/ Language: Русский / Genre:sf,

Скованный Ночью

Дин Кунц


Кунц Дин

Скованный ночью

Дин КУНЦ

СКОВАННЫЙ НОЧЬЮ

Анонс

Крис Сноу, отчаянный поклонник серфинга и любитель острых ощущений, не без оснований считает, что его родной городок Мунлайт-Бей - самое опасное место на планете. Искать приключений тут стал бы только сумасшедший. Стоит подождать минут пять, и приключения найдут вас сами. Рискованная эпопея, едва не стоившая Крису жизни, началась апрельской ночью, когда одновременно были похищены четверо детей. Следы преступления ведут на военно-морскую базу Форт-Уиверн, где велись запрещенные генетические исследования, признанные смертельно опасными для человечества. С первых шагов Криса по лабиринту бункеров и лабораторий дело принимает невероятный и непредсказуемый оборот.

Вторая книга приключений Кристофера Сноу посвящается Ричарду Апрахамиану и Ричарду Хеллеру, красе и гордости сословия адвокатов, благодаря которым меня до сих пор не засадили в тюрьму!

Дружба драгоценна не только в тени, но и на солнечной стороне жизни. А благодаря счастливому устройству вещей над большей частью жизни светит солнце.

Томас Джефферсон

ПЕРВОЕ

Меня зовут Кристофер Сноу. Данный отчет является частью моего личного дневника. Когда вы прочтете его, возможно, я буду мертв. Если же я остался жив, то благодаря этому репортажу стал - или скоро стану - одним из самых знаменитых людей на планете. Но если никто не прочел этого - значит, мир, каким мы его знали, перестал существовать и человеческая цивилизация исчезла навсегда. Я тщеславен не более, чем любой средний человек, и вместо вселенского признания предпочел бы вести тихое и мирное анонимное существование. И все же, если придется выбирать между Армагеддоном и славой, я согласен на славу.

Часть I

ПРОПАВШИЕ ДЕТИ

Глава 1

На другие места ночь спускается, но к Мунлайт-Бею она подкрадывается на цыпочках, производя столько же шума, сколько его производит лижущий берег, нежный темно-сапфировый прибой. Когда на рассвете ночь отступает через Тихий океан к далекой Азии, она делает это неохотно, оставляя на подъездных аллеях, под припаркованными машинами, в дренажных канавах и под кронами старинных дубов черные озерца.

Тибетская легенда гласит, что священные Гималаи - это дом всех ветров, где рождаются и легкий бриз, и яростная буря. Если у ночи тоже есть свой дом, то им, без сомнения, является наш городок.

Одиннадцатого апреля, минуя Мунлайт-Бей по пути на запад, ночь забрала с собой пятилетнего мальчика по имени Джимми Уинг.

Около полуночи я ехал на велосипеде, колеся по улочкам у подножия холмов неподалеку от колледжа Эшдон, в котором когда-то преподавали мои родители. До того я был на берегу: стоял почти полный штиль и прибой не стоил доброго слова, так что не имело смысла раздеваться и спускать на воду серф. Орсон, метис черного Лабрадора, трусил со мной рядом.

Мы с мохнатой образиной не искали приключений, просто дышали свежим воздухом и удовлетворяли общую для обоих потребность в движении. Почти каждую ночь мы с ним ощущали смутное беспокойство и томление духа.

Нет, в живописном Мунлайт-Бее, который был одним из самых тихих и в то же время самых опасных мест на планете, искать приключений стал бы только дурак или сумасшедший. Тут было достаточно несколько минут постоять на месте, чтобы приключения нашли тебя сами.

Лилли Уинг живет на тенистой улице, заросшей душистыми пиниями. Фонарей здесь не было; стволы и изогнутые ветви казались черными как уголь; лишь кое-где лунный свет освещал перистые кроны и серебрил грубую кору.

Я заметил ее, потому что между стволами пиний сновал взад и вперед луч фонарика. Полоска света упала передо мной на мостовую, и тени деревьев словно подпрыгнули. Лилли звала сына. Она пыталась кричать, но ее голос заглушили одышка и страх, от чего имя Джимми превратилось в неразборчивое шестисложное слово.

Поскольку на дороге было пустынно, мы с Орсоном двигались посреди мостовой, чувствуя себя королями дороги. Мы свернули к тротуару.

Когда Лилли пробежала между двумя пиниями и очутилась на улице, я спросил:

- Барсук, что случилось?

Я прозвал ее Барсуком двенадцать лет назад, когда нам было по шестнадцать. Тогда ее звали Лилли Трейвис, мы любили друг друга и верили, что нам на роду написано быть вместе. Среди длинного списка наших общих увлечений была книга Кеннета Грэма "Ветер в ивах", в которой мудрый и смелый Барсук мужественно защищал всех добрых зверей в Пустоши.

" - В этом месте любой мой друг ходит там, где ему нравится, - говорил Барсук своей подружке Моул, - а если нет, я выясняю почему!"

Вот так и Лилли. Те, кто сторонился меня из-за моего редкого недуга, кто называл меня "вампиром" из-за моей врожденной непереносимости даже самого слабого света, подростки-психопаты, которые сговаривались мучить меня, колотили и светили в глаза фонариком, которые говорили обо мне гадости за спиной, как будто я нарочно родился с пигментозным экзодермитом, - все они держали ответ перед Лилли, лицо которой начинало пылать, а сердце колотиться от безудержного гнева при любом проявлении нетерпимости. Как всякому мальчишке, мне волей-неволей пришлось научиться драться. К тому времени, когда я встретил Лилли, я был уверен в своей способности постоять за себя; тем не менее она настаивала на своем и приходила ко мне на помощь так же отчаянно, как это делал Барсук, сражавшийся за свою Моул дубиной и когтями.

Она была худенькая, но сильная. Хотя в Лилли не было и метра шестидесяти, она нависала над любым врагом как башня. Она была такой же грозной, бесстрашной и яростной, как доброй и изящной.

Однако в ту ночь обычное изящество покинуло Лилли; ее тело, двигавшееся рывками, корежил страх. Услышав мой голос, она обернулась. В джинсах и фланелевой рубашке навыпуск, она казалась таинственно ожившим ощетинившимся пугалом, смущенным и испуганным тем, что оно рассталось со своим шестом.

Луч света омыл мое лицо, но стоило Лилли понять, кто я, как она немедленно опустила фонарик.

- Крис... О господи!

- Что случилось? - снова спросил я, слезая с велосипеда.

- Джимми пропал!

- Убежал?

- Нет. - Она отвернулась и заторопилась к дому. - Вот, посмотри сам!

Участок Лилли был огорожен белым штакетником, поставленным ею самой. Но столбами калитке служили две бугенвиллеи, подрезанные кроны которых образовывали арку. Ее скромное бунгало типа "Кейп-Код" находилось в конце затейливо петлявшей кирпичной дорожки, которую Лилли выложила сама, освоив специальность каменщика по книгам.

Входная дверь была открыта настежь. За ней находились ярко (а для меня смертельно ярко) освещенные комнаты.

Но Лилли не повела нас с Орсоном внутрь, а быстро свернула с кирпичной дорожки и пошла по газону. Стояла ночь, и в тишине стук спиц, задевавших о низко подстриженную траву, казался громким. Мы шли к северной стороне дома.

Окно спальни было распахнуто. Внутри горел ночник; стены освещали полоски янтарного света и медово-коричневые тени от плетеного абажура. На книжной полке слева от кровати стояли фигурки из "Звездных войн". Холодный ветер выстуживал дом; одна из двух светлых штор лежала на подоконнике и трепетала, как призрак, не желающий покидать этот мир и уходить к себе.

- Я думала, что окно закрыто, но, должно быть, ошиблась! - отчаянно воскликнула Лилли. - Какой-то сукин сын открыл его и утащил Джимми!

- Подожди. Может быть, все не так плохо.

- Подлый ублюдок! - не унималась она.

Пытаясь справиться с дрожью, сотрясавшей ее руку, Лилли направила пляшущий луч фонарика на клумбу под окном спальни.

- У меня нет денег, - сказала она.

- Денег?

- Чтобы заплатить выкуп. Я небогата. Поэтому никто не будет красть Джимми из-за выкупа. Тут дело хуже.

Нарушитель оставил после себя что-то вроде печати Соломона, покрытую лепестками белых цветов, сверкавшими, как лед. Следы глубоко впечатались в палую листву и влажную рыхлую землю. Они ничем не напоминали отпечатки ног бегущего ребенка. Судя по дерзкой цепочке глубоких следов, оставленных кроссовками, похититель был человеком взрослым и крупным. Скорее всего то был мужчина.

Я увидел, что Лилли босиком.

- Я не могла уснуть и смотрела по телевизору какое-то дурацкое шоу, сказала она с ноткой самобичевания, словно должна была ждать этого похищения и стоять у постели Джимми на страже.

Орсон протиснулся между нами и понюхал отпечатки.

- Я ничего не слышала, - сказала Лилли. - Джимми даже не вскрикнул, но у меня было такое чувство...

Ее обычно красивое лицо, ясное и светлое, как отражение вечности, сейчас было искажено ужасом и изборождено болезненными морщинами. Она держала себя в руках только благодаря отчаянной надежде. Даже в тусклом свете обращенного вниз фонарика зрелище было душераздирающее.

- Все будет в порядке, - сказал я, стыдясь этой бессовестной лжи.

- Я позвонила в полицию, - сказала она. - Они должны быть здесь с минуты на минуту. Где же они?

Я по собственному опыту знал, что полиции Мунлайт-Бея доверять нельзя. Она продажна. Но продажность полиции была вызвана не аморальностью, алчностью или стремлением к власти; корни ее были куда более глубокими и страшными.

Сирен слышно не было, да я и не надеялся их услышать. В нашем странном городке полиция реагировала на звонки исключительно по своему усмотрению и передвигалась не только без сирен, но и без мигалок, потому что чаще стремилась скрыть преступление и заткнуть рот жалобщикам, чем схватить преступника и предать его суду.

- Ему пять лет, всего пять, - с несчастным видом промолвила Лилли. Крис, а вдруг это тот парень из новостей?

- Из новостей?

- Серийный убийца. Тот самый, который.., сжигает малышей.

- Это не здесь.

- По всей стране. Каждые несколько месяцев. Сжигает заживо нескольких ребятишек. Почему не здесь?

- Потому что тут не то, - ответил я. - Тут совсем другое.

Она отвернулась от окна и обвела двор лучом фонарика, как будто надеялась увидеть своего взлохмаченного сынишку в пижаме среди палой листвы и скрученных полосок белой коры, пятнавших траву под сенью высоких эвкалиптов.

Уловив тревожный запах, Орсон издал низкое рычание и попятился с клумбы. Он посмотрел на подоконник, втянул в себя воздух, снова сунул нос в землю и осторожно пошел к задней части дома.

- Он что-то обнаружил, - сказал я. Лилли обернулась.

- Что?

- След.

Добравшись до заднего двора, Орсон перешел на рысь.

- Барсук, - сказал я, - не говори им, что мы с Орсоном были здесь.

Страх заставил ее ответить шепотом:

- Кому не говорить?

- Полиции.

- Почему?

- Я вернусь и все объясню. Клянусь, что найду Джимми. Клянусь.

Два первых обещания я мог выполнить. Третье же было всего лишь выражением желания и было дано только для того, чтобы поддержать в Лилли хотя бы тень надежды.

Честно говоря, торопясь вслед за моим необычным псом и толкая вперед велосипед, я знал, что Джимми Уинг пропал навсегда. Самое большее, что я ожидал найти там, где закончится след, - это мертвого мальчика, а если повезет - человека, который убил его.

Глава 2

Добравшись до задней части дома Лилли, я не увидел Орсона. Пес был черным как уголь, и даже света полной луны было недостаточно, чтобы заметить его.

Тут справа донеслось тихое "уф-ф", за ним второе, и я откликнулся на зов.

На дальнем конце двора находился гараж, в который можно было заехать только с улицы. Кирпичная дорожка вела от гаража к деревянной калитке. Орсон стоял возле нее на задних лапах, положив передние на задвижку.

Честно говоря, этот пес неизмеримо умнее прочих четвероногих. Иногда я подозреваю, что он намного умнее меня.

Если бы у меня не было рук, то из стоящей на полу миски ел бы я. А Орсон в это время сидел бы в удобном кресле и нажимал на кнопки телевизионного пульта.

Демонстрируя свое единственное преимущество, я отодвинул засов и открыл скрипнувшую калитку.

С задней стороны аллеи стоят только гаражи, сараи и заборы. На дальнем конце выщербленный и потрескавшийся асфальт переходит в пыльный проулок, который, в свою очередь, ведет к старой эвкалиптовой роще и деревянной изгороди, за которой начинается овраг.

Дом Лилли стоит на краю города. Дальше - пустошь, в которой люди не живут. Полевые травы и разбросанные по пологим склонам дубы служат домом ястребам, койотам, кроликам, белкам, полевым мышам и змеям.

Своим поразительным носом Орсон пытливо изучал сорняки, росшие на краю оврага. Он сунулся сначала на север, а потом на юг, тихонько поскуливая и рыча.

Я стоял между двумя деревьями и смотрел в темноту, которую не могла рассеять даже полная луна. Внизу не было ни огонька. Если Джимми утащили туда, похититель должен был обладать незаурядным ночным зрением.

Орсон коротко тявкнул, резко прервал поиски и вернулся на середину проулка. Он двигался по кругу, словно хотел поймать себя за хвост. Но голова Орсона была поднята; пес разнюхивал след.

Для него воздух был смесью разнообразных ароматов. Каждая собака обладает чутьем, которое в тысячи раз тоньше нашего с вами обоняния.

Единственным запахом, который мог различить я, был едкий, лекарственный запах эвкалиптов. Орсон, влекомый другим, намного более подозрительным запахом (так кусочек железа неотвратимо влечет к магниту), рысью помчался на север.

Может быть, Джимми Уинг еще жив.

Моей натуре свойственна вера в чудеса. Почему бы не поверить в еще одно?

Я оседлал велосипед и поехал вслед за собакой. Орсон двигался быстро, уверенно, и мне пришлось поднажать.

Позади оставались квартал за кварталом, лишь изредка освещенные тусклыми лампочками, которые горели над задними дверями домов местных обитателей. По привычке я держался подальше от этих сверкающих пятен, двигаясь темной стороной проулка, хотя мог бы проехать освещенный пятачок за секунду-другую без серьезного ущерба для здоровья.

Пигментозный экзодермит - по-латыни Xeroderma pigmentosum, или ХР для тех, кто не хочет сломать язык, - это унаследованная генетическая болезнь. Я разделяю ее с членами закрытого клуба, в который входит тысяча человек со всех концов Америки. Один на 250 000 граждан, ХР делает меня чрезвычайно уязвимым к раку кожи и глаз, развивающемуся под влиянием любого ультрафиолетового излучения. Солнечный свет. Лампочки накаливания или люминесцентные трубки. Потная идиотская физиономия на телеэкране.

Если бы я посмел провести полчаса на летнем солнце, то сильно обгорел бы, но одного ожога не хватило бы, чтобы убить меня. Весь ужас ХР заключается в том, что даже недолгое ультрафиолетовое излучение укорачивает мою жизнь, потому что его действие накапливается. Через несколько лет микроскопические повреждения превращаются в повреждения, видимые невооруженным глазом, и злокачественные опухоли. Шестьсот минут экспозиции, растянутые на год, приведут к тому же сокрушительному результату, что и десять часов непрерывного пребывания на знойном июльском пляже. Конечно, свет уличного фонаря менее вреден, чем яростное сияние солнца, но он тоже небезопасен.

Ничто не безопасно.

Ваши прекрасно функционирующие гены могут легко восстановить повреждения кожи и глаз, которым вы подвергаетесь каждый день, сами того не сознавая. Ваше тело в отличие от моего постоянно производит энзимы, которые сдирают с клеток организма поврежденные сегменты и заменяют их обновленной ДНК.

Я должен жить в тени, в то время как вы наслаждаетесь роскошным голубым небом, но я не испытываю к вам ненависти. Я не осуждаю вас за то, что досталось вам даром.., хотя и завидую.

Я не сержусь, потому что вы тоже живые существа и, следовательно, несовершенны. Может, вы некрасивы, может, соображаете слишком туго или слишком быстро, чтобы это шло вам на пользу, может, вы глухой, немой или слепой, обреченный природой на отчаяние и ненависть к себе, или испытываете необычный страх перед Смертью. Каждый из нас несет свое бремя. Но, с другой стороны, если вы красивее и умнее меня, награждены пятью острыми чувствами, еще более оптимистичны, чем я сам, высоко цените себя и тем не менее разделяете мой отказ унизиться перед Жницей.., что ж, я мог бы возненавидеть вас, если бы не знал, что вы, как и все обитатели этого несовершенного мира, обладаете робкой душой и разумом, угнетенным скорбью, потерями и тоской.

Вместо того чтобы сердиться на ХР, я считаю его благословением. Мой жизненный путь уникален.

Я коротко знаком с ночью. Знаю мир между закатом и рассветом лучше любого другого, потому что я брат совы, летучей мыши и барсука. В темноте я как дома. Это куда большее преимущество, чем вам кажется.

Конечно, никакие преимущества не могут компенсировать того, что любого больного ХР ждет преждевременная смерть. Мало кто из нас доживает до совершеннолетия и при этом не испытывает таких прогрессирующих психических расстройств, как дрожание рук и головы, потеря слуха, заикание и даже слабоумие.

До сих пор я дергал Смерть за усы безнаказанно. Недуги, о которых предупреждали врачи, пока что обходили меня стороной.

Мне было уже двадцать восемь лет.

Сказать, что я жил взаймы, было бы не банальностью, а просто подтверждением факта. Вся моя жизнь была сплошной закладной.

Впрочем, так же, как и ваша. Рано или поздно платить по счетам придется каждому. Скорее всего я получу уведомление раньше вас, но и ваш счет тоже придет по почте.

Пока же почтальон не постучал в дверь, радуйтесь. Ничего другого вам не остается. Отчаяние - глупая трата драгоценного времени.

Итак, в эту холодную весеннюю ночь, в глухой час, когда до рассвета еще было далеко, я спешил за своим хвостатым Шерлоком Холмсом, веря в чудесное спасение Джимми Уинга. Мы промчались по пустым аллеям и безлюдным бульварам, миновали парк, где Орсон не остановился, чтобы задрать лапу у одинокого дерева, миновали здание школы и начали спускаться на нижние улицы. Пес вел меня к реке Санта-Розите, которая разделяла наш город надвое, спускаясь с гор и впадая в бухту.

В этой части Калифорнии, где среднегодовой уровень осадков составляет всего тридцать семь сантиметров, реки и ручьи большую часть года стоят сухими. Последний сезон дождей был не более обильным, чем обычно, и русло реки полностью обнажилось: то было широкое пространство, заполненное высохшим илом и тускло серебрившееся в свете луны, гладкое, как простыня, если не считать разбросанных там и сям темных пятен плавника, напоминавших спящих бродяг, руки и ноги которых скрючены ночными кошмарами.

Честно говоря, Санта-Розита, несмотря на свои двадцать метров в ширину, больше похожа не на реку, а на искусственный канал. В соответствии с федеральным проектом обеспечения безопасности со стороны водных потоков, которые во время сезона дождей могли обрушиться на Мунлайт-Бей с тыла, ее берега были подняты и укреплены широкими бетонными дамбами, тянувшимися через весь город.

Орсон свернул с улицы и потрусил к узкой полоске суши вдоль дамбы.

Следуя за ним, я проехал между двумя парными знаками, расставленными вдоль всего русла. Первый из них гласил, что купаться в реке запрещено и что к нарушителям будут приняты самые суровые меры. Второй, адресованный тем, кто на законы плевать хотел, растолковывал, что течение во время половодья бывает необыкновенно бурным и запросто смоет каждого посмевшего сунуться в воду.

Однако, несмотря на все предупреждения и знание коварного характера реки, история повторялась: каждые несколько лет в Санта-Розите тонул очередной искатель приключений на самодельном каяке, плоту, а то и водном велосипеде. А однажды весной утонуло сразу трое. Это было уже на нашей памяти.

Человеческие существа всегда пылко отстаивают дарованное им господом право на глупость.

Орсон стоял на дамбе, подняв лохматую голову и глядя на восток, в направлении шоссе Пасифик-Кост и вздымавшихся за ним холмов. Он замер от напряжения и тихонько заскулил.

Этой ночью в залитом лунным светом пересохшем канале не было и намека на движение. Ветерок с Тихого океана был недостаточно сильным, чтобы над илом поднялся пыльный призрак.

Я глянул на светящийся циферблат наручных часов. Каждая минута могла стать для Джимми Уинга последней - конечно, при условии, что он еще жив.

- Ну, что там? - поторопил я Орсона.

Пес не удостоил меня ответом. Навострив уши, он с видом гурмана втягивал в себя ароматный воздух и едва не задыхался от запаха некоей жертвы, доносившегося со стороны пустынной реки.

Как обычно, я понимал настроение Орсона. Хотя я обладал самым примитивным обонянием и ничем не отличался от простого человека (если не считать роскошного гардероба и солидного счета в банке), однако улавливал те же самые запахи.

Мы с Орсоном не просто человек и собака. Я ему не хозяин. Он мой друг, мой брат.

Когда я говорил, что считаю братьями сову, летучую мышь и барсука, это было фигуральное выражение. Но когда речь идет об Орсоне, меня следует понимать буквально.

Я посмотрел на петляющее русло, которое поднималось в холмы, и спросил:

- Тебя что-то пугает?

Орсон поднял взгляд. В его эбеновых глазах отражалась луна. Сначала я по ошибке принял ее за отражение своего лица, но мое лицо не было ни таким круглым, ни таким таинственным.

Ни таким бледным. Я не альбинос. Кожа у меня пигментированная, и я скорее смуглый, хотя редко бываю на солнце.

Орсон фыркнул. Не требовалось знать собачий язык, чтобы понять смысл этого выражения. Эта дворняга была оскорблена моим предположением, что ее так легко напугать.

В самом деле, Орсон намного храбрее большинства представителей своего вида. За те два с половиной года, что я его знаю - от щенячьего возраста до сегодняшнего дня, - я видел его испуганным только однажды. Когда мы столкнулись с обезьянами.

- Обезьяны? - спросил я.

Он снова фыркнул. На сей раз это означало "нет".

Значит, не обезьяны.

Вернее, пока не обезьяны.

Орсон зарысил к широкому бетонному пандусу, который спускался к берегу Санта-Розиты. В июне-июле по нему ездили грузовики и экскаваторы ремонтников, очищавших сухое русло от накопившегося мусора и в целях безопасности углублявших его перед очередным сезоном дождей.

Я пошел за псом. На испещренном темными пятнами склоне его черная фигура казалась такой же материальной, как тень. Однако на фоне слабо мерцающего ила он стал похожим на камень, хотя по-прежнему стремился на восток, словно влекомый домом призрак, пересекающий безводный Стикс.

Поскольку последний сезон дождей кончился три недели назад, дно реки было совершенно сухим. Кроме того, ил уплотнился до такой степени, что по нему можно было ехать на велосипеде.

Насколько я различал при жемчужном лунном свете, велосипедные шины оставляли на слежавшемся иле заметный след. Но след, оставленный недавно проехавшим здесь более тяжелым транспортным средством, был куда заметнее. Судя по ширине, то был след микроавтобуса, легкого трактора или спортивного автомобиля.

Окруженный с двух сторон шестиметровым валом, я был полностью закрыт от ближайших городских зданий и видел лишь слабые очертания домов на холмах, скрывавшихся под сенью деревьев и лишь частично освещенных уличными фонарями. А когда мы спустились на дно, городской пейзаж полностью исчез из виду, как будто ночь была сильнейшим растворителем, в котором без следа рассосались дома и жители Мунлайт-Бея.

Через не правильные промежутки в бетонных стенах попадались дренажные отверстия. Некоторые имели диаметр от полуметра до метра, в то время как сквозь другие мог бы спокойно проехать трактор. Следы шин проходили мимо этих отверстий и тянулись в холмы плавно, как строчки, написанные на листе бумаги, - за исключением тех мест, где они огибали знаки препинания, расставленные плавником.

Хотя Орсон стремился только вперед, я косился на эти отверстия с подозрением. Во время грозы из них лились потоки воды с улиц и желобов, проложенных в возвышавшихся над городом травянистых восточных холмах. Сейчас, в хорошую погоду, эти стоки казались подземными переулками тайного мира, в котором можно было столкнуться с чрезвычайно странными путешественниками. Казалось, из любого отверстия вот-вот кто-нибудь выскочит и бросится на нас.

Надо признаться, у меня слишком богатое воображение, чтобы судить о вещах здраво. Иногда оно доставляло мне сложности, но куда чаще спасало жизнь.

Кроме того, бродя по этим дренажным трубам, вполне достаточным, чтобы вместить человека моего роста, я уже видел несколько странных вещей. Странных и загадочных. Таких, которые могли бы напугать и человека, начисто лишенного воображения.

Так как солнце неизбежно поднимается каждый день, моя жизнь должна была проходить в границах города, чтобы к рассвету я мог оказаться в надежно затененных комнатах своего дома. Учитывая, что местное население составляло двенадцать тысяч человек плюс три тысячи студентов колледжа Эшдон, наш городок был вполне достаточным полем для игры жизни; никто не назвал бы его стоячим болотом. Тем не менее к шестнадцати годам я знал каждый дюйм Мунлайт-Бея лучше, чем собственное лицо. В конце концов, стремясь избавиться от скуки, я нашел отдушину в том замкнутом кусочке мира, который оставил мне ХР; меня на какое-то время увлекли подземные ходы. Я излазил все дренажные трубы, представляя себя Призраком, крадущимся по царствам, раскинувшимся под парижским Гранд-опера <Имеется в виду персонаж знаменитого мюзикла Эндрю Ллойд-Уэббера "Призрак в Опере".>. Правда, у меня не было его накидки, шляпы клошара, шрамов и безумия.

Но в последнее время я предпочитал оставаться на поверхности. Как каждому родившемуся на свет, мне предстоит довольно скоро отправиться под землю на постоянное место жительства.

Когда мы миновали очередное отверстие, Орсон внезапно прибавил шагу. След был свежим.

Устье, уходившее на восток, постепенно сужалось. В том месте, где Санта-Розита проходила под шоссе, ее ширина составляла всего двенадцать метров. Тоннель насчитывал более тридцати метров в длину, и хотя в его дальнем конце виднелся мерцающий лунный свет, вокруг царила кромешная тьма.

Видимо, чуткий нос Орсона не улавливал запаха опасности. Пес не рычал.

Но и не лез наобум. Он стоял у входа, опустив хвост, навострив уши, и напряженно вслушивался в темноту.

Я долгие годы бродил по ночам, беря с собой лишь кошелек с мелочью для нечастых покупок, маленький фонарик (на тот редкий случай, когда темнота была скорее врагом, чем другом) и сотовый телефон, подвешенный к поясу. В последнее время я добавил к этому джентльменскому набору еще кое-что: 9-миллиметровый пистолет "глок".

"Глок" висел под курткой в наплечной кобуре. Мне не нужно было прикасаться к пистолету, чтобы помнить про него; его вес давил на мои ребра, как опухоль. Тем не менее я сунул руку под куртку и сжал рукоятку жестом суеверного человека, дотронувшегося до своего талисмана.

Черную кожаную куртку дополняли черные кроссовки "Рокпорт", черные носки, черные джинсы и черный свитер с длинными рукавами. Я носил все черное не потому, что маскировался под вампира, священника, убийцу-ниндзя или голливудскую знаменитость. В этом городе по ночам имело смысл не только носить с собой оружие, но и держаться в тени, оставаясь как можно менее заметным.

Оставив "глок" в кобуре и не слезая с велосипеда, но поставив ноги на землю, я отстегнул от руля фонарик. У моего велосипеда не было фары. Я столько лет прожил в ночи и в комнатах, освещенных одними свечами, что моим привыкшим к темноте глазам редко требовалась помощь.

Луч проник в бетонный тоннель метров на девять. Проход имел прямые стены и потолок в виде арки. В его первой части не было ничего угрожающего.

Орсон вошел внутрь.

Прежде чем последовать за собакой, я поднял голову и посмотрел на машины, с ревом мчавшиеся на север и юг по шоссе №1. Этот рев всегда казался мне одновременно возбуждающим и полным меланхолии.

Я никогда не водил машину и, вероятнее всего, никогда не буду ее водить. Во-первых, даже если бы я защитил руки перчатками, а лицо маской, ничто не спасло бы мои глаза от света фар встречных автомобилей. Во-вторых, я не смог бы проехать далеко на север или юг побережья, потому что не успел бы вернуться до рассвета.

С удовольствием прислушиваясь к этому шуму, я обвел взглядом широкие бетонные опоры по обе стороны тоннеля. Вершину длинного склона венчало металлическое ограждение; фары то и дело освещали его, но самих машин я не видел.

И тут краешком глаза я не то заметил, не то мне почудилась какая-то притаившаяся на вершине южной опоры фигура, не такая черная, как окружающая ее ночь, слегка освещенная фарами проносившихся по шоссе машин. Она была по эту сторону ограждения, едва видимая, однако распространявшая ауру угрозы, как химера, стоящая на парапете кафедрального собора.

Но стоило повернуть голову и присмотреться, как тени от огней автомобилей заплясали у меня перед глазами, словно стая воронов, взмывшая в воздух в разгар грозы. Более плотная фигура, окруженная пляшущими призраками, устремилась по диагонали вниз, удаляясь от меня и от опоры на юг, вдоль травянистой насыпи.

Не успел я моргнуть глазом, как она оказалась вне досягаемости мощных фар и затерялась в ночи, отделенная от меня шестиметровой стеной дамбы. При желании она могла вернуться и войти в тоннель вслед за мной.

Впрочем, вполне возможно, что ей не было до меня никакого дела. Думать, что галактики вращаются вокруг тебя, приятно, но центром Вселенной я себя все же не считал.

Честно говоря, таинственная фигура могла существовать только в моем воображении. Я видел ее долю секунды и не был абсолютно уверен, что она мне не почудилась.

Но все же я снова полез под куртку и притронулся к "глоку".

За это время Орсон углубился в тоннель под шоссе №1 настолько, что луч фонарика не мог его обнаружить.

Оглянувшись и не заметив позади преследователя, я двинулся за собакой. На велосипед садиться не стал, а предпочел идти пешком и толкать его левой рукой.

Мне не хотелось, чтобы правая рука, держащая оружие, была занята фонариком. Кроме того, свет мог облегчить незнакомцу преследование и делал меня удобной мишенью.

Хотя русло пересохло, стенки тоннеля издавали влажный запах; холодный бетон пах известкой.

Шум машин, отделенных от меня несколькими слоями стали, бетона и земли, эхом отдавался в полукруглом своде. И все же он не сумел заглушить звук приближавшихся шагов того, кто крался следом. Я несколько раз оборачивался, но луч фонарика неизменно освещал лишь гладкие бетонные стены и пустынную реку.

Следы шин продолжались по другую сторону тоннеля и бороздили видимый отсюда участок Санта-Розиты. Тут я выключил фонарик, положившись на естественное освещение. За шоссе канал №1 сворачивал направо, уходя от него на восток-юго-восток. Уклон русла становился заметно круче.

Хотя на окружающих холмах еще теснились дома, мы приближались к окраине города.

Я знал, куда мы идем. Знал уже давно, но не хотел верить. Если Орсон не ошибся и машину, оставившую взятый им след, действительно вел похититель Джимми Уинга, то он вез мальчика в Форт-Уиверн, заброшенную военную базу, которая была причиной большинства нынешних трудностей Мунлайт-Бея.

Уиверн, раскинувшийся на 70 тысячах гектаров и занимающий намного более обширную территорию, чем наш городок, обнесен высоким сетчатым забором. Забор поддерживается залитыми цементом стальными столбами и увенчан колючей проволокой. Он пересекает реку; обогнув поворот, я увидел припаркованный темный "Шевроле-Сабурбан". След, по которому мы шли, закончился.

Автомобиль стоял метрах в двадцати. Я был уверен, что там никого нет, но приближался к нему осторожно.

Низкое рычание Орсона говорило о том, что он тоже опасается машины.

Я обернулся и осмотрел только что проделанный отрезок пути, но не заметил и намека на крадущуюся химеру, увиденную мной на восточном склоне шоссе №1. И тем не менее я не мог избавиться от ощущения, что за мной следят.

Положив велосипед рядом с кучей плавника, хищно вонзившего зубы в несколько сухих шаров перекати-поля, я сунул фонарик за пояс и вынул из кобуры "глок" - полностью безопасный пистолет со встроенным предохранителем; чтобы начать стрельбу, не требуется сначала нажать на какой-нибудь маленький рычажок.

Это оружие не однажды спасало мне жизнь. Оно добавляет уверенности, но нельзя сказать, что я управляюсь с ним без всякого труда. Едва ли мне это когда-нибудь удастся. Вес и конструкция тут ни при чем; пистолет великолепный. Когда мальчишкой я шатался по ночному городу, мне доводилось подвергаться не только словесным, но и физическим оскорблениям. Главным образом это были подростки, но попадались и взрослые, которым бы следовало быть умнее. Хотя благодаря их агрессивности я научился защищаться и не проходить мимо несправедливости, этот опыт заставил меня возненавидеть насилие как самый легкий способ решения проблемы. Я могу стрелять, чтобы защитить себя и тех, кого люблю, но радости мне это не доставляет.

Мы с Орсоном подошли к "Сабурбану". Внутри не было ни водителя, ни пассажира. Капот еще не успел остыть; машину припарковали лишь несколько минут назад.

От двери водителя к передней двери пассажира тянулась цепочка следов. Далее следы вели к забору. Они были похожи, вернее - полностью идентичны отпечаткам на клумбе под окнами спальни Джимми Уинга.

Серебряная монета луны медленно катилась к темному кошельку западного горизонта, но ее свет оставался достаточно ярким, чтобы я сумел рассмотреть и запомнить номер машины.

Я быстро обнаружил место, где дерзкие кусачки проделали проход в проволоке. Очевидно, это было сделано заранее, еще до последнего дождя, потому что вода успела разгладить ил, истоптанный тем, кто проделал работу.

Мунлайт-Бей все еще связывало с Форт-Уиверном несколько дренажных труб. Обычно во время обследования бывшей военной базы я пользовался одним из этих тайных проходов и собственными кусачками.

На приречном участке изгороди - впрочем, как и по всему ее периметру красовались плакаты, красными и черными буквами предупреждавшие, что хотя база закрыта по решению ликвидационной комиссии в связи с окончанием "холодной войны", тем не менее нарушителям ее границ грозит суд и, возможно, тюремное заключение. Перечень федеральных законов был таким длинным, что занимал всю нижнюю треть объявления. Тон предупреждения был суровым и бескомпромиссным, но доверия не вызывал. Политики всегда обещают нам мир, вечное процветание, порядок и законность. Если бы они выполняли эти обещания, возможно, я с большим уважением относился бы к их угрозам.

Здесь, у забора, следы похитителя не были единственными. Темнота помешала мне разглядеть новые отпечатки.

Я рискнул включить фонарик, прикрыв его рукой. Хватило секунды, чтобы понять, что здесь произошло.

Брешь в изгороди была проделана заранее, еще в момент подготовки преступления, и у похитителя было время замаскировать ее. Он сделал незаметную калитку; достаточно было отодвинуть пролет забора, чтобы пройти внутрь. Чтобы освободить для этой цели обе руки, он был вынужден отпустить своего пленника, угрозами или побоями заставив Джимми отказаться от попытки к бегству.

Вторые отпечатки были намного меньше первых. То были следы босых ступней Джимми Уинга, выкраденного из собственной постели.

Перед моим умственным взором предстало измученное лицо Лилли. Ее муж, Бенджамен Уинг, был электромонтером и погиб от удара током три года назад во время несчастного случая на работе. Это был высокий парень с веселыми глазами, наполовину индеец-чероки, настолько полный жизни, что казался бессмертным. Именно поэтому его гибель потрясла весь городок. Даже такая сильная женщина, как Лилли, не смогла бы выдержать вторую и еще более страшную потерю сразу же вслед за первой.

Хотя мы с Лилли давно перестали быть любовниками, я все еще любил ее как друга. Дай бог, чтобы я смог вернуть ей Джимми улыбающимся, целым и невредимым и увидеть, как страдание исчезает с ее лица.

Орсон нетерпеливо заскулил. Он весь дрожал, стремясь продолжить погоню.

Снова заткнув фонарик за пояс, я отодвинул плеть забора. Стальная проволока исполнила негромкую песню протеста.

- Смельчаку достанутся сосиски, - пообещал я, и Орсон пулей проскочил в брешь.

Глава 3

Когда я последовал за собакой, острый конец проволоки задел мою кепку-бейсболку и стащил ее с головы. Я подобрал ее, отряхнул о джинсы и надел снова.

Эта голубая поношенная бейсболка была у меня около восьми месяцев. Я нашел ее в странном цементном помещении, в трех этажах ниже уровня земли, в глубоких подземельях Форт-Уиверна.

Над козырьком было вышито красным: "ЗАГАДОЧНЫЙ ПОЕЗД". Я не имел представления, кому она принадлежала, и не знал значения этих рубиново-красных слов.

Этот простой головной убор не имел никакой ценности и в то же время был самым дорогим из моих приобретений. У меня не было доказательств, что он имел отношение к научной работе моей матери в Форт-Уиверне или каком-нибудь другом месте, но я был убежден, что это так. Хотя мне уже были известны кое-какие страшные тайны заброшенной военной базы, все же я верил, что разгадка значения вышитых слов раскрыла бы еще более удивительные вещи. Я очень верил в эту бейсболку. Когда я не надевал ее, то держал поблизости, потому что она напоминала мне о матери и, следовательно, успокаивала.

Если не считать расчищенного места сразу за брешью, у изгороди громоздились кучи плавника, шаров перекати-поля и всякого хлама. Со стороны Форт-Уиверна Санта-Розита была точно такой же, как и прежде.

Но тут был только один след - мужской. Здесь похититель решил вновь взять ребенка на руки.

Орсон потрусил вперед, и я побежал за ним. Вскоре мы оказались у другой тропы, которая поднималась по северной стене дамбы. Пес ступил на нее без всяких колебаний.

Когда мы добрались до верха, я запыхался куда сильнее Орсона, хотя по собачьему счету мохнатый следопыт был намного старше меня.

К счастью, я достаточно долго прожил на свете, чтобы осознавать не слишком заметную, но все же явную убыль своей жизненной энергии и юношеской прыти. К дьяволу тех поэтов, которые воспевают красоту и чистоту тех, кто умер молодыми, в расцвете сил! Несмотря на свой пигментозный экзодермит, я был бы рад дожить до блаженной слабости восьмидесяти лет и даже до старческого маразма человека, именинный торт которого украшен сотней готовых вот-вот погаснуть свеч. Острее всего мы ощущаем себя живыми и осознаем цену жизни тогда, когда бываем наиболее уязвимыми, когда опыт успевает научить нас смирению и излечивает от самонадеянности, которая, подобно некоей форме глухоты, мешает усваивать урок, преподаваемый нам окружающим миром.

Когда луна скрыла свой лик за облачным веером, я обвел взглядом северный берег Санта-Розиты. На Джимми и его похитителя не было и намека.

Как и на химеру. Никто не крался ни по дну, ни по обоим берегам пересохшего русла. Кем бы ни была фигура, замеченная мною на насыпи, я не представлял для нее интереса.

Орсон не колеблясь устремился к нескольким огромным складам, стоявшим в пятидесяти метрах от дамбы. Эти темные здания казались таинственными, несмотря на свое прозаическое предназначение и на то, что я уже был слегка знаком с ними.

Чудовищных размеров, эти склады были на базе далеко не единственными, занимая лишь незначительную часть территории, огороженной сетчатым забором. В годы расцвета штатное расписание Форт-Уиверна составляло 36400 человек. Не считая тринадцати тысяч членов их семей и четырех с лишним тысяч гражданского обслуживающего персонала. Жилой фонд базы состоял из трех тысяч коттеджей и домиков на одну семью. Все они оставались на своих местах, хотя и требовали ремонта.

Через мгновение мы оказались у складов. Чутье Орсона быстро вело его через лабиринт дорожек к самому большому из них. Как и другие окружавшие его постройки, склад был прямоугольным и представлял собой девятиметровое здание из гофрированной жести, имевшее бетонное основание и изогнутую металлическую крышу. В одном из торцов имелись раздвижные ворота, достаточно большие, чтобы пропустить грузовик. Они были закрыты, но рядом красовалась раскрытая настежь дверь, предназначенная для прохода людей.

Подойдя к ней, Орсон, доселе не испытывавший никаких колебаний, замешкался. В помещении за порогом было намного темнее, чем на дорожке, освещенной лишь звездами. Казалось, пес не верил, что чутье может позволить ему оценить скрывающуюся в складе опасность. Как будто запах, по которому он шел, растворился во тьме, царившей внутри здания.

Держась спиной к стене, я медленно подобрался к двери и на мгновение остановился у косяка, держа в руке пистолет и обратив лицо к небу.

Затаив дыхание, я вслушивался в мертвую тишину, нарушавшуюся лишь бурчанием в моем животе, который продолжал переваривать съеденные незадолго до полуночи сыр, хлеб с луком и перец-халапеньо. Если внутри ждал кто-то готовый наброситься на меня, то он действительно должен был быть мертвецом, потому что не производил вообще никаких звуков. Во всяком случае, дышал он намного тише меня.

Я следил за застывшим у входа Орсоном, заметным не более, чем чернильное пятно на мокром черном шелке. После короткой недоуменной заминки он отвернулся от двери и сделал несколько шагов к следующему зданию.

Он тоже молчал - не пыхтел, не стучал когтями по дорожке и даже не издавал пищеварительных звуков, - как будто был лишь призраком собаки. Когда пес оглянулся на пройденный нами путь, в его глазах блеснуло тусклое отражение звезд; едва видимые белые точки обнаженных зубов напоминали фосфоресцирующую улыбку привидения.

Я не чувствовал, что эта заминка была вызвана страхом перед неведомым. Скорее всего пес просто потерял след.

Я посмотрел на часы. Каждая слабо мерцавшая секунда означала не только уходящее время, но и убывание жизненных сил Джимми Уинга. Почти наверняка похищенный не для того, чтобы получить выкуп, он должен был удовлетворить чьи-то темные желания - возможно, столь дикарские, что о них нельзя было подумать без содрогания.

Я ждал, пытаясь бороться со своим чересчур развитым воображением, но когда Орсон, уверенность которого в том, что предмет наших поисков находится внутри, ничуть не выросла, в конце концов снова повернул к двери, я решил действовать. Фортуна любит смелых. Впрочем, как и Смерть.

Левой рукой я потянулся к заткнутому за пояс фонарику. Затем крадучись подошел к двери, перешагнул порог и быстро скользнул налево, одновременно включив фонарик и бросив его на пол в примитивной и, возможно, дурацкой попытке отвлечь внимание стрелка.

Однако выстрела не последовало. Когда фонарик остановился, на складе было тихо, как на мертвой планете, лишенной атмосферы. Я попытался вздохнуть и с удивлением обнаружил, что мне это удалось.

Я поднял фонарик. Большую часть склада составляло помещение такой длины, что луч не достигал его противоположной стены. Да что там противоположной: он не преодолевал и половины расстояния, отделявшего меня от куда более близких смежных стен.

Тени, изгнанные лучом фонарика, тут же возвращались на место и становились еще более густыми и черными. Что ж, спасибо и на том, что среди них не было тени моего предполагаемого соперника.

Орсон, скорее смущенный, чем что-то подозревающий, ступил в освещенное пространство, после недолгой заминки презрительно фыркнул и направился к двери.

И вдруг царившую на складе тишину разорвало глухое "бам-м". Зловещее эхо отразилось от холодных стен пещерообразного помещения и висело в воздухе до тех пор, пока звук не стих и не стал напоминать жужжание июньских москитов.

Я выключил фонарик.

Орсон тут же вернулся и потерся боком о мою ногу.

Я хотел сдвинуться с места.

Но понятия не имел, куда идти.

Должно быть, Джимми был где-то рядом, все еще живой, потому что похититель пока не добрался до черного алтаря, на котором собирался совершить ритуальное заклание агнца. Джимми, маленький, испуганный и одинокий. Его отец был мертв - так же, как и мой. А мать умрет с горя, если я не сумею ей помочь.

Терпение. Одно из величайших достоинств, которому господь учит нас, отказываясь появляться в этом мире. Терпение.

Мы с Орсоном долго стояли и тревожно вслушивались в безмолвие, наставшее после того, как затихло эхо. Но едва я подумал, что услышанный нами звук может не иметь никакого значения, как раздался гневный и низкий мужской голос, такой же приглушенный, каким был донесшийся до нас звон. Голос был один. Не беседа. Монолог. Кто-то говорил сам с собой.., или с маленьким испуганным пленником, который не смел отвечать. Я не разбирал слов, но голос был грубым и хриплым, как у сказочного тролля.

