/ / Language: Русский / Genre:thriller, / Series: Мистерия ужаса

Ведьма

Барбара Майклз


Американская готика ЭКАМ 1993 5-87164-015-X Barbara Michaels Witch

Барбара Майклз

Ведьма

Посвящается Кэти и Кэлу

«Witch» 1973, перевод Е. Годуновой

Глава 1

Как утверждала женщина – агент по продаже недвижимости, дом стоял на поляне, и, отправляясь в путь, Эллен, слегка вспотевшая в душной конторе маленького городка, не имевшей кондиционера, думала о тенистой прохладе леса с некоторым вожделением. Весна в Виргинии непредсказуема, и этот апрельский день вполне мог быть позаимствован у июля.

Но часом позже, порядком измучившись на ухабах проселочной дороги, такой узкой, что ветви деревьев хлестали по стеклам машины, она уже склонна была считать фразу о «поляне» сильным преувеличением. Ни намека на открытое пространство – повсюду ее окружала темная стена леса, сквозь которую не проникало ни малейшего дуновения ветерка. Воздух, пропитанный тяжелой влагой, был недвижим, и едва свернув с шоссе, Эллен вновь начала обливаться потом.

В одном, по крайней мере, ее не обманули: дом все же был, хотя больше походил на груду старых замшелых бревен, увитых лозами и утопающих в зарослях жимолости. Единственное видневшееся окно сияло неожиданной чистотой. Вероятно, где-то за пышными кустами роз имелась и дверь. Выключив мотор, Эллен сидела в машине, с любопытством разглядывая строение и чувствуя, как постепенно испаряется досада на скверную дорогу, после которой явно придется подновлять краску на капоте, а возможно, и менять рессоры.

Место было прекрасным. На темно-зеленом фоне сосен мерцали бледные звездочки кизила. Цветущие вишни и яблони слегка покачивали пушистыми веточками. Среди буйных сорняков сияли ярко-желтые нарциссы, а кусты сирени так благоухали, что перебивали неуместный здесь запах выхлопных газов.

И вокруг царила невероятная тишина, жуткая и таинственная, придававшая залитой солнцем вырубке ту же мрачность, какой веет от средневекового готического замка, темнеющего на фоне полуночных небес. В этом лесу время как будто остановилось, века текли, ничего не меняя, и казалось, что живут здесь вовсе не люди, а герои сказок – и отнюдь не добрых. Создания, собиравшиеся тут для ночных пирушек, были вовсе не прелестными феями в воздушных нарядах, а жутковатыми лесными тварями, кривоногими и пузатыми, покрытыми мехом и перьями, и на их получеловеческих лицах, должно быть, зловеще горели узкие звериные глаза.

Откинувшись на спинку сиденья, Эллен полезла в сумочку за сигаретой. Ей нравилось сидеть вот так, наслаждаясь мрачноватыми выдумками, и она не спешила встретиться с настоящим обитателем этого места, который, похоже, был не менее странным, чем порожденные ее воображением причудливые видения. Она вспомнила, как отзывалась о хозяине Роза Бэйтс, тот самый агент по продаже недвижимости, которая направила ее сюда, и невольно улыбнулась.

– Я не могу показать тебе дом, – сетовала Роза. – Эд ни за что не позволит сопровождать тебя туда, ибо предпочитает делать это сам. Так что тебе сначала придется заехать к нему. Честно говоря, мне совсем не нравится, что ты отправишься в одиночку, но если я поеду с тобой, этот старый шельмец и на порог меня не пустит.

Этой рекомендации оказалось вполне достаточно, чтобы Эллен прониклась симпатией к неизвестному Эду. Роза, перешедшая на «ты» с первых же минут их знакомства, была столь типичным представителем своей профессии, что это даже смахивало на карикатуру. Впрочем, все ее недостатки с лихвой искупались избытком рвения. В поисках «идеального» дома для Эллен они исколесили всю округу, хотя пару раз Роза была явно обижена той неприличной веселостью, которую Эллен выказывала при виде кошмарных сооружений из красного кирпича, с гордостью представленных ей в качестве образцов комфорта и респектабельности. Роза Бэйтс, похоже, склонялась к мнению, что ее клиентка просто капризничает и сама не знает, чего хочет, и это последнее предложение было продиктовано едва ли не отчаянием.

– Ну уж если и это тебе не подойдет... Этот дом принадлежал покойной мисс Хайбайгер, а Эд недавно его унаследовал. Тебе должно понравиться. Он был выстроен, кажется, еще до Войны за независимость. С ним продается около тридцати акров – прямо на краю Блу-Ридж: лес, пейзаж и все такое. Пожалуй, это как раз то, что ты ищешь, но Эд...

– А что Эд? – полюбопытствовала Эллен. – По твоим словам, он изрядный оригинал. Он случайно не...

– Нет-нет! – Ее собеседница залилась краской. – Я бы не позволила тебе связаться с кем-нибудь подобным. Эд терпеть не может женщин.

– Ну, это не гарантия, – возразила Эллен. Ответом ей был удивленно-проницательный взгляд. Розу мало волновала репутация Эда, но она явно была потрясена тем, что ее клиентка имеет представление о столь негативных сторонах жизни.

Эллен знала, что Роза считает ее непрактичной чудачкой. И дело было не только в том, что она выглядела много моложе своих тридцати восьми, ибо строгая диета и регулярные походы к косметологам – эта роскошь, доступная среднему классу, – позволили ей сохранить стройность фигуры, нежность кожи и великолепие пышных светлых волос. Женщин, подобно Розе выросших в провинции, бессознательно раздражала не только внешность Эллен, но и ее столичное произношение, ее манера одеваться и держаться.

– Да, это не гарантия, – сухо согласилась Роза. – В Чуз-Корнерз живет Джо Мюллер: развлекается стрельбой по собакам и кошкам, бьет жену и издевается над собственными детьми. Однако это не мешает ему иметь целых четырнадцать потомков, и далеко не все они – от миссис Мюллер... Бывает и так. Но тебе не следует волноваться по поводу Эда. Он отвратительный старый плут, но он джентльмен. У тебя не возникнет с ним проблем – если только тебе удастся отыскать его. Он живет в лесу, не желая ни с кем общаться, в какой-то старой развалюхе, которую называет домом. Я нарисую тебе карту.

Карта, изготовленная Розой на скорую руку, оказалась довольно точной. Эллен еще раз глянула на нее. Да, несомненно, она у цели, и пора, пожалуй, приступать к действию. Обитатель здешних мест все еще не подавал признаков жизни. Пусть Эд малоприятный чудак, все же Эллен надеялась, что он окажется дома. Столько мучиться и все впустую – это кого угодно доведет до бешенства. Выйдя из машины, она выбросила докуренную сигарету и только собралась раздавить окурок, как тишину потряс мощный возглас:

– Мадам! Вы меня очень обяжете, если не будете мусорить в моих владениях.

От неожиданности Эллен подпрыгнула и испуганно огляделась. По-прежнему никого не было видно, но в розовых кустах, подозрительно подрагивавших, угадывалось какое-то движение. Послушно наклонившись, она подобрала окурок. Ее белым перчаткам это явно не пошло на пользу.

Кусты, еще раз яростно содрогнувшись, произвели на свет некую личность, несколько староватую для младенца: это был высокий подтянутый пожилой мужчина в очках в золотой оправе и с потрясающей бородой – она доходила ему до пояса, закрывая всю грудь, так что о цвете его домотканой рубашки можно было судить только по рукавам. Она была пронзительно-голубой – такой же, как и его глаза за стеклами очков.

– Вас послала та отвратительная девица из Уоррентона, по поводу дома моей покойной тетки? – Голос доносился откуда-то из недр бороды.

– Да, – подтвердила Эллен.

– Тогда можете войти.

Мужчина отступил, раздвинув занавес листвы столь же театрально, как Скарлет Пимпернел могла бы распахнуть свою мантию. Обнаружилась дверь. Пройдя под аркой из роз, Эллен вошла внутрь. Мужчина последовал за ней, оставив дверь открытой.

– Меня зовут Эдвард Сэллинг.

– А меня – Эллен Марч.

– Миссис Марч? Рад познакомиться.

В его поклоне сквозила изысканная грация. С той же подчеркнутой любезностью Эллен были предложены стул и чашка чаю. Она благосклонно приняла и то, и другое, хотя не питала иллюзий по поводу истинных чувств своего хозяина. Эд был джентльмен и вел бы себя подобающим образом даже под угрозой смерти, но он не получал удовольствия от ее общества. Поспешность, с которой он покинул комнату, чтобы приготовить чай, весьма напоминала бегство.

Оставшись в одиночестве, Эллен с любопытством оглядела гостиную, поражавшую чистотой и строгостью обстановки. Немногочисленная мебель расположилась в центре, ибо стены сплошь занимали книги, неохотно выделяя пространство лишь для окон, двери и камина.

Когда Эд появился с подносом, Эллен стояла у одной из книжных полок. Забыв о неприветливости своего собеседника, она повернулась к нему с широкой улыбкой:

– У вас есть Генти! Я не перечитывала этих книжек уже много лет, но когда-то очень их любила.

Холодный взгляд голубых глаз немного потеплел, но Эда было не так-то легко купить. Поставив поднос на стол, он королевским жестом предложил ей разлить чай.

– А я все еще читаю их, – обронил он. – Время от времени я позволяю себе удовольствие потакать собственным прихотям. Но вы найдете здесь и более серьезные вещи.

Легкий оттенок тщеславия в его словах позабавил Эллен.

– Да, конечно, – поспешила согласиться она. – Вам нравится Джойс? Стыдно признаться, но я так и не смогла осилить «Улисса». Хотя его поэзию я люблю.

И она продолжала атаковать уязвимые места Эда – не без успеха, надо сказать: к тому времени, когда он дал понять, что пора уже осматривать дом его тетки, суровости в его взгляде явно поубавилось.

В качестве транспортного средства Эд предложил собственный грузовик. Как и все остальное имущество мистера Сэллинга, он был стар, но в безупречном состоянии. Похоже, пользовались им нечасто. Перед тем, как усадить Эллен в машину, Эд тщательно вытер сиденья. Когда он занял свое место за рулем, она сказала:

– Я думала, у вас будет по меньшей мере автомобиль с четырехколесным приводом. Зимой отсюда, должно быть, трудно выбираться?

– Зимой я никуда и не выбираюсь.

Ей следовало предвидеть ответ. Эллен представила, как долгими зимними вечерами он сидит здесь у камина, наслаждаясь книгами, одиночеством и консервированным супом, среди сугробов, громоздящихся снаружи; но не успела она сообразить, что ее поставили на место, как Эд добавил:

– Кажется, вы неплохо разбираетесь в автомобилях миссис Марч?

Впервые Эд задал вопрос, который можно было назвать личным. Эллен удивлялась его сдержанности: любой другой на его месте воспользовался бы правом поинтересоваться прошлым и настоящим потенциального покупателя его недвижимости. И теперь, к собственному ужасу, она ощутила знакомые симптомы.

«Синдром Старого Моряка», которым страдала Эллен, был излюбленной темой для семейных шуток. Название «недугу» придумал ее старший племянник, утверждавший, что сверкание глаз Эллен в тот момент, когда она берет в плен невольного слушателя, напоминает ему о Моряке Колриджа. К сожалению, ее повествованиям недоставало демонической притягательности поэмы – Эллен обычно рассказывала о себе и своей семье в самой безобидной манере, но всегда сообщала своей жертве значительно больше, чем та хотела бы знать. Эти приступы словоохотливости тяготили Эллен, она стеснялась их, но не в силах была противостоять, когда на нее «накатывало», хотя, изливая душу очередному несчастному свидетелю своей слабости, она прекрасно сознавала, что внутри нее сидит ехидный бесенок, издевательски хихикающий над нелепостью ситуации. Вот и теперь он уже злобно ликовал, когда, вздохнув поглубже, Эллен начала:

– Мне пришлось кое-чему научиться. Трое моих племянников без конца притаскивали домой всевозможный хлам: джипы-развалюхи, ржавые останки грузовиков, машины без моторов и моторы без машин... Впрочем, это было только к лучшему: они всегда ремонтировали мою машину и научили мою дочь кое-чему. Понимаете, она младше их и постоянно ходила за ними по пятам. Правда, скоро все это кончится. Я буду скучать по всей этой кутерьме. И по ним тоже, конечно. Но наступает момент, и наши дети покидают нас, так ведь?

– Мы жить не можем без избитых фраз, – обронил Эд.

– Конечно, мне будет тяжелее, чем им, – продолжила Эллен, игнорируя это сдержанное замечание. – Они уже сейчас рвутся из дома. Моя дочь этим летом собирается в Европу. Не в одиночку, – ей только семнадцать, и я никогда не позволила бы ей отправиться в путешествие с одним рюкзаком и билетом на самолет в кармане, подобно всем этим бедняжкам, – она поедет с одноклассниками. А осенью, если я куплю дом так далеко от Вашингтона, она поселится в интернате при частной школе, в которой сейчас учится. Правда, она может приезжать на уик-энды и...

Машину тряхнуло на ухабе, и Эллен больно прикусила язык. Эд вцепился в руль, как будто боясь, что тот вырвется. Взгляд его остекленел. Бесенок внутри Эллен посочувствовал бедняге: ее болтовня должна быть невыносимой для затворника, который терпеть не мог женщин. Но приступ все еще держал ее в своих тисках, и Эллен безжалостно продолжила:

– Два моих племянника уже учатся в колледже, а третий собирается поступать нынешней осенью. Так что самое время менять жизнь. Так или иначе, семья распадается. А тут еще Джек получает назначение за границу... Он предложил оставить мне дом – в Бетесде, – и это прелестный дом, но он никогда не был моим. Он всегда принадлежал Джеку. И Луизе, моей сестре. Она так любила его, но ее уже нет, и я не могла менять в нем что-нибудь. Она была такой молодой. Никто из нас и не думал, просто представить не мог, что у нее больное сердце... Ладно, прошло уже десять лет, и вы, наверно, считаете, что мне следовало бы примириться с этой смертью. Джек не примирился, но он всегда был таким удивительным, таким неунывающим и понятливым... Я рада была хоть чем-то помочь ему и мальчикам. Мне самой это было приятно. Мы с Пенни жили в тесной городской квартирке. Я всегда отлично уживалась с мальчиками, а они на самом деле нуждались в ком-нибудь, кто хотя в отчасти заменил им мать. Джеку пришлось бы нанять экономку, а вы ведь знаете, как сложно найти хорошую.

«Ладно, – сказал бесенок, – тебе вовсе незачем убеждать Эда Сэллинга в непорочности мотивов твоего поступка. Ты можешь даже себя не убеждать, правда ведь? Давай, расскажи ему еще о Джеке, какой он замечательный, какая он важная персона. Тебе ведь до смерти хочется поговорить о нем».

– Все дело в доме, – сказала Эллен вслух. Пытаясь заглушить внутренний голос, она произнесла это слишком громко, и Эд, выворачивая на шоссе, бросил на нее недоумевающий взгляд. – У меня никогда не было собственного дома. Сперва квартира, а потом дом Луизы. Но теперь появилась возможность немножко побаловать себя. Я, видите ли, унаследовала некоторую сумму – от тетки...

«Не от Луизы, – насмешливо вставил бесенок. – Не волнуйся, он прекрасно это понимает. Ничего, что принадлежало бы Луизе».

– Поэтому вам не стоит сомневаться в моей платежеспособности, – продолжила Эллен, пытаясь, чтобы фраза прозвучала иронично. Приступ, кажется, заканчивается. – То есть, я хочу сказать, мы ведь не обсудили...

– Подобные вещи я оставляю агенту, – надменно произнес Эд. – Вы вовсе не обязаны говорить мне все это, миссис Марч.

Как всегда после этих внезапных припадков говорливости, возбуждение сменилось подавленностью и презрением к себе.

– Я понимаю, – сказала Эллен уныло. – Простите. Стоит мне начать, и я просто не могу остановиться. Вам, наверное, было ужасно скучно.

– Как раз скучным ваш рассказ не назовешь.

Борода мешала разобрать выражение лица Эда, но в его голосе звучала улыбка.

– Может, ваше повествование и страдает некоторыми недостатками, но уж вовсе не отсутствием занимательности. Некоторой бессвязностью – да. Краткости тоже заметно недостает. Если я правильно вас понял, вы вели хозяйство вашего овдовевшего зятя, у которого три сына. Сами вы имеете дочь. Ваш зять работает в одном из тех гнусных учреждений, которые без конца вмешиваются в дела других государств. Теперь, когда ваши племянники достигли студенческого возраста, а зять собирается за границу, чтобы продолжать свое непристойное занятие, вы решили купить какой-нибудь необыкновенный дом в тихом месте, чтобы без помех предаться исследованию глубин собственной души... Прошу прощения, я перехожу на личности и становлюсь ироничным. Но все же позволю себе еще одну бестактность. Вы хотите жить для себя. Превосходное намерение. Я решительный сторонник независимости и не одобряю вмешательства в чужие дела. Но, к моему глубочайшему изумлению, мне сейчас хочется нарушить собственные принципы... Вы вдова, миссис Марч?

– Разведена, – ответила Эллен, несколько ошарашенная внезапно обрушившимся на нее потоком слов. – И уже очень давно.

– Тогда я дам вам маленький совет. Если вы твердо решили поселиться здесь, не упоминайте о своем разводе.

– Вы предлагаете мне лгать?

– Ложь – самый восхитительный из пороков общества. И если я не рекомендую вам лгать в этом случае, то лишь потому, что это бессмысленно. Вас разоблачат. Я просто предлагаю вам помолчать на этот счет.

– Что ж, я сама дала вам повод к такому совету, – смущенно произнесла Эллен. – Но уверяю вас, я не всегда так болтлива. Непонятно почему, но некоторые ситуации вызывают у меня повышенную говорливость.

– Мне кажется, что вы от природы очень искренни, и почему бы нет? Похоже, вам нечего скрывать. Однако вам следует принять во внимание провинциальность нравов в маленьких городках. Посмотрите по сторонам, миссис Марч, мы как раз въезжаем в Чуз-Корнерз. Благозвучное название[1], не правда ли? Если вы приобретете мой дом, то именно сюда вам придется ездить за покупками.

Эллен огляделась. К Эду она приехала с другой стороны, поэтому сейчас ей предстояло первое знакомство с городком. Он был невелик – всего несколько кварталов. Почтенного возраста дома, окруженные величественными и, пожалуй, не менее старыми деревьями, располагались в стороне от дороги. По тротуарам не спеша прогуливались мамаши с детскими колясками и раскатывали на трехколесных велосипедах дети. Подчиняясь правилам, Эд сбавил скорость при въезде в городок, и теперь их степенное продвижение, как заметила Эллен, привлекало всеобщее внимание, Эд, казалось, смотрел прямо перед собой, целиком сосредоточась на дороге, но спустя несколько мгновений он произнес:

– Они глазеют не на вас, миссис Марч, а на меня. Я редко бываю здесь, и к тому же у меня, видите ли, сложилась репутация в некотором роде городского сумасшедшего.

Эллен перебрала в уме несколько возможных ответов и в конце концов решила промолчать. Они проезжали через деловую часть городка, состоявшую из бензоколонки нескольких сборных домов, приспособленных под магазинчики, и весьма солидного заведения – настоящего провинциального универмага с крытой верандой по всей длине фасада. Все стулья, расставленные на веранде, были заняты – причем исключительно мужчинами. Когда грузовик Эда поравнялся с ними, они, как по команде подались вперед, беззастенчиво разглядывая сидящих в машине.

– "Универсальные товары Грапоу", – прочла Эллен вывеску. – Очаровательно!

– Миссис Грапоу – самый преуспевающий городской бизнесмен (я не случайно употребил существительное мужского рода), а кроме того – опора местной церкви. Держитесь подальше от нее, миссис Марч, я хочу сказать – от церкви; впрочем, от миссис Грапоу – тоже. Но вы, без сомнения, пропустите мимо ушей оба эти предостережения.

– Почему те мужчины так пристально рассматривали нас? – спросила Эллен. – Надеюсь, мистер Сэллинг, я не подвергаю опасности вашу репутацию?

– Это воистину невозможно, – безмятежно ответил Эд. – Разве я не сказал, что меня здесь считают городским сумасшедшим? И атеистом, к тому же. На самом деле я рациональный деист, но бесполезно разъяснять этим олухам разницу. Нет ничего странного в том, что я отверг их Бога, этого малоприятного старикашку в ночной сорочке, имеющего скверную привычку совать нос в чужие дела. Но значительно сильнее моих соседей раздражает то, что я отверг и их Дьявола.

– Понимаю. Хотя вряд ли можно рассуждать о Дьяволе здесь, – она указала на прелестный белый домик в раннем георгианском стиле, поражавший изяществом очертаний.

– Полагаю, вам не доводилось жить в маленьких городках?

– Нет. Я родилась в Бруклине. Но в детстве мне приходилось навещать бабушку в Индиане. Моя бабушка...

– Ни слова больше, – перебил Эд, яростно мотая головой. – Умоляю, остановитесь. Вы очень милая женщина, насколько вообще женщины могут быть милыми, но я действительно не хочу знать больше того, что уже знаю.

– Вы тоже очень милы, – рассмеялась Эллен. – Меня еще ни разу не заставляли умолкнуть столь деликатным образом.

– Мне вовсе не хочется разрушать ваше восторженное представление о мире, но наивность доведет вас до беды. «Благородный дикарь» Руссо – всего лишь миф, причем давно скомпрометированный. В буколической простоте гнездится не меньше пороков, чем в городской искушенности.

Эллен ощутила легкую досаду. Ей нравился этот старомодный бородач, но трудно согласиться с его желчным взглядом на человечество или хотя бы только на Чуз-Корнерз (впрочем, признаться, название действительно ужасное).

«Интересно, что так повлияло на его отношение к ближним?» – рассеянно подумала Эллен. Как многие циники, Эд был разочаровавшимся романтиком. Его книжные полки выдавали его с головой.

– Не волнуйтесь, – произнесла она вслух. – Я хорошо осведомлена о провинциальных нравах. Конечно же, меня поначалу будут сторониться, но я завоюю симпатии. В конце концов, я не собираюсь устраивать оргии или ежедневно менять любовников, хотя и разведена. А если соседи так и не пожелают общаться, я прекрасно могу развлечь себя сама. Я немножко рисую, и вяжу, и с удовольствием буду ухаживать за садом, а кроме того – книги, музыка... Да, и птицы. В пригороде мне так и не удалось как следует понаблюдать за птицами.

– О да, – угрюмо согласился Эд. – Птиц здесь хватает.

– Существует так много занятий, на которые у меня вечно не хватало времени. Я хочу научиться играть на гитаре, перечесть «Войну и мир» и одолеть, наконец, Пруста, выращивать лекарственные травы, и вышивать, и сшить хоть одно стеганое одеяло, и варить варенье...

Странные скрипучие звуки не дали ей закончить фразу. Эллен потребовалось несколько секунд, чтобы понять: звуки исходят от Эда и означают смех.

– Я промолчу, – добродушно произнес он.

Грузовик свернул с шоссе и двинулся по узкой мощеной дороге (частной – как гласил указатель), задевая бортами деревья. Потом листва слева расступилась, и высоко на холме Эллен увидела дом.

– Это ведь не он, правда? – вырвалось у нее с испугом. Слишком большой и шикарный для нее, дом был великолепным образцом классицизма с величественными белыми колоннами вдоль фасада.

– Нет, им владеет мистер Маккей, ваш ближайший сосед. Это он вымостил дорогу. Она ведет всего к двум домам, но Норман заявил, что ему надоело барахтаться в грязи после каждого дождя.

Кстати, зимой ее расчищают, поскольку у Бормана имеется собственный трактор.

– Что ж, полезно иметь такого соседа. – Роскошный особняк скрылся за поворотом. – Что за человек этот мистер Маккей?

– Закончил экономический факультет Гарварда, – ответил Эд. – Коллекционирует фарфор и антиквариат, владеет приличной библиотекой. Время от времени мы перебрасываемся парой слов – он единственный образованный человек во всей округе.

– Из ваших слов выходит, что он прямо-таки идеальный сосед.

– Никто в этом мире не идеален.

Не успела Эллен раскрыть рот для достойного ответа, как Эд внезапно нажал на тормоза. Будь скорость чуточку больше, а реакция Эда, схватившего ее за локоть менее стремительной, Эллен выбила бы головой ветровое стекло. Выпрямившись и переведя дух, она заметила в кустах у дороги виновника едва не случившегося несчастья.

Это был подросток или, скорее, юноша в линялых джинсах и выцветшей рубашке. Его длинные светлые волосы, давно не видавшие расчески, были подстрижены, казалось, ржавыми садовыми ножницами. Все это, впрочем, было вполне обычным, но все же что-то обеспокоило Эллен. Что-то в крадущейся походке? Или в повороте головы? Или в тревожном блеске уклончивого взгляда? Ей припомнились собственные недавние фантазии о лесных созданиях, скрывающихся в густых зарослях.

– Простите, – сказал Эд, убирая руку.

– Не извиняйтесь. Кто это? Разве ему не положено находиться в школе?

– Классы Западной средней школы не видали Тима после его шестнадцатилетия, – ответил Эд. – И, думаю, к обоюдному облегчению. Ему бы следовало заняться чем-нибудь, но он предпочитает слоняться по лесу.

– Сколько же ему лет?

– Кажется, почти восемнадцать. – Эд как-то странно покосился на нее. – Я заметил, как вы отреагировали на мое высказывание о неидеальности соседства, с мистером Маккеем. Тим – одна из причин. Он племянник Нормана, и если я городской сумасшедший, то этот юноша – городской преступник.

Прежде чем Эллен успела задуматься над услышанным, Эд остановил грузовик и выпрыгнул наружу. Мощеная дорога заканчивалась, превращаясь в пыльную тропку, по которой мог проехать разве что велосипед. Никакого намека на дом. Единственными примечательными деталями пейзажа были две гигантские сосны по обе стороны тропинки. Эд шагнул между ними и скрылся из виду. Через минуту он вернулся, сел в машину и уверенным движением провел грузовик между деревьями.

Ветви раздвинулись, обнаружив пространство, вполне достаточное для автомобиля. За ними оказался кирпичный забор с раскрытыми деревянными воротами.

– Пожалуй, ветки следует немного подрезать, – задумчиво произнес Эд, и Эллен ехидно подумала, что вряд ли его можно обвинить в склонности к преувеличениям. – Если вы купите дом, я, конечно же, прослежу, чтобы это сделали.

В следующее мгновение они выехали на поляну и их взорам предстал дом. Эд заглушил мотор и обошел грузовик, чтобы открыть дверцу с ее стороны, а Эллен все не могла шелохнуться.

Дом был прекрасен. И это был ее дом. Он распахнул ей навстречу невидимые объятия, приглашая войти.

Роза утверждала, что ему лет двести, но Эллен чувствовала, почти наверняка знала, что на самом деле он построен значительно раньше, задолго до Войны за независимость, – возможно, в двадцатые годы восемнадцатого века. Тогда это было стандартное двухкомнатное строение с двумя дымоходами по краям. Или, пожалуй... да, несомненно: крутая крыша относилась к оригинальной постройке. Четырехкомнатный дом со спальнями наверху. Немногие из первых поселенцев могли похвастаться столь роскошным жилищем. Кирпичные стены, выщербленные временем и почти сплошь заросшие виргинским вьюнком, столь естественно вписывались в окружающий пейзаж, что казалось, стояли здесь вечно. Более поздние владельцы пристроили кухонное крыло и двухкомнатный флигель позади дома. Вряд ли кто-то из них прибегал к помощи архитектора: ни один профессионал не потерпел бы застекленной веранды, портившей строгую красоту кирпичного фасада. Но все же дом демонстрировал благородство пропорций, которое нельзя было скрыть никакими переделками.

Поляна, никак не меньше акра, лежала как бы на дне огромной чаши, образованной холмами, и деревья окружали ее плотной стеной. Эллен подумала, как хороши будут осенью дубы и клены – яркие пятна листвы, будто с полотен импрессионистов, а сосны зимой оживят пейзаж темной зеленью и укроют дом от ветров и посторонних взглядов. Одному из дубов, вздымавшемуся выше труб, было никак не меньше двухсот лет, а его мощный ствол, увитый плющом чуть не до кроны, поражал глаз сочным изумрудным оттенком.

«Придется выполоть, – подумала Эллен, – а то этот плющ погубит дерево». За домом, как огромный, не растаявший с зимы сугроб, белел старый яблоневый сад.

Эллен перевела восхищенный взгляд на Эда, все еще непроизвольно отмечая детали. Вон то дерево слева – несомненно, орех. У крыльца цвели вьющиеся розы, а у кухонной двери благоухал сиреневый куст. Выложенная плитками тропинка вела к веранде. Как чудесно будет сидеть там летними вечерами, вдыхая ароматы цветов... А в лесу полно кизила.

– Я хочу здесь жить, – почти прошептала Эллен. – Вы мне его продадите?

– Не раньше, чем вы осмотрите все внутри. Если Эд надеялся разочаровать ее, то потерпел неудачу: Эллен уже влюбилась в дом, и то, что ожидало ее внутри, не могло заставить ее переменить решение.

Хотя кухня, конечно, была ужасна: оборудование в ней не меняли, наверное, с самого 1930 года, линолеум потрескался и покоробился, а стенные шкафы, выкрашенные отвратительной темно-зеленой облупившейся краской, заставили Эллен содрогнуться. Но она уже представляла себе, как славно будет здесь, когда панели приобретут цвет слоновой кости, шкафы засияют яичной желтизной свежеобструганной сосны, а рядом с огромным очагом, встроенным в кирпичную стену старого дома, встанет длинный стол и деревянные скамьи.

Заметно обескураженный тем, что напугать покупательницу так и не удалось, Эд потащил ее прочь из кухни. Узкая лестница не вызвала у Эллен предполагаемых опасений, даже когда Эд продемонстрировал, что любой человек выше пяти футов шести дюймов вынужден будет нагибаться, чтобы пройти под лестничным сводом. Но наверху Эллен внезапно замерла, охваченная непонятным экстазом.

Неистовое, победное ликование пронзило ее душу. Невероятное, нечеловеческое возбуждение, не имеющее ничего общего с привычными эмоциями, заключило ее сознание в объятия столь крепкие, что они причиняли боль: как будто что-то сверхъестественное явилось из небытия, чтобы обдать ее неудержимой радостью.

Все это длилось лишь одно мгновение – нахлынуло и отпустило. Переведя дух, Эллен смущенно огляделась, совершенно сбитая с толку.

Холл второго этажа был в действительности всего лишь лестничной площадкой с единственным узким окошком. Ветхие доски пола просели. Но в этой прелестной каморке не было ничего необычного, что могло бы вызвать тот непонятный приступ экстатического восторга.

Исподтишка глянув на Эда, Эллен улыбнулась. Неистощимое чувство юмора помогло ей окончательно прийти в себя: Эд способен внушать самые разнообразные чувства, но уж никак не сумасшедшую страсть. А стоило ему отворить двери спален, как Эллен и вовсе позабыла о странных ощущениях, испытанных ею минуту назад.

В обеих небольших, но уютных комнатах имелись камины, а кружево резьбы на карнизах и наличниках вызвало в памяти Эллен представление о раннем Вулворте.

– Крыша течет, – мрачно произнес Эд, указывая на пятно, темнеющее на уродливых обоях.

– Ее легко починить.

– И спальни всего две.

– Но внизу еще две комнаты. Их можно будет использовать как спальни для гостей.

– Вы не видели ванной.

Похоже, это был последний козырь Эда. И действительно: любого менее решительного покупателя это мрачное помещение могло привести в ужас. Ванна – не старинная, а просто старая, с отбитой местами эмалью – вся была покрыта отвратительными ржавыми пятнами.

– Зеленый кафель и бледно-зеленая эмаль – вот что тут нужно, – мечтательно произнесла Эллен.

Досада Эда не поддавалась описанию: он даже забыл пригнуться, спускаясь по лестнице, и больно стукнулся головой о косяк. Вниз он сошел в гневном молчании.

Пока он возился со входной дверью, Эллен осматривала веранду. Расходов предстояло немало; рамы пребывали в плачевном состоянии и стекла следовало кое-где поменять – но отказываться от веранды неразумно, хоть она и была явным архитектурным излишеством: Виргиния кишит насекомыми, и довольно-таки плотоядными.

Эллен вышла в сад. Кто-то из прежних владельцев явно был неплохим садоводом: опытный глаз Эллен различил стрелки гладиолусов, кустики будущих хризантем и изумрудные перья шпорника и наперстянки. В начале лета все это расцветет, поражая великолепием форм и красок, но рододендроны и горный лавр, и всевозможные сорта роз будут радовать взгляд до самой осени. У Эллен даже задрожали руки, так она соскучилась по работе. Несмотря на все свое великолепие, сад был запущен: она подстрижет кусты, выкопает и рассадит луковицы...

Когда она повернулась к Эду, глаза ее так сияли, что тот невольно улыбнулся.

– Вы не деловая женщина, миссис Марч. Будь я хорошим дельцом, то, глядя на выражение вашего лица, поднял бы цену на несколько тысяч долларов.

– Но вы ведь не делец, – улыбнулась в ответ Эллен. – Я покупаю этот дом.

– Подумайте еще несколько дней.

– Но...

– Преимущественное право покупки я оставлю за вами, если именно это вас волнует. И если не волнует – все равно. Думаю, мы не будем связываться с формальностями типа залога – я даю вам слово.

Он величавой походкой направился к грузовику. Эллен едва поспевала за ним и обернулась лишь у машины, чтобы бросить последний взгляд на дом. Ее дом. А потом сбивчиво заговорила:

– Но послушайте, мистер Сэллинг, мне не нужно время на размышление. Я осмотрела столько домов... вы представить себе не можете, каких чудовищных... Я твердо решила! И сейчас прямиком отправлюсь в Уоррентон...

– Ничего подобного! Я настаиваю, чтобы вы сначала все обсудили со своими близкими.

«Проклятый женоненавистник», – подумала Эллен. Многочисленные таланты Эда, похоже, включали в себя и телепатию.

– Не потому, что вы женщина, миссис Марч. А потому, что вы именно такая женщина, какая вы есть.

– Может, я чересчур эмоциональна, но не безумна. И не имею привычки винить других в собственных ошибках. Уверяю вас... – она осеклась.

– Что там? – Эд проследил за ее пристальным взглядом.

– Какое-то животное... Мелькнуло между деревьев.

– Белка, наверное.

– Никогда раньше не слышала о белках-альбиносах, – возразила Эллен.

Глаза Эда округлились.

– Оно было белое?

– Чья-то кошка, – ответила Эллен, испуганно наблюдая, как меняется выражение лица Эда (по крайней мере, той его части, которую не скрывала борода).

– Я не хотел вам рассказывать об этом, – произнес он наконец после долгой паузы. – Мне ненавистна даже сама мысль о возможности чего-нибудь подобного. Но учитывая вашу необъяснимую и внезапную привязанность... Миссис Марч, прежде чем вы примете решение, вам следует узнать кое-что об этом доме.

Глава 2

– Так что, ты говоришь, водится в твоем доме?

Джек отложил нож и уставился на Эллен. Наливая ему новую чашку кофе, она попыталась не думать, что осталось всего только два месяца и что до сих пор ей не приходила в голову очевидная истина, которую лишь совсем недавно она восприняла с таким удивлением.

Джек вовсе не был красавцем. Благодаря наличию трех весьма шустрых сыновей он сохранил стройность фигуры, высокий рост тоже можно было отнести к его достоинствам. Но лишь самые преданные друзья назвали бы его лицо «приятным», а лоб у него заканчивался где-то на макушке. Сломанный нос придавал ему сходство с бывшим футболистом, и глаза, сейчас сощурившиеся от изумления за стеклами роговых очков, казались совсем крохотными. Он страдал близорукостью, уши у него были слишком большими, а волосы – слишком редкими, но Эллен любила его. Любила всегда, хотя и осознала это только в последние месяцы, когда обнаружила, что они неминуемо должны расстаться. И теперь она безуспешно пыталась найти в себе силы, чтобы смириться с будущим, в котором она больше не увидит этого лица каждое утро за завтраком.

Что ж, ей придется смириться. Джек тоже любил ее – по-братски, как женщину, заменившую мать его сыновьям. Но он ужаснется, если узнает о ее истинных чувствах. Если она хотела сохранить его дружбу, то должна была молчать.

Выйдя из краткой задумчивости, Эллен решительно вернулась к предмету разговора.

– Привидение, – ответила она на вопрос Джека. – В моем доме живет привидение. Замечательно, правда? А он даже не запросил дополнительной платы за это.

В холле раздался дикий топот, после которого следовало ожидать появления целого стада буйволов или хотя бы табуна диких лошадей. Но в дверях возник всего лишь мальчишка, правда, уже довольно взрослый и достаточно внушительных размеров.

Фил чрезвычайно походил на своего отца – если не считать того, что волос у него было больше. Намного больше. Пышная грива закрывала лопатки, а длинная челка касалась кончика носа. Поскольку Фил категорически отказался пользоваться лентами или – Боже упаси – заколками, то ему приходилось поминутно отбрасывать со лба густые пряди (привычка, весьма раздражавшая Эллен). Но стоило ему зазеваться, как они тут же падали на глаза.

Фил заканчивал среднюю школу и всячески старался убедить отца, что посещать ее уже нет никакого смысла, поскольку его поступление в колледж фактически предрешено. Но Джека было не так-то просто провести, поэтому Фил продолжал ходить на занятия.

Рухнув на стул, он тут же ухватил сразу несколько ломтей хлеба.

– Дополнительную плату за что? – спросил он с набитым ртом.

– За привидение.

– За что? – раздался еще один голос.

Эллен обернулась к дочери, которая неслышно возникла в дверях. Пенни была весьма изящным созданием с длинными темными локонами, струящимися вдоль точеного личика, но одевалась она как бедный поденщик: в данную минуту на ней красовались заплатанные джинсы и короткая обтягивающая тенниска. Эллен замерла на полпути от плиты, держа в руках блюдо яичницы с беконом.

– Пенни! Сейчас же поднимись наверх и надень лифчик. Или непрозрачную блузку!

– У нее нет лифчиков, – сказал Фил, протягивая руку за пончиком. – Пенни сожгла их – верно, детка?

– Их никто сейчас не носит, мамуля, – лучезарно улыбнулась Пенни. – Они – символ сексуальных комплексов. Так о чем ты там говорила?

– Кажется, что-то про привидение, – уточнил Фил, накладывая себе на тарелку изрядную порцию яичницы с беконом.

Эллен перехватила изумленный взгляд Джека.

– Вы все меня с ума сведете, – только и могла вымолвить она.

– Но ты все-таки нас любишь, – довольно сказал Фил, потянувшись за добавкой.

– Существует сервировочная вилка, Фил, – строго произнес Джек. – Веди себя прилично, или получишь по рукам. И попытайся разрезать это яйцо хотя бы на три части, не глотай целиком. Пенни, не пререкайся с матерью, или тоже схлопочешь. И замолчите, оба. Мне ни за что не понять, как вы можете быть такими неотесанными, живя с двумя столь благовоспитанными взрослыми, как мы с Эллен.

– Наверное, вы неправильно нас воспитывали, – глубокомысленно высказался Фил.

– Нет, воспитывали мы вас правильно. И если вы сбились с пути истинного, то лишь потому, что от природы порочны. Обратитесь к психоаналитику. И хватит об этом. Эллен, расскажи подробнее о своем привидении.

Улыбаясь, Эллен обвела их взглядом. Три пары сияющих глаз были устремлены на нее. «Как же я смогу жить без этого?» – пронеслось у нее в голове.

– Это не обычное привидение, – весело начала она. – Это призрак ведьмы.

– Ну-у? – одобрительно протянул Фил. – Неслабо!

– Потрясно, – добавил Джек, перехватив реплику у Пенни, чей рот был полон. – Продолжай, Эллен, и не обращай внимания на наши безграмотные комментарии.

– Этот дом построил ее муж, – сказала Эллен, непроизвольно придавая своему голосу загадочную интонацию, как делала когда-то, читая мальчикам и Пенни сказки на ночь. – Он был фермером и приехал в Америку из Германии, как большинство первых поселенцев в Виргинии. Сюда, на юг, он перебрался из Пенсильвании, после которой эти места казались дикой и безлюдной окраиной мира. Опасности подстерегали на каждом шагу, ибо индейцы враждебно относились к поселенцам, а в лесах, столь густых, что солнечные лучи не могли пробиться сквозь кроны деревьев, во множестве водились медведи и дикие кошки.

Но когда земля была расчищена, она оказалась плодородной. Хлеба давали хорошие урожаи, а тучные стада увеличивались прямо на глазах. Карлу Баумгартнеру оставалось только срубить несколько тысяч деревьев, выкорчевать пни, вспахать землю, посеять хлеб и убрать урожай. Никто из вашего изнеженного поколения не выдержал бы и недели такой работы.

Она строго посмотрела на Фила.

– Слава Богу, что я родился значительно позже, – откликнулся он.

– Карл был не первым, кто приехал в эти места, – продолжила Эллен. – На пересечении двух дорог уже стояло несколько крохотных домишек. В те дни люди помогали друг другу: они вынуждены были это делать, иначе не выжили бы. Карлу общими усилиями выстроили маленький домик, но он хотел большего. Он работал как проклятый, даже упорнее, чем его соседи. Ему понадобилось несколько лет, чтобы добиться хороших урожаев и купить пару фургонов для доставки зерна в крупные города побережья. Через десять лет он начал строить настоящий дом.

Его соседи были удивлены и даже несколько раздосадованы, когда он покинул поселение и выстроил себе дом в миле от него, в лесу. Несколько удачливых фермеров тоже расширили свои жилища, но Карл задумал и выполнил почти невозможное по тем временам: свой дом он целиком построил из кирпича, доставленного из самой Англии. Отправляемые на рынок с зерном и мясом, его фургоны возвращались, доверху груженые кирпичом. А однажды они вернулись с более ценным грузом – молодой женой Карла.

Одни говорят, что она была цыганкой. Другие – что испанкой или даже египтянкой. И действительно, ее внешность, столь непривычная в этом краю крепких ирландок и немок, казалась экзотичной и напоминала об иных, далеких землях. Жена Карла была стройной и темноволосой, со смуглой кожей и огромными сверкающими черными глазами...

– Ты сочиняешь, – вмешалась Пенни.

Эллен улыбнулась:

– Ну хорошо, я не видела ее портрета... Но я бы предпочла иметь других слушателей, которые не прерывали бы меня поминутно вопросами и замечаниями.

– Никто не поймет тебя лучше нас, – возразил Фил.

– Что ж, я тоже думаю, что эта часть истории – более поздняя выдумка, – согласилась Эллен. – Она не могла быть цыганкой, ибо носила доброе старое английское имя – Мэри.

Пенни фыркнула:

– Мэри Баумгартнер! Ужасное имя для ведьмы. Она ведь была ведьмой, правда?

– Постарайся помолчать хотя бы пять минут, – попросил Джек.

– Да, Мэри была ведьмой, – подтвердила Эллен. – По крайней мере, так считали окружающие, которые невзлюбили ее с самого начала. Ибо она вела себя странно: не пекла хлеб, не сворачивала головы цыплятам и не помогала пахать своему мужу, как делали все остальные жены поселенцев, крепкие и сильные, – Карл нанимал поденщиц для всего этого. А Мэри сидела в своей гостиной, обставленной лучшей мебелью, которую только Карл смог найти в Джорджтауне, и пела странные песенки на непонятном языке.

– Всего-то? – разочарованно спросила Пенни. – И больше она ничего не делала?

– Очевидно, делала, – со смешком возразил Фил. – Карл ведь возвращался домой к ночи, не так ли?

– Возвращался, – невозмутимо подтвердила Эллен: она привыкла к довольно-таки беспомощным попыткам Фила казаться циничным. – Он любил ее безумно и столь же безумно ревновал. Говорят, она была искусной рукодельницей, но даже это не смягчало недоброжелательности соседок: вместо того, чтобы шить рубашки или штопать носки мужу, Мэри вышивала.

– Тогда, наверное, она была испанкой, – сказала Пенни. – Или француженкой. И воспитывалась в монастыре, где их специально учили рукоделию. Например, вышивать золотом церковное облачение.

– Верно, – добавил Фил, щурясь сквозь длинную челку. – И эти ее песенки... Разве несчастные фермерши могли знать испанский или французский? И если Мэри была католичкой, то, естественно, скрывала это. Дискриминация католиков в Виргинии восемнадцатого века...

– Мы прекрасно помним твой реферат по американской истории, – оборвал его отец. – И все знаем, что ты теперь специалист по вопросам религиозной терпимости. Кстати, это единственная приличная работа, которую ты написал за четыре года. Продолжай, Эллен.

– Я не задумывалась над этим, но, пожалуй, ребята правы. Мэри наотрез отказалась посещать местную церковь.

– И ее оставили в покое? – скептически спросил Фил. – Тех, кто не ходил в церковь хотя бы раз в неделю, всячески преследовали: штрафовали, даже сажали в тюрьму...

Наткнувшись на строгий взгляд отца, он умолк.

– Дело ведь происходило не в городе, а в глухом пограничном поселении, – объяснила Эллен. – И Карл к тому времени был уже богатым и уважаемым человеком. Но все равно это не мешало многочисленным недоброжелателям распускать всевозможные нелепые слухи. Кто-то якобы видел Мэри разгуливающей ночью по лесу. Говорили, что она поклоняется идолам, что околдовала своего мужа, который был трудолюбивым и богобоязненным, пока проклятая ведьма не свела его с ума. И поговаривали даже, что сам Дьявол знается с ней в облике...

– Кошки? – нетерпеливо перебила Пенни. – Черной кошки?

– Не черной – белой, – ответила Эллен. – Карл привез ее в подарок жене из Джорджтауна. Судя по описанию, это была персидская или ангорская кошка, с голубыми глазами, – Бог знает, как ее занесло на дикие берега Америки. Мэри обожала ее.

– Все нормальные люди обожают кошек, – заявила Пенни. – Мы ведь, кстати, тоже ужасно балуем Иштар.

Только в этот момент Эллен заметила, что все старательно отводят глаза от буфета, и обернулась. На буфете, куда ей строго-настрого было запрещено забираться, сидела грациозная сиамская кошка, неторопливо уничтожая остатки бекона.

– Иштар! – возмущенно завопила Эллен.

Кошка одарила ее высокомерным взглядом и с достоинством покинула место преступления, прихватив с собой последний кусочек грудинки. Обычно Иштар двигалась бесшумнее облачка, а ее прыжки напоминали парение, но когда она сердилась, то демонстративно топала, как слон. Эллен никогда не могла понять, как изящному созданию весом всего в восемь фунтов удается производить столько шума, но Иштар удавалось, и она довольно часто это делала.

– Давайте вернемся к Мэри, – предложил Джек. – Интересно, как на самом деле ее звали?

– Мария, – предположила Пенни. – По крайней мере, мне хочется так думать.

– Думай как угодно, только не вслух, – сказал Джек. – Итак, Эллен: кошка Марии...

Эллен опустила глаза, уставившись в собственную тарелку. Джек знал ее слишком хорошо, чтобы не чувствовать, что она чего-то не договаривает. Но ей совсем не хотелось рассказывать о том белом пятне, мелькнувшем в кустах у дома, где когда-то жила Мэри. Джек и так не слишком одобрял ее намерение поселиться в столь уединенном месте.

– Мне нечего больше сказать о кошке Марии, – произнесла она беспечным тоном. – Кошка как кошка. Ведь если бы у Марии была в любимицах не она, а прелестная розовая упитанная свинка, люди и в этом бы нашли что-нибудь дьявольское. Они продолжали судачить о «ведьме», но ничего серьезного не происходило, пока внезапно не умер Карл и Мэри не осталась богатой вдовой.

Конечно же, сразу заговорили о том, что она виновна в его смерти, что она убила его. Идиллия продолжалась недолго: Карл был невероятно ревнив и частенько обвинял ее в неверности. Мне кажется, что обвинял напрасно. Окружающие сторонились Марии, а те мужчины, которым было наплевать на ее репутацию, чрезвычайно боялись Карла. Так что, скорее всего, она оставалась верна мужу. Но они без конца ссорились – прислуга слышала их громкие, яростные перебранки, во время которых леди ругалась столь же неистово, как и джентльмен. Одна из служанок разболтала об этом по всей деревне, и опять пошли всевозможные толки.

Но подозрения – подозрениями, а проверить их было почти невозможно. В этих глухих местах не нашлось грамотных врачей, чтобы сделать вскрытие. И тем более – графологов, чтобы установить подлинность подписи на чрезвычайно простом завещании: «Оставляю все моей жене Мэри». А родственников Карл не имел, и оспаривать завещание было некому.

Вместо того, чтобы продать ферму или вновь поспешно выйти замуж, как, по мнению окружающих, полагалось бы поступить порядочной женщине, Мэри взяла дело в собственные руки. Покинув свою хорошенькую гостиную и забросив вышивание, она не хуже мужчины разъезжала по полям и оказалась самым безжалостным хозяином во всей округе. Деньги текли к ней рекой. Никому не удавалось выпросить у нее повышения жалованья или отсрочки арендной платы. Даже когда кудрявые ребятишки на коленях умоляли ее пощадить их папочку и дать ему еще немножко времени, сердце ее не смягчалось. Детей она ненавидела. Она любила только животных.

Это была ее единственная слабость: на протяжении многих лет в ее доме существовало что-то вроде лечебницы, где мог найти приют любой раненый зверь. Больных и немощных Мэри выхаживала сама, лечила их травами, в которых прекрасно разбиралась, и животные платили ей добром. Окруженная людской ненавистью, она чувствовала себя в полной безопасности под защитой волков и лисиц, стаями ходивших вокруг ее жилища. Они буквально ели у нее из рук, ибо она врачевала их раны и заботилась о них.

