/ Language: Русский / Genre:det_classic

Читатель предупрежден

Джон Карр

"…Сэм Констебль, богатый супруг популярной писательницы Мины Шилдс, потерял сознание и умер вчера вечером на глазах многочисленных приятелей, собравшихся в его сельской резиденции в Суррее.

Что убило его?

Вначале причиной назвали сердечный приступ. Однако доктор Л. Эйдж отказался выдать свидетельство о смерти. Коронер назначил вскрытие, которое было произведено сегодня утром д-ром Эйджем совместно с известным патологом д-ром Джоном Сандерсом. Потом оба доктора удалились на совещание, которое длилось около семи часов.

Почему? Вероятно, нельзя было установить причину смерти. Ни один из внутренних органов умершего не поврежден.

«Имеется ли у врачей какая-либо теория на этот счет?» – с этим вопросом мы обратились к шефу полиции в Суррее, полковнику Ф. Г. Уиллоу.

«Это загадочный случай, – признался полковник. – В эту минуту мне нечего вам сказать».

«Но разве может человек умереть без всякой причины?»

«В эту минуту мне нечего вам сказать», – повторил полковник Уиллоу…"


The Reader is Warned, 1939

Джон Диксон Карр

Читатель предупрежден

Часть первая

Письмо мистера Лоуренса Чейза доктору Джону Сандерсу

81, Слоун Стрит,

Линколънз Инн Филдз.

26 апреля 1938 г.

Мой дорогой Джон!

Как ты собираешься провести уик-энд 29 и 30 апреля? Даже если у тебя есть какие-то конкретные планы, надеюсь, тебе удастся их изменить. Мне бы очень хотелось, чтобы ты приехал в Форвейз; постарайся также уговорить сэра Генри Мерривейла провести там это краткое время отдыха.

Форвейз, как ты, наверное, знаешь, принадлежит Сэму и Мине Констеблям. Сэмюэль – мой дальний родственник, а о Мине ты должен был слышать. Они просили, чтобы я пригласил вас от их имени. И все это потому, что Мина раскопала какого-то ясновидящего…

Клянусь честью, что это не выдумка и не розыгрыш. Поэтому приготовь свою ученую душу к потрясению! Наш ясновидящий также не имеет никакого отношения к мюзик-холлу. Он что-то изучает. Не думаю, чтобы он был аферистом, во всяком случае, у меня сложилось такое впечатление. Но он действительно так читает чужие мысли, что волосы у тебя на голове станут дыбом! Он развивает какую-то там теорию, что Мысль – это физическая сила, которую можно использовать как оружие…

Нас будет немного: Сэм, Мина, наш приятель ясновидящий – Герман Пенник, Виктория Кин и я. Вики Кин – это моя новая знакомая и большая симпатия, – поэтому без глупых шуток, ясно? Ну что, заинтриговал я тебя? Наш уик-энд начнется в пятницу, 29-го. Есть подходящий для тебя поезд в 17.20 с Чаринг-Кросс до Кэмбердина. Автомобиль будет ждать на станции. Если сможешь приехать, дай знать.

Твой Лоуренс Чейз.

P.S. А что твоя прекрасная дама, Марсия Блистоун, по-прежнему путешествует вокруг света со своими родителями? Я слышал, что между вами не все благополучно: надеюсь, ничего серьезного?

Письмо доктора Джона Сандерса мистеру Лоуренсу Чейзу.

Институт Харриса, Блумсбери Стрит.

27 апреля 1938 г. Мой дорогой Ларри!

С удовольствием появлюсь у вас в пятницу. К сожалению, Г.М. не сможет приехать. Он выезжает на север по служебным делам. Его очень заинтересовал ваш ясновидящий, и он обещал на обратном пути, если представится такая возможность, заглянуть ненадолго в воскресенье, если это не будет для вас слишком поздно.

Оставляя за собой право высказать собственное мнение после знакомства с фактами, должен заявить тебе: то, что утверждает ваш ясновидящий, если ты правильно его цитируешь, с научной точки зрения полный бред!…

Сердечно благодарю супругов Констеблей за приглашение. Выеду в Кэмбердин в 17.20 с Чаринг-Кросс.

Твой Джон Сандерс.

P.S. Не понимаю твоих намеков относительно «глупых шуток» и относительно того, что между нами «не все благополучно». Да. Марсия по-прежнему путешествует. Ее последнее письмо было из Гонолулу, оттуда они должны были отправиться на Ямайку. В июне она возвращается домой.

Глава первая

Доктор Джон Сандерс приехал в Суррей в пятницу, 29 апреля, во второй половине дня.

Он не имел ни малейшего понятия, что находится в преддверии детективной истории, которая покроет преждевременной сединой волосы законников, уподобив их серебряным парикам, которые когда-то носили в британских судах и в которых выступали с научными докладами в области права и медицины. И все же Сандерс не был спокоен. Даже прекрасная весенняя погода с нежным ветерком и пастельно-голубым небом не могла успокоить его напряженные нервы. Поезд был переполнен, поэтому он не мог вынуть из кармана письмо от некоей молодой особы и еще раз внимательно прочитать его, точно так же, как он изучал под микроскопом интересующий его препарат.

Разумеется, никаких поводов для беспокойства у него не было. Марсия Блистоун, несмотря на то, что в настоящее время пребывала в Гонолулу, находящемся на расстоянии шести тысяч миль отсюда, была его невестой. Кругосветное путешествие было необходимо в связи с оглаской, которую получило дело об убийстве Хея, куда невольно оказался замешан ее отец. Собственно, отъезд Марсии был не так уж необходим, но Сандерс не мог винить ее за радость, какую вызвала в ней перспектива подобного путешествия. Она часто писала ему. Письма ее были остроумными и поучительными; он не раз думал, что они слишком жизнерадостны. Он, скорее, предпочел бы что-то более сентиментальное или даже страстное. Один раз – когда Греция настроила ее на сентиментальный лад – он получил такое письмо, и потом много дней ходил с головой в облаках.

Но такое случалось нечасто. При этом в последнее время его постоянно угнетало все чаще повторяющееся в письмах имя Кесслер.

Сначала эти упоминания носили случайный характер. «Общество на борту совершенно неинтересное, за исключением одного мужчины, который кажется вполне сносным; его фамилия Кесслер, или что-то в этом роде». Но вскоре: «Это уже четвертое путешествие мистера Кесслера по этому маршруту, и поэтому он бывает нам очень полезен». Или: «жаль, что ты не слышал, как мистер Джеральд Кесслер описывает свои приключения с верблюдом в пустыне Гоби!» Черт бы побрал эту пустыню Гоби вместе с мистером Джеральдом! Вначале она всегда писала «мистер», потом «Джеральд Кесслер рассказывал нам» и, наконец «Джерри говорил».

Сандерс мог наблюдать развитие этого знакомства по мере отдаления корабля от родных краев так же явно, как и морской офицер, отмечающий флажками на карте порт за портом, которые они миновали. Его постоянно преследовала мысль о Кесслере. Черты его лица, несмотря на совместный снимок с Марсией в Иокогаме, остались неясными; он был высоким, беспечным, в белых брюках и с трубкой в зубах. Он представлял его себе человеком с большими возможностями. В холодную Англию в период между декабрем и мартом приходили рассказы о теплых морях и цветных фонариках среди ветвей цветущего миндаля. Доктор Сандерс – врач-патолог, работающий в качестве консультанта в Министерстве внутренних дел – все чаще испытывал ощущение депрессии. Безликий Кесслер. Теперь они в Гонолулу. Представления Сандерса о Гонолулу были весьма смутными, и касались главным образом гитар и людей, одевающих друг другу венки на шеи. Он очень опасался, что все это могло фатально кончиться для такой девушки, как Марсия Блистоун.

Кесслер, Кесслер, Кесслер! А что с тем другим типом, которого она едва упомянула? Может быть, Кесслер – это только дымовая завеса?

Наступали также периоды, когда он начинал сомневаться: не ослаб ли его интерес к Марсии? При виде письма, написанного ее рукой, он отнюдь не всегда ощущал радостное волнение. Иногда при чтении ее остроумных и экзальтированных описаний его так и подмывало сказать с иронией: «Радость моя, спустись на землю». Совесть сурово корила его за это, но факты оставались фактами…

Таковы были его размышления, когда он ехал на уик-энд в Форвейз, сельскую резиденцию Сэмюэля Констебля. Это настроение могло частично послужить причиной последующих событий – у него всегда существовали сомнения на этот счет.

В 18.15 он вышел из поезда на станции Кэмбердин, погруженную в глубокую вечернюю тишину. Ему нравилась эта тишина, нравилось одиночество; в первый раз он почувствовал, что нервное напряжение ослабло. Небо было чистым. В вечернем свете все казалось свежим и умытым, В воздухе чувствовался запах весны. Автомобиля за ним не прислали, но это не обеспокоило его. Начальник станции, голос которого эхом отдавался на пустом перроне, проинформировал его, что нет никаких транспортных средств и что Форвейз находится в полумиле отсюда, вверх по шоссе. Он бодро двинулся в путь, неся тяжелый чемодан.

Форвейз, когда он, наконец, его обнаружил, не произвел на него впечатления выдающегося произведения архитектуры. В лучшем случае об этом строении можно было бы сказать, что оно крепкое и мощное. Викторианская готика или, точнее говоря, вытянувшаяся вверх стена темно-красного кирпича, которая только в верхней своей части выпускала побеги в виде маленьких балкончиков, башенок и декоративных труб. Это строение вместе с обширным шести– или семиакровым парком в форме треугольника, образованного пересечением дорог, окружала высокая стена, которая сама в восьмидесятых годах прошедшего столетия должна была стоить целое состояние.

Тот, кто построил Форвейз, желал уединения и получил его в полной мере. За стенами, на пересечении дорог, находилась будка дорожной службы Автомобильного Клуба, а чуть дальше его служащий регулировал движение. Но внутри, сразу же за поворотом дорожки, все пряталось за деревьями вплоть до того момента, когда перед глазами прибывшего появлялись оконные витражи и маленькие балкончики.

Доктор Сандерс, глубоко заинтригованный, под шум своих собственных шагов шел по подъездной дорожке, засыпанной песком. Из каменной кормушки для птиц, стоящей у входной двери, доносился шум крыльев, а громкое щебетание воробьев поднималось к самому фронтону. Сандерс ничего не знал о Сэмюэле или Мине Констеблях кроме того, что они были большими приятелями Лоуренса Чейза, и не имел ни малейшего понятия, почему они хотели познакомиться с ним. Чейз, симпатичный, но весьма рассеянный молодой адвокат, обычно опирался на предположение, что все обо всем знают. Однако мощный дом Констеблей произвел на молодого врача большое впечатление.

Он взялся за тяжелый дверной молоток и постучал в дверь. Ответом ему было только усилившееся щебетание птиц.

Через минуту он постучал снова, но и на этот раз никто не вышел ему навстречу. Изнутри не доносилось ни одного звука или какого-то отголоска жизни. Все это, вместе с отсутствием автомобиля на станции, немного обеспокоило Сандерса, приводя на ум ряд возможностей: ошибка в дате, недоразумение, потерявшееся письмо. Он немного поколебался, потом поставил чемодан и пошел вдоль правой стороны дома.

Все правое крыло состояло из одного огромного помещения, пристроенного к средней части здания. Это была оранжерея, такая, какие строили в девятнадцатом веке; огромный зал деревянной конструкции с высокими витражами и куполообразной стеклянной крышей. Сейчас это выглядело излишне роскошно и архаично. Один из витражей был до половины открыт, и, к своему огромному облегчению, Сандерс услышал женский голос, звучащий на фоне шума тихо плещущей где-то воды.

– Он должен отсюда уехать! Обязательно убеди Мину, чтобы она его отослала, Ларри, иначе будут неприятности. Неужели ты этого не понимаешь?

Эти слова были сказаны с такой страстью, что Сандерс невольно остановился. Кто-то рассмеялся, и он услышал голос Лоуренса Чейза.

– А что тебя беспокоит? Боишься, что он прочтет твои мысли?

– Знаешь, возможно, так и есть, – призналась она.

Доктор кашлянул и зашуршал ногами по песку, которым была усыпана дорожка. Потом перешел полосу газона, отделяющую оранжерею от дорожки, постучал в стекло и сунул голову в окно.

– Боже мой! – воскликнул Чейз, обернувшись.

Девушка в темном платье быстро встала с каменного парапета, окружавшего маленький фонтанчик.

Внутри было гораздо более тепло и душно, чем предполагал Сандерс. Скупой свет проникал туда через стеклянный купол крыши. Огромные тропические растения – развесистые папоротники и пальмы – еще больше сгущали полумрак. Мелкие, как пыль, капли воды с тихим шумом разбрызгивались фонтаном. Часть каменного пола была покрыта пушистым ковром. На этом старомодном фоне необычно выглядел современный переносной электрический камин, оранжево-красные отблески которого ложились на пол, отражались в каплях воды и в стеклянной крыше.

– Это старина Сандерс, – как бы с недоверием сказал наконец Чейз. – Господи, послушай, мне так неудобно из-за этого автомобиля. Похоже, что этот уик-энд начался достаточно скверно. Но, позволь, я тебя представлю: доктор Сандерс – мисс Виктория Кин.

Он бросил на Сандерса многозначительный взгляд: «и-без-глупых-шуток-понятно?». Его лицо, достаточно длинное от природы, вытянулось еще больше. Лоуренс Чейз был высоким, худощавым молодым человеком, несколько флегматичным по натуре, но обладавшим истинным талантом юриста. Слова просто сами текли у него из уст. В тот период, когда был построен этот дом, бытовало модное выражение: «Выглядит так, как будто его только что вынули из коробки». Однако сейчас определяющей чертой его поведения была серьезность.

– К сожалению, все разладилось, – объяснил он. – Поэтому никто за тобой не поехал. У нас была авария.

– Авария?

– Да. Мина, Виктория, Сэм и я приехали поездом. То же самое сделал наш ясновидящий приятель, Пенник. Прислуга – все четверо, ехали с нашими вещами на автомобиле Сэма. Вещи нам доставили, но, что весьма неприятно, без прислуги.

– Без прислуги? Почему?

– Никто точно ничего не знает. Ходжес, шофер Сэма, видимо, пытался на большой скорости повернуть и врезался в грузовик. Не могу ничего понять, потому что Ходжес – самый осторожный водитель из всех, с которыми я когда-либо ездил.

– Ты хочешь сказать, что с ними ничего серьезного не произошло?

– Нет, нет, никто серьезно не ранен. В худшем случае, ушиб и шок, но и этого достаточно, чтобы задержать их в госпитале на всю ночь. Таким образом, у нас нет никого, кто, по крайней мере, мог бы сварить яйца. Очень неприятно. Но, разумеется, им гораздо неприятнее, беднягам… – добавил он поспешно.

– Гораздо неприятнее, – признала Вики Кин. – А, кроме того, я могу сварить яйца. Добрый день, доктор!

Сандерс ждал этих слов, чтобы иметь возможность завершить приветственные формальности. Он поклонился и с интересом взглянул на девушку. Хотя она была примерно в его возрасте, то есть около тридцати лет, свойственная ей теплая, мягкая жизнерадостность делала ее значительно моложе: она ощущалась и в ее фигуре, и в манерах, и даже в голосе. При этом она не производила впечатления изнеженной особы. Ее также нельзя было назвать красавицей, потому что она не обладала классическими признаками красоты. Ее голубые глаза и темно-каштановые, коротко подстриженные волосы были настолько обыкновенными, что вы никогда не обратили бы на нее внимания, если бы не удивительное обаяние, исходящее от всей ее особы. И, взглянув на нее один раз, трудно было отвести взгляд. Кроме того, Сандерсу редко случалось встретить человека с такой свободой дружеского общения и такими спокойными движениями. Она сидела на краешке фонтана в своем темном и просторном платьице, но о ее присутствии невозможно было забыть. К тому же у нее была очень приятная улыбка.

– Удивительно, – задумчиво продолжал Чейз, – каким одиноким выглядит дом без прислуги. Странно, вся наша шестерка оказалась замкнутой здесь на весь уик-энд, и нет никого, кто мог бы вести этот корабль!

– Да? – заинтересовалась Вики. – И что ты видишь здесь странного?

Хотя она возражала против этого, Сандерс ощущал ту же самую атмосферу, которую не смог точно определить Чейз. Куртины Форвейза как будто отгородили их от мира. Из комнаты, прилегающей к оранжерее, доносился мерный стук часов. Чейз поколебался какое-то мгновение.

– Хм-м, сам не знаю. Может быть, я поддаюсь общей склонности к метафизике? А кроме того, бедный старина Сэм заработает инфаркт, если будет отсутствовать его бесценный Паркер. Кто приготовит ему ванну или вставит запонки в манжеты? Виктория, – быстро добавил он, меняя тему, – из одной компании с нами. Она работает в прокуратуре. Она готовит материалы для юристов, ты режешь покойников, я защищаю или обвиняю. Как удастся! Мы прекрасная стайка стервятников, не так ли?

– Ты прав, – серьезно согласилась Вики. Она повернулась к Сандерсу. – Вы приятель сэра Генри Мерривейла, правда?

– Да, во всяком случае, один из многих.

– Я слышала, он приезжает сюда в воскресенье?

– Вероятно.

– Вики опасается, что могут быть неприятности с нашим приятелем, ясновидящим, – заметил Чейз. Он говорил с какой-то откровенной нежностью, как будто объяснял что-то маленькой девочке.

– Меня уже обвинили в излишке воображения, помешательстве и мании преследования. – Вики с интересом рассматривала собственные ногти. – Позвольте мне задать вам один вопрос. Я хочу вам представить одну гипотетическую ситуацию. Допустим, Пенник обладает способностями, на которые претендует, и при соответственном усилии может прочитать любую мысль, которая придет нам в голову. Я не поручусь заранее, что мы не имеем дело с подлинным ясновидящим, хотя ни на одном представлении подобного рода мне не было так… так не по себе. Но допустим, что он обладает подобным даром. Вы отдаете себе отчет в том, что из этого может выйти?

На лице Сандерса, должно быть, мелькнуло недоверие, потому что Вики отбила его взгляд с ловкостью опытного фехтовальщика. При этом она усмехнулась.

– Доктор не верит в ясновидящих?

– Сам не знаю, – искренне признался Сандерс. – Но продолжайте дальше. Если мы примем вашу гипотезу, что из этого вытекает?

Она пристально смотрела в фонтан.

– Я говорила с Ларри по поводу пьесы «Опасный поворот». Ее главная мысль, если вы помните, заключается в том, что во всех разговорах с друзьями или родственниками, любое, даже самое банальное замечание может превратить невинную болтовню в истинное бедствие. Большей частью мы успешно минуем эти опасные повороты, но иногда колеса случайно соскальзывают. И тогда выходит наружу какая-либо тайна. Но если ты уже оказался на этом повороте, то тебе приходится съезжать по дороге в самый низ. Раскрытие этого секрета ведет к раскрытию следующего, касающегося другого человека, и, в конце концов, тайная, внутренняя жизнь каждого оказывается вытащенной на дневной свет. Это не самое приятное зрелище.

Такой поворот достаточно опасен. Но это только поворот, взятый случайно или в результате стечения обстоятельств. Но допустим, что существует кто-то, сделавший это сознательно, зная, где находится такой поворот и к чему он может привести? Допустим, что есть человек, способный читать мысли. И он может узнать самые сокровенные из них. Лучше вообще не думать о том, к чему это может привести. Может быть, я не права?

Она говорила спокойно, как бы объясняя. И только в конце подняла глаза. На лице Лоуренса Чейза было написано удивление, сомнение и некоторое раздражение.

– Это для меня слишком из области теории…

– Нет, Ларри. Сам знаешь, что нет.

– А, кроме того, я начинаю подозревать, моя дорогая, что ты слишком обобщаешь.

– Может быть. Честно говоря, сама не знаю. Но я заметила, что люди всегда обвиняют оппонента в том, что с его рассуждениями что-то не в порядке, когда он вынуждает их к размышлениям.

– Я имел в виду, что ты слишком далеко заходишь в своих обобщениях, – сказал Ларри.

До сих пор он говорил небрежным тоном, бросая взгляды на Сандерса, как бы внушая ему, что не следует серьезно относиться к высказываниям девушки. Теперь он внезапно выпрямился, и его острые лопатки четко обозначились под пиджаком.

– Ты права. Мы будем смертельно серьезными. Обратимся к пьесе, которую ты упоминала: насколько я помню, прежде чем они закончили разгребание тайн, обнаружилось, что герои пьесы нарушили практически все Десять Заповедей. Черт бы все это побрал! Не думаешь же ты серьезно, что это может относиться к какой-либо группе людей?

– Нарушили заповеди! – Вики усмехнулась. – Я задам тебе один вопрос. Допустим, что каждая мысль, которая придет тебе в голову в течение дня, будет записана, а потом прочитана перед твоими приятелями…

– Сохрани Бог!

– Ты не был бы от этого в восторге?

– Я бы скорее предпочел, что бы меня сварили в масле, – заявил Чейз.

– А ведь ты не совершил никакого преступления, я, разумеется, имею в виду настоящее преступление?

– Нет. Во всяком случае, ничего такого, что бы не давало мне спать спокойно.

Наступила тишина.

– И еще одно, – с упрямым блеском в глазах продолжала Вики. – Оставим преступления в стороне. Можем даже исключить ваши мужские победы или намеченные завоевания. Ты можешь даже не признаваться в таких грешках, как то: познакомился с какой-либо девушкой, она понравилась тебе, ты пригласил ее куда-нибудь и подумал: «Все идет хорошо, легкая добыча», хотя в самом деле ничего о ней не знал. Люди говорят о секретах, но обычно имеют в виду тайные мысли о пережитых, либо не пережитых, любовных приключениях…

– Ты как всегда права, – признал Чейз обезоруживающе. Но даже в темноте можно было заметить ясный румянец, заливший его лицо.

– Ну и что? Исключив преступления и все дела, связанные с сексом, ты согласился бы, чтобы…

– Сейчас, сейчас! – прервал ее Чейз. – Это уже заходит слишком далеко. Мы собирались вести теоретический спор, а не играть в «правду». Кроме того, почему именно мои пороки и слабости должны выйти наружу? Разве ты сама хотела бы, чтобы все мысли, пришедшие тебе в голову в течение дня, были выставлены на публичное обозрение?

– Ни в коем случае, – бурно запротестовала Вики.

– Ага! Даже отбросив преступления и секс, у тебя имеются мысли, которых ты не хотела бы открыть?

– Да.

– И ты действительно думала даже о преступлениях и сексе?

– Разумеется.

– Что ж, тогда все в порядке, – сказал смягчившийся Ларри. – Знаете, давайте оставим в покое эту тему, прежде чем дело дойдет до скандала.

– Мы не можем этого сделать. В том-то и заключается самое главное, понял, наконец? Видишь, как легко начать подобную историю и трудно закончить… И не потому, что мы являемся преступниками, а потому, что все мы люди. Вот причина, по которой мы должны убедить Мину избавиться от Пенника.

Чейз заколебался, прежде чем ответить, и Вики повернулась к Сандерсу.

– Он причинит массу неприятностей. При этом я совершенно не думаю, что у него злые намерения, на мой взгляд, он не является кем-то вроде интригана. Нет. Наоборот, его намерения самые добрые и в его работе много очарования…

– Из-за чего же ты волнуешься? – недовольно спросил Чейз, хотя у самого при этом отсутствовало беззаботное выражение лица.

– Именно в этом и заключается основная сложность. Он в самом деле верит, что обладает даром ясновидящего, и мне не кажется, что он шарлатан. Он производит впечатление мягкого человека, но под этой маской скрывается дикое упрямство, желание убедить, заставить людей поверить в него, ясновидящего Божьей милостью! Особенно с того времени, когда мистер Констебль…

– Сэм.

– Пусть будет Сэм. Особенно с того времени, когда Сэм начал противоречить ему при каждой возможности. Помнишь, к чему приводили его «выступления» в лондонской квартире Констеблей? Ты можешь себе вообразить результаты, если он будет демонстрировать свои способности перед такой группой людей, как мы? Или вообще перед какой-либо группой людей в мире? Что вы думаете об этом, доктор?

В стеклянной крыше оранжереи отражалось темное небо, быстро наступали сумерки. Капли воды, брызгающие из фонтана, с тихим шумом падали на каменный пол, а растения превратились в странные тени. Оранжево-красный прямоугольник электрического камина был единственным источником света. Сандерс наконец понял причину своего приглашения на уик-энд в Форвейз.

Он посмотрел на Чейза.

– Скажи мне, это твой замысел, чтобы мы совместно с сэром Генри Мерривейлом провели здесь следствие по делу этого типа? Чтобы мы окончательно выяснили, является он аферистом или нет?

Ларри обиделся.

– Не представляй это таким образом. Ни в коем случае! Оба, Мина и Сэм, очень хотели с тобой познакомиться.

– Спасибо. Но прежде чем мы снова углубимся во все это, скажи мне, где наши хозяева? Мне бы хотелось, наконец, с ними познакомиться. Я приехал сюда…

– Их нет дома. Они поехали в Гилдфорд навестить прислугу и заодно нанять кого-нибудь, кто бы быстро приготовил пищу и позаботился обо всем. Эта ситуация расстроила Мину. Надо же было этому случиться сейчас, на пути к следующей книге…

– На пути к чему? – прервал его Сандерс.

– К книге. Ты же понимаешь, о чем идет речь… – Чейз вдруг замолчал, широко открыл глаза и несколько раз ударил себя кулаком по лбу. – Бог мой, не хочешь же ты сказать, что ничего не знаешь. Я думал, что все знают.

– Как видишь, не все.

– Мина Констебль, – стал объяснять Ларри, – это в действительности Мина Шилдс – писательница… Ну, ты знаешь. И не смейся.

– Почему, черт побери, я должен смеяться?

– Понятия не имею, – мрачно признал Чейз, – но только по какой-то странной причине, все женщины, пишущие пером, вызывают общее веселье. Мина – это современная Мария Корелли. Я не хочу этим сказать, что она напыщенная или сумасшедшая. Мина – это хорошая женщина, увидишь сам. Она может писать романы о перевоплощениях в Египте или о «Сатане из предместья», но, несмотря на это, она очень умная женщина. Когда она решила написать роман о храме, расположенном в глубине французского Индокитая, то не стала ограничиваться уже написанными книгами. О нет! Она отправилась в Индокитай! Это путешествие чуть не прикончило Сэма, не говоря о самой Мине. Оба они заработали малярию. Сэмюэль до сих пор не может от нее избавиться. Постоянно мерзнет. Поэтому в каждой комнате имеются электрокамины, и весь дом раскален, как печь. И не открывай слишком много окон, а то восстановишь Сэма против себя.

– Да. С этим я полностью согласна, – с каким-то напряжением в голосе сказала Вики, глядя на водяную пыль, поднимавшуюся над фонтаном.

– Сейчас, сейчас!

– Миссис Констебль – прекрасная женщина, – продолжала она. – Я очень ее люблю. Но мистер Констебль – нет, я не буду называть его Сэм – бррр!

– Глупости. Сэм – прекрасный парень. Типичный продукт британских клубов и, честно говоря, немного мелочный.

– Он, по крайней мере, на двадцать лет старше ее, – сказала Вики бесстрастным голосом, – и я не заметила, чтобы он был чем-то привлекателен. А как он командует ею, как отчитывает при посторонних людях! Никогда бы не позволила, чтобы какой-нибудь мужчина так обращался со мной. Уж лучше отравиться…

Чейз беспомощно развел руками.

– Мина просто очень к нему привязана. Она воспринимает его как героя своих романов. Когда-то он, действительно, был интересным мужчиной, прежде чем оставить службу и сконцентрироваться на собственной особе.

– Чего никто из нас не может себе позволить, – горько заметила Вики.

– Ну хорошо… – начал Ларри, и было видно, что он не собирается заканчивать эту фразу. – Давайте перестанем сплетничать о них в их собственном доме. – Он снова поколебался, – Послушай, Джон, нет смысла скрывать: приступы малярии немного изменили Мину, но больше всего повлияли на Сэмюэля. Иногда он приходит в бешенство, но все равно его нельзя не любить. Я сам не знаю, чего хочу, чтобы этот ясновидящий оказался аферистом или человеком с неизвестными науке способностями. Мина его «открыла» и, по-моему, страшно гордится им; хотя иногда у меня возникают сомнения, не замешано ли здесь ее чувство юмора. Сэмюэль же, напротив, терпеть не может протеже своей супруги, и у меня такое впечатление, что назревает скандал. Атмосфера страшно напряжена. И все дело заключается в том, поможешь ли нам ты с твоим знаменитым приятелем Г.М.?

Глава вторая

К Сандерсу наконец вернулось хорошее настроение. Его самолюбие было приятно пощекочено, и в первый раз за много недель ему вдруг стало весело.

– Разумеется, но…

– Но что?

– Думаю, что ты ошибаешься во мне. Я не детектив. Я занимаюсь судебной медициной. И не очень понимаю, каким образом мои знания или умения могут быть полезны в отношении этого человека. К тому же…

– Осмотрительный доктор, – прокомментировал Чейз.

– К тому же трудно определить, какая отрасль науки или, скорее, псевдонауки имеет отношение к вашему ясновидящему, если окажется, что он не просто шарлатан. Какими он располагает знаниями? На каких принципах работает или делает вид, что работает?

– Не совсем понимаю тебя, старик.

– Большинство ясновидящих, с которыми я встречался, выступали в мюзик-холлах. Женщина сидит с завязанными глазами, а мужчина прогуливается среди публики: «Что у меня в руках?» и так далее. Или другой вариант, человек работает самостоятельно: велит написать что-то на клочке бумаги, который вкладывается в конверт, конверт заклеивается, а потом он читает текст. Большей частью это такой очевидный обман, что достаточно элементарных знаний о подобного рода трюках, чтобы поймать этого типа с поличным. Если ваш ясновидящий принадлежит к одному из этих двух вариантов, я могу вам помочь. В какую группу вы его поместите?

– Бог мой, ни в одну!

– Почему такое бурное возражение?

Вики поморщилась.

– Ларри хотел этим сказать, – пояснила она, – что у нашего ясновидящего есть масса научных титулов. Дипломы почти со всего мира. Это мне не особенно нравится, но нельзя не признать, что это имеет определенный вес. Во всяком случае, подтверждает его подлинность. Кроме того, он крайне отличается от тех типов, которых вы описали.

– Так что же он такого делает? Может быть, смотрит в глаза и серьезно заявляет: «Ты думаешь о маленьком домике, расположенном на краю пляжа в Саутенде», – так?

– Теперь вы попали в точку! – подтвердила Вики.

В густеющем мраке сглаживались странные очертания пальм и только оранжево-красный квадрат раскалившихся спиралек резко выделялся на темном фоне. Но, несмотря на это, они увидели выражение лица Сандерса.

– Ага! – закричал Ларри, удовлетворенно улыбаясь. – Потрясло тебя, правда? Почему же?

– Потому что это невозможно. – Доктор поколебался секунду. – Я не отрицаю, что в прошлом, даже с определенным успехом, проводились многие эксперименты в области телепатии. Ее открывателями в определенной степени были Уильям Джеймс, Гегель, Шеллинг и Шопенгауэр. Но потом все это замерло на мертвой точке, потому что никто не занимался исследованиями в этой области. Все дело в том, что нельзя признать научным фактом ничего, что не находило бы своего подтверждения в ежедневной практике с постоянно повторяющимся тем же самым механизмом действия. Ну, а в случае с телепатией научные опыты вообще дают осечку. Представьте себе субъекта, который проводит опыт и жалуется, что он не в настроении или что «условия неподходящие»! Это может быть правдой, но это ничего общего не имеет с научным подходом. Но вернемся к вашему ясновидящему. Кто он такой? Что вы о нем знаете?

Прежде чем прозвучал ответ Вики, прошло несколько минут томительной тишины.

– На самом деле ничего, кроме того, что он производит впечатление человека состоятельного и на всей этой истории не зарабатывает ни гроша. Мина встретила его на обратном пути из Индокитая. Он сказал нам, что проводит научные исследования.

– В какой области?

– В области человеческой мысли, которую можно использовать как физическую силу, или что-то в этом роде. Он сам вам это объяснит. Но при этом, – продолжала Вики, и ее мягкий голос явно стал более резким, – мне все время кажется, что с ним что-то не в порядке. И это не имеет ничего общего с тем, является, ли он обманщиком; скорее, с чем-то, таящимся в его подсознании. Робость? Комплекс неполноценности? Возникает такое впечатление, что к чтению мыслей он относится как к небольшой прелюдии к… ох, сама не знаю! Поговорите с ним, если он согласится, разумеется…

– Мне это доставит огромное удовольствие, – неожиданно отозвался чей-то чужой голос.

Зашелестела трава. Серый свет сумерек просачивался через верхнее стекло. В тени прикрытых дверей остановился какой-то человек.

В наступающей темноте можно было заметить только контуры его фигуры. Пришедший был мужчина ниже среднего роста, с широкой грудной клеткой и слегка кривоватыми ногами. Он наклонил голову, и, несмотря на темноту, все поняли, что он улыбается. Голос у него был глубокий и приятный, речь медленная.

– Свет. Надо зажечь свет, – поспешно бросился Ларри, и Сандерс мог бы поклясться, что в его голосе звучала скрытая паника.

Чейз прикоснулся к выключателю. В каждом углу стеклянной крыши вспыхнули электрические лампы в круглых плафонах, как светящиеся плоды. Это было весьма модное в конце девятнадцатого века освещение: яркое и вульгарное, подчеркивающее крикливость позолоты, пальм и цветных витражей.

– Спасибо, – сказал вновь прибывший, – Доктор Сандерс?

– Да. Мистер…?

– Пенник. Герман Пенник.

Он протянул руку. Трудно было бы найти более непритязательного человека, чем Герман Пенник. Перед тем, как войти в оранжерею, он очистил подошвы от грязи. И прежде чем подал руку, еще раз оглядел свои туфли, чтобы убедиться, что не запачкал ковер.

Это был мужчина лет сорока. Мощный череп был покрыт волосами песочного цвета; широкое, потемневшее от солнца лицо с глубокими бороздами по обеим сторонам рта; широкий нос и светлые глаза под песочными бровями. Лицо не носило никаких следов интеллекта, оно было, скорее, простоватым, грубо вытесанным.

Но особенность Пенника, кроме прочего, заключалась и в том, что он казался более незначительным, чем был на самом деле.

Разговаривал он каким-то извиняющимся тоном, чуть пожимая плечами.

– Приветствую вас. И прошу прощения. Не моя вина, что я услышал часть разговора.

Сандерс ответил так же вежливо.

– Мне кажется, что я был излишне откровенным. Надеюсь, что мои слова не обидели вас?

– Нет, что вы. Видите ли, я сам не знаю, зачем я здесь нахожусь, у меня нет особого таланта общения. Но миссис Констебль выразила желание, чтобы я приехал, поэтому я здесь.

Он усмехнулся, и у доктора возникло какое-то странное ощущение. Несмотря на внутреннее сопротивление, репутация, которую завоевал Пенник, заставила его чувствовать себя неловко. Она окружала Пенника как аура; нужно было быстро стряхнуть с себя это впечатление, мешающее сохранению спокойствия и уравновешенности. В нем пробудилась коварная мысль: а что, если этот тип в самом деле может прочитать мои мысли? Атмосфера в оранжерее явно изменилась.

– Сядем? – неожиданно предложил Пенник. – Можно принести вам стул, мисс? Вам, наверное, будет гораздо удобнее на нем, чем на краю фонтана.

– Спасибо, мне вполне удобно.

– Вы уверены, что…

– Совершенно уверена, благодарю вас.

Доктор почувствовал, что она, несмотря на улыбку, тоже была неприятно удивлена поведением Пенника. Разговаривая с ней, он совершенно менялся: не мог связно выговорить ни одной фразы, и держался, как маленький смущенный мальчик. Он неловко уселся на плетеном стуле. Но быстро взял себя в руки, хотя Сандерс заметил, что он сделал несколько глубоких вздохов.

– Мы как раз рассказывали доктору, – начал Чейз, запустив пальцы в редеющие волосы, – о некоторых ваших подвигах.

Пенник протестующе взмахнул рукой.

– Благодарю вас. И какова была реакция доктора?

– Честно говоря, мне показалось, что он был немного шокирован.

– Действительно? И можно узнать почему?

Сандерсу почему-то вдруг стало не по себе, как будто не Пенник, а он должен был обороняться. И хотя этот тип не вглядывался в него пристально своими проклятыми глазами! Черт бы побрал это подсознание! Все это время он старался перехватить взгляд Вики, это нервировало его, он начинал смотреть в другую сторону и снова возвращался к ней взглядом.

– Я не назвал бы это шоком, – сухо ответил он. – Скорее, удивлением. Человек, который имеет дело с такой конкретной наукой, как анатомия…

– О! – воскликнул Ларри, – это нечестный прием.

– Согласен, но каждый ученый выступает против экспериментов, которые… – Он оборвал фразу, потому что хотел сказать: экспериментов, которые выступают против законов природы, но подумал, что это прозвучит слишком помпезно и может вызвать улыбку. – Ну, такого рода притязаний, – неловко закончил он.

– Понимаю, – сказал Пенник. – И поэтому наука отказывается проводить исследования в этой области, поскольку результаты могут оказаться невыгодными для нее?

– Ничего подобного.

Пенник поморщился, но в глазах у него загорелись веселые огоньки.

– Вы же сами признали, что в прошлом с успехом проводились некоторые эксперименты в области телепатии?

– В определенной степени. Но это очень далеко от результатов, в которых вы признаетесь.

– А вы что-то имеете против того, чтобы я шел вперед? В самом деле, дорогой доктор, это так же неразумно, как утверждение, что надо прекратить опыт с радио и телеграфом, поскольку первые исследования, хотя и удачные, были несовершенными.

«Надо быть внимательным. Он положит меня на обе лопатки, если так пойдет дальше. Прибегание к аргументам фальшивой аналогии является старым приемом».

– Именно к этому я и клоню. Работа беспроволочного телеграфа опирается на принципы, которые можно объяснить. А вы можете объяснить принципы, на которые опирается ваша теория?

– Подходящему слушателю.

– Но не мне?

– Дорогой доктор, – Пенник выглядел очень искренним, – прошу вас меня понять. Вы считаете мои рассуждения фальшивыми, поскольку я опираюсь на сравнения. Но если какое-то понятие является абсолютно новым, как иначе можно объяснить его, как не с помощью сравнений? Предположим, что я стараюсь объяснить туземцу принципы, на которых работает беспроволочный телеграф! Прошу прощения. Это не самое удачное сравнение. Но допустим, что эту же самую проблему я должен раскрыть перед цивилизованным римлянином, живущим в первом веке нашей эры. Для него сами принципы будут звучать столь же таинственно, как и результаты; я бы даже сказал, что принципы будут выглядеть столь же неправдоподобными, как и результаты. Я нахожусь в очень неудобной ситуации, когда люди требуют от меня вывести формулу всего этого.

Если бы мы располагали большим количеством времени, я попытался бы все объяснить вам. Общий принцип заключается в том, что мысль или то, что можно назвать силой мысли, обладает такой же физической природой, как и звук. И если осознание принципов работы беспроволочного телеграфа заняло бы у образованного римлянина несколько недель времени, прошу вас не удивляться, что вы не можете понять принципов телепатии в течение пяти минут.

Сандерс пренебрег последним высказыванием.

– Вы утверждаете, – настойчиво продолжил он, – что мысли имеют такую же физическую природу, как и сила звука?

– Да.

– Но ведь силу звука в связи с его физической природой можно измерить.

– Естественно. Звуковая волна может выбить стекло, и даже убить человека… То же самое, разумеется, относится и к мысли.

Он говорил достаточно убежденно. И Сандерс подумал, что его первое впечатление об этом человеке как сумасшедшем, было неправильным.

– Оставим пока вопрос, – заметил он, – смогли бы вы убить человека, используя только мысль, так как это, вроде бы, делают колдуны из племени Банту. Вместо этого перейдем на простой язык, такой, который может понять человек моего ограниченного ума. Что вы все-таки делаете?

– Покажу вам на примере, – просто ответил Пенник. – Если вы сконцентрируете свои мысли на чем-то, на ком-то, особенно на человеке или идее, которая имеет большое значение в вашей жизни, я скажу вам, о чем вы думали.

Это было что-то вроде вызова.

– Вы утверждаете, что с каждым могли бы это проделать?

– Практически с каждым. Разумеется, если вы не будете помогать мне и постараетесь скрыть свои мысли, возникнут дополнительные трудности. Но и с этим можно справиться.

Откровенность Пенника потрясла Сандерса. Мысли его панически заметались.

– Ну что ж, – сказал он с притворной небрежностью, – проверим ваши способности?

– В любой момент.

– Прекрасно. Тогда начинайте, – буркнул доктор, стараясь взять себя в руки.

– Ну, раз вы… нет, нет, нет! – резко крикнул Пенник. – Ничего из этого не получится.

– Из чего ничего не получится?

– Вы стараетесь освободить ваши мысли от всего наиболее существенного. Прошу вас не бояться меня, я не сделаю вам ничего плохого. Теперь, например, вы решили сконцентрироваться на мраморном бюсте какого-то ученого, по-моему, это Листер, который стоит на каминной полке в чьей-то библиотеке.

Это была абсолютная правда.

Есть такие чувства, которые трудно скрыть, потому что у истоков их лежит совершенное ошеломление. Быть «пойманным» на какой-то мысли – не слишком приятно; быть пойманным приятелем, который много знает о тебе, а остальное может домыслить, неприятно и заставляет ощущать некоторое бессилие. Но оказаться «прочитанным» в минуту, когда на ум пришла первая попавшаяся безделушка, и притом совершенно посторонним человеком со взглядом собаки, принесшей палку…

– Нет, нет, – запротестовал Пенник. – Вы должны предоставить мне больше возможностей. Бюст Листера не имеет для вас никакого значения. С таким же успехом это могла быть кухонная плита. Попробуйте еще раз.

– Минуточку, – прервала его Вики со своего места у фонтана. Ее руки судорожно сжимали платок. – Он отгадал?

– Да.

– Черт… – буркнул Лоуренс Чейз. – Прошу женщин и детей покинуть зал суда. Я написал тебе в моем письме, что не думаю, чтобы это мог быть обычный трюк. Ты же не записывал свои мысли на листке бумаги или что-то в этом роде…

– Трюк, трюк, трюк, – полушутливо прервал его Герман Пенник. У Сандерса, однако, создалось впечатление, что это просто поза, за которой Пенник старается скрыть огромное умственное напряжение; его чрезмерная вера в себя была оскорблена. Говоря так, он просто «старался показать себя». И существовало опасение, что он и дальше будет делать это. – Трюк, трюк, трюк! Это все, о чем вы, англичане, можете думать. Что ж, доктор, попробуем еще раз?

– Хорошо. Продолжайте.

– Попробую… о… теперь гораздо лучше, – заявил Пенник. Он прикрыл глаза пальцами и сквозь них внимательно приглядывался к своей жертве. – Вы действительно играете честно, потому что сконцентрировались на объекте, который вызывает у вас сильные эмоции.

И почти без колебаний стал рассказывать о Марсии Блистоун и ее путешествии вокруг света с мистером Кесслером.

Это было странное чувство. Сандерс ощущал почти физическую боль, как будто ему безжалостно вырывали зуб за зубом.

– Я… хм… надеюсь, что вы не сердитесь, – Пенник сделал попытку оправдать себя. – В принципе, я не должен был быть столь откровенным. Моим девизом всегда был девиз королевы Елизаветы: «Вижу и молчу». Но вы сами хотели, чтобы я сказал, на чем сконцентрированы ваши мысли. Мы можем продолжить. По-прежнему есть нечто, что вы стараетесь спрятать от меня… Я могу говорить дальше?

– Да, – процедил Сандерс сквозь стиснутые зубы.

– Я предпочел бы…

– Да!

– О-о, новый объект интереса. Во взгляде Пенника было что-то от сатира. – Мисс Кин с первой минуты произвела на вас огромное впечатление, скорее всего, это эмоциональная реакция. Очарование этой молодой особы никого не оставляет равнодушным. Вы думаете, не больше ли она подходит вам, нежели мисс Блистоун.

– Я так и знал! – воскликнул Чейз, вскакивая на ноги. Вики молчала; она держалась так, как будто ничего не слышала, не переставая вглядываться в брызгающие из фонтана струйки воды. Свет отражался на ее густых темно-каштановых волосах и подчеркивал мягкую линию шеи. Неожиданно она посмотрела на собравшихся, и удивление на ее лице, скорее, было вызвано тоном, нежели словами Пенника.

– Согласны, доктор? – спросил Пенник таким же бесцветным голосом, как в начале их разговора.

Сандерс ничего не ответил.

– Следовательно, ты признаешься? – проворчал Ларри. – Ну хорошо, мистер ясновидящий, а о чем я думаю?

– Я предпочел бы не отвечать на этот вопрос.

– Да? А может быть, мне кто-нибудь скажет, почему меня всегда обвиняют в неприличных мыслях? Почему всегда предполагается, что я думаю только о…

– Никто этого не сказал, – постарался успокоить его Сандерс. – В этом и заключается неправильность всего этого эксперимента. Нас выдает совесть.

– Так, а может быть, вы тогда скажете нам, о чем думает Виктория? – вызывающе бросил Чейз. – В чем заключается ее секрет, который она старается укрыть на всем протяжении нашего знакомства?

К счастью, в этот момент их прервали. Из глубины дома через стеклянные двери, занавешенные плюшевой портьерой, долетел шум поспешных шагов и чей-то запыхавшийся голос. Маленькая, улыбающаяся женщина в сбившейся набок шляпке ворвалась в оранжерею. Это могла быть только хозяйка дома, и Сандерс с облегчением приветствовал ее появление. Он начинал отдавать себе отчет в том, что эту игру в «чтение мыслей» не следует продолжать, потому что это может иметь самый неожиданный результат. Однако благодаря противоречивости, заложенной в человеческой природе, каждому из них хотелось продолжить ее.

В этом и заключалась главная неприятность. В первый раз он задал себе вопрос: что еще может произойти, прежде чем этот уик-энд достигнет конца?

Глава третья

– Мне очень неприятно, что я оставила вас одних, – оправдывалась Мина Констебль. – Все разладилось, и я сама не знаю, что делать.

Сандерсу она понравилась с первого взгляда: она возвращала чувство реальности. От нее исходили доброжелательность, искренность и обаяние. Небольшого роста, с быстрыми движениями, она производила впечатление женщины с большим запасом энергии. У нее были большие темно-карие мечтательные глаза, смуглая кожа и коротко подстриженные волосы. Одета она была с небрежной элегантностью, а лихо сдвинутая набок шляпка только прибавляла ей очарования. Однако Сандерс успел заметить признаки тяжелых приступов малярии: в сузившихся зрачках и дрожании рук.

Она быстро оглянулась назад.

– Я прибежала первая, – сказала она тем же самым, чуть запыхавшимся голосом. – И хотела просить вас, чтобы вы не обращали внимания на Сэма, если он будет в одном из своих настроений. Бедняга, у него сегодня был отвратительный день; машина разбита, никого не удалось найти для помощи в доме. Слава Богу, слуги чувствуют себя гораздо лучше. Веселые, как ни странно, хотя сама авария вряд ли принадлежала к приятным ощущениям. Можно представить себе…

Она внезапно замолчала, когда ее взгляд остановился на Сандерсе. Чейз представил его. И, может быть, потому, что был выведен из равновесия, продемонстрировал непривычное отсутствие такта.

– Не обольщайся, Мина, – сказал он утешающим тоном, обнимая ее за плечи. – Перед тобой человек, который никогда о тебе не слышал. Ты совсем не так популярна, как воображала.

– Я никогда этого не воображала, – решительно заявила Мина и дружелюбно улыбнулась доктору.

– Он никогда не слышал, – упорно продолжал Ларри, – о «Леди Иштар» или «Сатане из предместья», и даже сомневаюсь, что слышал, что наша Мина некогда написала детективный роман! Я по-прежнему убежден, что он был твоей неудачей. Считаю абсолютно неправдоподобным, чтобы какой-то тип мог ездить с трупом по всему Лондону, а потом убедить всех, что покойник все это время был жив и умер только в Гайд-парке. Кроме того, твоя главная героиня – тупица, которая каждую минуту теряет голову. С другой стороны, если бы она не была тупицей, не было бы и романа, Следовательно, все в порядке.

Это задело Сандерса за живое.

– Прошу меня извинить, но это вы написали «Двойное алиби»? Разумеется, ваше имя мне известно. И я абсолютно не согласен с Ларри. Вероятно, вас спрашивали об этом сотни раз, но как вам пришло в голову подобное отравление? Это совершенно новая идея, и она имеет полное научное обоснование.

– Сама не знаю, – уклончиво ответила она. – Я знакомлюсь с людьми, и они рассказывают мне разные вещи. – Создавалось впечатление, что ей хотелось сменить тему разговора. – Мне очень приятно, что вы приехали к нам, но боюсь, что уик-энд будет не из самых удачных. Как вам нравится Форвейз? Милый дом, правда? – спросила она с чувством искренней гордости. – С самого детства я мечтала о таком доме! Знаю, знаю, люди над ним смеются, но мне он нравится. Нравится атмосфера самого дома. И Сэму тоже, он разбирается в таких вещах. Ларри, будь хорошим мальчиком и принеси нам что-нибудь выпить. Для меня коктейль, а Сэм, наверное, захочет джин с вермутом. Я угадала, мой дорогой?