Он не приближался и не удалялся, но было ясно, что человек находится не в этом помещении. Я не успел определить, откуда доносятся хриплые слова, как тролль замолчал. Форт-Уиверн был закрыт всего лишь девятнадцать месяцев назад, поэтому у меня не было времени изучить каждый его уголок так же тщательно, как укромные места Мунлайт-Бея. До сих пор мои поиски проходили в более таинственных частях базы, где я видел зрелища странные и интригующие. Об этом складе я знал только то, что он ничем не отличается от других; три этажа в высоту, потолок со стропилами и четыре отсека главный, в котором мы находились сейчас, кабинет в дальнем правом углу, еще один такой же в левом и чердак над обоими. Я был уверен, что внезапный звон и голос донеслись не оттуда.

Я повернулся вокруг своей оси, раздосадованный непроницаемой тьмой. Она была такой же безжалостной и беспощадной, как черная пелена, которая окутает меня в тот день, когда накапливающийся свет посеет в моих глазах семена опухоли.

Внезапно в помещении раздался звук, намного более громкий, чем первый. То был скрежет металла о металл, которому ответило эхо, напоминавшее отдаленную канонаду. На этот раз я ощутил сотрясение цементного пола. Это означало, что источник звука находится ниже главного помещения склада.

Под некоторыми зданиями базы лежали тайные царства, видимо, не известные подавляющему большинству военных, которые занимались здесь своим достойным уважения делом. В цокольных этажах существовали некогда тщательно замаскированные двери, соединявшие здание с подвалами, более глубокими погребами и тайными помещениями, врытыми еще глубже. Многие из этих подземных тайников были связаны с другими, разбросанными по всей базе, с помощью лестниц, лифтов и коридоров, которые было невозможно обнаружить, пока команда ликвидаторов не вывезла отсюда всю мебель и оборудование.

Впрочем, даже после того, как ликвидаторы ободрали стены Форт-Уиверна, я сделал свои лучшие открытия лишь благодаря помощи приятеля из семейства собачьих. Его умение улавливать малейшие запахи, просачивающиеся из потайных комнат сквозь трещины, так же впечатляет, как умение Орсона кататься на серфе, и лишь немногим уступает его умению при случае выпросить вторую миску пива у друзей, которые, подобно мне, прекрасно знают, что эту порцию ему уже не одолеть.

Несомненно, на огромной базе оставалось еще множество тайников, ждавших своего часа; но как ни интересовали меня их поиски, временами я воздерживался от этого. Если я проводил в темных подземельях Форт-Уиверна слишком много времени, на меня начинала давить их зловещая атмосфера. Я видел достаточно и понимал, что эти подземелья были местом проведения сомнительных секретных исследований, что здесь осуществлялись тайно финансируемые научные проекты, часть которых была столь экзотичной, что по оставшимся здесь загадочным предметам можно было только смутно догадываться об их цели.

Однако неуютными подземелья Форт-Уиверна делало вовсе не это. Куда более неприятным было ощущение - интуитивное, но достаточно сильное, - что по крайней мере часть происходившего здесь была не просто благонамеренной глупостью высшего порядка и не наукой, находящейся на службе у чокнутых политиков, но чистым и откровенным злом. После пары ночей, проведенных в здешних подвалах, у меня сложилось убеждение, что это зло вырвалось из могил наружу и кое-кто из его носителей еще бродит по местным закоулкам и ждет встречи с живыми. Так что на поверхность меня гнал вовсе не страх. Скорее ощущение морального удушья. Как будто слишком долгое пребывание в этом темном царстве могло наложить неизгладимую печать на мою душу.

Я не ожидал, что эти обычные склады также связаны с подземельями гоблинов. Впрочем, в Форт-Уиверне ничто не было таким простым, каким казалось на первый взгляд.

Я снова зажег фонарик, имея основания считать, что похититель - если это действительно был он - находится не на этом этаже.

Казалось странным, что психопат притащил ребенка сюда, а не в более укромное место, где он мог бы без всяких помех удовлетворить свои извращенные желания. С другой стороны, Уиверн был не менее загадочным и не менее притягательным местом, чем Стоунхендж, великие пирамиды Гизы и руины столицы древних майя Чичен-Ицы. Конечно, его злобный магнетизм должен был привлекать отщепенца, который, как чаще всего бывает в таких случаях, испытывал наслаждение, не просто издеваясь над невинными жертвами, а мучая их и в конце концов зверски убивая. Эти странные места обладали для него тем же мрачным обаянием, что и поруганная церковь или заброшенный дом на окраине города, где пятьдесят лет назад сумасшедший зарубил топором всю свою семью.

Впрочем, вполне возможно, что этот похититель вовсе не сумасшедший, не извращенец, а человек, осуществляющий в районе продолжавшего тайно функционировать Уиверна странную, но вполне официальную миссию. Эта база, даже разрушенная, была инкубатором параноиков.

Чувствуя прикосновение теплого бока Орсона, я торопливо зашагал к кабинетам в дальнем конце склада. Первый из них оказался именно таким, как мне представлялось. Пустое пространство. Четыре голые стены. И дыра в потолке на месте люминесцентной лампы.

Во втором на полулежала семисантиметровая пластмассовая фигурка знаменитого злодея Дарта Вейдера, выкрашенная черной и серебряной краской.

Я тут же вспомнил коллекцию фигурок персонажей "Звездных войн", которую мельком увидел на книжной полке в спальне Джимми.

Орсон понюхал Вейдера.

- "Ступай в Страну Зла, Люк", - пробормотал я.

В задней стене красовалось большое прямоугольное отверстие, из которого команда ликвидаторов выломала дверцы лифта. Наспех сооруженным ограждением служил один-единственный металлический прут длиной сантиметров в восемьдесят, укрепленный на уровне талии. Несколько хитрых стальных креплений, еще выступавших из стены, указывало на то, что Форт-Уиверн служил целям национальной обороны: лифт был прикрыт какой-то мебелью возможно, секретером или книжным шкафом с раздвижными или распашными дверцами.

Естественно, кабина и механизм лифта отсутствовали; в свете включенного на мгновение фонарика обнаружилась пропасть глубиной в три этажа. Спуститься в нее можно было только по железной лесенке, вделанной в стену шахты.

Видимо, мой соперник был слишком занят, чтобы обращать внимание на озаривший шахту призрачный луч. Свет, который на мгновение омыл серый бетон, был материален не более, чем дух, вызванный во время спиритического сеанса.

Тем не менее я выключил фонарик, снова заткнул его за пояс и неохотно вернул "глок" в висевшую под курткой кобуру.

Опустившись на колено, я протянул руку в окружавшую меня чернильную темноту, которая вполне могла оказаться черной дырой глубиной в миллион световых лет, связывающей нашу странную Вселенную с еще более странным местом. На мгновение сердце гулко заколотилось о ребра, но тут моя рука коснулась мохнатого бока старины Орсона, и я успокоился.

Он положил свою квадратную голову на мое поднятое колено, заставляя погладить себя и почесать за ушами, одно из которых было приподнято, а другое опущено.

Мы с ним немало пережили. Потеряли слишком многих людей, которых любили. И одинаково страшились остаться в одиночестве перед лицом жизни. У нас были друзья - Бобби Хэллоуэй, Саша Гуделл, еще кое-кто, - но нас с Орсоном объединяла не просто дружба. То была единственная и неповторимая связь, без которой каждый из нас не был бы единым целым.

- Брат... - прошептал я. Он лизнул мою руку.

- Я пошел, - прошептал я. Можно было не объяснять, что мне предстоит спуститься в шахту. Как и говорить о том, что обширный список талантов Орсона не включал необыкновенного чувства равновесия, которое требовалось для того, чтобы по очереди наступать лапами на вделанные в стену металлические прутья. Пес обладал прекрасным чутьем, щедрым сердцем, безграничной храбростью, надежностью заходящего солнца, безграничной способностью к любви, холодным носом, виляющим хвостом, который мог бы произвести столько же электричества, сколько его производит маленький ядерный реактор, - но, как и у каждого из нас, этот список не был бесконечным.

Окруженный темнотой, я шагнул к отверстию в стене. Вслепую нашарив одну из железных штуковин, которые крепили к стене отсутствующий книжный шкаф, я подтянулся и встал обеими ногами на перекрывавший дыру прочный металлический прут. Затем я протянул руку в шахту, ощупью нашел железное кольцо, вцепился в него и перебрался с прута на лестницу.

Видимо, двигался я не так бесшумно, как это делает кот, но разницу могла бы ощутить только мышка. Не хочу сказать, что обладаю сверхъестественной способностью ходить по ковру из палых листьев, не производя ни малейшего хруста. Мое умение является следствием трех причин: во-первых, безграничного терпения, которому меня научил ХР; во-вторых, сноровкой, приобретенной во время моих передвижений под покровом кромешной ночи; в-третьих, и самых главных, десятилетиями наблюдений за ночными животными, птицами и другими созданиями, с которыми я делил этот мир. Каждый из них при необходимости становился мастером по части соблюдения тишины, а эта необходимость возникала куда чаще, чем хотелось бы, потому что ночь - царство хищников, в котором охотник то и дело превращается в жертву.

Я спускался из тьмы в еще более непроглядную тьму и мечтал обладать ловкостью обезьяны, которая могла бы цепляться за лестницу левой рукой и ногами, держа в правой пистолет. Но, с другой стороны, если бы я обладал мудростью обезьяны, то ни за что не оказался бы в столь уязвимой позиции.

Не успев добраться до первого нижнего этажа, я задумался над тем, каким образом мой соперник смог спуститься по лестнице с ребенком на руках. Может, посадил его в переброшенный через плечо мешок, как делают пожарники? Тогда Джимми нужно было связать по рукам и ногам, иначе его непроизвольные или вызванные страхом движения могли бы заставить похитителя сорваться. Но даже в таком состоянии мальчик был достаточно тяжелым; подобная ноша за спиной должна была изрядно сопротивляться каждый раз, когда похититель брался рукой за следующее кольцо.

Напрашивался вывод, что псих, которого я преследую, необыкновенно силен, ловок и уверен в себе. До сих пор у меня теплилась надежда, что я имею дело с каким-нибудь слабаком-библиотекарем, которого заставил спятить переход от универсальной десятичной классификации Дьюи к электронному каталогу.

Непроглядная тьма не помешала мне почувствовать, что я достиг первого нижнего этажа, протянуть руку и безошибочно нащупать брешь на месте дверей лифта. Примерно так же я могу заранее рассказать сценарий среднего фильма с участием Джекки Чана, хотя люблю его картины. Объяснить это невозможно. Наверно, причина заключается в силе тяжести, запахе или резонансе материй столь тонких, что их в состоянии уловить лишь подсознание.

Но я не мог быть уверен в том, что мальчик находится именно на этом этаже. Похититель мог утащить его и ниже.

Напряженно вслушиваясь в темноту и надеясь снова услышать голос тролля или какой-нибудь другой звук, который стал бы моей путеводной звездой, я висел, как паук на тщательно сотканной им нитке. У меня не было намерения ловить неосторожных бабочек и мух, но чем дольше я висел во мраке, тем сильнее чувствовал, что я вовсе не паук, не охотник, а жертва и что тарантул-мутант крадется ко мне снизу, молча растопырив острые клешни.

Мой отец был преподавателем литературы и все детство читал мне стихи разных эпох - от Гомера до доктора Сьюсса, Дональда Джастиса и Огдена Нэша. Именно он частично отвечал за мое воображение стиля барокко. Остальное приходилось на долю сыра, хлеба с луком и халапеньо, которыми я перекусил перед тем, как отправиться на прогулку.

А также на долю зловещей атмосферы Форт-Уиверна, в которой даже самый здравомыслящий человек на свете имел бы все основания думать о гигантских ядовитых пауках. В этом месте было возможно то, что прежде казалось невозможным. Если стоявшее перед моим внутренним взором жуткое насекомоядное было результатом не правильных действий моего отца или моей диеты, то именно здешняя аура заставила мое воображение наделить ползущего ко мне монстра улыбкой персонажа комиксов, жуткого злодея Гринча.

Пока я без движения висел на лестнице, образ улыбающегося Гринча стал намного страшнее образа любого чудовищного паука. И тут здание сотряс новый громкий звук, заставивший меня вернуться к действительности и как две капли воды похожий на тот, который привел меня сюда. То был удар железной двери о железный косяк.

Звук донесся не то с предпоследнего, не то с последнего нижнего этажа.

Избавившись от омерзительной мысленной картины, я спустился к следующему отверстию в стене.

Едва я добрался до второго подземного этажа, как услышал хриплый голос, еще менее разборчивый и членораздельный, чем раньше. Не приходилось сомневаться, что он доносился именно отсюда, а не со дна шахты.

Я вгляделся в вершину лестницы. Должно быть, Орсон смотрел вниз, тоже не в силах увидеть меня, и вдыхал мой подбадривающий запах. Наверняка аромат был еще тот, потому что я изрядно вспотел. Как от затраченных усилий, так и от ожидания неминуемой схватки. Держась за лестницу одной рукой, я нашарил отверстие, согнул руку и уцепился за металлическую ручку на косяке отсутствующей двери. На этом этаже отверстие не было загорожено металлическим прутом, и я легко пролез из шахты на этаж.

И попал из тьмы непроглядной в тьму египетскую.

Я вытащил "глок" и крадучись отошел от разверстой шахты, держась спиной к стене. Холод бетона просачивался даже сквозь куртку и хлопчатобумажный свитер.

Я подавил короткую вспышку гордости собой, вызванную тем, что мне удалось добраться сюда и остаться незамеченным. Удовлетворение почти тут же сменилось холодком в спине. Более здравомыслящая часть моего "я" настойчиво спрашивала, какого черта я тут делаю.

Меня как безумного влекла еще большая тьма, самое ее сердце. Тьма, сгустившаяся, словно материя за мгновение до Большого Взрыва, тьма без проблеска света, которая будет уплотняться до тех пор, пока не выжмет мой вопящий дух из смертного тела, как сок из виноградной грозди.

Черт, мне требовалось выпить пива.

Но пива не было. Я не догадался прихватить с собой бутылку-другую.

Вместо этого я попытался сделать глубокий вдох. Ртом, чтобы поменьше шуметь. На случай, если ко мне подкрадывается злобный тролль, вооруженный циркулярной пилой и готовый нажать узловатым пальцем на пусковую кнопку.

Я сам свой злейший враг. Это является наиболее надежным доказательством того, что я отношусь к миру людей.

В воздухе стоял запах, ничуть не похожий на аромат холодной "Короны" или "Хайникена". В нем чувствовался слабый привкус горечи.

Когда я в следующий раз отправлюсь в погоню за плохими парнями, придется захватить с собой холодильник со льдом и полудюжиной бутылок.

Какое-то время я пытался отвлечься мыслями о восьмифутовых волнах, ожидающих своего серфера, о ледяном пиве, такос <Мексиканские блинчики с цыпленком и латуком> и Саше Гуделл, лежащей в моей постели, но ощущение близкой опасности и приступ клаустрофобии становились все сильнее.

Я сумел успокоиться лишь тогда, когда вызвал в памяти лицо Саши. Ее серые глаза, ясные, как дождевая вода. Пышные волосы цвета красного дерева. Губы, изогнутые улыбкой. Ее излучение.

Я сохранял осторожность; следовательно, похититель не мог догадаться о моем присутствии. У него не было причины вершить свои дела в темноте. Отсутствие лампы лишило бы его извращенного удовольствия любоваться ужасом своей жертвы. Абсолютная темнота была доказательством того, что он находится не рядом, а в комнате по соседству, за железной дверью.

Криков ребенка слышно не было; это означало, что пока Джимми невредим. Для этого хищника наслаждение слышать равнялось наслаждению видеть; крики жертв должны были звучать в его ушах музыкой.

Если я не видел света лампы, при котором орудовал похититель, то он тоже не видел меня. Я выудил из-за пояса фонарик и включил его.

Я находился в самой обыкновенной лифтовой нише. За углом справа тянулся довольно длинный коридор шириной в два с половиной метра, с полом из пепельно-серых мозаичных плиток и бетонными стенами, выкрашенными голубой краской. Он вел в одном направлении - вдоль склада. Совсем недавно я преодолел это расстояние на уровне земли.

На этот этаж почти не просачивалась пыль; воздух здесь был холодным и неподвижным, как в морге. Пол был слишком чистым, чтобы на нем оставались следы.

На потолке продолжали висеть люминесцентные лампы и звукопоглощающие панели. Они мне ничем не грозили, потому что эти здания были давно обесточены.

В предыдущие ночи я убедился, что ликвидаторы сняли все ценное лишь в некоторых зонах базы. Похоже, в разгар процесса бухгалтеры министерства обороны спохватились и решили, что расходы на демонтаж превышают стоимость самого оборудования.

Левая стена коридора была сплошной. По правую руку находилось несколько комнат с неокрашенными дверями из нержавеющей стали, лишенными всяких опознавательных знаков.

Хотя в данную минуту у меня не было возможности посоветоваться со своим разумным четвероногим братом, я и сам мог вычислить, что звук, который привел меня сюда, был грохотом двух стальных дверей. Коридор был таким длинным, что луч фонаря не достигал его дальнего конца. Я не видел, сколько здесь комнат - меньше шести или больше шестидесяти, - однако чувствовал, что мальчик и его похититель находятся в одной из них. фонарик, который я держал в руке, начинал накаляться, но я знал, что на самом деле это не так. Луч не был сильным и был направлен в противоположную от меня сторону; мои пальцы не касались яркой линзы. Тем не менее я привык избегать света, и долго горящий фонарик заставлял меня испытывать то же, что испытывал несчастный Икар, который слишком близко подлетел к солнцу и обжег крылья.

У первой двери вместо шаровидной ручки была рукоятка, а вместо скважины для ключа - щель для магнитной карточки. Однако электронные замки должны были отключиться в тот момент, когда на базе вырубили ток.

Я приложил ухо к ближайшей двери. Оттуда не доносилось ни звука.

Я осторожно нажал на рукоятку. В лучшем случае я ожидал тонкого предательского скрипа, в худшем - хора "Аллилуйя" из генделевского "Мессии". Но рукоятка повернулась бесшумно, как будто ее только вчера смазали.

Я толкнул дверь телом, держа в одной руке "глок", а в другой фонарик.

Комната была большой и насчитывала около двенадцати метров в ширину и не меньше двадцати пяти в длину. О ее точных размерах можно было только догадываться, потому что слабый луч фонарика едва достигал ближайшей стены и терялся во тьме.

Насколько я мог видеть, в помещении не было ни оборудования, ни мебели. Скорее всего их вывезли в покрытые туманом горы Трансильвании, чтобы заново оборудовать лабораторию Виктора Франкенштейна <Герой одноименного фантастического романа английской писательницы Мэри Шелли (1797 - 1851), создавший монстра, которым он не смог управлять.>.

Весь серый мозаичный пол был завален сотнями маленьких скелетов.

На мгновение - возможно, из-за хрупких грудных клеток - я подумал, что это останки птиц. Но мысль была глупая. Среди пернатых нет видов, которые живут под землей. Осветив фонариком несколько окаменевших скелетов, я по размерам черепов и отсутствию крыльев понял, что это крысы. Сотни крыс.

Большинство скелетиков лежало отдельно друг от друга, но кое-где громоздились груды костей, как будто десятки галлюцинирующих грызунов душили друг друга в погоне за одним-единственным воображаемым кусочком сыра.

Но самым странным были попадавшиеся там и сям узоры из черепов и костей. Крысы лежали не редкими кучками, но так, словно сами сложились в прихотливые линии "веве" гаитянских жрецов вуду.

Я знал о "веве" все, потому что мой друг Бобби Хэллоуэй когда-то встречался с умопомрачительно красивой серфершей Холли Кин, которая была вудуисткой. Их связь была недолгой.

"Веве" - это узор, олицетворяющий власть астральной силы. Жрец вуду готовит пять больших медных сосудов, каждый из которых наполнен соответствующим веществом: белой пшеничной мукой, желтой кукурузной, красной кирпичной пылью, черным толченым углем и толченым же корнем танниса. Этими веществами он делает на полу священные знаки, высыпая из горсти строго определенное количество порошка. Он должен назубок помнить сотни сложных узоров. Даже для самого скромного обряда требуется несколько "веве", чтобы привлечь внимание богов к Умфору - храму, где совершается ритуал.

Холли Кин исповедовала культ белой магии, называющейся Уньон и противостоящей черной магии, Бокор. Она говорила, что нет большего зла на свете, чем создание зомби с помощью оживления мертвых и чтение заклинаний, позволяющих превратить сердца врагов в протухшие цыплячьи головы или что-нибудь в этом роде, хотя сама признавалась, что могла бы делать это, нарушив клятву Уньон и получив взамен членский билет лиги Бокор. Девушка была милая, но немного странная и лишь однажды заставила меня испытать неловкость, когда с жаром заявила, что величайшей рок-группой всех времен и народов была "Партридж фэмили"...

Но вернемся к крысиным костям. Видимо, они лежали здесь давно, потому что, насколько я мог судить с первого взгляда, мяса на них не оставалось. Некоторые были белыми, другие желтыми, кирпично-красными и даже черными.

Удивительно, но если не считать нескольких куч серых волос, скелеты крыс были целыми. Это заставило меня подумать, что кто-то специально принес их сюда, предварительно выварив в кипятке, и что этот "кто-то" преследовал куда более зловещие цели, чем те, о которых рассказывала потенциальная Бокор, облаченная в бикини Холли Кин.

Кроме того, я заметил, что мозаичный пол под многими скелетиками усеян пятнами. Вид у этих останков был отвратительный, они казались липкими, но, видимо, давным-давно окаменели, потому что иначе в холодном сухом воздухе стоял бы тошнотворный запах разложения.

В этих хорошо замаскированных подземельях проводились опыты по генной инженерии (возможно, продолжающиеся и сейчас), которые привели к катастрофическим результатам. В медицинских исследованиях широко используются крысы. У меня не было доказательств, но скорее всего эти грызуны были участниками одного из таких экспериментов. Правда, я не мог себе представить, каким образом они здесь оказались.

Тайна крысиных "веве" была всего лишь одной из бесконечных загадок Форт-Уцверна и не имела никакого отношения к более важной тайне исчезновения Джимми Уинга. По крайней мере, я на это надеялся. Упаси господь, чтобы я, открыв следующую дверь, обнаружил за ней ритуально выложенные кости пятилетних мальчиков.

Я сделал шаг назад, подальше от крысиного эквивалента легендарных кладбищ слонов, и закрыл дверь так тихо, что этот звук мог бы услышать только кот, наглотавшийся метамфетаминов.

Короткая вспышка света, еще более горячая, чем зажатый в ладони фонарик, убедила меня, что коридор по-прежнему пуст.

Я шагнул к следующей двери. Нержавеющая сталь. Без надписи. Рукоятка в виде рычага. Совершенно такая же, как предыдущая.

За дверью была комната того же размера, что и первая, но без крысиных скелетов. Мозаичный пол и крашеные стены сверкали так, словно были только что отполированы.

При виде голого пола я испытал чувство облегчения.

Когда я вышел из второй комнаты и так же беззвучно закрыл за собой дверь, до меня вновь донесся голос тролля. Он был ближе, чем раньше, но по-прежнему звучал глухо и неразборчиво. Коридор впереди и позади оставался пустынным.

Через секунду голос зазвучал громче и ближе, как будто говоривший подошел к двери и приготовился выйти наружу.

Я выключил фонарик.

Вокруг меня снова сомкнулась вызывавшая клаустрофобию тьма, мягкая, как саван Смерти с опущенным капюшоном и бездонными карманами.

Голос продолжал громыхать еще несколько секунд.., и вдруг умолк, прервавшись на полуслове.

Я не слышал скрипа двери или какого-нибудь другого звука, указывавшего на то, что похититель вышел в коридор. Впрочем, его должен был выдать свет. Я по-прежнему был один, но инстинкт подсказывал, что скоро у меня будет компания.

Я прижимался к стене, повернувшись в сторону, противоположную той, откуда пришел, навстречу царству неизвестного.

Погашенный фонарик вновь стал холодным, но зато нагрелся пистолет.

Чем дольше длилась тишина, тем более бездонной она становилась. Вскоре она превратилась в пропасть, и мне представилось, что я погружаюсь в нее, как в глубины моря водолаз, отягощенный грузом.

Я вслушивался в безмолвие так, что ощущал вибрацию тонких волосков в ушах, однако слышал только один звук, раздававшийся внутри меня: то был гулкий и тягучий стук моего сердца, более быстрый, чем обычно, но все же не слишком участившийся.

Время шло, но в коридоре не раздавалось ни звука. Свет из открытых дверей тоже не пробивался, и у меня вопреки инстинкту начало складываться впечатление, что голос тролля скорее удалялся, чем приближался. Если похититель с мальчиком тронутся в путь и уйдут, я потеряю их след. Надо держаться вплотную за ними.

Я был готов снова включить фонарик, но тут меня сотрясла дрожь предчувствия. Если бы я был на кладбище, то увидел бы привидение, которое катится на коньках по лунному льду травы. Если бы я был в лесах Северо-Запада, то увидел бы Иети, шествующего меж деревьями. Если бы я Снежный человек. был перед дверью какого-нибудь гаража, то увидел бы на ее побитой непогодой поверхности лик Иисуса или Пресвятой Девы, предупреждающий о приближении Апокалипсиса. Но я был в подземельях Уиверна и не видел ни зги, так что мог только чувствовать. А чувствовал я некое присутствие. Ту самую мрачную и давящую ауру, которую медиумы и психиатры называют "сущностью". Некая духовная сила, существования которой нельзя отрицать, леденила мне кровь и заставляла трястись поджилки.

Я был с этой силой лицом к лицу. Мой нос был лишь в нескольких дюймах от ее носа - конечно, если у нее был нос. Я не ощущал ее дыхания, и слава богу, потому что оно должно было пахнуть тухлым мясом, жженой серой и свиным навозом.

Похоже, мое термоядерное воображение готово было расплавить стенки реактора.

Я твердил себе, что это видение не более реально, чем недавнее видение гигантского паука в шахте лифта.

Бобби Хэллоуэй называет мое воображение цирком с тремя сотнями арен. Сейчас я находился на двести девяносто девятой арене, где танцевали слоны, ходили колесом клоуны и тигры прыгали сквозь горящие обручи. Настало время выйти из шапито наружу, купить воздушной кукурузы, кока-колы и немного остыть.

Я со стыдом понял, что не могу заставить себя включить фонарик. Я был парализован страхом перед тем, что стояло передо мной.

Части моего сознания хотелось верить, что я пал жертвой цепной реакции собственного воображения. Но хотя начало этой реакции положил я сам, у меня были основания для страха. Уже упомянутые мной эксперименты в области генной инженерии (некоторые из них были задуманы моей матерью, большим авторитетом в области генетики) однажды вышли из-под контроля. Несмотря на высокую степень биологической защиты, созданный учеными штамм ретровируса вырвался из лаборатории. Благодаря выдающимся талантам этой твари жители Мунлайт-Бея и в меньшей степени люди и животные из окружающего мира.., менялись.

Хотя эти изменения были сильными и временами ужасными, все же они (за некоторыми исключениями) не слишком бросались в глаза и позволяли властям успешно скрывать правду о катастрофе. Даже в Мунлайт-Бее случившееся было известно всего нескольким сотням человек. Я сам выяснил это лишь месяц назад, после смерти отца, знавшего все страшные подробности и сообщившего мне то, чего я теперь желал бы не знать. Остальные горожане жили в счастливом неведении, но долго так продолжаться не могло: мутации становились все заметнее.

Именно эта мысль парализовала меня в тот момент, когда я, если инстинкт меня не обманывал, оказался лицом к лицу с неведомым, стоявшим передо мной в темном проходе.

Теперь мое сердце колотилось.

Я испытывал отвращение к себе. Если мне не удастся взять себя в руки, я буду вынужден всю жизнь спать под кроватью из страха перед букой, который может залезть под простыню, пока я буду дремать.

Держа фонарик большим и указательным пальцами и растопырив три других, я протянул руку в могильную темноту, дабы доказать себе, что мои страхи беспочвенны. И прикоснулся к лицу.

Глава 4

Крыло носа. Уголок рта. Мой мизинец скользнул по упругой губе и влажным зубам.

Я вскрикнул, отпрянул и нажал на кнопку фонарика.

Хотя луч был направлен на пол, мне хватило отраженного света, чтобы рассмотреть стоявшую передо мной "сущность". У нее не было ни клыков, ни глаз, горящих адским огнем, и состояла она из вещества более твердого, чем эктоплазма. "Сущность" была облачена в легкие брюки "чинос", желтую рубашку-поло и светло-коричневую спортивную куртку. В этой фигуре не было ничего замогильного. Она скорее напоминала уличного хулигана.

Этот малый лет тридцати, ростом в метр семьдесят с небольшим, был коренаст и напоминал быка, который стоит на задних ногах, обутых в кроссовки "Найк". У него были коротко остриженные, черные волосы, желтые безумные глаза гиены и толстые алые губы. Он казался слишком громоздким для того, чтобы беззвучно скользить сквозь непроглядный мрак. Его зубы были мелкими, как зернышки кукурузы, а улыбка напоминала наложенное щедрой рукой холодное блюдо. Малый расточал ее, размахивая зажатой в руке дубинкой.

К счастью, то был не отрезок водопроводной трубы, а толстая палка длиной сантиметров в семьдесят. Малый стоял слишком близко, чтобы размахнуться и описать ею смертоносную дугу. При виде дубинки я не отшатнулся, а шагнул еще ближе, чтобы уменьшить силу удара. Одновременно я навел на парня "глок", надеясь, что вид пистолета заставит его отступить.

Но он не стал вздымать дубинку над головой, как лесоруб поднимает топор, а отвел ее в сторону, словно игрок в гольф. Дубинка ударила меня в левый бок, чуть ниже подмышки. Удар не был сокрушительным, но все же оказался куда болезненнее, чем японский массаж. Фонарик выпал и закувыркался по полу.

Желтые глаза вспыхнули. Я знал, что он увидел пистолет в моей правой руке и что это стало для него неприятным сюрпризом.

Кувыркающийся фонарик ударился о противоположную стену, не разбив стекла, закрутился на месте, словно пойнтер, гоняющийся за собственным хвостом, и покрыл световыми спиралями блестящие голубые стены.

Пока фонарик со стуком катился по полу, улыбающийся противник приготовился нанести мне еще один удар, на сей раз держа дубину как бейсбольную биту.

Покачнувшись от первого удара, я предупредил его:

- Назад!

Но в желтых глазах не появилось страха; широкое круглое лицо было яростным и беспощадным.

Я увернулся и одновременно нажал на спусковой крючок. Дубинка прорезала воздух с силой, вполне достаточной, чтобы раздробить мой левый висок. Девятимиллиметровая пуля со звоном отлетела от стены к стене, никому не причинив вреда. По бетонному коридору покатилось громкое эхо.

Сила инерции заставила моего противника развернуться на триста шестьдесят градусов. Между тем фонарик продолжал крутиться, и искаженные тени нападавшего снова и снова бежали по стенам, словно карусельные лошадки. Я сменил позицию, прижавшись спиной к противоположной глухой стене. Малый отделился от своей вращающейся тени и снова бросился на меня.

Комплекция парня напоминала куб из старых автомобилей, сплющенных прессом, глаза были яркими, но без глубины, покрытое желваками лицо покраснело от гнева, а в застывшей на нем улыбке не было и намека на юмор. Казалось, он родился, вырос и учился только для одной цели: чтобы забить меня насмерть.

Этот человек мне не нравился.

Но я не хотел убивать его. Я уже говорил, что не мастер по части убийств. Я увлекаюсь виндсерфингом, читаю стихи, немного пишу сам и считаю себя кем-то вроде человека эпохи Возрождения. Мы, люди Возрождения, не склонны считать кровопролитие лучшим и самым легким решением проблемы. Мы думаем. Размышляем. Раскидываем мозгами. Оцениваем возможный эффект и анализируем сложные моральные последствия наших поступков, предпочитая действовать не насилием, а убеждением, и надеемся на то, что любое противостояние может закончиться пожатием рук и уверениями во взаимном уважении, если не объятиями и приглашением на обед.

Он снова занес палку.

Я сделал нырок и отскочил в сторону.

Дубинка ударилась о стену с такой силой, что мне послышался глухой треск дерева, и выпала из онемевших пальцев моего врага, заставив того грубо выругаться.

Все-таки жаль, что это была не водопроводная труба. Тогда отдача выбила бы ему несколько молочно-белых младенческих зубов, заставила заплакать и позвать маму.

- Ну все, хватит, - сказал я.

Он сделал непристойный жест, опустил сильные руки, поднял с пола дубинку и снова шагнул ко мне.

Похоже, он нисколько не боялся моего пистолета. Наверно, мое нежелание стрелять убедило его, что духу у меня хватит максимум на предупредительный выстрел в воздух. Он не производил впечатления разумной личности, а глупые люди часто слишком уверены в себе.

Язык его тела, хитрое выражение глаз и внезапная ухмылка сказали мне, что сейчас он попытается применить хитрость. Это будет ложный замах. Когда я среагирую на него, малый ткнет меня дубиной в грудь, надеясь сбить с ног, а затем размозжить голову.

Как ни нравилось мне считать себя человеком эпохи Возрождения, было видно, что убеждение здесь не поможет, а становиться мертвым человеком Возрождения мне почему-то не хотелось. Поэтому я не стал ожидать ложного замаха и разбираться в новой тактике своего противника, а попросил прощения у поэтов, дипломатов и джентльменов всех времен и народов и нажал на спусковой крючок.

Я надеялся ранить его в плечо или в руку, хотя подозревал, что рассчитать такой выстрел можно только в кино. В реальной жизни играют свою роль страх, неточность движений и судьба. Чаще всего, несмотря на благие намерения, пуля вышибает из человека мозги или вонзается в грудь, попадая в самое сердце.., если не убивает добрую бабушку, пекущую оладьи в шести кварталах отсюда.

На этот раз я, хотя не собирался давать предупредительный выстрел, не попал ни в плечо, ни в руку, ни в голову, ни в сердце. Вообще ни во что кровоточащее. Страх, неточность движений, судьба. Пуля врезалась в дубинку, и в лицо моего врага полетели щепки и осколки дерева.

Внезапно убедившись в собственной смертности и опасности поединка с лучше вооруженным противником, подонок швырнул в меня свою самодельную дубинку, повернулся и побежал к нише лифта.

Я видел момент броска, но, видно, к тому времени мой Большой Мешок Правильных Движений совершенно опустел. Вместо того чтобы уклониться от летящей дубинки, я рванулся ей навстречу, получил удар в грудь и упал.

Сознания я не потерял, но когда мне удалось подняться, парень уже был в конце коридора. Ноги у меня были длиннее, однако я понимал, что догнать его будет нелегко.

Если вы считаете, что можете выстрелить человеку в спину, я вам не компания, независимо от обстоятельств. Мой соперник благополучно свернул за угол ниши и включил собственный фонарик.

Хотя мне хотелось раздавить эту гадину, найти Джимми Уинга было намного важнее. Мальчика могли ранить и оставить умирать.

Кроме того, на верху лестницы похитителя ждал зубастый сюрприз. Орсон не позволит малому вылезти из шахты.

Я поднял фонарик и быстро пошел к третьей двери. Она была приоткрыта, и я распахнул ее настежь.

Из трех обследованных мною помещений это было самым маленьким. Оно не составляло и половины двух первых, так что луч достигал стен. Джимми тут не было.

Единственным интересным предметом здесь была скомканная желтая тряпка, лежавшая метрах в трех от порога. Я едва обратил на нее внимание, торопясь к следующей двери, но все же вошел внутрь и той же рукой, в которой держал пистолет, подобрал половик.

Это был вовсе не половик, а пижамная куртка из тонкого хлопка. Надевающаяся через голову. Как раз того размера, который впору пятилетнему мальчику. На груди красовалась надпись, сделанная красными и черными буквами:

"РЫЦАРЬ ДЖЕДИ".

От внезапного предчувствия у меня пересохло во рту. Когда мы с Орсоном уходили из дома Лилли Уинг, я скрепя сердце думал, что мальчика уже не спасти. И все же вопреки всему продолжал надеяться. Находясь между жизнью и смертью, особенно здесь, в Мунлайт-Бее, ожидающем конца света, мы нуждаемся в надежде так же, как в еде, питье, любви и дружбе. Однако весь фокус состоит в том, что надежда - вещь зыбкая, что это не железобетонный мост через пропасть, отделяющую данный момент от светлого будущего. Надежда это всего лишь дрожащие бусинки росы, висящие на паутинке, и ее одной недостаточно, чтобы долго выдерживать страшный вес страдающего разума и измученной души. Я любил Лилли много лет - сейчас как друга, а прежде намного сильнее, чем любят самых близких друзей, - и хотел избавить ее от худшего из зол: потери ребенка. Хотел этого сильнее, чем думал сам, и бежал по мосту надежды, по высокой изогнутой радуге, которая сейчас бесследно рассосалась в воздухе, оставив подо мной пропасть.

Я схватил пижаму и вернулся в коридор. - Джимми! - негромко позвал кто-то. Прошло какое-то время, прежде чем я узнал собственный голос. Я окликнул его снова - на сей раз во всю мощь легких. Но это было бессмысленно. Ни на шепот, ни на крик никто не ответил. Ничего удивительного. Иного я и не ждал. Я злобно скомкал пижаму и сунул ее в карман куртки. Когда иллюзорная надежда рассеялась, я увидел истину. Мальчика здесь не было. Ни в одной из комнат этого коридора, ни этажом выше, ни этажом ниже. Я гадал, каким образом похитителю удалось спуститься по лестнице с Джимми в руках, но Джимми был не с ним. Желтоглазый ублюдок каким-то образом узнал, что его преследует человек с собакой. Он оставил Джимми в другом месте, предварительно сняв с него пижаму, впитавшую запах мальчика, и унес ее с собой в крысиные катакомбы под складами, чтобы сбить нас со следа.

Я помнил, каким нерешительным стал Орсон, до того уверенно приведший меня к дверям склада. Он нервно сновал взад и вперед.

После того как я вошел в здание склада, верный Орсон оставался рядом со мной, пока мы не услышали шум, доносившийся из подвала. Обнаружив фигурку Дарта Вейдера, я забыл о заминке Орсона и решил, что вот-вот найду Джимми.

Я устремился к нише лифта, гадая, почему не слышно ни рычания, ни лая. Я был уверен, что похититель сильно удивится, обнаружив наверху ожидающего его пса. Но если этот ублюдок знал, что его преследуют, и взял на себя труд воспользоваться пижамой, чтобы оставить ложный след, он мог подготовиться к встрече с собакой.

Я направил луч фонарика сначала вверх, а затем вниз, на дно шахты. Но следов моего противника не было ни тут, ни там.

Наверно, он спустился. Наверно, он знает эту часть уивернского лабиринта лучше, чем я. Если ему известен коридор, связывающий нижний этаж склада с другим подземельем, он наверняка воспользовался черным ходом.

Тем не менее я собирался подняться и найти Орсона. Его затянувшееся молчание тревожило меня.

Я мог рискнуть подняться, пользуясь одной рукой, но держать фонарик, пистолет и одновременно сохранять равновесие было невозможно. Понимая, что в отсутствие видимой цели "глок" бесполезен, я сунул его в кобуру и включил свет.

Поднимаясь со второго подземного этажа на первый, я все больше и больше приходил к мысли, что похититель вовсе не спустился на нижний уровень. Нет, он поднялся на один этаж и притаился там. Я был в этом уверен. Он ждал там, как тролль, и посмеивался, собираясь наброситься на меня, когда я буду пробираться мимо. Стоит там, оскалив свои кукольные зубки, и готовится огреть меня по башке новой дубинкой. Если не найдет оружия получше. Например, отрезок трубы. Топор. Подводное ружье с зазубренным гарпуном для охоты на акул. Тактическую ракету с ядерной боеголовкой.

Я стал подниматься медленнее и наконец остановился, не добравшись до прямоугольной черной дыры в стене шахты. Стоя немного ниже, я попытался посветить в нишу, но отсюда мне был виден лишь ее потолок, и ничего больше.

Я висел на лестнице, вслушивался в тишину и не знал, на что решиться.

В конце концов я сумел преодолеть свой страх, напомнив себе, что промедление смерти подобно. К тому же по пути вниз меня не сцапал никакой злобный тарантул-мутант с ядовитыми жвалами.

Ничто не придает смелости лучше, чем нежелание выглядеть дураком.

Я воспрял духом, быстро миновал первый подземный этаж, благополучно избежал как удара тупым предметом, так и острых челюстей гигантского представителя семейства арахнидов, и выбрался в кабинет, где оставил Орсона.

Мой пес исчез.

Снова достав пистолет, я быстро вышел из кабинета в огромное здание склада.

Тени разлетались в разные стороны, но затем собирались за моей спиной и становились еще темнее.

- Орсон!

Когда у моего собачьего брата не оставалось выбора, он становился первоклассным бойцом, на которого можно было положиться. Он не позволил бы похитителю пройти мимо.., или как минимум нанес бы ему серьезный урон. Но ни в кабинете, ни в главном помещении следов крови не было.

- Орсон!

От гофрированных стальных стен отразилось эхо. Повтор этих двух слогов, напоминавший звук далекого церковного колокола, напомнил мне о похоронах, и в мозгу тут же возникла ужасная картина: мой дорогой Орсон лежит бездыханный, и в его мертвых глазах отражаются звезды.

От страха во рту так пересохло, а горло так распухло, что я с трудом проглотил слюну.

Дверь, у которой он стоял, была, как и прежде, открыта настежь.

Я вышел наружу. Луна, сильно сместившаяся к западу, по-прежнему покоилась на облачной перине. Небо освещали только звезды.

Чистый холодный воздух был неподвижным и острым, как висящее над головой лезвие гильотины.

В луче фонарика блеснули вывернутый электрический патрон, долго валявшийся здесь и ставший оранжевым от ржавчины, пустая банка из-под масла, ждавшая сильного порыва ветра, который унесет ее куда-нибудь еще, сорняк, выросший из трещины в асфальте и дерзко распустивший желтые цветы над этой малопитательной почвой.

Больше ничего на дорожке не было. Ни человека, ни собаки.

Если что-то лежало дальше, я смог бы увидеть его, только восстановив свое ночное зрение. Я выключил фонарик и сунул его за пояс.

- Орсон! - крикнул я во весь голос. Человек, с которым мы столкнулись в подвалах склада, и так знал, где я.

- Орсон!

Наверно, пес убежал вскоре после того, как я его оставил. Он мог убедиться, что мы шли по ложному следу. Мог уловить свежий запах Джимми, быстро прикинуть, что лучше - ослушаться моего приказа или найти пропавшего ребенка, покинуть склад и снова отправиться на охоту. Сейчас он мог быть с мальчиком, готовый схватиться с похитителем, когда тот вернется за своей жертвой.

Для дешевого философа, только что разглагольствовавшего о том, что надежда висит на паутинке, я слишком быстро строил новый радужный мост.

Я снова набрал в легкие воздуха, но не успел крикнуть, как услышал лай Орсона.

Вернее, я надеялся, что это Орсон. С таким же успехом л о могла быть собака Баскервилей. Определить, откуда донесся звук, было невозможно.

Я позвал пса еще раз.

Никакого ответа.

Терпение, напомнил я себе и принялся ждать. Иногда нам не остается ничего другого. Вернее, так бывает чаще всего. Нам нравится думать, что мы управляем станком, который ткет будущее, но на педаль этого станка нажимает нога судьбы.

Издалека донесся новый лай, на этот раз более яростный.

Теперь я определил направление и побежал туда, сворачивая с дорожки на дорожку, топча тень за тенью, петляя среди заброшенных складов, огромных, черных и холодных, как храмы жестоких богов забытых религий, и выскочил на широкую мощеную площадку, которая могла быть автостоянкой или местом парковки фургонов, ожидавших погрузки.

Я долго бежал сначала по булыжнику, а затем по густой высокой траве, выросшей после дождей, когда луна наконец выплыла из-за облаков. При этом свете я увидел ряды низких строений, находившихся примерно в полумиле отсюда. То были домики семейных военнослужащих, которые по тем или иным причинам предпочитали жить на базе.

Хотя лай умолк, я продолжал двигаться в его направлении, уверенный, что найду Орсона - и, возможно, Джимми. Трава снова сменилась потрескавшимся асфальтом. Я перепрыгнул канаву, забитую палыми листьями, обрывками бумаги и другим мусором, и оказался на улице, с обеих сторон обсаженной старыми гигантскими магнолиями. Половина деревьев цвела, и залитые лунным светом тротуары покрывала узорчатая тень листьев, но половина стояла сухой, вцепившись в небо черными узловатыми сучьями.

Лай раздался снова. Теперь он был ближе, но все еще недостаточно близко, чтобы точно определить место. На этот раз он сменился сопением, рычанием, а затем жалобным воем.

Сердце забилось о ребра сильнее, чем в тот момент, когда мне угрожала дубинка. Я затаил дыхание.

Аллея, по которой я бежал, была проложена среди унылых рядов разрушающихся одноэтажных домиков. В стороны от нее уходила сеть других улиц.