– Ма-ама! – укоризненно протянула Пенни.

– Так гласит легенда, – ласково ответила Эллен. – Конечно, это только укрепляло веру поселенцев в то, что сам Дьявол заключил союз с Марией. Способствовало этому и ее растущее богатство. Все, чего она касалась, превращалось в золото, а се врагов не переставали преследовать бедствия. Их скот не приносил потомства, коровы переставали доиться, дети болели, а пожары уничтожали дома и нажитое тяжелым трудом добро.

– Откуда же она брала работников? – спросил Фил. – Я помню, нам в школе рассказывали, что в те времена в западных штатах почти не было рабов, а значит – ей приходилось нанимать батраков. Если все ее так ненавидели...

– И боялись, не забывай об этом, – вмешался Джек. – Вам, дети мои, чертовски повезло, что вы никогда не знали нужды, и поэтому не понимаете, какой властью обладала Мэри. Богатство и репутация ведьмы давали ей в руки мощное оружие. Времена тогда были суровые: неурожай и бесплодие скота означали голод. А если вашим детям грозит голодная смерть, вы найметесь в работники к самому Сатане и будете целовать ему копыта, лишь бы выжить.

Глянув на Эллен, он виновато улыбнулся:

– Прости, дорогая. Я не хотел превращать твой рассказ в целую лекцию.

– Мне все меньше нравится Мария, – сказала Пенни. – Если она была такой...

– Ее нельзя винить, – возразил Джек. – Что еще оставалось одинокой вдове и ненавидимой всеми чужеземке? Она вынуждена была бороться, чтобы не погибнуть.

– Ты рассуждаешь о ней как о реальном человеке, – сказала Эллен.

– А разве в действительности ее не существовало?

– Ну, по крайней мере, ее имя фигурирует в ведомостях подоходного налога начала восемнадцатого века. Но все остальное в этой истории – только легенда, бытующая в тех местах.

– Пусть легенда, – кивнула Пенни. – Но давай же, мамуля, расскажи, чем все кончилось, а то через минуту за мной уже заедет автобус.

Эллен попыталась вновь обрести нужный тон. Она не зря упрекнула Джека в том, что он делает Мэри Баумгартнер слишком реальной. Гораздо легче рассказывать сказку, чем историю подлинной личности, со всеми ее слабостями и заботами.

– Что ж, – задумчиво произнесла она, – настало время, когда лечебница Марии опустела. Она лечила зверей слишком хорошо, и все се пациенты вернулись в лес. Однажды утром Мария не появилась в поле, где бывала ежедневно, чтобы наблюдать за работниками; Конечно, ее отсутствие заметили, но никто не сожалел об этом – наоборот, все только обрадовались.

Но прошел еще один день, потом другой. Миновала неделя. И наконец нашлись люди, которые отважились выяснить, в чем же дело. Прислуги у Марии не было: она выставила всех; слуг сразу после смерти мужа и жила, как рассказывали, в ужасном запустении. Приблизившись к дому, депутация замерла на месте, устрашенная открывшимся зрелищем.

В несколько рядов дом окружали дикие звери. Волки, лисы, крысы, скунсы, даже змеи сидели и лежали вокруг уединенного жилища Мэри. А на крыльце, как генерал, обозревающий свое войско, горделиво стояла белая кошка.

Незваные гости бросились было бежать, но тут перед ними, преграждая дорогу, вырос огромный черный медведь. Волей-неволей людям пришлось войти в дом. Панический ужас лишил их разума, но все же не настолько, чтобы они не смогли с первого взгляда опознать смерть. Мэри была мертва уже неделю. Когда потрясенные люди вышли наружу, то увидели, что поляна опустела. Звери исчезли бесследно, а с ними исчезла и белая кошка.

Эллен замолчала, и повисла долгая пауза. Слушатели обменялись многозначительными взглядами. Через минуту Джек торжественно поднялся из-за стола, надел шляпу и тут же картинно снял ее перед Эллен.

– Это даже лучше твоей коронной истории о вампире с Четырнадцатой улицы, – тоном ценителя сказал Фил.

– Сознайся, что из этого ты придумала сама? – спросила Пенни.

– Верите или нет, но очень мало. Мой приятель Эд скептически относится к привидениям, но очень хорошо рассказывает легенды. Конечно, он считает, что всерьез говорить о «явлениях» призрака могут лишь истеричные идиоты, которым мерещится всякая...

– Каких это «явлениях»? – перебил Джек, нахмурившись.

– О, ничего страшного. По-видимому, Мария – очень ленивое привидение.

– Что же она вытворяет? Гремит цепями? Завывает по ночам?

– Ничего, в том-то и дело. Кое-кто слышал какие-то звуки. Смех. Скрип половиц. Вот и все. Традиционный набор из истории с приведениями. А тетка Эда, прожившая в этом доме целых пятьдесят лет, вообще ничего не слышала.

– Но неужели за все это время никому не удавалось увидеть хоть что-нибудь? – Фил умоляюще глянул сквозь лохматую каштановую челку.

– Кошку. Видели ее кошку, – признала Эллен.

– Ну, это неинтересно. Чего же тут страшного? – Фил был заметно разочарован.

– И не слишком убедительно. – Джек улыбнулся, заметно расслабившись. – Местные любители призраков могли бы придумать что-нибудь получше. Бездомных кошек слишком много.

– Что за надувательство, – проворчал Фил. – А я всегда так мечтал увидеть привидение.

– Если хочешь, можешь утешиться поисками могилы Марии, – сказала Эллен. Она знала, что Джек наблюдает за ней, и постаралась, чтобы ее голос звучал как можно небрежнее. – Ее похоронили где-то во дворе: просто вырыли яму и опустили туда труп. Люди сочли, что она не имеет права лежать на кладбище.

– Эге! – радостно воскликнул Фил и заработал увесистый тумак от Джека.

– Забудь об этом, осквернитель могил! – В отцовском голосе звучала напускная суровость. – Да и вряд ли через двести лет от несчастной женщины осталось хоть что-нибудь.

– Тетя Эллен, ты упускаешь свой шанс, – сказал Фил. – Тебе следовало бы писать сценарии для фильмов ужасов.

– Идем, Фил! – оборвал его Джек. – Я понимаю, ты делаешь все возможное, чтобы пропустить автобус, но...

– Мы так и не услышали конец, – запротестовал Фил. – Как она умерла, тетя Эллен? Не может быть, чтоб естественной смертью. Я не переживу такого надувательства.

Громкий гудок снаружи возвестил о прибытии автобуса.

– Ее убили, конечно же, – сказала Пенни, хватая в охапку учебники. – Пока. До вечера.

И прежде чем Эллен успела собраться с мыслями, дочь исчезла. Фил ухмыльнулся.

– Она взяла с собой эту жуткую красную рубашку, – сказал он примирительно. – И наденет ее в автобусе.

– Что-то я не заметила никакой рубашки.

– Пенни засунула ее в сумку. Ты же знаешь, каковы подростки в этом возрасте, тетя Эллен: им непременно нужно бунтовать.

– Просто чудо, что Пенни тебя до сих пор не убила за подобные глупые остроты, – снисходительно произнес Джек. – Иди в машину, Фил. Автобус ты пропустил, но тебе все же не удастся отвертеться от занятий. Я подброшу тебя по пути на работу.

Подмигнув тетке. Фил вразвалку удалился, засунув руки в карманы.

Вздохнув, Эллен принялась убирать со стола, но в этот момент дверь, не успев закрыться, вновь распахнулась, и в кухню просунул голову Джек.

– Так как же она умерла? – спросил он шепотом.

– Ты не лучше наших детей. Покончила с собой. Повесилась.

– Бр-р-р. Спасибо. А то я сегодня не смог бы ничем заниматься, только и думал бы об этом.

Стоя в дверях, Эллен смотрела, как машина выезжает на дорогу. Они жили в одном из старых вашингтонских пригородов, и дом стоял не у самого шоссе, в окружении высоких деревьев, которых так недоставало районам более поздней застройки, выставлявшим напоказ роскошные особняки. Голубой «бьюик» Джека помедлил у въезда на шоссе и влился в поток автомобилей, спешивших в город.

Самое время было выплакаться всласть, но Эллен обещала себе по возможности не распускаться. Сдержав всхлип, она вернулась на кухню, где ее ждал обычный утренний кавардак – и Иштар, сидевшая на одном из стульев; аккуратно положив передние лапки на стол, она поглощала остатки бекона на тарелке Пенни.

– Скверная кошка, – сказала Эллен без особого возмущения.

Подняв коричневую мордочку, Иштар уставилась на нее невинными голубыми глазами. Трезво оценив ситуацию, кошка решила, что Эллен не собирается идти дальше оскорблении, и вернулась к бекону, а Эллен, облокотившись на дверной косяк, задумалась.

Историю Мэри она рассказала нарочно. От Джека ее все равно скрыть бы не удалось, и только продемонстрировав беспечное спокойствие по поводу всех этих ужасов, можно было убедить его, что суевериям Эллен не придает никакого значения.

Сказать, что Джек нянчился с ней, было бы несправедливо по отношению к ним обоим. В трудные минуты он приходил ей на помощь, и если иногда его поддержка оказывалась значительнее, чем это было необходимо, то лишь потому, что Эллен самой этого хотелось. Джек не навязывал ей свою опеку. Но все же одной из причин ее твердого желания переменить жизнь, поселившись в доме меж холмов, было стремление освободить близких ей людей. Она зависела от племянников не меньше, чем от Пенни, и значительно больше, чем они то осознавали. И теперь она должна была отпустить их, а для этого ей нужно остаться в одиночестве. Любовь не обязанность, а добровольный дар. И если детям она обязана этим даром, то Джеку она обязана даже большим.

Новый дом на самом деле пришелся ей по душе. Она успела полюбить его так сильно, как не любила до сих пор ни одну вещь. Эллен казалось, что он, будто живое существо, тянется к ней. Но она многое бы отдала за то, чтобы Эд никогда не рассказывал ей эту жуткую историю.

– Проклятье! – вырвалось у нее, и кошка, теперь уже разгуливавшая по столу в поисках еще чего-нибудь вкусненького на тарелках, настороженно подняла ухо, но тут же успокоилась, справедливо решив, что брань относится не к ней. Эллен сознавала, что Иштар ведет себя из рук вон скверно, но ее в эту минуту гораздо больше занимали вещи, о которых она не упомянула во время недавнего рассказа.

Во-первых, о том, что видела белую кошку. Впрочем, Джек прав: мало ли бездомных кошек бродит по лесу. Для привидения это как-то слишком несолидно, и не стоит забивать голову пустыми страхами. Гораздо больше ее беспокоила мысль о том, что прямо у нее во дворе, под покровом зеленой травы, покоятся хрупкие пожелтевшие кости Марии. Джек заметил ее тревогу, но, по-видимому, счел, что она слишком благоразумна, чтобы серьезно расстроиться. Кости были лишь остатком оболочки, сброшенного кокона, покинутой раковины...

В общем, Эллен могла быть довольна собой: она перенесла все это довольно мужественно.

Так почему же она утаила от Джека, как на самом деле умерла Мария?

Как утверждал Эд, чей талант рассказчика явно пропадал зря при его затворническом образе жизни, очевидцы обнаружили, что тело висит на крюке. Но замечания, которые нынешним утром отпускали Пенни и Фил, укрепили смутные подозрения Эллен, что в этой смерти что-то не так. Для католички самоубийство было смертным грехом. Зачем бы Марии убивать себя? В легенде не упоминались ни смертельное заболевание, ни преступление, которые могли бы привести к столь ужасному концу. Такой поступок противоречил не только ее предполагаемой вере, но и ее характеру – жесткому, если не жестокому, и решительному. Кроме того, она разбиралась в травах и если бы обнаружила у себя какую-нибудь страшную болезнь, то скорее выбрала бы менее болезненную смерть от яда.

Прогоняя назойливые мысли, Эллен тряхнула светлыми локонами.

– Хватит! – решительно произнесла она вслух и направилась к столу. Слова можно было толковать двояко, но Иштар предпочитала руководствоваться не словами, а поступками – ее и след простыл, а Эллен принялась убирать грязные тарелки.

* * *

А в субботу все они отправились смотреть дом. Большую часть пути Джек молчал. Он попросил Эллен не оформлять покупку, пока она не бросит на дом еще один взгляд, более критичный. Конечно, Джек хотел сказать: пока он не увидит дом, – но тактичность не позволила ему выразиться столь откровенно. Фил и Пенни всю дорогу хохотали, как сумасшедшие, горланили песни и отпускали возмутительные шуточки – они полностью одобряли стремление Эллен «назад к природе».

К величайшему ее облегчению, обаяние дома подействовало на всех, даже на Джека. Не в силах смириться с медлительностью взрослых, молодежь помчалась наверх. Крики одобрения, прекратившиеся, правда, после вопля Фила, который, конечно же, ударился головой о тот самый лестничный свод, сладостной музыкой звучали в ушах Эллен, стоявшей с Джеком в гостиной.

– Он очарователен, надо признать, – с улыбкой сказал Джек, потирая подбородок. – И я прекрасно тебя понимаю. Когда-нибудь меня тоже потянет в тихое местечко вроде этого.

– О, Джек, я так рада.

– Погоди, я еще не сказал, что одобряю. Очарование – очарованием, а термиты – термитами. Давай-ка не спеша пройдемся и посмотрим, сколько гнезд удастся обнаружить.

Наблюдая, как Джек простукивает и прощупывает каждый сантиметр, что-то бормоча себе под нос, Эллен в волнении отворачивалась. Он ничего не говорил, и по выражению его лица трудно было понять, о чем он думает. И только когда они остановились на тропе перед домом, Джек наконец откашлялся и приготовился объявить приговор. Фил и Пенни убежали в лес – Эллен слышала доносившиеся оттуда возгласы.

– Мне страшно не хочется это признавать, – начал Джек, – но дом поразительно хорошо сохранился. Конечно, придется изрядно потрудиться, чтобы привести его в порядок, особенно внутри. Кухня и ванная обойдутся тебе в довольно круглую сумму. Ты ведь наверняка захочешь устроить еще одну ванную комнату внизу, да и водопровод нуждается в капитальном ремонте. Канализацию не трогали, похоже, лет тридцать, об электропроводке я лучше промолчу. Но само строение удивительно крепкое. Эти стены простоят еще лет сто.

– А что ты думаешь насчет цены?

– Она даже ниже, чем я ожидал. А сейчас с каждым днем все больше будет желающих забраться подальше от шума и суеты. Если ты в будущем захочешь его продать, то ничего не потеряешь.

– Значит, ты советуешь?

– Нет. – Джек улыбнулся ей, и сердце ее предательски дрогнуло. – Я был бы намного счастливее, если бы ты купила какой-нибудь милый домик в Потомаке или Чеви-Чейз.

– Терпеть не могу подобные местечки.

– Знаю. И чувствую, как притягателен этот дом. Его недостатки вызывают не отвращение, а желание засучить рукава и поскорее привести все в порядок. Я эгоист и хотел бы, чтоб ты выбрала что-нибудь менее привлекательное, пусть даже неприятное тебе, лишь бы самому не волноваться. Просить вообще чертовски трудно, а особенно – просить того, к кому я отношусь так, как к тебе.

– Ты же знаешь, что твое мнение очень много значит для меня.

– Поэтому я не дерзну навязывать его тебе. Забудь о моих чувствах. Но ты уверена, Эллен, что будешь счастлива здесь? Совсем одна, вдали от людей – тебе не страшно?

– Здесь я буду в большей безопасности, чем в твоих драгоценных пригородах.

– Возможно – в каком-то смысле. Но меня заботит твое душевное состояние.

– Так я и знала! Мне не следовало рассказывать эту историю! Ты на самом деле думаешь, что я неврастеничка?

Изумление во взгляде Джека сменилось искорками смеха. Откинув голову, он искренне расхохотался.

– Девочка моя дорогая, поверь: твое привидение – единственное, что меня совершенно не беспокоит!

Глава 3

Следующие два месяца промелькнули с невероятной быстротой. Поначалу Эллен лишь удивлялась, как это она собирается управиться с предстоящим: собрать в дорогу всех троих членов своего семейства, отправляющихся в разные концы света, продать дом в Бетесде и привести в порядок новое жилище. Но Джек, как всегда, взвалил на свои плечи изрядную часть хлопот. Он продал дом (позже Эллен думала, что чуть ли не в убыток – лишь бы избавить ее от утомительных уборок, которым, казалось, не будет конца), полностью освободил ее от забот по поводу собственного отъезда (и если Эллен пришила несколько пуговиц, которые вовсе не нуждались в пришивании, то лишь потому, что не смогла отказать себе в этом последнем праве; Джек, кстати, об этом и не подозревал), заставил Фила и Пенни помогать ей с ежедневным мытьем посуды и прочими нудными занятиями (чего Эллен не удавалось добиться в течение многих лет) и при этом умудрялся всегда быть рядом, несмотря на свою убийственную занятость.

Стремительность, с которой был отремонтирован дом, купленный у Эда, поразила Эллен и заставила корчиться от зависти всех ее знакомых. Или в маленьких городках до сих пор не забыли, что такое добросовестная работа, или мистер Сэллинг пользовался значительным влиянием среди местных ремонтных контор, хотя и не желал в этом сознаваться. Водопроводчики, электрики, плотники не успевали сменять друг друга, и каждый раз, приезжая туда, Эллен видела, как дом меняется на глазах.

В самый разгар суматохи вернулись из колледжа ее племянники, Артур и Сэм, и, едва осмотревшись, тут же созвали семейный совет, заявив тетке, что: глупо выбрасывать деньги на ветер, если многое они смогут сделать сами. Робкие возражения Эллен были решительно ими отметены, и уже на следующий день они всей компанией (включая Фила) отправились в дом между холмов, снаряженные спальными мешками и солидным запасом консервов, чтобы выкрасить каждый сантиметр дерева, попавшийся им на глаза. Огорчению Пенни не было пределов. Занятия у нее заканчивались только в начале июля, и вдоволь помахать кистью ей позволялось лишь в выходные.

События последней недели слились в одну сплошную вереницу. Впоследствии Эллен так и не могла припомнить ничего конкретного – только мелькание фигур, перетаскивающих мебель и чемоданы, заколачивающих гвозди и развешивающих картины, подшивающих края новых портьер и расстилающих ковры. Когда вся ее семья наконец разъехалась, вся тяжелая работа была сделана. Правда, чуткие домочадцы позаботились о том, чтобы Эллен хватило забот по меньшей мере еще на несколько дней, и она не могла этого не оценить.

И вот, стоя в дверях, она махала вслед автомобилю, увозившему от нее всех се близких. Днем раньше они посадили Пенни на самолет до Нью-Йорка, откуда она, присоединившись к туристской группе, должна была отправиться на месяц в Европу. А сегодня Эллен провожала Джека и племянников. Мальчики собирались провести пару дней с друзьями в Вашингтоне, а потом разъехаться на все лето: Артур – воспитателем в спортивный лагерь, Сэм – поработать в одном из северных штатов (осенью ему предстояло держать экзамен на докторскую степень), а Фил – в поход по Канаде с двоюродными братьями Джека. И теперь, глядя на красные огоньки машины, терявшиеся меж двух сосен в конце подъездной аллейки, Эллен с мучительной остротой поняла, что остается совсем одна.

Красные пятнышки расплылись – и не только из-за дождя, который вдруг начал накрапывать, добавляя уныния моменту. Смахнув слезы и пару раз шмыгнув носом, Эллен вернулась в дом. Она поставила на проигрыватель пластинку и уселась прямо на полу в гостиной, среди коробок с книгами, которые предстояло распаковать. Новенькие стеллажи сияли свежей краской, напоминая о племянниках. В камине жарко пылал огонь – его разжег Джек, на прощанье. Потрескивание поленьев, и музыка, и шуршание страниц постепенно улучшали мрачное настроение Эллен. Правда, полки заполнялись медленно: каждый том нужно было тщательно протереть от пыли, да еще постоянно попадались любимые книжки, которые Эллен давно не перечитывала, – как тут удержаться и не пробежать несколько строк. Она как раз углубилась в третью главу «Сентиментального путешествия», когда в дверь позвонили. Разминая затекшие ноги, Эллен поковыляла в прихожую, отмечая на ходу, что неплохо бы поискать в магазинах старинный дверной молоток: звонок слишком напоминал о цивилизации и казался чужеродным в этом упоительно уединенном месте.

Уверяя Джека, что не боится оставаться одна, она не преувеличивала; и теперь открыла дверь без колебаний. Но вид нежданных гостей заставил ее в ужасе отшатнуться.

Мужчина, стоявший на веранде, не вызывал опасений. Высокий и широкоплечий, одетый в старый дождевик, по которому стекали капли, и с поразительно юным улыбающимся лицом, казавшимся еще моложе на фоне преждевременной седины, он был ей даже знаком: Эд Сэллинг как-то указал на него. Но псы, скалившиеся с обеих сторон, любого обратили бы в бегство. Это были огромные доберманы, черные как сажа.

– Миссис Марч? Позвольте представиться: я ваш ближайший сосед. Норман Маккей. Это мой дом там на холме.

– Да-да. – Эллен протянула ему руку. – Мистер Сэллинг упоминал о вас. Войдете?

– С удовольствием. Если не помешаю, конечно. Я пришел бы и раньше, но знал, что вы очень заняты. А сегодня увидел, как ваша семья уезжает, и подумал, вам приятно будет узнать, что здесь у вас тоже есть друзья.

– Очень любезно с вашей стороны, – искренне сказала Эллен. – Вы не можете помешать, потому что дел у меня хватит еще на месяц. И я как раз собираюсь пить кофе.

Она отступила назад, приглашая войти. Вместо того, чтобы последовать приглашению, Норман наклонился и схватил собак за ошейники.

– Надеюсь, мои спутники вас не напугали?

– О нет, – храбро солгала Эллен.

– Я специально взял их с собой, чтобы представить вас друг другу. Теперь, если повстречаете их как-нибудь на прогулке, не бойтесь. Они не нападают без приказа, но выглядят довольно устрашающе, особенно если наткнуться на них неожиданно... Брюс, Чемпион – познакомьтесь с миссис Марч.

Эллен протянула руку и дала ее обнюхать каждому из псов по очереди. Обычно она не боялась собак, но теперь была благодарна своему гостю за то, что он крепко держал их. Она понимала, что это излишне и что псы на самом деле прекрасно вышколены, но чуткость Нормана тронула ее.

Вежливо обнюхав ее руку, собаки легли на пол – одновременно, с синхронностью искусных акробатов. «Или отлаженных механизмов», – невольно подумала Эллен.

– Потрясающе! – восхитилась она. – Я даже не заметила, чтобы вы подали им знак.

– Я сделал это потихоньку от вас, – мальчишески усмехнулся Норман. – Не мог удержаться, чтобы не пустить пыль в глаза. Можно, они подождут на веранде?

– Конечно.

Войдя в гостиную, Эллен только собралась извиниться за беспорядок, как ее гость воскликнул:

– Книги! Боже мой, сколько книг! И все вами прочитаны! Дивное зрелище.

– Я бы сказала, жуткий кавардак, – рассмеялась Эллен.

– Вы не представляете, как приятно встретить родственную душу. Я себя чувствую алкоголиком, приглашенным на новоселье и обнаружившим полный бар выпивки.

– Ну тогда мне незачем ломать голову, чем занять вас, пока я варю кофе.

Вернувшись, Эллен обнаружила, что ее гость, скрестив ноги, сидит на полу среди разбросанных томов Диккенса. При ее появлении он легко вскочил и поспешил принять у нее поднос. «Интересно, сколько ему лет? – подумала Эллен. – Двигается он как мальчишка...»

Когда выяснилось, что они с Норманом любят одних и тех же авторов, симпатия Эллен возросла еще больше. К моменту расставания они уже перешли на «ты».

– Я не собирался засиживаться, – чистосердечно признался Норман. – Ты уверена, что тебе не нужно помочь с посудой?

– Спасибо, сама прекрасно управлюсь. Но я рада твоему приходу. Приятно сознавать, что поблизости есть живая душа.

– Если понадоблюсь, звони в любой час дня или ночи. Но здесь тебе нечего бояться, – добавил он уверенно. – Уже двести лет в этих краях не совершалось серьезных преступлений.

«Странно, – подумала Эллен. – Зачем бы ему уточнять срок? Или он хочет сказать, что два столетия назад... Но ведь Мэри Баумгартнер жила еще на пятьдесят лет раньше...»

Прежде чем она открыла рот, так и не решив, развивать эту тему или нет, собаки на веранде взорвались яростным лаем.

Норман нахмурился.

– Кто-то идет. Ты ждешь гостей?

– Нет. Наверное, почуяли Иштар. Но ведь они не нападут на кошку, правда?

– У тебя есть кошка? – В голосе Нормана зазвучали странные нотки.

Любители кошек утверждают, что эти непостижимые создания обладают сверхчувственным восприятием. Эл-лен не раз убеждалась, что Иштар наделена способностью возникать буквально из воздуха при любом упоминании ее имени. Вот и теперь, появившись в дверях, она величаво шествовала через гостиную, грациозно помахивая поднятым хвостом. Вместо того, чтобы по обыкновению замереть при виде незнакомца, она неуклонно надвигалась на Нормана, не сводя с него немигающих голубых глаз. К удивлению Эллен, он попятился. В лице его не осталось ни кровинки.

– О, прости, пожалуйста, – воскликнула она, поспешно хватая кошку. – Я совсем забыла, что некоторые не выносят...

Истошно мяукая, Иштар корчилась у нее в руках, но эти отчаянные вопли не смягчили Эллен. Заперев обиженное животное в подвале, она вернулась в гостиную под аккомпанемент хриплых жалоб, доносящихся из-за закрытой двери.

Норман, все еще бледный, вытирал испарину со лба.

– Глупо, правда? – спросил он с кривой усмешкой. – Нет, ради Бога, Эллен, не извиняйся, от этого я только почувствую себя еще большим идиотом. Но я не в состоянии справиться с этой дурацкой фобией. Мой врач утверждает, что более тяжелого случая он не встречал.

– О, дорогой, мне так жаль, – с состраданием произнесла Эллен. – Но, надеюсь, это не означает, что ты больше никогда не придешь ко мне в гости?

– Нет-нет, это не обычная аллергия. У меня нет отрицательной реакции на шерсть или запах. Меня вообще не беспокоит сознание того, что кошка в доме, лишь бы не видеть ее или... или не дотрагиваться. – По его лицу пробежала мучительная судорога, и, справившись с приступом отвращения, Норман виновато улыбнулся. – Видишь! Сама мысль об этом вызывает у меня мурашки. Жаль, что я так нелепо отплатил тебе за гостеприимство. Теперь твоя очередь навестить меня – и не потому, что я трус, а просто мне хочется похвастаться своей библиотекой и скромной коллекцией старинных безделушек. Как насчет того, чтобы пообедать у меня прямо завтра? Я за тобой заеду.

– С удовольствием, конечно, – сказала Эллен, провожая его до дверей, – но ты не обязан...

– Разумеется, не обязан. Я просто сам очень этого хочу. Не волнуйся, тебе не придется пробовать холостяцкую стряпню: моя экономка Марта – старая ворчунья с пуританскими замашками, но готовит она божественно.

Открыв дверь, он шагнул на веранду, откуда опять раздался неистовый лай, и Эллен невольно отпрянула. Норман рассмеялся.

– Вот это истинная деликатность! Готова притвориться, что испугалась моих безобидных песиков, лишь бы я меньше смущался своего страха перед ее злобной кошкой. Спасибо, Эллен. Рад, что мы познакомились. Увидимся завтра. Около семи? Отлично.

Стоило ему приоткрыть наружную дверь, как собаки метнулись наружу. Казалось, они преследуют кого-то. Псы неслись беззвучно, но их молчание было более устрашающим, чем яростный лай. Представив себе кролика, улепетывающего от этой парочки монстров с громадными белыми клыками, Эллен сочувственно вздрогнула.

Машины нигде не было видно, и когда Норман вслед за собаками скрылся в лесу, Эллен поняла, что где-то там должна быть тропинка, соединяющая оба дома. «Надо найти ее», – рассеянно подумала она. Пожалуй, это знакомство стоило продолжения, как выразилась бы Джейн Остин. Нечаянно обнаружить такой подарок прямо у себя под боком – кто бы мог ожидать этого? Привлекательного, богатого, образованного и умного мужчину – и даже с чувством юмора. Ее вашингтонские подружки умрут от зависти. Они замучили Эллен своей заботой, без конца подсовывая ей подходящих холостяков и строя довольно-таки рискованные предположения по поводу ее равнодушия ко всем кандидатам.

«Что ж, почему бы и нет?» – подумала она с вызовом. Несколько лет в одиночестве – это даже приятно. Но тридцать или сорок? Весь остаток жизни?.. Джек никогда на ней не женится. Скорее всего, он найдет себе в Европе какую-нибудь эффектную дамочку, и тогда она потеряет его даже как друга, оставшись до конца своих дней всего лишь «старой доброй тетушкой Эллен».

Хотя в качестве потенциального жениха Норман имел один недостаток: между ним и Иштар явно придется выбирать.

Вспомнив об Иштар, Эллен улыбнулась. Снизу, из подвала, доносились звуки, свидетельствующие, что там какие-то негодяи заживо сдирают кожу с несчастной пленницы.

Решительным шагом подойдя к подвальной двери, Эллен распахнула ее. Пушистый желто-коричневый комок вылетел в прихожую и несколько минут острые когти яростно царапали входную дверь. Потом, внезапно осознав, что жертва сбежала, Иштар моментально успокоилась и сосредоточенно принялась вылизывать себе живот.

– Ха! – злорадно сказала Эллен. – Он уже ушел. Одурачил тебя, не так ли?

Иштар и ухом не повела. Перевернувшись на спину, она задрала ногу и еще старательнее начала трудиться над следующим участком.

Наблюдать эти слабые потуги на равнодушие было столь забавно, что Эллен не смогла удержаться от улыбки, но мало-помалу выражение ее лица изменилось. Она слышала о подобных фобиях, но всегда считала, что это ничем не отличается от того брезгливого отвращения, которое она сама испытывала по отношению к гусеницам и тараканам. Эллен не выносила насекомых, но ведь не падала в обморок и не покрывалась мурашками при виде их. Бедняга Норман! Он должен так страдать от своей болезни. Эллен не сомневалась, что он действительно не властен над своими чувствами. Ни один мужчина не стал бы обнаруживать свою слабость на глазах у женщины, если бы мог этого избежать. А Иштар...

Эллен свирепо посмотрела на кошку, которая притворилась, что не замечает ее взгляда. Проницательная Иштар прекрасно поняла, что испытывал Норман, и собиралась этим воспользоваться. Кошки всегда льнут к тем, кто их терпеть не может. В зависимости от степени этой неприязни коварные создания демонстрируют либо заискивающую покорность, либо злорадное удовольствие от неловкости, которую испытывает их жертва.

– Ужасное животное, – нежно сказала Эллен и взяла на руки притворно-застенчиво мурлыкающую Иштар. – Скверная кошка, она хочет кусочек печёнки, да? Успокойся, радость моя, я не выйду замуж за того, кому ты придешься не по душе... Джек, конечно, взял бы тебя к себе, если Норман...

Острые зубы вонзились в запястье Эллен. Не до крови, но все же довольно ощутимо: клычки Иштар оставили заметные следы. Эллен поспешно опустила ее на пол.

– Мне бы следовало тщательнее выбирать предмет разговора, – пробормотала она, глядя вслед оскорбленно удаляющейся кошке, каждой клеточкой излучавшей презрение. Эллен повысила голос:

– Я же просто строила предположения. Не думаю, чтобы эта проблема на самом деле когда-нибудь возникла.

Иштар даже не повернула головы. Эллен рассмеялась, но прозвучало это как-то не слишком искренне.

Вечером, сидя у камина, она с гордостью обозревала свои владения, чувствуя себя не менее самодовольной, чем Иштар, которая наконец простила ей бестактность и теперь, уютно свернувшись, грелась на коврике у огня.

Представляя, каким будет этот ее первый вечер в одиночестве, Эллен побаивалась его, и теперь удивлялась собственному настроению, хотя и ждала с опаской, не заноет ли душа. Несомненно, визит обаятельного соседа вдохновил ее, но главным – главным был дом. Низкий потолок просторной гостиной, красноватые отблески огня на обшитых панелями стенах и бледно мерцающих античных вазах на каминных полках, шум дождя за окном – все это создавало ощущение покоя и уюта.

Дом переполняли звуки, мирные и успокаивающие, и под аккомпанемент этой ласковой симфонии Эллен расслабленно покачивалась в кресле, перебирая в уме, что еще предстоит сделать.

Дел оставалось немало: приятных – таких, как покупка дверного молотка и материи на занавески, и менее приятных – например, уборка подвала. Это был настоящий подвал – целое строение под домом, из которого пахло влажной землей. Племянники Эллен собирались вынести накопившийся за десятилетия хлам, но после внимательного осмотра заявили, что в этом старье следует основательно покопаться, прежде чем выбрасывать. Чего там только не было! Кипы газет и журналов, сломанные кухонные агрегаты, коробки покрытых плесенью книг и истлевших платьев... Как выразился Фил, описанию это не поддавалось.

Вспомнив, каким энтузиазмом горело его лицо, Эллен улыбнулась: Фил надеялся отыскать парочку скелетов. Он все еще зачитывался Лафкрафтом и жуткими рассказами Брэдбери.

Эллен не боялась, что наткнется на останки Мэри Баумгартнер, хотя местами подвал напоминал археологический раскоп, ибо каждое поколение обитателей дома оставляло после себя целые пласты рухляди. Как любительница старины с основательным стажем, Эллен предвкушала, какие результаты могут дать поиски. В конце концов, подвал был немногим хуже большинства антикварных магазинов, в которые она время от времени наведывалась. Если верить Филу, в недрах подвальных кладовых имелась даже какая-то «таинственная» заколоченная дверь. Не миновать бы ей топора, но нехватка времени и строгий запрет отца поумерили прыть Фила. Кстати, надо при случае спросить Эда Сэллинга, что это за дверь...

Когда поленья в камине прогорели, Эллен поднялась наверх – все в том же умиротворенном состоянии духа. Спальня тоже показалась ей уютной и гостеприимной. Кто-то приготовил растопку, и Эллен, прекрасно знавшая, кто же этот «неизвестный» благодетель, опустилась на колени, чтобы разжечь огонь, мысленно поблагодарив Джека. В комнате не было холодно, но такое наслаждение лежать в постели, слушая шум дождя и вглядываясь в отблески пламени.

Перед сном она решила немного почитать. Круг света от лампы не рассеивал мягких теней в углах, в ногах чуть слышно мурлыкала Иштар. Увлеченная интригами коварной Бекки Шарп, Эллен пробегала страницу за страницей.

И тут это произошло. Выронив книгу, она схватилась за горло, не в силах превозмочь удушье. Иштар недовольно простонала во сне, но не проснулась. Постепенно глухой стук сердца сделался менее частым, но Эллен все сидела, съежившись от ужаса и уставясь в темный угол у Двери.

Там, конечно же, ничего не было... ничего, что отбрасывало бы ту странную тень. Стоило Эллен повернуть голову, и тень исчезла, но Боже, какой отчетливой она была! Эллен провела рукой по лбу и обнаружила, что он покрыт испариной.

Ее взгляд упал на спящую кошку, и невольная улыбка тронула губы: Иштар лежала на спине, с торчащими вверх лапами, и выглядела так нелепо, как только может выглядеть сиамская кошка, обычно не теряющая достоинства ни при каких обстоятельствах.

«Что ж, – подумала Эллен, – это лишний раз подтверждает, что мои страхи напрасны. Кошки чувствуют присутствие привидений».

– Плохи ваши дела, леди, – сказала она себе вслух, подбирая книгу. – Пора посетить окулиста.

Но превратить все в шутку не удалось. Даже тщетные усилия Бекки завоевать сердце Джозефа не могли удержать внимания Эллен: взгляд без конца возвращался в тот угол, где ей привиделась тень.

Устав бороться с собой, она погасила лампу, и на стенах заплясали еще тени – размытые и подвижные, создаваемые игрой огня в камине. Эллен долго лежала без сна, наблюдая за ними, но ни одна из них даже отдаленно не напоминала ту отчетливую фигуру, что померещилась ей: фигуру женщины в длинных просторных юбках, с копной распущенных волос.

Глава 4

К обеду с Норманом Эллен одевалась с особой тщательностью. Примеряя, какие из трех пар сережек лучше подходят к платью, она вдруг осознала, как давно у нее не было настоящего повода прихорашиваться. Пока дети не подросли, на то, чтобы наряжаться, никогда не оставалось времени: до прихода няни всех четверых надо было накормить и уложить в постель. Позже повзрослевшая Пенни пыталась привить ей вкус к экспериментам с макияжем и париками, но Эллен давно потеряла к этому интерес. Свиданий она не назначала вот уже много лет, и единственными ее выходами в свет были посещения концертов и посольских приемов с Джеком.

«На самом деле, ты просто боялась, – подумала она с внезапной вспышкой проницательности. – Боялась назойливого внимания мужчин, которые были тебе безразличны. Боялась, что люди подумают, будто ты пытаешься обольстить Джека».

Эллен укоризненно кивнула своему отражению. Джек уехал, зато появился Норман, он был под рукой, и она хотела ему понравиться. В целом она осталась довольна тем, что видела в зеркале: вполне респектабельно и очень даже неплохо для женщины, которой скоро стукнет сорок. Нежно-лиловый шифоновый шарф смягчал строгие линии полотняного платья с таким же жакетом. Наклонившись вперед, Эллен всмотрелась в свое лицо, выискивая морщинки, которых, конечно же, хватало. Но единственным способом избежать их было всю жизнь хранить полнейшую невозмутимость, превратившись в бесстрастную статую. Состроив несколько гримас, Эллен решила, что хмурится она, пожалуй, редко и в большинстве морщин повинен смех. Но не прекращать же смеяться, в самом деле. А если Норман, как многие мужчины среднего возраста, предпочитает гладко-розовую бессодержательность юности – что ж, тогда ей не повезло.

Взгляд Эллен как магнитом потянуло к фотографиям на туалетном столике. Улыбающееся лицо Пенни – юное, но уж его-то никто не упрекнул бы в бессодержательности. Широкая ухмылка Фила. Мрачные физиономии Артура и Сэма, безуспешно пытающихся скрыть недовольство (их заставили вырядиться в костюмы)... И Джек. Высокий – очень высокий – лоб (никаких маскирующих зачесов) и открытый взгляд, испытующе направленный прямо на Эллен.

Она все еще не могла отвести от него глаз, когда раздался звонок в дверь. Торопливо подхватывая сумочку и перчатки, она на миг остановилась у окна. Лесистые холмы уже успели стать ей родными. Земля еще не подсохла после дождя, и Эллен так и не собралась поработать в саду. Но завтра она этим займется. Целых два дня она просидела дома и теперь нуждалась в физической нагрузке. В конце концов, негоже уподобляться мечтательной школьнице, часами разглядывая фотографию Джека.

Внизу снова позвонили – чуть настойчивей, и Эллен заспешила по ступенькам.

– Вижу, ты уже собралась, – сказал Норман. – Выглядишь потрясающе!

Он улыбался, и солнце золотило его волосы. Он выглядел таким молодым и красивым, что Эллен не смогла удержаться от сравнения – явно не в пользу Джека. Сердце ее сжалось от невольного предательства. Она опять подумала о возрасте Нормана. Должно быть, ему за тридцать...

– Да, я готова, – сказала она. – Но, может, ты зайдешь на минутку?

– Стоит мне войти – и минутка превратится в час, а Марта помешана на пунктуальности.

Голос его звучал небрежно, но Эллен уловила его напряженный взгляд. Ей не нужно было оборачиваться, чтобы понять причину беспокойства Нормана: по лестнице, с громким топотом, спускалась Иштар. Эллен выскочила на веранду так поспешно, что чуть не отдавила Норману ноги.

Автомобиль, стоявший у крыльца, явился для нее совершенной неожиданностью. Эллен не слишком хорошо разбиралась в марках машин, но в этом случае даже полный профан не ошибся бы: однажды увидев тяжеловесную красоту «роллс-ройса», ее нелегко было забыть. Черный «роллс» Нормана блистал безукоризненной чистотой, и когда по его бокам заскребли ветки сосен, Эллен вздрогнула. Эд выполнил свое обещание и подрезал деревья, но там, где теперь свободно проходил «корвет» Эллен, было тесно роскошной машине ее соседа. Норман промолчал, но недовольно поджал губы. «Что ж, это простительно, – подумала Эллен, – любой бы нервничал на его месте».

Хотя она уже видела издали величественное здание с белыми колоннами, да и дороговизна автомобиля слегка подготовила Эллен к тому, что ее ждет, все же, подъехав к особняку поближе, она ощутила себя бедной служанкой из лондонских низов, пришедшей на экскурсию в Букингемский дворец. Дом, вольготно расположившийся на вершине холма, был очень велик. Бархатистая трава газонов вызывала в памяти вошедшие в поговорку английские лужайки. Обсаженная цветами и кустарником подъездная аллея вела к широкому порталу, украшенному колоннами. «Ни кусочка гравия», – подумала Эллен, пытаясь не подсчитывать, в какую сумму обошлась Норману эта дорожка. Все правильно: камушки, летящие из-под колес, повредили бы сверкающую отделку «роллс-ройса».

Мягко затормозив, машина остановилась у мраморных ступенек входа, и тотчас из-за дома появился долговязый субъект неопределенного возраста, представленный Норманом, как Уилл Хендрик, муж Марты и мастер на все руки. На приветствие Эллен Хендрик ответил холодным кивком и, усевшись в машину, укатил в гараж.

– Уилл не слишком словоохотлив, – сказал Норман, – зато надежен. И обожает машину, буквально пылинки с нее сдувает. Будь его воля, он бы вообще не пускал меня за руль... Входи, Эллен. Добро пожаловать!

Хозяина не пришлось уговаривать показать дом: Норман чрезвычайно им гордился. Его заложили еще первые поселенцы, во времена, когда Америка была колонией, но обнаружить контуры первоначального строения мог только опытный глаз: с тех пор дом очень разросся. Втайне Эллен отдавала предпочтение кирпичным стенам и грубым потолочным балкам своего жилища, но не могла не признать, что этот шедевр архитектуры великолепен. Эклектичные – в лучшем смысле этого слова, незаслуженно ставшего бранным, – интерьеры вызывали немое восхищение, каждый предмет обстановки являлся, без преувеличений, произведением искусства. И когда они наконец обосновались в просторной гостиной, напротив стеклянных дверей, распахнутых прямо в эффектный закат, Эллен не сразу решилась присесть на стул: у нее никогда не было платья из такой дорогой материи, как этот французский бархат обивки.

– Изумительно, – сказала она, заметив, что Норман ждет похвалы. – Никогда не видела более красивого дома. Ты сам тут все устроил?

– Отчасти. – По лицу Нормана пробежала легкая тень. – В основном этим занималась моя невестка: сразу после свадьбы она взялась переделывать интерьеры... Прости, Эллен, я ужасный хозяин: что будешь пить?

Эллен выбрала шерри: этот напиток, как ей казалось, отвечал изысканности помещения – но не успела она сделать и одного глотка, как в дверях появилась немолодая женщина с подносом.

– Это Марта, – представил ее Норман. – Лучшая повариха во всей Виргинии.

Водрузив поднос на маленький столик. Марта выпрямилась и устремила на Эллен пристальный взгляд. Она была полная и круглолицая, с розовыми щеками и мягкими седыми волосами, собранными в свободный узел на затылке, – типичная «веселая стряпуха» из детской книжки. Но Эллен тут же ощутила к ней необъяснимую неприязнь. Впрочем, не такую уж необъяснимую: серые глаза Марты источали ледяной холод; они, казалось, оценивали гостью, вынося ей приговор.

И приговор, судя по всему, нелестный, поскольку взгляд домоправительницы Нормана так и не потеплел. Признав существование Эллен несколькими сухими фразами и упомянув, что обед будет подан через полчаса, Марта повернулась, чтобы уйти.

– Отлично, – сказал Норман ей в спину. – А где... в общем... Тим дома?

– Нет.

– Хм... Ну тогда. Марта, будь так любезна – направь его сюда, как только он придет. Я хочу познакомить его с миссис Марч.

– Пф! – фыркнула Марта и удалилась.

– Боюсь, я не имела успеха у твоей экономки. – Эллен с сожалением посмотрела на Нормана.

Очнувшись от задумчивости, которая на мгновение состарила его, он виновато улыбнулся:

– Нет-нет! Не принимай это на свой счет. Просто Марта не любит, когда я пью. Я уже говорил тебе, что они с Уиллом пуритане и не признают спиртного ни в каком виде. Она даже к обеду не подает вина. Я не заставляю ее поступаться принципами, но, черт возьми, не собираюсь отказываться от безобидного стакана шерри только потому, что этого хочется Марте! Мы пошли на компромисс: я5 пью, а она молча осуждает меня. Я так к этому привык, что, наверное, мне бы не доставало ее немого укора.

– У тебя сильный характер. Я бы не вынесла этой ежедневной пытки, даже безмолвной.

– В самом деле? И отказалась бы от шерри?

– Нет, – ответила Эллен. – Уволила бы Марту.

Норман рассмеялся.

– Посмотрим, как ты заговоришь, когда отведаешь ее стряпню. Вкушать амброзию трижды в день – за это можно стерпеть любые укоры.

И действительно: попробовав hors d'oeuvres[2], Эллен вынуждена была признать, что Норман не преувеличивал. Забыв о диете, она съела даже больше, чем следовало. Они продолжали мило болтать, но, похоже, ее собеседник не был так равнодушен к мнению Марты, как уверял. Или его беспокоило что-то другое? Норман то и дело поглядывал на часы, время от времени замолкая в середине фразы, и Эллен вдруг обнаружила, что его нервозность заразительна: ей тоже сделалось как-то не по себе. В очередной раз поймав себя на том, что пристально следит за стрелками, она уже собралась было напрямую спросить его о причине беспокойства, как Норман сам заговорил:

– Я должен кое-что тебе рассказать. Видишь ли, мой племянник...

Он осекся, уставившись на дверь. Ощутив укол непонятной тревоги, Эллен обернулась посмотреть, что же заставило его умолкнуть столь внезапно.

Юноша, небрежно стоявший в проеме, был знаком Эллен. Она уже видела его, когда они с Эдом ехали осматривать дом: тот самый парень, которого Эд чуть не сбил грузовиком. Тим ничем не отличался от подростков, которых она знала в Вашингтоне; точно такие же выцветшие джинсы с заплатами и лохматые прически носили и ее племянники. Ходить босиком тоже считалось модным, но ноги Тима были черными от липкой грязи: на сверкающем полу за его спиной виднелась цепочка темных следов.

«Он сделал это нарочно», – раздраженно подумала Эллен. Такое простительно десятилетнему, но этот парень был достаточно взрослым, чтобы отдавать себе отчет в своих поступках. Достаточно взрослым – и достаточно большим: ростом с Нормана и впечатляюще мускулистым, несмотря на некоторую юношескую хрупкость.

Эллен перевела взгляд на лицо Тима и поняла, чем вызвана ее тревога. Она не раз видела подобное выражение и хорошо знала, что оно означает.

Последние несколько лет она на добровольных началах работала с «трудными» подростками, и через ее руки прошло множество их: «белых» и «цветных», богатых и бедных, выросших в нищих кварталах гетто и сбежавших из роскошных пригородных особняков. Проблемы у каждого из них были разные (Эллен давно поняла, что невозможно свести юношескую преступность к одной-единственной причине), но объединяло почти всех одно: то самое выражение. Лица, наглухо отгородившиеся от внешнего мира пустым взглядом и напускным безразличием, о многом говорили Эллен. Такие ребята не доверяли взрослым, подозревали каждого в лицемерии, и остерегались окружающих, больше всего на свете боясь подвергнуться насмешкам.

– А, вот и ты, – с напускной веселостью произнес Норман. – Входи, Тим. Познакомься с нашей новой соседкой.

Тим отреагировал не сразу – еще один тревожный симптом. После долгой паузы, тянувшейся до тех пор, пока не возникла ощутимая неловкость, он двинулся вперед, по-прежнему оставляя за собой грязные следы, и остановился перед Эллен – так близко, что ей пришлось запрокинуть голову, чтобы встретиться с ним глазами.

– Привет, Тим, – сказала она.

Никакого ответа. Он молча высился над ней, не отводя от нее немигающего взгляда.

«Боже, какой он огромный!» – невольно подумала Эллен.

– Садись же, Тим, – Норман явно нервничал. – И... и выпей кока-колы или чего-нибудь еще. Обед подадут через минуту. Держу пари, ты проголодался. Опять целый день провел в лесу? Ты же знаешь, как они непоседливы в этом возрасте, – добавил он, обращаясь к Эллен с напускным добродушием, которое она нашла довольно противным.

Тим не шелохнулся. Эллен чувствовала замешательство Нормана, но помочь ему ничем не могла. Неизвестно, сколько бы длилась эта немая сцена, если бы не вошла Марта.

– Обед на столе, – провозгласила она бесстрастно, но тут же утратила невозмутимость.

– Тим! – возмущенно воскликнула она. – Посмотри, какую грязь ты тут развел! Немедленно отправляйся мыть ноги! И руки тоже. Разве тебя можно усадить за приличный стол? Давай-ка, парень, поторапливайся, а не то...

– Хорошо, Марта, – поспешно перебил ее Норман. – Тим, пожалуйста...

Сказать, что юноша подчинился, значило бы погрешить против истины. Он удалился, но весь его вид и походка свидетельствовали: он поступает так потому, что ему захотелось уйти, а не потому, что было велено.

Поднявшись, Норман протянул руку Эллен и выглядел при этом таким несчастным, что она не могла не посочувствовать ему, хотя подозревала, что он просто-напросто не умеет обращаться с непокорным племянником.