Она обернулась, улыбаясь. В оранжерею вошел Сэм Констебль. Мистер Сэмюэль Хобарт Констебль начал что-то говорить, но, заметив незнакомого человека, сразу же замолчал. Он тяжело дышал и молчал так демонстративно, как будто хотел показать, что его молчание объясняется исключительно хорошим воспитанием. Его представляли тираном, но Сандерс увидел перед собой просто полноватого мужчину, приближающегося к шестидесяти, лицо которого выдавало раздражительность и заносчивость. Невысокий и уже немолодой, он все еще был исключительно красивым мужчиной. Твидовый костюм сидел на нем идеально, без единой морщинки. После минуты торжественного молчания он обернулся и увидел открытое окно. Ровным шагом он прошел через оранжерею и тщательно закрыл его.

– Приятно познакомиться с вами, – обратился он к Сандерсу, демонстративно игнорируя всех остальных.

– Все в порядке, дорогой, – сказала Мина, весело похлопав его по плечу. – Ларри принес нам выпить, и нам сразу же будет лучше. Кроме того, миссис Чичестер обещала приготовить нам что-нибудь поесть, и…

– Вы, вероятно, слышали, что произошло. Что ж, молодой человек, вам очень повезет, если вы получите что-нибудь на ужин. Некая миссис Чичестер любезно согласилась позаботиться о нас: она не может приготовить порядочный ужин, но сможет приготовить «немного холодной говядины» и «вкусный салат». – При последних словах на его желтом лице появился румянец. – Мне это не нравится. Я не хочу ни куска холодной говядины, ни вкусного салата. Я хочу хорошо поужинать. И с того времени…

– Сэм, мне действительно очень жаль. – Мина сняла шляпку и бросила ее на плетеное кресло. В ней чувствовалось раздражение. – Я прекрасно тебя понимаю. Но сегодня магазины закрываются рано, и кроме холодных закусок, в доме ничего нет.

Сэм обернулся к ней и спросил преувеличенно вежливо:

– Это моя вина?

– Нет, но без прислуги…

– Это уже меня не касается. По-моему, в мои обязанности не входит хождение по магазинам за мясом или за чем-то другим. Постарайся быть справедливой, Мина. Если уж ты сумела без всяких дорожных приготовлений тянуть меня через сотни миль малярийных болот – жаль, что ты сейчас не видишь своих глаз, – наверное, я не требую слишком многого, если хочу, чтобы хозяйство в нашем доме находилось на должном уровне. Но не будем ссориться в присутствии гостей.

– Я могу приготовить ужин, – предложил Герман Пенник.

Это прозвучало так неожиданно, что все присутствующие вытаращили на него глаза. Даже Чейз остановился на пути за напитками и высунул голову из-за куста папоротника. Сэмюэль первый раз обратился непосредственно к Пеннику:

– Вы повар, старина? – спросил он презрительным тоном человека, давно обо всем догадавшегося. – То есть, кроме ваших прочих способностей?…

– Я умею хорошо готовить. Разумеется, я не смогу приготовить горячих блюд, но зато холодные закуски будут достойны королевского стола.

Вики рассмеялась; это был непроизвольный смех, освобождение от давящей тяжести. Она встала с краешка фонтана.

– Великолепно! Браво! Вы должны наконец сесть и отдохнуть, – обратилась она к Мине. – Вы не считаете, что не стоит делать такой трагедии по поводу одного ужина? Если бы у вас не было денег, как у меня, один-единственный ужин не имел бы для вас никакого значения. Мистер Пенник приготовит его, а я подам…

– Нет, нет! – Герман был явно шокирован этим предложением. – Вы будете подавать? Я не могу этого позволить. Прошу предоставить все мне.

– Вы совершенно покорили его, мисс! – Сэмюэль выражался с неумелой галантностью. Неожиданно настроение у него поднялось. Сандерс задумался, что могло вызвать такую перемену: рассмешила его перспектива увидеть «ясновидящего» в роли повара или в роли официантки. Мина, до сих пор беспомощно оглядывающаяся вокруг, как будто желая убедиться, что, несмотря на мелкие столкновения, все по-прежнему считают ее мужа прекрасным человеком, снова впала в мечтательное настроение.

– Что ж, тогда все в порядке, – заметила она. – По-моему, Дюма когда-то готовил ужин для французских гурманов? Жаль, что я не умею этого делать. Где-то в кухне должен быть поварской колпак, знаете, такой высокий, белый… Он может вам пригодиться.

– Он будет ему очень к лицу, – серьезно заметил Сэм. – Но вы должны дать нам слово, что не отравите нас. Идет?

Дальнейший разговор прервало появление Ларри. Он с таким раздражающим скрипом толкал перед собой по каменному полу плетеный столик, что лицо Сэма покраснело. Через минуту Чейз поставил на него поднос с бутылками, рюмками и миской, полной льда.

– Он не отравит нас, – уверил он присутствующих. – Что бы ни случилось, он не будет этого делать. Ему это не нужно.

– Ему это не нужно?

– Нет. Он просто подумает о нас и – хоп! Джин с вермутом, или сделать коктейли?

– О чем ты говоришь, черт возьми?

– Я говорю святую правду, – продолжил Ларри, быстро разливая напитки. – Голосуем? Не хочешь коктейля? Все в порядке. Что ты будешь, Мина?

– Мне все равно, Ларри. Может быть, джин с вермутом.

– Мистер Пенник, – продолжил Чейз. – сказал, что мысль – это физическая сила. И он также сказал, что, использовав ее соответственно, можно убить человека.

На лице Сэма, который взял в руку бокал с напитком, появилось выражение отчаяния. Он как будто хотел сказать: «Опять! Всегда что-то должно меня расстроить и вывести из себя. Ну почему все неприятности сваливаются на мою голову?»

– В самом деле? – удивился он, громко проглотив напиток. – Вы снова развлекаетесь отгадыванием мыслей?

– Спроси доктора. Ну спроси его! Мистер Пенник сказал, о чем он думал, и – попал с первого раза. И даже угадал, когда Джон попытался скрыть свои мысли о…

– Других делах, – вмешалась Вики, с интересом наблюдая за струящейся в фонтане водой.

– Я думаю, подходящий ли мне попался человек? – заметил Сэм, внимательно глядя на Сандерса. – Молодой человек, вы доктор, не правда ли?

– Да.

– И, как мне говорили, работаете в качестве патолога в Министерстве внутренних дел?

– Да.

– И вы согласны со всеми этими бреднями?

– Я не обязан с чем-либо соглашаться. Но признаю, что мистер Пенник прекрасно продемонстрировал свои способности… Да, пожалуй, это самое подходящее определение.

Хозяин дома вскочил на ноги.

– Ради Бога, Мина! Перестань трясти этот бокал. Ты ведешь себя, как старуха, тянущая джин в трактире. Если у тебя так дрожат руки, что ты не можешь удержать бокал в руках, поставь его на край стола, а потом уже пей. Это будет значительно приличнее, чем делать из себя посмешище!

Он замолчал, смущенный собственным взрывом. Скорее всего, он не имел в виду ничего плохого. Но во всем этом был элемент жестокости, поскольку он на собственном опыте должен был знать, что невозможно совладать с дрожью после приступа малярии.

Мина не сказала ни слова.

– Ну, хорошо, хорошо, прошу прощения, – буркнул он. Он выпил содержимое бокала до дна и тяжело уселся. – Но вы довели меня до того, что я чувствую себя стариком. Имейте хоть немного жалости. Я часто говорю, что Мина меня когда-нибудь убьет из-за того, что не может ничего удержать в руках. Нервы. Не могу сдержаться. Да, но, возвращаясь к предыдущей теме, вся эта история с чтением мыслей – чушь. Это аморально, это… – вены вздулись у него на лбу, – это противоречит всему, что я когда-либо учил. Это противоречит природе.

– Не волнуйся, Сэм, – просила его Мина. Глаза ее блестели. – Но ты должен признать, что это поразительно. Ты же прекрасно знаешь, что мистер Пенник точно сказал тебе, о чем ты думаешь. Но ты не дал ему закончить и закричал: «Неправда!» И потом уже не согласился ни на одну попытку. Мне очень жаль, мой дорогой, но ты сам знаешь, что это так.

Сэмюэль посмотрел на нее.

– Может быть, мы сменим тему? – преувеличенно любезно предложил он. Он вытащил из кармашка часы и посмотрел на них. – Подумайте! Уже почти половина восьмого. Самое время для того, чтобы принять ванну и переодеться…

– Успокойся, Сэм, неужели мы сегодня будем переодеваться к ужину?

– Разумеется, моя дорогая. Ты можешь назвать мне какую-нибудь причину, по которой мы должны изменять нашим обычаям? Если я переодевался к ужину, находясь среди этих чертовых негров, то, уж наверное, я имею право сделать это в собственном доме?

– Конечно, если тебе так хочется.

– Мне так хочется… благодарю тебя. Паркер выбрал именно сегодняшнюю ночь, чтобы отлеживаться в госпитале. Единственный человек, который умеет приготовить мои вещи. Но так бывало не раз. Придется тебе заменить его сегодня, моя дорогая, если, конечно, это будет тебе по силам. – Он повернулся к Пеннику. – Я хотел бы поблагодарить вас, старина, за приносимую жертву с приготовлением ужина. Вы успеете приготовить его к восьми?

– Если вам так хочется, – ответил тот серьезно. И добавил после паузы: – Однако я не думаю, что вы будете ужинать.

Констебль выпрямился на стуле.

– Не буду ужинать? Почему, черт побери, я не буду ужинать?

– Потому что вас уже не будет в живых, – ответил Пенник. Прошло несколько секунд, прежде чем значение этих слов дошло до слушателей, и прошло очень много времени, пока кто-либо из них отозвался.

Все время разговора Пенник сидел так спокойно, что о его присутствии просто позабыли. И вдруг он обратил на себя внимание всех.

Он выглядел очень хорошо в своем темном костюме. Сидел, чуть наклонившись вперед, скрестив ноги, а руки стиснув так, что под ногтями появились голубые полукружия. В тишине, которая воцарилась в оранжерее, любой звук как бы усиливался: воды, брызгающей из фонтана, шорох подошв об пол. В душном помещении повеяло холодом.

Затянувшееся молчание прервал Сэм, в его голосе звучало почти детское недоверие. Все оживились.

– О чем вы говорите?

– Я сказал, не думаю, что вы доживете до ужина.

Лоуренс Чейз вскочил на ноги.

– Разрыв сердца? – добивался объяснения обеспокоенный хозяин дома.

– Нет.

– Тогда вы, может быть, любезно объясните мне, что вы имели в виду? Такое ужасное… – Констебль прикусил язык и, подозрительно оглянувшись по сторонам, поднял свой бокал. – А может быть, кто-то отравил мой коктейль, вы это хотели сказать? – добавил он с глубоким сарказмом.

– Нет, этого я не хотел сказать.

– Я скажу вам, что он имел в виду, – спокойно заметила Вики. – Вы можете нам сказать, вернее, вы думаете, что можете нам сказать, о чем каждый из нас думает?

– Возможно.

– И в чьей-то голове родился замысел убийства мистера Констебля? Я угадала?

– Возможно.

Наступила тишина.

– Разумеется, – подчеркнул Пенник, еще сильнее стиснув руки, – я не утверждаю, что так обязательно будет. Я… что-то… есть основания. Я накрою для вас, но, скорее всего, ужинать вам не придется. – Он посмотрел Сэму в глаза. – Поскольку вы придаете большое значение так называемому «спортивному поведению», я прошу вас принять это, как мое предостережение.

– Чушь! – взорвался Сэм. – Послушайте…

Все вдруг заговорили одновременно. Сэмюэль не спускал глаз с Пенника. Он выпятил подбородок, и на его лице было написано какое-то мрачное веселье. Это вызвало у Сандерса удивление.

– Ну что ж, – наконец заметил хозяин дома. – Благодарю за предупреждение. Я буду настороже. Но кто хочет меня убить? Моя жена? И это будет напоминать несчастный случай, о котором столько писала пресса? Осторожно, Мина. Помни, что ты разговариваешь во сне и можешь выдать себя. Хотя бы одно это должно заставить тебя вести добродетельную жизнь. – Он задел локтем бокал, который со звоном разбился о каменный пол. – О боже, что за идиотский вздор! Я иду переодеваться. Вы идете со мной?

– Сэм, он не шутит! – взволнованно воскликнула Мина.

– Ты хорошо чувствуешь себя, моя дорогая?

– Сэм, повторяю тебе, он не шутит!

– Я наткнулся у дверей на чей-то багаж, – невозмутимо продолжал хозяин дома. – Это ваша собственность, доктор? Хорошо. Я перенес его в холл. Прошу вас пойти со мной, я покажу вам вашу комнату. Мина, покажи мисс Кин ее спальню. Ларри, будь так добр и покажи мистеру Пеннику, где помещается кухня и… и другие помещения. Брр, но становится холодно!

– Именно, – подтвердил Пенник. – Но мне хотелось бы сказать мистеру Чейзу несколько слов.

– Сэм! – Мина почти кричала.

Он крепко сжал пальцы на ее плече и вывел ее за дверь. Сандерс направился за ним, но краем глаза успел заметить Пенника и Ларри, стоящих у плетеного столика среди тепличных джунглей. В этот момент Пенник что-то сказал, Чейз пошатнулся и внимательно осмотрелся. В стеклянном куполе оранжереи глухим эхом отразились удаляющиеся шаги. В холле громко пробили часы. Было семь часов тридцать минут.

Глава четвертая

Было ровно без четверти восемь, когда Сандерс услышал из соседней комнаты приглушенный крик.

Резиденция Форвейз напоминала ему корабль. Чтобы попасть в главный холл, нужно было пройти через несколько небольших салонов. С главной лестничной площадки коридор вел на верх лестницы, прилегающей к высокой стене, почти целиком состоящей из цветных витражей. Из хрустальных люстр и жирандоллей струился электрический свет. На втором этаже находились шесть спальных комнат, двери которых выходили на четырехугольную площадку. Это было небольшое, слабо освещенное помещение, устланное толстым ковром. Его главным декоративным элементом были старинные часы. В каждой из трех стен находились две двери, ведущие в спальни. Четвертая сторона была обращена к лестничной клетке. Доктору была предназначена комната, находящаяся рядом с комнатой Виктории Кин. Констебли занимали две спальни, располагающиеся напротив лестничной клетки. Чейз и Пенник, вероятно, размещались в двух оставшихся комнатах.

Спальня Сандерса была меблирована так же, как и весь дом. Окна закрывали тяжелые занавески, спадающие складками, как старомодные юбки, кровать выглядела огромной, а на столе, сразу же под окном, стояла фарфоровая лампа. В Форвейзе не было центрального отопления, но этот недостаток современного комфорта искупался большим количеством ванных комнат. Одна из них принадлежала Сандерсу.

Чтобы не париться в душной атмосфере дома, он выключил электрический камин и открыл настежь оба окна. Но не смог справиться с занавесями и оставил их так, как они были. Одно из окон выходило на небольшой балкончик. Он глубоко вдохнул свежий воздух, принял холодный душ и поспешно оделся. Перед тем, как надеть пиджак, он закурил и погрузился в размышления. Несмотря на всю историю с чтением мыслей, неужели Пенник действительно был?

Что это?

Он мог бы поклясться, что услышал слабый крик. Из-за толстых стен трудно было определить его источник, однако он был уверен, что крик донесся из соседней комнаты. Он остановился, вслушиваясь в окружающие его звуки, похожие на шепоты и скрип окон. И вдруг сразу произошло несколько событий.

Тяжелые занавеси взметнулись, приобретя форму колокола, кто-то пытался откинуть их. Маленький столик пошатнулся, с его сверкающей поверхности соскользнула фарфоровая лампа и с таким шумом ударилась об пол, что это должно было быть слышно по всему дому. Из-под занавеси сначала показалась черная атласная туфелька, бежевые чулки, темно-голубое платье, и в комнату, тяжело дыша, ввалилась Вики. Она была близка к обмороку, а ужас превратил ее лицо в бесцветную маску.

Огромным усилием воли она пыталась взять себя в руки.

– Прошу… прошу прощения за вторжение. Но у меня не было другого выхода. В моей комнате кто-то есть!…

– В вашей комнате кто-то есть? Кто?

– Я проникла сюда через окно, – объяснила она, с излишними подробностями, что свидетельствовало о сильном волнении. – Там есть балкончик. Я должна на минуту присесть, мне… мне не хочется делать из себя посмешище…

С первой минуты встречи он пытался уловить особенность, которая в большей степени была бы для нее определяющей. И только теперь, в момент сильного потрясения, эта черта ясно обрисовалась: преувеличенная забота о своем внешнем виде. Это чувствовалось по всему ее облику: одно плечико ее платья упало или порвалось, она быстро вернула его на место. На плечах и руках виднелись следы грязи, и, когда она заметила это, у него было впечатление, что она разрыдается. Она уселась на краешек кровати.

– Все уже хорошо, все хорошо, – успокаивал он ее. – Что случилось? Что вас так испугало?

Прежде чем она успела ответить, кто-то неожиданно застучал в дверь.

Вики нервно подскочила.

– Не открывайте дверь! – умоляла она. – Нет, нет! Не открывайте… – И с облегчением умолкла при виде Констебля, который, не дожидаясь разрешения, открыл дверь. Он был в халате и домашних туфлях.

– Что тут за шум? – потребовал он объяснения. – Я думал, что дом обрушился. Неужели нельзя даже спокойно переодеться?

– Прошу прощения, – сказал доктор. – Ничего особенного не произошло, только упала лампа.

Но их хозяин нисколько не заинтересовался лампой. Он окинул быстрым, проницательным взглядом Вики и Сандерса, широко открыл глаза и сделал собственные выводы. – Послушайте… – медленно начал он.

Но Вики уже полностью пришла в себя.

– Нет, сэр. Не делайте столь быстрых выводов. Это совсем не то, о чем вы подумали.

– А можно узнать, мисс, – сказал Сэм менторским тоном, – в каких выводах вы меня подозреваете? Разве я просил каких-либо объяснений? – Он почувствовал себя обиженным. – Я зашел узнать, что тут за шум. Нашел семейную реликвию в осколках и двоих из моих гостей в ситуации, которая во времена моей молодости была бы определена как «подозрительная». Но разве я задал в связи с этим какие-либо вопросы?

– Мисс Кин как раз рассказывала, – начал Сандерс.

Она прервала его.

– Что-то было в моей комнате и испугало меня. Я проникла сюда через балкончик. Посмотрите на мои руки, если вы не верите моим словам. Мне очень неудобно из-за этой лампы, я перевернула ее, когда влезала через окно.

– Это не имеет абсолютно никакого значения, – лицо Сэма приобрело хитрое выражение. – Мне очень жаль, что вас что-то испугало. Что это было, мыши?

– Нет… не знаю.

– Следовательно, не мыши. Если удастся вспомнить, что это было, скажите мне, я этим займусь. Простите меня, господа, я не буду вам больше мешать.

Сандерс сделал вывод, что его объяснения только усилят подозрения хозяина дома, и воздержался от комментариев.

– А как насчет предсказания, сэр? – сменил он тему. – Никто не пытался вас убить?

– Пока нет, доктор. Пока нет. Альбом по-прежнему лежит на полке. До встречи за ужином!

Сандерс удивленно смотрел на исчезающего за дверью Сэма.

– Что он хотел этим сказать?

– Чем?

– Альбом по-прежнему лежит на полке…

– Понятия не имею – прошептала Вики. – И не знаю, смеяться мне или плакать. По-моему, вы попадаете из одной затруднительной ситуации в другую.

– Это не имеет никакого значения, но если мы уж заговорили об этом, то в какую затруднительную ситуацию вы попали несколько минут назад?

Она уже совершенно успокоилась, хотя шок оставил на ней явные следы. По ее телу время от времени пробегала дрожь.

– Это неважно. Я могу умыться в вашей ванной комнате? Мне еще не хотелось бы возвращаться к себе.

Он показал ей ванную, закурил сигарету и глубоко затянулся. Неожиданное появление Виктории, ее вид обеспокоили его по многим причинам. Когда она довольно быстро вернулась из ванной, он заметил на ее лице решительность.

– Да, правда, мне нужно было несколько минут, чтобы прийти в себя, – пояснила она. – И прошу вас не сердиться, доктор, но я ничем не могу с вами поделиться, кроме моего собственного ощущения: вся эта ситуация ведет к катастрофе. Я не хочу добавлять к ней еще мои мелкие неприятности. Ничего не произошло…

– И все же что-то должно было произойти! Может быть, у кого-то возникли какие-либо… хм… намерения относительно вас?

– Я вас не понимаю.

– Правда?

– Нет, это совсем не то, что вы имеете в виду. Это нечто иное. – Она вздрогнула. – Для моих нервов это уже слишком. Но ведь взглядом нельзя убить, правда? – Она уселась в мягкое кресло, он подал ей сигарету и поднес огонь. Она задумчиво выпускала кольца дыма. – Я смогу рассказать вам, в чем заключаются наши неприятности и почему все это кончится не слишком весело?

– Разумеется.

– Когда мне было семь лет, я получила в подарок книгу с волшебными сказками. Некоторые из них были ужасающими. В них был мир, в котором можно было иметь все, разумеется, если тебе удавалось завоевать любовь какой-то ведьмы или колдуна. Одна из таких сказок была о летающем ковре. Колдун сказал юноше, которому подарил его, что ковер отнесет его в любое место – при одном условии. Во время полета нельзя даже на секунду подумать о корове. Стоит ему о ней подумать, как ковер сразу же упадет на землю. Не было ни малейшей причины, по которой он стал бы думать о корове. Однако с той минуты, когда ему сказали, чтобы он этого не думал, он не мог избавиться от мысли о корове, особенно тогда, когда смотрел на свой волшебный ковер. Нет, я не сошла с ума. Тогда я не понимала психологического значения этой сказки, я просто ее не любила. Но в ней заключена правда. Стоит кому-то сказать: «Этот человек умеет читать мысли», и ни о чем другом ты уже не можешь думать, только о том, чего не хочешь обнаружить перед другими. И именно на этом концентрируешь все свое внимание. И ничего нельзя сделать.

– Ну и что?

– Ох, не притворяйтесь таким наивным!

– Бог свидетель, я нисколько не притворяюсь. Мне просто кажется, что вы преувеличиваете. Я скорее согласился бы с Ларри: было бы чертовски неприятно, если бы все наши мысли вышли наружу, но ведь мы все же не банда преступников!

– Нет? Даже потенциально? У меня есть мачеха, которую я ненавижу. Я желала бы, чтобы она умерла. Что вы на это скажете?

– Только то, что это не такой уж страшный секрет.

– Мне нужны ее деньги, – настойчиво продолжала Вики. – Вернее, деньги моего отца, который оставил их ей в пожизненное пользование. Она вышла за него замуж, когда он был в возрасте мистера Констебля. А сама чуть старше меня и тверда, как сталь. И я постепенно становлюсь такой же… Скажите мне, что вы думаете о нашем ясновидящем?

– Хвастун.

Она посмотрела на него с удивлением и каким-то беспокойством. В глазах ее также было облегчение, и другие чувства, которых он не мог понять. Однако он знал, что где-то в глубине ее души укрыты те предрассудки, которые заставляют ее верить в сверхъестественные силы Германа Пенника.

– Почему вы так говорите? Ведь он прочитал ваши мысли?

– Это только кажется. Я думал об этом. Я еще не знаю, как это происходит, но мне кажется, что ответ на этот вопрос связан с Ларри Чейзом.

– С Ларри? Каким образом?

– Вы же не знаете, какой это болтун. Он интересуется людьми. Сначала выложит полную историю жизни какого-то человека, а потом утверждает убежденно, что не сказал ни слова на эту тему. Мне как раз вспомнилось, что он что-то знал или подозревал, что знает относительно Марсии Блистоун и… и дел, о которых я не хочу говорить. Он упоминал об этом в письме ко мне. И если Пенник является мастером вытягивания информации, а потом маскирует это…

– Но это не объясняет, откуда Пенник мог знать, когда вы будете думать об этом!

– Я в этом совсем не уверен. Предположим, что он великолепный психолог. Это основа деятельности каждого гадальщика.

– Ну а как быть с бюстом Листера?– И… – она заколебалась. – Простите, что я об этом вспоминаю, но другие вещи, о которых говорил Пенник? Та последняя?

– Признаю, что истории с бюстом Листера не понимаю. А ту, что вы называете «последней», он мог прочесть на моем лице. На нем все отражается. Я не умею долго сохранять каменную маску.

Воцарилось молчание. Вики бросила выкуренную сигарету в пустой камин и стала нервно ходить по ковру.

– Осталось еще предсказание. Что Сэм… вы знаете.

– Мистер Констебль, – ответил с изысканной вежливостью Сандерс, – пока еще не умер. Даже если Пенник умеет читать мысли, то пусть меня повесят, но я не поверю, что он может предсказывать будущее.

– Если вся эта история является одним большим обманом…

– Этого я не сказал. Я не исключаю, что Пенник обладает некоторыми телепатическими способностями. Но, как это случается не с одним честным человеком, он помогает себе мелким обманом и незаурядными способностями к дедукции.

– Значит, вы не верите, что мысль может быть использована как сила или физическое оружие?

– До конца моей жизни я буду возражать против этого.

Из спальни, расположенной через две комнаты от них, послышался страшный крик Мины. На часах Сандерса было без одной минуты восемь.

Это был нечеловеческий крик, полный физической боли и ужаса. Она кричала и почти одновременно говорила что-то, они смогли выделить только постоянно повторяющееся имя ее мужа. Вики вглядывалась в доктора с выражением суеверного ужаса на лице, он боялся, что через минуту и она начнет кричать.

Сандерс отворил дверь в холл. И там увидел сцену, которую потом многократно описывал.

Сэм Констебль, одетый к ужину, стоял, опершись о перила в нескольких шагах от лестницы. Всем туловищем он опасно наклонился вперед, одной рукой придерживаясь за столб. Вторая рука дернулась, судорожно разжимая пальцы, и в течение нескольких секунд Сандерс думал, что он тяжело рухнет через перила на первый этаж. Но он уже слишком обмяк. Гротескно скрючившееся тело осело вниз к столбикам балюстрады, а рука с глухим стуком ударилась о ковер. Голова была повернута в сторону, так что Сандерс увидел его лицо, только когда Констебль опрокинулся на спину.

Крик прекратился. Мина, вцепившись зубами в носовой платок, неподвижно стояла в полуоткрытой двери одной из комнат напротив лестничной клетки.

Теперь, когда наступила тишина, думать стало легче. Сандерс подбежал и опустился на пол около Сэма. На секунду он почувствовал легкое дрожание пульса, которое замерло при его прикосновении. Сэмюэль Констебль был мертв.

Еще стоя на коленях, доктор осмотрелся. Ведущие в холл двери спальни Мины, его комнаты и комнаты Вики были открыты. Из своего положения он мог заглянуть под кресло, кровать и даже под туалетный столик, стоящий у стены в комнате Вики. И именно под этим предметом меблировки его взгляд наткнулся на какое-то светлое пятно.

Это был белый поварской колпак.

Старомодные часы в холле мелодично пробили восемь часов.

Глава пятая

Краем глаза Сандерс заметил, что кроме него, в холле находятся еще три человека. Мина по-прежнему стояла в полуоткрытых дверях, подбородок ее дрожал. Вики сделала два шага в направлении лестницы и остановилась. С другой стороны холла Ларри как раз отворил дверь своей комнаты. Никто из них не трогался с места.

В углу, около старых часов горели несколько электрокаминов. Свет от них падал на столбики балюстрады, которые бросали тень на лицо и тело Сэма Констебля. Доктор склонился над ним, методично осмотрел тело. Результаты осмотра принесли ему огромное облегчение. Однако…

Он скорее почувствовал, нежели увидел Чейза, старающегося заглянуть ему через плечо. Но все же не обернулся до той минуты, когда Чейз внезапно схватил его за локоть. Он был без галстука и пиджака, жестко накрахмаленная рубашка топорщилась под подтяжками, худая шея склонилась набок. Во второй руке он держал галстук.

– Послушай, – шептал он хриплым голосом, – он жив, да? Ведь он жив, правда?

– Нет.

– Сэм мертв?

– Можешь убедиться сам.

– Но это невозможно! – Чейз одной рукой держался за Сандерса, а другой взмахивал галстуком прямо перед его носом. – Это неправда! Он не имел в виду ничего подобного… он не мог!

– Кто не имел ничего в виду?

– Неважно. Скажи мне только одно: как он умер? Что случилось?

– Успокойся! И перестань меня толкать, а то я перевернусь через перила. Отойди от меня, черт возьми! Сердечный приступ, по крайней мере, похоже на это.

– Приступ?

– Да, а может быть, инфаркт. Когда сердце слабое, оно может просто в определенный момент отказать. Отойди от меня, понял? – Сандерс отпихнул от себя руку с воротничком. – Ведь ты же слышал, что он сам говорил о приступе. В каком состоянии было его сердце?

– Его сердце? – повторил Ларри с огромным облегчением, – Понятия не имею. Скорее всего, очень слабое. По-моему, да. Бедный старина Сэм. Спроси Мину, она должна знать. Спроси Мину!

Вики спокойно присоединилась к ним.

– Слушайте внимательно и сделайте, что я вам скажу. Останьтесь около него, но к нему не прикасайтесь и не позволяйте никому этого делать. Я вернусь через минуту, – обратился к ним Сандерс.

Он подошел к Мине, мягко ввел ее в комнату и закрыл за собой дверь.

Она не сопротивлялась, но колени у нее начали сгибаться под собственной тяжестью, как будто были из пластилина. Он обнял ее за плечи и ласково усадил в кресло. Она не была еще переодета к ужину, широкий розовый халат закрывал ее с ног до головы. Руки женщины были судорожно стиснуты, а бледное, бессмысленное лицо в обрамлении черных волос производило впечатление трагической маски. На одном из рукавов халата виднелись пятна, похожие на воск. Вся живость Мины куда-то улетучилась. У нее были синие губы и очень частый пульс. Но в тот момент, когда она осознала, что Сандерс не пускает ее к собственному мужу, она начала яростно сопротивляться.

– Успокойтесь, дорогая! Уже ничего нельзя сделать.

– Это неправда, он жив! Жив! Я сама видела…

– К сожалению…

– Вы же должны знать! Вы врач! Вы знали бы, если бы…

Сандерс молча кивнул головой.

После продолжительного молчания, дрожа всем телом, она упала в глубокое кресло. Ужас уступил место боли. Она старалась взять себя в руки, слезы медленно наполняли огромные печальные глаза.

– У него было слабое сердце?

– Что вы сказали?

– У него было слабое сердце, не так ли?

– Да, он всегда… нет, нет, нет! – закричала Мина, придя в себя и глядя на доктора. – У него было сердце, как у быка. Только неделю назад это заявил доктор Эйдж. Думаю, что у немногих людей было такое здоровое сердце, как у Сэма. Но какое это имеет значение теперь? Я не дала ему двух чистых носовых платков. Это было последнее, о чем он меня просил…

– Но что произошло?

– Не знаю, не знаю, не знаю!

– Но почему вы кричали?

– Прошу вас оставить меня одну.

Сандерс старался побороть поднимающееся в нем чувство жалости. Он ласково положил руку ей на плечо.

– Мне очень жаль, дорогая миссис Констебль. Но есть определенные вопросы, которыми следует заняться. Мы должны послать за врачом, лучше всего за вашим домашним врачом, также следовало бы известить полицию. – Он почувствовал, как под его пальцами напряглись мышцы ее тела.

– Если вы расскажете мне, что произошло, я займусь всем этим.

– Да, вы правы, – она пыталась взять себя в руки, но слезы ручьем текли у нее по лицу. – Вы очень добры ко мне. Я все расскажу вам.

– Что произошло?

– Сэм был в своей комнате…

Спальня Мины, в которой они оба сейчас находились, несмотря на множество мелочей, имела довольно суровый вид, это впечатление подчеркивалось весьма скромной меблировкой. Небольшая ванная комната соединяла ее комнату со спальней мужа. Все двери были открыты. Мина выпрямилась, потерла ладонью лоб и дрожащими пальцами показала в направлении спальни Сэма.

– Он был там. Как раз закончил переодеваться. Я сидела у туалетного столика в спальне. Я еще не была готова, потому что должна была помочь ему. Все двери были открыты. Сэм крикнул: «Спускаюсь вниз». Это были его последние слова. Я ответила: «Хорошо, мой дорогой». – Это воспоминание вызвало новый пароксизм слез, хотя глаза ее были совершенно неподвижны.

– Да?

– Я услышала скрип закрываемой двери, той, которая ведет из его комнаты в холл.

Она снова заколебалась.

– И что же дальше?

– Я не была уверена, приготовила ли ему два чистых носовых платка, о которых он просил. Вы понимаете, один в кармашек, а другой для пользования…

– Да?

– Я хотела его спросить… Встала со стула, надела халат, – каждое действие она иллюстрировала жестами, – и пошла… туда… и отворила дверь в холл. Я думала, что он уже внизу. Но нет. Он стоял на лестничной площадке, спиной ко мне. И как будто танцевал и раскачивался…

– Танцевал и раскачивался?

– Так это выглядело. Потом упал. На перила. Я думала, что он перелетит через них. Начала кричать. Я знала, что он умирает.

– Откуда вы могли это знать?

– Я чувствую некоторые вещи.

– И что же дальше?

– Это все. Вы выбежали из своей комнаты. Я слышала, что вы сказали Ларри…

– Благодарю вас. Остальным займусь я сам. Прошу вас ненадолго прилечь. Да, да, вот еще что, вы видели еще кого-нибудь в холле?

– Нет.

– Сколько времени могло пройти с последних слов вашего мужа до того момента, когда вы увидели его в холле?

– Около минуты. А зачем вам это нужно знать?

– Просто я думаю, как долго это могло длиться?

У Сандерса складывалось впечатление, что мысли Мины начинают течь по какому-то скрытому руслу. Он не мог понять изменений, которые наблюдал в ее лице: презрение к себе? Вынашивание решения? Нарастание чувств привело к следующему взрыву.

– Не могу лежать! – рыдала она. – Не хочу лежать! Хочу быть рядом с ним! И думать. Боже, помоги мне!

– Минуточку, дорогая. Вот так. Теперь вам будет гораздо удобнее.

– Не будет…

– Все уже хорошо, – мягко сказал Сандерс. Он стянул с кровати покрывало и укрыл им Мину. – Я сейчас вернусь.

Он задумался, где могут находиться снотворное или успокаивающие таблетки. При буйном воображении Мины, которое временами превращало ее в клубок нервов, такие вещи обязательно должны были находиться в доме. Ему хотелось, чтобы она приняла такую таблетку, прежде чем начнет думать о Германе Пеннике.

Сандерс вошел в ванную и зажег свет. Это было маленькое, влажное помещение: ванна, вешалка для полотенца, умывальник и аптечка. В аптечке, полной бутылочек и лекарств, он нашел картонную коробочку с морфием. Сверху был наклеен рецепт с подписью доктора Д. Л. Эйджа.

Он вынул две таблетки. Запер аптечку и внезапно увидел в зеркале свое собственное отражение.

– Нет! – громко сказал доктор. Он положил таблетки обратно в коробочку, поставил ее на место и вернулся в спальню. Мина лежала спокойно, глаза ее, окруженные темными кругами, были полуоткрыты.

– Я буду здесь рядом, – заверил он ее. – Вы можете назвать мне имя врача вашего мужа.

– Нет… да. Местного? – Она старалась говорить спокойно, – Доктор Эйдж. Вы можете ему позвонить. Гроувтоп, 62.

– Гроувтоп, 62. Погасить свет у кровати?

– Нет.

Он отдернул руку, но причиной этого был совсем не взволнованный голос Мины. Он заметил нечто такое, что обострило его подсознательный страх перед использованием какого-либо лекарственного средства, находящегося в доме Констеблей. Около кровати стоял ночной столик. Рядом с ним – письменный стол с лампой, под которой лежал блокнот, несколько ручек и карандашей и вырванные листы бумаги. Концы всех карандашей были изгрызены и несли на себе следы острых зубов. Под столиком и непосредственно за ним, на расстоянии неполного метра от кровати, находилось несколько небольших полок с книгами. Между Оксфордским словарем, словарем синонимов и толстой записной книжкой с газетными вырезками, Сандерс увидел более высокий, чем остальные книги, тонкий, переплетенный в искусственную кожу альбом; на его корешке была наклейка с небрежно написанным названием: «Новые способы совершения убийств».

Он тихо вышел в холл. Вики и Ларри – уже полностью пришедшие в себя – ждали его, повернувшись спиной к телу, неподвижно лежащему у балюстрады.

– Ну что? – спросил Чейз.

– Ты знаешь, где все находится в этом доме. Иди к телефону, позвони доктору Эйджу, номер Гроувтоп, 62, и попроси, чтобы он приехал сюда как можно скорее. Полиции еще ничего не сообщили.

– Полиции? Что, собственно, ты имеешь в виду, старина?

– Никогда ничего заранее не известно. Не нужно быть ясновидящим, чтобы понять, что я имею в виду… и, если уж мы об этом заговорили, где Пенник?

Во всем доме, кроме тиканья часов и прерывистых, спазматичных рыданий Мины, не было слышно ни одного звука.

– Я пойду к ней, – сказала Вики, но Сандерс задержал ее.

– Минуточку. Мы должны устроить военный совет, потому что Дело идет к тому, что каждому из нас придется отвечать на ряд вопросов. Казалось бы, крик Мины мог поднять мертвеца из гроба. Где Пенник?

– Почему ты на меня смотришь? – разозлился Ларри. – Откуда, черт побери, я могу знать, куда он девался?

– Оттуда, что ты остался с ним внизу, когда мы пошли переодеваться.

– Ах, вот ты о чем! Но я оставался с ним только несколько минут, и с того времени прошло уже полчаса. Я проводил его на кухню и сказал, чтобы он принялся за работу. Потом пошел в свою комнату и сидел там до сих пор. Какой ты назвал номер? Гроувтоп, сколько? Шестьдесят два. Хорошо. Доктор Эйдж. Сейчас позвоню.

Он повернулся и чуть не споткнулся о тело Сэма Констебля. Несколько секунд постоял неподвижно, потом неожиданно большим прыжком миновал лестницу и спустился вниз. Вики смотрела перед собой с непроницаемым выражением. Она сделала шаг вперед, и снова Сандерс остановил ее.

– Разве не лучше будет, если вы позволите мне пойти к Мине? Эта несчастная женщина доведет себя…

– Прошу послушать, – настойчиво прервал он ее. – Я совершенно не собираюсь командовать вами, но поверьте мне, я уже не раз был замешан в подобные криминальные истории. – «Если говорить честно, то всего один единственный раз, – подумал он, – но это воспоминание преследует меня и по сей день», – и знаю, что, если с самого начала не говорить правду, результатом этого может быть масса различных неприятностей. Вы можете ответить мне на один простой вопрос?

– Нет, я не буду отвечать! Я иду к Мине… – оборвала она, ее голубые глаза сверкнули усмешкой при виде подавленного выражения на лице доктора. – Ну, хорошо. Что это за вопрос?

– Когда вы ворвались в мою комнату… что вас так испугало? Пенник? Он был в вашей комнате?

– Нет, что вы!

Сандерс облегченно вздохнул.

– Тогда все в порядке.

– А как вам пришло в голову, что Пенник был в моей комнате?

– Это не имеет значения. Мне так показалось.

Лицо Вики покрылось румянцем.

– Нет, это как раз имеет значение. Почему вы решили, что Пенник был у меня в комнате? По каким-то непонятным для меня причинам, именно я возбуждаю всегда самые худшие подозрения среди окружающих. Сначала Ларри, потом Сэм, а теперь – вы.

– Мы не подозреваем вас. Мы подозреваем самих себя.

– Я не совсем понимаю вас?

– Прошу прощения, что я говорю об этом. В этих обстоятельствах…

– Ах, Сэм не услышит вас. Он мертв.

– Я только хочу сказать…

– Это я прошу у вас прощения, – прервала она его изменившимся голосом. Она поднесла стиснутый кулачок к губам. После всех событий нервы стали отказывать ей, и она была на грани истерики. Сандерс, однако, упрямо стоял на своем.

– Я должен, черт по… должен знать, что вас так напугало. Скорее всего, дело связано с этим, – он кивнул головой в сторону неподвижного тела Констебля. – Он мертв и не может нас услышать, как вы только что сказали.

– Я понимаю, вы считаете, что я упрямая девица, правда? – спокойно спросила Вики, глядя ему в глаза. – Вы забыли, где я работаю. И также забыли, что я, вероятно, знаю столько же, сколько вы, на тему случаев внезапной смерти. Наверное, вы даже не обратили бы на меня внимания, я только одна из рядовых служащих, которые помогают великим юристам в подготовке дел. Но я не хочу ничего об этом знать. Не хочу!

Она прикоснулась к его руке.

– Почему вы спросили, не был ли у меня Пенник?

– Пойдемте туда. – Сандерс проводил ее до открытой двери в ее комнату. – Прошу вас наклониться и заглянуть под туалетный столик. Видите, что лежит на полу? Белый поварской колпак.

– Ну и что?

– Миссис Констебль дала именно такой колпак Пеннику и сказала, что он должен его надеть. Поэтому я подумал… – он замолчал. Вики смотрела на него с таким выражением, как будто не верила собственным ушам. – Скорее всего, в этом ничего нет. Это только одна из моих запутанных теорий. Если вы утверждаете, что Пенник не был в вашей комнате, тогда не о чем говорить.

– Этот скромный маленький человечек?

– Это лишь ваша точка зрения. Любопытно, где сейчас находится скромный маленький человечек?

Толстый ковер приглушил шаги Ларри, скачущего через две ступени лестницы. Он тяжело дышал.

– Все в порядке, – заверил он. – Доктор Эйдж сейчас приедет, – Он стиснул свои длинные сильные пальцы. – Слушай, Джон, может быть, это ни на чем не основанная паника, но мне кажется, что мы должны вызвать полицию.

– К чему такая спешка? Почему ты так думаешь?

– Во-первых, доктор Эйдж сказал, что у Сэма было здоровое сердце. А во-вторых, Пенник…

– Ты видел его?

– Если точно придерживаться фактов, – Чейз еще сильнее стиснул пальцы, – то не видел. Не сомневайтесь, однако, он находится там, внизу. Но мы не должны так серьезно воспринимать его глупую болтовню. Я заглянул в столовую. Кухонная дверь закрыта, но Пенник находится там, я слышал, как он насвистывал и мешал салат в деревянной миске, или что-то в этом роде. Да-а, столовая готова: зажжен полный свет, на столе – лучший фарфор и серебро, любимые ирландские салфетки Мины и цветы в вазе. Но стол накрыт только на пять человек.

Часть вторая

Темнота

Пресса

30 апреля 1938 г.

«Ист-Суррей морнинг мессенджер»

Смерть мистера С.Х.Констебля

Всем многочисленным друзьям мистера Сэмюэля Хобарта Констебля из Форвейза близ Гроувтоп мы приносим печальное известие о его внезапной смерти. У мистера Констебля, согласно полученной нами информации, случился сердечный приступ в тот момент, когда он собирался на ужин.

М-р Констебль, 56 лет, сын сэра Лоуренса Ч. Констебля, владелец текстильных фабрик. Учился в Хартонби, а также в колледже Симона Мага в Кембридже. Под конец первого года обучения решил посвятить себя государственной службе. Его карьера, хоть и не была блистательной, складывалась в самых лучших традициях нашей Империи. После смерти отца в 1921 году отошел от активной работы. В 1928 году женился на мисс Вильгельмине Райт, более известной под псевдонимом Мина Шилдс. Потомства после себя не оставил.

«Лондон ивнинг гриддл» (последний субботний номер)

ТАИНСТВЕННАЯ СМЕРТЬ МУЖА СОЗДАТЕЛЬНИЦЫ КРИМИНАЛЬНЫХ РОМАНОВ!

ЧТО ПОСЛУЖИЛО ПРИЧИНОЙ СМЕРТИ? ПОЛИЦИЯ СТОИТ ПЕРЕД ЗАГАДКОЙ

Наш специальный корреспондент Рей Додсворт сообщает:

Сэм Констебль, богатый супруг популярной писательницы Мины Шилдс, потерял сознание и умер вчера вечером на глазах многочисленных приятелей, собравшихся в его сельской резиденции в Суррее.

Что убило его?

Вначале причиной назвали сердечный приступ. Однако доктор Л. Эйдж отказался выдать свидетельство о смерти. Коронер назначил вскрытие, которое было произведено сегодня утром д-ром Эйджем совместно с известным патологом д-ром Джоном Сандерсом. Потом оба доктора удалились на совещание, которое длилось около семи часов.

Почему? Вероятно, нельзя было установить причину смерти. Ни один из внутренних органов умершего не поврежден.

«Имеется ли у врачей какая-либо теория на этот счет?» – с этим вопросом мы обратились к шефу полиции в Суррее, полковнику Ф. Г. Уиллоу.

«Это загадочный случай, – признался полковник. – В эту минуту мне нечего вам сказать».

«Но разве может человек умереть без всякой причины?»

«В эту минуту мне нечего вам сказать», – повторил полковник Уиллоу.

Журналистам не было позволено обратиться с вопросом к гостям, прибывшим на уик-энд в Форвейз – окутанную печалью сельскую резиденцию, где произошла таинственная смерть».

«Лондон ивнинг гриддл» (в том же самом номере)

В ПОСЛЕДНЮЮ МИНУТУ!

В связи с таинственной смертью Сэмюэля X. Констебля в Гроувтоп в Суррее направляется старший инспектор Скотланд-Ярда Хамфри Мастерс».

Глава шестая

В воскресенье утром, когда даже природа, казалось, просыпается позднее, сонный свет падал через открытую дверь ресторана гостиницы «Черный Лебедь». Доктор Сандерс сидел у открытого окна в зале, попивая кофе и щуря глаза от солнечного света. В утренней тишине со двора явственно доносились голоса домашней птицы. Неожиданно зашумел автомобиль, и Сандерс почувствовал огромное облегчение при виде широкого, добродушного лица инспектора Мастерса.

– Мое почтение, сэр! – Мастерс стремительно вошел в зал и с довольным видом стал трясти руку Сандерса. – Добрый день, добрый день. Прекрасное утро, не правда ли? Вряд ли это нам поможет.

Несмотря на то, что инспектор любой ценой старался сохранить хорошее настроение, эти слова его несколько смутили.

– Кофе? С удовольствием. Да, доктор, вы выглядите совершенно вымотанным.

– И чувствую себя таковым.

– Думаю, что мы справимся с этим! – утешил его Мастерс. Принесли кофе, и он стал оживленно размешивать его. – А что у вас слышно, сэр? Есть какие-то известия от мисс Блистоун? Как она себя чувствует?

– Насколько мне известно, она чувствует себя замечательно, – проворчал Сандерс, глядя на Мастерса таким ледяным взором, что тот вытаращил глаза и на лице у него выступили красные пятна.

Старший инспектор окинул своего товарища быстрым взглядом и принял неожиданное решение: он пододвинулся к нему вплотную вместе со стулом и заговорил конспиративным тоном:

– В чем дело, сэр? Я не совсем понимаю, почему вы меня так обрезали, когда я спросил о мисс Блистоун, но я знаю, что это не мое дело, и беру свой вопрос назад…

– Прошу прощения. Я не хотел вас обидеть.

Мастерс внимательно посмотрел на него.

– Все в порядке… Перейдем к более важным делам: что за сообщение вы мне принесли? Вы хотели, чтобы я сюда приехал, и вот я здесь. Но вы хорошо знаете, доктор, лучше, чем кто-либо иной, что у меня имеются собственные обязанности. И моей обязанностью является поехать в Гроувтоп и немедленно доложиться у комиссара полиции. Таковы правила игры. Почему же вам так нужно было увидеть меня до этого?

– Потому что я не хочу, чтобы вас на месте хватил удар, – напрямик сказал Сандерс. – Вам и так будет непросто… Я подумал, что небольшая предосторожность не помешает…

– Все так плохо?

– Да.

– Господи помилуй, мы снова впутались в неприятную историю, – проворчал Мастерс – А впрочем, мне все равно. Слишком много я видел за последние шесть или семь лет, и если вы думаете, что меня еще может что-то удивить, то вы ошибаетесь. – Однако было видно, как его охватывает все большее беспокойство. – Итак, в чем тут дело? Из того, что я слышал, не следует никакой причины для тревоги. Жена мистера Констебля видела, как ее супруг вышел из спальни и направился к лестнице. Посередине холла с ним случился приступ, он упал и в течение нескольких минут скончался. Это так?

– Если говорить о фактах, да.

– А если… – Мастерс замолчал и исподлобья взглянул на своего собеседника. – Вы можете рассказать мне что-то еще?

– Очень немногое. И в этом нет ничего сложного… В пятницу вечером в Форвейзе находились шесть человек: мистер и миссис Констебль, мисс Виктория Кин, мистер Лоуренс Чейз, мистер Герман Пенник и я. Непосредственно перед смертью Сэмюэля Констебля все мы находились в разных местах. Мистер Констебль переодевался к ужину в своей спальне, которая через ванную комнату соединяется со спальней его жены. Миссис Констебль переодевалась в своей комнате. Мистер Чейз делал то же самое у себя. Мисс Кин и я разговаривали в моей спальне. Комнаты, которые я назвал, находятся на одном этаже, по трем сторонам четырехугольного холла. Последний гость – Герман Пенник, был в кухне, готовил нам ужин.

Без двух минут восемь Констебль крикнул своей жене, что уже оделся и спускается вниз. Когда он закрыл за собой дверь, миссис Констебль вспомнила, что не уверена, дала ли ему два чистых носовых платка, о которых он просил. Она отворила дверь в холл.

Их комнаты расположены прямо напротив лестницы. Сэмюэль Констебль стоял в холле спиной к жене. То есть, собственно, даже не стоял. Мина Констебль определила «танцевал и раскачивался».