Снова лай, снова вой, а затем тишина.

Я замер посреди улицы и завертел головой из стороны в сторону, напряженно вслушиваясь, пытаясь справиться с одышкой и ожидая новых звуков битвы.

Живые деревья были такими же неподвижными, как и те, которые стояли без листьев.

Дыхание восстановилось быстро. Но хотя я стоял тихо, ночь была еще тише.

Форт-Уиверн в его нынешнем состоянии становится более понятным, если думать о нем как о парке аттракционов, копии Диснейленда, созданной злобным двойником Уолта Диснея. Главное в здешнем парке - не магия чуда, но сверхъестественная угроза, празднующая не жизнь, а смерть.

Диснейленд разделен на части, называющиеся "Сегодняшние Соединенные Штаты", "Страна Будущего", "Страна Приключений", "Страна Фантазии". Но в Уиверне тоже есть свои аттракционы. Три тысячи домиков и примыкающих к ним строений, среди которых я находился, составляли страну, называвшуюся Мертвым Городом. Если в Форт-Уиверне водились призраки, они должны были сделать своим обиталищем именно это место.

Стоявшую здесь тишину нарушил лишь звук, с которым луна вновь закуталась в свое облачное одеяло.

Глава 5

Я вторгся в страну мертвых, не удосужившись предварительно умереть, и задумчиво побрел по освещенным звездами улицам в поисках Орсона. Ночь была столь безмолвной и сверхъестественно тихой, что казалось, будто мое гулко бьющееся сердце - одно на тысячу миль в округе.

Омытый слабым сиянием далеких созвездий, Мертвый Город казался всего лишь обычным пригородом, мирно дремлющим в ожидании завтрака. Темнота скрывала детали одноэтажных коттеджей, бунгало и домиков на две семьи; голая геометрия стен и крыш рождала ощущение уверенности, порядка и целесообразности.

Однако было достаточно бледного света полной луны, чтобы обнажить подлинное лицо города-призрака. А на некоторых улицах было бы достаточно и месяца. Под ржавыми запорами красовались потеки. Фасады, некогда одинаково белые и выстроенные в воинском порядке, были пегими и шелушились. Многие окна были разбиты, зияли, как широко раскрытые голодные рты, и лунный свет лизал зазубренные края стеклянных зубов.

Так как дождевальные установки больше не действовали, засушливые калифорнийские лето и осень могли пережить только те деревья, корни которых сумели найти глубоко лежащие подземные источники воды. Кустарник засыхал без полива, угнетенный сорняками и ползучими лианами. Зеленая трава вырастала лишь влажной зимой, а к июню становилась золотистой и ломкой, как нива, ожидающая жнеца.

У министерства обороны не хватало денег на снос или поддержание этих домиков в приличном состоянии на случай, если они когда-нибудь понадобятся, а других претендентов на Уиверн не существовало в природе. Некоторые из военных баз, закрытых после краха Советского Союза, были проданы гражданским лицам, переоборудованы в жилые кварталы и торговые центры. Но здесь, в самом сердце калифорнийского побережья, существовали обширные участки земли, частично освоенные фермерами, частично нет и ждавшие, пока Лос-Анджелес, как гигантская клякса, растечется далеко на север, а с другой стороны до нас дотянутся кольцевые пригороды Силиконовой долины, то есть Лас-Вегаса. В настоящее время Уиверн представлял ценность скорее для мышей, ящериц и койотов, нежели для людей.

Однако вздумай бы какой-нибудь застройщик польститься на эти 34456 акров, скорее всего он получил бы резкий отказ. У меня были основания считать, что Уиверн никогда не станет свободным, что его тайные подземелья, расположенные намного ниже быстро ветшавших фасадов, продолжают действовать. Здесь осуществлялись проекты, достойные таких безумцев, как доктор Моро и доктор Джекил. Не вышел ни один пресс-релиз с выражением искреннего соболезнования безработным чокнутым ученым Уиверна, никто не предлагал программ переподготовки, а поскольку большинство их обитало на базе и составляло довольно замкнутое сообщество, никто из горожан не знал, куда они исчезли. Здесь царило запустение, но оно могло быть камуфляжем, за которым кипела напряженная работа.

Добравшись до перекрестка, я остановился и прислушался. Когда луна снова вышла из-за облаков, я описал полный круг, изучив не только все дома и черные провалы между ними, но и мрачные комнаты за окнами. Иногда во время ночных прогулок по Уиверну я был уверен, что за мной следят. Но это был не хищник, жаждавший встречи со мной, а скорее прятавшийся в тени соглядатай, жадно интересовавшийся каждым моим движением.

Я научился доверять своей интуиции. На этот раз она подсказывала, что за мной никто не следит. Я был один и оставался незамеченным.

"Глок" вернулся в кобуру, но моя влажная ладонь еще долго ощущала прикосновение ребристой рукоятки.

Часы, тикавшие на моем запястье, показывали девять минут второго.

Я отошел с улицы в тень магнолии, отстегнул от пояса сотовый телефон, включил его и сел на корточки, прижавшись спиной к шершавому стволу.

У Бобби Хэллоуэя, моего лучшего друга в течение семнадцати с лишним лет, было несколько номеров. Самый тайный из них знали всего пять человек, и на этот звонок он отзывался в любое время дня и ночи. Я набрал номер и нажал кнопку "передача".

Бобби взял трубку после третьего гудка.

- Что-нибудь важное?

Хотя я был уверен, что в этой части Мертвого Города больше никого нет, но все равно говорил вполголоса.

- Ты спал?

- Нет. Ел кибби.

Кибби - средиземноморское блюдо из говядины, лука, кедровых орехов и трав, завернутых в лепешку из сырого теста и быстро, но хорошо прожаренных.

- И с чем ты их ел?

- С огурцами, помидорами и маринованными овощами.

- Хорошо, что я позвонил не тогда, когда ты занимался сексом.

- Ты сделал хуже.

- Ты так серьезно относишься к кибби?

- Серьезнее некуда.

- Меня прихлопнуло, - сказал я, что на языке серферов означает быть смытым большой волной и потерять свою доску.

- Ты на берегу? - спросил Бобби.

- Я фигурально.

- Лучше не надо.

- Иногда приходится, - ответил я, намекая на то, что кто-то может прослушивать его телефон.

- Ненавижу это дерьмо.

- Пора привыкнуть, брат.

- Испортил мне аппетит.

- Я ищу пропавшую сигару.

Сигара - это ребенок; данное слово обычно, но не всегда является синонимом слова "кренгельс", которое означает малолетнего серфера. Джимми Уинг был слишком мал для серфера, но он действительно был ребенком.

- Сигару? - спросил Бобби.

- Очень маленькую сигару.

- Снова играешь в Нэнси Дрю <Женщина-сыщик, литературный персонаж (см, предыдущую книгу "Живущий в ночи").>?

- С головы до ног, - подтвердил я.

- Как, - сказал он. Обычно на данном участке побережья один серфер так обзывает другого, но в тоне Бобби мне почудилась нотка искреннего отвращения.

Внезапный хлопок заставил меня вскочить на ноги прежде, чем я сообразил, что источником звука была птица, усевшаяся на ветку над моей головой. Козодой или гуахаро, одинокий соловей или печной иглохвост, но уж никак не сова.

- Бобби, дело серьезнее некуда. Мне нужна твоя помощь.

- Ничего серьезного на суше не бывает.

Бобби живет далеко от города, на южной оконечности бухты, и серфинг его призвание, профессия и дело жизни, основа его философии, не просто любимый спорт, но культ. Океан - его кафедральный собор, и голос бога он слышит только в рокоте волн. По мнению Бобби, что-то важное может произойти не ближе чем в полумиле от берега.

Я вглядывался в крону дерева, но не мог обнаружить тихо сидевшую птицу, хотя лунный свет был ярким, а листва - не слишком густой. Я снова сказал, обращаясь к Бобби:

- Мне нужна твоя помощь.

- Сам справишься. Встань на стул, надень петлю на шею и прыгни.

- Здесь нет стула.

- Тогда нажми на "собачку" мизинцем ноги.

Он может заставить меня смеяться в любых обстоятельствах, а смех позволяет сохранить разум.

Сознание того, что жизнь - это космическая шутка, составляет ядро философии, которую исповедуем мы с Бобби и Сашей. Ее основные принципы просты: если можешь, не причиняй вреда другим; ради друга иди на любые жертвы; отвечай сам за себя, ничего не проси у других и развлекайся как можешь. Не слишком задумывайся о том, что будет завтра, живи моментом и верь, что твое существование имеет смысл даже тогда, когда окружающий мир превращается в хаос и катится в тартарары. Когда жизнь бьет тебя молотком в лицо, делай вид, что это не молоток, а кремовый торт. Иногда нам не остается ничего, кроме черного юмора, но черный юмор - тоже поддержка.

Я сказал:

- Бобби, знай ты имя "сигары", был бы уже здесь. Он вздохнул.

- Брат, как же я смогу оставаться полным и законченным лодырем, если ты будешь настаивать, что у меня есть совесть?

- Тебе никуда не деться от чувства ответственности.

- Именно этого я и боюсь.

- Лохматый малый тоже пропал, - сказал я, имея в виду Орсона.

- "Гражданин Кейн"?

Орсона назвали в честь режиссера фильма "Гражданин Кейн" Орсона Уэллса. Пес смотрел все его картины как загипнотизированный.

- Я боюсь за него, - с трудом выдавил я.

- Сейчас буду, - тут же ответил Бобби.

- Договорились.

- Где это?

Снова захлопали крылья, и к первой птице, сидевшей в листьях магнолии, присоединились еще одна-две.

- Мертвый Город, - сказал я ему.

- Ох, малый... И когда ты будешь слушаться старших?

- Я плохой мальчик. Иди по реке.

- По реке?

- Там припаркован "Сабурбан", принадлежащий психу, так что будь осторожен. В заборе проделана дыра.

- Идти крадучись или открыто?

- Красться уже не имеет смысла. Просто береги задницу.

- Мертвый Город, - с отвращением пробормотал он. - И что я буду за это иметь?

- Станешь телезвездой этого месяца.

- Как, - снова выругался он. - А где в Городе?

- Встретимся у кино.

Бобби знал Уиверн хуже меня, но кинотеатр у торгового центра неподалеку от заброшенных домов найти смог бы. Будучи подростком и еще не отдавшись с потрохами океану, Бобби некоторое время встречался с дочкой военного, которая жила на базе вместе с родителями.

- Мы найдем их, брат, - сказал Бобби.

Я был вне себя. Боязнь смерти была свойственна мне меньше, чем можно было ожидать, потому что с раннего детства я жил с ощущением собственной смертности, более острым и постоянным, чем у большинства людей; однако потеря тех, кого я любил, доводила меня до отчаяния. Казалось, скорбь, в которую я погрузился при одной мысли о предстоящей потере, скорбь более острая, чем любое орудие пытки, перерезала мне голосовые связки.

- Расслабься, - сказал Бобби.

- Похоже, я слетаю с катушек, - хрипло ответил я.

- Это уже слишком.

Он положил трубку, и я отсоединился.

В темноте снова захлопали крылья, перья прорезали листву, и к растущей стае на магнолии присоединилась еще одна птица.

Никто из них не подавал голоса. Крик козодоя, который мечется в воздухе, хватая насекомых острым клювом, напоминает отчетливое "пинт-пинт-пинт". Соловей испускает протяжные трели, вставляя в свои чарующие рулады то хриплые, то нежные свирельные ноты. Даже сова, которая обычно молчит, чтобы не спугнуть грызунов, свою основную пищу, время от времени ухает то ли для собственного удовольствия, то ли для того, чтобы подтвердить свое членство в сообществе сов.

Молчание птиц было непонятным и зловещим не потому, что я думал, будто эти твари собираются наброситься на меня и разорвать в клочья, как в фильме Хичкока <Имеется в виду фильм А. Хичкока "Птицы">. Просто оно было слишком похоже на ту короткую, но глубокую прострацию, которая охватывает представителей животного мира после внезапного проявления насилия. Когда койот ловит кролика и ломает ему хребет, когда лиса ловит мышь и душит ее, короткий крик умирающей жертвы, даже едва слышный, заставляет замолчать всех в округе. Хотя Мать-Природа прекрасна, щедра и милостива, она кровожадна. Непрекращающаяся бойня, которой она руководит, является чертой, которую никогда не фиксируют настенные календари или пространные панегирики в публикациях "Сьерра-клуба". Каждое поле в ее владениях является полем боя, и поэтому сразу же по окончании очередного кровавого пиршества ее многочисленные дети хранят молчание. Одни молчат из инстинктивного уважения к закону природы, благодаря которому они существуют, другие - помня про старую деву-убийцу и надеясь, что в следующий раз тоже сумеют избежать ее внимания. Именно поэтому немота птиц так встревожила меня. Уж не потому ли они умолкли, что были свидетелями того, как пролилась кровь маленького мальчика и собаки?

Ни звука.

Я вышел из-под сени магнолии и поискал более укромное место, откуда можно было бы позвонить еще раз. Я чувствовал, что, кроме птиц, за мной никто не следит, но почему-то не желал оставаться под открытым небом.

Пернатые стражи не оставили своего насеста, чтобы последовать за мной. Окружавшая их листва даже не колыхнулась.

Я не кривил душой, когда говорил, что не верю, будто они могут разыграть сцену из Хичкока, но все же не отвергал такой возможности. В конце концов, Уиверн - да и весь Мунлайт-Бей, если на то пошло, - место, в котором безобидный соловей может оказаться опаснее тигра. Известно, что покончить с миром может дыхание печного иглохвоста или кровь крошечной мышки.

Я продолжал идти по улице. Свет проснувшейся луны был таким ярким, что я отбрасывал слабую тень, которая двигалась не впереди или позади, а строго рядом со мной, как будто хотела напомнить, что мой четвероногий брат, обычно занимавший это место, исчез.

Глава 6

У половины коттеджей и бунгало Мертвого Города имелись только открытые веранды. Но это бунгало было из другой половины; к его крыльцу вело несколько кирпичных ступенек.

Между пилястрами, обрамлявшими крыльцо, свил паутину паук. В темноте его изделие было незаметно, однако оно явно не служило домом гигантскому мутанту, потому что шелковистые нити и спирали были такими хрупкими, что подались без всякого сопротивления. Несколько нитей прилипло к моему лицу, но я, взбираясь на крыльцо, стер их одной рукой, заботясь о произведенных мной разрушениях не больше, чем Годзилла, оставлявший за собой раздавленные небоскребы.

Хотя события последних недель научили меня с величайшим уважением относиться ко многим животным, с которыми мы делим этот мир, я никогда не был склонен к пантеизму. Пантеисты обожествляют все формы жизни, включая пауков и мух, но я не могу не думать о том, что пауки, мухи, жуки, червяки и прочие твари (в основном извивающиеся) будут есть меня после моей смерти. Я не собираюсь относиться к каждому живому созданию как к гражданину планеты, имеющему те же права, что и я, если это создание смотрит на меня как на обед. Уверен, что Мать-Природа понимает эту мою позицию и не обижается.

Входная дверь с облупившейся краской, слегка фосфоресцировавшей в лунном свете, была приоткрыта. Проржавевшие петли не заскрипели, а затрещали, как высохшие пальцы скелета, сжимающего кулак.

Я шагнул внутрь.

Поскольку у меня была причина позвонить не с улицы, а из дома, я решил, что будет безопаснее закрыть дверь. А вдруг птицы стряхнут с себя зловещий ступор и с криками устремятся за мной?

С другой стороны, открытая дверь - путь к отступлению. Я решил оставить ее открытой.

Хотя тьма вокруг стояла как при игре в жмурки, я знал, что нахожусь в гостиной, потому что сотни бунгало с крылечками были построены по одному и тому же плану. Здесь не было таких изысков, как вестибюль или холл. Гостиная, столовая, кухня и две спальни.

Даже тогда, когда за домиками ухаживали, эти скромные жилища предлагали минимум удобств семьям молодых офицеров, которые занимали их пару лет, а потом переезжали в другое место. Сейчас здесь пахло пылью, плесенью, гнилью и мышами.

Полы были деревянными, покрытыми несколькими слоями краски; линолеум имелся только на маленькой кухне. Половицы скрипели даже под ногами такого мастера беззвучного передвижения, как ваш покорный слуга.

Скрип меня не заботил. Он означал, что никто не сможет войти в бунгало с черного хода и застать меня врасплох.

Глаза постепенно привыкли к темноте, и я разглядел передние окна. Пробитые на уровне козырька крыльца, они были видны даже в отраженном лунном свете. Пепельно-серые прямоугольники в кромешной черноте.

Я подошел к ближайшему из двух окон, как ни странно, целых. Стекло было грязным; я вынул салфетку "Клинекс" и протер середину.

Передние дворы этих хором невелики; меж магнолий виднелась улица. Я не ожидал увидеть там парад, но поскольку даже местные драм-мажоретки в коротких юбочках могли оказаться такими же оборотнями, как и все остальные, следовало проявлять осторожность.

Я снова включил сотовый телефон и набрал отсутствующий в справочниках номер "Кей-Бей", самой большой радиостанции графства Санта-Розита, где работала диск-жокеем Саша Гуделл. Сегодня она была в прямом эфире с полуночи до шести часов утра. Вообще-то она была исполнительным директором, но, поскольку с закрытием Форт-Уиверна станция лишилась военной аудитории, а вместе с ней и львиной доли доходов, Саше, как и многим служащим, пришлось заняться совместительством.

Телефон стоял непосредственно в радиобудке, поэтому вместо звонка на противоположной от микрофона стене вспыхивала синяя лампочка. Видимо, в данный момент Саша не была в эфире, потому что взяла трубку она, а не радиоинженер.

- Привет, Снеговик.

Я не был единственным обладателем этого номера. Как многие люди, любящие уединение, я направил телефонной компании просьбу не включать мой номер в справочник; но даже если первой к аппарату подходила Саша, а не инженер, она всегда знала, что это я.

- Какую песню крутишь? - спросил я.

- "Мессу в стиле блюз".

- Элвис.

- Осталось меньше минуты.

- Я знаю, как ты это делаешь, - сказал я.

- Что делаю?

- Говоришь "привет, Снеговик" еще до того, как я успеваю что-нибудь сказать.

- И как же я это делаю?

- Наверно, половина звонков по этому телефону принадлежит мне, поэтому ты всегда говоришь "привет, Снеговик".

- Неверно.

- Верно, - стоял я на своем.

- Я никогда не вру. Это была правда.

- "Останься со мной, малыш", - пропела она и умолкла.

Дожидаясь, пока Саша снова возьмет трубку, я слышал, как она ведет программу. Живая речь чередовалась с записями. В данный момент она вела диалог с местным торговцем автомобилями.

Голос у нее был хрипловатым, но нежным, негромким и возбуждающим. Она могла бы продать мне "таймшер" в аду.., при условии, что там будет кондиционер.

Я пытался не отвлекаться и одним ухом прислушивался, не скрипят ли половицы. Улица по-прежнему была пустынной.

Чтобы иметь для разговора со мной целых пять минут, она поставила одну за другой сразу две песни: "Это был чудесный год" Синатры и "Я разлетаюсь на куски" Пэтси Клайна.

Когда она вернулась, я сказал:

- Никогда не слышал более эклектичной программы. Синатра, Элвис и Пэтси?

- Это тема сегодняшней передачи, - ответила она.

- Тема?

- Разве ты не слышал?

- Был занят. Какая тема?

- "Ночь оживших мертвецов", - сообщила она.

- Лучше не придумаешь.

- Спасибо. Что случилось?

- Кто с тобой дежурит?

- Доги.

Доги Сассман - живописно татуированный фанатик мотоциклов "Харлей-Дэвидсон", весящий сто двадцать килограммов, минимум десять из которых приходятся на его буйную светлую шевелюру и густую шелковистую бороду. Несмотря на шею размером с опору моста и брюхо, на котором могла бы разместиться целая колония морских чаек, Доги - кумир женщин, среди которых попадаются девушки, являющиеся украшением пляжей от Сан-Франциско до Сан-Диего. Хотя он чудесный парень, медвежье очарование которого могло бы сделать его звездой диснеевских мультфильмов, но, как говорит Бобби, успех Доги среди сногсшибательно красивых вахини, для победы над которыми одного обаяния личности недостаточно, является одной из величайших тайн всех времен - вроде причины гибели динозавров или того, почему торнадо неизменно обходят стороной стоянки автотрейлеров. Я спросил:

- Ты не можешь улизнуть на пару часов и дать Доги вести программу с контрольного пульта?

- Быстрый пистон?

- С тобой - когда угодно.

- Мистер Романтик, - сказала она саркастически, но не без тайного удовольствия.

- Одному другу очень нужна поддержка. Тон Саши тут же изменился:

- Что случилось?

Я не стал описывать ситуацию прямо, так как телефон мог прослушиваться. В Мунлайт-Бее полиция следит за вами так искусно, что вы этого попросту не замечаете. Им не следовало знать, что Саша должна приехать к дому Лилли Уинг, иначе ее остановили бы по дороге. Лилли отчаянно нуждалась в помощи. Но если Саша сумеет пробраться к ней с черного хода, полицейские почувствуют на своей шкуре, что она может вцепиться в человека, как блесна с пятью крючками.

- Ты знаешь... - уловив какое-то движение на улице, я прищурился, но затем решил, что это просто тень облака, на мгновение закрывшего половину луны. - Ты знаешь тринадцать способов?

- Тринадцать способов?

- Черная птица, - сказал я, снова протирая "Клинексом" стекло, запотевшее от моего дыхания.

- Черная птица. Конечно.

Мы говорили о поэме Уоллеса Стивенса "Тринадцать способов увидеть черную птицу".

Моего отца очень беспокоило, как я, больной ХР, буду жить, когда останусь один. Поэтому он завещал мне полностью оплаченный дом и огромную страховку. Но он оставил мне в наследство кое-что не менее ценное: любовь к современной поэзии. А поскольку Саша разделяла со мной эту страсть, мы могли говорить с ней намеками. Так же, как с Бобби, где я использовал сленг серферов.

- Там есть слово, которое должно быть, но оно так ни разу и не появляется.

- Ага, - сказала Саша, и я понял, что до нее дошло. Менее талантливый поэт, написав тринадцать стансов о черной птице, обязательно использовал бы слово "крыло" <по-английски "уинг".>, но Стивенс его не применяет.

***

Саша - вторая женщина, которую я люблю в полном смысле этого слова. Она клянется, что ни за что не бросит меня, и я ей верю. Она никогда не лжет.

У Саши есть электродрель с большим набором сверл, лежащих в пластмассовой коробке. На стальном стержне полу дюймового сверла красным лаком для ногтей написано мое имя: КРИС. Я очень надеюсь, что это шутка.

Пусть не волнуется. Если я когда-нибудь разобью Саше сердце, то сам просверлю себе грудь и избавлю ее от необходимости умыть руки.

Она называет меня "мистер Романтик".

- Какая поддержка? - спросила Саша.

- Поймешь, когда окажешься на месте.

- Что передать?

- Только одно слово. Надежда. Она еще есть. Я говорил уверенно, но кривил душой. Это сообщение могло оказаться не правдой. В отличие от Саши я иногда лгу и отнюдь не горжусь этим.

- Где ты? - спросила она.

- В Мертвом Городе.

- Черт!

- Ты сама спросила.

- Вечно ищешь приключений на свою задницу.

- Это мой девиз.

Я не посмел сказать ей об Орсоне даже намеком, используя шифр поэзии. Голос мог сорваться и выдать всю глубину моей боли, с которой я пытался справиться из последних сил. Узнай Саша, что Орсону грозит серьезная опасность, она примчалась бы в Уиверн искать его.

Саша могла оказаться очень полезной. Недавно я с удивлением обнаружил, что она владеет искусством самообороны и обращения с оружием, которому не учат ни в одной диск-жокейской школе. На амазонку она не похожа, но дерется ничуть не хуже. Однако друг она лучший, чем боец, а Лилли Уинг сильнее нуждалась в ее помощи, чем я.

- Крис, знаешь, в чем причина твоих трудностей?

- В том, что я слишком красивый?

- О да! - саркастически сказала она.

- Слишком умный?

- Нет. Ты слишком заботливый.

- Надо будет попросить у врача какие-нибудь таблетки.

- Снеговик, именно за это я тебя и люблю, но кончится тем, что тебя убьют.

- Сам погибай, а товарища выручай, - сказал я, намекая на Лилли Уинг. - Да нет, все будет в порядке. Сейчас приедет Бобби.

- Ага... Тогда я начинаю сочинять вам эпитафию.

- Я передам ему твои слова.

- Два самозванца-неумейки.

- Догадываюсь. Карли и Ларри из комикса?

- Верно. Оба вы слишком глупы, чтобы претендовать на роль Мо.

- Я люблю тебя, Гуделл.

- А я тебя, Снеговик.

Я выключил телефон и готов был отвернуться от окна, когда на улице снова что-то задвигалось. И теперь это была не тень облака, наползшего на луну.

На сей раз я увидел обезьян.

Я прицепил телефон к поясу и освободил обе руки.

Обезьяны шли не гурьбой и не стадом. Оказывается, обезьян, путешествующих группой, принято называть не стадом, не прайдом, а отрядом.

В последнее время я узнал об обезьянах куда больше, чем слово "отряд". По той же причине, по которой, живя в болотах Южной Флориды, я стал бы экспертом по крокодилам.

Мимо домиков Мертвого Города шел отряд обезьян, двигавшийся в том же направлении, что и я. В лунном свете их шерсть казалась скорее серебристой, чем бурой.

Несмотря на этот блеск, который делал их более заметными, я с трудом вел счет. Пять, шесть, восемь... Некоторые шли на четырех лапах, другие передвигались в полусогнутом состоянии; третьи стояли почти так же прямо, как люди. Десять, одиннадцать, двенадцать...

Они шли не быстро, то и дело поднимали головы, смотря в небо или по сторонам и иногда подозрительно оглядывались туда, откуда пришли. Хотя их поведение могло объясняться осторожностью и даже страхом, я подозревал, что они ничего не боятся, а просто ищут или охотятся на кого-то.

Может быть, на меня.

Пятнадцать, шестнадцать.

Если бы отряд находился на арене цирка и был облачен в соответствующие костюмы и красные шапочки, это вызвало бы улыбки, смех и бурю восторга. Но эти обезьяны не танцевали, не выделывали антраша, не кувыркались, не разыгрывали сценки и не валяли дурака. Казалось, никто из них не заинтересован в том, чтобы сделать карьеру в шоу-бизнесе.

Восемнадцать.

Это были резусы - вид, чаще всего использующийся в медицинских исследованиях. Все они были очень крупными для своей породы: шестьдесят с лишним сантиметров и пятнадцать-двадцать килограммов костей и мышц. Я на собственном опыте убедился, что эти резусы быстры, ловки, поразительно умны и опасны.

Двадцать.

Дикие обезьяны живут повсюду, где имеются джунгли, саванны, степи и горы. Их нет только в Северной Америке - за исключением Мунлайт-Бея, о чем не знает никто, кроме горстки местных жителей.

Теперь я понял причину молчания птиц. Они чувствовали приближение этого сверхъестественного парада.

Двадцать один. Двадцать два.

Отряд становился батальоном.

Упоминал ли я про зубы? Обезьяны всеядны, что бы там ни говорили вегетарианцы. О да, основу их питания составляют фрукты, орехи, семена, листья, цветы и птичьи яйца, но когда они испытывают потребность в мясе, то едят насекомых, пауков и мелких млекопитающих вроде мышей, крыс и кротов. Ни за что не принимайте от обезьяны приглашение на обед, пока не будете точно знать его меню. А поскольку обезьяны всеядны, они обладают мощными резцами и клыками, предназначенными для того, чтобы хватать и рвать добычу.

Но резусы, в темноте рыскавшие по Форт-Уиверну и Мунлайт-Бею, не были обычными обезьянами. Это были психически неуравновешенные, маленькие подонки, полные злобы и ненависти. Если бы они смогли выбирать между вкусной жирной мышкой, зажаренной в масле, и возможностью перегрызть вам горло для собственного удовольствия, то выбрали бы последнее и даже не облизнулись бы после трапезы.

Едва я закончил счет на двадцати двух, как шествовавший по улице мохнатый отряд внезапно остановился и развернулся. Его члены стали совещаться друг с другом, словно заправские заговорщики. Было легко поверить, что один из них является той самой таинственной фигурой, которую видели на поросшем травой далласском холме во время убийства Кеннеди.

Хотя мое бунгало интересовало обезьян не больше остальных, они стояли прямо перед ним и находились достаточно близко, чтобы дать мне повод для самых чудовищных фантазий. Приглаживая одной рукой вставшие дыбом волосы на затылке, я подумывал, не удрать ли мне через черный ход, пока эти твари не стали стучать в парадное, показывая аккредитационные карточки какого-нибудь обезьяньего журнала.

Но в таком случае я не узнал бы, куда они направятся после краткого совещания. Шансы столкнуться и разминуться с ними были одинаковыми. А встреча с обезьянами имела бы гибельные последствия.

Я насчитал двадцать две обезьяны, но наверняка пропустил кого-то. Их как минимум тридцать. В моем 9-миллиметровом "глоке" было десять патронов, из которых два я уже использовал. В кобуре находилась запасная обойма. Даже если бы внезапно в меня вселился дух знаменитой снайперши прошлого века Энни Оукли и каждая пуля каким-то чудом попала в цель, двенадцать уцелевших обезьян быстро выпустили бы мне кишки.

Перспектива врукопашную сражаться с двумя центнерами вопящих обезьян не соответствовала моим представлениям о честном поединке. Честным поединком я назвал бы драку с одной безоружной, беззубой, близорукой старой обезьяной. Полет ястреба, атакующего вертолет.

А приматы все еще совещались. Они прижались друг к другу так тесно, что в свете луны казались одним телом со множеством голов и хвостов.

Я не мог понять, что они делают. Наверно, потому, что не был обезьяной.

Я прильнул к окну, прищурился и стал наблюдать за сценой в лунном свете, пытаясь настроиться на обезьяний лад.

Среди кучки сумасбродов, работавших в самых глубоких бункерах Уиверна, была группа, исследования которой вызывали наибольшее любопытство и, кстати, щедрее всего финансировались. Целью ее работы было развитие интеллекта человека и животных, а также улучшение их зрения, слуха, обоняния, повышение ловкости, скорости передвижения и продолжительности жизни. Исследование должно было закончиться созданием генетического материала, годного для подсадки особям любого вида.

Хотя моя мать была великим ученым, настоящим гением, но можете мне поверить, к фанатикам она не относилась. Она занималась теорией генетики и редко сидела в лабораториях. Ее рабочим кабинетом был мозг, оборудованный не хуже, чем исследовательские центры всех университетов страны. Офис матери находился в колледже Эшдон, и она посещала лаборатории, получавшие гранты от правительства, лишь от случая к случаю. Иными словами, мать думала, а всю тяжелую черновую работу выполняли другие. Мать пыталась не уничтожить человечество, а спасти его, и я убежден, что она долго не имела представления, каким образом ее теории используют в Уиверне.

А использовались они для создания механизма передачи генетического материала от одного вида к другому. В безумной надежде создать высшую расу. Стремясь получить образцового солдата. Множество маленьких чудовищ для будущих битв. В самом широком биологическом спектре - от крошечных вирусов до гигантских медведей-гризли.

О господи...

Все это заставляет меня испытывать тоску по добрым старым временам, когда самые фанатичные "яйцеголовые" бредили уничтожающими большие города ядерными бомбами, управляемыми со спутников "лучами смерти" и нервно-паралитическим газом, сбрасываемым с воздуха на танковые колонны и заставляющим экипажи выбираться наружу.

Первой жертвой этих опытов стали животные, которые не могли себе позволить нанять первоклассных адвокатов, чтобы спастись от эксплуатации; однако, как ни странно, нашлись добровольцы и среди людей. Солдатам, которых военно-полевой суд приговорил к наказанию за особо жестокие убийства, предложили выбрать, что лучше: до конца жизни гнить в неприступных военных тюрьмах или заслужить свободу участием в тайных экспериментах.

А затем что-то пошло не так.

Очень не так.

Все исследования, ведущиеся людьми, неизбежно кончаются "не так". Кое-кто объясняет это хаотичностью Вселенной. Другие говорят, что человечество изначально проклято господом. В чем бы ни заключалась причина, но среди людей на одного Мо приходятся тысячи Карли и Ларри.

Проще говоря, моя ма, великий ученый Глициния Джейн Сноу, как ни странно, находившая время для того, чтобы печь замечательные пирожные с шоколадным кремом, создала средство доставки нового генетического материала к клеткам исследуемых объектов, в цепи ДНК которых этот материал должен был внедриться. Таким средством стал искусственно созданный ретровирус. Он был хрупким, недолговечным - точнее, стерильным, - совершенно безобидным и предназначенным для сугубо конкретной цели. Ретровирус должен был сделать свое дело и умереть. Но вскоре он мутировал и превратился в устойчивую, быстро размножающуюся мерзость, которая внедрялась в жидкие субстанции человеческого тела через простой контакт с кожей и вместо болезни вызывала генетические изменения. Эти микроорганизмы захватили у лабораторных животных определенные последовательности ДНК и передали их ученым, которые до поры до времени не догадывались о том, что медленно, но верно становятся другими. Физически, умственно и эмоционально. Прежде чем они поняли, что с ними случилось и почему, некоторые ученые Уиверна начали изменяться.., так же, как подопытные животные в лабораторных вольерах.

Пару лет назад в лабораториях произошел эпизод, после которого все вышло наружу. Никто не объяснил мне, что именно случилось. Люди убивали друг друга в свирепых стычках. А экспериментальные животные то ли сбежали, то ли были нарочно выпущены людьми, которые ощущали с ними странную родственную связь.

Среди этих животных были и резусы с искусственно повышенным интеллектом. Хотя я считал, что интеллект зависит от размеров мозга и количества извилин на его поверхности, эти резусы не обладали увеличенными черепами. Если не считать некоторых малозаметных признаков, они ничем не отличались от своих собратьев.

С тех пор обезьяны находятся в бегах. Они скрываются от федеральных и военных властей, которые пытаются тайно уничтожить их, как и все другие улики случившегося в Уиверне, пока широкая публика не узнала, что избранные ею люди вызвали конец того света, к которому она привыкла. Кроме заговорщиков, о случившемся было известно лишь горстке людей. Если бы мы попытались обратиться к общественности, даже не имея неопровержимых доказательств, нас бы убили не колеблясь. Так же, как резусов.

Они убили мою ма. Говорили, что она считала себя ответственной за то, как воспользовались результатами ее работы, и покончила с собой, разогнав машину и врезавшись в опору моста на юге города. Но моя мать не была паникершей. И никогда не оставила бы меня наедине с кошмарным миром, который должен был прийти на смену нынешнему. Я убежден, что она хотела обратиться к людям и сообщить правду средствам массовой информации в надежде привлечь к ликвидации последствий катастрофы лучших генетиков мира и создать объединение более крупное, чем тайные лаборатории Уиверна и "Манхэттенский проект", в результате которого родилась атомная бомба. А ее вытолкали и с треском захлопнули дверь. Я знаю, что так и было. Но у меня нет доказательств. Что ж, ладно. В конце концов, она моя мать, поэтому я имею право думать что угодно.

Тем временем зараза распространялась быстрее, чем обезьяны, и было непохоже, что ее можно уничтожить или хотя бы остановить. Персонал Уиверна, зараженный ретровирусом, разогнали по всей стране, прежде чем кто-нибудь узнал о происшедшем и успел устроить карантин. Возможно, генетические мутации передадутся всем остальным видам. Вопрос лишь в том, произойдет ли это медленно, в течение нескольких десятилетий или нескольких веков, или же этот ужас обрушится на нас стремительно. До сих пор последствия, за редкими исключениями, были незаметными и носили локальный характер, но это могло быть затишьем перед бурей. Я был убежден, что ответственные за катастрофу лихорадочно ищут средство спасения, но они потратили слишком много сил на попытки скрыть случившееся, так что теперь никто не узнает, кого в ней винить.

Никто в правительстве не хочет навлечь на себя гнев общественности. Они не боятся расстаться со своими постами. Если правда выйдет наружу, виновных будет ждать нечто куда худшее, чем потеря работы. Их привлекут к суду по обвинению в преступлениях против человечества. Наверно, они оправдывают строгую секретность стремлением избежать массовой паники, уличных беспорядков и даже карантина всего североамериканского континента, но по-настоящему их пугает только одно: то, что разъяренные сограждане разорвут их на куски.

Возможно, несколько созданий, собравшихся на улице перед бунгало, были среди тех двенадцати, которые сбежали из лаборатории в ту историческую кровавую ночь. Большинство принадлежало к потомкам сбежавших. Они выросли на свободе, но были такими же разумными, как их родители.

Обычные обезьяны - отчаянные болтуны, однако эти тридцать не производили никакого шума. Они общались между собой очень оживленно, размахивая руками и хвостами, но даже если беседа велась на повышенных тонах, этого не было слышно ни через окно, ни через открытую дверь, хотя обезьяны находились от нее всего лишь в нескольких метрах.

Они замышляли нечто куда худшее, чем обычные проделки обезьян.

Хотя резусы не так умны, как люди, преимущество последних не столь велико, чтобы я взялся играть с тремя обезьянами в покер. Разве что напоив их предварительно.

Однако сии не по годам развитые приматы были не самой страшной угрозой, зародившейся в лабораториях Уиверна. Конечно, эта честь принадлежала вирусу - переносчику генов, который мог переделать любое живое существо. Но, как все мерзавцы на свете, эти обезьяны быстро объединились и создали чертовски сплоченную шайку.

Чтобы до конца понять, какую угрозу представляют собой вырвавшиеся на волю резусы, достаточно вспомнить крыс. Эти страшные вредители обладают лишь малой толикой человеческого интеллекта. Ученые подсчитали, что грызуны уничтожают двадцать процентов съестных припасов, несмотря на то что люди достаточно успешно борются с крысами и поддерживают их количество на более-менее приемлемом уровне. Но представьте себе, что крысы стали вполовину такими умными, как люди, и смогли договориться между собой. Нам пришлось бы вступить с ними в отчаянную борьбу, чтобы не умереть с голоду.

Следя за обезьянами на улице, я раздумывал, не являются ли они нашими противниками в некоем будущем Армагеддоне.

Помимо высокого интеллекта, они имели еще одно свойство, которое делало их более страшным врагом, чем любые крысы. Крысы руководствуются исключительно инстинктом и имеют слишком малый мозг, чтобы относиться к чему-то особо, но эти обезьяны ненавидели нас лютой ненавистью.

Я думаю, они были враждебно настроены к человечеству, потому что мы создали их, но остановились на полдороге. Мы лишили их простой невинности, свойственной животным. Невинности, которая их удовлетворяла. Мы повысили интеллект обезьян до такой степени, что они начали осознавать окружающий мир и свое место в нем, но не дали им знаний, которые позволили бы им изменить свою судьбу. Мы сделали обезьян достаточно умными, чтобы их перестала удовлетворять животная жизнь, дали им способность мечтать, но не дали средства воплощения этих мечтаний в действительность. Они лишились своей ниши в царстве животных и не смогли найти для себя новое место. Обрезали пуповину, соединявшую их с природой, и оказались бездомными, беспризорными, потерянными и полными стремлений, которым не суждено осуществиться.

Я не осуждаю их за эту ненависть. Если бы я был одним из них, я бы тоже ненавидел.

Однако эта симпатия не спасла бы меня, вздумай я выйти из бунгало на улицу, нежно взять какую-нибудь из обезьян за подбородок, выразить свое возмущение действиями безответственных людей и с воодушевлением спеть что-нибудь вроде "Да, у нас нет бананов".

Через минуту они превратили бы меня в котлетный фарш.

Этот отряд был обязан своим существованием работам моей матери. Кажется, они знали это, потому что однажды уже нападали на меня. Мать умерла, и они не могли отомстить ей за свою жизнь отверженных. Но я был ее единственным сыном, и обезьяны перенесли свою враждебность на меня. Возможно, они имели на это право. Возможно, их ненависть ко всем Сноу была справедлива. Я имел право осуждать их меньше всех на свете, но это не значило, что я должен был расплачиваться за сделанное моей матерью.

Стоя за окном бунгало, пока еще целый и невредимый, я услышал то, что казалось зычным ударом большого колокола, за которым последовал непонятный скрежет. Обезьяны сгрудились вокруг предмета, которого я не видел. Скрежет металла по камню повторился, а затем несколько обезьян поставили на бок какой-то тяжелый предмет.

Суетящиеся обезьяны не дали мне рассмотреть его. Я заметил только то, что он был круглым. Они начали катать его по кругу, от тротуара к тротуару и обратно. Одни резусы следили за этим действом со стороны, другие ковыляли рядом с предметом, поддерживая его за край и не давая упасть. В свете луны этот предмет напоминал огромную монету, выпавшую из кармана какого-нибудь великана. Но вскоре я понял, что это всего лишь крышка водосточного люка, вынутая из мостовой.

Внезапно они разразились криками, словно группа возбужденных детей, играющих старой покрышкой. Судя по моему опыту, игривость была им совершенно не свойственна. Однажды я столкнулся с резусами лицом к лицу, и они вели себя не как дети, а как шайка бритоголовых убийц, налакавшихся коктейля из кокаина и ЛСД.

Им быстро надоело катать крышку. Три особи начали раскручивать ее, словно монету, и совместными усилиями быстро превратили в сверкающее пятно.

Затем отряд вновь погрузился в молчание. Обезьяны собрались вокруг вращавшегося диска, не мешая крышке, но глядя на нее с большим интересом.

Три обезьяны по очереди подходили к крышке и умело подкручивали, не давая ей упасть. Их действия говорили как об элементарном знании законов физики, так и о ловкости рук, присущей этому виду.

Сильно раскрученный диск издавал жужжание, его металлический край скрежетал о бетонную мостовую. Этот низкий металлический звук был единственным звуком в ночи; он отклонялся от основной ноты не больше чем на полтона.

Было непонятно, чем кружащаяся крышка водосточного люка смогла вызвать такое внимание. Обезьяны были вне себя и едва не впадали в транс. Я не мог поверить, что диск чисто случайно набрал такую скорость вращения, которая в сочетании с низким звуком оказывала на обезьян гипнотическое влияние.

Очевидно, я стал свидетелем не игры, а некоего ритуала, церемонии, исполненной символического значения, которое было ясно резусам, но для меня оставалось тайной, покрытой мраком. Ритуал и символ предполагали не только наличие способности к абстрактному мышлению, но и то, что жизнь этих обезьян имела духовный смысл, что они были не просто умны, а способны задумываться над источником происхождения мира и целью собственного существования.

Эта мысль произвела на меня такое впечатление, что я едва не отвернулся от окна.

Несмотря на их враждебность к людям и страсть к насилию, я испытывал симпатию к этим несчастным созданиям, этим отверженным, лишенным своего места в природе. Если они и в самом деле обладают способностью размышлять о боге и творении космоса, то могут знать и ту боль, которая хорошо знакома людям, а именно стремление понять, почему Создатель обрек нас на муки, неутолимую тягу отыскать Его, увидеть Его лицо, прикоснуться к Нему и понять, что Он существует. Если они разделяют с нами это тихое, но глубокое страдание, то я сочувствую их положению и искренне жалею их.

Но если я их жалею, то почему не колеблясь убиваю, когда они угрожают моей жизни или жизни моих друзей? Совсем недавно я был вынужден стрелять в них, чтобы отбить нападение. Легко сеять смерть, когда у твоего врага мозгов не больше, чем у акулы. Еще легче нажать на спусковой крючок, когда ты ненавидишь врага так же, как он тебя. Жалость заставляет раздумывать и колебаться. Жалость может быть ключом, которым открываются врата рая, если рай действительно существует, но это отнюдь не преимущество, когда ты сражаешься за свою жизнь с беспощадным врагом.

Звук, доносившийся с улицы, стал меняться. Крышка люка теряла скорость.

Никто из членов отряда не бросился вперед, чтобы поддержать вращение. Обезьяны как зачарованные следили за виляющим диском и прислушивались к постепенно замедляющемуся "уа-уаа-уааа-уаааа".

Наконец диск остановился, плашмя упал на мостовую, и тут обезьяны застыли на месте. Ночь огласила последняя нота, за которой последовали молчание и неподвижность столь полные, что Мертвый Город стал казаться запечатанным в гигантскую посылку. Насколько я мог судить, каждый член отряда смотрел на железную крышку как загипнотизированный Затем, словно очнувшись от долгого сна, они, пошатываясь, подошли к диску, медленно окружили его, уперлись костяшками рук в землю и стали рассматривать с пытливостью цыганок, гадающих на кофейной гуще.

Кое-кто отошел, то ли недовольный увиденным, то ли ждавший своей очереди. Эти замешкавшиеся подозрительно косились на мостовую, на деревья, обрамлявшие улицу, на звездное небо - на что угодно, но только не на диск.

Одна из обезьян уставилась на бунгало, бывшее моим убежищем.

