/ / Language: Русский / Genre:sf_epic, sf_social

Год зеро

Джефф Лонг

Украденная и проданная на черном рынке реликвия библейских времен оказалась вместилищем вируса-убийцы, и теперь он вырвался на свободу. А поскольку иммунитет был утрачен в незапамятные времена, человечеству угрожает полное вымирание. Счет потерь идет на миллионы, и единственную зыбкую надежду дает проект «Год зеро» — он располагает всем необходимым для клонирования людей, погребенных две тысячи лет назад. Возможно, останки, найденные на Голгофе, сохранили в себе генетический след, по которому можно воссоздать спасительные антитела.

И вот клоны рождены и выращены до полной зрелости. В сущности, это просто лабораторные крысы в человеческом обличье. Но один из них ведет себя очень странно. Кажется, он помнит далекое прошлое.

И он утверждает, что его зовут Иисус Христос.


Джефф Лонг

Год зеро

Моему отцу,

протянувшему руку в азиатской полуночи

и спасшему меня

Терпеть, любить; и так желать блаженства,
Что Солнце вспыхнет сквозь туман
И обессилеет отрава…

Перси Шелли. Освобожденный Прометей. Перевод Константина Бальмонта

Пролог

ФАЛЬШИВЫЕ АНГЕЛЫ

Иерусалим

Полет был настоящей мукой.

Пристегнутый поясным ремнем, Натан Ли Свифт сидел в чреве грузового вертолета вместе с дюжиной разносортных архангелов и пытался рассмотреть внизу то малое, что осталось после землетрясения. Города и деревни просто растворились в облаках пыли. Даже руины, в которых он работал, исчезли. Появилось новое белое пятно на карте.

Зной, духота. Горизонта нет, пески растянулись в серую дымку.

Натану Ли казалось, будто он прикован цепью к сидящему рядом гиганту — Дэвиду Оксу, профессору, у которого учился когда-то. Жутко не хотелось уезжать, а сейчас не хочется возвращаться. Стартовав с военной базы США и взяв курс точно на юг, они летели параллельно разлому[1]. Словно колоссальный плот, соскользнувший с берега в океан, Африка отделилась от Евразии. Ничего нового в планетарном масштабе будто и не произошло. На сделанных из космоса снимках новое геологическое образование было едва заметно. Даже сквозь обшарпанные плексигласовые иллюминаторы разрушения казались совсем незначительными. Земля просто разверзла пасть, а потом захлопнула ее.

Натан Ли попытался высмотреть какие-нибудь ориентиры. Всего несколько недель назад там, внизу, он просеивал почву древнего Алеппо, предвкушая скорое окончание полевых исследований. Руины канули, а с ними и диссертация. Только любовь, скорее даже похоть, уберегла его от катастрофы. Не загляни Лидия Окс в его палатку однажды ночью пять месяцев назад, он бы погиб в песках. Выходит, случайным своим спасением он обязан плодовитой утробе младшей сестры профессора.

Она появилась в Алеппо с братом без предупреждения во время зимних каникул. Профессор решил навестить своих аспирантов и окончательно определиться с грантами, останавливаясь на пару дней то в одном, то в другом месте, а Лидия без всякой цели сопровождала его в поездке. До этого Натан Ли никогда ее не видел. Он стал для Лидии чем-то вроде случайной добычи, по крайней мере так ему показалось. Трофей пустыни. Ее гималайский скалолаз в песках. Но затем она прислала письмо из Миссури, в котором сообщала, что уже пять месяцев беременна. Десять дней назад они поженились, и все новоиспеченные родственнички трубили о его чудесном избавлении. Сказано чересчур сильно: в случившемся повинно скорее не провидение, а бюстгальтер «вандербра», полная луна и бутылочка пьянящего молодого божоле. Но сути дела это не меняло.

Натан Ли все еще не оправился от потрясения, вызванного внезапной переменой в жизни. Обручальное кольцо на его коричневом от загара пальце казалось неким странным новообразованием. Двадцать пять — такой еще молодой. Ему только предстоит найти свою судьбу, сделать имя, увидать край света… и увидать еще раз. Не то чтобы ему не нравился свой облик в зеркале: серьезный молодой человек в круглых очках, как у Джона Леннона, с крепкими плечами и негустой растительностью на груди. А вот цельности формы недоставало. Такое ощущение, будто его молекулы все еще на пути к согласию.

Может, все дело в том, что последние два года он работал в песках почти в абсолютном одиночестве. Порой Натану Ли казалось, будто следы его шагов исчезают уже через минуту, а тень постоянно меняет форму. Не исключено, впрочем, что всему виной его всю жизнь скитавшиеся родители, обретшие вечный покой столь далеко друг от друга: мать — в Кении, отец-альпинист — в Канзасе. Это обстоятельство словно раз и навсегда лишило его ориентиров. Он был волен отправиться куда глаза глядят. Стать кем угодно. А сейчас он только начинал писать докторскую диссертацию, был по уши в долгах, да еще с ребенком на подходе.

Беременность жены не вызвала у него протеста. Ведь он антрополог, к тому же с присущими только ему суевериями. Натан Ли не мог отрицать, что ребенок уже однажды спас ему жизнь. И имя будущего малыша, что называется, в самую точку: Грейс[2]. Имя это выбрала Лидия.

— А скажите-ка мне, друзья, — ворвался в его размышления голос специалиста по сносу зданий из Багдада. На голове инженера красовался серебристый защитный шлем. — Что заставило двух американских антропологов столь срочно отправиться в зону катастрофы? Да к тому же с единственным багажом — мешками для трупов? Если я правильно догадался, вы судебные эксперты?

Ящики с мешками для трупов, притянутые стропами к болтам в полу вертолета, занимали весь проход. По двадцать мешков в каждом ящике, экономичная модель — белый винил без ручек. Четырнадцать долларов штука. Мешки эти непредвиденным образом ускорили процедуру вылета. Сказка о миссии спасения была их зыбкой легендой. Окс взял это на себя. Платы за перевозку груза не потребовали, а статус лиц его сопровождающих повысили из любезности до первого класса. Более того, компания TWA задержала рейс аэропорт Хитроу — Афины, чтобы американцы успели сделать пересадку. Стюардесса с длиннющими ногами битый час просидела на подлокотнике кресла Натана Ли. Мол, она всегда старалась творить добрые дела. А они такие отважные. Настоящие гуманисты. На том и стоим, сказал ей в ответ Окс.

— Мы археологи, — ответил инженеру профессор. Его плечи, руки и фальстафовское брюхо, казалось, вот-вот разорвут футболку с этикеткой «Рэйзорбэкс» размером XXXL. Люди в этой части света по обыкновению ассоциировали гиганта с Всемирной федерацией рестлинга. Голос Окса перекрывал рев двигателя. — Университет Джорджа Вашингтона. Моя специализация — библейская археология периода правления Адриана и до него.

Эта была ложь из тех, что зовутся правдой по недосмотру или обмолвкой. До последнего семестра профессор Окс занимал пост заведующего кафедрой в университете Джорджа Вашингтона. Но сколько веревочке ни виться… Прошлое настигло его. Один из студентов подал на профессора в суд, обвинив в сексуальных домогательствах. Окс, и без того обремененный грузом сплетен о контрабанде артефактов, камнем пошел ко дну. Отсюда и Иерусалим, и новоиспеченный шурин за компанию. Натан Ли думал, что самое тошнотворное он уже преодолел. Куда там: в душе все восставало против их миссии. Будто утопающий, которого пытаешься спасти, тянет и тянет его за собой…

— Библейская археология… — Инженер уцепился за ниточку. — Проект «Год зеро»! Поиски Иисуса Христа.

Окс невозмутимо ответил:

— Некоторым образом мы связаны с проектом. Но боюсь, вы неверно понимаете его смысл. «Год зеро» основан на базе скрупулезных научных исследований. Его рождению способствовала находка свитков Мертвого моря. Смитсоновский институт и фонд Гейтса опубликовали подробный обзор и фотографии коллекции артефактов и органических материалов возрастом в две тысячи лет.

— Органических материалов, — подхватил смышленый инженер.

— Пыльца. Ткань. Кости. Мумифицированные ткани тела. — Окс пожал плечами.

— Кость и плоть, — сказал инженер. — Отлично понимаю.

— Определение «Года зеро» было абсолютно произвольным — привязка к западному летоисчислению.

— Случайный выбор. — Инженер снисходительно улыбнулся. — Святые земли на заре христианства.

Как истинный левантийский мусульманин, он был смущен. Крестоносцы так и не успокоились. На этот раз Запад вооружился кайлами и мастерками.

— Дата дразнит и притягивает воображение широкой публики, — сказал Окс. — А также фондовых агентств. Отбросив все связанные с нею дискуссии и предрассудки, мы всего лишь заблаговременно собираем факты. К сожалению, нет предела человеческому воображению. В результате появилась вся эта чушь о поисках исторического Иисуса.

— Чушь?

— Судите сами. Истинные верующие отрицают «кости Христа» как явное противоречие и логическую несообразность. Коль тело вознеслось на небеса — какие уж тут останки? Что касается атеистов — им все равно.

Кстати, несмотря на обширные научные познания Лидии и ее брата, корни клана Оксов уходили к пятидесятникам со всеми их трясками, «говорением на иноязыках» и прочим. Натан Ли не ведал, насколько глубоко. Неудивительно, что об аборте и речи быть не могло. Свадьба в Миссури была словно отзвук Гражданской войны Севера и Юга: кружева, черное сукно с шелковистой отделкой и недожаренные кости.

— А вы из каких будете, сэр? — поинтересовался инженер. — Верующий, который не верит, или атеист, которому все равно?

Окс увернулся, не желая отвечать:

— Спросите лучше моего студента. Он вообще утверждает, что Иисус — колбаса.

Черные брови инженера взметнулись к козырьку каски в поддельном изумлении. Он явно забавлялся.

Натан Ли обронил на арабском:

— Иногда язык мой — враг мой…

— Колбаса… Однако! Вот так образ.

— Человеческая кожа, — пояснил Окс, — битком набитая мифами и пророчествами.

Инженеру сравнение явно понравилось.

— И тем не менее вы оба решили посвятить себя «Году зеро»?

— Профессор периодически берет меня с собой, — сказал Натан Ли. — В фокусе моей докторской северная Сирия седьмого века. Я выясняю причины исчезновения римских семейств из так называемых мертвых городов[3]. Римляне долго жили и процветали там. Имели виллы с мозаичными полами и окнами с видом на оазисы. И совершенно неожиданно люди исчезли.

— Может, война? — спросил инженер.

— Нет ни следов насилия, ни слоев пепла.

Инженер показал на ландшафт за иллюминатором.

— Землетрясение?

— Виллы остались нетронутыми. Пастухи держат в них коз.

— Что ж тогда стряслось?

— Да может, сущий пустяк. Сбой в жизненном ритме. Неурожай. Ирригационный канал, например, разрушился, пришла слишком холодная зима или засушливое лето. Нашествие насекомых или появление крысы с блохами — разносчиками какого-нибудь экзотического гриппа. Цивилизации так хрупки.

Кто-то по ту сторону прохода крикнул: «Дамаск!», и все повернулись к иллюминаторам. Никакой разницы с Халебом[4], Хомсом и другими городами по маршруту. Если глядеть с высоты полета, думал Натан Ли, и не брать в расчет внешнее кольцо лагерей беженцев, можно предположить, что город вымер на века. Он напоминал тысячу других левантийских телей[5]: еще одна такая же серая куча истории и праха.

— Аллах иррахамхум, — провозгласил один из иракских медиков. — Да смилуется над ними Всевышний.

Дамаск остался позади. Инженер возобновил разговор.

— А почему летите сейчас, когда катастрофа еще так свежа в памяти? — спросил он. — И почему в Иерусалим?

Натан Ли отвел глаза в сторону.

— Ужасная правда, — торжественно объявил Окс, — в благоприятном для нас стечении обстоятельств. В вывернутом наизнанку городе прошлое как на ладони. Мы, в некотором смысле, едем проводить вскрытия.

— То есть работать с останками? — спросил инженер. — Это же очень опасно. Повторные сейсмические толчки. Вспышка заболевания. Прошло всего-то семь дней. Собаки там сейчас совсем осатанели. И опасно будет до тех пор, пока специалисты не сровняют все с землей.

— Именно поэтому мы и торопимся туда, — сказал Окс. — До того, как вы управитесь.

Инженер принял это за комплимент.

— Понятно, — сказал он. — А мешки для трупов?

— Наш скромный подарок, — ответил Окс.

— Но вам не стоит чувствовать себя виноватым, — сказал инженер Натану Ли.

— Виноватым?

— Это у вас на лице.

— Да не обращайте на него внимания, — посоветовал Окс.

Но инженер был добрая душа и проникся симпатией к Натану Ли. Он показал жестом на остальных пассажиров:

— Каждый из нас обладает определенными способностями. Одни едут кормить людей, другие лечить, третьи позаботятся о мертвых. Я еду довершить разрушения с помощью бульдозеров и пластичных взрывчатых веществ, дабы ускорить начало возрождения города. А вы — чтобы отыскать некий смысл в древних останках. Будьте тверды, юноша. Великая любовь нужна, чтобы понять суть мщения Божьего.

Натан Ли не нашелся, что ответить.

— Спасибо, — проговорил он.

По мере приближения к Израилю условия полета изменились. Мощные потоки теплого воздуха поднимались над песками пустыни. Пилоты тщетно пытались уклониться от самых опасных. Винты разрубали лопастями потоки, которые вновь и вновь врезались в корпус машины. Вертолет трясся и взбрыкивал, временами жутко кренясь. Далеко внизу вздымались спонтанные смерчи, вычерчивая на песке таинственные иероглифы.

В поиске спутной струи[6] среди течений восходящего воздуха пилоты попытались уйти в сторону — бесполезно. Потоки то подбрасывали машину к солнцу, то швыряли ее вниз, так что приходилось с огромным трудом вновь набирать высоту. Надежно пристегнутые пассажиры тяжко страдали от жестокого приветствия Святой земли. Окса стошнило на пол. Натан Ли не проявил сострадания. Черт их сюда принес. Это была идея Окса. Вскоре пол стал скользким от содержимого измученных желудков.

Натан Ли поправил дужку очков на переносице и прикрыл глаза. Он думал о Грейс. Тошнота отпустила. На кого она будет похожа? Внешне — на золотоволосую Лидию, молил он. Себя он не считал привлекательным мужчиной. Лицо тонкое, глаза узкие. До сих пор он ломал голову, с чего вдруг в ту ночь Лидия выбрала его палатку. Вероятно, все дело в полной луне, а может, она просто хотела добавить кочевника к своей коллекции. Даже среди чудаков-антропологов, расположившихся на ночлег в палатках, Натан Ли пользовался дурной славой, оттого что любил разделывать убитую на охоте дичь неолитическими кремнями.

Натан Ли очень надеялся: их дочь что-то возьмет для баланса и от него. Немного чугуна, чтобы умерить ртуть Лидии — ее язвительность. Медовый месяц закончился. Его пылкая в пустынных ландшафтах романтическая возлюбленная оказалась женщиной холодной и вполне современной. Выяснилось, что ей для существования постоянно требуется 110 вольт — то для фена, то для зарядки мобильника. Брачная ночь была посвящена дискуссии на денежную тему. Она выбрала MBA[7]. Он выбрал… Иерусалим.

Наконец они достигли Голанских высот, оставив позади восходящие потоки пустынного зноя. Но как только нырнули в широкую и длинную котловину рифта Мертвого моря, Натан Ли понял, что разрушения — еще только начало. Любой школьник знал из телерепортажей, что землетрясением было высвобождено 800 000 мегатонн энергии, в 1600 раз больше, чем мощность ядерных взрывов за все военные и мирные времена, вместе взятые. Удары цунами стерли сектор Газа. Как древняя Александрия, Тель-Авив лежал под толщей средиземноморских вод. Галилейское море ушло, переполнив реку Иордан. Дно Мертвого моря опустилось на пятьдесят футов. Его разлив остановился на полпути к заливу Акаба.

Грузовой отсек вертолета не был оборудован кондиционером. Между стен из грубого известняка они постепенно опустились ниже уровня моря. Справа и слева дороги и тропы обрывались прямо в воздухе. В этих краях была весна. Деревья зазеленели. Ягнята жались к матерям. Наконец машина повернула на запад и взмыла ввысь, выбираясь из ущелья.

Перед ними распахнулись руины Иерусалима. В отличие от городов Сирии, он еще корчился в предсмертной агонии. Чернильный смог завис над развалинами. В местах, где перебило газопровод, столбы пламени пронзали небо.

Окс, ликуя, хлопнул огромной, как у медведя, лапой по колену своего спутника. А Натан Ли пребывал в шоке.

— Харам, — пробормотал молодой человек.

В этой части света это выражение было в ходу. «Запретный» или «печальный». В обыденном употреблении оно означало могилу.

Инженер услышал его. Их глаза встретились. Что-то побудило его благословить юношу.

— Да останется там ваше сердце чистым.

Натан Ли отвернулся.

Подавая световые сигналы, вертолет скользил вдоль внешней границы разрушенного города. Белые палатки под ними вспыхивали красными крестами и полумесяцами. Крыши из нежно-голубого ооновского пластика трепетали от потоков воздуха, гонимого лопастями.

Совершенно неожиданно машина нырнула к земле. Окс вцепился Натану Ли в руку. Они жестко сели на брюхо близ южной вершины Масличной горы.

Никто не встречал их. «Самаритяне» буднично выгрузились в ослепительный зной. Дорога бежала поверх города. Иерусалим едва виделся за пеленой черного нефтяного дыма. Израильские коммандос в камуфляже для пустыни и беретах поднялись из желтой пыли сопроводить их в лагерь 23.

Выгрузили ящики с мешками для трупов. Окс открыл один, вытащил несколько мешков и, бросив ящики на дороге, повел Натана Ли прочь от их троянского коня. Трюк удался. Они в игре.

Пока Окс преодолевал во сне десинхроз, Натан Ли бродил по обширному лагерю, пытаясь сориентироваться, охотясь за слухами, впитывая информацию. До заката оставалось несколько часов.

Шесть дней назад здесь не было никакого лагеря 23. Нынче он бесформенно разросся, наползая на склоны Масличной горы, палестинского сборного пункта. До землетрясения местные ездили по извилистой дороге, чтобы выбрать место для пикника и заодно полюбоваться с высоты на город. Теперь же 55 000 призраков остались в развалинах, окутанных пеленой зловещего черного дыма. Те, кто уцелел, никак не могли отмыться, припорошенные белой цементной пылью. Их глаза приобрели кроваво-красный оттенок от содержащейся в цементе извести. Плач тысяч людей напоминал звон цикад. «О Аллах, Аллах, Аллах», — стенали они. Женщины выли.

Они протягивали грязные руки. Натан Ли старался не встречаться с ними глазами. Он был на грани отчаяния. Ему нечего дать им. Некоторые скоро умрут. Под ногами хлюпала жидкая грязь. Не от дождя — от нечистот. Вот-вот могла разразиться холера. Все гуманитарные работники пророчили это.

Натан Ли позаимствовал две каски у бригады тощих «крысиных» поисковиков[8] из Западной Виргинии. Парни выглядели изможденными. У одного из них сломанная рука покоилась в пластиковой лангете. Эти ребята вели отсчет времени не календарными днями, а часами: для них он начался в момент первого сейсмического удара, 171 час назад. Их опыт свидетельствовал, что через сорок восемь часов после катастрофы шансы обнаружить живых испарялись. Их работа здесь окончена. Они уезжали. Натан Ли спросил, что бы они им посоветовали.

— Не ходите вниз, — сказал один. — Стоит ли дразнить богов…

Он презрительно цедил, как бывалый солдат в разговоре с салагой. Мол, если вам здесь не место, то и нечего было сюда соваться.

Его партнер добавил:

— А как насчет львов? Вас предупредили о львах?

— Вы серьезно? — спросил Натан Ли.

Видимо, местная легенда. Здесь скорее драконы.

Парень сплюнул:

— Из зоопарка.

— В Армянском квартале нашли тело, — сказал первый. — Разорвано в клочья. Одной ноги нет. Это значит, нас распробовали. Теперь они людоеды.

На закате дым окрасился в цвет бронзы.

Натан Ли нашел Окса в палатке на койке по пояс голым. Небось, видел во сне себя — молодого полузащитника, поднимавшего в жиме лежа 400 фунтов. Адонис на стероидах. Натан Ли опустил взгляд на бесформенную глыбу с большим пивным животом. Бусинки пота блестели в волосах на груди цвета соли с перцем.

— Подъем, — сказал Натан Ли.

Окс издал стон. Брезент и дерево скрипели, когда он поднимался с койки.

— Мы совершили ошибку, — сказал Натан Ли. — Здесь слишком опасно. И комендантский час от заката до рассвета. Стреляют на поражение.

— Да погоди ты… — прорычал Окс.

— Это зона военных действий. Никто ни за что не отвечает. Все готовы друг другу глотку перегрызть. Хамас, и Хезболла, и АЮЛ[9], и армия Израиля, и милиция кибуцев.

Окс сердито глянул на него.

— Привыкай, пострел. А чего ты ждал? Девять и одна десятая по шкале Рихтера. Отсюда до Стамбула сплошной «омлет».

— Не нравится мне это.

— А кому нравится?

Окс покрутил головой из стороны в сторону, как разогревающийся боксер. Позвонки хрустели.

— Завтра в это время будем уже на пути домой. Считай, что это стартовый вклад в фонд колледжа. Для обучения твоей будущей дочки, — добавил он, — а не тебя, конечно. Пора выходить за пределы своих академических амбиций.

Еще не рожденный ребенок сделался заложником Окса. Натан Ли не знал, как положить этому конец. Тайный сговор брата с сестрой все больше пугал его.

— Да я-то вам не нужен, — резко бросил он.

— Еще как нужен, — сказал Окс. — Не забивай себе голову. Ты молод и амбициозен. Не дури. Мы же в одной команде, малыш.

— Это не «матч футбольной чаши» [10], — возразил Натан Ли. — Мы посягаем на саму историю. На ее легенды. Каждый наш шаг может изменить важнейшие исторические факты, внести сумятицу в религиозные доктрины. Неизвестно, какого джинна мы выпустим из бутылки.

— С каких это пор ты обрел Бога? Так или иначе, у тебя есть обязанности.

— Вы же сами говорили мне о неприкосновенности раскопок.

— Когда это было.

— Вы хотите отомстить мне, — сказал Натан Ли.

— Я просто хочу денег, — парировал Окс. — А ты, Натан Ли, похоже, заскучал тут.

Они вошли в палатку-столовую, едва не до отказа набитую спасателями, пребывающими в различных стадиях изнурения. Стоял вавилонский гомон. Спасателей кормили лучше, чем спасенных. Вместо белковых батончиков и бутылок с водой им предлагались тушеная баранина с рисом, кускус и сласти. Окс прямиком направился за порцией кофеина.

Натан Ли выбрался наружу с бумажной тарелкой и уселся на землю. Окс нашел его.

— Хорош метаться. Или да, или нет.

Натан Ли не сказал ни «да», ни «нет». Именно это Оксу и требовалось.

Они оставили лагерь 23, когда всходила луна.

Их амуницию составили марлевые маски, нагрудники с символикой Красного Креста, шлемы и ботинки для джунглей эпохи войны во Вьетнаме. Каблуки подбиты железными пластинами для защиты от острых кольев ям-ловушек. Окс когда-то обнаружил эту обувь на окраине Джорджтауна, в магазине, торгующем излишками армейского имущества.

Теоретически лагеря были закрыты в темное время суток. Однако Натан Ли узнал, что, несмотря на колючую проволоку, мешки с песком и свирепых израильских парашютистов-десантников на входе, задней стены у лагеря 23 просто не существовало. Ворота были показухой. Натан Ли и Окс преспокойно отправились вниз по склону, и лагерь растворился в темноте за спиной.

«Солнечные» прожекторы, дизель-генераторы и очереди за едой остались позади. На темных окраинах им то и дело встречались сумасшедшие и умирающие. Примерно таким Натан Ли представлял себе последний круг ада.

Пологий склон горы пересекали террасы. Натан Ли шел первым. Каски были с фонарями, но их пока не включали. Ему припомнились восхождения в Гималаях и еще раньше — на Монблан, с отцом. Альпинисты называют это высокогорным стартом. Подъем начинается, пока гора еще спит. При этом пробуждаются незнакомые доселе чувства: обостренный слух, способность видеть в темноте, ощутить малейшее движение под ногами. Окружающее теряет границы, разбегаясь от тебя вширь. Суставы земли похрустывают в глубине, как косточки. Подземный мир пульсирует у тебя под кожей. Вот и этой ночью так же. Тяжелые шаги Окса гулко бухают по земле. Кажется, даже звезды вздрагивают.

Натан Ли поднял голову. Над полоской смога нависла белая глыба выползшей из-за далекой пустыни луны. Впервые он видел ее такой огромной и отчетливой.

— Не беги, — просипел Окс.

Натан Ли слышал, как профессор с трудом догоняет его. Это под горку-то. Плохо дело. Ночь еще только началась. Окс дышал как загнанная лошадь. Натан Ли не стал дожидаться его, стараясь при этом не уходить слишком далеко.

Спуск продолжился с выключенными фонарями: Натан Ли по-прежнему шел впереди, Окс неуклюже ковылял следом. Он начал спотыкаться, затем потребовал передышки. Натан Ли вынудил его просить трижды и лишь тогда остановился. Окс нагнал его, сел на камень и принялся клясть поврежденные при игре в футбол колени и заданный Натаном Ли темп.

— Пытаешься вымотать меня. Не выйдет.

Они двинулись дальше — вниз, через рощицы фиговых и фисташковых деревьев: на них виднелись россыпи набухших бутонов. Ветки олив казались замерзшими, словно скрюченными судорогами. Сквозь марлевую маску Натан Ли ощущал аромат цветов, поблескивавших, как украшения рождественской елки. Но запах этот не заглушал смрад гниющего мяса даже на таком расстоянии.

Они вошли в облако дыма от горящей нефти. Луна будто съежилась, окрасившись в коричневый цвет. Еще ниже они пересекли христианское кладбище с поваленными надгробиями и крестами. Добрались до нижней части черного облака, и перед ними выросли очертания Старого города.

Завеса облака скрывала другой мир. Зеленые и оранжевые сполохи перечеркивали низкое небо и, стремительно пронзая снизу вверх черный смог, медленно опадали из небесной темени. Ночью языки пламени походили на библейские огненные колонны. Натан Ли оглянулся на Окса: его белая маска почернела от копоти, а сам он стал похож на гиену, рыскающую на пепелище.

Вечный город Иерусалим лежал раздавленный и бездыханный. Строили его на склоне холма, поэтому Натану Ли и Оксу были видны за городскими стенами лишь верхние кварталы. С первого взгляда Иерусалим казался расплавленным — неким единым бесформенным пятном. Затем Натан Ли стал различать в руинах отдельные составляющие города. Там, где раньше были улицы, тянулись освещенные мелькающим светом артерии. Древние силы зла пришли в движение. То здесь, то там меж расплющенных жилых домов выгибались ленточки трассирующих пуль. Каждый был сам за себя — милиция, сектанты, мятежники, грабители.

Натану Ли стало страшно. Это совсем не напоминало контролируемый выброс адреналина во время долгого восхождения на скалу или ледник. Нечто куда более коварное и всепоглощающее. И было в нынешней ночи еще одно очень важное для него отличие: он скоро станет отцом. Его жизнь выросла в цене.

А в отдалении, словно паря над неровной линией горизонта, как ни в чем не бывало поднимался Купол Скалы. Вид мечети завораживал. Странное дело: как правило, при землетрясениях в очень старых городах современные сооружения рушатся, а древние здания остаются невредимыми. Примерами тому могут служить Национальный кафедральный собор в Мехико и храм Святой Софии в Стамбуле. И вот теперь — мечеть на вершине Храмовой горы. Купол тускло отражал вспышки света, будто упавшая на землю золотая луна.

Они спустились в Кедронскую долину, преодолели подъем и достигли основания нависшей над ними стены. Окс похлопал ладонью по огромным квадратным блокам известняка.

— Мы на месте, — проговорил он. — Чувствуешь?