Мастерс вынул записную книжку и положил на стол. Его маленькие глазки смотрели сосредоточенно. Он кожей чувствовал, что последние фразы скрывают в себе какое-то иное значение, но не знал, какое именно.

– Танцевал и раскачивался? Нет, но… но что она хотела этим сказать?

– Она не смогла или не захотела точнее это определить.

– Так. Что же дальше, доктор?

– Он тяжело повалился на перила, ограждающие лестницу, и Мина закричала. Я выбежал в холл несколькими секундами позже. Констебль висел на перилах, по левой руке, поднятой вверх, пробежала судорога, складывалось впечатление, что он сейчас перевалится через перила. Но он осел на пол и умер несколькими секундами позже, когда я уже был около него.

– И в чем была причина? – резко спросил инспектор.

– Сначала я подумал, что это сердце. Очень характерные признаки: внезапная боль, падение, судороги, внезапное понижение температуры и влажность тела. Раньше, в тот же самый вечер, Констебль сказал что-то относительно сердечного приступа, как будто он опасался его. Но мне не понравилось расширенные зрачки. Я спросил миссис Констебль, каково было состояние сердца у ее мужа. Она не смогла ответить ничего вразумительного. Так выглядела ситуация – достаточно простая, вы, наверное, согласитесь – пока я не поговорил с доктором Эйджем, лечащим врачом Констебля.

– Ага… и что же сказал он?

– Что сердце покойного было таким же здоровым, как ваше или мое. Просто он был ипохондрик. Но это еще не все. При вскрытии оказалось, что все внутренние органы умершего в отличном состоянии: мы не нашли ничего, что указывало бы на причину смерти.

– Но найдете, правда, доктор?

– Не понимаю вас.

– Фью, фью… – Мастерс недоверчиво свистнул. – Может быть, это выглядит плохо, согласен; но я не вижу никакого повода для паники. Врачи всегда крутят! Обсуждают, что вызвало смерть…

– Я повторяю вам, что мы не нашли ничего, что могло бы привести к смерти. Если на ваш упрямый лоб свалится дом, может быть, вы, наконец, поймете, почему так важно то, что я говорю! А кроме того – врачи не крутят!

– А что вы думаете об отравлении? – заметил Мастерс таким тоном, как будто делал честное торговое предложение.

– Нет!

– Нет? Это точно?

– Да. Разве что у вас имеется какой-либо неизвестный науке яд, но я не дам себя провести. – Вопреки собственному желанию доктор Сандерс рассмеялся. – Инспектор, могу поклясться чем хотите, что причиной смерти Констебля не был какой-либо яд: жидкий, твердый или газообразный. Доктор Эйдж и я, мы мучились над этим много часов, и, если существует еще какой-то метод исследования, о котором мы забыли, я очень хотел бы о нем услышать. Ничего.

Старший инспектор задумчиво царапал свой подбородок. Он был явно обеспокоен, и на лице его застыло подозрение.

– Что-то тут не в порядке, – заявил он. – Правда? Всегда в организме остается какой-то след. Ведь что-то, в конце концов, должно было умертвить этого типа. Человек не может ни с того ни с сего упасть трупом.

– В том-то и дело, что может, – спокойно сказал Сандерс.

– Я, видимо, плохо расслышал вас, доктор?

– Нет. Я могу вам назвать, по крайней мере, три случая, в которых совершенно нормальный и здоровый человек может умереть без какой-либо видимой причины смерти: внутренней или наружной.

– Это невозможно!

– Почему же?

– Потому что… потому что. Господи, помилуй! – вскричал Мастерс.

Он встал и, нервно позвякивая в кармане монетами, уставился в залитое солнцем окно.

– Хорошо бы мы выглядели! Я спрашиваю вас, что стало бы с полицией, если бы люди, ни с того ни с сего, стали умирать без малейшего указания на то, что их прикончило…

– Вот, вот, уже теплее, уже теплее, Мастерс. Мы еще не попали в цель, но находимся ближе к ней. Если ситуация станет слишком горячей, я написал заявление, которое вы можете передать прессе, разумеется, это заявление не мое, а того, кто представляет авторитет в подобных делах. Это цитата из Тейлора, автора «Теории и практики судебной медицины», следовательно, вы можете избавиться от своих сомнений.

И он склонился над листком бумаги, исписанным его рукой.

«Среди людей, не имеющих научной подготовки в этой области, существует убеждение, что никто не может умереть внезапной смертью, если организм особы не получит смертельного ранения – то есть видимого, механического повреждения какого-либо из органов или кровеносных сосудов, необходимых для жизни. Это убеждение ошибочно, поскольку смерть может наступить в результате нарушения функции необходимого для жизни органа без обязательного видимого изменения его строения».

Он отодвинул листок от себя.

– Видите, здесь все изложено, коротко и ясно. Повторяю, я могу назвать вам, по крайней мере, три случая, в которых человек может умереть насильственной смертью без каких-либо следов, указывающих на причину смерти: внутреннего или наружного.

Мастерс бросился на него, как терьер.

– Минуточку! Вы сказали «насильственной смертью». То есть – убийство?

– Да.

– Ага, – сказал он после паузы и уселся на стул. – Не буду отрицать, мне все время приходится узнавать много нового. Но почему-то всегда, когда я разговариваю с вами или сэром Генри Мерривейлом, всплывают дела, от которых бы я с удовольствием отказался. Три способа, не так ли? Ну что ж, доктор, я вас слушаю!

– Первый. Известны случаи практически немедленной смерти, когда она наступает как результат неожиданного удара в верхнюю часть желудка, либо брюшную полость. Это влияет на центральную нервную систему. Однако не оставляет ни одного следа или внутренней раны, ни физического изменения внутри организма, то есть не имеет какого-либо следа, указывающего на причину смерти.

– Подождите минуточку, – вмешался Мастерс. – Не хотите ли вы сказать, что можно прикончить кого-нибудь, неожиданно ударив в желудок?

– Что ж, я не особенно рассчитывал бы на это, как на безошибочный способ. Может, удастся, а может, и нет. Речь идет о том, что такого рода случаи зафиксированы. Если вы произведете подобную «операцию» без свидетелей и жертва умрет, никто и ничто на свете не выяснит истинной причины смерти.

– Вот, значит, как это выглядит. – Мастерс переваривал Услышанное. – А второй способ?

– Случается, что люди умирают от сотрясения мозга и не остается ни малейшего следа, указывающего на причину смерти. Неожиданный удар по голове, и жертва падает замертво на месте или умирает чуть позднее, не приходя в себя. Разумеется, может остаться след удара, либо содранная кожа, но может и не быть никакого следа. Бывают также случаи, когда после подобного удара не происходит никаких изменений в мозгу или кровеносных сосудах, и все остальные органы умершего остаются в прекрасном состоянии. Однако этот человек погибает насильственной смертью.

– Та-ак. Третий способ?

– Нервный шок, вызванный чем-то неожиданным или как результат испуга. В большинстве случаев мы скорее приписываем это внезапному прекращению сердечной функции. И не фыркайте, пожалуйста, это факт, имеющий солидное научное обоснование, опираясь на которое, можно разложить здорового человека, как младенца, без всяких внешних и внутренних следов.

Есть еще много иных способов, но ни один из них нельзя применить к нашему случаю. Например, люди умирают от электрического шока, но это не оставляет никаких следов. Разумеется, это первое, что приходит в голову в доме, переполненном различными электрическими приборами. Но Констебль не находился в зоне действия какого-либо прибора, впрочем, сила тока слишком слаба, чтобы поразить кого-то насмерть. Вся проблема с электричеством заключается в том, что если оно убивает, то делает это в течение секунды. Кроме того, есть некоторые препараты – например, инсулин, – которые очень трудно выявить при подкожных впрыскиваниях. Однако, думаю, что при вскрытии мы не пропустили этой или подобной возможности. Не хочу, чтобы вы неправильно поняли меня. Все, что мы могли, мы сделали.

Несколько минут Мастерс неуверенно наблюдал за своим собеседником из-под прищуренных век. Кирпичный румянец залил его лицо.

– Прошу вас не сердиться, доктор, – успокаивающе сказал он. – Вы хорошо себя чувствуете?

– Более или менее.

– Меня это радует, потому что я не имею ни малейшего понятия о том, что вас мучает. Клянусь Богом, вы уже достаточно подробно объяснили всю эту теорию. Чего вы хотите? Проверим только, хорошо ли я вас понял. Мистер Констебль мог умереть от удара кулаком в желудок. Или от удара тупым предметом по голове. Или от шока – кто-то вышел из-за угла и сказал: «У-ууу». Если вы позволите, – сказал он голосом, полным сарказма, – мы воспользуемся научной терминологией и этот случай определим как прекращение сердечной функции по неопределенной причине. Во всяком случае, вы вычислили три способа, которые могли вызвать смерть Сэмюэля Констебля. Вы согласны?

– Да.

– Вот видите. И вы думаете, что это умышленное убийство?

– Без всякого сомнения.

– Внимание! – Старший инспектор нацелил в Сандерса указательный палец. – Никаких утверждений. Подождем фактов, молодой человек. Но подискутировать мы можем. Констебль сказал своей жене, что идет ужинать, и вышел в холл?

– Да.

– Сколько времени прошло между той минутой, когда миссис Констебль в последний раз разговаривала с мужем, и моментом, когда она открыла дверь и увидела его, качающегося на ногах?

– Она говорит, что около минуты.

– Около минуты. Какой-либо другой человек выглядывал в холл, прежде чем миссис Констебль начала кричать?

– Нет.

– Значит, в течение этой минуты он был один?

– Правильно.

– Допустим, – продолжал Мастерс, – что убийца ждал там его. Предположим, что он напал на Констебля, когда тот вышел из комнаты. Ударил его в желудок или по голове. Думаю, ему хватило бы времени, чтобы быстро сбежать с лестницы или вернуться обратно в одну из спален, прежде чем миссис Констебль выглянула в холл?

– Да, наверное.

– В таком случае?…

– Видите ли, – пояснил Сандерс, – мы как раз приближаемся к главному. Все это может быть правдой. Вы можете выбрать себе теорию, которая вам больше нравится. И если даже дать голову на отсечение, что она верна, как вы сможете это доказать?

Наступила тишина. Мастерс пытался подняться со стула и что-то сказать, однако сумел справиться с собой. Лицо его было очень сосредоточенным.

– Вы поняли, о чем идет речь, – настаивал доктор. – Проблема заключается в том, что нет ничего, что указывало бы, каким образом встретила его смерть. Возможно, что это следствие удара в желудок или в голову, что, в свою очередь, могло произойти по несчастливой случайности в то время, когда он один находился в холле. Принимая какую-либо из этих версий, вы должны сознавать, что у вас нет никаких оснований для утверждения, что он умер тем или иным способом. Его смерть точно так же могла быть вызвана нервным шоком. В медицине нет ничего более загадочного и неопределенного, нежели нервный шок, над которым вы издевались минуту назад. Есть случаи, известные в медицине, когда люди умирали при виде железнодорожной катастрофы, при сообщении по радио или в результате «глупых шуток»! Даже при одной мысли, что кто-то нападает на них, хотя поблизости не было ни одной живой души. Поскольку мы не имеем ни малейшего понятия, как умер Сэмюзль Констебль, вы никогда не будете в состоянии что-либо доказать. Если это убийство, убийца свободен от ответственности перед законом.

Снова наступила тишина.

– Но здоровый рассудок не может согласиться с этим! – запротестовал Мастерс.

– Нет. Но самое неприятное заключается в том, что подобное уже не раз случалось.

– Что ж, доктор, посмотрим, что можно будет сделать, – Мастерс пытался казаться веселым. – Да, но должен признать, что мне не нравится вся эта история с отсутствием доказательств…

– Это самая меньшая из ваших неприятностей.

Старший инспектор приглядывался к своему собеседнику с некоторой долей подозрительности.

– Минуточку, доктор. Если бы я не знал вас так хорошо, то черт меня побери, если я не подумал, что во всем этом кроется что-то необычное. Вы уверены, что вы на правильном пути? Убийство? Из того, что вы мне рассказали, следует, что это мог быть и несчастный случай. Разве не так? Зачем же тогда вы нашпиговываете меня подозрениями, что Констебль умер насильственной смертью?

– Затем, что «ясновидящий» по имени Герман Пенник предсказал, что Констебль умрет в пятницу вечером около восьми часов, – буркнул Сандерс. – А я не верю в ясновидящих.

Приближался полдень, и солнце начало пригревать все сильнее. По главной улице медленно проехал автобус и, скрипя тормозами, остановился на остановке. Сандерс посмотрел на часы. Старший инспектор, который внимательно наблюдал за ним, громко вздохнул и вышел. Доктор услышал его голос, мягкий и просительный:

– Девушка, бар у вас открыт в воскресенье?

Возмущенный женский голос ответил, что открыт.

– Ах, – с удовольствием выдохнул Мастерс, – две кружки легкого пива, будьте так любезны.

В этот момент из автобуса, стоящего на остановке перед отелем, вышел Герман Пенник. Сандерсу трудно было объяснить, почему его фигура казалась ему настолько неуместной на улице маленького городка в спокойный воскресный полдень. К тому же им овладело чувство, которое мучило его со времени смерти Сэмюэля Констебля, что с каждой минутой личность Пенника растет и становится мощнее, как дерево манго, выпускающее все новые и новые побеги. Старший инспектор вернулся с двумя кружками светлого пива. Он держался с несколько нарочитой беззаботностью.

– Чтобы утолить жажду, доктор, – сказал он. – О чем это я хотел вас спросить, ага, видели ли вы в последнее время «Старика»? Сэра Генри Мерривейла?

– Он приедет сюда во второй половине дня.

– Та-ак. Ему уже известно об этом деле?

– Еще нет.

– А-а… Значит, не знает? Такая маленькая приятная неожиданность? Ну-ну! Ваше здоровье!

– Ваше. А тем временем, здесь находится некто, кого я хотел бы представить вам. Алло, сэр! – окликнул Сандерс Пенника. – Сюда. Это, – продолжил он, – мистер Мастерс, старший инспектор Скотланд-Ярда. Мастерс, это мистер Пенник, ясновидящий – феномен, о котором я вам рассказывал. Я просил его, чтобы он заглянул сюда к нам.

Довольное выражение исчезло с лица инспектора. Он бросил на Сандерса взгляд, полный упрека, отставил поспешно кружку и повернулся к Пеннику – мягкий на вид, как обычно.

– Прошу прощения, но я, видимо, плохо расслышал…

– Я, как это определил доктор Сандерс, ясновидящий, – сказал Пенник, не отводя глаз от своего собеседника. – Доктор Сандерс проинформировал меня, что вы будете вести это дело.

Мастерс покачал головой.

– Этот вопрос еще не решен. Я мало знаю обо всей этой истории. Однако, – сказал он голосом, пробуждающим доверие, – если бы вы захотели поделиться со мной своими взглядами на это дело, это, разумеется, помогло бы мне. Садитесь, пожалуйста. Чего вы выпьете?

Сандерс, который был хорошо знаком со старшим инспектором, знал, что когда последний одевал на себя маску чрезмерной любезности, его следовало остерегаться, как кобры.

– Благодарю вас, – сказал Пенник. – Я никогда не пью. И не потому, что у меня какие-то особые причины, просто алкоголь плохо действует на мой желудок.

– Много людей лучше всего помогли бы себе, если бы не пили – заметил Мастерс, с довольным видом глядя на свою кружку. – Возвращаясь к предыдущей теме, видите ли, дело в том, что не существует никакого дела. Если мы поднимем большой шум, а потом окажется, что Констебль умер естественной смертью, то мы доставим себе массу неприятностей…

Пенник слегка поморщился, бросив на Сандерса дружелюбный, но удивленный взгляд. И снова Сандерсу пришло в голову сравнение с деревом манго, это ощущение не было особенно приятным.

– Я вижу, доктор Сандерс немного рассказал вам об этом деле, – проговорил Пенник. – Разумеется, Констебль не умер естественной смертью.

– Вы тоже в это верите.

– Разумеется. Я просто это знаю.

Мастерс рассмеялся.

– Вы знаете? – спросил он. – В таком случае, может быть, вы также знаете, кто убил его?

– Разумеется, – ответил Пенник, ударяя себя легонько в грудь кулаком. – Его убил я.

Глава седьмая

Именно этот жест, а не слова, заставили Сандерса наблюдать за ним с вновь пробудившимся интересом. В облике Пенника в этот день было нечто неуловимое, нечто такое, что произвело впечатление расцвета этого довольно неприметного человека. Но что это было? Его твидовый костюм был достаточно солидным и не бросался в глаза, как костюм Сэма Констебля. Мягкая шляпа и бамбуковая трость, которые он положил рядом с собой на столе. Держался он так сдержанно, что это выглядело, скорее, неестественным. Но на мизинце левой руки кровавым светом поблескивал перстень с рубином.

Не могло существовать большего гротеска, нежели контраст между этой драгоценностью и их окружением: деревенская гостиница, прозаичный пейзаж с курами, лучи солнца, падающие сквозь чистые занавески на голову Пенника. Этот перстень так изменил его – отбрасывал на него свой лучезарный отблеск.

Сандерс был так поглощен этим наблюдением, что не заметил выражения лица Мастерса. Но ему было достаточно звука его голоса.

– Что вы сказали?

– Я сказал: его убил я. Разве доктор Сандерс не проинформировал вас об этом?

– Нет, он ничего мне не говорил. Поэтому вы сюда приехали? – Мастерс выпрямился. – Герман Пенник, вы хотите дать показания в связи со смертью мистера Констебля?

– Если вы этого хотите.

– Минуточку! Я должен предупредить вас, что вы не обязаны давать показания, но если вы их дадите…

– Я знаю, все будет в порядке, инспектор, – успокоил его Пенник.

Сандерс заметил выражение огромного облегчения на спокойном до сих пор лице Пенника. Однако в глазах его можно было прочесть раздражение.

– Я только не понимаю, почему доктор Сандерс не проинформировал вас об этом. Так же, как не понимаю причины всей этой шумихи. Доктор Сандерс может засвидетельствовать, что я предостерегал мистера Констебля в присутствии его жены и приятелей, что постараюсь его убить. Разумеется, я не сказал, что на сто процентов уверен в его смерти, поскольку не был уверен, удастся ли мне провести этот эксперимент. Но я предупреждал, что собираюсь попробовать это сделать. Мне трудно понять, почему здесь возникло какое-то недоразумение. Я ни в коем случае не притязаю на обладание сверхъестественными силами, и никто, по крайней мере, до сих пор, насколько мне известно, не был в состоянии предсказать будущее. Я предупредил, что постараюсь убить его, и убил. И к чему вся суматоха?

– Господи Иисусе… – выговорил Мастерс, с трудом переводя дыхание. – Прошу дать мне возможность вставить слово! Я должен предупредить вас, что вы не обязаны давать показания, но, если вы их дадите.

– А я повторяю, инспектор, что я знаю, что делаю. Меня проинформировали, что я могу дать показания такие, какие считаю нужным, не неся за это никакой ответственности.

– Кто вам это сказал?

– Мой адвокат.

– Ваш…

– Вернее, – поправился Пенник, – мой бывший адвокат, мистер Чейз. Но со времени нашего последнего разговора он отказал мне в своих услугах, думая, что я шучу. Но я совсем не шутил.

– Вы не шутили?

– Нет. Перед тем, как убить Сэма Констебля, я спросил мистера Чейза, могу ли я быть обвинен в убийстве, если убью Констебля в определенных мною обстоятельствах. Мистер Чейз заверил меня, что нет. В противном случае, я не стал бы этого делать. Я ужасно боюсь всевозможных закрытых помещений – на меня это плохо действует. Весь этот эксперимент не представлял бы для меня никакой ценности, если бы обрекал на риск быть заключенным в тюрьму.

– Ничего себе! А что вы думаете о повешении?

– Вы тоже считаете, что я шучу?

Мастерс громко откашлялся.

– Спокойно, спокойно! Мы не должны отклоняться… Прошу меня извинить, но… доктор, этот человек не сошел с ума?

– К сожалению, нет, – ответил Сандерс.

– Благодарю вас, доктор, – голос Пенника был достаточно спокойным, но под широким носом выступили два белых пятна, которые, по мнению Сандерса, говорили о с трудом сдерживаемом бешенстве. Кровь медленно отхлынула от его щек, и лицо производило впечатление плоской маски.

– Ну, хорошо, но почему вы не заявили об этом служащим местной полиции?

– Я заявил.

– Когда?

– Сразу по их прибытии в Форвейз. Я хотел убедиться, что мне ничего не грозит с точки зрения закона.

– И как они к этому отнеслись?

– Они согласились со мной, что мне ничего не смогут сделать… А если говорить об их отношении к этому, то это уже другой разговор. Полковник Уиллоу даже не моргнул глазом, и на него это не произвело никакого впечатления. Но у комиссара Белчера менее крепкие нервы, и, насколько я понимаю, только мысль о жене и четырех детях удержала его от того, чтобы сунуть голову в газовую плиту.

Мастерс с трудом сохранял самообладание.

– Это правда, доктор?

– Полная правда.

– Почему же, черт побери, вы не сказали мне об этом?

– Я именно этим и занимался, – терпеливо объяснил ему Сандерс. – Поэтому я попросил, чтобы вы сюда приехали. Я, как и мистер Пенник, предупредил вас. Мне не казалось разумным… хм… выплеснуть все на вас сразу.

– А что, полиция, черт бы ее побрал, тоже свихнулась?

– Нет, нет, – заверил его Пенник. – Хотя вначале они были обо мне точно такого же мнения, как и вы. Однако я согласен с вами, что доктор Сандерс должен был вам обо всем рассказать. Немедленно после происшедшего в Форвейзе я сообщил о своем участии в этом деле доктору и остальным гостям. По какой-то странной причине все, кроме присутствующего здесь доктора, стали смотреть на меня с каким-то суеверным ужасом. Отказались даже съесть ужин, который я с таким старанием приготовил. Я пытался им объяснить, но никто не хотел слушать. Разумеется, я был горд своим успехом. – И снова кровь отхлынула от его лица. – Но я всего лишь человек, и не утверждаю, что обладаю, какими-то сверхъестественными силами. Предположения такого рода – просто глупость.

Мастерс взял себя в руки. С минуту он дышал медленно и спокойно, так, как будто мысленно считал до десяти.

– Если вы не имеете ничего против, – старшего инспектора просто распирало от вежливости, – то, может быть, мы начнем все сначала, хорошо? Вы по-прежнему утверждаете, что убили Сэмюэля Констебля?

– Мне кажется, мы не слишком далеко уйдем, инспектор, если вы не перестанете задавать все время один и тот же вопрос. Да. Это я его убил.

– Разумеется! Разумеется! Но как вы его убили?

– О, а вот это уже мой секрет. – Пенник глубоко задумался. – Я внезапно начал понимать, какое огромное значение для мира может иметь моя тайна. Не надеетесь же вы, что я открою вам ее?

– Не надеюсь, что… Бог мой! Нет… спокойно, спокойно! Нет никаких причин для волнения! Все хорошо. Почему вы его убили?

– На этот вопрос мне гораздо легче ответить. По моему мнению, этот тип был образчиком грубоватого дурака, жестокого в отношении к жене, оскорбительно ведущего себя с собственными гостями, препятствие на пути умственного и морального прогресса. Как человек, он перечеркнул все границы моего терпения. Как объект эксперимента, это был субъект, отсутствия которого никто не почувствует. Я уверен, что доктор Сандерс согласен со мной в этом вопросе, хотя в других вопросах наши взгляды полярно противоположны. Следовательно, я сделал Констебля объектом эксперимента.

– Эксперимент! – схватился за голову Мастерс – Поговорим разумно! Как вы это сделали? Какими средствами при этом воспользовались? Может быть, вы узнали о новом методе убийства одним ударом в желудок? Таким, который никогда не подведет, разумеется. Или ударом по голове тяжелым предметом? Или, может быть, о каком-то новом способе убийства, который позволяет сразу отправить человека на тот свет?

– Ага, я вижу, вы слышали о некоторых признанных наукой возможностях, – констатировал Пенник.

– И которым же из этих методов вы воспользовались?

– Открытие этого я предоставляю вам, – усмехнулся Пенник.

– В самом деле? Значит, вы признаетесь в использовании одного из этих методов?

– Напротив. Я не применял ни одного из них, вернее, применил, но не в полном смысле слова.

– Не в полном смысле слова? Что вы хотите этим сказать?

– Что я воспользовался оружием, которое может поражать, а при соответственном использовании – убивать. Если вам обязательно нужно определение – назовем ее «Телефорс» – физическая сила, действующая на расстоянии – сила, которая может стать орудием уничтожения. До сих пор я не отдавал себе отчета в том, насколько она мощна. – Как раньше, в минуту волнения, лицо его покрыла бледность. – Я очень устал, инспектор. Не надо больше меня расспрашивать. Говоря в общих чертах, это та сила, которая позволяет мне сейчас читать ваши мысли.

– Значит, вы знаете, о чем я думаю в эту минуту? – допытывался Мастерс, наклонив голову.

Пенник слегка усмехнулся.

– Разумеется. Вы обдумываете различные варианты моей безвременной кончины. Это видно каждому, кто хорошо к вам приглядится. Но то, о чем я говорил, относится к вашим тайным мыслям, которые вы стараетесь отбросить от себя. Вы надели на себя маску искусственной веселости, потому что вас мучает серьезное беспокойство. У вас есть ребенок – дочь, которая, если не ошибаюсь, завтра пойдет в госпиталь на операцию аппендицита. У нее довольно слабое здоровье, и вы так об этом беспокоитесь, что не сомкнули глаз всю ночь.

Мастерс покраснел и тут же неожиданно побелел. Сандерс никогда не видел у своего старого приятеля такого выражения лица.

– Вы сказали ему об этом?! – взорвался инспектор.

– Но я сам ничего не знал, – возразил Сандерс, кладя ладонь ему на плечо. – Мне очень жаль.

– Но это правда? – настаивал Пенник. – Верьте мне, дружище, вам все равно придется убедиться в этом раньше или позже.

– Давайте оставим мои дела в покое, если вы не возражаете. Хм-м… Вернемся… а, вот: вы можете нам сказать, что вы делали в то время, когда был убит Сэмюэль Констебль?

– Я все думал, когда же вы зададите мне этот вопрос, – усмехнулся Пенник. – Выясним это раз и навсегда. Доктор Сандерс и мисс Хин могут засвидетельствовать, что в пятницу, в семь сорок пять вечера мистер Констебль был жив и здоров. Он появился в комнате доктора, чтобы выяснить причину странного шума. – Столько злорадства скрывалось в его словах, что Сандерс почувствовал его почти физически. – Я был тогда внизу. Где-нибудь без пятнадцати минут восемь в дверь черного входа позвонили. Как вам, наверное, известно, вся прислуга лежала в госпитале, и в связи с этим некая миссис Чичестер согласилась приготовить пищу для обитателей дома. Я отворил дверь. Миссис Чичестер явилась на работу в сопровождении сына Льюиса, видимо, ради приличия. Я занимался приготовлением ужина, поэтому сказал им, что они могут помочь мне, если хотят. По какой-то, неизвестной для меня причине, они казались сильно взволнованными…

Здесь Сандерс прервал его. Это был один из эпизодов, которые меньше всего нравились ему в этой истории.

– Почему вы не скажете старшему инспектору, по какой причине они были взволнованы?

– Не понимаю.

– Миссис Чичестер и ее сын, – пояснил Сандерс, – скажут вам, что, когда мистер Пенник открыл им дверь, он тяжело дышал, как будто только что пробежал стометровку, и вращал глазами. За время от семи сорока пяти до восьми, с небольшими перерывами, у него были приступы легкого помешательства. В восемь, когда миссис Констебль закричала наверху, они не смогли уже больше это переносить. Они сбежали из дома так, как будто сам дьявол гнался за ними, и больше уже не вернулись.

– Так, доктор, и что же дальше? – спросил Мастерс.

Сандерс посмотрел на Пенника.

– Я просто задумался над тем, почему он так запыхался, когда открывал им дверь. Может быть, он был наверху?

– Нет, не был, – заверил Пенник. – Но доктор Сандерс очень любезно… – он заколебался, – очень любезно заменил меня в описании событий. Миссис Чичестер и ее сын скажут вам, что между семью сорока пятью и восемью часами я не высовывал носа за пределы кухни или столовой: они подтвердят это наверняка, потому что двери в столовую были открыты. Доктор Сандерс же, как врач, может сказать вам, что мистер Констебль умер около восьми. Думаю, что этого достаточно.

Мастерс упер стиснутые кулаки в бока.

– Прекрасное алиби, не так ли!

– Вы совершенно правы, прекрасное алиби, – усмехнулся Пенник.

Наступила тишина.

– Дорогой инспектор, я знаю английские законы. Вы не решитесь арестовать меня, даже не получите такого приказа. Вы не сможете ни применить ко мне допрос третьей степени, ни даже временно задержать меня как «необходимого для дела свидетеля». Как я уже упоминал, я боюсь всяких замкнутых помещений. Впрочем, я не являюсь свидетелем. Я просто убил этого человека. И я действительно не представляю, что вы можете предпринять в данном случае.

Старший инспектор вглядывался в него, как завороженный, но не мог выдавить из себя ни слова. Пенник потянулся за шляпой и тростью. Солнечный свет падал на его редкие песочного цвета волосы. Он сидел, выпятив грудь и глядя прямо перед собой. Потом он стиснул кулак и изо всей силы ударил им по столу.

– Послушайте, господа, усилием моего сердца, тела и ума я высвободил энергию с неограниченными возможностями. Отыскал спрятанные сокровища великой тайны. Доктор Сандерс может рассказать вам, что нет области более таинственной и трудной для исследований, чем нервный шок, но я разгадал ее секрет. И прежде, чем буду почивать на лаврах, я докажу ученым, занимающимся этой проблемой, что их логика – это просто ребячество, а они сами – слепые летучие мыши и совы. Однако эта сила должна использоваться для того, чтобы делать добро. Да. Для добра. Всегда, всегда, всегда! Как бы мы высоко ни ценили Сэмюэля Констебля, никто не заметит его отсутствия…

– А вам не пришло в голову, – прервал его Сандерс, – что жена почувствует его, как вы называете, «отсутствие» очень болезненно?

– Жена! – пренебрежительно повторил Пенник.

– Это очень достойная женщина. Если допустить, что вы ответственны за смерть ее мужа, неужели тот факт, что она совершенно убита горем, оставляет вашу совесть спокойной?

– Если допустить, что я ответственен? – с удивлением повторил Пенник, поднимая вверх песочного цвета брови.

– Да, я сказал именно так.

Пенник наклонился вперед. Он говорил изменившимся голосом.

– Я должен расценить это как вызов, доктор?

Наступила тишина, которую прервал старший инспектор.

– Спокойно! Только спокойно! Без всяких ссор!

– Вы правы, инспектор, – согласился Пенник, делая глубокий вдох. – Прошу прощения, доктор. Я должен помнить, что мне нельзя совершать никаких глупых или необдуманных поступков. Постарайтесь понять меня, господа. Я не претендую на какие-то сверхъестественные силы. Я пользуюсь лишь силами природы, возможности которых мне хорошо известны. Я не утверждаю, что они будут действовать постоянно. Нет, нет, я слишком скромен, чтобы это утверждать, однако думаю, что в семи случаях из десяти мне будет сопутствовать полный успех. И обязательно подчеркну это в разговоре с журналистами.

Еще одна причина для беспокойства обрушилась на плечи Мастерса.

– Сейчас, сейчас! – прервал он. – Не так быстро! Не собираетесь ли вы дать интервью журналистам?

– А почему бы нет?

– Вы не можете этого сделать!

– Да? И каким образом вы собираетесь помешать этому, инспектор? Они уже ждали меня в комиссариате полиции. Я обещал им, что подготовлю сегодня заявление для прессы. Первым ко мне обратился, – он вытащил из кармана визитную карточку и внимательно посмотрел на нее, – мистер Додсворт из «Ивнинг Гриддл». Меня проинформировали, что эта газета специализируется на скандалах. Я ничего не имею против этого, поскольку скандалы дают определенную пищу для размышлений и иногда приводят к хорошему результату. Но там также были и другие журналисты, представляющие так называемую «серьезную» прессу. Минуточку, мистер Бэнкс из «Ньюс-Рекорд», мистер Макбейн из «Дейли Трам-петер», мистер Норрис из «Дейли Нон-Стоп»… И… где эта визитная карточка, о, вот она, мистер Кинстон из «Таймс».

Мастерс судорожно глотнул.

– Вы нуждаетесь в рекламе, не так ли?

– Мой дорогой инспектор, я не забочусь о рекламе, но и не стараюсь ее избегать. Если журналисты хотят задать мне вопросы, я с удовольствием на них отвечу.

– Ах так? И вы собираетесь повторить им то, что сказали мне минуту назад?

– Естественно.

– Неужели вы не понимаете, что они не смогут ни слова из этого напечатать?

– Это мы еще посмотрим, – ответил Пенник без особого интереса. – Мне не хотелось бы оказаться вынужденным применить силу, которой я воспользовался только для того, чтобы доказать, что я говорю правду. Не вынуждайте меня к этому, дружище. Я по натуре человек мягкий и хочу делать только добро. Если я вам больше не нужен, то я откланяюсь. В случае чего, меня можно будет найти в Форвейзе. Правда, миссис Констебль приказала мне покинуть свой дом – ее ненависть ко мне граничит с манией, – но полиция велела мне жить там и дальше. Я надеюсь, вы заметили, что меня радует, когда я могу выполнить разумные пожелания.

– Я заявляю вам без обиняков! Вы не имеете права рассказывать об этом деле никаким журна…

– Не стройте из себя глупца, инспектор. До свидания.

Это были его последние слова. Он взял шляпу, трость, холодно кивнул головой Сандерсу и вышел из комнаты. Через окно они видели, что он направился к автобусной остановке.

– Ну? – спросил Сандерс, – Он ненормальный.

– Вы действительно в это верите?

– А как же иначе? – вслух рассуждал Мастерс – В этом человеке есть что-то такое, чего я не могу понять. Сам это признаю. Клянусь Богом, за всю жизнь никто еще не говорил со мной подобным образом. И тем не менее я не могу относиться к нему, как к тем сумасшедшим, которые приходят к нам и утверждают, что совершили убийство. Я знаю этот тип, видел тысячи таких людей, и говорю вам прямо – он на такого не похож.

– Допустим, – сказал доктор, – только не вскидывайтесь: просто допустим, что Пенник скажет, что в определенный день и час умрет кто-то другой, указанный им, и что это произойдет на самом деле?

– Я не поверю в это!

– Хм, очень короткий и разумный ответ, но вряд ли нам это поможет. Вы представляете себе, что из такой истории может сделать бульварная пресса? Ничего удивительного, что они сочли это отличным материалом для статей!

Мастерс скептически покачал головой.

– Это меня меньше всего заботит. Даже если они встанут на голову, вряд ли найдут газету, которая напечатала бы подобную историйку, и уж наверняка они не будут рисковать, если получат соответственные распоряжения. Но что меня беспокоит… хм… да, признаюсь. Что меня больше всего беспокоит, это то… я думаю, что этот тип в самом деле убил мистера Констебля.

– Вы поверили?

– Ничего подобного! Но, доктор, этот тип был совершенно искренен. Он сам в это верил, будь я турок! Такие вещи всегда чувствуются. Я имею в виду, что, возможно, он нашел какой-то неизвестный, не оставляющий никаких следов способ убийства людей, ну, например, какой-то новый способ удара в желудок, или…

– Даже если он, без всяких сомнений, докажет, что был в это время внизу с миссис Чичестер и ее сыном?

– Нам нужны факты, – упрямо продолжал Мастерс. Он на мгновение задумался над чем-то, и глаза его злорадно блеснули. – Во всем этом меня утешает только одно. По Божьей воле это дело принимает некий джентльмен, которого мы оба хорошо знаем!… – Он подмигнул Сандерсу с выражением глубокого удовлетворения. – Между нами, доктор, как вы думаете, что сэр Генри Мерривейл скажет обо всем этом деле?

Глава восьмая

– Чушь! – сказал Г.М.

Во время строительства Форвейза некие предприимчивые декораторы ввели в моду меблировку, так называемый «турецкий уголок». В одном углу комнаты находился альков, завешенный собранными в складки восточными занавесями. Это создавало обрамление для ниши, в которую ставилась тахта, покрытая полосатым материалом, кривые турецкие сабли располагались на стене. Висячая лампа в виде фонаря давала приглушенный свет. Все это должно было создавать видимость таинственности и романтизма, на самом деле, этот уголок притягивал флиртующие пары со всего дома.

Именно в этом уголке салона Форвейза во мраке наступающих сумерек сидел сэр Генри Мерривейл, обычно именуемый в среде подчиненных и друзей «Старик» или Г.М.

Даже Мастерсу, который работал с ним уже много лет, редко удавалось увидеть столько злости в его обличье. Передвинув очки на кончик носа, он переводил проницательный взгляд быстрых маленьких глаз с Сандерса на старшего инспектора. Время от времени он тяжело двигался на тахте. Каждое такое движение поднимало тучи пыли, которая оседала на его голову, вызывая потоки проклятий. Чувство собственного достоинства, однако, не позволяло ему сменить место, а может быть, ему по вкусу пришелся «турецкий уголок»…

– Так выглядит вся ситуация, – с глубоким удовлетворением подвел итог Мастерс. – И что вы на это скажете?

Сэр Генри потянул носом.

– Скажу то, что уже много раз говорил, – сварливо заметил он. – Не знаю, почему так происходит, но Мастерс всегда дает втянуть себя во всякие дьявольские дела, о которых даже я не слышал. Не хотят оставить вас в покое? Казалось бы, что рано или поздно ваши противники устанут выдумывать разного рода издевательства и начнут для разнообразия мучить кого-либо другого. Но нет. Это было бы слишком хорошо. Вы можете мне сказать, почему так происходит?

– Наверное, потому, что я легко впадаю в бешенство, – откровенно признался Мастерс, – точно так же, как и вы.

– Как я?

– Да, сэр.

– Как я, что вы этим хотите сказать? – вскипел Г.М., неожиданно поднимая голову. – Вы настолько безжалостны, что я, я изо всех людей на свете…

– Да, сэр. То есть, нет, сэр! Ничего подобного я не имел в виду.

– Я очень рад, – Г.М. успокоился и с большим достоинством стал чистить полы своего пиджака. – Весь мир полон ошибочными понятиями и драматическими недоразумениями. Возьмите, к примеру, меня. Разве меня ценят? Ха! Бьюсь об заклад, что нет!

Сандерс и инспектор вглядывались в него широко открытыми глазами. Это было какое-то новое настроение: не ворчание, разумеется, а мрачный тон, который, казалось, подчеркивает, что тело – это только недолговечная оболочка, которая рассыпается в прах, и жизнь человека – это только скучная дорога к смерти.

– Хм, ничего плохого не произошло?

– Смотря для кого.

– Я хотел сказать, сэр, что этот курс похудания, который вам прописали, не мог отразиться на вашем здоровье, или что-то в этом роде…

– Я произносил речь… – заявил шеф Департамента Военной разведки, мрачно рассматривая носки своих туфель. И неожиданно вскипел от злости. – Хотел оказать кое-кому услугу, я же член правительства, не так ли? Надо было помочь Скаффи. Именно Скаффи должен был выступать с речью на открытии новой ветки железной дороги где-то там, на севере. Но он схватил грипп, и не смог поехать, ну, и я пообещал сделать это за него. Успех был такой, что другим и не снилось, кроме… хм… небольшой неприятности на обратном пути. Там был специальный поезд, и оказалось, что машинист – мой старый приятель. И я поехал на локомотиве со старым Томом Портером. Черт возьми, а что они хотели, чтобы я сделал? Потом, по старой дружбе, я сказал ему: «Слушай, Том, подвинься. Дай мне повести эту штуку». А Том на это: «А ты знаешь как?» Я: «Разумеется, знаю». Вы оба должны признать, что у меня есть способности к технике, или, скажете, нет? Ну и Том на это ответил: «Ладно, только веди осторожно, как я».

Мастерс завороженно смотрел на него.

– Но вы же не разбили поезд, сэр?

– Разумеется, не разбил! – закричал Г.М. так, как будто именно это и было самым главным поводом для сожаления. – Я только сшиб какую-то дурацкую корову.

– Что вы сделали?

– Сшиб корову, – пояснил Г.М. – И потом меня сфотографировали, когда я ругался с фермером. Скаффи был в бешенстве, такова человеческая благодарность. Он заявил, что я уронил престиж людей, занимающих… хе… хе… высокое положение. И что я всегда так делаю, а это уже являлось наглой ложью. Последний раз я участвовал в такого рода празднестве три года назад в Портсмуте, когда спускали на воду новый тральщик. Разве моя была вина, что его спустили на воду слишком быстро и бутылка шампанского, вместо корабля, попала в голову бургомистра? Черт возьми, почему они всегда привязываются ко мне?

– Если это все, сэр… – успокаивающе начал Мастерс.

– Я вам скажу, в чем тут дело, – проворчал Г.М., наконец-то приступая к сути дела. – Вы можете в это не поверить, но до меня дошли слухи… какие-то дьявольские сплетни, что меня хотят впихнуть в Палату Лордов. Ведь они же не могут этого сделать? – обратился он к Мастерсу.

Старший инспектор слегка усмехнулся.

– Трудно сказать, сэр. Но я не очень хорошо понимаю, как они могут впихнуть вас в Палату Лордов только по той причине, что вы сшибли корову.

– Я совсем в этом не уверен, – тон Г.М. подчеркивал мрачные подозрения относительно «их» неограниченных возможностей. – Они постоянно внушают, какой я старый, закоренелый грешник. Попомните мои слова: они роют мне яму, и, если смогут воспользоваться каким-либо из моих проступков, сразу всунут меня в Палату Лордов. И, как будто всего этого мне мало, теперь новая история. Я приехал сюда после тяжелых трудов в надежде на спокойный отдых, а вы что мне суете? Новое убийство. Черт побери!

– Если мы уже говорим о смерти мистера Констебля…

– Я не хочу об этом говорить, – проворчал Г.М., сплетая руки на большом животе. – Не имею ни малейшего намерения это делать. Извинюсь перед хозяйкой и дам драпака. Но хорошо, что ты мне напомнил, сынок, где миссис Констебль, где все остальные?

Мастерс огляделся вокруг.

– Не имею понятия, сэр. Я пришел сюда прямо из комиссариата. Но доктор Сандерс вернулся раньше меня.

– Миссис Констебль, – в первый раз подал голос Сандерс, – лежит в постели в своей комнате наверху. Мисс Кин находится у нее. Чейз беседует на кухне с полицейским, который оставлен здесь на посту. А Пенник исчез.

Сэр Генри казался обеспокоенным.

– Видимо, хозяйка дома очень расстроена смертью мужа?

– Да. Она совершенно убита горем. Вики пришлось сидеть с ней вчерашнюю и нынешнюю ночь. Но теперь она чувствует себя немного лучше и обязательно захочет вас увидеть.

– Меня? Почему меня, черт возьми?

– Потому что считает, что Пенник аферист и одновременно безумный убийца и что только вы сможете его разоблачить. Она все знает о ваших знаменитых делах, это одна из ваших поклонниц. Она с нетерпением ждет этой встречи, больше почти ни о чем не говорит. Вы не можете ее разочаровать.

Сэр Генри подозрительно взглянул на Сандерса. Его быстрые глазки сосредоточились, он поправил очки и с внезапно проснувшимся интересом стал задавать вопросы:

– Это она говорит, что Пенник аферист? Но это немного странно, сынок. Ведь она сама нашла Пенника, клялась, что он обладает даром ясновидящего, защищала его от собственного мужа…

– Да.

– Откуда же эта внезапная смена точки зрения? Когда это произошло?

– Когда Пенник убил, вернее, когда он сказал, что убил Констебля. То есть, когда он объявил об этом.

– О?… А может быть, она думала, что эта заслуга принадлежит кому-то другому?

Сандерс развел руками.

– Она, по крайней мере, не утверждает, что ее подозрения обоснованны. Говорит только то, что чувствует. Она хочет каким-либо способом покарать Пенника. Поэтому и хочет, чтобы вы и Мастерс занялись этим делом и разоблачили его. Я слышу это уже в течение двух дней и не считаю, что это самая приятная вещь на свете.

Сэр Генри что-то пробурчал себе под нос. Через минуту тяжело повернул голову в сторону инспектора.

– Инспектор, – начал он, – вся эта история гораздо удивительнее, чем вы думаете.

– Она просто не может быть более удивительной! Вы вспомните, мы до сих пор не уверены, что произошло убийство…

– Ох, сынок! Разумеется, это было убийство.

– И тем не менее…

– Пенник говорит, что какой-то человек умрет около восьми часов. И этот человек действительно умирает, как по заказу. Бог мой! Неужели в вашем подозрительном мозгу, который не доверял бы собственной матери при наполнении бутылок молоком для малюток, не появился хотя бы проблеск интереса к этому странному стечению обстоятельств?

– Вам легко так говорить, сэр, – сопротивлялся Мастерс. – То же самое я слышал от доктора и в определенной степени согласен с этим. Но остается вопрос: каким образом умер Сэмюэль Констебль, если нет никаких следов?

Г.М. встал, засунул большие пальцы рук в карманы и тяжелым шагом стал прогуливаться туда и обратно по салону. Его толстый живот, украшенный большими золотыми часами на цепочке, гордо опережал его, как барабанщик, шествующий впереди армии. Если он и прошел курс похудания, результаты его были ничтожны.

– Ну хорошо, – буркнул он. – Мы можем это обсудить. Что совершенно не значит, что я этим займусь!

– Как хотите. Но, – воспользовался случаем Мастерс, – что вы думаете о нашем приятеле Пеннике?

Сэр Генри внезапно остановился.

– Нет, – решительно заявил он. – Я не собираюсь говорить, что я думаю об этом, если вообще что-то думаю. У меня слишком много забот. При одной мысли, что мне будет приказано вырядиться в тогу и дурацкую шляпу, у меня мороз идет по коже! Если это не сплетни, что эти стервятники нацелились на меня и ищут только предлога, чтобы засадить меня в Палату Лордов, что ж, сынок, я должен подумать, как их перехитрить! Ладно. Я выслушаю все, что касается дела Констебля, но сначала ты должен мне сказать, что ты об этом думаешь.

Старший инспектор кивнул головой.

– Совершенно правильно, сэр. Я только с самого начала хочу заметить, что я простой человек и не верю в чудеса. Кроме тех, что в Библии, они не в счет. Вместе с комиссаром Белчером мы внимательно изучили даже самые крошечные факты. Выводы: Герман Пенник не совершил этого преступления – если это вообще преступление – потому что у него не было никакой возможности. Это во-первых. Дальше следовало бы задуматься, кого еще мы можем полностью исключить на основании алиби? Кто еще не мог совершить этого преступления?

Это был риторический вопрос.

– Я не мог, – как и ожидалось, сказал Сандерс. – И Вики Кин также. Мы оба можем поручиться друг за друга, поскольку были вместе.

– Это подтверждается, сынок? – заинтересовался Г.М.

– Да, – признал Мастерс – все подтверждается, сэр. Ну, пойдем дальше. Рассуждая здраво, если мистер Констебль был убит, это преступление могли совершить либо миссис Констебль, либо мистер Чейз.

– Глупости, – заявил Сандерс.

Мастерс поднял руку.

– Минуточку, доктор. Одну минуточку. – Он повернулся к Г.М. – Это вполне возможно. У обоих была такая возможность. Удар в желудок. Удар по голове. Или что-то такое, что могло бы привести этого господина к нервному шоку и убить его. Каждое из этих действий могло быть совершено его собственной женой или Чейзом. Ни у одного из них нет алиби.

Сэр Генри снова заходил по салону.

– До сих пор, – продолжал Мастерс, – мы принимали за чистую монету показания миссис Констебль о том, как у ее супруга после выхода из спальни, начался приступ. Белчер обратил особое внимание на эти показания. Полковник Уиллоу также. Но правда ли это? Доктор Сандерс увидел мистера Констебля только в последней стадии приступа, за минуту до смерти. Его могла ударить хозяйка дома. Могла довести его до нервного шока. Но, с другой стороны, мистер Чёйз тоже мог нанести ему роковой удар и быстро скрыться в своей комнате, прежде чем кто-либо успел его заметить.

В этот момент старший инспектор сделал паузу.

– О чем теперь следует подумать, сэр? Ясно, как белый день: мотив. У кого были причины, чтобы избавиться от Констебля? У Пенника не было никакого мотива, по крайней мере, ничего, что можно было бы назвать мотивом – вся эта болтовня относительно научных экспериментов – сказочка для детей! У доктора никаких мотивов не было. У мисс Кин – также. Но можно ли то же самое сказать о миссис Констебль и мистере Чейзе?

Это все только мои предположения. Мистер Чейз в родстве с хозяином дома. Я также слышал, что он был очень внимателен к старику, который ему в отцы годится, несмотря на то, что тот был совершенно иным, нежели люди из обычного окружения Чейза. Не исключено, что в завещании мистер Констебль отказал ему неплохой кусок. А если речь идет о миссис Констебль, что ж, – Мастерс усмехнулся скептически. – Без долгих размышлений я могу вам назвать несколько причин, по которым она хотела бы избавиться от богатого мужа, который был на двадцать лет старше ее. Ну что?

– Могу я кое-что сказать? – вмешался Сандерс. Сэр Генри кивнул головой.

– Просто я никогда в жизни не видел женщины, более сломленной смертью мужа, чем миссис Констебль.

– Вы так думаете? – в тоне старшего инспектора звучало сомнение.

– Не относитесь к этому, как к моему частному мнению. Я подтверждаю этот факт как врач. И готов поклясться, что она не убивала и никогда бы не смогла убить своего мужа. Эта женщина чуть не умерла в пятницу вечером.

