздохнул Александр. – Отпустил мне этот грех владыка Спиридон. Очень он противный?

– Привыкнешь, так и вкусным покажется, – улыбнулся Сбыслав. – Противно, что чаш они не моют. Летом запрещено им мыться.

– Почему?

– Религия запрещает. А может, обычай. Войдешь в юрту, сразу опустись на колени и не вставай, пока хан не позовет. Тогда иди прямо к нему, смотри в глаза и остановись за шаг до костра. Кстати, через огонь нельзя перешагивать ни в коем случае.

– Что-нибудь я обязательно перепутаю.

– А ты на меня почаще поглядывай, князь. И делай так, как я.

– Чем кормят они, Сбыслав?

– Федор я, – усмехнулся Сбыслав. – Смотри, князь, не оговорись. Монголы злопамятны и мстительны, дядька Чогдар меня особо предупреждал. А кормят тарой, поджаренным пшеном то есть. Редко – мясом. Кобылятиной да бараниной. Едят руками, руки вытирают о сапоги либо о войлок. Тебе могут позволить тряпицу. Ножи для еды носят на поясе, а мясо обрезают возле самых губ одним движением ножа. Ножи эти у них особенно острые. Нельзя дотрагиваться ножом до огня и ломать кость о кость.

– Хоть записывай за тобой, – проворчал Александр.

– Путь неблизкий, и так запомнишь. Если пригласят на охоту, избегай молодых птиц, а во взрослых не промахивайся. И еще: пользуйся монгольским луком, ты из него отлично стреляешь.

– Как я понимаю, твоя задача – все сделать для того, чтобы я Батыю понравился. Так, что ли?

– Так, – помолчав, сказал Сбыслав. – Если есть у монголов хорошие черты в характере, то главная из них – преданность в дружбе. Для друга они все сделают. Даже больше, чем все.

Вечером началась гроза. Александр и Сбыслав лежали на попонах в наспех поставленном походном шатре. Вспышки молний на мгновение освещали пространство, оглушительно, с долгими перекатами рокотал гром, от ливня сотрясались полотнища.

– Чего примолк? – спросил князь.

– Мощь слушаю. Я ведь в степях вырос, здесь грозы пострашнее северных. Но я их люблю. Может, потому, что не пугал никто. Меня ведь воины вырастили. Отец нянчил да пеленал, а Чогдар кобыльим молоком выпаивал. Кобылицу для меня отдельно держали, и, отец рассказывал, я к ней сам подползал, когда есть хотел. А она ложилась и вымя подставляла. Как-то горячка схватила, так дядька Чогдар меня татарским способом на ноги поставил.

– Что за способ?

– Кровь с молоком.

– То-то ты краснеешь, как девица, – усмехнулся Александр. – Прямо как мой Андрей.

Гонца выслали заранее, а за два поприща до Баты-ева становища их встретил конный татарский отряд. Он был небольшим, и командовал им даже не чербий, а какое-то совсем уж лицо незначительное, больше похожее на чиновника, чем на войскового командира. Он спешился первым, с почтением поклонился Невскому и вполне сносно пояснил по-русски:

– Я послан встретить тебя, князь Невский, чтобы проводить в отведенную тебе юрту. Завтра утром тебя примет сам Бату-хан, но твоим людям запрещено покидать отведенное для них место.

– Со мною – мой толмач.

– Толмач есть твои уши и твои слова. Чиновник еще раз низко поклонился, сел в седло и неторопливо двинулся в сторону от дороги. Татары молча пропустили скромный обоз Невского и последовали за ним то ли в качестве конвоя, то ли в качестве почетного сопровождения.

– Бату еще раз напоминает тебе о смирении, князь, – тихо сказал Сбыслав. – Придется потерпеть.

– Надо мной ливонцы меч занесли, – сквозь зубы процедил Александр. – Выдержим и это… Федор.

Они объехали огромное, беспорядочно разбросанное становище и оказались возле двух юрт, меньшая из которых выглядела весьма привлекательно. Возле входа в нее было воткнуто копье с привязанным к нему конским хвостом, почему-то выкрашенным в ярко-красный цвет.

– Бунчук не забыли – и то слава Богу, – заметил Сбыслав.

– А почему он крашеный?

– Знак того, что жители этой юрты находятся под особым покровительством самого хана.

– Здесь вы будете жить, пока хан не соизволит отпустить вас, – сказал толмач. – Завтра утром я приеду за тобой, князь Невский.

Но до утра было еще далеко. Князь и Сбыслав едва успели помыться и привести себя в порядок, как в юрту вбежал взволнованный Савка:

– Татары! Давешний толмач со слугами… Толмач вошел без приглашения, с почтением поклонился у входа:

– Хан повелел снабжать тебя едой со своего стола. И тотчас же слуги внесли два серебряных блюда с дымящимся мясом, два серебряных кувшина, два кубка и – отдельно – деревянный поднос с кусками холодного мяса.

– Личный дар тебе, князь Невский, от царевича Сартака.

Еще раз поклонившись, толмач попятился на три шага и вышел вслед за слугами.

– Это – честь, – сказал Сбыслав – Не зря дядька Чогдар им о Невской битве рассказывал – Он отрезал кусочек мяса с деревянного подноса, попробовал. – Молочная кобылятина Вяленая, копченая и еще какая-то. Вкусно.

– А в кувшинах что? Кумыс?

– Кумыс в кувшины не наливают – Сбыслав плеснул в кубок. – Вино, Ярославич.

– Венгерское, – определил Александр, попробовав. – И кувшины с кубками венгерские. Ханская добыча из последнего похода. Садись, Федор, пировать будем.

– Доброе вино, – оценил Сбыслав, с удовольствием осушив кубок. – Если Сартак будет присутствовать на твоей встрече с Бату, одари его чем-нибудь

– Чем?

– Не знаю. Ты – воин, и он – воин, сам подумай. Но – надо, Ярославич Бату в Сартаке души не чает, мне Чогдар рассказывал.

7

Утром за Невским приехал не толмач, а молодой, стройный монгол в богато расшитой одежде и при сабле, ножны которой были щедро украшены драгоценными камнями Вошел в юрту, с достоинством склонил голову перед князем и даже представился:

– Неврюй.

– Темник Неврюй, – тихо пояснил Сбыслав. – Любимец Бату-хана Велит следовать за ним

– А дары?

– Он просит поручить доставку даров твоему человеку. Куда и как доставлять, скажет его человек

– Доставишь дары, Савка, – сказал князь. – Поясни Неврюю, что Савка – мой оруженосец. И что мы готовы предстать перед ханом.

Неврюй, улыбнувшись, что-то сказал.

– Ты забыл меч, князь Невский, – буквально перевел Сбыслав. – Должно быть, оружие охране сдавать положено.

У входа их ждали кони. Не свои, а монгольские, по-иному подседланные, с наборными уздечками. Каждого коня держал под уздцы коновод-татарин, пока Невский, Неврюй и Сбыслав садились в седла. Неврюй первым тронул своего коня, за ним последовали князь и Сбыслав, а татары-коноводы замыкали кавалькаду.

Ехали шагом мимо беспорядочного нагромождения юрт, которому еще только предстояло стать столицей Золотой Орды Сараем. Пока это был огромный стан без улиц и переулков, наполненный гамом, собачьим лаем, блеянием овец и детской беготней. Но все как-то вдруг расступилось, и они выехали на просторную площадь, окруженную юртами куда более светлого оттенка, чем юрты на окраине. В центре площади возвышался вполне европейского типа шатер, покрытый золототкаными коврами, а не привычным войлоком, возле входа в который стояла рослая, хорошо вооруженная охрана. Неврюй подъехал к расположенной поодаль коновязи, спешился, бросил поводьч коноводу и жестом указал князю Александру на золотой шатер.

– Хан Бату ждет.

Невский и Сбыслав последовали за ним. Стража, пропустив темрика, решительно скрестила копья перед князем, но Неврюй что-то резко сказал, и путь был мгновенно открыт.

– Он сказал: пропустить с оружием, – шепнул Сбыслав, благоразумно оставивший свою саблю в юрте. – Не споткнись о порог.

Оба полотнища входа из плотного шелка золотистого цвета были подняты, и Александр успел заметить, что никакого порога нет, а вместо этого натянут шнур того же золотистого цвета. И старательно переступил через него, высоко задирая длинные ноги.

В шатре было достаточно светло. В центре его стоял самый настоящий золоченый трон, на котором восседал сам Бату, справа от него – тоже в европейском кресле, но пониже – массивный старик в скромном халате, а слева в таком же кресле – молодой человек с коротко подстриженной черной бородкой, в богато расшитом золотом темно-зеленом кафтане. Все это вместе успел схватить напряженный до предела взгляд Невского, едва он переступил через шнур. Сбыслав тут же, подавая пример, упал на колени, но князь, на мгновение задержавшись, вдруг понял, что вся эта троица ждет сейчас, как поступит он, победитель шведских рыцарей. И встал на одно колено, двумя руками сняв шлем и низко склонив голову.

– Приблизься, князь Невский, – негромко сказал Бату-хан.

Невский поднялся с колена и пошел, глядя только в глаза Батыя. Успел подивиться их холодной голубизне и остановился за три шага до трона.

– Ты поступил разумно, без промедления исполнив мое повеление. – Бату-хан говорил медленно, чтобы Сбыслав успевал перевести его слова. – Мне известно, что тебе нелегко было это сделать, потому что западные рыцари предприняли новый поход против твоих земель.

– Я сам перешел в наступление, великий хан… Бату коротко рассмеялся:

– Я еще не великий хан и ты еще – не великий князь. Но как знать, как знать. Враги почувствовали твою силу?

– Я копьем взял их крепость Копорье, повесил изменников и привел пленных рыцарей в Новгород.

– У тебя большие потери?

– Один раненый.

– Один раненый?… – Бату не смог скрыть удивления – Это – пример для тебя, Сартак. Достойный и славный пример. Садись рядом с моим сыном, князь. Вы – ровесники, а ровесникам всегда есть о чем поговорить. Неврюй, подай кресло князю Невскому.

Темник молча принес кресло. Невский поклонился хану, прошел к креслу и сел рядом с царевичем. Они посмотрели друг на друга, и Сартак первым широко и дружелюбно улыбнулся.

Сбыслав тут же перешел за князем, став за его плечом. Он старался переводить не только слова, но и интонации. Безукоризненность его языка не могла не обратить на себя внимания Батыя.

– Твой толмач говорит на нашем языке правильнее, чем многие из моих монголов. Он заслужил, чтобы ты представил его мне.

– Он не только толмач, хан Бату, он – мой друг и доверенное лицо. В битве на Неве он отличился дважды, за что я пожаловал ему золотую цепь. Зовут же его Федором. Он – сын знаменитого воеводы Яру-на, скрестившего свой меч с саблей великого полководца Субедей-багатура в битве на реке Калке.

Тяжеловесный старик, сидевший по правую руку хана, довольно крякнул, и Александр понял, что не ошибся. Он уже догадался, кто может сидеть на столь почетном месте, и говорил больше для него, чем для Батыя, помня особые наставления своих дядек-советников.

– Великий Субедей-багатур перед тобой, князь. Невский стремительно встал, прижал руку к сердцу и низко поклонился могучему старику.

– Молодость пролетает, как стрела, пущенная туго натянутой тетивой, – сказал Субедей-багатур. – Но эта стрела редко попадает в цель, потому что молодость не знает своей цели. Я прожил длинную жизнь, но впервые вижу молодую стрелу, которая дважды поразила цель. И я очень рад, что дожил до этого дня.

Невский еще раз встал, чтобы поклониться старому полководцу, но стремительность его на сей раз была столь велика, что меч ударил Сартака по колену.

– У тебя тяжелый меч, – улыбнулся царевич, потирая ушибленное место.

– Этот меч был со мной в Невской битве, – мгновенно нашелся Александр. – Именно им я' поразил ярла Биргера в лицо во время нашего поединка. – Он отстегнул меч и двумя руками протянул его Сарта-ку. – Позволь подарить его тебе, царевич Сартак, в знак нашего знакомства и, надеюсь, нашей прочной дружбы.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

1

Батый задержал Александра Невского ровно на три дня. Уже в первый день начались послеполуденные пиры, на которых перед князем непременнейшим образом ставили серебряный кувшин с вином, но Невский столь же непременнейшим образом поднимал первую чашу с кумысом, желая здоровья и благополучия хозяевам, и лишь после этого переходил к вину. Поступал он так не из лести, а из желания убедить Батыя в своем искреннем уважении к обычаям грозных владык степей, которым вынужден был, равно как и его отец, платить обременительную десятину с дыма и стад, с лесов и рек. Но твердо решил ни о чем не просить, отлично понимая, что просящий всегда сгибает спину. Он ждал деловых переговоров, на которых вполне могла бы появиться возможность намекнуть на трудности разоренных земель, вынужденных вести тяжелую войну с могучим Ливонским орденом. Но вместо переговоров шли беседы о битвах и воинском мастерстве, о русских и татарских обычаях, об оружии и лошадях, о степях и лесах.

На вторую ночь ударил ощутимый мороз: гроза, которую пережидали в походном шатре Александр со Сбыславом, оказалась прощальной. На степь надвигалась зима, первый ночной морозец положил травы, и Сартак с разрешения Бату-хана пригласил Невского на охоту.

– Не целься в молодых птиц, – предупредил Сбыслав.

Он и темник Неврюй – как выяснилось, друг детства Сартака – были приглашены тоже, но ехали чуть позади князя и царевича, соблюдая дворцовый этикет. За ними на почтительном расстоянии следовали ловчие, слуги и небольшая отборная охрана.

В отличие от молчаливого отца Сартак был весьма разговорчив, а главное, на редкость искренен. Ему чрезвычайно нравился Невский – ровесник, добившийся похвалы самого Субедей-багатура! – а потому он болтал, расписывая красоты прижатой морозом степи. Александр понимал лишь отдельные слова, которые его заставил вызубрить Сбыслав. Это ставило князя в зависимое положение, чего он совершенно не выносил, а потому и спросил вдруг разболтавшегося царевича:

– Ты говоришь по-кыпчакски?

Он имел в виду половецкий язык, но сознательно назвал половцев их родовым, а не русским именем (русские называли этих пришлых степняков половцами за цвет их волос, напоминающий полову), чтобы не поминать монгольских врагов всуе.

– Говорю! – с радостным удивлением сказал Сартак. – Его понимают все татары, а мне приходится отдавать им повеления.

– Вот и давай беседовать на их языке.

– Откуда ты его знаешь, князь Александр?

– Моей бабкой была половчанка. В наших землях шла тогда большая смута, каждый князь воевал только за себя и за свой удел. Потому-то и брали в жены половчанок, чтобы заручиться поддержкой сильных половецких ханов.

– И вера во Всемогущего Бога не препятствовала этому? – спросил, помолчав, Сартак.

Невский сразу уловил тон, каким царевич произнес эти слова: в нем прозвучало христианское почтение. И не удержался от удивленного взгляда. Сартак поймал его, положил руку на колено Александра, сказал приглушенно:

– Я – сторонник несторианского учения. Мы считаем православных еретиками, но тебя, Александр, это не касается. Ты – пример для меня не только потому, что так сказал мой отец.

– Постараюсь оправдать, царевич…

– Никаких царевичей и никаких князей! – решительно перебил Сартак. – Я – Сартак, ты – Александр. Мы – ровесники и друзья.

И поскакал вперед, застеснявшись внезапного взрыва искренности. Невский догнал его, некоторое время ехали молча.

– В Ясе твоего великого прадеда сказано об уважении ко всем богам. А наши церкви и монастыри обложены десятиной.

– Я – чингисид и чту Ясу превыше Библии. Эта досадная ошибка будет исправлена. Церкви, монастыри и все священнослужители будут освобождены от всех налогов.

Сартак говорил, строго глядя перед собой и ни разу не назвав князя просто Александром. Невский понял, что он все еще ощущает досаду от своего искреннего порыва. А может быть, не досаду, а сожаление? Как бы там ни было, а пока следовало помолчать, предоставив царевича собственным размышлениям.

Но молча ехать, по счастью, пришлось недолго. То ли Сартак чересчур углубился в собственные думы, то ли князь оказался более внимательным, но именно он первым заметил тяжелый взлет двух взрослых, откормленных дроф. И требовательно протянул руку:

– Лук! Лук и стрелу!