Вдоль стены они дошли до ее южной оконечности, повернули к западу, обходя стороной очаги наиболее напряженной стрельбы. За стенами мусульманского и еврейского кварталов что-то беспрестанно грохотало. Там без устали, с боями люди шли прямиком к своему Армагеддону. Над головой, злобно шипя, летели с Храмовой горы пули и шрапнель.

Через двадцать минут Натан Ли и Окс вышли к разрушенному монастырю. Пройдя еще немного, они достигли его южной оконечности и взяли вправо вдоль древней византийской стены.

Разрушение пригородов было сокрушительным. Распотрошенные остовы высотных зданий кренились над могильными курганами обломков. Бульдозеры еще не достигли этих районов города. Ни одной целой улицы не осталось. Натан Ли шел по едва различимой дорожке, петлявшей меж гор обломков. Эта тропа, протоптанная то ли ногами людей, то ли лапами животных, едва заметно светилась.

Через арку Яффских ворот они вошли в Старый город и первым делом избавились от своей маскировки. За этими стенами спасатели — всего лишь соблазн для снайперов. На землю полетели нагрудные знаки Красного Креста и маски. Окс заранее предусмотрительно размалевал лицо камуфляжной краской.

Недавно возникшие руины сменились древними. Среди развалин вились тропки, убегая вперед и возвращаясь, предлагая на выбор путнику множество ответвлений. Окс хоть порой и высказывал свое мнение, но всякий раз полагался на интуицию своего спутника.

Натан Ли чувствовал себя как дома. Он следовал своей теории: в незнакомом месте нельзя заблудиться — можно лишь найти дорогу. Люди, родившиеся и выросшие здесь, изначально привязаны к знакомым уличным углам, фасадам магазинов и домов. У него таких ориентиров не было. Для них же, как и повсюду в мире, современном или древнем, руины остаются родным городом. Ключ — в твоей голове. «Начни сначала…» Этому трюку обучил его отец — горный проводник.

Остальное Натан Ли унаследовал от матери, приматолога. В отличие от братьев и сестер, он вырос в стае павианов в естественных условиях — на воле. «Если хочешь познать что-то, — говорила мама, — загляни внутрь». Она и ее муж-скалолаз были типичными представителями своего поколения — одержимыми страстью к перемене мест, всегда имевшими наготове изречение из дзен и абсолютно реалистично смотревшими на жизнь. Отец и мать научили его различать в мире большом миры малые.

Окс то и дело спотыкался. Их ноги цеплялись за телефонные провода и клетчатые куфии. Глыбы известняка шатались под ногами. Профессор дважды едва не проткнул себя торчащими прутьями арматуры и обломком медной трубы. Ему, как видно, были необходимы более частые передышки.

Они шли мимо нового и старого. Рядом с раздавленной «тойотой» лежали останки лошади, обглоданные хищниками. Минареты преграждали путь, как поваленные космические корабли. Пяти- и шестиэтажные дома рухнули в провалы, и Натан Ли очутился словно в рощице телевизионных антенн, некогда установленных на крышах.

Из теней вдруг возникла старушка, напугав их до смерти. В этот момент Натан Ли впервые увидел у Окса оружие — дешевый карманный пистолет. Профессор направил его на женщину. Та обругала их на русском и убралась прочь.

— Откуда это у вас? — спросил Натан Ли шепотом.

— Не надо было отпускать ее, — сказал Окс. — Она нас выдаст.

— Да она ж сумасшедшая. Вы видели ее глаза?

— Ты водишь нас кругами, — прорычал Окс.

С пониженным содержанием сахара в крови, еще не оправившийся после многочасового перелета, он становился опасным.

Натан Ли поднял руку, призывая к молчанию.

Окс оттолкнул его, и тут сам услышал или почувствовал.

Натан Ли ощутил под ногами колебания почвы. Руины подрагивали: кто-то приближался — патруль, бандиты или милиция. Убийцы. Ночные ангелы.

Натан Ли не стал ждать, когда они подойдут ближе. Он бросился вверх по куче обломков, от одной лунной тени к другой. Окс — за ним, хрипя и оскальзываясь. Натан Ли видел серебристую игрушку, пистолет в его кулаке. Забравшись на вершину кучи, молодой человек остановился.

Внизу виднелся храм Гроба Господня. Они добрались до христианского квартала.

Натан Ли бывал здесь и раньше. Это место буквально пронизано историей. Гробницы крестоносцев теснятся вокруг церквей в византийском стиле, построенных на развалинах римского храма Венеры. Здесь буквально под одной крышей находятся легендарные вехи гибели Иисуса — от Голгофы до гробницы его Воскрешения. Кое-какие из зданий остались нетронутыми, сохранились даже маленькие кресты на куполах соборов.

Окс догнал его и увидел церковь.

— Ты видишь? — ахнул он. — Нет, ты видишь?

Тут до слуха Натана Ли донеслись голоса внизу. Не говоря ни слова, он нырнул в щель между обломками. Окс втиснулся рядом.

— Целехонька! — не унимался Окс. — Как Си-эн-эн и показывала.

Натан Ли отполз дальше в тень, прижался щекой к бетонной плите и сомкнул пальцы на арматурном прутке, торчащем из камней. Шаги приблизились. Руины вокруг задрожали. От Окса разило потом.

И тут появились они. Натан Ли видел не самих людей, а их очертания — огромные тени, плывущие по остаткам стен, блики на стволах их винтовок. Они попирали развалины, как бесшумные машины.

Из темной ниши на него смотрели огромные белые глаза Окса. Щеки разукрашены черными и оливковыми полосами. Он поднял пистолет.

Убийцы прошли.

Окс поднялся:

— Идем.

Натан Ли остался стоять на четвереньках.

— Здесь внизу что-то есть, — проговорил он.

Рядом с ботинком Окса торчал какой-то предмет. Натан Ли решил было, что это декоративное карликовое деревце в горшке, высотой не более десяти дюймов. Он склонился, чтобы разглядеть получше. И крякнул, испытав шок.

Это была рука.

Веточками оказались увядшие пальцы, длинные, гибкие. Тонкое запястье с женскими часиками. Ногти с рубиновым маникюром. Золотое обручальное кольцо, блестящее, новенькое. Как бы он хотел, чтобы это была рука манекена! Но знал, что это не так.

— Смотрите, — сказал Натан Ли.

Окс включил фонарь.

— Женщина.

Всю ночь им в ноздри лез запах смерти. Он сочился из-под развалин. Натан Ли уже было подумал, что они управятся, не увидев ни одного мертвого тела.

— Ну ладно, нашел так нашел, — сказал Окс. Он старался говорить спокойно. — Идем.

Натан Ли не поднимался с колен. Огни сигнальных ракет расцвечивали руины то зеленым, то красным. Кисть руки бессильно повисла, указательный палец чуть приподнят, как у Адама на фреске Микеланджело, принимающего искру жизни из Божьего перста. Кончики красиво накрашенных ногтей обломаны, под ними темнеют полукружья грязи. Она раскапывала себе выход из могилы. Не захотела сдаваться.

— Слышите: скребется?

После того как они вошли в город, звуки приходили в основном из-под земли. Неясные шумы, шепот, крики, стук, царапанье. Они почти преуспели, внушая себе, будто это всего лишь звуки города, пытающегося жить дальше на собственных развалинах. Натан Ли больше притворяться не мог.

— Тебе послышалось, — сказал Окс. — Она мертва. Город списан со счета. Пошли.

Натан Ли прижался ухом к земле. Что-то там явно скреблось. Может, камни шептались друг с другом. Или ногти легонько царапали грунт.

— Собаки роют, — сказал Окс, — пытаются выбраться. Или домашние кошки. Говорят, они еще хуже собак. Обожают жрать лицевые мышцы.

Натан Ли принялся снимать верхние камни.

— Ты что?!

— Там может быть ребенок.

— Ты в своем уме? Ее ребенок?

— Не исключено.

Натан Ли вывернул большой камень, но на его место тотчас скользнул другой. Он попробовал снять его, но обломки вновь сдвинулись. Головоломка, не поддающаяся решению. Руины не желали отдавать добычу.

— Ничего уже не изменишь, — сказал Окс. — Здесь и так опасно.

В отдалении затрещал пулемет.

Натан Ли приподнял ладонью пальцы мертвой женщины. Они были податливы, но жутко холодны. Он слегка сжал их.

— Черт. Пощупай пульс, — сказал Окс. — И заканчивай с этим.

Он потянулся и шлепнул пальцами по запястью.

Пальцы дрогнули. Рука из-под обломков ухватила кисть Натана Ли.

— Господи! — воскликнул он, пытаясь высвободиться. Но она держала цепко. Медленно-медленно хватка ослабела. Натан Ли уставился на свою ладонь.

— Сокращение нервов, — констатировал Окс.

— Откуда вы знаете?

— У мертвых лягушек так же.

Окс слегка потискал запястье, рука сжалась и раскрылась, словно безмозглая марионетка.

— Стойте, — скомандовал Натан Ли. Он вновь взял ее руку, но на этот раз она не ответила на пожатие. Он прижал пальцы к запястью. Пульс или вибрации почвы? Едва уловимое тепло прошедшего дня? Он вновь принялся ворочать тяжелые камни. — Помогите же.

— Здесь оставаться нельзя, — сказал Окс. — Если нас не добьют повторные толчки, это сделают звери или солдаты. Ты ведь не собираешься искать свою совесть в этой грязи?

Издалека долетел человеческий вопль и тут же оборвался. Безумный крик, порожденный отчаянием или ранением в живот.

— Идите, — сказал Натан Ли. — Вон ваша церковь. Я останусь здесь. Без вас не уйду.

— Ты нужен мне там, внизу, — сказал Окс. — Шахта слишком глубокая.

«Какая еще шахта?» — удивился Натан Ли.

Окс не оставил своей жертве ни одной ниточки, кроме названия самой церкви.

— Ну так помогите, — повторил Натан Ли, ухватившись за очередной камень.

— Ладно, — согласился Окс. — Только сначала ты мне окажешь услугу. Сейчас идем в церковь. Возьмем там что надо. На это уйдет час, не больше. После вернешься сюда и будешь копать хоть до посинения.

Его зубы сверкнули красным и зеленым.

— И вы будете помогать, — уперся Натан Ли.

— Буду. Если кто спросит, что у нас в «трупном» мешке, мы скажем правду. Человеческие останки.

Еще одна ниточка, подумал Натан Ли. Он отметил впадину альпинистским условным знаком — пирамидкой из камней. Затем повел Окса вниз, к ровной площадке выложенного плитняком внутреннего двора.

Одна створка массивных деревянных зеленых дверей была распахнута наружу. Из хаоса руин они шагнули за порог, в царство относительного спокойствия. Изразцы там и здесь вспучило. Под ногами хрустело цветное стекло витражей. В остальном интерьер казался неповрежденным.

Будто во сне двигался Натан Ли среди алтарей и темных ликов икон, тянувшихся вдоль стен. Ему показалось, что вокруг ротонды места больше, чем обычно, наверное, из-за отсутствия паломников. Их окружали колонны и арки. Вспышки освещали куски витражного стекла. Ни души не было в этом безопасном раю.

— Что я тебе говорил! — радовался Окс. — Все наше. — Мирный интерьер привел его в благодушное расположение духа. — Гробница Иисуса, — торжественно объявил он, подходя к похожему на ящик предмету в центре ротонды.

Мрамор за многие столетия был отполирован прикосновениями пальцев и благоговейными поцелуями. Натан Ли знал: внутри небольшой часовни есть крохотные воротца, из которых с трудом просматривается обломок скалы, покрытый белым и розовым растаявшим воском. Не за ним ли пришел Окс? Если да, то это объясняет привезенные им геологический молоток и зубило для извлечения окаменелостей, но не «человеческие останки».

— Зачем мы здесь? — спросил Натан Ли.

Он чувствовал себя потерявшимся. Каменные лестницы убегали то вверх, то вниз. В луче его фонаря металлические подсвечники чуть покачивались на толстых цепях. Земля все еще ворочалась.

Окс медлил. Он обошел ротонду, Натан Ли — за ним. Окошко, вытянутое по горизонтали, открывало вид на уродливый растрескавшийся валун.

— Место распятия, — провозгласил профессор. — Голгофа, по-арамейски. Или, как говорят, пещера Главы Адамовой, его черепа. Холм, где принял смерть Иисус.

— Я был здесь на экскурсии, — сказал Натан Ли.

Обломок скалы примерно в сорок футов высотой из бледного известняка, именуемого «mizzi hilu», или «сладкий камень», фаворит каменоломен железного века. Его оставили здесь, на своем месте, поскольку трещина, что идет по его вершине, относится к временам неизмеримо более ранним, чем начало христианской эры. Неужели Окс пришел за этим сувениром — куском библейской скалы? Но какой музей купит подобное?

— Смотри, какая маленькая вершина, — деловито заметил Окс. — Еще для двух крестов места нет, как считаешь? И крутая. Видел чертеж в разрезе Гибсона и Тейлора? Уступ выдается с задней стороны. Может, такой скалолаз, как ты, и забрался бы на вершину с крестом на спине. Но человек, которого только что высекли до полусмерти? Говорят, крест должен был весить пару сотен фунтов. Даже если Иисус тащил одну поперечину, это значит — добрых пятьдесят фунтов, а то и больше. В Евангелиях не сказано, что Иисус был распят на холме, — там упомянуто слово «topos», то есть на каком-то определенном месте. Согласно Иерониму, «голгофа» — общее обозначение мест проведения казней распятием. Череп — это намек на непогребенные останки. Неудивительно, что ученые не признали это место. Я, кстати, тоже.

— Некогда рассуждать, — напомнил Натан Ли.

Он осмотрел все вокруг, надеясь обнаружить что-нибудь небольшое и ценное, но, похоже, вокруг были одни безделушки. Непонятно, что привлекло сюда Окса.

— Одно точно, — не унимался Окс. — Чем бы Голгофа ни была, за долгие годы она послужила местом множества других казней. В четвертом году до нашей эры Вар распял более двух тысяч человек, Флор — почти в два раза больше еще до начала Первого еврейского восстания. Через несколько лет Тит казнил таким же образом по пятьсот человек в день. Дальше — больше. Но задай себе вопрос: где останки всех этих мертвецов? Сохранилась ли хоть часть их черепов, костей? Во всех наших раскопах вокруг Иерусалима удалось обнаружить лишь один скелет распятого человека.

Натан Ли знал, что это за скелет. Мужчина по имени Йоханан, рост — пять футов пять дюймов, двадцати пяти лет от роду. Не исключено, что из мятежников. Возможно, маленькая дочка была убита на его глазах, в то время как он висел на кресте. Так или иначе, ее косточки были найдены вперемешку с его останками. Гвоздь, пробивший сбоку пяточную кость, застрял, и Йоханана так с ним и похоронили на северной оконечности города.

На мгновение Натан Ли почувствовал невольный интерес.

— Кости убрали, когда расширяли границы Старого города, — сказал он. — По Галахе, трупы животных, сыромятни и могилы должны были выноситься за пределы города, не ближе пятидесяти кубитов.

— Это общепринятое мнение, — сказал Окс. — Но не евреи контролировали рост города. Балом правили римляне. И плевать хотели на иудейские нормы.

— Ну, значит, кости обратились в прах. Не знаю. Их нет, и все. Какая разница-то?

— Молодой человек! — с досадой бросил Окс.

Кусочки головоломки сложились вместе.

— Выходит, останки здесь?

— Да, буквально под нашими ногами.

— А почему я об этом до сих пор не знал?

— А потому что их обнаружили всего месяц назад, — ответил Окс. — Группа ученых из Францисканского библейского института. Люди Ватикана. Сам знаешь, как они все засекречивают.

— Как же тогда вам удалось узнать?

Окс задумчиво потер пальцы.

— Презренный металл. Да, да, ты, конечно, выше всего этого, Натан Ли. Но даже ты имеешь свою цену.

Натан Ли покраснел. Окс повел его на один пролет каменных ступеней вниз, под часовню, а затем — к решетчатым воротам с U-образным титановым велосипедным замком.

— Пещера Обретения Животворящего Креста, — сказал он, направляя луч фонаря в глубь помещения.

Как гласит легенда, подлинный крест был найден на этом месте в 327 году н. э. недавно окрещенной Еленой, матерью императора Константина. Она была в некотором смысле археологом: выкапывала артефакты, собирала отрывочные сведения о Страстях Господних — истории смерти Иисуса. Именно она решила, что эта скала — Голгофа, эта гробница — Его гробница и что крест Иисуса погребли именно в этой пещере. Деревянный крест давно утрачен. Дважды он пропадал во время мусульманских нашествий: сначала персов, затем великого курдского полководца Саладина. Каждый раз крест восстанавливали лишь для того, чтобы правоверные христиане покромсали его в щепки. Если «дерево» Иисуса когда и существовало, нынче оно рассеяно по свету в шкатулках для реликвий.

Окс пару раз встряхнул решетку и снял свой рюкзак. Монтировке велосипедный замок не поддался. Профессор напоминал гигантскую крысу, глодающую дверь.

— Так, а мы его долотом… — проговорил он.

Натан Ли скинул свою ношу. Болты в петлях были хилые. Он срубил шляпки. Ворота открылись.

Даже с верхних ступеней Натан Ли ощутил запах свежераскопанной земли. Они спустились в помещение с алтарем у самой стены. Рядом с ним распахнул зев узкий туннель. На полу подземной часовни — кучи земли на кусках брезента. У решетки аккуратно сложены квадратные сита, мастерки и другие орудия для раскопок.

— После тебя. — Окс направил свет в туннель.

Натан Ли включил фонарь на шлеме. Надежный, бережно хранимый, он принадлежал отцу.

«Соберись», — приказал он себе.

Пришлось согнуться, чтобы продвигаться по туннелю. Бригада францисканцев скрепила стены и свод подпорками и балками. Каким-то образом все это выстояло во время подземных толчков. Натана Ли мучила клаустрофобия, которую не развеивал даже светивший сзади фонарь Окса.

— Там дальше осторожней. Туннель в двенадцати метрах отсюда поворачивает вправо и обрывается вниз на девять метров.

— Вниз? Я полагал, мы на коренной породе.

— Вот-вот, все так думали. Но с помощью гидролокатора из часовни наверху обнаружили не известную доселе впадину. Никто и представить себе не мог, что древняя каменоломня уходит так глубоко. Иди вперед.

С потолка свисал крепеж. Окс не умолкал.

— Когда римляне начали строить на этом месте храм Венеры, им пришлось засыпать пустоты. Валили туда все, что было под рукой. Землю, мусор, глиняные черепки и…

Натан Ли был уже у ямы с укрепленными подпорками стенами.

— …человеческие кости, — договорил Окс.

Вдоль кромки ямы тянулся узкий бортик. Веревочная лестница опускалась в черную глубину. Окс втиснулся рядом с Натаном Ли. Фонари высветили переплетения костей, торчащих из стены внизу.

— Годы уйдут на то, чтобы сделать грамотный раскоп пещеры, — сказал Окс. — И еще годы, чтобы собрать кости в скелеты. Единственное, что им пока удалось, — вырыть вот эту разведочную шахту. Но даже по тем скудным материалам, что были обнаружены, они сумели датировать останки и определить их пол. Все мужчины. Большинство — первый век или раньше. Ну а причина их смерти вопросов не вызывает.

— Те самые ненайденные распятия… — пробормотал Натан Ли.

— Это один гигантский плотно уложенный оссуарий. По грубым подсчетам, тут десятки тысяч фрагментов костей. Здесь нашли также куски дерева, гвоздей, веревок. Даже пузырьки для слез, оставленные скорбящими. Забудьте о той скале, где свершилась казнь. Голгофа была здесь всюду: она начиналась сразу за старыми воротами и тянулась вдоль Яффской дороги, так что каждый путник мог воочию убедиться в силе гнева Рима.

Шахта, разинув пасть, словно поджидала их.

— Потрясающе… — проговорил Натан Ли. — Ведь это может полностью изменить наше понимание истории.

— Как и свитки Мертвого моря, — сказал Окс. — Сколько десятилетий Ватикан скрывал их! И только благодаря ученому-одиночке, раздобывшему фотокопии, мир о них узнал.

— Выходит, мародерство — услуга обществу?

— Такова общая тенденция.

— Но вы же уничтожите само место археологических раскопок!

— На этом основана археология. Копать — значит уничтожать. Однако все может так же погибнуть из-за повторных толчков.

— А если кто заметит?

— Никому не известно, что здесь раскоп. Как можно знать о том, чего нет?

Окс протянул Натану Ли пластиковый мешок для трупа.

— Давай по-быстрому. Наполняй.

— Но какой смысл? Кто купит кучу костей?

— А кто, по-твоему, платит за то, чтобы ты ползал под землей? Университет? А деньги откуда? Фонды? Что за фонды? Аристократия, элита. Принимайся за работу. Аристократия — движитель археологических раскопок. Частные коллекции, музеи, cognoscenti[11]. Без них артефакты просто-напросто обратятся в пыль.

Спорить больше смысла не было. Натан Ли полез по веревочной лестнице. Плетеная пенька скрипела под его весом. Никогда он не казался себе таким тяжелым. Очутившись на дне, он принялся выпускать на волю мертвых.

Было почти четыре утра, когда Натан Ли закончил. Кости дребезжали в мешке. Они отправились в обратный путь: прошли через церковь и поднялись к пирамидке из камней, которой Натан Ли отметил место, где завалило женщину.

Рука исчезла.

Он поискал вокруг. Возможно, ее отгрыз зверь или засыпало камнями. Но крови не было. Натану Ли почудилось, будто женщина просто втянула руку обратно, в свой подземный мир. От него подальше.

ЧАСТЬ 1

ГОД ПЕРВЫЙ

Четыре года спустя

1

КОЛЛЕКЦИОНЕР

Остров Корфу, Греция.

Март

Двое пожилых мужчин вошли в просторную комнату, следом — их жены. Никос подвел всех к стеклянной стене. Дом располагался на высоком утесе, окна смотрели на запад. Сверху открывался чудесный вид на опускающееся в море солнце. Хирург из Египта и его супруга, не подготовленные к такому зрелищу, невольно отступили на шаг от застекленного обрыва, на мгновение ощутив себя на краю бездны. Египтянин понял: Никос все точно рассчитал, чтобы добиться максимального эффекта. Красота, совершенная красота — именно она вела по жизни его друга. Это главное, что нужно было знать о Никосе. Его торговый флот, и импортно-экспортный картель, и банки — первопричиной всего этого были не деньги или власть, а вот этот закат.

Хирург обвел взглядом комнату. Страсти Никоса выражались в типично спартанской манере. На стене висела картина Джеффа Кунса, феерическая и непристойная. Блюдо с апельсинами — яркое пятно у окна. В углу — бесценный бронзовый щит, по слухам, времен Троянской войны. И главное — его жена. Раза в три моложе и просто неземной красоты. Потрясающие серые миндалевидные глаза. Египтянин отметил, что его собственная супруга, утонченная, грациозная дама, потрясена и, как видно, будет еще долго сплетничать по этому поводу. Никос же был человеком ничем не примечательным.

— А где же золотые посмертные маски? — продолжил разговор египтянин. — Стелы и амфоры? Торс Ахиллеса? Мечи и фрагменты боевых колесниц?

— Оружием больше не занимаюсь, — ответил хозяин тихо, с несвойственной ему скромностью. — Пусть другие убеждаются в исторической точности Гомера. Я открыл для себя более важную мифологию, претендующую на реальность.

— Вот как, более значительную, чем у Гомера? — поддразнил египтянин старого друга.

Глаза хирурга остановились на Никосе. Его плечи моряка были по-прежнему широки, он все так же давил в кулаке грецкие орехи и с удовольствием уплетал мясо. Но на покрытых шрамами руках и толстых предплечьях под серебристыми волосками виднелись коричневые пятнышки возрастной пигментации. И следы от мази из оксида алюминия после рака кожи, который зажгло воспетое им солнце. Позвоночник Никоса согнуло влево. Так мощную красивую статую убивает время.

— На какое же новое приключение ты отважился в этот раз? — поинтересовался египтянин.

Коллекционер искоса глянул на него.

— А придержать свой голод еще на часок ты в состоянии?

Египтянин переглянулся со своей женой:

— Как тебе будет угодно.

— Отлично! — Похоже, Никосу это было важно. — А дамы пока прогуляются. Медея?

Дальнейших инструкций молодой женщине не требовалось. Взяв жену египтянина под руку, Медея грациозно повела ее за дверь. Никос подошел к задней стене и сдвинул секцию панелей, поднимавшуюся от пола до потолка. За толстым стеклом оказалась скрыта комната. Египтянин улыбнулся этому показному жесту: мол, святая святых, женщинам вход воспрещен. Гость коснулся пальцами стекла — оно отозвалось холодом. Потайная комната Никоса охлаждалась кондиционером. Внутри виднелись витринные шкафы из нержавеющей стали с подсвеченными сзади стеклянными полками. Египтянин попытался рассмотреть, что лежало на полках, однако изнутри стекла витрин покрывала искрящаяся изморозь. В иной обстановке он принял бы это за камеру хранения медицинских препаратов или предметов искусства. Трудно было сказать наверняка, что именно содержалось там. Но он был уверен, что это диковинки природы или человека.

Открыв дверь, Никос ступил внутрь, коснулся выключателя, и свет залил стекло и металл комнаты.

— Входи, — пригласил он.

Комната была битком набита христианскими реликвиями. Их было не счесть. Египтянин не мог избавиться от ощущения, что его обманули. Выходит, источник нового вдохновения — вот эти безделушки? По-видимому, старый пират ударился в религию.

— Впечатляет, — наконец проговорил он.

Слово материализовалось, задержавшись перед лицом облачком пара.

— Не крути. Ты хотел сказать: «Никос, твой “дружок” совсем размяк».

— Мы с тобой старики. — Египтянин дипломатично пожал плечами. — Нам позволительно иметь богов.

На лице Никоса вновь появилась лукавая, загадочная ухмылка. Он еще не все рассказал.

— Тогда что это? — спросил египтянин, почувствовав облегчение.

Никос медленно, словно крадучись, приближался к замерзшим стеклянным полкам:

— Угадай.

Пронзительный белый свет заливал комнату — она напоминала уголок хрустального леса. Блестели стеклянные полки и их металлические каркасы. Мощи будто парили в воздухе.

— Ты знаешь, чьи они? — спросил хозяин.

— Такие штуки я видел в коптских церквях в Александрии и Каире. Святые реликвии. В них хранят останки мучеников… обломки костей, фрагменты мумифицированной плоти.

— Не исключено, а может быть, и нет. — Никос снял с полки восьмиугольный сосуд с прозрачными стенками и протянул его другу. — Мне пришлось вызубрить новый словарь. Целиком. Этот особенный вид хранилища называется «монстранция» или «остенсорий». Типа медальона. Общий термин — domus, что означает «дом». Своего рода смотровое отверстие, чтобы разглядывать святыни одним глазком. Чаще всего они изготовлены из драгоценных металлов и усыпаны жемчужинами, — объяснял он. — Но подлинный приз находится внутри. Видишь стеклянную капсулу? Этот симпатичный серебряный домик был построен специально для того, чтобы хранить ее в нем. Но это тоже не главное. В капсуле заключена душа. Она-то и является реликвией.

Никос коллекционирует мертвые души? Египтянин поднял монстранцию на уровень глаз и присмотрелся к заключенной внутри капсуле.

— Там есть что-то. Кость святого?

— Или собаки.

Хозяин убрал монстранцию и взял в руки крестообразный сосуд. На этот раз египтянин заметил маленькую красную наклейку на стекле. Крест был помечен номером 127.

Никос со щелчком, как сигарный ящик, откинул его крышку на петлях. Внутри покоился небольшой локон темных волос.

— Когда в Иерусалим хлынули крестоносцы, они перенасытили рынок подделками. Наводнили Европу дрянным, ничего не стоящим хламом. Вот почему я целиком и полностью завишу от науки. Все мои образцы отправляются в лаборатории Тель-Авива, Штутгарта, Парижа, Токио и Глазго для датировки и определения генотипа. А итальянцам я больше не доверяю: очень уж они легковерны. Стоит только шепнуть: «Мученик» — и их величайшие ученые начинают рыдать над микроскопами. Результаты их проб не более чем молитвы. Пустышки.