– От разбитого сердца?

– Вы можете издеваться над этим, инспектор. Крокодиловы слезы не могут обмануть врача. Она не выжимала их силой. Миссис Констебль была так же поражена и испугана смертью мужа, как Вики Кин была поражена и испугана тем, что случилось в ее комнате немного раньше, в тот же самый вечер. В обоих случаях я опирался на чисто физические симптомы.

Сандерс помолчал и продолжал значительно тише.

– Я обращаю на это ваше внимание, прежде чем мы перейдем к другим деталям. Все равно, раньше или позже, вы узнаете об этом. Будет лучше, если вы услышите все от меня. В пятницу вечером, около семи сорока пяти – эту часть Мастерс уже знает, – что-то испугало мисс Кин. Ее комната находится рядом с моей. Когда она перебиралась в мою комнату через балкон, разбила лампу. Мистер Констебль услышал шум и пришел проверить, что случилось. Когда он уже выходил, сказал мне одну фразу. Я спросил: «Никто еще не пытался вас убить?», а он ответил: «Еще нет. Альбом по-прежнему лежит на полке».

Подождите! Я не понял, что могла означать эта фраза и не знаю этого до сих пор. Могу только вам предложить еще один факт. Под столиком у кровати миссис Констебль – вероятно, она пишет за ним по вечерам – находятся маленькие полки с книгами. Между ними находится большого формата альбом с наклейкой на корешке «Новые способы совершения убийств».

Снова воцарилось молчание.

Мастерс выглядел глубоко задумавшимся.

– «Новые способы совершения убийств», – повторил он с возрастающим волнением. – Знаете, доктор, я бы совершенно не удивился, если бы оказалось, что мы наконец нашли то, чего искали. Что вы на это скажете, сэр?

– Не знаю, – проворчал Г.М. – А что испугало эту девицу?

– А?

– Я спросил, что испугало эту девицу? – раздраженно повторил Г.М. – Ну, эту Викторию Кин, о которой вы только что говорили. Все знают, что она ошалела от страха, но никто не знает почему? Никого это не интересует. Ваш приятель, Белчер, спросил ее об этом?

Мастерс рассмеялся, перелистывая свою записную книжку.

– Да, комиссар спросил ее об этом. Он человек подозрительный. Ему хотелось узнать, что она делала в комнате доктора. Она заявила, что неожиданно впала в панику при мысли о предсказании Пенника, и сама атмосфера дома тоже была необычной. Больше она не могла находиться в одиночестве и побежала к Сандерсу, который находился в соседней комнате. – Он заколебался. – По-моему, в этом нет ничего странного?

– Ох, сынок! Но зачем через балкон?

– Да, это вопрос.

– Именно. Балконы редко убираются. Влезая через окно, рискуешь запачкаться и выглядеть весьма неэлегантно. Если ты жаждешь общества, зачем влезать в окно, достаточно выйти в холл и открыть дверь? Кроме того, она разбила лампу, и Сандерс утверждает, что мисс Вики была на грани нервного срыва. Похоже на то, что кто-то преградил ей путь к двери.

За высокими окнами салона быстро наступали сумерки. Последний холодный вечерний свет отражался в стеклах, создавая из блестящего паркета тусклое озеро, по которому скользили их тени. Под белым мраморным карнизом камина ярким оранжевым светом светился рефлектор. Его отблеск падал на старомодную мебель и тяжелые занавеси «турецкого уголка».

«Итак, – подумал Сандерс, – Вики не только мне, но и полиции отказалась назвать истинную причину». Он почувствовал на себе проницательный взгляд сэра Генри Мерривейла.

– Но ведь вам она должна была что-то сказать? Может быть, упомянула что-то, сделала какой-то намек?

– Нет.

– Отказалась объяснить?

– Что-то в этом роде.

– Но ведь вы находились там. У вас должны были быть какие-то подозрения в связи с ее состоянием?

– Нет. То есть, сначала мне показалось, что я знаю. Но оказалось, что я не прав, так что мы можем забыть об этом.

– Минуточку! – закричал Г.М., махнув рукой на инспектора, который как раз начал что-то говорить. Он уселся на тахту, пружины которой застонали под его тяжестью. По привычке он стал двигать очки вверх и вниз по носу. И после недолгого молчания сказал странно изменившимся голосом: – Ты беспокоишь меня, сынок…

– Беспокою вас? Почему?

– Кто эта девушка?

– Мисс Кин? Не знаю. Я знаком с ней всего несколько дней.

– Ага… Тебя влечет к ней, не так ли?

– Не вижу никаких оснований для подобных предположений.

В глубине души Сандерс очень уважал сэра Генри Мерривейла и восхищался им. Он считал, что он ухитряется одновременно выглядеть и забавным, и остроумным, что удавалось немногим людям. Особенно он любил находиться в его обществе, когда Старик на полном серьезе кого-то разыгрывал. Но даже в самые лучшие моменты их долгого знакомства он не мог избавиться от некоторого беспокойства, которое пробуждал в нем быстрый взгляд маленьких глазок Г.М. Ему пришлось приложить огромные усилия, чтобы достойно ответить Старику на его последнее замечание.

Однако реплика Сандерса не произвела ни малейшего впечатления.

– Ха, ха, ха! – притворно рассмеялся Г.М. – Это не предположение, а истина. Я сам ясновидящий. Но если бы Пенник сказал вам то же самое, что я минуту назад, руководствуясь только взглядом и умом – мой старый метод, – вы наградили бы его расшитым золотом колпаком колдуна. Такой был обычай в средние века…

Его голос снова изменился.

– Ох, у меня нет никаких сомнений. Я даже могу вам сказать, кто она такая. Ее отцом был старый Джо Кин. После смерти первой жены его поймала хористка из водевиля «Виадук» в Холборне. Одна из тех, кто охотится на мужей с большими деньгами. Я слышал, что его дочь – очень умная девушка. Но не это является темой нашей дискуссии. Сейчас для меня самым важным является определенная информация, – он быстро взглянул на Сандерса, – каковы ваши подозрения? Кто или что напугало мисс Кин?

– Тогда я думал, что это Пенник. – И Сандерс рассказал им о белом поварском колпаке, валявшемся под туалетным столиком.

Мастерс снова хотел вмешаться, но Г.М. резко оборвал его.

– И что? Вы спросили ее об этом?

– Да, но она запротестовала, следовательно, не о чем говорить.

– Однако это не такая уж обычная вещь – поварской колпак под туалетным столиком в спальне… Она сказала вам, каким образом он там оказался?

– У нас были другие темы для разговора.

– Вы хотите сказать, что она уклонилась от ответа?

– Я хочу сказать, что больше не касался этой темы.

– Спокойно, сынок. Карты на стол. Ты думал, что Пенник был в ее комнате. Что еще, кроме этого знаменитого колпака, навело тебя на эту мысль?

– За эти несколько дней, – устало начал Сандерс, – мы привыкли к тому, что в атмосфере крайнего нервного напряжения все наши сокровенные мысли вытаскиваются на дневной свет. В результате – у нас всех чрезмерно обострилось воображение. Может быть, мое внимание привлекло отношение Пенника к Вики, какая-то собачья преданность. Он не мог разговаривать о ней естественно, в ее присутствии он сразу терял свободу. На любые мелочи, касающиеся Вики, он реагировал молниеносно. Был на грани чего-то, о чем трудно сказать. У меня создалось впечатление, что это «предсказание», касающееся смерти Констебля, было вызвано желанием «показать себя» перед ней. Честно говоря, когда она ввалилась через окно в мою комнату, ее состояние говорило о том, что она получила не только психическое потрясение.

Сэр Генри пошевелился.

– Да? Тихий и покорный поклонник внезапно встал на дыбы… – Он немного помолчал. – Инспектор, не нравится мне вся эта история. – Снова замолчал. – Мисс Кин не похожа на истеричную женщину?

– Нет.

– Поэтому, – вмешался инспектор, – вы спросили Пенника, был ли он наверху в пятницу вечером? Я прав, доктор? Понимаю. И он это отрицал.

– И он отрицал, – согласился Сандерс.

Сэр Генри кисло усмехнулся.

– Однако это заставляет меня задуматься. Казалось бы, что эта девушка могла справиться с подобной ситуацией. Повести себя более решительно, или что-то в этом роде. Я не собираюсь обобщать. Но женщины часто утверждают, что поступят так, а не иначе, если кто-то из их поклонников вдруг сорвется с цепи, а потом поступают наоборот. Да, это заставляет меня задуматься. Допустим, что это было не то, о чем вы подумали. Что же такого мог сделать Пенник, чтобы привести ее в состояние, граничащее с паникой?

Это был точный удар.

Именно эта мысль, со времени случившегося в пятницу, подсознательно мучила Сандерса.

– Но она сказала, что это был не Пенник, – упрямился доктор, – и могу поклясться, что она говорила правду! Мы не знаем, кто или что это было. Знаем только, что она была напугана.

– Ш-шшш, – прошептал Мастерс, прикладывая палец к губам. Они обернулись. На каменном полу холла явно слышались чьи-то шаги. Лоуренс, прямой, свободно держащий себя, энергично вошел в салон. Он улыбнулся и окинул собравшихся взглядом, полным нескрываемого любопытства.

– Нас стало больше, – заметил Сандерс. – Мистер Чейз – старший инспектор Мастерс. А это – сэр Генри Мерривейл.

В то время, когда Чейз, с трудом скрывая энтузиазм, тряс руки обоих мужчин, его быстрые глаза не упускали ни одной мелочи.

– Здравствуйте, – сказал он. – Итак, значит «великие» тоже посетили наши скромные края. Давно я так ничему не радовался. Приветствую вас, инспектор, приветствую, сэр Генри! Много слышал о вас обоих. – Он развязно повернулся к Сандерсу и сказал: – Ты проиграл бы пари, старина.

– Пари?

– Я хотел заключить с тобой пари.

– Но о чем?

– О том, что в пятницу вечером Пенник не был в комнате Вики, – медленно процедил Чейз, вытягивая из внутреннего кармана портсигар. – Другое дело, что я не очень понимаю, почему это так интересует богов из Скотланд-Ярда. Я не придавал ни малейшего значения этому визиту, но он был в ее комнате. Я сам его видел…

Он пододвинул себе не слишком удобный стул и уселся на нем, вытянув перед собой длинные ноги. Потом подбросил вверх портсигар, поймал его одной рукой в воздухе и с интересом взглянул на своих собеседников, как бы ожидая одобрения за хорошо исполненный фокус.

Глава девятая

В этот момент в разговор включился Мастерс.

– Прошу вас, повторите все снова! – потребовал он, вынимая записную книжку. Он окинул Чейза суровым взглядом. – Вы видели Пенника в пятницу вечером в комнате мисс Кин?

– Честно говоря, я видел его, когда он выходил из ее комнаты, – уточнил Чейз предыдущие показания. И снова подбросил портсигар вверх.

– И когда это было?

– Примерно без четверти восемь.

– Та-а-а-к? А нас проинформировали, что без четверти восемь Пенник был внизу и отворял дверь миссис Чичестер и ее сыну.

– Все совпадает, – Чейз на секунду задумался. – Я почти уверен, что слышал звонок в дверь, когда Пенник сбегал по лестнице вниз. Да, это было именно так.

Старший инспектор внимательно посмотрел на него.

– Вы дали показания комиссару Белчеру?

– Конечно. Отличный мужик, этот ваш Белчер. Но какая у него физиономия! – Он быстро сориентировался, что затронул не ту тему, и его лицо внезапно стало почти суровым, только в глазах блестело неудовлетворенное любопытство. Он по-прежнему беззаботно подбрасывал портсигар, но голос его звучал сухо, официально: – Да, я дал комиссару показания.

– Однако вы не упомянули об этом событии.

– Нет, а почему я должен был о нем упоминать? Это не имеет ничего общего со смертью бедного старого Сэма. Кроме того…

– Вы позволите… – Жестом полицейского, останавливающего движение, Мастерс поднял вверх руку. – Вы позволите, я зачитаю часть ваших показаний. Это ваши слова: «В половине восьмого миссис Констебль попросила меня, чтобы я проводил мистера Пенника в кухню, в это время остальное общество отправилось на второй этаж. Я показал Пеннику, где находится кухня, холодильник и все остальное. Находился с ним всего несколько минут. Потом пошел переодеваться и оставался в моей комнате до восьми часов, то есть до той минуты, когда услышал крик миссис Констебль».

Чейз, внимательно выслушав свои прежние показания, поднял голову и посмотрел на Мастерса.

– Да, все сходится. Ну и что из этого? Это все правда. С того момента, когда я пошел наверх, я не покидал своей комнаты, не был с Пенником и не разговаривал с ним. Но видел его.

– Вы можете это объяснить понятнее?

Лоуренс Чейз с явным облегчением заявил:

– С удовольствием. Было примерно без четверти восемь, когда я начал раздеваться, в ванну наливалась вода. И вдруг услышал, как что-то упало, звук похожий на звон разбитой посуды или стекла. Я выглянул в холл и увидел Пенника, выходящего из комнаты Вики. Он закрыл за собой дверь и быстро сбежал вниз. Это все.

– Это не показалось вам странным?

Чейз поморщился. Он окинул инспектора оценивающим взглядом, как человек, который старается внимательно присмотреться к слишком большой картине.

– Нет, разумеется, нет. А почему это могло показаться мне странным? Вики предложила ему свою помощь в приготовлении ужина и собиралась накрывать на стол. Джон может это подтвердить. Я думал, что он заходил к ней именно по этой причине.

– Это так, доктор?

– Да.

– Хм-м-м! А шум не обеспокоил вас?

Чейз задумался.

– Так, немного, на одну минуту. Вскоре все объяснилось, и я больше не думал о Пеннике. – Он говорил холодно, отстранение – Едва Пенник успел сойти вниз, отворилась дверь комнаты хозяина, и оттуда вылетел в спешке бедный старый Сэм. Он натягивал на себя халат, и всовывал босые ноги в домашние шлепанцы. Он подошел к комнате Сандерса, ударил кулаком в дверь и отворил ее. Я слышал, как он спросил, что случилось. И ответ Джона: «Ничего не случилось, на пол упала лампа». – Он замолчал.

– Ну и что? – настойчиво спросил Мастерс. Чейз пожал плечами.

– Я слышал также голос Вики.

– В самом деле?

– Да. Итак, я закрыл дверь своей комнаты. – Ларри говорил с деланным безразличием, как будто хотел прекратить обсуждение этой темы. – Меня это не особенно интересовало. И почему я должен был думать о Пеннике? Ведь Вики не было в ее спальне.

Он прекратил свои объяснения, в них не было никакого смысла.

Итак, вот что было причиной перемены в настроении Чейза, подумал Сандерс. Одно из таких дел, в котором каждый ошибочно трактовал мотивы остальных. Однако он ничего не сказал, почувствовав на себе предостерегающий взгляд старшего инспектора. Мастерс неожиданно стал мягким и сердечным, знак, который Чейз, старый практик, мгновенно распознал.

– Это совершенно понятно, – подтвердил инспектор. – Совершенно понятно, можно сказать. Но, если уж мы начали говорить об этом деле, то, может быть, выясним его до конца, хорошо?

Чейз усмехнулся.

– Спрашивайте, инспектор, только не старайтесь замылить мне глаза. Там, где есть мыло, можно ожидать и наличие мутной воды. Напоминаю вам, что я юрист, а редко кто из нашей братии спотыкается о собственные ноги.

– Да, я знаю об этом. Когда вы в последний раз видели Пенника, вы не заметили в нем ничего странного?

– Вы все время повторяете слова: «Странно, странного». Что вы под этим подразумеваете?

Мастерс сделал неопределенный жест.

– Нет, не могу сказать, что заметил. В холле было слишком темно, чтобы я мог увидеть выражение его лица, если вы это имеете в виду. Только разве то, что, сбегая по лестнице, он качался, как большая сумасшедшая обезьяна. И, видите ли, я нисколько не боюсь обвинения в клевете, потому что и до этого подозревал, что он ненормальный.

– Ненормальный?

– Послушайте, инспектор. – Чейз подбросил портсигар вверх и ловко поймал его. Казалось, что он принял какое-то решение. – Я уже раз обжегся на этом деле… это правда… Он действительно спросил меня в кухне, может ли он быть привлеченным к ответственности за убийство, если убьет человека определенным способом. Я сказал ему, что в сегодняшнем законодательстве даже самые плохие мысли по адресу другого человека ненаказуемы. Он относился к этому делу так дьявольски серьезно и так по-академически, что трудно было относиться к нему без симпатии. Ты согласен со мной, Джон? – обратился он к Сандерсу.

– Да, наверное, да.

– Но чтобы относиться к нему серьезно, о нет!

Из «турецкого уголка», где восседал на тахте сэр Генри Мерривейл, раздался издевательский смех.

– Хо, хо! – смеялся Г.М. – Однако в определенный момент вы начали относиться к нему серьезно, признайтесь, сынок?

Чейз рассматривал портсигар.

– Что ж, короткий сеанс отгадывания мыслей – это одно, – заметил он, как бы поясняя, что в каждом мужчине сохраняется мальчишка. – Но, чтобы мысленно раскроить человеку череп, это уже слишком. Подумайте, какое бы это возымело значение, если бы оказалось правдой. Возьмем, к примеру, Гитлера. Гитлер ударяет рукой по лбу, верещит: «Майн Гот!» или: «Майн Кампф!» или еще что-то из знаменитых высказываний и падает мертвый, как колода. Я спрашивал Пенника: «А могли бы вы убить Гитлера?»

Это вызвало такой большой интерес, что Мастерс закрыл свою записную книжку.

Сэр Генри сдвинул очки на кончик носа.

– И что он ответил на это, сынок?

– Спросил: «А кто такой Гитлер?»

– Что?

– Да, именно такова была его реакция. И меня внезапно охватило такое чувство, как будто я говорю с человеком, прилетевшим с Луны. Я спросил его, где он жил последние пять или шесть лет. Он совершенно серьезно ответил, что в разных частях Азии и Африки, там, куда не доходит эхо последних событий. Потом он попросил меня – меня! – чтобы я был благоразумным. Он сказал, что, во-первых, не утверждает, что его метод может быть применен в любом случае; во-вторых, чтобы добиться успеха, ему надо познакомиться с будущей жертвой и «подобрать шапку» к ней – не имею понятия, что это значит! Ну, а в-третьих, что какое-то время он должен находиться в контакте с будущей жертвой, интеллектуальный уровень которой – это он особенно подчеркнул! – должен быть ниже, чем у него.

Старший инспектор бросил на сэра Генри насмешливый взгляд.

– Что ж, – пошутил он, – по этой или по иной причине, приходится исключить возможность истребления Гитлера, Муссолини и прочих. Но, я думаю, все эти сведения вы вытянули из него не во время кратковременного разговора в пятницу вечером?

– Нет, нет, я спросил его об этом вчера. Он… ну, где теперь находится Пенник?

– Все в порядке, – успокоил его Мастерс – Он ничего вам не сделает.

– Вы можете быть спокойны на этот счет, если только это будет зависеть от меня. Но где он находится?

– Скорее всего, спрятался куда-нибудь, чтобы пережить свое плохое настроение и разочарование. Когда он был в полицейском участке, хотел поговорить с журналистами, но я убедил их, что это безобидный сумасшедший, – с глубоким удовлетворением заметил Мастерс – Ну уж нет! Или все эти бредни произвели на вас большое впечатление? Почему вы хотите знать, где он сейчас?

– Нет, не произвели, – не слишком уверенно заявил Чейз. – Мне только показалось, что минуту назад я видел его в саду.

Последние лучи заходящего солнца проникали через тяжелые занавеси. Старший инспектор вскочил на ноги. Быстро подошел к высоким фронтонным окнам и со скрипом отворил одно из них.

– Здесь слишком жарко. Поэтому я позволил себе… – И движением руки показал, что именно он позволил себе. Он высунулся в окно и глубоко вдохнул свежий воздух, который холодной волной наплывал в комнату.

В полной тишине были слышны малейшие отголоски: трепет птичьих крыльев, шелест листьев и легкий треск веток. Но тропинка под окном была пуста.

– Скорее всего, он сейчас где-то тут. Мне сказали, что наш ясновидящий любит прогулки, – сказал старший инспектор. И внезапно оживился: – Я хотел бы задать несколько вопросов мистеру Чейзу. Они относятся не к Пеннику, а к вам лично. А тем временем… доктор, не будете ли вы так любезны подняться к мисс Кин и попросить ее прийти к нам? Хорошо?

Сандерс вышел, закрыв за собой высокую дверь салона.

Его немного обеспокоило, как Мастерс выглянул в окно: он вел себя как охотник, выслеживающий зверя. Но ничего не могло быть более привычного, нежели картина, какая предстала перед его глазами, после того, как он вошел в комнату Мины Констебль. Вики сидела около окна, и, наклонившись к свету, быстро вязала. Мина, закутанная в яркий шелковый халат, отдыхала в мягком кресле возле кровати. Около нее на ночном столике стояла пепельница, полная окурков, во рту у Мины была сигарета, которую она так крепко сжимала зубами, как будто ей трудно было несколько секунд удержать ее без дрожи. При виде доктора на лицах обеих женщин появилось выражение облегчения. Атмосфера была насыщена мнимым спокойствием, казалось, все темы для разговора они уже исчерпали и им осталось только ожидание.

Мина неожиданно ожила.

– Кто там, внизу? – спросила она, глядя на Сандерса глазами, полными беспокойства. – Снова пришел комиссар? Я слышала, как вы его впускали.

– Нет, миссис Констебль. Это старший инспектор Мастерс и сэр Генри Мерривейл. Они хотят увидеть…

– Я так и знала, так и знала! Я немедленно оденусь и спущусь вниз. О Боже мой, у меня нет ничего черного. – Он думал, что она расплачется. – Что об этом говорить. Какое это имеет значение? Что-нибудь сделаю. Попросите его, пожалуйста, чтобы он немного подождал, хорошо, доктор?

Сандерс заколебался.

– Вы напрасно беспокоитесь. Прошу вас оставаться здесь и не волноваться, они оба придут к вам наверх. И если быть точным, то они сначала хотели бы поговорить с мисс… Вики.

Наморщив лоб, Вики старалась подцепить спицей петельку в своем вязании. Потом подняла голову и удивленно посмотрела на Сандерса.

– Со мной? Почему со мной?

– Небольшая разница в показаниях. Прошу вас!

Легко отодвинув его, Мина поспешно вбежала в ванную, зажгла свет, стянула с вешалки полотенце, споткнулась об электрокамин и, наконец, остановилась в дверях. В ее глазах появилась решимость. В ней чувствовалось нечто такое, что вначале было незаметно: железная сила характера. Но не это обратило на себя внимание. Свет из ванной падал на ночной столик и на размещенные под ним две книжные полки, среди них уже не было высокого тонкого альбома с заголовком «Новые способы совершения убийств».

– Разница в показаниях? – спросила Мина, вытирая руки полотенцем. – Что случилось?

– Ничего серьезного. Правда.

– Речь идет об этой отвратительной жабе, Пеннике?

– Да.

– Я знала! Знала!

– Прошу вас сесть, – просила Вики. Она повернулась к Сандерсу. – И… Джон… – Колебание, с которым они называли друг друга по имени, говорило о глубоко укоренившейся робости. – Есть кое-что, что мы должны обговорить теперь, немедленно. Ты должен завтра быть в Лондоне?

– Скорее всего. Будет следственное дознание, но, наверное, оно будет отложено.

– А ты не мог бы освободиться и остаться здесь?

– Да, разумеется. Но для чего?

– Для того, что Мину нельзя оставлять одну. Я знаю, что говорю, Джон. Звонили из госпиталя, что кухарка и горничная вернутся завтра, поэтому речь идет только об одной ночи. Мина помешалась на одном: она хочет непременно остаться одна в этом доме. Мы не можем этого допустить. Разумеется, я осталась бы с ней, но завтра утром рассматривается дело Райс-Мейсон, и, если сегодня вечером я не выеду отсюда, то не стоит заблуждаться, меня выгонят с работы. Ты сможешь остаться?

«Что ж, – подумал Сандерс, уставившись глазами в пустое место, которое некогда занимал уже упомянутый альбом, – я не полицейский. Это не мое дело. Но как бы я хотел, чтобы этот альбом лежал на своем месте».

– Ты слышал, что я сказала?

– Естественно. – Он с трудом оторвался от интересующей его проблемы. – Я с удовольствием останусь, если миссис Констебль ничего не имеет против этого. Было бы неплохо, если бы кто-то позаботился о ней еще одну ночь. Она совсем не в таком хорошем состоянии, как ей кажется.

Мина зажмурилась, и внезапно лицо ее озарилось мягкой, очаровательной улыбкой. Она бросила полотенце, пробежала несколько шагов и взволнованно положила руку на плечо Вики.

– Как бы то ни было, – сказала она, – я благодарю вас за все. Вы оба были так добры ко мне. Вики, я просто не знаю, что бы делала без тебя. Ты готовишь еду! И даже моешь посуду!

– Жуткая работа, – проворчала Вики. – Убийственная. Она совершенно прикончила меня. А как, черт возьми, ты справляешься в своих путешествиях в забытые богом места, где нельзя никого найти для мытья посуды?

– О, плачу кому-нибудь, чтобы делал это, – уклончиво ответила Мина. – Я сберегаю таким образом время и избегаю хлопот. – Тон ее явно изменился. – Ах, не беспокойтесь обо мне, моя дорогая. Все будет хорошо, правда. Я… жду этого вечера. То есть, если мне удастся убедить эту жабу, Пенника, чтобы он тоже остался.

– Пенника?

– Да.

– Но я думала…

– Я хочу поговорить с сэром Генри Мерривейлом, – продолжала Мина. – И тогда увидим… то, что увидим. А теперь, мои дорогие, убирайтесь оба отсюда и дайте мне одеться. Вот так!

Она насильно вытолкала их из комнаты, как человек, находящийся на грани срыва, и с треском захлопнула дверь. Сандерса это не обеспокоило. Существовало нечто, что он хотел сказать Вики; при этом он отдавал себе отчет в том, насколько ему трудно будет это сделать.

Весь холл, за исключением длинной череды оконных витражей, дающих тусклый, цветной свет, утопал в полумраке. Сандерс рядом с Вики спускался по лестнице, ступени были выложены толстым ковром. То, что он собирался ей сказать, по-прежнему застывало у него в горле. А Вики тем временем говорила:

– С ней невозможно искренне разговаривать. И в этом вся трудность. Она или замыкается в себе, и тогда трудно узнать, что она на самом деле думает…

– Кто?

– Мина, разумеется! Либо становится просто неестественно разговорчивой. Может быть, правда лежит где-то посередине, но я так хотела бы знать, что в действительности происходит!

– Вики!

– Да?

– Почему ты не сказала мне правду, что Пенник в пятницу вечером был в твоей комнате?

Оба неожиданно остановились. Из холла доносилось только тиканье старинных часов. Доктор боялся, что их разговор могут услышать в салоне.

– Иди сюда, – сказал он и потянул ее за собой, на несколько ступеней выше. Она не сопротивлялась, ее плечо безвольно поддалось сильному натиску пальцев Сандерса.

– Почему ты думаешь, что я не сказала тебе правду? – спокойно спросила она.

– Ларри видел Пенника, когда он выходил из твоей комнаты, прежде чем ты успела неожиданно влезть ко мне в окно. В этом, разумеется, нет ничего плохого, но он сказал это полиции, именно поэтому они хотят с тобой повторить. Пойми, они должны узнать, что тебя так испугало. Он был в твоей комнате, правда?

– Да, – призналась Вики. – Он был в моей комнате.

Глава десятая

– Так почему ты не сказала мне об этом?

На этот раз она попыталась спрятаться за позой капризной кокетливой особы, но, несмотря на безупречную игру, созданный ею образ не подходил к ситуации. Сандерс немедленно это почувствовал. Сделав церемонный придворный реверанс, она уселась на ступеньки и, обхватив колени руками, посмотрела на него. На ее лице, погруженном в полумрак, создаваемый цветными витражами, трудно было что-либо прочесть, оно могло выражать все и ничего.

– А почему я должна была сказать об этом уважаемому господину доктору? – спросила Вики, покачивая головой.

– Успокойся.

– Вероятно, существуют обстоятельства, которые никогда не снились невинным молодым людям…

– Вероятно. Но если ты не скажешь этого невинно мыслящей полиции, я не хотел бы оказаться в твоей шкуре. Пойми это, наконец.

– Ты угрожаешь мне?

– Послушай, Вики, – сказал он, садясь рядом с ней на ступеньках, – ты ведешь себя, как героиня детективного романа. Гордость, умение хранить тайну и тому подобное, и все это для того, чтобы скрыть какую-то ерунду, скрывать которую нет ни малейшего смысла. Полиция интересуется Пенником, они хотят знать, где он был и что делал. Я интересуюсь этим по другой причине. Что тебе сделал Пенник, если ты была так напугана?

– А ты как думаешь?… На этот раз ты разговариваешь, как герой дешевого романа. Ты думаешь, мне хотелось бы, чтобы вокруг подобного дела создавался шум? Возможно, определенная категория женщин и стремится к такому, но это имеет соответствующее название. Гораздо лучше делать вид, что ничего не произошло. Это…

Настроение Вики внезапно изменилось. Сандерс почувствовал, что она вздрогнула.

– А если говорить честно, то ты прав, – сказала она, – было нечто большее. Впрочем, этот бедняга ко мне даже не прикоснулся.

– Этот бедняга?

Вики наклонилась назад в сторону высокого окна, оперлась головой о фрамугу, чувствовалось, что напряжение ее ушло.

– Скажи мне, – неожиданно спросила она, – что из себя представляет мисс Блистоун, ну, та девушка, на которой ты собираешься жениться, – голос ее звучал напряженно.

– Но…

– Скажи, пожалуйста.

– Ну что же… я думаю, что она немного похожа на тебя.

– В каком смысле?

К нему вернулось воспоминание о последних минутах перед расставанием: солнце отражалось в белом корпусе судна, высокие черные трубы, протяжный рев гудка и цветная толпа, среди которой мелькнула Марсия Блистоун, стараясь каждому сказать несколько прощальных слов. Наверное, Кесслер тогда тоже присутствовал на борту.

– Я не могу этого точно определить. Она менее взрослая, чем ты. Но жизнь в ней бьет ключом, – эту фразу он сказал только потому, что ненавидел это определение. – Веселая собеседница в компании, и вообще с ней приятно разговаривать. Я человек серьезный, а она беззаботная и…

– А как она выглядит?

– Она ниже ростом, чем ты, и более худощавая. Карие глаза. Она актриса.

– Это интересно?

– Да.

– Ты любишь ее?

Подсознательно он ждал этого вопроса.

– Да, разумеется.

Минуту Вики сидела неподвижно.

– Да, разумеется, ты ее любишь, – повторила она. – И поэтому мы можем быть добрыми друзьями.

– Мы и так добрые друзья.

– Да. Я имела в виду… – Она замолчала.

Поведение ее изменилось. Всякая видимость кокетства исчезла в мгновение ока. Она говорила спокойно, но в голосе ее чувствовалась отчаянная серьезность.

– Послушай. Ты только что сказал, что я веду себя, как героиня детективного романа. Я всегда смеялась над подобными вещами, но в определенном смысле я чувствую себя именно так. Ясновидящий в погоне за девушкой. То, что случилось две ночи назад, не идет ни в какое сравнение со смертью мистера Констебля. Но, несмотря на это, то, что произошло – отвратительно. Пенник, в сущности, человек не злой, однако он опасен. Я не собираюсь всего им говорить, потому что не хочу, чтобы все это распространилось… ох, это неважно. Но проблема заключается в том, что если я расскажу им все, то могу быть обвинена в сокрытии определенных вещей, а если не расскажу, то не смогу себя защитить. Первый раз в жизни с того времени, когда меня ребенком посылали в наказание в темную комнату, я боюсь. Я нисколько не шучу, Джон! Мне нужен кто-то, кто будет со мной, поможет мне. Скажи, ты поможешь мне? Поможешь мне?

– Ты знаешь, что можешь рассчитывать на меня, Вики.

В этот момент их прервали. Тонкая полоска света пересекла холл. В темноте они услышали шарканье ног, звук удара, проклятье и оглушительный шум упавшей вместе с кадкой пальмы.

– Если бы вы немного потрудились и нашли выключатель, сэр! – проворчал кто-то. – Прошу прощения, но зачем вам нужно куда-то ходить и переворачивать все вверх ногами?

– По-вашему, я сова? – рявкнул в ответ гораздо более разъяренный голос. – Черт побери, инспектор, если вы думаете, что в темноте видно так же, как при дневном свете, то поищите его сами. А я знаю, что делаю. Ага! Вот он!

Щелкнул выключатель, весь холл и лестницу залил свет, при вспышке Вики и Сандерс вскочили на ноги с неясным ощущением вины. Сэр Генри Мерривейл и старший инспектор молча вглядывались в их лица, которые еще не успели принять безразличное выражение.

– Угу, – буркнул Г.М., воздерживаясь от дальнейших комментариев. Он стал тяжело подниматься по лестнице. – Добрый вечер. Вы дочь Джо Кина?

Она молча кивнула головой.

– Я был знаком с вашим отцом много лет тому назад. Старина Джо был хорошим человеком, – сказал Г.М., шмыгнув носом. – Что-то я хотел сказать, ага, старший инспектор хотел вам задать несколько вопросов. Может быть, вы спуститесь к нам? Нет, сынок, – коснулся он руки Сандерса. – Ты пойдешь со мной. Прошу представить меня миссис Констебль.

Вики холодно кивнула головой.

– Охотно, – ответила она, посмотрев на часы. – Но я надеюсь, это не займет много времени. Я должна приготовить ужин.

Она легко сбежала по ступеням в направлении Мастерса, лицо которого успело стать суровым и важным. В этот момент в холл выглянул Чейз, окинул взглядом представшую перед ним сцену и начал насвистывать сквозь стиснутые зубы. Сандерс пошел наверх с сэром Генри. Последний не произнес ни одного слова.

Мина в коричневом платье стояла на пороге комнаты. Она уже полностью взяла себя в руки.

– Я как раз собиралась спуститься вниз, – пояснила она, закрывая за ним дверь. – Но, наверное, будет лучше, если мы поговорим здесь. Прошу садиться. Мы можем сразу же приступить к делу.

– Уважаемая миссис Констебль, – сказал Г.М. с грациозностью слона, попавшего в посудную лавку, которая производила такое же ошеломляющее впечатление, как и его вспышки бешенства. – Уважаемая миссис Констебль, я не испытываю никакого счастья, находясь сейчас здесь.

– А я очень рада, что вы находитесь с нами, – усмехнулась Мина, отряхивая пальцем пудру с шеи. Глаза ее подозрительно заблестели. – Я только хотела бы, чтобы вы оказались здесь гораздо раньше. Вы поживете у нас?

Это прозвучало несколько комично, но Г.М. только отрицательно покачал головой.

– Нет, уважаемая миссис Констебль. Я могу задержаться только на один день. Но, – осторожно уселся он в кресло, положив руки на подлокотники, – мне сказали, что вы хотели поговорить со мной. Я подумал, что есть несколько вопросов, на которые вам будет легче ответить мне, нежели Мастерсу. Это довольно неприятные вопросы, дорогая миссис Констебль.

– Спрашивайте обо всем, что вам необходимо знать.

– Хм-м… да. Правда ли, что ваш супруг с некоторого времени подозревал, что вы хотите его убить?

– Кто вам это сказал? Ларри Чейз?

Сэр Генри сделал рукой неопределенный жест.

– Именно этого он нам не говорил. Это само всплыло наверх, как масло. Это правда?

В комнате горела только маленькая лампа на ночном столике, бросающая приглушенный свет на темные волосы Мины. Но даже в полумраке было видно, что она старается сдержать смех.

– Нет, нет, нет! Это настолько абсурдно, что… что просто смешно. Но почему Ларри так сказал? Он же все прекрасно знает. Вряд ли он говорил серьезно. Это была шутка бедного Сэма.

– Он выбрал достаточно мрачную тему для шуток.

Мина ловко парировала удары. Сандерс, наблюдая за ней, пришел к выводу, что в этом поединке она владела (или ей только казалось) более острой шпагой.

– Да нет, – чуть улыбнулась она. – Видите ли, я – писательница.

– Я знаю.

– О-о, это хорошо! Впрочем, я написала только один детективный роман, который был безжалостно разруган, но и в остальные мои книги я почти всегда включаю какую-нибудь таинственную или неожиданную смерть. Сэм, – она спокойно и открыто смотрела прямо в глаза своему собеседнику, – Сэм утверждал, что у меня преступные наклонности. Я считаю, что напротив, преступные наклонности существуют у людей, которые подавляют их в себе. Это была его постоянная шутка, что я когда-нибудь убью его…

– Вас это беспокоило?

– Нет, никогда, – она выглядела удивленной самим этим предположением.

– Я как раз размышлял… откуда вы берете материалы для всех этих запутанных и таинственных смертей?

– О, мне много рассказывают люди. Много материала можно найти в древнеегипетских и средневековых документах. Ну а кроме того, разумеется, я составила альбом газетных вырезок. И назвала его «Новые способы совершения убийств».

Даже Г.М. не удержался и моргнул. С давних пор его партнеры по игре в покер в клубе «Диоген» поняли, что любая попытка прочитать его мысли по лицу кончается полным фиаско, но в этот момент на его лице застыло очень странное и хитрое выражение. Он сложил руки на животе и начал перебирать пальцами.

– Да-а-а? Альбом? Это интересно было бы прочесть.

– Возможно, но сейчас уже поздно, – сказала Мина, судорожно сжимая руки. – Я сожгла его вчера. Со всем этим я покончила и никогда больше не буду об этом писать.

Она наклонилась вперед.

– Сэр Генри, не знаю, сказали ли вам, почему я так хотела с вами познакомиться. Я от всего сердца восхищаюсь вами. Правда – это не комплимент. Я знаю обо всех ваших делах, начиная от истории Даворта в 1930 году, убийства кинозвезды на Рождество 1931 года и удивительного дела об «отравленной» комнате в доме лорда Матлинга. Я считаю, что вас недостаточно ценят. Я часто говорила, что вам давно должны были дать титул лорда.

Лицо Г.М. стало темно-пурпурным.

– Что мне больше всего нравится в вас, – продолжала Мина, не понимающая, какое впечатление произвели на него ее последние слова, – это легкость, с какой вы справляетесь с нагромождением трудностей и обращаете страшных призраков в невинные души, какими они и являются в действительности. Именно это здесь и необходимо! И поэтому я обращаюсь к вам с мольбой о помощи. Я хочу, чтобы вы разоблачили Германа Пенника. Чтобы маска свалилась с него и он получил то, что заслуживает: виселицу, если это возможно. Вы уже познакомились с Пенником?

Сэр Генри с огромным трудом втянул в себя воздух, но держался до сих пор с большим достоинством.

– Хм-м… да, да, – сказал он. – Вы открываете мне широкое поле для предположений. Вы считаете, что Пенник убил вашего мужа при помощи только ему одному известного способа?

– Понятия не имею. Знаю только одно – этот человек обманщик!

– Но это уже несколько непоследовательно, не правда ли? Сначала вы предполагаете, что Пенник мог убить вашего мужа с помощью какого-то вида телепатии. А потом утверждаете, что он обманщик. Что вы имеете в виду?

– Не знаю. Я только чувствую это. Вы уже познакомились с Пенником?

– Нет.

– Он таскается где-то здесь, – глаза Мины сузились. – Сэр Генри, уже много дней я стараюсь вспомнить, кого мне напоминает этот человек. А теперь я знаю. Это Питер Квинт из повести Генри Джеймса «Поворот винта». Вы помните эту ужасную историю: перепуганная гувернантка во дворе имения Блай? Квинт на башне, Квинт у окна, Квинт на лестнице. И все погружено во мрак. Подсознательно он все время напоминал мне его. Я могу вам сказать, как поступить с Пенником.

Она еще больше наклонилась вперед.

– Он всегда таскается где-то на улице, и когда становится темно, все время наталкивается на людей. А знаете почему? Пенник страдает клаустрофобией. Он не переносит замкнутых помещений. Поэтому ему нравятся комнаты в нашем доме, они большие и высокие. Знаете, что вы должны сделать? Под каким-нибудь предлогом забрать его в полицию. А потом запереть его. Запереть на неделю или дольше в самой маленькой камере, которая только существует. Только тогда он начнет говорить! Он все вам расскажет!

– К сожалению, мы не можем этого сделать.

– Но почему? – спросила она. – Никто ничего не узнает!

Сэр Генри пристально посмотрел на Мину. Казалось, он в замешательстве.

– Что ж, дорогая миссис Констебль, у нас существует такое понятие, как закон. Нравится он кому-то или нет – но это очень полезный институт. И его нельзя переворачивать вверх ногами. Вы должны понять, что мы ничего – абсолютно ничего – не можем сделать Пеннику, даже если он будет во все горло кричать, что он убил вашего мужа. А кроме того, закон запрещает пытки.

– Закон запрещает пытки? А он может пытать?

– Но ведь…

– Он провел над Сэмом «эксперимент», разве не так? Мой муж был недостоин жить на этом свете, не правда ли? Можно было обойтись без него. Он говорил так или нет? Посмотрим! Вы отказываете мне в помощи, сэр Генри?

– Ради Бога! – закричал сэр Генри. – Не надо так волноваться. Меня не напрасно называют «Старик». Это к чему-то обязывает. Я помогу вам, сколько смогу. Но вся история очень скользкая… и, по крайней мере, до сих пор я не знаю, за что ухватиться. Поэтому мы ничего не можем сделать, пока…

Он замолчал, потому что какая-то тень скользнула по лицу Мины, она как будто приняла какое-то решение и снова замкнулась в себе. У Г.М. было впечатление, что она утратила контакт с внешним миром. И хотя она улыбалась, но в глазах застыло безумие.

– Слушайте, что я вам говорю! – крикнул Г.М. с внезапно проснувшейся бдительностью. – Вы слышите меня?

– Да.

– Если вы хотите, чтобы мы что-то сделали здесь, вы должны помочь нам. А впадение в транс может только помешать. У меня есть определенные идеи, вернее, неясные ощущения. Я хочу, чтобы вы дали мне факты. Ну что, вы скажете мне то, что я хочу знать, или нет?

– Простите меня, – сказала Мина, очнувшись от своего оцепенения. Лицо ее прояснилось. – Разумеется, скажу.

Сандерс понимал, что Г.М. очень обеспокоен. В его представлении он ассоциировался со спасателем: он бросал слова так, как будто они были веревкой, вытягивающей тонущего человека из пучины. С минуту Г.М. молчал, астматично втягивая в себя воздух.

– Ну что ж, все в порядке. – Он осмотрелся. – Это ваша общая спальня?

– Нет, нет. Муж жаловался, что я разговариваю во сне. Его комната рядом. Вы хотите ее осмотреть?

Она встала, не проявляя никакого интереса к происходящему, и проводила их через ванную комнату в спальню Сэма Констебля. Включила свет. Комната эта мало отличалась от других спален в этом доме, если не считать некоторых черт индивидуальности, которые отсутствовали в комнатах гостей. Она была квадратной, с высокими потолками и холодной. Мебель из темно-орехового дерева – кровать, шкаф, комод, стол, несколько стульев – выделялась на фоне узорчатых обоев. Несколько картин в тяжелых рамах нарушали эстетику этой и так не слишком привлекательной комнаты.

Сэр Генри осмотрелся вокруг и начал обследовать все углы и закоулки. В одном из углов комнаты стояла двустволка в чехле, шляпные коробки громоздились на комоде, а стол был завален еженедельниками «Татлерз» и спортивными журналами. От последнего жильца этой комнаты осталось очень мало следов. Одно из окон выходило на маленький балкончик, с которого каменная лестница вела на газон перед домом. Г.М. тщательно осмотрел все, прежде чем повернулся к Мине, стоящей на пороге ванной.

Все это время глаза Мины с желтоватыми после недавнего приступа малярии белками внимательно следили за ним.

– Ну, та-а-к. А что находится под этой комнатой?

– Под нами? Столовая.

– Ага. Вернемся к вечеру в пятницу. Вы с супругом поднялись наверх в свои комнаты в половине восьмого, не так ли? Что стал делать ваш супруг?

– Он искупался и начал одеваться.

– А где в это время были вы?

– Здесь.

– Здесь?

– Да. Паркер, слуга Сэма, был в больнице, поэтому я должна была приготовить ему смокинг и вставить запонки в рубашку. У меня это заняло много времени. Мои руки… – она замолчала.

– Прошу вас, продолжайте.

– Он был уже почти одет, а я завязывала ему шнурки в туфлях…

– Да-а-а? А сам он не мог их завязать?

– Он страдал головокружениями, бедняжка… и не мог наклоняться так низко. – Она посмотрела на шкаф и крепко-крепко стиснула губы, для нее это был самый худший момент. – Итак, я завязывала эти несчастные туфли, когда мы услышали страшный шум. Я сказала: «Это в соседней комнате». Сэм разозлился: «Нет, это в комнате этого дурацкого доктора. По-моему, он разбил лампу моей прабабушки». Нет, нет, доктор Сандерс не заслуживает подобного определения, но Сэм надеялся, что доктор разоблачит Пенника, и был очень разочарован. Теперь я понимаю, что он чувствовал. Будь спокоен, Сэм, мы доведем это дело до конца…

Сандерс взглянул на Мину, и мурашки пробежали у него по спине.

– Он сказал, что идет посмотреть, что произошло. Надел халат и вышел. Примерно через минуту он уже вернулся. Сказал, что Вики Кин с доктором Сандерсом… – она прервала себя на полуслове. – Прошу прощения, доктор! Я забыла о вашем присутствии. Я знаю, что здесь не было ничего такого. Но – возвращаясь к теме разговора – когда я помогла ему надеть рубашку, он сказал мне, чтобы я пошла переодеться, иначе опоздаю на ужин. И что он сам завяжет себе галстук, потому что мои руки не годятся для этого. – Она грустно усмехнулась. – Я прошла в свою комнату. Через несколько минут услышала, что он чистит пиджак. Он крикнул мне, что спускается вниз. Я сказала: хорошо, дорогой. Когда он закрыл дверь, я вспомнила, что должна была дать ему два чистых носовых платка. Вы, наверное, знаете, что потом произошло. Я уже рассказывала об этом, рассказывала, рассказывала и повторяла столько, столько раз. Мне нужно это снова делать?

– Нет, – ответил Г.М.

Грузный, уперев руки в бока, широко расставив ноги, он стоял в центре комнаты. Слушал он спокойно, но очертания его губ приобрели какой-то зловещий характер, и казалось, что даже внушительная лысина блестит угрожающе. Он потянул носом.

– Ля-ля-ля, – фальшиво пропел Г.М. – Слушай, сынок, – обратился он к Сандерсу, – я тоже не люблю наклоняться, но это потому, что слишком толстый. – Он показал пальцем. – Вон там, на полу, у правой ножки кровати. И здесь, рядом с миссис Констебль. Согни шею, посмотри, что это такое, и скажи мне.

– Похоже на стеарин, – ответил Сандерс, касаясь пятна на ковре.

– Стеарин! – воскликнул Г.М., почесывая нос. – И что же?

Он снова осмотрелся вокруг. На углах комода стояли два китайских подсвечника с зелеными свечами. Сэр Генри тяжело наклонился над ними и коснулся фитиля рукой.

– Холодные, – заметил он. – Но это ничего не значит, потому что все равно кто-то зажигал эти свечи. Обе. Присмотритесь к ним. Это вы их зажигали? – обратился он к Мине.

– О Боже, нет!

– У вас были какие-то проблемы со светом?

– Нет, точно нет.

– Но кто-то использовал эти свечи, – настаивал Г.М. – Вы ничего об этом не знаете?

– Понятия не имею. Я ничего не заметила. – Она прижала ладони к лицу. – Это вам о чем-то говорит? Почему вы придаете этому такое значение?

– Тут что-то не так. Единственная вещь, которая не подходит ни к этой убранной комнате, ни ко всей этой «грязной» работе. Кто-то разгуливает с зажженными свечами в доме, в котором столько света, что хватило бы для иллюминации на Пикадилли. И здесь же, за дверью кто-то другой умирает от сердечного приступа, и никого рядом с ним нет. О небо! И кроме того…

Мина Констебль побледнела, как полотно. На лице ее была написана решительность.

– Вы уже закончили, сэр?

– Да, по крайней мере, пока.

– Но я не закончила, – Мина дружелюбно, и вместе с тем, нервно улыбнулась. – Наоборот, я только начинаю. Сейчас я вам все покажу. Вы можете спуститься со мной вниз?

Сандерс не имел ни малейшего понятия, что она собирается сделать. Было похоже, что для Г.М. это тоже было загадкой. Они молча вышли из комнаты и спустились вниз. Мина направилась прямо в салон, двери которого были широко открыты. Под роскошным канделябром с записной книжкой на коленях сидел Мастерс и старательно что-то писал. Лоуренс с интересом наблюдал за ним. Оба они с удивлением посмотрели на Мину, которая не обратила на них никакого внимания. На столике около оконной ниши стоял телефон.

Она подняла трубку и положила ее рядом с аппаратом. Потом, прихватив левой рукой запястье правой, чтобы остановить дрожь, начала набирать номер.

Мастерс внезапно сорвался со стула.

– Прошу прощения, – сказал он. – Вы миссис Констебль, не правда ли? Я так и думал. Могу я узнать, что вы делаете?

– Что такое? – спросила она, поворачивая к нему улыбающееся лицо, на котором, однако, по-прежнему была написана решимость. Почти сразу же она забыла о заданном вопросе и снова занялась телефоном. – Междугородная? Мой номер – Гроувтоп, 31. Прошу соединить меня с Лондоном Центральным, 98-76. Да… спасибо. Что вы сказали?