Несколько обескураженный царевич безропотно исполнил просьбу. Александр наложил стрелу, вскинул лук, прицелился и натянул лук по-монгольски…

– Отец! – восторженно закричал Сартак, вбегая в шатер. – Александр Невский умеет стрелять по-нашему! Он одной стрелой поразил дрофу!…

В шатре в ожидании молодежи сидели Бату и Субе-дей-багатур. Радостно взволнованный царевич умчался снимать охотничье снаряжение и готовиться к пиру.

– Ты был прав, учитель, посоветовав поближе познакомиться с Невским, – сказал Бату, теплой улыбкой проводив сына. – Каждый день мы открываем в нем новые и весьма приятные черты.

– Постарайся прожить подольше, хан, – с неожиданной угрюмостью проворчал Субедей-багатур.

– Ты опять заговорил загадками.

– Я всегда говорил тебе правду. И сейчас скажу, хотя эта правда тебе очень не понравится.

– Так говори.

– Невский очень умен, – основательно подумав, сказал Субедей-багатур. – Если бы он был монголом, к его имени непременно добавили бы прозвище сэ-чэн. Александр-сэчэн.

Советник замолчал. Молчал и Бату: «сэчэн» по-монгольски означало «мудрый», и здесь было над чем призадуматься.

– Ты еще не закончил разговор, учитель.

– Горячую кость обгладывают неторопливо, хан. Сартак отважен, искренен, порывист, но – простоват. Александр-сэчэн; уже объездил его, осталось лишь перехватить поводья. Так что живи подольше, хан Бату.

Бату долго молчал, хмуро сдвинув брови. Сказал, спрятав вздох:

– Я не властен над собственной смертью, учитель. Я властен над жизнью и смертью любого из моих подданных. Если в этом твоя загадка…

– Не в этом! – с неожиданной резкостью перебил старый полководец. – Ты спешишь по проторенной дороге, это легко, но бессмысленно. Тебе нужно искать друзей рядом с собой, пока враги далеко. Да, в твоей власти убить Невского, но я ничего глупее не слышал за всю свою долгую жизнь. За Невского поднимется вся Русь, и ты окажешься меж двух жерновов, которые сотрут тебя в пыль. Ответь мне, кто не смеет выдернуть поводьев из чужих рук?

– Сын у отца, – неуверенно сказал Бату.

– Сын у отца, – подтвердил Субедей-багатур. – Вот загадка, которую придется решать.

– Как?! – выкрикнул Бату, подавшись вперед. – Как, старик, можно решить загадку, которую решить невозможно?

– Невский мудр, но не способен на хитрость, потому что выше любой хитрости. Рассудителен, потому что понимает, куда именно клонит собеседник, уже в начале беседы. Благодарен, потому что слишком горд для того, чтобы просить. Исполнен искреннего почтения к старшим, потому что очень силен сам.

Бату настороженно молчал.

– Наконец, он очень любит своего отца.

– Все сыновья любят своих отцов, – проворчал хан. – Это естественно, но какой вывод должен сделать я?

– Оскорбление отца больше личного оскорбления. Благоразумно было бы не унижать князя Ярослава повелением прибыть с изъявлением рабской покорности.

– Мои рабы не должны знать исключений! – резко сказал Бату.

– Сделай вид, что ты про него забыл, – осторожно подсказал Субедей-багатур. – Он удивится, встревожится и приедет на поклон сам.

Бату, размышляя, медленно кивал головой.

2

Вечером был прощальный пир, а на утренней заре Невский выехал домой. Его провожали Сартак с Не-врюем и сотней гвардейской стражи Бату-хана. И опять князь с царевичем ехали впереди, опять Сартак болтал ни о чем, а Александр лишь поддерживал беседу, недоумевая, до какого же предела их решили провожать с таким почетом.

Рубежом оказались две новые юрты из серого армейского войлока, расположенные прямо подле дороги. Перед той, что была побогаче и повмести-тельнее, стоял бунчук с соловым конским хвостом. Четыре дня назад, когда Александр проезжал по этим местам, никаких юрт здесь не было, и это его удивило.

– Отец повелел продолжить ямской путь до стольного города великого князя Ярослава, – улыбнулся Сартак. – На каждом перегоне гонцы смогут менять коней, а посольства и торговые караваны укрываться от непогоды. Это еще более сблизит нас, Александр.

– По твоей просьбе, Сартак? Прими мою благодарность.

– Гонец, исполняющий мою просьбу, обгоняет тебя на три перегона, и ты узнаешь о ней по приезде. Мысль о ямской дороге подсказал отцу Субедей-багатур. Такому полководцу, как князь Невский, не следует терять время попусту, сказал он.

– Я воспользуюсь этой дорогой, как только вышвырну ливонских рыцарей из наших земель.

– Буду ждать тебя с победой. – Сартак опять улыбнулся, но на этот раз с некоторым смущением – Федор научил меня двум русским словам. До свидания, Александр.

Прощальные слова Сартак произнес по-русски с немыслимым акцентом И Невский повторил их:

– До свидания, Сартак.

На этом они тогда и расстались. Сбыслав получил от Неврюя богато отделанную саблю, а Сартак лично надел князю на безымянный палец дорогой перстень с изумрудом. Это Александра несколько расстроило, потому что оружие он любил несравненно больше драгоценностей, но Сбыслав все объяснил:

– Ты же вручил ему боевой меч, князь.

– Ну и что? Вполне естественно отдарить меня тем же.

– Естественно для нас, но не для монголов. Обмен оружием – начало обряда побратимства.

Обратный путь проделали куда быстрее, потому что не связывал обоз. Пустые телеги плелись, как могли, а князь со Сбыславом, Савкой и небольшой охраной гнали, сколько выдерживали кони, потому что ямской путь еще не достиг Владимира. Здесь уже стояла зима, на поля лег снег, и, въехав в родные места, все придержали коней и торжественно перекрестились.

– Заедем к отцу, попаримся – и в Новгород.

– Даже сына не навестишь?

– Недосуг мне, Сбыслав, – вздохнул Невский. – Этой зимой Псков брать надо.

Князь Ярослав настолько обрадовался благополучному возвращению сына, что и от слезы не удержался. Смахнул ее с бороды ладонью, улыбнулся смущенно:

– Старею, сын. Что сперва – баню или пир?

– Баню, батюшка. Грехи смыть.

– А может, потом попаришься? – В глазах великого князя светилось что-то радостное, уже не имевшее отношения к возвращению сына. – Есть за что полные кубки поднять.

– Что-нибудь из Новгорода? – оживился Александр.

– В Новгороде вроде все в порядке, но не оттуда нежданные вести пришли. От Батыя два гонца друг за другом пожаловали.

– Ну, с этим и обождать можно. Гони нас в баньку, отец!

Баня ждала: как раз с этого дня Ярослав велел топить ее круглосуточно. Парились долго, с огромным удовольствием, поддавая парку и нещадно хлеща друг друга вениками. Но как ни шумно, как ни весело было, Александр все время думал о странной радостной искорке, которая светилась в глазах отца, гадая, с чем приятным мог прислать гонцов хан Батый.

Все разъяснилось на пиру. Подняв первый кубок, как положено, за счастливое возвращение, Ярослав тут же велел заново наполнить их, с долей добродушного лукавства поглядев на сына.

– А ты не зря в Орду съездил.

– Не томи, батюшка.

– Два гонца – два известия. С какого начинать?

– В том порядке, в каком гонцы приезжали. Невскому нужна была последовательность явно приятных новостей, чтобы попытаться понять ход мыслей Батыя. Этим он хотел проверить свою собственную способность вести государственные переговоры, которые, кстати сказать, вел впервые в жизни, и опыт мог пригодиться.

– Хан Батый освободил мои и твои земли от десятины на все время войны с ливонцами! – торжественно возвестил Ярослав. – Так что, сыны мои дорогие… – Великий князь запнулся, но никто и бровью не повел, приняв это обращение, как обращение старшего к младшим. – Не зря вы, значит, к самому дьяволу в пасть залезли. Вот за вас и выпьем до дна кубки свои!

И, подавая пример, лихо, как в молодости, осушил кубок до дна да еще и перевернул его.

– Добрая новость, батюшка, – улыбнулся Александр, подумав, что о ней совсем не следует знать новгородцам, а особенно – Совету господ. – Ну а вторая в чем?

– Закуси сперва, – усмехнулся Ярослав. – За это время кубки наполнят. Сбыслав, ты что это на капусту навалился? Мясо, мясо молодому есть надо, плечи для меча крепить!

– Мясом нас татары обкормили, – сказал Сбыслав. – А вот капустки у них нет, великий князь.

– И второй гонец с доброй новостью прискакал. – Ярослав поднял заново наполненный кубок – С повелением Батыя освободить церкви, монастыри и всех священнослужителей от всяческих поборов.

– Сартак! – неожиданно для самого себя громко сказал Невский. – Вот, стало быть, каков подарок его… Мы на этом подарке, батюшка, не только Церковь поднимем, но и к себе привяжем покрепче. И будет стоять Русь православная, как утес в море, и никакая буря ей не страшна станет!…

3

В Новгороде их ожидали тоже добрые новости. Гаврила Олексич с княжеской дружиной Невского отбил Изборск, Домаш Твердиславич с новгородцами взял Тесов, а Миша с только что сколоченной из псковичей, ладожан, ижорцев и новгородских добровольцев второй дружиной гонял разрозненные ливонские отряды, рассудив, что бои, стычки да преследования – лучший способ обучения. Об этом с радостью доложил Домаш, потому что Олексич был чем-то явно озабочен и особого оживления не выказывал.

Как ни странно, князя скорее озадачила, чем обрадовала эта череда приятных известий. Он не был суеверным, но странная пассивность ливонцев его насторожила. «Значит, к Пскову стягиваются, – думал он. – Там кулак соберут, чтобы меня под стенами встретить и потрепать перед решающей битвой». Но о своих соображениях никому не сказал, решив сначала все разузнать у Якова Полочанина в личной беседе.

– Обоз с оружием, что в Копорье отбили, в Новгород пришел?

– Пришел, Ярославич, – сказал Домаш. – А с обозом – семь десятков чуди под командой Урхо. Миша их в свою дружину забрал.

– Не зря, значит, я ему поверил, – усмехнулся Александр. – Вели, Домаш, пир готовить.

На пиру Невский рассказал о поездке в ставку Батыя, а Домаш – о подробностях битвы за Тесов. Гаврила Олексич о взятии Изборска говорил мало и без особой охоты. Но было шумно и весело, поздравляли друг друга с удачами, и озабоченность Олексича заметил только Сбыслав. Встревожился и, выбрав удобную минуту, спросил с глазу на глаз:

– Что с Марфушей?

– Пока ничего, но… – Гаврила вздохнул. – Похоже, в монастырь пожитки собирает. Может, оно и к лучшему. Не знаю пока. Сам еще не разобрался.

– Обидел ее? – нахмурился Сбыслав.

– Нет. – Олексич помолчал, прикидывая, стоит ли рассказывать, но поделиться хотелось. – В Из-борске ливонцы заложников держали. И среди них – вдова боярская с дочерью: мужа у нее рыцари на кресте распяли, когда он в их веру перекрещиваться отказался. На глазах у жены и дочери. Псы – одно слово. Ну, я их решил к Марфуше отвезти: усадьбу у них спалили, родных нет, достатка тоже. И страшного натерпелись превыше сил человеческих. – Он вздохнул. – А зима, бездорожье, путь неблизкий, и… – Он вдруг улыбнулся. – легла мне на сердце дочь боярская, Сбыслав. Худа была, одни глазищи в пол-лица. И улыбаться разучилась, думал, что навсегда. А при расставании улыбнулась вдруг, и будто теплом меня обдало, Только от Марфуши ничего не скроешь. Я – обратно, в Изборск. Отряд там организовал для самообороны, два десятка дружинников оставил и – назад, в Новгород с пленными и захваченным оружием. И – сразу домой. Глянул: оттаяла моя Несмеяна. И порозовела, и улыбается. А вечером мне Марфуша и говорит: «Вот твоя половиночка, братец ты мой дорогой. Сыграем свадебку, и уйду я в монастырь с легкой душой. Грех свой великий замаливать…»

– Грех?… Какой грех, какой? – с отчаянием спросил Сбыслав.

– Неужто не знаешь? – искренне удивился Олексич. – Так ведь любовь у них была с князем Александром. А ему отец на Брячиславне Полоцкой жениться велел…

Этот разговор состоялся, когда Невский уже ушел, а пир замирал, увядая в хмелю. Вместе с князем ушли и Ярун с Чогдаром, сославшись на усталость, а на самом-то деле – чтобы побеседовать с Александром по душам. Доложили, что ополчение готово и уже обучается, что лучшие стрелки из лука отобраны придирчивым Чогдаром. А потом потребовали, чтобы князь подробно рассказал о каждом дне в ставке Батыя, не упуская никаких мелочей.

– Выходит, выделили тебя с великим князем Ярославом из всех удельных князей, – сказал Ярун с явной озабоченностью. – И десятину отменили, и Церковь особо отметили. Почему так сделано, анда? Чингисиды зазря и в глаза-то не глянут. Может, стравить нас с другими князьями да княжатами хотят?

– Говоришь, с мечом тебя к Бату-хану пропустили? – еще раз уточнил Чогдар.

– Я хотел в юрте его оставить, но темник Неврюй напомнил мне, чтоб непременно меч с собой взял.

– Значит, это заранее решено было. Такая честь оказывается только особо уважаемым полководцам, – продолжал неспешно размышлять Чогдар. – И огнями при входе не очищали?

– Нет, прямо в шатер провели. Шатер Батый из Венгрии привез. Шатер и трон венгерского короля. И даже вино предложили, но я по твоему совету, дядька Чогдар. с кумыса начал.

– Правильно сделал. Монголы любят, когда гость уважает их обычаи Чингисхан требовал ссорить между собой покоренные народы, а Субедей-багатур делать это умеет. Нет, похоже, что здесь – другой замысел. Похоже, что Бату-хан очень нуждается сейчас в союзниках. А это может означать, что…

Чогдар неожиданно замолчал. Невский и Ярун выжидательно молчали тоже, отлично понимая, что только Чогдар знает таинственную душу завоевателей и может дать наиболее верное толкование всей цепочке их неожиданных поступков.

– Много юрт вокруг ханского шатра? – неожиданно спросил Чогдар.

– Очень много. Стоят кое-как, будто их из горсти высыпали, – сказал Невский. – Ни улиц, ни проулков, а народу – тьма.

– Будут там и улицы, и проулки, – усмехнулся Чогдар. – Думается мне, что Бату отводит свои войска из западных стран, несмотря на приказ великого хана Угедея пробиваться в глубь Европы. А неисполнение повеления великого хана карается смертью, от которой не спасает даже родство с самим Чингисханом. В каком случае можно рискнуть и не исполнить повеления великого хана? Только в одном: когда великого хана уже нет в живых.

– Ну, это только предположение, Чогдар, – усомнился Ярун. – Тут еще бабушка надвое сказала.

– Вероятное предположение, весьма вероятное, – сказал Невский. – Батый собирает вокруг себя все свои силы. С какой целью он так делает, Чогдар?

– Если Угедей и вправду умер, то через пять лет на курултае будет избран новый великий хан. Бату – любимый внук Чингисхана, но его отца Джучи не любила армия, и в конце концов ему сломали хребет. И сделано это было по настоянию тех самых ветеранов, которые подпирают трон великого хана в Каракоруме. Они не позволят провозгласить Бату новым великим ханом, потому что боятся за собственные жизни. Смерть отца должна быть отмщена. Что тогда делать Бату? Искать союзников, что он и начал делать. Я размышлял, идя от конца к началу, от следствий к причине, и тебе, князь Александр, судить, насколько мне это удалось.

– Я очень благодарен тебе, дядька Чогдар. Как по-твоему, какими силами располагает Батый?

Чогдар пожал плечами:

– Бату-хан воюет шесть лет. Он пополняет свою армию за счет покоренных им народов: ты сам говорил, что большинство уже говорит по-кыпчакски.

– Так мне сказал Сартак.

– Он сказал правду. В армии Бату-хана стало очень много заволжских тюрок: мы с Яруном столкнулись с одним из них. Только не сделай из этого вывод, что можно поднять восстание.