Я не напрягся и не затаил дыхание, так как был уверен, что это бунгало ничем не отличается от сотен других запущенных и заброшенных домов, расположенных по соседству. Даже в открытой двери не было ничего необычного: большинство здешних построек было брошено на волю стихий.

Смерив бунгало взглядом, обезьяна подняла глаза к выпуклой луне. Поза резуса говорила о глубокой меланхолии... если только я не ударился в сентиментальность и не приписал обезьянам чисто человеческие качества.

Я не двигался и не произносил ни звука; тем не менее жилистая тварь повернулась, выпрямилась, утратила интерес к небу и снова посмотрела на бунгало.

- Нет, обезьяна, только не сюда, - пробормотал я.

Резус неторопливо двинулся к тротуару, пересек его и остановился под сенью раскидистой магнолии.

Я сопротивлялся желанию отпрянуть от окна. Окружавшая меня темнота была такой же непроницаемой, как свинцовый гроб Дракулы, и я чувствовал себя невидимым. Козырек крыльца надежно прикрывал меня от лунного света.

Казалось, несчастный маленький подлец изучал не окно, за которым я стоял, а каждую деталь маленького домика, словно собирался найти агента по торговле недвижимостью и предложить ему продать эти хоромы.

Я чрезвычайно чувствителен к игре света и тени; она кажется мне более сладострастной, чем тело любой женщины. О да, женское тело дарит удовлетворение, но дело в том, что я могу воспринимать только самый слабый свет. Любое освещение кажется мне пропитанным эротикой; я остро ощущаю ласку каждого луча. Я знал, что здесь, в бунгало, меня не коснется ничей взгляд, потому что я являлся такой же частью тьмы, как крыло является частью летучей мыши.

Обезьяна сделала несколько шагов по тропинке, которая разделяла двор пополам и вела к крыльцу. Тварь находилась от меня не далее чем в шести метрах.

Резус повернул голову, и я увидел блеск его горящих глаз. Обычно мутно-желтые и мрачные, как у сборщика налогов, в скудном свете они казались ярко-оранжевыми и еще более угрожающими. Они были наполнены тем же светом, что и глаза большинства ночных животных.

Тень магнолии делала обезьяну почти незаметной, и лишь беспокойное движение ее горящих глаз говорило о том, что резуса интересует не мое окно. Может быть, он услышал писк мыши или шорох травы, потревоженной обитателем этих мест тарантулом, и вознамерился перекусить?

Другие члены отряда оставались на улице и продолжали возиться с крышкой люка.

Обычные резусы ведут дневной образ жизни и не рыскают во тьме. Члены уивернского отряда лучше видели ночью, чем другие обезьяны, но, по моим наблюдениям, сильно уступали совам и кошкам. Острота их зрения лишь немного превосходила остроту зрения приматов, из семейства которых они были выведены с помощью методов генной инженерии. В абсолютной темноте они были почти так же беспомощны, как и я.

Любопытная обезьяна сделала еще три шага, вышла из тени и снова оказалась на лунном свету. Когда резус остановился, до него оставалось четыре с половиной метра, включая полутораметровое крыльцо.

Возможно, незначительное улучшение ночного зрения было побочным эффектом захватывающего дух эксперимента, который породил их. Насколько я знал, оно не сопровождалось обострением других чувств. Обычные обезьяны не могут находить добычу по следу, как делают собаки и некоторые другие животные с острым чутьем. Они могли бы обнаружить меня по запаху не раньше, чем я мог бы обнаружить их, то есть в метре-полутора. Тем более что семейка у них была весьма пахучая. Кроме того, эти длиннохвостые террористы не отличались сверхъестественным слухом и не летали, как их дико вопящие собратья, находившиеся в услужении у Злой Западной Колдуньи <Персонаж сказки американского писателя Ф. Баума "Волшебник из страны Оз".>. Хотя резусы могут внушить страх, особенно если значительно превосходят вас числом, они не так ужасны, чтобы их можно было убить лишь серебряной пулей или криптонитом.

Любопытный резус присел на корточки, обхватил туловище длинными руками, словно успокаивая самого себя, и снова уставился на луну. Он смотрел в небо так долго, что, казалось, совсем забыл про бунгало.

Я украдкой посмотрел на часы, беспокоясь, что не успею выбраться из ловушки и встретить Бобби у кинотеатра.

Он тоже рисковал наткнуться в темноте на обезьян. Даже такой ловкий и находчивый человек, как Бобби Хэллоуэй, не смог бы одолеть этих тварей в одиночку.

Если обезьяны не уйдут, придется позвонить Бобби по мобильному телефону и предупредить его. Я не знал, как быть с электронным зуммером, который раздавался при включении моего сотового телефона. В абсолютной тишине Мертвого Города этот писк мог прозвучать как неприличный звук, изданный монахом в обители, где все соблюдают клятву молчания.

Наконец любопытный резус закончил любоваться медальоном луны, опустил голову и поднялся на ноги. Он потянулся, растопырив узловатые руки, потряс головой и заковылял обратно на улицу.

Но едва я испустил еле слышный вздох облегчения, как маленький мерзавец завопил. Не приходилось сомневаться, что этот хриплый крик являлся сигналом тревоги.

Любопытный резус раз за разом прыгал в воздух, вопил, визжал, кувыркался, плясал джигу, бил по тропинке кулаками, шипел, плевался, хватал воздух когтистыми лапами, словно тот был тряпкой, которую можно разорвать, кривлялся, изгибался так, как будто хотел увидеть собственный зад, крутился, молотил себя в грудь, завывал, подбегал к бунгало, пулей отбегал от него и устремлялся на улицу, топая так, словно хотел пробить в бетоне дыру.

Как бы ни был беден язык приматов, я был уверен, что это послание.

Хотя большинство членов отряда находилось от бунгало метрах в двенадцати, я видел их глаза-бусинки, горевшие, как жирные светляки.

Некоторые обезьяны начали ворковать и ухать. Их голоса были тише и спокойнее, чем вопли Любопытного, но звучали отнюдь не так, как приветственные возгласы, которыми члены торжественной комиссии встречают почетного гостя.

Я вытащил "глок" из наплечной кобуры.

В обойме оставалось восемь патронов.

Еще одна запасная обойма лежала в кобуре.

Восемнадцать патронов. Тридцать обезьян.

Я сделал расчеты заранее, но сейчас повторил их. В конце концов, я поэт, а не математик, так что был смысл еще раз проверить свои выкладки. Повторенье - мать ученья.

Мой Любопытный снова устремился к дому. На этот раз он не остановился.

За ним выступал весь отряд. Они пересекли газон и направились прямо к бунгало. Эти твари шли молча, что означало наличие хорошей организации, дисциплины и целеустремленности.

Глава 7

Я все еще не верил, что отряд мог увидеть, услышать или унюхать меня. Однако они как-то умудрились сделать это, потому что их неудовольствие было вызвано явно не архитектурной безликостью бунгало. Обезьян обуревала ярость, свидетелем которой я уже был; ярость, приберегаемая ими для людей.

Очевидно, по распорядку их дня настало время обеда. Я был таким же мясным блюдом, как мышь или сочный паук, и представлял собой деликатес для тех, кому надоели фрукты, орехи, семена, листья, цветы и птичьи яйца.

Я отвернулся от окна на сто восемьдесят градусов и пошел через гостиную, вытянув руки перед собой, двигаясь быстро и слепо веря в свое знакомство с такими домами. Мне повезло. Я прошел в столовую, лишь слегка задев плечом косяк полуоткрытой двери.

Хотя обезьяны держали себя в руках и продолжали молчаливую психическую атаку, я слышал топот их лап по деревянному полу крыльца. Оставалась надежда, что они замешкаются у входа, сдержат свой пыл, будут соблюдать осторожность и дадут мне время оторваться от них.

Единственное окно маленькой столовой прикрывала косо висевшая рваная занавеска. В комнату проникало слишком мало света, чтобы он мог рассеять тьму.

Я продолжал движение, зная, что дверь кухни находится как раз напротив двери столовой, которая только что осталась у меня за спиной. На этот раз я даже не ударился плечом о косяк.

Два кухонных окна над раковиной не прикрывали ни шторы, ни занавески. Эти окна, омытые неярким лунным светом, горели призрачным фосфорическим сиянием только что выключенного телеэкрана.

Старый линолеум громко трещал у меня под ногами, мешая слышать, не крадется ли кто-нибудь следом.

На кухне так воняло тухлятиной, что меня чуть не вырвало. Должно быть, в углу или в одном из чуланов разлагался труп крысы или какого-нибудь другого дикого животного.

Сдерживая дыхание, я заторопился к двери черного хода, верхняя половина которой была стеклянной. Дверь оказалась запертой.

Когда здесь была военная база, каждый, кто жил на территории, обнесенной забором, чувствовал себя в безопасности и не боялся воров. Следовательно, замки были простыми и запирались лишь снаружи.

Я стал искать шаровидную ручку, в центре которой находилась кнопка, освобождавшая замок. Но едва моя рука коснулась холодной латуни, как на стекло упала тень обезьяны.

Я тихо отпустил ручку и сделал два шага назад, раздумывая, как быть дальше. Можно было открыть дверь и, паля из пистолета, попытаться прорваться сквозь полчища обезьян-убийц, словно я Индиана Джонс без кнута и шляпы, лихо сражающийся за собственную жизнь. Единственным другим выходом было остаться на кухне и посмотреть, что из этого выйдет.

Обезьяна вспрыгнула на внешний подоконник одного из окон, для страховки уцепилась за раму, прижалась к стеклу и стала разглядывать кухню.

В лунном свете этот шелудивый гремлин казался силуэтом, и я не видел его лица. Только жарко горящие глаза. И белый полумесяц улыбки без намека на юмор.

Он повертел головой направо и налево, прищурился и снова широко открыл глаза. Судя по вопросительному взгляду, которым резус обводил кухню, он меня не видел.

Варианты. Остаться здесь и оказаться в ловушке. Или рвануться в ночь только для того, чтобы меня поймали и растерзали под сумасшедшей луной.

Вариантов не было, поскольку каждый из них заканчивался одинаково. Любому паршивому серферу известно: разобьет ли тебя о волнолом или о морское дно, результат один - капут.

На подоконник другого окна вспрыгнула еще одна обезьяна.

Все мы живем в мире, одурманенном кино и подкупленном Голливудом. Стоило мне впасть в нарциссизм, как в моем мозгу начинали звучать экранные мелодии. Если я ощущал тоску или печаль, это были липкие сентиментальные наигрыши группы струнных инструментов; в минуту триумфа мне слышались выжимающие слезу и надрывающие душу рапсодии, исполняемые полным составом оркестра; а моменты, когда я валял дурака (что случалось нечасто), сопровождались саркастическим соло рояля. Саша настаивает, что я похож на покойного киноартиста Джеймса Дина, и хотя лично я такого сходства не вижу, временами оно мне льстит. Честно говоря, я без особых усилий представляю себя героем "Беспричинного мятежа" и слышу музыку к этому фильму. Когда мгновением раньше на стекло задней двери упала тень обезьяны, в моих ушах прозвучал патетический скрипичный аккорд из кульминационной сцены хичкоковского "Психо". Теперь же, когда я обдумывал свой следующий шаг, внутренний голос сказал мне: "Представь себе низкие, зловещие пульсирующие звуки контрабаса, подчеркнутые чистым, высоким, протяжным, но негромким голосом кларнета".

Хотя склонность к иллюзиям присуща мне не меньше, чем всем прочим, я решил воздержаться от наиболее кинематографического варианта и не бросаться наобум в объятия ночи. В конце концов, хотя Джеймс обладает известной харизмой, он все же не Гаррисон Форд: в каждом из немногих фильмов Дина его рано или поздно избивают до полусмерти.

Я быстро попятился и от окна, и от дверей столовой. И тут же уперся в буфет.

Буфеты во всех домах Мертвого Города были одинаковыми. Простые, но крепкие, с распахивающимися дверцами, которые красили столько раз, что потеки лака скрывались под последующими наслоениями. Их рабочие поверхности были покрыты пятнистым пластиком того или иного цвета.

Нужно было успеть спрятаться прежде, чем кто-нибудь войдет на кухню из передней части дома. Если я встану спиной к стенке, забьюсь в угол, буду совершенно неподвижным и ухитрюсь дышать бесшумно, как рыба, пропускающая воздух через жабры, может быть, мне удастся уцелеть. Линолеум так высох и покоробился, что трещал не только от малейшего переноса центра тяжести с ноги на ногу, но даже от одной мысли об этом. Наверняка этот предательский треск раздастся в тот момент, когда обезьяны застынут на месте и начнут вслушиваться в тишину.

Несмотря на темноту, столь плотную, что она казалась материальной, и на невыносимую вонь, которой было достаточно, чтобы перебить любой другой запах, я сомневался, что мне удастся ускользнуть от обезьян. Даже если те станут обыскивать кухню на ощупь. Тем не менее попробовать стоило.

Если бы мне удалось залезть на крышку буфета, я оказался бы зажатым в узком пространстве между пластиком и верхними полками. Можно было лечь на левый бок и повернуться лицом к комнате. Однако если бы я подтянул колени к груди и принял позу эмбриона, чтобы стать как можно меньше и не привлекать к себе внимания, то занял бы самую неудобную позицию для сражения с этими ходячими обиталищами вшей.

Прижимаясь к буфету, я дошел до угла, за которым во всех кухнях здешних бунгало начинался чулан для хранения швабр с высоким нижним отделением и единственной полкой наверху. Сумей я втиснуться в это узкое пространство и закрыть за собой дверь, это избавило бы меня по крайней мере от треска линолеума и обнаружения в тот же момент, как только сюда вломится отряд и начнет обыскивать, обшаривать и обстукивать кухню.

Чулан оказался там, где ему и полагалось, но дверь отсутствовала. Я с досадой нашарил сначала одну погнутую и сломанную петлю, затем другую и даже провел ладонью в воздухе, как будто правильная последовательность магических жестов могла заставить проклятую дверь вернуться на свое место.

Хотя орда обезьян, следовавшая за Любопытным, все еще толкалась на крыльце, не то разрабатывая стратегию, не то обсуждая цену на кокосы, времени у меня оставалось в обрез.

Мое убежище внезапно сильно уменьшилось в размерах.

К несчастью, выбора у меня уже не было.

Я выудил из кобуры запасную обойму и зажал ее в левой руке. Затем вытянул перед собой "глок", попятился.., и сообразил, что источник стоявшего на кухне запаха смерти может находиться именно в этом чулане. Желудок тут же закорчился, как клубок совокупляющихся угрей, но под моими ногами ничто не хлюпало.

Чулан оказался достаточно широким, чтобы вместить меня. Правда, для этого пришлось слегка ссутулить плечи. Хотя росту во мне больше метра восьмидесяти, пригибаться не понадобилось, но нижняя часть полки прижала мою бейсболку с надписью "Загадочный поезд" так крепко, что кнопка на макушке вонзилась мне прямо в скальп.

Чтобы не передумать и не поддаться приступу клаустрофобии, я решил не тратить времени на размышления о том, при каких условиях мое укрытие может превратиться в гроб.

Ни на что другое времени уже не оставалось. Едва я успел забраться в чулан, как на кухню из столовой вошли обезьяны.

Я догадался о приближении резусов только по конспиративному свисту и бормотанию, при помощи которых они общались друг с другом. Они помешкали, видимо, оценивая ситуацию, затем разом ворвались в дверь и, сверкая горящими глазами, встали по ее краям, словно члены группы захвата из телевизионного фильма.

Треск линолеума заставил их вздрогнуть. Один из них удивленно взвыл, и все застыли на месте.

Насколько я заметил, первая команда состояла из трех членов. Я не видел ничего, кроме их блестящих глаз, которые были заметны лишь тогда, когда обезьяны смотрели в мою сторону. Поскольку обезьяны стояли смирно и лишь поворачивали головы, осматривая темную комнату, я был уверен, что они меня не видят.

Приходилось дышать через рот, и не только потому, что этот способ тише. Попытка дышать носом могла вызвать приступ тошноты; вонь в чулане стояла ужасающая. Живот сводило судорогами. Я начинал ощущать вкус отравленного воздуха: во рту стояла горечь, горло заливала кислая слюна, грозившая мне удушьем.

После паузы, потребовавшейся для того, чтобы оценить ситуацию, храбрейший из троицы сделал шаг вперед.., и снова замер, когда линолеум громко запротестовал.

Попытка его приятеля сделать движение окончилась тем же. Малый застыл на месте и начал озираться по сторонам.

У меня закололо в левой лодыжке. Я начал молить бога, чтобы это не кончилось судорогой.

После продолжительного молчания самый робкий из команды издал жалобный вой, в котором звучал страх.

Можете называть меня бесчувственным, жестоким, можете называть ненавистником обезьян-мутантов, но в данных обстоятельствах я был рад тому, что в голосе этой твари ощущалась тревога.

Страх резусов был настолько явным, что, вздумай я гавкнуть, они завопили бы, подпрыгнули до потолка, вцепились в него скрюченными пальцами и повисли. Обезьяны-сталактиты.

Конечно, они тут же описались бы, но в конце концов спустились бы и вместе с остальными членами отряда вырвали мне кишки. Что испортило бы шутку.

Будь резусы так пугливы, как мне показалось, они ограничились бы беглым осмотром и ушли из дома, после чего Любопытный стал бы в отряде чем-то вроде мальчика-пастушонка, кричавшего: "Волк!"

Свойственный этим обезьянам повышенный интеллект был для них скорее проклятием, чем благословением. С ростом интеллекта приходит осознание сложности мира, а это осознание влечет за собой веру в тайну и в чудо. Обратной стороной веры в чудеса является суеверие. Создания с примитивным животным разумом боятся только реальных вещей - например, хищников. Но те из нас, кто обладает более развитым сознанием, начинают мучить себя воображаемыми угрозами: привидениями, гоблинами, вампирами и чудовищными пресмыкающимися, высасывающими мозг. Хуже того, они не могут не задавать себе самого страшного вопроса на всех языках, не исключая и обезьяньего: а что, если...

Я сильно рассчитывал на то, что эти создания парализует бесконечный перечень "если".

Один из команды фыркнул носом, как будто пытался избавиться от вони, а потом с отвращением сплюнул.

Трус взвыл снова.

Однако собрат ответил ему не воем, а злобным ворчанием, которое уничтожило мою слабую надежду на то, что все обезьяны слишком пугливы, чтобы надолго задержаться в бунгало. По крайней мере, ворчавший был не робкого десятка; этого ворчания вполне хватило, чтобы успокоить двух остальных.

Все трое прошли на кухню, прошествовали мимо чулана и исчезли из моего поля зрения. Казалось, они дрожали, но треск линолеума их больше не сдерживал.

В комнату вошла вторая команда, также состоявшая из трех членов и также заметная только по блеску глаз. Они остановились, чтобы сориентироваться в непроглядной тьме, и по очереди посмотрели в мою сторону, но ничего не заметили.

Треск линолеума усиливался. Я слышал скрежет и топот. Не приходилось сомневаться, что этот шум производила одна из трех первых обезьян, карабкавшаяся на буфет.

Кнопка бейсболки, прижатая к верхней полке, давила на макушку, словно палец господа, таким не слишком приятным способом заявлявшего, что мой срок настал, билет пробит, деньги недействительны и лицензия на жизнь аннулируется. Если бы я мог пригнуться и стать ниже на пару сантиметров, давление стало бы слабее, но я боялся, что занятые поисками обезьяны услышат шум трения моих плеч и спины о стенки узкого чулана. Кроме того, мою левую ногу начинало сводить; достаточно было малейшего изменения позы, чтобы лодыжку скрутила судорога и я ощутил мучительную боль.

Член второй команды медленно двинулся в мою сторону; его сверкающие глаза тревожно рыскали по сторонам. Когда умная маленькая бестия приблизилась, я услышал, что она ритмично постукивает ладонью по стене, пытаясь сориентироваться в клейкой темноте.

В другом углу комнаты заскрипели ржавые петли. Громко хлопнула закрывшаяся дверца.

Видимо, они открывали буфеты и вслепую шарили внутри.

Я надеялся, что они недостаточно умны для тщательного поиска или, наоборот, слишком умны, чтобы подвергать себя опасности и соваться в те места, где их может поджидать вооруженный человек, чтобы отправить в обезьяний ад. Организовать тщательный поиск они сумели, однако оказались слишком безрассудными для того, чтобы проявить приличествующую случаю осторожность. Предыдущие встречи с ними должны были научить меня уму-разуму. Забравшись в этот гроб, я совершил ошибку, однако упрямо отказывался признать свое поражение.

Шлепавший по стене все еще шел ко мне. Сейчас он был лишь в метре от чулана.

Заскрипели новые петли. Перекосившаяся дверь буфета открылась с трудом, а другая дверца захлопнулась.

Боль в лодыжке внезапно усилилась. Жар. Острый укол. Я стиснул зубы, чтобы не застонать. Вдобавок у меня болела голова: кнопка пронзала череп, втыкалась в мозг и норовила выйти через правый глаз. Шею сводило. Ссутуленные плечи тоже не добавляли хорошего самочувствия. Поясница разламывалась, заныл правый верхний зуб; я начинал подозревать, что заболел геморроем в нежном возрасте двадцати восьми лет, и вообще чувствовал себя чертовски скверно.

Добравшись до угла буфета и обнаружив чулан, Хлопун опустил лапу и остановился. Теперь он был прямо передо мной.

Я был на метр двадцать выше этой обезьяны и на пятьдесят с лишним килограммов тяжелее. Хотя резус был потрясающе умен, но я был намного умнее. Тем не менее я смотрел на эту тварь с таким ужасом и отвращением, как будто передо мной предстал сам дьявол, явившийся из преисподней.

Легко посмеиваться над обезьяньим отрядом издали. Но встреча лицом к лицу наполняет вас первобытным страхом, заставляет испытывать надрывающее душу чувство чего-то чуждого, обостряет восприятие окружающего мира и одновременно превращает действительность в сюрреалистический кошмар.

Сочувствие, которое я испытывал к этим созданиям, все еще оставалось при мне, но жалости к ним я уже не ощущал. И слава богу.

Судя по направлению взгляда и шаркающим звукам ладоней, обезьяна исследовала косяк, к которому должна была прикрепляться дверь чулана.

"Глок" весил немногим больше килограмма, но казалось, что я держу в руке гранитную могильную плиту. Я напряг палец, лежавший на спусковом крючке.

Восемнадцать патронов.

Точнее, семнадцать.

Придется считать выстрелы, чтобы оставить последнюю пулю для себя.

Звуки, доносившиеся с кухни, не мешали мне слышать, что обезьяна прикоснулась к сломанной петле, на которой когда-то висела дверь чулана.

Глубина моего ненадежного убежища составляла около двух футов; это означало, что нас с любопытным приматом разделяет лишь несколько сантиметров. Если резус протянет лапу, ничто не помешает ему обнаружить меня. Если бы не ужасная вонь с кухни, он уже давно уловил бы мой запах.

Левая лодыжка заболела так, словно в нее вонзился кусок колючей проволоки. Я боялся, что нога может не выдержать моего веса.

На кухне хлопнула очередная дверца.

Затем завизжали петли, и открылась другая.

Под маленькими быстрыми лапами трещал линолеум.

Обезьяна сплюнула, словно пытаясь избавиться от мерзостного вкуса во рту.

Я испытывал странное чувство, что сейчас проснусь и окажусь в постели рядом с Сашей.

Когда передо мной всплыло лицо Саши, пульс, и без того учащенный, стал лихорадочным. То, что я больше никогда не увижу ее лица, никогда не обниму, никогда не загляну в ее добрые глаза, пугало меня не меньше, чем перспектива быть разорванным на куски отрядом обезьян. Однако меня тут же посетила еще более страшная мысль: меня не будет рядом, чтобы помочь ей справиться с чудовищным, полным насилия новым миром; пройдет этот день, в Мунлайт-Бей снова вернется ночь, и Саша встретит ее в одиночестве.

Стоявшая передо мной обезьяна оставалась невидимой, если не считать горящих глаз, которые становились все больше, подозрительно вглядываясь в тесный чулан. Они изучили мои ноги, туловище и уперлись в лицо.

Возможно, ее умение видеть в темноте превосходило мое, но жидкая чернота, которая царит только на дне моря, находящемся в четырех милях от поверхности, делала нас одинаково слепыми.

И все же наши глаза встретились.

Казалось, мы меряемся взглядами, и на сей раз это не было игрой моего воображения. Тварь смотрела не на мой лоб, не на кончик носа, а уставилась прямо в оба глаза.

И не отводила своих.

Хотя мои глаза не выдавали себя блеском, но могли служить зеркалом, в котором тускло отражались сверкающие глаза резуса. Возможно, в них вспыхивали крошечные искорки, отвечавшие яростно полыхавшему взгляду обезьяны. Резус не верил своим глазам, но застыл на месте, парализованный тайной.

Я раздумывал, не закрыть ли глаза, чтобы взгляд обезьяны встретил только мои ничего не отражающие веки. Но было страшно пропустить миг узнавания и не успеть выстрелить до того, как резус бросится на меня, выбьет пистолет или вскарабкается по моему туловищу и вцепится в лицо.

Я напряженно смотрел в глаза обезьяны и дивился тому, что страх и острое отвращение могут существовать рядом с другими сильными эмоциями: гневом на тех, кто создал этот новый вид, скорбью из-за неминуемой гибели, которая ждет дарованный нам господом прекрасный мир, ошеломлением от нечеловеческого, но несомненного разума, горевшего в этих странных глазах. А еще черным отчаянием. Ощущением одиночества. И.., ни на чем не основанной, безумной надеждой.

Обезьяна, стоявшая прямо на линии огня и не догадывавшаяся о близости гибели, что-то тихонько бормотала, производя звуки, свойственные скорее голубю, чем резусу. Тон у этих звуков был явно вопросительный.

И тут на кухне кто-то взвыл.

Я чуть было не нажал на спусковой крючок "глока".

Первому голосу отозвались два других.

Обезьяна, стоявшая передо мной, резко развернулась и сделала несколько шагов в глубь кухни, привлеченная наступившей суматохой.

Нестройный гвалт говорил о том, что все шестеро собрались в дальнем углу комнаты. Я больше не видел устремленных на меня горящих глаз.

Они обнаружили что-то интересное. Уж не источник ли тошнотворного запаха?

Когда я снял палец с крючка, к горлу подкатила клейкая масса - то ли сердце, то ли ленч. Пришлось сделать глотательное движение, чтобы запихнуть ее обратно и получить возможность дышать.

Глядя в глаза обезьяны, я испытывал столь странное физическое состояние, что совсем забыл о боли в лодыжке. Теперь она вернулась и стала еще более мучительной.

Пользуясь тем, что члены поисковой команды отвлеклись от своей цели и сильно шумели, я изо всех сил начал разминать больную ногу, перенося вес тела с пятки на носок и обратно. Этот маневр слегка ослабил боль; правда, я едва ли смог бы грациозно двигаться, вздумай одна из обезьян пригласить меня на танец.

Совещавшиеся члены поисковой партии заговорили в полный голос. Они были возбуждены. Хотя я не верил, что их язык хотя бы отдаленно напоминает наш, однако их ворчание, свист, шипение и пыхтение явно имели какой-то смысл. Кажется, резусы забыли, ради чего пришли сюда. Они легко отвлекались, быстро теряли ориентацию и изменяли общим интересам ради ссор с ближними. В первый раз за все время знакомства эти ребята показались мне до ужаса похожими на людей.

Чем дольше я слушал их, тем сильнее верил, что смогу выбраться из этого бунгало живым.

Я все еще качал ногой, сгибая и разгибая лодыжку, когда один из споривших покинул компанию и пошел к дверям столовой. Увидев блеск его глаз, я перестал двигаться и прикинулся шваброй.

Обезьяна остановилась на пороге гостиной и коротко взвыла. Казалось, то был призыв к остальным членам отряда, которые скорее всего ждали на крыльце или обыскивали спальни.

Тут же прозвучали ответные голоса. Они приближались.

Мысли о том, что сейчас на кухне появятся другие обезьяны - возможно, весь отряд, - было достаточно, чтобы погасить только что воскресшую надежду. Когда моя недолгая уверенность в себе сменилась таким же уверенным отчаянием, я вновь начал прикидывать варианты и не нашел ни одного стоящего.

Глубина моего отчаяния была такой, что я спросил себя, как на моем месте поступил бы бессмертный Джекки Чан. Ответ был прост: Джекки одним мощным прыжком выскочил бы из чулана, опустился в середине поисковой партии, лягнул одну обезьяну между ног, ладонями рубанул по шее двух других, сделал сальто, четко приземлился, хладнокровно придерживаясь избранного направления, совершил головокружительный пируэт, ломая руки и ноги множеству соперников, скорчил несколько уморительных гримас, которых никто не видел со времен Бестера Китона и Чарли Чаплина, пробежал по головам оставшихся членов отряда, выбил окно над раковиной и удрал. У Джекки Чана никогда не сводило лодыжку.

А лодыжка тем временем разболелась так, что у меня на глазах выступили слезы.

На кухню вошли новые обезьяны. Они оживленно переговаривались на ходу, словно обнаружение каких-то разложившихся останков было поводом для того, чтобы созвать всех родственников, открыть бочонок пива и устроить пир горой.

Я не мог понять, сколько резусов присоединилось к шести первым. Может быть, двое. Может быть, четверо. Но едва ли больше пяти-шести.

Слишком много.

Никто из вновь прибывших не проявлял интереса к моему углу комнаты. Они подошли к остальным, столпились вокруг чем-то очаровавшего их холмика разложившейся плоти и продолжили спор.

Однако везение не могло быть долгим. Они в любой момент могли продолжить обыск. Резус, который едва не обнаружил меня, мог вспомнить, что увидел в дальнем углу нечто странное.

Я подумывал о том, чтобы выбраться из чулана, прокрасться вдоль стены, выйти в дверь и спрятаться в углу столовой, как можно дальше от оживленной магистрали. До того как войти на кухню, первая поисковая команда должна была убедиться, что в столовой никого нет; едва ли они станут тщательно осматривать уже освоенную территорию.

Но проклятая нога не давала мне быстро двигаться, поэтому приходилось рассчитывать лишь на помощь темноты, моего старого, испытанного друга. Но если задержка будет долгой, мои нервы просто не выдержат и взорвутся.

Как только я убедил себя, что надо двигаться, одна из обезьян быстро отделилась от других, вернулась к порогу столовой и взвыла, очевидно призывая новых членов отряда подойти и понюхать мерзкие останки.

Вопли и бормотание толпы, собравшейся над трупом, не помешали мне услышать ответный крик, донесшийся из других комнат бунгало.

В кухне было лишь чуть менее шумно, чем в обезьяньем вольере. Сейчас принесут свет, и в этот момент я окажусь в Зоне Сумерек. Наверно, Кристофер Сноу - это не моя нынешняя сущность, а имя, которое я носил в прошлой жизни; сейчас же я - один из них, воплощенный заново в виде резуса. Может быть, мы находимся не в бунгало Мертвого Города, а в гигантской клетке, окруженной людьми, которые указывают пальцами и смеются, когда мы отворачиваемся от прутьев и начинаем чесать свой голый зад.

Хотя, думая о свете, я всего лишь искушал судьбу, в передней части дома что-то замерцало. Я узнал об этом только потому, что обезьяна у порога столовой начала возникать из черноты, как изображение на проявляемой фотопленке.

Это превращение не только не встревожило, но даже не удивило маленькую бестию, из чего следовало, что за светом послала именно она.

Я радовался этому обстоятельству намного меньше обезьяны. Скрывавшая меня завеса тьмы должна была упасть с минуты на минуту.

Глава 8

Поскольку приближавшийся свет был скорее белым, чем желтым, и не мигал, как открытое пламя, он был больше всего похож на свет фонарика. Луч не сфокусировался на дверном проеме; наоборот, остановившаяся там обезьяна была окутана сиянием, что указывало на большой фонарь с двумя-тремя батарейками.

Выходит, члены отряда обладали достаточно ловкими руками, чтобы пользоваться инструментами. Они то ли нашли фонарь, то ли украли его скорее последнее, потому что эти обезьяны относились к закону и праву собственности с таким же уважением, как к правилам этикета мисс Мэннерс.

Обезьяна, стоявшая в дверях, осматривала столовую со странным удивлением, если не сказать с благоговением.

Резусы, столпившиеся в дальнем углу комнаты, которого я не видел, внезапно умолкли. Я подозревал, что их позы соответствуют позе обезьяны, находившейся в поле моего зрения. Видимо, они тоже были зачарованы или испытывали священный трепет.

Так как в источнике света не было ничего экзотического, я предположил, что это благоговение вызвала сама фигура светоносца. Хотя этот малый заинтересовал меня, я не хотел умирать ради удовлетворения собственного любопытства.

Тем временем на кухне стало опасно светло. Монархия тьмы перестала быть абсолютной. Я уже различал контуры буфетов.

Опустив глаза, я увидел собственные руки и пистолет. Хуже того, я видел свою одежду и обувь, которые были совершенно черными.

Лодыжку снова обожгла боль, но я старался не думать об этом. Как будто можно не думать о медведе-гризли, который грызет твою ногу...

Чтобы лучше видеть, я сморгнул слезы боли и капли холодного пота. Следовало забыть об опасности, которую нес с собой свет, иначе отряд скоро обнаружит запах туалетной воды "Сноу", несмотря на вонь гниющих останков.

Обезьяна, стоявшая на пороге столовой, сделала два шага назад, и в чулане стало светлее. Если она посмотрит в мою сторону, то неминуемо заметит.

Я был готов сыграть в детскую игру и притвориться невидимым.

Однако носитель фонаря заметил в столовой что-то интересное и отвернулся. Собравшиеся на кухне дружно зароптали.

В углах снова сгустилась маслянистая тьма, и тут я услышал звук, который привлек внимание обезьяны. То был гул мотора. Или тракторного двигателя. Он становился громче.

Из передней части дома донесся тревожный крик.

Светоносец, застрявший в столовой, выключил фонарь.

Поисковая партия спешно покинула кухню. Под их лапами трещал линолеум, но никаких других звуков не раздавалось.

Выбираясь из столовой, они соблюдали тот же порядок, что и прежде, когда входили в бунгало с улицы.

Все это было проделано так беззвучно, что я не поверил в их уход. Казалось, обезьяны играют со мной и ждут за порогом. Когда я выйду с кухни, они столпятся вокруг, радостно завопят: "Сюрприз!" - вцепятся мне в глаза, разорвут губы и станут предсказывать будущее по моим внутренностям.

Рычание мотора становилось громче, хотя транспортное средство, производившее этот шум, находилось еще довольно далеко.

Я посвятил изучению Форт-Уиверна много ночей, но ни разу не слышал здесь механического звука. Обычно тут было тихо, как после конца света, когда перестает вставать солнце, звезды не меняют своего места на небе и единственным звуком становится тихий стон ветра, дующего неизвестно откуда.

Осторожно выбираясь из чулана для швабр, я вспомнил о вопросе, который задал Бобби, когда я попросил его прибыть по реке: "Идти крадучись или открыто?"

Я ответил, что красться уже не имеет смысла, но это не означало, что он может прибыть сюда под стук барабана и звуки фанфар. Наоборот, я велел ему беречь задницу.

Хотя мне не приходило в голову, что Бобби приедет в Уиверн, теперь я почти не сомневался, что приближается его джип. Черт, этого следовало ожидать. Бобби есть Бобби.

Сначала я подумал, что отряд испугался шума двигателя, что они сбежали из-за страха обнаружения и преследования. Большую часть времени они скрывались в холмах, в глуши, приходя в Мунлайт-Бей (ради чего, непонятно) только после захода солнца и предпочитая наносить свои визиты по ночам, под двойным покровом темноты и тумана. Но даже тогда они придерживались дренажных труб, парков, оврагов, пересохших русел, пустых автостоянок или просто перебирались с дерева на дерево. За редким исключением они не показывались и проявляли чудеса конспирации, перемещаясь среди нас так же незаметно, как термиты, грызущие стены домов, или дождевые черви, вскапывающие землю у нас под ногами.

Однако здесь, на привычной для них территории, реакция резусов на гул мотора могла быть более дерзкой и агрессивной, чем в городе. Они могли вообще бежать не от него, а к нему. Если обезьяны скрытно последуют за машиной, дождутся, пока водитель припаркует ее и выйдет наружу...

Звук мотора становился все громче. Машина находилась по соседству возможно, лишь в нескольких кварталах.

Плюнув на осторожность и тряся ногой так, словно я хотел сбросить боль, как вцепившуюся в лодыжку дворнягу, я кое-как выбрался из кухни и прошел в оставленную обезьянами столовую. Судя по всему, в гостиной тоже никто не задержался.

Я добрался до окна, из которого следил за ними раньше, прижался лбом к стеклу и увидел на улице восемь-десять членов отряда. Они один за другим спускались в отверстие люка, в котором, видимо, уже исчезли их товарищи.

К счастью, Бобби не грозило, что ему оторвут голову, вычерпают ложкой мозг и сделают из черепа вазу для цветов, дабы украсить ею спальню какой-нибудь обезьяны. Во всяком случае, пока не грозило.

Резусы просачивались в отверстие, как вода или, скорее, как струйка ртути. Оставленная ими улица с рядами деревьев по краям тротуаров казалась не более материальной, чем сон, оптическим обманом искривленных теней и скудного света; можно было поверить, что отряд привиделся мне в ночном кошмаре.

Добравшись до входной двери, я вернул в кобуру запасную обойму, но продолжал сжимать в руке "глок".

Когда я достиг крыльца, крышка люка заскользила на свое место. Меня удивило, что обезьяны оказались достаточно сильными, чтобы орудовать таким тяжелым предметом снизу. Это было трудной задачей даже для взрослого мужчины.

Рев двигателя эхом отдавался от деревьев и стен бунгало. Машина была рядом, но я по-прежнему не видел фар.

Кода я вышел на улицу, все еще разминая затекшую ногу, крышка люка со звоном легла в предназначенное для нее гнездо. Я прибыл как раз вовремя, чтобы заметить блеск изогнутого конца стального крючка, выдернутого снизу из прорези в металле. Такими приспособлениями вооружены городские ремонтники, чтобы поднимать крышки, не поддевая их за край. Должно быть, обезьяны нашли или украли крючок; пара резусов, стоя на служебной лесенке, могла поставить диск на место, чтобы прикрыть свой отход.

Умение резусов пользоваться инструментами имело столь зловещие последствия, что об этом было страшно подумать.

Наконец между бунгало мелькнул свет фар. Автомобиль. Он ехал по параллельной улице, за домиками.

Хотя я не видел подробностей, но был уверен, что это Бобби. Похоже, то был мотор джипа, да и ехала машина в сторону торгового центра Мертвого Города, где мы договорились встретиться.

Я захромал вслед за удалявшимся шумом. Боль в лодыжке прошла, но мышцу продолжало дергать. Судорога могла вернуться в любой момент, так что о беге было нечего и думать.

Сверху донеслось хлопанье крыльев, разрезавших воздух, как кривые ятаганы. Я поднял глаза и с опаской пригнулся, когда стая птиц пролетела у меня над головой и исчезла в ночи.

Скорость и темнота помешали мне определить их вид. Это могла быть та самая таинственная команда, сидевшая на дереве, из-под которого я звонил Бобби.

Когда я добрался до конца квартала, стая кружила над перекрестком, словно дожидаясь меня. Я насчитал десять-двенадцать птиц. На сей раз их было больше, чем в ветвях магнолии.

Поведение птиц было странным, но я не думал, что они хотят причинить мне вред.

Но даже если я ошибался и они представляли какую-то опасность, сбежать от них было невозможно. Куда бы я ни пошел, они тут же последовали бы за мной.

Они летели медленнее, чем раньше; свет заходящей луны позволил мне рассмотреть их. Похоже, это были козодои. Мы вели с ними один образ жизни, и я хорошо изучил их повадки.

Козодои питаются насекомыми - бабочками, летучими муравьями, москитами, жуками - и съедают их на лету. Выхватывая из воздуха мошек, они мечутся взад-вперед, и их можно отличить не только по внешнему виду, но и по характерной манере летать.

Полнолуние предоставляло им прекрасные возможности для банкета; насекомые были видны как на ладони. Обычно в таких условиях козодои пируют, не зная отдыха и оглашая воздух пронзительными криками.

Лампа луны, которую сейчас не скрывали облака, обеспечивала хорошую охоту, но птицы не собирались пользоваться этим преимуществом. Вопреки инстинкту, они не обращали внимания на лунный свет и продолжали безостановочно летать по кругу диаметром метров в двенадцать. Большая часть держалась стаей, но три пары летели рядом, не ловя мошек и не издавая ни единого крика.

Я миновал перекресток и пошел дальше.

Отдаленный гул мотора внезапно оборвался. Если это был джип Бобби значит, он прибыл на место встречи.

Я дошел до трети квартала, когда стая последовала за мной. Птицы держались чуть выше, чем раньше, но все же достаточно низко, чтобы заставить меня пригнуться.

Когда я добрался до следующего перекрестка, они снова устроили птичью карусель без каллиопы <Американский клавишный музыкальный инструмент.>, держась на высоте в девять-десять метров. Хотя любая попытка сосчитать их вызвала бы более сильное головокружение, чем бутылка текилы, я был уверен, что козодоев стало больше.

Мы прошли еще два квартала; не было необходимости пересчитывать птиц, чтобы убедиться в росте стаи. Когда я добрался до тройного перекрестка, которым заканчивалась улица, надо мной тихо кружила как минимум сотня птиц. Теперь они разбились на пары и составили два кольца, одно повыше, другое пониже. Расстояние между кольцами составляло от полутора до трех метров.

Я поднял глаза и застыл на месте.

Благодаря цирку, который гнездится в моем мозгу, малейшее отклонение от общепринятого порядка заставляет меня делать вывод о приближении катаклизма космического масштаба. Но... Хотя птицы выбивали меня из колеи, однако я все еще не верил, что они могут представлять серьезную угрозу.

Их неестественное поведение было зловещим, несмотря на отсутствие агрессивности. Этот воздушный балет, однообразный, но поразительно изящный, создавал такое же безошибочно узнаваемое настроение, как любой танец, как любая музыка, неизменно трогающая сердца.., и это настроение было скорбью. Скорбью столь пронзительной, что от нее захватывало дух. Я чувствовал себя так, словно по моим жилам течет не кровь, а горечь.

Как у поэтов, так и у тех, кто при слове "поэзия" начинает ощущать колики в животе, летящие птицы неизменно вызывают мысли о свободе, надежде, вере и радости. Однако эта вращающаяся шестеренка была мрачной, как острый порыв арктического ветра, преодолевшего тысячу миль голого льда. От этого зрелища щемило сердце.

Продемонстрировав великолепную хореографическую подготовку и синхронность, которые предполагали наличие психической связи между членами стаи, птицы перестроились и вместо двойного кольца образовали восходящую спираль. Они поднялись в ночное небо, как столб черного дыма, мелькнули на фоне рябой луны, становясь все менее заметными, устремились к звездам и, наконец, окончательно растворились в заоблачной крыше мира.

Вокруг была тишина. Безветрие. Смерть.

Поведение козодоев было не просто странным явлением природы. В их воздушном шоу был расчет - и, следовательно, смысл.

Загадка была сложной.

Я вообще не был уверен, что хочу складывать эту мозаику. Картинка могла получиться жутковатой. Сами птицы не представляли собой угрозы, но устроенное ими представление было явно не к добру.

Знак. Предзнаменование.

Не то предзнаменование, которое заставляет вас купить счастливый лотерейный билет, съездить попытать судьбу в Лас-Вегас или сыграть на бирже. Нет, после таких предзнаменований хочется уехать в Нью-Мексико, подняться в горы Сангре-де-Кристо и затаиться там, взяв с собой запас еды, двадцать тысяч патронов.., и молитвенник.

Я вернул пистолет в наплечную кобуру и внезапно почувствовал себя вымотанным до предела.

Я несколько раз глубоко вздохнул, но каждый вздох был таким же тяжелым, как окружающий воздух.

Я провел ладонью по лицу, надеясь стереть пот, а вместе с ним и усталость, но кожа оказалась сухой и горячей.

Нащупав под левой скулой желвак величиной с цент и массируя его кончиком пальца, я пытался вспомнить, обо что ударился во время своих ночных похождений.

Любая беспричинная боль может являться ранним сигналом формирующейся раковой опухоли, от которой до сих пор я был избавлен. Если желвак или опухоль появятся на лице или руках, подверженных действию света, несмотря на защитный экран, весьма вероятно, что они окажутся злокачественными.

Я опустил руку и напомнил себе, что надо жить моментом. Благодаря ХР у меня не было будущего, однако, несмотря на все ограничения, я жил полной и, возможно, лучшей из возможных - жизнью, не слишком интересуясь тем, что принесет с собой завтрашний день. Если вы понимаете, что у вас нет ничего, кроме настоящего, оно становится куда важнее, нужнее и драгоценнее.

"Сагре diem", - сказал поэт Гораций больше двух тысяч лет назад. Лови день. И не верь в завтра.