– Чудовищный возраст, правда? – весело спросила она. – У меня таких четверо, и мне не однажды казалось, что от их выходок я лишусь рассудка.

Ее прямота в данном случае оказалась уместной. Лицо Нормана прояснилось.

– Ведь они все ведут себя так... ужасно? Но мне кажется, я тоже виноват: меня слишком легко выбить из колеи. Мне явно не хватает твоего опыта.

– Им доставляет удовольствие шокировать окружающих. Единственная верная реакция в таких случаях – вежливая невозмутимость в ответ на любую дерзость.

Усадив ее за стол, Норман направился к буфету. Его умению открывать винные бутылки позавидовал бы любой бармен. Глядя на фамильный фарфор и фамильное серебро, Эллен вынуждена была признать, что под таким столом трудно представить себе грязные босые ноги Тима.

– Ты меня немного успокоила, – сказал Норман, разливая вино по бокалам. – Честно говоря, у меня опускаются руки. Я никогда не умел обращаться с детьми и пришел в ужас, когда узнал, что Бев и Джо назначили меня опекуном Тима. Но едва ли у меня была возможность отказаться. Других родственников у Тима нет.

– Ты явно недооцениваешь себя. Очевидно, у них имелись основания для такого решения.

– Отсутствие выбора – вот и все основания. – В голосе Нормана звучала горечь. – Пожалуй, Джо доверял мне, ведь я вел все его дела. Но Бев никогда не была обо мне высокого мнения. Она все время смеялась надо мной... Думаю, она просто не верила, что когда-нибудь умрет.

– Никто не верит в это, – мягко сказала Эллен.

– Да, наверное. Но Бев... она так любила жизнь... Ее радовала любая мелочь: новое платье, первый снег, пение малиновки весной. Я не в силах был поверить...

Вошедшая в столовую Марта принялась разливать суп, наполнив и тарелку Тима, хотя он еще не появился. Эллен удивилась, когда Норман, не обращая внимание на присутствие кухарки, продолжил:

– ... не в силах был поверить, что она погибла. В полиции сказали, что авария произошла по вине другого водителя. Она всегда обожала быструю езду... Благодарение Богу, смерть их не была мучительной, они умерли мгновенно. Потерять Джо – это тоже было потрясением, но Бев... Такая живая, такая веселая...

– Она была грешницей! – неожиданно вмешалась Марта. – Разбила сердце своим бедным родителям и испортила мальчишку.

– Марта, пожалуйста! – протестующе прервал ее Норман.

Презрительно фыркнув и выразительно глянув через плечо, кухарка удалилась. Эллен с трудом скрывала потрясение и негодование.

– Извини, – сказал Норман, пряча глаза. – Я понимаю, как это выглядит со стороны, но Марта почти член семьи, а не просто служанка. Она здесь уже десять лет и помогала мне растить Тима. Ее представления о воспитании столь же старомодны, как отношение к алкоголю, но у нее есть основания говорить так. Бев баловала Тима: позволяла прогуливать школу, отправляясь с ним в лес за ягодами, и прочее.

– Надеюсь, при Тиме Марта не высказывается подобным образом о его покойной матери? – сухо спросила Эллен.

– Я не могу ей помешать, – повинился Норман и добавил с надрывом: – Теперь ты видишь, что опекун из меня никудышный! Ах, Эллен, если бы ты дала мне какой-нибудь совет...

Все еще испытывая непреодолимое желание сказать Марте пару любезностей, Эллен не могла устоять перед столь отчаянной просьбой и слегка смягчилась.

– Ты недостаточно хорошо меня знаешь, – она слабо улыбнулась Норману, – иначе бы не просил об этом. На советы я щедра, но от них вряд ли будет толк: ведь я не специалист, хотя и работала с трудными подростками. Все же трудно поверить, что Тим так уж безнадежен.

– Он неплохой парень. – Норман смотрел на нее тревожно-выжидающе, и отзывчивое сердце Эллен дрогнуло: ей так часто доводилось слышать подобные утверждения из уст беспомощных родителей.

– Твой племянник – красивый мальчик, – ласково ответила она. – И очень похож на тебя.

– Стыдно тешить мое самолюбие подобным образом Тим похож на собственного отца, а в детстве нас с Джо все принимали за близнецов. Но чтобы заметить сходство под маской неизменной угрюмости Тима, требуется определенная зоркость.

Эллен искренне была готова воспринять откровенность Нормана, ей и самой интересно было поговорить о Тиме, но только не сейчас, когда в любой момент он мог появиться в столовой.

– Дивное консоме, – сказала она. – Ты не преувеличивал достоинств Марты.

Впрочем, перемена темы не дала никакого результата: пустующий стул неодолимо притягивал их взгляды. Бесшумно появившаяся Марта собрала тарелки, прихватив нетронутую порцию Тима. На сей раз она промолчала, но, вернувшись с блюдом великолепного жаркого с овощами, не выдержала и покачала головой:

– Не покормить бы его несколько дней – тогда научился бы ценить хорошую пищу. Небось, не шлялся бы во время обеда Бог весть где.

– Марта!

– Слишком вы мягкий, вот что я скажу, – проворчала кухарка, вызывающе уставившись на Эллен. Было совершенно ясно, что она подслушивала. Враждебный взгляд Марты Эллен встретила так холодно-высокомерно, что та молча отвернулась. Не успела она покинуть комнату, как в столовую вошел Тим. Рассчитанность действий была слишком безупречной, чтобы счесть ее совпадением. Марта пряталась за одной дверью, а Тим за другой... «Боже, что за дом!» – подумала Эллен.

Руки Тим вымыл. Теперь кисти его сияли чистотой, но чуть выше запястий отчетливо виднелась граница, за которой вода и мыло так и не побывали. Эллен посмотрела на его ноги. На них красовались поношенные кроссовки, но она готова была поспорить, что засохшая грязь внутри пребывала нетронутой.

В молчании Тим приступил к еде. На все попытки Нормана вовлечь его в разговор он отвечал лишь невнятным похрюкиванием.

Жаркое было изумительным, и если бы Норман не чувствовал себя так скованно, Эллен наслаждалась бы обедом – Тим ей совершенно не мешал. Подобных типов она повидала немало и знала, что натужное оживление в таких случаях – худший вариант поведения. Хладнокровно игнорируя Тима, она непринужденно болтала на отвлеченные темы и вскоре на самом деле почти забыла о его присутствии. Поэтому когда юноша внезапно обратился к ней, она испытала что-то вроде шока, как если бы заговорила мраморная статуя.

– А правда, что у вас есть кошка? – спросил Тим.

– Правда, – дружелюбно ответила Эллен, – сиамская. Ты любишь кошек?

– Нет. Я их терпеть не могу. Так ведь, Норман? – В ответе он не нуждался. – Мы оба их терпеть не можем. Но мой милый дядюшка – значительно больше. Я правильно говорю, Норман?

На Нормана больно было смотреть. Лицо его побелело, и в глазах застыл страх. Но не потому, что разговор зашел о кошках. Сочувственно наблюдая за его реакцией, Эллен поняла, что именно напугало его – ненависть, пылавшая во взгляде Тима, от которой у нее самой по спине забегали мурашки.

– Любая фобия – достаточно неприятное заболевание, – спокойно произнесла она. – Но я никогда не слышала, чтобы подобные вещи передавались по наследству. И даже не уверена, что кто-нибудь занимался исследованием этого вопроса.

Тим уткнулся в тарелку и принялся поглощать очередной шедевр кулинарного искусства Марты – земляничный пирог с хрустящей воздушной корочкой. Громко вздохнув, Норман заметно расслабился. Ощущая себя дрессировщицей в клетке с одним леопардом, Эллен тем же рассудительным тоном продолжила:

– Говорят, дети перенимают привычки и вкусы у собственных родителей, но я всегда в этом сомневалась. Моя дочь и племянники, например, обожают овощи, которые я терпеть не могу... Конечно, фобия не обычное предубеждение против чего-нибудь – это болезнь. Возможно, нарушение химического баланса в организме и...

– Нет, – перебил Тим, не подымая глаз. – Это наследственное, я знаю. У нас в семье это уже давно. Так ведь, Норман? С тех пор, как лет двести тому назад один из наших предков погиб от когтей ведьминой кошки. Ведьма навела на него порчу, и он ее убил. Тогда кошка...

– Тим! – Бледные щеки Нормана залил гневный румянец. – Тебе не следует рассказывать эту омерзительную историю – по крайней мере, за обедом.

– Я уже сыт. – Оттолкнув стул, Тим поднялся – и совершил то, что потрясло Эллен значительно больше, чем все его предыдущие выходки, – согнувшись в шутовском поклоне, он визгливо пропищал: – Будьте так любезны, сударыня, я могу идти? Соблаговолите отпустить меня, прошу вас.

К счастью, от необходимости подыскивать подобающий ответ Эллен была избавлена: внезапно выпрямившись, Тим решительным шагом вышел из комнаты.

Норман забормотал извинения, но Эллен не слышала его. Она пыталась понять, чем ее так смутила последняя дерзость мальчишки? Неожиданной злобностью?.. Да, острая неприязнь, рвущаяся наружу из притворно-почтительных фраз, задела ее – тем более, что была незаслуженной. Но гораздо больше ее потрясла внезапно открывшаяся мужественность Тима, на мгновение переставшего сутулиться и шаркать ногами. Может, эмоционально он и отставал в развитии, но физически это был вполне зрелый молодой мужчина, в каждом движении которого сквозила звериная грация... Разволновавшись, Эллен имела обыкновение говорить первое, что придет в голову, и теперь не задумываясь выпалила:

– Должно быть, с девчонками он сущий дьявол!

– Не говори так!

Резкий тон удивил ее. Она смущенно воззрилась на Нормана:

– Извини, я не хотела. Это было глупо с моей стороны. Он не... то есть, я имею в виду, не было никаких...

– Пока нет. Ничего серьезного... еще. Боже мой, что же мне делать?

Норман спрятал лицо в ладонях.

– Ну, успокойся, – мягко, но решительно сказала Эллен. – Этим не поможешь. Уверена, твои страхи напрасны. У Тима сейчас сложный период...

– Ему почти восемнадцать. – Норман отнял руки от вспыхнувшего лица. Оно было сухим, и Эллен обрадовалась этому: она понятия не имела, как утешать рыдающих мужчин. Внезапно ей припомнилось, каким образом Джек справлялся с сыновьями, но она прогнала непрошеные воспоминания.

– Сколько обычно длится этот «сложный период»? – спросил Норман. – У Тима он тянется уже семь лет.

– Но что он такого...

Вошла Марта с кофейником, и Эллен остановилась. Она не могла помешать Норману обсуждать Тима в присутствии Марты, но не желала присоединять свой голос к критическому хору. Впрочем, кухарка все равно подслушивала: на ее лице светилось мерзкое удовлетворение святоши, обличавшей тайного грешника.

Не дожидаясь, пока она уберет десертные тарелки, Норман ответил на незавершенный вопрос:

– Он много чего успел натворить: драки, хулиганство, злобные выходки, издевательство над животными...

Эллен тихонько охнула, и Марта сурово глянула на нее. В руках кухарки тяжелый поднос казался легче пушинки. Воистину, эта женщина способна заткнуть за пояс дюжего портового грузчика.

– На вашем месте я бы получше следила за этой самой кошкой, – обронила Марта.

– Ты зря... – начал Норман.

– Давно пора сказать ей. Вы слишком нянчитесь с этим мальчишкой, всегда нянчились. Расскажите-ка ей о белке, которой он отрезал хвост, и о крольчатах...

– Марта!

– Ладно, ладно, – пробормотала Марта. – Но пусть она знает. Белки – никчемные грызуны, и неважно, что он с ними вытворяет, но породистые кошки стоят денег. Некоторые заботятся о них больше, чем о собственных детях.

Закончив тираду, она вышла с тяжелым подносом. Норман участливо похлопал Эллен по руке:

– Ты расстроена, дорогая? В чем дело? Ты бледна, как призрак!

– Я тоже страдаю фобией, – ответила Эллен, пытаясь улыбнуться. – Не могу слышать о том, как издеваются над детьми или животными. Я просто сентиментальная дурочка, правда?

– Вовсе нет. Но Марта права: тебя следует предостеречь насчет Тима. Когда-то я пытался дарить ему щенят, надеясь, что он привяжется к ним, но... Ладно, не стоит об этом. Теперь единственные животные, которых я могу держать, – собаки. Они достаточно крупные и слишком грозные, чтобы Тим способен был причинить им какой-нибудь вред, но он все же пользуется любой возможностью подразнить их, если знает, что это занятие безопасно для него. Псы ненавидят Тима, и я всегда боюсь, что однажды они сорвутся с привязи и растерзают его в клочья.

– Вчера, возле дома, когда собаки залаяли и бросились в лес... это был Тим, не так ли?

– Боюсь, что так. Но тебе не о чем беспокоиться: он любит одиночество и целыми днями бродит по лесу, однако еще ни разу ни на кого не нападал. По крайней мере – ни на кого из взрослых.

– Ты же не хочешь сказать, что он нападает на детей?

– Я хочу сказать, что он часто ввязывается в драки, – ответил Норман со странной усмешкой. – Иногда его вынуждают к этому. Когда ему было десять или одиннадцать, не проходило недели, чтобы ко мне не являлись возмущенные родители с жалобами на то, что Тим избивает их отпрысков. Боюсь, я относился к этому слишком беспечно. Ты же знаешь, все мальчишки дерутся.

– Но очень часто повышенная агрессивность – весьма тревожный признак, – возразила Эллен. – Внезапная гибель родителей...

– Да-да, – горячо закивал Норман. – Обычная реакция, правда ведь? Когда Джо и Бев не стало, ему было только десять. Естественно, такая травма не могла пройти бесследно.

– До известной степени это нормально, – осторожно начала Эллен. – Но чаще всего дети не в состоянии перенести столь тяжкую утрату без посторонней помощи – и достаточно квалифицированной.

– Ему была предложена такая помощь. В течение пяти лет я регулярно водил его к специалистам – но без толку. И если теперь он дерется все реже, то только потому, что ребята избегают его, стараются обходить стороной.

– Тим по-прежнему посещает психиатра?

– Сейчас уже нет. Последний, к кому я обращался, объяснил, что без помощи со стороны самого Тима, никто не в состоянии будет решить его проблемы.

– А к кому ты обращался?

Услышав имя, которое назвал Норман, Эллен удивленно подняла брови:

– Да, ты знал, кого выбрать. Но каким образом тебе удалось попасть на прием к Абрахамсону? У него ведь расписана каждая минута на десять лет вперед!

– К тому времени для меня уже не имели значения подобные трудности. Согласись, я не сидел сложа руки?

– Дорогой мой, – проникновенно произнесла Эл-лен. – Конечно же, ты сделал все от тебя зависящее. В этой области нет более известных имен.

– Я все же привязан к мальчику, – несчастным голосом сказал Норман, – хотя он ненавидит меня... О да, именно ненавидит. Как мне ни больно, я вынужден это признать... Прости, Эллен, я не имел права взваливать на тебя собственные неприятности. Давай поговорим о чем-нибудь другом. Мне вообще не хотелось касаться этой темы, но Тим вел себя так скверно... Похоже, мне никогда не избавиться от дурацкого оптимизма: всякий раз я надеюсь, что кто-нибудь заставит Тима оттаять, что новый знакомый сумеет найти с ним общий язык, не испытывая предубеждения.

– Да, я понимаю: если ожидаешь от мальчишки дерзостей, то именно их и получишь. Но ко мне это не относится, Норман. Наоборот, я искренне хотела бы помочь Тиму.

– Даже зная, что он мучает животных?

– Ну, к Иштар ему не подобраться: она слишком осторожна.

– А если вдруг?

– Ты только что говорил о предубеждении – и предполагаешь худшее. Поверь, Норман, мне доводилось работать с подростками, по сравнению с которыми Тим показался бы ангелом.

– Спасибо, Эллен. А теперь действительно пора сменить тему.

Но выглядел он все еще расстроенным, и по пути в гостиную Эллен решилась на жест, к которому обычно прибегала нечасто:

– А ты знаешь, я ведь умею предсказывать будущее! И мой хрустальный шар показывает, что тебе не о чем беспокоиться. Тим станет безупречным гражданином.

– Ты на самом деле ясновидящая? – с интересом спросил Норман.

– Конечно нет. И вообще не верю...

– ... в подобные вещи? Искренне надеюсь, что так. Иначе, Эллен; ты неудачно выбрала себе жилище.

– О, Норман, и ты туда же! Эд Сэллинг едва согласился продать мне дом. Неужели я на всех произвожу впечатление слабоумной истерички?

– Я не хотел сказать, что...

– Лучше поведай мне эту мрачную историю о ведьме и одном из твоих предков. Или Тим все выдумал?

Вскинув голову, Норман испытующе посмотрел на нес, на мгновение сделавшись таким же юным, как Тим. После минутного колебания он улыбнулся:

– Я был не прав. Обычное здоровое любопытство, так ведь?

– Причем нескрываемое. Я же говорила, что обожаю совать нос в чужие дела.

– Ну, на твоем месте любой был бы заинтригован. Привидения – это так волнующе, не правда ли? Мой прапра... не знаю, сколько раз «пра»-дед Питер Маккей действительно был в числе первых поселенцев в этих краях. Он отличался крутым нравом и религиозен был до фанатизма. Эд рассказывал тебе что-нибудь о нашей местной церкви?

– Советовал держаться от нее подальше, но то же самое он говорил в отношении многих вещей.

– Вполне в его духе. Но церковь действительно своеобразная. Это необычная секта, даже уникальная, насколько я знаю. Нет, никаких «черных месс» или поклонения Сатане – просто одна из крайних форм протестантизма: вера в первородный грех, божественное предопределение и чрезвычайная строгость нравов. Питер Маккей был церковным старостой. Вполне вероятно, что он преследовал Мэри Баумгартнер, если она действительно вела себя столь необычно, как об этом говорят. Вот и все, что мне доподлинно известно. Остальное – домыслы. Официально смерть Мэри была объявлена самоубийством, а кошка... Скорее всего – это более поздние выдумки. У ведьмы должна быть кошка, правда?

Он подал Эллен стакан с бренди.

– Черная, – возразила она, сделав первый глоток. – Но белая ангорка с голубыми глазами – слишком нестандартно для вымысла. Впрочем, это второстепенный вопрос. Как умер Питер Маккей?

– Кто его знает? Но дата его смерти – тысяча семьсот пятьдесят шестой год. В это время шли войны с индейцами и французами, так что, не исключено, что его кончина была насильственной, хотя ни в одном источнике не найти подтверждения этому.

– А твоя болезнь? Она на самом деле наследственная?

Норман сделал нетерпеливый жест.

– Я могу лишь повторить: кто знает? Мой отец не выносил кошек, но это довольно распространенное явление. Подобных болезней стыдились, предпочитая не сознаваться в собственной слабости.

Его рот страдальчески скривился, и Эллен решила, что лучше прекратить этот разговор.

Остаток вечера прошел весьма приятно, особенно учитывая его безрадостное начало. Они послушали некоторые из любимых пластинок Нормана, и когда он отвозил Эллен домой, все еще разговаривали о музыке. Привидения были полностью забыты – тем сильнее оказалось потрясение, которое Эллен испытала, вновь увидев тень в собственной спальне.

Тихонько напевая тему из фортепианного концерта Моцарта, она как раз готовилась ко сну, когда случайно повернув голову, наткнулась взглядом на четкие очертания...

Придя в себя через несколько мгновений, Эллен обнаружила, что скрючилась на полу, прижав к груди скомканную ночную рубашку, а Иштар, не скрывая благовоспитанного удивления, написанного у нее на мордочке, с любопытством разглядывала свою хозяйку.

На этот раз Эллен понадобилось гораздо больше времени, чтобы успокоить бешеный стук сердца. Тень исчезла. Уютная спальня по-прежнему излучала радушие. Легкий ветерок из раскрытого окна ласкал пылающий лоб. Иштар тихонько мурлыкала. И все же, надевая сорочку, Эллен отвернулась от стены, как будто кто-то мог за ней оттуда подсматривать.

– Мне точно пора к окулисту, – произнесла она вслух и выключила свет.

В темноте теней не видно.

Глава 5

К концу недели Эллен вновь успела позабыть о тени, которую совершенно искренне сочла оптической иллюзией. Да и чем еще это могло быть: ни одно привидение не является столь обыденным образом. Уж в этом вопросе Эллен числила себя почти специалисткой. Кроме чтения романов ужасов (а покажите человека, который бы не получал удовольствия от страшных историй о призраках?), она посетила несколько ясновидящих и даже поучаствовала в нескольких спиритических сеансах: кое-кто из ее знакомых внезапно увлекся оккультизмом. Правда, ее собственные попытки предсказывать будущее обычно вызывали веселье у всех членов семейства, ибо, как правило, пророчества не шли дальше предостережений типа:

– Уберите оттуда велосипед, не то его обязательно украдут!

Джек уверял, что у Эллен просто развито интуитивное здравомыслие, которым руководствуются все гадалки.

А если серьезно, то к ясновидению, хиромантии и спиритизму она относилась весьма скептически и не считала себя склонной к мистицизму. Будь иначе, дом Мэри Баумгартнер свел бы ее с ума, а вместо этого он с каждым днем делался все милее и уютнее. И когда Эллен вспоминала о злосчастной ведьме, то чаще всего с сожалением и любопытством – но никак не со страхом.

Погода стояла прекрасная, и Эллен с удовольствием приводила в порядок сад и двор. Однажды, выкапывая ядовитый плющ из-под корней огромного дуба, она вдруг поймала себя на том, что пристально всматривается в небольшую ямку между узловатыми корнями. «Плющ – цепкое растение, – подумала она, замерев на мгновение с садовой лопаткой в руке. – Копнешь чуть поглубже...»

Но страха эта мысль не вызвала. Легенда ничего не сообщала о точном месте захоронения Мэри. Двор велик, времени с тех пор прошло препорядочно. Если по какому-то дикому совпадению она наткнется на некие останки – то, пожалуй, даже не расстроится. Она стала копать чуть медленнее – вот и все. А потом и вовсе забыла об этом.

Второй раз она вспомнила о Мэри, когда разгребала залежи хлама в подвале. Утро было жарким, и перспектива заняться делом в прохладном помещении показалась Эллен довольно заманчивой, но ее решимости хватило ненадолго. В подвале оказалось слишком сыро. «В конце концов, и к лучшему, – подумала Эллен, вытирая испарину со лба. – Пожар мне, похоже, не грозит». Кучи отсыревших газет вряд ли могут вспыхнуть. Ей не хотелось их выбрасывать: мальчикам и Пенни будет любопытно взглянуть на заголовки минувших десятилетий. Но от истлевшей одежды все же пришлось избавиться. Положим, модели, которые Эллен встречала в витринах дорогих магазинов Джорджтауна немногим превосходили по изяществу прелестно-старомодные платья, обнаруженные ею в громоздких сундуках. Если бы только они не расползались в руках и не пахли так ужасно... Брезгливо зажав нос, она затолкала причудливые шляпки и заплесневелые юбки в мешок для мусора.

Отыскала она и «таинственную» дверь, о которой говорил Фил: в глубине подвала, в крохотной темной каморке, где воняло чем-то затхлым, под крутой каменной лестницей, построенной, судя по всему, самим Карлом Баумгартнером. Лестница-то и вызвала в памяти Эллен воспоминание о ведьме.

В каморке не было электричества – она все равно не годилась для хранения вещей или припасов. Грубая кладка стен позеленела от плесени и мха. Сама дверь была в несколько рядов заколочена досками, так что трудно было понять, из чего она изготовлена.

Иштар наотрез отказалась сопровождать свою хозяйку вниз, и теперь степенно расхаживала у входа, время от времени испуская истошные вопли. Суеверная натура могла бы счесть такое поведение кошки мрачным предзнаменованием, но Эллен отлично знала свою любимицу:

Иштар терпеть не могла сырости и никогда не скрывала своего мнения на этот счет. Не обращая внимания на ее крики, Эллен продолжала рассматривать заколоченную дверь, с любопытством выжидая, не явится ли ей какой-нибудь призрак.

Шестое чувство молчало, зато все остальные взывали о пощаде, особенно обоняние. С каждой минутой зловоние сгущалось. Пожав плечами, Эллен поднялась наверх, где ее встретило миролюбивое ворчание Иштар. Остаток дня она провела в саду.

Назавтра ей представился случай повидать Эда Сэллинга, и, советуясь с ним по поводу незначительных неполадок с водопроводом, она невзначай спросила его о той самой двери. Эда передернуло.

– Так вот что вас интересует? – издевательским тоном переспросил он. – Что ж, я отвечу. Это «ведьмин подземный ход». Именно по нему Мэри Баумгартнер спешила в лес на тайные свидания с Дьяволом. Вы довольны таким ответом, миссис Марч?

– Я просто хотела удостовериться, что никто не сможет проникнуть в дом через эту дверь, – кротко сказала Эллен.

– Если подземный ход и существовал, в чем, честно говоря, я очень сомневаюсь, то его наверняка уже давно завалило землей.

– Если он и существовал, то, вероятно, предназначался для бегства в случае непредвиденной опасности. Имей я репутацию, как у Мэри, я не отказалась бы от такого подземного хода.

Во взгляде Эда мелькнул интерес, но унизиться до обсуждения столь нерациональной гипотезы – этого мистер Сэллинг не мог себе позволить. Поговорив пару минут, он откланялся. В тот же день явился водопроводчик и устранил протечку. Эд имел множество недостатков, но необязательность не входила, в их число.

Если что-то и беспокоило Эллен всю эту неделю, то не призрак Мэри, а близость малолетнего преступника. Отправляясь на прогулку в лес, она поначалу испытывала тревогу и, появись из кустов высокая фигура Тима, была бы напугана до смерти. Еще больше она беспокоилась об Иштар, но, к ее облегчению, кошка предпочитала держаться поближе к дому. Неудачная стычка со скунсом, после которой Иштар три дня просидела в дровяном сарае, жалобно завывая, как посаженный на цепь средневековый сумасшедший, отбила у нее охоту соваться в лес, где, оказывается, скрывались опасные враги, с которыми даже сиамская кошка не могла справиться. Но добровольное заточение во дворе не мешало ей с успехом реализовывать охотничьи инстинкты: она не переставала складывать к ногам Эллен свои трофеи, состоящие из кротов и полевых мышей.

Тим так и не попался Эллен на глаза, и спустя какое-то время ее нервозность прошла, а прогулки стали доставлять огромное удовольствие. Густые заросли, раздиравшие одежду не хуже колючей проволоки, острые шипы жимолости, побеги ядовитого плюща, не говоря уже о шуршащих в траве змеях – все это вынуждало Эллен надевать ботинки на толстой подошве и прочные перчатки, каким бы жарким ни был день. В кармане ее куртки с длинными рукавами непременно лежал нож, и с некоторых юр она стала брать с собой компас: на склонах, изрезанных ручьями и оврагами, легко было заблудиться.

Но все усилия и неудобства с лихвой окупались. Сидя на поваленном стволе посреди крохотной полянки, пятнистой от солнечного света, льющегося сквозь густые кроны деревьев, она видела вышедшее на прогулку семейство черноголовых перепелов, семенящих друг за другом, как благовоспитанные школьники. Птицы, знакомые ей прежде только по картинкам, пели, свистели и щебетали вокруг, перелетая с ветки на ветку: древесные дрозды и волосатые дятлы, легкие ласточки и пестрые куропатки. Эллен натыкалась на едва заметные тропки, по которым никогда не ступала нога человека, и однажды на одной из них повстречала лисицу, спешившую домой с добычей для своих голодных детенышей. Ветер подвел рыжую охотницу: лиса не почуяла Эллен, пока не столкнулась с ней глаза в глаза. Солнечный луч, пробившийся сквозь листву, коснулся замерзшего животного, превратив его в пылающую медную статую. Несколько мгновений лисица со спокойным любопытством рассматривала Эллен, а потом повернулась и исчезла в кустах.

Пораженная, Эллен с трудом перевела дыхание. Многие из ее друзей принадлежали к охотничьим клубам: охота была традиционным видом спорта в Виргинии – но сама она никогда не одобряла забаву, за которую затравленные животные расплачивались ужасом и болью. И теперь, видя, как подрагивает листва там, где только что исчезла лисица, она впала в странное неистовство, смешанное с печалью и гневом. Она будто перевоплотилась в загнанную жертву, ощутив на мгновение, как болят обожженные воздухом легкие и ноют натруженные лапы после долгого мучительного бега... И в то же время в сознании ее жила вполне человеческая мысль о недопустимой жестокости убийства ради развлечения. Лисы охотятся, чтобы не умереть с голоду. Если они убивают, то убивают быстро.

По дороге домой Эллен решила, что расставит повсюду указатели, запрещающие охоту в пределах ее владений. «Вполне в духе Мэри Баумгартнер», – невольно пришло ей в голову. Странное чувство сопереживания, испытанное ею при виде лисицы, испарилось, и Эллен предалась сентиментальным размышлениям о Мэри, затравленной беспощадной толпой. Вполне понятно, почему ее переполняла жалость к диким обитателям леса: они, подобно ей, тоже были жертвами людской жестокости.

На следующий день Эллен отправилась в Смитвилл, чтобы купить указатели «Охота запрещена» и заехать в библиотеку: Чуз-Корнерз не мог похвастаться этой достопримечательностью. Остаток дня и все следующее утро ушли у нее на то, чтобы установить таблички.

Из заключительного похода она вернулась как раз вовремя, чтобы заметить отъезжающий почтовый фургончик, и поспешила к ящику. Ее близкие исправно выполняли обещание писать: Эллен уже получила коротенькие послания от племянников и Пенни, а нынче ее ждал настоящий подарок – тонкий конверт, на котором она узнала небрежный почерк Джека.

Небрежный, но на удивление разборчивый. «Это так похоже на него», – подумала Эллен. Оттягивая удовольствие, она сварила себе кофе и наконец, удобно расположившись на прохладной веранде, распечатала конверт.

"Хочешь, я скажу тебе что-то забавное? – начиналось письмо, по обыкновению, без вступлений. – Я ужасно скучаю по дому. Ей-богу, это даже нечестно. Предполагается, что страдают в первую очередь дети, выпорхнувшие из родительского гнезда. Но, насколько я могу судить, ни один из них не испытывает ничего подобного. И только я сижу здесь, глядя на семейные фотографии и проклиная тот день и час, когда я уехал из дому.

Вдобавок – и сознание этого лишь растравляет рану – я не могу тешить себя мыслью, что ты тоже скучаешь. Готов побиться об заклад, что ты абсолютно довольна своей новой жизнью. Так и вижу, как ты сидишь в гостиной своего Идеального Дома, попивая чаек, пока Иштар мурлычет у тебя на коленях. Или в поте лица сражаешься с сорняками, сдувая со лба непокорные пряди. Или общаешься с местными сорванцами, употребляя залихватские словечки, которых леди, по всеобщему мнению, знать не должна, – словечки, которым тебя выучили мои испорченные отпрыски. И ежедневно благодаришь Бога за то, что избавилась наконец от своего надоедливого семейства... Не знаю, говорил ли я тебе когда-нибудь, как высоко ценю то, что ты сделала для нас. По крайней мере, я пытался, но чаще безуспешно, потому что во многих случаях слова бессильны. Но если кто-то в этом мире и заслуживает спокойствия и счастья, то это ты, Эллен. Ты имеешь на них полное право".

Строчки расплылись у нее перед глазами. Отложив письмо, она погладила Иштар, которая дремала у нее на коленях. Джек слишком хорошо знал ее – его описание было точным до невероятности. Слеза капнула на безмятежную мордочку Иштар, и кошка раздраженно смахнула ее лапой, досадливо мяукнула и вновь свернулась клубком.

Лучше бы это письмо не приходило. Эллен считала, что ей почти удалось позабыть Джека, но торопливые строчки, написанные знакомой рукой, вернули ее в прошлое, и в эту минуту он отчетливо предстал перед ее внутренним взором. Длинные пальцы, забавные светло-коричневые точки в яркой зелени глаз, чересчур высокий лоб – единственное, по поводу чего он не любил подшучивания... Но, по крайней мере, он не маскировал намечающуюся лысину жалкими прядями, не желая идти на компромисс с самим собой. Он никогда не шел на компромиссы, даже ради более важных вещей.

Например, своих чувств к ней. Если бы его любовь была не только братской, он никогда не написал бы таких теплых, таких откровенных слов.

Носовой платок был в кармане, на котором возлежала спящая Иштар. Вытерев глаза тыльной стороной руки, Эллен вновь принялась читать.

Остаток письма был посвящен работе Джека. Остроумное описание дипломатического приема вызвало у Эллен искренний смех. Джек обладал редкой способностью подтрунивать не только над окружающими, но и над самим собой.

Письмо легло в маленькую коробочку на туалетном столике, но это было все, что Эллен могла себе позволить.

– Никаких голубых ленточек! – объявила она вслух, рассматривая собственное отражение в зеркале. Пожалуй, самое время выбраться «в свет», пока склонность к рефлексии не одолела ее окончательно.

Придя к неожиданному решению, она сбросила старенькие «прогулочные» джинсы и шагнула к платьевому шкафу. День обещает быть жарким – надо выбрать что-нибудь легкое. Она отправится в город, зайдет в магазин, чтобы купить шоколадные чипсы, сгущенное молоко и мякоть кокоса, и по возвращении домой испечет себе роскошный торт. После всех этих долгих прогулок она заслужила несколько лишних калорий. А потом сядет и напишет Джеку милое веселое письмецо об уютном очаровании Чуз-Корнерз.

По мере того, как она приближалась к городку, ее воодушевление росло. В Чуз-Корнерз трудно заблудиться, да и магазин миссис Грапоу – прекрасный ориентир. До сих пор Эллен пополняла запасы в супермаркете Уоррентона – оживленного городка в двадцати милях от ее дома, но с сегодняшнего дня она будет отдавать предпочтение местным лавочникам. Кстати, где-то в округе должен быть сад, где можно покупать свежие ягоды.

Чуз-Корнерз насчитывал всего несколько кварталов, но, неторопливо проезжая по улицам, Эллен заметила несколько любопытных старых домов.

Припарковавшись в тихом переулке, Эллен увидела, как дрогнула занавеска в ближайшем окне. Улыбнувшись, она вышла из машины и не стала ее запирать: это было бы невежливо по отношению к ее новым соседям – тем более, что кто-то наблюдал за ней из окна.

Солнце, поднявшееся уже довольно высоко, ласково припекало ее обнаженные руки. Чтобы обойти весь городок, ей понадобилось меньше получаса. Честно говоря, осмотр разочаровал ее. Взгляд Эллен привлекло лишь полукруглое веерообразное окно и великолепный старинный бельведер, совершенно в духе классицизма, со стройными пилястрами, благородными линиями архитрава и дивным карнизом. Но общее впечатление было довольно гнетущим. Городок медленно умирал. Признаки запустения не бросались в глаза, но многие дома стояли заколоченными. Один из них – старинный особняк в георгианском стиле – печально взирал на прохожих пустыми глазницами выбитых окон.

Эллен ожидала большего от церкви, но тоже оказалась разочарована. Любителей архитектурных изысков вряд ли могла впечатлить простая коробка из побеленного дерева, с похожим на обрубок шпилем. Витражи, по-видимому, тоже считались недопустимой роскошью. Мельком глянув в окна, Эллен увидела ровные ряды деревянных скамеек и белые гладкие стены. Зябко содрогнувшись от ледяной суровости церкви, она ступила за кладбищенскую ограду.

Поначалу залитые солнцем серые надгробья на яркой зелени травы показались приветливыми и дружелюбными. Но постепенно Эллен поняла, что по-своему кладбище было столь же аскетичным, как и церковь. Напрасно она надеялась пополнить здесь свою коллекцию эпитафий, а может быть, хотя верила в это с трудом, и обнаружить камень с именем Мэри (упокоение в церковной земле должно было бы смирить самое неугомонное привидение). Но, как ни старалась, она не сумела отыскать старых надгробий. Может, поросшие травой холмики и скрывали под собой могилы вековой давности, но Эллен вполне отдавала себе отчет в том, что горожанам вряд ли понравится, если не в меру любопытные чужаки потревожат почтенные останки их предков.

Сравнительно свежие могилы украшали простые глыбы серого камня, на которых были выбиты лишь имена с двумя необходимыми датами. Время от времени, правда, попадались цитаты из Библии. Читая их, Эллен недоумевала, какая же вера могла подсказать выбор изречений, настолько лишенных надежды. Фразы типа: «Все произошло из праха и все возвратится в прах...» – были наиболее оптимистичными образчиками прощальных напутствий. И ни одного упоминания о воскресении!

В мир живых Эллен вернулась с заметным облегчением. Но все же к лавке миссис Грапоу подходила с некоторым трепетом, хотя и не без любопытства. Город не казался враждебным: какая-то женщина в домашнем ситцевом платье приветливо кивнула ей, и розовощекий малыш улыбнулся из-за ограды. Но перспектива пройти сквозь строй бездельников, просиживающих стулья на веранде магазина, страшила ее. Поднявшись по ступенькам, Эллен обнаружила, что худшие ее опасения оправдались: все мужчины, как по команде, повернули головы в ее сторону, а чтобы достичь двери, ей предстояло миновать по меньшей мере шестерых из них.

Все они были весьма почтенного возраста. Похоже, она попала на заседание местного клуба Заслуженных Пенсионеров, для которых веранда являлась своеобразной заменой площадки для гольфа. Худые лица, продубленные ветром и солнцем, показались ей до странности одинаковыми.

Нельзя сказать, чтобы ее приветствовали шумными рукоплесканиями, во прием был как минимум любезным: некоторые произнесли – «Доброе утро», а остальные кивнули. Несколько воодушевленная столь неожиданным дружелюбием, Эллен лучезарно улыбнулась.

После яркого солнца глаза ее не сразу привыкли к полумраку помещения, но, осмотревшись, Эллен испытала мгновенный приступ ностальгии: именно таким был магазинчик провинциального городка, где в детстве бабушка покупала ей леденцы.

На прилавке стояли большие стеклянные сосуды, наполненные разноцветными сладостями. Какие смешные были раньше названия у конфет: «Язык проглотишь» или «Лакричные завитушки».

В глубине сверкала лаком деревянная решетка с вывеской «Почта Соединенных Штатов»; справа на полках громоздились рулоны тканей и аккуратные стопки рубашек и рабочих комбинезонов. В уголочке скромно располагались коробки со сдержанной надписью «Женское нижнее белье».

По другую сторону от прилавка теснились разнообразные бутылки, жестяные коробки и красочные картонные упаковки с бакалейными товарами. На полу стояли разнокалиберные бочонки (по-видимому, это было единственное место во всей стране, где их еще можно встретить) – с зерном и всевозможным кормом для скота. Композицию достойно завершала небольшая морозильная камера.

А вообще в лавке миссис Грапоу торговали абсолютно всем. С низкой потолочной балки свисали вязанки веников, напоминавших модернистские цветочные композиции. У дверей имелась даже журнальная стойка.

Наконец взгляд Эллен упал на саму хозяйку магазина, высившуюся за прилавком.

Позже, мучительно подыскивая объяснения целому ряду довольно странных происшествий, Эллен ни минуты не сомневалась в причинах своей изначальной антипатии к миссис Грапоу.

Лавочница была огромна, как... Перебрав в уме многочисленные сравнения с представителями животного мира, Эллен так и не смогла остановиться ни на одном. Миссис Грапоу никто не назвал бы разжиревшей, и в выражении маленьких глаз, наблюдавших за посетительницей с откровенным любопытством, не было ничего коровьего, – просто очень крупная женщина, высокая и ширококостная. Ей бы не помешала строгая диета, но темное ситцевое платье с длинными рукавами и стянутые в строгий узел седые волосы красноречиво свидетельствовали, что диету миссис Грапоу должна была рассматривать, как вмешательство в волю Господню. «Если бы Он пожелал, чтобы я стала стройной, Он сделал бы меня стройной».

Изобразив на лице любезную улыбку, Эллен подошла к прилавку.

– Меня зовут Эллен Марч, – представилась она. – Совсем недавно я поселилась в старом...

– Ведьмином доме, – закончила за нее миссис Грапоу. Звук ее голоса стал еще одним потрясением для Эллен: вместо ожидаемого гулкого баса лавочница разговаривала визгливым фальцетом. – Я слышала, что Эд продал его женщине из города.

– Ведьмином! Вы все еще зовете его так?

– В некоторых местах люди не так-то просто забывают прошлое, – веско произнесла миссис Грапоу. – Чего выглядываете, миссис Марч?

Эллен не сразу поняла, что к ней обращаются на местном просторечии.

– Ну... – ответила она после минутного замешательства. – Шоколадные чипсы, сгущенное молоко и... у вас есть кокосы?

Молча повернувшись, миссис Грапоу одним широким движением сгребла с полок упомянутые продукты и водрузила их на прилавок.

– Еще что-нибудь?

– Пожалуй, мне надо осмотреться, – растерялась изумленная такой ловкостью Эллен. – Вообще-то мне нужно купить массу вещей.

На лице миссис Грапоу было ясно написано, что именно она думает о хозяйке, которая «должна осмотреться», вместо того, чтобы являться за покупками с тщательно составленным списком, – но она промолчала. В эту минуту в магазин вошла еще одна покупательница – крашеная блондинка, приблизительно того же возраста, что и Эллен, хотя бесформенное ситцевое платье и невыразительное лицо, явно нуждающееся в умелой косметике, делали ее старше. Кивнув лавочнице, она покосилась на Эллен и принялась перебирать чулки на полке у прилавка.

Эллен шагнула к журнальной стойке: кроме журналов, там были и дешевые книги в бумажных обложках, а мимо книг, какими бы они ни были, она никоща не могла пройти. Выбор оказался весьма невелик: по большей части – брошюры с кулинарными рецептами и любовные романы. Но никаких полуобнаженных красавиц или мускулистых искателей приключений на обложках. По-видимому, местные мужчины вообще не читали, а женщины отдавали предпочтение сентиментальной беллетристике.

Хлопнула дверь – в магазине появились еще две клиентки. Одна из них шумно пыхтела, и Эллен вдруг стало ясно, что именно она – причина столь бурного оживления торговли. Обернувшись, она увидела на лице миссис Грапоу улыбку – если только столь зловещее выражение заслуживало подобного названия.

– Вы как раз вовремя, леди, – приветствовала их лавочница. – Здесь миз Марч. Познакомьтесь заодно со своими соседками, миз Марч: это миз Мюллер, миз Рот и миз Дженссен.

Взгляды всех троих устремились на Эллен.

Миссис Рот оказалась той самой блондинкой, которая пришла чуть раньше. О том, что она замужем, Эллен догадалась по обручальному кольцу на пальце: произношение миссис Грапоу не позволяло установить разницу между замужней женщиной и старой девой.

Миссис Мюллер тоже носила кольцо. Маленькая и суетливая, она все время нервно заламывала руки, подобно леди Макбет. Ее бледные щеки, жидкие волосы и мешковатое платье имели один и тот же пепельный оттенок, делая ее похожей на испуганную серую мышку.

Мисс Дженссен явно до сих пор ходила в девицах. Энергичная толстуха в золотом пенсне, она была самой говорливой из всех, и вскоре Эллен, ошеломленная ее напористостью, выложила собеседницам основные факты своей биографии, включая сведения о возрасте, материальном и семейном положении и количестве потомков.

Неуклюжая хитрость, с которой задавались вопросы, скорее позабавила, чем рассердила ее. «Бедняжки, – подумала она сочувственно, – в этой глуши так мало тем для разговоров». Однако она отметила многозначительные взгляды, которыми женщины обменялись при упоминании о ее разводе.

Эллен не забыла совет Эда, но не имела возможность уклониться от ответа: Что прикажете говорить, когда с наигранным простодушием вас спрашивают: «Ваш супруг скончался?» Ответить: «Не ваше дело», – было бы слишком невежливо, хотя в какой-то момент Эллен испытывала сильное искушение поступить именно так.

Однако, как выяснилось, это была лишь легкая разведка боем. Атака началась чуть позже, когда мисс Дженссен, доверительно подавшись вперед, поправила пенсне и бабахнула из главного орудия:

– Мы так беспокоимся о вас, миссис Марч. Совсем одна, вдали от людей – ив этом ужасном доме! Я бы глаз не сомкнула, будь я на вашем месте. У вас, наверное, крепкие нервы?

– Наверное. Сплю я как убитая.

– О... – только и смогла произнести мисс Дженссен.

Настала очередь миссис Рот. Придвинувшись к Эллен вплотную, она спросила таинственным полушепотом:

– А вы слышали какие-нибудь странные звуки? Привидение вам являлось?

Их было только трое, три заурядные сплетницы – и миссис Грапоу, которую, наверняка, никто не назвал бы заурядной... Эллен внезапно ощутила себя в западне. Полуоткрытый рот миссис Мюллер, сквозь который вырывалось тяжелое дыхание. Алчно расширенные глаза миссис Рот. И мисс Дженссен, напоминающая раскормленную хищную птицу, готовую вцепиться когтями в свою добычу.

Бесенок, мирно дремавший в недрах сознания Эллен, встрепенулся и радостно захихикал, потирая ладоши.

– Что ж...

Дружно затаив дыхание, женщины придвинулись еще ближе.

Эллен пришла в себя, только когда садилась в машину с сумкой, набитой продуктами. Она почувствовала себя пристыженной: зачем было обманывать этих бедняжек? Конечно, она не сказала им ничего конкретного...

«Неправда! – вмешался непоседливый бесенок. – Ты не сказала ничего конкретного, но теперь эти кумушки совершенно уверены, что в твоем доме живет призрак Мэри Баумгартнер и ты еженощно с ним общаешься. Постыдилась бы! Они ведь только пытались проявить дружелюбие. Даже миссис Грапоу...»

Нет. В отношении миссис Грапоу бесенок заходил слишком далеко – в ее поведении не было и тени приветливости. Самолюбие не позволяло ей задавать крамольные вопросы, но не мешало внимательно прислушиваться к ответам. Да и остальные дамы – у Эллен не повернулся бы язык назвать их милыми. Их нездоровое любопытство, жадный блеск глаз и бесцеремонное желание выудить побольше подробностей... Никакие они не бедняжки! Безмозглые курицы!

Угрызения совести сменились возмущением, и Эллен не заметила, как добралась до дома. Подъехав к воротам, она увидела, что на столбе сидит белая кошка, и резко затормозила, чтобы не испугать животное. Впрочем, ее усилия оказались напрасными: белый комок метнулся вниз и исчез в кустах.

– Представляю, как бы отреагировали на это «образцовые леди», – пробормотала Эллен.

Ее рассказ в магазине умалчивал о кошках и тенях. Этот шедевр вдохновенного вранья состоял из намеков на стоны и приглушенные рыдания по ночам, стулья, без посторонней помощи разгуливающие по комнате, и прочие милые вещи, вычитанные в романах о привидениях. Теперь Эллен порадовалась, что ее отвратительные слушательницы ничего не знают о кошке. С них бы сталось снабдить столь же суеверных мужей серебряными пулями и отправить на истребление ни в чем не повинных животных.

В субботу Эллен опять пришлось выбраться в Чуз-Корнерз. Одной беседы с «достойными горожанками» вполне хватило, чтобы надолго отбить у нее охоту заезжать в лавку миссис Грапоу, но назавтра она ждала гостей к обеду, а после уборки у нее уже не оставалось времени и сил тащиться за двадцать миль в супермаркет.

Затормозив у входа в магазин, Эллен была приятно удивлена: по субботам веранда из Клуба Почетных Пенсионеров превращалась в место, где собиралась молодежь. Как и многие провинциальные городки, Чуз-Корнерз был населен, в основном, стариками, и подростков насчитывалось чуть больше десятка. И, похоже, все они собрались на ступеньках. С риском для жизни балансируя на резных перилах, толпясь вокруг большого красного автомата с кока-колой, они оживляли утро своими разноцветными одежками и веселыми звонкими голосами. Эллен нашла их неотразимыми.

Поспешно совершив необходимые покупки, она вышла из лавки и остановилась купить кока-колу, на самом деле совершенно ей не нужную, и вскоре уже сидела в окружении пестрой стайки ребят, столпившихся вокруг.

Они показались ей застенчивее своих городских сверстников, речь их изобиловала почтительными «да, мэм» или «нет, мэм». Здесь тоже носили потертые джинсы, но на девушках не было прозрачных блузок или обтягивающих футболок, а шорты были значительно менее откровенными, чем те, в которых обычно щеголяла Пенни.

Опытный глаз Эллен безошибочно выделил лидеров. Высокий блондин по имени Стив с пышными бакенбардами, почти сходящимися у него под подбородком, явно был местным Казановой. Картинно опершись на перила, он притворялся, что не замечает хихиканья и взглядов девочек. Зато его глаза частенько останавливались на одной из них, которую звали Джойс, – вовсе не самой хорошенькой, но очаровательной своей живостью. А буйные завитки пышных золотисто-рыжих волос делали ее почти красавицей.

Кое-кто в этой компании выделялся как раз своей непривлекательностью. Например, Боб Мюллер, невероятно стесняющийся багровых прыщей, густо усеивающих его физиономию. Попытка замаскировать их, отрастив бороду, ни к чему не привела, так как растительность на лице Боба – жесткая и черная, но слишком редкая – не скрывала недостатков, лишь подчеркивая безвольный подбородок и выступающую верхнюю губу. Его сестра, Пруденс, относилась к типу, хорошо знакомому Эллен. Смеялась она слишком часто и слишком пронзительно, и была трогательно некрасивой. Единственное ее украшение – большие голубые глаза – близоруко щурились, а свободная юбка делала ее широкие бедра еще более полными.

Говорила, в основном, Джойс. Скрестив ноги, она сидела на полу и щебетала без остановки, пока у Эллен не начала кружиться, голова.