– Мне тоже нужны союзники. Католические рыцари куда опаснее для Руси, чем осевшие в степях татары, с которыми, как выяснилось, можно не только говорить, но и торговаться. – Александр встал. – Вы очень помогли мне сегодня. Очень. Идите почивать, мне предстоит еще одна беседа.

– Мало спишь, Ярославич, – посетовал Ярун. – Гляди, не загони себя раньше времени.

– Надо, дядька Ярун, надо, – вздохнул Невский. – Ливонцы – враг нешуточный.

Советники вышли, и тут же в двери заглянул Савка.

– Пришел?

– Ждет.

– Зови. Вина подай да еды, какая под руку подвернется. Проголодался я что-то.

– К вину ветчина хорошо идет, Ярославич.

– Давай, давай.

Савка приоткрыл дверь, разминулся на пороге с Яковом Полочанином.

Яков был на пиру, поднял первый кубок и тут же ушел, сославшись на срочные дела. Пока Савка накрывал на стол, он и Александр перебрасывались ничего не значащими словами, но как только Савка управился со своими обязанностями, князь сразу же отпустил его. И Савка вышел, с особой тщательностью прикрыв за собою двери.

– Рассказывай, Яков.

– Троих мне удалось просунуть в Псков, хотя щелочка была узенькая. Один – по торговой части, двое пристроились при Твердиле. Люди надежные, смотреть и слушать умеют.

– Как передают, что видят и слышат?

– Через торговца.

– И что именно?

– Выделю главное, Ярославич. Первое: войска ли-вонцев стягиваются к Пскову, а в лоб его не взять. Второе– сильно лютуют рыцари. Церкви какие позакрывали, в каких конюшни устроили. Народ бурлит внутренне, в голос побаиваются. Но до времени все.

– До времени не давай им подниматься, – строго сказал Александр. – Время я укажу.

– Такой наказ я уже отдал. Один из моих людей завел знакомство с воротниками. Пока приглядывается, прощупывает их. Если все будет ладом, сговорит ворота тебе открыть.

– Вот за это выпить стоит, – сказал князь, наливая кубки. – Ты ешь, Яков, попировать от души нам с тобой не удалось сегодня.

– Ничего, Ярославич, мы еще попируем. Мы попируем, а враги наши кровавыми слезами умоются.

– Ты чего-то осерчал, Яков.

.– Полоцк литовцы взяли. Твой тесть, а мой родич князь Брячислав в сечи пал. Только сегодня узнал об этом…

4

Никогда еще в короткой жизни Сбыслава не было такой мучительной ночи. Бессонница сменялась короткими провалами забытья, которые не приносили облегчения, переполненные кошмарами и видениями Он впервые испытывал тупую, безнадежную боль в сердце, впервые понял, что такое отчаяние, впервые ловил себя на мысли, что ненавидит Невского, и тут же испуганно гнал эту мысль. Он не был религиозным, поскольку вырос среди воинов, не умевших молиться, а лишь исполняющих необходимые обряды, да и то кое-как, и не знал, как получить облегчение в откровении. Он страдал, метался и маялся, потому что физически ощущал, сколь дорога ему Марфуша, ныне уходящая от него навсегда.

Его кумир, вождь, друг и живой, зримый пример князь Александр Невский оказался причиной гибели всех его юношеских надежд и тайных мечтаний. Оказался обманщиком чистой, бесхитростной девушки, отдавшей князю свою святую первую любовь, вручившей ему не только свое сердце, но и свое будущее, свою честь да и саму жизнь свою Сбыслав не желал разбираться в далеких от его забот отношениях между князем-отцом и князем-сыном, не желал задумываться над политическими расчетами владетелей, не желал признавать, что и сама-то первая любовь князя Александра могла оказаться всего-навсего юношеским увлечением, не желал понимать, сколь часто власть имущие оказываются рабами сложившихся обстоятельств, что они куда менее свободны в своих поступках, чем последние среди их подданных. Ничего он не желал понимать, потому что с обостренной болезненностью переживал крах собственной первой любви. И чувствовал, что должен исчезнуть из Новгорода, в котором пока еще жила Марфуша, и с глаз Невского, который сломал ее жизнь.

– Отпусти меня к своему брату Андрею, князь Александр.

– Ты мне нужен здесь, Сбыслав.

– Андрею я нужен больше, чем тебе. Никогда ни о чем не просил, князь Александр, а сейчас – Богом прошу.

В пустых, словно отсутствующих глазах Сбыслава, в напряженном тоне его голоса было что-то настолько незнакомое, что Невский решил не настаивать. Однако он не привык, чтобы ему перечили, а потому сразу же отыскал причину для собственного отступления:

– Добро, отпущу. Только ты сначала заедешь в Пе-реяславль и от моего имени прикажешь, чтоб ни словечком не обмолвились Александре, что князь Брячи-слав погиб. Отец мне говорил, что она после родов до сей поры в себя прийти не может.

Сбыслав тут же выехал, объяснив Яруну, что исполняет повеление Невского. И всю дорогу с непонятым самому себе злорадством думал о том, что едет если не к виновнице Марфушиного безутешного горя, то уж, во всяком случае, его причине. А приехав, с княгиней видеться не стал, но ближней ее боярыне сказал, что князь Брячислав погиб. Боярыня заголосила, запричитала, а Сбыслав вскочил на коня и помчался к князю Андрею. И всю дорогу был весьма доволен своей утонченной местью.

Пожалел он о ней потом. Когда умерла княгиня Александра.

Но это несчастье случилось не вдруг и не сразу, а потому и не помешало Невскому со всей свойственной ему решимостью готовиться к взятию Пскова штурмом. «На копье», как тогда говорили. Решимость объяснялась долгими тщательными размышлениями, итог которых он и сообщил ближайшим соратникам:

– Ливонцы уже стянули и продолжают стягивать в Псков все силы. И нам надо вытянуть их оттуда. Бери обе новгородские дружины и иди в Ливонию, До-маш. Жги их замки, которые послабее, вешай фогтов, изменников, перебежчиков и рыцарских прикормы-шей беспощадно. И – вперед, вглубь, пусть решат, что ты в их земли мстить пришел. Тогда за тобою бросятся: добро-то спасать надо. Подпусти, жаль, как Чогдар советует, но в битву не ввязывайся. Уводи их от Пскова подальше. Понял задачу?

– Нагнать страху и оттянуть от Пскова войска, Ярославич. Когда оттяну и запутаю, поспешать к вам.

– Верно, Домаш. Ступай и не медли. – Невский обождал, когда новгородский воевода выйдет, и продолжил: – Гонца – к Мише. Пусть ведет свои отряды к Пскову, только без лишнего шума. Готовь мою дружину, Гаврила Олексич. К Пскову сам ее поведу.

– Двумя дружинами Псков взять надеешься? – спросил Ярун. – Гляди, Ярославич, маловато сил у тебя для такого города.

– Тремя, – уточнил Александр. – К тому времени Домаш подойдет.

А сам подумал, что взял бы и двумя, если бы лазутчики Якова вовремя открыли ему ворота.

– Главная наша сила – быстрота, решительность и внезапность. Всех подозрительных задерживать, всех явных разведчиков вешать немедленно. И с виселиц не снимать! Пусть для страха повисят, пока я Псков не возьму.

И так твердо сказал, так решительно прозвучал трубный его голос, так грозно сверкнули глаза, что все поняли: Псков будет взят.

А Чогдар – мысли он читал, что ли? – сказал с глазу на глаз:

– Псков ты и двумя дружинами возьмешь, если перед тобой ворота откроют. Обид много накопилось, а обиды у воинов ярость рождают.

– Верно ли я решил Домаша в Ливонию послать, дядька Чогдар?

– Субедей-багатур как-то сказал, что все полководцы делятся на тех, кто побеждает силой, и на тех, кто побеждает головой, – скупо улыбнулся Чогдар. – Всегда побеждай головой, князь Невский, и равного тебе не будет в Русской земле.

В триединство побед Александра Невского уже верили все его подчиненные – от воевод до рядовых ратников: внезапность, решительность и быстрота. Верили, как верят в удачливого полководца, понимая, что и внезапность, и решительность, и быстрота зависят от каждого, а значит, и сама битва тоже зависит от каждого ее участника. Это осознание своего личного вклада в исход сражения сплачивало войска Невского сильнее самой жестокой дисциплины, даже той, которой славилась монгольская армия: каждый воин проникался уверенностью в собственных силах, ощущал плечи соратников и был готов к самым неожиданным действиям противника. И не боялся этого противника, зная, что он, он лично, сильнее, быстрее и решительнее любого врага.

И все любили своего молодого могучего вождя, как ни одна армия тех кровавых и бурных времен.

5

Странное предчувствие Субедей-багатура обернулось пророчеством, а весть о кончине великого хана Угедея привез Бату сам бывший советник правителя Монгольской империи мудрый китаец Ючень. Едва войдя в юрту и распластавшись ничком, он громко сказал:

– Ключ иссяк, бел-камень треснул.

Бату– хан не удивился известию о смерти Угедея потому, что с детских лет безоговорочно верил в таинственную прозорливость своего главного советника и учителя. Зато он настолько был поражен появ-» лением советника покойного великого хана, что не удержался от вопроса, который ему, внуку Чингисхана, задавать было неуместно:

– Что заставило тебя, советник, передать мне весть, для которой сгодился бы любой сотник?

– То же, что, я надеюсь, удержит тебя, хан Бату, от поездки в Каракорум на курултай.

– Ты боишься, что Гуюк осмелится поднять руку на лучшего и проверенного помощника его отца?

– В этом у меня нет ни малейших сомнений, хан Бату. Твой улус далеко от палачей Гуюка, а кроме того, ты – любимый внук великого Чингиса, и цвет твоих глаз обещает тебе великую силу и великую власть.

Именно об этом без устали толковала Бату его любимая жена Баракчин-хатун, мать Сартака. И это поразило хана больше, чем появление Юченя. Он лично наполнил его чашу кумысом и велел послать за Субе-дей-багатуром.

– Отец, Субедей-багатур не в состоянии подняться с ложа, – растерянно доложил Сартак, узнавший эту новость от посланца.

– Он болен?

– Да, отец.

– Надо немедленно идти к нему. – Бату-хан был растерян настолько, что казался испуганным. – Мой учитель не может уйти в иной мир, не дав мне последнего совета…

Субедей– багатур встретил его словами:

– Вызови Чогдара и оставь его при себе. Чогдар умен и хорошо знает Ярослава Владимирского и Александра Невского. В них сейчас твое спасение, синеглазый внук Чингиса…

Об этих воистину исторических событиях, про-изошедших в огромной и доселе единой Монгольской империи, Невский ничего не знал. А если бы и знал, они вряд ли изменили бы его действия. Он основательно и неторопливо все продумал, принял твердое решение и отказываться от него не собирался.

Войска князя Александра быстро стягивались к Пскову, широко разбросав дозоры. Это было новшеством: до сей поры русские полководцы не утруждали себя ни разведкой, ни особым охранением, по старинке ограничиваясь «сторожами», лишь сообщающими о появлении противника. Но и Домаш Твердиславич, и Миша Прушанин, получив строжайший наказ Невского, без колебаний хватали всех встречных, лишая противника сведений о действиях новгородских дружин. А Домаш, вторгшись в ливонские земли, прилюдно и беспощадно вешал немецких старост-фогтов, их наушников и предателей из местного населения, не препятствуя, впрочем, бегству женщин и детей. Не потому, что жалел: на войне – воюют, жалеют после войны, а потому, что эти насмерть перепуганные беженцы разносили слухи, многократно умноженные собственным ужасом.

– По моим сведениям, рыцарские отряды начали покидать Псков, – доложил Яков Полочанин.

– Молодец Домаш. Удалось уговорить псковских воротников открыть нам ворота?

– Все не удастся, но за одни ручаюсь, Ярославич. У каждых ворот – ливонская стража. Ее еще переколоть надо.

– Знаешь, Яков, одни лучше, чем все, – подумав, сказал Невский. – Рыцарям в самом Пскове бой навязать нужно. Улицы узкие, а город – чужой. Во что бы то ни стало пусть откроют мне только центральные ворота. О времени сообщу загодя. И неплохо бы псковичам оружие как-то передать.

– А где его взять, Ярославич? За пару добрых мечей да кольчуг ныне деревеньку отторговать можно, после ливонского погрома татей много развелось. Разбойничают и чудь, и латы, и литовцы, да и сами псковичи из разоренных мест.

– Мечи да легкую бронь я тебе дам, Домаш пять саней из Ливонии прислал. Как в Псков это переправить, вот вопрос.

– Это не вопрос, – улыбнулся Яков. – Мой торговый человек в город сено поставляет для рыцарских коней. Туго у них с конским кормом, Ярославич.

– Петлю затянем, еще туже станет.

Петля для Пскова уже готовилась. На подходе к городу войска шли только в сумерках да ночами, в короткое светлое время отстаиваясь в лесах. Вскоре подоспел и Домаш с новгородской дружиной, своевременно оповещенный гонцами. Расположились на расстоянии ночного перехода, сосредоточившись против трех основных ворот, и Невский велел отдыхать без шума, песен и даже без костров. Удар должен был быть внезапным, а время его требовалось точно согласовать с Яковом Поло-чанином.

А Яков вдруг перестал получать вести от своих лазутчиков, что весьма тревожило его. Встревожился и Невский, но поскольку был человеком действия, решил объехать новгородские дружины вместо бесплодных размышлений. Хотя думал о прервавшейся цепочке постоянно, потому что взять знаменитую псковскую крепость ударом в лоб было невозможно. В нее можно было только ворваться через открытые ворота, что и сделали ливонцы руками предателя Твердилы Иванковича.

У Домаша все выглядело по-хозяйски основательно. Уставшие от боев в Ливонии дружинники отдыхали, точили оружие, латали одежду, ухаживали за лошадьми.

– Каков хозяин, таков и двор, – удовлетворенно отметил Невский.

– Нам передых ко времени, – сказал воевода. – И люди устали, и кони подбились.

– Сено-то есть?

– Овес есть, – улыбнулся Домаш. – В последнем замке хозяин запасливым оказался, я и прихватил этот запас с собой. Могу, Ярославич, и с тобой поделиться, ежели попросишь.

– Не попрошу, – усмехнулся Невский.

С этой доброй усмешкой он и отъехал в дружину Миши Прушанина. Но усмешка исчезла еще на подъезде, когда князь услышал звон молота, почуял запах горящих углей и увидел пылающий горн.

– Кузню развернул? – рявкнул он, грозно сдвинув брови.

– Кузня у меня в низинке, никто не углядит, – спокойно пояснил Миша, нисколько не испугавшись княжеского рыка. – Передо мной – речка, снег сдуло, и коли кони поскользнутся, мне пехом поспешать к Пскову придется.

– А о чем раньше думал, воевода?

– Раньше со мной Урхо не было.

Только сейчас в красноватом свете горна Александр узнал в рослом чумазом, полуголом, несмотря на мороз, кузнеце чудина из Копорья, которому поверил сразу и в котором, как выяснилось, не ошибся. Урхо поклонился ему и вновь взялся за рычаг мехов, раздувая угли.

– При чем тут чудин?

– При том, что в их краях льда больше, чем снега, – терпеливо продолжал объяснять Миша. – И потому они совсем другие подковы куют. Сам глянь, Ярославич.

Он взял из кучи уже готовую подкову, протянул Невскому. Князь внимательно осмотрел ее, повертел, тронул пальцами шипы.

– Остры и длинны. Затупятся быстро.

– До Пскова хватит. А конь на льду устойчив и страха не знает. Сам проверял.

Александр молчал, задумчиво продолжая вертеть в руках подкову.

– Скоро ль на Псков поведешь, Ярославич? – спросил Миша.

– Вестей оттуда нет, – вздохнул Невский. – А без вестей куда же вести? На стены?

– На ворота оно бы сподручнее, – вздохнул и Прушанин.

– Особо – на открытые, – буркнул князь. – Пустой пока разговор, Миша.

– Дозволь, князь, словцо сказать. – Урхо низко поклонился. – Ты мне поверил, а я в тебя поверил, князь Невский. Дозволь помочь чем могу.

– Чем же ты помочь мне можешь?

– Я в Псков пойду. И разгляжу все, и ворота открою, какие укажешь и когда укажешь.

– Да в тебе – добрая сажень росту! – с неудовольствием сказал Александр. – Сразу приметят – и в петлю.