Египтянина впечатлила непочтительность Никоса, чья коллекция казалась ему теперь еще более непостижимой. Агиография — хобби новообращенного, но не те грандиозные разыскания, которыми похвалялся Никос, и не созданная им мифология, что бы она ни означала.

— Источники образцов варьируются. — Никос продемонстрировал различные артефакты. — Что-то от тел людей или животных, что-то непосредственно с места, где были приняты последние страдания. Ex ossibus означает, что проба взята из кости, ex carne — из плоти, ex pelle — из кожи, ex praecordis — из желудка или кишечника.

Никос показал на прядь черных волос:

— А это — образец, взятый из волос, то есть ex capillis. Он принадлежит женщине франкского или римского происхождения. Локон срезали, когда ей было предположительно двадцать лет. Результаты генетического анализа свидетельствуют, что она жила в пятнадцатом столетии.

— И конечно же, это «кусочек» Жанны д’Арк, — учтиво предположил египтянин.

Он надеялся, что друг не станет обращать его в свою веру. Это было бы скучно.

— Жанна д’Арк! Пятнадцатый век! — Никос захлопнул крышку. — Я в большой игре!

Египтянин был заинтригован. Они медленно двигались среди плодов странного урожая, и Никос рассказывал, как однажды во сне его посетила идея создания такой коллекции. С той поры он настойчиво шел к своей цели.

— Поначалу я был будто слепой котенок. Впрочем, как и всякий начинающий собиратель, — говорил он. — Тратил бешеные деньги на фальшивки, древние и современные. Меня нередко обманывали. Единственным моим утешением было то, что даже продавца индульгенций в «Кентерберийских рассказах» Чосера одурачили, продав ему кости свиньи. Теперь я намного искушеннее. Фальшивки распознаю сразу. И дельцы более осторожны в своих предложениях.

— Ты хочешь сказать, что существует рынок вот этих кладбищенских сувениров?

— Да еще какой оживленный! — воскликнул Никос. — Реликвии стали доступны. Проходят аукционы, закрытые для посторонних и крайне ожесточенные. Цены неустойчивы. Мои главные конкуренты — не церковники, а японцы, а в последнее время — китайцы, в основном дети маоистских военачальников. Из-за них цены на аукционах становятся космическими. Я решил использовать другие методы. Развернул сеть агентов в Восточной Европе и России, где политическая нестабильность вынуждает православные монастыри и церкви продавать свое имущество по сниженным ценам. Содержимое большинства усыпальниц разобрано. Остался в основном хлам: черепа, пузырьки с грудным молоком Богородицы да ампутированные пальцы известных святых. Мои лучшие приобретения осуществляются под покровом ночи.

Египтянин ухмыльнулся. Его друг — старый пират.

— Воруешь святые мощи?

— Вовсе нет. Я приобретаю сирот, — с улыбкой признался Никос. — Практика древняя, как сами реликвии. Furta scara[12] называется. Воровство святых мощей — проверенная временем традиция. Более тысячи лет монахи и епископы, рыцари и простые миряне перетаскивали реликвии из одного места в другое. В некотором смысле, воровство возрождает ценность этих полуистлевших тканей и обломков костей. Оно заявляет о новом предмете вожделения.

И Никос стал описывать причудливый мир трупов, черепов, высушенных сердец. Этот мир чудес, как полагал египтянин, закончил существование еще в Средневековье. Впрочем, ему, выходцу из страны мумий и заспиртованных в склянках внутренностей, не было чуждо болезненное влечение людей ко всякого рода патологии. Теория Никоса, по которой воровство позволяет осуществить самое страстное желание, была, пожалуй, не лишена смысла. Ничего не стоящие мумии тысячелетиями мирно покоились в своих гробницах, и лишь в последние несколько столетий европейцы восстановили их значимость, вытаскивая на свет божий, чтобы выставить в музеях или покрошить на медицинские снадобья.

Никос открыл картотечный шкафчик в конце длинного ряда. На каждый артефакт было заведено отдельное досье. Никос вытянул несколько наугад. В нескольких папках содержались официальные церковные документы — свидетельства «аутентичности», которые подтверждали подлинность реликвии. Фиксировалась также дата ее вложения в медальон, полый крест или монстранцию. Иногда «сертификаты подлинности» отсутствовали. Египтянин предположил, что в этих папках хранится информация об украденных реликвиях. Каждый артефакт обладал собственной историей, и Никос вдобавок ко всему добросовестно документировал любой относящийся к нему слух или анекдот. В папки также были вложены отчеты международных лабораторий, очень напоминавшие истории болезни.

— Церковь подразделяет реликвии на три группы, — продолжал Никос. — К первой относят органические артефакты, источником которых являлось тело как таковое. Во вторую входит одежда мученика либо предметы, которых он касался. Третья группа включает менее значимые реликвии — клочки ткани, входившие в соприкосновение с объектами первой или второй группы.

— А твой интерес, — догадался египтянин, — сфокусирован, разумеется, на первой группе. На теле как таковом.

Глаза Никоса сверкнули:

— Боюсь, это покажется ересью, учитывая мою добычу.

Египтянин удовлетворенно крякнул. Никос относится к останкам как к ереси? Гость обожал загадки.

— А! Святой Грааль.

— Да не существует никакого Грааля, — твердо заявил Никос. Сейчас он демонстрировал свою ученость. Он ценил уважение египтянина. — В Библии о Граале ни слова. Это всего лишь плод воображения отшельника, которого в семьсот семнадцатом году посетило видение. Но идея обрела такую бешеную популярность благодаря поэмам, романам, а теперь и Голливуду, что люди безоговорочно в нее верят. Я научился остерегаться легенд.

— Ни Граалей? Ни вуалей?[13] Ни святых яслей?

Никос ухмыльнулся.

— Предмет моих разысканий — орудия пыток и умерщвления. У них тоже своя классификация. Ex stipite affixionis — так именуется по-латыни позорный столб. Терновый венец называется Coronse spinse. Колючий кустарник и сейчас произрастает в горах Израиля и Ливана. На языке ботаников это Zizyphus bulgaris lam, кустарник, достигающий в высоту двадцати футов. Шипы у него растут парами. То, что мы называем венцом, по-видимому, закрывало всю верхнюю часть головы. Предположительно в том венце, что достался Иисусу, было шестьдесят или семьдесят шипов. После того как он был найден матерью Константина, большинство шипов были обломаны и разошлись как реликвии. Она раздавала их, как конфеты, шипы передавались от поколения к поколению. Имеется историческое свидетельство о том, что император Юстиниан дал один шип Германусу, епископу Парижскому, в пятьсот шестьдесят пятом году. Мария, королева Шотландии, даровала несколько штук некоему графу. Восемь шипов принадлежали собору в Овьедо до Гражданской войны в Испании. Лишь пять шипов сохранились. — Никос понизил голос. — И два из них сейчас у меня.

Египтянин пытался разложить по полочкам услышанное. Никос создал здесь целую систему — такой напрашивался вывод. Но египтянин никак не мог этого осмыслить. Никос хотел урвать свою порцию сакрального искусства и лакомых кусочков мученичества, стремился добраться до первооснов. А может, все дело было лишь в страстном влечении антиквара к древностям и эталонам?

Никос продолжил экскурсию, обращая внимание гостя то на одну, то на другую реликвию. Вот эта досталась ему от британского коммандос, который стянул святыню из собора, когда служил в Северной Ирландии. А вон ту Никос заполучил из музея в Берлине сразу же после падения Стены. В его коллекции имелись кости, которые умыкнули из Армянской церкви в Иерусалиме после катастрофического землетрясения в зоне разлома Мертвого моря; были и образцы, украденные из знаменитого собрания проекта «Год зеро». Страшные природные бедствия и рукотворные схизмы питали эту коллекцию.

Египтянин отметил и другие особенности сокровищницы Никоса. Все контейнеры были открыты. Казалось, их содержимое извлекли наружу, а потом второпях вернули обратно. Иногда и вовсе оставили лежать рядом с контейнером. Множество флакончиков и разноцветных капсул были вскрыты и выложены на небольшие квадратики стерильной марли. Они напоминали коконы диковинных насекомых. Позади каждого хранилища располагалась маленькая стойка пробирок с красными либо желтыми пластиковыми затычками и ярлыками лабораторий. Внутри этих стеклянных трубочек были помещены фрагменты костей, дерева, волос вперемешку с пылью и щепками. Египтянин отчаялся угадать, что двигало Никосом.

— Не понимаю… — сдался он. — Твоя осведомленность о раннем христианстве впечатляет. Ты собрал артефакты, которым две тысячи лет, а затем разделил их на кусочки. — Он взял в руки хрустальный сосуд, отделанный золотом, отверстие в его задней стенке зияло как рана. Внезапная догадка ошеломила египтянина. — Постой-ка. Ты хочешь сказать…

— Да, — перебил его Никос. — Я охочусь за Иисусом.

Египтянин кашлянул. Он был удивлен и обрадован. Затем содрогнулся от холода. Ну и безрассудство! Только Никос мог до такого додуматься.

— Твоя добыча — Христос?

Никос потряс пальцем:

— Не Христос, а Иисус.

— Какая разница!

— Не скажи. Христос — это вера. Иисус — история. Я намерен пробиться сквозь две тысячи лет суеверий, мифов и религиозных побрякушек и найти его истинные следы.

— И такое возможно?

— Люди утверждали, что Троя — миф, Агамемнон и Нестор — вымысел. Теперь уже не утверждают.

— Да, но от них остались руины и золото. А что может сохраниться после крестьянина, который…

Египтянин внезапно замолчал.

— Кровь, — пробормотал он.

— Да, — согласился Никос. — ДНК Бога.

Египтянин вновь окинул взглядом усыпальницу и остро ощутил все кощунство этой затеи. Артефакты, следы крови, лаборатории. Он ужаснулся вызову, брошенному Никосом, и почувствовал, что сам летит в темную бездну. Тысячи вопросов тотчас обступили его.

— Тут надо действовать очень осторожно, — растолковывал Никос. — Иисус — ловкач. Он упрятал себя за легендами, сочинявшимися два тысячелетия. А мне нужны веские доказательства.

После некоторой паузы Никос снял со стеллажа примитивный оловянный сосуд времен раннего христианства с гравировкой по внешней стороне.

— Мое едва ли не самое первое приобретение. Я так ему радовался… — сказал он, поднимая крышку. Крохотный грубоватый крест, дюйма два высотой, был вырезан на донышке. — Предварительные анализы позволяют допустить, что он, возможно, изготовлен из того самого Креста. Дерево датируется первым столетием нашей эры. К тому же сосна этого вида произрастает только на высоте тысячи футов над уровнем моря. Плюс следы крови — вот здесь, видишь? Генотип жителя Леванта. Семитический. К сожалению, женский. Увы, у Иисуса не могло быть груди и матки, двойной Х-хромосомы… Так что мой маленький сувенир оказался подделкой. Век живи — век учись.

— Но как вообще можно признать подлинность крови, даже при наличии ее следов?

— Неужто не знаешь? — удивился Никос. — У Иисуса была четвертая группа крови.

— Шутишь.

— По преданию, в восьмом веке, — с невозмутимым видом пояснил Никос, — в монастыре Святого мученика Лонгина вино и облатка на глазах у всех превратились в настоящие кровь и плоть. Монастырь был назван в честь римского сотника, пронзившего Иисуса копьем, чтобы прекратить его страдания. Кружок плоти высох, став тонким диском, а кровь свернулась в пять шариков. В тысяча девятьсот семидесятом году двум профессорам анатомии человека разрешили провести анализы реликвий. Каково же было их заключение? Диск из плоти оказался тканью поперечно-полосатой мышцы стенки человеческого сердца. Кровь относилась к четвертой группе. — Он сделал паузу, его губы скривились в ухмылке. — Разумеется, профессора были итальянцами.

— И все же я повторю вопрос. Даже если ты обнаружил следы крови Иисуса на деревянной щепке, как ты узнаешь ее подлинность?

— Никак, — чуть нахмурился коллекционер. — Но, по крайней мере, распознаю подлог.

Египтянин опять почувствовал себя сбитым с толку.

— Может, проще объявить все фальшивками и покончить с этим? Оставить видения и чудеса верующим и не портить церковную утварь?

— А вот ученый меня поймет, — ответил ему Никос. — Осквернение есть знание. Сомнение есть вера.

— Да, в том случае, если пытаешься найти центр Вселенной или постичь строение атома.

— Этим я и занимаюсь, дружище.

— Но ты же сам сказал. Даже если найдешь, что искал, — в подлинности уверен не будешь никогда.

— Но даже тогда не оставлю попыток.

Египтянин чувствовал, что сбит с толку, не зная, как все это понимать. Он был рационалистом и скептиком, но всегда с азартом искал скрытую подоплеку событий.

— Ты противоречишь сам себе, — сказал он Никосу.

Хирург понимал, что ему следовало ожидать чего-то подобного. Как там у Гомера или Теннисона, попытался припомнить он. Одиссей отправляется в путь с веслом на плече — на поиски приключений, конца которым не предвидится. Он взглянул на Никоса. А спустя минуту обронил:

— Я замерз.

— Ох, прости. — Никоса разозлила собственная неучтивость.

По пути из комнаты Никос остановился напротив небольшого деревянного контейнера у двери.

— Новое приобретение, доставили два дня назад. Невероятно древнее. Что-то потрясающее. Я только одним глазком взглянул и решил пока не препарировать его. Думаю, оно тебя заинтересует. Не поможешь? Вынесем его отсюда в комнату, там тепло.

Египтянина тронуло его великодушие. Он придержал дверь, пока Никос выносил контейнер. Прощальные лучи заходящего солнца наполнили помещение теплым светом, поднимая настроение. Никос поставил контейнер на стол у окна. Затем включил свет, и они уселись на стулья. В выдвижном ящике стола хранились инструменты и набор необходимых препаратов. Египтянин оценил, насколько хорошо оснащен хозяин.

Вместе они аккуратно вытащили из чрева контейнера четырнадцатидюймовый серебряный, с позолотой крест. С помощью баллончика с аэрозолем для очистки оптики Никос удалил пыль и положил крест на лист белого пенопласта.

— Он из сербской церкви в Косово, разграбленной солдатами АОК[14]. Сначала просили миллион восемьсот тысяч долларов. Мой агент сбил цену до ста двадцати пяти тысяч, на том и сошлись. Они понятия не имеют об истинной цене. Я, кстати, тоже.

— Выглядит роскошно, — прокомментировал египтянин.

Никос был более сдержан в своих оценках. Он делал пометки в блокнотике с отрывными страницами. На каждой поперечине креста с обеих сторон были двухмерные изображения святых в ранневизантийском стиле: примитивные, на грани комичного, с серебряными нимбами. Их фигуры выделялись на золотом фоне, выгравированные линии были заполнены черной эмалью. Исходя из особенностей отделки Никос определил возраст креста: приблизительно 300-й год нашей эры. Особого впечатления крест на него не произвел.

— Будем надеяться, что начинка как минимум на пару веков старше, — сказал он.

В отличие от большинства других артефактов, у этого отсутствовало крохотное оконце, открывающее взору вложенную в него реликвию. Египтянин взвесил крест в руках, и ему показалось, что тот абсолютно полый.

— А что, если внутри пусто? — спросил он.

Никос положил карандаш на стол.

— Тогда мы приступим к обеду гораздо раньше, — весело ответил он и развернул к кресту штатив с увеличительной линзой.

— Ну-ка, — обратился к реликвии Никос, — покажи нам, где вход в твой лабиринт?

Он повернул крест несколько раз. На тыльной стороне, в самой середине, красовалось багровое восковое пятно с оттиском епископской печати. Никосу она показалась незнакомой. Маленьким фотоаппаратом он сделал несколько снимков, затем по кусочкам сковырнул воск. Поверхность под ним оказалась сплошной.

— Никогда не знаешь, где сыщется дверь, — проговорил он. — Зачастую хранилище крепится на петлях сбоку или сверху, иногда в поверхность встроена потайная крышка или в тыльной части делается наглухо закрытая полость. Но некоторые бывают особенно замысловатыми. Умельцы в давние времена мастерили настоящие клетки-головоломки.

Вооружившись инструментами ювелира, Никос обследовал крест, касаясь его в различных местах. Он нажимал на драгоценные камни, усеивавшие крест спереди, словно на кнопочки дверных звонков.

— Едва ли не все старинные хранилища имеют скрытые замочки, тайники, даже ложные капсулы, — объяснял он. — У меня был горький опыт. Моя неуклюжесть погубила несколько древнейших реликвий. Здесь главное — иметь терпение и размышлять, как создатель головоломки. Это игра. Он против нас.

Никос поднял глаза на египтянина:

— Хочешь? Попробуй, найди задвижку, наборный диск или точку нажатия.

Египтянин с радостью согласился.

— А вдруг сломаю?

— Значит, и я наверняка сломал бы. Ты же хирург, а я всего лишь старый моряк.

Египтянин взял стоматологический зонд и иглу для анатомического препарирования и склонился над лупой. Он увидел на аметисте в центре вертикальной поперечины креста едва заметный налет ржавчины по краям, совсем не похожий на свинцовый припой, чуть проступавший вокруг других самоцветов.

— Что ты скажешь об этом? — спросил он.

Никос вгляделся из-за его плеча:

— Ты гений. Похоже, там что-то есть.

— Ну, тогда принимайся за дело.

— Почему, это твое открытие.

Египтянин обрадовался. Он буквально упивался расследованием и, приступая к разгадке реликвария, ощущал себя шахматистом. Он снял чешуйки ржавчины. Очевидно, под аметистом находится какой-то железный механизм. Он осторожно нажал на камень — ничего не произошло.

— Может, я что-то не так делаю?

— Кто ж его знает? Эти «коробки» бывают такими хитрыми. Некоторые внутри напоминают сложные устройства. Продолжай.

— Отлично, — выдохнул египтянин.

Ювелирным инструментом он хотел поддеть фиолетовый камень, но тот сидел прочно. Египтянин сдался. Он никогда не простит себе, если повредит сокровище друга.

— Лучше ты, — попросил он. — Пожалуйста.

— Давай вместе, — сказал Никос.

Он взял шприц, заправленный графитовой смазкой, и ловко заключил аметист в кольцо из черных капелек. Дожидаясь, пока смазка медленно просочится в заржавленный механизм, Никос продолжил рассказ:

— Ты, наверное, знаешь: иудеи, как и протестанты, решительно отрицают все, что касается священных реликвий. Но в Книге Царств Ветхого Завета описывается чудесное воскрешение мертвого воина, после того как его тела коснулись кости пророка Елисея. Древние израильтяне приписывали чудесные силы своим умершим святым — пророкам — еще за столетия до рождения Иисуса. Это навело меня на кое-какие мысли.

Он умолк и затем предложил:

— Попробуй снова.

Египтянин приложил кончик стоматологического зонда к шероховатости на поверхности камня. Чуть надавил — никакого эффекта. Никос вновь взял шприц и окружил камень еще одним кольцом смазки.

— Искусство — суть подражание. — Он показал на картины на стене. — Кунс подражает Рубенсу, который, в свою очередь, — более ранним художникам. «Погребальное» искусство не стало исключением. Я пришел к выводу, что ранних христиан создавать такие вот миниатюрные гробницы вынуждала среда обитания. Они жили во времена Римской империи. Умельцев из десятков стран забирали в Рим. Из твоей страны, кстати, тоже. Их древние навыки распространялись в тех самых краях, где христиане подвергались гонениям.

Египтянин коснулся креста.

— Думаешь, его изготовил один из моих предков? — спросил он, пораженный этой идеей.

— Ну, не обязательно именно этот крест, — ответил Никос. — Но от кого-то же христиане научились мастерить «клетки-головоломки». У некоего умельца высочайшей квалификации в отмирающем искусстве консервации мертвых. Это объясняет, отчего некоторые из самых ранних реликвариев так сложны. Как «мины-ловушки» в ваших гробницах и пирамидах, они препятствуют непрошеным гостям.

Египтянин взглянул на Никоса.

— Боюсь, мы позабыли секреты нашего искусства, — сказал он. — Твоя головоломка мне не по зубам.

Никос улыбнулся. Перевернув карандаш тупым концом вниз, он пристукнул по аметисту. Розовый ластик ударил прямо в его центр. Камень чуть просел в оправе, внутри щелкнул металл. В верхушке креста отскочила маленькая крышка.

— Получилось, — сказал Никос.

Они напоминали двух мальчишек, колдующих над моделью самолета, только они не созидали, а разрушали. Ни тот ни другой не обращал внимания на темноту, медленно обволакивающую гомеровское море цвета темно-красного вина. Поставив крест вертикально, они сняли крышку и посветили внутрь. На донышке оловянной полости виднелась замочная скважина.

— И что теперь? — проронил египтянин.

Никос продемонстрировал набор отмычек. Минут десять он всячески изощрялся, меняя зонды и углы их наклона. После третьей инъекции смазки замок сдался. Открылась вторая крышка, и ее осторожно сняли пинцетом. Далее, казалось, тупик, но, когда Никос погрузил в полость зеркальце дантиста, под скрытой планкой обнаружился маленький крючок.

Так, шаг за шагом, они разобрали потайной механизм коробки — на редкость хитроумное устройство. Никос показал себя искусным мастером, способным преодолеть сложные защитные барьеры. Спустя час они услышали три отчетливых щелчка.

— Только не это! — охнул Никос. — Он самоуничтожается. Эти штуки иногда оборудованы механизмом, разбивающим капсулы и реликвии внутри них.

Однако, как выяснилось, звуки издали открывающиеся задвижки. Вся передняя поверхность креста приподнялась на четверть дюйма. Никос переглянулся с другом и внял приглашению, аккуратно отделив кончиками пальцев лицевую часть креста.

То, что открылось внутри, изумляло. Словно металлические органы и кровеносные сосуды, предстали их взору секреты искусного ремесленника: потайные пружинки, защелки и рычажки. Но было и кое-что еще.

— Первый раз такое вижу… — не скрывал изумления Никос. — Здесь не одна, а четыре капсулы. Потрясающая находка!

В каждом углу креста, словно попавшая в паутину муха, висела обмотанная красной нитью стеклянная капсула. Египтянин с трудом сдерживал ликование. Никос сделал грубый набросок устройства креста, обозначив каждый его угол буквами от «А» до «D». Снизу подписал: «А» — и отложил карандаш.

Взяв скальпель, Никос перерезал нити, крепившие самую верхнюю капсулу. Под плотно намотанной нитью скрывалась продолговатая ампула, расписанная синими и белыми крапчатыми завитками.

— Римское стекло, — сказал Никос. — Римляне научились у греков технологии герметичного запаивания предметов внутри пустотелых стеклянных шариков.

— Как думаешь, что внутри?

— Да что угодно. Есть лишь один способ узнать. Разбить яйцо.

Египтянин понял эти слова буквально и ждал, что его друг возьмется за молоток. Однако Никос вложил ампулу в обитые войлоком тисочки и потянулся через стол за устройством, которое укрепил над капсулой.

— Стеклорез, — пояснил он, калибруя прибор по ее высоте.

Затем очень осторожно стал перемещать алмазный наконечник вокруг верхушки капсулы. Стеклорез описал полдюжины орбит, каждый раз углубляя насечку.

Никос замер. Разрез был почти готов.

— Подойди-ка, — попросил он. — Нас ждет неожиданная награда — мгновение, которое продлится всего несколько секунд после того, как я срежу верх. Так что приготовься.

— К чему?

— Вкусить воздух, которому двадцать веков.

Египтянин, поняв, о чем идет речь, наклонился. Головы друзей соприкасались.

— Готов? — спросил Никос, и оба разом выдохнули.

Никос сделал последний круг. С помощью ювелирной клейкой палочки он снял верхушку ампулы. В то же мгновение оба втянули ноздрями воздух.

Египтянин зажмурился, улыбаясь. Ему почудилось, будто и впрямь пахнуло древностью: то был слабый запах трав и масла. Словно пробуя наркотик, он не торопясь процедил воздух античности через ноздри. Позволил ему наполнить легкие. И выпускал медленно, смакуя каждую его частичку. Теперь он догадался, почему Никос не предложил ему поесть. Этот пир — редкостный и утонченный, и лучше всего им наслаждаться, когда желудок пуст.

Египтянин открыл глаза. Никос разглядывал капсулу. Она казалась пустой, разве что на донышке виднелось серозное вещество — нечто вроде загустевшей жидкости.

— Реликвия, похоже, разложилась, — сказал он. — Такое случается, особенно если содержимое было органическим. Не беда, лаборатории в состоянии восстановить все детали по остатку.

Шесть раз, для каждой лаборатории и для себя лично, он окунал ватную палочку в стеклянную капсулу. На конце всякий раз оказывалось коричневое тягучее вещество. Каждой палочке предназначалась своя пробирка. Закончив с образцами для лабораторий, Никос тронул край стекла и растер вещество между пальцев. Он вновь понюхал его, затем коснулся пальца кончиком языка. Египтянин не рискнул проделать подобное. Никос набросал несколько строчек под буквой «А», затем вывел «В» и наклонился, чтобы срезать нити со второй капсулы.

Они повторили это действо трижды, всякий раз вдыхая мгновенный выброс густого древнего воздуха. И лишь одна капсула скрывала предмет. Из капсулы «С» в нижней части креста они извлекли плоский металлический осколок.

— Железо, — сказал Никос. — Обломок гвоздя, как думаешь? Или наконечника копья? Металлургия какая-то особенная. А если там остались следы крови, в лаборатории это тоже выяснится.

Никос отделил кусочки для тестов от обломка и разложил их по пробиркам, которые открывал и закупоривал египтянин. Оставшуюся полоску металла он выложил на квадратик марли. Когда они закончили, получилось шесть наборов из четырех тестовых пробирок. Египтянин помог Никосу упаковать их в контейнеры для пневматической почты с уже нанесенными адресами лабораторий в Европе, Израиле и ЮАР. Поднос с частями реликвария и открытыми капсулами Никос поместил в свою холодильную комнату. Расчлененный артефакт он поместил на стеклянной полке рядом с остальными экспонатами. На этом и закончили. Никос сдвинул на место стенные панели.

Египтянин чувствовал себя усталым и в то же время взбудораженным.

— Когда тебе пришлют результаты? — поинтересовался он.

— В течение недели, — ответил Никос. — Я у них любимчик.

— Обязательно сообщи мне, что они скажут.

— У меня хорошее предчувствие, — сказал Никос. — Может, конечно, мы с тобой всего лишь неплохо провели время. Но интуиция шепчет мне: этот образчик — особенный.

Оба были в приподнятом настроении.

— Медея! — крикнул Никос. Через минуту на пороге появилась его супруга. — Принеси вина. Давайте выпьем вместе.

Она вернулась, сопровождаемая женой египтянина, с бокалами и бутылкой французского шардоне. Никос вытащил пробку, разлил вино, поцеловал красавицу жену. Он ощущал небывалый подъем.

Подняли бокалы в ожидании тоста.

— За таинства жизни, — просто сказал Никос.

Он никогда не задумывался над сутью термина «событие исчезновения». Наслаждаясь прекрасным вином, старый моряк и представить себе не мог, что только что отворил человечеству дверь к гибели.

2

НАЧАЛО

Остров Маунт-Дезерт, штат Мэн.

Апрель

— Спаси нас, Отче, — молилась черному зимнему морю Миранда.

Волны разбивались о скалы. Мелкие льдинки змейкой обвивали ее зимние башмаки и тотчас соскальзывали обратно в пучину. Содрогаясь от холода, девушка напряженно всматривалась вдаль, страстно дожидаясь первого лучика солнца, так нужного ей именно этим утром.

За многие тысячи миль отсюда, на краю света приоткрылась узенькая щель, выпуская зарю. Не будучи суеверной, Миранда загадала желание. Быть может, они не убьют ее монстра.

Приободрившись, она повернулась спиной к морю и быстро пересекла стоянку и Крукид-роуд. Если не брать в расчет ее пристегнутый цепью десятискоростной велосипед «Швинн», место было абсолютно пустынным. Летние туристы давным-давно разъехались. Наступил ледниковый период — весна в штате Мэн.

Миранда направилась по крутой тропке меж сосен и крупноплодных дубов, протоптанной местными жителями. Изо рта вырывался бледный парок. Все чуть-чуть напоминало сказку. Она оглянулась: единственным другом этим морозным утром были ее следы.