Но мне больше подходит девиз "Саrре noctem". Я ловлю ночь, беру у нее все, что она может мне предложить, и отказываюсь смириться с мыслью о том, что в конце концов вечная тьма сделает то же самое со мной.

Глава 9

Скорбные птицы исчезли, уронив на землю тоску и выпавшие из крыльев перья. Я оставил эти мрачные атрибуты позади и двинулся к кинотеатру, где ждал Бобби Хэллоуэй.

Желвак на скуле мог никогда не превратиться в нарыв или опухоль. Раздумья о нем были лишь поводом для того, чтобы не думать о куда более страшных вещах: чем дольше нет вестей о Джимми Уинге и Орсоне, тем больше шансов, что оба они уже мертвы.

У северной окраины Мертвого Города находится парк с гандбольным полем и теннисными кортами. Их разделяет площадка для пикника, расположенная в тени калифорнийских дубов. К счастью, деревья уцелели после закрытия базы. Так же, как игровая площадка с качелями и гимнастическими снарядами, открытый павильон и огромный бассейн.

Большой овальный павильон, где летними вечерами играл джаз-оркестр, является единственным красивым зданием Уиверна. Он выстроен в викторианском стиле, обнесен балюстрадой и резными колоннами, снабжен затейливым портиком и необычной крышей, напоминающей крышу цирка-шапито. Здесь, под рождественскими гирляндами из цветных лампочек, танцевали молодые люди со своими женами.., а потом уезжали, чтобы погибнуть на полях Второй мировой, в Корее, Вьетнаме и менее значительных стычках. Кое-где эти гирлянды еще свисали со стропил, выключенные, покрытые пылью, и в лунную ночь стоило лишь прищуриться, чтобы увидеть, как призраки мучеников демократии танцуют с духами своих вдов.

Обходя по высокой траве общинный бассейн, весь периметр которого окружала сетчатая изгородь, местами полностью отсутствовавшая, я ускорил шаг не только потому, что хотел поскорее добраться до кинотеатра. В этом месте не было ничего страшного, но инстинкт подсказывал мне не мешкать возле болота с бетонными стенками. Бассейн имел шестьдесят метров в длину, двадцать пять в ширину и островок в середине. Сейчас он был на две трети заполнен дождевыми стоками. Черная вода была бы черной и днем из-за опавших дубовых листьев и всякого хлама. Эта зловонная грязь лишала луну серебряной чистоты, искажая ее отражение и делая его желчно-желтым, как лицо приснившегося тебе гоблина.

Запах гниения чувствовался даже на расстоянии. Эта вонь уступала царившей в бунгало, но разница была невелика.

Хуже запаха была аура бассейна, не воспринимаемая пятью обычными чувствами, однако доступная сверхъестественному шестому. Нет, мое чересчур развитое воображение было здесь ни при чем. То была черта, присущая всем бассейнам мира: неуловимая холодная энергия чего-то извивающегося, заставляющая съеживаться разум и вызывающая то же ощущение, что прикосновение червяка к ладони.

Мне послышался всплеск. Что-то нарушило неподвижную поверхность. За этим последовал маслянистый звук, словно пловец делал "волну". Сначала я счел эти звуки плодом своего воображения, но когда пловец приблизился к моему краю бассейна, я бросился бежать.

За парком пролегает Интендантская дорога, вдоль которой стоят здания местных обслуживающих предприятий. Когда-то наряду с такими же службами Мунлайт-Бея они обеспечивали потребности тридцати шести тысяч штатных сотрудников базы и тринадцати тысяч членов их семей. Интендантство и кинотеатр стояли на противоположных концах длинной улицы. Между ними находились парикмахерская, химчистка, цветочный магазин, пекарня, банк, клуб для нижних чинов, офицерский клуб, библиотека, площадка игровых автоматов, детский сад, начальная школа, спортивный центр и магазины. Теперь все они пустовали; вывески выцвели и пострадали от непогоды.

Эти одно- и двухэтажные домики были простыми, но их простота радовала глаз. Белый тес, цветные цементные блоки, штукатурка. Утилитарная армейская архитектура в сочетании с экономностью эры Великой депрессии, которыми был пронизан каждый проект в 1939 году, году основания базы, могли бы создать уродливый индустриальный пейзаж. Но военные архитекторы и строители не пожалели усилий, чтобы придать зданиям какое-то изящество. При этом они опирались лишь на гармонию линий и углов, ритмичное чередование окон и разнообразное, но в целом единое оформление крыш.

Кинотеатр был таким же скромным, как и другие здания. Над его входом красовались остатки афиши. Я не знал, какой фильм показывали здесь последним и кто в нем играл. От названия и титров остались лишь три черные пластмассовые буквы, складывавшиеся в слово "КТО".

Хотя продолжения не было, я читал это загадочное послание как безнадежный вопрос, имевший отношение к генетическому ужасу, который был выведен в здешних тайных лабораториях: "Кто я? Кто вы? Кто сделал это? Кто спасет нас?"

Кто? Кто?

Перед кинотеатром был припаркован черный джип. Бобби снял виниловые крышу и стенки, и открытая машина была под стать ночи.

Когда я подошел к джипу, луна скрылась за облаками. В этот момент она стояла так низко над горизонтом, что едва ли появилась бы в следующий раз, но даже с расстояния в квартал я четко видел, что за рулем сидит Бобби.

Мы с ним одного роста и веса. Хотя я блондин, а он темный шатен, хотя глаза у меня бледно-голубые, а у него такие угольно-черные, что кажутся синими, мы можем сойти за братьев. Мы стали самыми близкими друзьями в одиннадцать лет, росли вместе и обзавелись похожими привычками. Мы стоим, сидим и двигаемся одинаково; у нас те же манеры и походка. Я думаю, это случилось оттого, что мы так много времени проводим в океане, занимаясь серфингом. Саша говорит, что у нас "кошачья грация". Конечно, это наглая лесть, но даже если в нас есть что-то кошачье, мы не лакаем молоко из блюдца и предпочитаем пользоваться туалетом, а не коробкой с песком.

Я подошел к пассажирскому сиденью, взялся за перекладину и перемахнул через борт, не открывая двери, сел и уперся ногами в пластмассовую сумку-холодильник.

На Бобби были брюки цвета хаки, белый хлопчатобумажный свитер с длинными рукавами и гавайская рубашка: другого стиля этот тип не признавал.

Он пил "Хайникен".

Хотя я никогда не видел Бобби пьяным, это не помешало мне сказать:

- Надеюсь, ты не слишком раскис. Не сводя глаз с улицы, он отозвался:

- Пьяный проспится, дурак - никогда. Ночь была прохладной, но не холодной, поэтому я спросил:

- Плеснешь мне "Хайни"?

- Сам бери.

Я выудил из сумки-холодильника бутылку и открыл крышку. Мне и в голову не приходило, до какой степени я хочу пить. Пиво быстро избавило меня от горечи во рту.

Бобби на мгновение посмотрел в зеркало заднего вида, а затем снова уставился прямо перед собой.

Между сиденьями стояло помповое ружье с пистолетной рукояткой, обращенное стволом назад.

- Пиво и ружья, - сказал я, качая головой.

- На дружеский прием тут рассчитывать не приходится.

- Ты прибыл по реке, как я сказал?

- Ага.

- Как ты проехал сквозь ограду?

- Расширил дырку.

- Я думал, ты придешь пешком.

- Холодильник слишком тяжелый.

- Что ж, скорость лишней не будет, - заключил я, думая о площади, которую нам предстояло обследовать.

- Здорово смердишь, брат, - сказал он.

- Пришлось попотеть.

С зеркала заднего вида свешивался ярко-желтый освежитель воздуха в форме банана. Бобби снял его и повесил на мое левое ухо.

Иногда его шутки заходят слишком далеко. Я не засмеялся.

- Это банан, - промолвил я, - а пахнет ананасом.

- Классическая американская изобретательность.

- Ничего подобного.

- Мы высадились на Луне.

- И придумали сдабривать кашу шоколадным кремом.

- Не забудь про пластмассовую блевотину.

- Да, это был мировой рекорд безвкусицы.

Произнеся сей патриотический панегирик, мы с Бобби торжественно чокнулись бутылками и сделали по большому глотку пива.

Хотя мне отчаянно хотелось пуститься на поиски Орсона и Джимми, я притворялся таким же неторопливым, как Бобби, который придерживается именно этого стиля жизни. Когда он навещает кого-то в больнице, сестры по ошибке принимают моего лодыря за больного, стаскивают с него гавайскую рубашку и напяливают больничный халат прежде, чем он успевает их поправить. Если не считать моментов ловли гигантской волны, грозящей вдребезги разбить серфера о мелководье, Бобби предпочитает спокойствие. Неторопливой и непринужденной беседой его пронять гораздо легче, чем понуканиями. За семнадцать лет нашей дружбы я научился ценить его невозмутимость, даже если она казалась мне не слишком естественной. Невозмутимость - ценное качество, когда приходится совершать дерзкие поступки. Поскольку Бобби действует по принципу "семь раз отмерь, один отрежь", он никогда не теряет головы. Он выглядит расслабленным, а временами даже сонным, но может, как мастер дзен-буддизма, замедлить ход времени, пока не найдет способа разрешить кризис.

- Потрясная рубашка, - сказал я.

Он надел одну из своих любимых антикварных рубашек: коричневую, с азиатским ландшафтом. В его коллекции была пара сотен гаваек, и о каждой он знал все.

Прежде чем он ответил, я сказал:

- Сшита Кахалой около 1950 года. Шелк, пуговицы из скорлупы кокоса. Такую же рубашку носил Джон Уэйн в "Большом Тиме Маклейне".

Бобби молчал так долго, что за это время я мог бы дважды повторить сказанное. Но я знал, что он меня слышал.

Он еще раз глотнул из бутылки и наконец удостоил меня ответом:

- Ты действительно начал интересоваться гавайскими тряпками или просто насмехаешься надо мной?

- Насмехаюсь.

- А... Ну-ну.

Когда он снова посмотрел в заднее зеркало, я спросил:

- Что это у тебя на коленях?

- И сразу рассчитаемся, - проворчал он, поднимая громадный револьвер. - "Смит-вессон", модель 29.

- Из такой пукалки грешно промахнуться.

- Так что случилось?

- Какой-то псих украл сынишку Лилли Уинг, - ответил я.

- Вуфи, - проворчал он, что на языке австралийских серферов означает прибой, загрязненный сточными водами, но имеет и другие значения, отнюдь не положительные.

Я сказал:

- Он выкрал Джимми прямо из спальни, через окно.

- Лилли позвонила тебе?

- Просто я оказался в неподходящее время в неподходящем месте. Приехал на велосипеде сразу же, как только псих сделал свое дело.

- А как ты оказался здесь?

- Благодаря носу Орсона.

Я рассказал ему про психа-похитителя, с которым столкнулся в подвалах склада. Бобби нахмурился.

- Говоришь, желтые глаза?

- Точнее, желто-карие.

- Отливающие во тьме желтым?

- Нет. Цвета жженого янтаря, вполне обычные. Недавно мы с ним встретили пару людей с выраженными генетическими изменениями. Эти парни превращались во что-то большее или меньшее, чем человек. В основном они были такими же, как все, однако их чуждость выдавали короткие, но заметные вспышки животного блеска в глазах. Потребности у них были странные, противоестественные, и эти люди были склонны к крайнему насилию. Если Джимми оказался в руках такого малого, то разнообразие грозивших ему издевательств намного превзошло бы самые необузданные фантазии обычного психопата.

- Ты знаешь этого психа? - спросил я Бобби.

- Говоришь, лет тридцати, черные волосы, желтые глаза, коренастый, как погромщик?

- И мелкие младенческие зубки.

- Не мой тип.

- Я тоже никогда его не видел, - сказал я.

- В городе двенадцать тысяч человек.

- Этот малый не из пляжников, - сказал я, намекая на то, что похититель - не серфер. - Он может быть и местным. Просто мы с ним незнакомы.

Впервые за все это время поднялся бриз, легкое дуновение с моря на сушу, принесшее слабый, но ощутимый запах соли. В парке напротив дубы начали шептаться друг с другом, как заговорщики.

- Почему этот псих притащил Джимми именно сюда? - спросил Бобби.

- Может быть, из-за уединенности. Чтобы сделать свое дело без помех.

- Мне бы тоже хотелось сделать свое дело. Четвертовать гада.

- Плюс зловещая атмосфера этого места. Возможно, она подхлестывает его безумие.

- Если только это не связано с Уиверном напрямую.

- Да. А Лилли волнуется из-за того малого по радио.

- Какого малого?

- Который ворует ребятишек и держит их под замком. Когда набирает трех- пятерых или больше из одного места, сжигает всех разом.

- В последние дни я не слушаю новости.

- Ты их никогда не слушал.

- Да. Но поводы для этого разные. - Оглянувшись по сторонам, Бобби спросил:

- Так где они могут быть сейчас?

- Где угодно.

- Может быть, это "где угодно" и за год не обойти. Он давно не смотрел в зеркало, поэтому я повернулся и проверил, что творится позади.

- Видел по дороге обезьяну, - небрежно бросил Бобби. Сняв с уха освежитель воздуха и повесив его обратно на зеркало, я сказал:

- Только одну? Я не знал, что они путешествуют поодиночке.

- Моя была одна. Я завернул в Мертвый Город, а она тут как тут. Бежит по улице в свете фар. Маленький такой уродец. Не из твоей обычной компании с отсутствующей эволюционной цепью, или как ее там.

- Другая?

- Ростом в метр двадцать.

Тут у меня по спине побежали мурашки.

Те резусы, которых мы знали, были вдвое меньше. Они и так доставляли много хлопот. Теперь угроза увеличивалась.

- Здоровенная башка, - сказал Бобби.

- Что?

- Метр двадцать, здоровая башка.

- Насколько здоровая?

- Мне ей шляпу не покупать.

- Ну, примерно.

- Примерно с твою или мою.

- На теле в метр двадцать?

- Как шляпка гриба. И не правильной формы.

- Хреново, - пробормотал я.

- Еще как хреново.

Бобби перегнулся через руль, прищурился и посмотрел в лобовое стекло.

В квартале отсюда что-то двигалось. Размером с обезьяну. Оно медленно, но верно приближалось.

Я положил руку на пистолет и спросил:

- Что еще?

- Я больше ничего не видел, брат. Она быстро смылась.

- Что-то новенькое.

- Может, их скоро будет здесь целый выводок.

- Перекати-поле, - сказал я, наконец определив приближавшийся предмет.

В свете заходящей луны было легко представить себе, что парк напротив кишит фантасмагорическими фигурами, скрывающимися в тени и кроне огромных дубов.

Когда я описал встречу с бандой, которая едва не схватила меня в бунгало, Бобби сказал:

- Тридцать? Ну, мужик, они быстро размножаются. Я сообщил ему о том, как они пользовались фонариком и крышкой люка.

- В следующий раз, - резюмировал Бобби, - они будут ездить на машинах и пытаться назначать свидания нашим женщинам.

Допив пиво, он передал мне пустую бутылку, и я поставил ее в сумку-холодильник.

Откуда-то издалека донесся тихий ритмичный скрежет. Наверно, ветер раскачивал сорвавшуюся с петель вывеску.

- Значит, Джимми может быть где-то в Уиверне, - сказал Бобби. - А Орсон?

- Когда я в последний раз слышал его лай, это было где-то в Мертвом Городе.

- Здесь, на Интендантской дороге, или в домах?

- Не знаю. В этом направлении.

- Здесь уйма домов. - Бобби посмотрел на коттеджи в другом конце парка.

- Три тысячи.

- Допустим, по четыре минуты на дом. На то, чтобы обойти их все, понадобится дней девять-десять, если искать круглые сутки. А ты не можешь работать днем.

- Может быть, Орсон вообще не в этих домах.

- Но мы должны с чего-то начать. Откуда? Ответа у меня не было. Кроме того, я не доверял собственному голосу. Он мог сорваться.

- Думаешь, Орсон с Джимми? Если мы найдем одного, то найдем и другого? Я пожал плечами.

- Может быть, на этот раз привлечем Рамиреса? - предложил Бобби.

Мануэль Рамирес был нынешним начальником полиции Мунлайт-Бея. Когда-то он был хорошим человеком, но теперь, как и всех копов в городе, его подкупили.

- Может быть, - продолжил Бобби, - если его интересы совпадут с нашими, у него найдутся люди для поиска.

- Он подкуплен не деньгами, - ответил я. - Он превращается.

Превращается. Это слово использовали некоторые мутанты, пытаясь описать происходящие с ними физические, умственные и эмоциональные перемены, но только до тех пор, пока эти малозаметные изменения не заканчивались кризисом.

Бобби удивился:

- Он сам сказал тебе об этом?

- Он сказал, что все наоборот. Но с ним что-то не так. Я не доверяю Мануэлю.

- Черт, я и себе-то не до конца доверяю, - сказал Бобби, облекая в слова то, что пугало нас больше всего на свете: возможность не только заразиться ретровирусом, но перестать быть людьми, даже не заметив этого.

Я тоже допил свой "Хайникен" и сунул пустую бутылку в холодильник.

- Надо найти Орсона, - сказал я.

- Мы найдем его.

- Это самое главное, брат.

- Найдем.

Орсон - это не просто собака. Моя ма принесла его из лабораторий Уиверна, когда он был щенком. До недавнего времени я не догадывался, что собой представляет эта лохматая образина, потому что ма ничего не сказала, а Орсон крепко хранил тайну. Эксперименты по повышению интеллекта проводились не только на обезьянах и преступниках, доставленных из военных тюрем, но также на собаках, кошках и других животных. Я никогда не подвергал Орсона тесту на коэффициент интеллектуальности; карандашей для собачьих лап не существует, а сложных голосовых связок у него нет, поэтому он не разговаривает. Однако он все понимает и умудряется заставить понимать себя. Он умнее обезьян.

Думаю, он так же умен, как человек. Если не умнее.

Я уже говорил, что обезьяны ненавидят нас, потому что мы дали им способность мечтать, но не дали средства, которое позволило бы им реализовать мечту, нарушив естественный порядок вещей. Но если их враждебность и страсть к насилию объясняется именно этим, почему Орсон, который тоже оказался по ту сторону естественного порядка вещей, такой добрый и любящий?

Он заключен в теле, которое служит потребностям разума куда хуже, чем тело обезьяны. У него нет рук, да и зрение относительно слабое, как у большинства одомашненных представителей семейства псовых.

Обезьяны могут найти покой среди себе подобных, но Орсон обречен на страшное одиночество. Хотя должны быть и другие умные собаки, я их еще не встречал. Мы с Сашей и Бобби любим его, но этого мало: мы не можем разделить его опыт и взгляды. Поскольку Орсон единственный в своем роде (по крайней мере, пока), я могу догадываться, но не могу полностью понять тоски, которую он испытывает, даже находясь среди друзей.

Может быть, то, что он не ощущает ненависти, объясняется его собачьей натурой. Я думаю, собаки появились на этом свете для напоминания человечеству о том, что любовь, преданность, доверие, смелость и доброта есть качества, которые наряду с честностью являются главными на свете, квинтэссенцией настоящей жизни.

В доброте Орсона я вижу то, ради чего трудилась моя мать. То, что наука способна принести свет в наш довольно темный мир, сделать нас лучше, возвысить дух и напомнить, что Вселенная обладает удивительным и поистине бесконечным потенциалом.

Моя ма надеялась закончить работу огромного значения. Она связалась с разработкой биологического оружия, потому что это был единственный способ получить финансирование, необходимое для реализации ее проекта создания ретровируса, сращивающего гены, что, как она считала, позволило бы лечить многие наследственные болезни и не в последнюю очередь мой ХР.

Как видите, моя ма уничтожила мир, руководствуясь благими намерениями. Она пыталась помочь мне. Так что мир оказался на краю пропасти из-за меня. Причиной вселенского ужаса стала материнская любовь.

Поэтому не пытайтесь говорить о двойственных чувствах, которые вы испытываете к своей матери.

Мы с Орсоном ее сыновья. Я сын ее души и чрева; Орсон - сын ее ума, но она создала его так же, как и меня. Мы братья. Это не аллегория. Мы связаны не узами крови, но любовью нашей матери, и в этом смысле у нас одна душа.

Если что-то случится с Орсоном, часть моей души умрет навсегда. Самая лучшая, самая чистая часть.

- Его надо найти, - повторил я.

- Так и будет, брат, - ответил Бобби.

Он потянулся к ключу зажигания, но не успел включить двигатель, как раздался звук, перекрывший лепет миллионов листьев на ветру и приближавшийся с каждой секундой.

Бобби положил руку на "смит-вессон".

Я не стал вытаскивать пистолет, потому что узнал этот звук. То был шум хлопающих крыльев. Множества крыльев.

Вынырнувшая из ночи молчаливая стая, похожая на полоски дранки, сорванные ветром с крыши мира, хлопая крыльями, снизилась в полуквартале отсюда и полетела к нам параллельно мостовой. Естественно, частью этой стаи была сотня птиц, которых я уже видел, но теперь к ним присоединилась еще одна сотня. Может быть, две.

Бобби передумал и потянулся за ружьем, стоявшим между сиденьями.

- Остынь, - сказал я.

Юн бросил на меня странный взгляд; обычно именно Бобби советовал мне сохранять хладнокровие.

Хотя семнадцать лет дружбы научили его доверять мне, тем не менее патрон он дослал.

Стая, занимавшая всю ширину улицы, пронеслась в метре над нашими головами. Птицы летели с удивительной точностью и слишком организованно, чтобы это было случайностью. Воздушное шоу в исполнении всей стаи оставляло странное ощущение неестественного порядка и одновременно угнетало своей многозначительностью.

Бобби пригнулся, но я смотрел на темное облако крыльев и оперенных телец, пытаясь определить, есть ли среди них кто-нибудь, кроме козодоев. Но мне мешали темнота и скорость.

Когда огромная стая пролетала мимо, на нас не спикировала ни одна птица. Никто из них не издал ни звука. Этот полет был настолько чуждым миру, что я счел бы его галлюцинацией, но перья, сыпавшиеся на джип и мостовую, подтверждали реальность происходящего.

Когда ветер унес последние кусочки пуха, Бобби открыл дверь, вылез из джипа и поглядел вслед стае. Он все еще держал ружье, но делал это одной рукой; дуло смотрело на мостовую, показывая, что у Бобби нет намерения стрелять.

Я тоже выбрался из машины и начал следить за птицами. Достигнув конца улицы, они вереницей поднялись к звездам и исчезли в темноте между далекими солнцами.

- Аж в дрожь бросает, - пробормотал Бобби.

- Ага.

- Но...

- Ага.

- И душа в пятки уходит.

Я знал, что он имеет в виду. На этот раз птицы излучали нечто большее, чем скорбь, которую я чувствовал раньше. Хотя от птичьей хореографии захватывало дух, а молчание стаи вызывало странное уважение, за этим представлением скрывалась угроза. Таким же грозным выглядит залитое солнцем море, когда под гладкой поверхностью начинают бушевать волны, дающие о себе знать белыми барашками пены, сулящими близкий шторм. В такую погоду становится не по себе даже бывалому серферу.

Хотя козодои улетели, мы с Бобби долго стояли, глядя на созвездие, в котором они исчезли. То была сцена из какого-то старого фильма Спилберга, где люди ждут прибытия корабля с родины, который омоет их белым светом, лишь чуть менее ярким, чем сияние покровов господа.

- Я уже видел их, - сказал я.

- Враки.

- Правда.

- Безумие.

- Как штык.

- Когда?

- По пути сюда, - сказал я. - С другой стороны парка. Но тогда стая была меньше.

- Что они делают?

- Не знаю. Они летят снова.

- Я их не слышу.

- Я тоже. И не вижу. Но они летят.

Бобби помедлил, затем задумчиво кивнул и сказал:

- Ага. - Значит, он тоже чувствовал их.

Звезды над звездами и под звездами. Самая большая - наверно, Венера. Одна, две, три, расположенные рядом, вспыхивают, как сгорающие в атмосфере метеоры. Маленькая мигающая красная точка движется с востока на запад. Авиалайнер плывет в пространстве между нашим морем воздуха и безвоздушным морем, разделяющим миры.

Я уже был готов усомниться в своей интуиции, когда они вернулись из той же самой части неба, в которой исчезли. Невероятно, но факт: птицы влетели на улицу спиралью, промчались мимо нас и ввинтились в Интендантскую дорогу, с шумом рассекая воздух крыльями.

Это невероятное зрелище было таким возбуждающим, что неизбежно рождало мысль о чуде, а в каждом чуде есть зерно радости. У меня захватывало дух, но радость сдерживалась ощущением не правильности поведения птиц, несмотря на его чарующую новизну.

Должно быть, Бобби чувствовал то же самое, потому что довольный смешок, которым он встретил птичью спираль, внезапно умолк. Он смотрел вслед удалявшимся козодоям с застывшей улыбкой, больше напоминавшей гримасу.

В двух кварталах отсюда птицы снова взмыли в небо, как последний вихрь ослабевшего торнадо.

Эта воздушная акробатика требовала значительных усилий; удары птичьих крыльев были столь яростными, что я чувствовал вибрацию ушами, душой и костями даже тогда, когда шум умолк.

Козодои скрылись, оставив после себя звук, напоминавший свист ветра.

- Еще не все, - сказал Бобби.

- Нет.

Птицы вернулись быстрее, чем раньше. Теперь они появились не там же, где исчезли, а над парком. Мы услышали их раньше, чем увидели, и звук, извещавший об их приближении, был не свистом крыльев, а громким криком.

Они изменили обету молчания, нарушили его. Пронзительно крича, хлопая крыльями, свистя, щебеча и треща, птицы стремительно пикировали на землю. Их крики были такими отчаянными, что у меня заложило уши; в этих криках звучала пронизывающая душу безысходность.

Бобби не стал поднимать ружье.

Я не потянулся за пистолетом.

Мы знали, что птицы не нападают. В их криках был не гнев, а лютое горе, обездоленность и мрак.

Вслед за леденящим душу криком появились и птицы. Они больше не занимались воздушной акробатикой, забыли о строе и летели беспорядочно. Теперь у козодоев осталась только скорость, потому что именно она служила их цели; они ныряли вниз, сложив крылья и используя для ускорения силу тяжести.

Преследуя цель, которую не могли предсказать ни я, ни Бобби, они пролетели через парк, через улицу и врезались в фасад двухэтажного здания за три двери от кинотеатра, перед которым стояли мы с Бобби. Они ударялись в дом с такой силой, что звук "пок-пок-пок", который раздавался, когда маленькие тельца разбивались о штукатурку, напоминал очередь из крупнокалиберного пулемета; от этих ударов и хриплых криков на землю со звоном сыпались остатки зазубренных стекол.

Чувствуя тошноту, я отвернулся от страшного зрелища и прислонился к джипу.

При такой скорости полета птиц-камикадзе барабанная дробь смерти могла продолжаться лишь секунды, но они показались нам часами. Тишина, последовавшая за этим ужасным звуком, была такой же катастрофической, как безмолвие, наступающее после взрыва бомбы.

Вся природа сошла с ума. За последний месяц я многое узнал о том, что произошло в секретных лабораториях Уиверна. Но край обрыва, на котором стояло будущее, оказался более узким, пропасть - более глубокой, а скалы внизу - более острыми, чем я думал. Действительность превзошла мои худшие опасения.

Я не закрывал глаз, но передо мной с фотографической точностью предстало лицо матери. Такое мудрое. Такое доброе.

Этот образ померк. На мгновение померкло все, в том числе улица и кинотеатр.

Я сделал неглубокий вдох, от которого мучительно заныла грудь. Второй вдох дался легче, и я вытер глаза рукавом куртки.

Мне досталось в наследство быть свидетелем, и я не мог уклониться от этого долга. Свет солнца мне заказан, однако света истины избегать нельзя. Он жжет, но скорее закаляет, чем разрушает.

Я повернулся и посмотрел на умолкшую стаю.

Тротуар усеяли сотни птичек. Лишь кое-где слабо трепетали крылья знак уходящей жизни. Большинство разбилось так сильно, что раздробило себе хрупкие черепа или сломало шею.

Да, это были обычные козодои... Какое внутреннее изменение произошло с ними? На первый взгляд разница была не видна, но она существовала. И была такой, что птицы сочли дальнейшее существование невыносимым.

Впрочем, возможно, этот самоубийственный полет не был сознательным актом. Возможно, он был результатом нарушения их инстинктов, массовой слепотой или помешательством.

Нет. Вспоминая их воздушную акробатику, я был вынужден признать, что изменения были более глубокими, более таинственными и более страшными, чем простое нарушение физических функций.

Позади зачихал двигатель джипа, зарычал и утих, когда Бобби нажал на газ.

Я не видел, как он уселся за руль.

- Брат, - сказал Бобби.

Хотя самоуничтожение стаи не было прямо связано с исчезновением Орсона или похищением Джимми, оно делало необходимость найти мальчика и собаку еще более острой.

Похоже, Бобби впервые в жизни почувствовал, что поток времени уносит с собой его растворенную сущность, как вода, уходящая в дренажную трубу.

- Давай-ка прошвырнемся, - сказал Бобби. Мрачное выражение его глаз противоречило легкомысленному тону и небрежности фразы.

Я забрался в джип и хлопнул дверью.

Ружье снова заняло свое место.

Бобби включил фары и отъехал от тротуара.

Когда мы проезжали мимо могильного кургана, я заметил, что крылья теперь если и шевелятся, то только от ветра.

Ни Бобби, ни я не говорили о том, чему стали свидетелями. Не было таких слов на белом свете.

Миновав место побоища, он смотрел только вперед и ни разу не оглянулся на мертвых птиц.

А вот я не мог оторвать от них глаз - и обернулся, когда птицы остались позади.

В ушах у меня стояла музыка, исполняемая только на черных клавишах рояля, позвякивающая и диссонирующая.

Глава 10

Мертвый Город мог сойти за преддверие ада, где осужденные не горят на кострах и не кипят в масле, но подвергаются более суровому наказанию одиночеством и вечной тишиной, дабы как следует поразмыслили над своими прегрешениями. В таком случае мы были призваны освободить из чистилища две невинно осужденные души. Мы с Бобби обшаривали улицы в поисках следов моего лохматого брата или сына Лилли.

С помощью мощного ручного фонаря, который Бобби включил в розетку для зажигалки, я осматривал промежутки между домами, вздымавшимися, как надгробные плиты. Заглядывал в треснувшие или частично выбитые стекла, светившиеся, словно лица призраков, в колючие бурые живые изгороди и мертвые кусты, отбрасывавшие острые тени.

Хотя луч был направлен от меня, отсвет был достаточно неприятным. Глаза быстро устали; казалось, в них насыпали песку. Можно было надеть солнечные очки, которые я на всякий случай брал с собой даже ночью, но они чертовски затруднили бы поиск.

Медленно продвигаясь вперед и всматриваясь в ночь, Бобби спросил:

- Что у тебя с лицом?

- Саша говорит, что ничего.

- Ей нужно срочно привить хороший вкус. Что ты там ковыряешь?

- Ничего.

- Разве мама не говорила тебе, что ковырять нельзя?

- У меня ветрянка.

Держась правой рукой за рукоятку фонаря, пальцем левой я непроизвольно трогал болячку на лице, обнаруженную сегодня ночью.

- Синяк видишь? - спросил я, указывая на свою левую щеку.

- При этом свете нет.

- Больно.

- Ну, стукнулся обо что-то.

- Так оно и начинается.

- Что?

- Рак.

- Это просто прыщик.

- Сначала болячка, потом опухоль, а потом, поскольку у кожи нет защиты.., быстрые метастазы.

- Ты пессимист, - сказал Бобби. Бобби свернул направо и спросил:

- Много ли проку в твоем реализме?

Снова заброшенные дома. Снова мертвые изгороди.

- Да уж, головной боли он добавляет, - сказал я.

- Зато у меня от тебя голова раскалывается.

- Однажды у меня начнется головная боль, которая не пройдет никогда. Мозг будет поврежден ХР.

- Ох, мужик, у тебя психосоматических симптомов больше, чем у Скруджа Макдака <Персонаж диснеевского мультсериала "Утиные истории"> денег.

- Спасибо за диагноз, доктор Боб. За семнадцать лет ты не сказал мне ничего утешительного.

- Тебе никогда не требовалось утешений.

- Иногда, - сказал я.

Полквартала он ехал молча, а потом ответил:

- А ты никогда не дарил мне цветов.

- Что?

- Ты никогда не говорил мне, что я красивый. Я волей-неволей расхохотался.

- Пошел в задницу!

- Ну вот.., я же говорю, что ты жестокий.

Бобби остановил джип посреди улицы.

Я тревожно огляделся.

- Ты что-то видишь?

- Мужик, если бы я был в неопрене, то не стал бы останавливаться, сказал он, имея в виду неопреновый непромокаемый костюм, который серферы надевают, когда температура воды слишком низка, чтобы раскатывать по волнам в одних плавках.

Подолгу находясь в холодной воде, серферы время от времени облегчаются прямо в костюмы. Это называется "уринофорией"; ощущение приятного тепла длится до тех пор, пока его не смывает морская вода.

Если серфинг не самый романтичный и замечательный вид спорта на свете, то я не знаю, что может его превзойти. Уж, во всяком случае, не гольф.

Бобби вылез из джипа, шагнул на тротуар и повернулся ко мне спиной.

- Надеюсь, тяжесть в мочевом пузыре не означает, что у меня рак.

- Ты уже изложил свою точку зрения, - сказал я.

- Это странное стремление облегчиться... Мужик, дело скверное.

- Давай быстрей.

- Я и так слишком долго терпел. Отравился мочевой кислотой.

Я выключил фонарь, опустил его и поднял ружье. Бобби сказал:

- У меня взорвутся почки, волосы выпадут, отвалится нос. Я умираю.

- Сейчас умрешь, если не заткнешься.

- Но даже если я не умру, какая вахине захочет встречаться с плешивым малым без носа, со взорванными почками?

Шум мотора, включенные фары и фонарь могли привлечь внимание кого-нибудь или чего-нибудь враждебного, находящегося по соседству. Когда Бобби приехал в Уиверн, рев джипа заставил отряд спрятаться, но вдруг с тех пор обезьяны передумали? Они могли понять, что нас только двое и что даже оружие не поможет нам справиться с ордой злобных приматов. Хуже того, они могли знать, что один из нас - Кристофер Сноу, сын Глицинии Сноу, известной им под именем Глицинии фон Франкенштейн.

Бобби застегнул "молнию" и благополучно вернулся в джип.

- Впервые в жизни ходил по-маленькому, пока меня прикрывали огнем.

- De nada <Не стоит благодарности (исп.).>.

- Ну что, брат, полегчало тебе?

Бобби знал меня как облупленного и понимал, что мой припадок ипохондрии вызван тревогой за Орсона. Я сказал:

- Извини, что распустил сопли.

Освободив тормоз и включив двигатель, он ответил:

- Людям свойственно ныть, а Бобби свойственно прощать.

Когда мы двинулись, я опустил ружье и снова поднял фонарь.

- Так мы никогда их не найдем.

- Есть идея получше?

Не успел я ответить, как раздался крик. Звук был зловещий, но не совсем чужой; наряду с непонятным в нем было что-то знакомое. То был вой животного, полный человеческой тоски и чувства потери.

Бобби снова нажал на тормоз.

- Где?

Я уже включил фонарь и направил луч туда, откуда донесся вой. Перила и столбы отбрасывали тени, создавая иллюзию того, что на крыльце бунгало что-то движется. На тесовой стене метались тени сухих веток.

- Там! - сказал Бобби и ткнул пальцем в темноту. Направив луч туда, куда он указывал, я увидел, как что-то мелькнуло в высокой траве и исчезло за четырехфутовой живой изгородью, отделявшей газоны четырех бунгало от улицы.

- Что это? - спросил я.

- Может быть, то, о чем я тебе говорил.

- Большая Голова?

- Большая Голова.

За долгие месяцы без воды изгородь засохла, и даже благодатные зимние дожди не смогли ее оживить. На колючих ветках не было ни клочка зелени; лишь кое-где виднелись остатки бурых листьев, похожих на полупережеванное мясо.

Бобби, придерживаясь середины улицы, медленно поехал вдоль изгороди.

Но мертвые кусты оказались достаточно густыми, чтобы надежно скрыть эту тварь. Я сомневался, что увижу животное еще раз, однако внезапно заметил его. Бурая шерсть была неразличима на фоне бурых веток, но округлый силуэт сильно отличался от очертаний изгороди.

Я направил луч прямо на нашу цель, не увидев подробностей, но заметив блеск зеленых глаз, напоминавших кошачьи.

Тварь была слишком велика для кошки. Таких размеров достигает разве что снежный барс.

Но это был не барс.

Обнаруженное животное снова взвыло и припустило вдоль мертвой изгороди с такой скоростью, что я не сумел удержать его в луче. В изгороди имелся проход на улицу, и Большая Голова - Йети, волк-оборотень, выловленное чудовище озера Лох-Несс или черт его знает кто проскочил его с ходу. Я не разглядел ничего, кроме шелудивого зада, да и тот видел не слишком ясно. Впрочем, даже ясная картинка его зада ничего бы мне не дала.

У меня сложилось лишь смутное впечатление, что животное передвигалось в полусогнутом состоянии, как обезьяна, ссутулив плечи, нагнув голову вниз и едва не касаясь костяшками пальцев рук земли. Оно было намного крупнее резуса и могло оказаться выше, чем предполагал Бобби. Если бы это существо поднялось в полный рост, оно смогло бы посмотреть на нас через изгородь в метр двадцать высотой и показать язык.

Я водил фонарем взад-вперед, но не видел эту скотину за другой частью изгороди.

- Вот она! - Бобби рывком остановил машину, приподнялся и показал пальцем, куда светить.

Направив луч за изгородь, я увидел бесформенную фигуру, скачками передвигавшуюся по двору к углу бунгало.

Я поднял фонарь, но ветви магнолии мешали разглядеть убегавшую тварь, готовую вот-вот исчезнуть в высокой траве.

Бобби снова плюхнулся на сиденье, свернул к изгороди, включил четырехколесный привод и нажал на газ.

- В погоню, - сказал он.

Поскольку Бобби живет моментом и считает, что умрет от чего-то действующего быстрее меланомы, он не боится солнца и загорел до черноты. На фоне смуглой кожи его зубы и глаза кажутся белыми, как кости дикого животного, обглоданные чернобыльским плутонием. Этот контраст делает Бобби неотразимым, придавая ему нечто цыганское. Однако сейчас улыбка Бобби больше напоминала оскал сумасшедшего.

- Не глупи, - возразил я.

- В погоню! - стоял он на своем, впиваясь в руль.

Джип пересек тротуар, проскочил под ветвями двух магнолий и врезался в изгородь с такой силой, что в сумке-холодильнике загремели пустые бутылки. Мы мчались по газону, давя шинами пышную растительность и оставляя за собой запах свежескошенной травы.

Тем временем животное исчезло за углом бунгало.

Но Бобби продолжал погоню.

- Оно не имеет отношения к Орсону с Джимми! - крикнул я, перекрывая рев двигателя.

- Откуда ты знаешь?

Он был прав. Я не мог этого знать. Может быть, между ними была связь. Во всяком случае, лучшего объекта для преследования у нас не было.

Направляя джип между двумя бунгало, Бобби сказал:

- Carpe diem! He забыл?

Я уже рассказал ему о своем новом девизе. И теперь жалел об этом. Теперь эти слова будут повторять по всякому поводу, пока они не станут пресными, как сыворотка из-под простокваши.

Бунгало разделяло узкое пространство метров в пять, свободное от кустов. Будь тварь здесь, мы бы увидели ее в свете фар. Но ее здесь не было.

Это исчезновение не заставило Бобби передумать. Наоборот, он прибавил газу.

Мы выехали на задний двор как раз тогда, когда наш беглец перепрыгнул через штакетник и исчез во дворе следующего дома, снова не показав нам ничего, кроме шерстистой задницы.

Штакетник произвел на Бобби не большее впечатление, чем живая изгородь. Направив джип на забор, он засмеялся и сказал:

- Скеггинг, - что на языке серферов означает "знатная забава". Большинство считает, что это выражение происходит от слова "скег" - выступ в днище доски для серфинга, который играет роль руля и позволяет совершать головокружительные маневры.

Бобби - отъявленный лентяй и любитель спокойствия, который мог бы занять в Зале Славы Лодырей такое же почетное место, какое Саддам Хусейн занимает в Зале Славы Безумных Диктаторов, но если уж этот тип начал действовать, остановить его - то же, что остановить цунами. Он может сидеть на берегу часами, изучая волну и дожидаясь чего-то необыкновенного, равнодушный к прелестям девушек, настолько терпеливый и неподвижный, что ему мог бы позавидовать каменный истукан с острова Пасхи. Но когда Бобби видит то, что ему нужно, и встает на доску, он не болтается на гребне как поплавок; нет, он становится настоящим хозяином прибоя, режет волны, как масло, приручает даже громоподобных гигантов и владеет ими настолько, что, если какая-нибудь акула по ошибке примет его за своего, он щелкнет ее по носу и оставит далеко позади.

- Ничего себе скеггинг, - проворчал я, когда мы врезались в забор.

Облезлые белые штакетины пролетали над капотом джипа, ударялись о лобовое стекло, разбивались о борта, и я ждал, что одна из них вот-вот отлетит, выбьет мне глаз или превратит мозги в люля-кебаб. Но ничего не случилось. Мы пересекли газон дома, фасад которого выходил на другую улицу.

Двор, оставленный нами позади, был гладким, но передний оказался полным ям и ухабов. Мы преодолели их на такой скорости, что мне пришлось придержать рукой бейсболку.

Несмотря на риск откусить себе язык, я, заикаясь, произнес:

- Ты его видишь?

- Вижу, - заверил Бобби, хотя фары неистово скакавшего джипа описывали дуги, в свете которых можно было рассмотреть разве что дом.

Я выключил фонарь, потому что он освещал либо мои ноги, либо далекие созвездия и только мешал всматриваться в темноту.

Пространство между бунгало было таким же изрытым, как задний двор; территория перед домом оказалась ничем не лучше. Похоже, хозяин хоронил здесь коров, да не каких-нибудь замухрышек, а настоящих голштинок.

Мы резко затормозили, не добравшись до улицы. Живая изгородь здесь отсутствовала, а стволы магнолий были такими тонкими, что не скрыли бы и супермодель, не то что нашего беглеца.

Я включил фонарь и осветил улицу. Там не было ни души.

- Я думал, ты видишь его, - сказал я.

- Видел.

- А сейчас?

- Нет.

- И что теперь?

- Новый план, - сказал он.

- Я жду.

- Плановик у нас ты, - буркнул Бобби, поднимая рычаг ручного тормоза.

Тут раздался новый дикий вопль, похожий на скрип ногтем по аспидной доске, вой издыхающего кота и визг испуганного ребенка, собранные воедино и исполненные сумасшедшим музыкантом на испорченном синтезаторе. Мы вскочили с мест не только потому, что от этого вопля застывала кровь в жилах, но и потому, что он прозвучал прямо за нашими спинами.

Я сам не понял, как успел выпрямить ноги, развернуться, схватиться за борт и запрыгнуть на сиденье, но, должно быть, проделал все это с ловкостью олимпийского чемпиона по гимнастике, потому что оказался в такой позе, когда вопль достиг крещендо и внезапно прервался.

Равным образом я не понял, когда Бобби успел схватить ружье, распахнуть дверь и выскочить из джипа, но он стоял снаружи, держал в руках "моссберг" 12-го калибра и смотрел в ту сторону, откуда мы приехали.

- Свет, - сказал он.

Фонарь по-прежнему был у меня в руке, и я тут же включил его.

Позади джипа ничто не маячило.

Колыхалась высокая трава, любовно покачиваемая ветерком. Затаись в траве какой-нибудь хищник, готовый наброситься на нас, он неминуемо оставил бы в ней заметный след.

Это бунгало не имело крыльца. К входной двери вели ступеньки и открытая веранда. Все три окна были целы, но никакой злодей не косился на нас из-за запыленных стекол.

Бобби сказал:

- Он орал прямо здесь.

- Прямо у меня под задницей.

Крепко держа ружье и пристально всматриваясь в обманчиво мирную ночь, он промолвил:

- Дело швах. - Да уж, - согласился я.

Тут лицо Бобби стало чрезвычайно подозрительным, и он медленно попятился от джипа.

Я не знал, заметил ли он что-нибудь под колесами или действовал по наитию.

Мертвый Город был еще тише, чем следовало из его названия. Дул легкий бриз, но и он был немым.

Все еще стоя на пассажирском сиденье, я опустил глаза и осмотрел непотревоженную траву. Если бы какая-нибудь злобная тварь выскочила из-под машины, она перегрызла бы мне глотку раньше, чем я успел бы сказать "мама".

Фонарь можно было держать и одной рукой. Я вынул из кобуры "глок". Бобби сделал три-четыре шага и опустился на колено.

Стремясь облегчить Бобби задачу, я вытянул руку с фонарем и посветил вниз в надежде, что это поможет ему что-нибудь обнаружить.

Бобби, стоявший в классической позе бывалого охотника на чудовищ, нагнул голову и заглянул под джип.