– Школа есть только в Смитвилле, – объяснила она в ответ на вопрос Эллен. – Да, мэм, за нами приходит автобус. Зимой это еще та поездочка! Нашему правительству не хватает времени на какие-то там проселочные дороги.

– Вам повезло, что не приходится топать пешком по заснеженным полям, – сказала Эллен.

– Как Эйб Линкольн? – ухмыльнулась Джойс и сделалась на мгновение такой похожей на Пенни, что у Эллен защемило сердце. – Нет, мэм, мы бы просто остались дома и погрязли в невежестве – так ведь, Стив?

Очевидно, это была какая-то старая шутка, понятная лишь посвященным, ибо все дружно расхохотались, а Стив, который похоже, считал, что при его внешности необязательно блистать умом, лишь усмехнулся и тряхнул своей соломенной гривой.

– А летом мы работаем, – продолжала Джойс. – В саду... что, мэм? Да, мэм, это сад Бордена. Сейчас мы как раз собираем вишни и клубнику.

Разговор приобрел чисто практический характер и кончился тем, что Эллен пообещала как-нибудь на днях приехать купить ягод. Судя по количеству помощников, вызвавшихся насобирать их для нее, ей пришлось бы вывозить урожай на грузовике.

– А что вы будете делать со всеми этими ягодами? – спросила Пру, некрасиво щурясь. («Стесняется носить очки», – подумала Эллен.) – Не думаю, чтоб вы умели варить варенье или компоты.

– Глупости, Пру, – вмешалась Джойс, прежде чем Эллен успела хотя бы открыть рот в свою защиту. – Уверена, миссис Марч умеет почти все.

– Что ж, я действительно не слишком разбираюсь в консервировании, – весело согласилась Эллен. – Может, кто-нибудь из вас научит меня?

– Моя мама с радостью поможет вам, – предложила Джойс.

– Да уж, она на самом деле мастерица, – с коварной улыбкой произнесла Пру. – Особенно ей удаются маринованные персики.

Этот комплимент вызвал еще один взрыв смеха. Джойс сердито вспыхнула.

– Подумаешь, одна банка взорвалась...

– Одна! Это напоминало салют в День Независимости. Или бомбежку.

Плавным змеиным движением Джойс поднялась на ноги. Предчувствуя, что сейчас Пру не поздоровится, Эллен собралась было вмешаться, как вдруг вся компания замерла на месте.

Немая сцена длилась несколько мгновений. Потом Джойс медленно опустилась на пол, Стив взъерошил свою пышную шевелюру, и все остальные заметно перевели дух, но движения их были робкими и неуверенными. Никто не произносил ни слова. Эллен недолго мучилась недоумением по поводу происходящего: повернув голову, она увидела, что к магазину, шаркая и сутула приближается Тим.

Если не знать, кто он такой, его можно было принять за сына бедного арендатора. Такую рубашку постеснялся бы надеть даже нищий, а джинсы выглядели просто непристойно. Выгоревшие на солнце волосы слипшимися прядями свисали ему на глаза. Уставившись в землю, засунув руки в карманы, он поднялся на веранду, и Эллен увидела, что ребята отшатнулись от него, как от прокаженного. Джойс испуганно прижалась к Стиву, схватив его за руку; Пруденс не сводила с Тима жадного взгляда; Боб мрачно сощурился.

Пока Тим находился в лавке, на веранде по-прежнему царила тишина. Через несколько минут он вышел, на ходу распечатывая плитку шоколада, и спустился по ступенькам. Он не счел нужным поздороваться с Эллен хотя бы взглядом, поэтому она тоже промолчала. Напряжение, ощущавшееся в воздухе, причиняло ей почти физическую боль. Норман говорил, что ребята сторонятся Тима, но она не ожидала такой откровенной враждебности, почти с ненавистью.

Тим как раз переходил улицу, когда это произошло. Эллен отлично знала, кто это сделал, но так и не поняла, откуда он взял камень. Увесистый булыжник, размером с мужской кулак, был брошен с завидной меткостью – он попал Тиму прямо в голову. Рухнув на колени, юноша качнулся вперед и упал ничком, уткнувшись лицом в пыльную траву.

Прежде чем он успел коснуться земли, Эллен уже бежала по ступенькам. Опустившись на колени рядом с ним, она положила руку ему на голову, и Тим шевельнулся, а затем и приподнялся. По щеке у него стекала струйка крови. Мертвенная бледность разлилась по лицу, хорошо заметная даже под загаром.

– Держись, – сказала Эллен, подставляя ему плечо. – Это был нешуточный удар, не исключено, что у тебя сотрясение. Обопрись на меня.

– Опереться... – Тим поднял на нее изумленные глаза. – Опереться на вас?

– Я мягче, чем мостовая.

Его голова безвольно поникла, и Эллен подумала, что он все-таки позволит себе припасть к ее плечу, но в следующее мгновение Тим выпрямился, и выражение его лица заставило Эллен похолодеть.

– Послушай, – начала она тем же тоном, каким разговаривала со своими подопечными в Вашингтоне. – Не стоит лезть в драку, Тим. Ты слишком слаб сейчас. Он одолеет тебя.

– Ладно, – процедил Тим сквозь зубы, соглашаясь. – Позже...

– Никаких «позже»! – Она мягко тряхнула его, чувствуя, как напряжены его мускулы – от гнева или боли, она не знала. – Оставь его в покое. Это была подлая выходка, но если ты вздумаешь мстить, то лишь заработаешь неприятности.

Тим хладнокровно рассматривал ее. Теперь его лицо вообще ничего не выражало. Для юноши его возраста такое самообладание было даже пугающим. Наконец он произнес:

– Я в порядке. Оставьте меня, прошу вас.

– Нет, ни в коем случае – я отвезу тебя домой.

– Черта лысого вы меня отвезете! – взорвался он, отталкивая ее руку с носовым платком. – Прекратите же, ради Бога! Не хватало еще, чтоб вы вытерли мне нос и поцеловали в лобик. Милая картинка: заботливая мамочка хлопочет над своим маленьким мальчиком.

Пошатываясь, он поднялся. Эллен не обиделась и по-прежнему была готова подхватить его, если он упадет. Но Тим удержался на ногах. Его походка была нетвердой, но он ни разу не оглянулся, когда уходил.

Эллен вернулась на веранду. Остановившись на ступеньках, она обвела глазами ребят. Ни один не смог встретиться с ней взглядом, но того, кого она искала, среди них не было.

– Где Боб?

– В лавке, – пробормотала Джойс.

– Я так и думала. Трус всегда остается трусом.

Эллен вошла внутрь. За прилавком, сложив руки на груди, как исполинский языческий идол, высилась миссис Грапоу. И больше там никого не было.

– Куда делся Боб? – требовательным тоном спросила Эллен.

– Ушел через заднюю дверь. – Невозмутимости миссис Грапоу можно было позавидовать. Глядя на гневное лицо Эллен, она добавила, явно не к месту: – Вы знакомы с его матерью. Она святая женщина, хотя замужем за богохульником. Ни разу не пропустила воскресной службы. Благочестие дороже злата.

– Может, она и святая, но вырастила скверного сына. Вы знаете, что он сделал?

– Этот дьявол заслуживает худшего, – отрезала миссис Грапоу. – Ему еще мало досталось.

Эллен была так рассержена, что не сразу нашла слова, способные пробить несокрушимое самодовольство лавочницы. Но потом нужная цитата пришла на память, и она произнесла ее вслух:

– "Тот, кто без греха, пусть первым бросит камень..." – И с удовольствием отметила, что стрела попала в цель.

Лицо миссис Грапоу медленно наливалось краснотой, пока не приобрело густой винный оттенок, а глаза ее, и без того крошечные, сузились до размеров булавочных головок. Эллен терпеливо ждала, предоставляя ей возможность ответить на выпад, но, очевидно, знакомство миссис Грапоу со Священным Писанием ограничивалось Ветхим Заветом.

Круто развернувшись на каблуках, Эллен решительно направилась к выходу. У самых дверей она остановилась и намеренно громко, чтобы снаружи ее было слышно не хуже, чем внутри, произнесла:

– Меня не волнует, что Тим успел натворить: никаким проступком нельзя оправдать трусливый самосуд. Если Тим совершает что-либо противозаконное – вызовите полицию, для того она и существует. И я вызову ее сама, если еще раз столкнусь с подобным насилием, кто бы его ни учинил.

Хлопнув дверью, она стремительно понеслась к ступенькам, но ее остановила Джойс:

– Пожалуйста, мэм, не думайте, что мы это одобряем. Мы не любим Тима, это правда, но не все из нас подлецы.

Эллен помолчала.

– Почему же вы его так не любите? – спросила она наконец.

– Он убил мою собаку, – ответила Джойс.

– И избил моего младшего братишку, – добавил Стив.

– Спалил амбар.

– Гонял наших цыплят, пока все они не передохли.

– Погодите, – прервала Эллен поток обвинений, сыпавшихся со всех сторон. – Он на самом деле совершил все это?

– Конечно, – уверенно сказала Джойс. – Он дьявол.

– Возможно, все это было давно, пока он не повзрослел. Но теперь...

– Мой пес пропал этой зимой. А когда я нашла его мертвым... В общем, его долго мучили, прежде чем убить.

– Но неужели вы не понимаете? – увещевающе произнесла Эллен. – Тим поступает так, потому что болен. Ему нужно помочь, а не швырять в него камнями.

– Камень – это действительно плохо, – согласилась Джойс. – Но вы не сумеете помочь ему, мэм. Он одержим дьяволом – так говорит наш проповедник. Когда Тим был маленьким, то не вел себя так скверно. Все мы были хорошими в детстве... Ну, некоторые из нас... А потом он переменился и начал вытворять ужасные вещи – по отношению к тем, кто ничего плохого ему не делал.

– Это еще один симптом, – горячо возразила Эллен. – Разве вы не понимаете...

И осеклась. Конечно, они не понимали. Не могли понимать. Даже из взрослых немногие способны сочувственно отнестись к тем, кто причинил им зло.

– Ладно, – сказала она, через силу улыбнувшись. – Посмотрим, что можно сделать. А пока – никаких камней, хорошо?

– Да, мэм! – дружным хором откликнулись ребята, и прозвучало это вполне искренне.

– А вы приедете за ягодами? – спросила Джойс.

– Если не будет дождя. Терпеть не могу выковыривать клубнику из грязи.

– Не будет, – успокоила ее Джойс, выразительно глянув на безоблачное голубое небо. – Прогноз обещает: всю неделю – никакого дождя.

– Не уверена, – задумчиво произнесла Эллен. – Надвигается гроза, и я чувствую в воздухе ее приближение.

Глава 6

К счастью, движение на шоссе было не слишком интенсивным. Эллен вела машину как в тумане – слишком поглощенная собственными мыслями, чтобы уделять внимание дороге. Она почти сожалела о своих последних словах: ребята наверняка восприняли их буквально и теперь, отправившись домой, расскажут родителям, что эта сумасшедшая леди из «ведьминого дома» выдает себя за предсказательницу погоды. Но, рассеянно посмотрев на небо, Эллен поняла, что ее «прогноз» вполне может сбыться: в воздухе дрожала легкая дымка, и день был необычайно душным.

Она кляла дурацкий инцидент, свидетельницей которого оказалась. Ребята – по крайней мере большинство из них – оказались такими милыми, а она уже успела соскучиться по общению с молодежью... Странно, что двое самых несимпатичных в этой компании были братом и сестрой...

Впрочем, вовсе не странно. Она вспомнила миссис Мюллер, вызвавшую у нее скорее жалость, чем презрение. Без сомнения, в том, что эта женщина выглядит такой пришибленной, виноват ее муж – «богохульник и грешник», по словам миссис Грапоу (хотя лавочница могла вкладывать в эти понятия весьма своеобразный смысл). Какое-то неясное воспоминание шевельнулось в мозгу Эллен. Да, верно: Роза, агент по продаже недвижимости, упоминала какого-то Мюллера, который поколачивал жену, пьянствовал и вообще был законченным мерзавцем. Скорее всего, речь шла как раз об этом человеке. Может, на этот раз – в виде исключения – миссис Грапоу оказалась права? Хотя, конечно, серая бледность и вялая беспомощность миссис Мюллер могла вывести из себя кого угодно, тем более – дебошира и пьяницу. Почему она не бросила своего никчемного мужа или не запустила ему камнем в голову?

Мысль о камне вновь вернула Эллен к недавнему происшествию. Невозможно забыть, каким тоном Тим произнес: «Опереться на вас?» Каким взглядом одарил ее при этом! Как будто не мог поверить, что кто-нибудь в этом мире способен искренне предложить ему поддержку. Глупости, конечно. Норман с радостью помог бы ему, если бы только Тим позволил.

Эллен вздохнула. Она знала, что не сможет оставить это просто так, но знала также, что задача не из легких – у нее имелся некоторый опыт подобного рода. В таких случаях результат непредсказуем, и мимолетный душевный контакт частенько сменяется новым отчуждением, которое преодолеть еще более трудно, а иногда и вовсе невозможно.

Конечно, у нее бывали успехи. Был Берни, воспоминание о котором придавало ей сил, когда неудачи следовали одна за другой. Кудрявый переросток Берни, «самый злостный хулиган во всей округе» – теперь он учился на юридическом факультете и подавал большие надежды. Был Хэнк, ныне помощник управляющего автозаправочной станции, счастливый муж и отец. Пэт, вполне довольная своей семейной жизнью и почти забывшая о той злосчастной ошибке, которую совершила в пятнадцатилетнем возрасте. И Мэриан, успешно делающая карьеру фотомодели, хотя еще не так давно, пользуясь своей незаурядной внешностью, она пыталась зарабатывать деньги менее респектабельным занятием.

А в другой графе ее «гроссбуха» были другие имена, при упоминании которых сердце саднило болью. Где окажется Тим? Он уже попал в число ее подопечных – не стоило кривить душой, уверяя себя в обратном.

Резко затормозив у крыльца, Эллен вышла из машины. Решено: она позвонит Норману и пригласит на завтрашний обед. Пожалуй, несколько неожиданно для него, но она все равно задолжала ему приглашение, и чем скорее оно последует – тем лучше, иначе Норман может подумать, что она обиделась на вызывающее поведение Тима.

«Он еще не знает, что ему предстоит», – подумала Эллен с кислой усмешкой. Так обычно говорил Джек, когда она, «приняв под крыло» какого-нибудь очередного юнца, изводила бедных родителей до тех пор, пока они не начинали полностью слушаться ее советов. Джек еще утверждал...

Решительно запретив себе думать о Джеке, она взялась за составление завтрашнего меню.

Норман воспринял ее приглашение с искренней радостью, и Эллен даже устыдилась, что не сделала этого раньше. Ей не хотелось вступать в долгие разговоры о Тиме именно сейчас, по телефону, но об утреннем инциденте следовало упомянуть.

– Нет, он не рассказывал мне об этом, – устало произнес Норман. – Он вообще ничего мне не рассказывает. Но все равно: спасибо тебе, Эллен. Очень мило с твоей стороны было броситься на выручку.

– Мне ничего больше не оставалось. Я действительно испугалась, Норман. Его могли убить.

– По этому поводу в городе устроили бы праздник, – мрачно сказал Норман.

– Им не пришлось бы долго веселиться. Лишь до тех пор, пока я не выложила бы полиции, что произошло.

– Полиции? – саркастически переспросил Норман. – Здесь не принято впутывать полицию в скромные домашние недоразумения. Ты не представляешь, какая тут глушь, какие дикие представления о законности... Но не мне жаловаться на это. Если бы наши сограждане не были бы столь сговорчивы и не соглашались улаживать дела полюбовно, Тим давно сидел бы за решеткой с приговором в несколько страниц.

– Наверное, ты прав – до известной степени. Но когда речь заходит об опасности для жизни... Я понимаю, ты щадил меня, умалчивая о многом, но после сегодняшнего...

– Что ж, прими мою признательность за помощь. Поскольку от Тима ты вряд ли дождешься благодарности.

– Ошибаешься.

– О, неужели? – В голосе Нормана звучало такое неподдельное изумление, что Эллен даже рассмеялась:

– Дорогой ты мой, я достаточно толстокожа, и меня нельзя оттолкнуть скверными манерами. Ни один мальчишка не способен благосклонно отнестись к женскому сюсюканью. Мои племянники не простили бы мне, начни я обхаживать их на людях. В этом возрасте они все помешаны на своей мужественности.

– Ты очень хорошая женщина, Эллен.

– Я просто любопытная особа, вечно сующая нос не в свое дело, – весело ответила Эллен. – У меня есть несколько здравых мыслей по поводу Тима, но давай не будем обсуждать это прямо сейчас. Увидимся завтра, ладно?

– Отлично. Только... Мне неприятно напоминать об этом, но кошка...

– Чудесно проведет день на свежем воздухе.

– Наверное, не стоит ее выпускать. Я не прощу себе, если из-за моей дурацкой фобии с ней что-нибудь случится.

– В таком случае Иштар придется немножко потомиться в заключении: я запру ее в дровяном сарае. Но теперь уже ты слишком суетишься, Норман. Перестань, и не волнуйся по этому поводу.

Остаток дня Эллен провела за стряпней. Ей редко удавалось выбрать время для сложных блюд: вечно голодным мальчишкам требовалось чего-нибудь попроще и посытнее. И теперь она отводила душу, выжимая лимоны, растапливая шоколад и пропуская лук через мясорубку. Она даже купила специальные маленькие весы, чтобы приобщиться к европейской кухне, не ломая голову над пересчитыванием непривычных мер веса в американские.

К вечеру она испекла роскошный торт (невероятной калорийности!) и теперь резала овощи для главного блюда. Это отняло у нее массу времени: почистить и нашинковать помидоры и морковь, а потом еще вынуть косточки из маслин, нашпиговать салом говяжью вырезку, вымоченную в вине, и добавить грудинки... Уложив наконец все это в глиняный горшок, Эллен запечатала его тестом и поздравила себя с победой. Шесть часов в духовке на медленном огне – и она утрет Марте нос.

За хлопотами незаметно подступил вечер. Выглянув в окно, Эллен обнаружила, что небо затянуто тучами: похоже, она оказалась неплохим предсказателем. Теперь вечернюю прогулку придется отменить.

Эллен занялась уборкой, и вскоре в доме все блестело, а на кухню, и без того радующую глаз новенькими шкафами из свежей сосны и сверкающую хромированными поверхностями, любо-дорого было смотреть. Перед сном Эллен довольно долго читала – и никакие тени ее не беспокоили.

Утро было пасмурным, хотя дождь все не шел. Покрывая глазурью торт и делая салаты, Эллен без конца тревожно поглядывала на небо. Но плохая погода не отпугнула ее гостей: они прибыли вовремя, отпуская едкие замечания по поводу ухабистой дороги и со смехом описывая, как трудно было разыскать Эллен в такой глуши.

И только когда подъехала машина Нормана, Эллен спохватилась, что совершенно забыла про Иштар. Поспешно сдернув кошку с колен одного из гостей, одетого в темный костюм (Иштар предпочитала именно те ткани, на которых ворсинки ее светлой шерсти выделялись особенно эффектно), она успела только в двух словах объяснить ситуацию и бросила вопящее животное в сарай.

Вечеринка прошла удачно. Норман произвел сенсацию. Похоже, он понравился даже мужчинам, а женщины без конца бросали на Эллен многозначительные взгляды. Выйдя на кухню, чтобы помочь принести очередное блюдо, Дот Гоулд не выдержала и задала довольно прямой вопрос.

– Он славный малый и отличный сосед, – коротко ответила Эллен. – И ничего больше, Дот. Я абсолютно довольна собственной жизнью. Перестань меня сватать, конце концов.

– Перестану. Похоже, ты сама неплохо справляешься. Он гораздо приятнее тех, с кем я пыталась тебя свести. И богат!..

Эллен сменила тему.

За второй чашкой кофе Питер – муж Дот – вдруг встревожился. Погода явно ухудшалась: над холмами, как огромные кули, нависли набухшие дождем тучи.

– Будто громадные серые коровы, с выменем, полным молока, – сказала поэтично настроенная Дот. – До чего же красиво!

– Черт бы побрал эту красоту! – буркнул равнодушный к изяществу стиля Питер. – А мне придется буксовать в грязи. Прости, Эллен, терпеть не могу портить другим веселье, но мы, пожалуй, поедем: может, удастся избежать грозы. На востоке, кажется, небо посветлее.

– Мне следовало предупредить вас, – с улыбкой произнес Норман. – Наша местная предсказательница обещала бурю, – и он указал на Эллен, которая, совершенно забыв о своей вчерашней опрометчивости, уставилась на него широко раскрытыми изумленными глазами.

Дот расхохоталась.

– Эллен опять принялась за свои старые штучки? Она всегда предсказывает дождь, Нормам. В нашем климате это лучший способ создать себе репутацию ясновидящей.

– Но я не... – начала было Эллен, но не стала продолжать. Вряд ли стоило объяснять, что на самом деле она имела в виду, когда говорила о буре. – Что за город! – вырвалось у нее. – Тебе уже рассказали об этом, Норман?

– В этой глуши не так уж много предметов для разговора, – сказал Питер со снисходительностью столичного жителя.

– Знал бы ты... – пробормотала Эллен. Поднялись и остальные. Эллен огорчилась отъезду гостей, но вынуждена была признать, что на их месте тоже бы, пожалуй, сбежала. Не успели машины тронуться с места, как на землю упали первые капли дождя.

– Закрой-ка окна, Эллен, – сказал Норман. – А я пока пробегусь по двору: не забыла ли ты чего-нибудь снаружи. Спасибо за дивный обед. Я как раз подумываю отделаться от Марты, так что скоро смогу предложить тебе работу.

– Но разве ты не останешься для...

– Мне лучше отвести машину в гараж. Уилл никогда не простит мне, если с ней что-нибудь случится на скользкой дороге. Не провожай, дорогая: я быстренько гляну и уеду.

Эллен торопливо вошла в дом. Ветер крепчал, и занавески отчаянно трепыхались. Бегая из комнаты в комнату, захлопывая рамы и задергивая шторы, Эллен не переставала с благодарностью думать о заботливости Нормана и о его последнем: «дорогая». Хотя, конечно, это ничего не значило. Подобными выражениями люди пользуются с той же легкостью, с какой переходят на «ты».

Она слышала, как отъехал «ролле». Справившись с окном спальни, она внезапно вспомнила о кошке. Иштар жутко боялась грозы – наверное, теперь она трясется от ужаса, вжавшись в стену сарая.

Набросив шарф, Эллен через кухню выбежала во двор. Сарай был скрыт кустом роз, усеянным крупными цветами. Дверь его не запиралась на замок – достаточно было деревянной вращающейся задвижки. Повернув ее, Эллен, несколько удивленная, что изнутри не доносится никаких звуков, позвала кошку по имени. Ответа не было. Эллен встревожилась. Осмотрев все углы и убедившись, что Иштар не прячется в глубине поленницы, она ощутила дурноту. Трудно поверить, чтобы задвижка сама могла повернуться: она была тугой, и приходилось прикладывать усилия, чтобы справиться с ней. Да и в любом случае – не кошка же заперла дверь, выйдя из сарая. Кто-то выпустил ее, сомнений в этом не было.

Не обращая внимания на косые струи, хлеставшие по лицу, Эллен обежала двор, громко выкрикивая имя Иштар. Безрезультатно. Если бы Иштар находилась поблизости, она бы обязательно откликнулась, даже сидя в сухой норе где-нибудь в лесу и не отваживаясь выйти под дождь.

Оставалось одно, о чем Эллен боялась даже подумать: Тим интересовался кошкой. И однажды он уже бродил вокруг дома, и остался бы незамеченным, если в не собаки.

В отчаянии она бросилась к телефону. Было всего шесть часов, но все вокруг потемнело от сгустившихся туч. В трубке что-то зловеще гудело и трещало, так что Эллен едва слышала голос на другом конце провода.

– Норман! – завопила она, как будто хотела докричаться до него без помощи телефона.

От волнения она говорила сбивчиво, да тут еще помехи, но наконец Норман понял, что произошло. В его голосе зазвучало беспокойство.

– Я хорошо помню, что закрывал дверь сарая. Она хлопала на ветру, и мне пришлось потуже завернуть задвижку. Боже, Эллен, прости меня: мне следовало получше посмотреть вокруг, но ты же знаешь, как я насчет кошек...

– Ты ни в чем не виноват. Я слишком спешила, когда относила ее туда. Наверно, плохо закрыла дверь, и ветер распахнул ее.

– Надеюсь, что так и было. – Норман помолчал. – Я выйду и поищу ее, Эллен.

– Нет-нет, только не в такую ужасную грозу. Иштар сама вернется – дождь поутихнет, и она вернется... Норман, где Тим?

– Не знаю.

Он все еще продолжал бормотать извинения, и Эллен, резко оборвав разговор, повесила трубку. Она металась от одной двери к другой, надеясь, что сейчас промокшая и сердитая Иштар поскребется в какую-нибудь из них снаружи. Но время шло, сумерки сгущались, а кошка так и не объявлялась. Не в силах оставаться на месте, Эллен надела дождевик и вновь обошла весь двор, светя фонариком и беспрестанно выкликая свою любимицу. Ливень чуть ли не сбивал с ног, в плотной стене воды трудно было дышать. Если Иштар сейчас под открытым небом...

Больше Эллен ничего не могла сделать. Вернувшись в дом, она заставила себя приняться за мытье посуды. Гости засобирались так поспешно, что она отказалась от их помощи, и теперь на кухне все было вверх дном. Пусть. По крайней мере, у нее появилось занятие. Но тревожная мысль продолжала пульсировать в мозгу: достаточно скверно, если Иштар заблудилась во время такой грозы, однако могло быть и хуже...

Ветер завывал и стучал в стекла, как будто пытаясь ворваться в дом. Меряя шагами гостиную, Эллен внезапно различила в реве непогоды отчетливый звук, заставивший ее похолодеть. Неужели Норман для поисков Иштар спустил собак? Не мог же он быть таким идиотом!

Прижавшись к стеклу, она попыталась разглядеть что-нибудь снаружи, но дом обступала кромешная тьма. Лай прекратился, но это вовсе не значило, что псы вернулись домой: Эллен помнила, как бесшумно они преследовали свою жертву. Через некоторое время вой снова раздался – значительно ближе, а потом Эллен услышала еще один звук. Хлопнула дверь веранды.

Эллен метнулась к выходу. Свет на веранде не был погашен: она оставила его в слабой надежде привлечь кошку – и теперь, заглянув в маленькое окошечко над дверью, она увидела, кто к ней пожаловал.

Освещенная веранда напоминала коробку сцены, и в глубине ее находился один-единственный актер. Мокрая одежда плотно облепила его, подчеркивая прекрасные линии мускулистого тела. Скорчившись и опершись спиной на затянутую сеткой дверь, он тяжело дышал, но даже в такой позе не выглядел жалким – скорее, опасным, как молодой леопард, изготовившийся к прыжку.

Эллен потянулась к ручке, но замерла в нерешительности. Один раз Тим уже не оценил ее помощи. Неосмотрительно пускать его в дом, когда она совсем одна и, вероятно, лишена даже телефонной связи. Если ему понадобилось укрыться от дождя, он прекрасно может посидеть на веранде.

Но тут опять раздался собачий лай – у самого крыльца. Не требовалось большой догадливости, чтобы понять, за кем гнались псы. Дверь содрогнулась, один раз, другой – и, затрещав, сетка не выдержала под напором сотни фунтов трепещущей от ярости плоти. В зияющей прорехе показались налитые кровью глаза и кошмарные белые клыки.

Тим отпрыгнул. К чести Эллен, она повернула к нему раньше, чем поняла, что именно юноша бережно сжимает в руках – не ждать же, пока мальчишку на ее глазах разорвут на куски. Рубашка Тима была порвана, по загорелой груди стекала кровь. На мгновение Эллен подумала, что собакам удалось-таки зацепить его, но в следующую секунду на нее глянули два пронзительных карих глаза и над окровавленным рукавом выросла сердитая кошачья мордочка. Эллен распахнула дверь – ив тот же миг массивное тело собаки распороло сетку сверху донизу.

Одним прыжком Тим ворвался в прихожую и рухнул на пол, не устояв на ногах. Задвигая засовы, Эллен чувствовала, как завибрировала дверь под тяжелым ударом. Острые когти заскребли по дереву, и вой, исполненный невыразимого разочарования, сотряс воздух.

Эллен запоздало начала бить крупная дрожь. Она обернулась: на полу, уронив голову на согнутую руку, лежал Тим, а рядом с ним, как египетская богиня, свысока взирающая на жертвоприношения в ее честь, восседала Иштар – такая мокрая, как будто ее выловили из ванны. С отвращением встряхнувшись, кошка принялась старательно вылизывать себе шерстку.

Пес все еще скребся под дверью, но Эллен знала, что внутрь он не ворвется: прочная дубовая панель выдержит. Потрясение было все же слишком велико, и, не в силах двинуться с места, она лишь оцепенело смотрела, как Иштар вдруг вытянула длинную шею и лизнула мокрые волосы Тима. Длинная прядь потянулась за ее языком, и кошка, недовольно фыркнув, вернулась к собственному туалету.

Тим по-прежнему не шевелился, лишь спина его вздымалась, как кузнечные мехи. Бегство от разъяренной своры едва не стоило ему жизни. Правда, царапины на его груди и руках были, вероятно, оставлены острыми коготками неблагодарной Иштар: когда громадные псы гнались за ней по пятам, она не слишком расположена была разбираться, кто спаситель, а кто враг. Но собачьих клыков Тиму тоже не удалось избежать: искромсанная в клочья левая штанина джинсов обнажала рваную рану на голени.

Дыхание юноши немного успокоилось. На подкашивающихся ногах Эллен шагнула к нему и, перевернув неожиданно тяжелое тело, замерла.

– Слава Богу, что Пенни его сейчас не видит! – непроизвольно вырвалось у нее.

Когда Эллен говорила Норману комплименты по поводу внешности его племянника, она не лгала. Но только теперь, увидев его без привычной маски угрюмости, она поняла, как он красив – опасно красив, от трогательной невинности выражения его лица щемило сердце.

Она ласково откинула со лба юноши спутанные волосы.

Тим внезапно открыл глаза, и Эллен, не давая ему собраться с мыслями, заговорила с притворной строгостью:

– Похоже, это становится традицией. Ты не мог бы попытаться привлечь мое внимание менее мучительными способами?

Во взгляде Тима мелькнуло изумление.

– Не такие уж они мучительные, – пробормотал он, пытаясь приподняться.

– Погоди, Тим, – положив руку ему на грудь, она придержала его. – Тебе, конечно, это не понравится, но я должна сказать. Спасибо. Я глупая старая женщина, но я люблю свою кошку.

– Нет проблем.

Глаза Тима вновь закрылись. Он по-прежнему был бледен, и на его виске все еще темнел неровный синяк.

С ужасом глянув на свои перепачканные кровью руки, Эллен свирепо покосилась на Иштар, которая уже закончила омовение и теперь наблюдала всю эту живописную сцену с невозмутимым интересом.

– Хорошая кошка, нечего сказать, – строго произнесла Эллен. – Ах ты, неблагодарное животное. Расцарапала беднягу, живого места не оставила, а ведь он спас тебя глупую, от собачьих клыков. Уж эти твои когти! Острее, чем...

– "Неблагодарное животное"? – переспросил Тим со слабым смешком. Он опять очнулся и слушал ее с нарастающим изумлением. – Вы часто с ней разговариваете?

– Если больше не с кем поговорить. – Осознав, что ее фраза звучит как-то уж слишком жалобно, Эллен поспешно добавила: – Кошки – идеальные собеседники. Они не пререкаются.

– Готов поспорить, что эта пререкается.

Протянув длинную руку, Тим погладил Иштар. К удивлению Эллен кошка не только позволила ему это сделать, но, устроившись поудобнее, принялась вылизывать его волосы. «Это трудно, – было написано на ее мордочке, – но люди всегда взваливают на меня грязную работу».

– Да, эта пререкается. – Эллен поднялась. – Оставайся на месте. Иштар положила лапу тебе на голову, и ей, скорее всего, не понравится, если ты пошевелишься. Я смажу тебе царапины йодом и попытаюсь вызвать врача.

– Врача! – Наперекор совету Эллен, Тим попытался привстать. Иштар выпустила когти, и он с воплем упал назад.

– У тебя рана на ноге, и, ей Богу, Тим, я боюсь трогать ее. Если края неровно срастутся, ты можешь на всю жизнь остаться хромым.

– Бросьте.

– Но...

– Я же сказал: бросьте. Телефон, вероятно, не работает. Стоит подуть легкому ветерку – и провода обрываются. И в любом случае он будет здесь не позже, чем через минуту.

Эллен поняла, что слова Тима относятся вовсе не к врачу. Она не стала упоминать о Нормане: если между ней и Тимом могут возникнуть какие-нибудь отношения, то без участия Нормана – по крайней мере, в начале. Ее не удивила горечь, прозвучавшая в голосе Тима, но, к несчастью, она не уловила подлинного ее значения, а Тим не стал уточнять. Его лицо вновь сделалось угрюмо-бесстрастным, губы сжались.

Собаки, до сих пор молчавшие, громко залаяли. Раздалась резкая команда, а затем – тяжелый топот на веранде.

– Прямо по расписанию, – пробормотал Тим.

Эллен направилась к двери.

Высокая фигура Нормана в шуршащем дождевике и шляпе заполняла весь дверной проем. Позади него Эллен увидела собак. Они лежали у порванной сетки, сосредоточенно глядя на хозяина.

– Не бойся, – поспешил успокоить ее Норман. – Теперь они не двинутся с места, даже если рухнет крыша. Эллен, ты не ранена? У тебя все руки... Боже мой! Тим!

Протиснувшись мимо нее, он опустился на колени рядом с юношей.

– Сынок, они покусали тебя? Очень сильно?

Пока его руки торопливо ощупывали рану, Тим не двигался. Затем, с оскорбительной неторопливостью, поднялся и, ступив на раненую ногу, пошатнулся. Норман поддержал его за плечи, и только Эллен видела выражение глаз Тима.

– Убери руки, – процедил он сквозь зубы.

– Но твоя нога... тебе трудно стоять...

Тим произнес ряд смачных эпитетов. Слова не возмутили Эллен – она слышала их и раньше. Но что ее действительно потрясло – та ненависть, которая звучала в них.

И тут вмешалась Иштар. При виде открытой двери она стремительно удалилась, умудрившись при этом сохранить достоинство, как это умеют только кошки. Теперь, убедившись, что собаки больше не представляют угрозы, она вновь появилась на сцене и двинулась на Нормана с той же неуклонностью, как и в первый раз. И, как и прежде, Норман отступил. Он разжал руки.

Усмешка на лице Тима, оперевшегося на стул и переводившего взгляд с кошки на своего дядюшку, показалась Эллен самым отвратительным зрелищем на свете. Чертыхнувшись, она метнулась за кошкой. Иштар грациозно ускользнула от нее, а Тим разразился сатанинским хохотом, действительно в этот момент напоминая дьявола, с которым его часто сравнивали.

Когда Эллен наконец поймала вредную кошку, загнавшую Нормана в угол, Тим завершил спектакль глубоким обмороком. Она была слишком далеко, а Норман все еще пребывал во власти своей фобии, и безвольное тело юноши рухнуло на пол с такой силой, что в бутылке зазвенели бокалы.

Запихнув кошку в подвал, Эллен заспешила назад. Норман по-прежнему стоял не шелохнувшись. С минуту они молча смотрели друг на друга. Потом Эллен резко опустилась на ближайший стул, а Норман медленно вытер влажный лоб.

– Сколько ты хочешь за дом? – спросил он.

Эллен не сразу поняла, о чем он, а сообразив, нервно рассмеялась:

– Я не собираюсь его продавать.

– Я просто подумал, что после сегодняшнего вечера тебе захочется бежать от нас без оглядки, – тяжело вздохнул Норман. – Что за компания! Безумный мальчишка, дядя-неврастеник...

– Тим спас мою кошку. Он принес Иштар домой, И теперь меня никто не убедит, что за него не стоит бороться.

– Мне бы твою уверенность. Ты ведь до сих пор не знаешь, каким образом Иштар выбралась из сарая... Позволь налить тебе немного бренди, Эллен. Ты белая, как полотно.

– Тиму нужен врач, гораздо больше, чем мне – глоток бренди. Он перенес такое потрясение, да еще этот укус... Не исключено, что потребуется хирургическая помощь. Перестань хлопотать обо мне, Норман, и вызови врача.

– Телефоны не работают. Да и все равно ближайший врач – в двадцати милях отсюда. Я отвезу Тима сам – так будет быстрее.

– Но ты же не сможешь перенести его в машину: он весит не меньше тебя.

– Съезжу за Уиллом, – И Норман выбежал наружу. Эллен взяла с кушетки в гостиной шерстяной платок и закутала плечи юноши. Тим все еще был без сознания. Вглядываясь в его лицо, она снова поблагодарила Бога за то, что Пенни сейчас далеко, в Европе.

Тим выглядел как поверженный герой одного из старых фильмов с участием Эррола Флинна: разметавшиеся светлые волосы, испачканная кровью мускулистая грудь, романтически разорванная одежда – и эти прекрасные, почти античные черты... Вздохнув, Эллен взяла его лицо в ладони. Оно было таким холодным.

В такой позе ее и застал Норман, вернувшийся с подмогой.

Для Уилла Тим оказался легче пушинки: одним движением подхватив юношу, он вынес его к машине. Голова Тима безвольно болталась.

– Извини, но я не могу задержаться, чтобы как следует поблагодарить тебя, – сказал Норман. – Похоже, ему действительно худо. Надеюсь...

– Все будет в порядке. На молодых все заживает в мгновение ока.

– Тебе виднее. Ну... a bientot...[3]

Он вышел на веранду, и псы одновременно поднялись, повинуясь безмолвному приказу. Норман оглянулся.

– Завтра же пришлю заменить сетку, – коротко бросил он и исчез в бушующей тьме.

Они уехали. А Эллен еще долго стояла, прислонившись к косяку и глядя на широкую прореху, зияющую в двери. Страшно подумать, что могло случиться, бегай Тим чуть помедленнее...

Глава 7

Наутро Уилл пришел починить дверь. Гроза миновала, но оставила после себя массу разрушений. Дорога превратилась в вязкую трясину, а двор весь был усыпан сломанными ветками.

Завидев «пикап», на котором Норман обычно ездил в плохую погоду, Эллен выбежала на веранду: телефон все еще молчал, а ей о многом хотелось спросить. Но Уилл отвечал немногосложно: «Да, с Тимом все в порядке. Нет, он не в больнице. Да, дорога была трудной».

В конце концов Эллен отступилась, оставив его в покое. «Тяжелый характер, – подумала она. – Или он страшный тугодум, или смертельно боится женщин». Поразмыслив, она склонилась ко второй версии: Уилл ни разу не отважился поднять на нее глаза.

Весь день она бродила по раскисшему двору, пытаясь убрать мусор и вообще навести хоть какой-нибудь порядок. К вечеру починили телефонную линию – Эллен узнала об этом, когда раздался звонок от вчерашних вашингтонских гостей. О том, как добирались домой, они рассказали целую историю с красочными подробностями – им, в конце концов, так и не удалось избежать грозы.

Не успела Эллен повесить трубку, как телефон снова зазвонил. На сей раз это был Норман.

– Решил, что ты, наверное, беспокоишься, – объяснил он. – Да, Тим чувствует себя превосходно: дюжина швов, но ни одной серьезной травмы. Ему повезло. А ведь я сто раз ему говорил...

– Норман, я знаю, ты уже обращался к нескольким психиатрам, но нужно попытаться снова. В Вашингтоне есть один врач, его зовут Уорт... Это очень хороший врач, и я могла бы...

Норман вздохнул.

– Наверное, нужно все-таки рассказать тебе все. Прошлой ночью кто-то стрелял в Боба Мюллера.

– О нет!

– О да. Его не ранили, но он, конечно, до чертиков перепугался. Его папаша все утро рыскал по городу, угрожая прикончить Тима. Охладить отцовский пыл стоило мне пятидесяти долларов.

– Разве у Тима есть ружье?

– Ты считаешь меня идиотом? В доме вообще нет никакого оружия. Но в кустах обнаружили винтовку двадцать второго калибра – это ружье Джоша Картера. Он живет совершенно один, и дверь его дома никогда не запирается.

– Это еще не доказательство. Тим не мог этого сделать. Ну конечно, он же был здесь в...

Она оборвала себя на полуслове. Если бы алиби Тима было достаточно надежным, Норман не упомянул бы происшествии. И еще она вспомнила, каким было лицо юноши, когда, сидя на пыльной траве и вытирая кровь, сочащуюся с виска, он произнес: «Позже».

– Но моя кошка, – растерянно сказала Эллен. – Тим спас...

– Ax, Эллен, Эллен. Жаль лишать тебя оптимизма – он так прекрасен, но я должен предостеречь тебя. Тим не всегда... болен. У него бывают периоды, когда я думаю, что оказываю на него некоторое влияние. Вернее думал, пока не понял, что приступы агрессивности имеют циклический характер. В промежутках между ними Тим совершенно нормален. Но они становятся все короче. Не стоит доверять ему, даже если он спас Иштар.

Эллен вспомнила слова Джойс о поведении Тима. Да, все то же самое, описание совпадает.

– Все равно, – упрямо сказала она. – Если это болезнь – тем более надо ее лечить.

– Я начинаю думать, – произнес Норман после паузы, – что встреча с тобой – лучшее событие моей жизни за последние двадцать лет. Спасибо, Эллен. Конечно, ты права. Я поговорю с Тимом. Может, ты тоже побеседуешь с ним?

– Буду рада.

– Чудесно. Ты могла бы как-нибудь заглянуть к нам, чтобы выпить коктейль и между делом завести разговор о...

– О том, что ему нужен психиатр? Я сделаю все, что в моих силах, но об этом нелегко заговорить между делом.

– У тебя получится. Ты наша сказочная крестная, в которой мы действительно очень нуждаемся... Кстати, ты была сегодня в городе?

– Нет. Побоялась, что застряну в какой-нибудь луже.

– Уже все подсохло. Но неважно. Я просто хотел поинтересоваться, знаешь ли ты о своем новом статусе? Миссис Грапоу всем подряд рассказывает, что ты умеешь предсказывать погоду.

– О Господи! – Эллен сердито объяснила, что на самом деле значило ее высказывание насчет грозы. Норман рассмеялся:

– Приблизительно так я и думал. Но будь осторожнее в присутствии миссис Грапоу. Ты вряд ли подозреваешь об этом, но она обладает огромным влиянием в городе. У нее в руках закладные на половину ферм в округе.

– Ты смеешься! Эта мясистая дурища...

– Глуп тот, кто глупо поступает. Как выражается Эд, она «заездила» трех мужей и после каждого получала довольно значительное наследство.

– Ну, на этот дом у нее нет закладной... Надеюсь, гроза не причинила городу большого ущерба?

Какое-то время они еще поболтали о погоде, и Норман повесил трубку. Эллен немного почитала в гостиной и рано легла спать. С некоторых пор она предпочитала оставаться внизу, пока глаза не начинали слипаться, и раздевалась в темноте.

Почти до конца недели Эллен занималась садом. После дождя сорняки, казалось, росли прямо на глазах. Всего лишь однажды она выбралась за сорок миль, чтобы позавтракать с подругой в небольшом городке, славившемся своей старинной гостиницей. Потом они до вечера бродили по берегу в поисках редкостей, и домой Эллен вернулась только в сумерках: усталая и грязная, но чрезвычайно гордая своим трофеем – причудливой раковиной. Довести этот реликт до совершенства заняло у нее немало времени, и в Чуз-Корнерз она решила съездить лишь в субботу. Ей хотелось повидаться с ребятами: кроме Нормана, это были единственные приятные ей люди в округе.

Остановившись у магазина, Эллен, как и ожидала, обнаружила их на веранде – в полном составе. Боб Мюллер тоже был среди них. Эллен твердо решила не замечать его: хотя после выстрела он сделался в некотором роде жертвой, это не снимало с него вины и не изменило ее неприязненного отношения.

Ребята приветствовали Эллен с непринужденностью старых друзей, и она с улыбкой поднялась на веранду, милостиво позволив Джойс купить для нее кока-колу.

Не успела она присесть на почтительно предложенный стул, как дверь лавки распахнулась и на пороге появилась миссис Грапоу. Сложив мощные руки на внушительных размеров груди, она сдержанно кивнула Эллен и строго произнесла:

– Не видела вас в церкви в прошлое воскресенье.

«Ага, – подумала Эллен, – это отчасти объясняет ее враждебность. Она считает меня гнусной язычницей».

– Я не была уверена, что моему приходу обрадуются.

– Но почему? – удивилась Джойс.

– В конце концов, я здесь пока чужая.

– Вам нужно в страхе и трепете молиться о спасении души, – торжественно провозгласила миссис Грапоу.

Это оптимистичное заявление было встречено гробовым молчанием. Улыбка Джойс погасла, а Стив прекратил насвистывать.

– В минувшее воскресенье я принимала гостей, – вежливо объяснила Эллен. – Мне просто было некогда.

– Суета сует, – важно ответила миссис Грапоу. – Все суета.

Эллен едва удалось сдержать усмешку. Воистину, лавочницу невозможно было принимать всерьез: все цитаты она либо безбожно перевирала, либо употребляла совершенно не к месту. Бесенок вновь встрепенулся, и на этот раз Эллен даже не пыталась помешать ему.

– Вспомните о лилиях полевых, – пробормотала она, ласково вглядываясь в миссис Грапоу. – «Посмотрите, как они растут: не трудятся, не прядут...» Не то чтобы я упорно трудилась в прошедшее воскресенье, стряпая и наводя порядок... Впрочем, я могла бы прийти в церковь завтра.

Миссис Грапоу побагровела. «Может, она вовсе не так глупа, – подумала Эллен, – и понимает, что я смеюсь над ней? Или просто возмущена, что кто-то осмеливается ей возражать? Неужели никто никогда не перечил этой мегере?»

– Возможно, наша вера не придется вам по вкусу, – сказала миссис Грапоу, отказываясь от цитат из Писания в пользу более откровенного обмена мнениями. – Мы протестанты.

– Я тоже, – сердечно ответила Эллен. – Надо же, какое совпадение. А какой вид протестантизма вы исповедуете?

Миссис Грапоу гордо выпрямилась.

– Мы члены Вселенской Церкви Гнева Господня.

Эллен засмеялась.

Пожалуй, истинная пагубность этого поступка дошла до нее не сразу, но она тут же раскаялась в нем. Эта нелепая фраза не могла быть шуткой – миссис Грапоу была начисто лишена чувства юмора. А смеяться над чужой верой, какой бы чудовищной она ни казалась, – верх бестактности. Эллен прекрасно это знала.

Наклонившись, она дотронулась до щиколотки.

– Совсем забыла предупредить тебя, – обратилась она к Джойс, примостившейся на корточках у ее ног. – Я ужасно боюсь щекотки, как раз в этом месте.

Бедняжка Джойс удивленно уставилась на нее, а Эллен вновь повернулась к миссис Грапоу.

– Извините. – Теперь лицо ее было совершенно серьезно. – Гнева Господня, вы говорите? Не думаю, чтобы я была знакома с этой церковью. Она проповедует...

Но даже под страхом смерти Эллен не могла бы вообразить религиозную общину, которая терпела бы присутствие миссис Грапоу, не оскорбляя при этом Создателя.

– Она проповедует всё, что нужно. И существует здесь столько, сколько стоит город. Это единственный истинный путь к Богу. Путь, который не заведет вас в сети Дьявола.

– Я непременно приду завтра, – искренне пообещала Эллен.

Буркнув что-то невнятное, миссис Грапоу удалилась, но Эллен готова была поклясться, что она притаилась за дверью и подслушивает.

Как только она скрылась из виду, ребята заметно расслабились. Стив вновь начал насвистывать, а кто-то даже сделал несколько танцевальных движений. Мелодия отвлекла Джойс, все еще казавшуюся растерянной.

– Кто-нибудь собирается на танцы на следующей неделе? – громко спросила она, покосившись на Стива.

– Конечно, – поспешно ответил Боб Мюллер. – Ты пойдешь со мной, Джойс?

– Кто тебе сказал? – Джойс презрительно повела плечом. – Возможно, я вообще не пойду.

– Зачем тебе кавалер? – лукаво спросила одна из девочек. – Мы отправимся все вместе. Папа пообещал, что позволит мне взять машину.

– Без провожатого я никуда не пойду.

– Но я же... – начал Боб.

– Мне нужен нормальный спутник, а не выродок, – грубо отрезала Джойс и встала, направляясь к автомату с кока-колой. По пути она слегка задела плечом Стива, который, продолжая беззаботно свистеть, демонстративно смотрел в сторону.

Даже если бы Эллен не заметила многозначительных усмешек на лицах окружающих, ей все равно не составило бы труда понять, что происходит. Стив и Джойс поссорились. «Бедные дети», – мелькнуло у нее в голове. Эллен не разделяла общепринятого пренебрежительного отношения к «любви между молокососами» и на своем веку повидала немало разбитых сердец, чтобы недооценивать серьезность ситуации.

У Джойс что-то не ладилось с автоматом: она стучала по нему, бросала все новые монетки и громко отпускала критические замечания. Стив стоял всего в нескольких футах от нее, но с тем же успехом Джойс могла находиться в соседнем штате: все ее усилия не вызывали у Стива ни малейшей реакции. Он перевел глаза на Эллен.

– Неплохую бурю вы вызвали той ночью.

– Рада, что тебе понравилось, – мрачно ответила Эллен.

Джойс рассмеялась. Вслед за ней остальные тоже улыбнулись, но несколько лиц остались серьезными.

– Вы случайно не даете уроков? – спросила Джойс, возвращаясь с завоеванной в долгой борьбе банкой кока-колы. – Научите, как вы это делаете. Я бы не отказалась полить дождичком кое-кого.