Девушка шла проворно — уже не шагом, но еще не бегом. Когда она начала свои дневные визиты к карьеру, дорога занимала сорок тягостных минут. Теперь же, проходя этот путь в течение трех месяцев по два раза в день, она легко управлялась за четырнадцать минут. Ее длинные ноги окрепли и оформились. Может, с годами она наконец вырастет из своего худого — кожа да кости — тела. Миранда начинала ловить на себе взгляды парней. Сальные. Будто есть у нее для этого время. Небо посветлело, став серым. Достигнув карьера, она направилась прямиком к его краю. Когда-то отсюда добывали черный гранит для зданий банков, библиотек и памятников государственных деятелей. Сейчас, вот уже сто лет заполняемый водой, он вновь принадлежал природе.

— Уинстон! — позвала Миранда.

Поверхность водоема была скована льдом. Ни движения, ни звука, кроме ее одинокого возгласа, возвращенного эхом.

Местная легенда рассказывает о несчастной городской девушке, бросившейся в гранитный карьер, как в сенот индейцев майя. Поговаривают, в этом омуте живет ее дух. Во всяком случае, здесь всегда безлюдно. Школьники не ходят сюда целоваться, на берегах карьера не бывает субботних пивных тусовок и купаний голышом. Уже сто пятьдесят три дня это место принадлежит ей и маленькому Уинстону. Вот только когда Миранда кормила его прошлым вечером, она заметила на дороге следы колес и множество свежих отпечатков ног на замерзшей грязи.

Шок от этого до сих пор не прошел. Ее выследили.

«Ты убила его», — горько корила она себя.

С четырехлетнего возраста Миранду приучали заниматься самосовершенствованием, не давая себе поблажек. Ее педагоги по каждому предмету были тщательно отобраны. Следуя инструкциям отца, они заполняли дни девочки, будучи ее наставниками, но ни в коем случае няней или другом. Не было случая, чтобы кто-то подсказал ей остановиться, расслабиться, понюхать розы. Все знали, что она разовьется очень рано. Миранда много читала, общалась с психотерапевтами, заходила на тематические чаты клуба Менса[15]. Ее необычная одаренность расцветала ярко и стремительно. Она попала в особое царство изысканно-красивого, внушающее непосвященным благоговейный страх. Вот только сама Миранда не находила красоты, глядя на себя в зеркало, — лишь темные круги от бессонницы под глазами.

В этом северном крае она чувствовала себя изгнанницей, но совершенно не ощущала одиночества. «Джекс», как называли здесь лабораторию Джексона, круглый год держала в штате почти тысячу работников. Однако с наступлением зимы островная жизнь вгоняла людей в стресс. Число самоубийств и соблазнений чужих жен росло параллельно счетам на бензин. Миранда чувствовала себя как в клетке среди постдоков[16], которые обращались с ней как с младшей сестренкой, соблазнительной малолеткой или же сообщницей в их чудачествах. Городские ребята-ровесники казались ей чужаками. Она могла объяснить суть теории струн, но не фрик-дэнса или сноуборда, не умела пользоваться тушью для ресниц и бровей. И вовсе не потому, что не пыталась научиться. С немилосердной дотошностью она проглатывала модные журналы «Космо» и «Ток», делала себе пирсинг и афрокосички, была в курсе, какие проблемы современной культуры сейчас обсуждают. Только ничто из этого ее не привлекало. Поп-лирика казалась бессмыслицей, одежду подобрать не удавалось: сидела плохо.

Странствуя по Интернету в поисках родственной души, Миранда натыкалась лишь на бесконечные предложения интима. Она умела вскрыть человеческую клетку и выделить из нее тайны жизни, но — удивительное дело — не знала, как прожить свою.

И вот теперь, когда Уинстон обнаружен, поднимется шквал дурацкой болтовни о связи между способностями и умопомешательством. У Миранды не было девичьих тайн, вообще никакого личного пространства, кроме собственных мыслей. Когда ей было девять лет, она обнаружила, что за ней шпионят — отслеживают, что набирают ее пальцы на клавиатуре компьютера. В десять Миранда взломала сейф, хранивший ее медицинскую и психотерапевтическую карты, — и словно прочла биографию пациента стационара.

Уинстон стал ее первым настоящим проявлением бунтарства. Она считала, что действовала предельно осторожно. И все равно их выследили.

Миранда спустилась по лестнице, вырезанной большими уступами в стенке карьера, к самому краю воды, достала из рюкзачка три связки сырой рыбы, завернутые в газету. Уинстон вот-вот должен появиться. Уже 6.30. Он знал это место. Оба строго следовали установившимся между ними привычкам.

«Ну где ты, малыш?»

А вдруг его уже забрали, со страхом подумала она. На смену этой мысли пришла другая: не исключено, что сказалась физиология Уинстона. Миранда до сих пор не знала наверняка, как она работает, но очень может быть, что монстр впал в спячку. Если так — до весны им его не поймать, разве только осушить карьер.

Пловец из Миранды был никудышный, ныряльщик — тем более, но в своем воображении она бывала в гостях в его водном доме. Это такая нора с удобной лежанкой, воздушной ямой, рыбными косточками и небольшим запасом всякой всячины. Притащив Уинстона сюда в пятигаллонном пластмассовом ведре, она сразу заметила, каким он был страстным коллекционером. Он делал кучки из ярких разноцветных камешков у края карьера, собирал багровые и желтые дубовые листья, что плавали на поверхности, как сказочный флот, а затем сортировал их по цвету. Миранде нравилось фантазировать, будто его гнездо «меблировано» всякого рода предметами, поднятыми со дна: бутылками из-под колы, банками из-под пива, ржавыми орудиями каменотесов. Может даже, он нашел череп несчастной утопленницы и поместил в своей берлоге как любимую игрушку.

Солнце проклюнулось чуть выше. Блики золотистого света тронули макушки леса. Прозрачная корочка льда на глазах исчезала, обращаясь в белый холодный парок.

— Уинстон? — умоляюще проронила Миранда в черную воду.

— Только не говори, что ты дала имя этой твари.

Голос прилетел сверху, из леса.

Сердце ее упало. В прозвучавшей фразе слышались повелительные нотки и величавый ритм актера, играющего Шекспира. Пол Эббот и был во многом актером. Помимо ролей влиятельного лица в мире ученых и чародея в кругу политиков он исполнял еще и маленькую роль ее отца. Откровенно не лучшую.

Миранда повернулась. Он стоял на самом верхнем уступе. Расстегнутое непромокаемое пальто из ткани «барберри» свисало с широких плеч будто мантия. Было что-то львиное в его облике. Трудно сказать, сколько отец дожидался ее в тени деревьев. Он не запыхался. На твидовых брюках не видно следов грязи — значит, он не шел за ней по следу. Скорее всего, ему открыли ворота и привезли к карьеру по старой пожарной дороге.

— Вот уж никак не думала, что ты успеешь, — сказала Миранда.

Она не солгала. Никогда нельзя было предвидеть, в какой точке мира застанут отца ее редкие телефонные звонки: в округе Колумбия, Токио, Лондоне, Атланте. Но вот он здесь, собственной персоной.

— На самом деле я даже задержался, — строго ответил он. — Поднимись сюда, будь так любезна. От воды подальше.

Ему уже сказали, поняла девушка. В мире Миранды секретов не существовало. Серьезные тайны как-то еще удавалось сохранить, но ее укромные местечки всегда раскрывались.

— Тебе давно известно? — спросила Миранда. «На чем же я прокололась?»

— Несколько месяцев, — ответил он. — Мы по-прежнему не знаем наверняка твои методы и сроки. Но как только ты пересадила этого… Уинстона… в аквариум в своей комнате, все стало очевидно.

Значит, тайна сохранялась от зачатия до рождения. Миранда мысленно сосчитала последовавшие затем месяцы: сентябрь, октябрь, ноябрь. Перебрала их в памяти час за часом, потом людей, с которыми общалась. Раньше октября ничего существенного узнать не могли, решила она. Иначе еще тогда ее бы остановили.

— Почему только сейчас? — спросила она.

— Мы бы приехали раньше, но потеряли его след, — ответил отец. — Никто не предполагал, что ты его переселишь. Мы даже думали, что он умер. Затем получили нужную информацию. Проанализировали твои перемещения, сделали выводы. Это случилось вчера.

Вот, значит, как! До вчерашнего дня Уинстон был в безопасности. И теперь, когда ее раскрыли, Миранде стало как будто чуточку легче на душе. Положа руку на сердце — она устала.

— Кто тебе сказал?

— Да какая теперь разница?

Он прав. Никакой. Сколько она себя помнит, влиятельные люди обо всем докладывали ее отцу, «царю науки». Доктор Эббот, нобелевский лауреат и советник президентов, генералов, адмиралов и членов Конгресса, правил Национальной Академией наук железной рукой. Не было никакого смысла скрывать от него действия дочери. Напротив, субсидии шли за ней следом.

— С твоего оборудования брали мазки, Миранда. Соскребали образцы ткани с лабораторной посуды. Нашли резервуар с искусственной маткой, изготовленный по образцу плексигласовой модели Йосинари Кавабары. Я, кстати, когда был в Токио, звонил ему. Он сказал, что никогда не говорил с тобой.

Миранда почувствовала прилив гордости.

— Было не особо трудно вычислить.

— Да, — сказал отец. — Наверное, ребята из «Джекса» не такие смышленые, как ты, но они не слепые. Специализация «Джекса» — клонирование мышей для лабораторных исследований. Ты помещаешь Rana sylvestris[17] в их лабораторию и думаешь, никто не обратит на это внимания?

— Rana pipiens[18], — с удовольствием поправила его Миранда.

Ищейки оказались не слишком прилежны. R. sylvestris адаптирована к лесу. А она выбрала R. pipiens именно из-за ее пристрастия к водоемам. Когда все существовало только в проекте, карьер казался отличным местом для ее творения. И до сих пор логика ее не подводила. Карьер по сути — тот же аквариум большего объема, и Уинстон прижился в нем.

— Лягушки, — кивнул отец. — Ты меня прекрасно поняла. Ты смешала яблоки с апельсинами. А потом принялась забавляться с генами.

Миранда изумилась. Это все, что они накопали, — материал по лягушкам?

— Его ведь никто в глаза не видел? — спросила она. — Ни фотографий, ни визуальных наблюдений.

— Они сделали обоснованное предположение. Ты создала новый вид. Рекомбинантный. Выведенный из земноводного. Плотоядный. Вдобавок ко всему инфицировала доверенное тебе лабораторное оборудование.

— Что?

— Ты порезалась. На всех пробах остались следы твоей ДНК.

Так вот какой они сделали вывод! Ни на шаг не приблизились к истине. Ее щеки пылали от гнева: с каких это пор берут на пробу ее кровь?

— Никаких порезов не было. — Миранда сделала паузу, чтобы до отца дошло сказанное.

Отец был ужасно сообразителен. Правда будто наотмашь ударила его. Он прошептал:

— Говоришь, не было порезов?

По образованию он математик. Биология клетки не его сфера. Как, впрочем, и астрономия, физика элементарных частиц, медицина, химия атмосферы. Но его разум был способен охватить все эти науки. Он имел обширные знания об очень многом.

Она кивнула, подтверждая.

— Что же ты сделала, доченька?

— Все просто. Дождалась нужного дня месяца. И взяла одну из своих яйцеклеток.

— Но почему не яйцеклетку мыши, Миранда? Или лягушки?

Он воспринял это как личное оскорбление, словно она забралась к нему в постель. Миранде стало не по себе, будто она совершила что-то непристойное.

Вскинув подбородок, она повторила:

— Потому что свою.

А суть была в том, что яйцеклеткой лягушки намного проще манипулировать: ее размер значительно больше человеческой. Но Миранда взяла одну из своих яйцеклеток из принципа, чтобы заявить о своей безоговорочной вере в то, что делает. Таким был ее выбор. Что бы ни случилось, это будет связано с самим ее естеством. Странное дело: когда она исследовала свои менструальные выделения и, обнаружив в них яйцеклетку, удалила из нее ядро, чтобы освободить место для ядра лягушки, Миранда чувствовала себя так, будто она, оставляя за спиной свое прошлое, стоит на пороге потрясающе красивого проекта. Явление на свет новых видов. И в нарождающемся мире она была его частичкой, а не бесстрастным наблюдателем.

— Тем не менее это не объясняет следов твоей ДНК в пробах, — сказал он. — Если ты правильно выделила ядро из яйцеклетки, она стала лишь пустым сосудом. Клон-то все равно будет лягушачий.

Миранда пожала плечами, осознав всю тяжесть обвинения, выдвинутого против нее наставниками. Они хорошо сформулировали его: дескать, она слишком много взяла на себя, перегнула палку, пытаясь вывести новую породу.

— Я удалила ядро не полностью, — созналась она.

Эббот застонал.

— Ну да, запорола. Оставила там свою частичку.

— Частичку?

— Больше, чем поначалу думала.

Миранда и сама вынесла себе приговор: подвела итог своим ошибкам, которых оказалось немало. Во-первых, не смогла извлечь свое ядро полностью, оставив в яйцеклетке немалую долю человеческой ДНК. Во-вторых, взяла ядро из выстилки кишечника головастика. Слишком поздно до нее дошло, что у лягушек сперма и яйцеклетка сначала формируются в желудке, откуда попадают «на хранение» в гонады. По неосмотрительности она взяла ядро из клетки спермы. Одним словом, оплодотворила свою собственную яйцеклетку. Технически Уинстон был не настоящим клоном, но аномальным детищем, выращенным с помощью микропипеток и стеклянных колпаков из специально изготовленной смеси аминокислот.

— Получилась химера, — сказал он. — Ты устроила межвидовое скрещивание, использовав человеческие гены!

Ветхозаветный упрек, она предполагала услышать его. Но было что-то еще в его голосе. Страх. Миранда не подозревала, что он знаком отцу. Тот был страшно потрясен.

— Он безобидный, — сказала она.

— Миранда, — провозгласил он. — Он не более чем гнусная тварь.

Миранде захотелось высмеять его формулировку. Что дальше — сжигание на костре? Но она сдержалась.

— Ты ведь даже не видел его. Он замечательный. Ты не поверишь, что я открыла. Нечто совершенно изумительное.

Миранда заметила, как гнев отца тает, уступая место любопытству. Не обольщайся, одернула она себя, любознательность многим ученым кружила голову, только не Полу Эбботу. Такова была его натура. Ему хватало самообладания придушить свою интеллектуальную заинтересованность, прежде чем она даст цепную реакцию. Миранда с сожалением поняла, что у отца нет уязвимых мест. Дочери, как правило, имеют хоть капельку власти над отцами. У Миранды даже этой малой толики не было.

— Иди сюда, — позвал он. — Прошу тебя. Подальше от воды.

«Да что не так с водой?»

— А меня выслушаешь? — попыталась найти компромисс Миранда. — Без предвзятости. Объективно.

— Да, — сказал он. — Поднимайся.

По гигантским ступеням карьера она взобралась с пакетами рыбы в руках и встала рядом с отцом.

Оба застыли в изумлении: как выросла девочка! Миранда всегда казалась высокой. Сейчас она могла смотреть ему прямо в глаза. Эббот сделал движение, которое могло показаться увертюрой к объятию или попыткой обрести душевное равновесие. Для него любовь и чувство собственного достоинства были тождественны. Рука Миранды на мгновение зависла в воздухе, а потом она подалась к отцу и коротко обняла его, чуть повернувшись боком, чтобы он не почувствовал, как заметно округлилась грудь. Ее женственность его не касается.

— У тебя опять новая прическа, — отметил он.

Уже восемь месяцев. Волосы-змеи. А-ля Эйнштейн.

— Заметил, — усмехнулась она.

«А меня ты разве не помнишь? — так и подмывало ее спросить. — Я же твоя дочь». Но он ведь неуязвимый, и она знала это.

Эббот аккуратно поддернул рукав, чтобы взглянуть на часы.

— Десять минут, — объявил он ей, затем вытянул руку и дважды растопырил пятерню.

Десять. Он подает сигнал.

Миранда обвела взглядом лес: кто бы ни пришел вместе с ним — его водитель, помощник или директор лаборатории, — он где-то укрывался, пока Эббот вел разговор тет-а-тет со своей блудной дочерью. И тут в дальнем конце карьера она уловила движение. Кто-то в камуфляже: солдаты, браконьеры или биологи, работающие в полевых условиях.

Она надорвала газету, в которую был завернут окровавленный кусок трески.

— Лови!

Миранда бросила рыбу отцу. Тот поймал ее в нескольких сантиметрах от выутюженных слаксов.

— Ну ладно, — сказал он, держа сырую рыбью плоть в руке. — И что же дальше?

Оба как будто почувствовали, что напряжение спало, хотя он слегка сердился из-за потерянного впустую времени, а она, всегда бойкая на язык, была готова защитить себя.

— Это завтрак называется, — сказала она. — Брось ему.

Отец подкинул рыбу, и та шлепнулась на тонкий лед. Стали ждать. Уинстон не показывался.

— Боится, наверное, — предположила Миранда. — Он никогда не видел мужчин.

— А он что — видит нас? Сквозь лед?

Отец на пол шага отступил от края.

— Не волнуйся, людей он не ест.

— Пока.

— Не глупи. Мы проверяли на кузнечиках, — весело объяснила она. — Уинстон питается исключительно рыбой.

— Значит, ты не видела останки животных?

Он не задавал вопрос — ставил капкан.

— Не поняла: ты о чем?

— Кости. Тушка. Яичная скорлупа и перья. Все это разбросано по земле в лесу. Уинстон — отличный охотник. Перечень видов впечатляющий. По сути дела, он очистил лес от птиц и животных в радиусе полумили. Всё — от мышей, белок и енотов до сов и соек. Даже олень, хотя точно не известно, то ли он его ранил, то ли охотники.

Пытаясь скрыть шок, Миранда повернулась к воде. Уинстон выходил из карьера? Захотел попробовать новую пищу? Взбирался на деревья? Бегал по земле? Убивал? Ее страшно обеспокоило то, что он имел тайную жизнь, о которой она ничего не знала.

— Да в нем же весу от силы сорок фунтов… — проговорила она.

— И еще не весь материал исследован, — продолжал отец. — Но абсолютно ясно: твое детище становится все более наглым. Рацион его питания расширяется концентрическими кругами. Поначалу он осторожничал и держался жилища, не отходя далеко. Но последнее убийство этот монстр совершил в миле отсюда. Если хочешь знать, это и заставило нас подумать о карьере. В контору шерифа вчера утром позвонила домовладелица. Женщина не видела, как все произошло, — лишь то, что осталось. Ее собака — золотистый ретривер — только что ощенилась. Уинстон разорвал мамашу в клочья и сожрал почти весь приплод.

— Я тебе не верю, — автоматически вырвалось у Миранды. — На острове хватает зверья. Хищники всех видов. Лисы. Койоты.

— Миранда, одного щенка он прихватил с собой. Поиграть. — Отец показал на дерево, склонившееся над карьером. Миранду передернуло от жуткого зрелища: щенок висел, как брошенная на ветку тряпичная кукла. — Он сломал ему лапы и оставил висеть там. Можно только гадать, чего ради он это сделал. Решил прихватить трофей? Или перекусить ночью?

От шматка рыбы на льду, еще хранящего жар ее тела, поднимался легкий парок. Наконец Миранда проговорила:

— Я никаких подобных злодеяний не замечала.

— Наверное, ты и не должна была видеть их.

Она хмуро взглянула на отца.

— Зону вокруг твоих тропинок он сохранял нетронутой, — ответил отец. — Не исключено, что свои убийства он от тебя скрывал.

Странно… Тут что-то не так… Однако Миранда не могла больше сдерживаться. Ужас душил ее.

— Уинстон… — чуть слышно позвала она, обращаясь скорее к себе.

Затем повернулась к отцу:

— И ты можешь объяснить, что все это означает?

— Не имею ни малейшего понятия.

Она вдруг пришла в сильное возбуждение.

— Самосознание. Интеллект.

— Миранда, оставь…

— Да ты не понимаешь! Его когнитивные функции… просто невероятные.

В этот момент оба заметили темный силуэт подо льдом: он двигался с бесшумностью растекающихся чернил. Широкая спина в долях дюйма от поверхности воды переливалась от пурпурного к оранжевому — скорее дух, чем тело. Отец показал рукой. Миранда кивнула. Это был он.

Тень вдруг описала стремительную дугу, и кусок трески исчез. Все произошло в одно мгновение, они и опомниться не успели. Во льду осталась лишь дыра размером с рыбу.

Отец издал звук, похожий на шипение выходящего из лопнувшего шарика воздуха. На какой-то момент он застыл в изумлении, совершенно ему не свойственном.

— А он вернется?

— Да.

Миранда знала, как отыскать Уинстона: по тянущимся за ним пузырькам воздуха. Она удивилась радости, которую вызвало у нее появление монстра. Ведь не еда заставила его подняться сюда из глубин — это было очевидно. Он и без того прекрасно умел удовлетворять свои потребности. Его привлекла утренняя зорька: Уинстон любил солнечные лучи. И ее, Миранду. Такое простое объяснение. А как, интересно, смотрелся свет наступающего дня из-подо льда? Наверное, как полог из радуг, подумалось ей.

И тут, вспомнив о совершенных им убийствах, Миранда почувствовала себя преданной. И дело не только в них. Не охотничьи проделки разочаровали ее, но его взросление. Она вдохнула в него жизнь, и вот он перерос границы ее понимания и больше не зависел от нее.

— Где он? — спросил отец.

Уинстон внезапно выскочил на поверхность. Взорвав лед фонтаном осколков, он словно завис в воздухе. Живот его был цвета созревшего цитруса. Изогнувшись, он с громким треском пробил зеркало льда — и был таков.

— Бог ты мой! — прошептал отец.

«Молодчина, Уинстон», — похвалила его про себя Миранда.

— Красавчик, правда? — вслух проговорила она.

Отец был в шоке.

— Ну и морда… — Он успел рассмотреть ее.

— Уинстон очень эмоционален. — Выделяй положительные моменты, подумала она. Тяни время. Дай им привыкнуть друг к другу. — Он умеет улыбаться, хмуриться, выражать страх, сожаление.

Миранда развернула второй сверток, с омаром — Уинстон обожал его.

— Уинстон, — позвала она и высоко подбросила угощение.

Монстр изогнулся дугой, чтобы поймать его, и, падая, пробил тонкий лед. И вновь гладкая кожа сверкнула в лучах солнца, перепончатые лапы оттолкнулись от воды, руки распростерлись в стороны. Его естественная грация лишь усиливала причудливость этого зрелища. С головой и лицом примата, без единой шерстинки, он был помесью нескольких существ, не являясь ни одним из них. Уинстон поймал омара пальцами с короткими суставами и воскового цвета когтями с темно-красными кончиками; ладони же были белыми. Миранда брала в руки эти пальцы — на их кончиках были завитушки папиллярных узоров. Уинстон имел отпечатки пальцев. И ясные зеленые глаза.

В высшей точке полета Уинстон бросил на них взгляд. Его уши, крохотные комочки с отверстиями, повернулись в их сторону. Он оценивал чужака с выражением… лукавого восторга на морде. И нырнул сквозь лед.

— Значит, у тебя и вправду получилось, надо же… — пробормотал отец. Его била дрожь: Эббот увидел, что у чудовища глаза — как у Миранды. А у нее, в свою очередь, были зеленые глаза женщины, о которой они с дочерью никогда не говорили. — Ты осмелилась…

— Это еще не все, — спокойно сказала Миранда.

Она поняла: ее мир вот-вот изменится, вопрос лишь — в какой степени. Ее фатализм остался в прошлом. Непонятно только одно: что задумал сделать с Уинстоном отец.

— Я достаточно насмотрелся.

— Нет, — возразила она, — не достаточно. Хоть однажды выслушай меня непредвзято.

Он отмахнулся от нее, как от назойливой мухи.

— Тебя переведут в другое место. Здесь ты превратилась в какого-то ковбоя, в скотницу. В потенциальный источник проблем. Ты нуждаешься в присмотре. Тебя надо направлять. Прививать уважение к системе. Я переговорил со своим старым другом.

Они всегда назывались старыми друзьями отца, ее опекуны и надзиратели.

— И кто на этот раз? — спросила она.

— Элис Голдинг.

— Элис? — ахнула Миранда.

Это была та самая женщина, что на похоронах опустилась на колени за спиной растерянной маленькой девочки, помогла ей сложить вместе ладошки и прошептала на ухо молитву, чтобы та повторила ее. Пол Эббот тогда безутешно рыдал, именно Элис помогла Миранде проводить маму к ангелам на небеса.

— Она возьмет тебя, если ты обещаешь…

Дальше Миранда слушать не стала. Все это пустые угрозы. Она знала: Элис заберет ее без всяких условий. Миранда почувствовала, что у нее потеплело на душе.

— Уезжаешь сегодня утром, — сказал отец. — Ты посеяла смуту в «Джексе». К счастью, директор пообещал привести все в порядок. С шерифом тоже уладят. Ничего подобного здесь отродясь не бывало.

— Этим утром?

— Твои чемоданы уже собраны.

— Ты не можешь так поступить.

— Отправляешься в Лос-Аламос. Здешние работы проконтролирует Калифорнийский университет. Элис уже подыскала место работы. У тебя, говорят, золотые руки.

— Но Уинстон… — начала она.

— В моих силах спасти только тебя, — сказал он.

— Как же я брошу его? Он не может без меня.

— Для тебя безопаснее будет там, Миранда.

— Но он никогда не причинит мне зла.

— Меня беспокоишь ты, а не твое создание.

Она колебалась. В голосе отца зазвучали привычные бюрократические нотки. И еще она уловила в нем страх. Глубокий страх.

— Ты слышала об этих микровспышках в Европе? — спросил он. — Загадочный вирус.

— И в ЮАР, — сказала Миранда. — Этой новости уже несколько недель. Вирусы локализованы в двух или трех лабораториях. Все кончено. — Пожав плечами, она съязвила: — Эбола тоже порой случается.

— Это не Эбола, — возразил он.

Каждая вспышка вовлекала в работу авторитетные лаборатории, специализирующиеся не на исследовании заболеваний, а на определении типа ДНК. Ни в одной из них не применялись какие-либо экстренные меры, кроме элементарных методов биологической защиты. Настоящей загадкой было: почему вирусу уделяли такое внимание? Поговаривали, мол, экотеррористы отправили почтой смертельные образцы или Унабомбер[19] постарался. В ученом сообществе бродило расхожее мнение, что вспышки эпидемии являлись каким-то видом геморрагической лихорадки, возможно, Эбола. Миранда слышала, заболевание передавалось при прямом контакте. Но не исключено, что и аэрозольным путем. Власти заняли стандартную оборонительную позицию, не подтверждая и не отрицая факты заражений. Этим они дали волю фантазии таблоидов: поползли нелепые слухи о «пожирающей плоть инфекции». Публика быстро утратила веру в то, что Эбола — нечто большее, чем развлечение. А Миранда перестала обращать внимание на эти разговоры.

— Но ведь ее локализовали, — сказала она.

— Ну да, посадили за семь замков, — спокойно ответил отец. — Но были на волосок от гибели.

Она почувствовала холодок страха — не столько от слов «на волосок от гибели», сколько от непреклонной закрытости отца.

— Так что это было?

— Точного определения у нас еще нет. Болезнь поражает кожу. Затем почти сразу — мозг.

Миранда на мгновение задумалась. Кожа, следом — мозг, какая тут связь? Симптомы проявлялись на самом наружном органе и тут же перекидывались на орган самый что ни на есть внутренний.

— А, ну понятно, — догадалась она. — Их порождает одна и та же ткань.

Ей хотелось обойтись без загадок в его стиле, блеснуть пониманием тонкостей. Отец внимательно наблюдал за ней.

— На ранней стадии наружный слой плодного тела втягивается внутрь, — процитировала она. — Внешние ткани становятся внутренними. Эктодерма образует полое пространство, которое превращается в позвоночный столб и мозг. На клеточном уровне кожа и нервная система — одно и то же. Вот почему меланома смертельна. Она появляется на коже, а затем поражает нервные клетки.

Миранда заметила, что ее слова произвели на отца впечатление. Но достаточно ли сильное? Продлит ли он ей стажировку, позволит ли и дальше работать с ее вероломным созданием?

— Эта новая зараза, по-видимому, так и распространяется, — сказал отец.