Мастерс в мгновение ока оказался рядом с ней.

– Я спросил, что вы делаете?

– Звоню в «Дейли Нон-стоп». Я знаю руководителя литературной редакции. В свое время я написала для него несколько статей. Я больше никого не знаю, но он мне, может быть, скажет, с кем мне нужно поговорить. Прошу прощения… Алло? «Дейли Нон-стоп»? Я могу поговорить с мистером Бартоном?

– Минуточку, – Мастерс положил большой палец на рычаг и разъединил. – Мне очень жаль, миссис Констебль.

Мина посмотрела на него.

– Что это значит? Мне нельзя звонить из моего собственного дома?

– Разумеется, можно, разумеется, – улыбнулся Мастерс, желая загладить свой поступок. – Только… разве… разве не было бы лучше, если бы вы сначала поговорили с нами? Что? Мы старые практики. Возможно, мы могли бы что-нибудь вам посоветовать. Что вы хотели им сказать?

При ярком свете лицо Мины выглядело старым и незначительным. На вид она была совершенно спокойна, но судорожно сжатая рука все еще прижимала трубку к груди.

– Вы, наверное, старший инспектор из Скотланд-Ярда. Прошу вас, скажите мне: какое самое страшное оскорбление вы знаете?

– Это трудный вопрос, – хитро сказал Мастерс – Если оно должно быть использовано в мой адрес…

– Я имела в виду Германа Пенника. – Она задумалась. – Была одна тема, которой мой муж всегда выводил его из равновесия. Я подумала, а почему? Можно было бы начать с Обманщика с большой буквы и обычного прохвоста.

– Может быть, вы отдадите мне трубочку…? А-а-а… спасибо. Прекрасно.

Мина опустила руку. Осмотрелась вокруг. В комнате не было ни одного человека, у которого бы не сжалось болезненно сердце при взгляде на ее лицо.

– Я прошла через ад – сказала она. – Ради Бога, оставьте мне хотя бы маленький шанс на возмездие.

Глаза ее наполнились слезами.

В полной тишине был слышен только стук трубки, опущенной на рычаг. Через высокое окно в комнату вливался холодный вечерний воздух.

– Я понимаю вас, дорогая миссис Констебль, понимаю, – сочувственно проговорил Мастерс… Но это не метод. Нельзя ведь ни с того, ни с сего звонить в редакции с оскорблениями в адрес какого-то Пенника.

– Я и не собираюсь этого делать.

– Нет?

– Нет. Мистер Пенник утверждает, – продолжила она очень тихим голосом, – что может пользоваться мыслью как физической силой, как оружием. Вы, наверное, знаете, что мой муж был состоятельным человеком. Я собираюсь сделать то, что хотел бы Сэмюэль. Мой муж в своей жизни никого и ничего не боялся. Хорошо: позволим ясновидящему испытать его оружие на мне. Я бросаю ему вызов. Именно это я хотела сказать мистеру Бартону. Пожалуйста, пусть Пенник попробует меня убить. Я разоблачу его. Если мне это удастся, все, чем я располагаю, пойдет на благотворительные цели. Но это не имеет значения. Я хочу разоблачить этого прохвоста и сделать что-нибудь для бедного, любимого Сэма. И я предупреждаю вас: об этом будет сообщено во все английские газеты, даже если это последняя вещь, которую я сделаю в своей жизни.

Чейз быстро подошел к ней.

– Мина, – прошептал он, – что ты болтаешь? Будь осторожна. Прошу тебя, будь осторожна!

– Ах, ерунда!

– А я повторяю, ты не понимаешь, что говоришь.

– Вы, я думаю, тоже не понимаете, что говорите, – заметил Мастерс, приближаясь к ним. – Дамы и господа! – Он кашлянул и ударил рукой по столу, на котором стоял телефон. – Очень прошу вас! Успокойтесь! Вы ведете себя, как истерики!

С большим трудом он выдавил из себя улыбку.

– Вот так! Теперь уже гораздо лучше. Прошу вас, – продолжал он мягко, обращаясь к Мине, – может быть, вы сядете рядом со мной, вот сюда, в это большое, удобное кресло, хорошо? Мы вместе обсудим все это дело. Мисс Кин уже занимается приготовлением ужина, – он кивнул головой в сторону закрытых дверей в столовую, откуда доносились звуки, свидетельствующие о том, что там накрывают на стол, – а мы тем временем, посидим и постараемся вести себя разумно…

– Если вы так хотите – согласилась Мина. – Я сказала то, что должна была сказать. Вы сами понимаете, что не сможете долго меня удерживать от пользования собственным телефоном.

Мастерс прищурил один глаз.

– Я хочу вам что-то сказать, – обратился он к Мине. – Вы совершенно напрасно выходите из себя при одном упоминании Германа Пенника. И не надо повторять каждому, что он прохвост. Мы об этом хорошо знаем.

Мина резко повернулась к нему.

– Вы серьезно говорите?

– Бог мой! Для чего же, вы думаете, существует полиция? Разумеется, мы об этом знаем. У нас есть доказательства этого.

За открытым окном, на тропинке, усыпанной песком, послышались чьи-то легкие шаги.

Сандерс, находящийся рядом с окном, услышал их, но не выглянул. Он подсознательно отметил шелест и только потом вспомнил об этом. Все его внимание было сосредоточено на лицах людей, находящихся в залитом светом салоне.

– Все лопнуло, как мыльный пузырь, – заверил Мину старший инспектор. – Я могу вам объяснить происхождение этих чудес. Почему? Потому, что мы установили, на основании некоторых вещей, которые рассказал нам мистер Чейз, что в большинстве случаев наш «ясновидящий» друг Пенник делал вид, что читает ваши мысли, тогда как в действительности он лишь выдавал информацию, полученную до этого.

– Прошу прощения, – с возмущением прервал его Чейз. – Я не согласен с таким истолкованием моих слов. Я этого не говорил. Это ваши слова.

– Вы можете назвать это, как хотите. Я не обижусь.

– О, если бы я могла в это поверить! – воскликнула Мина. – Вы считаете, что это чтение мыслей тоже было обманом?

– Да, дорогая миссис Констебль, – с удовольствием подтвердил Мастерс. Он посмотрел на Г.М., который за время этой сцены не произнес ни слова. – Жаль, что вас там не было, сэр. Клянусь Богом, вы получили бы удовольствие! – Внезапно лицо Мастерса покрылось румянцем, – Он сегодня как обухом по голове меня ударил, не буду скрывать. Болтать о моей дочке! Ух! Я ему устрою за эту болтовню о моей малышке и ее операции! Мне только хотелось бы знать, откуда он взял эти сведения. А если речь идет об огласке, то я могу дать прессе такой отзыв, что вся Англия еще долго будет смеяться при упоминании имени Пенника. Кроме того, что ж, вы хотите спровоцировать Пенника, чтобы он на вас испробовал свое волшебное оружие, – он искоса бросил на нее взгляд, который трудно было расшифровать, – вы можете бросить ему вызов или нет, это все только потеря времени. Этот тип никого не убьет своей ничтожной «Телефорс». Он не сможет убить даже мухи. Если я не прав, готов завтра же отказаться от своих слов.

– Слушайте! – внезапно прервал его Чейз.

Резкий звук его голоса вызвал нужный эффект. Наступила тишина, прекратилось звяканье ключей в чьем-то кармане, и даже Мастерс сдержал кашель. На этот раз все услышали слабый шорох на тропинке перед домом. Ларри подбежал к окну. Сандерс, который стоял поблизости от окна, высунулся наружу. На темном небе светились звезды; ночь была тихой, а неподвижно стоящие деревья освещались светом луны. И хотя тропинка была пуста, они явно услышали быстро удаляющиеся шаги, звук которых, легкий и осторожный, умолк в тени высоких деревьев.

– Это был Пенник, – нервно сказал Чейз. – Как вы думаете, что он теперь замышляет?

Глава одиннадцатая

– Все для завтрака приготовлено в буфетной, – сказала Вики, натягивая перчатки. – Ничего не перепутай. Свежий хлеб в коробке с правой стороны, а с левой – черствый. Ты уверен, что справишься? И сможешь позаботиться о Мине?

– Ты можешь мне не поверить, – Сандерс иронически усмехнулся, – но мне достаточно часто приходилось делать себе завтрак. Это не то сложное занятие, за которое следует браться лишь после ночных медитаций и молитв. Разбиваешь несколько яиц на сковороду с ветчиной и, когда вторая порция тостов подгорает, понятно, что завтрак готов. А если речь идет о Мине, то она спит, как убитая, после дозы морфина, которую я ей прописал, и проснется только около девяти часов. Что тебя мучает?

Она была чем-то обеспокоена. Он говорил небрежным тоном, потому что сам ощущал какое-то неопределенное беспокойство. Они стояли в столовой под тяжелыми картинами, написанными в темных мрачных тонах, на которых, если с них смыть паутину, скорее всего проявились бы гигантские окорока и овощи. Наступил вечер, часы Сандерса показывали двадцать минут девятого.

Вики разгладила перчатку. На ковре, рядом с ней, стояла ее дорожная сумка. Через открытую дверь был слышен приглушенный шум двигателя полицейской машины.

Она натянула вторую перчатку.

– Мы все покидаем тебя, – сказала она. – Как крысы. Как крысы с тонущего корабля… Сначала очаровательный Пенник отказался прийти на ужин. Потом Ларри решает, что у него назначена встреча, которую нельзя отложить, и едет в Лондон…

– У него встреча с адвокатом. Он говорил об этом вчера.

– В воскресенье вечером? В такое время? Я попросила его, чтобы он помог мне мыть посуду. Он заявил, что не выносит такого рода работы. Если ты хочешь знать мое мнение, то наш Ларри любит совсем другие вещи. Но я не хочу сплетничать. Я тоже дезертирую и знаю об этом. – Со злостью она дернула перчатку. – Однако самое важное – куда, черт возьми, девался Пенник? Почему его нет в доме? Ты отдаешь себе отчет в том, что мы оставляем тебя одного в обществе Пенника и Мины?

– Это не имеет значения. Я справлюсь с Пенником.

Однако он совершенно не был в этом уверен.

И хотя он ничего не говорил об этом, ему очень не хотелось, чтобы она уходила. Щеки ее румянились, голубые глаза блестели от волнения. Она была одета в светло-серый костюм, что создавало контраст с цветом ее лица и глаз, с легким макияжем и свежестью гладкой кожи. В его памяти навсегда остался ее образ – таким, каким он был тогда. Она стояла у обеденного стола под стеклянным абажуром, в котором отражался отблеск вечернего неба и электрический свет.

Она схватила дорожную сумку одной рукой, а другую протянула ему.

– Ну что ж, до свидания. Вот это был уик-энд, не правда ли?

– Да. Я не скоро его забуду. – Он отобрал у нее сумку. Они были уже около двери, когда она вдруг остановилась.

– Джон, я тебя очень прошу, если что-нибудь…

– Послушай, – запротестовал он мягко. – Ведь меня не заключают на всю жизнь в Бастилию. Здесь мне очень удобно. Доктор Эйдж зайдет около десяти посмотреть Мину. В холодильнике есть пиво. Кроме того, здесь имеется большая библиотека, в которой я еще не имел возможности порыться. А теперь исчезай! Увидимся во вторник за ужином, правда?

Она кивнула головой. Он говорил легко и беззаботно, и только когда они оказались у выхода, прежнее беспокойство ожило в нем. Старший инспектор и сэр Генри Мерривейл тяжело спускались по лестнице.

– Садись в машину, – обратился он к Вики. – Инспектор отвезет тебя на станцию.

Подождал, пока она вышла. Старательно закрыл за ней дверь, чтобы убедиться, что она не услышит ни слова. И только тогда со злостью взглянул на обоих мужчин.

– Я хотел бы задать вам один вопрос и прошу, чтобы от меня не отделывались насмешками, как до сих пор.

Мастерс удивился:

– Вопрос, доктор? Разумеется, – ответил он с широкой улыбкой. – А что еще вы хотите узнать?

– Что вы собираетесь с ней делать?

– С ней?

– С миссис Констебль. Неужели вам не приходит в голову, что она подвергается опасности?

Никогда до сих пор он не чувствовал себя таким чужим по отношению к этим двум людям, которых считал своими приятелями. Общая нить, соединяющая их мысли и чувства, лопнула, как оборвавшаяся телефонная линия. Даже Г.М., в которого Сандерс верил, стоял мрачный и кислый одновременно. Мастерс же среагировал мягко, но решительно:

– Что-о-о? Какую опасность вы имеете в виду, доктор? Кто представляет эту опасность?

– Пенник. Думаю, что вы не отдаете себе отчет в том, каков этот человек. Независимо от того, убивает он силой мысли или нет, главное заключается в том, что он способен совершить убийство. Неужели вы не слышали вызова, брошенного ему миссис Констебль?

– Вызов, брошенный Пеннику миссис Констебль? – задумчиво повторил старший инспектор. – Да, слышал. Но я также слышал сказку о пастушке, который кричал: «Волк!» Вы помните ее?

– Помню, – ответил Сандерс, – только в ней волк в конце концов все-таки пришел.

– Что ж, не будем теперь переживать из-за этого, – Мастерс усмехнулся, уверенный в себе. – И вы тоже не должны беспокоиться об этом. На вашем месте я постарался бы скорее обо всем забыть.

Доктор молча смотрел на него.

– Но когда Пенник вернется сюда…

– Он не вернется, – мрачно вставил Г.М. – Мы только что были в его комнате. Он исчез. В то время, когда мы ужинали, он собрал свои вещи и сбежал. Оставил кое-что для нас на туалетном столике. Мастерс, покажите ему.

Из своей записной книжки старший инспектор вынул сложенный вчетверо листок бумаги и подал его Сандерсу. Внутренняя часть была исписана мелким и старательным почерком:

В полицию.

Сожалею, что некоторые обстоятельства, как существующие в настоящий момент, так и те, которые могут возникнуть, сделали мое пребывание в Форвейзе как неудобным, так и нежелательным. Однако, чтобы не быть обвиненным в уклонении от ответственности перед законом, уведомляю вас, что собираюсь остановиться в гостинице «Черный Лебедь», где утром встречался с инспектором Мастерсом. Это единственная гостиница, которую я знаю в этих местах, и она произвела на меня, во время моего короткого визита, вполне благоприятное впечатление. В любой момент я буду там к вашим услугам.

С уважением, Герман Пенник.

Это письмо, подумал Сандерс, может дать повод одновременно и для облегчения, и для беспокойства. Он вернул его Мастерсу.

– Но миссис Констебль…

– Послушай, сынок, – сказал Г.М. спокойным и серьезным голосом, каким разговаривал крайне редко. – Я сам хотел бы думать по-другому. Но бесспорным является то, что твоя убитая горем миссис Констебль наговорила нам множество лжи.

Сандерс не мог понять, почему его это так ошеломило и в определенном смысле даже шокировало. Он только осознал, какое впечатление на него произвели эти слова.

– Ты хочешь знать, что это за ложь, сынок?

– Да. Очень.

– Пункт первый, – буркнул Г.М., стараясь пальцами раздвинуть тесный воротничок. – Вернись мысленно к своему приключению за пятнадцать минут до убийства, когда прабабушкина лампа с шумом разбилась и Сэмюэль Констебль ввалился в твою комнату узнать, что случилось. Два человека подробно описали это событие. Ты сам это слышал. Молодой Чейз и миссис Констебль. Чейз описал нам, как мистер Констебль выскочил из своей спальни и в спешке пытался всунуть ноги в домашние туфли. Каждый из нас наверняка неоднократно оказывался в подобной ситуации с домашними туфлями. И мы знаем, как это выглядит. Описание Ларри было таким подробным, что всякая ошибка исключена. Следовательно: или это правда, или обычная ложь.

– Ах так? – сказал Сандерс, хорошо зная, что последует за этим.

– Но с другой стороны – что сказала нам об этом супруга мистера Констебля? Она сказала, что как раз закончила завязывать бедному Сэму шнурки в туфлях, когда они услышали шум и ее муж выбежал из комнаты. Итак, согласно ее показаниям, Констебль был обут в носки и туфли. Описание также подробное и точное. Следовательно: или это правда, или обычная ложь. И я боюсь, сынок, что это ложь.

– А почему не мог лгать Чейз?

Сэр Генри почесал свою обширную лысину.

– Потому что я знаю лжецов, сынок, – устало сказал он. – И она не принадлежит к самым умелым. Но если ты думаешь, что мои слова – бредовые идеи предубежденного человека, то я прошу тебя мысленно вернуться назад! Ну, что? Что было на ногах у Констебля: туфли или домашние шлепанцы?

Сандерс был слишком поглощен другими делами, чтобы обращать внимание на мелочи. И хотя ему хотелось забыть об этой сцене, она предстала перед ним, как живая.

– Домашние шлепанцы, – признал он.

– Хм-м-м… следовательно, она лгала… Пункт второй, – продолжил Г.М. – Вы сами слышали, как она с подкупающей прямотой и горячностью клялась, что ничего не знает о свечах, которые кто-то зажигал в спальне ее мужа. И сама не разгуливала с зажженными свечами. Может быть, вы не заметили, как она подскочила, когда я обратил на это ее внимание. Но оставим это. В пятницу вечером на ней был свободный розовый халат из шелка, вы согласны? Мы немного поискали с Мастерсом и нашли этот халат. Правый рукав внизу – вы, наверное, заметили, как дрожит ее правая рука, – испачкан стеариновыми пятнами.

Доктор не оспаривал это. Он вынужден был признать факты. Он хорошо помнил Мину Констебль, скорчившуюся в кресле, розовый халат, в который она была завернута, действительно был испачкан стеарином.

– Ты понял, сынок? – мягко спросил Г.М. Ответом ему была тишина.

– Есть еще одно дело, – продолжал Г.М. – Этот альбом с вырезками из газет и журналов. Она заявила, что сожгла его. Однако она не сделала этого. Нельзя сжечь толстую книгу или блокнот, переплетенный в имитацию кожи, не оставив никаких следов. Разумеется, если она не бросила его в раскаленную печь. Но в этом доме нет печей, нет даже ни одного камина, который топили бы дровами или углем, где можно было бы его сжечь. И нет никаких следов от сожженной книги или обложки. Это все ложь, сынок. Пусть она спит. Если бы у нас были хотя бы малейшие доказательства ее вины, вместо своей спальни ей бы пришлось сейчас отправиться в тюрьму в Кингстон по обвинению в убийстве.

– Дьявольщина! – проворчал Сандерс.

– Да, – согласился Г.М.

– Но все, что она сказала или сделала… И вообще, какое значение имеет, что было на ногах у Констебля? Или зажигала она свечи или нет?

Г.М. сердито усмехнулся.

– Я сам хотел бы знать ответы на эти вопросы, сынок. Это самые безумные улики, о которых я когда-либо слышал!

– Неужели вы утверждаете, – не отступал Сандерс, – что все это: ее слезы, потеря сознания, состояние апатии и даже вызов, который она собиралась бросить Пеннику – просто игра и бахвальство?

Мастерс добродушно рассмеялся.

– Ну, а вы что думаете? Вы заметили, как легко она дала себя отговорить от этого «вызова»?

– Я думаю, вы неправы.

– Это ваше дело, доктор. Каждый человек имеет право на собственное мнение! А теперь, если вы позволите, – Мастерс посмотрел на часы, – сэр Генри и я должны отсюда уехать. Сначала в Гроувтоп, а потом в «Черный Лебедь» на встречу с мистером Пенником. Могу вам сообщить по секрету, что это разговор, которого я очень жду! Когда сэр Генри встретится с Пенником…

– Эта женщина в опасности!

– Все в порядке, доктор. Вы должны о ней позаботиться. Доброй ночи, доброй ночи!

Он отворил дверь и кивнул головой Г.М. Сэр Генри снял свой старомодный котелок и столь же старомодное пальто с вешалки около двери, сделал несколько шагов и остановился, глядя на обоих мужчин.

– Предположим, этот молодой человек прав… – задумчиво сказал он, обращаясь к Мастерсу.

Старший инспектор почти закричал:

– Зачем снова возвращаться к этому? Мы говорили об этом уже сто раз! Ведь мы знаем, что все это значит, не правда ли, сэр? – умоляющим голосом закончил он.

– Ох, ну конечно. Ну конечно. Мы всегда знаем. Каждый раз, когда у кого-то поскользнется нога и он полным ходом съезжает вниз, мы знаем, что об этом думать. Да-а-а, а теперь подведем печальный итог… Что мы знаем?

Осторожно осмотревшись, Мастерс закрыл дверь и повернулся к Сандерсу:

– Мы знаем, что миссис Констебль умышленно убила своего мужа. Не знаем только, каким образом она это сделала. И могу вам еще кое-что сказать. Я не читал ни одной книги этой женщины, будьте спокойны. Но моя жена читала и кое-что рассказывала мне. В одной из них, описывающей экспедицию в Египет, умирает целая группа людей – их якобы настигло проклятье из гробницы фараона. Неплохо, а? А потом оказывается, что их прикончили с помощью дьявольски ловко использованного газа, содержащего окись углерода. Моя жена точно не помнит, как это было сделано, но сказала, что это было очень убедительно и достаточно легко в применении, она даже задумалась, не удастся ли ей сделать это, если она решит избавиться от меня.

Доктор пожал плечами.

– Хорошо, примем во внимание и это, – согласился он. – А в другой ее книжке «Двойное алиби», жертва умирает после подкожного впрыскивания инсулина. От этого волосы встают на голове, потому что с точки зрения науки это полностью возможно и исключительно трудно для определения. Я помню, что в пятницу вечером я что-то сказал ей на эту тему. Ну и что из этого? Констебль умер не от отравления окисью углерода и не от инсулина. Что это доказывает?

– Это доказывает, – Мастерс постучал пальцем по ладони другой руки, – что подобные шуточки не являются тайной для миссис Констебль. И если бы она решила кого-то прикончить – существуют способы, на которые она могла бы опереться. Нечто неуловимое, как ветер, и в то же время заурядное, как хлеб. То, что можно сделать в собственном доме, при помощи воды и кусочка мыла, то, что не требует специальных знаний.

В этот момент в лице Г.М. произошла неожиданная перемена. Он сморщился, астматично задышал, выпятил губы… еще минута…и раздался бы недовольный свист, однако вдруг лицо его снова разгладилось, щеки порозовели, и в глазах появилось выражение безмерного удивления.

– Ах, я слепец! – буркнул он.

– Что, сэр?

– Неважно, сынок. Просто я размышлял вслух.

Мастерс подозрительно посмотрел на него.

– Я размышлял вслух! – упрямо повторил Г.М. – Продолжайте. То, о чем я размышлял, совершенно не относится к вашим выводам. Я думал о месте на ковре, где находилось пятно стеарина. Черт побери, почему вы всегда подозреваете, что я хочу вас оставить с носом?

– Потому что вы всегда это делаете, – кротко заметил старший инспектор. – И если…

– Вернемся к делу, – прервал его Сандерс. – Ну, а какое отношение ко всему этому имеет Пенник?

– Это ясно как день, доктор. Пенник знал об этом или догадывался. Он знал, когда она собирается сделать это и зачем. И он использовал смерть Констебля для подтверждения своей безумной теории об убийстве с помощью телепатии. Обращаю ваше внимание, что его предсказания были достаточно осторожны. Что он такого сказал? Что мистер Констебль, вероятно, умрет до восьми часов. А когда это произошло, Пенник стал утверждать, что это сделал он. Что? Я совершенно убежден, что он не был в сговоре с миссис Констебль. Он просто воспользовался ею, как орудием. Поэтому она так чудовищно зла на него. Пенник вещает кругом, что это он совершил убийство, в то время как наша Мина знает истинную правду. Она знает, что «ясновидящий» лжет. Поэтому я задаю вам вопрос: разве это не объясняет все непоследовательности, с которыми мы встретились в этом деле?

– Да, но только в том случае, если миссис Констебль не в своем уме, – сказал Г.М.

– Не понимаю, что вы имеете в виду.

– Но это же совершенно ясно! Такое поведение было бы слишком щепетильным! Получается, что миссис Констебль пылает просто животной ненавистью к Пеннику за то, что он взял на себя вину за преступление, совершенное ей самой?

Старший инспектор задумался над последними словами сэра Генри.

При просматривании заметок, касающихся данного дела, меня и сейчас поражает факт, что многократно подчеркивается связь ряда лиц с убийцей. Поэтому я должен направить ваше внимание на истинный путь, информируя, что в этом конкретном случае убийца действовал совершенно один и не имел ни одного сообщника, который знал бы о его планах или каким-то образом с ним сотрудничал. Читатель, снова предупреждаю тебя. – Д. С.

– Трудно сказать, сэр. Может быть, это лучший способ оградить себя от подозрений?

– Возможно. Тем более, что в этом случае ее «вызов» тоже являлся бы чистым блефом. Да-а-а, это хороший материал для обвинения, если не принимать во внимание, что мы ничего не смогли бы доказать, даже если бы были уверены, что это правда. Я убежден, что во всем этом есть доля правды. Должна быть. И вопреки твоим описаниям, сынок, – он злорадно посмотрел на Сандерса, – эта женщина в такой же безопасности в Форвейзе, как если бы находилась в сейфе Английского банка. Ну, нам пора, иначе дочь Джо Кина опоздает на поезд. Доброй ночи, сынок! Пошли, инспектор.

Доктор Сандерс стоял в дверях резиденции и ждал до тех пор, пока задние огни машины не исчезли за деревьями. Воздух был холодным. С минуту он смотрел вверх, на темное небо, усеянное звездами. Потом вошел в дом, закрыл за собой дверь, повернул в замке ключ и задвинул засов. Он остался один в доме со спокойной, милой женщиной, которая, согласно мнению двух его коллег, была убийцей. Эта мысль вызвала веселую улыбку на его лице. Он не предполагал, что ему предстоит одна из самых тяжелых ночей в его жизни.

Глава двенадцатая

Его первым ощущением в тот вечер, как он потом вспоминал, было ощущение свободы и беззаботности.

Каким блаженством является одиночество; наконец-то он сможет немного почитать или подумать над своими собственными проблемами. Может быть, он должен хотя бы отчасти потушить горящий свет – но он очень соответствовал его настроению, а мелкая бережливость никогда не была ему свойственна. Интересно, анализировал он собственные чувства, какими чуткими и напряженными становятся нервы в полной тишине. Малейший шум усиливался: отголосок шагов по каменному полу в холле, шелест пальмовых листьев, задетых рукавом.

Он вошел в салон, сверкающий дубовый паркет пугающе заскрипел под его ногами. В комнате было очень холодно, он быстро закрыл высокое окно. Сделал несколько шагов, остановился и снова вернулся к окну. Тщательно закрыл внутренние запоры. Все окна на первом этаже начинались с пола, и он задумался, все ли они заперты. Дома такого рода напоминали открытые арки.

Он перешел в столовую и долго задумчиво смотрел на огромные, темные картины и массивное блюдо, стоявшее на буфете. Ему вспомнилось, что внутри должна была остаться недопитая бутылка пива. Он вынул ее со стуком, прозвучавшим в тишине непривычно громко, поставил на столик и открыл дверцу серванта. В зеркале, находящемся на задней стенке, неожиданно отразилась его фигура. Он взял бокал и фарфоровую пепельницу замысловатой формы, которая с извращенным злорадством переворачивалась всякий раз, когда он стряхивал в нее пепел.

Теплое пиво сильно пенилось. Он медленно наполнил бокал, закурил сигарету и задумчиво уселся возле большого, круглого стола.

Да, могло быть очень интересно, если бы он когда-нибудь написал монографию на тему медицинских аспектов чувства, называемого страхом. Разумеется, об этом уже не раз писали; но только когда он проанализировал факты, изложенные в справке для Мастерса, он понял, насколько туманны представления обо всем известном понятии: нервный шок. Совершенно новая область, настоящие зыбучие пески. Сколько человек в этом доме, включая Вики, испытало это чувство. Да… Вики… в конце концов, он так и не узнал, что она такое увидела. Или более конкретный пример: допустим, Сэм Констебль умер в результате нервного шока, вызванного чем-то, что он случайно увидел, или услышал, а может… это не было случайно?

Дверь в кухню, находящаяся за его спиной, открылась с протяжным скрипом.

Огромным усилием воли он сдержал импульс, почти заставивший его вскочить со стула. Он переждал несколько секунд, и только тогда бросил назад равнодушный взгляд.

Он заранее был уверен, что ничего не увидит, и был прав. Его смутила собственная нервная реакция на самое обычное, неожиданное движение мертвого предмета. Все эти звуки – скрип, треск, которые издает ссыхающееся дерево, – голоса мертвых предметов, всегда вызывают внутреннее напряжение и беспокойство. Он заметил, что в кухне было темно, так же темно было в оранжерее, виднеющейся за закрытой стеклянной дверью.

Да, это не лучшее время для анализа нервной системы. Лучше встать и что-нибудь сделать. О, вот что! Он должен заглянуть к Мине и проверить, как она себя чувствует.

Он погасил сигарету, допил пиво и пошел наверх. Постучал в дверь, не получил никакого ответа, впрочем, он и не надеялся на него, ему было хорошо известно действие морфина, который он дал пациентке. Он тихо отворил дверь и заглянул внутрь.

Кровать Мины была пуста. Оставленная в беспорядке постель предстала перед ним при свете ночника. Подушки были отодвинуты в сторону, исчезли халат и домашние туфли, которые Мина сняла в его присутствии, укладываясь в постель в десять часов вечера. Ванная также была пуста. Это маленькое темное помещение, как и темная комната Сэма, производили впечатление черной пустоты, в которой вряд ли кто стал бы сидеть для своего удовольствия.

– Миссис Констебль! – окликнул он. Она должна была откликнуться.

– Миссис Констебль!

Трудно представить себе более неприятное ощущение, нежели сознание того, что человек, наедине с которым ты заперт в доме, слышит, как ты зовешь его, и по каким-то своим причинам не отзывается. Это напомнило какую-то кошмарную игру в прятки. Он окликнул ее еще раз, но Мина не откликнулась.

Он стал осматривать комнату. При этом он думал о том, что скажет, если вдруг найдет ее, спрятавшуюся в шкафу. А может быть, на этот раз действительно сердечный приступ? Но эту теорию опровергало отсутствие халата и домашних туфель – в таких случаях нет времени на одевание. Он поспешно осмотрел ванную, ударился ногой о коричневый корпус электрообогревателя и уронил с полки бутылочку, которая с дьявольским шумом упала в раковину. Это некоторым образом привело его в себя. Спокойно и систематично он стал осматривать все комнаты на втором этаже, включая собственную спальню. Потом спустился вниз. От его глаз, привыкших замечать любые мелочи, не укрылась некоторая перемена, произошедшая в холле. Высокие двери, ведущие в салон, которые он оставил открытыми настежь, были тщательно закрыты.

В тот момент, когда он резко отворил их, зазвонил телефон. В первый момент он даже не понял, что ему делать, потому что неожиданный, резкий звонок полностью парализовал его. Он оглядел салон, но непрекращающийся звонок раздражал его. Лучше ответить. Он поднял трубку и почувствовал, что она еще теплая. Кто-то буквально несколько секунд назад, положил ее на рычаг.

– Алло! – услышал он взволнованный голос. – Это Гроувтоп, 31?

– Нет. Да, – ответил Сандерс, проверив номер на диске телефона. – Что вы хотите?

– Это из редакции «Дейли Нон-стоп». Я могу поговорить с мисс Шилдс?

– С кем? Ох! Мне очень жаль, но мисс Шилдс нездорова и вряд ли сможет…

– Все в порядке, доктор, – прервал его голос Мины, которая вынырнула из-за его спины. Она протянула свою худую, слегка веснушчатую руку и отобрала у него трубку. – Алло? Да, я у телефона. Хорошо, что вы позвонили. Ну что, вы наконец убедились, что это не шутка?… Да, да, прекрасно понимаю, что вы должны быть осторожны… Но в любом случае, вы напечатаете столько, сколько сможете… Нет, об этом не стоит беспокоиться… Я больше не могу с вами разговаривать. Я неважно себя чувствую. Да, большое спасибо. До свидания, до свидания.

Она положила трубку на рычаг и отступила.

– Мне очень жаль, что я вас обманула, – сказала она, помолчав немного и глядя ему прямо в глаза. – Я же говорила, что они не смогут помешать мне воспользоваться собственным телефоном. Сразу же после их отъезда я спустилась вниз. И ждала. Наверное, вы бы захотели меня остановить.

Сандерс тоже сделал несколько шагов назад.

– Вы не должны оправдываться передо мной.

– Вы сердиты на меня сейчас.

«Конечно, сердит. Кто, черт побери, не был бы сердит на моем месте?» – подумал Сандерс.

– Тут не о чем говорить. Если я хочу строить из себя дурака, то это уже мое дело. – Ему вспомнилось, как он во весь голос кричал, ища ее по всем комнатам. – Вы можете мне сказать, каким чудом после принятия большой дозы морфина вы выглядите такой оживленной?

– Я не принимала его, – боязливо ответила Мина. Сандерс услышал в ее голосе истерические нотки и сразу смягчился. – Я только сделала вид, что глотаю таблетку, это очень легко. Но теперь я наконец отомстила Пеннику, отомстила ему! Они не хотели печатать всего того, что я им рассказала, потому что считают: это была бы клевета или обман. Но и этого будет достаточно! Мистер Вуду будет выглядеть как старый осел! Вы не слышали об этом? Мы путешествовали на одном судне с неким профессором, который называл Пенника «месье Вуду». Не имею понятия почему, но это приводило Пенника в бешенство. Но я ему теперь подпорчу настроение! А сейчас я пойду наверх, приму лекарство и лягу спать.

– И как можно быстрее. Вас здесь уже нет!

– Но вы пойдете со мной, хорошо? Я так одинока и теперь переношу это гораздо тяжелее, чем в течение дня. Все покинули наш корабль. Остались только вы.

– Разумеется, я составлю вам компанию.

В холле на втором этаже часы, принадлежащие к эпохе прадедушки, пробили десять часов. Двадцатью минутами позже Мина Констебль уже лежала в кровати. Сандерс укрыл ее одеялом, дал таблетку, которую она сразу же проглотила, и подождал, пока лекарство начнет действовать. Она поджала ноги, натянула на голову угол подушки и очень быстро заснула.

Доктор проверил ее пульс, погасил свет и вышел из комнаты. Как же так, думал он, спускаясь вниз, Мина производит впечатление абсолютно честного человека, а между тем так лжет…

Удивительно, но вся эта история с ее исчезновением хорошо повлияла на него. Она вылечила его (а может быть, ему это только казалось) от беспричинного беспокойства. Одного раза достаточно. Однако напряжение не оставляло его, и он знал, что ему не стоит и мечтать о сне. Даже перспектива тяжелого дня работы, который предстоял ему, не могла заставить его лечь в кровать. Он бродил по дому, садился, однако постоянно возвращался в столовую. Проверил и закрыл все двери и окна на первом этаже. Осмотрел в библиотеке не слишком интересную коллекцию книг. На больших часах было одиннадцать.

Время уже подходило к половине двенадцатого, когда ему показалось, что он увидел лицо Пенника, заглядывающего через стеклянную дверь оранжереи.

Потом Сандерс вспоминал, что бокал, из которого он допивал пиво, выскользнул у него из пальцев и разбился о стол.

С некоторого времени до его слуха доносился легкий шум; шум такой неуловимый, что он скорее напоминал вибрацию или шум в ушах, чем звук. Почему-то он напоминал ему о воде. Разумеется, с облегчением вспомнил он, маленький фонтан, вода из которого равнодушно брызгала сейчас, как и перед смертью Сэма Констебля. Он взглянул на застекленные двери в оранжерею.

Он даже не заметил, как вскочил со стула. На секунду он подумал, что это его собственное отражение в стеклянных дверях, пока не заметил расплющенного о стекло носа и пальцев Пенника. Прежде чем он подбежал к двери и толкнул ее, Пенник исчез. На него повеял теплый воздух оранжереи, переполненный ароматом растений. Вокруг было тихо.

Он вбежал в оранжерею и стал лихорадочно искать выключатель. Где, черт возьми, находится эта штука? Потом он остановился и понял, что всякие поиски напрасны. Одно из высоких окон оранжереи, которое он старательно закрыл несколько минут назад, было открыто. Дорога к отступлению.

Мина Констебль?

Мина Констебль наверху и под действием наркотика!!

Он побежал наверх и без стука влетел в темную комнату. Очередная фальшивая тревога. Она спала – ее дыхание было спокойным и размеренным. Но Сандерс не стал больше рисковать: он закрыл дверь в ванную на засов, проверил окна и, выйдя в холл, запер дверь снаружи и сунул ключ в карман.

Это ощущение неуловимой опасности было гораздо хуже, чем сама конкретная опасность. Ведь он же видел Пенника, а может быть, ему только показалось? Неожиданно он понял, что совсем в этом не уверен. Это было только впечатление, картина, увиденная краем глаза, образ, вызванный его разбуженным воображением или – он даже вздрогнул при этой мысли – призрак? Но как быть с открытым окном? А может быть, он забыл его закрыть? Теперь, когда он думал над этим, он был почти уверен, что не закрыл его.

Теперь он чувствовал себя чуть лучше. Однако не стал уходить далеко от спальни Мины; он уселся в холле на верхней ступени лестницы. Он дышал быстро, взволнованно, а мысли его ходили по кругу, как шестеренки ошалевшей машины. Он закурил сигарету и наблюдал за струящимся дымом. Часы пробили одиннадцать сорок пять. Он совершенно успокоился, встал и начал спускаться вниз…

В этот момент снова зазвонил телефон.

Он подошел к столику и снял трубку.

– Алло! – услышал он взволнованный голос. – Это Гроувтоп, 31? Говорят из редакции «Дейли Трампетер»…

Сандерс устало посмотрел на диск.

– Мне очень жаль, – сказал он, – мне-очень-жаль-но-я-не-мо-гу-дать-вам-никакой-информации…

– Прошу вас не вешать трубку! – сказал незнакомец с такой настойчивостью в голосе, что Сандерс вопреки собственной воле прижал трубку к уху. – Не вешайте трубку, пожалуйста, хорошо? Мне не нужна никакая информация, это я хочу кое о чем вас проинформировать.

– Что такое?

– Мисс Мина Шилдс хорошо себя чувствует? Вы понимаете, что я имею в виду?

– Нет, не понимаю, что вы имеете в виду. Разумеется, она чувствует себя хорошо. А что такое?

– Можно узнать, кто это говорит?

– Друг семьи. Моя фамилия Сандерс. Почему вас интересует ее самочувствие?

– Доктор Сандерс? – живо заинтересовался незнакомец. – Доктор, вы должны об этом знать. Герман Пенник минуту назад позвонил в редакцию.

– Да-а? – протянул Сандерс, хотя уже хорошо знал, что сейчас услышит.

– Он заявил, что мисс Шилдс, скорее всего, умрет еще до полуночи. Он подчеркнул, что не утверждает ничего, не обещает, что это обязательно случится, однако он предполагает, что до этого времени ему удастся ее убить. Естественно, мы не придали особенного значения его заявлению, но подумали, что надо дать вам возможность его…

– Сейчас! Вы знаете, откуда он звонил?

Наступило молчание.

– Гостиница «Черный Лебедь», в четырех милях от вас.

– Вы уверены в этом?

– Да. Я проверил.

– Когда он вам звонил?

– Минут десять назад. Мы не знали, как отнестись к этой истории, доктор. Если бы вы захотели помочь нам и сделать заяв…

– Во всем этом ни капли правды. Миссис Констебль спокойно спит в комнате, запертой на ключ. Никто не сможет до нее добраться. Все в порядке. Прошу принять это как мое заявление.

Он энергично положил трубку на рычаг, сунул руку в карман и стиснул пальцы на ключе от спальни Мины.

Трррр… Снова зазвонил телефон.

– Троувтоп, 31? Это говорят из редакции «Ньюс-Рикорд». Просим прощения за поздний звонок, но мистер Герман Пенник сделал нам сегодня удивительное заявление. Минуту назад он позвонил снова и сказал…

– Знаю. Он намеревается убить миссис Констебль с помощью, как он это называет, «Телефорс». Он очень скромный человек, и поэтому не может заранее обещать, что ему это удастся и…

– Не совсем так, – прервал его голос в трубке. – Это все он сказал пятнадцать минут назад. Теперь же он утверждает, что миссис Констебль мертва.

С минуту Сандерс всматривался в белый диск телефона. И, не ожидая больше информации, дрожащей рукой опустил трубку на рычаг.

На этот раз передохнуть не удастся. Итак, воображение сыграло с ним шутку: он думал, что видел лицо Пенника за стеклом в оранжерее, в то время как Пенник находился на расстоянии четырех миль отсюда в гостинице «Черный Лебедь». Все это было игрой воображения. Однако мурашки пробежали у него по спине при одном воспоминании, как четко виднелись на фоне стекла нос и пальцы Пенника.

Ведь он же видел его! Видел, Господи!

Снова зазвонил телефон.

– Гроувтоп, 31? Говорят из редакции «Дейли Ваэлес»…

На этот раз Сандерс сразу же деликатно опустил трубку на рычаг. Он вынул из кармана ключ, прошел через холл и, только достигнув середины лестницы, побежал вверх. Он отворил дверь в спальню Мины и подошел к кровати.

Когда несколькими минутами позже он покидал ее комнату, в голове у него было только одно. Мина спокойно лежала в кровати однако это было не спокойствие сна, а безнадежность смерти. Бедная, несчастная женщина, которую наперекор всему он так полюбил. Бездушная, патетичная в своей безжизненности кукла… Бедная Мина. Однако он думал только об одном: как заставить замолчать этот чертов телефон, который звонил беспрерывно.

Часть третья

Страх

Пресса

Заголовки газет. Понедельник, 2 мая 1938 г.

«Дейли нон-стоп»

МИНА ШИЛДС ПРОИГРЫВАЕТ ПОЕДИНОК С МИСТИКОМ

ТАИНСТВЕННАЯ СИЛА ЗАБИРАЕТ СЛЕДУЮЩУЮ ЖЕРТВУ

«Дейли трампетер»

ТЕЛЕФОРС: НОВАЯ УГРОЗА ЧЕЛОВЕЧЕСТВУ?

«Дейли ньюс-рикорд»

В ИНТЕРВЬЮ ДАННОМ НАШЕЙ РЕДАКЦИИ ЯСНОВИДЯЩИЙ ПРЕДСКАЗАЛ СМЕРТЬ

НОВОЕ ОРУЖИЕ – СИЛА МЫСЛИ

ЧЕМ ЯВЛЯЕТСЯ ТЕЛЕФОРС?

«Ивнинг гриддл» (Сообщение последнего часа)

СМЕРТЬ БЕЗ ВИДИМОЙ ПРИЧИНЫ – ПАНИКА ОХВАТИЛА СУРРЕЙ

ТЕЛЕФОРС ЗАХВАТЫВАЕТ НОВУЮ ЖЕРТВУ

(Перепечатка запрещена)

– …и слышали все. Да, сэр. Я и мой старик слышали, как по радио говорили. Я говорю ему: «Если ты не веришь Би-Би-Си, то кому же ты тогда веришь?» Так ему и сказала, слово в слово! А люди болтают об этом, куда ни зайдешь, только и слышишь одно и то же. Соседка работает в гараже в Гроувтоп. «Нет, его надо повесить – говорит миссис Дрю, – повесить этого Пенника». А мой старик, сэр, умная голова, все знает, читает самые умные заметки в газетах, я говорю ему: «А что это такое – Телефорс?» А он мне: «О, это такая штука. Как радио, только гораздо больше». А я говорю: «Ну хорошо, а что сделают с Пенником?» Вот что я хотела бы знать. Повесят его? Что с ним сделают?

– Девушка, еще кружку…Твое здоровье!

…Да, старик, мне очень жаль, что приходится тебе это говорить, но ты ретроград. Целиком и полностью, мой дорогой. Надеюсь, ты не обидишься, и сам признаешь, что это так.

…Верю ли я в «Телефорс», старина? А почему бы нет? Это наука, дружище. Времена меняются. Тридцать или сорок лет тому назад сказали бы, что радио – фантазия. А теперь оно у тебя под носом в твоем собственном доме, стоит только повернуть ручку, и все в порядке! Понимаешь, старик, что я имею в виду?

…Ну и что! Лет через тридцать-сорок повернешь ручку «Телефорс» и сможешь убить своего шефа, или Гитлера или еще кого-то, кто тебе не по вкусу. Черт побери! Если бы я знал, как это сделать – я бы им всем показал! Бах, бах, бах! Как из автомата. А что касается этого Пенника, он вряд ли может что-то сделать. Таки люди, как Эйнштейн или Уэллс необходимы, но… спасибо, старик, с удовольствием.

…Девушка, еще раз то же самое.

…Твое здоровье!

– Это редакция «Ивнинг Гридлл»? С вами говорят из Нью-Йорка. Алло, «Ивнинг Гриддл»? Соедините меня с мистером Реем Додсвортом.

…По– моему, я ясно говорю: Додсворт.

…Алло! Рей? Это Луи Уэстерхам из «Флудлайт». Как дела, Рей? Слушай, что это за история с чехословацким ученым? Он действительно собирается прикончить Гитлера смертоносными лучами?

…Что?

…Все это чушь?

…Интереснее, чем я думал? Не понимаю?

…Что…?

…Слушай, Рей, я могу на это рассчитывать?

…Что за материал! Это же великолепная штука! Подожди, подожди минутку. Посмотрим, как это будет выглядеть в заголовке. Т-Е-Л -…Черт побери…!

…Что?

…Почему я должен быть осторожен?

…Старина, что об этом беспокоиться? Это новость, так? Большая? Предположим, что никто не знает, что это такое. Ты думаешь, это их удержит от болтовни? Мы еще продадим «Телефорс» американцам, вот посмотришь! Я уж постараюсь, чтобы здесь все бросились на «Телефорс». Это же сенсация! Подожди, Рей, не вешай трубку. Я хотел, чтобы ты поговорил с…

– Алло! Алло!

…Прошу не прерывать связи, мадемуазель! Влез какой-то идиот… Британское Министерство Обороны?

…Отлично!

…Привет, дружище!

…Мои самые искренние поздравления. Великолепное достижение. Может оказать неоценимые услуги.

…Ха, ха!

…Знаю ли я, о чем говорю? Отлично! Машина, которую сконструировали наши инженеры?

…Нет, нет, больше ни слова. Я не настаиваю. Соблюдение тайны – вещь необходимая. Я только хотел передать наши поздравления.

…Ваши увертки просто великолепны. Я тоже подозреваю, что эта линия прослушивается.

…А не могли бы наши инженеры наведаться к вам?

…Алло! Не понимаю. Все время этот ужасный треск, наверное, линия прослушивается. Да, погода в Париже прекрасная. В окрестностях Тюильри уже появились первые тюльпаны.

…До свидания, дружище.

Глава тринадцатая

Во вторник с утра шел дождь. Когда доктор Сандерс вышел из метро на Трафальгарскую площадь и направился в сторону Уайтхолла, где собирался встретиться с сэром Генри и Мастерсом – лило, как из ведра.

Возвращение в город и повседневная круговерть, которая не оставляла много времени на размышления, принесла ему большое облегчение. Однако что-то неустанно преследовало его, идя за ним шаг в шаг, чтобы наконец, со всей силой обрушиться на него. И если там, в деревне, это был тихий шепот, то здесь он превратился в гул миллиона бумажных глоток. В ресторане из-за столика у огромного окна встал Мастерс. Сквозь стекло виднелся киоск с газетами, вся витрина которого была сверху донизу забита газетами с кричащими заголовками. Пенник стал знаменит.

Сэр Генри опоздал всего на несколько минут. Они видели, как в прозрачном непромокаемом плаще, закрывавшем его с ног до головы, он вышел из автомобиля и направился в ресторан. Он напоминал грозного духа из детских комиксов.

Освободившись от дождевика и бросив его официанту, он втянул запах вкусной пищи. Старший инспектор не стал ждать, пока он сядет.

– Сэр, вы обещали мне…

– Перестаньте злиться, – буркнул Г.М. – Даже если бы я встал на голову, то все равно не смог бы вчера вырваться в Форвейз. У нас разразился огромный скандал, и если я каким-нибудь образом не выкручусь, то прямым ходом попаду в Палату Лордов. Без всяких хлопот, как луковица на рынок в Ковент-Гарден.

– Неприятности?

– Неприятности? – с иронией повторил Г.М. Он засунул угол салфетки за ворот и с интересом изучал меню. – О, нет. Немногого не хватало, чтобы из этой истории вспыхнул международный скандал… Нам удалось немного утихомирить их… Я хотел бы знать, что за идиот начал всю эту кампанию, вы понимаете, о чем я? Ну, что открыли какие-то смертоносные лучи, которые могут разрушить все бомбардировщики, находящиеся ниже, чем в полумиле над землей. О, черт бы побрал все это! Каждый раз, когда начинается подобный балаган, такие люди, как я, вынуждены все это распутывать. И что мы получаем взамен благодарности: подзатыльник за то, что не действовали более активно.

Мастерс показал пальцем на киоск за окном, облепленный крупными заголовками газет.

– И как долго это продлится?

– Понятия не имею.

– Но ведь Пенник не может ничего сделать?

– Без всяких сомнений. Однако делает…

– Все это чертова газетная компания. Сколько живу на свете, ничего подобного не видел. В поездах, в метро, автобусах ничего, кроме «Телефорс», и что мы намерены с этим делать? Высказываются самые невероятные предположения. Вчера какой-то тип поймал меня за пуговицу в поезде и предложил засадить Пенника, как мы это делаем с радием, в емкость, обитую цинком. Все из-за этих журналистов, хотелось бы знать, кто их натравливает…

Сэр Генри ударил себя в грудь.