- Nada, - сказал он.

- Ничего?

- Абсолютно.

- А жаль.

- Еще бы.

- Хотелось пнуть его в задницу.

Нас положили на обе лопатки.

Но стоило Бобби подняться, как ночь разорвал новый вопль. Тот же самый скрежет ногтей - вой кота - визг ребенка - испорченный синтезатор, который заставил нас подпрыгнуть несколько секунд назад.

На этот раз я успел заметить направление, осветил фонариком крышу бунгало и увидел Большую Голову. Бобби окрестил его правильно: башка была действительно огромная.

Обезьяна сидела на самом коньке, метрах в пяти над нами, как Кинг-Конг на крыше Эмпайр-Стейт-Билдинг в малобюджетной копии для видео. Прикрыв руками лицо, как будто вид людей приводил его в ужас. Большая Голова изучал нас с Бобби лучащимися зелеными глазами, которые виднелись между скрещенными лапами.

Хотя лица твари было не видно, я заметил, что голова слишком велика для такого туловища. Кроме того, мне показалось, что она деформирована не только по человеческим меркам, но и по стандартам обезьяньей красоты.

Я не мог определить, происходит ли он от резуса или какой-то другой породы. Его шерсть напоминала шерсть резуса; длинные руки и покатые плечи тоже были похожи, но чудовище казалось сильнее обычной обезьяны. Оно было грозным, как горилла, хотя ничем не напоминало последнюю. Не требовалось обладать сверхразвитым воображением, чтобы заметить в нем влияние самых разных генетических образцов: от теплокровных позвоночных до рептилий.., если не чего-нибудь похуже.

- Ну и образина, - сказал Бобби, прислонившись спиной к джипу.

- Настоящий громила, - согласился я.

Сидевший на крыше Большая Голова обратил взгляд к небу, словно изучая звезды. Его лицо было по-прежнему закрыто руками.

И тут я ощутил с этим созданием нечто общее. Поза и поведение Большой Головы подсказали мне, что он скрывает лицо от смущения или стыда, не желая, чтобы мы видели его отталкивающую внешность. Это означало, что он действительно чувствует себя уродом. Я понял его лишь потому, что сам двадцать восемь лет пробыл изгоем. Мне не было нужды скрывать лицо, но я с детства знал, что значит быть отверженным. Жестокие мальчишки дразнили меня упырем, Дракулой, привидением и еще хуже.

Я услышал собственные слова "настоящий громила", сказанные несколько мгновений назад, и поморщился. Наше преследование этого создания ничем не отличалось от издевательств, которые я вынес в детстве. Даже когда я научился давать сдачи, мои мучители не отставали, рискуя получить в глаз ради того, чтобы смутить или помучить меня. Конечно, то, что Орсону и Джимми угрожала опасность, до некоторой степени оправдывало нас. Мы не руководствовались здравым смыслом, но теперь меня угнетало ощущение злорадного удовольствия, с которым мы вели погоню.

Любитель звезд отвлекся от созерцания небес и снова уставился на нас, по-прежнему пряча лицо.

Я направил луч на залитую битумом дранку у ног создания, не желая светить ему прямо в глаза.

Это не заставило Большую Голову опустить руки, однако он испустил звук, не похожий на прежний вопль. Звук, странно противоречивший его внешности: то было нечто среднее между воркованием голубя и мурлыканьем кошки.

Бобби отвлекся от созерцания твари ровно настолько, чтобы обернуться на 360 градусов и осмотреть окрестности.

Я тоже едва отделался от неприятного ощущения, что Большая Голова отвлекает нас от более непосредственной угрозы.

- Слишком мирно, - резюмировал Бобби.

- Пока.

Воркованье-мурлыканье Большой Головы стало громче, а затем превратилось в беглый набор экзотических звуков, простых, ритмичных, упорядоченных и ничем не напоминавших животные. То были отчетливые группы слогов, полные модуляций, отмеченные чувством, и было нетрудно заподозрить в них слова. Речь Большой Головы еще нельзя было назвать языком, как английский, французский или испанский, но это была явная попытка передать какой-то смысл. Язык в стадии становления.

- Чего он хочет? - спросил Бобби.

Его вопрос независимо от того, понимал ли это сам Бобби или нет, означал, что создание не просто что-то лопочет, но разговаривает с нами.

- Понятия не имею, - ответил я.

Голос Большой Головы не был ни гневным, ни угрожающим. Странный, как волынка в составе джаз-оркестра, он был похож на голос девяти-десятилетнего ребенка, не совсем человеческий, но находящийся на полпути к нему; он был угловатым, ломким, не слишком музыкальным, однако в этом голосе чувствовалась молящая нотка, вызывавшая невольную симпатию к его обладателю.

- Бедный сукин сын, - сказал я, когда Большая Голова умолк.

- Ты серьезно?

- Серьезнее некуда.

Бобби изучил этого Квазимодо, ищущего свою колокольню <Звонарь, безобразный горбун, герой романа В. Гюго "Собор Парижской Богоматери".>, и наконец изрек:

- Может быть.

- Ей-богу, он горюет.

- Хочешь подняться на крышу и обнять его?

- Позже.

- Я включу в джипе радио. Можешь залезть туда и пригасить его на танец. А вдруг это его утешит?

- Я пожалею его издали.

- Типично мужское поведение. Говоришь о сострадании, а как доходит до дела, так в кусты.

- Я боюсь отказа.

- Ты боишься серьезной связи. Большая Голова отвернулся в сторону, отвел руки от лица, встал на четыре лапы и пошел по крыше.

- Свети на него! - крикнул Бобби.

Я попытался, но это создание двигалось проворнее жалящей змеи. Я ждал, что оно спрыгнет прямо на нас или исчезнет за коньком, однако обезьяна прошла по гребню и без усилий перепрыгнула через пятиметровую пропасть между двумя бунгало. С кошачьей ловкостью она забралась на конек соседнего дома, встала на задние лапы, обернулась, окинула нас взглядом зеленых глаз, сиганула на третью крышу, перелезла через гребень и исчезла позади дома.

Во время этого стремительного бегства лицо обезьяны несколько раз оказывалось в луче света, меняясь, как в калейдоскопе. Это было скорее впечатление, чем настоящий образ. Задняя часть ее черепа была продолговатой, лоб нависал над большими, глубоко посаженными глазами. Грубое лицо искажали выдающиеся скулы.

Если голова была слишком большой по сравнению с туловищем, то рот был слишком большим для такой головы. Щелкнув челюстями, напоминавшими ковш экскаватора, создание показало острые кривые зубы, выглядевшие куда более грозными, чем коллекция ножей Джека-потрошителя.

Бобби дал мне возможность передумать.

- Говоришь, горюет?

- Я остаюсь при своем мнении.

- Мужик, у тебя чересчур нежное сердце.

- Отстань.

- Двигается слишком быстро, здоровенные... Наверняка питается не только фруктами, овощами и цельным зерном.

Я выключил фонарь. Хотя луч был направлен в другую сторону, меня уже тошнило от света. Я мало что видел, но и увиденного было более чем достаточно.

Никто из нас не собирался продолжать охоту на Большую Голову. Серферы не соревнуются с акулами; когда мы видим плавники, то вылезаем из воды. Поймать такую быструю и сильную тварь было нечего и думать; мы не смогли бы догнать ее ни пешком, ни на джипе. Но даже если бы удалось загнать тварь в угол, мы не были готовы убить ее или взять в плен.

- Допустим, что эта скотина не привиделась нам с пьяных глаз... задумчиво сказал Бобби, садясь за руль.

- Допустим.

- Тогда что это было?

Я сел на место, уперся ногами в сумку-холодильник и ответил:

- Он может быть потомком обезьян, сбежавших из лаборатории. Мутации в новом поколении бывают более сильными и странными.

- Мы уже встречали таких потомков. Ты сам видел сегодня ночью целый отряд, верно?

- Ага.

- Они выглядели как нормальные обезьяны.

- Ага.

- Но эта была жутко ненормальная.

Я уже знал, кем был Большая Голова и откуда он взялся, но не был готов рассказать об этом Бобби. Поэтому я промолвил:

- Вот улица, на которой они поймали меня в бунгало. Видя, что все улицы здесь похожи друг на друга как близнецы, Бобби спросил:

- Ты можешь их различать?

- Почти всегда.

- Значит, ты провел здесь чертову уйму времени, брат.

- Для телесенсации маловато.

- Тогда развесил бы здесь таблички, что ли.

- Слишком скучное занятие.

Когда Бобби выехал с газона на тротуар, а с него на мостовую, я вынул из кобуры 9-миллиметровый "глок" и велел свернуть направо.

Мы миновали два квартала, и я сказал:

- Стоп. Это здесь. Именно тут они крутили крышку люка.

- Если они овладеют миром, то сделают этот вид спорта олимпийским.

- По крайней мере, это интереснее, чем синхронное плавание.

Когда я вылез из джипа, Бобби спросил:

- Куда ты?

- Езжай вперед и припаркуйся так, чтобы одно колесо стояло на люке. Не думаю, что они еще там. Они ушли. Но береженого бог бережет. Не хочу, чтобы они набросились на нас, когда мы войдем внутрь.

- Внутрь чего?

Я шел перед машиной и командовал, пока правая передняя шина не оказалась точно на крышке.

Бобби выключил двигатель, взял ружье и вышел из джипа.

Слабый ветерок немного усилился, и стоявшее на западе облако переместилось к востоку, открыв луну, но закрыв звезды.

- Внутрь чего? - повторил Бобби.

Я указал на бунгало, где сидел в чулане, прячась от обезьян.

- Хочу взглянуть, что там гниет на кухне.

- Очень хочешь?

- Ужасно, - сказал я, направляясь к бунгало.

- Извращенец, - проворчал он, идя следом.

- Отряд был зачарован.

- Значит, мы должны спуститься до уровня обезьян?

- Это может оказаться важным.

- Мой желудок полон кибби и пива, - предупредил Бобби.

- И что из этого?

- Просто дружески предупреждаю, брат. В таком состоянии я очень чувствителен.

Глава 11

Входная дверь бунгало осталась незакрытой. В гостиной по-прежнему пахло пылью, плесенью, сухой гнилью и мышами; кроме того, здесь пахло шелудивой обезьяной.

Фонарик, которым я раньше не смел здесь пользоваться, осветил в углу между задней стеной и потолком несколько желтоватых коконов длиной сантиметров в восемь. Их свили бабочки, мотыльки или какой-нибудь сверхплодовитый паук. Более светлые прямоугольники на выцветших стенах отмечали места, где когда-то висели картинки. Штукатурка потрескалась меньше, чем можно было ожидать от дома, построенного шестьдесят лет назад и пустовавшего почти два года, но сеть тонких трещинок делала стены похожими на яйцо, из которого вот-вот вылупится птенец.

В углу валялся красный детский носок. Он не мог иметь отношения к Джимми, потому что оброс пылью и лежал здесь давно.

Когда мы шли к двери гостиной, Бобби сказал:

- Вчера купил новую доску.

- Конец света. Ты ходил в магазин?

- Друзья в Хоби сделали это за меня.

- Хорошая? - спросил я, проводя его в столовую.

- Еще не распаковал.

В углу потолка виднелось несколько таких же коконов, как и в гостиной. Каждый из них был длиной от восьми до десяти сантиметров и шириной с толстую сосиску.

До сих пор такие конструкции мне не попадались. Я остановился и осветил их.

- Аж мурашки по спине, - сказал Бобби. Внутри пары коконов виднелись темные пятна, изогнутые в форме вопросительного знака, но они были так плотно запечатаны, что я не смог разглядеть подробности.

- Видишь что-то двигающееся?

- Нет.

- Я тоже.

- Может, они мертвые.

- Ага, - не слишком убежденно сказал я. - Просто несколько больших, мертвых, недоделанных мотыльков.

- Мотыльков?

- А чего же еще? - спросил я.

- Больно здоровые.

- Может быть, новый вид. Более крупный. Превращаются.

- Насекомые? Превращаются?

- Люди, собаки, птицы, обезьяны. А насекомые чем хуже? Бобби нахмурился и обдумал эту мысль.

- Пожалуй, имеет смысл запастись парой лишних шерстяных свитеров.

Сознание того, что я находился в этих комнатах, не имея представления о жирных коконах над головой, заставило меня испытать приступ тошноты. Я сам не знал, почему эта мысль вызывала у меня такое омерзение. В конце концов, никакое насекомое не могло бы пригвоздить меня к стене и заключить в удушающий кокон. С другой стороны, это был Уиверн, в котором возможно все.

Впрочем, тошноту могла вызвать и доносившаяся с кухни вонь. Я забыл, насколько она сильна.

Держа ружье в правой руке и прикрывая левой рот и нос, Бобби потребовал:

- Скажи, что хуже не будет.

- Не будет.

- И так достаточно.

- Ода.

- Давай поживей.

Едва я отвел луч от кокона, как мне показалось, что одна из темных скрюченных запятых пошевелилась. Я снова осветил потолок.

Никто из таинственных насекомых не двигался. Бобби спросил:

- Что, дрейфишь?

- А ты нет?

- Бр-р-р!

Мы вошли на кухню с трескучим линолеумом. Стоявший в воздухе запах разложения был густым, как чад прогорклого жира в какой-нибудь придорожной забегаловке.

Прежде чем искать источник вони, я осветил потолок. В его дальнем углу виднелись те же коконы, что и в предыдущих двух комнатах. Тридцать-сорок. Большинство имело восемь-десять сантиметров в длину; несколько штук было вдвое меньше. Еще двадцать разместилось в самом центре, у остатков лампы дневного света.

- Плохо дело, - сказал Бобби.

Я опустил фонарик и тут же увидел источник тошнотворного запаха. У раковины лежал распростертый труп.

Сначала я подумал, что этого человека убили коконы. Мне представилось, что во рту у мужчины торчит шелковый кляп, уши забиты желтовато-белыми хлопьями, а из носа лезут нитки.

Однако коконы оказались тут ни при чем. Это было самоубийство.

У живота мужчины лежал револьвер, и распухший указательный палец все еще нажимал на спусковой крючок. Судя по ране на горле, человек приставил дуло к подбородку и всадил себе пулю прямо в мозг.

В прошлый раз я прошел к черному ходу, взялся за ручку и остановился, когда на стекло упала тень обезьяны. Подходя к двери, а потом пятясь от нее, я прошел в нескольких сантиметрах от трупа и едва не наступил на него.

- Именно этого ты и ждал? - глухо спросил Бобби, по-прежнему прикрывая лицо рукой.

- Нет.

Я сам не знал, чего ждал, но в глубоких подвалах моего воображения гнездились картины и похуже. Увидев труп, я испытал облегчение; мое подсознание предвидело нечто более ужасное.

Белые кроссовки, легкие хлопчатобумажные брюки, вязаный красно-зеленый свитер... Мертвец лежал на спине, вытянув левую руку ладонью вверх, словно просил милостыню. Одежда плотно облегала его тело, и он казался толстым, но это было делом бактерий - труп распирали газы.

Его лицо распухло, темные глаза вылезли из орбит, язык вывалился наружу сквозь растянутые в гримасе губы и оскаленные зубы. Изо рта и ноздрей вытекала вызванная разложением сукровица, которую неопытные люди часто принимают за кровь. Кожа была бледно-зеленой, а местами зеленовато-черной, что также вызывалось разложением крови в венах и артериях.

- Сколько он пролежал здесь? Неделю-другую? - спросил Бобби.

- Меньше. Дня три-четыре.

На прошедшей неделе погода стояла обычная; ни жара, ни холод не влияли на разложение, и оно шло как полагается. Если бы этот человек умер давно, вся его плоть стала бы зеленовато-черной, а местами совершенно почернела бы. Состояние кожи и волос позволяли мне с уверенностью определить дату самоубийства.

- Все еще держишь в голове "Судебную медицину"?

- Держу.

Я почерпнул эти сведения в четырнадцать лет. В этом возрасте мальчишки обожают читать и смотреть "ужастики". Степень взрослости у подростков мужского пола определяется способностью выдержать зрелища и идеи, которые являются проверкой на смелость, присутствие духа и отсутствие брезгливости. В те дни мы с Бобби были поклонниками книг Г. П. Лавкрафта, биологически точных картин Г. Р. Джаджера и дешевых мексиканских фильмов с огромным количеством кровавых убийств.

Со временем мы переросли это увлечение (в отличие от других увлечений юности), но в те дни я узнал смерть лучше, чем Бобби, потому что от "ужастиков" перешел к чтению серьезных книг. Я изучил историю и технику изготовления мумий и бальзамирования, а также жуткие подробности Великой Чумы, в 1348 - 1350 годах уничтожившей половину Европы.

Теперь мне понятно, что это стремление было вызвано надеждой смириться с собственной смертностью. Задолго до наступления отрочества я знал, что каждый из нас подобен песку в часах, неуклонно текущему из верхнего шарика в нижний, и что перемычка в моих часах шире, чем в часах других людей, а песок течет быстрее. Эта истина слишком тяжела для ребенка, и я рассчитывал, что профессиональное изучение смерти поможет мне избавиться от ужаса перед ней.

Зная степень смертности больных ХР, умные родители прививали мне не трудолюбие, а склонность к игре, удовольствиям, отношение к будущему как к захватывающей тайне. Они научили меня радоваться жизни, верить в бога и в то, что я родился с определенной целью. Узнав о моем увлечении, мать с отцом встревожились, но, будучи учеными и веря в освободительную силу знания, не стали чинить мне препятствий.

Поэтому я попросил отца купить книгу, которая завершила мое образование в этой области: "Судебную медицину", толстый том, выпущенный издательством "Эльзевир" и предназначенный для юристов-профессионалов, занимающихся расследованием преступлений. Этот увесистый фолиант, щедро иллюстрированный фотографиями жертв, от которых застыла бы кровь в жилах самого толстокожего человека, имелся не во всякой библиотеке и не рекомендовался для детского чтения. Но в свои четырнадцать лет (при продолжительности жизни больных ХР, составляющей двадцать) я вполне мог считаться человеком среднего возраста.

В "Судебной медицине" описывалось множество видов смерти: от болезней, ожогов, обморожения, утопления, поражения электрическим током, отравления, истощения, удушья, повешения, огнестрельных ран, увечий, нанесенных тупыми, а также режущими и колющими предметами. Закончив книгу, я перерос свое увлечение смертью - и страх перед ней. Фотографии разложившихся трупов доказывали, что качества, которые я ценил в любимых людях - ум, юмор, смелость, верность, сострадание и благородство, - принадлежат не плоти. Они переживают тело, навечно оставаясь в памяти родных и друзей и вдохновляя их на доброту и любовь. Юмор, верность, смелость и сострадание не гниют и не исчезают; они неподвластны бактериям, времени или силе тяжести; они хранятся в чем-то менее хрупком, чем кровь и плоть, - а именно в бессмертной душе.

Однако вера в загробную жизнь и новую встречу с теми, кого я люблю, не мешала мне бояться, что они умрут и оставят меня одного. Иногда мне снились кошмары, в которых я оставался последним человеком на Земле; я лежал в постели, трепеща от страха, и не звонил Саше, боясь, что она не ответит и сон станет явью. Стоя на кухне, Бобби сказал:

- Трудно поверить, что он пролежал здесь всего три-четыре дня.

- Для полного разложения и обнажения скелета нужно две недели. При обычных условиях - одиннадцать-двенадцать дней.

- Значит, я превращусь в скелет через две недели?

- Веселая мысль, правда?

- Веселее некуда.

Достаточно налюбовавшись мертвым, я направил фонарь на вещи, которые он положил на пол перед тем, как спустить курок. Водительские права штата Калифорния, с фотокарточкой. Библия в бумажной обложке. Белый официальный конверт без адреса. Четыре моментальных снимка, уложенных рядком. Маленькая рубиново-красная стекляшка, в которую обычно вставляют поминальные свечи; однако в этой стекляшке никаких свечей не было.

Привыкая к тошноте и вызывая в памяти запах роз, я нагнулся и посмотрел на права с фотографией. Несмотря на разложение, лицо трупа сохранило достаточное сходство с карточкой, чтобы развеять мои сомнения.

- Лиланд Энтони Делакруа, - прочел я вслух.

- Не знаю такого.

- Тридцать пять лет.

- Тем более.

- Адрес - Монтеррей.

- Почему он приехал умирать именно сюда? - задумчиво спросил Бобби.

В поисках ответа я направил луч на четыре моментальных снимка.

На первом из них была симпатичная блондинка лет тридцати, в белых шортах и ярко-желтой блузке. Палуба морской яхты, голубое небо, голубая вода, паруса... У нее была озорная, привлекательная улыбка.

Вторая фотография была сделана в другое время и в другом месте. Та же женщина в блузке в горошек и Лиланд Делакруа сидят за столом, накрытым для пикника. Он обнимает ее за плечи и смотрит в камеру, а женщина улыбается ему. Делакруа счастлив, а она явно влюблена.

- Его жена, - сказал Бобби.

- Может быть.

- У нее обручальное кольцо.

На третьем снимке было двое детей: мальчик лет шести и похожая на эльфа девочка лет четырех. Они были в купальных костюмах, стояли на бортике бассейна и улыбались в аппарат.

- Хотел умереть в кругу своей семьи, - догадался Бобби. Казалось, четвертая фотография подтверждала это. Блондинка, Делакруа и дети стояли на зеленой лужайке, дети перед родителями, и позировали фотографу. Должно быть, то был какой-то праздник. Женщина, еще более счастливая, чем на других фото, была в летнем платье и туфлях на высоких каблуках. Девочка щербато улыбалась, явно довольная своим нарядом - белыми туфлями, белыми носочками и ярко-розовым платьем на нижней юбке. Мальчик, причесанный и вымытый так, что ощущался запах мыла, был облачен в синий костюм, белую рубашку и красный галстук-бабочку. Делакруа в военном мундире и форменной фуражке, чин которого было трудно определить - возможно, капитан, - казался воплощением гордости.

Видимо, из-за того, что все они были так счастливы, фотографии производили невыразимо грустное впечатление.

- Они стоят перед одним из этих бунгало, - заметил Бобби, указывая на четвертый снимок.

- Не перед одним из этих. Перед этим самым.

- Откуда ты знаешь?

- Нутром чую.

- Значит, они жили здесь?

- И он вернулся сюда умирать.

- Почему?

- Может быть.., именно здесь он был в последний раз счастлив.

- Это означает, что именно здесь все пошло вкривь и вкось, - сделал вывод Бобби.

- Не только у них. У всех нас.

- Как ты думаешь, где его жена и дети?

- Умерли.

- Опять нутро подсказывает?

- Ага.

- Мне тоже.

Внутри маленького красного подсвечника что-то блеснуло. Я поддел его фонариком и перевернул. На линолеум выпали два женских кольца: обручальное и свадебное.

Это было все, что осталось от любимой жены Делакруа, не считая нескольких фотографий. Возможно, я торопился с выводами, но был уверен, что знаю, почему Делакруа хранил кольца в подсвечнике для поминальных свечей: это означало, что память об их браке для него священна.

Я снова посмотрел на фотографию, снятую перед бунгало. От щербатой улыбки девочки-эльфа разрывалось сердце.

- Иисусе, - тихо сказал я.

- Пойдем-ка отсюда, брат.

Мне не хотелось трогать вещи, которыми окружил себя покойный, но содержимое конверта могло оказаться важным. Насколько я видел, конверт не был запачкан ни кровью, ни чем-нибудь другим. Едва прикоснувшись к нему, я понял, что внутри не бумага.

- Аудиокассета, - сказал я Бобби.

- С похоронным маршем?

- Скорее всего с предсмертным посланием.

В прежние времена - до того, как из лабораторий Уиверна выполз вялотекущий Армагеддон, - я бы позвонил в полицию, сообщил о находке и постарался ничего не трогать, хотя эта смерть явно была самоубийством.

Но прежние времена прошли.

Я поднялся на ноги и сунул конверт с кассетой во внутренний карман куртки.

Бобби переключил внимание на потолок и вцепился в ружье обеими руками.

Я посветил туда фонариком.

Коконы казались прежними.

- Ты что? - спросил я.

- Ты ничего не слышал?

- Нет.

Он прислушался и наконец сказал:

- Должно быть, показалось.

- Что ты слышал?

- Самого себя, - загадочно сказал он и пошел к двери столовой.

Я чувствовал угрызения совести, бросая здесь покойного Лиланда Делакруа и не будучи уверен, что сообщу об этом самоубийстве властям. Даже анонимно. Но ведь он сам хотел умереть здесь.

Пересекая столовую, Бобби сказал:

- В этом младенце три с половиной метра. Коконы над нашими головами не шевелились.

- В каком младенце? - спросил я.

- В моем новом серфе.

Самая длинная из досок не составляла и трех метров. Чудовища в три с половиной метра обычно висели только на стенах прибрежных ресторанов, освещенные холодным светом люминесцентных ламп.

- Декоративный? - спросил я.

- Нет. Тандем.

Коконы в гостиной были такими же, как прежде, однако Бобби смотрел на них с опаской, пока не добрался до входной двери.

- Шестьдесят с лишним сантиметров в ширину и тринадцать в толщину, похвастался он.

Чтобы управлять доской такого размера, даже имея на борту 50 килограммов, требовались талант, координация и вера в упорядоченную, благосклонную к нам Вселенную.

- Тандем? - переспросил я, выключая фонарик. - Стало быть, решил променять волнорез на лошадь с телегой?

- Ни за что. Но маленький тандем - вещица симпатичная.

Если он собирался плавать на тандеме, то должен был найти себе партнера - вернее, партнершу. Единственной женщиной, которую любил Бобби, была серферша и художница Пиа Клик, которая уже три года медитировала в Уэймеа-Бей на Гавайях, пытаясь найти себя. Три года назад она вылезла из постели Бобби, чтобы сходить на пляж, позвонила ничего не подозревавшему любовнику уже из самолета и сообщила, что поиски начались.

Она была самой доброй, милой и умной из всех, кого я знал, талантливой и преуспевающей художницей. Но Пиа верила, что ее духовным домом является Уэймеа-Бей, а не Оскалуза, штат Канзас, где она родилась и выросла, и не Мунлайт-Бей, где она влюбилась в Бобби. А потом она заявила, что является инкарнацией Каха Хуны, богини серфинга.

Так что странные времена настали задолго до катастрофы в лабораториях Уиверна.

Мы остановились у подножия крыльца и сделали несколько медленных вдохов, чтобы очиститься от запаха смерти, пропитавшего нас, как маринад. Кроме того, мы воспользовались этим моментом, чтобы вглядеться в ночь, прежде чем окунаться в нее в поисках Большой Головы, отряда или новой угрозы, которой не могло предвидеть даже мое буйное воображение.

Над просторами Тихого океана раскинулись две гряды переплетенных облаков, плотных, как габардин, и занимавших большую половину неба.

- Можно купить лодку, - сказал Бобби.

- Какую лодку?

- Какую мы сможем себе позволить.

- И?..

- Остаться в море.

- Радикальное решение, брат.

- Днем парус, ночью вечеринка. Будем бросать якорь на пустынных пляжах и ловить тропические волны.

- Мы с тобой, Саша и Орсон?

- Захватим Пиа в Уэймеа-Бей.

- Каха Хуну.

- Морская богиня на борту не помеха, - сказал он.

- А горючее?

- Парус.

- Еда?

- Рыба.

- Рыба тоже может быть носителем ретровируса.

- Тогда найдем необитаемый остров.

- Где это?

- В заднице у нигде.

- И что дальше?

- Будем выращивать собственную еду.

- Фермер Боб.

- Без комбинезона со "слюнявчиком".

- Удобряющий землю собственным навозом.

- Самообеспечение. Это возможно, - стоял на своем Бобби.

- Так же, как ходить на медведя с рогатиной. То ли ты сваришь из него суп, то ли он сделает из тебя такое.

- Не сделает, если я научусь убивать медведей.

- Тогда прежде, чем поднять парус, тебе придется четыре года проучиться в сельскохозяйственном колледже.

Бобби сделал глубокий вдох, прочистил бронхи и выдохнул.

- Я знаю только одно: не хочу закончить свои дни, как Делакруа.

- Каждый, кто родился на этот свет, рано или поздно кончает, как Делакруа, - сказал я. - Но это не конец. Это путь. К тому, что наступит после.

Он мгновение помолчал, а потом ответил:

- Сомневаюсь, что верю в это так, как ты, Крис.

- Зато веришь, что можешь избежать конца света, выращивая картошку и брокколи на каком-то острове к востоку от Бора-Бора, где необычайно плодородная почва и замечательный прибой. Разве это более правдоподобно, чем загробная жизнь?

Он пожал плечами:

- Большинству легче поверить в брокколи, чем в бога.

- Только не мне. Я ненавижу брокколи. Бобби повернулся к бунгало и сморщился, словно еще ощущал запах разложения Делакруа.

- До чего же сволочное место, брат. При воспоминании о висящих на потолке коконах у меня побежали мурашки по спине, и я поспешил согласиться:

- Место отвратное.

- Хорошо будет гореть.

- Да, но сомневаюсь, что коконы угнездились только в этом бунгало.

Дома Мертвого Города, похожие друг на друга как близнецы, внезапно показались мне построенными не людьми, а термитами или пчелами.

- Давай сожжем это для начала, - предложил Бобби. Ветер, свистевший в высокой траве, стучавший ветками мертвых кустов и шелестевший листьями магнолий, подражал звукам множества насекомых, словно в насмешку над нами, как будто предсказывал неизбежность будущего, принадлежащего шести-, восьми- и стоногим представителям фауны.

- О'кей, - сказал я. - Сожжем.

- Жаль, бензина мало.

- Но не сейчас. Из города приедут копы и пожарники, а нам они ни к чему. Кроме того, у нас мало времени. Нужно ехать.

Когда мы вышли на тропинку, он спросил:

- Куда?

Я понятия не имел, где искать Джимми Уинга и Орсона в безбрежном Форт-Уиверне, и предпочел не отвечать.

Ответ был заткнут за "дворник" напротив пассажирского сиденья джипа. Я увидел его сразу же, как только обошел машину. Он был похож на квитанцию штрафа за парковку в неположенном месте.

Я выдернул послание из-под резиновой щетки и включил фонарик, чтобы рассмотреть его.

Когда я опустился на сиденье, Бобби наклонился и посмотрел на мою находку.

- Кто это сделал?

- Не Делакруа, - сказал я, всматриваясь в темноту и снова пытаясь победить чувство, что за мной следят.

У меня в руках было запечатанное в пленку удостоверение личности площадью в двадцать пять квадратных сантиметров, которое обычно пришпиливается к нагрудному карману рубашки или лацкану пиджака. Фотография с правой стороны принадлежала Делакруа, хотя она и отличалась от фото на водительских правах, найденных у его тела. На этом снимке у Делакруа были широко раскрытые, испуганные глаза, словно вспышка магния заставила его увидеть собственное самоубийство. Под фото значилось "Лиланд Энтони Делакруа"; с левой стороны перечислялись его возраст, рост, вес, цвет глаз, волос и номер социальной страховки. Над ним было написано: "Инициализировать при вступлении в должность". Всю лицевую часть удостоверения украшала объемная голограмма, не мешавшая видеть фотографию и надписи. То были три прозрачные бледно-голубые буквы: DOD <"Department of Defense" - министерство обороны (англ.).>.

- Министерство обороны, - сказал я. У моей ма тоже был пропуск от МО, хотя она никогда не носила такую табличку.

- "Инициализировать при вступлении в должность", - задумчиво повторил Бобби. - Держу пари, что в эту штуку встроен чип.

Бобби у нас ходячий компьютер. Я никогда не стану таким. Мне не нужен компьютер, а поскольку мои биологические часы тикают быстрее ваших, у меня нет времени на его освоение. Кроме того, считывать данные с монитора через солнцезащитные очки очень трудно. Часами сидя перед экраном, вы купаетесь в низкочастотном ультрафиолетовом излучении, которое для вас не опаснее весеннего дождя; однако из-за кумулятивного действия такого излучения мне грозит превращение в сплошную гигантскую меланому столь странного вида, что я никогда не смогу одеваться удобно и в то же время модно. Бобби сказал:

- Когда человек приезжает сюда, они инициализируют его микрочип. Ты понял?

- Нет.

- Инициализируют - значит очищают память. А потом каждый раз, когда человек переступает порог, чип на карточке отвечает на вделанные в косяк микроволновые передатчики и записывает, где был этот человек и сколько он там оставался. Потом, когда человек уходит, эти данные автоматически заносятся в его файл.

- Меня бросает в дрожь, когда ты разговариваешь, как компьютер.

- Я все тот же лоботряс, брат.

- А не твой двойник?

- На свете есть только один Бобби, - заверил он. Я обернулся на оставленное бунгало, всерьез ожидая, что в окнах появятся зловещие огни, по стенам замечутся тени крыльев гигантских насекомых, а на крыльцо выйдет пошатывающийся труп.

Постучав пальцем по табличке, я сказал:

- Следить за каждым шагом человека, которого пропустили через проходную, - это уже паранойя.

- Должно быть, она лежала на полу вместе со всем остальным. Кто-то вошел в бунгало до нас, забрал ее и оставил здесь. Но зачем?

Ответ был написан на нижней части удостоверения. "Форма допуска: ЗП".

Бобби спросил:

- Думаешь, это удостоверение давало ему право доступа в лаборатории, где велись генетические эксперименты? В то самое место, где вывели это дерьмо?

- Может быть. ЗП. "Загадочный поезд". Я посмотрел на слова, вышитые на моей бейсболке, а затем снова на удостоверение.

- Нэнси Дрю гордилась бы тобой. Я включил фонарик.

- Думаю, я знаю, куда он нас посылает.

- Кто посылает?

- Тот, кто оставил это под "дворником".

- И кто он?

- Я не могу знать ответы на все вопросы, брат.

- Но ты же веришь в загробную жизнь, - сказал он, заводя мотор.

- Я знаю ответы только на главные вопросы. А на второстепенные у меня ответов нет.

- О'кей. Так куда мы едем?

- В яйцевидную комнату.

- Стало быть, мы смотрим кино про Бэтмена, где ты исполняешь роль Отгадчика?

- Это не в Мертвом Городе. Тот ангар находится на северной окраине базы.

- Яйцевидная комната...

- Сам увидишь.

- Он не наш друг, - сказал Бобби.

- Кто "он"?

- Тот, кто оставил эту табличку, брат. Он нам не друг. В этом месте у нас нет друзей.

- Не уверен.

Освобождая ручной тормоз и трогаясь с места, Бобби предупредил:

- Это может быть ловушкой.

- А может и не быть. Если он хотел избавиться от нас, у него была возможность вывести джип из строя и свернуть нам шею сразу же, как только мы выйдем из бунгало.

На выезде из Мертвого Города Бобби сказал:

- И все же это может быть ловушкой.

- О'кей, может.

- Это заботит тебя не так, как меня. У тебя есть бог, загробная жизнь, хоры ангелов и золотые дворцы на небесах, а у меня только брокколи.

- Вот и думай об этом, - посоветовал я.

Я посмотрел на часы. До восхода солнца оставалось не больше двух часов.

Темные и ноздреватые, как неизвестные науке грибы, огромные тучи тянулись далеко на восток, оставляя узкую полоску чистого неба, на которой горели звезды, казавшиеся еще более холодными и далекими, чем обычно.

Ретровирус - переносчик генов, выведенный Глицинией Джейн Сноу, вырвался на волю больше двух лет назад. За это время разрушение естественного порядка вещей происходило почти так же медленно, как в безветренный зимний день движутся по небу большие пушистые снежные тучи. Но я ожидал, что вот-вот на нас обрушится либо буран, либо лавина.

Глава 12

Ангар вздымался, как храм некоего чужого гневного бога. С трех сторон его окружали более мелкие постройки, которые могли сойти за скромные кельи монахов и послушников. Он был длинным и широким, как футбольное поле, имел семь этажей без окон, если не считать узкой стеклянной полосы под сводчатой крышей стиля куонсет.

Бобби припарковался у дверей в торце, выключив двигатель и фары.

Дверей было две, каждая имела шесть метров в ширину и двенадцать в высоту, рельсы сверху и снизу и управлялась мотором, но энергия была давно отключена.

Пугающая масса здания и огромные стальные двери делали это место грозным, как крепость, поставленная на краю пропасти между нашим миром и адом, чтобы не дать дьяволам вырваться наружу.

Взяв с сиденья фонарь, Бобби сказал:

- Это и есть твоя яйцевидная комната?

- Она под ангаром.

- Мне не нравится это место.

- А я и не прошу тебя быть здешним домоправителем. Выйдя из джипа, он спросил:

- Мы что, рядом со взлетной полосой?

Форт-Уиверн имел все удобства и был оснащен аэродромом, способным принимать не только большие реактивные самолеты, но и гигантские "Си-13", предназначенные перевозить тракторы, военную технику и танки.

- Полоса в полумиле отсюда. Вон там. - Я показал пальцем. - Но здесь не обслуживали Воздушные Силы. Может быть, контролировали полеты, однако тоже едва ли.

- Тогда что же здесь было?

- Не знаю.

- Зато я знаю. Зал для игры в бинго.

Несмотря на отрицательную ауру вокруг здания и на то, что нас направили сюда личности незнакомые и, возможно, враждебные, я не чувствовал, что нам угрожает близкая опасность. Но как бы там ни было, ружье Бобби могло остановить любого нападающего успешнее, чем мой 9-миллиметровый "глок". Оставив пистолет в кобуре и неся только фонарь, я подошел к двери в человеческий рост, пробитой в одном из огромных порталов.

- Идет большая волна, - сказал Бобби.

- В фигуральном смысле?

- В прямом.

Бобби зарабатывал себе на жизнь, анализируя данные метеорологических спутников и другие сведения, чтобы с высокой точностью предсказывать условия для занятия серфингом во всем мире. Его компания "Серфкаст" снабжает информацией десятки тысяч серферов, передавая по факсу или электронной почте специальный бюллетень, а также отвечая по телефону на 800 с лишним тысяч запросов в год. Поскольку Бобби ведет простой образ жизни и не имеет офиса, никто в Мунлайт-Бее не догадывается, что он мультимиллионер и самый богатый человек в городе. Если бы кто-нибудь узнал об этом, он бы ахнул. Но Бобби наплевать на деньги. Для него богатство - это возможность каждый божий день заниматься серфингом, а все остальное имеет для него такое же значение, как сальса <Род карибской музыки> под энчиладас <Блинчики с острой мясной начинкой>.

- Как минимум трехметровая волна до самого горизонта, - пообещал Бобби. - А кое-где и три шестьдесят. Весь день и ночь. Мечта серфера.

- А по этому ветерку с моря не скажешь, - отозвался я, подставляя ладонь бризу.

- Я имею в виду послезавтра. К тому времени подует с суши. Волны будут такие, что ты почувствуешь себя в барреле, как маринованный огурчик.

Баррелем называется узкий проход в волне, поднятой на дыбы ветром с суши; серферы живут на свете только для того, чтобы сновать по нему взад и вперед, пока рухнувший гребень не переломает им кости. Такая волна бывает далеко не каждый день. Это подарок судьбы, святыня, и когда приходит серф, ты скачешь по нему, пока хватает сил, пока ноги не становятся ватными и не начинают дрожать мышцы живота. Тогда ты шлепаешься на песок и либо издыхаешь, как выброшенная на берег рыба, либо очухиваешься и жадно съедаешь миску кукурузных чипсов.

- Три с половиной метра, - с завистью сказал я, открывая проход в двенадцатиметровой двери. - Два человеческих роста.

- Результат шторма к северу от Маркизских островов.

- Есть для чего жить, - промолвил я, переступая порог ангара.

- О том и речь, брат. Повод для того, чтобы не свернуть здесь шею.

Даже два фонаря не могли осветить все пещерообразное пространство главного помещения ангара, но зато мы видели над головой рельсы, по которым от стены к стене перемещался давно демонтированный и увезенный портальный кран. Массивность поддерживавших рельсы стальных конструкций подтверждала, что кран поднимал чрезвычайно тяжелые предметы.

Мы переступали через стальные швеллеры толщиной в два дюйма, все еще поддерживавшие заляпанную маслом и химикатами бетонную крышу, под которой когда-то собирали тяжелую технику. Глубокие извилистые траншеи в полу, очевидно предназначенные для гидравлических механизмов, заставляли нас идти зигзагами.

Бобби тщательно проверял каждое отверстие. А вдруг там прячется какая-нибудь тварь, готовая выскочить и откусить нам головы?

Когда лучи фонарей падали на рельсы и их опоры, на стенах и высоком изогнутом потолке начинали плясать тени. Они образовывали странные, постоянно меняющиеся загадочные иероглифы, которые вспыхивали у нас над головой и тут же исчезали в темноте, следовавшей за нами по пятам.

- Хреново тут, - тихо сказал Бобби.

- Подожди немного. - Я тоже говорил чуть ли не шепотом, не столько из страха быть подслушанным, сколько из-за того, что здесь царила угнетающая атмосфера церкви, где только что прошло отпевание, больницы или похоронного бюро.

- Ты был здесь один?

- Нет. Всегда с Орсоном.

- Я думал, хоть у него есть голова на плечах. Я вел Бобби к пустой шахте лифта и широкой лестнице в юго-западном углу ангара.

Как и на складе, где я столкнулся с крысами "веве" и парнем, вооруженным дубиной, вход на нижние этажи был тщательно замаскирован. Подавляющее большинство персонала, работавшего в ангаре, - порядочных людей, честно служивших своей стране, - и не подозревало о том, что творилось у них под ногами.

Фальшивые стены или приспособления, скрывавшие вход на нижние этажи, были содраны во время демонтажа. Хотя дверь на лестницу отсутствовала, стальной косяк на верхней площадке оставался нетронутым.

Когда мы перешагнули порог, лучи фонарей осветили кучи мертвых насекомых на бетонных ступеньках. Некоторые были раздавлены, но большинство оставалось целехонькими и крупными, как дробинки.

Кроме того, в пыли красовались отпечатки лап и подошв. Они вели как вниз, так и вверх.

- Мы с Орсоном, - сказал я, узнав следы. - Осталось от предыдущих визитов.

- Что внизу?

- Три подземных этажа, каждый больше этого ангара.

- Изрядно.

- Mucho <Очень (исп.).>.

- Что они там делали?

- Гадости.

- Это-то ясно.

Лабиринт коридоров и комнат под ангаром был ободран до голого бетона. Из стен были вырваны даже воздушные фильтры и розетки: тут не было ни проводка, ни выключателя. Многие помещения Уиверна остались нетронутыми. Обычно эвакуаторы определяли на глаз самое ценное оборудование, которое можно было демонтировать с наименьшими усилиями. Однако проходы и комнаты под ангаром были обчищены так тщательно, словно виновные предприняли геркулесовы усилия, чтобы не оставить на месте преступления никаких улик.

Когда мы бок о бок спускались по лестнице, металлическое эхо моего голоса возвращалось ко мне сразу из нескольких точек, в то время как другие части стен поглощали слова так же, как звукоизоляция радиобудки, из которой Саша вела ночные музыкальные передачи радиостанции "Кей-Бей".

Я сказал:

- Они вывезли отсюда все дающее представление о том, чем тут занимались. Все, кроме одного. Но не думаю, что это было сделано из соображений государственной безопасности. Это всего лишь догадка, однако, судя по тому, как вывернуты наизнанку эти три этажа, они боялись того, что здесь случилось.., но не просто боялись. Стыдились.

- Это те самые генетические лаборатории?

- Нет. Таким лабораториям требуется абсолютная биологическая изоляция.

- То есть?

- Тогда тут повсюду были бы камеры очистки. Между лабораториями, у каждой двери лифта, у каждого выхода на лестницу. По виду камер можно понять, для чего они предназначены. Даже после того, как их демонтировали.

- Ты родился детективом, - сказал Бобби, когда мы добрались до площадки второго этажа и продолжили спуск.

- Простая дедукция, - скромно ответил я.

- Может быть, я стану твоим Ватсоном.

- Нэнси Дрю не работала с Ватсоном. Это был Шерлок Холмс.

- А кто был правой рукой Нэнси Дрю?

- Никто. Нэнси была одинокой волчицей.

- Та еще сучка, верно?

- Как и я. Здесь, внизу, только одна комната, которая может быть очистной камерой. Она очень странная. Сам увидишь.

Далее мы спускались молча. Тишину нарушал лишь тихий скрип резиновых подошв и треск панцирей мертвых насекомых.

Хотя Бобби нес ружье, это не мешало ему спускаться по лестнице с непринужденностью и грацией, которые могли бы убедить кого угодно, что он абсолютно спокоен и даже доволен собой. Бобби почти всегда доволен собой за исключением чрезвычайных ситуаций. Но я знал его достаточно долго и понимал, что сейчас Бобби не по себе. Если он что-то и напевал себе под нос, то наверняка не безмятежные песенки Джимми Баффета.

Еще месяц назад я и не догадывался, что Бобби Хэллоуэй - он же беспечный Гек Финн - может бледнеть от страха и стучать зубами. Но последние события показали, что даже сердце прирожденного мастера дзен может делать больше 58 ударов в минуту.