— Именно так. Кожа. Прикосновение. Контакт. А воздушным путем она передается? Через кровь или инфицированную воду? Как долго она живет вне носителя вируса? Откуда пришла? Вы составили карту ее белков? — сыпала Миранда вопросами.

— Природный источник вируса мы не обнаружили, — ответил отец. — Его никто не видел. У нас даже нет уверенности, что это именно вирус. В общем, мы в полном недоумении.

Не от недостатка попыток, сделала вывод Миранда. Международные усилия наверняка были колоссальными и безуспешными: иначе отец не был бы так угрюм.

— Что же еще это может быть? — спросила она.

Бактерии и риккетсии невозможно не заметить: слишком велики. С уровнем современной иммунологии они должны казаться просто слонами, гуляющими взад-вперед по туннелю Линкольна. Тогда прионы — очередная новинка в интродуцированных инфекциях?

Отец вдруг резко сменил тему.

— Так, а пока, — заявил он, — я не хочу, чтобы ты работала с животными.

— Я понимаю твое беспокойство из-за случившегося, — ответила она. — Только Уинстон… особенный. Он — не проблема.

— Может, и особенный, — возразил отец, — но он, как и те вирусы, представляет собой неизведанную область. Мы не знаем, что он такое, следовательно, он — опасность. И давай не будем спорить.

— Погоди, это еще не все, — выпалила она. — Об Уинстоне. Очень важное.

Его глаза метнулись от дочери к водоему. На черной воде покачивались осколки льда.

«Господи, как же в двух словах рассказать все?»

— Я стимулировала его развитие, — призналась она. — В матке. Уинстон появился на свет таким, каким ты его только что видел. Тот же рост. Вес. Он родился уже полностью сформировавшимся.

Отец в своей обычной манере разложил все по полочкам:

— Ты вырастила его до полной зрелости? Внутри плексигласового ящика? Не может быть!

— Я ускорила процесс. — Она пропустила мимо ушей слова отца. — Пусковой механизм был встроен. Мне оставалось только привести его в действие. Это было не очень трудно.

— Что же было самым сложным?

— Выключение пускового механизма. В случае неудачи Уинстон мог умереть от старости месяц назад. Мне надо было отыскать способ остановить это на генетическом уровне.

— Миранда, — медленно проговорил отец. — Тебе пришлось искать способ остановить — что?

— Старение. Смерть.

— И каков результат?

— Я нашла «тормоз». И встроила его.

Отец пристально смотрел ей в лицо.

— Не может быть!

— Ну почему? Из-за того, что открыла его именно я?

— Потому, Миранда, — ответил отец, — что проводимое тобою исследование не имеет хронологии. Взялось из ниоткуда. И конечно, потому что это ты — не публиковавшая научных работ, не обеспеченная средствами девчонка шестнадцати лет, экспериментирующая самостоятельно, втайне от всех. Без посторонней помощи, орудуя несколькими украденными приборами, вне поля зрения научного сообщества, без нормативов, руководящих принципов и всякого контроля.

Она перебила:

— Пап, семнадцати. Для протокола. Уже две недели.

Его рот раскрылся в изумлении и тут же закрылся. Обычно одна из секретарш напоминала ему, что надо подарить дочери несколько роз и чек. Миранда наблюдала, как на его лице обозначается выражение досады.

— Если все сказанное тобой — правда, — вернулся отец к вопросу о генезисе Уинстона, — тебе удалось одним махом перескочить целый процесс.

Она именно выскочила из рамок их хронологии. А что такого?

— Ничего загадочного тут нет, — торопливо проговорила Миранда. Ее десять минут почти истекли. — Все естественно, как в природе. Ученые настолько заняты генным картированием и клонированием мышек, что никому даже в голову не приходит выйти в мир и устроить проверку генетическому коду. А мне пришло. Вот так я сделала настоящее открытие.

Теперь она целиком завладела вниманием Эббота.

— Ты обязательно должен увидеть это своими глазами, — сказала Миранда. — Давай приблизимся к нему.

Она спрыгнула на уступ ниже.

— Миранда, поднимись сейчас же. Это опасно.

— Ну, чуточку поближе. Чтобы он тебя получше рассмотрел. И ты тогда поймешь.

— Он же совершенно непредсказуем.

— Да нет же, вполне предсказуем! — упорствовала она. — Он — чудо. Ты ведь знаешь закон последствий, не охваченных умыслом. Когда результаты нельзя предвидеть заранее.

То ли ее убежденность, то ли его любопытство способствовали этому, но мостик через пропасть между ними все же как-то выстроился. Эббот скинул свой плащ спортивного покроя и спустился к дочери. Она соскочила еще на один уступ, он — следом. Она не стала подзывать отца к самой воде. Он был достаточно близко.

Миранда развернула последний сверток — еще один омар. Она опустила его на лед в нескольких футах от ее ног.

— Уинстон, держи! — крикнула она.

Монстр появился. Он чувствовал себя в воде как дома, его зеленый спинной плавник быстро рассекал воду, оставляя расходящийся след. На этот раз он не красовался и не строил из себя развеселого дельфина. Он резко притормозил сразу за омаром и, пробив тонкий лед, поднялся из воды по плечи, обратив морду к ним.

Морда Уинстона была столь необычайна, что могла показаться и отвратительной, и завораживающе красивой. Не существовало привычных критериев, чтобы дать ему оценку. Голова чуть приплюснутая, ноздри черные, расширяющиеся, кожа блестящая. Губы, по форме напоминающие человеческие, но абсолютно бесцветные. Зубы не удались: кривые, со следами гниения, слишком слабые и кое-где обломанные от разгрызания костей. Гены лягушки затормозили рост кожи черепа, и в результате на голове образовались пузырьковидные мешочки. Наполовину высунувшись из льда, монстр потянулся к омару и принялся сдирать панцирь. Затем впился зубами в брюхо и вытянул внутренности, как спагетти. При этом он делал вид, будто двое на берегу его совершенно не интересуют.

— Привет, Уинстон, — сказала Миранда.

Коротенькие обрубки ушей повернулись.

— Как ты, мой маленький принц?

Монстр заговорил. Это был не лай и не уханье. Очень напоминало искаженную человеческую речь: длинная серия гортанных смычек и булькающих звуков. Он словно рассказывал о чем-то весьма значительном.

— Это его родной язык, — пояснила Миранда. — Если внимательно слушать, можно уловить конкретные слова. Почти на английском. Думаю, у него дефект подъязычной кости. Четко формировать звуки Уинстон не может, но у него определенно есть что сказать. И он понимает меня.

— Ты сама себе сотворила домашнего питомца. Попугая. И выучила словам.

— Нет, все вышло как-то странно. — Миранда оглянулась на отца. — В день своего рождения он уже знал, как надо говорить. Он появился из инкубатора с готовым словарным запасом.

— Хватит выдумывать! — оборвал ее отец.

— Говорю тебе. Самой не верилось. Но это продолжается.

— Что именно?

— Он все помнит.

Отец пренебрежительно фыркнул:

— Миранда!

— Он помнит прошлое, — продолжила она. — Мое прошлое.

— Так, стоп.

— У него мои воспоминания, как ты не понимаешь? Я принесла из дома коробку со своими игрушками. Перемешала их с игрушками от «Гудвила»[20]. Он рассортировал их. Мои выложил отдельно.

— Ты утверждаешь, что память жестко «зашита» в генетический код?

— Может быть, не жестко, а запрограммирована в него. Почему бы и нет? Как наследственные заболевания. На клеточном уровне они становятся частью нас. Обмен веществ. Клеточные связи. Называй как хочешь.

— Значит, по-твоему, память — это наследственное заболевание?

— С точки зрения циника — да, — кивнула она.

— С меня довольно. — Эббот собирался уходить.

— Уинстон, как меня зовут? — неожиданно спросила Миранда.

Отец остановился.

Монстр поднял глаза от омара. Зеленые глаза искрились счастьем.

— Мирн-дот, — произнес он.

— А его? Кто это? — Она кивнула в сторону отца, сокрушенно качавшего головой.

Уинстон уже все понял.

— Па-ппа…

— Трюк! — бросил отец. — Ты показывала ему мою фотографию.

Миранда повернулась к нему. Его челюсти были плотно сжаты. Одного отцовского слова было бы достаточно, чтобы предотвратить готовую вот-вот разразиться беду. Ее маленький Уинстон стал историей. Они отравят водоем, или подстрелят его, или подманят и засадят в клетку. Ничего у нее не получилось. Знакомое холодное равнодушие вновь ожило в ее сердце.

— Вот только это объяснение никак не подходит, — сказала она.

Он ждал.

— Твоих фотографий он не видел: их у меня нет. — Она попала в самое уязвимое место. — Я давным-давно выкинула их.

Он отступил — укрылся за каменным взглядом. Даже не моргнул.

— Прости, если сделал тебе больно, — сказал он.

Было больно. А потом — нет. Любовь бессмысленна. Ее облигации оказались фальшивками. Поэтому Миранда не стала прощаться со своим созданием. Она повернулась так, чтобы отец не видел слез в ее глазах, и пошла прочь — к лесу.

3

ПАДЕНИЕ

Гималаи.

Май

— О боже! — Рука Натана Ли непроизвольно дернулась.

Оно смотрело прямо на него — белое лицо, увенчанное густой шерстью.

Телеобъектив дернулся вместе с рукой. Он потерял его. Своего йети.

Тибетские эмигранты зовут его метох-кангми, шерпы — грязным или диким человеком, а китайцы — йерин. С самого начала эта затея грозила превратиться в охоту за призраками; даже если кто-то и нашел бы тело, оно, скорее всего, принадлежало бы очередному заплутавшему погонщику яков, или беженцу, или околевшему от холода отшельнику. Однако все оказалось правдой. За краткое мгновение взгляд Натана Ли успел выхватить нечто ускользающее и по-настоящему первобытное.

Охваченный дрожью, Натан Ли еще раз оглядел через объектив весь склон, но глаза уже устали. Он взглянул на часы, затем перевел взгляд вдаль.

На высоте 24 400 футов над уровнем моря Макалу-Ла — перевал между Макалу и соседним пиком — не казался вожделенным оазисом и не сулил отдыха. К северу, на территории Китайской Народной Республики, лежало пустынное, овеянное легендами Тибетское плато. Позади тянулся к небу грандиозный западный склон Макалу, овеваемый утренними ветрами. В семи милях к западу встающее солнце окрасило в ярко-оранжевый цвет похожую на пирамиду верхнюю часть Эвереста, будто являя взору уголок Египта над морем тьмы.

Он посмотрел вниз, на тропу. Окс и проводник по имени Ринчен наконец покинули место последней ночевки — маленькую голубую палатку внутри кольца из валунов, защищавших стоянку от ветра. Отсюда его спутники напоминали муравьев на американских горках. Натан Ли крикнул. Они подняли головы, и он показал вверх. Окс нехотя махнул ему рукой и тяжело побрел дальше. От одного лишь его вида Натан Ли чувствовал себя разбитым и больным. Они с Оксом казались ему теперь персонажами фильма про воров, попавшими в сюжетную ловушку и обреченными на бесконечно повторяющиеся дубли.

После Иерусалима мародерство вошло у них в обычай: Гватемала, раскопки в Перу, повторные рейды по проекту «Год зеро» в разрушенные землетрясением окрестности Кумрана, даже несколько ограблений монастырей и церквей на территории бывшего Советского Союза. Иногда заказы поступали от частных лиц, иногда — как это было со Смитсоновским институтом — от авторитетных музеев. Менялись ландшафты, но задание оставалось прежним: «преступление против времени», как называют ФБР и Интерпол торговлю артефактами и останками.

Ринчен шел вслед за Оксом с необычайным упорством и терпением, присущими жителям Гималаев. Время от времени из его рта вылетал легкий клуб табачного дымка. Старый седой пастух охотился на снежных барсов для китайского черного рынка. У него были золотые зубы, он немного говорил по-английски. Он заявлял, будто знает местность; как позже понял Натан Ли, — знает, но не эту. Ринчен и близко не подходил к Макалу-Ла. Такой же разбойник с большой дороги, как и они.

Последние две недели Окс изводил Натана Ли мерзким подшучиванием. Тот научился вставать пораньше и отправлялся в путь в одиночку, предоставляя Оксу делить тропу с Ринченом. Натан Ли тщетно пытался дистанцироваться от роли расхитителя могил и браконьера. Окс безошибочно чувствовал, насколько его спутник противен самому себе, и во время привалов буквально наслаждался, потешаясь над ним.

— Сражающемуся с чудовищами, — язвил Окс, глядя на языки пламени костра, — следует позаботиться о том, чтобы самому не превратиться в чудовище[21].

Натан Ли переключился на йети. Утвердив телекамеру на валуне, он методично исследовал хребет, граничащий с перевалом. Освещение изменилось. Появились тени. Здесь, на верхотуре, горы имеют обыкновение выскальзывать из-под ног. И надо стараться изо всех сил, чтобы поспевать за драконом.

Он снова отыскал его. Беженцы непонятно как высмотрели силуэт невооруженным глазом. Он же, усилив свой взор 200-кратными линзами, пропускал находку десятки раз. Фигура йети примостилась на узком уступе: черно-белый мазок, едва различимый на фоне скал того же цвета. Смотреть было почти не на что, но светлые пятна участков кожи и кости были видны отчетливо. Лицо, по-прежнему нацеленное в Натана Ли на его холодной скале, словно застыло. Через телеобъектив он тщательно исследовал маршрут, запоминая уступы и ведущую вверх по склону тропу.

Натан Ли поднялся и стал собираться, пристроив камеру рядом с мешком для трупа. Это был один из тех самых мешков, в которых они утащили из Иерусалима кости проекта «Год зеро». С тех пор минуло четыре года, но для Натана Ли время как будто остановилось. Он продолжал мыкаться в своей башне из слоновой кости, по большей части им же самим и выдуманной. У него не было ни звания, ни должности, ни уголка в этом мире. Почти все, чего он добился, — репутация мародера и право видеться с Грейс, которое Лидия и ее адвокаты — пособники их развода — уже рвали на кусочки, пока он таскался по Гималаям с ее братцем.

Натан Ли застегнул обшарпанный красный шлем и начал подъем. С отдаленных склонов со свистом дул ветер. Накапливали мощь снежные лавины. Шлем сюда, по большому счету, можно было и не брать: восхождение оказалось нетрудным, карабкаться не пришлось. Однако он не привык идти на ненужный риск. Натан Ли любил высокие горы, но с опытом пришла осторожность. А отцовство сделало его трусливым.

Он пробирался через каменистую осыпь. Уклон делался круче. Обломки сменились уступами, покрытыми окаменелостями мелких морских обитателей. В двух тысячах футах ниже широко распахнул пасть ледник Чаго.

Согласно плану амбициозного хранителя Смитсоновского музея человека, их задача состояла в том, чтобы обнаружить тело, если факт его существования был правдой, и перенести его на несколько миль южнее, в Непал, подальше от границы и любых притязаний на него со стороны Китайской Народной Республики. Каждый имеющий отношение к музейному бизнесу помнил ожесточенную схватку между Италией и Австрией из-за Ледяного человека, найденного на альпийской границе двух стран. Начальство Смитсоновского музея не желало подобных осложнений.

Два дня назад в долине Натан Ли обнаружил пещеру, веками использовавшуюся буддийскими отшельниками. Сейчас она пустовала. Они с Оксом, сложив в пещере все свои припасы, сошлись во мнении, что она станет идеальным местом для их Ледяного человека. Им останется только «обнаружить» его. Помимо предотвращения международной тяжбы это позволит смитсонианцам вступить в переговоры с непальскими министрами, еще более прожженными коррупционерами, чем комми-караоке, как называл Окс китайских генералов, правящих Тибетом. Окс собирался на свою долю выручки купить картину Дэвида Хокни. Доля Натана Ли уйдет Лидии и адвокатам. «Все остается в семье», — подумал он.

Через полчаса Натан Ли принялся спускать трос для Окса и проводника. Это поможет Оксу при подъеме. И при спуске тела — что еще более важно. Он отстегнул связку едко-розового перлона, закрепил один конец на скале, другой — у себя на поясе. Трос был легким и тонким, длиной почти в пять сотен футов, а толщиной всего семь миллиметров, но необычайно крепким.

Натан Ли потерял из виду уступ с телом, но продолжил движение по своим ориентирам: там приметная вершина, здесь темная прогалина. Наконец взобравшись на плоский уступ, Натан Ли выпрямился. Вот он.

Отчего-то он полагал, что это будет женщина. Ожидаемо массивными оказались челюсти, огромными — руки и ноги. Сомнения развеяла голая грудь, высушенная до бледного, словно сдутого, мешочка. Как ее сюда занесло? Как вообще кто-то мог здесь оказаться, и особенно женщина? Когда появился первый слух о найденном теле, в Смитсоновском музее поначалу решили, что это очередной быстро замерзший на холоде неолитический бродяга. Все обернулось совершенно неожиданным образом.

Никто не предполагал, что находкой окажется труп неандертальской женщины, пролежавший высоко в горах то ли тридцать, то ли пятьдесят тысяч лет.

В этой части света никогда еще не был обнаружен homo neandertalis. Останков неандертальцев в хорошем состоянии не находили вообще нигде в мире. Натан Ли стоял, не двигаясь, словно боялся, что она вот-вот исчезнет. Идеально сохранившаяся мумия сидела, привалившись спиной к скале и обратив лицо в сторону Макалу.

Странное дело: вороны с большими черными крыльями, адаптированными для полета в разреженном воздухе, не выклевали ей глаза. Они были молочно-белого цвета из-за солевых отложений, полуприкрытые веками с выбеленными солнцем ресницами. Губы запали к деснам. Женщина осталась невредима, разве только с наветренной стороны скальп и щека были словно стесаны. Легкий ветерок шевелил длинные черные волосы.

Натан Ли вспомнил о тросе. Он отвязал его от пояса и закрепил узлом «восьмерка» над уступом. Затем вновь повернулся к телу, едва не замирая от благоговения. Находка просто невероятная. На костях полностью сохранилась плоть!

Он был потрясен грандиозностью открытия, в нем проснулся археолог. Голову закружило от тысячи вопросов. Что мог делать неандерталец здесь, высоко в Гималаях? Разведывал местность? Мигрировал? Искал встречи с богами? Он не мог этого постигнуть. Возможно, находка останков означала, что где-то в горах есть тайник, Шангри-Ла, приютившая исчезнувшую расу.

Помимо невероятного сдвига во времени было во всем этом что-то странное. Присутствие женщины в подобном месте — бессмыслица. Забраться сюда чертовски сложно. Натан Ли читал много и видел много фильмов о снежных людях — мужчинах и женщинах, найденных в Андах, — погибшая была совершенно не подготовлена для подобной прогулки. К тому же не было ни видимых признаков насилия, ни следов удавки вокруг шеи — ничего, что позволило бы предположить версию ритуального убийства. Осторожными движениями, словно боясь раздавить яичную скорлупу, Натан Ли ощупал череп женщины. Не было ни впадин, ни следов ударов от случайного падения, топора или дубины шамана. Если б это были похороны — ее бы положили плашмя, закутали или перевязали конечности.

Он отступил на шаг и задумался. По всем признакам, она была жива, когда появилась здесь, на уступе. Это угадывалось по тому, как она сидела: в скальном углублении, укрытая от ветра. Располагалась с комфортом. Его поразила мысль о том, что она, быть может, сама выбрала это место и стала дожидаться смерти. Но почему здесь, зачем она так поступила? Может, это такое самоубийство? Принесла себя в жертву некоему божеству? Он почувствовал прикосновение к тайне, следом — удовлетворение, а затем, к своему удивлению, — надежду.

Далеко к югу, словно клубы дыма, поднимались над долинами Индии белые муссонные облака. Минуло еще полчаса. Скоро будет двенадцать часов дня. До сих пор нет ни Окса, ни Ринчена.

С самого Иерусалима он мучительно искал выход — или путь к возврату. Он наконец понял, что эти экспедиции не лучше краж со взломом. Вором его сделал Окс. Да и сам он хорош. Но ведь не поздно все исправить. Разве нет? Он может вести дела законным путем. Одним решительным ударом восстановит свою репутацию. Займется чистой наукой, напишет обо всем Лидии. Получит докторскую степень, выйдет из тени. Натан Ли чувствовал в себе необъятные силы.

Опыт и знания остались при нем, Натан Ли с радостью ощущал это. Скальный уступ, где он сейчас находился, надо рассматривать профессионально — как место преступления. Он отошел к рюкзаку, достал камеру, сменил объектив и отснял две пленки «Фуджи» во всех доступных ракурсах. И лишь тогда позволил себе приблизиться к трупу.

Натан Ли провел кончиками пальцев по глубоким морщинам на лбу туземки. Ее зубы были все на месте — ни одного гнилого, сточенного. Она казалась абсолютно здоровой: никаких внешних признаков повреждений или болезни. Не старухой, брошенной своим племенем, а молодой женщиной во цвете лет.

А вот Окс не должен ничего знать. Устроить это нетрудно: прежде чем Окс и Ринчен появятся здесь, Натан Ли успеет похоронить ее под камнями и исчезнуть. Надо убрать трос, замести следы и прекратить поиски. А месяца через три вернуться… свободным от каких-либо обязательств перед Оксом.

Натан Ли резко опустился на колени. Впервые за много лет он испытывал такую легкость и ясность мысли. Его преступная деятельность на этом закончилась. Он принялся осторожно складывать камни на ноги женщине. Работал быстро, как попало наваливая булыжники. Еще несколько минут — все, что ему было надо.

— Боже правый!

Натан Ли опустил камень.

Над краем уступа торчали крупная голова и широченные плечи Окса. Выглядел он неважно: бороду и грудь украшали замерзшие подтеки соплей и слюней. Рукоять привязанного сзади к рюкзаку ледоруба торчала, как восклицательный знак.

— Не то, что мы искали, — сообщил Натан Ли. — Это всего лишь труп очередного бедняги-беженца.

— Черт побери! — прохрипел Окс.

Даже в состоянии гипоксии, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, профессор понял, что перед ним. И в то же мгновение у Натана Ли возникло ощущение, будто это место осквернили.

— Пора вниз, — еще раз попытался убедить Окса Натан Ли. — Надвигается гроза.

Трос натянулся. Появился Ринчен. Он передвигался почти бесшумно. Глаза защищены допотопными солнцезащитными очками в стальной оправе, рот напоминает по форме букву «О»: он здорово смахивал на жюльверновского ныряльщика на большие глубины. На горле выпячивался зоб. Щеку пересекали длинные шрамы.

Едва лишь взглянув на труп, Ринчен словно обратился в камень. На лице застыло изумление. Он свел вместе широкие заскорузлые ладони крестьянина и начал молиться. Натан Ли понял, что молится он не за неандертальскую женщину. Он молится ей.

— Хороша штучка! — ликовал Окс. — Снежная королева! Кто всех опережает, тот награду получает. Богиня Мертвой зоны. — Он потрепал ее по голове.

— Мм, — недовольно промычал Ринчен от такой фамильярности.

Окс, казалось, ничего не замечал вокруг. Он сталкивал сложенные камни с уступа, одной ладонью управляясь с булыжниками, которые Натан Ли таскал двумя руками. Камни рикошетили от склона и ныряли в ледник.

Порыв ветра пронесся по склону горы. Черные волосы женщины внезапно ожили, взметнувшись с плеч. Длинные концы были переплетены.

— Оставьте ее, — сказал Натан Ли.

— Что?!

— До будущих времен.

Окс фыркнул. Он был сыт по горло дикой природой, разреженным воздухом, походной жизнью. Единственное, о чем он в последние дни заговаривал, — это о возвращении к своему «БМВ», произведениям искусства и кондоминиуму в Дюпон-серкл. Вместо ответа он схватил кисть женщины и дернул. Рука не сдвинулась. Покойница оставалась на месте, спиной будто слившись с камнем. Окс попробовал еще раз. Но она словно вросла в скалу.

Натан Ли воспользовался случаем, чтобы поговорить о наболевшем:

— Можно вернуться. Начать все сначала.

— Ага, и зажить честно?

— Вроде того.

Окс взглянул на него:

— Вот, значит, как просто?

Он вытряхнул содержимое ранца Натана Ли и поднял мешок для трупа.

— Вы не слушаете меня, — сказал Натан Ли и потянулся, чтобы выхватить из рук Окса мешок.

Но Окс выронил его, и мешок пополз к краю уступа. Они проводили взглядом его падение.

Краем мешок зацепился за скалу, пластик прорвался, неожиданно наполнился воздухом и неспешно поплыл вниз, как белый метеозонд. Его полет воодушевил Натана Ли. Решено: это их последняя экспедиция.

— Вот и все, — спокойно проговорил он.

Окс покачал головой:

— Ты пересек черту. Возврата нет и не будет.

— Для вас, может, и не будет.

Окс повернулся к нему лицом:

— С Лидией ты, может, и закончил свои дела. Только не со мной. Мы ведь партнеры по бизнесу.

— Я выхожу из игры, — сказал Натан Ли.

Словно гора свалилась с плеч.

— Парень, не разбивай мое сердце.

— Финиш. — Натан Ли показал на женщину: — А она остается.

— Иначе что? — поинтересовался Окс.

Натан Ли не ответил. Вдруг заговорило небо: послышались раскаты грома. Окс повернулся и удивленно выругался. Отдаленные облака сгустились у входа в долину. Казалось невозможным, чтобы они могли собраться так быстро. Ощутимо запахло озоном. Полоска молнии скользнула по темному брюху тучи.

— Надо возвращаться, — повторил Натан Ли. — Если выйдем прямо сейчас, обгоним грозу.

Молитва Ринчена звучала все громче. Похоже, в его сознании появление грозовой тучи было как-то связано с этой высушенной богиней. Натан Ли заглянул за край уступа. Такой крохотной на фоне ледника казалась их палатка. Когда он оглянулся, Окс уже вытаскивал ледоруб.

— Что вы делаете? — спросил Натан Ли.

Окс вогнал рукоять в плечо мумии сзади и, как рычаг, дернул на себя. Под иссохшей плотью громко щелкнули кости. Тело не шелохнулось.

— Остановитесь! — взмолился Натан Ли.

Окс всадил металлическую рукоять между хребтом мумии и скалой. Что-то хрустнуло там — гравий, лед или позвонок. Он навалился всем своим весом. И все равно она не двигалась.

Натан Ли отпихнул его.

Окс выдернул из-за спины мумии ледоруб и высоко поднял его. А затем нанес удар.

Натан Ли пригнулся. Но целью был не он. Окс всадил наконечник ледоруба по самую рукоять в ключицу женщины. Затем вытащил его и нанес второй удар, пришедшийся в середину шеи. Будто вступил в смертный бой с трупом.

— Хватит! — закричал Ринчен.

Натан Ли ухватился за ледоруб, занесенный для третьего удара, и выдернул его из укрытой перчаткой руки профессора.

— Мы заслужили это! — прорычал Окс.

— Что именно? — спросил Натан Ли.

Изуродованное тело оставалось на своем месте. Из двух глубоких разрезов виднелись черное мясо и кости.

— Голову, — сказал Окс. — Больше ничего не возьмем. Отдай ледоруб.

Натан Ли зашвырнул инструмент как можно дальше. Он полетел вниз, жалобно позвякивая.

— Ладно, как знаешь, — сказал Окс.

Натан Ли решил, что тот сдался.

Окс наклонился. Голой рукой он выдрал у женщины нижнюю челюсть — она отделилась с жутким треском. Из-под ряда верхних зубов показался ссохшийся язык.

— Ну вот, теперь все. — Окс потряс перед ним напоминающей подкову челюстью с зубами и сухой плотью. — Тебя всегда воротило от этого. — Он сунул трофей за пазуху.

Ни один из них не ожидал того, что случилось дальше. Не проронив ни звука, на Окса кинулся Ринчен и отбросил к стене. Окс в ответ ударил его. Старого охотника это ничуть не напугало. Он поднял камень.

Натан Ли не хотел им мешать, но уступ был слишком мал для троих. Чтобы защитить себя и остановить драку, он стукнул Окса кулаком в висок. Другой рукой оттащил Ринчена назад.

Окс полетел через ноги женщины, взревел от ярости, но сумел быстро подняться. Нос был разбит. Кровь пропитала усы и капала на грудь парки. И тут гнев на его лице сменился замешательством.

Натан Ли огляделся.

Ринчен исчез.