– Я их натравливаю, – сказал он.

– Что?

– Точно. Вы должны были заметить, сынок, что ни одна из статей не утверждает, что Пенник в самом деле ясновидящий. Да-а, они думают над каждым словом. И если мне удастся…

– Но люди верят в эту чушь!

– Разумеется. Это только разжигает аппетит Пенника. Завтра вечером вы услышите его по радио.

– Бог мой! – воскликнул Мастерс. – Кто же даст согласие на то, чтобы он болтал по радио?

– Мы его не давали. Но французы уже заключили с ним соглашение. Радио Бретани, семь пятнадцать, рекламная передача, оплаченная концерном «Творожные Бисквиты Спридона». Знаете, мои дорогие, – Г.М. почесал свою голую, как колено, голову, – некоторые явления нашей жизни меня заставляют удивляться. Каким чудом болтовня Пенника может заставить всех глотать это свинство, это уже загадка, которую я не в силах разгадать. Дамы и господа! Послушайте Германа Пенника, который может прикончить, кого захочет, даже без помощи «Творожных Бисквитов Спридона»!

– Допустим, сэр, что это вы их направляете, и что же?

– Хм-м. Давайте лучше скажем, что я их не разочаровываю.

Мастерс замолчал. Он только посмотрел на Г.М. таким взглядом, как будто нашел для него более подходящее местопребывание, нежели Палата Лордов. Но сэр Генри не шутил.

– Меня не напрасно называют Стариком, – сказал он с достоинством. – Доверьтесь мне, и все будет в порядке. У меня есть свои причины. Только…

– Только…?

– Если у меня это не получится и я ошибусь в собственных предположениях, не хочу даже думать о том, что случится. Я упакую свои вещи и отправлюсь в пустыню Сахару в таком темпе, что вы даже глазом не успеете моргнуть.

– Я уже вижу это, – мрачно сказал старший инспектор.

– Именно поэтому, – продолжал Г.М. с нескрываемым напряжением в голосе, – мы должны подумать и немедленно приняться за работу. Я хочу знать каждый, даже самый незначительный факт. Хочу быть готов к любой неожиданности, потому что Пенник прячет их в рукаве. Я читал ваш рапорт и заключение Сандерса. Вы производили вскрытие Мины Констебль?

– Да, – сказал Сандерс.

– И снова нельзя было установить причину смерти?

– Нет. Кроме того, что весь ее организм был ослаблен и исключительно чувствителен к…

– Любому из тех воздействий, которые мы обсуждали?

– Да.

– Хм-м-м. Я хочу, чтобы вы рассказали обо всем поподробнее. Обо всем, что произошло после нашего отъезда в воскресенье вечером. Обо всем, что касалось миссис Констебль – и да поможет нам Бог! Начинай, сынок, только медленно и подробно.

Сандерс приступил к рассказу, и он длился почти до конца ланча. Он описывал происшедшее, может быть, уже в десятый раз, но не пропускал ничего. Сэр Генри с салфеткой за воротом ел и слушал: время от времени он задавал вопросы, застывая с вилкой, зажатой в руке. Трудно было прочитать по его лицу, какая часть рассказа Сандерса имела для него большее значение. В конце ланча он отодвинул прибор и скрестил руки на груди.

– Да-а-а, – бормотал он про себя, – да-а-а…

– Похоже на то, сэр, – вставил Мастерс, – что наши предположения относительно смерти мистера Констебля были ошибочны.

– Да, и поэтому все кажется вам еще более подозрительным, не правда ли? Если бы я был полностью уверен, что нахожусь на правильном пути, то должен был бы теперь объяснить, каким образом произошла подобная ошибка? Вы не догадываетесь?

– Я не хочу догадываться, я хочу знать. Так что вы знаете?

Сэр Генри задумался.

– Сначала давайте закроем пробелы. Алиби Пенника на воскресный вечер проверено? – повернулся он к инспектору.

Мастерс кивнул головой.

– Да, оно не вызывает никаких сомнений. Он остановился, как и говорил, в гостинице «Черный Лебедь». Помните, сэр, мы направились туда, чтобы поговорить с ним, а он начал изображать из себя важную персону и отказался встретиться с нами.

– А дальше?

– Что дальше? Он приехал в «Черный Лебедь» около девяти. И почти до половины первого пребывал в обществе, по крайней мере, двоих людей, которые в любую минуту могут это подтвердить. Разумеется, он сделал это сознательно. Пригласил к себе несколько человек после закрытия бара, и они сидели за бокалом вина. Они думали, что он ненормальный, и я совершенно этому не удивляюсь.

– Он задержал их умышленно?

– Конечно. Он находился у них на глазах даже тогда, когда разговаривал по телефону, хотя стоял такой шум, что они ничего не слышали. Короче говоря, от девяти часов до начала первого у Пенника железное алиби.

Мастерс замолчал и глубоко вздохнул. Давление у него подскочило, как ртуть в барометре.

– Я знаю, что у него железное алиби, – повторил он. – Но проблема заключается в том, что доктор Сандерс клянется, что видел Пенника в половине двенадцатого в Форвейзе.

Воцарилась тишина. Сэр Генри повернулся к Сандерсу.

– Ты уверен в этом, сынок?

Доктор кивнул головой. В дождливый лондонский полдень, в переполненном и шумном ресторане на него с новой силой нахлынули воспоминания о мрачной атмосфере того дома. Он отчетливо видел лицо Пенника, прижавшееся к стеклянной двери оранжереи.

Да. Это был Пенник, или его дух, или брат-близнец.

– Может быть, его дух, – без удивления прокомментировал Г.М. – Астральный призрак…

– К черту ваши астральные призраки! – вспылил Мастерс. Кровь хлынула ему в лицо.

– О, Бог мой! Вы хотите сказать, что Пенник не только может убивать людей без малейших следов на их телах, но и высылать свой призрак, чтобы он сделал это за него? Это уже слишком!

– А как вы объясните последние события?

– Понятия не имею. Пока, по крайней мере. Я знаю только, что постепенно схожу с ума…

– Спокойно, спокойно! – Г.М. наклонился к Мастерсу и окинул его осуждающим взглядом. – Не выходите из себя и перестаньте стучать кулаком по столу. Вам следует вести себя столь же благовоспитанно, как я. – Усмешка скользнула по его лицу. – Я настолько благовоспитан, что даже Скаффи не в чем меня упрекнуть. Так что слышно у вас дома? И как чувствует себя малышка?

Признательная улыбка появилась на лице Мастерса.

– Благодарю вас, сэр. Операция прошла очень хорошо. Малышка веселая, как птенчик, жена находится около нее в больнице. Мне это все трудно досталось…

– Конечно. Поэтому ваш мозг не работает.

– Бесконечно признателен вам за комплимент.

– Не за что. Я стараюсь вытянуть из вас важнейшую информацию. Когда мы виделись в последний раз, вас интересовало только одно… И вы решили любой ценой раздобыть какую-нибудь информацию о Пеннике. Ну и что?

Мастерс взял себя в руки.

– Кое-что я уже знаю. Правда, этого немного, но и то хорошо.

– Слушаю, слушаю…

– Часть информации мне дал Чейз, а остальное я случайно узнал от владельца гостиницы «Черный Лебедь». Я пытался узнать, кем является этот проклятый Пенник, что он делает, откуда взялся. Похоже на то, что мистер Чейз, с которым я виделся вчера, последний человек на свете, который хоть что-то знает о Пеннике.

Сэр Генри поправил очки.

– Очень ободряющая информация. Я надеюсь, что она успокаивающе подействовала на Чейза.

– Я как раз хотел сказать, сэр, что хм… я позволил себе пригласить сюда мистера Чейза. Я подумал, что вы, может быть, захотите с ним поговорить. Возвращаясь же к предыдущей теме разговора, я пытался найти информацию о Пеннике в университетах, в которых он обучался: в Оксфорде и Гейдельберге, их назвал мне Чейз. Но в Оксфорде о нем ничего не знают, а в Гейдельберге лет пятнадцать назад выдали ему диплом метафизика.

– Любопытно.

– Следующую и последнюю информацию я получил в «Черном Лебеде». Все, кто в первый раз встречаются с Пенником, почему-то считают его иностранцем. У меня возникло такое же впечатление, и разрази меня гром, если я знаю почему. То же самое сказал владелец «Черного Лебедя», поэтому он хотел, чтобы Пенник зарегистрировался в книге для иностранных посетителей. Пенник разнервничался, отказался это сделать и показал паспорт, выданный в Южно-Африканском Союзе. Владелец уступил, но не был уверен, правильно ли он сделал, поэтому записал на полях книги номер его паспорта. Я отправил туда телеграмму с просьбой о подробной информации, касающейся владельца этого документа.

Сэр Генри кашлянул.

– Ответ пришел?

– Нет. Пока нет.

– Надеюсь, они ничего не пропустят. Вернемся к убийству миссис Констебль. Даже Мастерс вынужден теперь согласиться, что это было убийство. Эта странная история в оранжерее, о которой рассказал нам Сандерс. Вы тщательно осмотрели дом и окрестности? Отпечатки пальцев, потерянные запонки от манжет и черт знает что еще?

– Да. Тщательно осмотрели.

– Нашли что-нибудь?

– Нет. Ничего. Мы осмотрели каждый уголок в комнате миссис Констебль, каждый закоулочек во всем доме и не нашли абсолютно ничего. Отпечатки пальцев? Ха, ха! Их масса. Все в то или иное время заходили в ее комнату.

Он наклонился вперед и постучал ножом о стол.

– Бедная женщина! Лежала на кровати в ночной рубашке, в том самом розовом халате, постель в беспорядке. Нет сомнения, что она пыталась бороться, изо всех сил бороться! Доктор может подтвердить…

– Минуточку! Вы говорите о какой-то драке?

Инспектор заколебался и взглянул на Сандерса.

– Я бы этого не сказал, – задумчиво проговорил доктор, и перед его глазами возник образ женщины, лежащей на кровати. – Во всяком случае, не было никаких следов драки или чего-либо подобного. Скорее, это было похоже на борьбу, которую ведет человек с каким-либо приступом. Помните, как она описывала поведение своего мужа в холле за несколько секунд до приступа? Вот что-то в этом роде.

В просторном зале внезапно повеяло холодом.

– Так, – констатировал Г.М., – но давайте подумаем над конкретными возможностями. Могло ли так случиться, что кто-то проник в ее комнату?

Сандерс задумался.

– Мы с инспектором разговаривали на эту тему. Существует какая-то минимальная возможность, но я лично в ней сомневаюсь. Последний раз я видел Мину Констебль живой в половине двенадцатого. Выходя из ее комнаты, я запер дверь в ванную, потом дверь, ведущую в спальню, и сунул ключ в карман. Потом в течение пятнадцати минут я сидел на лестнице. Без четверти двенадцать, когда я спустился вниз, стал звонить телефон. Я ответил на вопросы журналистов и через две-три минуты опять уже был наверху. Конечно, это была не «герметично закрытая комната». Замок в двери довольно старый, и почти любой легко мог с ним справиться. Например, в то время, когда я сидел на ступенях, кто-то мог войти внутрь через ванную. Потом убийца мог выйти назад тем же путем. На это существует много способов – ключ, находящийся внутри комнаты, повернуть снаружи. Я согласен. Но если ее смерть наступила в результате применения физической силы во время моего пятнадцатиминутного пребывания на лестнице, я совершенно убежден, что должен был что-то услышать.

– Хм-м-м-м. Ты сидел далеко от двери, сынок?

– Нет, примерно на расстоянии семи футов. И если она, как говорит Мастерс, боролась с кем-то, я должен был что-то услышать.

– Это разумно. Подождите, – буркнул Г.М. Мастерсу, который пытался что-то сказать. – Не было слышно ни малейшего шума?

– Нет. Ничего. Что означает, что нападение было совершено именно в течение тех двух-трех минут, когда я разговаривал по телефону. Я согласен с этим. В этом случае убийца должен был проникнуть через запертую дверь, после короткой борьбы убить миссис Констебль способом, не оставляющим следов, и исчезнуть из комнаты. Да, убийца мог это сделать. И даже, как я уже говорил, оставить за собой дверь, запертую на ключ. Но у него было бы исключительно мало времени на свои действия.

– Следовательно, она умерла в одиночестве… – задумчиво сказал Г.М., – как и ее муж.

Лицо Мастерса неожиданно стало мягким и добродушным. Удивленный этой неожиданной переменой, Г.М. недоверчиво и подозрительно смотрел на него.

– Минуточку, сэр, – сказал старший инспектор. – Вы сказали, что в воскресенье вечером только два человека были в Форвейзе: Миссис Констебль и доктор Сандерс. Вы уверены, что там не было кого-то третьего?

– Не уверен. Ведь мы еще не решили, не почтил ли Форвейз своим присутствием астральный призрак Пенника.

Короткий эпитет Мастерса превратил астральный призрак Пенника в нечто не вполне элегантное.

– …Я в состоянии доказать, да, доказать, что там был третий человек.

– Мы слушаем…

– Вы помните две зеленые свечи на комоде в комнате мистера Констебля?

– Я помню, – буркнул Г.М., глаза его сузились.

– Прежде чем покинуть Форвейз в воскресенье вечером, мы оба заглянули в комнату Пенника, но этот тип уже сбежал. Вы помните? Потом мы также заглянули в комнату мистера Констебля. Так? Тогда вы обратили мое внимание на две зеленые свечи и показали, что они сгорели примерно наполовину.

– Да? И что же?

Мастерс выпрямился на стуле.

– После смерти миссис Констебль эти самые свечи были сгоревшими больше, чем наполовину.

Глава четырнадцатая

– Я не очень понимаю, какое это может иметь отношение к нам, – продолжал Мастерс – Или к смерти обоих Констеблей? Это даже не какой-то конкретный след. – Он смущенно засмеялся. – Разумеется, я признаю, что у меня самого есть несколько идей. Сначала мне пришли в голову отравленные свечи. Я читал какой-то рассказ, где один тип был убит именно таким способом. Но доктор Сандерс клянется, что ни одна из жертв не была отравлена ядом в жидком, твердом или газообразном состоянии. Мне этого достаточно.

Он задумчиво потер лоб.

– Может быть, это не имеет никакого отношения к убийствам, но, по моему мнению, свидетельствует о том, что в воскресенье вечером в Форвейзе находился кто-то третий. Сэр Генри и я вышли из этого дома последними, и в то время свечи были в таком же состоянии, как после смерти мистера Констебля. Я думаю, вы не пользовались ими, доктор?

– Нет. Разумеется, нет.

– Та-ак, – старший инспектор ненадолго задумался. – Я не вижу причины, по которой миссис Констебль могла бы их зажигать. Сейчас. Я знаю, что вы хотите сказать. Она могла это сделать. Согласен. Но зачем? Мне не кажется это правдоподобным. Нет. Только в случае самоубийства. Но ведь свечи не отравлены, следовательно, не могли никого убить. О, клянусь Богом, скоро меня отправят в сумасшедший дом!

– Это конец, – наконец отозвался Г.М.

– Чей конец?

– Свечей. Я уверен, что, наконец, на правильном пути. Там были какие-либо отпечатки пальцев?

– Нет.

– И какие-либо новые пятна стеарина? Похожие на те, которые мы нашли в комнате Констебля?

– Ни пятнышка.

Сэр Генри недовольно проворчал:

– Да. Так я и предполагал. На сей раз, убийца был более осторожен.

– Более осторожен? – быстро подхватил Мастерс. – Значит, он был там в воскресенье вечером, не так ли? Вот это заявление, сэр! Если вы догадываетесь, каким образом было совершено убийство, или каким чудом этот проклятый Пенник мог одновременно быть в двух местах, или что значат эти чертовы свечи, прошу вас сказать об этом прямо, а не тянуть кота за хвост. У меня сегодня неподходящее настроение.

Сэр Генри громко кашлянул.

– Честно говоря, у меня соответственное настроение. Вам не знакомо такое чувство, инспектор, что вы находитесь на грани какого-то открытия, еще чуть-чуть, еще немножечко и… Почти! Это все. Похоже на то, когда кто-то пытается подробно вспомнить сон. Лучше скажите мне еще одну вещь, а потом я вам расскажу нечто любопытное. Вы нашли этот большой альбом с вырезками и заметками миссис Констебль?

– Нет.

– А искали тщательно?

– Вопрос! Искали ли мы тщательно? – повторил Мастерс с нескрываемым сарказмом. – Комиссар, его люди и я просмотрели каждую щель в этом проклятом доме! Каждую щель. И ничего не нашли. Но это меня нисколько не удивило. Под конец уик-энда все гости разъехались вместе с багажом. Таким образом и улетучился альбом в чемодане или дорожной сумке. Кто-то его увез.

– Вполне возможно. Да. У меня есть только одно принципиальное возражение: я в это просто не верю. Я уже говорил и повторяю еще раз: Мина Констебль спрятала этот альбом. Это было написано на ее лице, когда я ее спросил. И могу поспорить на кружку пива, что он по-прежнему находится в доме.

Старший инспектор с усилием сдержал готовый вырваться гнев, вызванный неверием в его профессиональную скрупулезность.

– Доктор! – возвысил он голос. – Только вы видели этот альбом. Каких он размеров?

Сандерс задумался.

– Примерно восемнадцать дюймов высоты, дюйм толщины и около двадцати дюймов ширины.

– Восемнадцать дюймов… – Мастерс поднял руку на соответствующую высоту, – и около двадцати ширины. Это колосс, а не альбом. Он просто бросается в глаза. К тому же, в массивном переплете под кожу. Да, правильно, она не могла его сжечь или уничтожить. Кроме того, миссис Констебль вообще не покидала дом. Сэр Генри, а где, по-вашему, спрятан этот альбом?

– Не знаю, сынок. Просто я старый упрямец.

– Это для меня не новость. Вы думаете, что из этого альбома вы могли бы узнать, как был устроен весь этот фокус-покус?

– Да, приблизительно.

– Если так, то такую вещь следует закупить в интересах народа и поместить в Британский Музей! Во-первых, она содержит описание чего-то, что абсолютно невидимо. Во-вторых, объясняет тайну, почему две зеленых свечи каждый раз выгорают на полдюйма, когда кто-то умирает. В-третьих, мы узнаем из него, как Пенник может одновременно находиться в двух местах сразу: в баре деревенской гостиницы и в оранжерее дома, лежащего на расстоянии четырех миль оттуда…

– Хм-м. Вы совершенно правы. Пенник задал нам задачу. Впрочем, может быть, гораздо менее сложную, чем нам кажется. Я немного наблюдал за ним и…

– Немного наблюдал за ним? – повторил, как эхо, Мастерс – Но ведь вы его еще не видели! Когда мы приехали в «Черный Лебедь», этот чертов Пенник спрятался от нас. До сих пор вы ни разу его не видели.

– В том-то и дело, что видел, – спокойно заявил сэр Генри.

Он снял очки, что сразу сделало его глаза скрытыми и далекими, а лицо стало совершенно чужим. Он поднес стекла к свету, осмотрел их и снова надел очки. Однако на одну минуту как Сандерс, так и Мастерс увидели истинное лицо Старика.

– В том-то и дело, что я видел его, – повторил он. – Так же, как и Чейз, в некой интересной, впрочем, ситуации, я не встречался с ним, но его видел.

– Когда, где?

– Вчера ночью в Золотом Зале отеля «Коринтиан». Это такой фешенебельный ресторан. Вот как хорошо ко мне относятся дома! У меня две дочери, которым доставляет огромное удовольствие, если они не дают мне выспаться. Каждый мой бессонный час – для них выигрыш. Вытащили меня после театра ужинать. И кого же мы увидели за столиком? Германа Пенника во всем своем великолепии, любезничающего с барышней на выданье. Он ужинал в обществе Вики Кин.

Старший инспектор протяжно свистнул.

Сандерс подумал, существует ли на свете хоть один человек, достойный доверия. Он взглянул на Г.М., но выражение его лица было еще более непроницаемо, чем обычно.

– Ну и что из того? – небрежно пожал он плечами. Однако почувствовал в сердце острый укол ревности. – Кто может запретить ей делать это? Сегодня вечером и я иду с ней ужинать. Правда, такие рестораны, как «Коринтиан», не по моему карману.

– А может быть, – взволнованно вмешался старший инспектор, – эта молодая дама в сговоре с Пенником и…

Но Г.М. взмахом руки отверг его идею.

– Ерунда! Пенник ни с кем не в сговоре, это одинокий волк. Вы не видите, к чему я веду? В фешенебельном ресторане сидела Виктория. Элегантная, красивая, глаз не оторвать. И атмосфера соответствующая, не правда ли? Однако она была панически напугана. И все время исподтишка наблюдала за Пенником, даже когда он подзывал, официанта.

Он замолчал.

– А если вести речь о Пеннике, то было видно, что его тоже что-то мучает. Хотя ресторан оборудован роскошно – позолота, плюш и Бог знает что еще, но помещение он занимает небольшое. Когда там много посетителей, и нормальному человеку трудно выдержать, не говоря уж о Пеннике. Ведь он сам вам говорил, что не переносит закрытых помещений. Поддерживал его единственно вид мисс Кин. Он смертельно влюблен в нее, и мне это очень не нравится. Вопрос этот гораздо более серьезный, чем кажется на первый взгляд.

Он беспокойно взглянул на Сандерса.

– Я ничего до сих пор не говорил о твоих делах, сынок. То, что ты начинаешь чувствовать к дочери Джо Кина, может быть вызвано подсознательной обидой на Марсию Блистоун, а может быть истинным чувством. Но сейчас важно не это, а совсем другое: если все по-прежнему будет развиваться в таком темпе, то, клянусь моей шевелюрой, – тут он с гордостью погладил себя по лысому черепу, – между вами обоими дело дойдет до скандала. Ты не думал об этом?

– Нет.

– Тогда задумайся, сынок, – мрачно сказал Г.М. – Потому что Мастерс говорил мне, что уже однажды… привет!

Он замолчал и, насупившись, посмотрел на вновь прибывших. Через вращающуюся дверь, отряхивая капли дождя с плащей, вошли Виктория Кин и Лоуренс Чейз. Дождь, который уже было затих, начался с новой силой. Вспышки молний вспарывали свинцовые тучи, гремели мощные раскаты грома, и дождь, как пелена, накрыл Уайтхолл.

Чейз сдвинул котелок вперед, и вода крупными каплями капала с тульи.

– Добрый день, добрый день, – поздоровался он. – Тот из вас, кто скажет: «О волке речь, а он навстречь», получит награду за самую банальную фразу, поскольку у меня создалось впечатление, что мы прервали вашу интересную дискуссию, касающуюся Вики или моей скромной персоны. Или я не прав, как бы сказал наш ясновидящий.

Вики и Сандерс взглянули друг на друга и почти одновременно перевели взгляд в другую сторону.

– Вы правы, – согласился Г.М., махнув рукой официанту. – Садитесь, мои дорогие. Выпьем кофе, выкурим хорошую сигарету?

– Я обойдусь без сигареты, – усмехнулась Вики. Она сняла шляпку и откинула назад блестящие каштановые волосы. Сандерс пододвинул ей стул. – И могу посидеть только одну минуточку, мне не так везет, как некоторым, и я не могу затрачивать на ланч два с половиной часа. Я как раз возвращалась на работу, когда встретила этого искусителя и… мне просто стало интересно.

Ларри положил портсигар на стол.

– Если говорить честно, – признался он, – то мне тоже было интересно.

– В самом деле? – вежливо спросил Мастерс – И что же именно вас интересует?

– Очень многое, дорогой инспектор. И между прочим, почему вы хотели со мной повидаться? Разве произошло что-то новое? То есть, не считая последнего события. Боже мой, бедная Мина!

Он придвинул стул ближе. Веки его покраснели.

– Мне кажется это просто невероятным. Какая-то омерзительная каша, которую заварил человек, чудовище или не знаю кто еще! Посмотрите в окно – заголовки газет. Оглянитесь вокруг, везде газеты. На нашем столе, на соседнем, на любом другом! – Он быстро взглянул на своих собеседников. – Не думаете же вы, что кто-то здесь знает, что мы замешаны в эту историю.

– Если вы не будете говорить тише, то через минуту это будут знать все. 

Чейз сжался. 

– Прошу прощения, – прошептал он. – Но я предупреждал Мину, а она не хотела меня слушать. Не думайте, что я верю в какие-то сверхъестественные силы этого типа, речь только о том, что все это повторяется. Как я могу во всем разобраться? Вы же знаете, что Сэм Констебль был моим дальним родственником?

– Да-а? – заинтересовался Мастерс.

– Да. Нужно было внимательно читать некролог. Имя его отца было Лоуренс Чейз Констебль. Я его дальний родич. Однако денег после него не унаследую, не беспокойтесь.

– Нет?

– Нет. Кроме ста фунтов, которые можно не считать. Проблема заключается в том, кто будет его наследником вообще? Я скажу вам кое-что, но прошу хранить это в тайне.

– Разумеется, разумеется.

– Завещание Сэма, – пояснил Ларри, открывая портсигар, – содержит имя только одного наследника. Все, чем он располагал, он полностью и без всяких условий завещал жене. А Мина никогда не думала о таких вещах и вовсе не оставила завещания. При этом у нее нет ни детей, ни родственников. А это означает, что состояние Мины вместе с еще большим состоянием Сэма поступает в пользу государства.

Это в свою очередь вызовет огромную бурю, потому что будет оспорено родственниками Сэма. Подчеркиваю, что я в этом участия не приму. Во-первых, вместе со старым дураком сэром Джоном Ричем я назначен душеприказчиком. Во-вторых, остальные его родственники – это родная сестра и два кузена… Если дело будет выиграно, то сестра получит большую часть, а то, что останется, получат кузены, следовательно, даже если бы я имел какие-то виды на наследство, все равно из этого ничего не выйдет. Так выглядит вся ситуация. Я обрисовал вам ее честно и без недомолвок. На меня свалят раздел имущества, и вместо благодарности я получу кучу проблем. Ну, что ж! И все этот трижды проклятый Пенник…

Он замолчал. Видимо, решил, что больше ничего говорить не следует. Он стряхнул пыль с пиджака и закурил.

– Да, это незадача, – сочувственно буркнул Мастерс.

– Согласен. Но это не имеет значения. Единственное, что имеет значение, это то, что бедный старина Сэм и Мина мертвы.

– Да. Но…

– Что «но»?…

Держащийся до сих пор с подозрительной любезностью, старший инспектор хранил за пазухой камень. Он ждал только соответственного момента, чтобы сбросить его.

– Ничего, сэр. Но в этом обществе лучше не говорить слишком резко о Германе Пеннике.

– В этом обществе?

– Я хотел сказать, в присутствии мисс Кин.

– А какое отношение к этому имеет Вики?

Мастерс изобразил на лице удивление.

– Так вы не знаете? Мисс Кин в большой дружбе с мистером Пенником. Не правда ли, мисс? На следующий день после смерти Мины Констебль мисс провела с ним вечер в роскошном ресторане…

Вики молчала. Она сидела совершенно неподвижно на стуле рядом с Сандерсом. Голова ее была слегка наклонена, и он видел только ее блестящие волосы теплого оттенка старой бронзы и нежную линию шеи, виднеющуюся из скромного выреза темно-синего платья. Но слышал ее прерывистое дыхание.

Неприятную паузу прервало появление официанта. Он с шумом поставил чашки с кофе на стол и удалился.

Только тогда она подняла голову. И повернулась к Г.М.

– Сэр Генри, почему вы меня так не любите?

– Я-а? Не люблю вас?

– Да. Вы. Неужели по той причине, что вы приятель отца невесты доктора Сандерса, сэра Денниса Блистоуна? Да?

– Моя дорогая, я не имею понятия, о чем вы говорите. И какое отношение к этому имеет Денни Блистоун?

– Неважно. – Она начала нервно играть коробком спичек, лежащим на столе. – Я видела вас вчера вечером в отеле «Коринтиан». Вы постоянно наблюдали за нами. Вы даже специально споткнулись о ближайший столик, чтобы лучше нас рассмотреть. Думаю, именно вы рассказали старшему инспектору об этой встрече?

Несколько секунд Г.М. не отзывался. Он казался смущенным. Что-то бормотал себе под нос, медленно выбирая сигарету из пачки.

– Что ж… ведь вы были там?

– Да. Боже мой, да! Я там была.

– По собственной воле?

– По собственной воле.

– «Коринтиан» – это не закрытый клуб. Там в любой момент могли появиться репортеры…

– Да. Они поймали нас, когда мы вставали из-за стола.

– Вам нравятся подобные приключения?

– Я их ненавижу, – нервно ответила Виктория. Она положила коробок спичек и сказала уже гораздо спокойнее: – Вы обладаете большой силой, сэр Генри. Это такая внутренняя сила, которая заставляет других людей думать и чувствовать так, как вы. Поэтому я прошу, чтобы вы не делали выводов из того, как узнаете мотивы того или иного поступка.

– Это не входит в мои привычки, – спокойно ответил Г.М. – Признаюсь, что я смотрел в вашу сторону, но, даю слово, не на вас. Я хотел увидеть руки Пенника и поэтому… хм-м-м… споткнулся возле вашего столика.

– Руки Пенника? – в ее голосе звучало искреннее удивление.

– Да, – подтвердил Г.М. – И не исключаю возможности, что ваши намерения гораздо лучше, чем выглядят.

Виктория облегченно вздохнула и удобнее уселась на стуле. Смех Сандерса разрядил напряженную атмосферу.

– Может мне кто-нибудь сказать, о чем идет речь? – спросил он. – Мы собрались здесь не для того, чтобы дискутировать о дружеских встречах. Почему Вики не может пойти поужинать с кем хочет?

– Вот именно. Почему я не могу этого сделать? – холодно спросила Вики. – Я вспомнила об этом только потому, что старший инспектор начал делать намеки…

– Но мисс Кин, это…

– А кроме того, – продолжал Сандерс, – сегодня я иду с ней ужинать. Правда, Вики?

– Да, разумеется, Джон. Только…

– Ты идешь со мной?

– Да, да, разумеется. Впрочем, это не совсем подходящее место для подобного разговора. Извините, господа, но я должна возвращаться в бюро.

Она быстро допила кофе, встала и накинула на себя дождевик. Впервые она посмотрела ему прямо в глаза. Она держала себя со спокойной уверенностью: в этом была какая-то отчужденность и решимость.

– Хорошо – весело сказал Сандерс. – Я заеду за тобой ровно в половине восьмого. Не опаздывай.

– Джон…

– Сейчас я найду такси. Ты не можешь в такую отвратительную погоду прогуливаться по Ричмонд Террас.

– Джон, я хочу тебе что-то сказать. Хорошо? Господа нас извинят.

– Пожалуйста, мисс, – начал старший инспектор, с интересом наблюдая за ней, – может быть, это не наше дело. С другой стороны, прошу не сердиться, но, возможно, и наше. Могу поручиться, что знаю, что вы хотите сказать доктору. Меня интересует все, что касается этого проклятого Пенника или людей, с которыми он обращается. Так почему же вы не сможете сегодня пойти поужинать с доктором…

Не закончив фразу, Мастерс вдруг вскочил на ноги.

Снаружи, за высоким окном промелькнула в струях дождя фигура какого-то мужчины. Он остановился перед входом в ресторан, толкнул дверь и вошел внутрь. Сняв промокшие плащ и шляпу, Герман Пенник улыбнулся им и одновременно жестом, не терпящим промедления, подозвал официанта.

Глава пятнадцатая

Манговое дерево разрасталось.

Появились все новые побеги, оплетая все, как лианы. Такое беспокоящее ощущение всякий раз испытывал Сандерс, когда видел Пенника.

Самым худшим было то, что все должны были делать вид, что они встретились за самым обычным ланчем, как и остальные люди в уже почти пустом ресторане. Через полуоткрытое окно в зал вливалась волна свежего воздуха, и дым, скопившийся под потолком, стал рассеиваться. У столиков кружились официанты, стряхивая скатерти. В этой послеобеденной, немного сонной атмосфере каждый повышенный голос или резкое движение обращали на себя внимание.

Пенник заговорил первым. Разумеется, это была просто иллюзия, что его лицо или общий вид изменились. Нет. Однако в нем появилось нечто новое. В его поведении чувствовалась внутренняя удовлетворенность, причины которой Сандерс сначала не мог понять.

– Сэр Генри Мерривейл? – спросил Пенник. Он испытующе посмотрел на собеседника.

– Да. Вы присоединитесь к нам?

– Благодарю вас.

Он подал плащ и шляпу официанту, в глазах которого появился блеск узнавания. Он взял у Пенника мокрые вещи и быстро отошел.

– Я должна идти, – сказала Вики. – В самом деле должна. Джон, я хотела бы сказать тебе несколько слов.

– Прошу вас, останьтесь, – обратился к ней Пенник. Он сказал это обычным голосом, но чуткое ухо Сандерса уловило в нем сдержанное веселье. Это было первое впечатление, которое несколько минут назад он не сумел определить. Пенник поверил в свою силу. – Нет, нет, не уходите пока. Даже если вы опоздаете в бюро, мы все уладим.

– Если бы так.

– Да? Если бы все остальные проблемы было также легко разрешить! – снисходительно усмехнулся Пенник. – «Если бы я был королем, озолотил бы тебя солнцем, посеребрил бы лунными лучами», – продекламировал он.

– Это было бы приятно, – сконфуженно пробормотала Виктория.

Она уселась обратно.

– Как дела, инспектор? – приветствовал Пенник Мастерса, внимательно наблюдавшего за ним, как за ошалевшим мартовским котом, которого через минуту потребуется огреть башмаком. – Приветствую вас, – повернулся он к Чейзу.

– Прошу прощения. Я уже должен идти. Вы должны меня извинить, – сказал Чейз.

Он чопорно поднялся и вышел из ресторана. Даже не надел непромокаемый плащ, только перебросил его через руку. Он остановился на залитой дождем улице, взглянул вправо, влево, как будто не мог решить, в каком направлении ему идти. Натолкнулся на группу зевак, столпившихся под крышей у входа, и быстрым шагом пошел вперед.

За столиком царило молчание, которое прервал Пенник, обратившись непосредственно к сэру Генри.

– Я жалею, в самом деле, очень жалею, что не согласился встретиться с вами в тот вечер. Я очень хотел познакомиться с вами. Но в тех обстоятельствах я опасался, что это может оказать ненужное влияние. Вы понимаете меня?

Сэр Генри долго раскуривал сигарету.

– Обойдемся без извинений, сынок. А что вы делаете здесь?

– Если вы хотите знать правду, то я проследил за мисс Кин.

– Значит, это вы… – начала Вики.

– Ездили за мной на такси? – закончил за нее Пенник. – Да, малышка, это был я. Мне нравится смотреть на вас. Да, это действительно доставляет мне удовольствие. Прошу меня правильно понять! Вы меня вдохновляете. Под вашим влиянием даже такой скромный человек, как я, может отважиться на великие поступки. – На лице Вики выступил кирпичный румянец, но она не осмелилась произнести ни одного слова. Пенник взволнованно стиснул руки. – Когда я увидел всех моих… хм… противников, собравшихся на военный совет, то не смог отказать себе в удовольствии включиться в дискуссию. Но главным поводом послужило другое. Я хотел поговорить с инспектором Мастерсом.

Мистерс замер.

– Я хотел задать вам один вопрос, – продолжил Пенник.

– Если кто здесь и будет задавать вопросы, – проворчал Мастерс, – то этим человеком буду я. Во-первых, что вы делаете в Лондоне? Во-вторых, где вы живете, в том случае, если нам понадобится с вами связаться? Последнее время вы жили в гостинице «Черный Лебедь». Так что же?

Пенник усмехнулся.

– Я остановился там ненадолго. У меня есть квартира на Блумсбери, скромная, но мне она нравится. Я напишу вам адрес. Да, но, как я уже говорил, мне нужно задать вам один вопрос. Что вы имеете против моего выезда за границу?

Неожиданный удар в желудок не мог бы произвести на Мастерса большего впечатления.

– За границу? – Казалось, что это слово никак не может пройти через его горло. – Да, у меня есть дьявольски серьезные основания возражать против вашего выезда за границу. Если вы думаете, что можно вызвать такой скандал, а потом упаковать вещи и удрать за тридевять земель, то вы скоро убедитесь, где в этом предположении заключается ошибка.

Пенник снова усмехнулся. И хотя его маленькие глазки с обожанием вглядывались в Вики, отповедь старшего инспектора не прошла мимо его внимания.

– Прошу вас, не волнуйтесь, инспектор. Я не собираюсь дезертировать. Я хочу выехать на несколько часов во Францию. Я снискал огромный успех, радио Бретани предложило мне, чтобы я выступил…

– О-о-о, да, да, – прервал его Мастерс со злорадным блеском в глазах. – Знаю. Творожный концерн, не так ли?

Пенник громко рассмеялся. Это странным образом изменило его физиономию. На лице появились многочисленные, не видимые до сих пор морщинки, как будто оно не было привычно к выражению радостных чувств. Казалось, что он искренне полюбил инспектора, и не существует никого, к кому бы он чувствовал неприязнь.

– Нет. Вы не знаете последних новостей? Я был официально приглашен парижской радиостудией для того, чтобы завтра вечером прочитать там популярную лекцию. Я буду говорить на французском языке, а потом по-английски. Если вам интересно, то мне определено время: с девяти сорока пяти до десяти пятнадцати. – Хотя он по-прежнему усмехнулся, было видно, что он недоволен. – Мне кажется, мой дорогой друг, что французы плохо поняли мои заявления. Все эти глупости относительно машин и тому подобной ерунды…

Он покачал головой.

– Они сами себя обманывают. Уперлись на том, что приписывают мне сверхъестественные силы, которыми я не обладаю и никогда этого не утверждал. Один Бог знает, что моя теория совершенно проста. Она кажется удивительной только потому, что при нынешнем состоянии развития науки является абсолютно новой… – Пенник поколебался. – Я не хочу, чтобы они забивали себе голову подобными сказками, а потом разочаровывались. В то же время я думаю, что, когда они услышат то, что я собираюсь им сказать, это их не разочарует. Это касается и моих друзей в Англии. Ради Бога, господа, не разочаровывайте сотни тысяч моих слушателей!

Все смотрели на него.

– Минуточку, сынок. – Сэр Генри положил сигарету на краешек пепельницы. – Вы хотите этим сказать, что собираетесь убить следующую жертву?

– Да, – спокойно сказал Пенник.

Наступила тишина. Только через минуту, как будто желая предупредить ожидаемую атаку, Пенник внезапно начал объяснять.

– Вам не стоит говорить мне, господа, что до сих пор я сам выглядел не самым лучшим образом. Я согласен. Я не мастер стратегии. Я просто человек, который подвержен всем человеческим чувствам. Я убил Сэмюэля Констебля умышленно, потому что был глубоко убежден, что это правильный и хороший поступок. Но смерть миссис Констебль – что ж, почему бы и нет? Если я действовал под воздействием гнева, почему бы нет?

Голос Мастерса был абсолютно бесцветным.

– Вы сделали это, потому что я сказал, что вы не смогли бы убить даже муху?

– Нет. Я принял ее вызов. И теперь она мертва. Но выслушайте же меня, господа! – Он стукнул указательным пальцем по столу. – Я не собираюсь преувеличивать силу, которую считаю не такой уж сложной. Я сказал, что эта сила может быть использована для того, чтобы творить добро, и по-прежнему это утверждаю. Но я не могу пропустить такой возможности, как сегодняшняя. Подумайте, что это значит. Передо мной открылись такие перспективы, какими обладало только несколько человек за всю мировую историю. Люди, они как дети, которым я стараюсь объяснить то, чего они не понимают. Следовательно, я должен доказать это на примерах, доступных их пониманию. Когда я буду разговаривать с ними завтра вечером, одних слов им будет недостаточно. Я возьму в свои руки человеческую жизнь и, как стеклянный шарик, раздавлю ее на их глазах. Я скажу им, кто умрет, назову дату и время. Когда они убедятся, что это не пустые угрозы, может быть, наконец, поймут, что я не бросаю слов на ветер.

Он глубоко вздохнул. Но особенного волнения в нем не ощущалось, и создавалось впечатление, что он с трудом удерживает какую-то распирающую его радость.

– Слишком много болтовни, слишком много болтовни, – добавил он, энергично потирая руки. – Как сказал Антоний Клеопатре?… – с улыбкой повернулся он к Вики. – Я пришел сюда не для того, чтобы говорить… Есть что-то в вашем лице, инспектор, что действует на меня возбуждающе. Так, теперь вы знаете мои планы. И я действительно не знаю, каким образом вы можете помешать мне…

– Спокойно! – буркнул Г.М. Мастерсу. – Садись, сынок.

– Но…

– Я сказал, садись.

Заскрипел стул. В течение всего разговора сэр Генри молча курил, после каждой затяжки стряхивая пепел. Это было единственным признаком его волнения. Сидящий над чашкой остывшего кофе Сандерс не сводил с Пенника глаз. И когда тот в начале своего рассказа наклонился в сторону Вики, Сандерс в первый раз заметил его толстые, вывернутые губы.

– Если присутствующий здесь джентльмен, – с иронией начал старший инспектор, – думает, что может поехать во Францию и там выставляться, и если он думает, что я не могу его задержать, то…

– Вы можете посидеть тихо? – прервал его Г.М. и обратился к Пеннику: – Мм-м… та-а-ак. Если вы хотите поехать туда и наделать шума, то это ваше дело. Я не думаю, что вы потребуетесь нам в ближайшее время. Правда, завтра во второй половине дня состоится дознание, но ваши показания совсем не обязательны.

Пенник сразу же проявил к этому интерес.

– Дознание? Какое дознание?

– По делу о неожиданной смерти первой жертвы, мистера Констебля.

– Я, видимо, плохо понял уважаемого господина. Ведь уже проводилось дознание по делу о смерти мистера Констебля. И было отложено.

– Правильно. Отложено. Но, согласно закону, рано или поздно оно должно было состояться, и следующее дознание назначено на завтра, чтобы, в конце концов, покончить с этим.

Пенник беспокойно пошевелился.

– Я по-прежнему ничего не понимаю.

– Послушайте, – сказал Г.М., отчаянно потерев рукой лоб. – Человек умер, так? Полиция думает, что за этим скрывается чья-то грязная работа. Поэтому дознание откладывается, чтобы успеть подготовить дело. Но если они не располагают достаточными доказательствами против кого-либо, коронер должен, согласно закону, назначить следующее разбирательство. Это необходимо для установления причины смерти.

– Но ведь они не смогут установить, что вызвало его смерть?

– Нет.

– Зачем же тогда это дознание?

Сэр Генри с усилием взял себя в руки.

– Не знаю, – прошипел он. – Таков закон. Черт побери, не я же устанавливаю законы. Не меня вы должны винить. Вы должны быть снисходительны к нашей слепоте. Прошу вас вспомнить, что не каждый день коронер ведет дознание по делу жертвы, убитой с помощью телепатии. Если вы не хотите привести меня в бешенство, советую принять к сведению мои слова. Это обычная формальность, будет оглашено заключение, что мистер Констебль умер по неизвестной причине. Следовательно, вы можете ехать в Париж или Тимбукту, ради Бога. Вы же не являетесь свидетелем.

– Я отдаю себе отчет в том, – довольно усмехнулся Пенник, – что не являюсь свидетелем. Но я – убийца, и поэтому интересуюсь дознанием по делу моей жертвы. Когда будет дознание?

– Завтра, в три часа дня.

– Где?

– В Гроувтоп. Но вы же не собираетесь туда?

Пенник широко открыл глаза.

– Сэр, – ответил он, – прошу простить мне мой болезненный интерес к публичным зрелищам, но если вы думаете, что я туда не поеду, то вы грубо ошибаетесь. Может быть, я всего лишь убийца, но, тем не менее, меня интересует, что будут обо мне говорить. – Он задумался. – Три часа: так это удастся устроить. Я дам показания, если это вам нужно. Они могут помочь коронеру в его дилемме.

Старший инспектор внимательно взглянул на него.

– И вы не боитесь… хм… вы не боитесь гнева толпы?

Пенник рассмеялся.

– Нет. Вы не знаете своих соотечественников, дорогой друг. Наедине они могут много говорить. Но их главная особенность – страх сделать из себя посмешище при большом скоплении народа – парализует всякое проявление чувств. Если бы меня представили кому-нибудь из них, то, в самом худшем случае, он сделал бы вид, что меня не замечает. Я как-нибудь это переживу.

– Значит, вы собираетесь появиться там завтра во всем своем великолепии?

– Да.

– И вы действительно собираетесь поехать в Париж и… и…

– Убить следующую жертву? Да. Руководствуясь при этом самыми верными мотивами. Повторяю: да. Прошу вас, ответьте мне, неужели вы по-прежнему считаете, что я обманщик?

Мастерс крепко ухватился руками за край стола.

– Почему бы вам самому не ответить на этот вопрос? Ведь вы же можете читать мысли или делаете вид, что можете делать это. Ответьте нам!

– С удовольствием. Вы думаете, что я действительно совершил все эти убийства и что воспользовался для этого каким-то банальным способом, который вы не можете установить. Вы согласны? Да, вижу по вашему лицу. Что ж, если вы решили уделить гораздо больше внимания этому «банальному» способу, нежели тому факту, что я, скромно говоря, признался в своей вине – у меня нет никаких возражений.

– Вы выбрали уже свою следующую жертву?

– Да, но вам ничего не угрожает, инспектор. В глубине души я совершенно не злой человек и в определенном смысле даже полезный. Но…

– Прошу прощения, но я не могу больше оставаться. Я должна возвращаться на службу, – прервала Вики этот, пока бескровный, поединок.

Пенник решительно воспротивился:

– Моя дорогая, я готов исполнить любой ваш каприз. Но это не каприз, а просто чепуха. Вы не слышали, что я сказал. Я все устрою.

– Ах, что хорошего может выйти из подобной болтовни! И я не хочу ничего «устраивать». Я хочу только уйти отсюда. Умоляю вас…

– Я прошу прощения, – лицо Пенника помрачнело, – что я так неожиданно открыл перед вами мои планы. Но я не мог сопротивляться интересу, написанному на лицах присутствующих джентльменов, и поэтому немного преждевременно кое-что раскрыл. Ради Бога, прошу меня выслушать. Я не хочу, чтобы мисс Кин возвращалась в бюро. Я надеялся, что смогу уговорить ее поехать со мной в Париж.

В первый раз с момента прихода Пенника Сандерс подал голос:

– Прошу вас, уберите руку с ее плеча.

Казалось, в ресторане все замерло: не только в переносном, но и в прямом смысле. Не отдавая себе в этом отчет, Сандерс повысил голос так, что он перекрыл шум разговоров. В глубине зала застыли официанты.

– Слушаю вас?

– Прошу убрать руку с ее плеча, – повторил доктор.

Их голоса были слышны четко. Пенник с грохотом подвинул стул.

– Ах, это же мой друг, доктор Сандерс, – сказал он так, как будто только сейчас заметил его присутствие. – Как поживаете? Вы сидели так тихо, погрузившись в размышления, что я не заметил вас. Это очень бестактно с моей стороны.

– Интересно, можете ли вы догадаться, о чем я размышлял?

– Дорогой доктор, у нас уже были подобные разговоры. Я постоянно опасался, что с вами могут возникнуть трудности. В том числе и в воскресенье утром в гостинице «Черный Лебедь». Но не будем возвращаться к этому… Я только прошу вас, давайте оставим это салонное развлечение. Оно не имеет ни малейшего значения. Я просто хотел обратить на себя внимание…

– Вот именно, – задиристо прервал его Сандерс.

– Могу я узнать, почему вы это сказали?

– Потому, что я с самого начала понял вашу игру.

Вспышка молнии резко отразилась во всех зеркалах и стеклах ресторана, высветив самые мельчайшие детали. В течение доли секунды перед Сандерсом предстало изменившееся до неузнаваемости лицо Пенника. Удар грома постепенно перешел в тяжелый шум дождя.

– Я не совсем понимаю, что вы этим хотите сказать, – медленно процедил Пенник.

– Как же, а история с чтением мыслей? Мастерс узнал от Ларри, что вы старались вытянуть от всех как можно больше информации о каждом из нас. Вы, наверное, неплохо развлекались этим «чтением мыслей, таящихся, в подсознании». Если у кого-либо из нас были серьезные неприятности и вы говорили: «Именно это таилось в вашем подсознании», трудно было бы на это возразить, не правда ли? К тому же вам требовалось знание некоторых интимных подробностей. Остальное – это умная дедукция, опирающаяся на то, что вчера вечером я нашел в книге под названием: «Искусство чтения мыслей»…

Виктория из-за спины Пенника делала ему какие-то отчаянные знаки рукой. Но Сандерс не обращал на это внимания.

– Итак, если вы действительно убили этих двоих людей…

– Если я их убил? – повторил Пенник. – Насколько я понимаю, вы сказали то же самое при других обстоятельствах. Вы бросаете мне вызов?

Доктор с шумом отодвинул чашку с остывшим кофе.

– Да, – сказал он.

Глава шестнадцатая

Казалось, что дождь никогда не прекратится. Когда поезд 17.20 в облаках пара отошел от вокзала Чаринг-Кросс, за окнами ничего не было видно. Зато вагон был почти пустой, и в купе, кроме них, никого не было.

Не прошло и пяти минут, как Г.М. фыркнул со злостью:

– Боже мой, неужели эта гусеница не может ползти быстрее?

– Может быть, поговорить с машинистом? – с сарказмом предложил Мастерс – Предложить ему взятку? К чему эта внезапная спешка, сэр? Вчера вы вообще не появились в Форвейзе, а мы ждали достаточно долго. Так почему мы так торопимся?

Сэр Генри ничего не отвечал. Несколько раз он кулаком стукнул себя по колену и недовольно посмотрел на доктора Джона Сандерса, который сидел на диване около окна.