– И хорошо, если приметят, князь. Я у ливонцев год служил, многих кнехтов знаю, даже рыцарей. И по-ихнему говорю. Скажу, что от своих отбился, от новгородцев бегу.

– А если тех встретишь, кого я в Копорье отпустил? – помолчав, спросил Невский.

– В улей не залезешь, так и меду не поешь. Поверь мне, Александр Ярославич. Я себе клятву дал до смерти тебе служить.

– Поехали! – вдруг решительно сказал князь.

– А подковы как же? – оторопел Миша.

– Подковы сам откуешь, – усмехнулся Невский. – Ишь, какие плечи наел…

К рассвету князь вместе с Урхо, Савкой и двумя личными телохранителями вернулся в свою дружину и велел тотчас же разыскать Якова. Чудина он до времени велел Савке спрятать, а заодно подыскать ему положенное кнехту оружие. А как только появился Полочанин, сразу же рассказал ему о новом лазутчике.

– Скажешь чудину о своих людях. Вместе – сподручнее.

– И хочется, и колется, Ярославич, – вздохнул осторожный Яков. – Он год у ливонцев служил, а ну как опять послужит? И моих людей погубит, и тебе Пскова не видать.

– Мне его и так и так не видать. – Невский помолчал, сказал твердо: – Верю я ему. И Миша верит: мы с ним поговорили, пока Урхо копоть с себя смывал. Да и выхода иного у нас нет, Яков. А Псков брать надо, без Пскова я эту войну, считай, проиграл…

Урхо благополучно переправили в Ливонию, где все еще помнили нашествие новгородцев, хотя они и отошли в свои земли. Засылкой лазутчика кружным путем лично руководил недоверчивый Яков Полоча-нин, который и доложил Невскому об успехе задуманного.

– Наблюдал я за ним, Ярославич, сколько мог. На моих глазах к нему еще семь кнехтов пристали. Я в кустах хоронился, но видел сам.

Ждать пришлось долго, почти что до Рождества Христова. Морозы стояли настолько свирепые, что Невский был вынужден разрешить костры.

– Только в шалашах и шатрах.

– Угорят, Ярославич, – усомнился Домаш.

– А татары почему не угорают? Потому что над костром в юрте – дырка. Дым вытягивает, а тепло остается.

Невский жадно подмечал все полезное не потому, что видел в учении некую самоцель, а потому, что по-иному поступать не мог. Стремление перенести чужой опыт на собственную почву всегда опережало в нем расчетливую оценку: интуиция срабатывала раньше.

Воины его грелись у костров и спали в тепле. Правда, шестеро новгородцев Домаша угорели насмерть, а в Мишиной дружине запылали два шалаша, но люди быстро приладились, обвыкли и уже не мерзли на лютом морозе. Невский научил своих людей бороться с холодом в тяжких походных условиях, что было чрезвычайно важно для Руси, воевавшей, как правило, только в зимнее время, щадя посевы.

Вести из Пскова пришли, когда никто, кроме самого князя, в них уже не верил: в ночь перед Рождеством. Армия Невского Рождество отмечать не собиралась не только потому, что в ней не было священников, а потому, что сам состав ее на две трети был языческим. Завет Христа «не убий» в те времена понимался буквально и никак не сочетался с основной задачей профессионального дружинника. Но Рождество Христово совпадало с днем солнцеворота, древнейшим языческим праздником славян, и к нему – готовились. И мяса раздобыли, и хмельное князь разрешил. Правда, только пиво, но и тому были рады.

– Из Пскова монашек пришел! – взволнованно прошептал на ухо Яков, ворвавшись в шатер Невского. – От Белого известия.

Белым они условились именовать Урхо. Поэтому князь без всяких расспросов накинул шубу и вышел вслед за Полочанином.

Монашек в драной рясе был тощ, молод и мал. Присев йа корточки, он грел у костра захолодевшие руки, но тут же встал и низко поклонился, когда вошли Александр и Яков.

– Не вскакивай, грейся, – сказал Невский. – И говори, с чем пришел да кто послал.

– Послал человек саженного росту, – как-то особо подчеркнуто ответил монашек, послушно присев у костра. – Велено передать только самому князю Александру Ярославичу Невскому.

– Я – Невский.

Монашек внимательно посмотрел на Якова Поло-чанина, которого, видимо, ему описали точно. Яков кивнул, и только после этого посланец Урхо начал говорить то, что ему было велено.

– С нужными людьми встретился. С воротниками главных ворот договорился. Торговый человек попался с оружием, претерпел все пытки, ничего не сказал и был мученически распят, упокой, Господи, душу его…

Монашек встал, торжественно перекрестился и отдал поклон на восход. Князь и Полочанин перекрестились тоже.

– О семье узнай, – буркнул Александр Якову. – Продолжай.

– Оружие понемногу достают сами Стражу перережут и ворота откроют, когда ты повелишь.

– В Рождество не успеем. – Невский задумался. – Какие еще праздники отмечают рыцари?

– Праздник Обрезания Господня

– На какое число приходится?

– На шестое января.

– Вот в этот день пусть и открывают. Как только мои трубы услышат. Вели накормить его, Яков. Горячего, горячего дай

– Благодарствую, – монашек поклонился. – Прозяб я сильно А путь неблизкий, во тьме проскользнуть надобно.

– Как ты из Пскова выбрался?

– Протоиерей отец Арсений добрый совет дал. Миро, дескать, у нас кончилось, а как без него богослужение творить? Иуду проклятого Твердилу Иван-ковича пришлось о помощи просить. Уговорил он фогта меня, хилого раба Божия, за миром послать.

– А коли на возврате миро показать потребуют? – спросил Яков

– Так ведь оно у меня с собой, – робко улыбнулся монашек. – Отмолю пред Господом грех сей. Может, отпустит мне его.

– Отпустит – Невский вдруг шагнул к монашку, обнял его, поцеловал в лоб – Ступай с миром.

А вернувшись в свой шатер, сказал Савке

– Скажешь Гавриле, чтоб немедля точна к Яруну в Новгород слал Пора ополчение к Пскову подтягивать

В ночь на б января Невский выдвинул все три дружины к самому Пскову Взяв на себя центральные ворота, приказал остальным оцепить крепость, а как только ливонцы откроют ворота для бегства, врываться в город и бить врага нещадно, пока оружие не бросит и наземь не ляжет

– Трубить мои трубы будут, поэтому свои оставьте, чтоб ошибки не вышло

Рев княжеских труб застал рыцарей на заутрене в соборе, превращенном ими из православного в католический. Пока ливонцы соображали пока выбегали из собора да искали своих оруженосцев с лошадьми, Невский уже ворвался в город через распахнутые ворота, и для рыцарей начался воистину ад кромешный Город был враждебным, узкие улочки его вели неведомо куда, и на каждой улице, в каждом переулке ливонцев ожидали засады, завалы, внезапные нападения псковичей, а то и просто жерди, вовремя просунутые сквозь забор под ноги рыцарских коней

Удар был внезапным, стремительным и беспощадным. Семь десятков отборных ливонских рыцарей пали в битвах на узких улочках, множество ратников и кнехтов из чуди и вожан Победители встретились с ликующим народом на вечевой площади в звоне колоколов и восторженных криках псковичей

А Невский задержался, высматривая с седла кого-то среди толп ликующего народа И, увидев саженную белоголовую фигуру, махнул рукой и спешился

– Прими мой поклон, богатырь, и вечную благодарность. – Он трижды расцеловался с Урхо. – Цепь ты заслужил, а чтоб ждать ее веселее было… – Он с трудом сорвал с пальца отцовский перстень и попытался было надеть его на палец Урхо, но перстень никак не влезал.

– Не трудись, Ярославич, я его на груди носить буду. И два богатыря расхохотались столь оглушительно, что вдруг притихла даже шумная вечевая площадь. И взревела еще оглушительнее, когда князь Александр Ярославич поднялся на паперть собора.

– С победой вас, соратники мои! – Трубный его голос перекрыл шум, все затихли. – Псков свободен, и вы, псковичи, свободны отныне и навсегда!

Вновь ликующе взревела площадь. Невский поднял руку, и шум сразу стих.

– Пленных рыцарей беру с собой – новгородцам показать. А добыча – вам. Отощали вы за время ливонского господства. Пленных фогтов вам отдаю. Сами решайте, что с ними делать.

– На виселицу их!… – дружно ответила плошадь.

– Значит, так тому и быть. Но погодите, успеете еще повесить.

Князь повернулся к стоящему на коленях Твердите Иванковичу. За ним услужливые псковичи поставили и его семью. Жену, двух дочерей и сына. Невский долго смотрел на них, а народ ждал, затаив дыхание.

– С сыном изменника вопрос ясен: дурное семя щадить нечего. А женщины в чем провинились? Отпусти их, Псков. Будь великодушным в первый день своей свободы.

Женщинам тут же развязали руки. Но не позволили матери проститься с сыном и мужем, и все трое ушли, рыдая навзрыд. А площадь продолжала молчать, выжидающе глядя на князя.

– Что вы на меня уставились? – тихо спросил Александр и неожиданно рявкнул во всю мощь: – Сами решайте, псковичи!…

Площадь загудела, народ бросился на предателя и его сына, и слабые крики их утонули в мстительном реве. Невский обошел бушующую толпу, сел на коня, которого держал Савка, но с места сразу не тронулся

– Может, зря я их на мучения отдал? – вздохнул он.

– Нет, не зря, Ярославич, – сурово отрезал всегда улыбчивый Савка. – Их не за Псков так казнят. Их за всю Русь в землю сейчас вбивают!

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

1

Гонец, посланный в Новгород за ополчением, нашел там одного расстроенного Яруна.

– Чогдара Батый к себе вызвал. А лучники его у меня в ополчении. Немного их, правда, придирчив мой побратим, зато стреляют отменно.

И без промедления повел кое-как вооруженное холопское ополчение к Пскову. Под руку князя Александра.

А в день, когда был взят Псков, на дружинном победном пиру Невский появился вместе с Урхо. На чу-дине было княжеское полукафтанье, поскольку никакое иное влезть на него не могло.

– Вот вам, дружина моя, новый боевой товарищ. Все вы его знаете, и всем вам ведома и сила его, и отвага, и верность, и то ведомо, что именно ему мы обязаны тем, что взяли Псков малой кровью. А потому и поднимем первый кубок за его здравие.

Кубков было много, радостного шума и общего веселья тоже, но где-то между пятым и седьмым кубком Гаврила Олексич, запечалившись вдруг, сказал сидевшему рядом князю:

– Отпусти ты меня в Новгород, Ярославич. Не задержусь, туда – обратно да сутки в Новгороде.

– Случилось что?

– Зазноба у меня там, – вздохнул Олексич. – Зазноба там, а заноза – здесь. – И гулко ударил себя кулаком в грудь.

Невский усмехнулся:

– Хорошо, что сердца слушаешься. Поезжай, Олексич… Да, пошли кого-нибудь из дружинников порасторопнее к князю Андрею. Пусть ко мне поспешает. Ливонцев отбросили, но главная битва еще впереди.

Зная князя Андрея, Гаврила Олексич послал к нему опытного дружинника, которого Андрей должен был помнить. А дружиннику сказал:

– Нрав Андрея тебе, Будимир, ведом, наверняка гульбой сейчас занимается. Гульбу прекратить, дружину поднять и двигаться немедленно. У Невского счет на дни пошел.

А сам тотчас же выехал в Новгород. Но не в санях, верхом с верным слугою-оруженосцем, потому что спешил. И не очень-то придерживался извилистой разъезженной дороги, а спрямлял ее, где только мог. Не потому лишь, что дорога петляла, как змея, а и потому, что по ней потоком шли обозы с продовольствием, оружием и одеждой для воинских сил князя Александра. И, укорачивая напрямую очередную дорожную петлю через лес по совсем уж заметенной тропке, был внезапно остановлен тремя десятками заросших по брови, кое-как вооруженных мужиков.

– Стой, боярский выродок!…

Олексич вместе со слугой-оруженосцем в силах был пробиться и ускакать, но на незнакомой лесной тропе мог оказаться завал, и тогда отбиваться было бы куда сложнее. Да и коня мог потерять, а пешком до Новгорода добираться было совершенно немыслимо.

– Шубу сымай!…

– Шубу? – Гаврила расстегнул шубу и расправил ее, чтобы быстрее выхватить меч, если дело дойдет до схватки – А рожи-то у вас новгородские.

– Жердями1 Жердями его с коня спешьте сперва!. – громко крикнул кто-то, до времени скрывавшийся под еловой заснеженной лапой. – Он же мечом пробьется, для того и шубу расстегнул!…

– Правильно атаман говорит, пробьюсь, – спокойно сказал Олексич, лихорадочно припоминая, где он слышал этот голос. – А не пробьюсь, так половину из вас порешу. Я – дружинник, я с рыцарями воевал, пока вы тут купчишек грабили.

Лесная ватага озадаченно примолкла. Потом кто-то – не тот, что под елью хоронился, – выкрикнул:

– Жердями, сказано вам! Жердями его…

– Молчать!… – изо всех сил рявкнул Олексич, почувствовав, что перехватывает разговор. – Молчать, когда с вами воин говорит, золотую цепь получивший за Невскую битву. Мы вчера Псков на копье взяли, Новгород все силы напрягает, чтоб ливонцев отбросить, а вы татьбой занимаетесь? Совесть-то есть у вас или труха гнилая вместо нее? Ну, порешите вы меня, правую руку Невскому отрубите, и рыцари сюда ворвутся. Что делать тогда новгородцам, отцам и матерям вашим, братьям и сестрам? В лесах всю жизнь отсиживаться?

– Невского наши бояре из Новгорода выгнали, – не очень уверенно сказал атаман под елью. – Врешь ты все, шкуру свою спасаешь.

– Это Гаврила-то Олексич врет? – неожиданно возмутился оруженосец, хлопнув себя руками по бедрам – Ну и глупый же ты, парень. Да вчера на дружинном пиру.

– Правда, что ты – сам Олексич? – спросил атаман, не обратив внимания на выкрик оруженосца.

– Буслай, что ли? – усмехнулся Гаврила, с огромным облегчением почувствовав, что драки не будет. – Ну, вылезай, чего хоронишься? Мало, видать, я тебя в поруб сажал за буйство твое. Вылезай, вылезай, узнал ведь.

Из– под ели скорее смущенно, чем неохотно, вылез добрый детина в драной шубе, с мечом на поясе и без шапки. Шапку ему заменяла грива давно не стриженных волос. Подошел, глянул искоса и опустил голову.

– Ну, я.

– Разбоем занимаешься? Смотри, Буслай, матери скажу, она тебя прилюдно за волосья оттаскает.

Ватага засмеялась.

– Цыц! – крикнул легендарный драчун Господина Великого Новгорода. – А почему, Олексич? Да потому, что по этой дороге те купчишки товары возят, которые и Новгород продали, и самого князя Невского из него выгнали. Вот мы им калиты и дырявим.

– А не лучше ли рыцарскую броню дырявить, Буслай? С твоей-то силой, с твоим-то уменьем.

– Так ведь не простят нам, поди, Олексич, – вздохнул атаман. – Нагрешили…

Гаврила встал на стременах, поднял руку:

– Именем князя Александра Ярославича Невского прощаю вас, если добровольно в ополчение перейдете под руку воеводы Яруна!

– Веди, – сказал Буслай. – За князя Невского да землю Русскую и помереть не страшно.

Испытание выпало не только Гавриле Олексичу, но и гонцу Невского Будимиру. Правда, не в дороге. Олексич был прав, напомнив дружиннику о непредсказуемости князя Андрея, нрэв которого очень уж напоминал нрав его отца Ярослава в молодости. Стоять на границе новгородских земель, имея строгий запрет даже на охоты, – такое испытание требовало выдержки, спокойствия и воли, то есть как раз того, что постоянно, изо дня в день, Андрей проявлять был не в состоянии. Он скучал, терзался, изнемогал в тоске, но все же как-то держался, пока не вернулся Сбы-слав. На радостях начались бесконечные пиры, переросшие вскоре просто в попойки, которым странно молчаливый Сбыслав почему-то не препятствовал. А прежде, до поездки в Орду, мягко, но твердо не давал князю разгуляться. И неглупый Андрей это быстро подметил.

– По девице маешься?

– Нет у меня девицы.

– Ну, девицы всегда есть, – улыбнулся Андрей. – Тут неподалеку – сельцо, боярин стар и хлебосолен, а девки у него!… На любой вкус.