– Тебе следовало начать значительно раньше, – ответила Эллен. – Я выучилась этому, еще не умея толком разговаривать.

На этот раз засмеялась одна Джойс.

– Держу пари, вы и будущее умеете предсказывать.

– Я не захватила с собой хрустальный шар.

– А по руке? Давайте, я посеребрю вам ручку. Уронив четвертак в подол Эллен, она протянула узкую мозолистую ладошку.

– Не очень-то ты щедра, – посетовала Эллен. – Маловато посеребрила.

– Ну пожалуйста.

Улыбнувшись, Эллен глянула в смеющееся лицо Джойс. Ее вздернутый нос украшало целое созвездие веснушек, зеленые глаза горели лукавством, локоны вспыхивали начищенной медью – она напоминала симпатичного игривого котенка. Но когда Эллен взяла протянутую руку, ей показалось, что солнце, до сих пор ярко светившее, забежало за тучку.

Джойс понимала, что все это лишь шутка, но остальные... Возникшее напряжение должно было насторожить Эллен. Она чрезвычайно осторожно относилась к играм в мистическое, считая, что они могут нанести вред неокрепшим умам. Но в темном дверном проеме, где, как волк в своем логове, затаилась миссис Грапоу, возникло неясное движение – и Эллен решилась.

– Вижу, вижу, – произнесла она нараспев, склонившись над ладонью. – Ты собирала ягоды. Черную смородину?.. Нет, погоди... сейчас скажу... это... да, это была... малина!

Взрыв дружного смеха снял напряжение.

– Ну же, дальше! – умоляла Джойс.

– Тебя ждет долгая жизнь и счастливое замужество, – сказала Эллен, притворяясь, что рассматривает линии на перепачканной ягодным соком руке. – Вернее, два замужества... нет, три... и дети... четыре, пять, шесть, семь...

– Хватит, – засмеялась Джойс. – Этого еще долго ждать. Вы не могли бы предсказать что-нибудь поближе?

Она по-прежнему улыбалась, но в зеленых глазах застыла немая просьба, которой Эллен не могла противиться.

– Вот, вижу, как ты наряжаешься, – продолжила она, вглядываясь в ладошку. – Какая ты хорошенькая!.. Розы в волосах... белые розы... Ты собираешься на танцы... А рядом с тобой какой-то парень. Не могу разобрать его лица, но он высокий и светловолосый. Одет в джинсы...

Она ничем не рисковала. Конечно же, Джойс обязательно отправится танцевать. И если она и не думала прикалывать розы, то теперь обязательно украсит ими волосы. Уголком глаза Эллен видела, что Стив подался вперед, как будто пытаясь разглядеть на ладони картинку, которую только что описали. Джойс залилась румянцем.

– Спасибо, – сказала она.

Самые смелые наперебой бросились к Эллен:

– Теперь мне!

– Нет, мне!

Эллен понесло. Она предсказывала поездки за границу и красавцев-брюнетов, сгорающих от любви, и письма с радостными новостями. Время от времени ее пророчества вызывали бурное веселье. Когда она пообещала Алану Бейтсу, что он станет выдающимся врачом, компания застонала от смеха. Этот юноша в массивных очках показался Эллен интеллектуалом, но, очевидно, товарищи были иного мнения о его умственных способностях.

И вдруг чья-то рука резко возникла перед самым носом, так что Эллен даже отшатнулась.

– Теперь мне, моя очередь! Скажите же мне что-нибудь. Что-нибудь хорошее.

Эллен снова вздрогнула от тревожного предчувствия. Она едва узнала голос Пруденс – таким резким и настойчивым он был. Глаза девочки лихорадочно горели. Эллен ласково сжала пухлую короткопалую ладошку.

– Лапушка, это же просто шутка, – мягко произнесла она. – Ты же понимаешь, на самом деле я вовсе не...

– Скажите! Пожалуйста!

Эллен неохотно уступила.

– Вижу тебя в белом платье, – медленно начала она. – И фате. Ты выходишь замуж.

– За кого? Как он выглядит?

Кто-то хихикнул. Это лишь усилило сочувствие Эллен: от насмешек сверстников страдания Пру должны были становиться еще невыносимее.

– Ну, он высокий... И широкоплечий... А волосы у него...

– Светлые? – умоляюще прошептала Пруденс. – Светлые?

– Светлые.

Что еще она могла ответить? Проще размахивать запретным стаканчиком мороженого под носом у пятилетнего ребенка. Пруденс глубоко вздохнула. Глаза ее затуманились.

– Мне пора, – сказала Эллен, поднимаясь. Игра утратила для нее интерес. Даже поддразнивать миссис Грапоу казалось неуместным на фоне маленькой трагедии Пру. Она была отчаянно влюблена в Стива, но не имела и малейшего шанса рядом с искрящимся обаянием Джойс. Эллен абсолютно точно могла сказать, с кем Стив пойдет на танцы.

Выехав со стоянки, она помедлила, занеся ногу над педалью газа. Отсюда ей хорошо была видна вся компания, живописно расположившаяся на веранде. В их волосах: каштановых, русых, черных, огненных локонах Джойс и соломенной гриве Стива – горели солнечные лучи. Ребята что-то увлеченно обсуждали – наверное, ее предсказания? У Эллен защемило сердце. Она почувствовала тоску по молодости – не только собственной, но по той, что совсем недавно скрашивала ее жизнь своим присутствием.

«Боже, – изумленно подумала она, – я скучаю по своим детям».

Эллен последний раз глянула в зеркало на веранду: среди пестрой стайки ребят чернела ворона. От вида миссис Грапоу у Эллен окончательно испортилось настроение. Что она вещает там, на крыльце? Если это цитата, Эллен заранее могла предсказать ее содержание.

* * *

Когда Эллен пообещала лавочнице прийти в церковь, она сделала это не ради отговорки. Любопытство ее настолько разгорелось, что удержать от посещения службы теперь могло разве что землетрясение. Она провела пол-утра, пытаясь вообразить, какие догматы может исповедовать религиозная секта с таким названием.

Но, в любом случае, решила Эллен, Вселенская Церковь Гнева Господня должна поощрять пуританские наклонности, и оделась соответственно: в строгое серое платье спортивного покроя, с длинными рукавами. Правда, уже садясь в машину, она пожалела об уступке ортодоксальному вкусу: день обещал быть жарким. На небе не было ни облачка, даже легчайшее дуновение не нарушало знойного спокойствия воздуха. Когда Эллен добралась до города, платье липло к спине, а тонкие нейлоновые чулки казались ей плотными шерстяными брюками. Наверняка в церкви нет кондиционера. Люди, поглощенные мыслями о гневе Божьем, должны верить, что страдания телесные очищают душу.

На изумрудном фоне травы маленькая белая церквушка казалась легкой и умиротворенной – даже строгость ее линий не производила на этот раз тягостного впечатления. Эллен с огорчением поняла, что опоздала. Очевидно, служба здесь начиналась раньше традиционного часа. Чувствуя, как по спине струится пот, она заспешила по тропинке, приободренная звучным пением, доносящимся изнутри.

Церковь была переполнена, и Эллен распростилась с надеждой незаметно проскользнуть на заднюю скамью. Отыскать свободное место оказалось нелегко, и ей пришлось долго красться по проходам, прежде чем удалось присесть на краешек где-то в середине зала. Пение не прекращалось, но все завертели головами, с любопытством рассматривали ее.

Слишком смущенная, чтобы взглянуть на священника, Эллен потупила глаза и принялась искать сборник церковных гимнов, но обнаружила нечто более ценное в этой обстановке: старомодный веер из пальмовых листьев. Подобных вещиц она не видела с самого детства – с тех пор, как навещала бабушку в Мидуэсте. Чрезвычайно обрадованная находкой, Эллен энергично принялась обмахиваться. В церкви оказалось даже жарче, чем она ожидала. Окна были наглухо закрыты (похоже, они не отворялись с того самого момента, как здание было возведено), и от побеленных стен так и несло жаром, как из топки. Оглядевшись, Эллен подумала, что никогда еще не видела такого угнетающе унылого помещения: ни картин, ни портьер, ни резьбы на колоннах или спинках скамеек. И очень тесно: яблоку негде упасть, а ведь прихожан собралось всего-то не больше семидесяти.

Пение закончилось, и воцарилась тишина. Потом голос с кафедры объявил:

– Псалом шестнадцатый, братья и сестры.

Эллен подняла глаза.

Первое слово, пришедшее ей на ум при виде священника, было «недоделанный». Казалось, что пастора, невысокого и тощего, на скорую руку слепили из остатков, которых явно не хватало на полноценного человека. Слишком жидкие волосы, слишком мелкие черты узенького личика – вся его сила, похоже, ушла в голос. Скрипуче-пронзительный, он что-то смутно напомнил Эллен, хотя что именно, она так и не смогла сообразить.

Дребезжащее пианино заиграло знакомую мелодию, и Эллен с готовностью собралась запеть. Ей нравились церковные гимны, их бравурные ритмы, создающие забавный контраст с проникновенным лиризмом стихов. Но после первых же строчек она поняла, что слова какие-то другие. Прислушавшись к пронзительному сопрано соседки слева, Эллен ужаснулась. Кто сочинял подобные тексты? Трудно решить, что в них было хуже: хромающий размер, убогие натянутые рифмы или сам смысл этих, с позволения сказать, «шедевров» религиозной мысли.

Одна строфа сильнее всего врезалась ей в память как наиболее типичный образчик подобного творчества:

Блудницу в пурпуре низверг

Он в пылающее пламя Ада.

Она познала тяжесть Его руки -

Тебе задуматься об этом надо.

После этого Эллен едва могла дождаться проповеди.

Она выдержала только первые десять минут. С возрастающим омерзением слушала она хриплую тираду, слетавшую с уст ужасного коротышки на кафедре. В его воплях не было ничего даже отдаленно забавного, ибо их переполняла ненависть: к иудеям, которые распяли Христа; к черным, сыновьям Хама, которых Бог обрек на вечное рабство; к безбожным коммунистам; к проклятым папистам, поклоняющимся ложному Богу; к язычникам, которые отвергли Господа; и к атеистам, от которых Господь сам отвернулся.

Эллен наконец поняла, кого ей напоминает этот бесноватый. Она была слишком молода, чтобы помнить трансляции надрывных речей берлинского оратора, но она слышала записи. Сравнение пастора с Гитлером было, пожалуй, слишком лестным для жалкого провинциального священника – он не обладал подобной властью, но, Эллен готова была поклясться, рвался к ней, чтобы стереть с лица земли всех инакомыслящих, подобно тому, как его безжалостный Бог покарал города земли Ханаанской. «И поразил их острием меча, и все души, пребывшие там...»

Эллен не желала оскорблять кого-нибудь из собравшихся, но еще меньше она желала сидеть и покорно внимать всей этой дикой дребедени. Бесшумно поднявшись, она вышла из церкви, чувствуя, как оглядываются ей вслед почтенные прихожане и как горящие глаза пастора сверлят ей затылок.

Ей не сразу удалось вернуть себе душевное равновесие. Сидя в машине, она пыталась успокоиться, но вновь и вновь возвращалась мыслями к услышанному. Дело даже не в том, что сегодня она столкнулась с умом извращенным и оголтелым. Гораздо серьезнее ее расстроило внезапное осознание тоге, что привычная система ценностей оказалась не единственно возможной. До сих пор Эллен страдала весьма распространенным заблуждением, что по законам ее круга живет большая часть человечества. Всю жизнь она существовала в мире хороших манер и вежливой терпимости к недостаткам ближних. Конечно, в нем тоже имелись пороки: прежде всего – лицемерие и циничное равнодушие к абсолютному добру и злу, ведущее к неумению провести между ними границу; но это был устойчивый мир, несмотря на свою заурядность. Небезупречный, но предсказуемый. Там же, куда она только что мельком заглянула, возможно было все что угодно.

Домой она ехала, напевая «Твоя любовь возвышает меня». Вот это был гимн! Его маршевый ритм вселял надежду в сердца отчаявшихся грешников. Но для миссис Грапоу «любовь», вероятно, была неприличным словом, таким же, как «секс».

Когда ветви сосен у дороги сомкнулись за ее автомобилем, Эллен почувствовала себя в безопасности, как будто зеленые великаны воздвигли стену между ней и городом. На залитой солнцем поляне лениво дремал ее милый старый дом. С новым приливом симпатии Эллен подумала о женщине, которая когда-то была здесь хозяйкой. Если Мэри Баумгартнер вызвала недовольство Церкви Гнева Господня, это сильный довод в пользу Мэри. «Ее следует канонизировать», – подумала Эллен с кислой усмешкой, сдирая с себя пропитанное потом платье и отправляясь под душ.

Ей не хотелось никого видеть, но все же она обрадовалась, когда на склоне дня услышала звук подъезжающего автомобиля. Как Эллен и ожидала, это был Норман. Вглядываясь в ее лицо сквозь новенькую сетку двери, он шутливо спросил:

– Путь свободен?

– Свободен?.. Ах, да! Погоди минутку.

Она обернулась как раз вовремя: в прихожую вплывала Иштар. Поразительно, как она могла почувствовать присутствие Нормана – еще минуту назад кошка мирно спала в гостиной. В этом было что-то мистическое. На этот раз Иштар не протестовала, когда ее бессовестно засунули в подвал, но взгляд, которым она одарила Эллен, выражал такое презрение, что не всякий человек способен был изобразить.

Расположившись на веранде, они с Норманом мирно потягивали шерри. С приближением сумерек бледно-лиловые тени деревьев становились все длиннее, а благоухание роз все ощутимее.

– Я так рада, что ты пришел, – сказала Эллен. – По вечерам мне иногда бывает одиноко.

– Ты скучаешь по своим близким. Надеюсь, они пишут тебе?

– О да. И довольно регулярно – даже мальчишки. Самый старший, Сэм, работает в Бостоне. Артур – в лагере бойскаутов, он у нас спортсмен. А Фил путешествует по Канаде, живет в палатке. Правда, не могу сказать, чтобы его открытки всегда меня радовали. Он любит намекать на какие-то ужасные бедствия и частенько пишет вещи типа: «Я нашел свой бумажник, и в нем даже оставались деньги». Или: «Полицейские здесь – настоящие мерзавцы». Когда я получаю открытку, все, конечно, давно позади, но я целыми часами ломаю голову, что же там в действительности произошло.

– А твоя дочка? Она скоро приедет?

– Нет, после Европы она хочет еще навестить друзей. Я жду ее только в сентябре – на недельку перед школой.

– Похоже, ты на самом деле отрезала пуповину, да?

– Возможно, это жестоко, – согласилась Эллен, – но мне ведь тяжелее: я скучаю по всем пятерым, а они – только по мне, если вообще скучают.

– Кстати, твои зять... – Норман вертел стакан перед глазами, любуясь заходящим солнцем сквозь густую прозрачную жидкость. – Кажется, я его знаю. Это ведь он пару лет назад опубликовал статью в «Вопросах дипломатии»?

– Да. Ну у тебя и память!

– Статья того стоила. Пожалуй, единственная из тех, что я читал, где вся эта суета на Ближнем Востоке преподносилась без напыщенности и умничанья.

– Джек вечно зарабатывает неприятности из-за собственной прямоты и привычки откровенно высказывать свое мнение. – Эллен улыбнулась воспоминанию. – Его письма такие забавные. Конечно, он достаточно осторожен – никогда не называет имен, но, оставшись без «благодарных слушателей», как он говорит, изливает всю желчь на бумаге. Я постоянно думаю, что должна сжечь некоторые из его посланий.

– Побереги их. Когда-нибудь они сделаются ценнейшими историческими документами.

– Джек тоже советует мне хранить их, но вовсе не потому, что считает себя значительной исторической личностью. Он уверяет, что после ухода в отставку напишет автобиографию, полную пикантных сплетен. И любит представлять, как его будут навещать красавицы под темными вуалями, готовые на все что угодно, лишь бы он не компрометировал их в своих мемуарах.

Норман рассмеялся:

– Должно быть, он веселый малый.

– Он на самом деле замечательный. У него такое своеобразное чувство юмора, и еще он самый надежный, самый честный, самый... – Заливаясь густым румянцем, Эллен остановилась. – Господи, Норман, зачем ты позволил мне трещать без умолку. Наверное, я надоела тебе.

– Вовсе нет. Мне наконец-то представилась возможность понять, как ты жила все эти годы. И если честно, я чувствую себя виноватым. Я должен был предвидеть, как тяжело тебе будет здесь одной, без всякой поддержки близких, когда ты столько лет прожила в тесном семейном кругу.

Эллен внимательно посмотрела на него.

– Ага, – сказала она. – Все понятно. Ты уже получил свежие новости, так ведь? Ты говорил мне, что следует быть осторожной, но клянусь, Норман, я просто не могла сидеть там и слушать эту... эту...

– Не продолжай: я догадываюсь, какое определение ты подыскиваешь. Боже милостивый, да я вовсе не упрекаю тебя. Я не заглядывал в эту так называемую церковь с тех пор, как вырос из коротких штанишек.

– Этот священник...

– Хэнк Уинклер. Он местный. Я знаю его с первого класса, и он уже тогда был занудой. Скверный тип, но не он создал церковь, скорее наоборот: она создала его.

– Откуда она взялась? Я слышала о некоторых странных сектах, но эта что-то новенькое.

– Ты на самом деле хочешь это знать? Тогда приготовься к лекции... Как известно, запад Виргинии заселялся, в основном, выходцами из Ирландии, Шотландии и Германии. Немецкие поселенцы, большей частью, были лютеранами, но среди них встречались и представители различных сект: меннонитов, «макателей», «субботников», «моравских братьев» и «отделенцев». В начале восемнадцатого века по Блу-Ридж действительно проходила граница обжитого мира. Постоянных священников здесь не было, а странствующие пастыри забредали сюда не чаще, чем раз в год. И в уединенных деревушках пышно расцветали самые дикие идеи, предоставляя различным шарлатанам полную свободу действий.

– Я читала о подобном, – сказала Эллен. – Помнится, был в Европе некий Шмидт, незадачливый зубной врач, провозгласивший себя Божьим посланцем...

– Верно. Но большинство жуликов – таких, например, как Карл Рудольф, называвший себя «принцем Вюртембергским» и в промежутках между проповедями соблазнявший крестьянских дочек, – быстро разоблачались и изгонялись с позором. А здесь, похоже, было иначе: мошеннику-самозванцу повезло. В документах имеется упоминание о некоем Джекобе Шнелле, но кроме имени, о нем больше ничего не известно. Конечно же, он не был настоящим священником, хотя, возможно, не был и шарлатаном – просто фанатиком, одержимым болезненными идеями. Религиозные воззрения той эпохи вообще отличались, на современный взгляд, изуверством. Слепая приверженность догмам, нетерпимость и гонения на инакомыслящих были обычным делом.

– Но как сейчас можно верить в подобный вздор? Ты бы слышал, какую чепуху молол этот... Уинклер!

– Верят лишь немногие, – рассудительно ответил Норман. – Люди отходят от церкви, особенно молодежь. Но в городе все еще остается некий немногочисленный круг лиц, придерживающихся старых взглядов, и эти-то «столпы общества» пользуются довольно значительным влиянием среди остальных. Старина Хэнк – просто дурак, он не протянул бы долго, если бы ему не служили опорой такие, как миссис Грапоу...

– Ладно, я ценю твою заботу, но не беспокойся. Я не нуждаюсь в опеке и не устрою никакого скандала, обещаю. Но если бы на моем месте был Джек, он выбежал бы из церкви намного раньше, чем я это сделала... Как Тим?

Перемену темы Норман воспринял с усмешкой.

– Буянит. Кстати, это одна из причин моего визита. Не могла бы ты навестить нас в среду? Дольше его не продержать взаперти, а мне на самом деле хочется, чтоб ты с ним поговорила.

– Хорошо. К какому часу?

Поболтав еще пару минут, они расстались.

Эллен выпустила кошку, приготовила себе легкий ужин, вымыла посуду, но смутная тревога не покидала ее. Она не обольщалась на свой счет, но чувствовала:

Норману действительно приятно ее общество. Их отношения стали такими непринужденными, что он может заглянуть в гости без официального приглашения – просто по-соседски. Но почему он так разволновался из-за ее сегодняшней смелой выходки? Что происходит в этом городе и кто такая миссис Грапоу, чтобы заставить беспокоиться такого человека, как Норман? В сознании Эллен мрачная фигура лавочницы приобретала прямо-таки космические масштабы: она высилась над городом, как зловещий черный колосс.

Как будто бросая вызов самой себе и всем на свете «миссис Грапоу», Эллен этим вечером решила почитать в постели вместо того, чтобы до изнеможения сидеть в гостиной. Она обнаружила коробку детских книжек Пенни и теперь с наслаждением перечитывала их. Что могло быть более успокаивающим, чем приключения Энни из «Зеленых крыш»! Эллен полностью погрузилась в них, когда снова появилась тень.

На этот раз, втайне ожидавшая ее, Эллен не испугалась. И не стала вертеть головой. Уставившись прямо перед собой, на безмятежно похрапывающую Иштар, она боковым зрением отчетливо увидела черный силуэт на стене.

Это была женщина. С распущенными волосами, в просторных юбках, какие носили лет двести тому назад. Поза, вовсе не угрожающая, выражала скорее усталую покорность. Руки свободно свисали вдоль тела, голова склонилась на плечо.

Комната оставалась совершенно обычной. Эллен чувствовала свежее дуновение ночного ветерка и слышала шум листвы, доносящийся из открытого окна; видела, как равномерно вздымаются шелковистые бока спящей кошки, ощущала аромат собственных духов, и благоухание цветов в саду, и едва различимые запахи старого дерева и свежего мебельного лака. Все было обычным – кроме этого неправдоподобного силуэта, видимого только уголком глаза.

Эллен терпеливо ждала. Ничего не происходило – тень не двигалась, не изменяла очертаний. Наконец глаза устали от напряжения, Эллен непроизвольно моргнула – и в эту долю секунды все закончилось. Тень пропала и больше не появилась, хотя Эллен читала еще полчаса, надеясь, что все повторится.

Наконец она выключила свет. Удивительно, темнота не таила в себе ничего пугающего. И это больше всего озадачивало во всем происходящем. От тени, какой бы странной она ни казалась, не веяло холодным ужасом или враждебностью. Эллен припомнила, как иногда в детстве, оцепенев под одеялом, она боялась повернуться спиной к открытому окну или зияющему проему двери, где ей мерещились злобные чудовища, от которых не спрятаться: они тянулись к ней цепкими щупальцами, заставляя беспомощно замирать от страха. Теперь же – ничего похожего. А поначалу она пугалась лишь от неожиданности.

«Но если все это галлюцинация, – сонно подумала Эллен, – то, похоже, я потихоньку схожу с ума».

Глава 8

И опять прошло несколько дней, прежде чем Эллен вновь выбралась в город. Она заставила себя это сделать, после того как поняла, что изобретает правдоподобные причины, чтобы съездить за покупками в Смитвилл. Не хватало еще бояться всяких миссис Грапоу!

На сей раз «заслуженные пенсионеры» не приветствовали ее дружелюбными кивками, но Эллен едва обратила на это внимание: она собиралась с духом для встречи с лавочницей, рассерженная уже тем, что все-таки нуждается в моральной поддержке.

Миссис Грапоу по обыкновению высилась за прилавком. «Интересно, – подумала Эллен, – она что: всегда вот так стоит, вперившись в пространство перед собой? Даже когда нет покупателей? Неужели она никогда не читает, не вяжет или, на худой конец, не разгадывает кроссвордов? О чем она думает? И думает ли вообще, в истинном смысле этого слова, или, как автомат, прокручивает в мозгу цитаты из Ветхого Завета, которыми ее напичкали под завязку?»

Эллен протянула список покупок, и миссис Грапоу, с привычной ловкостью, сгребла с полок необходимые товары. А затем подалась вперед и многозначительно сказала:

– Видела вас в церкви в минувшее воскресенье.

– Да? А я вас не заметила.

– Я играю на пианино.

Эллен попыталась представить ее пухлым ребенком, неуверенно трогающим пальчиком клавиши, но воображение ей отказало. Как ни напрягалась, она видела лишь уменьшенную копию нынешней миссис Грапоу, громоздящейся на винтовом табурете.

– Как мило, – неуверенно произнесла Эллен. И вынула бумажник.

Миссис Грапоу не шелохнулась. Рука с купюрами повисла в воздухе.

Эллен поняла, чего от нее добиваются. Честно говоря, она не ожидала от лавочницы такой довольно умной тактики. И, надо признать, весьма действенной: ей с трудом удалось подавить в себе порыв забормотать извинения по поводу воскресного инцидента. Но все же удалось. Эллен упорно молчала, и наконец заговорила миссис Грапоу:

– Вы рано ушли.

– Меня затошнило, – ответила Эллен, абсолютно не покривив душой.

– Невежливо уходить подобным образом.

– Еще невежливее выглядело бы, если в меня вырвало прямо в церкви.

Эллен была довольна своими ответами: пока ей удавалось говорить сущую правду, воздерживаясь, тем не менее, от оскорбительных комментариев. Но миссис Грапоу оказалось не так-то легко провести. Она нахмурилась.

– Вы слышали, что произошло с Клаусом Ротом?

– Нет, – ответила Эллен, удивленная столь резкой переменой темы.

– Его сбила машина.

– Господи, какой ужас!

Клаус не особенно ей нравился: долговязый и нескладный, он не интересовался ничем, кроме собственной обожаемой им машины, и способен был разговаривать только о том, сколько бензина она поглощает и какую скорость может развивать. Но, конечно, несчастье, случившееся с мальчиком, вызвало у Эллен искреннее сочувствие.

– Надеюсь, он не слишком пострадал? – спросила она.

– Отделался ушибами, – сообщила миссис Грапоу. – Но суть не в этом... вы предсказали ему, что это произойдет.

– Я?

Эллен понадобилось некоторое время, чтобы вспомнить о шуточном сеансе гадания, который она устроила в прошлую субботу. Сообразив наконец, о чем речь, она рассмеялась:

– Я велела ему остерегаться четырех колес. Но имела в виду, чтоб он не гонял так на этой своей развалюхе и...

На лице миссис Грапоу не было ответной веселости – даже той мерзкой ухмылки, которую она выдавала за улыбку.

– Джойс собирается на танцы со Стивом.

– Естественно. Я знала...

– Вот именно: вы знали. И предсказали им это.

– Это гадание было лишь шуткой, – твердо сказала Эллен. – Никто из нас не воспринимал его всерьез. Ни один здравомыслящий человек не...

– А как насчет Клауса?

– Просто совпадение.

– Нам здесь вряд ли понравятся еще какие-нибудь совпадения.

– Тем хуже для вас.

Терпение Эллен лопнуло. Ей хотелось лишь одного: побыстрее убраться из магазина, подальше от этой ужасной женщины. Что толку с ней объясняться – они разговаривают на разных языках.

Эллен шлепнула на прилавок двадцатидолларовую банкноту. Звякнула касса. Невыносимо, раздражающе медленно лавочница принялась возиться со сдачей.

– Этот дом вреден для таких, как вы, – произнесла она. – Бегите-ка лучше оттуда, пока не стало слишком поздно.

– Поздно? Ради всего святого, о чем вы говорите?

– О ведьме. Она все еще там. И вселится в вас, если вы не будете сопротивляться.

Онемев от гнева, не веря собственным ушам, Эллен не нашлась что ответить. Лавочница неторопливо отсчитывала мелочь:

– ...девятнадцать, двадцать. Было бы лучше, если в совпадения прекратились, миз Марч. Мы не потерпим, чтобы Сатана заправлял в нашем городе.

Как правило, Эллен не отличалась вспыльчивостью, припадки раздражительности бывали у нее кратковременными и довольно-таки мягкими. Но иногда, сталкиваясь с несправедливостью или жестокостью, она впадала в безудержную ярость – именно это сейчас с ней происходило. При виде ее побелевшего лица и засверкавших глаз миссис Грапоу невольно отшатнулась.

– Как смеете вы разговаривать со мной в подобном тоне! Одержимая? Хотела бы я быть одержимой! С какой радостью я выучилась бы парочке проклятий, чтобы обрушить их на вас и вашу гнусную церковь! Я предпочту знаться с Мэри Баумгартнер – живой или мертвой – чем обменяюсь с вами еще хотя бы словом. Вы невежественная, грубая, суеверная фанатичка!

Схватив сумку, Эллен понеслась к двери и на полпути обернулась, чтобы выкрикнуть еще парочку выразительных фраз, внезапно пришедших ей в голову. Но слова застряли у нее в горле.

Миссис Грапоу, с искаженным злобой и ужасом лицом, пятилась, пока не уперлась спиной в полки. А рука ее взметнулась в знакомом жесте – она открещивалась от Эллен.

* * *

Обычно по средам Эллен писала Джеку. Он привык к этому и ждал от нее известий. И когда однажды она пропустила неделю, прислал тревожную телеграмму.

Усевшись за стол, Эллен не думала об утренней стычке в магазине, но рука как-то сама собой принялась описывать мельчайшие подробности разговора с миссис Грапоу.

Исписав мелким почерком четыре страницы, она перечла их. И была удивлена истеричности собственного тона. Пришлось разорвать и начать все с начала.

Второе послание вышло значительно лучше: беззаботно упомянув о том, что среди местных жителей ее репутация ведьмы заметно упрочилась, Эллен приступила к остроумному рассказу о миссис Грапоу, зная, что он позабавит Джека – большого любителя эксцентричных характеров. О Тиме она уже успела написать ему раньше и теперь усмехнулась, перечитав ответ, в котором заботливый Джек предостерегал ее от легкомысленного оптимизма. Довольно лестно, что все знакомые мужчины непременно стремились ее защитить, но, ей-богу, в этом было и что-то обидное. Закончив описывать в красках спасение Иштар, Эллен довольно улыбнулась: теперь-то Джек убедится, что она не переоценивала Тима.

Кстати, именно сегодня, как она обещала Норману, нужно поговорить с мальчиком. Визит должен был выглядеть «непреднамеренным», и Эллен решила отправиться через лес, чтобы в условленный час «случайно заглянуть» в гости. Под пристальным взглядом Иштар, разлегшейся на кровати, она надела свои прогулочные брюки и бледно-голубую рубашку. Чистить ботинки не имело смысла: все равно они запачкаются. Дождя не было уже неделю, но тропинка в чаще никогда не подсыхала полностью.

Солнце клонилось к закату, но жара еще не спала. Сквозь изумрудно вспыхивающую листву сочился густой янтарный свет. Воздух звенел от птичьего гомона; прислушавшись, Эллен различила хрипло-пронзительный крик голубой сойки и раздраженное стрекотание белок.

Погруженная в сладостные мечтания, в которых Тим становился министром или, по меньшей мере, послом, Эллен осторожно перешла ручей (камни через него она уложила еще во время первой прогулки, на собственном опыте убедившись, что благополучно перепрыгнуть через него способен лишь хорошо тренированный спортсмен) и ступила на влажный ковер опавшей листвы, заглушавший звук шагов.

И вдруг... Чей-то крик достиг ее ушей. Резкий и пронзительный, он напоминал бы вой полицейской сирены, если в не надсадная мука, сквозившая в нем. У Эллен заколотилось сердце: кричало живое существо – и оно страдало.

Эллен пустилась бежать. Звук приближался, сделавшись прерывистым, как будто у неведомой жертвы постепенно иссякали силы. Эллен выскочила на небольшую полянку и замерла, потрясенная.

Это, скорее, была даже не поляна, а крохотная прогалина: вековой дуб, рухнув от старости, сокрушил мелкие деревца. В центре, на самой тропе, опустившись на колени, стоял Тим, а перед ним... от ужаса Эллен не могла разглядеть это отчетливо... какой-то окровавленный комок меха, испускавший уже едва внятные стоны. Рука с занесенным камнем пошла вниз – ив это мгновение Тим глянул в ее сторону. Он вздрогнул, но движение неумолимо завершилось. Раздался глухой удар, последний отчаянный вопль – и наступила тишина.

Лишь однажды в своей жизни Эллен была близка к обмороку: когда велосипед Фила на полном ходу столкнулся с мчащимся автомобилем. Сейчас она испытывала нечто подобное: голова закружилась, в глазах потемнело, но сквозь пелену она с неестественной отчетливостью видела Тима – напрягшиеся мускулы на его обнаженных руках, засохшие ссадины и красноватые укусы москитов на загорелой коже. Голова его была поднята, на смуглой шее пульсировала жилка, а– в голубых глазах горел алый отблеск. Он напоминал фавна или сатира – какое-то лесное божество, лишь отдаленно похожее на человека.

Борясь с дурнотой, Эллен отвернулась. А когда приступ прошел, Тима уже не было.

В этот момент Эллен хотелось только одного – без оглядки бежать домой. Но большую часть пути она уже прошла, Норман ждет ее и забеспокоится, если она не появится к назначенному часу. Он все равно позвонит – и, так или иначе, придется все рассказать. Что толку прятаться от неприятной правды – лучше сразу пойти и покаяться в своей катастрофической ошибке. Норман был прав насчет Тима, а она... Господи, как она заблуждалась.

Стараясь не смотреть на кровавое пятно у тропинки, Эллен двинулась дальше.

Дверь ей открыл сам Норман. Бросив один лишь взгляд на потерянное лицо Эллен, он крепко обхватил ее за плечи. Она чуть не разрыдалась: после всего пережитого так приятно было ощущать надежность мужских рук. Бренди, прописанное Норманом, оказало свое воздействие, и спустя какое-то время Эллен смогла рассказать о случившемся почти совершенно спокойно.

– Все понятно, – сказал Норман, выслушав ее до конца. – Прости, я представляю, каким потрясением все это было для тебя, но, если честно, у меня просто гора с плеч. Ты бы видела свое лицо – в первый момент я подумал...

Он не закончил фразу, а Эллен не стала переспрашивать. Теперь она отчасти понимала, какие страхи посещают его во время отлучек Тима.

– Где он? – спросила она.

– Бог знает. Он ведь тебя видел? Значит, не вернется, пока ты не уйдешь. Спасибо, Эллен. Это была хорошая идея – поговорить с Тимом, но увы...

– Надеюсь, ты не думаешь, что я сдалась? – Эллен одним глотком покончила с бренди и в упор встретила пристальный взгляд Нормана. – Его обязательно нужно показать врачу. А мы тем временем подумаем, что еще можно сделать – вот и все.

Лицо Нормана исказила кривая усмешка.

– Ты бесстрашная женщина, правда?

– Просто упрямая. – Бренди выполнило свою задачу слишком хорошо: Эллен ощутила не только приятную истому, но и некоторое уныние. – Похоже, в последнее время у меня все наперекосяк. С миссис Грапоу дело обстоит не лучше, чем с Тимом. А я-то всегда считала, что умение общаться с людьми – одно из главных моих достоинств!

– Слышал о твоих последних подвигах, – признался Норман. – Какой бес в тебя вселился, что ты устроила этот безумный сеанс гадания?

– Да все это было шутки ради. В Вашингтоне многие наведываются к гадалкам.

– Но не принимают этого всерьез. А в нашем захолустье в такие игры не играют.

– Кажется, я тоже начинаю понимать это. Похоже, с сегодняшнего дня мне лучше помалкивать. Но в церковь ходить я не буду!

Норман рассмеялся, но укоризненно покачал головой:

– Может, тебе вообще стоит уехать на несколько недель? Если не попадаться на глаза какое-то время, шумиха уляжется.

– Ты уже второй, кто советует мне убраться из города. Готовится убийство, или революция, или еще что-нибудь в этом роде, что вы все так хотите отделаться от меня?

Норман переменился в лице.

– Кто еще предлагал тебе это? Миссис Грапоу... Почему бы тебе не навестить дочь? Она сейчас в Нью-Йорке, если я не ошибаюсь?

– В Кливленде. Гостит у друзей Джека. Меня тоже звали приехать...

– Ну и почему бы тебе не...

– Потому что миссис Грапоу хочет, чтобы я это сделала.

– Ты упрямая, как баран, – улыбнулся Норман. – Что ж, по-моему, самое время выпить по этому поводу.

От бренди Эллен отказалась, но с удовольствием приняла предложение Нормана отвезти ее домой: ей не хотелось езде раз проходить мимо растерзанного трупика на прогалине.

Этой ночью – на середине четвертой главы «Бальных туфелек» – снова явилась тень. И оставалась целых двадцать секунд (Эллен считала в уме), пока неминуемое дрожание век не положило конец ее присутствию.

После этого Эллен не могла заснуть дольше обычного. Главным образом, мешали тревожные мысли по поводу Тима, но черный силуэт на стене тоже начинал действовать ей на нервы. «Почему ничего не происходит? – раздраженно думала она, уминая кулаками горячую подушку. – Эта тень... она даже не двигается – просто висит там, и все».

И только окончательно погружаясь в сон, Эллен поняла подлинный смысл глагола.

* * *

Жара все усиливалась. Привыкшая к кондиционерам, Эллен обнаружила, что вынуждена изменить режим дня, чтобы приспособиться к жизни в условиях «дикой природы». К полудню у нее хватало сил только на то, чтобы принять холодный душ и тихонько дремать в затененной спальне.

Она все еще подумывала посетить окулиста, но одной мысли о раскаленных улицах Вашингтона оказывалось достаточно, чтобы отбить к этому всяческую охоту. Поэтому Эллен сидела дома и вышивала, работала по утрам в саду, а по вечерам читала – до боли в глазах; Теней она больше не видела, но сны ее были тревожными. Однажды в полнолуние ее разбудило негромкое звериное ворчание, и несколько мгновений она лежала, трясясь от необъяснимого страха, прежде чем поняла, что странные звуки идут от Иштар.

Кошка замерла темным силуэтом на фоне серебристого прямоугольника окна и не пошевелилась, даже когда Эллен подошла посмотреть, что происходит. Положив руку на ее выгнутую спину, Эллен ощутила, что шерсть у нее встала дыбом, но Иштар не казалась напуганной – лишь настороженной и заинтересованной. Внизу, во дворе, спрыгнув с ограды, в лес метнулась маленькая белая фигурка.

Иштар зевнула.

– Значит, ты ее тоже видела, – ласково сказала Эллен. – Это немного ободряет. Бедняжка, надеюсь, у нее есть хозяева.

После недели, проведенной в одиночестве, Эллен немного наскучила собственная компания, но все же не настолько, чтобы искать общения в городе. Норман был в отъезде, о чем, сняв трубку, ее сухо уведомила Марта. Наверное, уехал искать врача для Тима. Интересно, куда: в Вашингтон или Шарлоттсвилль? «На его месте, – подумала Эллен, – я бы не решилась оставить Тима одного». Какой, должно быть, ужас – ежеминутно ожидать очередного гневного звонка с очередным скверным известием, постоянно быть готовым к самому страшному – и обнаруживать, что сбываются худшие опасения.

Когда раздался звонок в дверь, Эллен была в кухне. Оставив стряпню, она торопливо вышла в прихожую – на крыльце, вглядываясь сквозь сетчатую дверь, стояла Пруденс Мюллер. Пытаясь скрыть удивление, Эллен пригласила ее в дом.

– Я думала, вы все на работе.

– У меня сейчас перерыв на ленч, – пробормотала Пруденс.

– Ах да, ты же работаешь в аптеке. Надеюсь, ты не шла пешком всю дорогу из города по такой жаре?

Пруденс пролепетала что-то насчет велосипеда. Лицо ее было пунцовым от жары и спешки. Упорно избегая взгляда Эллен, она принялась теребить поясок юбки. Ей было явно не по себе, и Эллен почувствовала ответное смущение, смешанное с жалостью: девочка выглядела такой откровенно некрасивой. Глядя на нее, Эллен ощутила прямо-таки материнский зуд: будь Пруденс ее дочерью, она бы первым делом сводила ее к дерматологу, посадила на диету и заставила сменить гардероб. Пенни никогда не выглядела так скверно, даже в период подростковой нескладности и прыщей. Но тут, похоже, случай безнадежный: характер у Пруденс был столь же безвольно-мягким, как тусклые пряди ее волос.

– Могу я что-нибудь сделать для тебя? – ласково спросила Эллен.

– Дайте мне зелье.

Робко примостившаяся до этого на краешке стула, Пруденс вдруг подалась вперед, и на какую-то секунду Эллен показалось, что она сейчас бросится к ее ногам. Неверно истолковав молчание, девочка горячо продолжила:

– У меня с собой почти десять долларов – девять и семьдесят пять центов. Если этого мало...

– Погоди. Остановись.

Эллен поднялась. Если бы она этого не сделала, то заорала бы дурным голосом или хватила бы об пол стеклянную вазочку с буфета.

– Давай начистоту. Я поверить не могу... Какое зелье тебе нужно? Я ведь не врач.

– Приворотное. Какое вы дали Джойс, чтобы Стив помирился с ней. Завтра вечером танцы. У меня с собой...

– О Господи, – только и смогла выговорить Эллен. Проработав столько лет с подростками, она думала, что уже ничему не способна удивляться, но, как выяснилось, ошибалась. Сейчас она не знала, как себя вести. Молча воззвав к небесам о помощи, она опустилась у стула на колени и ласково сжала ладони девочки.

– Это Джойс сказала тебе, что я дала ей... приворотное зелье?

– Нет, разве она сознается! Она ни за что не согласится помочь мне хоть чем-нибудь и только посмеялась надо мной. Надо мной все смеются, все время. Но я знаю, – Пруденс скосила глаза, и взгляд от этого получился отталкивающе-хитрым, – я знаю про вас.

– Послушай, девочка моя, ты даже сама не сознаешь, как ошибаешься. Ты ведь ходишь в церковь, правда? Значит, должна знать...

– Самуил ходил к колдунье.

– То был Саул, – резко поправила Эллен. – И ты знаешь, чем это кончилось.

– Меня не волнует, что с ним произошло – я готова на все. – Она повысила голос. – Если вам мало десяти долларов...

– Я не давала Джойс никакого приворотного зелья, – перебила Эллен. – Всем ведь было ясно, что они со Стивом влюблены друг в друга. Я просто предположила, что они скоро помирятся, и это оказалось удачное предположение. Вот и все.

– Вы ее любите, а меня нет, – упрямо сказала Пруденс. – Поэтому и не хотите мне помочь.

– Пруденс, милая, я хочу помочь тебе, очень хочу. И скажу, чем: есть одно хорошее косметическое средство, им всегда пользуется моя дочь, чтобы кожа была чище. В следующий раз, когда поеду в Вашингтон, я привезу тебе такое.

– Танцы завтра вечером. – Пруденс отказывалась слушать. – Мне нужно приворотное зелье – больше ничего не подействует вовремя. Я должна пойти с...

Она осеклась и еще сильнее залилась краской. Эллен испытывала к ней такую жалость, что чуть было не поддалась искушению исполнить эту фантастическую просьбу. Безвредная микстура из сахара или пищевой соды... Важен ведь психологический эффект: Пруденс получит необходимую уверенность в себе и...

Но внутренний голос вовремя предостерег. Уловка не сработает, потому что этой девочке нужна не только уверенность в себе. Над ней должен без отдыха трудиться целый полк специалистов. А для сомнительной репутации Эллен такой поступок...

– Колдовство – это всего лишь выдумки, – твердо сказала она. – Я не могла бы дать тебе приворотное зелье, даже если бы хотела.

– Дома в копилке, у меня лежит еще десять долларов. За двадцать вы сделаете это?

– Ни за двадцать, ни за пятьдесят, ни за сто. Я не могу, Пруденс, – почему ты не хочешь понять? Лучше выбери как-нибудь вечерок, и я покажу тебе, как Пенни обычно причесывает волосы и...

Пруденс отшвырнула ее руки и вскочила – так внезапно, что Эллен чуть не упала.

– Ведьма! Грязная, подлая, старая ведьма! Ты еще пожалеешь, я тебе отомщу! Я скажу всем, что ты хотела навести порчу на меня! Я отомщу, отомщу, ты узнаешь...

– Вон! – приказала Эллен ледяным тоном. – Вон отсюда. И не возвращайся, пока не будешь готова извиниться.

С громкими рыданиями Пруденс выбежала наружу. Эллен услышала, как хлопнула дверь.

Второй посетитель объявился ближе к вечеру. Эллен как раз заперла нижние окна и двери и теперь сидела на кухне, рассеянно пережевывая бутерброд с сыром: она была слишком расстроена, чтобы пообедать как следует. Когда зазвонил звонок, она не заторопилась в прихожую, а лишь глянула в щелку между ставнями кухонного окна. «Если так пойдет дальше, – мрачно подумала она при этом, – я действительно сделаюсь ведьмой». Отсюда ей не был виден вход, но на дороге стоял знакомый грузовик.

Со всей присущей ему педантичной вежливостью Эд, позвонив, вновь вышел на крыльцо и ждал на ступеньках крыльца. Он решительно отклонил предложение войти в дом.

– Давайте сядем здесь, если можно, – сказал он, одобрительно оглядывая веранду: легкую металлическую мебель и яркие диванные подушки из непромокаемой ткани. – Тут очень мило.

– А вам не хочется посмотреть, как я все обустроила внутри?

– Нет, – невозмутимо ответил Эд. – Меня не интересуют интерьеры. А вам бы не следовало приглашать в дом малознакомых мужчин, миссис Марч. Здесь весьма строгие нравы.

– Я уже поняла. – Эллен не сумела удержаться от улыбки: «строгие» – было слишком мягким определением для нравов города, который способен заподозрить хоть что-либо «неприличное» между нею и Эдом. – Хотите что-нибудь выпить?

– Благодарю вас, я пью только воду и в данный момент не испытываю жажды. Но если вы сами хотите, то, пожалуйста, не стесняйтесь. Не в моих правилах осуждать чужие привычки.

– Пожалуй, мне бы это не повредило, – согласилась Эллен. – Но я не стану. Полагаю, вам уже известно, что сегодня произошло? Потому-то вы и приехали?

– Отчасти. Я был преступно нерадив и пренебрег своими обязательствами по отношению к вам, допустив, чтобы мое нежелание общаться с кем бы то ни было возобладало над чувством долга. Я эгоист.

– Напротив, вы очень добрый человек, – возразила Эллен. – Перестаньте же заниматься самобичеванием.

Эд покачал головой. В своей грубой холщовой одежде и с длинной седой бородой он выглядел как ветхозаветный пророк. Со стороны они, несомненно, показались бы весьма странной парой, и все же Эллен чувствовала себя с ним так же непринужденно, как с Норманом. И даже не обижалась на столь недвусмысленное заявление о «нежелании» с ней общаться, понимая, что это скорее комплимент: столь неожиданно обнаружившееся родство их душ угрожало его добровольному отшельничеству.

– Я не добрый, – раздраженно произнес он. – Добро и зло – понятия, слишком зависящие от эмоциональных оценок. А я рационалист, и предпочитаю вести себя таким образом, который соответствует моему предположительно высокому мнению о себе. Правильнее будет сказать, что меня привела сюда совесть – если позволительно в данном случае употребить этот весьма приблизительный, но достаточно удобный термин. Мне ужасно не нравится вся эта свистопляска вокруг вас.

Внезапный переход от витиеватой риторики в духе Эмерсона к чисто разговорной интонации позабавил Эллен. И она расхохоталась – совершенно непринужденно, зная, что Эд воспримет это правильно. Он улыбнулся, но снова укоризненно покачал головой:

– Вот в этом и состоит ваша беда, миссис Марч. Вы слишком часто и слишком необдуманно смеетесь над вещами, к которым другие относятся с убийственной серьезностью. Разве вам не известно, что чувство юмора – опасная штука?

– Ас кем вы разговаривали? – спросила Эллен, успокоившись.

– До меня давно уже доходили разные нелепые слухи. А сегодня самому довелось наблюдать нечто более серьезное – безобразную истерику дочери этого идиота Мюллера.

– Наверное, мне стоит изложить свою версию. – И Эллен рассказала ему, что произошло. – Полагаю, – добавила она, – Пруденс утверждает, что я навела на нее порчу или что-нибудь в этом роде.

– Это было главным пунктом обвинения.

– И как же вы поступили?

– Обратился ко всем присутствующим с речью. И она мгновенно подействовала.

Эллен вообразила, как Эд разглагольствует перед толпой, и его седая борода при этом развевается по ветру, делая его похожим на Джона Брауна.

– Я верю вам, – проникновенно сказала она.

– Но, повторяю: подействовала лишь на мгновение. Глас разума не в силах одолеть человеческую глупость, а семейка Мюллеров, взятых вместе или по отдельности, представляет собой квинтэссенцию слабоумия. – Эд чуть наклонился вперед, и его суровые черты смягчились выражением столь понятного в данном случае любопытства. – Что вы наговорили этим глупым детям?

– Мне сейчас уже не вспомнить подробностей. Всякий вздор: туманные обещания и смутные предположения. В этом вся суть гадания: когда происходит что-нибудь, хоть отдаленно напоминающее предсказанные события, человек воспринимает это как подтверждение их истинности. Неверные пророчества он забывает, а помнит только те, что сбылись. Причем помнит неточно, охотно принимая желаемое за действительное.

Эд кивнул:

– Я немного знаком с психологической стороной вопроса. Девица Мюллер – классический пример так называемого «комплекса Золушки». Она твердо уверена, что исполнение ее самых сокровенных желаний возможно лишь только с помощью волшебной палочки. Вот ей и мерещится колдовство там, где речь идет лишь об элементарном знании психологии, но ей вынь и положь фею-крестную... Однако, должен вам заметить, что точность ваших предсказаний несколько выше, чем допускает статистика.

– Ну, не так уж она высока, – возразила Эллен. – Что касается Джойс и Стива – тут все было столь очевидно, что это даже нельзя назвать догадкой.

– И все же обозначим это номером один. Номер два – несчастный случай с Клаусом. Нет, не объясняйте мне, чем вы руководствовались. Я вполне способен постичь ход ваших рассуждений, но нам никуда не деться от факта, что все остальные толкуют это происшествие несколько иначе. Номер три – подарок Сью Энн...