– Старый осел! – буркнул Г.М.

Этот эпитет привел старшего инспектора в хорошее настроение.

– Как вы себя чувствуете, доктор, – шутливо спросил он. – Сердце колотится? А может быть, выступил холодный пот? Клянусь Богом, давно у меня уже не было такого хорошего настроения! Вы разнесли Пенника вчистую, а то он был просто убежден, что вы будете сидеть тихо!

– Вы оба думаете, что это так весело? – разозлился Г.М. – Замолчите, инспектор, – буркнул он Мастерсу. – А ты, сынок, – обратился он к доктору, – лучше ответь мне на один вопрос. Зачем ты это сделал?

– А что он думает, этот ваш Пенник? Кто он такой? Бог, который указывает людям, кто должен умереть или с кем пойти на ужин? Его знаменитая «Телефорс» – это чушь, и вы об этом знаете так же хорошо, как и я. Что ж: позволим ему действовать. Он же утверждает, что его «мысленные волны» могут убивать! Пусть нажмет на кнопочку в своем мозгу, а мы посмотрим, что из этого выйдет!

– Хм-м… – проворчал Г.М., почесывая подбородок. – Что, поджилки трясутся?

– Немного, – честно признался Сандерс.

– Тогда зачем ты это сделал?

Почему не сказать? Почему не признаться, что это голубые глаза Вики, ее улыбка, ее облик, не оставляющий его воображения, привели его к этому… Там, где в игру входила ее особа, он и Пенник вели себя, как два кобеля в присутствии суки. Это сравнение не было ни легким, ни приятным, и Сандерс чувствовал к себе отвращение за то, что оно пришло ему в голову в связи с Викторией, но если быть искренним по отношению к самому себе, то это сравнение только называло все своими именами. С другой стороны, Пенник не принадлежал к благородным поклонникам, страдающим молча. Наоборот, если бы он только смог, он убил бы его, не моргнув глазом. Он вспомнил сцену в ресторане, когда Пенник вежливо поклонился, взял шляпу, плащ и спокойно вышел на улицу, залитую дождем. И – если принять во внимание прежнее его поведение – это был красный сигнал опасности. Сандерс поднял голову:

– Вы не знаете, почему я это сделал?

– Я? – задумался Г.М. – Разумеется, знаю. Во мне достаточно проницательности, если в этом случае она вообще требовалась, но я не в состоянии помешать чудовищным глупостям, которые делают другие люди, хотя и неоднократно предупреждаемые. Пенник только ждал случая. Ты не заметил этого? О, нет! Перчатка брошена, и ты гордишься собой. Вопреки всем предупреждениям, которые ты получил в течение пяти дней…

– Но…

– …ты остался к ним глух, как пень. А зачем дочь Джо Кина встречается с этим типом и обходится с ним, как с яйцом? Для того, чтобы помешать тому, что сегодня произошло. Для того, чтобы ты не стал объектом нападения Пенника.

Колеса поезда громко стучали.

– Вы так думаете? – быстро спросил Сандерс.

– О, сынок, думаю ли я так? Разумеется. Я знаю об этом. Надо иметь бельмо на глазах, чтобы не заметить, что Пенник хочет избавиться от тебя. Он ждал только принципиального оправдания… да… принципиального оправдания, чтобы показать свои коготки. В этом-то вся проблема. В определенном смысле Пенник очень честный человек.

Старший инспектор недвусмысленно постучал себя пальцем по лбу.

Сэр Генри со злостью посмотрел на него:

– Да. Я знаю, что говорю. Еще одна глупость, и, клянусь, я брошу это дело, инспектор!

– Спокойно, без нервов! Все, что я хотел сказать, это…

– Пенник – честный человек, – подчеркнул Г.М. – Признаю, что он бывает исключительно неприятным. Я подозреваю также, что он немного не в себе и, если кто-то всерьез им не займется, окажется в сумасшедшем доме. Но этот человек не лишен совести, которая немного его беспокоит в случае с Сандерсом. Дьявол-искуситель говорит: «Да». Совесть же говорит: «Нет». Дьявол-искуситель говорит: «Прикончи его». Совесть говорит: «Нет, если ты сделаешь это, это будет проявлением ревности к любому, кто находится вблизи от нее и докажет, что ты не являешься сверхчеловеком». Дьявол-искуситель говорит: «Это будет в интересах науки». А совесть говорит: «Чушь!». Но теперь, когда ты сам подсунул ему оправдание, он забудет обо всем. Если только ему удастся это совершить, ты будешь, сынок, его следующей жертвой.

Мастерс серьезно забеспокоился.

– Минуточку, сэр! Неужели вы думаете, что он это сделает?

– Если только ему удастся, – повторил Г.М. упрямо. – Нет, может быть, это сказано слишком сильно. Могу вас успокоить. По моему мнению, Сандерсу ничего не угрожает…

– Да, сэр, по вашему мнению, – запротестовал старший инспектор. – Но то же самое вы сказали о Мине Констебль. И что же? Она мертва.

– Хорошие же из вас друзья! – со злостью вмешался Сандерс. – Кудахчете, как старые куры! Мне что, уже сейчас заказывать себе венок или после возвращения в город?

Сэр Генри постарался смягчить ситуацию.

– Спокойно, сынок, ты выглядишь совершенно здоровым. Все будет в порядке, если только…

– Знаю. Если только я буду доверять Старику. Отлично, я доверяю вам. И в случае чего, вместо цветов на могилу, сделайте пожертвование в пользу незаконнорожденных детей…

Доктор задумался.

– До настоящей минуты, – продолжил он, – я всегда думал, что живу в нормально организованном мире, где ничего необычного не случается. Я завидовал Марсии… то есть завидовал людям, которые могли себе позволить путешествовать, хотя бы в Японию. Если говорить о физическом состоянии, то мало что изменилось. Я ем, сплю, как и раньше. В квартире у меня те же самые обои, и я зарабатываю столько же денег. Но чувствую себя так, как если бы оказался в другом мире, где все может произойти.

– Мы все будем чувствовать себя так, – мрачно заявил старший инспектор, – если эта идиотская история с «Телефорс» будет развиваться дальше. «Телефорс!» Слышали, что говорили на вокзале? И что кричала в окно вагона эта толстая старуха? А киоски с газетами? Я хотел бы прочитать вечерний выпуск. Может быть, его удастся купить на следующей станции?

Несколькими минутами позднее поезд затормозил. Мастерс выскочил на политый дождем перрон и через минуту вернулся с целой охапкой газет.

Поезд тронулся, и некоторое время был слышен только шелест бумаги.

– События начинают нагромождаться. Эти ученые умники затеяли соревнование. От профессора Хьюденса в интервью вытянули только одно слово: «Чушь». Это приведет Пенника в ярость. И наоборот, профессор Трипплетс, допуская теоретическую возможность существования такого рода оружия, сказал, что этот замысел не нов. Я уже вижу, как Пенник брызжет ядом. Да-а, совсем неплохо. – Он неохотно посмотрел на Сандерса. – Если бы только ты в это не ввязывался! Как жаль, что ты не прикусил себе язык в присутствии Пенника!

Доктор с обидой взглянул на своего собеседника.

– Один вопрос. Можете сказать, почему я должен играть роль козла отпущения? Вы оба цепляетесь ко мне без малейшего повода. Я бросил Пеннику вызов, чтобы доказать, что он обманщик. Следовательно, выполнил работу за вас. И вместо того, чтобы поблагодарить меня, вы ведете себя так, как будто я нарушил ваши планы.

– Нарушил, сынок…

– Я?… Каким образом?

– Самым простым. По злосчастной случайности, – устало сказал Г.М. – я все обдумал, так тщательно распланировал. Я поймал бы Пенника в ловушку… вот так! – Он щелкнул пальцами. – Во всяком случае, я рассчитывал на сорок процентов вероятности, больше и требовать было нельзя. Ты снизил эту вероятность до одной десятой. Что за куриная слепота! Потому-то мы так торопимся в Форвейз. У меня остались еще две возможности…

– Поймать Пенника? – старший инспектор едва сохранял самообладание.

– Да.

– Когда?

– Завтра, если нам повезет.

Мастерс злорадно усмехнулся.

– Что ж, будет лучше, если вы поспешите, сэр. Разумеется, я не верю во всю эту чушь. Но что будет, если Пенник решит немного раньше прикончить нашего доктора?

– Нет, – серьезно запротестовал Г.М. – Мы можем рассчитывать на двадцать четыре часа. Пенник не начнет действовать, пока не прочитает завтра вечером в Париже свою лекцию и…

– Ха, ха, ха, – неестественно рассмеялся Сандерс.

– Сиди тихо, сынок, хорошо? – сурово призвал его к порядку сэр Генри. – К тебе это не имеет отношения. Как я уже говорил, инспектор, у нас есть немного времени, прежде чем Пенник не узнает, что может вытащить из-за пазухи следующую бомбу. В эту минуту нет причины для волнения.

– Надеюсь, вы знаете, что делаете, сэр. Но скажу вам прямо. Похоже на то, что вы, прошу прощения, сошли с ума! Вы же не собираетесь допускать, чтобы он стал болтать по радио? Я не верю этому! Его можно остановить. Есть много способов, достаточно легких… что?

– М-м. А зачем?

– И еще одно, – продолжил инспектор. Он взял в руки газету, и глаза у него подозрительно блеснули.

– Вы видели это? «Ивнинг Планет»?

– Нет, не видел, – с виноватым лицом признался Г.М. – А что там такое?

– Что там такое? Вот это хорошо! Две мои фотографии! И одна с надписью «Стареющий инспектор Мастерс», а другая: «Старший инспектор Мастерс, переодетый хулиганом из Ист-Энда». И главное, на этом первом, я выгляжу в сто раз хуже, чем на втором! Это мелочь, не так ли? Но, как говорит сэр Генри: «Не волноваться, сидеть и думать». Я сделал это, и черт меня побери, если я вспомнил больше одного человека, у которого имеется мой снимок в этой одежде! Это вы дали мой снимок в прессу?

– Спокойно, спокойно.

– Так это вы?

– Перестаньте скандалить…

– Постараюсь. Я также сразу догадался, что это вы написали статью на целую колонку в «Дейли Вайэлес». Я не говорю, что вы окончательно помешались, нет, этого я не сказал. Но, уж если вас засадят в Палату Лордов, то я сяду в первом ряду галерки, чтобы не пропустить этого представления. Это все. Я хотел бы только знать, зачем мы едем в Суррей? Что вы хотите там найти?

– Во-первых, – сэр Генри оставался при своем мнении, – я должен найти альбом Мины Констебль с вырезками.

– Что? Это невозможно! Мы перевернули там все вверх ногами, а вы по-прежнему уверены, что альбом находится в доме?

– Да.

– И где вы собираетесь его искать?

– В этом-то и дело. Не знаю.

Мастерс пожал плечами. Яркая вспышка молнии осветила залитые дождем окна вагона. Раскаты грома слились с шумом и грохотом колес. Ни один из них больше не сказал ни одного слова до прибытия на станцию, где с автомобилем их ожидал комиссар Белчер, получивший телеграмму от инспектора.

Путешествие по открытому пространству во время грозы не принадлежало к самым приятным. Форвейз в струях дождя выглядел еще более мрачно, нежели обычно, а газон превратился в настоящее болото. Огромный дом производил впечатление вымершего и безлюдного, как после большого пожара. У комиссара были ключи от входной двери.

– И что дальше? – спросил Мастерс, включая свет.

– Прошу меня не торопить, инспектор. Я должен подумать. Сейчас, сейчас! Вы искали альбом в оранжерее? Все тщательно осмотрели?

– Можете быть спокойным! Не стройте иллюзий, что он спрятан под пальмами. Правда, мы их не выкапывали. Но земля в кадках была такой сухой, что был бы заметен любой след.

– Я хотел бы туда заглянуть.

Салон, столовая, оранжерея. Сандерс с неприятным ощущением убедился, что все осталось таким же, как и в ту ночь, когда умерла Мина. На столе в столовой, под блестящим абажуром лежали осколки стекла; это напомнило Сандерсу момент, когда за дверью оранжереи он увидел лицо Пенника и выпустил из внезапно ослабевших рук бокал с остатками пива. Все это возвращало его в прошлое – как запах или звук. Пенник не мог ничего сделать. Он лопнул, как воздушный шарик, когда доктор сказал ему в глаза, что он о нем думает. Однако…

Сэр Генри отворил стеклянную дверь оранжереи и начал тщательно осматривать ее.

– Если вы ищете отпечатки пальцев, – заметил Мастерс с сарказмом, – то зря теряете время. Ничего подобного мы не обнаружили. Да, я знаю, доктор сказал, что Пенник прижался носом и пальцами к стеклу; мы не пропустили бы этого. Есть только такая альтернатива: либо следы были потом стерты, либо их вообще не было.

Доктор не дал себя спровоцировать.

– Вы начинаете подозревать меня в галлюцинациях…

– Не забывайте об астральном призраке, – вставил Г.М., открывая и закрывая дверь в оранжерею. – И еще одно. Вы видели что-либо еще, кроме носа и пальцев Пенника?

– Правду говоря, немного.

– А слышали, как он убегал?

– Нет, не слышал. Но могу поклясться, что он был здесь: тут не было никакого фокуса-покуса или игры воображения.

В этот момент не существовало никакой угрозы со стороны Пенника. Однако его образ сильный и неумолимый, как смерть, носился над Форвейзем.

Мастерс протиснулся мимо Г.М. и нажал кнопку выключателя. Шары огненных плодов засветились по углам стеклянной крыши. Струи дождя разбивались о стекло с таким громким звуком, что они вынуждены были кричать, чтобы слышать собственные голоса. Сандерс подсознательно ощутил облегчение при виде пустого плетеного стула, втиснутого между растениями, стула, на котором несколько дней назад сидел Пенник. Г.М. подошел к бездействующему фонтану.

– Эй! – воскликнул он.

– Что?

– Очень важный вопрос. Когда ты увидел Пенника и выбежал за ним в оранжерею, этот фонтан работал?

– Нет.

– Ты уверен?

– Могу поклясться. Во всем доме была мертвая тишина. Даже больше, я помню, что проходил мимо этого фонтана. Но почему?

– Потому, – подозрительно мягко сказал Г.М., – что, если это так, как ты говоришь, то мы получили одну из важнейших улик во всем этом деле.

Мастерс тут же оказался рядом с ним.

– Подождите! Одна из важнейших улик? Вы думаете, что мы, наконец, сможем установить, был Пенник или не был, прошу прощения, доктор, в оранжерее? И если был, то зачем? Но какое отношение к этому имеет фонтан? Это обычный садовый фонтан; он вбирает несколько галлонов воды, и она циркулирует в нем по кругу. Я хорошо его осмотрел, потому что хочу купить подобный для своего сада.

– Собираетесь вы купить себе фонтан или нет, в этот момент несущественно, главное, что у нас в руках важное доказательство. И меня не интересует, как этот аппарат работает. Речь не об этом. – Он перешел в переполненный украшениями холл. – Есть тут еще какие-либо двери? Ах! Только одни! В кухню, не так ли? Я так и думал. А не существует ли лестницы из кухни наверх? Нужно это запомнить, инспектор, лестницы нет.

Сэр Генри заглянул в кухню. Мастерс ходил за ним по пятам.

– С другой стороны, – продолжал Г.М., взмахивая руками, чтобы удержать в отдалении от себя наступающего ему на пятки Мастерса, – спальня нашего печальной памяти Сэмюэля Констебля находится прямо над столовой. Насколько я помню, об этом говорила мне миссис Констебль. Да. И помню также, что под одним из окон спальни находится балкон с лестницей, ведущей в сад. Сынок, если ты не отодвинешься от меня, я совершу убийство…! Следовательно, можно из столовой попасть в спальню на втором этаже, вернуться обратно вниз и никто не заметит. Если мы…

– Боже мой! – вырвалось у старшего инспектора.

Яркая вспышка молнии, отразившись в стеклянной крыше, озарила оранжерею, и в ее резком свете они увидели свои испуганные лица. Казалось, что стеклянная крыша затряслась от последующего мощного раската грома. Одно из стекол лопнуло, со звоном разбилось об пол, и через образовавшееся отверстие хлынул поток дождя. Все это произошло в одну секунду. Электрический разряд, по-видимому, вызвал короткое замыкание, потому что свет в оранжерее погас.

– Черт побери! – выругался в темноте Г.М.

– Не о чем беспокоиться, – мягко успокаивал его Белчер. – У меня есть фонарик. Но что могло выйти из строя? Наружные провода или предохранитель?

Мастерс был окончательно выведен из себя. Он еще ощущал шок, вызванный неожиданным ударом молнии, и непроницаемая темнота действовала ему на нервы. Он говорил громко, стараясь перекричать шум дождя.

– Скорее всего, провода. Здесь столько всякого дополнительного электрооборудования, что они поставили предохранители в нескольких местах: один на две комнаты. Их нельзя вывести из строя одновременно, разве что…

– Ящик для предохранителей, – неожиданно сказал Г.М.

– Что такое?

– Ящик для предохранителей, – повторил он. – Обыскивая дом, вы заглядывали в ящик для предохранителей?

– Нет, а зачем? Могу поклясться, что никто не орудовал там ни до, ни после смерти миссис Констебль…

– Я говорю об этом не в связи с чьей-либо смертью, – раздраженно сказал сэр Генри. – Я просто подумал, что это может быть отличный тайник для плоского альбома восемнадцать на двадцать дюймов… – И после недолгого молчания добавил: – А где этот ящик?

– В комнате миссис Констебль, в стенном шкафу… мы идем?

Они поднялись наверх при свете фонарика Белчера. В дальнем углу спальни находился стенной шкаф с открытыми дверями. Внутри, над самой высокой полкой они увидели металлический, выкрашенный в черный цвет ящик около двух футов высоты и полтора ширины. Мастерс встал на стул и пальцами повернул недовернутые винты. Крышка со скрежетом открылась, и на голову инспектору упал большой альбом с позолоченными уголками.

– Он был здесь спрятан… – со злостью буркнул он.

– Да, сынок. Нетронутый с того времени, когда Мина Констебль после смерти мужа сунула его туда. Прекрасный тайник. Человек смотрит на ящик с предохранителями, и ему никогда не придет в голову, что там могут находиться какие-то иные предметы. Но на этот раз крышка не примыкала плотно, потому что там было слишком мало места для объекта такого размера. Если вы хотите хорошо укрыть от воров свое состояние, берите пример с Мины.

Мастерс соскочил со стула.

– Отличный замысел, не так ли? – повторил он, потряхивая альбомом. – Точно. Но теперь он у нас! Вы думаете, нам именно он был нужен? – обратился он к сэру Генри, подсовывая добычу под нос.

– Да. Возможно. Если там содержится то, что я надеюсь увидеть… то Пенник в наших руках. Положи эту книгу на стол, сынок, посмотрим его.

Свет фонарика упал на крышку альбома, который Мастерс положил на ночном столике: «Новые способы совершения убийств». Они молча наклонились над ним. Только дождь неустанно барабанил в стекло.

Это был исключительно мрачный экспонат. Он содержал коллекционируемые в течение семи или восьми лет вырезки из периодических изданий, касающиеся случаев внезапной смерти. Некоторые пожелтели от времени, другие были потрепаны или вытерты, как будто долго лежали, прежде чем были включены в коллекцию – остальные относились к последнему периоду. На некоторых были проставлены даты и названия газет, большинство, однако, были неизвестного происхождения. Часть из них была взята из популярных еженедельников, одна или две из медицинского ежемесячника. Они не были расположены в хронологическом порядке; 1937 год был вклеен перед 1935, а между ними находился 1932 год. Это в определенной мере говорило о характере Мины Констебль: женщины умной, но неорганизованной.

Сэр Генри даже застонал при виде этого беспорядка. Но он застонал еще громче, когда они обнаружили на предпоследней странице клочок, оставшийся после оторванной бумаги. Почти вся страница – статья, название газеты, дата – были неровно отрезаны ножничками.

– Она не хотела рисковать, – буркнул Г.М. – И легко могла это сжечь.

– Вы так рассчитывали на этот альбом, сэр?

– Ну, может быть, не совсем так… хм-м, может быть, нет. Но я был уверен, что наконец-то смогу доказать себе и другим, что я был прав. Если бы в этом альбоме была одна маленькая штучка, одна маленькая штучка.

Согнутым пальцем он несколько раз стукнул по альбому. Потом тяжело прошел через темную комнату и уселся в кресло. За ним в залитых дождем стеклах вспыхнула еще одна молния. Мастерс покачал головой.

– К сожалению, ничего не удастся сделать сэр. Если бы остался хотя бы малейший след, мы поставили бы на ноги весь полицейский аппарат, и уверен, нашли бы эту вырезку. Но нет абсолютно ничего! Мы даже не знаем, ни из какой она газеты, ни даже из какой страны, потому что в этом альбоме есть также вырезки из американских и французских изданий. Мы не знаем ни дня, ни месяца, ни даже года издания. Не знаем, какую статью надо искать. Если бы, – старший инспектор кричал, доведенный до белого каленья, – если бы вы могли мне сказать, в каком направлении вы идете, что вы хотите доказать!?

Сэр Генри оперся головой на руку. Он задумался. Через минуту он начал бурно трепать остатки своего некогда богатого волосяного покрова – редкие пучки, торчащие по обеим сторонам лысины.

– Да, да! Разумеется. Я знаю все эти сложности. У Мины не было секретарши. Она не нумеровала вырезки, я проверил это. А что я хочу доказать? Я могу это сказать в нескольких словах.

– Ну?

– Я хочу доказать, что кто-то может быть одновременно и живым и мертвым.

У слушателей мурашки пробежали по спине. Атмосферы не улучшил дьявольский хохот сэра Генри Мерривейла.

– Ха, ха, ха! Вы уверены, что я уже совсем спятил, не правда ли? Печальные руины прекрасного интеллекта. Нет, мои дорогие. Я сказал именно то, что думаю. Инспектор, вы проглядели мотивы всего этого дела. В свое время вы не хотели верить, что существует Окно Иуды. И когда я, в конце концов, доказал…

– Может быть, доказали, а может, и нет. Но что бы ни случилось, вы не сможете показать мне живой труп, и никто не сможет этого сделать. Нет, я не дам вам сделать из себя идиота. С меня уже достаточно! Я думал, что вы уже давно перешли все границы, но подобного я еще не слыхал! Вы можете взять свои астральные призраки, свои зеленые свечи, свои фонтаны и своих живых покойников и можете…

– Ого? Вы струсили что ли?

– Можно узнать, сэр, кто это струсил?

– Вы, мой дорогой. Вы так боитесь, что приятно посмотреть! Вы боитесь этого дома и всех этих вещей! Что, может быть, нет?

– Нет. Я совершенно не боюсь. Я протестую…

– Однако при вспышке молнии вы вскакиваете, как ошпаренный! Не стыдитесь. Ну, честно?

– Перестаньте, довольно, – вмешался обеспокоенный доктор Сандерс – Если вы не перестанете над ним издеваться, через минуту Мастерс начнет грызть ковер!

– Послушайте, – неожиданно сказал Г.М. так решительно, что всё замолчали. Сандерс был убежден, что в этот момент Старик злорадно сверкнул глазами. – Да-а-а, теперь гораздо лучше. Итак: вы хотите поймать убийцу?

– Разумеется, хочу!

– Все в порядке. Если вас не интересуют научные факты, то я дам вам погрызть нечто лучшее, чем ковер. Послушайте, какой у меня план. Завтра мы начинаем наступление. Может быть, это потребует от нас много времени и усилий, но у нас есть шанс, а это все, что нам требуется. Начнем на дознании. Пеннику кажется, что он устроит там великолепный спектакль. Ничего из этого не выйдет. Во всяком случае, он должен быть убежден, что из этого ничего не выйдет. Мы должны иметь на это разрешение, но думаю, нам удастся его получить. Мы сделаем заявление, что…

Только теперь я заметил, какое это правильное замечание. Мотивы убийства, хотя о них упоминалось в тексте, не были явно определены; в игру здесь входит также юридический аспект. Заинтересованным в решении этой проблемы советую читать между строк. Читатель, ты предупрежден. – Д. С.

Часть четвертая

Рассвет

Пресса

3аголовки газет: «Дейли-нон-стоп» Среда, 4 мая 1938 г.

ПЕННИК НЕ ДОПУЩЕН НА ДОЗНАНИЕ ПО ДЕЛУ О ЖЕРТВАХ МНИМОГО УБИЙСТВА:

СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ БУДЕТ ПРЕДПРИНЯТА ПОПЫТКА ИСПОЛЬЗОВАНИЯ ТЕЛЕФОРС

«Дейли трампетер»

ДОЗНАНИЕ ПО ДЕЛУ О СМЕРТИ КОНСТЕБЛЯ ПРИ ЗАКРЫТЫХ ДВЕРЯХ – СЕРЬЕЗНАЯ ОШИБКА ПРАВИТЕЛЬСТВА

ТЕЛЕФОРС – СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ ИЗ ПАРИЖА

«Ньюс-рикорд»

ПЕННИК ОБЕЩАЕТ НОВУЮ ЖЕРТВУ

СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ ОН ОТВЕТИТ НА ВЫЗОВ

САМОЗВАНЫЙ УБИЙЦА НЕ ДОПУЩЕН НА ДОЗНАНИЕ, УСТАНАВЛИВАЮЩЕЕ ПРИЧИНЫ СМЕРТИ ЕГО ЖЕРТВЫ

«Дейли Вайэлео

СЭР ГЕНРИ МОРРИВЕЙЛ (Эксклюзивное интервью)

«Телефорс» «Телефорс» «Телефорс»

9.45 9.45 9.45

…и хотя мы можем посмеяться при воспоминании о некоторых заявлениях, какими нас засыпали, человек мыслящий не может безразлично пройти мимо проблемы, перед которой мы остановились сегодня: угроза свободе личности, настолько дорогой сердцу каждого гражданина нашей страны. Дознание при закрытых дверях, дознание, на которое публика не имеет доступа, относится к действиям такого рода, которые требуют объяснения. Наше правительство до сих пор поступало правильно и разумно, следовательно, оно должно было установить личность и привлечь к ответственности вдохновителя этих необычных шагов. Ответственность за них не должна падать исключительно на коронера – мистера Фридайса.

Глава семнадцатая

Ратуша в Гроувтоп, где проходило дознание, представляла собой образец наиболее претенциозных строений викторианской эпохи. Но помещение, где проходило дознание, совершенно отличалось от остального здания. Это был низкий продолговатый зал, занимающий часть подвала. Через зарешеченные окна можно было увидеть ноги прохожих. Там всегда было темно и холодно, несмотря на бегущие под потолком трубы центрального отопления. Там ощущался запах классной комнаты. На каменном полу гулко отдавались шаги.

Над столиком коронера, рядом с которым стоял стул для свидетелей, висела лампа с белым, похожим на шар, абажуром. На чем-то, похожем на помост, размещались присяжные. Остальную часть зала занимали ровные ряды стульев, но только в первом ряду сидели несколько человек. Но если здесь все выглядело холодным и официальным, то атмосфера, царящая снаружи, представляла этому решительный контраст. Веселые выкрики и шум большого количества голосов доносились до зала суда, а через зарешеченные окна можно было увидеть не только ноги, но и склоненные лица.

– Прошу тишины! – нервничал коронер, перебирая исписанные листы бумаги на столе. – Это невозможно выдержать! Сержант!

– Слушаю, сэр.

– Прошу вас закрыть окна. Я совершенно не слышу свидетеля!

– Слушаюсь, сэр.

– Я не могу вести дознание при таком шуме. Что здесь делают все эти люди? Почему вы их не разгоните?

– О-о, это огромная толпа, господин коронер. От Хай-Стрит до главной дороги столько собралось, что… подобную толпу я в последний раз видел во время войны, когда подстрелили цеппелин над фермой Хейджера!

– Сержант, меня нисколько не взволнует, даже если все население Лондона решит нанести нам визит. У меня есть собственные инструкции, я собираюсь им следовать. Прошу вас разогнать толпу! Что, закон уже совершенно бессилен? Господи, а это что такое?

– По-моему, это аккордеон, господин коронер.

– В самом деле?

– Да. Это Джон Кроули играет песенку о Джонни Пиле. Он…

– Меня бы не заинтересовало, даже если бы это Рахманинов играл свою «Прелюдию». Ему не следует играть перед окнами зала заседаний суда. Прошу вас навести порядок, сержант.

– Слушаюсь, сэр.

– Так. Господа присяжные. Мне очень жаль, что вы оказались обречены на такого рода неприятности. Если вы сможете сосредоточиться в этом шуме, то мы, может быть, приступим к продолжению допроса нашего последнего свидетеля. Доктор Сандерс!

Сандерс, сидящий на скамье свидетелей, осмотрелся по сторонам. Он никогда не видел более мрачного места, чем этот продолговатый зал. Из мрака виднелись лица сэра Генри Мерривейла, старшего инспектора Мастерса, комиссара Белчера, доктора Эйджа и Лоуренса Чейза, который официально идентифицировал тело. Они сидели совершенно неподвижно. В то же время ему казалось, что присяжные с трудом сдерживают смех.

– Доктор, вы дали нам ясные и краткие показания, касающиеся исследований, которые вы проводили над телом покойного непосредственно после его гибели и при вскрытии. Вы считаете, что эти исследования учитывали все возможные причины смерти?

– Да.

– Вы согласны с заключением, представленным нам доктором Эйджем?

– Согласен.

– Эй, вы там! Разойдитесь! Разойдитесь!

– Сейчас! Чего пихаешься!

– Спокойно! Разойтись! Разойтись!

– Поглядите на него! Думаешь, если каску надел, так ты здесь самый важный!

– Ну-ка, все вместе, ребята!

– Можно попросить кого-нибудь из вас закрыть второе окно? Благодарю вас, инспектор. Я предпочитаю задохнуться, нежели оглохнуть. Надо будет применить более решительные меры. Слушаю вас, доктор Сандерс.

Сандерс отвечал совершенно машинально. Голова у него разрывалась от боли, поскольку он всю ночь сидел над книгами, и шум, доносящийся снаружи, действовал на него успокаивающе. В его подсознании, как заноза, торчала мысль, что Вики не встретилась с ним предыдущим вечером, так что первый раунд выиграл Пенник.

– Вы нам также заявили, доктор, что ни один орган, необходимый человеку для жизни, не был поврежден.

– Да.

– И что, хотя существуют причины, которые могут вызвать такого рода состояние, невозможно установить, было ли это и какая из этих причин вызвала смерть мистера Констебля?

– Да.

«Черт бы побрал этого Пенника вместе с его „Телефорс“. Даже если бы я старался, все равно не смог бы уснуть сегодня ночью. С этим внушением все не так просто. Нервы у меня напряжены, как струны. Человек воображает себе неизвестно что. Теперь уже начало четвертого. Сейчас зайдет солнце. Пенник будет стараться прикончить меня… что за чушь… сегодня вечером, между девятью сорока пятью и десятью. Еще семь часов».

– Прошу вас ответить, доктор, смерть мистера Констебля была мгновенной?

– Нет. Она наступила быстро, но не мгновенно. Агония длилась, по меньшей мере, две минуты.

– Вы считаете, что она сопровождалась болями?

– Да. Сильными болями.

«Да. Это было унизительно. Я приехал на квартиру Вики в Вестминстере, заказал столик в ресторане „Коринтиан“, а потом оказалось, что она уже ушла с Пенником и оставила мне письмо с извинениями: „Прошу тебя, доверься мне. Я работаю вместе с твоим Г.М., а у него есть определенный план“. Но какой план?»

– Я могу попросить вас быть более внимательным, доктор?

– Прошу прощения.

«Но какой план? Что скрывалось за каменным лицом Г.М.?»

– Выясним еще один пункт, доктор. Вы не верите в сверхъестественную причину смерти?

– Нет. Ни в коем случае.

– По вашему мнению, такого рода внушения являются чистейшим вымыслом?

– Да.

– Следовательно, мы можем суммировать ваши показания утверждением, что невозможно ни для вас, ни для меня, ни для кого-либо другого установить причину смерти. Вы согласны?

– Да.

– Благодарю вас, доктор. Это все.

Один из присяжных, который более или менее отличался от остальных, рыжеволосый, жилистый мужчина с высоким воротничком, громко кашлянул.

– Прошу прощения, господин коронер, а мы можем задавать вопросы?

– Да, разумеется. Вы можете задавать свидетелю любые вопросы, если они имеют отношение к рассматриваемому делу.

Рыжеволосый наклонился вперед и оперся ладонями о колени.

– А как быть с «Телефорс»? – потребовал он объяснений.

На скамье присяжных явно ощущалось волнение. Члены этого уважаемого собрания внезапно наклонились вперед, как марионетки, которых потянули за нитки. Старшина сидел с недовольным лицом, потому что был задан вопрос, который он сам рассчитывал задать с начала заседания.

– Я никогда об этом не слышал, – коротко ответил Сандерс.

– Вы что, не читаете газет?

– Я хотел этим сказать, что никогда не слышал, чтобы «Телефорс» имела какое-либо отношение к науке. Если вы хотите знать мое мнение, я могу только присоединиться к тому, что заявил профессор Хьюденс: чушь.

– Но…

– Господа, – холодно прервал их коронер. – Мне очень жаль, что я вынужден прекратить вашу интересную дискуссию, но она касается слишком широкого понятия, и поэтому я прошу вас ограничиться вопросами, имеющими непосредственное отношение к следствию. Вы выслушали заключение врачебной экспертизы доктора Эйджа и доктора Сандерса. И ваше решение должно опираться именно на него. Таковы обязательные правила, и я настоятельно рекомендую вам придерживаться их.

Трудно было побороть волнение, охватившее присяжных. Все они заговорили разом.

– Это неправильно! – заявил кто-то коронеру.

– Сэр, вы подвергаете сомнению мой метод ведения дознания?

– Доктор, – воскликнул один, полный презрения голос. – Доктор! Возьмем, к примеру, мою жену. Когда она умерла, доктора заявили, что…

– Господа, я уже просил тишины и не хотел бы повторяться. Надеюсь, все меня поняли?

– Клянусь Богом, это он!

– Кто?

– Быстро, Салли! Я подсажу тебя. Он выходит из автомобиля!

– Господа, это тот самый тип! Я видел его снимок в газете. Эй, приятель, может быть, ты прикончишь мою жену?

– А теперь, господа, прощу направить внимание на мои слова, вместо того, чтобы смотреть в окна. Думаю, мне нет необходимости подчеркивать, что то, что происходит за этими стенами, нас совершенно не касается. Благодарю вас, доктор Сандерс, господа присяжные больше не имеют к вам вопросов. Они вполне убеждены…

– Этот тип – убийца!

– Эй, слушайте! Не устраивайте скандала! Дайте человеку шанс! Что он такого сделал?

– Что он такого сделал? Это же фашист, ты что, не слыхал?

– О чем они говорят? Что случилось?

– Фашист. Большой друг Гитлера.

– Да, это точно. Я слышал о нем вечером в баре. Такой большой, толстый, лысый, как колено, тип из Лондона, у него еще артис… тьфу!, ну и слово… аристократический титул, говорил, что…

– …что доказательства и только доказательства имеют для них значение. В связи с тем, что доктор Сандерс был последним свидетелем, на меня падает обязанность суммировать все факты, которые помогут вам в вынесении вердикта. Мне кажется, господа, что есть только один вердикт, который вы можете огласить. Во всяком случае, задумайтесь над…

Сандерс на цыпочках прошел мимо нескольких человек, неподвижно, как манекены, сидящих в первом ряду, взглянув на Г.М., глаза которого были закрыты, руки скрещены на груди, а мощный живот равномерно поднимался и опускался, как в глубоком сне. Мастерс, внимательный, как всегда, не спускал глаз с коронера. Но доктор в этот момент больше всего желал затянуться сигаретой.

Он толкнул скрипящую дверь, которая вела в коридор, и вдруг остановился с незажженной сигаретой в зубах.

Проникающие в окно последние лучи солнца осветили спускающегося по ступеням Германа Пенника. Сандерс, стоящий в тени, завороженно вглядывался в его лицо мечтателя, грезящего о великой, неограниченной силе. Тяжелые веки поднялись вверх, обнаруживая горящие глаза. Он был одет для путешествия: спортивная шляпа и плащ, в руках дорожная сумка. Он одно мгновение поколебался, когда через приоткрытую дверь увидел зал заседания в подвале, потому что питал необозримое отвращение к любым подземным помещениям. Но не успел он сойти с последней ступени, когда перед ним вырос полицейский.

– Что вы хотите, сэр?

– Я хочу, друг мой, находиться на следствии по делу о смерти Сэмюэля Констебля.

– Вы являетесь свидетелем?

– Нет.

– Пресса и публика на заседание не допускаются. Прошу вас подняться наверх.

– Знаю, но я собираюсь дать показания. Меня проинформировали, что каждый, кто хочет, имеет право принять участие в дознании, и дать показания.

– Только не в этом случае. Такие отданы распоряжения.

– Вы не понимаете, о чем идет речь! Я – Герман Пенник. Я тот, всюду известный человек, который убил…

– В таком случае, – невозмутимо сказал полицейский, – идите в комиссариат и дайте показания там. Мне все равно, кого вы убили. И находиться здесь вы не имеете права.

– Не собираетесь ли вы помешать мне… – начал Пенник, сдавленным от бешенства голосом.

На мгновение показалось, что он не сможет взять себя в руки. Он поднял свою широкую ладонь и… еще… еще чуть-чуть… и ударил бы полицейского по лицу так небрежно, как будто хотел смахнуть паутину, загораживающую ему дорогу. Но потом опустил руку, на лбу у него выступили вены.

Полицейский смотрел на него с нескрываемым интересом.

– Не знаю, что ты собирался сделать этой рукой, скотина, – процедил он, – но если еще раз ты попытаешься сделать нечто подобное, то тебе придется очень пожалеть об этом.

Дверь зала заседаний снова заскрипела. Сэр Генри, уперев руки в бока, как балерина, приближался к ним.

– Все в порядке, сынок, – обратился он к полицейскому. – Позволь ему пройти. Коронер как раз заканчивает заседание, а я хочу поговорить с этим человеком.

Пенник спустился с последней ступени. Поставил на каменный пол сумку, снял перчатки и положил их в карман своего светлого коричневого плаща. Казалось, он не замечает Сандерса.

– Ага, так дознание уже закончилось? – спросил он. – Мне очень жаль. Так неудачно сложилось, что меня немного задержали. Прямо отсюда, чтобы не терять времени, я отправлюсь на аэродром в Кройдон. Поэтому у меня с собой сумка и…

– Вы выглядите весьма элегантно, – проворчал Г.М., приглядываясь к нему с живым интересом. – Я как раз думал, появитесь ли вы здесь.

– Я к вашим услугам. А теперь я постараюсь расшифровать ваши мысли, сэр. – Пенник говорил тоном дантиста, собирающегося произвести болезненную операцию. – Я должен сориентироваться, о чем идет речь. Признаю, что меня удивило решение Министерства Внутренних Дел о проведении этого следствия при закрытых дверях. Мне также любопытно, почему запрещен доступ прессе. Я не видел здесь ни одного журналиста. Мне пришлось задуматься над тем, не должно ли было это все послужить приманкой, а может быть, вызовом в мой адрес?

Сэр Генри покачал головой:

– Нет, сынок. Я совершенно не хотел, чтобы вы сюда приезжали. В самом деле. Но раз вы уже здесь, думаю, что мы можем войти внутрь и послушать заключение.

– Ага, вы стараетесь меня напугать? – Пенник рассмеялся в лицо своему собеседнику. – Это недостойно вас, сэр. – Он почти коснулся спины Сандерса, но по-прежнему совершенно игнорировал его присутствие. – Я обращался за справками к юристу. И точно знаю, что не могу быть обвинен ни в одном преступлении.

– Да, вы правы. Вы не можете быть обвинены ни в одном преступлении, связанном с этим делом. Но все же, давайте войдем и выслушаем вердикт. Да-а-а. Возьмите его под другую руку, – обратился он к старшему инспектору, который только что вышел из зала. – Пошли.

– Можно узнать, что вы делаете?

– Мы идем слушать вердикт. Фи… вы пользуетесь духами? А может быть, это бриллиантин?

– Не были бы вы так любезны убрать руку с моего плеча?

– Прекрасно, пойдемте туда. Сядем в последнем ряду, и никто нас не увидит.

Голоса снаружи, которые слабо были слышны в коридоре, ударили им в уши с удвоенной силой. Наступили сумерки, и мелькавшие в непрерывном хороводе за окнами ноги и лица бросали длинные тени на и так уже темный зал.

– Господа присяжные, вы приняли решение?

При последних словах коронера присяжные сгрудились вместе, а потом расступились, создавая сомкнутый фронт, как команда регбистов во время матча. Именно в этот момент кто-то прижал к окну фотоаппарат со вспышкой; свет озарил комнату и высветил Пенника с его вынужденным эскортом. Старшина присяжных, с красным лицом, вскочил на ноги. В руке у него был листок бумаги, который он сосредоточенно рассматривал.

– Господин коронер!

– Да, слушаю вас? Минуточку!

На этот раз за окнами полиция предприняла настоящую атаку. Ноги стали разбегаться. Старшина нервно оглянулся назад. Через мгновение он взял себя в руки и мрачно взглянул на листок бумаги.

– Господин коронер, – повторил он, – прежде чем я зачитаю наше заключение, могу я задать вопрос?

– Да, разумеется, если вы считаете это необходимым. Что вы хотите узнать?

– Господин коронер, вы обязаны принять любое заключение, которое мы сделаем?

– Разумеется.

– Ну, потому что несколько человек из нас не были в этом уверены, – сказал старшина. – Законы – это одно, но каждый трактует их по-своему. Есть какой-нибудь судья или учреждение, куда подаются апелляции, ну, или кто-то, кто может отменить наше заключение и сказать, что мы можем засунуть его себе…

– Нет, разумеется, нет, – нервно прервал его коронер. – Я не вижу никакой причины для того, чтобы вы должны были употреблять подобные выражения, господин старшина. Это не суд, а всего лишь дознание, и мы должны действовать согласно с вашими заключениями. Но, наверное…

Старшина глубоко вдохнул в себя воздух и поднял вверх мощный кулак, чтобы остановить дальнейшие комментарии коронера.

– Хорошо, именно это я и хотел знать. – Он взглянул на листок бумаги, который держал в руке. – Мы, судебные присяжные, – выкрикнул он во все горло – заявляем, что умерший был умышленно убит Германом Пенником при помощи чего-то, именуемого «Телефорс»!

Коронер вскочил на ноги. В волнении он забыл о лампе, висящей над столом. Он ударился лбом о тонкий стеклянный абажур, который громко зазвенел. Протянув руку, чтобы остановить раскачивающийся шнур, он одновременно заговорил:

– Господа, прошу вас, минуточку!

– Ну что, разве я не говорил тебе, Тед, что это ему не понравится, – сказал чей-то голос.

– Я не могу, разумеется, влиять на ваше заключение. И не собираюсь этого делать. Это вы должны оценивать факты, а не я. Но прежде чем ваше заключение будет официально зарегистрировано, я еще раз прошу вас подумать. Вы хотите, чтобы я отдал Германа Пенника под суд за совершение убийства?

– Да, господин коронер.

– А вы отдаете себе отчет, что такой процесс будет просто фарсом? Вы отдаете себе отчет в том, что не существует никаких возможностей осудить его?

Маленький рыжеволосый присяжный вытянул шею.

– Тогда мы все должны стыдиться самих себя, – заявил он. – Убийцы будут разгуливать на свободе, и кто-нибудь подумал, что станет со всеми нами? Нас мало интересует, что говорят доктора. В газетах подробно описано все это дело! И если об этом написали во всех газетах, то это никакая не политика, а истинная правда. Об этом было даже в нашей консервативной «Дейли Вайэлес». Интервью с большой шишкой, сэром Генри каким-то там. Если они не могут его осудить, это их дело, и тем более им должно быть стыдно, ну а мы сделали все, что от нас зависело.

– Хорошо ты ему врезал, Чарли! – крикнул кто-то с удовольствием.

– Господа, позвольте мне в последний раз обратиться к вам с просьбой о тщательном изучении всего дела! Вы задумались, например, во сколько обойдется налогоплательщикам процесс об убийстве?

– Во сколько? – с живым интересом спросил рыжеволосый присяжный.

– Это не имеет отношения к нашему делу и…

– Ну вот, а вы только что сказали, что имеет! – настаивал тот же самый голос.

– Ну, если вы так настаиваете, то я думаю, что расходы будут около пяти тысяч фунтов.

– Пять тысяч фунтов!

– Да, господа, что-то около этого. Неужели даже это не имеет никакого значения для вас?

Лицо старшины потемнело от бешенства.

– Имеет, и большое, – прошипел он. – Если они могут позволить себе швыряться деньгами во многих случаях, то думаю, что, черт побери, могут выделить немного и на охрану наших прав. В моем баре был вчера вечером один такой тип – очень вежливый, настоящий джентльмен, он так и сказал. Если они могут швырять…

Коронер наклонил голову.

– Не будем продолжать эту дискуссию, господа. Я готов выслушать ваше заключение.

Он внимательно выслушал заключение, зачитанное во второй раз.

Сандерс наблюдал за его лицом. Он не имел смелости взглянуть на Г.М., Мастерса или Пенника, сидящего между ними. На суровое, бледное лицо коронера падал яркий свет лампы, и Сандерс мог поклясться, что он заметил на нем с трудом сдерживаемую улыбку.

– Хорошо, господа. В зале присутствует офицер полиции, отвечающий за это следствие?

В глубине продолговатого, темного зала заскрипел отодвигаемый стул, и Мастерс встал.

– О, старший инспектор? На основании возложенной на меня ответственности я поручаю вам найти…

– Он здесь, сэр, – поспешно прервал его Мастерс, кладя руку на плечо Пенника. – Прошу вас встать и подойти к коронеру.

Присяжные, все как один, сорвались с места. Сандерс не видел лица Пенника и нисколько не хотел его увидеть. Перед глазами его по-прежнему стояла картина: ясновидящий между Г.М. и Мастерсом, несущий новую дорожную сумку. Снаружи уже было темно. Теперь только ноги полицейских загораживали окна подвала.

– Мистер Герман Пенник? – спросил коронер. Пенник поклонился.

– В связи с заключением суда присяжных я должен отдать вас под суд. Старший инспектор Мастерс проинформирует вас, что вы не обязаны давать показания, но все, что вы скажете, будет зафиксировано как доказательства. Наконец…

Пенник прервал его, он говорил четко, очень громким голосом.

– Господин коронер, вся эта ситуация просто фантастична. Я даже не знаю, смеяться мне или плакать. Вы сами, впрочем, сказали, что мой процесс будет обыкновенным фарсом.

– Я согласен. Если бы вы, вопреки моим инструкциям, проникли на наше дознание, – странным голосом сказал коронер, – то вы знали бы, что если бы даже я был вашим защитником, то не смог бы сделать для вас больше, чем сделал. У меня нет выхода.

– Но это совершенно лишено смысла. Где же справедливость? Однако если вы настаиваете на этом, мне не остается ничего иного, как сделать хорошую мину при плохой игре. Я согласен предстать перед судом, если вы считаете это необходимым. Вы знаете, где меня можно найти. А тем временем меня ждут важные обязанности: визит в Париж. Разумеется, я дам обязательство, гарантирующее мое возвращение. А теперь, если вы позволите, я должен идти.

Двое полицейских прошли через зал и встали у двери. Коронер отрицательно покачал головой.

– К сожалению, – мрачно сказал он, – это не так просто. Вы не поедете в Париж или куда-либо еще. Вы будете содержаться в тюрьме до самого процесса, что ограничит пределы вашей деятельности четырьмя стенами.

Прошло несколько секунд, прежде чем Пенник заговорил. Сандерс заметил, что его широкие плечи задрожали под плащом.

– Надеюсь, вы не хотите этим сказать, что я… что я буду посажен в тюрьму? Заперт в камере?

– Разумеется. Таков обычный порядок. Вы не можете ожидать, что к вам будут относиться лучше или хуже, чем к другим людям, обвиняемым в убийстве!

– Но я не могу быть осужден! – отчаянно защищался Пенник. – Вы же сами сказали это. Запирать в тюрьму человека, который не может быть обвинен в убийстве, это полное безумие. Только потому, что кучка глупцов решила принять решение, противоречащее закону и здравому смыслу…

– Это вы о нас? – внезапно потребовал объяснений старшина присяжных, спрыгнув с помоста.

Коронер быстро повернулся.

– Господа присяжные, будьте любезны удалиться в соседнюю комнату и подождать меня там. Я хотел бы сказать вам несколько слов. Прошу вас, не спорьте со мной, а выполните мою просьбу. Я не отниму у вас много времени… Мистер Пенник, я не могу больше с вами дискутировать. Старший инспектор, я оставляю узника на вашу ответственность.

Пенник почти закричал.

– А когда будет процесс? Как долго вы собираетесь держать меня в тюрьме?!

– Этого я не могу вам сказать точно. Теперь у нас начало мая. Скорее всего, ваш процесс будет проходить в конце июля в Кингстоне. Мне в самом деле трудно дать вам более точную информацию.

– Три месяца!

– Что-то около этого…

Несмотря на то, что Пенник был плечистым мужчиной, Сандерс никогда бы не поверил, что в нем столько силы. Он вскочил с такой быстротой, что Мастерс едва успел поймать его за плащ. Пенник высоко поднял тяжелый дубовый стол и опустил бы его, как каменную плиту, на голову коронера, если бы не подвернул ногу в щиколотке. Стол закачался в воздухе, в мгновение ока старший инспектор бросился на Пенника, сжав его в железных объятиях. Двое полицейских поспешили на помощь. Стол еще несколько секунд качался в руках Пенника, после чего с тяжелым грохотом упал на каменный пол.