Раньше и речи не могло быть ни о каком сельце: Сбыслав строго исполнял повеления Невского. А стоило ему уехать – и сельцо появилось. Только не появилось желания воспрепятствовать: угнетала его тоска, тяжесть на сердце и равнодушие. Отговаривался он вяло, и Андрею не составило труда уговорить друга.

Поехали с небольшой, умеющей помалкивать охраной. И хозяин угощал на славу, и красные девки подносили кубки с поцелуями, и не догадался никто, что Сбыслав целует женщину впервые в жизни…

И дальше было – тоже впервые в жизни, только не прибавило это Сбыславу радости. Не ощутил он порога, через который перешагнул, не почувствовал он ни нежности, на благодарности к той, которая помогла ему наконец-то стать мужчиной. Он почувствовал чисто физическое, телесное облегчение, а душа так и осталась в неведении, не присутствуя при этом, а как бы глядя со стороны, сквозь занавес тоски.

– Ну, как девка? Понравилась? – спросил наутро Андрей.

– Понравилась, – ответил.

И остались еще на неделю Пока Будимир не отыскал их в этом сельце.

– Как посмел войти ко мне? – по-отцовски сдвинув брови, с гневом спросил князь Андрей.

– Я во Псков вошел без ливонского дозволения, князь, – с суровым достоинством сказал Будимир. – Старший брат твой князь Александр Невский повелел передать, чтобы ты немедля поднимал дружину отцовскую и поспешал к нему.

– Я сам знаю, что мне делать!

– Ладно, ночь подожду. А утром поскачу прямо к великому князю Ярославу, доложу о твоих утехах, а заодно и о просьбе Невского передать дружину под руку Гаврилы Олексича.

Ничего такого Невский не говорил, но Будимир знал, как разговаривать с вздорным княжичем.

– Ступай вон! – вскочив, заорал Андрей. – Вон!…

– Горяч ты, князь, – улыбнулся Сбыслав, ощутив вдруг прилив прежних сил. – А ну как отец лишит тебя возможности горячность эту в решающей битве Невского с ливонцами проявить? Дружина-то все равно уйдет. С тобой или без тебя – это сам решай.

– Ну так собирай ее, чего сидишь? – крикнул Андрей и вышел, громко хлопнув дверью.

Через сутки дружина выступила. Вел ее хмурый и очень недовольный Андрей.

2

Получив повеление хана, Чогдар не стал задерживаться в Новгороде, но задержался у великого князя, отослав гонца на ближайшую ямскую станцию, поскольку до Владимира татары их еще не довели. Он не был встревожен этим внезапным вызовом, но все же думал, зачем и кому – самому Бату или Субедей багатуру – он вдруг понадобился. Посланный за ним сотник от ответов уклонялся, поэтому Чогдар и решился на свидание с Ярославом.

Он помнил совет своего покровителя, неисполнение которого могло быть расценено как нарушение приказа, хитрить не умел и перешел к делу, едва опрокинув первый кубок:

– К Бату надо ехать добровольно, великий князь.

– Знаю, – вздохнул Ярослав. – Да вот – беда у нас. Невестка моя до сей поры с постели не встает. Александр с Андреем в Ливонии, а ну как, не дай Бог, преставится, когда я в отъезде буду?

– Невский не знает о ее болезни?

– И не должен знать, – нахмурился великий князь. – С тревогой на сердце войска не водят.

Ярославу и впрямь нельзя было уезжать, и Чогдар об этом больше не говорил. Старался, как мог, отвлечь Ярослава от тяжких дум, рассказывал о Яруне, об ополчении, о лучниках, которых обучал стрелять. Так прошло три дня, он уже собирался в дорогу, когда от Невского примчался гонец с сообщением, что князь Александр взял Псков.

– Вот этой радостью от Батыя и сам прикроешься, и меня прикроешь, – сказал великий князь. – Отслужим благодарственный молебен, попируем и – распрощаемся. Ненадолго, надеюсь.

Распрощаться пришлось навсегда. Но тогда они этого не знали.

Еще издали, едва въехав на площадь, Чогдар увидел перед ханским шатром бунчук с длинным черным хвостом, обернутый черным войлоком. И придержал коня.

– Кто умер?

– Не знаю, – растерянно сказал сотник

– Нашего учителя, великого полководца Субе-дей-багатура больше нет среди нас, – угрюмо сказал Бату-хан. – Тело его следует сейчас в Каракорум, где будет предано земле с ханскими почестями. Траурный караван ведет мой брат Берке, которого я отозвал с Кавказа. Ты опоздал проститься с андой собственного отца, Чогдар.

– Я…

– Твоя печаль больше, чем твоя вина. – Бату вздохнул. – Перед кончиной он вспомнил о тебе. Ты заменишь его возле моего стремени и возле моего трона. Такова его последняя воля.

– Кто же может заменить Субедей-багатура?

– Угедей умер, – не слушая, продолжал Бату. – Угедей умер, и Каракорум отозвал тумены Гуюка и Бури. То, что ты сейчас услышишь от меня, должно умереть в твоем сердце.

– Оно умрет там.

Бату сам наполнил чашу Чогдара кумысом. Чогдар с поклоном принял ее двумя руками и почтительно выпил вслед за ханом.

– У меня осталась тысяча чжурчженей и тысяча мангутов. Всего две тысячи монголов, остальное – кипчаки, татары, аланы и русичи. На курултае великим ханом провозгласят Гуюка. Это сказал знающий человек Ючень, сбежавший ко мне. Но куда бежать мне, мой советник?

– Никуда, мой хан, – спокойно ответил Чогдар. – Надо искать союзников в русских княжествах, и такие союзники есть. Князь Александр Невский взял Псков и этой зимой даст ливонцам решающую битву.

– И ты убежден, что он выиграет ее?

– У меня нет сомнений.

Бату задумался, и Чогдар сам наполнил чаши кумысом.

– Ты убежден, что он не поднимет восстания против меня?

– И в этом у меня нет сомнений. Князь Александр очень умен для того, чтобы драться на два фронта. А ливонцы для него куда опаснее, чем мы.

Последнее Чогдар сказал с известным напряжением, но вовремя Бату почувствовал это и улыбнулся

– Мой анда – русский воевода Ярун, – тотчас же напомнил Чогдар -Яна. собственном опыте убедился, сколь русские верны законам побратимства.

– Ты второй раз говоришь мне об этом. Как я должен понимать твою забывчивость?

– Земли завоевывают, сидя в седле, но управлять с седла землями невозможно, мой хан. Я не очень доверяю китайцам, но Ючень мудр и искушен в делах правления.

– Этим он и будет заниматься. Только налогами и казной, и ничем более. Зачем ты напомнил мне о своем побратимстве, Чогдар?

– Невский много рассказывал мне о Сартаке, которому подарил свой победоносный меч, – осторожно, обдумывая каждое слово, сказал Чогдар – Может быть, наступило время, когда Сартаку следует подарить свою саблю князю Александру?

Бату задумался, хмуро осмысливая услышанное. Взял наполненную Чогдаром чашу, отхлебнул глоток.

– Субедей-багатур считал тебя своим сыном, потому что твой отец был его андой. Есть ли подобный обычай у русичей?

– Да, мой хан. Я считаю сына своего побратима своим сыном, а он меня – своим вторым отцом.

Бату неожиданно тихо и облегченно рассмеялся

– Мой мудрый учитель Субедей-багатур не ошибся со своим последним советом. Насколько я знаю, у русских есть обычай всегда пить за что-то.

Выпьем за здоровье и победы князя Невского, Чогдар!

И первым поднял чашу с кумысом.

3

В ожидании отцовской дружины Невский вновь отправил Домаша терзать ливонцев в их землях, усилив его удары самостоятельно действующей дружиной Миши Прушанина. Вновь запылали замки и селения, закачались на виселицах предатели и фогты, и беженцы заметались по всем дорогам. Заодно новгородцы отбивали запасы продовольствия и сена, потому что Псков голодал, а обозы из Новгорода медленно тащились по зимним дорогам.

Была и еще одна причина, почему князю Александру необходимо было держать рыцарей в постоянном напряжении. За спиной ордена стояла вся Европа, из которой бесперебойно шли не обозы с продовольствием, а рыцарские отряды. Пополнение это было неиссякаемым, тогда как новгородцы напрягали последние силы, но кроме припасенной на крайний случай дружины великого князя Ярослава помощи ждать больше не приходилось. И Невский трепал противника, не давая ему опомниться, как только мог и где только мог.

Так продолжалось до весны, хотя самой-то весны как-то особо не чувствовалось. Ночью по-прежнему стояли сильные морозы, днем, если распогоживалось, на солнце таяло, но уже к вечеру замерзало снова Доман и Миша, посовещавшись, решили поберечь коней и спешили свои дружины, пригнав всех лошадей Невскому.

– Разумно, – сказал князь. – Кони отдохнут и подкормятся.

Конские табуны привели самые опытные, знающие толк в лошадях дружинники Миши Прушанина. Их старший и докладывал князю Александру о причинах такого решения, а после княжеского одобрения протянул Невскому увесистую торбу.

– Миша велел тебе передать. Отряд в пять рыцарей нам попался, сдаться не пожелали, гордые очень. Положили мы их, а Миша наказал подковы с их коней тебе отвезти.

Князь внимательно осмотрел подковы. Шипы на них были тупыми и закругленными.

– Как по-твоему, давно коней ковали?

– Нет, князь Александр, – сказал старший, обследовав подковы. – Ковка свежая, даже заусенцы не стерлись.

– Понятно, – усмехнулся Невский. – Савка, покорми гостей да Урхо ко мне мигом!

Урхо появился тотчас же. Тщательно изучил Мишин подарок, усмехнулся:

– На льду ливонцев встречать решил, Ярославич?

– Не решил еще. Но ты собери кузнецов, обучи их своей ковке и раздувай горны. Чтоб на всю отцовскую дружину подков хватило. Так, про запас. На всякий случай.

Урхо сменил богатую одежду старшего дружинника на кожаную робу кузнеца и раздул горны. А Невский велел Савке разыскать Якова Полочанина.

– Ливонцы собираются в Дерптском епископстве во главе с магистром, – сказал Яков. – Помощь рыцарям подходит чуть ли не ежедневно. Слух прошел, что Папа издал буллу о новом крестовом походе против еретиков, то есть против нас, православных. Но относительно буллы еще надо проверить.

– Когда могут выступить?

– Уже на полях руку набивают, верные люди сами видели. Выстраиваются клином – железной свиньей, как новгородцы говорят. В середине клина и позади него бегут кнехты. Кнехтам выданы прямоугольные щиты, мечи, копья, а лучникам – луки с короткими тяжелыми стрелами. Говорили мне, что такой стрелой можно кольчугу пробить, а у нас все ополчение в тегиляях: поскупился Новгород.

– Значит, к ближнему бою готовятся, – вздохнул Александр. – Рыцарские кони в броне?

– В броне. Панцирь на груди и железная пластина на морде. Переносье прикрывает.

Александр задумался. Спросил вдруг:

– Сколько полная рыцарская броня весит?

– Не взвешивал, Ярославич… – растерялся Поло-чанин.

– Так взвесь! – резко сказал Невский, но тут же взял себя в руки. – Конь в броне, рыцарь в броне – с места рысью не тронешься, разгон нужен. Зато коли разгонятся – не остановишь.

– Одно слово – свинья, – вздохнул Яков. – А брони я взвешу. Мое упущение, князь.

– Срочно вели Домашу одного такого рыцаря мне привезти. Живого или мертвого, но лучше живого. И потом пусть дружину отводит свою и Миши Прушанина тоже… – Невский подумал, похмурил-ся: – К Чудскому озеру.

Домаш был на редкость исполнительным человеком, но и до него дошли слухи, что ливонцы получили крупное рыцарское пополнение и усиленно готовятся к решающему сражению. Понимая, как Невскому дорого время, он сразу же отправил дружину куда было указано, оставив при себе небольшой отряд наиболее опытных воинов. И, выполняя приказ, напал на рыцарский дозор, но воинское счастье на сей раз ему изменило, и князю Александру доставили в смертных санях не ливонского рыцаря, а самого Домаша Твердиславича.

– Эх, Домаш, Домаш… – только и сказал Невский.

Он не просто любил новгородского воеводу за доблесть и преданность, рассудительность и спокойное достоинство. Он уже определил ему место в битве именно с учетом этих качеств – самое трудное, в центре боевого порядка во главе «чела», то есть центрального полка, на который падал первый, и самый тяжкий, удар ливонской «железной свиньи». Теперь вместо него приходилось искать такого же стойкого и опытного командира, и Александр все время думал об этом.

Вскоре подошел Ярун с ополчением, и Невский тут же спросил у него совета.

– Отдай мне свою спешенную дружину, а Гаврилу Олексича поставь на левую руку во главе дружины покойного Твердиславича.

– А почему не наоборот? – без улыбки спросил князь: сейчас ему было не до улыбок

– А потому, Ярославич, что за моей спиной встанет ополчение, а они меня знают и мне верят.

– Ну, а ополчением кто командовать будет?

– Есть такой, – улыбнулся Ярун. – Олексич ко мне Буслая привел с его татями. Уж его-то мои ополченцы хорошо знают, как раз для них воевода.

– Это правда, драться он умеет, – в глазах Невского блеснула усмешка. – Они с Мишей пол-Новгорода переколотили. – И, подумав, добавил: – Как только Андрей отцовскую дружину приведет, собери всех воевод, дядька Ярун. Место поедем искать, где с ливонцами встречаться.

4

До прибытия дружины Невский не терял даром времени. К нему водили знатоков Чудского озера из местных жителей, каждого он подробно расспрашивал, и в результате у него сложилось мнение, что лучшего места для битвы, чем урочище Узмень, ему не найти. И как только пришла отцовская дружина, ночью выехал в урочище с воеводами, советниками и опытными воинами, на которых полагался.

К тому времени вернувшийся Гаврила Олексич уже принял осиротевшую дружину Домаша. Он не беспокоил Александра – да и никто не беспокоил, каждый занимался своим делом, и даже перестановки в командовании воеводы провели без его участия, – но радость настолько распирала его, что не выдержал и приехал к Невскому чуть раньше назначенного часа.

– Что в Новгороде слыхать? – отрывисто спросил князь.

– О моей свадьбе разговоры, – широко улыбнулся счастливый жених. – Почтишь присутствием, Ярославич?

– Когда?

– После битвы с рыцарями.

– Чего же не до? – усмехнулся Невский.

– Так боязно молодую вдовой оставлять.

– С такими мыслями ко мне больше не подходи.

– Шучу я так, Ярославич, – Гаврила Олексич продолжал несокрушимо улыбаться. – В битву женихом идти надо. Ярости больше.

– Мне не ярость твоя нужна, а ясная голова, – проворчал Александр. – Ярости у твоих дружинников хватит, каждый за Домаша посчитаться хочет. В Буслае уверен?

– Уверен, Ярославич. Он в Новгород во славе мечтает вернуться.

– Тогда ступай и вели ему с нами на озеро ехать. Есть у меня одно соображение насчет его ратников.

Из отцовской дружины Александр взял с собой в урочище только князя Андрея да почему-то Сбыслава. Но отряд выглядел внушительно, потому что воевод, советников да опытных воинов, мнением которых Невский дорожил, набралось много. Поспешали всю ночь, к рассвету прибыли на крутой берег урочища Узмень, где их ждали два местных рыбака.

– Что углядели, отцы? – спросил Невский.

– Иди за нами.

Старики отвели князя на высокий обрыв. Впереди смутно поблескивало огромное озеро, левее чернела одинокая скала.

– Вороний камень, – пояснил один из стариков. – До другого берега, Соболицкого, семь верст.

– Снег в этом месте еще зимними ветрами сдуло, – добавил второй. – Видишь, как лед блестит?

– Сбыслав, проскочи до Вороньего камня и глянь оттуда, виден ли обрыв, на котором мы стоим.

Осторожно сведя аргамака на лед, Сбыслав вскочил в седло и помчался к скале. Все молча смотрели за ним, и когда конь упал на льду, многозначительно глянули на князя.

– У него жеребец еще не перекован, – с неудовольствием отметил князь Андрей.

– У ливонцев тоже, – усмехнулся Александр. – А что, отцы, куда тут ветер по утрам дует?