Натан Ли выглянул за край уступа.

— Нет! — прошептал он.

Далеко-далеко внизу по склону летел, кувыркаясь, Ринчен. Неестественно вывернутая назад нога и рука болтались, словно из них выдернули кости. Натан Ли не в силах был отвести взгляда, решив про себя, что сломанная тряпичная кукла полетит до конца склона — еще как минимум полмили. Но в четырехстах футах от них Ринчен запутался в тросе. Розовый канат крепко захлестнул сломанную ногу, и проводник, резко дернувшись, прекратил падение. Трос натянулся, прогудев, как спущенная тетива. Ринчен повис.

Окс выглянул за край уступа. Из-под коросты солнечных ожогов и крови на его лице проступал неподдельный ужас.

— Ты все правильно сделал, — тяжело дыша, проговорил он.

— Что? — переспросил Натан Ли.

— Он хотел меня убить.

— Он пытался вас остановить.

— Он мертв.

Но Ринчен остался жив. В этом был весь ужас. Человек пошевелился, приподнял голову. Взмахнул рукой и вновь повис.

Натан Ли взял с земли свой рюкзак.

— И что теперь? — спросил Окс.

— Он все еще жив.

Ринчен вновь дернулся и снова замер.

— Ты убил его, — сказал Окс. — И изменить мы теперь ничего не можем.

Натан Ли уловил подвох в его словах. У него засосало под ложечкой.

— Он упал, — раздельно проговорил он.

— Кто б сомневался, — ответил Окс.

— Это был несчастный случай. Вы сами видели.

— Никто по нему скучать не будет. Да и я не стану болтать лишнее.

В душе Натана Ли поселилась тревога. Окс его явно шантажировал. Он попробовал успокоить себя. Это потом. Сначала — раненый человек внизу. Натан Ли балансировал на краю, всматриваясь вниз.

— Я за ним.

— И что потом?

— А потом все.

— Это как?

— А так. Я выхожу из игры. Отпустите меня, или я вас сдам. Слышите? Все кончено.

— Слышу, слышу, — мягко сказал Окс.

Натан Ли не заметил, как дрогнул голос Окса, и едва ощутил легкое прикосновение к спине. И вдруг понял, что летит вниз.

Это было совсем не похоже на его прежние падения. Когда срываешься с отвесной скалы и летишь через открытое пространство, иногда задеваешь каменные выступы, пока тебя не остановит страховка. В этот раз не было ни троса, ни свободного падения. Склон шел под углом. Навстречу неслись острые камни и белые пятна льда.

Натан Ли неумолимо сползал вниз. Он вылетел на скальное обнажение, чуть замедлил падение, потянулся, пытаясь обрести точку опоры, пролетел мимо второго обнажения и, попав на участок льда, получил новое ускорение. Натан Ли изо всех сил старался не перевернуться лицом вниз. Он словно бежал с установившейся предельной скоростью, пытаясь ухватиться за опоры, но они распадались в руках. Затем полетел кубарем, видя брызги собственной крови в воздухе. Удары он ощущал, как бы наблюдая за собой со стороны. Он решил, что вот-вот потеряет сознание, но вскоре понял, что так легко не отделается. Оглушительные раскаты грома были вовсе не громом, а ударами по его шлему. Он станет свидетелем своей собственной казни.

И тут пришла боль. Не в конечности или ребре — скорее ощущалось, что кожу прошивают молнии. Мысленным взором он увидел, как разваливается на куски, подобно Шалтаю-Болтаю. «Вся королевская конница, вся королевская рать…»

Натан Ли услышал голос Грейс — тот пробился к нему сквозь всю эту сумятицу. Монотонное пение: «Спи сладко, сладких снов…»

Его выбросило на широкий скользкий участок. На этот раз вместо отчаянных попыток уцепиться за лед Натан Ли использовал его, чтобы, ладонью здесь, каблуком там, хоть немного замедлить падение.

Слева, чуть ниже, тянулась гряда серых камней. За ней склон резко обрывался. Больше шансов не будет.

Натан Ли собрал все силы и, оттолкнувшись руками, полетел лицом вниз на каменистую осыпь. Он падал, широко расставив руки, принося себя в жертву случаю.

Удар камней был страшен. Они впились в тело — он подставил себя их когтям.

«Держите меня», — молил он.

Они удержали. Полет прекратился.

В неожиданно наступившей тишине, широко раскинув руки, Натан Ли чувствовал себя пригвожденным к скале. В ушах звенело. Он поднял голову: ледник все еще ждал его внизу, хищно раззявив пасть.

Он то отключался, то снова приходил в себя, будто волны попеременно дарили ему сознание и уносили вновь. Земля под ним вздымалась и опадала. Сам он не двигался.

Натан Ли не понимал, жив он или уже нет. Были основания поверить в то, что он, скорее всего, погиб. Небо чистилища сеяло на него пепел. Сощурившись, он понял, что это снежинки.

Когда Натан Ли открыл глаза в следующий раз, он увидел вдалеке Окса — муравья, проворно спускающегося с горы. Опасное место профессор благополучно преодолел и теперь пробирался сквозь зону грозы. Натан Ли не стал его звать. Этот человек только что сделал все, чтобы убить его. Через несколько минут Окс исчез из виду.

Горизонт потускнел. Камень и лед, небо и твердь — все стало сливаться воедино. Пошел липкий снег, опаливший ему язык, когда он открыл рот. Будто слезы, заскользили по лицу капли талой воды. Тепло плоти, догадался он. Живой.

Натан Ли сделал усилие, чтобы поднять руку. Она медленно повиновалась. Перчатку сорвало, кожа на руке ободрана. Он поднес кисть ближе к лицу и уставился на пальцы, сгибая их. Так, по кусочку, он пытался собрать себя. С огромным усилием сел. Отстегнул застежку ниже подбородка: красный шлем весь исцарапан, треснул от края до макушки.

Левая нога согнута и распухла в колене.

Натан Ли ощупал ногу. Попытался выпрямить, давя на нее. Но всякий раз боль вынуждала его отступать. В конце концов зажал ногу меж двух камней и потянул. Сустав щелкнул, Натан Ли завопил. Колено встало на место.

Когда он опять открыл глаза, близилась ночь. Густо сыпал снег. Над головой змеились молнии. Натан Ли задремал.

В следующий раз он пробудился от шипения пластика по снегу. Через несколько минут звук повторился — ну точно: так шуршит снег по брезенту палатки. На мгновение ему пришло в голову, что Окс раскаялся и вернулся, спустил его с горы и положил в палатку. Но Натан Ли быстро понял, что по-прежнему лежит на каменной осыпи. Он жутко озяб.

Далеко в стороне в сумерках двигалась призрачная фигура. Вновь зашуршал снег, соприкоснувшись с брезентом. Он подполз ближе. Это был мешок для трупа, все еще частично заполненный воздухом, удерживаемый здесь несколькими унциями снега и готовый вот-вот сорваться и улететь. Натан Ли схватил его.

Преодолевая тошноту, он одеревеневшими пальцами ухватил застежку молнии и расстегнул ее. Из последних сил заполз в мешок, расправив пластик вокруг ног. Застегнул молнию, оставив маленькое отверстие, чтобы дышать.

Он очнулся, хватая ртом воздух, ослепший от темноты. На грудь будто навалился монстр и разрывал ее когтями. Его скрутила паника: никаких воспоминаний, ни малейшего представления, где он и что с ним случилось. Он забился в истерике. Рука нащупала молнию и рывком расстегнула ее. Натан Ли замолотил по белому покрывалу, наполняя легкие воздухом, разгреб снег и сел, опираясь на локти. Моргая и щурясь, увидел себя в загробном мире — на устланном свинцовой белизной склоне. Небо казалось грязным. И не было цвета. Никакого. Куда ни глянь — всюду громоздились горы. Вершины тянулись в никуда. Свет был таким блеклым, что Натан Ли чувствовал себя незрячим. Он отогнул рукав: часовая стрелка напротив единицы. Час пополудни следующего дня.

Так и сидел он, положив руки на разрытый снег. Голова гудела. В глотке саднило. Пальцы на одной руке были толстыми, как сардельки. Он попробовал шевельнуть ногой под снежным покрывалом и от дикой боли завалился навзничь.

Натан Ли отчаялся и перестал что-либо предпринимать. Он лишь оплакивал себя. Вспомнив о снимке Грейс в кармане рубашки, полез за пазуху. Ногти были содраны, и пришлось повозиться. Наконец достал фотографию.

Внезапно мир вокруг обрел краски. Среди желтых подсолнухов стояла Грейс в колготках с красными сердечками. Небо было чистейшей синевы. И все тонуло в солнечном свете.

Он тогда попросил ее улыбнуться. Грейс же, как всегда, была напряжена и угрюма. Ее синевато-серые глаза как будто смотрели на него прямо сквозь оптику. Он знал, что Грейс его любит.

Натан Ли поднес снимок ближе. Смахнул слезы, коснулся ее личика, посмотрел вниз на себя. Вот это он оставит своей дочери в наследство? Частично погребенный, высушенный, как мумия, похожий на игрушку «Джек в коробочке»? И все потому, что он отчаялся?

Он аккуратно возвратил фото в карман и принялся себя откапывать, черпая пригоршнями снег, разъяренный собственной слабостью. Через два часа он выбрался наконец из своей снежной могилы.

Колено раздулось до толщины бедра. Натан Ли пристроил мешок для трупов под искалеченную ногу как салазки и пополз.

Около трех часов дня Натан Ли оказался на местности с более плоским рельефом. Придерживая колено двумя руками и волоча за собой ногу, он смог кое-как передвигаться.

Так он выбрался в лощину, на дне которой была их стоянка, и по ней — к тому месту, откуда была видна выстроенная погонщиками яков каменная стена для защиты от ветра. Вооружившись камнем, он почувствовал, что еще не утратил решимости. Если Окс опять станет угрожать, он перебьет ему ногу. И тогда оба будут на равных — двое калек. Если же и это не остановит Окса, Натан Ли раскроит голову этому ублюдку.

Добравшись до стены, он заглянул на другую сторону.

Голубой палатки не было.

Пять дней он пересекал ледниковое отложение — морену, преодолеваемую обычно за полдня. Натан Ли обнаружил в валунах посох проводника, ставший ему костылем. Его все сильнее изводил голод, пухло колено. Первый сезон дождей заканчивался, и снег таял, даря ему тысячи ручейков для питья. Нити ледниковой воды сплетались вместе, сливаясь в струю, а затем — в небольшой поток.

Бесплодная, голая морена сменилась долиной с полевыми цветами. За три дня он преодолел шесть миль, медленно, но неуклонно спускаясь с горы. Воздух становился все более насыщенным. Среди сосен поблескивали рододендроны. Он пробовал на вкус зеленые листья и волокна сосновой мякоти. Его тошнило. Он обманывал желудок, наполняя его ледниковой водой молочно-белого цвета. Несмотря на сильный голод, Натан Ли чувствовал, что с каждым часом голова становится все более ясной. Он понимал: это дурной знак. Иллюзорная эйфория.

На следующий день он достиг пещеры отшельников. Разумеется, она оказалась пустой. Окс разграбил их тайник, набив себе брюхо едой, и как следует выспался, прежде чем отправиться дальше. Единственное, что Окс не взял, — пятифунтовый мешок цампы. Еще по дороге сюда он объявил эту пищу, которую Ринчен готовил из жареного ячменя, несъедобной. Смешанная с водой цампа представляла собой липкое коричневое тесто. Для Натана Ли она была как причастие.

Вдали замаячил еще один перевал — Шиптонский. Он не достигал по высоте и 18 000 футов, но Натан Ли был слаб, и головные боли не прекращались. Целую неделю он карабкался вверх через холодный туман, еще одну — вниз. Высоту он определял по активности пиявок. Hirudinea suvanjieff обитали не выше 7500 футов. Они тянулись к нему с листьев и ветвей, словно скользкие черные пальцы. Каждые полчаса он соскребал их с лодыжек и запястий, а некоторых съедал, ощущая во рту вкус собственной крови.

В последний день июля он достиг цепного пешеходного моста через бурную реку Арун. Исток свой Арун брала в Макалу. Начало оказалось концом.

Он пришел в деревню под названием Кхандбари. На улице ни души. Потом выяснилось, что жители были заняты охотой на бешеную собаку: разложив широкие листья с отравленным рисом, все укрылись взаперти и наблюдали. Когда он доковылял до середины деревни, люди приникли к окнам. Несомненно, он являл собой довольно странное зрелище: борода, деревянный костыль, накидка из мешковины. Натан Ли так изголодался, что поднял листок с рисом, но они криком остановили его.

Он сел на скамейку перед маленьким зданием школы. Вскоре подошли двое полицейских в коричневой униформе и кроссовках «Найк». Тот, что был моложе, выглядел испуганным. Поначалу Натан Ли решил, что страж порядка опасается притаившейся где-то собаки, но быстро сообразил, что источником страха этого человека был именно он.

Старший полицейский был вооружен короткой бамбуковой дубинкой, зажатой под мышкой.

— Предъявите, пожалуйста, паспорт, сэр, — попросил он.

— Потерял, — просипел Натан Ли.

— Значит, вы тот самый джентльмен с Макалу?

Они знали о нем. И в этот момент его оставили последние силы. Окс, конечно же, проходил тут и сочинил историю собственного спасения от жестокого и вероломного напарника. Натан Ли слишком устал, чтобы вносить в нее коррективы.

— Пожалуйста… не найдется ли у вас немного чаю? — попросил он.

Беседа прервалась: молодой полицейский побежал за чаем. Это заняло несколько минут. Пока тот отсутствовал, Натан Ли спросил:

— Что дальше?

— Все будет хорошо, сэр, — ответил полицейский.

Молодой человек вернулся с массивным стаканом, полным чаю с молоком и сахаром. В другой руке он держал древние кандалы.

Натан Ли принял питье. Он спокойно наблюдал за тем, как стражи порядка застегнули кандалы на лодыжке здоровой ноги. Происходящее казалось ему нелепым сном. Дома его ждет дочка. Он не дурной человек. Они разберутся. «Все будет хорошо, сэр…»

По доброте душевной полицейские не стали пристегивать его распухшую ногу; цепь от второго кольца кандалов лежала на земле. Все стало просто и понятно: изверг пойман.

4

ВОСКРЕСЕНЬЕ

Керкира, Корфу

По окончании мессы правоверные толпились на площади, общаясь с соседями, наслаждаясь последним спокойным часом перед прибытием туристов. Пасха отшумела. Мумифицированное тело местного святого торжественно пронесено по улицам и возвращено в церковь его имени. В городском музее сдули пыль с 2600-летней статуи горгоны Медузы со змеями вместо волос. На пороге стоял сезон заработков.

Через сорок минут паром из Италии пришвартуется в Новом порту. Первые орды болезненно-бледных британцев и немцев сойдут на берег. До окончания лета количество посетителей достигнет десятков тысяч: кто-то отправится на другие острова, большинство же проваляются на пляжах Корфу. И никто не минует столицу острова. А там все уже было готово. Бродяги-рембетис настроили свои бузуки и электрогитары. Кафе и бары запаслись спиртным. Проститутки, таксисты и хозяева отелей изнывали от нетерпения.

Стояло чудное утро. Солнце было теплым, море синим. Горы над островом ярко зеленели от поросли базилика и розмарина, тимьяна и орегано. Коты, разомлевшие от жары, сонно щурились из окон и цветочных ящиков.

Внезапно по узкой улочке разнесся крик, затем второй, еще яростней:

— Да стой ты, придурок!

По извилистому проулку несся вниз молодой парень с безумно выпученными глазами, с трудом укрощая свой велосипед. Здоровенный рыбак протянул руку и сцапал парня, иначе тот неминуемо врезался бы в воскресную толпу. Велосипед влип в стену. Рыбак разжал пальцы — парень шлепнулся седалищем на булыжники мостовой.

— А, так это наш Спирос, — сказали люди.

Половина мужчин на Корфу носили имя Спирос в честь местного святого, мумифицированного Спиридона. Но что-то в модуляции их голосов выделяло именно этого. Спирос-дурачок, подсобник с фермы.

— Мадонна, мадонна…

По лицу парня катились слезы. На нем были грубые, в пятнах штаны и линялая футболка с надписью «Rolling Stones».

— Ну, что на этот раз, Спирос?

Спирос неловко встал с земли и принялся кричать о своем видении.

— Тише ты, — шикнула на него женщина. — Детей напугаешь.

Но тот не унимался. Ему явился ангел — над горами, в пригороде.

— Святая Дева собственной персоной!

С важным видом подошел местный бандит. Он пихнул Спироса:

— Не кощунствуй!

Здоровенный рыбак оттеснил бандита в сторону:

— Не трожь его. Он же дурачок.

— Тогда пусть заткнется. А то туристы разбегутся.

— Она идет сюда!

Спирос то и дело испуганно оглядывался вверх по улице. Все посмотрели туда и ничего не увидели.

Кто-то бросил в него мелкий камушек — так отгоняют собаку, потом еще один. Кто-то вокруг кудахтал, шипел, плевался.

— Она спустилась с небес, — не унимался парень.

— Ступай к своим козам, Спирос.

— Никогда не доверял его семейке, — сказал мужчина. — Посмотрите на его голубые глаза. Он наверняка из турок.

Ее заметили не сразу. Она выплыла из густых теней проулка и спускалась к ним. Может, она шла вниз под горку следом за дурачком или ее привлек перезвон церковных колоколов. А может, просто повиновалась силе тяжести, спустившись к морю.

— Боже правый… — прошептал кто-то.

Она была о двух ногах, но на человека мало похожа. Нагая, похожая на призрак, вся будто из стекла. Люди щурились, вглядываясь в затененное пространство: ее тело как будто мерцало, то появляясь в реальности, то исчезая. Она приближалась нетвердой походкой, как лунатик.

Когда она проходила мимо, Спирос обхватил руками голову и сжался в комок у стены. Рыбак таращился, не веря своим глазам, затем нерешительно стянул кепку. Перекрестился. Чуть раскачиваясь, она проплыла мимо, никого не удостоив взглядом.

— Что это? — пробормотал кто-то.

Перед ней раскрыла объятия площадь. Толпа расступилась к стенам домов.

«Кто она такая? Откуда?»

Она вышла на солнечный свет и сделалась еще более удивительной и нереальной. Кожа ее была почти прозрачной. Отчетливо видны вены и кости. Подсвеченные со спины солнцем, темным скоплением обрисовывались внутренние органы.

И все же она не являла собой отталкивающее зрелище. Скорее наоборот. Несмотря на жутковатые детали, красота женщины казалась несомненной. У нее были длинные волосы, черные, за исключением прозрачных корней, переплетенные цветами и травами. Фигура — чувственная и пышная, с изумительной грудью и широкими изящными бедрами.

Она остановилась. Кое-кто обратил внимание на ее голени и лодыжки. Кожа на них была содрана. Ее покусали пастушьи собаки. Из ступней по бокам торчали колючки. Даже если эта неземная красавица спустилась с небес, всем было ясно, что она долго шла пешком.

Быть может, ее остановил запах моря, тепло солнца или ровная тарелка площади, во всяком случае ее уже не тянуло под гору. А может, она увидела собор. Никто не знал, отчего она остановилась посреди толпы.

— Как твое имя? — крикнул мужчина.

Ничто в ее сияющем лице не выражало понимания. Она, похоже, даже не услышала вопроса. Ее безмятежность и миролюбие потрясали.

— Откуда ты пришла к нам? — спросил кто-то.

Рот ее открылся, исторгнув не слова, но лишь звук — будто начало песни. Чистота и простодушие таинственной незнакомки заставили всех смолкнуть. Люди вслушивались в единственную непрерывно звучащую ноту.

Она подняла руки в стороны. Произошло нечто удивительное. Как только ее кисти оказались вверху, за спиной вдруг вспыхнули и тут же пропали радужные крылья. Ее плоть преломила свет, как призма. Она обратила лицо к солнцу, и все тело ее засветилось радугой.

— Что же это за чудо? — ахнули в толпе.

Кто-то, возможно, и признал бы ее, даже в таком виде, будь она дочерью острова. К тому же никто в этом городе никогда не встречал Медею, пятую жену Никоса Энгатроменоса. Каким бы прекрасным ни казалось ее тело — здесь она была чужой.

Старушка, вся в черном, осмелилась выйти вперед. Судорожно сжимая четки, она протянула руку и коснулась ангела. Неземное создание подняло руку и слепо повернулось к старухе. По толпе прошелестел ропот.

Старая женщина приблизила к ней свое лицо и что-то решила про себя. Она опустилась на колени и проговорила:

— Evloyite[22]. — Обычно это слово использовалось монахами как приветствие. Она повторила его и попросила: — Благословите меня.

На черном одеянии старушки зажглась радуга.

Людей охватил религиозный экстаз. В коллективном сознании гостья предстала ангелом, спустившимся с небес.

И это слово побежало по толпе. Сотни людей потянулись ближе — преклонить колена, протянуть руку и коснуться ее. Те, кому посчастливилось пробраться вплотную, осеняли себя бусинками ее пота. Другие отрывали кусочки своих одежд и прикладывали их к ее чудотворной плоти.

В 12.10 со стороны моря долетел гудок. Швартовщики, торговцы, водители такси и хозяева кафе отделились от толпы, чтобы встретить полный туристов паром из Бриндизи.

Медея пела им. Она вся сияла и искрилась. О двух ногах, под крылами света пришла встречать своих курьеров чума.

5

ЗА ЧЕРТОЙ

Нью-Мехико.

Сентябрь. Четыре месяца спустя

Желтый школьный автобус вырвался из толпы. В подтеках яичного желтка, пятнах от пейнтбольных шариков и брызгах крови, он выглядел пришельцем из психоделического сна — машиной времени из эры Водолея. Эббот огляделся вокруг. Возможно, кое-кто из его спутников, смотревших в окна, в прошлом были «детьми цветов» — немытые волосы, затертые джинсы… Сейчас же они — интернациональная группа ученых, следующая по пути в Месу, больше известную как Национальная лаборатория Лос-Аламоса.

Все места в автобусе были заняты. Молодые и старые, богатые и бедные, чудаковатые и обыкновенные — все они привыкли ощущать себя на переднем краю исследовательских битв. Отсюда, с задних сидений, Эббот разглядывал бобрики вытравленных светлых волос и проколотые уши, длинные космы, лысые макушки, похожие на тонзуры монахов, тоненькие шейки, борцовские плечи, буйные кудри «сумасшедший ученый» и дорогие химические завивки — мужские и женские. Были среди них утонченные космополиты, умеющие вести за ужином витиеватые беседы. Встречались и те, кого склонность к самоанализу и природная застенчивость лишали дара речи. Некоторые обожали Баха, кто-то — Паффа Дэдди. Многие преподавали в университете или руководили лабораториями, субсидируемыми государством либо частным бизнесом. Кто-то открыл филиал и истратил десятки миллионов на свои биотехнические начинания. Большинство же составляли биологи, обычно люди более светские и основательные, чем, скажем, математики или физики, специалисты по теории элементарных частиц. Эббот считал, что причина этого — в их близости к живым существам, вне зависимости от размеров последних. В том или ином смысле, биологи управляли мирской суетой. Это не давало им соскользнуть в ирреальность.

Эббот руководил Национальной Академией наук. Недавние беспорядки бросили на него тень. Он организовал ученым короткий отдых — дал вкусить тихой жизни Юго-Запада. Ранчо Энкантадо — курорт к северу от Санта-Фе. Как-то раз здесь останавливался далай-лама: в вестибюле даже висел его снимок в ковбойской шляпе. В первые два дня слушали научные доклады, показывали фотографии и катались верхом на лошадях. Этим утром ученые встали рано, позавтракали оладьями с яичницей, сели в автобус и въехали прямо в эту ревущую и свистящую толпу, поджидавшую их на шоссе 40.

В ненависти толпы сомнений не было. Демонстранты выдерживали яйца на солнцепеке несколько дней, дав им как следует протухнуть. Сернистым газом пахло даже от полицейских, сидевших на корточках в дверном проходе автобуса. С бронежилетов похожих на черепашек-ниндзя стражей порядка обильно стекали неоновая краска и кашица гнилых продуктов, а ученые отворачивались, стараясь держаться от них подальше. Краска и гнилье — это так, озорство, думал Эббот. А вот кровь — опасная угроза. Это была человеческая кровь, по пинте собранная у радикальных анархистов. Во времена разгула СПИДа и гепатита С плескать в людей кровью — не пустые разглагольствования, а самый настоящий терроризм.

Газеты расценят это как очередную демонстрацию против генной инженерии. Завзятые сторонники мира подвергнут критике как проявление насилия, однако осудят злодеев-ученых. Шериф будет подчеркнуто сдержан, губернатор примется расточать извинения. Театр, одним словом. Эббот отлично знал работу этого механизма. Кто-то сидящий очень высоко дал команду нагнать страху божьего на видных деятелей «Генома XXI», двадцать первого симпозиума Проекта генома человека.

Эббот мысленно перебирал своих вероятных врагов. В сенате продолжается жестокая грызня из-за сокращений бюджета. На ученых смотрят как на паразитов. Выступая от имени избирателей своего округа, сенатор Джимми Роллинз из Канзаса, недоумок и дешевый плагиатор, опять взбеленился и брызгал слюной. Вполне вероятно, это лоббисты Европейского союза препятствуют поставкам в свои магазины генетически модифицированной пищи. Или фермерские союзы выбивают себе займы.

— Не изводи ты себя так, — сказала соседка Эббота, на именном жетоне которой значилось: «Элис Голдинг, КУ».

«КУ», пожалуй, было чересчур скромно. Калифорнийский университет сам по себе целая империя, включающая и Лос-Аламос. Окаменевший комок жевательной резинки прилип к стене рядом с ее клетчатой юбкой. Она легонько похлопала Эббота по руке.

— Время такое, Пол.

Ее густые с проседью волосы были стянуты в толстый «конский хвост». На лице играл яркий свет низкого утреннего солнца: в его сиянии терялись морщинки от смеха в уголках глаз. На мгновение Элис сделалась лет на тридцать моложе, превратившись в ту девушку, с которой Эббот познакомился, по иронии судьбы, на бурной демонстрации против войны во Вьетнаме. Она училась тогда в Корнельском университете, он — в Массачусетском технологическом институте. Все они были полны отваги в тот день и в ту ночь.

— Это были не какие-нибудь фундаменталисты или противники абортов, — зло проворчал он. — Ты же видела их лозунги. Банда луддитов, противников прогресса: Гринпис, «Земля прежде всего», «Люди за права животных», наемники АФТ-КПП[23]. Толпа линчевателей.

— А ты ее спровоцировал, — сказала она.

— Черт возьми, Элис, они всего лишь атаковали детский школьный автобус!

— Они атаковали идею.

— Подогретые ток-шоу и таблоидной ересью и управляемые демагогами.

— Пол, согласись, — сказала она совсем тихо. — Ты разъярен, потому что твой план сработал против тебя самого.

— Какой план? — спросил он.

— Ты использовал нас. — Ее глаза сверкнули серой сталью.

Она не выносила фальши в любом проявлении, считая ее надувательством. Именно поэтому Эббот отдал Миранду под опеку Элис, которая была ходячим уроком нравственности.

— Ты провел черту на песке. Они переступили ее. Видишь, как просто. Политика. Ты так же виновен, как и они. Хотел сделать заявление, а получил пинок под зад. Мерзко все вышло. Слава богу, никто не пострадал. Эти окна, кстати, не пуленепробиваемые.

— И что, теперь мы должны спрашивать разрешения у черни, чтоб творить науку? — бушевал он. — Кто-то ведь должен отстаивать свою точку зрения, Элис. Они же нападают не на одну только генную инженерию. Все естественные науки под огнем: отсюда и сокращение финансирования, и пустые аудитории, и клевета в газетах. Мы скользим назад в средневековье. Следующий этап — сожжение книг. Или нас самих.

— Хочешь, чтоб они любили тебя?

— Ну вот еще, — фыркнул он.