Побледневший коронер коснулся пальцем очков, как будто хотел убедиться, что они все еще находятся на его носу.

– Думаю, что этого достаточно. Вы хорошо его держите, инспектор?

– И еще как, сэр.

– Думаю, что лучше нам больше не рисковать. После этого инцидента, я полностью отдаю в ваши руки определение тюрьмы для арестованного. Вы просили, – он повернулся к Пеннику, – точно соблюдать предписания закона. Мы поступаем согласно с ним. Я заметил, что вам не нравится лекарство, которое вы хотели прописать другим. Господа присяжные, прошу вас следовать за мной…

Среди общего шума, подгоняемые коронером, присяжные перешли в соседнюю комнату. В мрачном зале остались только покорный ясновидящий и его усмирители.

– Господи! – прошептал он, подняв стиснутые руки к глазам. – Ты не можешь этого допустить. Это чудовищно. Это ужасно. Ведь это настоящая пытка. Три месяца в тюрьме, три месяца заключения, три месяца для того, чтобы сойти с ума! Я этого не выдержу! Я требую справедливости!

Сэр Генри приглушенным голосом отдал какие-то распоряжения. Он бесшумно прошел вперед, что было удивительно при его полноте, и остановился около Пенника. Взял стул и подвинул его вперед.

– Садись, сынок, – сказал он.

Глава восемнадцатая

Квартальный полицейский Леонард Риддл имел свой постоянный маршрут, который, пожалуй, относился к самым спокойным в округе. И Риддл был очень этому рад.

Он любил этот маршрут не только потому, что он олицетворял собой стабильную и одновременно богатую жизнь: знакомство с благородными жителями этого квартала приятно щекотало его тщеславие. Он находился как бы за кулисами, но, хотя и невидимо, помогал беречь спокойствие и достаток сильных мира сего. Маршрут его пролегал через Парк-Лейн, потом по Маунт-Стрит до Беркли, поворачивал на Керзон-Стрит и обратно к Парк-Лейн. Забавно, как много информации можно было собрать о людях, хотя, казалось бы, они совершенно не обращали никакого внимания на солидную фигуру полисмена. Он хорошо знал, что происходит в его квартале. Кто куда пошел, какие у кого семейные неприятности и много другого о тех, для кого сам он существовал только как деталь, которой вечером говорилось несколько вежливых слов на прощанье.

У Риддла были любимые участки маршрута, точно так же, как были любимцы среди жителей квартала. Он знал имена некоторых из них, большинство шоферов принадлежало к его приятелям. Однако по отношению к большинству своих подопечных он вел себя, как квалифицированный гардеробщик, который номерки каждого гостя держит в голове и даже в огромной толпе не ошибется при выдаче соответствующей шляпы. Он ощущал себя добрым Боженькой, который заботится о своих овечках. И когда кто-то назвал его знатоком человеческой природы, это доставило ему больше удовольствия, нежели три кружки его любимого пива.

Определение «знатока человеческой природы» было дано ему одним из его «номерков». Когда-то в три часа утра номер одиннадцатый с Дорси-Стрит (молодой, а не старший) возвращался домой с вечеринки. Будучи сильно навеселе, номер одиннадцатый с Дорси-Стрит обнял почтовый ящик и сначала захотел непременно прочесть лекцию на астрономическую тему, а потом о противоречивости женской натуры. Его философское настроение было внезапно вызвано тем, что он только что получил отставку у своей невесты. Во время своего продолжительного разглагольствования он и назвал Леонарда Риддла знатоком человеческой природы. Он просто вел себя, как и все мы, когда под мухой желаем видеть в нашем собеседнике такой же выдающийся ум, как и наш собственный. Но с этого времени квартальный полюбил одиннадцатый номер. Это была еще одна причина, по которой улица Дорси, образующая небольшой тупичок в районе Маунт-Стрит, так его интересовала.

Теперь, однако, его интерес к этой улице был связан с не особенно приятными ассоциациями. Риддл знал там имена нескольких жителей. Например, номер девятый: прекрасный дом, в настоящее время переоборудованный в апартаменты, с неправдоподобной, чрезмерно высокой арендной платой. Семья Констеблей занимала квартиру на втором этаже. Как и большинство лондонских жителей, Риддл все знал о судьбе семьи Констеблей, но известие это дошло до него только недавно, когда эхо преступления донеслось до района Мейфер.

Бедная миссис Констебль! Сколько же раз она пыталась вытянуть из него информацию о работе полиции. Она сбегала по лестнице прямо на улицу с огромной шляпой в руках и, подпрыгивая, старалась приспособиться к его походке, задавая одновременно множество вопросов. А Риддл решительно не терпел, когда кто-то расхаживал вместе с ним по его маршруту.

Большинство ночей Риддл думал о ней. Было бы преувеличением сказать, что он был одержим ею, он ничем не был одержим. Но все это время, когда во всех газетах и по радио беспрерывно говорили о «Телефорс», он всегда, подходя к номеру девятому на Дорси-Стрит, замедлял шаг и глубоко задумывался.

Риддл не особенно интересовался выслеживанием преступников. Когда после облавы в одном из фешенебельных домов на Керзон-Стрит там был обнаружен игорный притон, он был совершенно ошеломлен. Несмотря на то, что он хорошо знал свой квартал, Риддл понятия не имел о существовании этого притона, пока его об этом не проинформировали. В течение долгого времени он чувствовал глубокую обиду на этот притон за то, что тот так прекрасно устроился за его спиной. Но в связи с последними событиями, он, как и большинство лондонцев, бессознательно искал каких-то объяснений. Другое дело, что он не любил об этом думать, он не любил думать ни о чем, что нарушало его спокойствие. Таков уж он был, и это его вполне устраивало.

В эту дождливую ночь – через несколько часов после дознания по делу о смерти Сэмюэля Констебля, – когда он проходил мимо газетного киоска, его глаза остановились на гигантском заголовке, оповещающем о последней сенсации. Он еще не читал вечерней прессы, у него не было на это времени. Он как-то неопределенно надеялся, что с Германом Пенником быстро будет покончено. Но красные буквы заголовка его горько разочаровали.

ПЕННИК В ПАРИЖЕ

Гнев поднялся в душе Риддла, как вспенившаяся река в дождливую ночь. Значит, ему позволили уехать. Наверное, теперь он будет искать новую жертву. И на этот раз только Бог знает, как далеко зайдет эта бестия. У Риддла было точно такое же ощущение, как во время приближения военного кризиса: что никому и ничему на свете нельзя верить, что на протяжении нескольких дней он будет брошен в вихрь совершенно неправдоподобных событий, которые все переворачивают вверх ногами!

Перед тем, как выйти на Маунт-Стрит, он замедлил шаги.

Ему хотелось сделать что-то такое, чего он до сих пор никогда не делал. У него был приятель, который упрямо стремился вверх по служебной лестнице: в настоящее время он был сержантом в дактилоскопической лаборатории, принадлежавшей к их округу. Квартальному очень хотелось позвонить Биллу Уайну (он мог воспользоваться телефоном в аптеке под номером четыре) и поделиться с ним подозрением, которое с некоторого времени засело в его мозгу. Разумеется, Билл не особенно влиятельный человек, но, с другой стороны, он все же является сотрудником криминальной полиции, и, наверное, знает, к кому следует обратиться. Что ж, Риддл лично не был знаком ни с одним влиятельным лицом. Правда, по виду он знал старшего инспектора Скотланд-Ярда Хемфри Мастерса, он встречался с ним несколько лет назад, когда разразился скандал на Ланкастер Мью – громкая история, получившая название «Десять чашек». Там еще был толстый, старый джентльмен, как его звали… Мерривейл… разумеется. Да, но лучше будет поговорить с Биллом, и пусть он что-то сделает.

Позвонить Биллу?

Нет, лучше не надо. Он только выругает его и правильно сделает.

Он двинулся дальше по своему маршруту. Слабо освещенная улица производила впечатление вымершей. На безоблачном небе светила луна, а влажный, порывистый ветер гнал по мостовой обрывки газет.

Монотонный шум уличного движения, монотонное тиканье часов, все было монотонным. Было без двадцати минут десять. Пенник в Париже, Пенник в Париже, Пенник в Париже! Сейчас, сейчас: разве он не должен выступать по парижскому радио без четверти десять? У владельца овощного магазина на Рассел Лейн, 4-6, маленькой улочке в нескольких шагах отсюда, есть радио, и он мог зайти к нему на несколько минут и послушать. Но лучше не надо. В десять он должен был встретиться со своим сержантом, не стоит рисковать, опаздывая. Он производит этот обход с точностью до одной секунды.

Риддл еще раз поборол искушение и, придерживаясь обычного маршрута, свернул в тупичок, называемый Дорси-Стрит.

На середине пути он внезапно остановился. До его ушей донесся непривычный шум.

Он хорошо знал голоса своих улиц, как человек, много лет живущий в одной комнате, знает каждую трещинку в потолке. Его мозг регистрировал любой неожиданный звук на несколько секунд раньше, нежели сознание. Это был слабый отзвук, но Риддл, – руководствуясь своим обостренным слухом, быстро понял, откуда он идет. В стеклянном диске над массивными воротами отражался лунный свет. Дорси-Стрит, номер девять.

Рядом с девятым номером, второй этаж которого занимала семья Констеблей, находилась узкая калитка с металлической решеткой. На задах номера девятого, а Риддл знал это все, как свои собственные пальцы, за высокой стеной простирался большой сад, в который от калитки вела узкая тропинка. К огромному беспокойству квартального, эта калитка теперь была настежь открыта, и ветер со скрипом раскачивал ее. Это случилось впервые за четыре года, во время которых он патрулировал свой квартал.

Констебли были мертвы, значит, это не они отворили калитку. Жилец первого этажа находился в отъезде. В этом Риддл был уверен. В то же время он не был уверен, что делается с обитательницей верхнего этажа. В последнее время она находилась в Южной Франции, но, может быть, уже вернулась. Да, если она была дома, то во всех окнах горел свет и не раз оттуда доносились звуки веселой вечеринки. Теперь, однако, дом номер девять на Дорси-Стрит стоял тихий и темный, только непрестанно скрипела калитка.

Риддл придержал ее рукой и вошел в сад. Там нечего было осматривать, только деревья и трава, освещенная лунным светом, который погружал в густую тень часть дома. В темноте он видел очертания дома, покрытого белой штукатуркой. Вдоль каждого этажа тянулся железный балкон с узорчатыми перилами и лестницей, ведущей вниз, чтобы каждый жилец мог спускаться в сад.

Скрываясь в тени дома, Риддл осмотрелся вокруг.

И замер неподвижно, вытянув руки вперед. На газоне стоял Пенник.

Он не мог ошибиться, это лицо, на которое падал теперь свет луны, уже несколько дней смотрело на него из каждой газеты. Каштан с недавно распустившимися листьями отбрасывал густую тень, но Пенник, внимательно всматриваясь в дом, вышел из-под этого естественного укрытия.

Он был без шляпы, и его лицо (а может быть, это была вина освещения) напоминало лицо утопленника. Квартальный заметил, что он сунул руку в карман и что-то вынул оттуда. Несмотря на ветер, шумящий в ветвях, он услышал щелканье пружины и увидел, как сверкнуло лезвие ножа. Пенник сунул открытый нож в карман и стал тихо подкрадываться к дому.

Полисмен двинулся вслед за ним, держась в тени. Когда Пенник вошел на железную лестницу, Риддл был уже за его спиной. Он мог схватить его за руку, когда ясновидящий ухватился за перила. Но не сделал этого, он подождал, пока Пенник поднялся на несколько ступеней, а потом уже двинулся вслед за ним.

Этот гротесковый, почти обезьяний подъем по лестнице осуществлялся в полной тишине и темноте. Пенник до сих пор ни разу не оборачивался, и Риддл надеялся, что останется незамеченным. Он думал только об одном: в конце концов, он оказался прав. Надо было все же позвонить Биллу Уайну. Наверное, он заслужил бы хорошую репутацию у начальства.

Ах, все это не имеет значения. Леонард Риддл и так чувствовал глубокое удовлетворение. Если бы только хотел, он мог бы объяснить кое-что. Снова Пенник был в двух местах одновременно? Исключено! И Лен Риддл мог бы объяснить им, в чем заключается этот трюк! Правда, в Лондоне много знают о работе детектива, но зато слишком мало знают о браконьерах…

Железная лестница легонько заскрипела. Пенник был уже почти на втором этаже. Риддл различал на фоне стены темный силуэт окон. Внезапно ясновидящий остановился, а несколькими ступенями ниже за ним неподвижно замер квартальный. На балконе над их головами находился какой-то мужчина.

Он был среднего роста, в шляпе и держался за перила. Риддл не мог увидеть его лица, но у него было такое впечатление, что мужчина был молодым, также ему показалось, что, когда голова Пенника показалась из-за перил балкона, мужчина пережил глубокое потрясение. Несколько секунд оба молча смотрели друга на друга.

Пенник заговорил первым, таким тихим шепотом, что трудно было различить слова.

– Добрый вечер, доктор Сандерс…

«Сандерс? Сандерс? Где он слышал это имя?»

Незнакомец пошевелился и встал в оборонительную позицию на ступенях лестницы. Он тоже разговаривал глубоким шепотом:

– Что вы здесь делаете?

– Пришел уладить несколько дел…

Часы на отдаленной башне пробили три четверти десятого. Пенник, откинув голову назад, поднял в темноте руку и попытался увидеть стрелки часов.

– С точностью до секунды, – довольно прошептал он. – А что вы здесь делаете, доктор?

– Я сам бы хотел это знать, – ответил мужчина, названный Сандерсом, крепко схватившись за перила балкона. – Клянусь Богом, я сам бы хотел это знать. Если бы мне хотя бы намекнули…

– Я могу вам сказать, – проговорил Пенник и молниеносно оказался на балконе.

В этот момент полисмен начал действовать. Он ничего не драматизировал, потому что не в его натуре было драматизировать какие-либо ситуации. Просто одним ловким, большим прыжком он преодолел расстояние, отделяющее его от балкона, и согнутым пальцем деликатно постучал в спину Пеннику. Он отцепил от пояса фонарик, включил его и, когда Ленник резко обернулся, направил свет на него.

– Сейчас, сейчас, – пробормотал Риддл. – Что здесь происходит?

Это был чисто риторический вопрос. Он сам не знал, какого ожидать ответа. Но вот уж чего он совсем не ожидал, это было выражение, которое он увидел на обернувшемся к нему лице. До сих пор Пенник держался уверенно и спокойно, и то, что увидел квартальный, было до того неожиданным, что потрясло его. Пенник плакал, как маленький ребенок, плакал так отчаянно, что веки у него распухли, а глаза покраснели. Дрожащей рукой он заслонился от света. Из плаксиво изогнутого рта исходило какое-то нечленораздельное бормотание.

На железных плитах балкона что-то зашумело. Это были осторожные шаги. Кто-то включил фонарик и осветил им Риддла.

– Что вы здесь делаете, черт возьми? – тихо спросил полный бешенства голос. – Немедленно погасите свет!

Оба фонарика погасли, как по мановению волшебной руки, но в последнем луче света Риддл увидел своего собеседника и от неожиданности широко открыл рот. Это был старший инспектор Мастерс в низко надвинутом котелке, левой рукой он нетерпеливо отмахивался от света, как от нападающего комара. Рядом с ним стоял тот старый джентльмен, которого Риддл хорошо помнил со времени скандала на Ланкастер Мьюз. Квартальный пытался собрать свои разбегающиеся мысли. Такой случай…

– Что такое? – ворчал Мастерс. – Чего вы хотите?

– Калитка была открыта, сэр… – машинально начал Риддл. Только теперь он отдал себе отчет в важности происходящего. – Я поймал Пенника, – добавил он, сжимая руку на воротничке последнего.

– Да, да, все нормально. Но теперь убирайтесь отсюда! Чтобы через секунду вас здесь не было! Или нет, останьтесь, вы можете нам понадобиться.

– Сэр, это Пенник. Он совсем не в Париже. И я знаю, каким образом он может одновременно находиться в двух местах. То же самое делали браконьеры в Ланкашире. Мой отец…

– Отпустите его! Что вы делаете?

– Прошу прощения, сэр. Я хотел позвонить Биллу Уайну, но, может, лучше будет, если меня выслушаете вы. В Ланкашире у нас было два брата-близнеца, лучшие браконьеры в округе. Они оставляли с носом всех лесничих, вместе с судом. Том и Гарри Годдены, один орудовал под носом охранников, но у него было прекрасное алиби, потому что второй сидел в это время за пивом в трактире в обществе нескольких свидетелей…

– Вы что, спятили?…

– Существуют два Пенника, – стоял на своем Риддл, стискивая пальцы на воротнике своей добычи. – Мне и раньше так казалось, но сейчас я знаю точно.

– Не горячитесь, – прервал его чей-то голос, и Риддл услышал тяжелое астматическое дыхание сэра Генри Мерривейла. – Только без нервов, инспектор. Он в некотором смысле прав…

– Благодарю вас, сэр. Мой отец…

– Да, да, успокойтесь. Пусти его, сынок, убери руку. Он не сделал ничего плохого.

– Но все эти убийства…

– Он никого не убивал.

Мастерс сделал шаг в его направлении, и рука Риддла безвольно опустилась. Наступила тишина, которую прервал Сандерс. Он говорил спокойно и рассудительно, однако квартальный чувствовал, что он решительно добивается ответа, и если бы он только понимал, о чем идет речь, то немедленно ответил бы ему.

– Карты на стол, сэр Генри, – раздраженно сказал Сандерс. – Это не самое подходящее время для фокусов. Скажите мне, что я должен делать, и я сделаю. Объясните мне, как глубоко я вовлечен во все это, чего я должен остерегаться и чем могу быть полезен. Но, поверьте, будет не только честнее, но и разумнее, если вы хотя бы немного посвятите меня в эти дела.

– Да-а? Что вы имеете в виду?

– Вы только что сказали, что Пенник не совершал этих убийств?

– Да, он ничего не делал, – устало пояснил Г.М. – Никого не убивал и не имеет никакого понятия ни об одном убийстве. Он абсолютно невиновен и не замешан ни в чем, что бы имело преступный характер.

Под ними в молодых весенних листьях шумел ветер.

– Это только видимость, – продолжал Г.М. – Совсем не этот призрак мучил нас и весь мир с прошлой недели. Но иди за мной, сынок. Я покажу тебе настоящий призрак…

Он направился в сторону лестницы, ведущей на верхний этаж. Несмотря на свой огромный вес, он двигался легко и ловко. Сандерс шел по пятам за ним.

– Но ведь здесь квартира Констеблей! Вот эта! На этом этаже! Они жили здесь! Зачем мы идем выше? – шепотом допытывался квартальный.

Весь этот странный разговор, который велся приглушенным шепотом, начал действовать всем на нервы. Первым на лестницу вступил Г.М., за ним все остальные. На самом верхнем этаже лучи лунного света проникали через орнамент балкона. Сэр Генри приостановился и оглянулся. Свет отразился в стеклах его очков.

Он широко расставил руки, как будто загораживал проход. В ту секунду, когда он повернулся к ним, все услышали приглушенный, но сильный звонок: это был звонок в дверь квартиры, находящейся на верхнем этаже.

– Наверное, это звонит убийца, – прошептал Г.М. – Слушайте, у нас есть прекрасный пункт наблюдения у окон. Я позаботился о том, чтобы они не были заперты. Если кто из вас шепнет хоть слово, я его убью… Там, наверху находится квартира особы, которая с самого начала была главной целью убийцы, и которая, согласно решению убийцы, должна умереть сегодня ночью. Пошли…

Сэр Генри исчез с их глаз. У балкона на верхнем этаже не было никакой крыши. Свет луны серебрил его металлическую конструкцию и высокие французские окна. Два из них, задернутые толстыми, розовыми шторами, были слегка приоткрыты. Во всей этой сцене было нечто нереальное, потому что, кроме тяжелых штор, окна прикрывались тонким золотистым тюлем. Ни малейший порыв ветра не касался его. Как бы сквозь вуаль, они заглянули внутрь слабо освещенной комнаты.

Это была спальня, либо будуар, меблированный во французском стиле середины девятнадцатого века. Обитые шелком стены создавали теплую гамму цветов в зеркалах, оправленных в медальоны. С золотого обруча на потолке спадали дорогие занавеси, создавая нечто вроде полога возле кровати, стоящей слева. Тяжелая жирандоль состояла из множества мелких хрусталиков. Но, кроме двух бра, в комнате не было никакого освещения. Кто-то, кого они могли видеть, скорее всего – владелица квартиры, сидела в кресле с высокой спинкой, повернутой в сторону окна.

Звонок в дверь, который нажимала рука убийцы, прозвенел еще раз. С кресла отозвался голос, приглашающий войти. До ушей слушающих за окнами долетел приглушенный звук шагов.

Сэр Генри схватил за плечо Сандерса, сердце которого стучало, как пневматический молот, и пихнул его к просвету между шторами. Как раз напротив него находилась дверь. Она отворилась без шума, и долгожданный гость вошел в комнату.

В этот момент квартальный в первый раз в жизни нарушил приказ и сказал дрожащим, прерывающимся шепотом прямо в ухо Сандерсу.

– Я… я знаю кто это, сэр. Она часто навещает свою мачеху. Это мисс Виктория Кин.

Глава девятнадцатая

Нереальность всей этой сцены, заслоненной золотой вуалью, освещенной двумя бра, бросающими слабый свет на обитые шелком стены, толстый ковер, приглушающий шаги, и даже голоса – все это притупляло ощущения мужчин, наблюдающих за ней в окно, как большая доза опиума.

Ко всей этой роскоши совершенно не подходила скромная и неприметная фигура Вики. Она, правда, принесла с собой ощущение какого-то волнения, щеки ее разрумянились, но это могло быть результатом быстрого подъема по лестнице. Под правой рукой у нее был большой четырехугольный пакет, обернутый в коричневую бумагу. На ней был хорошо сшитый костюм из темно-зеленого твида и мягкая шляпа, надвинутая на глаза. На лице ее медленно разливалась искренняя и непосредственная улыбка.

– Дорогая, как хорошо, что ты пришла! – раздалось из глубокого кресла приветствие хозяйки дома. Она вскочила на ноги при виде гостьи.

Сандерс в первый раз увидел вдову Джо Кина, вернее, ее отражение в одном из продолговатых зеркал на противоположной стене. Это была невысокая, пухленькая, исключительно красивая блондинка с локонами, спадающими на плечи, крупным ртом и глазами, в которых горели веселые огоньки. Хотя она была примерно в возрасте Вики, но выглядела рядом с ней маленькой и беспомощной. На ней был тоненький кружевной пеньюар, который выгодно подчеркивал ее формы. Она подбежала к Вики и громко расцеловала ее в обе щеки.

– Как дела, Синтия? – Вики наклонила голову, принимая поцелуи.

– Я знала, что ты придешь, – довольно сказала Синтия. – Я пообещала тебе, что, кроме нас, здесь никого не будет, и сдержала слово, Вики, ты абсолютно несносна, уже столько дней я пытаюсь с тобой связаться…

– Но ведь ты только в воскресенье вернулась с Ривьеры, – запротестовала Вики. Она задумалась и через несколько секунд спросила, изменившимся голосом: – Как было на Ривьере?

– Божественно! Изумительно!

– Могу себе представить.

– Я встретила там необыкновенно милого… но это неважно. Я умираю от любопытства… ты должна мне все рассказать о Пеннике. Вики, ты стала знаменитостью! И все эти ужасные истории в газетах… я не понимаю, что с нами происходит. И ты в самом центре волнующих событий. Но не это самое главное! Пенник! Говорят, что он все для тебя сделает, что он обожает тебя и совершенно на тебе помешался…

– Да, пожалуй, так.

– Стелла Эрскин видела вас вчера вечером в ресторане. Она сказала, что он при всех наклонился и поцеловал тебе руку. На континенте это старый обычай, но у нас – это дает пищу для размышления… Ты совершенно не взволнована? Я бы, наверное, вылезла из кожи. Это точно так же, как если бы ты публично появилась с Гитлером или Муссолини, небывалая сенсация, ты понимаешь, что я имею в виду? Знаешь, Вики, люди просто не дают мне покоя с тех пор, как узнали, что мы с тобой в родстве. Но я буду первой, кому ты все расскажешь, да? Прошу тебя, Вики!

– Я все подробно тебе расскажу. Можешь быть уверена, моя дорогая.

Синтия даже подпрыгнула от удовольствия.

– Дорогая Вики! Иди сюда и сядь рядом со мной. Я не могу удержаться от любопытства. Он симпатичный? Говорят, что это его настоящее, огромное чувство, как… ну, помнишь, те книги о французских королях, которые делали вокруг этого столько шума… – Она задумалась, но ненадолго, и снова весело защебетала: – Стелла говорит, чтобы я остерегалась. Вроде бы Пенник заявил, будто я недостойна жить на свете, потому что вместо тебя получила наследство после твоего отца. Что за чушь! Ну, скажи сама, дорогая! Прошу тебя, не стой, как столб, и разденься. А что это за пакет?

– Это подарок для тебя.

Синтия широко открыла глаза и даже разрумянилась от радости.

– Для меня? Ах, Вики, как это мило с твоей стороны. Но это напомнило мне, что я тоже привезла для тебя кое-что с Ривьеры. Как будто мелочь, но это самые лучшие часы, какие были в магазине. В них много камней, или как это называется, я совершенно в этом не разбираюсь. Ну вот, я сразу все тебе выболтала. А что тут у тебя? Прошу тебя, разверни, ты же знаешь, какая я любопытная!

– Через минуту, моя дорогая, – холодно ответила Вики. Уклонившись от протянутых рук хозяйки, она положила пакет на мраморный карниз камина. Улыбнулась, сняла с головы шляпу и энергичным жестом встряхнула каштановыми, блестящими волосами.

– Вики! С тобой что-то случилось? Ты вся дрожишь!

– Тебе кажется, моя дорогая. Я могу на минуточку зайти в ванную?

– Разумеется. – Синтия лукаво улыбнулась.

Вики окинула свою собеседницу странным долгим взглядом, искусственная улыбка не сходила с ее лица, и Сандерс почувствовал, что сердце у него на мгновение замерло. Потом она схватила сумочку, быстрым шагом прошла через комнату в ванную и закрыла за собой дверь.

Доктор ясно слышал тиканье чьих-то часов. Голова у него была совершенно пустой, ему не хватало храбрости думать. В какой-то момент он сделал шаг вперед, но пальцы Г.М. судорожно вцепились в его плечо.

Синтия что-то напевала себе под нос, медленно и с удовольствием повертелась перед зеркалом и нервно рассмеялась. Потом уселась в кресло. Из пачки, лежащей на столике, она вынула сигарету, закурила ее и почти тут же погасила. Она так явно жаждала информации, что не могла усидеть спокойно. Дверь в ванную отворилась, и атмосфера комнаты сразу же изменилась, как по мановению волшебной палочки.

Однако трудно было бы сказать, в чем это заключалось. Приглушенный свет бра, расположенных по обе стороны двери в ванную, бросал на лицо Вики косые тени. Может быть, она была еще больше разрумянившейся и чуть-чуть быстрее дышала. Она, как обычно, выглядела очень мило и производила впечатление спокойной и уравновешенной. Руками, спрятанными за спиной, она закрыла дверь в ванную. Сделала шаг вперед.

– Дорогая, что с тобой происходит? Я давно уже не видела столь идиотского выражения лица! Что случилось?

Вики, все еще держа руки за спиной, сделала следующий шаг.

– Вики!

– Нет… – сказала Вики своим спокойным, приятным голосом. – Ничего плохого не случилось, только…

В несколько прыжков она оказалась около кресла. В этот момент мужчины, стоящие за окном, почувствовали запах хлороформа, донесшийся до них из комнаты. Синтия, видимо, тоже его почувствовала, или ее обеспокоило что-то в поведении Вики, только она быстро отвернулась, и ее смертельно бледное лицо отразилось в зеркалах, висящих на стенах. Вики не повысила голоса, но разница между ее спокойным тоном и значением произносимых слов, была ужасающая:

– …только я убью тебя, моя дорогая, как убила Мину Констебль, – спокойно сказала она и бросилась на свою жертву.

Она немного поспешила с этим своим заявлением, потому что любой врач мог бы ей сказать, что применение хлороформа сопротивляющемуся пациенту совсем не такое легкое дело, как кажется некоторым юристам. Полотенце, пропитанное хлороформом, чуть не выпало из ее рук, и Синтия открыла рот, чтобы закричать. Какой-то момент они видели ее белые зубы, пока Вики грубо не прижала ее голову к своему плечу. Обе женщины исчезли за спинкой кресла. В тишине было слышно тяжелое дыхание и затихающий шум борьбы. Прошла, наверное, целая минута, прежде чем ноги Синтии в белых, атласных туфлях перестали биться и неподвижно замерли на ковре.

Вики поднялась и отошла на шаг.

Волосы закрывали ей почти все лицо, она тяжело дышала.

Голубые глаза напряженно бегали по сторонам. Она нервно осматривала каждый угол комнаты, стараясь проникнуть сквозь тишину, таящую в себе неожиданную опасность.

Наконец она взглянула на себя. На одном чулке поползла стрела. Она машинально поднесла палец к губам, послюнила его, потерла то место, где лопнула нить, и выпрямилась. Прижав руки к колотящемуся сердцу, она взмахнула головой, отбросив волосы назад, и подошла к зеркалу над камином, в котором отразилось ее бледное лицо. Однако нервная бдительность ни на минуту не оставляла ее. Она оглядывалась по сторонам, как будто все время опасаясь чего-то неожиданного, скрывающегося в углах комнаты. Была полная тишина – даже часы не тикали.

Вдруг она что-то вспомнила, подбежала и заперла дверь на ключ. И только тогда разорвала шнурок, которым был перевязан пакет, лежащий на камине. Она вынула оттуда коробку и открыла ее. Сначала вынула грубо сплетенные полосы черного шелка разной длины. Это, скорее, был разрезанный пояс от халата. Потом надела на руки резиновые перчатки.

Наполовину неся, наполовину волоча бесчувственную женщину, она направилась в сторону кровати. Ее лицо, покрасневшее от напряжения и неожиданно ставшее некрасивым, появилось из-под кружевного рукава Синтии. В полумраке, раздвинув драпировку, она опустила свою жертву на кровать.

В первый раз Вики заговорила громко:

– Сниму с тебя твои тряпки, моя дорогая. Умирать так, как Констебли, можно только в голом виде. Когда ты будешь раздета, я свяжу тебя этими шнурами, которые не оставят ни малейшего следа. Потом, – она подбежала к камину и вернулась с платком и кусочками пластыря, – я засуну его тебе в рот и заклею пластырем. Когда ты будешь умирать, я хочу, чтобы ты была в сознании.

Неожиданно она пошевелилась и быстрым взглядом окинула всю комнату.

Как раньше ее голос, так теперь легкость и грация ее движений вступали в противоречие с выражением глаз. Она посмотрела в сторону окна, поколебалась немного и снова отвернулась. Синтия тихо застонала.

– Так, сейчас ты придешь в себя. Еще несколько мелких приготовлений, и все будет готово.

Минутой позже она до самого горла закрыла одеялом беспокойно шевелящуюся женщину, у которой уже успела связать руки и ноги.

– Синтия, ты слышишь меня? Если бы у меня хватило смелости… если бы только у меня хватило смелости вытащить у тебя изо рта этот кляп, тогда мы смогли бы поговорить немного… Синтия!

Она наклонилась над кроватью и потрясла свою жертву. Внезапно она стала неподвижно и, как бы проснувшись от летаргического сна, побежала назад. В другом углу комнаты стоял на изогнутых ножках богато позолоченный комод. Его украшала сценка с картины Ватто, изображающая двух пастушков. Внутри был ловко вмонтирован радиоприемник, но радио молчало. Она поспешно проверила, подключен ли аппарат к розетке, и снова покрутила настройку.

– Синтия, почему радио не работает?

Ответом ей была тишина.

– Я должна услышать предсказание Пенника, – пояснила она спокойно. – Бедная овечка. Он должен предсказать твою смерть, и я хочу знать, когда я должна тебя убить. Без моей помощи, в которой, он, разумеется, не отдает себе отчет, «Телефорс», к сожалению, ничего не значит. Честный инспектор Мастерс когда-то правильно сказал, что Пенник не смог бы убить даже мухи. Хотя этот мнимый чудотворец убежден, что обладает неограниченной силой, и ему это ударило в голову.

Ты не поверишь, сколько у меня было проблем, прежде чем я убедила его, чтобы он тебя убил. Он так жаждал прикончить Джона Сандерса! Просто неприлично скандалил! Все уже было подготовлено, но тут доктор и бросил Пеннику вызов. Мне все пришлось начинать сначала. Но мне удалось переубедить его, чтобы он выбрал тебя. Знаешь, каким образом, Синтия? Разумеется, знаешь! Он постоянно мне повторял, что если бы был королем, то озолотил бы меня солнцем и так далее. Поэтому не смог отказать в такой скромной просьбе, как убить тебя…

Вики рассмеялась. Ее неиспользованная энергия нашла выход в странных пароксизмах смеха. Но это настроение быстро миновало. Она склонилась над кроватью, как заботливая мать над колыбелью.

– Ты хотела, чтобы я все тебе рассказала? Все о Пеннике, что он делает и кто он такой? Ты все услышишь, обещаю тебе. Выражаясь вульгарно, я думала, что мне удалось найти «теплое местечко». Ты узнаешь, что это за теплое местечко. Знаешь ли ты, кто такой Пенник? Знаешь ли ты, что он такое?

Она протянула руку к неподвижно лежащей фигуре. Послышался неприятный звук отдираемого пластыря, и через несколько секунд платок, заменяющий кляп, лежал на полу.

– Ты знаешь это, Синтия?

С кровати послышалось непонятное бормотание.

– Пенник – это мулат из Восточной Африки. Отец его происходил из хорошей английской семьи, во всяком случае, так он утверждает. А мать была дикаркой из племени Матабеле. Дядя его был колдуном из племени Банту, и Пенник жил в этом примитивном обществе аж до восьми лет.

Мужчины, стоящие на балконе, посмотрели друг на друга. Только один из них не отрывал ни на минуту безумных глаз от Вики.

Как точно выпущенная стрела попадает в самый центр диска, так и истина, заключенная в этих словах, неожиданно достигла их разума. Затерявшиеся в памяти полные несоответствия эпизоды внезапно, как в головоломке, стали в одну картину. Ведь это было очевидным: с самого начала Пенник явно заключал в себе смешение этих двух цивилизаций.

– Ты, наверное, видела его, – продолжала Вики. – Вспомни форму его головы. Вспомни его губы и нос, а, прежде всего маленькие голубые полукружья на ногтях. Нельзя ошибиться, даже если просто наблюдать за его поведением. Он держит себя в железных рукавицах. Не принимает ни капли алкоголя. И, несмотря на это, он производит впечатление «неразорвавшейся бомбы». Изысканная смесь: три четверти образованного джентльмена и одна четвертая суеверного дикаря. И эта последняя перевешивает, потому что – извини меня за вульгарность – капля дегтя портит бочку меда. Это и было теплое местечко, которое я для себя нашла. Да, моя дорогая: черный мужчина.

Вики не могла усидеть спокойно. Она нервно кружилась по комнате, на щеках у нее выступили красные пятна, по телу пробегала дрожь.

– Во всяком случае, он очень неглуп. Ты не можешь против этого возразить. И еще будучи ребенком, он понял, что обладает незаурядным умом. Какой-то английский пастор и немецкий врач занялись его воспитанием. Они забрали его от дяди-колдуна, который подрабатывал торговлей амулетами, продали за хорошую цену его талисманы из слоновой кости и получили достаточно денег на содержание необыкновенного ребенка. Жаль только, что дядя-колдун оставил на нем такой сильный отпечаток. Да… и я должна это переносить… по крайней мере, еще какое-то время. Зато тот научил его множеству вещей. Он видел, как дядя-колдун произносил заклятия, которые должны были убить человека, находящегося за сотни миль. Он в это верит, понимаешь? Он видел результаты. И всю жизнь пытался найти этому научное объяснение. Он все время повторяет: «Научные возможности человеческого мозга», и верит, что мозг обладает неограниченной силой, которую только он может покорить, поймать в сачок, как ловят бабочку, выявить ее возможности, точно определить и… использовать. Он обладает некоторой силой. Не стану спорить. Но не такой уж…

Внезапно что-то вдруг щелкает в его мозгу, и он превращается в настоящего дикаря. Но это ему не мешает, напротив. Благодаря этому маленькая Вики уже скоро получит то, чего желает. Разумеется, после твоей смерти, моя дорогая. Именно такой дикарь в костюме джентльмена вылез из него в пятницу вечером у Констеблей. Мы начали говорить на определенную тему и никак не могли покончить с этим. Дело было так, моя дорогая, – увлеклась воспоминаниями Вики. – Мы сидели в оранжерее: Сэм и Мина Констебли, доктор Сандерс, Ларри Чейз, я – и не имели никакого представления, что вскоре случится. Сэмюэль Хобарт Констебль – прекрасный образчик типичного джентльмена – постоянно издевался над Пенником, так что тот уже не мог больше выдержать. Потом дорогой доктор Сандерс выскочил с неудачной фразой: «Оставим на минуту вопрос, могли бы вы убить человека, применив только мысль, как это якобы делают колдуны из племени Банту».

У Пенника уже случайно вырвалось нечто нежелательное. Аргументируя, он использовал слово «дикарь», но почти сразу же привел другое сравнение. Потом мы, однако, никак не могли покончить с этой темой. Кто-то бросил фразу о поварском колпаке, и мистер Констебль заметил со своей злорадной улыбкой, что Пенник будет хорошо выглядеть в таком головном уборе. Мина вспомнила, что когда-то Дюма готовил ужин для французских гурманов, а у Дюма – этого ты, наверное, не знаешь – была примесь негритянской крови. И, в конце концов, Сэмюэль заявил с большой помпой: «Если я переодевался к ужину среди этих чертовых негров, то, наверное, имею право переодеться к ужину в своем собственном доме». И от бешенства у моего маленького мулата рассудок окончательно помутился. Он заявил, что Сэмюэль умрет.

И, наверное, он умер бы, если бы заклятья Банту могли его убить. Над миской салата Пенник наводил «порчу» на Сэма. Это так напугало женщину, которую Мина пригласила на кухню, что она сбежала вместе с сыном, как будто за ними гнался сам дьявол. А поскольку во время подобных «действий» у Пенника на губах выступает пена, можешь представить, как он очаровательно выглядел… Он прибежал наверх и попытался изнасиловать меня перед ужином – я надеюсь, что твои клиенты, моя дорогая, ведут себя немного лучше, – и заявил, что убьет Констебля и принесет его как жертву перед моим алтарем, что бросит мне под ноги все золото мира, короче говоря, нагнал на меня немало страху. И это произвело на меня огромное впечатление. Потому что случилось то, что Пенник предсказывал – Сэмюэль Хобарт Констебль умер. Но самое забавное заключается в том, что Пенник не имел к этому никакого отношения. Этот мулат совершенно безобиден, если уметь им управлять. Во всяком случае, он представлял собой отличную дымовую завесу, когда я убила Мину. Я убила ее, чтобы она не смогла рассказать правду о смерти Сэма. Только после этого я смогла заняться собственными проблемами – то есть, заняться тобой – по-прежнему под дымовой завесой таинственной силы Пенника. Сила Пенника – какая чушь!

Я прекрасно знаю, что я делаю, мой ангел. Знаю, что какое-то время меня будут немного подозревать и будут задавать самые странные вопросы. Но я уже привыкла к этому. И в такой ситуации предпочитаю иметь дело с мужчинами. Но самое главное заключается в том, что как бы они меня ни подозревали – они никогда не смогут ничего доказать. Даже если разоблачат фанфаронство Пенника, то все равно они будут подозревать его, а я улыбнусь скромно и мило, как обычно, потому что смерть Сэма… о-о-о… здесь у меня железное алиби.

И тут Вики совершила ошибку. Она совершенно потеряла голову. Начала говорить, говорить, и ничто уже не могло ее остановить.

Яркий румянец залил ее щеки. Она грациозно сделала несколько танцевальных па, но это выглядело карикатурно. Эти движения, как и слова, выдавали состояние ее ума.

– Я уже устала действовать вежливо и осторожно, когда таким людям, как ты, достаточно только свистнуть, чтобы получить все, что они хотят. И когда я услышала, как на самом деле умер Констебль, я сразу же решила, что ты отправишься по его следам.

Я не убивала его, Синтия. Нет, нет. До самой его смерти мои мысли были, в сущности, невинны и чисты. Иначе я не призналась бы Сандерсу, что желаю твоей смерти. Я узнала, как умер Сэм, потому что две ночи после этого спала в одной комнате с Миной, а Мина, о чем все знают, имела привычку разговаривать во сне. Я связала все это в одно целое и только тогда увидела, как могу использовать Пенника, чтобы расправиться с тобой.

С юридической точки зрения можно сказать, что смерть Сэмюэля Констебля была вызвана несчастным случаем. Если говорить о самом механизме того, что произошло, то так оно и есть, но в действительности это не было случайностью. И ответственность за это лежит на Пеннике. Если бы Пенник не сказал того, что сказал, не сделал того, что сделал, и не предсказал смерти в Форвейзе около восьми часов вечера, Сэмюэль Хобарт жил бы до сих пор. Но это должно было произойти. Если бы я внимательно слушала тогда разговор в оранжерее, наверное, уже тогда поняла бы, что это неизбежно. Каждый человек поступает согласно своей природе, и потому стервозность, сидящая в Сэме, проиграла, а я извлекла выгоду. Сейчас ты увидишь, как он умер, потому что ты умрешь тем же самым способом, моя дорогая…

Вики сделала церемонный реверанс, и Сандерс вспомнил, что когда-то она сделала то же самое на лестничной клетке в Форвейзе. Он также узнал выражение ее лица – точно такое же, как под стеклянным абажуром в столовой, краска на лице, блестящие глаза – когда она прощалась с ним за несколько часов до смерти Мины Констебль.

Подпрыгивая, как школьница, она побежала в сторону камина. Всунула руку в коробку, которая стояла на карнизе.

– Если радио не будет действовать, то ничего не поделаешь, – практично заявила она. – Впрочем, у меня масса времени, прежде чем объявят о выступлении моего ясновидящего. Теперь ты должна быть очень внимательной, моя дорогая. Это самый лучший способ убивать людей, о каком я когда-либо слышала. Для него не нужны какие-то специальные знания, иначе я не справилась бы с этим. Старший инспектор Мастерс неожиданно еще раз попал в цель. Я подслушивала под дверями, прежде чем меня посадили в поезд, которым, разумеется, я не уехала. Он сказал: «Что-то неуловимое, как ветер, и одновременно самое обычное, как хлеб. Что-то, что можно сделать в собственном доме при помощи воды и кусочка мыла». И был прав. Мыло! Мыло! Это как раз напомнило мне… Ты можешь подождать минутку?

Она исчезла за дверями ванной, и целую минуту был слышен только шум воды, льющейся из кранов.

– У тебя мне не требуется следить, чтобы не произвести ни малейшего шума, – пояснила она, остановившись на пороге, – как это было в Форвейзе, когда я отправила на тот свет Мину. Благородный доктор Сандерс услышал шум воды, но подумал, что это фонтан в оранжерее.

Ничего у меня не вышло с этим парнем, Синтия. Я хотела спровоцировать вспышку неожиданной любви, даже сидела с ним в темноте, чтобы облегчить ему задачу. Но ничего не вышло. Он без памяти влюблен в какую-то глупую девку, в твоем стиле, а та, вместо того, чтобы не выпускать его из рук, путешествует по свету. Джон считает, будто она наставляет ему рога, что весьма правдоподобно. В общем, все было напрасным, и этот дурак оказался слишком большим джентльменом, чтобы воспользоваться минутой женской слабости… Правда, был момент, когда уже… Он сказал, что я веду себя, как «героиня детективного романа». В этом не было ничего удивительного, потому что я считала, что это самый лучший способ сыграть свою роль. Ты согласна со мной?

Это был неплохой замысел. Джона легко обмануть, и я знала, что, если он поймает меня в воскресенье вечером в Форвейзе, я смогу убедить его, чтобы он помог мне. Он мог мне здорово помочь. Впрочем, он и так неосознанно сделал это. Мне пришлось дать по носу Ларри. Он был очень недоволен, бедняга! Я так уговаривала его, чтобы он взял меня с собой к Констеблям и… ничего из этого не вышло.

Знаешь, Синтия, я в первый раз начинаю в самом деле тебя любить. Ты не имеешь понятия, что за облегчение больше не быть благовоспитанной девицей, а на самом деле: «маленьким-песиком-на-посылках-для-всех»! Думаю, что свои самые лучшие трюки и уловки я переняла от тебя. Я наблюдала за тобой с того момента, когда ты вышла за моего отца. Только так уж мне не везло, что мужчины, которые теряют из-за меня голову, не тратят на меня деньги, потому что их не имеют. С этой точки зрения ты всегда счастливее… Ах, перестань! Лежи тихо!

Женщина на кровати отчаянно забилась под одеялом, закричала. Вики в мгновенье ока оказалась около нее, совершенно спокойная и уверенная.

– Я слишком много говорю. Совсем, как Пенник, – констатировала она. – Не кричи! Знаешь, я думала о том, чтобы тебе пальцы рук и ног подпалить спичками, прежде чем отправлю тебя на тот свет. Не думаю, что потом кто-то будет заниматься такими мелочами, как мелкие ожоги. Мне это доставило бы огромное удовольствие! Ну, готовься, моя дорогая, я должна тебя перенести.

Внезапно Синтия Кин сказала прерывающимся, но неожиданно четким голосом.

– Ничего из этого не выйдет…

– Почему, дорогая?

– Потому что у нас много зрителей на балконе, – продолжала она. – А у меня все-таки еще остались крупицы стыда, несмотря на все то, что ты обо мне плела. Я уже развязала большинство этих узлов, и могу, наконец, прикрыться халатом, хотя думаю, что они могли бы меня предупредить о твоих планах.

– Вперед, ребята! – скомандовал самый спокойный в мире голос Г.М.

Он распахнул настежь стеклянное окно, отодвинул шторы и вошел в комнату.

Глава двадцатая

– Да-а-а, – сказал Г.М., поднимая к свету высокий бокал с вином. – Да-а, теперь уж можно все рассказать, сынок. Мастерс и я вынуждены были держать рот на замке из опасений, чтобы ты невольно не проболтался этой девице. Это очень простое дело…

– Я хочу знать все, – прервал его Сандерс, – относительно способа убийства. Как это выразился Мастерс: «То, что можно сделать в собственном доме при помощи воды и кусочка мыла?»

Сэр Генри кивнул головой, а старший инспектор улыбнулся довольно: уже в третий раз за сегодняшний день его кто-то цитировал.

Ранним утром, после ночи, полной драматических событий, они сидели в кабинете сэра Генри Мерривейла, находившемся в районе Уайтхолла. В течение нескольких часов телефон звонил не переставая, и Г.М. в прекрасном настроении выдавал множество инструкций. Тот же широкий письменный стол, та же самая стоящая лампа, сейф, полный бутылок и бокалов, все было близким и знакомым.

– Хм-м, – Г.М. поморщился, выпустил огромный клуб дыма из своей черной трубки и глотнул из бокала. – Как вы думаете, у меня есть свой метод: я сижу и думаю. Но в данном случае в этом даже не было необходимости, поскольку я уже понял, что человек может быть одновременно и живым и мертвым, и что медицина знает только одну физиологическую причину, которая может вызвать это состояние. Мастерс чуть не сошел с ума, когда я ему в первый раз об этом сказал, но факт есть факт.

Он задумался.

– Лучше всего будет, если я расскажу все по очереди, начиная с того памятного вечера в пятницу. Вики Кин, что ж, – он посмотрел из-под очков на Сандерса, – постараемся говорить о ней, как можно меньше, но эта девушка когда-то сказала очень правильные слова, а именно: «То, что произошло, было совершенно неизбежно, поскольку каждый человек поступает согласно своей природе». Это и подтвердили дальнейшие события.

Прошу вас представить себе, что сейчас пятница, около половины восьмого вечера, и вы сидите рядом с миниатюрным фонтаном в оранжерее Форвейза. Перед вами чистый лист бумаги: умершие еще живы и все начинается сначала. Минуту назад Пенник вызвал общее замешательство своим заявлением, что Сэм Констебль, скорее всего, умрет еще до восьми часов.

Но что собственно такого сказал Пенник? Разве он сказал, что убьет его? Ничего подобного! Разве кто-либо из присутствующих понял его слова таким образом? Нет! Вы развлекались отгадыванием мыслей и поэтому Виктория Кин сразу же спросила: «Вы хотите сказать, что в чьей-то голове зародился замысел убить мистера Констебля?» И Пенник ответил на это: «Возможно».

Каждый из вас интерпретировал его по-своему. Но никто не подумал о Пеннике, как о возможном убийце. Вас совершенно ошеломило, когда позднее Пенник хладнокровно объявил, что именно имел в виду. Вы поняли его слова в том смысле, что кто-то в этом доме решил убить Констебля и что Пенник прочитал эти грешные мысли. Ты согласен, сынок?

Сандерс кивнул головой.

– Да, – признал он, и перед его глазами возник образ душной оранжереи.

– Хорошо, а какое впечатление это произвело на ваших хозяев? Какой эффект произвело на Мину и Сэма Констеблей? Задумайтесь над этим. Сэмюэль Констебль, типичный ипохондрик, сначала подумал о сердечном приступе, а потом сразу же об убийстве, прежде чем кто-либо предложил такую возможность. Он сразу же сел на своего любим