– С берега, Александр Ярославич. Утром с берега, вечером с озера. Всю зиму так.

Вернулся Сбыслав. Ввел чалого на обрыв, пешком подошел к Невскому.

– От Вороньего камня обрыв не виден, Ярославич. Лед припорошен снегом, скользко. Даже коня не удержал.

– Не побился твой аргамак? – спросил Андрей.

– Он падать умеет.

– Савка, накорми да обогрей наших проводников, – сказал Александр. – Примите мою благодарность, отцы, очень вы мне помогли.

Дождался, когда Савка уведет рыбаков, сказал негромко:

– Стало быть, здесь их и встретим. О чем думаешь, дядька Ярун?

– Место доброе, – согласился Ярун. – Даже ветер с берега, лучникам стрелять сподручнее. Только с чего это рыцари на льду битву принимать станут, Ярославич? Воины они опытные.

– В Палестинах эти опытные воевали, – заметил Яков Полочанин. – А полезут потому, что так им Псков легче обойти.

– Если так прикидывать начнем, то и бить нас начнут, – вздохнул Невский. – Нельзя врага недооценивать, нельзя, товарищи мои, за это большой кровью расплачиваются. Будем с читать, что по доброй воле на лед они не полезут. Значит, надо их сюда заманить.

– Субедей-багатур туменом пожертвовал, чтобы Удалого на Калку привести, – сказал Ярун.

– Он и людей не считал, и с людьми не считался. – Невский нахмурился, подумал, вдруг оживился. – Ярун и Андрей, выделите лучших всадников под команду Сбыслава, оденьте их поярче да понаряднее, мой стяг дайте. Разгроми их дозоры, Сбыслав, заставь «свиньей» построиться и приведи эту «свиньк» сюда в боевом порядке.

– Понял тебя, Ярославич! – радостно заулыбался Сбыслав.

– Только не горячись, очень прошу, не горячись, – предупредил князь. – В битву не ввязывайся, кусай их беспрестанно, но вовремя отходи. Олексич, дай ему двадцать добрых лучников для прикрытия.

– Я тебе укажу, кого именно, – сказал Ярун. – Мне Чогдар их уменье показывал. Только проследи, чтобы им новые лапти сплели. Свежее лыко хорошо лед держит.

– И пусть Урхо лично у всех коней подковы посмотрит. – Невский помолчал, мысленно проверяя самого себя – Так, с передовым полком вроде разобрались. Теперь о дружинах правой и левой руки. Главная задача: не позволять рыцарскому клину развернуться Трудно придется, знаю, но надо, надо заставить ливонцев атаковать головной полк в лоб Чело в чело

Князь замолчал, представив себе всю жестокость предстоящего столкновения разогнавшейся рыцарской «железной свиньи» со стоящей в пешем строю собственной дружиной. Он понимал, что жертвует ею, но иного выхода не видел. Да и не было этого иного выхода

– Поначалу надо сдержать их, дядька Ярун. Порыв сбить, сломать само рыло «свиньи», а когда поймешь, что сбил, расступись и жми с боков. Саму голову жми, но напора не ослабляй.

– Я понял, Ярославич.

– Тогда они на тебя, Буслай, навалятся.

– Сдюжим, Александр Ярославич. – Буслай гулко вздохнул вдруг пересохшим горлом

– Помолчи, – строго одернул Невский. – Мне от тебя не сила нужна, а воинское соображение. Дюжь сколько сможешь, только пятиться не забывай. К обрыву вот этому их подводи. А когда почуешь, что обрыв рядом, расступись. Быстро расступись, чтоб ли-вонцы в берег врезались. Рыцари тяжелые, кони их к этому времени устанут, вот тут-то они и затопчутся. Вот тогда пусть мужики твои за багры хватаются и начинают рыцарей с седел стаскивать. А которые половчее, пусть ножами-засапожниками жилы их коням режут. Свалка должна начаться, и тогда мы с братом отцовской свежей дружиной по тылу их ударим. Сзади.

– Чтоб и внукам заказали в землю Русскую соваться! – восторженно воскликнул Миша Прушанин.

– За внуков не поручусь, а дети – не сунутся, – улыбнулся Невский.

И все – вразнобой, недружно – рассмеялись, но смех тот был напряженным, словно смеялись они через силу…

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

1

Однако дня решающей битвы князь Александр тогда не назначил. Не от него зависел этот день, а только от готовности войск.

– Когда перековку коней закончишь, Урхо?

– К пятнице управлюсь.

– К четвергу, – подумав, сказал Невский. – В пятницу утром дружина должна выступить.

– Будет к четвергу, если еще кузнецов дашь.

Александр отправил к Урхо всех кузнецов, которых сумели разыскать псковские власти. Теперь он не делал тайн из подготовки своих войск к сражению.

– В ночь на субботу санные обозы псковичей должны быть на Узмени. Все выгрести из города, селищ и весей.

А на последнем военном совете сказал коротко:

– Суббота. Передовой полк выезжает в ночь. Тогда же начинают строиться дружины и ополчение. Сбыслав, ты готов? Тебе первому горячие щи хлебать, первым и выедешь.

– Готов, Ярославич. И я готов, и дружина моя готова.

– Все проверить лично, воеводы. Каждый нож и каждый ремешок. Все, кончили советоваться.

Урхо сам подковал чалого. Обнял Сбыслава:

– Скачи смело. Там встретимся.

Перед отъездом Сбыслав заехал к отцу. Ярун не отлучался из дружины, строго исполняя повеление Невского. Впрочем, он сделал бы то же самое и без всяких повелений.

– Вижу, аркан захватил.

– Пригодится, – улыбнулся Сбыслав. – Спасибо тебе, что Будимира мне отдал.

Ему было совсем не до улыбок: отец выглядел не просто озабоченным, но и усталым. Но он улыбался ему, как улыбался только в детстве.

– Ты отдохни перед битвой. Очень прошу, отец.

– Знаешь, кто твой отец? – неожиданно спросил Ярун, помолчав.

– Самый опытный воевода, – опять улыбнулся Сбыслав.

– Твой отец… – Ярун вдруг замолчал, помотал седой головой. -Да, сын. Великий князь Ярослав наградил меня золотой цепью за битву на Липице. Я уже потерял счет своим боям.

У Сбыслава больно сжалось сердце.

– Это – последний, отец Потом ты уйдешь на покой и будешь нянчить моих детей. Береги себя для внуков.

Он крепко обнял Яруна, вскочил на жеребца и умчался, не оглядываясь. Не мог он оглянуться, сил у него на оглядку уже не было.

Не успела за Сбыславом осесть снежная пыль, не успел Ярун вернуться к своей дружине, как из Владимира на измотанном коне примчался вестник.

– Тебе послание от великого князя Ярослава, боярин.

Ярун развернул свиток:

«КНЯГИНЯ АЛЕКСАНДРА БРЯЧИСЛАВНА ПРЕСТАВИЛАСЬ. САМ РЕШИ, КОГДА СКАЗАТЬ СИЕ АЛЕКСАНДРУ. ЯРОСЛАВ».

– Сядешь в моем шатре и будешь сидеть, пока все войска не уйдут, – сказал он гонцу, спрятав свиток на груди и удержав себя от крестного знамения. – Потом ешь, пей, баню требуй – челядь все сделает. Но если проговоришься, что с вестью от великого князя прискакал, она… она тоже все сделает. Понял меня?

– Понял, боярин.

– Ступай. Слуга проводит.

«Вестник, – думал он, возвращаясь в дружину. – С недоброй вестью, ох, какой недоброй… И Сбыславу чуть не проговорился. К чему бы все это?… Господи, упокой душу рабы твоей Александры…»

Все были заняты своими делами, спали урывками, и проводить Сбыслава пришел только Гаврила Олек-сич.

– Шафером пойдешь ко мне?

– А когда же свадьба?

– А как ливонцев разгромим, так и сыграем. Олексич пребывал в отменном настроении, шутил, улыбался. Теперь он верил в свою судьбу.

– А что же Марфуша? – тихо спросил Сбыслав.

– Проводил я ее в монастырь. – Гаврила вздохнул, но, правда, не слишком горестно. – Сразу после сговора и ушла. Теперь, сказала, есть у тебя хозяюшка, братец ты мой.

Сбыслав ожидал, что растревожится, что защемит сердце, но ничего не ощутил, кроме легкой грусти. Либо все мысли его были сейчас заняты только предстоящей битвой, либо перегорела в нем его первая любовь…

Дружины и отряды, пешие и конные, шли и шли на Чудское озеро к урочищу Узмень вслед за передовым полком Сбыслава. Там уже стоял княжеский шатер, подбитый для тепла сукном, откуда к Сбыславу вышел и сам Невский.

– Войска пошли?

– Должны уже идти Ополчение обогнал по дороге.

– Трудно будет в клин ливонцев сбить.

– Думал об этом, Ярославич. Лучников по обе стороны поставлю, чтоб по кнехтам стреляли. Рыцари станут их прикрывать, а прикрыть можно только клином.

– Может быть. У меня отобедаешь или с дружиной?

– С дружиной, Ярославич. Ты уж прости.

– И это верно, – скупо улыбнулся Александр. – Поедите и ложитесь спать. Ввечеру разбудят, и сразу – по коням. Побереги себя.

– Ты себя береги, Ярославич. Ты – спасение Руси, а мы – лишь меч в твоей деснице.

Поздним вечером Сбыслава разбудил Савка:

– Наказ тебе от князя. Есть не давать, сразу – в путь.

В поводу свели коней на лед. Будимир чуть не упал. Смешно замахал руками, кто-то из дружинников рассмеялся.

– Что ж ты Урхо не попросил подковать себя? Сбыслав вскочил в седло, разобрал поводья Чалый поводил ушами и недовольно фыркал, кося глазом. Сбыслав успокаивающе похлопал его.

– Второй раз не упадешь, не бойся. Посадите лучников на коней, им сегодня много бегать придется. Будимир, возьми двоих и – в дозор. Ну, с Богом!…

До Соболицкого берега добрались быстро. Кони поначалу осторожничали, но, убедившись, что не скользят, пошли ходкой рысью. Увидев впереди лесистый пологий склон, Сбыслав остановил чалого, поднял руку, и дружина тут же осадила коней.

– Лучникам спешиться и разбиться на два отряда, как учил. Княжеский стяг должен быть всегда со мной.

За правым плечом. Ждем Будимира. Не разговаривать и ничем не звенеть.

Будимир вскоре появился, но – левее. Подъехал к Сбыславу.

– Ливонцы идут к озеру походным порядком. Дозор из кнехтов мы порешили, тела я бросил на дороге. Она – левее, Сбыслав.

– Веди.

Будимир отвел передовой полк к месту, куда выходила дорога. Ливонцы еще не появлялись, но из прибрежного леса уже доносился перестук копыт, тяжкий топот и лязг оружия.

– Лучники, встаньте по обе стороны выхода на озеро. Рыцарей пропустите, стрелять только по кнехтам. Глядите, чтоб не обнаружили нас раньше времени.

– Мы на лед ляжем, – сказал старший. – До поры.

– Пору сами определяйте.

– Кнехты – в темном. И определить легко, и целиться легко.

– Ступайте. Дружина, товарищи мои, братья мои, исполним с честью повеление князя Невского.

– Исполним с честью, – осторожным гулом откликнулась дружина. – Веди нас, воевода.

Сердце Сбыслава билось гулко и радостно. Он впервые самостоятельно командовал отборным отрядом и ощущал сейчас такой подъем, на котором не оставалось места для страха. Все заполнила высокая гордость воина, защищающего сейчас не своего князя, не свой удел, а всю землю Русскую.

2

Гул и топот огромного войска вдруг замер. Сбыслав с тревогой оглянулся на Будимира.

– Дозор свой нашли, – усмехнулся опытный воин. – Сейчас разведку вышлют и на нас поглядят.

– Дружине не двигаться, – сказал Сбыслав. – Ждите моей команды. Стяг повыше!

Последние слова он выкрикнул громко, потому что из леса на берег один за другим выехали пять рыцарей в белых накидках с красным католическим крестом, закованных в броню с ног до головы. Занимался тусклый рассвет субботы 5 апреля 1242 года.

Вероятно, рыцари увидели их, потому что придержали коней, а потом четверо осторожно спустились на лед.

– Один с докладом назад поскакал, – сказал Будимир. – Все правильно, сейчас в гости пожалуют.

Проехав немного, рыцари остановились, точно спускались только для того, чтобы опробовать лед. Но в лесу за их спинами вновь возник шум, топот и звон, закачались голые кусты, и на берегу показались всадники в белых накидках поверх кованых рыцарских лат.

– Мечи у них длиннее наших, – сказал Будимир Сбыславу. – И тяжелее. Не старайся отбивать, старайся извернуться.

Рыцари спускались на лед, подстраиваясь к первой четверке. И ряд за рядом, ряд за рядом все появлялись и появлялись на берегу.

– Сколько же их… – растерянно прошептал какой-то дружинник.

– Сколько есть, все наши будут! – громко сказал Сбыслав. – Кидай на лед полушубки, дружина! Мертвым не холодно, а живым скоро жарко станет!…

И первым бросил на лед крытый алым сукном полушубок.

Не ожидая выезжающих из леса, спустившиеся на чуть припорошенный снегом озерный лед рыцари тронули коней. Число их все время возрастало, потому что помощь подходила уже сплошным потоком, но передовые ехали пока шагом, то ли поджидая, то ли не решаясь перевести коней на рысь.

– Ждем, ждем, ждем… – все время повторял Сбы-слав, точно отсчитывая появлявшихся противников.

Головной отряд ливонцев опробовал-таки медленную рысь. Однако кони шли неохотно, с опаской, а один заскользил вдруг, чудом не упав Дружина облегченно расхохоталась, поняв свое преимущество, а рыцари тут же придержали лошадей.

– Что, не нравится? – весело крикнул один из дружинников.

– А где же кнехты? – озабоченно спросил Сбы-слав, перестав считать то и дело выезжающих из лесу ливонцев

– Появятся, – усмехнулся Будимир – На скользком льду без лучников им никак не обойтись

Головной отряд окончательно остановился. Стало чуть посветлее, рыцари стояли совсем близко, и дружинники с удивлением разглядывали боевые шлемы с птичьими когтями, рогами и звериными лапами на некоторых из них.

– То рыцари именитые, – пояснил Будимир. – А вот и кнехты.

На лед высыпала пехота. Оскальзываясь и падая, поспешила к передовому отряду. И тут же по обе стороны их темного пятна появились новгородские лучники Кнехты падали от их стрел, пока не сообразили остановиться, прикрывшись щитами.

– Пора! – крикнул Сбыслав, выхватив меч из ножен. – Бери их в клещи, дружина!…

Воинами ливонцы были многоопытными, но медлительными. Их тяжелые длинные мечи не подпускали дружинников близко, но при этом и сами ливонцы почти не двигались с места, поскольку в узкие прорези шлемов следить за юркими всадниками им было трудно Закованные в броню лошади на льду чувствовали себя неуверенно, и дружинники пока легко уходили от рыцарских ударов.

– Не давай себя окружать!… – кричал Сбыслав, бросая чалого из стороны в сторону. – Поглядывай за лучниками, Будимир!.

Лучники пока держали кнехтов в глухой обороне за щитами. Их легкие стрелы летели дальше, да и сами они были подвижнее, а новые лапти почти не скользили на льду. В первые минуты боя все складывалось удачно.

Но из леса на озеро все шли и шли как рыцари, так и кнехты, и рано или поздно преимущество русичей обречено было утонуть в численном превосходстве противника. Это понимал и каждый дружинник, и каждый лучник, но приказ на отход мог дать только сам воевода.

Сбыслав понимал, что отходить придется, но откладывал свое решение. Ливонцы упорно продолжали наращивать силу головного отряда, но строиться «железной свиньей» не торопились, а время шло «Кнехты!… – вдруг сообразил Сбыслав. – Лучники с ними без нас не управятся…» И, увернувшись от очередного рыцарского выпада, крикнул:

– За мной! Заходи им с тыла!…

Будимир с частью дружины держал ливонцев с левой стороны, но Сбыслав был уверен, что он поймет, как надо действовать. И, горяча чалого, повел своих дружинников в обход огороженного длинными мечами рыцарского отряда. Обогнул неповоротливый ливонский строй, проскочил под носом подходивших к ним подкреплений и с разгона обрушился на засевших за щитами кнехтов. Удачно проломил заслон из щитов и занес меч на легко вооруженную пехоту. За ним з брешь ворвались его дружинники, яростно работая мечами, и кнехты не выдержали удара. Строй их рассыпался, и они побежали, сразу став удобной целью для новгородских лучников.