– Какой подарок?

– Она получила его только вчера, поэтому, возможно, вы еще не знаете. Разве вы не обещали девочке, что вскоре ее ждет дорогой подарок от неизвестного обожателя?

– О Боже! – Запустив пальцы в волосы, Эллен напрягла память. – Кажется, я действительно говорила что-то о подарках. Скоро у Сью Энн день рождения, она сама рассказывала об этом...

– Так вот, вчера она обнаружила в почтовом ящике посылочку с жемчужной подвеской. Жемчуг, похоже, настоящий... Номер четыре...

– О нет!

– ...письмо, которое получил Чарльз Яте. Сообщение из Гарварда, что он зачислен, наконец, в ряды студентов. Чарльз разослал заявления во все университеты – и отовсюду получил отказ, так что намеревался, в конце концов, поступать в местный педагогический колледж.

– Но я не предсказывала ему ничего подобного! – воскликнула Эллен.

– Теперь вы сами демонстрируете недопонимание сложностей психологии. Тому, что Чарльза приняли в Гарвард, имеется лишь два подходящих объяснения: или все члены приемной комиссии одновременно сошли с ума, или на них повлияла некая сверхъестественная сила. А поскольку и другие ваши пророчества сбылись – неудивительно, что Чарльз помнит то, о чем не было произнесено ни слова.

– Но это же нелепость!

– Это было бы нелепостью в любом другом городе, кроме нашего. Вспомните, миссис Марч, я советовал вам не ходить в церковь. Но раз уж вы туда все-таки отправились, то должны были высидеть до конца.

– Ну, за это я не могу чувствовать себя виноватой, – отрезала Эллен.

– Виноватой, конечно, нет. Неосторожной – да... Однажды Уинклер явился воззвать к моей совести, – поделился воспоминаниями Эд. – Так сказать, с пастырской миссией – убедить меня в порочности моего образа жизни... Больше он не приходил.

– Что вы с ним сделали?

– Зашвырнул в куст сирени. Это было своеобразной жертвой с моей стороны, поскольку куст сильно пострадал – моя любимая белая сирень. Но я побоялся повредить этому ничтожеству позвоночник или переломать кости.

Эллен рассмеялась, но тут же посерьезнела, ошарашенная внезапным предположением.

– Думаете, он явится и ко мне? Но я не сумею вышвырнуть его самолично.

– Не впускайте его в дом, – посоветовал Эд и поднялся. – Пожалуй, я загостился. Миссис Марч, мы оба понимаем, что все это лишь нелепые суеверия, но держитесь подальше от этих неразумных детей – в том числе и от юного Маккея.

– Для отшельника вы слишком осведомлены, – едко сказала Эллен. – Тим болен и нуждается в помощи.

– Не в наших силах помочь другим, – рассудительно ответил Эд. – Мы можем помочь лишь самим себе.

На этой пессимистической ноте они и расстались, поэтому, спустившись чуть позже к почтовому ящику, Эллен была рада обнаружить в нем пачку писем. Удобно устроившись на веранде с коктейлем, который она сегодня явно заслужила, Эллен принялась разбирать почту.

Послание от Пенни представляло собой наспех набросанную записку: все прекрасно, путешествие изумительное, но очень хочется домой. «Не поверишь, – писала она, – я едва сдерживала зевоту, стоя перед „Моной Лизой“. Обожаю музеи, но сыта ими по горло. Я устала еще до того, как уехала из Европы, а теперь, когда до дома рукой подать, скучаю по тебе невыносимо. Пожалуй, я бы могла сократить свои так называемые каникулы».

Открытка от Фила была совершенно в буколическом Духе: на ней изображался аккуратный сельский домик с розовощекой толстухой на пороге. Текст на обратной стороне гласил: «Классно провожу время. Рад, что тебя здесь нет: тебе бы страшно не понравилось. Прошлой ночью меня укусило сорок москитов. С приветом. Фил. P.S. Ужасно по тебе скучаю».

Постскриптум был втиснут в уголок, причем вверх ногами. Почта Соединенных Штатов не должна была знать о том, что Фил позволил себе впасть в грех сентиментальности.

Лучшее Эллен приберегла напоследок. С тяжелым вздохом скупца, отважившегося на расточительность, она вскрыла пухлый конверт, обклеенный яркими иностранными марками, – от Джека.

"Кухня здесь ужасная, – писал он. – Ни тебе кексов с помадкой, ни лимонного пирога с меренгами, ни даже запеканки из лапши и тунца. Питаюсь всякой дрянью типа boeuf bourguignonne[4]и coquilles Saint-Jacques[5]. Мои ворчливые жалобы по этому поводу так надоели начальству, что оно подумывает отправить меня домой. Серьезно: на следующей неделе я должен приехать в Вашингтон на совещание и рассчитываю по меньшей мере один раз пообедать с тобой в «нашем месте»."

Эллен улыбнулась. «Нашим местом» именовалась закусочная Говарда Джонсона в Бетесде, куда они частенько наведывались с детьми, искренне считавшими это заведение мечтой гурмана.

Продолжая читать описание посольских приемов и дипломатических завтраков с тамошними сановниками, Эллен ловила себя на мысли, что в этот раз остроты Джека кажутся ей несколько натужными. Слишком хорошо она его знала, чтобы не уловить проступающую между строк подавленность. Впрочем, с присущей ему проницательностью в конце письма Джек обвинял ее в том же самом.

«Мне кажется, ты тяготишься одиночеством и что-то серьезно тебя беспокоит. Может, твой городок и милое местечко – чтобы приводить в восторг туристов – но ты уверена, что хочешь там жить?.. Что касается твоего юного правонарушителя, то чем больше я о нем думаю, тем сильнее он меня тревожит. Я знаю, ты терпеть не можешь, когда тебя опекают, но мне трудно удержаться и не высказать вслух некоторые сомнения. Этот юноша может быть опасен – тем более, если ты ему нравишься. Привязанности такого рода грозят неприятностями, и ты сама об этом прекрасно знаешь. Сделай одолжение – исключительно ради меня: поговори с Джимом Бишопом, или доктором Фрэнком, или еще с кем-нибудь из своих приятелей-психиатров, прежде чем предпринимать какие-нибудь дальнейшие шаги в отношении этого парня. Не стыжусь сознаться в том, что все идет нормально».

Эллен подняла глаза. Надвигались сумерки – самое печальное и томительно-прекрасное время суток. На фоне прозрачного неба чернели силуэты сосен. Из чащи доносился тоскливый зов лесной птицы. А на столбе ограды сидела маленькая белая кошка.

Схватив письма и пустой стакан, Эллен бросилась в дом. Включила повсюду свет и принялась готовить ужин. Письмо Джека попало в цель с точностью, о которой он даже не подозревал. Эллен скучала по нему так отчаянно, что лишь боязнь признаться себе в этом не позволяла ей раскисать. Но сейчас, оглядывая свою чистенькую кухню, она тоскливо подумала, насколько больше наслаждалась бы жизнью, если б рядом с ней находился Джек. Он от души повеселился бы над нелепой ситуацией, сложившейся в городе, а потом распутал бы весь клубок со свойственной ему деликатной решительностью. И к теням он отнесся бы с иронией...

Пожалуй, ей следует прямо сейчас сесть и ответить ему, пока он не забеспокоился еще больше. Его замечания по поводу Тима оказались достаточно проницательными, и, несомненно, Джек испытает облегчение, узнав, что она пришла к тем же самым выводам и теперь будет следовать его советам. Надо написать и Пенни, иначе в один прекрасный день она увидит дочь прямо у собственного порога. Эллен не хотела этого: пусть Пенни приедет попозже, когда вся эта суматоха уляжется.

Оба письма были готовы тем же вечером, и наутро, несмотря на дождь, Эллен отправилась на почту. Она вела машину даже медленнее, чем того требовала мокрая дорога, но только затормозив у лавки миссис Грапоу, окончательно поняла, насколько не хочет туда заходить. И лишь упрямство не позволяло ей тут же развернуться и уехать.

Стулья на веранде пустовали. Задуваемые ветром капли дождя барабанили по сиденьям. На улицах не было ни души. Эллен понимала, что во всем виновата погода, но на мгновение ей вдруг показалось, что город демонстративно отвернулся от нее, не желая встречать непрошенную гостью.

Застекленная дверь лавки была зашторена изнутри. Закрывая зонтик, Эллен отчетливо услышала, как в замке повернулся ключ. Он клацнул, как ружейный выстрел.

Не веря собственным ушам, она уставилась на дверь и увидела, как дрогнула штора. Эллен не могла разглядеть, кто за ней прячется, но готова была поклясться: это миссис Грапоу злорадно наблюдала за ее реакцией.

Щеки у Эллен запылали. Ей хотелось завопить и вдребезги разнести стекло, колотя в дверь руками и ногами.

Но здравый смысл и чувство собственного достоинства взяли вверх. Неторопливо раскрыв зонтик, она вернулась в машину и уехала, задыхаясь от гневного изумления и понятия не имея, куда направляется.

Только в полдень она внезапно обнаружила, что сворачивает на вашингтонское шоссе. Остановившись у бензоколонки, она вошла в телефонную будку и набрала номер. Ей повезло (втайне она на это надеялась, во едва ли могла рассчитывать): день Джима Бишопа был расписан по минутам, и обычно у него не оставалось времени на ленч. На то, чтобы добраться до его конторы на Коннектикут-авеню, ушел еще почти час, но оживленное движение на улицах столицы отвлекло ее, а медвежьи объятия Джима, которые он распахнул, завидев ее, окончательно подняли Эллен настроение.

Джим был большим, действительно похожим на медведя, и носил рыжеватые полицейские усы. Бороду он упорно отказывался отращивать, утверждая, что не хочет выглядеть как психиатр.

– У нас осталось только полчаса, – виновато произнёс он и гостеприимным жестом указал на кушетку, ухмыльнувшись, когда Эллен демонстративно предпочла стул. – Проклятье. Похоже, мне никогда не заполучить тебя на эту лежанку?

– Напои меня, – предложила Эллен, невинно хлопая ресницами.

– Я пробовал, помнишь? Но ты упорно продолжала сохранять вертикальное положение. Надеюсь, ты любишь сэндвичи с курицей? – добавил он, когда в кабинет вошла секретарша с объемистым бумажным пакетом. – Боюсь, мы не успеем никуда выйти. У одной из моих неврастеничных пациенток сегодня утром произошел срыв, и теперь мне придется принять ее вне очереди.

– Я и без того признательна, что ты смог выбрать для меня время, – сказала Эллен, с благодарным кивком в сторону мисс Бейтс.

– Мне показалось, что тебе понадобилась профессиональная консультация.

– Что-то вроде. Какой диагноз ты ставишь тому, кто видит тени?

– "Нормален", – немедленно ответил Джим. – Кто видит тени – ты? Я тоже, причем постоянно. Тебе следовало забеспокоиться, если бы ты перестала это делать.

Пока он с невиданной скоростью расправлялся с сэндвичами, Эллен рассказала ему про свои «оптические иллюзии», а потом как-то незаметно перешла к Тиму. Бишоп, до этого момента подсмеивавшийся над ее «симптомами», посерьезнел.

– Сходи к окулисту и не морочь мне голову своими мнимыми галлюцинациями, А вот мальчишка – тут несколько другое. Говоришь, он лечился? Не у меня.

– Почему ты так уверен? Я ведь не называла имени.

– И не назовешь, миссис Пристойность. Но если б он был моим пациентом, я бы запомнил.

– Я знаю, у тебя нет возможности принять его.

– С радостью бы... Конечно, я могу посоветовать нескольких специалистов, но, думаю, проблема не в этом, так ведь? Почему его дядя не занимается этим вместо тебя?

– Он занимался и сделал все от него зависящее, но после консультации у Абрахамсона у него опустились руки. Теперь я стараюсь уговорить его на новую попытку... И перестань ухмыляться, Джим! Я прекрасно знаю, что опять лезу не в свое дело, но не это меня заботит. Лучше скажи честно: что ты думаешь?

– Если на твоем месте сейчас сидел кто-то другой, я бы начал бормотать что-нибудь невразумительное о профессиональной этике и расплывчатости клинической картины. Но поскольку ты – это ты... да, уверен, парень нуждается в помощи. Профессиональной помощи, – добавил он, строго глянув на Эллен. – Не спорю, ты одна из моих любимых помощниц, но лучше тебе не касаться этого мальчишки своими изящными ручками. Помнишь Роджера?

– Еще бы. Его трудно забыть.

Однажды ночью Роджер появился у дверей ее дома, размахивая ножом, и обвинил Эллен в измене ему с другим мужчиной. Потом она утверждала, что бедный мальчик (шестнадцатилетний верзила двухсот с лишним фунтов веса) не причинил бы ей никакого вреда, но ей не дали возможности проверить это. Джек быстро разоружил Роджера, а тот, как-то сразу обмякнув, горько разрыдался и продолжал всхлипывать до тех пор, пока его не отвезли в ближайшую психиатрическую лечебницу.

– Не буду забивать тебе голову терминами, – продолжал Джим, через слово попыхивая огромной зловонной сигарой, которую он позволял себе выкурить после еды. – Ты не хуже меня знаешь, что склонность к насилию у него имеется. Если все-таки уговоришь дядю этого как-его-там позвонить мне, я порекомендую грамотного специалиста. Или – черт! ты меня заинтересовала – я сам приму мальчика, если речь только о диагнозе. Договорились?

На столе дважды прогудел зуммер. Эллен поднялась.

– Ты прелесть. Спасибо, Джим. Теперь можешь идти к своей невротичке.

– Она подождет, если... – И Джим опять выразительно ткнул пальцем в Сторону кушетки. Со смехом покачав головой, Эллен ушла. Весь день она провела в Чеви-Чейз и в разгар часа пик вышла от Сакса с бледно-розовым шифоновым платьем для приема гостей. Оно абсолютно не подходило к «ранне-американскому» стилю ее гостиной и стоило значительно дороже, чем Эллен могла себе позволить, но, купив его, она почувствовала себя много лучше.

Эта легкомысленная покупка, или визит к Джиму, или все это вместе взятое оказали благотворное воздействие. Сидя в машине и глядя, как изморось застилает ветровое стекло, Эллен отважилась признаться самой себе, как ей не хочется возвращаться. «И именно поэтому, – упрямо подумала она, – ты отправишься домой прямо сейчас, не дожидаясь, пока кончится час пик».

Автомобильная пробка на Висконсин-авеню не раздосадовала ее – наоборот, Эллен даже испытывала странное удовольствие, видя вокруг столько незнакомых людей, которым не было до нее никакого дела. Правда, она потратила почти час, чтобы попасть на окружную дорогу, и приблизительно столько же – чтобы выехать с нее, но тем временем небеса начали проясняться, и когда она подъезжала к дому, солнце сияло вовсю, ало полыхая в разрывах туч. После дождя воздух был восхитительно прохладным, и, сворачивая на тихую проселочную дорогу, Эллен даже запела.

Но ее хорошее настроение едва вновь не испортилось, когда она обнаружила на веранде грязные отпечатки. Они принадлежали мужчине – и довольно глупому мужчине, ибо он не потрудился замести следы. Комья грязи на траве под окном вызвали в мозгу Эллен довольно неприятную картину: незваный гость, кем бы он ни был, стоял тут довольно долго, пытаясь заглянуть внутрь и беспокойно переминался с ноги на ногу. Как хищник, роющий лапой землю.

Глава 9

Следующий день был одним из тех, что являются гордостью Виргинии, но выпадают крайне редко. Легкий ветерок, напоенный ароматами лета, нес желанную прохладу, а солнце сияло, как райские врата.

Открыв глаза, Эллен едва успела выпрыгнуть из постели – как раз вовремя, чтобы схватить Иштар, которая припав к полу, подозрительно приглядывалась к ее новому розовому платью. Ветерок шевелил свободно свисающие рукава, и на какое-то мгновение даже Эллен показалось, что материя облегает невидимые руки.

Повесив обновку в стенной шкаф и плотно прикрыв дверцы, она шикнула на Иштар, удивляясь собственному безрассудству: только сумасшедшие способны обзаводиться столь непрочными туалетами, когда в доме сиамская кошка. У Иштар ведь даже не подрезаны когти. В тот единственный раз, когда Эллен попыталась это сделать, Иштар заплакала. При виде слез, сочащихся из глаз несчастного животного, Эллен почувствовала себя совершенно деморализованной – чего, несомненно, и добивалось коварное создание. И с тех пор Иштар надменно разгуливала по дому, оставляя следы своих острых коготков везде, где ей вздумывалось.

Сразу после завтрака Эллен, засучив рукава, принялась за уборку: она несколько запустила хозяйство, пока стояла жара. Звонок в дверь застал ее за мытьем холодильника.

С первого взгляда на нежданного посетителя Эллен поняла, что именно он наследил вчера вокруг дома. Заглядывать в окна – это было вполне в духе преподобного Хэнка Уинклера. Должно быть, он испытал немалое разочарование, не обнаружив внутри свидетельств безудержной оргии.

– Доброе утро, – холодно произнесла Эллен, недвусмысленно утвердившись в дверном проеме. – Что вам угодно?

– Так сказать, пастырский визит, – пробормотал Уинклер. – Давно пора... намеревался прийти раньше...

Лишенный своей кафедры, он в значительной мере утратил самонадеянность и больше не казался надменным диктатором. Теперь главной чертой, определяющей его облик, было суетливое коварство. Маленькие хитрые глазки священника метались из стороны в сторону, как будто пытались разглядеть, что творилось у Эллен за спиной.

– Извините, что не приглашаю вас в дом, – сказала она. – Это ведь было бы не вполне приличным, не так ли?

Грязные мысли, промелькнувшие на постном личике, вызвали у Эллен новый приступ неприязни. «Какая же он все-таки подлая маленькая крыса», – подумала она. Но Уинклер промолчал, оставив при себе оскорбительные догадки, и у нее не было повода обращаться с ним невежливо. С шумным вздохом она шагнула вперед, плотно закрывая дверь позади себя.

– У меня очень много дел, и я вряд ли смогу уделить вам достаточно времени. Но несколько минут... полагаю, мне следует объясниться по поводу того, что произошло в церкви. Я внезапно почувствовала себя плохо.

Извинение выглядело не слишком любезным, но даже оно стоило Эллен некоторых усилий. Впрочем, Уинклер, похоже, нашел его вполне удовлетворительным. Без приглашения усевшись на стул, он самодовольно ухмыльнулся. Эллен постаралась выбрать место по возможности подальше от него и, тоже присев, старательно одернула юбку. Разочарованный взгляд пастора переместился с колен на ее лицо.

– Надеюсь, вы придете в церковь в это воскресенье?

– Думаю, что нет. Я уважаю чужие верования, но придерживаюсь своих собственных.

– И каковы же они?

– Я пресвитерианка. – Эллен сама удивилась, с каким раздражением она это произнесла.

– Ближайшая пресвитерианская церковь – в Смитвилле.

– Я знаю.

Уинклер набрал в легкие побольше воздуха, отчего, казалось, весь раздулся, и патетически произнес:

– Это обитель грешников, рассадник ереси, гнездо ядовитых змей.

– Мне жаль, что вы так думаете.

– Она не даст вам того, в чем вы нуждаетесь.

– А в чем я нуждаюсь?

Будь Уинклер поумней, он бы уловил изменение ее тона, но и тогда, наверное, не внял бы прозвучавшему в голосе Эллен предостережению. Он подался вперед, жадно пожирая глазами ее лицо.

– В молитве. Епитимьи. Покаянии. Умерщвлении плоти...

На последнем слове его губы чуть помедлили, как будто смакуя его звучание, и холодная неприязнь сменилась у Эллен резким отвращением. Она решительно поднялась. Самообладание еще не вполне покинуло ее, но она чувствовала, что терпения хватит ненадолго.

– Ценю ваше участие, мистер Уинклер, но вы ошибаетесь: я не испытываю нужды ни в чем из того, что вы сейчас перечислили. А теперь, с вашего позволения...

Уинклер подошел к ней вплотную. Забавная подпрыгивающая походка делала его похожим на какое-то членистоногое насекомое. Когда горячее дыхание почти коснулось ее лица, Эллен инстинктивно отпрянула.

– Ну же, милая леди, вам нечего бояться. Я знаю, какие ходят разговоры, но, поверьте, не принимаю в расчет всю эту болтовню. Миссис Грапоу – добрая прихожанка и весьма благочестивая женщина, но ей не дано понять... э-э... определенных соблазнов... Вам еще не поздно отвернуться от Дьявола и обратиться к Богу. А я помогу. Я готов прийти в любое время дня... или ночи... чтобы предаться вместе с вами умерщвлению плоти.

На ее плечо легла потная ладонь. Вздрогнув от омерзения, Эллен отскочила.

– Пожалуй, вам лучше уйти.

– Ну же, не горячитесь. – Маленькие глазки горели вожделением. – У вас и без того хватает неприятностей, милая леди. Я не порицаю вас, – добавил он, запоздало ощутив растущий гнев Эллен. – Во всем виноват этот дом – прибежище греха. Он нуждается в изгнании дьявола: окурить все внутри и посыпать солью... Вы невиновны, но вам требуется моя помощь. Я помолюсь за вас. И шепну несколько слов... э-э... кому следует. Я могу многое сделать, вы же понимаете.

Он снова протянул руку. Эллен увернулась, решительным шагом проследовала к двери веранды и распахнула ее.

– Убирайтесь, – произнесла она ледяным тоном. – Или я вызову полицию.

Судя по выражению лица Уинклера, ему не впервые доводилось сталкиваться с подобными угрозами. Он неохотно подчинился, но на ступеньках крыльца обернулся, чтобы высказаться напоследок:

– Вы еще пожалеете! Это богобоязненный город, и мы не потерпим, чтобы такие, как вы...

Терпение Эллен лопнуло.

– Вон отсюда! – закричала она. – И не вздумайте возвращаться! Если я еще раз замечу поблизости вашу лицемерную физиономию, я...

Окончательно выйдя из себя, она схватила цветочный горшок.

Уинклер побледнел, поспешно развернулся и, припустив по тропинке, в мгновение ока исчез из виду.

Трясущаяся от ярости, Эллен ринулась в дом, изо всех сил хлопнув дверью. Она все еще меряла шагами пол, изобретая все новые проклятия на голову «этого ничтожества», когда звонок раздался снова. Почти надеясь, что это вновь Уинклер, Эллен решительно промаршировала в прихожую и рывком распахнула дверь. О, сейчас она выскажет ему, сейчас!.. Но на пороге стоял не священник. Там была ее дочь.

Несколько минут царила полная неразбериха. Когда, немного опомнившись, Эллен высвободилась из восторженных объятий Пенни, вопросы настолько переполняли ее, что она даже не знала, с какого начать. И вместо этого воскликнула:

– Боже мой, голубушка, как ужасно ты выглядишь!

– Премного благодарна! – ухмыльнулась Пенни. – Тебе не нравятся мои «видавшие Европу» джинсы? Разве до тебя не доходит, что все заплаты – мои трофеи? На левом колене лоскут из Парижа, а на заду – из Флоренции...

Эллен чуть отстранила дочь, разглядывая.

– Какой загар! Ты похожа на цыганку. Когда ты в последний раз мыла голову? И откуда ты выкопала эту жуткую футболку? Она на самом деле должна быть серой? Кроссовки совсем порвались: глянь – пальцы наружу. И похудела... О, ты выглядишь замечательно!

– Так-то лучше, – довольно сказала Пенни. Она улыбалась, но глаза у нее подозрительно блестели. – Эй, отдохни-ка на минутку от материнских восторгов и поблагодари Теда за то, что он меня сюда доставил.

В полном замешательстве Эллен долго жала руку Теду, веснушчатому рыжеволосому верзиле, ответившему вежливым отказом на ее приглашение зайти. Впрочем, она привыкла к бесконечной череде более-менее безымянных юношей, подвозивших Пенни в самые разнообразные места и милостиво отпускавшихся, когда необходимость в них отпадала. Этим ребятам ничего не стоило сделать крюк в лишнюю сотню миль – для друзей они были готовы на все, но к их родителям относились несколько настороженно. Хотя в данном случае отказ Теда мог быть продиктован элементарной тактичностью. Как только он ушел, мать с дочерью снова бросились друг другу в объятия.

И лишь несколько позже, когда поулеглось восторженное возбуждение от встречи и обшарпанные чемоданы Пенни были доставлены наверх, Эллен наконец получила возможность поговорить по-настоящему. Они уселись на кухне, и Пенни принялась поглощать все, что попадалось ей на глаза. На коленях у нее тихонько мурлыкала Иштар, время от времени хватая со стола оставленные без присмотра кусочки.

– А ты случайно ничего не пекла? – с трогательной надеждой в голосе спросила Пенни. – Весь месяц в Европе я мечтала о твоих булочках.

– Если бы я знала, что ты приедешь... Кстати, может ты перестанешь отмалчиваться и объяснишь, с чего вдруг поломала все наши планы и обрушилась, как снег на голову?

– Просто ужасно, как ты меня ненавидишь, – пожаловалась Пенни.

Эллен уже сновала по кухне, выкладывая на стол необходимые продукты. Бросив в кастрюлю кусок масла, она улыбнулась дочери:

– Булочки к ленчу.

– У меня уже ленч. – Пенни протянула руку за последним куском сыра, скармливая крошки Иштар. – Господи, как же хорошо дома. Знаешь, мамуля, Европа в самом деле изумительна, но здесь лучше. Ты, Иштар и этот чудесный дом...

– И сыр, и булочки...

– Мне было так одиноко, – серьезно сказала Пенни. – Эмерсоны – отличные ребята, но... На прошлой неделе я в Риме повстречала Джека.

Пачка сливочных тянучек выпала у Эллен из рук. К счастью, она еще оставалась нераспечатанной. Подняв ее, Эллен принялась выкладывать булочки на противень и вновь заговорила, только покончив с этим занятием:

– Что же он делал в Риме?

– Приехал на какое-то совещание. Когда я его увидела, то еще больше заскучала по дому. Слушай, мамуля, разве ты не соскучилась по всем нам? Хотя, полагаю, ты наслаждаешься покоем, уединением и вообще, как Джек говорит.

– У тебя ужасная грамматика. – Эллен сунула противень в духовку и включила таймер. – Что еще сказал Джек?

– Он выдал мне по первое число. Ты же знаешь, как он любит читать нотации. Он сказал, что я эгоистка, что не должна цепляться за тебя, а наоборот – позволить тебе жить собственной жизнью, как ты мне позволила. Что тебе это даже труднее, чем мне, но ты не хнычешь. Тебе было трудно, мамуля?

Эллен обняла хрупкие плечи дочери.

– Тебя устраивает такой ответ? – Она выпрямилась. – Ладно, хватит сантиментов. Я отведу душу, распаковывая твои чемоданы.

– Что будет... – тихонько протянула Пенни.

– Ты хочешь сказать, что после Европы ничего не стирала?

– Миссис Эмерсон пыталась склонить меня к этому, но я устояла. – Пенни легко вскочила на ноги, умудрившись заботливо подхватить кошку и аккуратно опустить ее на пустой стул. – Не спеши. Я сама их распакую: ты поседеешь, если увидишь кое-какие вещи.

И они обе бросились наверх наперегонки, заливаясь хохотом.

Насчет чемоданов Пенни не преувеличивала. Демонстративно зажав нос, Эллен с деланной брезгливостью двумя пальцами перекладывала в корзину грязные вещички, пока дочь вылавливала среди скомканных тряпок всевозможные подарки для каждого члена семейства, завернутые в папиросную бумагу. Предметом особой ее гордости оказался чудовищного вида галстук с аляповатым изображением собора Святого Петра – для Джека.

– Он нарисован специальной краской, – сообщила Пенни, удовлетворенно взирая на это варварство. – И светится в темноте.

– Джек будет в восторге.

– И обязательно его наденет.

– Не сомневаюсь... Почему ты не отдала это ему в Риме?

– Я купила его перед самым отъездом. Да и все равно Джек на следующей неделе приедет домой. Разве он не писал тебе?

– Писал.

– Он обещал, что позвонит прямо с порога. Он хочет, чтобы мы выбрались в Вашингтон и пообедали с ним.

– Мы? Значит, ты уже тогда собиралась нагрянуть?

– Знаешь, я тут подумала: пойду-ка я вымою голову, о'кей?

Поскольку этот процесс обычно занимал не меньше часа, у Эллен было достаточно времени, чтобы заняться приготовлением ленча. Хотя Пенни утверждала, что сыта по горло, Эллен не обольщалась по поводу отсутствия аппетита у своей дочери и как раз вынимала булочки из Духовки, когда зазвонил телефон.

– Норман! Как я рада, что ты вернулся.

– Судя по голосу, и впрямь. Это довольно лестно.

– Ну, у меня имеется еще одна причина. Пенни только что приехала.

Норман рассмеялся:

– Я знаю.

– Откуда?

– Весь город знает. Думаешь, эти бездельники, просиживающие стулья на веранде, пропустили бы хорошенькую девушку в ярко-красном спортивном автомобиле? Кто-то из них уже видел ее раньше и теперь узнал Я рад, что она здесь, Эллен.

– Я тоже. Мне хочется вас познакомить.

– Именно на это я и рассчитывал. Как насчет завтрашнего обеда? Если б я не понимал, что разговоров у вас накопилось на неделю, то пригласил бы прямо сегодня.

Эллен приняла приглашение с удовольствием. И вспомнила о Тиме лишь после того, как повесила трубку. Во-первых, ей стоило рассказать Норману о своем визите к Джиму Бишопу – иначе он может истолковать это как бесцеремонное вмешательство с ее стороны. А во-вторых – что она скажет Пенни про Тима? Наверняка о чем-то она уже упоминала в письмах. Эллен нахмурилась, пытаясь припомнить, о чем именно, но при таком количестве корреспондентов немудрено было запутаться. Нет, в подробности она явно не вдавалась.

От этих мыслей ее отвлекла Пенни, ворвавшаяся на кухню с мокрыми волосами, рассыпая брызги и издавая восторженные вопли при виде своего любимого лакомства. Они засиделись чуть не за полночь, и Пенни, не прекращая жевать, болтала без умолку, в красках описывая свои европейские приключения, так что Эллен даже при желании не сумела бы вставить ни словечка о том, что с ней здесь происходило.

Когда на следующее утро Эллен проснулась. Пенни уже куда-то исчезла. И появилась, только когда по всему дому разнесся аромат свежесваренного кофе. Она опять была одета в те же самые джинсы и драные кроссовки, вполне им под стать была и свободная рубашка из грубого небеленого полотна. С нежностью глядя на стройную фигурку и сияющее лицо дочери, Эллен решила, что Пенни хороша в чем угодно – даже в этих джинсах.

– Эта белая кошка – она чья? – спросила Пенни, облокачиваясь на кухонную плиту.

– Когда ты ее видела?

– Только что. Она сидела на ограде, но убежала, едва я подошла к дому. Ты ее подкармливаешь, правда? Не отпирайся, я тебя знаю.

– Ну, я действительно поставила в чашке немного сухого кошачьего корма возле забора, – созналась Эллен. – Понятия не имею, чья она, но очень похожа на бездомную. Должно быть, вечно голодная.

– А мне она как раз показалась вполне упитанной и довольной жизнью.

– Что ж, пища из чашки куда-то девается. Не думаю, чтоб она пришлась по вкусу белкам или кроликам.

– Ну вот... А я-то надеялась, что видела твое привидение.

– Привидения не разгуливают при свете дня.

– С каких это пор ты стала специалистом по их привычкам? Кстати, я думала, что ты за это время успела все выяснить про Мэри Баумгартнер, а ты, похоже, так и не собралась. Пожалуй, наведаюсь я в библиотеку и покопаюсь в архивах.

– В библиотеку, как же! В Чуз-Корнерз нет библиотеки. Раз в неделю приезжает передвижка на грузовике, это же совсем маленький городок. Ладно, съешь-ка яйцо. Знаю, что не хочешь, – все равно ешь. Ты слишком худенькая.

– А где тогда ближайшая библиотека?

– Наверное, во Франт-Ройяле или Уоррентоне. Во всяком случае, не ближе, чем за двадцать миль.

– Всего минут пятьдесят на машине, – сказала Пенни, и в глазах ее зажегся огонек.

– Теперь мне все ясно. Тебе просто хочется взять машину.

– Ну, мамочка, я же не садилась за руль целый месяц. И потом, умираю как хочется узнать подробности. – В два приема прикончив яйцо, Пенни вскочила.

– Ладно, но к часу возвращайся, или я буду беспокоиться. И...

– Знаю, знаю: следи за дорогой, запирай дверцы, не подбирай никаких голосующих.

Глядя из окна, как она уезжает, Эллен испытала необъяснимое дурное предчувствие. Пенни водила машину лучше, чем она сама. Спасибо племянникам: благодаря им, ее дочь вполне уверенно чувствовала себя за рулем в любую погоду, а «запаску» ставила быстрее, чем автомеханик средней руки. Нет, Эллен беспокоила не машина. Ее беспокоил город.

Моя посуду и вытирая со стола капли жира и хлебные крошки, она корила себя, что не предупредила Пенни, с чем та может столкнуться в Чуз-Корнерз. Вчера так и не нашлось времени на это.

Часы шли, а Эллен бесцельно слонялась по дому, с каждой минутой нервничая все больше. Конечно, все ее страхи беспочвенны. С Пенни ничего не случится. Ничего опасного. Но для девочки будет настоящим ударом, если она невзначай наткнется на холодную стену неприязни. Ведь она такая доверчивая, так дружелюбно ко всем настроена...

Как всегда, Эллен недооценила жизнестойкость молодости. Вернувшись задолго до назначенного часа, Пенни выглядела вполне спокойной, даже степенной. Эллен с облегчением подумала, что дочь не заезжала в город, но первые же слова Пенни разрушили эту надежду.

– Что ты натворила? – спросила девочка, с размаху опускаясь на стул. – Соблазнила чужого мужа – не меньше.

– О чем ты? Что произошло?

– Эта старая ведьма в лавке отказалась меня обслужить.

Увидев, как вздрогнула Эллен, Пенни засмеялась:

– Извини, мамуля, пожалуй, я не слишком удачно выбрала слово, так ведь?

– Что тебе сказала миссис Грапоу?

– Ничего такого, что заставило бы залиться румянцем мои девичьи щеки.

– Пенни! Что она сказала?

– Среди прочего, она назвала меня «ведьминым отродьем»... Ну мамуля, почему ты так побледнела? Мне стало смешно, и я расхохоталась.

– Миссис Грапоу не любит, когда над ней смеются.

– Я заметила. Она вся побагровела – я даже думала, что ее сейчас хватит удар, – и заявила, что они не потерпят нашего присутствия в своем городе.

– О, дорогая...

– На минуту это вывело меня из равновесия, – призналась Пенни. – Но, знаешь ли, это было довольно поучительным. Теперь я хорошо понимаю, как себя чувствуют представители всяческих меньшинств, в которых плюют и кидают камнями без всякого повода. Ты расскажешь мне, что здесь происходит, или все еще намереваешься держать свою несмышленую дочку подальше от грубой действительности?

– Прости, – ответила Эллен серьезно. – Я надеялась, что тебе не придется столкнуться с этим, но ты совершенно права: я переусердствовала с опекой. От этой привычки нелегко избавиться. Сядь и займись гамбургером, а я расскажу все по порядку.

Когда она дошла до эпизода с гаданием, Пенни была настолько им захвачена, что даже позабыла о еде.

– С ума сойти! Почему ты до сих пор скрывала от меня свои способности?

Эллен со стуком поставила на стол тарелку с булочками.

– Прекрати! Я не способна воспринимать остроты на эту тему.

– Похоже, что так. – Пенни задумалась. – И все же, согласись, мамуля: список совпадений довольно впечатляющий. В этом есть что-то забавное.

– Мне так не кажется.

– Я имею в виду: своеобразно-забавное. Пожалуй, мне стоит поговорить с некоторыми из ребят.

– Для этого ты должна сначала с ними познакомиться.

– Не будем же мы отсиживаться в доме до конца своих дней. Хотя, судя по всему, в последнее время ты поступала именно так, я права?

– Пожалуй, – согласилась Эллен. – Но это на самом деле было глупо, и я больше не могу продолжать в том же духе. Со временем все нелепые разговоры улягутся, я уверена.

– Если ты перестанешь колдовать. Не сердись, мамуля, но... ты ничего не видела... здесь, в доме, я имею в виду?

– Нет! Конечно же нет.

– О... – Пенни выглядела разочарованной. – Мне так и не удалось выяснить что-нибудь новенькое о Мэри Баумгартнер.

– Зато съездила в библиотеку.

– Буду я тебе врать? Конечно, я была там, но потерпела полное фиаско. Правда, узнала кое-что о Чуз-Корнерз, но не из книг. Нашелся один парень...

– Естественно, всегда находится «один парень».

– Ма-ама! Все было очень пристойно. Он работает в библиотеке – там я с ним и познакомилась. Он очень заинтересовался, когда узнал, что я твоя дочь. Мы почти полчаса просидели на крыльце – у него был перерыв – и он выложил мне кучу разных фактов.

– О чем?

– Главным образом, о церкви, – ответила Пенни, протягивая руку за булочкой. – Она cause celebre[6]– я правильно употребляю выражение?

– Сомневаюсь.

– Неважно, ты все равно поняла, что я имею в виду. Так вот – корень зла именно в церкви, и все вокруг прекрасно это понимают. Судя по описаниям, она действительно что-то дикое. Я не могу дождаться воскресенья, чтобы сходить туда.

– Боюсь, тебе придется потерпеть. Ни тебе, ни мне делать там нечего.

Эллен рассказала о своем неудачном посещении воскресной службы, стараясь, чтобы история прозвучала забавно, но ей не удалось обмануть дочь. Нахмурив брови, Пенни сказала:

– Кошмар какой-то. Жаль, что меня с тобой не было.

– Как раз наоборот. Уж ты бы не смолчала.

– Не смолчала, – выразительно подтвердила Пенни. – Ну ладно, раз уж ты собираешься лишить меня этого удовольствия, придется искать других развлечений. Я тут видела одного светловолосого парня, который таскал ящики в гараже...

Сердце у Эллен внезапно подпрыгнуло, но тут же успокоилось. Тим не стал бы работать в гараже.

– Наверное, это Стив. Его сердце уже несвободно.

– Я должна рассматривать это как вызов? Нет, сиди, я сама уберу со стола. Пора мне занять законное место наследницы.

– Радостно слышать. И что, в связи с этим похвальным намерением, ты собираешься делать до вечера? Полы в кухне надо бы...

– Я испеку еще булочек, – сказала Пенни, беря с тарелки последнюю. – А что у нас будет на обед?

– Мы обедаем в гостях. Я ведь рассказывала тебе о нашем соседе, мистере Маккее?

– Здорово. Теперь не придется ломать голову, как подстроить случайную встречу. Я обещала Джеку полный отчет – и как можно скорее.

– Вы оба кошмарные личности, – беспомощно пробормотала Эллен.

– И даже хуже, чем ты думаешь. У мистера Маккея есть племянник?

– Да. Местный преступник.

– Ты упоминала о нем в письмах. Похоже, он занятный парень?

– Только в моем описании, – мрачно сказала Эллен. – Раз уж мы говорим начистоту, следует выложить тебе все до конца.

И она поведала об убийстве раненой зверюшки, сознательно не замалчивая жестоких подробностей. Они возымели нужный эффект, но глядя, как бледнеет беззаботная мордашка Пенни, Эллен ощутила угрызения совести.

– Как ужасно, мама, – едва выговорила девочка.

– Теперь ты понимаешь...

– Ужасно для тебя... Когда я вспоминаю, как мы с Джеком в Риме предавались умилению по поводу твоей мирной жизни здесь... Что за город!

Больше Эллен не стала ничего говорить. Она не собиралась многословно убеждать Пенни в нежелательности общения с Тимом. Запретный плод, как известно, сладок. Пожалуй, ей и без того удалось достичь цели своим рассказом, и Эллен окончательно в этом уверилась, когда Пенни собралась в гости всего за десять минут. Обычно, если в перспективе имелся интересующий ее молодой человек, она проводила у зеркала не меньше часа. «Впрочем, она и так хорошенькая», – подумала Эллен, разглядывая дочь. Из уважения к материнским вкусам Пенни сменила джинсы на платье. Что касается последнего, то однажды Джек простодушно принял его за пляжный костюм. Его ошибка была вполне простительной: платье держалось на двух узеньких завязках и состояло из свободного корсажа и коротенькой юбочки, едва прикрывавшей трусики одного с ней цвета.

– Давай возьмем Иштар с собой, – предложила Пенни, глядя на кошку, которая с хриплым мурлыканьем терлась о ее ноги, изо всех сил пытаясь вызвать к себе сострадание. – Она не хочет оставаться одна.

При этих словах Иштар перевернулась на спину, доверчиво выставив напоказ свой палевый живот, и Эллен метнула в нее сердитый взгляд.

– Она как будто знает, куда мы собрались. Разве я тебе не рассказывала о фобии Нормана?

– О чем?

Пока Эллен объясняла, они успели выйти из дома и направились по тропинке. Пенни презрительно фыркнула, найдя болезнь Нормана довольно забавной и не вполне достойной мужчины, но в следующую минуту забыла об этом и думать, ибо на нее начинали действовать чары леса.

– Теперь я понимаю, почему ты любишь эти места, – прошептала она, заворожено глядя на примостившегося на ветке кардинала[7].

Замечание прозвучало для Эллен достаточно иронично, поскольку они как раз приближались к тому злосчастному месту, где она стала свидетельницей столь памятной жуткой сцены. Естественно, она не стала упоминать об этом вслух, но непроизвольно отвела глаза. Миновав прогалину, она все же незаметно оглянулась: тропа была пуста, не осталось даже пятен крови.

«Ну конечно, – напомнила себе Эллен, – в лесу есть кому позаботиться о трупах».

Едва завидев дом Нормана, Пенни одним словом выразила свое впечатление:

– Показуха.

Они неторопливо поднимались на холм, но не успели дойти и до середины подъездной аллеи, как внезапно раздавшийся жуткий вой заставил Эллен содрогнуться. В этих звуках воистину было что-то дьявольское.

– Собака Баскервилей! – воскликнула Пенни. – Конечно же, мне давно следовало понять, что в этом городе все из ряда вон выходящее. Наверное, зубы у мистера Маккея длинные и острые, на ладонях растут волосы, а по ночам он...

Эллен вскрикнула. Из-за угла с яростным лаем выскочили черные псы. Они неслись прямо на них с Пенни.

Схватив дочь за руку, Эллен попыталась закрыть ее за собой. Но Пенни стояла как скала. Выбросив вперед сжатый кулак, она другой рукой обхватила мать, приготовившись защищать ее.

Псы стремительно приближались. Они были уже всего в нескольких футах, когда властный окрик остановил их так внезапно, что они проехали по земле на задних лапах, пытаясь затормозить, и выглядели при этом довольно забавно. Вернее, выглядели бы, если б в разверстых алых пастях не белели грозно громадные клыки. Задыхаясь от бега, псы застыли как вкопанные. Сверху, от дома, к ним бежал Норман.

– С вами обеими все в порядке, Эллен? Боже, я так напугался! Не знаю, как они сумели высвободиться: час назад я собственноручно посадил их на цепь. – Он повернулся к Пенни. – Нечего сказать, хорошенький прием я вам устроил. Прости, детка.

– Я не боюсь собак, – спокойно ответила Пенни. – Эта парочка у вас – превосходные экземпляры.

– Они бы не напали на вас, – заверил ее Норман. – Я специально познакомил их с твоей матерью, и как только они опознали бы ее...

Довод выглядел неубедительным даже для него самого: если только псы не страдали близорукостью и полной потерей нюха, они узнали бы Эллен задолго до того, как окрик остановил их.

Резкой командой отправив псов на место, Норман провел гостей в дом и предложил Пенни стакан шерри, от которого она вежливо отказалась. Правда, она не стала отказываться от hors d"oeuvres, которую вскоре внесла в гостиную Марта, но восторженные похвалы девочки так и не могли завоевать благосклонной улыбки суровой кухарки. Марте оказалось достаточно одного взгляда на юбку Пенни, чтобы вынести совершенно определенное суждение.

Эллен умышленно стушевалась, позволив Норману беспрепятственно беседовать с дочерью. Ей было любопытно, как эти двое найдут общий язык, но она так и не смогла понять, что же на самом деле кроется за фасадом хороших манер обоих. Пенни свободно чувствовала себя любом обществе, имея некоторый «светский» опыт и будучи от природы общительной. В случае необходимости она сумела бы побеседовать с эскимосом или марсианином, объясняясь на пальцах. Приветливое спокойствие Нормана было выше всяческих похвал, однако он, пожалуй, все же выглядел чуть преувеличенно веселым, немного фамильярным и чересчур покровительственным. Эллен надеялась, что Пенни проявит к нему снисходительность: где ему было научиться, как вести себя с молодежью, когда его единственный племянник не имел друзей и был, мягко говоря, немногословным.

И вдруг Пенни умолкла на середине фразы. Глаза ее удивленно распахнулись. Случайный луч солнца упал на ее лицо – и оно вспыхнуло, окруженное светящимся нимбом волос. Проследив за взглядом дочери, Эллен внезапно ощутила резкую боль в том внутреннем органе, который ошибочно называют сердцем[8].

На сей раз босые ноги Тима оставили на полу пыльные следы. На этом отличие с той самой, первой, встречей заканчивалось: рубашка выглядела ничуть не лучше, чем та, которую Эллен видела на нем весь прошлый месяц. Просто-напросто рослый и грязный мальчишка. Но восхищенная растерянность на его лице и затуманившийся взгляд... Эллен поняла, что на их глазах сейчас происходит то самое чудо, о котором тысячу раз она читала в романах, но в которое никогда на самом деле не верила.

Кто эта барышня?..

Ее сиянье факелы затмило.

Она, подобно яркому бериллу

В ушах арапки, чересчур светла

Для мира безобразия и зла.[9]

Пораженная внезапно открывшейся истиной, она не удивилась бы, начни Тим повторять вслух сладчайшие речи Ромео. Но его реакция была более прозаической: едва внятное «Привет». Однако Эллен не обманулась. Это короткое слово благовестом прозвучало в ее ушах.

– Привет, – ответила Пенни.

Ее лицо освещалось не солнцем – оно горело изнутри.

* * *

– Вот та юная леди, с которой мы мечтали познакомиться, – приветливо произнес Норман. – Пенни, это Тим. Думаю, вы почти ровесники.

Эллен в изумлении уставилась на него: зачем он ведет себя так по-дурацки – неужели не заметил, что произошло? Или это ей все примерещилось? Теперь в поведении молодых людей не было ровным счетом ничего необычного. Тим шаркающей походкой проплелся через гостиную и упал на стул. Пенни протянула руку за очередной устрицей.

Остаток вечера прошел для Эллен как в тумане. Единственное, что она ощущала совершенно отчетливо, – растущую досаду на Нормана. Конечно, его хорошее расположение духа вполне оправдывалось тем, что Тим вел себя почти безупречно: он не блистал остроумием, но и не позволял себе оскорбительных выпадов, которыми был отмечен первый визит Эллен в этот дом. Она нашла бы радость Нормана даже трогательной, если в он не пытался изо всех сил поощрять контакт, возникший между двумя молодыми людьми. И когда после обеда Норман предложил им подняться в комнату Тима, чтобы посмотреть его коллекцию пластинок, Эллен не выдержала.

– Нам пора, – заявила она, решительно отодвигая стул. – Пенни все еще не отдохнула как следует с дороги, а нам завтра рано вставать.

Ее тон излучал ледяной холод. Норман дрогнул.

– Извини. Я не думал...

– Только на минутку, мамуля, – умоляюще произнесла Пенни. – Тим обещал дать мне на время ранний альбом «Битлз» – как раз тот, которого у меня нет.

Когда он успел это сделать? Весь вечер Эллен напряженно прислушивалась к каждому слову, которое эти двое сказали друг другу.

– Ладно, – неохотно разрешила она. – Но не задерживайся.

Тим промолчал. Казалось, он вообще не замечает окружающих. Когда они с Пенни поднялись по лестнице, Эллен повернулась к Норману.

– Давай начистоту. Я не собираюсь приветствовать эту дружбу.

– Итак, вот предел, перед которым твое милосердие останавливается.

– Раз это касается Пенни – да. Я по-прежнему готова помогать Тиму, и даже...

Ей очень не хотелось рассказывать о своем визите к Джиму Бишопу, ибо это сводило на нет все ее доводы, но честность не позволяла ей скрыть этот факт. И она выложила все, что услышала от Джима, пытаясь спрятать неловкость за оправдывающимся тоном.

– Если бы так поступил кто-нибудь другой, я бы возмутился. Впрочем, я и сам предпринял кое-какие шаги: один врач из Нью-Йорка согласился принять Тима. Правда, не раньше, чем через две недели, но я отволоку к нему мальчишку, даже если придется сделать это силой. Мне понятна твоя материнская тревога, но постарайся понять и меня и не винить за то, что я хватаюсь за любую соломинку. Может, дружба с Пенни – как раз то, в чем Тим в данный момент нуждается?

– Путеводная звезда? – саркастически спросила Эллен. – Я в состоянии постичь, на что ты надеешься, – мы просто читаем друг у друга в душе, не так ли? Но ты все еще веришь в сказки. Это только в викторианских романах любовь хорошей женщины помогает скверному мужчине вернуться на путь истинный. Если ты думаешь...

Звук шагов на лестнице заставил ее замолчать. Послушная дочь, Пенни не стала задерживаться.

Норман настоял на том, чтоб отвезти их домой. В его присутствии Эллен не могла задать Пенни вопросы, которые вертелись на языке. Сухо поблагодарив его, она проследила, как машина скрылась за деревьями, и лишь потом вошла в дом.