Меня не удивляла его нервозность, потому что эта лестница могла бы вогнать в уныние даже самую безмятежную из монахинь. Бетонный потолок, бетонные стены, бетонные ступеньки. Вместо перил - железная труба, выкрашенная черной краской и вделанная одним концом в стену. Душный воздух тоже казался бетонным: холодный, плотный, сухой, с запахом покрывавшей стены известки. Все поверхности поглощали больше света, чем отражали, поэтому, несмотря на фонари, мы спускались во мгле, как средневековые монахи, идущие в подземные катакомбы молиться за души умерших собратьев.

Царившую здесь атмосферу разрядил бы даже череп со скрещенными костями над сделанным огромными красными буквами предупреждением о смертельной дозе радиоактивности. Или хотя бы затейливо расположенные крысиные кости.

Нижний этаж этого здания, где не было ни пыли, ни панцирей насекомых, имел очень странный план. Он начинался широким коридором в форме вытянутого овала, проходившим по всему периметру и похожим на велотрек. Множество комнат разной ширины, но одинаковой глубины заполняло внутреннюю часть трека. Через некоторые из них можно было выйти во второй овальный коридор, расположенный концентрически по отношению к первому; он был не таким широким и длинным, но тоже огромным. Этот малый трек окружал единственное центральное помещение: яйцевидную комнату.

Меньший коридор заканчивался тупиком. Тут стоял соединительный модуль, через который можно было попасть во внутреннее святилище. Переходная камера представляла собой квадратную комнату три на три метра, куда можно было войти через вращающийся турникет шириной метра в полтора. Внутри камеры, с левой стороны, стоял другой такой же турникет, преграждавший вход в яйцевидную комнату. Я был уверен, что в свое время оба турникета были обнесены грозными стальными плитами вроде переборок подводной лодки или дверей банковских сейфов и что соединительный модуль был воздухонепроницаемым.

Несмотря на мое убеждение, что биологические исследовательские лаборатории находились не здесь, воздухонепроницаемая камера была предназначена для того, чтобы ни в яйцевидную комнату, ни из нее не просочились бактерии, споры, пыль и другие загрязняющие вещества. Возможно, персонал, входивший и выходивший из этого святилища, обрабатывали сильными струями стерилизующего раствора и убивали микробов ультрафиолетовым излучением.

Однако у меня сложилось впечатление, что в яйцевидной комнате было избыточное давление и что переходной герметичный модуль служил той же цели, что и водонепроницаемая судовая переборка. Впрочем, он мог выполнять функции декомпрессионной камеры, которая используется для предотвращения у водолазов кессонной болезни.

Как бы там ни было, а переходной модуль был сделан для того, чтобы не пропустить что-то в яйцевидную комнату.., или наружу.

Зайдя в модуль вместе с Бобби, я направил луч на приподнятый порог внутреннего проема и провел им по косяку, пытаясь определить толщину стен центрального овоида. Полтора метра армированного железобетона. Проход больше напоминал тоннель.

Бобби тихонько присвистнул.

- Настоящий бункер.

- Можешь не сомневаться, это фильтр. Он что-то задерживал.

- Что, например? Я пожал плечами.

- Иногда для меня здесь оставляли подарки.

- Подарки? Так ты здесь нашел свою бейсболку? "Загадочный поезд"?

- Да. Она лежала на полу, в самом центре яйцевидной комнаты. Не думаю, что я нашел ее случайно. Ее оставили здесь нарочно, а это совсем другое дело. В следующий раз кто-то оставил в воздухонепроницаемой камере фотографию моей матери.

- В воздухонепроницаемой камере?

- А что, разве не похоже? Я кивнул.

- Так кто же оставил фото?

- Не знаю. Но со мной всегда был Орсон, и он тоже не почуял того, кто вошел сюда следом за нами.

- А уж у него нос дай боже.

Бобби осторожно осветил первый круглый турникет и коридор, который мы только что миновали. Тот был по-прежнему пустынным.

Я прошел через внутренний проем (вернее, тоннель) пригнувшись, потому что в полный рост его мог бы преодолеть лишь коротышка не выше полутора метров.

Бобби пролез в яйцевидную комнату следом за мной, и я впервые за семнадцать лет нашей дружбы увидел его в священном трепете. Он медленно повернулся, осветил стены и попытался что-то сказать, но не смог произнести ни звука.

Этот овоид имел тридцать шесть метров в длину, чуть меньше восемнадцати в самом широком месте и сужался с обоих концов. Стены, потолок и пол искривлялись так плавно, что складывалось полное впечатление, будто ты находишься в пустой скорлупе гигантского яйца.

Все поверхности были покрыты молочно-золотистым прозрачным веществом, толщина которого, судя по проему, составляла около семи-восьми сантиметров и так крепко соединялась с бетоном, что не было видно шва.

Свет наших фонарей отражался от тщательно отполированного покрытия и одновременно проникал в этот экзотический материал, колебался и подрагивал в его глубине, вызывая вихри искрящейся золотистой пыли и поддерживая на весу крошечные галактики. Вещество обладало сильной отражательной способностью, но свет не дробился в нем, как в хрустальной линзе; наоборот, он образовывал яркие маслянистые потоки, теплые и чувственные, как пламя свеч, колеблемое ветром и распространяющееся по всей плотной, блестящей поверхности покрытия, создавая впечатление жидкости, текшей от нас в дальние темные углы комнаты. Там свет рассыпался яркими молниями, за которыми следует раскат грома. Я поглядел на пол, уверенный, что стою в озере бледно-янтарного масла.

Очарованный неземной красотой этого зрелища, Бобби шагнул в комнату.

Хотя этот блистающий материал казался скользким, как мокрый фарфор, скользким он не был. Наоборот, временами (но не всегда) пол льнул к нашим ногам, словно глина, и притягивал их, как магнит притягивает железо.

- Стукни по нему, - негромко сказал я. Эти слова отразились от стен, потолка, пола и вернулись ко мне в уши с разных сторон. Бобби недоуменно замигал.

- Давай. Вперед. Стволом ружья, - подсказал я. - Стукни!

- Это же стекло, - возразил Бобби.

- Если и стекло, то небьющееся.

Он неохотно ткнул дулом ружья в пол.

Раздался тихий звон, возникший одновременно во всех углах огромного помещения. Затем он ослабел, сменившись многозначительной тишиной, как будто колокола возвестили о наступлении великого праздника или прибытии очень важной персоны.

- Сильнее, - сказал я.

Когда он снова стукнул об пол стальным стволом, звон прозвучал громче, словно в трубе органа: гармонично, чарующе и в то же время странно, как музыка с другого конца Вселенной.

Едва звук умолк, снова сменившись напряженной тишиной, Бобби присел на корточки и погладил ладонью то место, которого коснулось дуло.

- Не раскололось.

Я сказал:

- Можешь молотить по нему кувалдой, скрести ножом, царапать острием на нем не останется ни царапинки.

- Ты делал все это?

- Даже сверлил ручной дрелью.

- Ты разрушитель.

- Это у нас семейное.

Прижав ладонь к разным местам пола, Бобби пробормотал:

- Он слегка теплый.

Бетонные здания Форт-Уиверна даже жаркими летними ночами были холодны, как пещеры, и могли бы служить винными погребами; холод пронизывал тебя тем сильнее, чем больше ты боялся здешних мест. Все другие поверхности в этих подвалах, за исключением овальной комнаты, были ледяными на ощупь.

- Пол всегда теплый, - сказал я, - но в комнате холодно, как будто тепло не распространяется по воздуху. Непонятно, как этот материал может хранить тепло через восемнадцать месяцев после закрытия базы.

- Ты же сам чувствуешь.., в этом есть энергия.

- Здесь нет ни электричества, ни газа. Ни труб отопления, ни котельных, ни генераторов, ни машин. Все увезено.

Бобби поднялся с корточек и прошел дальше, освещая фонарем пол, стены и потолок.

Однако, несмотря на два фонаря и необычно высокую отражательную способность материала, в комнате царили тени. В искривленных поверхностях плавали пунктиры, лепестки, гирлянды и булавочные головки, напоминавшие светлячков. Они были по преимуществу золотыми и желтыми, но попадались красные, а в дальних углах даже сапфировые. Это было похоже на фейерверк, слизываемый и поглощаемый ночным небом, ошеломляющий, но не рассеивающий темноту. Бобби задумчиво сказал:

- Она большая, как концертный зал.

- Не совсем. Она кажется больше, чем есть на самом деле, потому что все поверхности искривляются.

Едва я вымолвил эти слова, как в помещении изменилась акустика. Эхо моих слов превратилось в шепот и быстро угасло, да и мой голос утратил громкость. Казалось, воздух уплотнился и стал передавать звук хуже, чем раньше.

- Что случилось? - спросил Бобби. Его голос тоже прозвучал сдавленно и глухо, как в трубке испорченного телефона.

- Не знаю, - хотя я едва не кричал, звук оставался тусклым и таким же громким, как если бы я говорил нормально.

Я бы решил, что повышение плотности воздуха - плод моего воображения, если бы не почувствовал, что стало трудно дышать. Удушья не было, но мне приходилось делать усилие, чтобы втягивать в себя воздух и выдыхать его. С каждым вдохом я делал инстинктивное глотательное движение; воздух напоминал жидкость, и нужно было проталкивать его внутрь. Он скользил по горлу, как глоток холодной воды. Каждый вдох давался с трудом, словно легкие наполнялись не газом, а жидкостью. Закончив вдох, я чувствовал жгучее желание избавиться от этого воздуха, извергнуть его, как будто я тонул. А выдыхал я с таким звуком, словно полоскал горло.

Давление.

Несмотря на растущий страх, голова у меня работала достаточно ясно, и я понял, что никакой алхимик не превращал газ в жидкость, а просто неожиданно увеличилось давление, как будто слой земной атмосферы удвоился, утроился и начал жать на нас так, что затрещали кости. Барабанные перепонки вибрировали, в лобных пазухах пульсировала кровь, призрачные пальцы выдавливали глазные яблоки и зажимали ноздри после каждого выдоха.

У меня задрожали, а затем подогнулись колени. Плечи ссутулились под невидимым грузом. Руки повисли по швам, как плети. Фонарик выпал из пальцев, упал на пол и беззвучно закрутился на месте, потому что я больше не слышал никаких звуков, даже стука собственного сердца.

И тут все кончилось.

Давление снова пришло в норму.

Я со свистом втянул в себя воздух. Бобби сделал то же самое.

Он тоже уронил фонарь, но ружье держал мертвой хваткой.

- Дерьмо! - выпалил он.

- Ага.

- Дерьмо.

- Ага.

- Что это было?

- Не знаю.

- Такое уже бывало?

- Нет.

- Дерьмо.

- Ага, - сказал я, радуясь тому, что могу наполнить легкие.

Хотя наши фонари лежали на полу, количество римских свеч, катящихся колес, серпантинов, шутих и световых спиралей на полу и стенах не уменьшалось.

- Эта хреновина не отключена, - сказал Бобби.

- Отключена. Ты сам видел.

- В Уиверне все не такое, каким кажется, - процитировал меня Бобби.

- Каждая комната и коридор, которые мы прошли, ободраны и обесточены.

- А два этажа над нами?

- Голые стены.

- А внизу ничего нет?

- Нет.

- Там что-то есть.

- Если бы было, я бы нашел.

Мы подняли фонари, и когда лучи двинулись вдоль стен и пола, извержение света в стекловидной поверхности утроилось - нет, учетверилось, пока не стало гневным и яростным. Должно быть, настало четвертое июля: вокруг летали воздушные шары с яркими лентами, в воздухе взрывались ракеты и хлопушки; били фонтаны; все это было беззвучно, но до ужаса реально и так походило на праздник Дня независимости, что мы ощущали запах селитры, серы и угля, слышали марш Джона Филиппа Соузы и чувствовали вкус горячих сосисок с горчицей и жареным луком.

Бобби сказал:

- Еще не кончилось.

- С чего ты взял?

- Подожди.

Бобби изучал непрестанно меняющиеся цветные узоры света так, словно они были словами, напечатанными на странице; надо было только знать буквы.

Хотя я сомневался, что эти роскошные отражения содержат больше ультрафиолетовых лучей, чем луч вызвавшего их фонарика, но мои глаза не привыкли к столь яркому свету. По моему неприкрытому лицу и рукам лились ручьи и потоки, по ним непрерывно барабанили кванты, но даже если световой дождь нес мне смерть, сопротивляться этому вдохновляющему зрелищу было невозможно. Мое сердце колотилось не столько от страха, сколько от ощущения чуда.

А затем я увидел дверь.

Очарованный карнавалом света, я повернулся вокруг своей оси и сначала ничего не заметил. Лишь потом до меня дошло, что именно я вижу. То была массивная круглая дверь диаметром в полтора метра, сделанная из полированной стали. Именно таким нам представляется вход в подвалы банка. Не оставалось сомнений в том, что она была герметичной.

Я вздрогнул и шагнул к двери.., но она исчезла. Пандемониум быстрых, как газели, пятен света и тени не мешал мне видеть круглое отверстие в стене, через которое мы вошли сюда: дыру с темным бетонным тоннелем за ней, ведущую в то, что когда-то было воздухонепроницаемой камерой.

Я сделал два шага к отверстию, прежде чем понял, что Бобби разговаривает со мной. Повернувшись к нему, я снова заметил дверь, на этот раз краешком глаза. Но когда я посмотрел на проклятую штуковину прямо, ее там не оказалось.

- Что случилось? - тревожно спросил я. Бобби погасил свой фонарь. Потом он ткнул пальцем в мой и сказал:

- Выключи.

Я сделал, как он велел.

Фейерверки в стекловидной поверхности должны были тут же исчезнуть и смениться абсолютной темнотой. Однако цветные звезды, хризантемы и вращающиеся колеса продолжали жить в этом таинственном материале, передвигаться по всей комнате, образовывать карусель света и тени, меркнуть и уступать место новым огненным извержениям.

- Оно управляет собой, - сказал Бобби.

- Кто управляет?

- Процесс.

- Какой процесс?

- Помещение, машина, процесс... Что бы ни было.

- Оно не может управлять собой, - заспорил я, отрицая очевидное.

- Лучевая энергия? - предположил он.

- Что?

- Энергия световых лучей?

- Ничего не понимаю...

- Я и сам не понимаю. Но что-то должно было включить эту чертовщину. Энергия лучей фонариков. Я покачал головой:

- Не может быть. В них почти нет энергии.

- Эта хреновина впитывает в себя свет, - стоял на своем Бобби, шаркая ногой по сверкающему полу, - превращает его в энергию и использует ее для того, чтобы начать вырабатывать энергию самостоятельно.

- Как?

- Как-то.

- Это не наука.

- В "Звездных войнах" показывали штуки и похлеще.

- Это колдовство.

- Наука или колдовство, но это есть.

Даже если Бобби был прав - а в его словах была по крайней мере крупинка истины, - феномен не мог поддерживаться вечно. Часть световых извержений начала меркнуть. Это относилось как к краскам, так и к интенсивности излучения.

У меня так пересохло во рту, что в воображении мигом появилась запотевшая бутылка "Хайникена" и мучительно долго не хотела исчезать.

- Почему этого не было раньше? - наконец произнес я.

- А ты когда-нибудь приходил сюда с двумя фонарями?

- Нет. Я однофонарный.

- Может быть, это была критическая масса. Минимальное количество света, необходимое для включения.

- Критическая масса из двух вшивых фонариков?

- Может быть.

- Бобби Эйнштейн. - Я посмотрел на выход с тревогой, которая слегка уменьшилась из-за ослабления яркости светового шоу. - Ты видел ту дверь?

- Какую дверь?

- Толстую и круглую, как у ядерного реактора.

- Ты что, пива перепил?

- Она была там и не там.

- Дверь?

- Ага.

- Брат, это не дом с привидениями.

- Зато лаборатория с привидениями.

Я удивился тому, каким правильным и подходящим к случаю оказалось слово "привидения". Инстинкт подсказывал: да, это так. Такой дом не обязательно должен быть заброшенным, иметь множество высоких шпилей, трескучие половицы и быть холодным как склеп. Я явственно ощущал присутствие злобных духов, приникших к невидимой преграде между моим и их миром, атмосферу ожидания, предшествующую скорой материализации злобного и склонного к насилию существа.

- Дверь была там и не там, - упорствовал я.

- Это похоже на дзен-буддистский коан: какой звук можно извлечь, хлопая одной ладонью? Куда может вести дверь, если она "там" и одновременно "не там"?

- Не думаю, что у нас есть время для медитации.

Я действительно ощущал, что время уходит и космические часы быстро тикают, приближая нас к развязке. Это предчувствие было таким сильным, что я едва не устремился к выходу.

Единственное, что меня удерживало в яйцевидной комнате, - это уверенность, что Бобби не последует за мной. Он не интересуется ни политикой, ни культурной, ни светской жизнью, и ничто не может отвлечь его от пляжа, солнца и прибоя, кроме помощи другу, оказавшемуся в беде. Он не доверял тем, кого называл "плановиками", - людям, которые думают, что знают, как построить лучший мир, которые учат других, как им следует жить и что думать. Но по зову друга он пошел бы на баррикады. Стоило Бобби узнать причину - в данном случае ею было исчезновение Джимми Уинга и славного Орсона, - и он бы ни за что не сдался и не отступил.

Я тоже не оставил бы друга в беде. Только убеждения и друзья помогают нам пережить трудные времена. Друзья - единственные в этом несовершенном мире, с кем нам хотелось бы встретиться на том свете; друзья и любимые единственный свет, который освещает наше будущее.

- Идиот, - сказал я.

- Задница, - откликнулся Бобби.

- Я не тебе.

- А тут больше никого нет.

- Я обозвал идиотом себя. За то, что приперся сюда.

- А.., тогда беру "задницу" обратно.

Бобби включил фонарик, и на стенах яйцевидной комнаты вновь заиграли тихие фейерверки. На сей раз они не медлили и сразу врубились на полную мощность.

- Включи свой фонарь, - сказал Бобби.

- Мы что, вконец очумели?

- Не вконец, а недостаточно.

- Это место не имеет отношения к Джимми и Орсону, - сказал я.

- Откуда ты знаешь?

- Их здесь нет.

- Но есть что-то, что поможет нам найти их.

- Мы не сможем помочь им, если умрем.

- Будь идиотом-паинькой и включи фонарь.

- Это глупо.

- Ничего не бойся, брат. Carpe noctem.

- Черт! - выругался я, попав в собственную ловушку. И включил фонарь.

Глава 13

На окружавших нас пурпурных стенах бушевал разгул неистовых огней, и было легко представить себе, что мы находимся в большом городе, охваченном мятежом. Вокруг кишели бомбометатели, поджигатели, попавшие в собственную огненную ловушку и в ужасе бегущие сквозь ночь. Циклоны бушующего огня неслись по бульварам, мостовую заливала лава; из широких окон небоскребов вырывалось оранжевое пламя; тлеющие обломки ограждений, карнизов и балконов обрушивались на улицу, оставляя за собой искры и струи дыма, похожие на хвост кометы.

Но стоило слегка сменить ракурс, как извержение вулкана превращалось в театр теней, потому что каждая вспышка "коктейля Молотова", каждый клубок напалма, каждый сверкающий след трассирующих пуль сопровождались движущейся темной тенью, напоминавшей облачные лица и фигуры. Опущенные эбеновые капюшоны, развевающиеся черные мантии, свернувшиеся спиралью змеи, стаи ворон, шныряющие над головой и под ногами, армии обугленных скелетов, вооруженных острыми обломками костей, крадущиеся в ночи коты, плетки тьмы, сладострастно хлещущей пламя, и рубящие огонь угольно-черные клинки...

Завороженный хаосом вращающегося пламени и кувыркающихся теней, я перестал ориентироваться в этом аду света и темноты. Хотя я стоял неподвижно, широко расставив ноги для равновесия, но чувствовал, что кувыркаюсь, как бедная Элли в экспрессе Канзас - Оз <Героиня книги Ф. Баума "Волшебник из страны Оз", перелетевшая в сказочную страну в доме, подхваченном ураганом.>. С каждой секундой становилось труднее понять, где право, где лево, где верх, а где низ.

И снова краем глаза я заметил дверь. Когда я посмотрел прямо на нее, грозно сияющая сталь осталась на своем месте.

- Бобби...

- Вижу.

- Она мне не нравится.

- Это не настоящая дверь, - сделал вывод Бобби.

- Ты же сказал, что это не дом с привидениями.

- Мираж.

Буря света и тени крепчала и стремилась к зловещему крещендо.

Я боялся, что неистовая пляска узоров на стенах предвещает внезапный ураган. Эта яйцеобразная комната была такой странной, что я не мог представить себе ни природу приближавшейся угрозы, ни направление, с которого ее следовало ожидать. Впервые в жизни "трехсотаренное" воображение отказывалось мне помочь.

Круглая дверь крепилась с этой стороны и открывалась внутрь. В косяке было множество отверстий, занятых толстыми болтами, но замочная скважина отсутствовала; следовательно, дверь можно было открыть только со стороны воздухонепроницаемой камеры. Получалось, что мы заперты здесь.

Нет. Не заперты.

Борясь с приступом клаустрофобии, я убеждал себя, что дверь не настоящая. Бобби прав: это галлюцинация, иллюзия, мираж.

Видимость.

Мое ощущение яйцевидной комнаты как дома с привидениями все росло, и я не мог от него отделаться. Внезапно игравшие на стенах световые пятна показались мне пленными духами, которые кружатся в мучительной пляске безумного дервиша, стремясь избежать проклятия; прозрачные стены стали окнами с видом на преисподнюю.

Когда сердце заколотилось так, что чуть не взорвало аорты, я сказал себе, что вижу яйцевидную комнату не такой, какая она есть в настоящий момент, а какой она была до того, как прилежные гномы Уиверна обчистили ее - а заодно и всю базу - до голого бетона. Следовательно, массивная круглая дверь была здесь в ту пору, но не сейчас. И все же я видел ее. Дверь была демонтирована, увезена и переплавлена на кастрюли, булавки и зубные скобки. От нее осталась одна видимость; пройти через нее было так же легко, как через паутинку на крыльце бунгало Мертвого Города.

Не собираясь останавливаться и желая убедиться, что это мираж, я шагнул к выходу. Через два шага у меня закружилась голова. Я едва не упал лицом вниз, расквасив себе нос и выбив такое количество зубов, которое вызвало бы у дантиста довольную улыбку. В последний момент я восстановил равновесие, раздвинул ноги и уперся ступнями в пол, как будто резиновые подошвы моих кроссовок могли превратиться в ножки клеща-кровососа.

Комната не двигалась, хотя и качалась, как корабль на крутой волне. Ее движение было моим личным ощущением, симптомом усиливавшейся дезориентации в пространстве.

Глядя на круглую дверь в тщетной попытке заставить ее исчезнуть и гадая, не встать ли мне на четвереньки, я заметил странную особенность ее конструкции. Дверь крепилась на одной длинной цилиндрической петле, диаметр которой составлял сантиметров двадцать - двадцать пять. В цилиндре имелись шарниры, очевидно, двигавшиеся относительно центральной оси в тот момент, когда дверь открывали и закрывали. У большинства таких петель они перемещаются. Но здесь они не перемещались. Шарниры были заклепаны полосами легированной стали, а ось прикрыта толстым щитком, чтобы отвадить каждого, кто попытается подобрать шифр и пройти с этой стороны. Если бы дверь открывалась наружу, петля не крепилась бы в яйцевидной комнате: из-за полутораметровых стен дверь на этом конце тоннеля могла открываться только внутрь. Очевидно, овоидное помещение и смежный с ним переходной модуль были спроектированы так, чтобы выдерживать избыточное давление в несколько атмосфер и сдерживать загрязнители воздуха; однако все подтверждало вывод о том, что оно было построено с намерением (по крайней мере, при определенных условиях) не дать кому-то или чему-то вырваться наружу.

До сих пор калейдоскопические изображения на стенах не сопровождались звуком. Но сейчас, хотя воздух оставался совершенно неподвижным, откуда-то донесся тихий и скорбный стен ветра, пролетающего над выжженной степью.

Я посмотрел на Бобби. На его лице продолжали играть свет и тень, но я видел, что он взволнован.

- Слышишь? - спросил я.

- Обман слуха.

- Именно, - согласился я. Этот звук нравился мне ничуть не больше.

Если этот слух был такой же галлюцинацией, как и дверь, то мы, по крайней мере, галлюцинировали вместе. Нам была дарована высокая милость сходить с ума в хорошей компании.

Нематериальный ветер завывал все громче; теперь в нем слышалось сразу несколько голосов. Негромкий стон звучал по-прежнему, но к нему присоединился резкий свист северо-западного ветра, проносящегося через рощу; яростный свист, предупреждающий о приближении грозы. Стон, невнятное бормотание, шелест, вой. И заунывный свист зимней бури, играющей на струях дождя со снегом, как на ледяных флейтах.

Услышав первые слова хора ветров, я решил, что мне почудилось, но они становились все громче и разборчивей. Мужские голоса: пять-шесть, может быть, больше. Отдаленные, тихие, словно доносившиеся сквозь длинную стальную трубу. Незаконченные фразы, прерывающиеся помехами. Переносные рации или радио.

- ..где-то здесь, прямо здесь...

- ., ради Христа, скорее!

- ..дай.., не...

- Джексон, прикрой меня...

Усиливавшаяся какофония ветра сбивала с толку не меньше, чем стробоскопическая игра света и теней, метавшихся вокруг, словно легионы летучих мышей на охоте. Я не мог понять, откуда доносятся голоса.

- ..собираемся.., здесь.., и обороняемся.

- ..попробуй транслировать...

- ..собираемся, черт.., пошевеливайся, трусливый осел!

- ..транслируй же!

- ..вращай его, вращай...

Духи. Я слышал духов. Эти люди были мертвы. Они умерли еще до закрытия базы. И это были последние слова, произнесенные ими перед гибелью.

Я не знал, что именно с ними случилось, но не сомневался, что постигшая их судьба была ужасной. Именно об этом говорил спиритический сеанс, свидетелем которого я стал.

Голоса становились все более настойчивыми и наконец начали перебивать друг друга:

- ..вращай его!

- ..слышишь их? Слышишь, как они приближаются?

- ..быстрее.., какого черта...

- ..случилось... Иисусе.., что случилось? Потом раздались крики, одни хриплые, другие пронзительные, но и в тех и в других слышался страх:

- Вращай! Открывай скорее!

- Выпустите нас отсюда!

- О боже, боже, о боже!

- ВЫПУСТИТЕ НАС ОТСЮДА!

Теперь вместо слов слышались такие вопли, которых я до сих пор не слышал и надеюсь никогда не услышать снова; то были крики людей, умирающих долгой и мучительной смертью; вопли, в которых звучала не только страшная боль, но и безнадежное отчаяние, как будто их страдания были и физическими, и нравственными. Судя по этим воплям, их не просто убивали, а четвертовали существа, которые знали, в какой части тела находится душа. Я слышал вернее, думал, что слышу, - как таинственный хищник выцарапывает дух из плоти и жадно пожирает это лакомство, прежде чем проглотить смертные останки.

Когда я снова посмотрел на дверь, сердце стучало как бешеное, в глазах мутилось. Вида этих заклепанных петель было достаточно, чтобы понять страшную правду, но, увы, какофония звука и света помешала мне сделать это.

Если бы цилиндрическая петля не была прикрыта щитком, если бы в нашем распоряжении были мощные приспособления, сверла с алмазными наконечниками и уйма времени, чтобы высверлить эти шарниры и выбить ось...

В каждой поверхности комнаты шла битва света и тьмы. Батальоны теней сшибались с армиями света еще яростнее, чем прежде; все это сопровождалось воем и свистом невидимого ветра и несмолкающими воплями призраков.

...но даже если бы удалось сломать петлю, дверь осталась бы на месте, потому что мощные болты, вкрученные в заранее приготовленные гнезда, надежно прикрепляли ее к стальному кольцу вокруг косяка...

Вопли. Казалось, они приобрели материальность и заливали мне уши, пока я не почувствовал, что вот-вот взорвусь. Я открыл рот, чтобы избавиться от черной энергии этих призрачных криков.

Пытаясь сконцентрироваться, я прищурился, посмотрел на дверь и понял, что с ней не справилась бы даже бригада профессиональных вскрывателей сейфов. Здесь мог помочь только взрыв. Следовательно, эта дверь была предназначена не для того, чтобы сдерживать простых людей.

И тут мне наконец открылась страшная правда. Целью легированной двери было предохранение не от проникновения людей, избыточного давления или вируса. Нет, речь шла о чем-то более крупном, сильном и смертельно опасном. О какой-то дьявольщине, которую было бессильно представить даже мое живое воображение.

Я выключил фонарь, отвернулся от двери и окликнул Бобби.

Завороженный шоу света и тени, загипнотизированный шумом ветра и криками, он не слышал меня, хотя находился не далее как в трех метрах.

- Бобби! - крикнул я.

Едва он повернулся ко мне, как по комнате пронесся порыв ветра, растрепавший нам волосы и чуть не сорвавший с меня куртку, а с Бобби гавайскую рубашку. Ветер был горячим, влажным, пахнущим смолой и гнилыми растениями.

Я не мог понять, откуда он взялся. В безукоризненно гладких стенах комнаты не было ни вентиляционных решеток, ни каких бы то ни было отверстий, не считая круглой двери. Если стальные плиты, прикрывавшие несуществующую дверь, тоже были миражом, то ветер мог дуть только через тоннель, соединявший яйцевидную комнату с воздухонепроницаемой камерой; однако казалось, что он дует сразу со всех сторон.

- Свет! - крикнул я. - Выключи свет!

Но прежде чем Бобби выполнил мою просьбу, зловонный ветер принес еще одно подтверждение собственной реальности. Через изогнутую стену прошла фигура, как будто полтора метра армированного железобетона были облаком тумана.

Бобби обеими руками схватился за ружье и выронил фонарь, не успев его выключить.

Астральный гость был пугающе близко, менее чем в шести метрах от нас. Из-за игры света и тени, служивших постоянно меняющимся камуфляжем, я не смог рассмотреть нарушителя границы. Сначала он показался мне человеком, потом машиной и наконец огромной тряпичной куклой.

Бобби не выстрелил только потому, что все еще считал увиденное иллюзией, миражом, галлюцинацией или и тем и другим вместе. Я судорожно цеплялся за ту же мысль, но все рухнуло, когда пошатывающаяся фигура устремилась к нам.

Стоило ей сделать три неверных шага, как я увидел человека в герметичном костюме из белого винила. Похоже, этот наряд был вариантом костюма, разработанного НАСА для космонавтов, но предназначенным не для предохранения хозяина от ледяного межпланетного вакуума, а для изоляции от смертоносной инфекции биологически загрязненной окружающей среды.

Белый шлем с нависающим забралом мешал видеть лицо пришельца, так как в плексигласе отражались отблески светового шоу. На шлеме было выведено по трафарету: ХОДЖ-СОН.

То ли Ходжсон был ослеплен фейерверком, то ли (что более вероятно) ослеп от страха, но он не видел нас с Бобби. Он влетел с криком более громким, чем те, которые еще доносил гнилой ветер. Отойдя от стены на несколько шагов, он повернулся к ней лицом и вытянул обе руки, словно отбивался от нападения врага, которого я не видел.

Затем Ходжсон задергался, как будто в него попало несколько крупнокалиберных пуль.

Я не слышал выстрелов, но инстинктивно пригнулся.

Ходжсон рухнул навзничь. Он полулежал-полусидел, опираясь на баллон с воздухом и ранцеобразную ректификационную систему, прикрепленную к спине. Его руки бессильно повисли вдоль туловища.

Мне не требовалось рассматривать Ходжсона, чтобы понять, что он мертв. Я не имел представления, что могло его убить, и не собирался выяснять это.

Но если он уже был призраком, то как мог умереть снова?

На некоторые вопросы лучше не отвечать. Любопытство - двигатель прогресса, но оно никуда не годится, если заставляет тебя изучать строение зубов льва по ту сторону его пасти.

Я наклонился, подобрал фонарик Бобби и выключил его.

Ярость ветра тут же утихла, подтвердив гипотезу о том, что для инициации столь лихорадочной активности было достаточно лучей двух фонариков.

Вонь дымящейся смолы и гниющей растительности тоже ослабела.

Я поднялся на ноги и снова посмотрел на дверь. Она была на месте. Огромная, сверкающая. И слишком реальная.

Хотелось уйти отсюда, но я не мог сделать ни шагу. А вдруг дыры в стене не окажется и кошмарный сон превратится в кошмар наяву?

Однако световое шоу продолжалось с прежней силой. Когда мы выключили фонари в прошлый раз, оно длилось недолго, но, как видно, теперь накопило больше энергии.

Я подозрительно осмотрел стены, пол и потолок, ожидая, что вот-вот на их опалесцирующем фоне возникнет другая фигура, более угрожающая, чем человек в биозащитном костюме.

Бобби шагнул к Ходжсону. Видимо, дезориентирующее влияние светового шоу не лишило его чувства равновесия.

- Брат, - предупредил я.

- Спокойно.

- Не надо.

У него было ружье. Он верил, что это защита.

Я же считал, что оружие потенциально так же опасно, как и фонари. Пули, не попавшие в цель, со страшной скоростью срикошетировали бы от стены к потолку, а от того к полу. Кинетическая энергия каждого кусочка свинца могла передаться этому стекловидному материалу и вызвать новые феномены.

Ветер сменился легким бризом.

Однако в каждой искривленной поверхности еще пылали и мерцали фейерверки, вращающиеся колеса голубых огней и оранжево-красные фонтаны вулканической лавы.

Круглая дверь казалась обескураживающе твердой.

Никакой призрак не выглядел так достоверно, как тело в костюме космонавта. Ни Джейкоб Марли, гремящий костями в Скрудже, ни Рождественский Призрак Будущего, ни Белая Дама Авенеля, ни тень отца Гамлета, ни даже сам Каспер.

Я удивился, обнаружив, что могу держаться на ногах. Возможно, кратковременная утрата чувства равновесия была вызвана не игрой вращающихся пятен света и тени, а эффектом, похожим на внезапный рост давления, который заглушил наши голоса и затруднил дыхание.

Жаркий ветер и вонь, которую он нес, исчезли. Воздух снова стал холодным и неподвижным. Вой ветра тоже начинал стихать.

Пора было и лежавшему на полу человеку в костюме космонавта превратиться в облако водяного пара, подняться в воздух и исчезнуть. Духу следовало возвратиться в царство теней. Ну, скорее... Прежде, чем мы успеем посмотреть ему в лицо. Пожалуйста.

Уверенный, что отговорить Бобби не удастся, я последовал за ним. Бобби был в том же лунатическом состоянии, в котором он седлал шестиметровые волны, которые напоминали вставших на дыбы бегемотов. Его обычная расслабленность сменилась полной сосредоточенностью камикадзе. Если уж он встал на доску, то проделает весь путь до конца барреля.., и однажды уйдет из жизни.

Сияние стены яйцевидной комнаты сильно поблекло, и рассмотреть Ходжсона было трудно.

- Свет, - сказал Бобби.

- Глупо.

- Тогда я сам.

Неохотно согласившись посмотреть на зубы льва с обратной стороны, я подошел к телу справа, а Бобби - слева, сделав это куда менее осторожно. Затем я включил фонарь и направил луч на чересчур твердое привидение. Луч трепетал, но я быстро справился с дрожью в руках.

Забрало шлема было тонированным. Одного фонаря не хватало, чтобы рассмотреть выражение лица Ходжсона.

Он - или она - был неподвижным, безмолвным, как могильная плита, и бесповоротно мертвым, несмотря на свою призрачность.

На его груди красовалось изображение американского флага, а прямо под ним - мчащийся на всех парах локомотив. Эта картинка периода дизайна в стиле арт деко явно была выбрана в качестве логотипа данного научного проекта. Хотя образ был дерзким и динамичным, без всякой таинственности, я готов был дать на отсечение левую руку, что этот Ходжсон был членом команды "Загадочного поезда".

Единственной другой отличительной чертой передней части костюма были шесть отверстий вдоль живота и груди. Припомнив, как Ходжсон повернулся лицом к стене, из-за которой появился, выставил руки, защищаясь, и задергался, словно в него попала автоматная очередь, я решил, что эти отверстия являются дырками от пуль.

Однако при более пристальном рассмотрении до меня дошло, что кусочки свинца, посланные с большой скоростью, разорвали бы винил, оставив в нем звездообразные прорехи. Но идеально круглые дыры размером с монету выглядели так, словно были аккуратно вырезаны или прожжены лазером. Не говоря о том, что они были слишком велики; пули такого калибра прошили бы Ходжсона насквозь и убили нас с Бобби.

Крови не было.

- Зажги второй, - сказал Бобби.

Голоса, доносимые ветром, умолкли, и воцарилась тишина.

На стенах продолжали мелькать бессмысленные иероглифы, возможно, чуть менее яркие, чем минуту назад. Судя по опыту, этот феномен тоже угасал, и мне не хотелось вызывать его вновь.

- Только на секунду, а потом выключи, - велел он. Скрепя сердце я выполнил его просьбу и присел на корточки над громоздкой фигурой.

Затемненный плексиглас все еще частично скрывал то, что находилось за ним, но я с первого взгляда понял, почему мы не видим лица несчастного Ходжсона; у Ходжсона больше не было лица. Внутри шлема находилась влажная пенистая масса, жадно пожиравшая останки. То был тошнотворный клубок извивавшихся, шевелившихся, дергавшихся и копошившихся тварей, мягких, как черви, но не червей. Они были покрыты хитином, как жуки. Целая колония скользких белых безымянных тварей вторглась в костюм и убила его владельца так же мгновенно, как выстрел в сердце. Сейчас эти извивающиеся штуковины, разбуженные прикосновением света к поверхности плексигласового забрала, пришли в неистовство.

Я рывком вскочил на ноги и попятился. В одном из отверстий на животе и груди пробитого костюма что-то зашевелилось, как будто твари, убившие Ходжсона, пытались выбраться наружу.

Бобби резко отпрянул, не успев выстрелить, что можно было легко сделать от потрясения и страха. Слава богу, что он не нажал на спусковой крючок. Даже десять выстрелов из ружья не уничтожили бы эту мерзость, а только разозлили бы ее.

Я выключил фонари на бегу; фейерверки вновь начинали набирать силу.

Хотя Бобби был дальше от входа, чем я, он оказался там первым.

Круглая дверь продолжала оставаться такой же чертовски твердой.

Взгляд вблизи лишний раз подтвердил то, что я уже знал: в двери не было ни маховика, ни какого-нибудь другого механизма, который позволял бы ее открыть.

Глава 14

Костюм Ходжсона лежал ближе к центру комнаты, примерно в двенадцати метрах от круглой двери. Судя по тому, что он не опал, как спущенный шарик, его по-прежнему наполняла кошмарная колония или остатки Ходжсона, которыми питались эти извивающиеся твари.

Бобби стукнул в дверь дулом ружья. Ему ответил звон стали.

- Мираж? - отплатил я ему той же монетой, засовывая один фонарик за пояс, а второй - в карман куртки.

- Фикция.

Вместо ответа я похлопал ладонью по двери.

- Фикция, - стоял на своем Бобби. - Посмотри на часы.

Но время интересовало меня меньше, чем то, что могло вылезти из костюма Ходжсона.

Я вздрогнул, поняв, что отряхиваю рукава куртки, вытираю затылок и лицо, пытаясь избавиться от шевелящихся тварей, которых там не было и не могло быть.

Яркое воспоминание об ордах, копошащихся внутри шлема, заставило меня вцепиться в край двери и потянуть его на себя. Я сплюнул, выругался и потянул снова, как будто действительно мог сдвинуть с места несколько тонн стали, съев на завтрак булочку с джемом и выпив чашку горячего шоколада.

- Посмотри на часы, - повторил Бобби.

Он засучил рукав хлопчатобумажного пуловера, надетого под гавайку, и бросил взгляд на собственные часы, которых никогда не носил прежде.

Взглянув на светящиеся цифры, я вздрогнул. 4.08 пополудни! Конечно, на самом деле было четыре утра.

- Мои тоже, - сказал он, имея в виду, что показания наших часов сходятся.

- Испортились одновременно?

- Нет. Столько и есть. Здесь. Сейчас. В этом месте.

- Чертовщина.

- Настоящий Сейлем <Город в штате Массачусетс (США), прославившийся процессом над ведьмами.>.

Тут я посмотрел на дату в окошке над светящимися цифрами. Сегодня было 12 апреля. Но часы утверждали: "Понедельник. 19 февраля". То же показывали часы Бобби.

Интересно, какой год показали бы часы, будь окошко на четыре цифры больше. Прошлое. День катастрофы, постигшей команду "Загадочного поезда". День, когда дерьмо вырвалось наружу.

Скорость перемещения и яркость кувыркавшихся на стене огней медленно, но верно уменьшались.

Я посмотрел на скафандр, который защищал от враждебных организмов, как соломенная шляпка или фиговый листок, и увидел, что он беспокойно шевелится. Руки неловко шарили по полу, одна нога согнулась в колене, а тело дергалось, словно через него пропустили мощный электрический заряд.

- Плохо дело, - решил я.

- Оно исчезнет.

- Да?

- Как вопли, голоса и ветер.

Я постучал костяшками пальцев по круглой двери.

- Исчезнет, - стоял на своем Бобби.

Хотя световое шоу ослабевало, Ходжсон - вернее, костюм Ходжсона становился все более активным. Он колотил по полу пятками, сгибал и разгибал руки.

- Пытается встать, - сказал я.

- Он не сможет повредить нам.

- Ты серьезно? - Моя логика была несокрушимой. - Если круглая дверь достаточно реальна, чтобы держать нас здесь, то и эта мразь достаточно реальна, чтобы причинить нам вред.

- Он исчезнет.

Но костюм, видимо, не знал, что все его усилия обречены на провал, потому что он дрыгался, извивался и шевелился до тех пор, пока не перевалился через бак с запасом воздуха и не лег на бок. Я снова посмотрел на темное забрало и ощутил, что кто-то смотрит на меня сквозь тонированный плексиглас. То была не безмозглая масса червей или жуков, а полностью сформировавшееся грозное существо с враждебным сознанием, которое интересовалось мной не меньше, чем я им.

На сей раз мое не в меру развитое воображение было ни при чем.

Это ощущение было сильным и недвусмысленным, как холод, который бы я почувствовал, если бы к моей шее приложили кусочек льда.

- Он исчезнет, - повторил Бобби, но звучавшая в его голосе нотка страха говорила о том, что он тоже заметил наблюдение.

Меня не утешало, что Ходжсон находился от нас в двенадцати метрах. Я бы не чувствовал себя в безопасности, даже если бы нас разделяло двенадцать тысяч километров и я смотрел бы на него в телескоп. Теперь пиротехника работала на треть прежней мощности. Дверь под моей ладонью оставалась холодной и твердой. Свечение убывало, и видимость ухудшалась, но даже в сгущавшихся сумерках я заметил, что Ходжсон перекатился на живот и пытается встать на четвереньки.

Если я правильно понял мерзкое зрелище, которое мельком увидел через забрало, сотни, а то и тысячи отдельных плотоядных созданий, пробравшихся в костюм, представляли собой рой. В колониях насекомых существует изощренная система разделения труда, поддержания общественного порядка и совместной работы ради выживания и процветания; но даже если скелет Ходжсона остался нетронутым, я не мог поверить, что колония в состоянии придать себе человеческую форму и овладеть координацией движений, согласованностью и силой, необходимыми для того, чтобы идти в космическом костюме, подниматься по лестнице и управлять сложными механизмами.

"Ходжсон" встал на ноги.

- Мерзость, - пробормотал Бобби.

Под моей влажной ладонью что-то дрогнуло. Нет, это была не вибрация. Намного сильнее. Слабый волнообразный.., трепет. Дверь не просто колебалась; секунду-другую она колыхалась так, словно была сделана не из стали, а из желатина, а затем снова затвердела и стала непроницаемой.

Тварь в костюме покачивалась, как карапуз, неуверенно держащийся на ногах. Она выставила вперед левую ступню, помешкала и сделала шаг правой. Стекловидный пол отзывался на эти шаги негромким стуком.

Левая, правая...

Она шла к нам.

Может быть, от Ходжсона остался не только скелет. Может быть, колония не полностью сожрала человека и даже не убила его, но внедрилась в его тело, вошла в его плоть и кровь, сердце и печень, вступив с ним в чудовищный симбиоз, установив жесткий контроль над нервной системой от мозга до последней мельчайшей клетки.

Бушевавший в стенах фейерверк темнел, становясь ян-1арным, коричневым, кроваво-красным, а "Ходжсон" все выставлял вперед левую ногу, медлил и подтаскивал к ней правую. Так двигался старый двуногий робот Имхотеп, сыгранный в 1932 году Борисом Карловым <Фильм "Кабинет доктора Калигари" (режиссер Конрад Вейдт)>. Дверь под моей ладонью снова вздрогнула.., и внезапно превратилась в кашу.