– Отходи!… – закричал Сбыслав. – Не гоняйтесь за ними! Не гоняйтесь!…

Он видел, что Будимир уже повел своих всадников к лучникам, которые с ходу прыгали на крупы дружинных коней.

Разгром первого отряда кнехтов был столь стремительным, что рыцари не успели тронуться с места, чтобы помочь своей пехоте. Кони дружинников уже не боялись льда, уже приспособились к нему, а потому и мчались на полном скаку. Сбыслав обвел своих всадников вокруг головного ливонского заслона, на ходу сбросив с коня на лед спешившего от берега одинокого рыцаря, и вновь оказался перед ними. И ливонцам снова пришлось разворачивать своих тяжелых, медлительных лошадей.

– Отходим! Пусть кони отдышатся!

Он на рыси отвел дружину, оставшись в пределах видимости противника. Но ливонцы пока за ними не двинулись, то ли ожидая подкрепления, то ли решая, что делать с кнехтами. Подъехал Будимир.

– За такой налет тебя сам Невский похвалил бы, воевода. Теперь ливонцы подумают, как им кнехтов уберечь.

– А на берег они не уйдут? – обеспокоенно спросил Сбыслав.

– Да они по всему озеру за нами гоняться будут! Сколько ты потерял?

– Трое ранены, один убит. А у тебя?

– Двое убито, – вздохнул Будимир. – Гляди, Сбыслав, ливонцы перестраиваются.

Рыцари усвоили урок. Подходившие к ним подкрепления не пристраивались позади головного отряда, а становились по бокам, наращивая крылья.

– Похоже, «свинья» зарождается? – сказал Будимир.

– Возьми половину дружины, обойди их слева и еще раз потрепи кнехтов. Я их с морды покусаю, пока ты обходить будешь.

Второй удар прошел не столь удачно, как первый. Кнехтов частью порубили, частью разогнали, но и сами при этом потеряли пятерых дружинников. Ливонцы были настороже, несмотря на то что Сбыслав отчаянно атаковал их в лоб, отвлекая от Будимира.

– Вовремя мы их клюнули, – отдуваясь, сказал Будимир. – А что «свинью» строят, это точно. Им из обоза длинные копья везут, сам успел углядеть.

«Железная свинья» росла на глазах. Сбыслав беспрестанно налетал на ее вытягивающуюся морду, кусал и жалил, как только мог, но в последней атаке перед ним неожиданно выросла щетина длинных рыцарских копий. Он потерял трех человек, сам еле усидел в седле, получив касательный удар в левое плечо, и понял, что пора прибегнуть к последнему средству. К отступлению, переходящему в бегство, но бегство к своим. К выстроенным для битвы войскам Александра Невского.

И вспомнил о битве на Калке, о которой ему много рассказывали и отец, и Чогдар. Сейчас он повторял тот маневр, который когда-то позволил Голямбеку заманить Удалого на место решающей битвы ценою собственной жизни.

Только этим способом ему удалось бы выполнить приказ князя Александра буквально: привести усталую «свинью» к месту, которое Невский выбрал для решающего сражения. И вновь вспомнил о Калке и Субедей-багатуре.

Нелегко пришлось его дружине. Ливонцы шли на медленной рыси, хорошо прикрыв свою пехоту крыльями клина. Шли упорно, строго держа равнение в рядах и на ходу отбивая стремительные удары дружины Сбыслава длинными копьями. Потеряв еще десяток дружинников, он счел, что раздразнил рыцарей достаточно, и прекратил налеты, изображая обреченное бегство, однако точно с такой же скоростью, с какой двигалась ливонская «свинья». А разглядев в легком рассветном сумраке выстроенные в боевом порядке войска Невского, велел своим дружинникам, как было условлено, прибавить ходу, оторваться от клина и рассыпаться по обе стороны, чтобы не оказаться между молотом и наковальней.

3

Выстроенные строгим клином рыцари приближались медленно, но упорно. Крылья клина надежно прикрывали пехоту, впереди, на острие атаки, располагались наиболее опытные бойцы в рогатых шлемах, выставив перед собой длинные, прочно упертые в опоры копья. Никто не отставал и не выходил из рядов, и вся эта мощная, закованная в железную броню «свинья», как называли такое построение новгородцы, казалась – да и была – устрашающе неудержимой. И тяжелый вздох пронесся над полками русичей, на которые вот-вот должна была обрушиться тяжкая, несокрушимая, как молот, сила первого удара. Удара с разгона, пусть не очень большого, не столь стремительного, но подготовленного всей огромной тяжестью неторопливо рысящей «свиньи».

Но на подходе к выстроенным загоном («пяток», как это тогда называлось) полкам русичей, где опорной стенкой служила дружина Невского, подпираемая сзади ополчением, а левым и правым забором – новгородские дружины, перед атакующими с ходу ливонцами выросли вдруг лучники, и сотни стрел одновременно ударили по рыцарским лошадям. Заржали первые раненые кони, пугая остальных, сбили строй, и железная рыцарская «свинья» потеряла накопленный разбег. А лучники продолжали осыпать стрелами, не отходя и не пятясь, чтобы не потерять прицел и скорость стрельбы. Они понимали, что обречены, что будут растоптаны рыцарскими конями или иссечены рыцарскими мечами, но за их спинами стояли сейчас последние русские полки.

Нет, десятилетиями отработанный ливонский строй не распался. Но смешался, на считаные секунды потеряв строгую стройность и накопленный разбег, и рыцарям пришлось начинать его снова. Но уже не с рыси, а с шага, потому что копыта их коней утратили чувство надежного сцепления с чуть прикрытым снегом озерным льдом. При вклинении в поставленный русичами «пяток» ливонцам все же удалось немного разогнать лошадей, однако их первоначальный удар был существенно ослаблен, и дружина Невского, которой командовал Ярун, сдержала натиск.

И все утонуло в звоне стали, треске ломаемых копий, лошадином ржании и реве тысяч человеческих глоток

В битву вступила не только дружина Яруна, но и новгородцы. Рыцари атаковали их походя: главные их усилия были направлены на то, чтобы поддержать рвущийся вперед клин и не ослаблять его напора. Но и Гаврила Олексич, и Миша Прушанин сами одновременно ударили по обеим сторонам «свиньи», выполняя указание Невского – сковать ливонцев, не дать им развернуться и выпустить пехоту, а затем навязать свой бой, тесный и вязкий, в котором плохо видящие в узкие прорези неповоротливые рыцари теряли преимущества своего тяжелого вооружения. Такая тактика требовала жертв, на каждого бронированного всадника бросались по три-четыре дружинника, но кто же считает жертвы в бою? Жертвы считают после боя.

Невероятный звон и грохот битвы соответствовали ее накали и самой значимости ее: здесь решалась судьба будущего всей Руси. От неистового рева яростных глоток глохли обозники из Пскова, прибывшие в урочище Узмень с многочисленными санными обозами, качались верхушки елей, разбежались и затаились звери, стонала вся округа, и птицы далеко облетали это страшное ледовое побоище. Некогда было перевести дух, некогда было утереть ни пот, ни кровь, некогда было помочь раненому другу выползти из горячей кровавой каши. Некогда, и один Бог знает, сколько раненых растоптали чужие копыта и свои сапоги да лапти… Бесплатный сыр во все времена бывает только в мышеловках. Валюта истории – кровь да муки человеческие.

По крутому обрыву Узменьского урочища среди женщин и стариков обозников метался Яков Полоча-нин. Ему Невский приказал подготовить все, что может понадобиться после кровавой сечи: обозы для раненых, шубы, полости, сено, горячую воду и похлебку для уцелевших. Князь предусмотрел все, и Яков исполнил все, но от этого ему было не легче. С высокого берега он видел, как бьются и как гибнут его товарищи, слышал их крики и стоны, а потом… потом перестал видеть.

Вместе с криками, хрипами и предсмертными стонами из распаленных глоток десятков тысяч людей вырывались клубы пара. Они застывали в морозном воздухе, пеленой зыбкого тумана покрывая поле сражения, и красное солнце без лучей вскоре повисло над побоищем, тускло отражаясь в клинках и латах. И ни обозники на берегу, ни Александр Невский у Вороньего камня уже ничего не могли разглядеть, уже потеряли из виду саму битву

– Что видишь, Савка? – кричал князь Андрей снизу.

– Ничего не вижу!… – отзывался с вершины Вороньего камня Савка. – Марево над ними!… Туман…

А Невский молча мерил озерный лед у подножия камня коваными шагами. За ним метался Андрей.

– Что делать?… Что делать, брат?… Если Ярун не сдержит удара, мы опоздать можем…

– Не спешить, – резко сказал Александр. – И Ярун не подведет, и дружина сдержит. Все сдержат!…

4

Яруну приходилось тяжко. Он был немолод, пять раз ранен в предыдущих боях, да и силы были уже не те. Сердце то начинало бешено частить, то вдруг замирало, и тогда он лишь вяло отбивал рыцарские удары. Но ни на шаг не отступал, подавая пример, и пока еще счастливо уворачивался от длинных ливонских мечей. Никаких команд он отдавать не мог, потому что все слова глохли в реве и звоне, да дружина его и не нуждалась сейчас ни в командах, ни в советах.

Ливонцам пока не удалось разорвать единый строй княжеских воинов. Дружинники дрались сплоченно, вовремя прикрывая левое плечо соседа, остановив первый натиск и навязав тесный и вязкий бой на месте. Они падали от рыцарских копий, но место павшего тотчас занимал воин второго ряда, не давая вновь поднять копье. И каждый раненый, каждый умирающий делал то же самое, руками хватая пронзившие их копья и постепенно лишая рыцарей этого опасного оружия, зачастую ценой собственной жизни. Таков был закон дружинного братства и дружинной чести: умирая – помогай товарищам своим.

За спинами погибавших дружинников стоял грозный рев сотен мужицких глоток: только так могли поддерживать сейчас княжеских воинов мужики Буслая. Ливонцы предполагали, что за дружиной окажется ополчение, видели ожидающих своей очереди угрюмых смердов, но не видели да и не могли видеть почти отвесного озерного берега позади них. Не разглядели смертельной ловушки, подстроенной Невским, и изо всех сил стремились сейчас попасть в нее. Левое плечо Яруна прикрывал Урхо, поскольку щиты здесь ничем помочь не могли. В такой тесноте ими уже нельзя было пользоваться, они мешали соседям, и полагаться приходилось на друга слева да на собственный меч. И другом и живым щитом Яруна в этой битве был светловолосый чудин.

Урхо сражался без боевого шлема, потому что не смог подобрать ничего подходящего для собственной головы. Он приспособил мисюрку – кольчужное оголовье с железной верхушкой, прикрывавшей темя, – и соломенные кудри его, достигавшие плеч, взмокли и потемнели от пота. Меч чудин отковал для себя сам, так как обычные мечи были для него легки и маловаты, и пока уверенно отбивал им выпады рыцарей, норовя при этом свободной левой рукой перехватить древко копья. Дважды ему удавалось вырвать эти копья из ливонских рук, а один раз и стянуть с седла зазевавшегося рыцаря, которого тут же добили дружинники.

Железный, ощетиненный копьями клин все же заставил попятиться дружину. Отступали они одновременно, и это входило в задачу, которую поставил Невский: сдержать первый натиск, медленно отойти, ввести ополчение в битву и с двух сторон зажать рыло «свиньи». Но при отступлении дружинники невольно начали рвать строй, в разрывы кое-где уже вторглись рыцари, что было чрезвычайно опасно. Ярун скорее уловил это своим затуманенным сознанием, чем понял всем предыдущим опытом воина и воеводы, на мгновение оглянулся, проверяя, насколько многочисленны эти разрывы, потерял из виду противника, и тотчас же тяжелый меч опустился на его шею, проломив кольчужное оголовье.

– Я почувствовал его боль, Ярославич, – рассказывал Невскому впоследствии Сбыслав. – Такая боль вдруг свела мне шею, ты и не поверишь…

– Верю, Ярунович, – вздохнул Александр. Отступая под натиском «железной свиньи» вместе со своим передовым полком, Сбыслав отошел клевому крылу русского построения, оказавшись на левом фланге осиротевшей дружины новгородцев, которой после гибели Домаша Твердиславича командовал Гаврила Олексич. Пропустив острие клина мимо себя, он повел дружину в наступление, не давая правому крылу крестоносцев возможности развернуться. Здесь было полегче, попросторнее, чем в том месте, где «свиное рыло» столкнулось с княжеской дружиной Яруна. Бой приняли только два-три внешних ряда рыцарей, а основная масса продолжала рваться вперед, чтобы не нарушать построения, да и задержавшиеся для отражения фланговой атаки крестоносцы вынуждены были лишь обороняться, что давало новгородцам известные преимущества.

– Эх, про багры не подумали! – сокрушался Олексич, хотя никто не мог его слышать в грохоте битвы. – Поддых бы им, поганым…

Тот же маневр предпринял и Миша Прушанин со своей дружиной, яростно налетев на левое крыло атакующего клина крестоносцев. И здесь два-три ряда рыцарей вынуждены были остановиться и принять навязанный им бой, что не только не позволило развернуть крылья, но в известной мере и облегчило участь княжеской дружины. Новгородские дружинники Миши бились с неистовым, почти восторженным кличем, беря пример со своего разудалого вождя, который не мог сражаться молча просто в силу собственного неуемного нрава: для него каждая битва была всего лишь продолжением веселых вечевых потасовок.

Потом, после побоища, когда начались воспоминания, рассказы и беседы, дружинники князя Александра никак не могли понять, что заставило Урхо прикрыть своим телом тяжело раненного Яруна. Но он – прикрыл, и тотчас же два копья вонзились в его широкую, как телега, спину, пробив кольчугу насквозь. Чудской богатырь нашел в себе силы привстать и резко повернуться, тяжестью собственного тела вырвав оба древка из рыцарских рук. Как ни странно, но эта двойная гибель на какое-то крохотное мгновение остановила бой, что позволило дружинникам сомкнуться, а затем в порядке отступать, втягивая крестоносцев в свежие ряды разъяренных мужиков Буслая.

Тем временем на левом крыле Сбыслав, предоставив новгородцам самим нажимать на рыцарей, успел собрать своих конников и во главе их внезапно для ливонцев прорвался внутрь клина, на зажатую крыльями собственного прикрытия пехоту. Пробил второпях неровно построенное щитовое заграждение, обрушив на кнехтов мечи и копыта, и они заметались в тесноте, уходя от мечей и копыт и путая строгий рыцарский строй.

Но ливонцы быстро оправились и от этого внезапного удара. Рыцари внутренних линий клина тут же развернули своих коней против немногочисленных всадников Сбыслава, со всех сторон набегала пехота, грозя полным окружением, и Сбыслав сорвал голос, собирая своих людей. Прорываться назад, к Олекси-чу, было уже поздно, и он без колебаний повел свой небольшой отряд к дружине Миши Прушанина, атакующей левое крыло крестоносцев. Немногие вернулись из этого дерзкого налета, но главное было достигнуто: они еще раз задержали ливонцев, смешали строгое построение клина и ослабили силу его натиска на неопытное и плохо вооруженное ополчение.

Мужики Буслая встретили рыцарей столь бесстрашно и дружно, что те поначалу даже несколько растерялись: противник сражался неизвестными им способами. Смерды не придерживались единой линии, кидались вдруг, скопом, пятеро на одного, бросали драные полушубки на мечи и тут же хватались за них, стаскивая рыцарей с седел. Их тяжелые топоры и дубины гнули железо доспехов, ливонцы глохли и теряли сознание от грохота ударов по глухим шлемам, мужики гибли десятками, но на месте павших тут же оказывались другие.

– Бей их, мужики!… – неистово орал Буслай, размахивая припасенным колуном на длинной ручке, при удачном ударе которого шатались и падали рыцарские кони.