Пенни опустошала на кухне холодильник.

– Хочешь мороженого? – спросила она.

– После такого обеда? Спасибо, нет. Но чашку чаю выпила бы с удовольствием.

– Пожалуйста. – Пенни поставила чайник.

Сидя за столом и наблюдая за дочерью, Эллен почти успокоилась: внутренний свет больше не озарял лицо Пенни, если он вообще ей не привиделся.

– Ну и какого ты мнения о нем? – коварно спросила она.

– О твоем приятеле? – усмехнулась Пенни. – Твои подружки назвали бы его солидной добычей. Такой дом! И машина. Должно быть, у него водятся деньги.

– А он не показался тебе немного высокомерным?

– У него нет привычки общаться с людьми моложе тридцати. Да и откуда ей взяться? Вот если бы он имел троих сыновей, как Джек, и каждый день в доме толкалась бы куча народу, он умел бы разговаривать с молодежью.

– Да уж, опыта ему явно не хватает. Мне давно уже хочется взглянуть на комнату Тима, – хитро сказала Эллен. – Она бы могла дать представление об их отношениях, если ты понимаешь, о чем я говорю.

– Она дает представление о дядюшкиной щедрости, если ты это желаешь услышать. Боже, у этого парня есть все! Огромная коллекция пластинок, роскошный проигрыватель, собственный телевизор, великолепная гитара – что ни назови, у него это уже имеется.

– В самом деле?

– Угу. – Пенни все еще рылась в холодильнике. – Чересчур много дорогих вещей. Как будто дядюшка Норман пытается откупиться от собственного племянника, замаливая какой-то свой грех.

– Ну, Пенни...

– Знаю, знаю: не суди поспешно и так далее. Он ведь никогда не был женат, правда?

– Кто, Норман? – Резкая перемена темы несколько сбила Эллен с толку. Она не ожидала, что разговор пойдет таким образом.

– Мне кажется, – задумчиво произнесла она, – что он был влюблен в мать Тима. Он до сих пор говорит о ней так... в общем, довольно трогательно.

– Влюблен в жену собственного брата, не так ли? Голова Пенни все еще пребывала в недрах холодильника, поэтому голос звучал приглушенно, но тон покоробил Эллен.

– Ты напрасно пытаешься выглядеть циничной, – резко сказала она. – Это всего лишь мои предположения, и они вполне могут оказаться неверными. Но в любом случае, в этом не было ничего непристойного. Она не отвечала взаимностью. Норман говорил, что она лишь смеялась над ним, – и это мне тоже показалось трогательным. В какой-то мере его щедрость по отношению к Тиму понятна: он отчаянно пытается завоевать любовь мальчика.

– Какое благородство! – Пенни все еще не поворачивалась к матери. – Любой другой на его месте смертельно бы обиделся, если б любимая женщина посмеялась над ним.

Эллен решила, что пора пренебречь осторожностью.

– Что ты думаешь о Тиме?

– У него не все гладко, ты была права.

– Сегодня вечером он вел себя просто как пай-мальчик. Мне кажется, он увлекся тобой.

Держа в руке бутылку молока, Пенни обернулась. На ее лице было написано живейшее изумление.

– Мамуля, где ты набралась подобных выражений? «Увлекся» – с ума можно сойти!

– На твоем месте я была бы осторожнее. Эллен тут же пожалела о своей прямоте. Реакция Пенни оказалась такой, какой и следовало ожидать.

– Я сама прекрасно позабочусь о себе, – ответила девочка, вызывающе вскинув голову.

– Вечная ошибка молодости...

– А как насчет вечных материнских страхов?

Эллен промолчала. Запрещать Пенни видеться с Тимом не имело никакого смысла. Не могла же она ходить за дочерью по пятам, как охранник. Видимо, мучительная тревога отразилась на ее лице, потому что Пенни вдруг шагнула вперед и обняла ее.

– Мамуля, поверь – тебе не о чем беспокоиться.

– Разве он не показался тебе привлекательным?

– О, конечно. Но, видишь ли, твоя дочь достаточно опытна, чтобы не потерять голову при виде красавца-блондина. По-моему, ты говорила, что Норман показывал его нескольким психиатрам?

– Причем одним из лучших. Абрахамсону, например.

– М-м-м. – Пенни, казалось, совершенно утратила интерес к разговору. – Знаешь, я немного устала. Ты не будешь возражать, если я поставлю ту самую пластинку совсем негромко.

Откровенность дочери как будто бы успокоила Эллен, но тайные страхи дали о себе знать во сне, который приснился ей этой ночью.

Она бежала по ночному лесу, в кромешной тьме, под вой собак. Двигаясь на ощупь, едва переставляя налитые свинцовой тяжестью ноги, боясь опоздать и с ужасом сознавая, что все равно не поспеет вовремя, она спотыкалась и падала – и этот мучительный бег длился, казалось, вечность. Наконец она увидела псов, склонившихся над поверженным телом. Чудовищные твари призрачно светились, озаряя небольшое пространство поляны. Эллен не видела, кто лежит на земле, – лишь разбросанные руки и крыло черных волос. Но псы вдруг исчезли – и открылось лицо несчастной жертвы. Это была не Пенни. Эллен знала, кто эта женщина, хотя никогда прежде не видела ее, но ужас и отчаяние не уменьшились от этого узнавания. Склонившись над распростертым телом, она мучительно ждала чего-то – ив этот момент кошмар достиг апогея. Глаза мертвой ведьмы внезапно открылись, и она зловеще расхохоталась.

Задыхаясь от ужаса, Эллен проснулась. Жуткий смех все еще звучал в ее ушах. Пошатываясь, она выбралась из постели и на подкашивающихся ногах побрела через холл.

В спальне Пенни горел ночник – ее любимый, сохранившийся с детства, в виде диснеевского утенка Дональда. Рассеянный свет падал на ее безмятежное лицо. Ровное дыхание чуть вздымало оборки коротенькой ночной рубашки.

А где-то в глубине дома по-прежнему раздавался зловещий хохот.

Глава 10

Эллен поневоле становилась специалисткой в объяснении жутковатых странностей своего дома. Конечно же, зловещий смех был всего лишь слуховой галлюцинацией, порожденной ночным кошмаром. Но все же Эллен не могла отделаться от мысли, что все привидевшееся являлось предостережением – только не из потустороннего мира, а из глубин ее собственного подсознания. И кое-что предприняла.

Она постаралась заполнить дни до отказа – так, чтобы у Пенни не оставалось ни минутки для уединенных прогулок. А на ближайший уик-энд пригласила друзей с сыном-подростком, которого Пенни, правда, терпеть не могла, но все остальные разъехались на каникулы.

Все это напоминало войну с призраками. Эллен даже не была уверена в обоснованности своих опасений. Какими доказательствами она располагала? Всего лишь мгновенная вспышка внутреннего света, озарившего лицо ее дочери, мимолетное выражение в глазах Тима... и немой вопль интуиции, заглушавший все доводы разума. Или это был просто страх? Вечный материнский страх, как назвала его Пенни.

И все же каждое утро, просыпаясь, она находила внизу приколотую записку, кратко сообщавшую: «Ушла гулять». Когда Пенни возвращалась, ее ноги были исцарапаны, а пальцы испачканы ежевикой. Она охотно признавалась, что случайно повстречала Тима в лесу – и это несколько успокаивало Эллен. Впрочем, вопросы, которыми засыпала ее дочь после таких прогулок, тоже не давали повода для тревоги: они носили скорее медицинский характер, нежели свидетельствовали о романтическом увлечении. Но окончательно у Эллен отлегло от души, когда Пенни, как будто забыв о Тиме, заинтересовалась тем, что именовала «ведьмииыми штучками».

– Пора как следует разобраться с теми твоими предсказаниями, – заявила она как-то за завтраком. – Я хочу, чтобы ты в деталях припомнила, о чем говорила тем ребятам.

– Что ты задумала? – с любопытством спросила Эллен.

Ценой мучительных усилий Пении наконец извлекла из заднего кармана неимоверно тесных джинсов потрепанный блокнот.

– Я веду следствие, – с достоинством объяснила она. – Сосредоточься и вспоминай, а я буду записывать.

Чрезвычайно довольная тем, что интересы дочери приняли столь безобидный характер, Эллен повиновалась. Прилежно склонившись над столом и поминутно отбрасывая длинные пряди волос, спадающих на глаза, Пенни старательно строчила в блокноте.

– Это все? – спросила она наконец. – Отлично. А теперь – могу я взять машину?

– На ужин у нас будет вишневый пирог? – невинно поинтересовалась Эллен. Пенни усмехнулась.

– Вишня уже закончилась. Скорее всего, пирог придется печь с малиной. Как тебе всегда удается понять, что я замышляю?

– Просто я сама собиралась сделать это, – призналась Эллен. – Поговорить по очереди с каждым из ребят, чтобы из первых рук выяснить, что на самом деле произошло. Но ты не боишься...

– Конечно нет, – с оттенком презрения сказала Пенни. – Кроме того, судя по твоим письмам, они все чрезвычайно милые. Особенно Джойс. С нее я и начну.

– Ладно, вреда от этого не будет. Идея действительно неплохая. Когда люди видят, что кто-то записывает их слова, они непроизвольно обуздывают фантазию.

– Верно.

На этот раз Эллен поджидала дочь скорее с любопытством, нежели с тревогой. Пенни явно понравилось в саду: она вернулась, сгибаясь под тяжестью корзин с таким количеством ягод, что Эллен невольно ахнула.

– Нам никогда не съесть все это! Ты собираешься варить варенье?

– Испечем побольше пирогов к уик-энду. Этот мерзкий Морри, от которого у меня мурашки по коже, их обожает.

И Пенни энергично принялась перебирать ягоды. Наконец любопытство Эллен взяло вверх.

– Ты удачно съездила?

– Смотря что считать удачей. Джойс – просто прелесть. Мне она очень понравилась. И она просила передать тебе несколько слов.

– Неужели?

– Она сказала, что хотела навестить тебя, но побоялась навлечь на тебя еще большие неприятности. Ей жаль, что все так получилось, но... – Пенни подняла глаза. Взгляд ее был серьезным. – Она напугана. И не она одна. И мне трудно винить их. Знаешь, что во всем этом самое жуткое?

– Пруденс, – не задумываясь ответила Эллен.

– Ах да, эта... – Пенни разделалась с Пруденс одной пренебрежительной усмешкой. – Я специально зашла в аптеку, якобы для того, чтобы выпить кофе, и посмотрела на нее. Обычная психопатка. Помнишь Бет Барнс?

– С которой вы вместе играли, когда вам было всего четыре года? И которая вопила как резаная, если ты пыталась забрать свои собственные игрушки? Помню. И также помню процессы над салемскими ведьмами, казненными лишь на основании показаний нескольких истеричных молодых особ.

– Конечно, такие люди бывают опасными, – согласилась Пенни. – Но с ними все понятно. Нет, самое жуткое – то письмо, которое Чак Ятс получил из Гарварда. Ты знаешь, он повсюду таскает его с собой.

– Это неудивительно.

– Зато удивительно другое – что он вообще его получил. Сначала, когда Джойс рассказала мне, до чего этот парень тупой, я подумала, что кто-то над ним подшутил. Но он показал мне письмо.

– И?

– Оно на стандартном типографском бланке. Действительно из Гарвардского университета.

В голосе Пенни звучало какое-то странное удовлетворение.

– Я еще не видела подвеску Сью Энн, – продолжила она, – но мне ее подробно описали. Жемчуг настоящий – родители носили его к ювелиру. Никто из ребят не смог бы себе позволить такую дорогостоящую шутку.

– Ты действительно многого достигла, – с уважением произнесла Эллен.

– Вот почему мне пришлось купить всю эту кучу ягод, – объяснила Пенни. – Я должна была задобрить владельца сада. Он внезапно появился и начал орать на ребят, обзывая их бездельниками. Кстати, Джек ведь обещал приехать как раз сегодня, верно?

Эллен отнеслась к перемене темы с заметным облегчением: у нее уже не было сил обсуждать таинственные совпадения.

– Верно. Думаю, завтра он позвонит.

На самом деле, она была уверена, что Джек не станет ждать так долго, и не ошиблась: телефон зазвонил уже вечером, около десяти. И едва заслышав знакомый голос, Эллен поняла, что все минувшие недели не изменили ее чувств ни на йоту.

– Я в аэропорту, – объяснил Джек. – Не вытерпел. Что? Да, конечно, за мной прислали машину, и в данную минуту шофер расхаживает перед будкой, демонстративно поглядывая на часы, так что придется мне быть покороче. Ты можешь завтра приехать к ленчу?

– Я – с радостью. Но ты уверен, что не будешь занят? Может, лучше к обеду?

– Лучше всего и то и другое. Но при условии, что здесь и заночуешь. Я не хочу, чтобы ты возвращалась на машине так поздно.

– Тогда пусть ленч, а там посмотрим, – сказала Эллен, махнув рукой на доводы здравого смысла. – Знаешь, здесь Пенни.

– Эта чертовка? – спросил Джек, прекрасно слышавший шумное дыхание у параллельного телефона наверху. – Ну, если тебе не удастся от нее отделаться, так и быть, можешь захватить ее с собой.

* * *

Джек отказался пойти к Говарду Джонсону, поэтому они назначили встречу в уютном французском ресторанчике Джорджтауна. Город неприятно удивил Эллен влажной духотой, насыщенной выхлопными газами, и каким-то поникшим видом. Но в ресторане, расположенном в тенистой улочке, их ждала приятная прохлада. И Джек.

Ласково обняв сразу обеих, он язвительно прошелся насчет благотворного влияния деревенской жизни на их фигуры.

– Хотела бы я сказать то же самое о тебе, – парировала Эллен. – Ты похудел, Джек.

– Я согласен быть лысым, но сделаться еще и толстым – это выше моих сил. Ах, Эллен, ты выглядишь превосходно – лучше, чем когда-либо.

Обсуждение семейных новостей заняло у них большую часть ленча. Мальчики в поте лица трудились и чувствовали себя совершенно счастливыми. На обратном пути Джек рассчитывал повидать Артура в Нью-Йорке.

– Уже завтра, – с деланной бодростью произнес он, но улыбка его погасла. – Очередной идиотский переполох, и меня вызывают в Париж. Боюсь, с сегодняшним обедом ничего не выйдет. Один болван спешно устраивает совещание.

– Ты же прекрасно знаешь, что все эти джорджтаунские заведения прослушиваются, – мрачно сказала Пенни. – Будь осторожнее в своих высказываниях.

– Я же не упомянул имени болвана.

– Ну вот! – с досадой вырвалось у Эллен. – А я-то надеялась, что ты приедешь к нам на уик-энд.

– Может, мне удастся выбраться на пару часов. К субботе я вернусь в Вашингтон.

– Джек, это ужасно! Разве можно носиться по миру с такой скоростью!

– Ничего, одышкой я пока не страдаю, – усмехнулся Джек.

– Что-то случилось? – спросила Эллен.

– Небольшая дипломатическая заварушка. – Он улыбнулся. – Не переживай, дорогая, это пока не третья мировая война. И вообще, все это совсем не так интересно, как твои приключения. Есть свежие новости? Вызвала еще какую-нибудь бурю?

Откинувшись на спинку стула, Эллен позволила Пенни рассказать о последних событиях. Сосредоточенно слушая ее подробный отчет, Джек косился на Эллен краешком глаза. Когда Пенни умолкла, он сказал:

– Действительно странная ситуация. Этот город населен одними сумасшедшими?

– Вовсе нет, – с притворной скромностью возразила Пенни. – Новый мамочкин приятель – вполне благонамеренный гражданин.

– Погоди... – начала Эллен.

– Спокойно, – вмешался Джек. – Будем опираться на факты. Давай, Пенни: имя, возраст, кредитоспособность...

Не обращая внимания на протесты Эллен, Пенни выложила все в подробностях, включая даже описание внешности.

– У него такая шевелюра! – мстительно добавила она. – Густая, волнистая – так и хочется запустить в нее пальцы.

– Скорее всего, парик... Имя мне смутно знакомо. Правда, ничего компрометирующего... – Лицо Джека прояснилось. – Но, не исключено, что-нибудь удастся выкопать.

Эллен возмущенно поднялась.

– Похоже, мне лучше выйти – я не могу слушать весь этот вздор. Пенни?

– Мне незачем, – невозмутимо ответила ее ужасная дочь.

Когда Эллен вернулась, они о чем-то шептались, сблизив головы. Наверняка о ней. К сожалению, Джеку было уже пора. Эллен подозревала, что ради свидания с ними он отложил важную деловую встречу. Глядя на его удаляющуюся спину, она вдруг ощутила тоску безысходности. Как бы часто они ни виделись с Джеком – все равно его жизнь уже не включала ее.

* * *

На следующее утро, несмотря на протесты Эллен, Пенни отправилась в город.

– Я хочу примелькаться, – объяснила она. – И кроме того, я изобрела новый способ поведения с миссис Грапоу. Просто вхожу в лавку, беру с полки то, что мне нужно, и кладу деньги на прилавок. А ей остается бормотать что-то невразумительное, размахивая при этом руками. Очаровательное зрелище!

Но вернулась она значительно раньше предполагаемого часа – такая взволнованная, что второпях прищемила дверью хвост Иштар. После того, как оскорбленная кошка получила свою порцию утешений. Пенни повернула к матери раскрасневшееся лицо.

– Представляешь! Этой ночью кто-то побывал в лавке.

– Кража со взломом?

– Не совсем. Неизвестный расписал все стены ругательствами и перевернутыми распятиями, ну и подобными штучками. Алой светящейся краской! И устроил погром.

– И обвиняют во всем, конечно же, меня, – устало сказала Эллен.

– Это одна из версий. Второй кандидат – Тим. А некоторые даже считают, что вы действовали вдвоем.

– Из всех безумных предположений...

– Ты ведь бросилась на помощь, когда Боб Мюллер попал ему камнем по голове, – напомнила Пенни. – Знаешь, в этом городе можно открывать семинар по изучению психологии толпы. Я начинаю понимать, за что распяли Иисуса. Он был добр к париям. И заставил самодовольных фарисеев почувствовать, что они сами не без греха – поэтому его и возненавидели.

– Польщена сравнением. – Эллен почти не шутила. – Пенни, голубушка, очень тебя прошу: не езди больше туда.

– Мне ничего не грозит, – ответила дочь. Эллен испытующе посмотрела на нее: ей показалось, или Пенни действительно сделала упор на местоимении? Прежде чем она собралась спросить об этом вслух. Пенни продолжила: – Кто этот тощий пигмей, который орет, как Гитлер, и выглядит, будто его собрали из кусочков?

– Ты его очень точно описала. Это, вероятно, пастор, мистер Уинклер.

– Я так и подумала. Видела бы ты, как вдохновенно он разглагольствовал на веранде лавки перед восхищенной аудиторией из десятка беззубых старикашек. Мне показалось, что они вот-вот хором завопят «Зиг хайль!»

– И чему же посвящалась его пламенная речь? Наверняка не обошлось без упоминаний моей скромной особы?

– Угадала. Что ты ему сделала? Он приставал к тебе, а ты в ответ уложила его на землю одним ударом каратэ?

От изумления Эллен даже открыла рот.

– Если в этой семье и есть ведьма, то, несомненно, это ты.

– Элементарное знание психологии, мамуля.

– Ты такая прозорливая, что меня это начинает беспокоить.

Лицо Пенни помрачнело.

– Ты еще не все знаешь...

После всех этих событий Эллен невольно ожидала, что с минуты на минуту к ней явится депутация разгневанных горожан во главе с пастором, потрясающим увесистой Библией, но ничего так и не произошло. Остаток недели прошел спокойно. Пенни докладывала, что в городе тихо. Норман не объявлялся. Эллен предполагала, что он обижен, но почему-то ее это совершенно не волновало.

Она пребывала в странном настроении. Похоже, гроза, о которой она когда-то упоминала, надвигалась: от электричества, скопившегося в воздухе, покалывало кожу. Каждую ночь Эллен преследовали сны – утомительные и тревожные. Ни один из них она не могла вспомнить, когда просыпалась, но целый день потом мучилась беспокойством, как будто в предчувствии неведомой опасности.

Но стоило ей задуматься, все тревоги начинали казаться ей незначительными. Что ее угнетало? Вражда горожан? Это было неприятно, но не более того. В двадцатом веке ведьм не сжигают на кострах. Что же до Пенни и Тима... У Эллен не имелось никаких доказательств, что между ними возникли – как это называют подростки? – отношения. А если и возникли – что из того? Положим, Тим не принадлежал к тем, кого она выбрала бы в друзья своей дочери, но Пенни никогда не давала повода сомневаться в ее благоразумии. И наверняка ей и раньше случалось назначать свидания молодым людям, проблемы которых были не менее серьезными, чем у юного Маккея. Бог свидетель, сейчас таких множество.

Поэтому Эллен оставалось лишь ждать – неизвестно чего. И уик-энд уже начинал казаться ей желанным: приедут друзья из нормального, предсказуемого мира – и, быть может, Джек.

В пятницу Эллен проснулась поздно, что в последнее время стало для нее обычным (ночи были такими беспокойными), и обнаружила, что Пенни нет дома. Утро было пасмурным и прохладным – приятно освежающим после удушливой жары, простоявшей почти целую неделю, – и Эллен решила прогуляться. Она не собиралась искать Пенни – нет, просто давно не бывала в лесу.

Едва выйдя из дома, она услышала, как где-то в чаще выстрелили из ружья. Выстрелы частенько раздавались в ее владениях, хотя Эд Сэллинг уверял, что охотничий сезон давно закончился. Расставленных знаков оказалось недостаточно, ни к чему не привели и все ее попытки застать браконьера на месте преступления: здешние жители лучше знали местность и легко ускользали от преследования.

Но Эллен не сдавалась. Кроме участи несчастных животных, ее волновала и безопасность дочери, как, впрочем, и собственная: обе они частенько разгуливали по лесу.

Снова прозвучал выстрел. Эллен бросилась на звук. Она рвалась в драку, хотя и не надеялась застать нарушителя на месте преступления. Когда выстрелили в третий раз, она невольно пригнула голову: показалось, что пуля просвистела совсем близко. С треском продираясь сквозь кусты, она вовсе не старалась подкрасться неслышно и даже начала кричать: не хватало еще, чтоб ее привяли за дичь.

Увидев мужчину, стоявшего среди деревьев, Эллен поняла, почему браконьер не успел удрать: он был пьян. Она не удивилась, потому что узнала плотную неповоротливую фигуру в грязной охотничьей куртке, которую ей частенько доводилось видеть в городе. Это был Мюллер, отец Боба и Пруденс и муж той невзрачной женщины, которую Эллен когда-то повстречала в лавке. Глядя на Мюллера, нетрудно было догадаться, почему в глазах его жены навеки застыл страх.

Слегка пошатываясь, он тупо уставился в пространство, дробовик мелко вздрагивал в его руках. «Слава Богу, он слишком пьян, чтобы попасть хоть во что-нибудь», – брезгливо подумала Эллен и, раздвигая ветки, решительно направилась к нему. Мюллер обернулся. На нее нацелилось ружейное дуло.

Эллен немного умела обращаться с оружием. Джек принципиально не держал его в доме, но прошлым летом специально сводил всех членов своего семейства на стрельбище и научил стрелять из разных типов револьверов и винтовок. Но все равно – она рисковала. И никогда не отважилась бы на это, если бы Мюллер не переполнил чашу ее терпения. И в трезвых браконьерах не было ничего хорошего, а уж этот одуревший от спиртного болван представлял из себя совершенно реальную опасность.

Эллен резко схватилась за дуло. С реакцией у Мюллера было неважно: когда он сообразил, что произошло, Эллен уже стояла в нескольких ярдах от него.

– Не двигайтесь, – предупредила она, держа ружье наперевес. – Я не привыкла обращаться с этой штукой – она может и выстрелить.

Мюллер облизнул пересохшие губы. Небритое лицо выражало растерянность и недоумение, над ремнем колыхалось отвратительное брюхо – весь он представлял из себя довольно отталкивающее зрелище.

– В чщем дело? – заплетающимся языком спросил он. – Эт-та мое. Вертай взад.

– Эта земля принадлежит мне. Вы не имеете права здесь охотиться. У меня есть все основания сдать вас в руки властей.

– Слушай, ты... – начал Мюллер.

Эллен прицелилась. Она не собиралась стрелять, подозревая, что отдача просто-напросто собьет ее с ног. Но Мюллер был слишком пьян и слишком глуп, чтобы сообразить это. Местные сплетники утверждали, что, кроме выпивки, у него имеется еще одна страсть, и теперь, как следует разглядев Эллен, он осклабился в мерзкой ухмылке.

– Такая хорошенькая леди... палить из ружья – да не могет быть такого. Бум друзьями, лады? Маненько выпьем, пообщаемся...

Нетвердой походкой Мюллер двинулся к ней, пытаясь изобразить обольстительную улыбку и что-то нашаривая в кармане. На свет появилось горлышко бутылки, чему Эллен, еще раньше заметившая характерную выпуклость, абсолютно не удивилась: чего еще было ждать от алкоголика, который и часа не мог прожить трезвым.

– Еще шаг – и я стреляю, – отчетливо произнесла она. С этим олухом лучше было не церемониться, и она добавила: – От вас разит, как из винной бочки. Меня тошнит от этой вони. И предупреждаю: еще раз попадетесь – я упеку вас в тюрьму. Там вам не дадут выпивки.

Мюллер разнюнился – он молил о помиловании, без конца повторяя, что дома его ждет шестеро голодных детей. Эллен и бровью не повела.

Пропуская мимо ушей его жалобное хныканье, она задумчиво разглядывала дробовик. Ей не хотелось забирать его домой: чего доброго, Мюллер притащится за ним, ведь, похоже, ружье для него прямо-таки символ мужественности. «Не удивлюсь, если без него он ощущает себя импотентом», – подумала Эллен. Но не возвращать же, в самом деле, оружие этому подонку. После недолгих поисков ей удалось нащупать обойму и вынуть патроны. Положив их в карман, она зашвырнула разряженный дробовик в кусты, с удовлетворением отметив, что он попал прямо в заросли ядовитого плюща. Мюллер взвыл, будто его ударили.

– А теперь проваливайте, – сказала Эллен. – И если через десять минут вы уберетесь с моей земли, я, так и быть, не стану вызывать полицию. Но услышу еще хотя бы один выстрел – и вас арестуют.

Когда она уходила, Мюллер шарил в плюще. После некоторого колебания Эллен решила все же позвонить в полицию. Имени браконьера она не упомянула, но в окружной полиции хорошо знали Чуз-Корнерз.

– Скорее всего, это Мюллер, – небрежно произнесли в трубке. – Не волнуйтесь, мэм, он не опасен. Вы не первая на него жалуетесь, но он никогда не возвращается в те места, откуда его спугнули, – слишком труслив. В следующий раз, когда увижу его, я сделаю ему внушение.

– Мне бы не хотелось, чтобы он узнал...

– Ну конечно. Я не скажу, что вы звонили. Хотя насчет Мюллера вы зря беспокоитесь. Кишка у него тонка, не станет он мстить – побоится.

Эллен искренне надеялась, что полицейский прав.

Как известно, жизнь полосата, радости в ней чередуются с огорчениями, но иногда выпадают особенно неудачные дни, когда все валится из рук и мелкие неприятности, накапливаясь, обрушиваются снежной лавиной, приводя к катастрофе. Вот таким днем для Эллен стала пятница.

Пенни вернулась лишь к полудню, за что в любом случае заслужила бы нотацию, а тут еще этот болван Мюллер разгуливал поблизости со своим дробовиком... Одним словом, когда дочь наконец вернулась домой, нервы Эллен были натянуты до предела. Она накричала на Пенни, и та, слишком хорошо воспитанная, чтобы ответить в том же духе, бросилась наверх и заперлась в своей комнате.

Вечером позвонил Джек, чтобы сказать, что не сможет приехать на уик-энд. Правда, он надеялся вырваться на несколько часов в воскресенье, но по его голосу Эллен поняла, что надежда эта слабая. Она чуть не разрыдалась прямо в телефонную трубку – ее остановила лишь боязнь растревожить Джека. Без него завтрашние гости превращались в обузу. Она попыталась утешиться мыслью, что они приезжают только на один день, но ей это плохо удалось. Повинуясь невольному порыву, Эллен сняла трубку и позвонила Норману. Он оказался дома и принял приглашение с кажущимся удовольствием, хотя Эллен сочла нужным предупредить его, что компания собирается не слишком блестящая.

И закончился день повторением все того же кошмара. Только теперь лес был темнее, вой собак – громче и тоскливее, а напряжение – почти непереносимым. И когда, в холодной испарине от ужаса, Эллен проснулась, в глубине дома все так же звучали отголоски издевательского хохота. Это было уже чересчур. Натянув на голову простыню, Эллен лежала, съежившись и цепенея от страха, пока смех не затих.

* * *

Следующее утро началось тупой головной болью. Морщась от мерзкого кисловатого привкуса во рту, Эллен еле поднялась с постели. Но Пенни, полная раскаяния и желания загладить вину, помогла ей управиться с уборкой и стряпней, так что гостей Эллен встретила уже в относительно сносном настроении.

К вечеру головная боль вернулась. Рэндольфы были не только скучными, но и занудливыми. Эллен знала Бетти с детства (их матери были близкими подругами); та внезапно забыла о ее существовании, когда Эллен развелась и оказалась одинокой молодой женщиной без особого положения в обществе, но стоило ей поселиться у Джека, как Бетти вновь начала проявлять неслыханное дружелюбие. Ее муж стремился занять какой-то пост в министерстве иностранных дел, что несколько объясняло неожиданно вспыхнувшую любовь этого семейства к давней приятельнице, но Джек стойко игнорировал все намеки на протекцию. Как-то наедине он сказал Эллен, что Боб – бездарное ничтожество и что он не порекомендовал бы его даже в ассенизаторы. Сын Рэндольфов весь пошел в отца, и Эллен в душе вполне понимала отвращение, которое Пенни питала к этому мальчишке. Подобно родителям, Морри был рыхлым и одутловатым от малоподвижного образа жизни. Кроме того – неуклюжим, с вечно потными пухлыми ладонями и удивительно скудным запасом слов, так что не мог поддержать даже примитивный разговор (других Рэндольфы не вели).

Весь их «моцион» заключался в прогулке по двору. В лес они категорически отказались даже войти. Единственное, чего они хотели, – сидеть на веранде, попивая джин с тоником и сплетничая о всевозможных несчастьях, обрушившихся на знакомых: разводах, мужьях-алкоголиках, детях-правонарушителях и финансовых неурядицах.

Поэтому, когда наконец приехал Норман, Эллен обрадовалась ему больше обычного, и тот, ощутив се воодушевление, почтительно склонился к ее руке. Сощурясь, Бетти внимательно изучала красивое лицо нового гостя, его изысканный костюм и роскошный автомобиль. Эллен знала, что завтра Бетти весь день просидит на телефоне, обзванивая знакомых, чтобы сообщить о «последней победе этой Марч», но ее это не заботило. Она даже не возражала против того, что Норман по-хозяйски распоряжался в доме, открывая винные бутылки и разливая напитки – это было для него вполне естественно. Непринужденность, с которой он держался, весьма скрасила вечер, и Эллен оценила это тем больше, что близкие бросили ее на произвол судьбы. Джек не приехал, а Пенни, отказавшись развлекать Морри, молча сидела в углу, разглядывая взрослых, как мартышек в зоопарке. Правда, она помогала накрывать на стол, чем заслужила преувеличенные восторги Рэндольфов.

Потом Эллен никак не могла вспомнить, каким образом разговор повернул к мистике. До того как заняться йогой и иглоукалыванием, Бетти интересовалась оккультизмом, и теперь могла с умным видом рассуждать не только о реинкарнации или чакрах, но и об астрологических домах и спиритизме. Муж зло насмехался над ее увлечениями, но Эллен частенько подумывала, что он еще более суеверен, чем его жена. Однажды она случайно видела, как Боб украдкой выходит из конторы хироманта в Бетесде.

Едва глянув на дом, Бетти тут же объявила, что «здесь должны водиться привидения». После обеда она снова завела разговор на эту тему. Или это была не Бетти? Эллен не следила за беседой. Она дождаться не могла, когда ее гости наконец уедут, и тоскливо думала о грудах грязной посуды на кухне. Бетти никогда не предлагала помощь.

От мрачных размышлений ее отвлекло упоминание знакомого имени: Норман рассказывал гостям о Мэри Баумгартнер.

Эллен обвела гостиную взглядом: обманчиво молодое лицо Нормана заметно оживилось – он вкладывал в историю всю душу; Бетти не сводила с него широко раскрытых глаз; Боб, забывший весь свой скептицизм, слушал с приоткрытым ртом и в этот момент чрезвычайно походил на средневекового крестьянина, изумленно внимающего рассказам о чудесах, творимых святыми. Лицо Пенни не выражало вообще ничего. Она предпочитала отмалчиваться, и когда у кого-то возникла идея провести спиритический сеанс, Эллен со своими протестами оказалась в полном одиночестве.

Рэндольфам все же удалось настоять на своем. Пожав плечами, Эллен уступила, но, едва вся компания весёлой толпой двинулась в столовую, ощутила мгновенный укол тревоги.

Столовую она любила меньше всего. Низкий потолок и маленькие окна делали эту комнату слишком мрачной даже в солнечный день. Теперь, из-за духоты, окна были широко открыты, и окружающая тьма, казалось, медленно просачивалась внутрь.

Все расселись вокруг большого овального стола, и Норман приглушил свет. Перед самым отъездом племянники установили здесь реостат, но Эллен редко им пользовалась. «Если мне нужно будет здесь создать подходящее настроение, я зажгу свечи», – объяснила она. Но сейчас болезненный полумрак вполне соответствовал обстановке: тени сгустились, нагнетая таинственность.

– Погодите-ка! – воскликнула Бетти. – Мы же не выбрали, каким способом станем вызывать духов. Не просто же сидеть, взявшись за руки?

– А что, мне это подходит, – гнусно ухмыльнулся Морри, покосившись на Пенни, оказавшуюся рядом с ним.

– Ну, Морри, – рассеянно одернула его мать.

– Я не знаток, – сказал Норман. – Мне казалось, что именно это люди и делают во время спиритических сеансов.

– Только когда среди них есть сильный медиум в состоянии транса, – объяснила Бетти. – Не думаю, чтобы вы...

– Слава Богу, нет, – поспешно ответил Норман.

– Тогда нам нужны специальные планшеты[10].

– В моем доме не держат таких вещей, – сказала Эллен.

– Они должны быть в любом приличном доме, – вмешался Боб.

– Перестань! – осадила мужа Бетти. – Наверное, у тебя нет и карточек с алфавитом, Эллен?

– Нет.

– Мы могли бы сами изготовить их.

– Это займет слишком много времени, – запротестовал Боб.

Он не меньше жены горел желанием встретиться с духами.

– Как-то я читал об одном приспособлении. – Голос Нормана звучал увещёвающе, как у вежливого хозяина, пытающегося урезонить капризных гостей. – Складываются вместе две грифельные доски – и явившиеся на зов призрак пишет послание на их внутренней стороне.

– Не думаю, чтобы у Эллен нашлись грифельные доски, – скептически обронила Бетти. – Жаль, потому что писать... писать... Ну конечно же! Машинальное письмо!

– Что это? – спросил Норман.

– Нужно расслабиться и свободно держать карандаш в правой руке, – объяснила Бетти. – Если контакт состоится, дух вашей рукой начертает послание.

– Мне это не слишком нравится, – сказал Норман. – Не хочу, чтобы кто-то использовал меня в качестве инструмента.

– Вот именно, – искренне присоединилась к нему Эллен.

Но, как и следовало предвидеть, сопротивление лишь подлило масла в огонь.

– Нет, идея замечательная! – упрямо сказала Бетти. – Надо обязательно попробовать. Эллен, бумага и карандаши у тебя...

Гулкий раскат грома прервал ее на полуслове. Эллен вздрогнула, ее пробрал внезапный озноб.

– Надо закрыть окна, – пробормотала она.

– Попозже, все еще слишком жарко. У тебя найдется бумага?

– Я принесу, – вызвалась Пенни.

– Там на столике, в прихожей. – Эллен поняла, что сопротивляться бессмысленно.

Карандаши пришлось искать значительно дольше – просто удивительно, как они теряются в самый нужный момент – но шариковые ручки Бетти с негодованием отвергла: рука должна быть полностью расслаблена, никакого нажима.

Наконец все необходимое нашлось, и Норман повернулся к выключателю. Глядя на его ироническую улыбку, Эллен мысленно поблагодарила его за то, что хотя бы он не поддался всеобщему психозу.

– Не слишком ярко? – спросил он, двигая рычажком реостата. – Наверное, духи предпочитают полумрак?

– Выключите вообще, – велела Бетти. – В темноте легче осуществить контакт. В любом случае, – добавила она, запоздало спохватываясь, что относится к происходящему слишком серьезно, – меньше возможности смошенничать, когда не видишь, что делаешь.

– Не надо! – слабо воскликнула Эллен, когда свет стал меркнуть, но ее голос потонул в одобрительных возгласах остальных. Нахлынула тьма.

Комната странно изменилась. Она как будто сделалась меньше. Среди знакомых запахов мебельного лака и свежей мастики для пола и еще не выветрившихся ароматов недавнего обеда Эллен уловила слабое дуновение чего-то сырого и промозглого, как будто пахнуло плесенью от замшелых кирпичей. Немного привыкнув к темноте, она разглядела неясные очертания фигур, но ничего не смогла узнать. Зеленоватая вспышка молнии на мгновение высветила лица, и Эллен сделалось жутко: в этом призрачном мерцании они выглядели жестокими и зловещими. Вслед за молнией грянул гром.

– Идеальная обстановка, – произнес невозмутимый голос Нормана. – Сознайся, Эллен, ты вызвала грозу специально для нас.

Эллен промолчала. Зато раздался хрипловатый смешок – это явно был Морри. Когда выяснилось, что ему не удастся подержать Пенни за руку, он надулся, но теперь, судя по всему, его настроение улучшилось. «Наверняка замыслил какую-нибудь дурацкую шутку, – подумала Эллен. – Что-нибудь вроде идиотски многозначительного послания от призрака известной личности».

Впрочем, Бетти тоже прекрасно знала собственного сына.

– Больше никаких разговоров, – резко сказала она. – И никаких шуточек – слышишь, Морри? Расслабься и попытайся ни о чем не думать. Расслабься...

Никогда Эллен не чувствовала себя более зажатой, чем в этот момент. Ей хотелось грохнуть кулаком по столу и заорать что есть мочи на этих дураков, втянувших всех в безумную затею. Она вовсе не хотела расслабляться. Она боялась. Боялась того, что может написать ее собственная рука.

В наступившей тишине слышался малейший шорох. Кто-то писал. Чей-то карандаш явственно царапал по бумаге. Снова вспыхнула молния – ослепительно. Эллен непроизвольно начала отсчитывать секунды, и в то же мгновение на небесах громыхнуло. Эллен крепко сжимала карандаш, казавшийся ей толстым, как трость. Не расслабляться, напрячь каждый мускул, не поддаваться необъяснимому страху...

Занавески на окнах слегка вздымались от порывов ветра. Торопливо шуршали чьи-то карандаши.

– Довольно, – внезапно произнесла Эллен. – Прекратите.

– Нет, погоди. У меня что-то получается. – Голос Бетти дрожал от возбуждения.

– Мам, пожалуйста. Еще минуточку. – Это была Пенни, и ее тон не понравился Эллен. Она собралась было встать – и в это мгновение молния и гром, слившись воедино, парализовали ее грохочущей вспышкой невиданной силы.

В первую секунду Эллен подумала, что молния попала в дом. Вскочив на ноги, она ощупью двинулась к выключателю, совершенно утратив чувство направления и натыкаясь на переполошившихся людей. В раскрытые окна ворвался ветер, взметнув листки и брызнув первыми жгучими каплями дождя. Откуда-то из подвала донесся леденящий душу вой. Кто-то с воплем отпрянул, чуть не сбив Эллен с ног. Но вот ее вытянутая рука нащупала дверной косяк, поспешно отыскала выключатель – и вспыхнул свет.

Все еще держась за рычажок, как за спасительный амулет, Эллен оглядела столовую. Бледные и растерянные, ее гости толпились в центре комнаты, неуверенно щурясь от яркого света. Они напоминали жертв кораблекрушения.

Первым пришел в себя Норман.

– Слава Богу, – сказал он, устало проводя рукой по лицу. – Мне доводилось слышать о панике, но я никогда не думал... Ты абсолютно права, Эллен, это была глупая затея.

– Этот вой, – прошептала Бетти, судорожно сжимая руки. – Что-то явилось из преисподней... что-то ужасное... послушайте...

– Иштар терпеть не может грома, – спокойно произнесла Пенни, все еще сидевшая за столом.

– А-а, кошка, – разочарованно протянула Бетти.

– Боюсь, вам придется потерпеть ее вопли, – сказала Эллен. – Дождь усиливается, и занавески вот-вот выпорхнут в ночь.

Пока закрывались окна и вытирались лужи, все постепенно пришли в нормальное состояние. Боб суетился больше других, но его усердие не обмануло Эллен: она видела, что когда вспыхнул свет, они с Морри находились на полпути к кухне. «Крысы, бегущие с тонущего корабля», – с отвращением подумала она, но тут же улыбнулась и предложила всем присутствующим бренди.

– Отличная мысль, – с воодушевлением откликнулся Боб и направился к бару.

– И все же, это было замечательно, – произнесла Бетти с рассеянной улыбкой. – Я уверена, что мне удалось ощутить нечто... – Она бросила раздраженный взгляд в сторону двери. Вопли Иштар поутихли, но все же время от времени она вновь взвывала, как бы обещая, что кто-то поплатится за все перенесенные ею мучения. – Нечто потустороннее, не имеющее никакого отношения к этой проклятой кошке, – сердито закончила Бетти.

– Обычное самовнушение, – объяснил Норман, но голос его звучал без прежней уверенности.

– А я что-то написал, – заявил Морри с неизменным смешком. – То есть, я хотел сказать, моя рука сама написала.

– Да уж, можно себе представить, – раздраженно бросила Эллен и, поймав взгляд Пенни, заставила себя улыбнуться.

– Да, мы забыли про листки! – воскликнула Бетти. – Господи, они все перемешались на полу. Ветер был ужасный. Давайте же посмотрим, что у нас вышло.

Она собрала бумаги. Боб, пренебрегший спиритизмом ради спиртного, вертелся возле бара, но остальные собрались вокруг стола.

– Кто-то просто малевал всякие каракули, – объявила Бетти, демонстрируя первый листок. Не веря собственным глазам, Эллен узнала примитивные фигурки, которые машинально рисовала во время разговоров по телефону. Она и не подозревала, что водила карандашом по бумаге!

Коротко взглянув на следующий листок, Бетти сердито вспыхнула и смяла его в руке.

– Морри, это не смешно!

– Давайте посмотрим, – предложил Норман.

– Ни за что! Морри, я тысячу раз тебе говорила...

– Не ругайся, мать, я же не знаю, что написал, – невинно сказал Морри. – Это же происходило машинально.

Следующее «послание» представляло из себя рисунок обнаженной женской фигуры. Несколько неумелый, что вполне естественно для наброска, сделанного в темноте, но достаточно узнаваемый.

– К кому-то явился призрак похотливого старикашки, – сухо предположила Эллен.

Все глаза устремились на Боба. Легкой походкой, со стаканом в руке, он подошел взглянуть, что же всех так заинтересовало.

– Что это? – удивленно спросил он. – Похоже на поп-арт.

Недоумение его казалось искренним.

– Вот занятная штука, – вмешалась Бетти. – Гляньте-ка.

Листок, который она положила на стол, сплошь покрывали торопливые буквы. Карандаш нажимал так сильно, что в двух местах прорвал бумагу.

«Сегодня вечером, – гласил текст. – Он сделает это сегодня вечером. Уже скоро, очень скоро. Он...»

Эллен всегда подозревала, что Боб не умеет читать «про себя» – ему обязательно нужно шевелить губами. Теперь он прочел послание вслух.

– "Он сделает это сегодня вечером". Ты права, Эллен, это призрак грязного старикашки.

Морри по обыкновению откликнулся хриплым гоготом, но больше никто не засмеялся. Все замерли. Внезапно, в полной тишине, Норман резко повернулся и выбежал из комнаты. Эллен успела заметить, как побледнело его лицо. Прежде чем она оправилась от неожиданности, хлопнула парадная дверь. Эллен бросилась на крыльцо.

– Норман!..

Но он уже уехал. Красные огоньки машины вспыхнули и пропали, скрывшись за соснами.

– Ринулся под дождь – без шляпы, без пальто... – произнесла незаметно подошедшая Бетти. – Что с ним, Эллен? Это дурацкое послание явно что-то значило для него, но что?

– Ничего. Ничего оно не значило. И если ты еще когда-нибудь предложишь устроить спиритический сеанс...

– Это была не моя идея, – парировала Бетти. И ехидно добавила: – Может, для тебя оно и ничего не значит, дорогая, но когда мужчина выскакивает в грозу...

Свирепствующая за окнами непогода отбила у Рэндольфов охоту возвращаться домой. Эллен не винила их за это, но все же остаться на ночь предложила с заметным нежеланием. Единственное, чего ей в данный момент хотелось – побыстрее избавиться от них, чтобы рухнуть в постель и забыться.

Но надо было суетиться, менять простыни, устанавливать в кабинете раскладушку для Морри – все это немного отвлекало. Пении порывалась было настаивать, чтобы мать легла в ее комнате, но Эллен отказалась. Кушетка в гостиной вполне ей подойдет – если только она вообще сможет сомкнуть ресницы хоть на минуту.

Она понятия не имела, в чем заключается смысл странного послания (если оно вообще имело какой-то смысл), но знала, о чем подумал Норман. Сердце у нее сжалось от сочувствия, ибо ей еще раз пришлось краешком глаза заглянуть в тот ад, который он постоянно носил в душе. Ей оставалось только надеяться, что он не разобьется, как сумасшедший гоняя по скользким дорогам в поисках Тима. Конечно, тревога была напрасной: Тим не выбрал бы для своих проделок такую жуткую ночь. Скорее всего, он сейчас спокойно спит в собственной постели. И все же, Эллен с трудом подавила в себе желание позвонить.

До того, как все наконец угомонились, она успела получить еще изрядную порцию мелких, но досадных неприятностей. Бетти, никак не желавшая отправляться спать, заставила ее выпить с ней чашку чаю и еще раз выслушать впечатления от спиритического сеанса. Иштар, выпущенная из подвала, укусила ее. И наконец, в какой-то момент исчезла Пенни. Сперва Эллен просто испытывала раздражение, что ее нет под рукой и некому помочь перестелить простыни, но когда поняла, что дочь вовсе не смотрит телевизор вместе с Морри, впала в настоящую панику. Она находилась на грани тихой истерики, когда услышала, как открывается входная дверь. Эллен обнаружила Пенни в кухне: та пыталась избавиться от мокрого дождевика, пока ее никто не заметил.

– Где ты была? Ты вся промокла!

– Просто гуляла. – Щеки девочки горели от холодных струй, глаза сверкали, с длинных волос стекала вода – Пенни была похожа на русалку. – Я люблю гулять в грозу.

– Но ты же прекрасно знала, что я буду беспокоиться! Что за опрометчивость! А если бы собаки рыскали поблизости? Норман мог спустить их.

– Он и спустил. – В тоне Пенни звучали странные нотки. – Я слышала их лай с лесу. Мамуля, перестань дергаться. Я не выношу этого жуткого Морри и просто вынуждена была сбежать от него. Что тебя так взволновало?

Не дожидаясь ответа. Пенни вышла, оставив промокший плащ в луже на полу. Эллен подобрала его и застыла в раздумье. Капли равномерно шлепались на пол, болью отдаваясь у нее в голове и напоминая о знаменитой китайской пытке.

Глава 11

Эллен проснулась от храпа Морри. И не обрадовалась новому дню, хотя за окном сияло солнце. Протирая глаза и позевывая, она поплелась на кухню и поставила воду для кофе, надеясь, что успеет выпить хоть чашку, прежде чем ей опять придется входить в роль любезной хозяйки.

Когда утреннюю тишину разорвала пронзительная трель телефона, Эллен метнулась к нему стрелой, теряя на ходу тапочки, и – пожалуй, впервые в жизни – была разочарована, услышав голос Джека. Она-то рассчитывала, что это Норман спешит извиниться за свое вчерашнее нелепое поведение.

Джек имел обыкновение выкладывать скверные новости без предисловий:

– Я не смогу приехать сегодня, Эллен. Еще одно дурацкое совещание.

– Жаль.

– У тебя странный голос. Что-нибудь случилось? Эллен силой попыталась придать своему тону немного бодрости:

– Просто еще не проснулась как следует. Рэндольфы остались на ночь – у нас тут бушевала гроза – и я легла поздно.

– Надо же, какое совпадение, – хмыкнул Джек, который не любил Рэндольфов, – у нас тут тоже лило как из ведра. Буря не причинила вреда?

– Нет-нет. – Эллен глянула в окно. – Во дворе лужи, но солнце их скоро высушит... Я так хотела тебя видеть...

– Я тоже. Может, вы с Пенни приедете завтра? По гулу голосов в трубке Эллен поняла, что Джек в комнате не один. Даже в воскресное утро он работал.

– Джек, ты слишком занят.

Он перебросился с кем-то парой слов, прикрыв трубку рукой, и снова обратился к ней:

– Я перезвоню вечером. Посмотрим, о чем можно будет договориться.

Кофе ей так и не удалось выпить: звонок разбудил остальных, и они, зевая и потягиваясь, спустились вниз.