— Ты мечтаешь, чтобы они ощутили чудо научного открытия, восхитились и благодарили нас. Может, в один прекрасный день так и будет. Мы подарим им новый источник энергии. Или панацею от насморка. Или вакцину от этой средиземноморской хвори. Такие события цикличны. Но ты должен быть готов к тому, что на каждое славное прилунение «Аполлона» найдется какой-нибудь Галилей и расстроит твои планы. На каждого Солка или Кюри всегда есть Дарвин, обзывающий их обезьянами. На каждого Карла Сагана или Стивена Хокинга, пытающихся просветить народные массы, есть Менгеле или Теллер, дарящие им кошмары. Просто сейчас нам не с чем себя поздравлять, вот и все. А устраивать съезд генетиков у них на заднем дворе — дорога в никуда.

— На заднем дворе? Да мы уже на полпути в никуда.

— Ты знаешь, о чем я. Сам поднял шумиху в прессе, дав на прошлой неделе интервью той женщине из «Двадцать дробь двадцать». А ведь мог бы сфокусировать ее внимание на исследовании этого средиземноморского вируса и сделать из нас героев. Ты же вместо этого завел беседу об эволюции. Что значит: мутация есть Божий замысел? И с какой стати ты вдруг выбрал это ранчо в пустыне вместо того, чтобы поселить людей в Лос-Аламосе, где элементарно безопасней?

Еще вчера Эббот видел секретные отчеты Агентства национальной безопасности, в которых рекомендовалось немедленно закрыть границы США на трехмесячный срок. Это будет драконовская мера: ни воздушных, ни морских, ни сухопутных переездов, никаких транспортировок грузов, деловых путешествий в Париж и обратно или пасхальных каникул в Канкуне — на все это ожидалась директива президента. Политиканы и бюрократы будут ставить препоны до самого Судного дня. Экономика рухнет. Президент колебался. Но эпидемия ящура и коровье бешенство в Европе несколько лет назад, а совсем недавно схватка Америки с сибирской язвой оказались своевременными уроками, многому научив власти. Президент был близок к подписанию директивы. В настоящее время, однако, нет смысла сеять в народе панику. На самых верхах пришли к соглашению: пока работаем, как прежде. Элис, в отличие от Эббота, не входила в узкий круг посвященных.

— Средиземноморская вспышка эпидемии в тысячах километров от большинства американцев. Кроме того, европейцы справляются с ней. Нас это пока не касается. Мы живем в свободной стране, Элис, — вот о чем я хотел заявить. И наука все еще неотъемлемая часть жизни.

— И чтобы доказать это, ты подверг всех нас риску. Нам крупно повезло.

Она его все-таки уела. В некотором смысле эти люди были в его власти — от биологов до астрономов, от экспертов по робототехнике до охотников за бабочками. Занимая трон Царя науки, как его величали, Эббот опекал ученых, подкармливая фондами, которые волшебным образом вытягивал у Конгресса, корпораций и истинных адептов своей веры. Он давал им кров, защищал своим Моисеевым авторитетом, нанимал адвокатов по темным делам и специалистов по пиару. Он приспосабливал их исследования к своим грандиозным планам. Награждал за гениальность, не исключая даже выходцев из других стран, которых затянуло на его орбиту, послов науки, прибывших в его империю. И он чувствовал вину перед толпой. Он их властелин, и его работа — защищать каждого из них. Элис права. Вместо пейнтбольных шариков могли прилететь пули.

— Обожаю этот утренний час, — неожиданно заявила Элис, и Эббот взглянул на нее.

Элис делала вид, что смотрит в окно, покрытое пленкой разбитых яиц и слюны. Толпа напугала ее. Сейчас ей хотелось поскорее начать новый день.

За эти годы Эббот, как, впрочем, и Элис, не раз пытался объяснить себе, почему они так и не поженились в юности. Если б ты тогда сказал то или сделал это, говорили бывало они. Но свадьба так и не состоялась. Они шли каждый своей дорогой: находили спутников жизни, создавали семьи, теряли супругов. Смерть забрала у Элис мужа Виктора шесть месяцев назад, едва не прихватив и ее саму. Хирурги подлатали разбитое сердце, но она все еще была слаба.

Эббот, расчувствовавшись, хотел взять Элис за руку, задержать в своей, не для того, чтобы оправдаться или утешить ее, а просто напомнить им обоим, как все могло быть… Но не стал. Если бы они были моложе и будь от этого толк… Однако в брак ни один из них теперь уже не вступит.

Автобус свернул и направился к вершине холма. Они проехали через Лос-Аламос. Простенькие, непритязательные дома и зеленый парк — типичный американский городок 1970-х годов с населением, занятым на предприятии одной компании. Род ее деятельности звучал просто и понятно: Большая наука.

Они остановились у моста через каньон с отвесными склонами. Обычно автобус без остановок шел дальше, в исследовательский комплекс. Однако после демонстрации на выезде из ранчо Энкантадо в это утро здесь их встречали вооруженные до зубов солдаты. Офицер с планшет-блокнотом забрался в автобус и направился по проходу туда, где сидели Эббот и Голдинг. Элис будто заранее знала, в каком именно месте подписать ему документ. Офицер сказал: «Благодарю, мэм» — и принялся раздавать электронные пропуска и дозиметры. Солдаты дали знак водителю автобуса проезжать через временную баррикаду. Когда пересекли мост, напряжение спало. Вид пулеметов на «хаммерах» для многих ученых был в новинку. Они отнеслись к электронным пропускам и радиационным биркам как к билетам в тематический парк Джеймса Бонда.

Территория лаборатории занимала около двадцати квадратных миль, разбитых на технические зоны — корпуса с исследовательским оборудованием и офисные строения. В пятидесятые, когда люди были напуганы фильмами «Годзилла» и «Капля», Комиссии по атомной энергии США было поручено исследовать мутации, вызываемые ионизирующим излучением. Уж если правительство собиралось сбрасывать водородные бомбы или строить ядерные реакторы, требовалось изучить последствия. Со временем комплекс прошел своего рода модернизацию. Комиссия по атомной энергии стала министерством энергетики. Лос-Аламос перешел под крыло администрации Калифорнийского университета. Генетические исследования трансформировались в проект «Геном человека». И теперь Элис Голдинг и Пол Эббот, два бывших участника антивоенной демонстрации, управляли едва ли не всеми аспектами жизни и деятельности родины водородной бомбы.

Они въехали на пустую парковку перед недавно отстроенным зданием — на вывеске значилось: «Лаборатория Альфа». Автобус остановился. Одинокая скрюченная фигура в кресле-каталке встречала их. Человек в коляске был похож на искалеченного пилота истребителя: его кресло — настоящая кабина самолета, ощетинившаяся сложными техническими устройствами, рычагами управления и встроенным компьютерным терминалом.

— Кавендиш, — прошипел один из пассажиров.

— Черный принц, — подхватил кто-то.

Именно таким его запомнил Эббот на слушаниях комиссии в Вашингтоне два или три года назад. Ни пуговки — высокий, вплотную к шее воротник. Дешевые мокасины. Гладко выбритый маленький подбородок.

Основанием для первого слушания в Конгрессе стало печально известное «мясное дерево» Кавендиша. Спонсируемый компанией «Бюргер Кинг», Кавендиш трудился в частной лаборатории в Небраске и каким-то чудом явил на свет стадо безголовых коров. В действительности головы у них присутствовали, но генетически «обнуленные», очищенные от всего «лишнего»: крохотная оболочка из кости с двумя отверстиями — одно для дыхания, другое для приема пищи. Он исключил из проекта, то есть удалил у животных глаза, уши, челюсти и рога — все избыточное для рудиментарного состояния. Чисто технически каждое животное обладало мозгом: комочек мозгового ствола управлял работой легких и органов пищеварения.

До того времени никто не слыхал об Эдварде Кавендише. В мгновение ока все изменилось. Проигнорировав традиционные для мира науки публикации, он вывалил эту историю прямо на свет божий. От его фотографий мир испытал настоящий шок. «Мясные деревья» — так окрестил Кавендиш свои творения. Он привел внушительный перечень способов их использования. Животные могут послужить дешевым источником белковой пищи для стран третьего мира. Размещенные на специальных фермах, эти клоны позволят сохранить влажные тропические леса и вернуть пастбищные земли Америки бизонам. А поскольку коровы-мутанты рождаются в состоянии комы, подчеркнул Кавендиш, они абсолютно не испытывают боли во время «сбора урожая». Они не обладают сознанием, лишены «души животных», поэтому даже вегетарианцы могут есть их без угрызений совести.

Ученые мужи тотчас вцепились в самую суть проблемы. Если кто-то может сотворить безголовых коров для сбора «урожая» мяса, почему невозможно создание безголовых людей для трансплантации органов? В течение нескольких жутких недель Кавендиш находился в центре внимания международной общественности, даже опередив с небольшим преимуществом супертайфуны в Бангладеш и взрывы автомашин в Квебеке. Таблоиды, продающиеся в супермаркетах, вздымали народную истерию до небес. У каждого было свое мнение — от ковбоев, предсказывавших конец семейным фермам, до епископов и философов, порицавших насилие Кавендиша над природой. В итоге инцидент обернулся для него дерзким и неловким «первым балом» в свою честь, театром одного актера. Конгресс оперативно издал закон, запрещающий «мясные деревья». Но это не стало концом Кавендиша.

Вторично Эббот столкнулся с ним после «неандертальского» инцидента. Использовав ДНК из замороженного альвеолярного нерва нижней челюсти и «позаимствовав» матку у джерсийской дойной коровы, Кавендиш клонировал младенца неандертальца. И вновь его детище потрясло мир и вызвало неожиданный поворот событий. Поскольку гомо неандерталис был по самому строгому определению не гомо сапиенс, Кавендиш умудрился обойти все табу, технически не нарушая их. Психологический барьер был преодолен. Настало время клонирования человека.

Президентская комиссия под председательством Эббота с сознанием долга выслушала моралистов и соискателей «Цыпленка Цыпы»[24]. В ходе слушаний Эббот проникся уважением к Кавендишу. Презрение молодого человека к нерешительному и боязливому исследованию коренилось в его глубинной мизантропии. Он был умен и дерзок и обладал искусным коварством молодого турка. В чем-то Кавендиш был точной копией Эббота в те годы, когда тот еще не осознал, что общественность есть не инструмент, а набор инструментов.

— А я думал, он вне закона, — сказал один из ученых.

— Нет, всего лишь под цензурой, — ответила женщина. — Ему еще позволяют баловаться здесь. По-любительски, но на деньги налогоплательщиков!

Именно Эббот упрятал Кавендиша в Лос-Аламос после «неандертальского» конфликта. Элис презирала этого человека, но смирилась с доводами Эббота. Наука не могла позволить себе потерять такую ясную голову, как у Кавендиша. И в то же время нельзя было разрешать ему бесконтрольно неистовствовать в мире. Теоретически в Лос-Аламосе его гений можно было держать в клетке под бдительным наблюдением его величайшего критика — Элис. Проблема в том, что у нее под надзором было еще пятьдесят проектов плюс совещания по бюджету и системе управления университетом. Однако ее сердечный приступ фактически исключил возможность контроля над Кавендишем. Никто толком не знал, чем он занимался последние шесть месяцев. Искусственная матка находилась в процессе создания — вот и все, что было известно Эбботу. И каким-то образом в этом была замешана Миранда.

Стоя у окна, Эббот поискал ее взглядом. С годами он все больше скучал по своей мятежной дочери. Пола не удивило, что она не пришла встретить его. Холодная, надменная Миранда, унаследовавшая эти черты характера у отца. Элис прочитала на его лице разочарование.

— Мы найдем ее, — сказала она. — Миранда хочет видеть тебя.

— Не сочиняй, ладно? — попросил он. — Будь уж так любезна.

— Прими ее такой, какая есть, — сказала Элис. — Это будет началом. Попробуй гордиться ею.

— Думаешь, я не горжусь?

— Пол, — сказала она, — Миранда не враг тебе.

— Что?

Но Элис молчала.

Кряхтя под весом оружия и защитного снаряжения, копы сошли первыми и заняли позиции. Как дети на экскурсии, ученые высыпали из автобуса. Нескольким престарелым помогли спуститься по ступеням. Сентябрь только начался, но здесь, на высоте восьми тысяч футов, было прохладно. Они теснились группками, кое-кто кутался в шерстяные пледы с логотипом ранчо Энкантадо.

— С добрым утром, — радостно приветствовал Кавендиш всех сразу.

Он скользнул взглядом по прибывшим, будто считал по головам. Заметил Эббота, Голдинг, признавая их власть.

— Ба! — кивнул ему кто-то в ответ.

Увидев автобус снаружи, пассажиры пришли в ужас от нанесенного ему ущерба.

Кавендишу, казалось, не было до этого никакого дела.

— Давайте за мной, — сказал он. — Вы опоздали. Вот-вот начнется.

— Ведите себя прилично, — громко предупредила какая-то женщина.

— Вот именно, — добавил кто-то еще.

Они задирают его, подумал Эббот. Их гложет любопытство, а они не желают в этом себе признаться. К тому же Кавендиш пугал их. Вновь прибывшие входили внутрь. Кавендиш дождался, пока Эббот помог Элис сойти со ступенек автобуса.

— Все еще выздоравливаем, доктор Голдинг? — любезно поинтересовался Кавендиш.

У него были васильково-синие глаза и длинные черные ресницы. К несчастью, эта благородная красота еще больше подчеркивала искажавшую его лик гримасу страдания. Казалось, что, даже когда Кавендиш чему-то удивлялся, его лицо не выражало ничего, кроме суровости.

Эббот почувствовал, как напряглась рука Элис на его локте.

— Извините, доктор Кавендиш, — ответила она. — Хирурги поспели вовремя. Так что вам придется терпеть меня на работе еще несколько лет.

— Вы не так меня поняли, — сказал Кавендиш. — Воздух здесь разреженный, и новичкам первые дни приходится туго.

— Я не новичок, — ответила она.

«Что происходит?» — недоумевал Эббот.

Их диалог мало напоминал обычные бюрократические трения. Он открыл было рот, но передумал вмешиваться. Это территория Элис, ее норовистый сотрудник, и дело касалось только их двоих. Он отвернулся. Водитель автобуса брызгал спреем для мытья стекол на кевларовые жилеты копов и вытирал их бумажными полотенцами.

— Как сказать… — возразил Кавендиш. — Вы не навещали нас почти полгода.

— В связи с чем приказала каждому отделу отчитываться ежемесячно. А вы это проигнорировали, укрыв свою работу завесой молчания. Я не люблю сюрпризы.

— Верно, — сказал Кавендиш.

Он не желал вянуть на корню. Мечтал заполучить должность Элис или, как минимум, избежать ее надзора. Эбботу было очевидно: этот человек грезил о своем королевстве.

Кавендиш повел их в здание.

Все трое зашли в лифт. Подсвеченная настенная панель демонстрировала: три этажа расположены под поверхностью земли и три над ней. Они опустились на четвертый уровень; не исключено, что существовали и более глубокие. Эббот знал: это не единственное здание с многоуровневыми подвалами. Во времена холодной войны Лос-Аламос и создавали именно с таким расчетом, чтобы здесь можно было укрыться при взрыве термоядерной бомбы.

Лифт доставил их в небольшой выложенный красно-белой кафельной плиткой вестибюль с несколькими дверями. Заметно ощущалось избыточное давление воздушного шлюза. Теплый поток дул Эбботу в лицо, словно тропический бриз. Посередине воздушного шлюза он разглядел нехитрые ультрафиолетовые ворота. Источник омывал каждого посетителя душем низкорадиоактивного излучения, убивая принесенных извне микробов на одежде и коже.

— Родовой зал, — объявил Кавендиш.

Дальняя дверь скользнула в сторону.

Они словно совершали погружение в морские глубины. Помещение представляло собой пещеру тридцати футов высотой, залитую тусклым зеленовато-голубым светом. Две стены занимали рабочие станции, каждая со своим комплектом приставных лестниц и переходных мостков. Вдоль третьей вытянулся ряд застекленных кабинетов, напоминающих ВИП-ложу на стадионе. В центре высился огромный сферический резервуар-аквариум из стекла, усиленного металлическими ребрами жесткости. Воздух ритмично пульсировал.

— Это заключительная стадия работы нашей искусственной матки, — объяснил Кавендиш. — Звук, что вы слышите, идет от монитора, следящего за сердцебиением плода.

Эббот тотчас стал сопоставлять факты. Посчитал пульс: если он и принадлежал человеку, то, во всяком случае, не младенцу. Вода была голубого цвета. Синтезированная амниотическая жидкость, предположил он. На платформе у воды трое мужчин и высокая женщина в гидрокостюмах прилаживали на лица маски и загубники аквалангов. Похоже, в самом деле здесь шла подготовка к родам.

Голдинг выглядела ошеломленной.

— Как вы умудрились все это достать? — потребовала она ответа. — Ничего подобного в бюджете не было.

— Почти все добро насобирал в других лабораторных корпусах мой ловкач-помощник, — ответил Кавендиш. — А у нас было то, что хотели заполучить другие лаборатории. Прямой товарообмен. Без всяких документов и денежных операций. Бюджет не затронут.

— Ваш ловкач?

— Мой специалист по закупкам, если хотите. Я с ним и раньше работал. Он бродит тут где-то рядом, здоровый такой парень. Смышленый, изобретательный. Я решил взять его на борт.

— Это не пиратский корабль, — сказала Голдинг. — Объясните, что здесь происходит.

— Справляемся, используя только подручные средства и ничего больше, — ответил Кавендиш.

Ассистент передал свернутую в трубочку распечатку ЭКГ с отметками карандашом и синими чернилами. Кавендиш развернул ее на коленях и клавиатуре компьютера.

— Мы на финишной прямой, — объявил он Эбботу и Голдинг. — Если вы присоединитесь, будем готовы начинать.

Они перешли железный решетчатый мост и приблизились к остальной группе в кабинках наблюдения на полпути к стене с аквариумом. Зеленовато-синий свет струился по лицу Элис. Послышался всплеск. В ореоле из белых пузырьков появился аквалангист с длинными стройными бедрами.

— А матерью вполне могла быть она, — сказала Элис.

Эббот вздрогнул от удивления, узнав Миранду.

К девушке присоединились остальные ныряльщики. Они образовали круг и, подняв головы вверх, замерли в ожидании. Через минуту в воду опустили плексигласовый контейнер размером с небольшую телефонную будку. Аквалангисты сошлись и быстро открыли контейнер — в нем находился темный, испещренный венами зародышевый мешок с болтающимся витком то ли мягкого кабеля, то ли пуповины.

Работая ластами, пловцы бережно придерживали мешок со всех сторон, бдительно наблюдая за цветными проводами, уходящими к поверхности. Один из них подключен к монитору состояния плода, решил Эббот, остальные передают другую необходимую информацию.

Затем он разглядел, что лежало, свернувшись клубком, в мешке. Элис застонала.

В озаренном подводными светильниками мешке согнувший ноги, скорчившийся силуэт отчасти напоминал роденовского Мыслителя. Ожидание буквально наэлектризовало ученых. Они не отрывали глаз от свободно плавающей утробы. Орган пульсировал.

Насколько мог видеть Эббот, силуэт в мешке выглядел чересчур крупным. Сжавшийся в позе зародыша плод был размером с любого из кружащих вокруг дайверов. Даже неандертальский младенец был в четыре раза мельче. Как они сотворили такого гиганта?

— Кавендиш! — раздался возмущенный возглас из рядов наблюдавших. — Где вы, бога ради!

— Здесь, — отозвался Кавендиш. — Я по-прежнему с вами.

Все посмотрели вверх. Поднявшись на маленьком лифте, он теперь восседал над ними рядом с резервуаром. По лицу Кавендиша скользили зеленые блики монитора его компьютера.

— Тринадцать недель назад клонированный эмбрион был имплантирован в искусственную матку — ту самую, что вы сейчас наблюдаете плавающей в нашем родильном резервуаре.

Он говорил быстро и четко.

Никаких вопросов и ответов. Он спешил, словно стараясь угнаться за биением нового сердца.

«Тринадцать недель! — подумал Эббот. — От зачатия до рождения всего три месяца? — Затем новая мысль: — Миранда».

Он вспомнил ее маленького монстра Уинстона, рожденного в состоянии полной зрелости.

— Наша матка знаменует собой революционный прорыв, — разглагольствовал Кавендиш. — В состав тканей зародышевого мешка входит нейлон — для большей прочности на растяжение — и материал из собственной ДНК эмбриона. По мере развития плода росла и матка. Пупок сделан из эмбриональной ДНК в сочетании с генами паучьей нити, что дало возможность подсоединить пластиковую трубку. В течение беременности питательные вещества, выращенные из стволовой клетки самого эмбриона, поступали по эластичной трубке. Еще одна была присоединена к обыкновенному искусственному сердцу — благодаря этому насыщалась кислородом кровь и удалялись загрязнения. Внутри зародышевого мешка поддерживалась температура девяносто восемь и шесть десятых градуса по Фаренгейту.

Аудитория слушала без признаков радости.

— Вот жулик, он все-таки сделал это, — проворчал мужской голос.

— Но тринадцать недель? — удивлялись биологи.

Внешне плод явно напоминал человеческий, в то же время как будто не являясь таковым.

Кавендиш не обращал внимания на гул голосов.

— Его рождение — а это мальчик, я немного подпорчу сюрприз, — мы рассчитали так, чтобы в нем приняли участие вы. Я рад объявить, что время настало!

— Стойте! — крикнул кто-то. — Остановите это, ради бога!

Толпа расступилась, и перед ними предстал сэр Бенджамин Барнс, хрупкий старичок-британец, опирающийся на вересковую трость. Один из создателей учения о ДНК, он пустил свою Нобелевскую премию на личное обогащение и соблазнение красавиц разных наций. Он также всячески ставил палки в колеса тем, кто пытался следовать по его стопам.

— Это ваше шоу уродов погубит всех нас. Вы представить себе не можете, на что способна толпа…

С лица Кавендиша не сходила загадочная улыбка Моны Лизы. Он дал старику договорить.

— Если вас правильно учили, сэр, — продолжил Барнс, — вы обязаны знать, что наука — это неторопливый, мирный и осторожный процесс. Людям нужно время, чтобы понять смысл ее открытий. Переварить, так сказать.

Кавендиш вскинул голову, прислушавшись к биению пульса — тот участился. Это противоречило осторожности.

— Боюсь, на это времени уже не хватит, — сказал он. — Если только вы не хотите убить это невинное создание вашими добродетелями.

Старик Барнс ударил тростью об пол. Резиновый наконечник не издал ни звука.

— Это принуждение. Я возражаю. Решительно протестую!

Пульс ускорился.

— Значит, сэр Бенджамин голосует за смерть, — сказал Кавендиш. — А остальные?

Эббот внимательно наблюдал за этой стычкой. Он знал ее исход или думал, что знает. Ребенок должен родиться. Но не раньше, чем Кавендиш обуздает их волю. Он атаковал их лицемерие. Долгие годы люди понимали, что проблема клонирования человека вот-вот будет решена, и ждали новостей. Они уже обладали технологией, генетической картой, навыками, но не могли сделать одного — осмелиться.

Маленький отряд ученых безмолвствовал. Сердце ускоряло бег: усиленный динамиками пульс бился уверенно, сильно, тревожно. Элис подала голос:

— Вы вывернули природу наизнанку.

— Я сотворил что-то новое? — парировал Кавендиш. — Себя не забудьте. Мы ведь с вами делаем одну работу.

— Именно это мы и не делаем, что и подчеркнул сэр Бенджамин.

Эббот выжидал. Проигнорирует Кавендиш? Обзовет их глупцами? Он оказался умнее.

— Если я правильно помню, — ровным голосом сказал он, — Прометей не спрашивал у богов разрешения забрать огонь. Он протянул руку и отобрал его у них.

— И был наказан: обречен на вечную муку, — напомнила ему Элис.

— Да, но он знал, чем рискует, и отважился на это, — сказал Кавендиш. — Озарил светом нашу кромешную тьму.

Монитор плода пульсировал в ушах. Фигура в мешке начала вяло ворочаться. Плавая в резервуаре, Миранда провела руками по стенкам мешка, будто успокаивая не рожденное еще дитя.

Элис не сдавалась:

— Чего ради?

— Как сказал великий Оппенгеймер, — ответил Кавендиш, — «когда вы видите что-нибудь технически аппетитное, вы устремляетесь вперед и делаете это».

— Но цель-то какова?

Кавендиш пожал плечами.

— Как знать? Однако уверен, когда-нибудь ее отыщут.

Все смотрели на Элис. Она была его боссом. Он подчинился ей, но лишь затем, чтобы вынудить ее уступить.

— Принимайте роды, — едва слышно проговорила она.

— Как вам угодно.

Кавендиш решительно вдавил кнопку на компьютерной панели кресла-каталки. Это был сигнал.

Один из пловцов перекусил цветные провода кусачками. Звуки пульса угасли. В наступившей тишине все слушали, как отдаленный голос ведет отсчет до нуля. Провода вытянули из резервуара.

В руке Миранды появился скальпель. Она сделала аккуратный надрез. Мешок раскрылся. Его содержимое хлынуло наружу розоватой струйкой, ухудшившей видимость. Остальные пловцы помогали раздвигать края надреза одновременно с движением скальпеля. Когда с плаценты сняли плодную оболочку, в воду выплыло еще больше остатков органических веществ. Поначалу за спинами пловцов и розовой дымкой никто не мог разглядеть новорожденного.

Наконец клон выплыл наружу. И стал тонуть, тут же погрузившись в воду вверх тормашками, как упавший скалолаз, а пуповина тянулась следом, будто лопнувшая страховка. Эббот подумал, что, может, скальпель сорвался: из головы новорожденного потянулась черная струя. Но это оказалась не кровь, а длинные, в три или четыре фута, волосы.

Миранда резко изогнулась и нырнула. Словно в замедленном повторе, она развела руки и подхватила новорожденного снизу. Его волосы окутали ей плечи.

Это был не младенец. Клон расправил руки и выпрямил ноги, на каждой конечности виднелся ряд загнутых, переплетенных между собой ногтей. У него была борода. Волосы и ногти, росшие на протяжении всей жизни, догадался Эббот. Растительность на теле клона казалась абсолютно черной на фоне кожи, никогда не видевшей солнца.

Остальные ныряльщики подплыли к Миранде и все вместе направились к поверхности, бережно придерживая между собой новорожденного. Когда они достигли смотровых окошек, клон неожиданно пробудился в новом для себя мире. Он открыл глаза. Голубые. Васильковые.

— Смотрите! — охнул кто-то.

Даже за стеклом маски было видно, насколько потрясена Миранда.

Лицо существа нельзя было не узнать. Кавендиш клонировал самого себя. Отчаянная дерзость.

Глаза новорожденного раскрылись еще шире. Клон повернул голову и заметил ученых по ту сторону стекла. Над струящейся бородой мелькнула тусклая улыбка.

— Видели? — спросил Эббот шепотом у Элис.

— Ну конечно. — Элис вся кипела. — Он нас приговорил. Джинна выпустили из бутылки.

— Нет, Элис. Он улыбнулся. Он узнал нас.

ЧАСТЬ 2

ГОД ВТОРОЙ

6

ЧУДОВИЩЕ

Катманду. Тюрьма Бадригхот.

Тринадцать месяцев спустя

Очкастой горгульей сидел Натан Ли, скрестив ноги, на подоконнике с книжкой сказок для Грейс на коленях. Почти год он работал над ней. Было раннее утро. Голубоватый туман окутал то, что осталось от его пальцев на ногах. За спиной на полу дремали, прижавшись друг к другу, трое прокаженных.

«…А по ночам этот дворец принадлежал мне, — выводил Натан Ли печатными буквами. — Я прислушивался к ударам своего сердца и едва слышному царапанью коготков на лапках гекконов. Для ящериц я был здесь королем».

Он оставил пробел в четыре дюйма для иллюстрации.

«Придумаю попозже, — решил он. — Например, лабиринт в стиле Эшера, вид сверху. Или натуралистическую зарисовку геккона. — Он был неплохим художником. — Раскрашу его тонким слоем сепии или нанесу несколько слоев акварельной краски сухой кисточкой. На такой старой рисовой бумаге надо писать очень осторожно».

«Я глядел вниз, на людей, шагающих по своим будничным делам. — Натан Ли пригнулся, чтобы лучше видеть чернила. Мерцала свечка в жестяной банке. — Как бы громко я ни звал их, меня будто не замечали. Ни одна живая душа. Но как-то раз маленькая девочка вдруг подняла голову и взглянула на мое окно».