Ливонцам самое время было раздаться и выпустить из глубины клина пехоту, чтобы та стрелами расчистила им путь. Но все их попытки развернуться упорно сдерживали отошедшие на обе стороны «свиной головы» дружинники Невского, обретшие новое дыхание и новую ярость. Клин затоптался, сзади его поджимали накатывающиеся ряды рыцарей из глубины, которым уже невозможно было остановиться. В пылу схватки Буслай уже позабыл о приказе Невского чуть отступить и пропустить рыцарей к береговому обрыву, но ливонцы обречены были сами исполнять тактический замысел своего противника: им необходимо было во что бы то ни стало вырваться из свалки, а прорываться оказалось возможным только вперед. Воинами они были опытными, а потому утроили свои усилия, понимая, что в этой сумятице все преимущества перешли на сторону оборонявшихся.

Острие клина затупилось, уткнувшись в дружное и отчаянное сопротивление, разгон «железной свиньи» захлебнулся в тесной и вязкой обороне, и рыцарям пришлось скорее проламываться на простор, чем с ходу пробиваться к нему. Но они проломились, частью изрубив, частью потоптав упрямых мужиков. Проломились, успели дисциплинированно перестроиться, набрать новый разгон и… и на этом разгоне уперлись заново созданным острием в непреодолимый береговой обрыв урочища Узмень. Кони их завязли в наметенном под крутым берегом снегу, клин стал плющиться, расползаться, а сзади накатывали все новые и новые волны рыцарей и кнехтов.

– Уперлись!… – в восторге заорал Савка с вершины Вороньего камня. – Рылом в обрыв уперлись!…

– Наш черед, брат, – облегченно вздохнул Александр, перекрестившись и надевая боевой шлем. – За Русь!…

5

Закаленная в боях, хорошо отдохнувшая дружина великого князя Ярослава на ходкой рыси ударила с тыла в ливонский клин. И хотя не успевших принять участие в сражении рыцарей в нем было несравненно больше, чем в голове «свиньи», им пришлось останавливаться и разворачиваться для боя. Это требовало времени, но как раз времени Невский им и не дал. Кони отцовских дружинников были перекованы, лучше держались на льду, а значит, хорошо слушались повода и не боялись скачки. Да и сами дружинники были куда подвижнее и легче закованных в глухие латы, грозных, как башни, но и неуклюжих, как башни, рыцарей Они привыкли сражаться в монолитном строю, но всадники князя Александра не дали им возможности выстроиться. Битва сразу распалась на отдельные схватки, в которых малоподвижные и плохо видящие сквозь узкие прорези шлемов ливонцы были обречены.

А ударного мощного клина более не существовало. Упершись в крутой обрыв, он разбился, сплющился, распался на две плохо организованные группы, которые цепко держали новгородские дружинники. Уцелевшие ополченцы во главе с Буслаем тут же навалились на них снова, в ход пошли багры, крючья, топоры да ножи-засапожники Рыцарей стаскивали с седел, резали сухожилия их лошадям, прыгали на крупы позади всадников, хватали их и вместе с ними падали на окровавленный лед, и нет слов, чтобы описать всю ярость и жестокость этого побоища.

Вначале организованнее всех сопротивлялись кнехты. До сей поры они сплоченно бежали внутри клина, лишь изредка, если удавалось, завязывая скоротечные бои в разрывах рыцарского строя Теперь, когда этого строя не стало, кнехты, огородившись щитами, образовывали островки сопротивления, защищаясь стрельбой из луков и не пытаясь спасаться бегством. Кажется, они первыми поняли, что ливонцы потерпели поражение, и выжидали сейчас, когда угаснет ярость, чтобы сдаться победителям на милость.

Но рыцари продолжали сопротивляться упорно и умело, то ли из гордого чувства собственной избранности, то ли просто потому, что понимали, сколь опасно отступать по льду, подставляя противнику беззащитную спину. Умело отбиваясь от ливонских мечей и нанося мощные ответные удары, князь Александр ни на миг не упускал из виду сражения в целом. Он не мог увидеть всего, находясь в центре схватки, но по реву и звону битвы, по скученности воинов отчетливо представлял себе общую картину Голова «свиньи» была практически отрезана, не могла уже выбраться из капкана и повлиять на дальнейший ход битвы, но еще вполне боеспособная огромная масса центра не утратила пока возможности развернуться, прорваться, выставить заградительный отряд и под его прикрытием организованно отойти к Соболиц-кому берегу.

– Савка!… – закричал он, не оглядываясь, понимая, что верный оруженосец прикрывает сейчас его левое плечо. – Скачи к Олексичу! К Олексичу!… Пусть загнет свое крыло и отрежет рыцарям отход!…

Савка помчался, ища кратчайший путь меж остервенело сражающимися группами. Он сумел прорваться, передал Гавриле приказ Невского, от него тут,же поспешил к Мише Прушанину, но пересечь поле битвы вторично ему не удалось. Может быть, поторопился, может быть, понадеялся на удачу, может быть, не успел увернуться, а только тяжкий тевтонский меч нашел его незащищенную спину…

В невероятной сумятице решающей рукопашной схватки Гаврила Олексич все же умудрился исполнить приказ Невского и закрыл рыцарям отход к Со-болицкому берегу. И вовремя: они начали отступать по знакомому пути, но вразброд, без команды, стихийно, и новгородской дружине Олексича удалось повернуть их в иную сторону. В глубину озера, в обход дружинников Миши Прушанина. Миша увидел в панике отходящих ливонцев и бросился наперехват, вскочив на потерявшего седока ливонского коня и далеко опередив своих дружинников. И здесь удача изменила неистовому новгородскому воеводе: с разбега он не сумел отвернуть чужого коня от прямого удара мечом. Жеребец упал вместе с всадником, и Мишу Прушанина втоптали в лед копыта тяжелых рыцарских коней…

Это заметил Сбыслав и помчался на помощь вместе со своими уцелевшими дружинниками из передового заслона. За ними с яростным ревом бежали новгородцы, ослепленные неистовой жаждой мести. Сбыслав первым доскакал до раздавленного безды-ханного друга, спешился, упал на колени, поднял окровавленную голову…

– Вдогон!… – прокричал кто-то рядом.

Подле остановил коня радостно возбужденный князь Андрей с мечом в руке.

– Мишу убили…

– Вдогон, Сбыслав! Мише уже не поможешь!…

Паническое бегство охватило всех ливонцев. Уносили ноги из кровавой сечи рыцари, нещадно понукая коней. Кони скользили, часто падали, и тогда на неуклюжего спешенного рыцаря скопом бросались новгородцы. Бежали кнехты, побросав щиты и луки, без сопротивления подставляя беззащитные спины, но новгородцы на них не разменивались. Их яростной целью были только рыцари, и в этом преследовании пленных они не брали.

Отрезанные от ближайшей до спасительного противоположного берега дороги, ливонцы просто стремились уйти подальше от ярости победителей, поэтому и убегали в неведомую им сумрачную даль огромного ледяного пространства. Бежали они вразнобой, каждый сам по себе, но при этом инстинктивно старались держаться вместе, поближе друг к другу. Не для обороны – они о ней уже не думали, – а из страха перед неизвестностью, из боязни заблудиться, а то и потеряться в сумрачных и безмолвных ледяных просторах.

За ними упорно гнались и конные, и пешие, и остановить их было сейчас невозможно. Конные дружинники, во главе которых скакали князь Андрей и Сбыслав, висели на хвосте отступающих, не задерживаясь в схватках, а стремясь лишь сбить, спешить рыцарей, предоставляя остальное пешим Новгородским дружинникам, потерявшим двух любимых своих воевод. Спешившийся рыцарь на льду да в одиночестве сражаться уже не мог (лишь наиболее упорные из них обреченно отмахивались мечом), и подавляющее большинство опускалось на колени, кладя перед собой меч. Первым из них не повезло, потому что новгородцы еще не утолили ослепляющей жажды мести, но последующих уже просто вязали, надевали им петли на шеи и вели в тыл.

Это потом объяснили, что бегущие, не знающие особенностей Чудского озера рыцари с ходу вылетели на место, где били ключи, а потому и лед над ними был тонок. Лед тонок, а ливонцы тяжелы, да – с бега, да – скопом, и это стало последней точкой как их массового бегства, так и массового преследования. Раздался треск, по льду побежали трещины, и черная смертная вода хлынула поверх него.

А рыцарские кони не могли остановиться. Увлекаемые общим потоком бегущих, они вылетали на треснувший, во многих местах уже залитый водой лед, падали, кроша и ломая его, и огромная прорубь все росла и росла. Закованные в броню рыцари камнем шли ко дну вместе с лошадьми, и только легкие кнехты некоторое время еще держались на плаву, цепляясь за ускользавшие из рук обломки льдин.

И многим из настигающих ливонцев русских дружинников не повезло тоже. Распаленные скачкой кони не слушались поводьев, всадники поздно замечали опасность и десятками летели в последнюю купель вослед за рыцарями.

Не удержал коня и князь Андрей. Правда, он успел выдернуть из стремян ноги, а попав в воду, успел и уцепиться за льдину, но льдина вертелась в проруби, и князь вертелся вместе с нею.

Сбыслав еще издали учуял опасность и начал осаживать своего аргамака. Спрыгнув с седла, он схватил притороченный аркан, свободный конец которого был надежно закреплен за луку седла, бросился к краю ледяного пролома и метнул аркан Андрею. Князь из последних сил барахтался в проруби, судорожно цепляясь за льдину закоченевшими руками. Однако у него хватило сил, чтобы поймать петлю.

– Держись!… – кричал Сбыслав. – Держись, вытащу!…

Он стал тянуть Андрея к себе, с трудом удерживаясь на мокром скользком льду. И – не удержался: вдруг поехали ноги, и Сбыслав тут же оказался в ледяной воде. Но аркан из рук не выпустил, хотя окунулся с головой.

– Тонем!… – отчаянно выкрикнул Андрей. – Тонем, брат, тонем!…

Сбыслав не мог ответить: от холода перехватило горло. Но – свистнул. Свистнул негромко, сведенными от холода губами, но вымуштрованный чуткий конь среди воплей людей, треска льда и шумных всплесков воды уловил знакомую команду. Уловил, осторожно развернулся и во всю прыть помчался назад. Аркан натянулся, чалый чуть дернул боком, заскользив вдруг, но удержался на ногах и снова погнал вперед, вытаскивая на крепкий лед Андрея и Сбысла-ва. Выбравшись из полыньи, Сбыслав первым делом ножом перерезал аркан и подхватил Андрея.

– Бежать надо! Бежать, Андрей, а то заледенеем…

– Сил нет, Сбыслав…

– Через силу бежать. Через силу!…

– Погоди… Отдышаться дай…

– Нет! – кричал Сбыслав, колотя кулаками князя. – Вперед! Вперед, Андрей!… Помрем ведь…

Он силой заставил князя Андрея встать, потащил за собой, вцепившись в кольчужное ожерелье и все время крича: «Вперед, вперед!…» И Андрей покорно, хотя и через силу бежал за ним, и то ли ледяная вода, то ли горячие слезы текли по его юному, неузнаваемо осунувшемуся лицу…

А жеребец, ошутив свободу, остановился и призывно заржал. Качаясь и падая, Сбыслав и Андрей кое-как добежали до него.

– За стремя хватайся!… – задыхаясь, из последних сил прокричал Сбыслав. – За стремя!…

Так, держась за стремена по обе стороны чалого и громыхая обледеневшими кольчугами, они добрались до своих. До самого Александра Невского.

– Снимите с них железо! – гаркнул Александр. – Шубы им и свежих коней!…

– Он… Он спас меня, Александр… – задыхаясь, бормотал Андрей. – Он, Сбыслав…

– Не забудут этого ни сыны наши, ни внуки, ни правнуки, боярин Сбыслав Ярунович!… – торжественно воскликнул Александр Невский.

И, сняв боевой шлем, широко перекрестился на темнеющий восток.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

1

Князь Андрей и новожалованный на поле брани боярин Сбыслав Ярунович на свежих конях быстро добрались до самого Узменьского урочища, хоть путь их был завален трупами, умирающими и ранеными, а конские копыта скользили по обильно пролитой крови. От неимоверной усталости и всего пережитого князь сразу же впал в беспамятство, а Сбыслав, выпив две добрые чарки горячего меда, ощутил вдруг небывалый приступ голода. Яков Полочанин, уложив Андрея в шатре под тремя шубами, угощал молодого боярина тут же, жадно расспрашивая о побоище.

– До смертного часа глаза мои кровь не забудут, а уши – крики людские, – угрюмо сказал Сбыслав. – Тяжкое испытание послал Руси Господь, и больно душе моей, Яков.

– Но побили ведь их. Побили, побили!…

– Сам поглядишь. Тебе трупы да раненых вывозить.

– Слышишь трубы княжеские, Ярунович?

– Стоны я слышу. – Сбыслав встал. – И жив ли отец, не знаю. И где чалый, спаситель мой? Хоть бы Догадались попонами его прикрыть… Дай коня, Яков. И обозников на лед гони, там раненых много.

Толком не отдохнув – да дело молодое! – он добрался до центрального места побоища. Ревели трубы, заглушая стоны, уцелевшие дружинники и ополченцы в запале еще что-то кричали, размахивая оружием, плакали и смеялись одновременно, но князя Александра Сбыслав не нашел. Зато нашел своего аргамака. Он стоял под княжеским стягом, заботливо укутанный попонами. Сбыслав обнял его за длинную шею, поцеловал в морду, угостил краюхой хлеба, густо посыпанной солью.

– Пить тебе не давали? Вздохнул чалый.

– Терпи, нельзя сейчас. И меня жди. Я отца найти должен.

Оскользаясь в крови, он долго бродил по истоптанному льду. С ним заговаривали, кто-то обнимал, кто-то целовал – Сбыслав потом ничего не мог вспомнить. Растаскивая тела убитых, всматривался в смертные лица, расспрашивал раненых и уцелевших, да во все всмотреться, всех расспросить было невозможно.

Стон стоял над застывшим Ледовым побоищем, точно стонало все огромное Чудское озеро. Страшный, уходящий в небытие стон умирающих, истекающих кровью, замерзающих воинов, превратившихся вдруг в беспомощных парнишек, зовущих маму. И слово это витало поверх всего поля сражения в тяжких испарениях отлетающих душ.

Стало уже темно, но кто-то сунул Сбыславу факел, кто-то помогал ему растаскивать тела: он потом не мог вспомнить этих добрых людей, как ни старался. Его качало от невероятной усталости, но он упрямо искал отца. И – нашел.

– Прощай.

Почему– то рядом оказался Буслай с кое-как перевязанной головой.

– Ярун, что ли?

– Отец.

– Куда же ты его тащишь? Эй, мужики, подсобите боярину. – Буслай обнял Сбыслава за плечи. – Обопрись на меня, я – здоровый. И слезы не удерживай, я тоже реву. Все мы сейчас – дети…

В стонущем окровавленном поле мелькали факелы. Обозники и женщины из Пскова подбирали раненых и вывозили их на берег, оставляя мертвых до утра. Хотели помочь смердам, тащившим тело Яруна, но Буслай не дал-

– К Невскому его. То сам воевода Ярун. Сменяя друг друга, мужики-ополченцы дотащили тяжелое тело воеводы до княжеского шатра на берегу. Смерды, сняв шапки и низко поклонившись Яруну, ушли, а Буслай остался. Сбыслав снял с отца шлем, бережно перебирал седые спутанные кудри.

– Железо с него сними, – тихо сказал Буслай. – Холодно в нем, поди.

Вдвоем они с трудом стащили броню с начинавшего коченеть тела. Сбыслав стал оправлять сбившуюся, залитую кровью одежду, наткнулся на свиток за пазухой, развернул.

– Что там? – спросил Буслай.

– Князя найди.

Буслай сразу же ушел, не спрашивая, зачем да почему. Не до того было: все в этот час говорили коротко, отрывисто, потому что в душах еще не улеглась битва. Еще воевала душа каждого, еще кипела и пенилась, и покойными были только мертвые.

Быстро подошел Невский. Опустился на одно колено, снял шлем.

– Дядька мой… – Поцеловал Яруна в лоб, поднялся. – В Псков отвезешь его. Там отпевать будем. Скажи Якову, Буслай, чтоб розвальни дал. Осиротила тебя судьба, Ярунович.

Сбыслав молча протянул Александру послание великого князя Ярослава.

2

Во всех соборах, церквах, а то и просто у братских могил на погостах отпевали погибших. И хоть великая была победа, хоть каждый и ощущал ее, скорбно было во Пскове и в Новгороде. Невский старался попасть на все последние