Уехали Рэндольфы только в полдень. С разламывающейся от боли головой и слипающимися глазами Эллен вернулась на кухню, тоскливо глядя на гору оставшейся после завтрака посуды. Пенни снова исчезла. В другое время Эллен отнеслась бы к этому спокойно: в этом отношении ее дочь ничем не отличалась от всех нормальных подростков, имеющих склонность растворяться в воздухе при малейшем намеке на нудную домашнюю работу. Но в это утро отсутствие Пенни показалось зловещим. Не в силах справиться с растущим беспокойством, Эллен позвонила Норману. К телефону подошла Марта. Никогда не отличавшаяся особенной разговорчивостью, сегодня экономка едва дала себе труд быть вежливой: сухо ответив, что Нормана нет дома, она повесила трубку, прежде чем Эллен успела задать еще какие-нибудь вопросы.

Головная боль сделалась невыносимой. Приняв пару таблеток аспирина, Эллен поднялась наверх и легла. Она не собиралась спать, но тут же провалилась в тяжелое забытье.

Сон, который ей приснился, был не нов: она все так же бежала сквозь лес, пытаясь предотвратить неведомое бедствие. Но на этот раз напряжение усилилось до предела. Опасность была повсюду: подстерегала за каждым деревом, таилась в густых кронах – казалось, она сгущается в воздухе, тяжелыми кровавыми каплями стекая с листвы. Эллен очнулась с криком, оглушенная стуком собственного сердца – и лишь спустя несколько мгновений осознала, что стук раздается еще и снаружи. Кто-то колотил в парадную дверь.

Она поняла, кто это, когда, торопливо спускаясь по лестнице, увидела в прихожей Иштар, которая замерла, припав к полу. Из кухни вышла Пенни.

– Забери кошку, – сухо сказала Эллен. – Это, должно быть, Норман: только на него она реагирует подобным образом. – И открыла дверь.

Это действительно был Норман, но Эллен с трудом узнала его. Со вчерашнего дня он не переодевался. Его одежда была покрыта пятнами и заскорузла от грязи. На щеках виднелась светлая щетина. Он глянул мимо Эллен на Пенни, которая держала извивающуюся Иштар, и произнес тоном, какого никогда раньше не позволял себе при Эллен:

– Уберите к чертовой матери эту проклятую кошку! Не проронив ни слова. Пенни повернулась и понесла Иштар в подвал.

– Прости, – уже виноватым голосом произнес Норман, обращаясь к Эллен. Он устало провел рукой по глазам. – Прости... Я не в силах соображать. Умоляю, скажи правду... Тим был здесь?

– Нет, конечно нет. Да войди же. Ради всего святого, в чем дело, в конце концов?

Она могла и не спрашивать – ответ ей был известен. Известен давно. Единственное, чего она не знала, – что именно натворил Тим на этот раз.

– Я не спал всю ночь. Обшарил всю округу, пытаясь найти его... прежде чем это сделают они.

– Кто «они»? Что произошло?

Ей пришлось силой ввести его в дом и, усадив в кресло, направиться к бару, прежде чем продолжать расспросы. Бренди подействовало: глубоко вздохнув, Норман одним глотком выпил его и снова потер глаза.

– Все время забываю, что тебе еще ничего не известно. Помнишь вчерашний вечер? Боже, мне кажется, это было сто лет назад!

– Я помню, как ты выскочил из дома, когда прочел это дурацкое «послание». Я поняла, о чем ты подумал... Только ради Бога, Норман, не говори, что это на самом деле случилось! Что Тим совершил этой ночью?

Эллен почувствовала, что Пенни, стоящая у нее за спиной, тоже напряжена. Почему? Насколько ее волнует судьба Тима? Что она вчера делала на улице под дождем? Все эти вопросы успели вихрем пронестись в ее мозгу, прежде чем Норман ответил:

– Он избил девушку. Возможно, изнасиловал бы ее и даже убил, если в она не оказала сопротивление. И тогда он удрал. – Норман спрятал лицо в ладонях.

Эллен утратила дар речи. Не в силах шелохнуться, она как зачарованная смотрела на светлые пряди, закрывавшие пальцы. Затянувшееся молчание нарушила Пенни:

– Что это за девушка?

– Я ее не знаю. Как там ее имя? Кажется, Пруденс.

– Пруденс? – переспросила Эллен. – Та самая, что...

– Да. – Норман поднял глаза – лишенные выражения, они напоминали бледно-голубые льдинки. – Я знаю, что пришло тебе в голову. Но она не могла сама нанести себе все те синяки и ссадины. Я их видел.

– Ее осматривал врач? – Голос Пенни был сух и холоден, будто принадлежал пожилой женщине.

– Ты не знаешь здешних нравов, – устало ответил Норман. – Чтобы посторонний узнал о таком позоре?

– Существуют специальные анализы, – сказала Пенни, – позволяющие выяснить, насколько далеко зашло дело. Если он...

– Пенни! – Эллен не понимала, почему она так шокирована: она всегда гордилась, что способна свободно говорить с дочерью и племянниками на подобные темы.

Возможно, ее покоробил тон Пенни – или выражение лица Нормана...

– Это ничего не меняет, – вяло произнес он. – Любого другого могли бы, пожалуй, и оправдать за недостатком улик. Но Тиму не дадут даже раскрыть рот. Приговор уже вынесен. Я говорю, они уже ищут его! И я должен найти его раньше!

«Сколько я уже здесь? – подумала Эллен. – Шесть недель?» Достаточно долго, чтобы поверить той ужасной правде, на которую намекал Норман. Полтора месяца назад сама мысль о том, что в цивилизованной стране кто-то способен на расправу, показалась бы ей дикой. Боже, какой она была наивной! Миссис Грапоу и священник... церковь, которая властвует над умами, насаждая болезненную, извращенную веру... устаревшие обычаи, пуританские нравы, мракобесие... И отец Пруденс...

– ... со своим дробовиком, – говорил Норман. – Ты ведь знаешь Мюллера, Эллен? Он грозится застрелить парня, как только встретит. И вполне может это сделать: пьян больше обычного.

– Да, я знаю его, – ответила Эллен. – О Боже, и своими руками я вернула ему этот дробовик... Нет-нет, слишком долго объяснять, да и все равно это не имеет значения: он взял бы ружье где-нибудь в другом месте.

– Помоги найти Тима, – Норман молитвенно сложил руки. – Я должен увезти его из города. Где он?

– Норман, я не знаю, мы не видели его.

Но он смотрел не на нее. Он смотрел на Пенни.

Эллен обернулась.

Пенни выглядела восхитительно: длинные загорелые ноги, струящиеся по плечам темные волосы. Невинный взгляд был устремлен прямо на Нормана.

– Мы действительно не видели его, – медовым голосом произнесла она – послушная пай-девочка, искренне желающая помочь взрослым. – Наверное, он уже далеко отсюда. У него ведь есть деньги?

– Нет, – угрюмо ответил Норман. – Я не рисковал давать ему даже на карманные расходы.

– Ну откуда же вам знать? – вкрадчиво спросила Пенни. – Он ведь отпетый негодяй, не так ли? Кроме того, что хулиган и насильник, наверное, еще и вор. А у вас в доме полно дорогих безделушек. Он мог автостопом добраться до Вашингтона или Ричмонда, а там найти ломбард. На вашем месте я бы проверила, не пропало ли что-нибудь.

Норман опустил глаза. Казалось, в данный момент его больше всего интересуют собственные руки. Они больше не выглядели такими холеными, как прежде: поцарапанные, с темными пятнами от ягод и травяного сока. Эллен представила, как он продирался сквозь чащу, в кромешной тьме, под проливным дождем, выкрикивая имя Тима. Это настолько походило на ее ночной кошмар, что она содрогнулась от жалости.

– Если Тим появится здесь, мы немедленно дадим тебе знать, – мягко сказала она. – Но Пенни действительно может быть права. Возвращайся домой и проверь, все ли на месте. И мне кажется, следует позвонить в полицию. Просто сообщить, что мальчик пропал.

– Этому мальчику уже почти восемнадцать. И отсутствует всего одну ночь – меня никто не примет всерьез.

– Тогда завтра, если он не вернется домой нынче вечером. Уверена, твои страхи преувеличены, Норман. Мюллер на самом деле не слишком опасен: дай ему десять долларов – и он напьется до бесчувствия. И чем больше я думаю о ситуации, тем больше склоняюсь к мысли, что Пенни не ошибается. Если Тим отправился автостопом...

Она не договорила: Пенни стремительно бросилась к окну. А затем и ушей Эллен достиг звук, который более острый слух дочери различил мгновением раньше. К дому подъезжала машина.

Эллен тоже встала и выглянула в окно. Автомобиль был ей незнаком: старый помятый «форд», который хрипел и задыхался, будто страдал одышкой. Машина остановилась, и водитель вышел наружу. Это был священник – мистер Уинклер. Вслед за ним появились миссис Грапоу и еще двое мужчин. Одного из них Эллен знала только в лицо. Вторым был Мюллер.

– Не пускай их в дом, – взволнованно выдохнула Пенни.

– И не собираюсь.

Выбежав на веранду, Эллен услышала голоса приближающейся «депутации»: похоже, совещание шло вовсю.

Но видно никого не было: возможно, они задержались на тропинке. Двор, в котором все цвело и благоухало, выглядел мирным и безмятежным. Солнце клонилось к закату: она спала дольше, чем предполагала.

Эллен протерла глаза. Конечно, она все еще спит и видит сон. Может, она вообще проспала все лето, и миссис Грапоу – всего-навсего порождение ее подсознания, а пастор и эта жуткая церковь – фрагменты каких-то подавленных детских страхов...

Но в эту минуту процессия появилась из-за цветущего розового куста. Возглавлял ее мистер Уинклер. На его лице застыла маска ханжеского неодобрения, но маленькие глазки беспокойно бегали. Позади него шествовала миссис Грапоу. Чуть поодаль, сохраняя безопасную дистанцию, плелся Мюллер. Ружья у него в руках не было. «Наверное, ему запретили взять с собой дробовик, – предположила Эллен, – но вряд ли потому, что пришли с мирными переговорами. Скорее – просто не понадеялись на его меткость». Мюллера шатало из стороны в сторону. Без ружья он явно чувствовал себя неуверенно.

Эллен вышла на крыльцо и плотно закрыла за собой дверь. Стоя на ступеньках и возвышаясь над «парламентерами», она получала некоторое психологическое преимущество и собиралась им воспользоваться, чтобы ни под каким предлогом не пустить их в дом. Пусть держатся подальше от него – и от Пенни.

Но дочь, проигнорировав молчаливый запрет, встала позади нее на самой верхней ступеньке. У Эллен не возникло даже мысли позвать на помощь Нормана – другое имя пришло ей в голову, и она подавила в себе отчаянное желание произнести его вслух.

Пастор, завидев ее, остановился, и Эллен не дала ему времени открыть рот.

– Что вам угодно? – холодно спросила она.

– Вы прекрасно понимаете, что нам угодно. Где он?

– Не знаю.

На поляну перед домом наползла тень. Небо на западе затягивали тяжелые тучи, их иссиня-черные края обрамляла золотая кромка.

Внезапно Эллен охватило странное ощущение: это все уже было. Вот так же стояла когда-то женщина на ступеньках собственного дома перед зловеще-молчаливой толпой незваных гостей. И точно так же ее переполнял гнев, смешанный со страхом перед надвигающейся опасностью. Психологи называли подобные явления «дежа вю» и объясняли их вполне рационалистически.

Эллен, наверное, тоже могла бы объяснить это состояние, но не пыталась. Сила презрения к толпе, испытанного той, другой женщиной, вдохнула в нее необходимую уверенность. Эллен выпрямилась и вновь заговорила более решительно:

– Я не знаю, где он. Но даже если бы и знала, все равно не сказала бы вам. Немедленно покиньте пределы моей собственности, или я вызову полицию.

Отодвинув пастора мощным плечом, вперед протиснулась миссис Грапоу.

– Никто не посмеет вызвать полицию. Мы не допустим, чтобы позор бедной девушки был предан огласке.

– По-моему, о нем и так уже достаточно осведомлены, – отрезала Эллен и перевела взгляд на Мюллера. Тот испуганно спрятался за чужую спину. – Если мистеру Мюллеру хочется пощадить чувства своей дочери, то ему не следует расхаживать с ружьем, бросаясь нелепыми угрозами.

– У него есть право, – сказала миссис Грапоу.

– Нет у него такого права! Предупреждаю, и вам лучше прислушаться к этому предупреждению: если кто-нибудь поднимет руку на Тима, я немедленно позову полицию и дам показания. Я скажу, что вы угрожали ему – все вы. Соучастие в убийстве – серьезное обвинение. За это можно провести в тюрьме немало лет.

– А теперь послушайте меня! – заорал Уинклер. – Это наше дело, и мы сами его уладим. Обойдемся без посторонних советчиков, указывающих, что нам делать.

Миссис Грапоу одобрительно кивнула.

– Правильно, святой отец. Скажите ей. Скажите, что мы хотим обыскать дом.

– Мама, – произнесла Пенни отчаянным шепотом.

Эллен повысила голос:

– Пенни, иди и позвони в полицию округа.

– Погодите, не торопитесь, – начал Уинклер.

– Да, всем нам не следует торопиться.

Это был голос Нормана. Эллен, поглощенная словесным поединком, не слышала, как он подошел. Норман спустился на ступеньку и встал рядом с ней.

– Хэнк, – обратился он к священнику, – ты перешел границу дозволенного. Тебе не следовало угрожать миссис Марч.

– Ну, я вовсе не собирался...

Миссис Грапоу оттолкнула щупленького пастора и шагнула вперед.

– Нет, мы как раз собирались! – крикнула она. – Святой отец, войдите туда, или я сама это сделаю. Норман, ты сам прекрасно знаешь, каков твой племянник. Никто из наших девушек не будет чувствовать себя в безопасности, пока он разгуливает на свободе. Приближается ночь, и лишь Господу ведомо, что он опять совершит под покровом тьмы.

– Я сделал все от меня зависящее, – оправдывающимся тоном сказал Норман. – Мне кажется, он уехал, миссис Грапоу. Вообще уехал из города. Я искал его повсюду...

– Ты забыл про собак. Они быстренько его найдут. И избавят нас от необходимости стрелять в него.

Пенни задохнулась от возмущения, а Норман вяло возразил:

– Ну, миссис Грапоу, вы же не собираетесь в самом деле...

– Прекратите!

Эллен сорвалась на крик. Она не могла разобраться в собственных ощущениях – никогда в жизни ей не доводилось испытывать такой... ненависти. Да, пожалуй, «ненависть» была верным словом. Эллен чувствовала, что способна убить этих троих, включая Мюллера. Слабые попытки Нормана оправдаться тоже разозлили ее. Нечего сказать, большая от него помощь! Неужели он не понимает, что с этими монстрами бесполезно разговаривать?

Ухватившись за перила, она ощутила под рукой опору, и это несколько укрепило ее смятенный рассудок. Все пристально глядели на нее. Почему они так смотрят?

– Прекратите, – повторила она уже чуть спокойнее. – Я не желаю больше слушать эти непотребные речи. Убирайтесь! И прихватите с собой этого воинственного кретина!

Рука ее взметнулась во властном жесте, указывая на Мюллера.

Если бы Эллен метнула камень, реакция была бы наверное, такой же. Миссис Грапоу отшатнулась. Пастор нырнул за ее широкую спину. Из открытого рта Мюллера стекала по подбородку струйка табачной слюны. Он медленно пятился, не в силах оторвать глаз от Эллен.

И она поняла. Они боялись – все, даже миссис Грапоу, сжимавшая хилую руку священника. Их души разъедены злобой и ненавистью, а теперь они испытывали страх. Страх перед ней.

Что-то с силой сдавило грудь Эллен. Чужое дыхание сорвалось с ее губ. В глазах потемнело. Она услышала собственный голос, выкрикивающий слова – незнакомые, пронзающие воздух, как пули. И все же какая-то часть ее сознания понимала смысл этих слов, помнила их силу и власть.

Когда наконец она вернулась в собственное тело (по-другому Эллен не могла это назвать), то увидела, что противник бежит с поля боя. Мюллер уже скрылся из глаз, Уинклер торопливо семенил к машине, вслед за ним, как неповоротливый бронтозавр, топала миссис Грапоу.

Норман стоял внизу, вцепившись в перила. Его глаза казались черными из-за расширившихся зрачков.

Силы оставили Эллен. Она покачнулась, и Пенни схватила ее за плечо.

– Мама, мамуля, – с тобой все в порядке?

– Боже, – пробормотала Эллен. – А ведь это кричала я. Что я говорила?

– Не знаю, я не поняла. Но похоже... похоже, это было по-испански.

* * *

Внезапные сумерки изменили облик гостиной. Она выглядела непривычно мрачной и даже незнакомой.

Эллен потрясла головой. Ей все еще было не по себе, и она хотела побыстрее забыть о только что пережитом наваждении. Вспышка странной ярости помогла ей избавиться от непрошеного вторжения, но вряд ли это надолго. Никакими проклятиями не предотвратить нависшую опасность.

– Пенни! – Она схватила дочь за руку и повернула к себе. – Пенни, мне нужно поговорить с тобой.

– Попозже, мамуля. Сейчас нам следует кое-что сделать.

– Мы и так делаем все, что можем. Норман, следуя твоему совету, поехал домой – проверить, все ли на месте, и убедиться, что псы надежно привязаны. Теперь твоя очередь. Ради всего святого, ответь мне – и ответь правду: ты знаешь, где Тим?

Их глаза встретились на одном уровне: Пенни за лето вытянулась и была уже одного роста с матерью. Все эти годы, с какими бы шалостями и дерзким непослушанием ни приходилось сталкиваться, Эллен твердо была уверена в одном: дочь никогда ей не лгала. И теперь, столкнувшись с прямым взглядом и не менее прямым вопросом, Пенни отвела глаза.

– Подумай, – настаивала Эллен, ласково сжимая плечи. – Если Тим где-то поблизости, ему грозит опасность. Нужно увезти его отсюда, Пенни.

Она убеждала, упрашивала, и губы Пенни разомкнулись. Но в следующее мгновение девочка вновь упрямо замотала головой.

– Лапушка, прошу тебя. Я действительно хочу помочь Тиму. Ты ведь веришь мне, правда? Ты должна мне поверить...

Глаза Пенни наполнились слезами, и она бросилась Эллен на шею.

– Я верю тебе, верю, – бормотала она, уткнувшись в материнское плечо. – Если бы и ты могла поверить мне!

– Милая, голубушка, я тоже тебе верю. И знаю, что ты хотела как лучше, но не смогла справиться с этим в одиночку. Тебе нужна помощь. Пойдем, найдем его, Пенни. Я позвоню Норману...

Она не видела лица дочери, но ощутила, как напряглось ее вздрагивающее тело. Когда Пенни снова заговорила, ее голос сделался пронзительным от возбуждения.

– Нет, ты не веришь мне, не веришь!.. Мамочка, мама, давай уедем отсюда. Я не могу больше находиться в этом жутком месте! Пожалуйста, прошу тебя, пожалуйста...

– Хорошо, – ответила Эллен. Ей приходилось иметь дело с девичьими истериками, и теперь она знала, как следует себя вести. – Хорошо, Пенни, мы уедем. Я тоже ненавижу это место. А теперь прекрати реветь и давай собираться. Куда мы отправляемся?

Она отстранила дочь от себя, глядя в залитое слезами но уже спокойное лицо. Трогательно шмыгнув носом, Пенни вытерла щеки рукой.

– Может, в Вашингтон? Остановимся в гостинице и позвоним Джеку...

– Отлично, – с напускной бодростью сказала Эл-лен. – Упакуй зубную щетку – и в путь.

Они поднялись наверх, и Эллен принялась укладывать сумку. В душе она радовалась отъезду, даже затянутое тучами небо не пугало ее: если опять разразится гроза, они остановятся где-нибудь по пути. После Чуз-Корнерз опрятный номер в провинциальной гостинице покажется раем.

Правда, вспомнив о Нормане, она испытала слабые угрызения совести, но успокоилась тем, что не бросает Тима в беде. Если бы он был где-нибудь поблизости, Пенни ни за что не согласилась бы уехать. Ее странное поведение, туманные намеки – все говорит об одном и том же: скорее всего, они с Тимом договорились встретиться в Вашингтоне. Эллен чувствовала, что сейчас не время для дальнейших расспросов: Пенни перенервничала и была явно не в себе. Но чуть позже ей придется многое объяснить матери.

Задернув «молнию» на сумке, Эллен спустилась вниз. Пенни уже выбежала к машине. Мысленно перебирая в уме необходимые мелочи: корзинка, подстилка и еда для кошки, – Эллен отправилась искать Иштар. В этот момент дверь открылась и вошла Пенни – смертельно бледная, несмотря на загар.

– Машина не заводится.

– О чем ты? Вчера заводилась. Может, ты оставила включенными фары или...

– Нет, – Пенни покачала головой. – Аккумулятор в порядке. Но кто-то пробил бензобак – не осталось ни капли. И шины проколоты.

«Третий мужчина», – подумала Эллен. Из автомобиля Уинклера вышло четыре человека, но только трое разговаривало с ней.

Она молчала – говорить что-либо не было смысла. Все и так вполне ясно, и намного серьезнее, чем ей представлялось.

– Я позвоню Норману, – наконец произнесла она.

– Нет! – Щеки Пенни окрасил гневный румянец. – Это единственное, о чем ты способна думать? Позвонить Норману, сказать Норману, помочь бедному старине Норману... Я ненавижу Нормана! Убила бы его!

– Довольно, – оборвала ее Эллен – тоном, который обычно ставил на место зарвавшихся подростков. На сев раз он не подействовал.

– Я думала, это будет Джек, – горячо продолжала Пенни. – Все время надеялась и молила Бога, чтобы это был Джек. Но вот ты приезжаешь сюда, и этот отвратительный старый... Неужели ты не видишь, какой он на самом деле, мама? Ты ведь любила Джека – как ты могла увлечься этим мерзким Норманом? Я думала, что вкус у тебя получше.

– Пенни, – прошептала Эллен. Ей казалось, что ее ударили по лицу.

– Прости, мамуля. Я не хотела... Но если бы ты только знала...

– Желала бы знать. И пыталась выведать у тебя хоть что-нибудь. Что с тобой происходит? Я начинаю думать, что здесь действительно замешаны привидения – в этом месте ясно что-то нечисто.

– Да, здесь нечисто. Но не по той причине, какую ты предполагаешь. С городом все в порядке, мамуля. Конечно, есть довольно странные личности, но где их нет? Город тут не при чем. Во всем виноват один-единственный человек – всего один – он-то и подстроил все это безумие.

– Миссис Грапоу.

– Нет, не миссис Грапоу! – Пенни словно обезумела: яростно всплеснув руками, она метнулась к окну. – Ты не желаешь понять... и не поймешь, пока не станет слишком поздно! Времени уже почти нет. И с каждой минутой остается все меньше.

Было только шесть часов, но сумерки сгустились, как будто на дворе стояла зима.

– Наверное, опять будет гроза, – сказала Эллен.

– Нет, не будет. Я бы хотела, чтобы хлынул дождь. Это могло бы остановить их...

– Пенни, чего ты боишься? Неужели ты на самом деле думаешь, что нам грозит какая-то опасность?

– Кое-кто не желает, чтобы мы уехали отсюда, – мрачно обронила Пенни.

– Ну, это могла быть просто мера предосторожности, хотя и довольно варварская. Вероятно, кто-то боялся, что мы вмешаемся, или что Тим попытается бежать на нашей машине. Но если нужно, я в любой момент позвоню в полицию округа, и она окажется здесь через десять минут. Пенни зло рассмеялась:

– Попробуй.

Эллен сняла телефонную трубку. Линия была мертва. Ей с трудом удалось положить трубку на место: руки тряслись. Предзнаменования грядущей беды были повсюду, и Пенни видела их. Но Эллен все еще продолжала спорить с ее страхами – впрочем, теперь уже больше со своими собственными:

– Просто еще одна дурацкая предосторожность: чтобы полиция не вмешалась.

– Ладно, – в голосе Пенни явно сквозило мрачное удовлетворение. – По крайней мере, ты больше не заикаешься о звонке «Дорогому старине Норману». Ну, мамуля, попытайся еще раз, напряги воображение. Предположим, нам грозит опасность. Машина неисправна, телефон не работает. Что делать?

– Ну, наверное, отправиться пешком.

– Они наверняка поставят кого-нибудь следить за дорогой.

Эллен не стала спрашивать, кто такие «они» – она приняла правила игры, чувствуя при этом совершенно шизофреническое раздвоение личности: половина ее сознания поддерживала «выдумки», чтобы успокоить девочку, но вторая половина отчетливо понимала, что все это вовсе не игра.

– Мы могли бы пойти через лес.

– Они знают лес лучше нашего.

– Тогда что? Полагаю, – добавила она, без особого успеха пытаясь выглядеть ироничной, – ты отвергнешь предложение отправиться к Норману.

– Несомненно.

– Тогда что?

– Поджечь дом, – сказала Пенни. Она выглядела совершенно серьезной.

– Или сарай, – продолжила она. – Весь город не может быть в этом замешан. Кто-нибудь заметит пламя и вызовет пожарных.

– Боже мой, – пробормотала Эллен, растерянно глядя на дочь. Но вслух произнесла: – Хорошо, милая. Я найду керосин и выйду к сараю. А ты... запрешь дом.

"Надо бежать, – подумала она. – Прямо через лес, к Норману. Позвонить Джеку... вызвать врача... пусть пришлют «скорую помощь», должна же здесь быть «скорая помощь...»

– Господи! – удивленно выдохнула Пенни. – Ты думаешь, я сумасшедшая, так ведь? Ты на самом деле уверена... Тогда мне не остается ничего другого. Придется рассказать тебе правду.

Эллен опустилась на стул – ноги ее больше не держали. В мозгу вертелись всевозможные жуткие предположения.

Пенни включила свет. Теперь, когда Эллен видела ее более отчетливо, страхи несколько улеглись: дочь была бледной, но спокойной. Решительно сжав губы, она уверенно двигалась по дому, плотно задергивая шторы и запирая на замок все входы. Затем подошла к подвальной двери и распахнула ее.

– Продолжим, – сказала она. – В первый раз не получилось. Итак, машина...

– Я поняла. Что дальше?

Какой-то частичкой сознания Эллен давно уже прозревала истину, но все же была потрясена, услышав знакомый низкий голос и увидев юношу, возникшего в дверном проеме.

Он выглядел как-то непривычно. По-прежнему одет в лохмотья, теперь еще более изодранные (Эллен поняла, что он на самом деле провел в лесу какую-то часть ночи – если не всю ночь). Его и раньше никто не назвал бы чересчур упитанным, но сейчас скулы резко выделялись на исхудавшем лице. Однако Эллен поразило не это.

В следующий момент она поняла: Тим больше не сутулился и утратил привычную хмурость. Выпрямившись, расправив плечи, он подошел и встал прямо перед ней. Его глаза, чуть запавшие от усталости, твердо встретили ее взгляд.

Закрыв подвальную дверь. Пенни подошла и встала рядом с ним. «Ей необязательно было это делать», – вяло подумала Эллен. Даже разделенные пространством комнаты, эти двое и так были вместе.

В гостиную вплыла Иштар и потерлась о грязную ногу Тима. Затянувшуюся тишину нарушало лишь бархатное кошачье мурлыканье. Тим нагнулся и взял ее на руки; а Иштар доверчиво прикорнула у него на груди.

– Иштар меня любит, – осторожно произнес он и улыбнулся.

«Еще бы, – мысленно возразила Эллен, – вот если бы ты на меня хоть раз посмотрел такими глазами...» Но ведь она уже видела его таким – в ту ночь, когда он спас кошку.

При воспоминании об этом Эллен разобрал истерический смех.

– Пенни, наверное, нужно дать миссис Марч аспирину или чего-нибудь в этом роде, – неуверенно сказал Тим, и улыбка его угасла. – Пожалуй, мне не следовало...

– Нет, мне ничего не нужно, – еле выговорила Эллен, все еще продолжая нервно смеяться. – У меня небольшая истерика. Я просто не знаю, что сказать.

– Не знаешь, что сказать! – Пенни шагнула вперед, и Тим тут же двинулся за ней, как будто намагниченный. – Мне требовалось каким-то быстрым способом убедить тебя, что я, твоя неразумная малолетняя дочь, абсолютно права, а все остальные, включая мою всеведущую мать, ошибаются.

– Ошибаются насчет чего? – Эллен вдруг ощутила странное спокойствие, как будто, изрядно потрепанная смерчем, внезапно очутилась в самом его центре, где царила тишина.

– Давай начнем хотя бы с этого: тот роскошный белый дом на холме – кому он принадлежит?

– Разве не Норману?

– Он принадлежит Тиму. – Пенни ткнула пальцем в смущенного владельца столь внушительной недвижимости, выглядевшего в этот момент, надо сказать, несколько глуповато. – Дом, этот пижонский автомобиль и около двух миллионов долларов. А в свой восемнадцатый день рожденья, уже в следующем месяце, Тим получит все в свое полное распоряжение.

– Погоди, – прервала Эллен. – Никто не позволит восемнадцатилетнему мальчишке...

– Распоряжаться состоянием? Я знаю, большинству людей это представляется невозможным. Тебе, например.

Но мать Тима была другой. Неужели тебе ни разу не пришло в голову поинтересоваться, откуда у Нормана деньги? Мать Тима принадлежала к семейству Пибоди – тех самых, «мясных королей». В восемнадцать лет она сбежала из дому с будущим отцом Тима и вышла за него замуж. Это был один из тех сумасбродных браков, которым все обычно предрекают недолговечность, но в данном случае «ясновидцы» ошибались. Его мать просто терпеть не могла светских условностей, и уединенная жизнь в лесу, среди живой природы, пришлась ей по душе. И она говорила, что в восемнадцать лет была уже достаточно здравомыслящей личностью, чтобы самой определить собственную судьбу, и рассчитывала, что Тим будет таким же.

– Откуда ты все это знаешь? – недоверчиво спросила Эллен.

– Когда она погибла, мне было уже десять, – тихо ответил Тим. Его голос звучал глубоко и проникновенно. – И она всегда разговаривала со мной, как со взрослым. Отец – тоже. Он был замечательным. А потом, так неожиданно... – Лицо его исказилось болью. Он беспомощным жестом поднял руку, как будто защищаясь от воспоминания, и чуть не выронил при этом кошку. Рассерженная Иштар укусила его. Тим опустил ее на пол и продолжил:

– Адвокаты сказали, что Нормана назначили моим опекуном. Правда, он никогда мне особенно не нравился – мы не очень-то находили общий язык. Он всегда разговаривал таким тоном... типа «ну-ну, малыш», если вы понимаете, о чем я. Как будто хотел погладить меня по голове, но боялся, что запачкает руку. Но, в общем, он не был злым – просто не умел обращаться с детьми.

– Ладно, продолжим, – вмешалась Пенни. – Имей в виду, я могу доказать все, что собираюсь сейчас тебе выложить. Итак, ты согласна с первым пунктом?

– Согласна, – слабым голосом ответила Эллен. Полемический азарт дочери напомнил ей о тех жарких дебатах у камина, когда они все собирались по вечерам в своем прежнем доме в Бетесде, и Пенни схватывалась сразу со всеми тремя двоюродными братьями, а Джек, в зависимости от настроения, поддерживал обе стороны поочередно.

– Отлично. Следующий тезис – повторяю, я все могу доказать, – Тим никогда не наблюдался у психиатра и не был пациентом доктора Абрахамсона.

– Но ведь Норман... – Гримаса, искривившая оба юных лица, не позволила ей договорить. – Откуда ты знаешь?

– Полагаю, свидетельства Тима тебе будет достаточно. А как насчет свидетельства доктора Бишопа?

– Пенни, но ты же не... Каким образом тебе это удалось?

– Я наплела ему кучу всякой чепухи, – сухо ответила Пенни. – О тебе. Он ведь очень хорошо к тебе относится, мамуля. Конечно, сначала он немного посопротивлялся, но потом все-таки согласился навести справки. Тим никогда в жизни не был на приеме ни у одного врача федерального округа Колумбия. По крайней мере, ни у одного, известного доктору Бишопу. А насчет Абрахамсона он специально уточнял.

Эллен испытала настоящее потрясение. Информация о том, что Тим – богатый наследник, не произвела на нее особого впечатления. Правда, Норман всегда делал вид, что деньги – его собственные, но тщеславие – не самый страшный из пороков. Однако в случае с Абрахамсоном ложь была очевидной, и Эллен не могла подыскать какого-нибудь благовидного предлога, который оправдывал бы столь откровенное вранье.

Пока она сидела, не зная, что и думать, Пенни совершила то, что ошеломило ее уже окончательно: дочь опустилась перед ней на колени и ласково сжала ее руки в своих ладонях.

– А теперь главный довод, – мягко сказал она. – Тебе трудно будет в это поверить, но ты постарайся, ибо это чистая правда. Тим ни разу в жизни не причинил боли ни одному животному и уж тем более – никого не убивал. Когда родители– погибли, у него был щенок. Через две недели он нашел его на своей кровати – мертвым. Его отравили.

У Эллен сжалось сердце от боли – за Пенни: глаза девочки потемнели от ужаса. Пенни верила этой кошмарной истории. Она услышала ее от Тима, а Тим... Эллен посмотрела на юношу, и тот ответил ей угрюмым взглядом. Пенни еще сильнее сжала ладони матери и торопливо продолжила:

– Норман купил ему еще одного щенка. Это не смогло заменить Тиму потерю, но постепенно он привязался и к этому песику. В то время Норман завел своих ужасных доберманов. Они тоже были еще щенками, но уже тогда – достаточно крупными и сильными. И они убили собачку Тима. Норман сказал, что ее заперли с ними по ошибке, а в тот день он их специально не кормил, чтобы вырастить из них настоящих сторожевых псов.

Эллен почувствовала, что почти верит. Ни один подросток не способен на такую изобретательную жестокость. Но все же возразила:

– Это всего лишь версия Тима.

– Но это еще не все, – объявила Пенни. – Я только начала. Ты не хочешь чего-нибудь выпить, мамуля? У тебя уже сейчас довольно странный вид, а дальше будет еще хуже.

– Пожалуй, не откажусь, – вздохнула Эллен. – Пенни, Тим, я стараюсь поверить. Мне это не слишком удается, но я стараюсь изо всех сил.

– Спасибо, – коротко произнес Тим.

Это трудно было назвать проникновенной речью, но взгляд, которым он сопровождал свою благодарность, заставил Эллен явственнее ощутить растущее бремя сомнения, камнем легшее на душу.

Приняв от Пенни стакан шерри, она сделал маленький глоток и бодро улыбнулась:

– Ну вот, теперь, пожалуй, я готова слушать дальше.

– Когда Норман предложил взять котенка, Тим отказался. Но заботливый дядюшка все равно принес его в дом. Тим пытался «забыть» его в лесу, но котенок был таким маленьким и беспомощным – он каждый раз возвращался. Тогда собаки...

– Довольно, – оборвала ее Эллен. – Пожалуйста, хватит. Я поняла.

Картина, возникшая у нее в мозгу, была такой отчетливой, что Эллен сделалось плохо.

– В общем, такое случилось еще дважды, – голос Пенни дрожал. – Тиму не оставалось ничего иного, как притвориться, что ему все равно. Теперь, когда он находил... мертвых животных, он только смеялся и пожимал плечами. А потом убегал в лес, и его тошнило.

– Я ведь сказала, что уже поняла. Все это ужасно, Пенни, но ты забываешь об одном: я сама видела, как Тим...

– Да, я убил белку, – сказал юноша. – Но я должен был это сделать. Вы слышали ее крик, но не знаете, как сильно на самом деле ее изувечили.

– Слишком уж подозрительное совпадение, – возразила Эллен, одновременно сознавая, как глупо спорить с преступником о деталях его преступления. – Чтобы именно в этот момент я проходила мимо и...

– Это не было совпадением. Вспомните, миссис Марч, он ведь условился с вами об этом свидании, правда? И знал, когда вы придете. Ему оставалось только сообщить мне, что на тропе лежит раненая белка. Я в любом случае не отнесся бы к этому равнодушно, а зная, что вы с минуты на минуту появитесь, припустил со всех ног. Мне не хотелось, чтобы вы видели, как мучается животное.

– Довольно ненадежный расчет, ты не находишь? А если бы я появилась слишком рано, или ты опоздал?

– Главное было воспользоваться шансом, – ответил Тим. – Подумаешь – белка. Одной больше – одной меньше. Для него это не имеет никакого значения.

Эллен никак не могла привыкнуть к тому, как менялся его голос при упоминании Нормана.

– Ладно, – сказала она. – Возможно, так и было. В это я верю. Что следующее?

– Я еще не закончила с этим, – заявила Пенни. – Тим обожает животных. Пока была жива его мать, она научила его любить природу и чувствовать себя в лесу как дома. Он столько знает о повадках различных зверей – прямо как настоящий натуралист! Но никогда не отваживался кого-нибудь приручать. Тим, расскажи про ту бездомную кошку. Он кормит ее, мамуля, но боится быть с ней слишком ласковым, чтобы она не увязалась за ним домой.

– Это белая кошка, – с застенчивой улыбкой объяснил Тим. – Наверное, вы ее видели.

– Наверное, видела, – усмехнулась Эллен. – Что ж, во всем этом безумии есть хоть что-то утешительное – узнать, что она – не плод моего воображения... Но ведь Норман не выносит кошек – как он мог терпеть в своем доме котят?

– Ему недолго приходилось их терпеть, – тихо произнес Тим – таким тоном, что Эллен содрогнулась.

– А я думала, ты скажешь, что и фобия была всего-навсего притворством.

– Нет, зачем ему притворяться? Конечно, я мог бы воспользоваться этим, – мрачно усмехнулся Тим. – Ну, подбрасывать кошек ему в постель и тому подобное. Но это было бы жестоко по отношению к кошкам... Вы знаете, фобия у него довольно странная. На самом деле его пугает только мысль о прикосновении к кошке, или что кошка сама дотронется до него. Но если она сидит в корзинке или коробке... Именно таким образом он унес Иштар из сарая.

– Ты хочешь сказать, что это он похитил Иштар?

– У него есть специальная ловушка, – объяснил Тим с леденящим душу хладнокровием. – Он кладет туда рыбу или кусочек печенки – для приманки. Я видел, как он принес Иштар домой в тот день. Он не мог отдать ее собакам сразу, пока не стемнело. Думаю, он собирался спустить их с цепи – ведь по собственной воле она не полезла бы к ним в пасть. Но мне удалось выкрасть ее раньше. Правда, – добавил он угрюмо, – собак он все равно спустил.

– Погоди! – Эллен из всех сил сжала голову руками, пытаясь сосредоточиться. – Ты из него делаешь прямо какое-то чудовище. Я не вижу смысла... или все-таки... Полагаю, – с иронией в голосе обратилась она к Пенни, – ты проверила финансовое положение Нормана?

На самом деле она не ждала утвердительного ответа, и спокойный кивок дочери окончательно выбил ее из колеи.

– Джек проверил, – сказала Пенни.

– Но у него же из-за этого могли быть серьезные неприятности. Он не имеет права рассказывать... или использовать в личных целях служебные источники информации...

– Для тебя он сделал бы что угодно. У тебя много поклонников, мамуля. Конечно, мне пришлось и ему кое-что поднаврать...

– Не иначе, ты сказала, что Норман хочет жениться на мне из корыстных соображений, – Эллен не понимала, чего ей больше хочется: рассердиться или засмеяться, – и одновременно она испытывала какое-то странное удовольствие от происходящего.

– Джек стер бы в порошок любого, кто собрался бы жениться на тебе, вне зависимости от причин. Нет, мамуля, ты действительно слепая.

– Совсем стемнело, – спокойно сказал Тим. – И ветер поднимается.

В этот момент сильный порыв состряс стекла. Эллен беспокойно глянула на окна.

– Финансы Нормана, – напомнила она Пенни.

– В беспорядке. Джек думает, что он потихоньку запустил руки в наследство Тима.

– Джек так сказал?

– Ну, не совсем так. Он сказал, что слышал кое-какие намеки, и просил, чтобы я присмотрела за тобой, пока он выяснит это подробнее. Между прочим, он в курсе дела значительно больше, чем ты думаешь, – невозмутимо добавила Пенни. – И утверждает, что ему совсем не нравится все происходящее.

– Мне тоже. – Эллен вздрогнула. – Послушайте, как завывает ветер.

– Это не ветер. – Тим подошел к окну. – Это собаки.

– Их спустили с цепи! – Эллен попыталась встать. Пенни удержала ее за руки.

– Их и должны были спустить, – сказала она мрачно. – Послушай, мамуля, у нас осталось мало времени, а ты все еще не уверена до конца. Я же вижу, что не уверена. И рассказ пока не закончен.

– Есть что-то еще?

– Ты услышала только половину. Думаешь, вся эта нелепая история с колдовством – тоже лишь случайное стечение обстоятельств?

– Что ты хочешь сказать?

Пенни вопросительно глянула на Тима. Тот в ответ кивнул.

– Я быстро, – сказала она, опять поворачиваясь к матери. – Начнем с того, что в этом городе правит странная, извращенная религия. И, к тому же, миссис Грапоу не слишком любит тебя. А теперь вспомни, как ты заговорила о надвигающейся грозе – и гроза разразилась. Вот это действительно совпадение. Но на него не обратили бы внимания, если б кое-кто не позаботился указать на него всему городу. Затем ты оказалась достаточно глупа – извини, мамуля, – чтобы устроить этот нелепый сеанс гадания. Тогда-то и началась потеха. Эти сбывшиеся предсказания вовсе не были простым совпадением. – Пенни снова глянула на Тима и, видимо, прочла в его глазах что-то тревожащее, потому что заговорила еще более поспешно: – Естественно, ты предсказывала будущее довольно туманно. Это представляло шутнику – назовем его Норман, вместо «мистер Икс», хорошо? – некоторую свободу действий. Когда ты предупреждала Клауса по поводу машины, то, конечно, имела в виду, чтобы он не гонял на ней так лихо. Но как только его едва не сбил неизвестный автомобиль, это тоже было истолковано как исполнение пророчества. Но ведь автомобиль мог кто-нибудь нанять. А Норман как раз отсутствовал в городе в этот день.

Эллен попыталась что-то сказать, но Пенни ей не позволила:

– Почти невозможно выяснить, кто прислал подвеску Сью Энн: она дорогая, но не уникальная, и в округе не меньше десятка магазинов, которые торгуют подобными вещицами. К тому же, покупатель наверняка оказался достаточно предусмотрительным, и расплатился наличными. Но ведь кто-то же прислал ее – и наверняка не из потустороннего мира.

– Предсказание насчет Джойс и Стива было удачной догадкой. В этом случае ему даже не пришлось ничего делать, кроме как раззвонить об этом повсюду. Но самым безжалостным образом он поступил с Чаком, которому прислал письмо якобы из Гарварда. Я ведь его видела, помнишь? Оно было на типографском бланке, но ведь наборщику можно заказать его изготовить – и это не менее легко, чем нанять автомобиль. Вероятно, Норман сделал это в Вашингтоне, поэтому доказать что-либо будет сложно. Но мы могли бы попытаться.

Эллен была ошеломлена не только упорством, с каким ее дочь собирала все эти доказательства, но и тем облегчением, которое она сама внезапно испытала. Ее всегда беспокоили предсказания, и теперь так заманчиво было поверить, что все они подстроены личностью вполне реальной, не имеющей никакого отношения к сверхъестественным силам.

– Но ведь трюк с письмом легче всего раскрыть, – все-таки возразила она. – Чак написал бы в Гарвард и выяснил...

– К тому времени это бы уже не имело никакого значения, – сказала Пенни. – Было бы слишком поздно.

– Ив любом случае никто не связал бы это с ним, – вставил Тим. – Ребята просто бы подумали, что кто-то сыграл с Чаком подлую шутку.

– Что значит «было бы слишком поздно»? – спросила Эллен.

– Неужели ты до сих пор не поняла смысл всего этого? Норман вынашивал свой план долгие годы, мамуля. Сначала я думала, что он издевается над Тимом из мести. Помнишь, ты говорила, что считаешь, будто Норман был влюблен в его мать? Мне кажется, его чувства были намного более сложными. И когда он получил безраздельную власть над ее сыном... В общем, довольно быстро он понял, что может еще и отхватить изрядный куш, покончив с мальчишкой. Он ведь любит деньги. Все эти дорогие безделушки и этот пижонский автомобиль... Норман мог не торопиться, потому что имел полную власть не только над племянником, но и над его наследством. Никто не мешал ему потихоньку отщипывать крохи, и никто не задавал бы ему никаких вопросов, пока Тим не достиг совершеннолетия. Но, естественно, вопросы бы появились, если бы при всей запутанности финансовых дел Нормана его племянник вдруг погиб при подозрительных обстоятельствах. И Норман решил провернуть все это чужими руками. Я готова поспорить, что он наслаждался каждой минутой всех этих лет, в течение которых постепенно, не торопясь, делал из Тима чудовище в глазах всего города. О, Тим не ангел...

Взгляд, который Пенни на него бросила, совершенно опровергал ее слова. Тим покраснел.

– Я действительно частенько дрался, и ребятам изрядно от меня доставалось, – признался он. – В течение нескольких лет меня трудно было назвать примерным мальчиком.

– Но все остальное – все эти ужасные вещи – дело рук Нормана, – продолжила Пенни. – Они ведь с Тимом очень похожи. А в темноте, нацепив старые тряпки Тима...

– Боже мой, – потрясенно проговорила Эллен. – Ты хочешь сказать, что прошлой ночью с Пруденс... это был Норман?

– Просто попытайся мыслить логически. Только посмотри на Тима. Ты думаешь, эта рыхлая девица, у которой жир вместо мускулов, отделалась бы несколькими синяками и ссадинами, если бы он действительно хотел... Поверь, мамуля, ему это было бы нетрудно. – Взглянув на Тима, лицо которого приобрело уже густо-свекольный оттенок, Пенни сжалилась: – У него более приличный вкус.

Эллен решила не развивать тему.

– Но как Норман...

– Он послал ей записку, как будто от Тима, – объяснила Пенни. – Пруденс влюблена в Тима по уши.

– Ну конечно, – прошептала Эллен. – Как же я могла быть такой недогадливой?

Выражение лица Пру, когда Тим приходил в лавку... светловолосый принц из ее грез о свадьбе... «Я должна пойти на танцы. Пойти с...»

– Многие девушки считают его весьма сексуальным, – невозмутимо добавила Пенни. – Я ведь говорила тебе, что его загадочная мрачность и светлые кудри очень эффектны.

Она улыбнулась Тиму, который ответил ей не менее сияющей улыбкой. Их лица вспыхнули таким счастьем, что Эллен зажмурилась.

– Но когда же он успел?.. Господи! неужели прямо отсюда, вчера вечером...

– После того, как подбросил это дурацкое «послание». Если бы ветер так удачно не перепутал листки, Норман бы притворился, что слышит какой-то шум или что-нибудь в этом роде – в общем, придумал что-нибудь, чтоб создать суматоху и разбросать бумаги по всей комнате. Он заставил всех нас плясать под его дудку. Я до самого конца не понимала, что происходит, а потом было уже слишком поздно. И я оказалась слишком самонадеянной, думая, что, не вмешиваясь до поры до времени, смогу выяснить, что он замыслил. Мама! – Пенни пристально посмотрела в глаза Эллен. – Ты веришь! Поверила наконец!

– Слишком уж совпадает, – неохотно ответила Эллен. – Он хотел, чтобы я уехала из города. Пытался напугать меня – сначала собаками, потом всяческими намеками по поводу Тима... Здесь не любят вмешательства полиции в местные проблемы, а Тим пользуется скверной репутацией. Если бы с ним что-то случилось, никто не стал бы подымать шума. А я бы подняла. Норман прекрасно понимал, что я бы не оставила это просто так.

– Ты такая замечательная, милая «любопытная Варвара», – с улыбкой сказала Пенни. – Вечно суешь нос не в свое дело. Выглядишь так безобидно, но все, что ты делала, укрепляло в Нормане уверенность, что ты опасна. Демонстративно покинула церковь, препиралась с миссис Грапоу, без конца наседала на него, чтобы он отвел Тима к психиатру... Мамуля, ты должна согласиться, что сама напросилась!

– Соглашусь. А кроме того, я слишком много болтала о полиции.

– Вот почему Джек беспокоился. Он сказал, что ты любопытная обворожительная чертовка и вечно лезешь в самую гущу неприятностей.

– Как бы я хотела, чтоб он сейчас был здесь, – еле слышно произнесла Эллен и поднялась.

На сей раз Пенни не делала попыток ей помешать.

– Послушайте, оба. Я не знаю, удалось ли вам убедить меня до конца – слишком дикой выглядит вся эта история. Но, естественно, я буду действовать с вами заодно – как же иначе. Что мы теперь намереваемся делать?

– Нам нельзя здесь оставаться, – сказала Пенни.

– Куда же нам пойти? Тим, в городе есть кто-нибудь, кто приютил бы тебя?

Тим отрицательно покачал головой.

– Погодите, придумала! – воскликнула Эллен. – Эд Сэллинг! Ставлю последний доллар, что он не откажется нам помочь.

– Он живет на другом конце города, – возразила Пенни. – Нам ни за что не удастся добраться туда.

– В таком случае, зачем вообще куда-то идти? Дом достаточно крепок – не будет же Норман брать его штурмом... – Эллен тряхнула головой: нет, она не могла себе представить Нормана в роли убийцы, крадущегося в ночи с винтовкой или ножом. Но она пообещала верить...

– Мы не сомкнем глаз всю ночь, – сделав над собой усилие, продолжала она, – а как только рассветет, я выйду из дома и быстренько доберусь до шоссе. Мне Норман ничего не сделает...

Выражение жалостливого презрения, промелькнувшее на их лицах, остановило ее.

– Мамочка, – ласково произнесла Пенни, – неужели ты все еще н