Я ахнул, когда страшный мороз иглами вонзился в мою правую руку, словно она окунулась в нечто куда более холодное, чем ледяная вода. От запястья до кончиков пальцев она стала единым целым с круглой дверью. Хотя освещенность яйцевидной комнаты стремительно убывала, я видел, что сталь стала полупрозрачной; в ней чувствовалось центробежное движение, как в небольшом вихре. И на этом сером фоне явственно выделялись мои более бледные пальцы.

Я в испуге отдернул руку и сделал это как раз вовремя: сталь снова стала твердой.

Тут мне вспомнилось, что сначала дверь можно было видеть только краешком глаза. Для материализации ей требовалось какое-то время следовательно, она не могла исчезнуть в мгновение ока.

Должно быть, Бобби видел происходящее, потому что он отшатнулся, как будто стальной водоворот мог выбросить щупальце и увлечь его за собой.

Что было бы, если бы я вовремя не отдернул руку? Оторвало бы мне ладонь или нет? Неужели на память об этом приключении у меня осталась бы культя? Ответа не требовалось. Пускай это навеки будет тайной.

Ощущение холода исчезло, как только я отдернул руку, но в перерыве между двумя глубокими вдохами я продолжал твердить слово "дерьмо", как больной синдромом Туретта, обреченный до конца жизни повторять одно и то же.

Тем временем Ходжсон приближался к нам в кровавом отсвете огней, окруженный легионами мечущихся теней, как космонавт, возвращающийся из полета на планету Ад Он одолел уже половину разделявшего нас расстояния, был уже в шести метрах и без устали стремился вперед, ничуть не покоробленный моими выражениями и влекомый голодом, столь же ощутимым, как прежний запах горячей смолы и гниющей растительности, который донес до нас ветер ниоткуда.

Бобби с досады стукнул дверь стволом ружья. Стальная поверхность зазвенела, как колокол.

Он и не пытался направить дуло на Ходжсона, видимо, тоже придя к выводу, что удары пуль о стены комнаты могут добавить им энергии и продлить наше заключение.

Световое шоу закончилось, и вокруг нас снова сгустилась абсолютная темнота.

Если бы мне удалось справиться с сердцебиением и одышкой, может быть, я и услышал бы шарканье резиновых подошв по стекловидному полу, но это было свыше моих сил.

Бобби снова ткнул дверь ружьем. На этот раз она не зазвенела. Звук был глухой и не такой раскатистый, как прежде. Он скорее напоминал стук от удара молотком по деревянной колоде.

Может быть, дверь и находилась в процессе дематериализации, но по-прежнему блокировала выход. Попытка пройти сквозь нее в этот момент была бы рискованной: растворяясь навсегда, дверь могла прихватить на память энное количество молекул наших тел.

Что будет, если "Ходжсон" крепко вцепится в меня в момент превращения? Если моя рука на мгновение стала частью стальной двери, то часть моего тела станет частью герметичного костюма и существа, извивающегося внутри него; это единство сведет меня с ума, даже если каким-то чудом я останусь цел физически.

Темнота давила на мои открытые глаза так, словно я был под водой. Хотя я пытался уловить малейший признак приближавшейся фигуры, но был слеп так же, как в коридоре перед комнатой с костями крыс "веве".

И тут мне вспомнился похититель с жемчужными зубками, к лицу которого я прикоснулся в непроглядной тьме.

Как и тогда, я снова ощущал близость чьего-то присутствия, но на сей раз с куда большим основанием.

После всего случившегося в зале ожидания "Загадочного поезда", этом преддверии ада, я больше не приписывал свои страхи чересчур развитому воображению. На этот раз я не стал вытягивать руку, чтобы доказать себе беспочвенность мрачных подозрений; я знал, что мои пальцы встретят гладкую поверхность плексигласового забрала.

- Крис!

Я вздрогнул и только потом узнал голос Бобби.

- Твои часы, - сказал он.

Светящиеся зеленые цифры были видны даже в кромешной тьме. Они менялись так стремительно, что за долю секунды проходило несколько часов. Буквы в окошках "день недели" и "месяц" превратились в сплошное туманное пятно.

Прошедшее время уступало место настоящему.

Черт побери, я понятия не имел о том, что здесь творилось. Может быть, ситуация была совсем другой и время не имело никакого отношения к событиям, свидетелями которых мы стали. Может быть, мы бредили, потому что кто-то подсыпал нам в пиво ЛСД. Может быть, я лежал в своей постели, спал и видел сон. Может быть, верх был низом, правое левым, а белое черным. Я знал только одно: то, что происходит сейчас, правильно, потому что оно избавляет меня от объятий существа в костюме Ходжсона.

Однако если мы действительно погрузились в прошлое на два с лишним года и теперь возвращались в ту самую апрельскую ночь, когда началась наша отчаянная авантюра, я должен был что-то чувствовать - звон в ушах, жар от трения бешено пролетающих часов, ощущение возврата прежнего возраста, хоть что-нибудь. Но даже спуск в нескоростном лифте имел бы более сильные физические последствия, чем это перемещение вдоль оси времени.

Внезапно часы остановились на слове "апрель". Секундой спустя замерли цифры в окошках "дата" и "день недели", а в следующее мгновение на циферблате появились четкие цифры "3.58 А.М.".

Мы были дома, хотя и без Тотошки <Песик, спутник Элли, героини книги Ф. Баума "Волшебник из страны Оз".>.

- Уф-ф, - сказал Бобби.

- Да уж, - подтвердил я.

Однако требовалось ответить на вопрос, не привезли ли мы с собой червеобразного приятеля в герметическом костюме. Приятеля, которого в Канзасе отродясь не видывали.

Логика подсказывала, что "Ходжсон" остался в прошлом.

Однако на бредовые ситуации логика не распространяется.

Я вытащил из-за пояса фонарик.

Включать его не хотелось.

И все же я сделал это.

Страх оказался напрасным: "Ходжсона" рядом не было. Проведя лучом из стороны в сторону, я убедился, что мы с Бобби одни.., по крайней мере, в той части яйцевидной комнаты, которую освещал фонарь.

Круглая дверь исчезла. Я не видел ее ни периферическим зрением, ни тогда, когда смотрел на тоннель прямо.

Видимо, комната стала такой чувствительной к свету, что хватило и одного луча, чтобы на стенах, полу и потолке вновь заиграли сполохи.

Я тут же выключил фонарь и вернул его за пояс.

- Пошли.

- Пошли, - откликнулся Бобби.

Когда снова стало темно, я услышал, что Бобби переступил через высокий порог и сделал шаг по полутораметровому тоннелю.

- Чисто, - сказал он.

Я пригнулся и вслед за ним пролез в то, что когда-то было воздухонепроницаемой камерой.

Я не включал фонарь, пока мы не оказались в коридоре, откуда никакой луч не мог долететь до стекловидного материала, выстилавшего стены овоида.

- Говорил же тебе, что он исчезнет, - проворчал Бобби.

- Разве я когда-нибудь сомневался в твоей правоте? Мы молча одолели три подземных этажа, вышли из ангара и направились к джипу, который одиноко стоял под беззвездным небом, окутанным густыми облаками.

Глава 15

Мы с выключенными фарами проехали через Форт-Уиверн на юго-запад, миновали Мертвый Город, склады, где я столкнулся с похитителем, достигли Санта-Розиты, спустились по пандусу в высохшее русло и двинулись вперед, не обращая внимания на дорожные знаки и ограничения скорости. Позади стояло ружье, в наплечной кобуре лежал "глок", на который у меня не было разрешения, между моими ногами стояла сумка-холодильник с пивом, и мы плевать хотели на распоряжения федерального правительства о закрытии и эвакуации военной базы, на собственное политически не правильное поведение и даже на прямое нарушение закона. Мы были двумя Клайдами без Бонни.

Бобби так расширил брешь в ограде, что мы проехали через нее с запасом. Он остановился за пределами базы, затем мы вылезли из джипа и опустили на место кусок проволочной сетки, закатанный и прикрепленный к верхушке забора.

Если присмотреться, брешь была заметна, но с расстояния в пять метров это не бросалось в глаза.

Мы не хотели оставлять следов вторжения. Вскоре нам предстояло вновь воспользоваться этим маршрутом, и было желательно, чтобы вход остался открытым.

Нас выдавали следы шин, но так как быстро избавиться от них было невозможно, оставалось надеяться, что бриз сменится ветром, который распрямит примятую траву.

За несколько часов мы увидели больше того, что могли осмыслить, проанализировать и использовать для решения наших проблем. То, что нам отчаянно хотелось никогда не видеть. Мы предпочли бы не возвращаться на базу, но, поскольку найти Джимми Уинга и Орсона не удалось, долг требовал снова посетить это вместилище кошмаров.

Мы уезжали, потому что временно оказались в тупике, не знали, в каком направлении продолжать поиск, и должны были разработать план дальнейших действий. Может быть, для прочесывания даже разведанной части Уиверна понадобится помощь других людей.

Кроме того, до рассвета оставалось чуть больше часа, а я не удосужился захватить с собой плащ Человека-Слона <Герой комиксов> с капюшоном и вуалью.

"Сабурбан", оставленный похитителем у ограждения, исчез. Это меня не удивило. К счастью, я хорошо запомнил его номер.

Бобби подрулил к куче плавника и шаров перекати-поля, находившейся в двадцати метрах от изгороди. Я достал из тайника велосипед и забросил его в заднюю часть джипа.

Проезжая с выключенными фарами темный тоннель под шоссе, Бобби прибавил скорость. Шум мотора, эхом отдававшийся от бетонных стен, напоминал очередь счетверенного пулемета.

Я вспомнил таинственную фигуру, которую видел на склоне у западного конца тоннеля; когда дальний конец стал ближним, я напрягся, ожидая нападения, но все обошлось.

В сотне метров западнее Бобби нажал на тормоз и выключил сцепление.

С тех пор как мы выбрались из яйцевидной комнаты в коридор, не было сказано ни слова. Теперь он промолвил:

- "Загадочный поезд"...

- Ушел. И забрал с собой всех.

- Название исследовательского проекта, да?

- Судя по табличке Лиланда Делакруа, да. - Я выудил этот предмет из кармана куртки и в темноте потрогал его пальцем, вспоминая о человеке, который умер рядом с фотографиями родных и обручальным кольцом в подсвечнике.

- По-твоему, именно этот проект привел к созданию отряда обезьян, ретровируса и всех этих мутаций? Компания твоей ма по чаепитию и Судному дню?

- Может быть.

- Я так не думаю.

- А что же тогда?

- Она ведь была генетиком-теоретиком, верно?

- Моя ма была подмастерьем у бога.

- Изобретатель ретровируса, создатель создания.

- Лечебных, полезных вирусов.

- За исключением одного.

- Твои родители тоже не подарок, - парировал я. Он ответил с ноткой искренней гордости:

- Ну, если бы моим предкам представилась такая возможность, они разрушили бы мир задолго до твоей ма.

Родители Бобби были владельцами "Мунлайт-Бей Газетт", единственной газеты в округе, и их религией была политика, а богом - власть. Это были типичные "плановики", безгранично верившие в собственную правоту. Бобби не разделял их утопических взглядов, и они отказались от него десять лет назад. Видимо, утопия требует абсолютного единомыслия, как у пчел или термитов.

- Я все думаю про тот вонючий роковой дворец, - начал он. - Брат, они не занимались биологическими исследованиями.

- Ходжсон был в герметичном костюме, а не в теннисных шортах, напомнил я. - Это типовое средство биологической защиты.

- Это-то ясно. Но ты сам сказал, что это место создано не для возни с микробами.

- Да, там не была предусмотрена стерилизация, - согласился я. Никаких обеззараживающих средств, кроме разве что безвоздушной камеры. И площадь слишком велика для секретной биолаборатории.

- Этот сумасшедший дом, эта световая бомба вовсе не лаборатория.

- Яйцевидная комната.

- Называй ее как хочешь. Тут никогда не было бунзеновских горелок, чашек Петри и клеток с белыми мышами, у которых вся голова в шрамах от нейрохирургии. Ты сам знаешь, что это было, брат. Мы оба знаем.

- Я как раз думал над этим.

- Это был транспорт, - сказал Бобби.

- Транспорт?

- Они всадили в эту комнату чертову уйму энергии, а когда она заработала на полную мощность, то куда-то зашвырнула Ходжсона. И еще нескольких человек. Мы слышали, как они звали на помощь.

- И куда же она их зашвырнула? Вместо ответа он промолвил:

- Саrре cerevisi.

- В смысле?

- Лови пиво.

Я вынул из сумки-холодильника ледяную бутылку и передал ему, помешкал и взял бутылку себе.

- Нельзя пить за рулем.

- Сейчас Апокалипсис. Не до правил. Сделав большой глоток, я сказал:

- Бьюсь об заклад, господь любит пиво. Значит, у него есть шофер.

По обе стороны от нас вздымались шестиметровые стены дамбы. Низкое беззвездное небо казалось железным и давило на нас, как крышка жаровни.

- Транспорт куда? - спросил я.

- Вспомни свои часы.

- Может быть, они испортились.

- Мои показывали ту же чушь, - напомнил он.

- Кстати, с каких пор ты стал носить часы?

- С тех самых, когда я впервые в жизни почувствовал, как бежит время, - ответил он, имея в виду не столько собственную смертность, сколько смертность всего человечества и конечность того мира, который мы знали. Мужик, я ненавижу часы и то, для чего они созданы. Дьявольские механизмы. Но в последнее время я часто думал об этом самом времени, хотя до сих пор ничего такого не делал. Без часов на меня стал нападать какой-то зуд. Так что теперь я ношу их, как делает весь остальной мир. Разве это не засасывает?

- Засасывает.

- Хуже торнадо. Я сказал:

- В яйцевидной комнате время взбесилось.

- Эта комната - машина времени.

- Мы не можем делать такое предположение.

- Я могу, - сказал он. - Такой дурак, как я, способен на что угодно.

- Путешествия во времени невозможны.

- Средневековое представление, брат. Тогдашние люди сказали бы, что невозможны аэропланы, полеты на Луну, ядерные бомбы, телевидение и яичный порошок без холестерина.

- Ладно, предположим, что это возможно.

- Это возможно.

- Но если это было путешествие во времени, то при чем здесь герметичный костюм? Разве путешественники во времени должны соблюдать осторожность? Так подозрительны были только герои "Звездных войн", но этот фильм снят в 1980-м.

- Защита от неизвестной болезни, - ответил Бобби. - Может быть, тамошняя атмосфера бедна кислородом или заражена ядовитыми загрязнителями.

- Это в 1980-м?

- Должно быть, они собирались в будущее.

- Этого не знаем ни ты, ни я.

- В будущее, - настаивал Бобби; пиво явно добавило ему уверенности в себе. - Они думали, что нуждаются в защите с помощью космических костюмов, потому что.., будущее могло быть совершенно другим. Так оно и вышло.

Ил, выстилавший пересохшее русло, отливал серебром даже без лунного света. Тем не менее апрельская ночь была темной.

Еще в семнадцатом веке Томас Фуллер сказал, что ночь темнее всего перед рассветом. С тех пор прошло больше трехсот лет, но он все еще был прав, хотя давно умер.

- Как далеко в будущее? - спросил я, снова ощутив дыхание горячего зловонного ветра в яйцевидной комнате.

- На десять лет, на век, на тысячелетие. Какая разница? Как бы далеко они ни улетели, что-то уничтожило их.

Я вспомнил призрачные голоса в овоиде: ужас, крики о помощи, вопли...

Меня затрясло. Глотнув из бутылки, я сказал:

- Эта штуковина.., или штуковины в костюме Ходжсона...

- Это часть нашего будущего.

- Ничего такого в нашем мире нет.

- Пока нет.

- Но они такие странные... Должна была измениться вся экология. Измениться радикально.

- Если найдешь динозавра, спроси его, возможно ли это. Мне расхотелось пива. Я высунул руку из джипа и вылил остатки на землю.

- Даже если это была машина времени, - заспорил я, - она была демонтирована. Но Ходжсон, явившийся ниоткуда, круглая дверь, то исчезающая, то появляющаяся.., все, что случилось с нами... Как это могло произойти?

- Остаточное действие.

- Остаточное действие?

- Типичное остаточное действие. В натуральную величину.

- Если взять мотор "Форда", убрать коробку передач и вырвать с мясом стартер, никакое остаточное действие не позволит этой чертовой машине добраться до Лас-Вегаса.

Глядя на мерцающее, слегка светящееся русло реки так, словно оно вело в наше странное будущее, Бобби сказал:

- Они пробили дыру в реальности. Может быть, такая дыра не зарастает сама по себе.

- И что это значит?

- То, что значит, - ответил он.

- Загадочно.

- Припадочно.

При чем тут "припадочно"? А, кажется, понял. Да, возможно, его объяснение было загадочным, но, по крайней мере, за него можно было зацепиться. Только знакомая мысль позволила бы нам не сойти с ума. Так своевременно принятое лекарство избавляет больного от припадка эпилепсии.

Если, конечно, Бобби не насмехался над моей доставшейся в наследство от отца любовью к метафорам. В таком случае Бобби выбрал это слово исключительно для рифмы.

Я не доставил ему удовольствия и не попросил объяснения.

- По-твоему, они не знали про остаточное действие?

- Ты имеешь в виду умников, которые корпели над этим проектом?

- Ага. Людей, которые сначала создали его, а потом разрушили. Если это было остаточное действие, они бы снесли здесь все до основания и залили развалины несколькими тысячами тонн бетона. Ни за что не оставили бы этот кошмар дуракам вроде нас с тобой.

Он пожал плечами:

- Может, эффект проявился, когда они давно ушли отсюда.

- А может, все это нам померещилось, - промолвил я.

- Сразу обоим?

- Такое бывает.

- Одинаковые галлюцинации?

Подходящего ответа у меня не было, поэтому я сказал:

- Припадочно.

- Упадочно.

Я отказывался верить в это.

- Если "Загадочный поезд" был проектом путешествия во времени, то он не имел никакого отношения к работе моей матери.

- Ну и что?

- А то. Если он не имел отношения к ма, почему кто-то оставил мне эту бейсболку в яйцевидной комнате? Почему в другую ночь он оставил ее фото в воздухонепроницаемой камере? Почему сегодня кто-то засунул пропуск Лиланда Делакруа под "дворник" и послал нас сюда?

- Ты настоящая машина для задавания вопросов. Бобби допил свой "Хайникен", и я засунул наши пустые бутылки в сумку-холодильник.

- Может быть, мы не знаем и половины того, что считаем известным, сказал Бобби.

- Например?

- Может быть, в Уиверне все пошло наперекосяк из-за лабораторий генной инженерии, и причиной этого кавардака были теории твоей ма, как мы думали до сих пор. А может быть, и нет.

- Ты хочешь сказать, что наш мир уничтожила не моя мать?

- Ну, брат, мы можем быть уверены, что она приложила к этому руку. Как-никак, она была здесь не последним человеком.

- Спасибо.

- С другой стороны, она могла быть виноватой в этом лишь частично, причем вполне возможно, что на ее долю пришлась меньшая часть.

Мой отец месяц назад умер от рака, причем, как я подозревал, рака не слишком естественного происхождения. После его смерти я нашел записки, в которых рассказывалось об Орсоне, об экспериментах по повышению интеллекта животных и сбежавшем ретровирусе, выведенном моей матерью.

- Ты сам читал записки моего отца.

- Возможно, он не знал всего.

- У них с ма не было секретов друг от друга.

- Ага. Два тела, одна душа.

- Это правда, - сказал я, задетый его сарказмом. Он посмотрел на меня, поморщился и перевел взгляд на русло реки.

- Извини, Крис. Ты совершенно прав. Твои родители были не чета моим. Они были.., особенные. В детстве я мечтал, чтобы мы с тобой были не просто друзьями, а братьями и чтобы твои па и ма были моими.

- Мы и есть братья, Бобби.

Он кивнул.

- Ближе, чем кровные, - сказал я.

- Не разводи нюни.

- Извини. В последнее время я ел слишком много сладкого.

Есть вещи, о которых мы с Бобби не говорим никогда, потому что их не опишешь и потому что слова могут их опошлить. Одна из таких вещей - наша святая дружба.

Бобби продолжил:

- Я вот о чем. Твоя ма тоже могла не знать всего. Не знать про проект "Загадочный поезд", который мог быть виноват в случившемся больше, чем она.

- Идея заманчивая. Но как?..

- Я не Эйнштейн, брат. Просто полощу себе мозги. Он завел мотор и двинулся вниз по руслу, все еще не включая фар. Я сказал:

- Я знаю, кем может быть Большая Голова.

- Просвети.

- Это один из второго отряда.

Первый отряд сбежал из лабораторий Уиверна в ту роковую ночь больше двух лет назад. Эти обезьяны были настолько неуловимыми, что все усилия поймать и уничтожить их оказались тщетными. Отчаявшись извести обезьян до того, как те устрашающе расплодятся, ученые, принимавшие участие в проекте, выпустили на волю второй отряд, чтобы он нашел первый. Эти умники исходили из того, что обезьяна быстрее найдет обезьяну.

Каждому члену нового отряда вшили передатчик со взрывателем, чтобы можно было уничтожить "следопыта" вместе с теми, кого он обнаружит. Хотя новые обезьяны вряд ли сознавали, для чего это сделано, оказавшись на воле, они выгрызли друг у друга передатчики и освободились.

- По-твоему, Большая Голова - обезьяна? - недоверчиво спросил Бобби.

- Сильно переделанная. Может быть, не совсем резус. Кажется, там есть кое-что от бабуина.

- Или от крокодила, - кисло сказал Бобби и нахмурился. - Я думал, что второй отряд более совершенен. Менее агрессивен.

- То есть?

- Большая Голова не похож на домашнюю киску. Он создан для битвы.

- Но он не нападал на нас.

- Просто он достаточно умен, чтобы знать, что сделает с ним ружье.

Впереди был пандус, по которому я съезжал на велосипеде. Тогда рядом со мной бежал Орсон. Именно туда Бобби вел джип.

Вспомнив несчастное животное, сидевшее на крыше бунгало и прикрывавшее лицо руками, я сказал:

- Не думаю, что он убийца.

- Ага, а зубы ему служат только для открывания банок с ветчиной.

- У Орсона тоже внушительные зубы, но он не убийца.

- Ладно, будем считать, что ты меня убедил. Давай пригласим Большую Голову на вечеринку с ночевкой, как делают школьницы. Приготовим побольше воздушной кукурузы, пиццу, будем завивать друг другу волосы и болтать о мальчиках.

- Задница.

- Минуту назад мы были братьями.

- Это было давно.

Бобби поднялся на насыпь между двумя знаками, предупреждавшими об опасности наводнения, проехал пустырь, оказался на улице и наконец включил фары. Он направлялся к дому Лилли Уинг.

- Думаю, мы с Пиа скоро снова будем вместе, - сказал Бобби, имея в виду Пиа Клик, которая считала себя воплощением Каха Хуны, богини серфинга.

- Она считает своим домом Уэймеа, - напомнил я.

- Я собираюсь применить мохо.

Мать-Земля вращалась, приближая рассвет, но улицы Мунлайт-Бея были такими тихими и пустынными, что ничего не стоило представить их полными призраков и трупов. Как в Мертвом Городе.

- Мохо? Ты что, подался в вудуисты? - спросил я Бобби.

- Фрейдистское мохо.

- Пиа слишком умна, чтобы клюнуть на это, - предсказал я.

Хотя последние три года Пиа вела себя странно, она не была дурочкой. До знакомства с Бобби она с отличием закончила Лос-Анджелесский университет. В те дни ее гиперреалистические картины продавались за большие деньги, а статьи, которые она писала для художественных журналов, отличались знанием дела и прекрасным стилем.

- Я расскажу ей про доску-тандем, - сказал он. - Ага. С намеком на то, что найдешь себе новую вахине.

- Брат, ты оторвался от действительности. С Пиа это не поможет. Я скажу ей только одно: у меня есть серф, и я готов принять ее в любое время.

Так как медитации Пиа заставили ее счесть себя реинкарнацией Каха Хуны, она решила, что поддерживать плотскую связь с простым смертным будет с ее стороны святотатством. Это означало, что она до конца жизни обречена на целомудрие. Бобби пришел в уныние.

Призрак надежды забрезжил, когда Пиа пришла к следующему выводу: Бобби является реинкарнацией Кахуны, гавайского бога серфинга. Легенда о Кахуне была сложена современными серферами и опиралась на факты из жизни одного старого знахаря, в котором божественного было не больше, чем в местном костоправе. Тем не менее Пиа говорила, что Бобби в образе Кахуны единственный человек на Земле, с которым она может заниматься любовью. Но для того, чтобы все началось сначала, он должен был осознать свою бессмертную сущность и смириться с судьбой.

Однако тут возникла новая проблема. То ли считая, что быть смертным Бобби Хэллоуэем ничуть не менее почетно, то ли из чистого упрямства, которого ему было не занимать, мой друг отказывался признавать себя богом серфинга.

По сравнению с трудностями современных влюбленных страдания Ромео и Джульетты казались высосанными из пальца.

- Так ты все-таки решил признать себя Кахуной? - спросил я, когда машина начала взбираться на холмы.

- Нет. Я сыграю в таинственность. Не стану говорить, что я не Кахуна. Буду спокоен. Когда она поднимет эту тему, напущу на себя загадочный вид, и пусть думает что хочет.

- Этого мало.

- Есть и еще кое-что. Я расскажу ей свой сон. Она явилась мне в образе прекрасной богини, облаченной в золотисто-голубой шелк "холоку", летающей над великолепной трехметровой волной, и сказала мне: "Папа xe'e налу". По-гавайски это значит "доска для серфинга".

Мы находились в жилом районе неподалеку от Оушн-авеню (главной улицы Мунлайт-Бея, проходившей на юго-запад), когда из-за угла на перекресток выехала машина и двинулась в нашу сторону. Это был солидный седан, "Шевроле" последней модели, бежевый или белый, с обычным калифорнийским номером.

Я закрыл глаза, чтобы защитить их от света приближавшихся фар. Хотелось пригнуться, вжаться в сиденье и прикрыть лицо, но это привлекло бы ко мне внимание надежнее, чем хлопок бумажного пакета.

Когда "шевви" поравнялся с нами и его фары перестали быть опасными, я открыл глаза и увидел двух мужчин впереди, а одного на заднем сиденье. Это были здоровенные ребята в темных костюмах, бесстрастные, как турнепс, и не обращавшие на нас никакого внимания. Их мертвые глаза ночных созданий были пустыми, холодными и решительными.

Тут мне почему-то вспомнилась темная фигура на склоне опоры тоннеля под шоссе № 1.

Когда мы миновали "шевви", Бобби сказал:

- Служители закона.

- Профессионалы, - согласился я.

- Это у них на лбу написано.

Я поглядел на их хвостовые фары в зеркало заднего вида и сказал:

- Во всяком случае, они не по нашу душу. Похоже, что-то ищут.

- Элвиса Пресли <В США распространена легенда, что король рок-н-ролла Элвис Пресли не умер, а где-то скрывается.>.

Убедившись, что "шевви" не собирается преследовать нас, я напомнил:

- Ты остановился на том, что Пиа летала над волнами и сказала тебе: "Папа xe'e налу".

- Верно. Во сне она велела мне купить доску-тандем, чтобы мы могли плавать вместе. Поэтому я купил доску и готов к встрече.

- Бредятина, - сказал я, полный дружеского скепсиса.

- Это правда. Я действительно видел сон.

- Не может быть.

- Может. Честно говоря, я видел его три ночи подряд и слегка струхнул. Расскажу ей все, а там пусть сама решает.

- Когда напустишь на себя таинственность, не признавайся, что ты Кахуна, но источай божественную харизму.

Бобби встревожился и даже притормозил перед знаком, чего до сих пор не делал.

- Ты думаешь, я на это не способен? Если уж говорить о харизме, то тут Бобби нет равных. Она сочится из всех его пор.

- Брат, - сказал я, - в тебе столько харизмы, что, вздумай ты основать секту самоубийц, с тобой в пропасть прыгнули бы тысячи людей.

Он был доволен.

- Да? Ты не пудришь мне мозги?

- Нет, - заверил я.

- Mahalo <Спасибо (гавайск.).>.

- На здоровье. Только один вопрос. Он прибавил газу и сказал:

- Спрашивай.

- Почему прямо не сказать Пиа, что ты Кахуна?

- Я не могу лгать ей. Я ее люблю.

- Этот невинный обман.

- Ты лжешь Саше?

- Нет.

- А она тебе?

- Она вообще никому не лжет, - сказал я.

- Между любящими не бывает невинных обманов.

- Ты продолжаешь удивлять меня.

- Своей мудростью?

- Своей сентиментальной душой плюшевого мишки.

- Нажми мне на живот, и я спою колыбельную.

- Поверю на слово.

Мы были всего лишь в нескольких кварталах от дома Лилли Уинг.

- Подъедешь с черного хода, через переулок, - распорядился я.

Я бы не удивился, если бы нас поджидал полицейский патруль или еще одна машина без опознавательных знаков, полная людей с лицами из гранита, но в переулке было пустынно. У дверей гаража стоял Сашин "Форд-Эксплорер", и Бобби припарковался рядом с ним.

За проходом в гигантских эвкалиптах лежал овраг, погруженный в непроглядную тьму. В отсутствие луны там могло быть что угодно: бездонная пропасть, огромное темное море, конец земли и пасть вечности.

Выходя из джипа, я вспомнил, как мой дорогой Орсон в поисках следа Джимми изучал сорняки на краю оврага. Его возбужденное тявканье, когда удалось обнаружить запах. И безоглядную готовность тут же устремиться в погоню.

Всего несколько часов назад. Несколько веков назад.

Казалось, время сорвалось с цепи и здесь, вдали от яйцевидной комнаты.

При мысли об Орсоне сердце сжалось так, что я не мог дышать.

Я вспомнил, как два с лишним года назад, в январе, при свечах сидел рядом с отцом в холодном морге больницы Милосердия, дожидаясь катафалка, который должен был отвезти тело моей матери в похоронное бюро Кирка, чувствуя себя так, словно сам умер от горя, и боясь пошевелиться или заговорить, как будто я был полой фаянсовой фигуркой, над которой занесен молоток. И палату отца всего лишь месяц назад. Страшную ночь его смерти. Как я держал его руку в своей, склонившись над ограждением кровати, вслушиваясь в его последние, сказанные шепотом слова: "Ничего не бойся, Крис. Ничего не бойся". А потом его рука бессильно повисла. Я поцеловал его в лоб, в щетинистую щеку. Так как я сам был ходячим чудом, сумевшим с диагнозом ХР прожить до двадцати восьми лет, то верил в чудеса, в их реальность и необходимость. Поэтому я крепко держал отцовскую руку, целовал небритую щеку, еще горячую от лихорадки, и ждал - нет, яростно требовал чуда. Прости меня господь, я ждал, что отец восстанет, как Лазарь, потому что боль от его потери была невыносимой, а мир без него - холодным и темным. Хотя я и без того был избалован чудесами, но жаждал еще одного. Я просил бога, умолял Его, торговался с Ним, но сохранение естественного порядка вещей важнее наших желаний, поэтому, как ни горько, мне пришлось смириться и неохотно выпустить безжизненную руку отца.

А теперь я стоял в переулке и не мог вздохнуть, вновь пронизанный страхом, что переживу и Орсона, моего брата, особое, драгоценное существо, которое было в этом мире еще более чужим, чем я. Если бы он умер в одиночестве, без гладящей его дружеской руки, без успокаивающего голоса, который бы говорил ему, что его любят, мысль о его мучениях разорвала бы мне сердце.

- Брат, - сказал Бобби, кладя руку мне на плечо и слегка сжимая его. Все будет хорошо.

Я не говорил ни слова, но Бобби знал, какие страхи обуревали меня, когда я стоял в переулке и смотрел на темный овраг за эвкалиптами.

Способность дышать внезапно вернулась ко мне, а с ней вернулась и надежда. То был один из отчаянных приступов надежды, которая, оказываясь тщетной, убивает тебя, надежды безумной, беспочвенной, но убеждающей. Надежды, на которую в преддверии гибели мира я не имел права: мы найдем Джимми Уинга и Орсона живыми и здоровыми, а те, кто хотел причинить им вред, будут гореть в аду!

Глава 16

Всю дорогу от деревянной калитки до заднего двора, где стоял густой запах жасмина, я думал только об одном: удастся ли передать Лилли хотя бы частичку моей вновь обретенной веры, что я найду ее сына живым и невредимым. Мне нечем было подкрепить эту оптимистическую версию. Наоборот, расскажи я ей хотя бы часть того, что мы с Бобби видели в Форт-Уиверне, Лилли тоже лишилась бы надежды.

На улице перед бунгало типа "Кейп-Код" вовсю светили фонари. Но в окнах кухни Лилли теплились свечи. Здесь ждали моего возвращения.

На заднем крыльце стояла Саша. Должно быть, она вышла с кухни, услышав, как у гаража остановился джип.

Образ Саши, который я ношу с собой, идеален; и все же когда я вижу ее после долгого перерыва, она кажется мне красивее, чем в воспоминаниях. Хотя мое зрение адаптировалось к темноте, но свет был таким скупым, что я не видел ее прозрачно-серых глаз, волос цвета красного дерева и сияния слегка веснушчатой кожи. И все же она сияла.

Мы обнялись, и она прошептала:

- Привет, Снеговик.

- Привет.

- Джимми?

- Еще нет, - шепотом ответил я. - А теперь и Орсон пропал.

Ее объятия стали крепче.

- В Уиверне?

- Ага.

Она поцеловала меня в щеку.

- У него не только доброе сердце и виляющий хвост. Он сильный и может постоять за себя.

- Мы вернемся за ним.

- Верно, черт побери. И я с вами.

Сашина красота не физическая. Вернее, не столько физическая. В ее лице есть мудрость, сострадание, смелость и сияние вечности. Эта другая красота - красота духовная, глубинная, скрытая - иногда пугает меня и приводит в отчаяние. В такие минуты я понимаю жрецов древних культов, не желавших отрекаться от своей веры и становившихся мучениками.

Я не чувствую, что совершаю святотатство, сравнивая красоту Саши с милосердием господа, потому что одно из них является отражением другого. Самозабвенная любовь, которую мы отдаем другим людям - вплоть до желания умереть за них, как происходит у нас с Сашей, - лишний раз доказывает, что люди - не эгоистичные животные; мы несем в себе божественную искру, и, если знаем о ее существовании, наша жизнь обретает достоинство, смысл и надежду. В Саше эта искра горит очень ярко, но этот свет не вредит мне, а лечит.

Обняв Бобби, который нес ружье, Саша прошептала:

- Лучше оставь его здесь. Лилли и без того трясет.

- Меня тоже, - пробормотал Бобби.

Он положил ружье на крыльцо, но оставил за поясом "смит-вессон", прикрыв его гавайкой.

Саша была в джинсах, майке и просторной джинсовой куртке. Когда мы обнялись, я ощутил под ней кобуру с пистолетом.

У меня был 9-миллиметровый "глок".

Если бы выведенный моей матерью ретровирус можно было расстрелять, мы бы сделали это, предотвратили конец света и устроили знатную вечеринку на пляже.

- Копы? - спросил я Сашу.

- Были и ушли.

- Мануэль? - спросил я, имея в виду Мануэля Рамиреса, нынешнего начальника полиции, который был моим другом, пока не продался шушере из Уиверна.

- Ага. Когда он увидел меня, то изменился в лице, как от почечной колики.

Саша провела нас на кухню, где было так тихо, что наши негромкие шаги звучали как цоканье деревянных подошв в храме. Мучения Лилли окутывали этот скромный дом такой же плотной пеленой, как бархатное покрывало на гробе. Словно Джимми уже нашли мертвым.

Из уважения к моему состоянию на кухне светились лишь часы над камином, газовая горелка под чайником и две толстые желтые свечи. Свечи, стоявшие в белых блюдцах на кухонном столе, распространяли ванильный запах, как нельзя менее подходивший к мрачной атмосфере этого места.

Стол стоял торцом к окну; к нему можно было придвинуть три стула. Лилли в тех же джинсах и фланелевой рубашке, что и раньше, сидела ко мне лицом.

Бобби оставался у двери, следя за задним двором, а Саша стояла у плиты и наблюдала за чайником.

Я взял стул и уселся напротив Лилли. Между нами стояли свечи в блюдцах, и я сдвинул их в сторону.

Лилли сидела прямо, положив руки на сосновый стол.

- Барсук... - начал я.

Насупив брови, прищурившись и крепко сжав губы, она смотрела на свои сложенные руки с таким неослабевающим вниманием, словно пыталась прочитать судьбу своего ребенка на острых костяшках, в узоре вен и веснушек, как будто они были картами Таро или палочками "и цзин".

- Я ни за что не отступлюсь, - пообещал я. Я явился тихо, и Лилли уже знала, что поиски ни к чему не привели, но не подала виду.

- Мы перегруппируем силы, возьмем побольше людей и найдем его.

Тут она подняла голову и посмотрела мне в глаза. За ночь Лилли страшно постарела. Даже при свечах она выглядела усталой, изможденной и измученной сильнее, чем несколько часов назад. Ее светлые волосы казались седыми. Голубые глаза, когда-то яркие и лучистые, стали темными, скорбными и полными гнева.

- Мой телефон не работает, - бесстрастно сказала Лилли, однако ее глаза говорили о более сильных эмоциях.

- Телефон? - Мне пришло в голову, что Лилли помешалась от горя.

- Когда копы ушли, я позвонила маме. Через три года после смерти отца она снова вышла замуж. Живет в Сан-Диего. Разговор прервала телефонистка. Сказала, что междугородная связь временно не работает. Обрыв на линии. Она соврала.

Меня поразила странная и абсолютно не свойственная ей речь. Короткие фразы, рубленые выражения. Казалось, она в состоянии выговаривать лишь односложные слова, выдавать сжатую информацию, как будто боялась, что у нее сорвется голос, выдаст ее чувства и дело кончится слезами.

- Откуда ты знаешь, что телефонистка соврала?

- Потому что это была не телефонистка. Ты бы и сам услышал. Не те выражения. Не тот голос. Не тот тон. Не то настроение. Они все говорят одинаково. Их учат этому. А это была подделка.

Движения ее глаз были под стать ритму речи. Она смотрела на меня, но тут же отводила взгляд; мучимый стыдом, я думал, что Лилли не может видеть меня, потому что я обманул ее. Она отрывалась от лицезрения своих рук только на мгновение - возможно, потому что все на этой кухне вызывало воспоминания о Джимми. Воспоминания, которые могли бы вдребезги разбить ее самообладание, если бы Лилли дала себе волю.

- Тогда я попыталась позвонить в город. Матери Бена. Моего покойного мужа. Бабушке Джимми. Она живет на другом конце города. Но сигнала не было. Телефон как мертвый. Нет телефона.

С другого конца кухни донесся звон фарфора и звяканье ложек. Это Саша выдвинула ящик из буфета.

Лилли сказала:

- Копы тоже не были копами. Выглядели как копы. В форме. Со значками. Пистолетами. Люди, которых я знала всю жизнь. Мануэль. Выглядит как Мануэль. Но действует совсем не так, как он.

- В чем разница?

- Они задали несколько вопросов. Что-то записали. Залили гипсом след. Под окном спальни Джимми. Посыпали порошком, но не всюду, где следовало. Только для отвода глаз. Они не старались. И даже не нашли ворону.

- Ворону?

- Их ничто.., не волновало, - продолжила она, как будто не слыша моего вопроса и пытаясь понять причину их безразличия. - Мой свекор Лу был копом. Он старался. И делал свое дело. То, что должен был, понимаешь? Он был хороший коп. И добрый человек. Люди всегда знали, что ему не все равно. Не как.., этим.

Я обернулся к Саше, думая, что она объяснит мне, при чем тут ворона и Луис Уинг. Саша кивнула. Я понял, что она знает, о чем идет речь, и все растолкует позже, если расстроенная Лилли не сделает этого сама.

Разыгрывая "адвоката дьявола", я сказал Лилли:

- Полиция должна быть невозмутимой и беспристрастной, чтобы хорошо делать свое дело.

- Я не о том. Они будут искать Джимми. Расследовать. Попытаются. Я думаю, это правда. Но они.., давили на меня.

- Давили?

- Велели молчать. Двадцать четыре часа. Говорили, это затруднит расследование. Похищения детей пугают людей, понятно? Сеют панику. В полицию начинают звонить. Они потратят время на то, чтобы успокоить публику. Не смогут направить все силы на поиски Джимми. Дерьмо. Я не дура. Просто не в своей тарелке.., но не дура. - Она едва не утратила самообладание, но сделала глубокий вдох и закончила тем же бесстрастным тоном:

- Они просто хотят заставить меня замолчать. На двадцать четыре часа. Но почему?

Я понимал, что именно заставляет Мануэля добиваться ее молчания. Ему требовалось время, чтобы определить, обычное ли это преступление или оно связано с Уиверном. Он был обязан скрывать последние. Сейчас он надеялся, что похититель - просто психопат, педофил, сатанист или человек, имеющий зуб на Лилли. Но вторгшийся в чужие владения мог быть одним из "превращающихся", человеком с ДНК, нарушенной ретровирусом, с измененной психикой, у которого чувство принадлежности к человечеству растворилось в кислоте желаний и стремлений, намного более странных и темных, чем любая мания. Но могла быть и другая связь с Уиверном. В последние дни следы всех бед, сваливавшихся на Мунлайт-Бей, вели в страшную зону за сеткой и колючей проволокой.

Будь похититель Джимми одним из "превращающихся", он ни за что не предстал бы перед судом. Если бы его поймали, то отправили бы в тайные генетические лаборатории Уиверна (которые, как мы подозревали, еще работают) либо в похожее и столь же секретное учреждение в другом месте, где его изучали бы и тестировали, отчаянно пытаясь найти лечение. Тогда Лилли попытались бы заставить принять состряпанную наспех версию того, что случилось с ее сыном. Если бы Лилли не удалось ни убедить, ни запугать, ее убили бы или поместили в психическое отделение больницы Милосердия ради соображений государственной безопасности и спокойствия общественности, хотя подлинной причиной этого было бы стремление защитить политиков, которые довели нас до краха.

Саша подошла к столу и поставила перед Лилли чашку чаю. На блюдечке лежал ломтик лимона. Рядом с чашкой она поместила фарфоровый поднос с молочником и сахарницей, из которой торчала серебряная ложечка.

Вместо того чтобы вернуть нас к действительности, эти предметы придали происходящему потусторонний характер. Я бы ничуть не удивился, если бы за этим столом очутились Алиса, Белый Кролик и Оболваненный Шляпник.

Видно, Лилли просила чаю, но сейчас она едва ли сознавала, что именно стоит перед ней. Ее усилия сдержаться становились все более заметными. Казалось, Лилли вот-вот сорвется, но она еще продолжала монотонно бормотать:

- Телефон мертвый. О'кей. Может, мне съездить к свекрови? Рассказать ей о Джимми. Думаешь, меня остановят? Остановят по дороге? Посоветуют молчать? Ради Джимми? А если я не остановлюсь? Если не буду молчать?

- Что тебе сказала Саша? - спросил я.

Лилли посмотрела мне в глаза и тут же отвела взгляд.

- В Уиверне что-то случилось. Что-то странное. Плохое. И как-то действует на нас. На каждого в Мунлайт-Бее. Они пытаются держать это в секрете. Это может иметь отношение к исчезновению Джимми. Какое-то отношение.

Я повернулся к Саше, которая успела отойти в дальний конец кухни.

- Это все?

- А разве она не окажется в большей опасности, если узнает остальное? - спросила Саша.

- Определенно, - сказал Бобби, продолжавший наблюдать за задним двором.

Учитывая состояние Лилли, я понял, что рассказывать ей все подробности не стоит. Если Лилли поймет, что человечеству грозит Апокалипсис, она потеряет остатки веры в то, что ее мальчик еще жив. Я ни за что не стал бы отнимать у нее последнюю надежду.

Кроме того, я увидел в окне, что на ночном небе появился сероватый налет, предвестник рассвета. Он был настолько слабым, что его мог заметить только такой человек с обостренным восприятием света и тени, как я. Мы потратили слишком много времени. Скоро мне придется скрыться от солнца. Я предпочитал делать это в хорошо оборудованном святилище моего собственного дома.

Лилли сказала:

- Я заслужила право знать. Знать все.

- Да, - согласился я.

- Все.

- Но сейчас у нас не хватит времени. Мы...

- Я боюсь, - прошептала она.

Я отодвинул чашку и протянул Лилли обе руки.

- Ты не одна.

Она посмотрела на мои руки, но не приняла их, как будто это прикосновение помешало бы ей держать себя в узде. Положив руки на стол ладонями вверх, я сказал:

- Если сейчас ты узнаешь больше, это не поможет. Я все расскажу тебе позже. Все. Но сейчас... Если тот, кто украл Джимми, не имеет отношения к.., кутерьме в Уиверне, Мануэль сделает все, чтобы вернуть его тебе. Я знаю. Но если это связано с Уиверном, то полиции, включая Мануэля, доверять нельзя. Тогда нам придется рассчитывать только на себя. А мы предполагали это с самого начала.

- Тогда дело плохо.