Натан Ли любил этот час. У него вошло в обычай просыпаться первым среди узников. Вот-вот забрезжит рассвет. Начнут кукарекать петухи, лаять собаки. Девять сотен мужчин от мала до велика наводнят двор, бормоча молитвы и отхаркивая привкус ночи, галдя и умываясь, выторговывая друг у друга дополнительную пайку риса, старые киножурналы на хинди или рваную одежду. Шум не стихнет до самой ночи: удары по волейбольному мячу, наносимые с размеренностью часового механизма, щелчки шахмат по доске, монотонное нытье сумасшедших. Но за мгновение до рассвета Натан Ли мог даже вообразить, что в мире сейчас только двое: он и дочурка.

Когда-то давно тюрьма Бадригхот была дворцом правителей Рана. На рассвете, в таком тумане, нетрудно представить себе ее былое великолепие. В стенах, где ныне обитали убийцы, политические заключенные, насильники, когда-то слушали музыку раджи. С террас, где нынче узники выращивали мелкие красные томаты и корни имбиря, запускали воздушных змеев принцессы. Обезьяны резвились в увитой зеленью беседке, увы, она не сохранилась. Слоны и павлины пили из пруда с изумрудно-зелеными лотосами. Натан Ли узнал про все это и вплел в сюжеты своих сказок.

Бывший дворец стал для него спасением. Какая ирония судьбы: он попал сюда, пытаясь избавиться от тюрьмы. С момента своего заточения четырнадцать месяцев назад Натан Ли бежал трижды. И каждый раз неудачно: не проходило и пятнадцати минут, как его ловили.

После третьего побега его упрятали за эти высоченные средневековые кирпичные стены. К двадцати годам первоначального срока добавили еще пять. Мало того: усугубили наказание, поместив в камеру к прокаженным. А это равносильно смертному приговору. Но не лепра беспокоила Натана Ли. Он знал, что она не столь уж заразна. Самое худшее, что к прокаженным относились как к ходячим покойникам. Даже пищи им полагалось меньше, чем остальным заключенным. Но даже на полном рационе он ни за что не протянет четверть века в этой клоаке третьего мира.

Здание тюремного лепрозория стояло особняком и считалось самым надежно охраняемым. Построенное как коробка в коробке, оно постоянно находилось в поле зрения тюремщиков, как, впрочем, и его заключенные. Даже неприкасаемые избегали общения с прокаженными. Если кто-то из них пытался выйти из здания, арестанты поднимали крик, как гуси. Но был человек, стоявший еще на одну иерархическую ступень ниже прокаженных, — единственный в тюрьме представитель Запада. Экзотический, уникальный злодей — людоед.

Судебное разбирательство Натан Ли помнил смутно — как часть бесконечного кошмара: следствие, тюрьма, ужас от обмороженных до черноты пальцев ног. Безжалостный индийский доктор с ножницами ему запомнился лучше, чем судьи или адвокаты. По-видимому, какой-то зверь добрался до тела Ринчена раньше, чем полицейские. Суду были представлены страшные фотографии растерзанного трупа проводника, перекрученного розовым страховочным тросом Натана Ли. Как только прозвучало обвинение в каннибализме, представитель американского консульства, сидевший в зале суда за спиной Натана Ли, убрался подальше. А корреспондент «Менз джорнэл» пересел поближе.

В письменных показаниях, доставленных в мешке дипломатической почты, профессор Дэвид Окс заявлял, что Натан Ли пытался и его сбросить со скалы. «Чудовище», — вынесла вердикт центральная непальская газета «Зе райзинг сан». Суд согласился. Натан Ли понемногу привык к плевкам заключенных и к ударам камней, которые они пинали, целясь ему по ногам. Сердце разрывала мысль о том, что об этой истории могла услышать Грейс. Он не переставал молиться, чтобы Лидия уберегла ее от этого.

К удивлению Натана Ли, прокаженные отнеслись к нему хорошо. Они лечили его и подкармливали, когда Натана Ли свалила лихорадка. Они выделили ему соломенную циновку, одеяло и противомоскитную сетку, принадлежавшие умершему. Иногда по утрам они расспрашивали своего соседа о том, что ему снилось. Оказывается, каждую ночь он рыдал во сне.

Раз в день прокаженным было позволено гулять вокруг здания. Как правило, это случалось в самый солнцепек, дождь или холод. Большинство остальных заключенных ретировались в свои здания, пока прокаженные, спотыкаясь и хромая, ковыляли по кругу в футе от стен. Как-то раз Натан Ли обнаружил на восточной стене высоко от земли отметины бивней. И хотя выбоины были замазаны штукатуркой, они косвенно свидетельствовали о присутствии здесь царских слонов. Так родилась его книга для Грейс.

Впоследствии он продолжил археологические изыскания в старом дворце. Измерил его шагами, осмотрел угодья из окон верхнего этажа, собрал немало устных историй. Дворец сделался для него предметом давным-давно заброшенной диссертации. Его исследование заворожило и прокаженных: они снабжали его бумагой и чернилами для рисования. А он их — крыльями.

Он нанял одного из больных, сапожника, сшивать исписанные листы в книгу. Томик сказок представлял собой пеструю мешанину из листов рисовой бумаги, обрезков полотна и целлюлозы, а также выдранных из других книг и пущенных им в оборот последних чистых страниц. Попадались даже листы из папируса или мягкой кожи. Всего выходило более трехсот страниц, втиснутых в переплет от справочника по ботанике девятнадцатого века «Флора великих Гималаев» Джорджа Богла, знатока картофеля. Книга получалась красивой, но очень странной, и весила, по его прикидкам, фунтов пять. Даже запах у нее был необычный — таинственный и притягательный. Его археологические заметки и сказки занимали первые сто восемьдесят три страницы. Остальные не были исписаны: дожидались прикосновений его ручки и кисти. Каждое утро, в один и тот же час, он поднимался и вносил что-то новое.

Натан Ли зажег свечу и при ее оранжевом мерцании продолжил сочинять сказку о чудовище в башне.

«Отсюда девочка казалась такой крошечной в толпе. Кто же она? О чем подумала, увидев высоко вверху мое лицо?»

Он решил приберечь остаток страницы для портрета маленькой девочки. Это займет несколько дней. В последнее время он убедился, что образ Грейс сливается в его памяти с лицами других девочек и молодых женщин. Прокаженные показывали ему старые-престарые студийные снимки своих жен и дочерей, и их лица навязчиво возникали в его сознании. Он приклеил фотографию Грейс с внутренней стороны обложки, но вода и солнце почти ничего от нее не оставили. Время было против него, и он это понимал. Дочь быстро росла. Скоро ей исполнится пять.

Он отправил десятки писем, представляя себе, как Лидия читает их Грейс, и зная, что она этого не делает. В ответ получил лишь одну открытку. Может, Грейс верила, что папа погиб в Гималаях, — красивая отговорка для ее малолетних друзей. А может, ей сказали, что он страшное животное, гниющее в клетке где-то на краю земли.

Натан Ли закрыл книгу. Пора было разводить огонь в очаге — глиняной яме в полу камеры. Он убрал книгу в джхолу — сумочку из грубой шерсти, которую носил через плечо. Книга вошла только-только, оставив место лишь для карандашей и маленького набора акварельных красок. Джхола всегда была при нем.

Он уже хотел повернуться к окну спиной, но заметил, что туман внезапно расступился и глазам предстало такое, чего прежде видеть не доводилось. В тридцати футах, на одной с ним высоте, на сторожевой башне сидела на корточках обезьяна. Натана Ли она увидела в то же мгновение, что и он ее. Какое-то время оба разглядывали друг друга, затем обезьяна вновь принялась за кусочек фрукта, украденного с какого-то алтаря неподалеку.

Натан Ли ждал. Здесь какая-то ошибка. Охранников на посту не было. От дыма их биди[25] он чихал.

Он швырнул камушек. Обезьяна оскалилась, повернулась к нему задом и скрылась в тумане. Теперь сторожевая вышка совсем опустела.

«И что все это значит?» — гадал Натан Ли.

На протяжении минувшей зимы электроснабжение в Катманду медленно умирало. Последние несколько недель электричества не было вовсе. Простенькие песенки на хинди давно не звучали из тюремных громкоговорителей. По ночам не тлели ржавым светом хилые лампочки. Отключение электричества порождало ворох всевозможных слухов. Одни утверждали, что это явное свидетельство смены правительства. Другие — что виной всему паводок. Темная деревенщина считала, что причина — в малом количестве молний минувшим летом.

Натан Ли снял и аккуратно протер очки. Затем вернул их на нос — все то же: вышка пустовала.

Обычно на ней торчат два или три охранника. Они привыкли к тому, что Натан Ли сидит на окне камеры в оранжевых отблесках свечи. Один даже завел себе привычку целиться из винтовки в американца-каннибала. А Натан Ли в ответ всякий раз сжимал вместе ладони в знак приветствия — безмолвного «намаете»[26]. Охранник улыбался из-за прицельной планки. Но не в это утро. Все ушли.

Натан Ли соскочил с подоконника на глиняный пол. Тело ныло. Он перекинул лямку джхолы через плечо. Прокаженных будить не стал. Очаг подождет. Босиком прокрался вниз по деревянной лестнице.

Лепрозорий имел лишь один вход. У низкого дверного проема Натан Ли помедлил. Самовольно покидать здание запрещалось. Но кто разглядит его в таком тумане?

Он решился и шагнул за порог. Никто его не окликнул. Перепрыгнув широкую канаву с серой водой, он пошел в гору. Два столба — ориентиры волейбольной площадки. Он медленно пересек земляной прямоугольник с множеством отпечатков ног. В голубоватом воздухе пахло золой, карри и мочой.

За спиной послышались негромкие хлопающие звуки. Он остановился. В тумане мелькнул удаляющийся силуэт заключенного, шлепанье его сандалий вскоре стихло. Натан Ли двинулся дальше, прямиком к главному входу. Для всех обитателей тюрьмы ворота были «светом в окне»: через них они надеялись выйти на свободу. Сквозь прутья их решетки они общались с навещавшими их адвокатами, деловыми партнерами и любимыми. Натан Ли, как и прокаженные, всего этого был лишен, поэтому предпочитал даже не смотреть в ту сторону. До сегодняшнего дня.

Прямо перед ним раскрывал пасть туннель. Натан Ли попытался припомнить, что там внутри. Когда его доставили сюда, он пребывал почти в бессознательном состоянии от охватившей его безысходности. Он помнил громкое клацанье упавших на землю цепей, скрежет воротных петель и затем краткий период полной темноты. Сердце бешено колотилось. Он вошел внутрь.

Туннель тянулся на тридцать футов, но казался намного длиннее. Вокруг — кромешная тьма, сводчатые стены, грязные от соприкосновения с тысячами людских тел. Натан Ли приблизился к выходу. Ворота распахнуты. Железные крепежные полосы в оспинах ржавчины. Цепи на земле у его ног, как мертвые змеи. Он остановился.

Перед ним лежал мир. Просто не верилось. Туман таял. Уже можно было разглядеть здания, как бы парящие в отдалении. Крохотные силуэты (люди, собаки, коровы?) двигались в туманной дали. И ни одного охранника.

Он затаил дыхание. Ловушка? Сон? Все это напоминало одну из его сказок о городе, который вдруг обратился в пыль прямо на глазах одинокого странника.

Зажмурившись, Натан Ли поставил босую ногу за пределы стен. Никто не выстрелил, не поднял тревогу. Не сбежалась толпа, и не грянул с неба гром. Он наконец выдохнул. Какие только хитроумные способы бегства он не вынашивал долгими месяцами! А сейчас все, что от него требовалось, — вот так просто взять и уйти? Мгновение какой-то нереальности. Он шагнул вперед.

Несколько первых минут Натан Ли не решался оглядываться назад, опасаясь, что малейшая неосторожность может вернуть его обратно в тюрьму. С каждым шагом все сильнее душило желание перейти на бег — нестись по улицам, крича и раскинув руки в стороны. На всякий случай он прижал их покрепче к бокам. Джхола с книгой молотила по тазовой кости. Больше у него не было в этом мире ничего, кроме лохмотьев.

Слева из тумана вырос человеческий силуэт, заставив его вздрогнуть, — статуя богини: ее алтарь встроен в красную кирпичную стену, киноварь и топленое масло размазаны по лицу и плечам. Пока он стоял, глядя на каменного идола, подошли женщина с дочерью.

Натан Ли сильнее прижал локти к бокам. Попался. Наверняка сейчас закричат. Но женщина даже не удостоила его взглядом, настолько она была охвачена религиозным пылом, разбрасывая рис и бормоча молитву. Маленькая девочка таращилась на незнакомца огромными черными глазами. Натан Ли опустил голову и пошел прочь.

Прежние его побеги были не чем иным, как безрассудными, нелепыми эскападами. На этот раз, поклялся он себе, все будет по-другому. Из города надо давать деру, но сегодня лучшей уловкой будет затеряться в туристическом квартале. Увы, даже там он будет выделяться. В тюрьме Натан Ли взвесил себя на снабженных крюком весах для мешков с рисом: он легче Мисс Америки.

В легендарные времена хиппи, странствующие по миру бродяги, выглядели точь-в-точь как он сейчас: тощие, как скелеты, в лохмотьях, грязные, длинноволосые. Но теперь все иначе. Нынешние туристы — спортивные, в одежде от «Зе норс фэйс» и кроссовках «Найк», в изготовленных дизайнером солнцезащитных очках и с видеокамерами за тысячу долларов. Его же могут ошибочно принять за садху[27] и дать немного денег. Это для начала. Возможно, удастся выпросить какую-нибудь одежду. В первую очередь — обувь и носки. А также еду и рюкзак. Мысли путались. Может, его прихватят с собой какие-нибудь альпинисты. Не исключено, что даже удастся заполучить паспорт. Однако об американском посольстве речь пока не идет: именно там в ближайшее время его станет искать полиция.

Туман истек розовым, затем вспыхнул белым. Натан Ли чувствовал себя как вампир, отчаявшийся выбраться из лабиринта проулков. Крепко сжимая джхолу, он вышел на главную улицу, Канти-Пат, где тоже было на удивление тихо. В этот час тут всегда ревел поток транспорта, сигналя клаксонами и тренькая велосипедными звонками. Теперь же лишь двое крестьян пытались протолкнуть повозку, доверху груженную травой, меж плотных рядов такси, авторикш и автобусов — все они были брошены. Некоторые застыли посреди улицы, другие въехали на тротуар и замерли там. Судя по спущенным шинам и отсутствующим сиденьям, транспорт стоял так уже не одну неделю, а может, и месяц.

Потрясенный, он обратился к двум крестьянам.

— А почему машины брошены? — спросил он на непальском.

— Бхоте, — сказал один другому, кивнув в сторону Натана Ли.

Из-за сильного акцента и дурацкого вопроса они приняли его за неотесанного мужлана, спустившегося с гор.

— А ты что, думаешь, машины ездят на воде? — спросил второй Натана Ли.

«Топливо — вот он о чем. Нет горючего».

Натан Ли обратил внимание на странную траву, пробившуюся всюду сквозь трещины в асфальте. Он огляделся и увидел почтовое отделение в плачевном состоянии: распахнутые створки дверей, ползущие вверх по бетону стебли растений. Безжизненно свисающие оболочки выпотрошенных телефонных кабелей. Из разбитых окон тянет древесным дымком — здесь теперь обосновались бродяги. Ни почты, ни топлива, ни полиции, ни электричества, ни телефонной связи. Инфраструктура исчезла.

— А что случилось? — спросил Натан Ли.

— Махакала, — ответил крестьянин.

Так называют угрожающего вида божество. Черное и свирепое, разящее огнем демонов невежества.

— Конец света скоро, — сказал другой крестьянин.

— А что, была война? — спросил Натан Ли.

— Нет, я же тебе сказал: конец света. — Он пожал плечами. — Ке гарне? Что тут поделаешь?

Они принялись толкать свою повозку дальше. Утренний туман почти рассеялся. Солнце заиграло на Сваямбунатхе — храме, венчавшем вершину холма на западе. Стали появляться из жилищ люди. Свеженарисованные тики на лбу были яркими и аккуратными, как «яблочко» мишени. У мужчин в волосах — обрядовые крошечные цветочные лепестки. Лавочники поднимали жалюзи, крестьяне выкладывали на лотки ровные ряды овощей зимнего урожая. Ярко-оранжевые козлиные головы, натертые куркумой, чтобы отгонять мух, рекламировали мясную лавку, словно запаха сырого мяса было недостаточно. Китайские велосипеды, бессмертные драндулеты, сновали с лязгом взад-вперед, брякая звонками.

И никому до него не было дела! Без гроша, без сил и в полном недоумении Натан Ли чувствовал, что напряжение понемногу отпускает его. А что — может, это все-таки сон и он по-прежнему дремлет на своем соломенном матрасе.

Катманду всю свою историю был водоворотом столетий: Средневековье и современность тесно сплелись здесь друг с другом. Электрические провода, питающие старинные тринадцатиярусные храмы. Древние каменные боги, торчащие из наслоений асфальта. Но то, что он наблюдал нынешним утром, было преимущественно средневековым. Магазины с видео и факсами, индийские бутики, лавки, торгующие коврами и танками[28], были закрыты, а вывески сорваны. Воздух густо пропах специями, дымом, лошадиным навозом, мясом, древесной стружкой, ладаном… чем угодно, кроме скверного городского смога. Не ревели архаичные клаксоны такси. Время перешло на шаг. Мир допустил какой-то просчет.

Натан Ли не мог стряхнуть с себя ощущения морока. В желудке урчало. Катманду казался бескрайним. В дымке загадочно маячили храмы. Что его больше всего озадачивало — изменение в человеческих пропорциях. Непальцы всегда казались ему хрупкими и недокормленными. Но в это утро едва ли не каждый из них выглядел цветущим и мускулистым. Его стандартом теперь стали изнуренные заключенные.

Площадь Дурбар Марг была так плотно забита машинами и автобусами, что казалась цельнометаллической. Автомобили перетащили сюда с узких улиц, устроив кладбище техники среди невозмутимых пагод. Натан Ли шел, доверившись путанице улиц. Он совершил побег в город, плывущий назад в прошлое. Теперь надо было отыскать способ сбежать от самого времени.

Когда его арестовали, политические партии страны вели войну с помощью плакатов и настенных росписей. Ныне же все граффити бесследно исчезли со стен и были заменены изображениями местного «богоцаря», молодого каудильо в солнцезащитных очках и с усами ниточкой. Может, он провозгласил о возврате к жизни по старинке? Тогда все понятно.

Улица вилась серпантином. В городе было так тихо! Ни радио, ни гудков, ни рева машин. Там и здесь за стенами открывались крохотные дворики — отдельные мирки. Люди собирались вокруг святынь, звонили маленькие храмовые колокола. Прорицатели, аюрведические доктора и профессиональные чистильщики ушей усердно продавали свои таланты под навесами храмов.

Натан Ли достиг Тамеля — туристического района. Его маленькая экспедиция с Оксом началась здесь, в любимом отеле альпинистов «Тибет Гест-хаус». Сейчас гостиница была закрыта, створки железных ворот связаны проволокой. Он побрел дальше, углубляясь на туристическую территорию. Желудок сжимался от голода. Натан Ли рассчитывал, что это место станет его прибежищем, он будет здесь в безопасности среди соотечественников-американцев, собратьев «по веревке», сочувствующих. Но он не нашел ни альпинистов, рыщущих в поисках интрижки на одну ночь, ни любителей путешествий с накачанными на тренажерах бедрами, ни поклонников группового туризма; не было здесь менял, мальчиков — чистильщиков обуви или профессиональных нищих. Не работали магазины, торгующие альпинистским снаряжением, и книжные лавки. Яркие елочные рождественские лампочки на окнах ресторана безжизненно свисали с кабеля. Не звучал «Led Zeppelin». Туристический мирок уплыл брюхом кверху.

И тут в самом конце квартала он заметил мужчину с женщиной. Оба были в цыганских одеждах в духе нью-эйдж[29]. У нее были светлые волосы. Он катил рядом с собой солидный горный велосипед зеленого цвета. Туристы с Запада!

Натан Ли не решился окликнуть их. После стольких месяцев в компании шепчущих прокаженных он и себя воспринимал как неприкасаемого. Лишь прибавил шагу, чтобы догнать их. Болела нога. Недостающие пальцы вызывали хромоту: он передвигался рывками, сильно раскачиваясь. У него даже походка стала как у прокаженного.

Женщина украсила себя полудюжиной шарфиков, струящихся в солнечных лучах. Туристы явно никуда не спешили. Она звонко смеялась и курила ментоловую биди. Больнее всего задело Натана Ли, что его избавление от смерти и побег к жизни, по-видимому, воспринимались ими как легкая утренняя прогулка.

Натан Ли сбавил шаг. Он был слаб и потерял их из виду. Затем высмотрел в водостоке окурок биди, все еще испускающий завитки ментолового дымка. Прибавив шагу, он увидел велосипед мужчины, прислоненный к стене. Потом донесся запах пищи. Это был небольшой ресторанчик, старомодный, строгий бхаати, в котором наверняка не подавали ничего, кроме чая, риса и чечевицы с разделанным на кусочки мясом цыплят, не очищенным от костей. Спустившись на несколько ступеней, он пригнулся и вошел в слабо освещенную комнату. Похоже, это опиумный притон.

Когда глаза привыкли к полумраку, Натан Ли увидел их — мужчину и женщину. Единственные посетители. Он направился к ним и остановился, держась на почтительном расстоянии и ничего не говоря.

Наконец женщина спросила:

— Ви кто?

Француженка. Все пальцы, даже большие, украшены кольцами. Глаза густо обведены сурьмой, в ушах — золотые сережки. Любительница экзотики. У мужчины на шее красовались нити пуджи. Левая рука обернута четками. Глаза казались золотистыми от перенесенной желтухи. Бродяги дхармы[30]. Натан Ли сразу же определил это. Отрешились от собственной родины. Догматично избегают всяческих догм. Человечество — их ландшафт. В далеком прошлом такими были его родители.

Натан Ли побоялся назвать женщине свое имя.

— Мне нужна ваша помощь, — проговорил он.

Она поднесла свечу к его лицу:

— Какая именно? Посмотрите на меня. — Она поводила рукой со свечой. — Вы забыли, кто вы?

Натан Ли сощурился на пламя. Было ли это какой-то мистической загадкой? Вопрос, который задала женщина, очень важен для нее. Он не знал, какой ответ удовлетворит француженку, поэтому не сказал ничего.

Женщина не могла решить, как с ним поступить. Она опустила свечу на стол и заговорила со своим спутником.

— Не знаю, — сказала она. — Говорят, это не всегда можно определить по внешнему виду.

— Как вы попали сюда? — спросил его мужчина. — И говорите громче, вас едва слышно.

— Я шел за вами, — сознался Натан Ли.

— Да нет, сюда вы откуда приехали?

— Из Америки, — уклончиво ответил Натан Ли.

Мужчина цыкнул языком, услышав бестолковый ответ. Ну конечно, американец. Женщина проявила больше терпения. Она снова принялась задавать вопросы.

— Вы прибыли с юга? Или с севера, с Тибета? — Она проговорила: «Ти-бе-та».

Натан Ли понял, что ему ничего не остается, как довериться им.

— Я сидел в тюрьме.

— Вот видишь, Моника? — Мужчина отшатнулся от Натана Ли. — Значит, правду говорят. Они держат их на границе и не выпускают.

«Кого держат? — удивился про себя Натан Ли. — На какой границе?»

— Меня выпустили, — поспешил успокоить их Натан Ли. — Сегодня утром. Час назад.

— Здесь? — спросил мужчина. — В Катманду? — «Кот-маун-ду-у?»

— Пусть сядет, — сказал Моника. — Погляди на него. Он едва стоит на ногах. Вы сегодня ели? Где ваши вещи?

Ощущение своей убогости он утратил, живя среди прокаженных. По крайней мере, его плоть при нем, во всяком случае большая ее часть. А еще — книга.

Жена хозяина принесла еды.

— Садитесь, — сказала Моника и подвинула свой чай к Натану Ли.

Он ухватил обеими ладонями горячее стекло и поднес к губам. От великолепного вкуса молока, сахара и чая голова пошла кругом.

— Моника, — пожаловался компаньон на французском. — Нам и так мало осталось. А если он пришел сюда из Индии? Тогда его появление означает конец всем нам.

— Конец и так скоро, — безмятежно ответила она. — Это лишь вопрос времени. Мы же все обсудили.

Натан Ли понятия не имел, о чем они говорят. Моника подтолкнула ему через стол оловянную тарелку: горка риса с чечевичной подливкой.

— Merci, — поблагодарил он.

Партнер Моники не угомонился. Он повернулся к Натану Ли:

— Скажите нам правду. Вы заражены?

Внезапно Натан Ли понял причину его беспокойства. Пальцы на ногах. Они решили, что он болен проказой. Он улыбнулся:

— Не волнуйтесь. Я потерял их в горах.

На этот раз смутились французы.

— Теперь он просто несет чепуху, — сказал мужчина.

Натан Ли вытянул ногу.

— Обморожение, — пояснил он. — Не проказа.

Мужчина опять цыкнул. Вот же тупой американец.

— Да какая проказа? Я говорю о чуме.

— Чума?

Рис был таким наваристым, специи так ароматны!

— Да он нас за дураков держит, — фыркнув, возмущенно проговорил на французском мужчина.

— Или просто не в курсе, — ответила Моника.

— Год спустя? — Мужчина недоверчиво взглянул на Натана Ли.

— Это называют «Кали-юга», — сказала женщина. — Темный век. Мы вступаем в эпоху всеобщего уничтожения. А затем планета переродится. А с ней — и все мы. И настанет рай на земле. Шамбала.

Натан Ли отпил еще чаю. А кто сейчас несет чепуху? Он полагал, что с темой апокалипсиса закончили, как только улеглась паника, вызванная наступлением 2000 года. Но, по-видимому, некоторые готовы отправиться на край света в поисках удачи.

Натан Ли тянул время, потому что еще не доел. Он показал на огонек свечи.

— Я заметил, что в городе нет света. Транспорт встал. Туристы все уехали. Куда они подевались?

— Туристы? — буркнул мужчина. — Нет больше такого понятия. Как нет больше дилетантов, пассивных наблюдателей. Нынче каждый должен жить реальной жизнью. Или умереть.

Он произнес это с удовольствием, будто смакуя.

Отец Натана Ли, кажется, говорил нечто похожее. Жизнь — риск, смерть — паскуда.

— Вы что, правда не понимаете? — обратилась к Натану Ли Моника. — Сейчас весь мир такой. — Ее пальцы вплыли в ореол пламени. — А совсем скоро будет вот таким.

Кончиками пальцев она сжала фитиль, погрузив стол в сумрак.

Спустя минуту, когда глаза Натана Ли привыкли к темноте, он увидел свою тарелку с едой. И вновь запустил в нее ложку.

— Мы опередили болезнь, — рассказывала Моника. — Мы были в Индии, когда она разразилась в Европе и Африке. Это произошло одиннадцать месяцев назад. Теперь эпидемия шагает через Центральную Азию. Нам пришлось прийти сюда, чтобы дождаться своей судьбы.

— А ведь были предвестия, — сказал ее любовник. — Знамения. Землетрясения. Лавины в Альпах. Разрушительные ураганы в Европе. Засуха в Африке. Лесные пожары в России. Полчища саранчи. Лягушки-мутанты. Друг рассказывал: в Косово реки, алые от крови.

Он замолчал, ожидая реакции американца.

Натан Ли не решался говорить начистоту, пока не доест. Кто знает, когда удастся перекусить еще раз. По словам этой французской парочки, в мире творится какое-то безумие. Они это называют чумой? Литании с мольбой об избавлении от бедствий явно недостаточно. Разве бывали на нашей планете времена без землетрясений, лавин, ураганов и нашествий саранчи? Все в порядке вещей, надо просто отдаться во власть Матери-Природы. А что касается изуродованных лягушек — все претензии к «Доу кемикал». Реки крови? Виноваты головорезы из Сербии.

— Прямо как при Моисее, — сказал он между двумя ложками.

— Да, — согласился француз. — Только на этот раз Бог не пишет, а стирает записи в Книге Бытия.

Он продолжил перечень бедствий: неурожаи, периоды небывалой жары, сильнейшие грозы, полное затмение и арктическая зима… в Риме и Майами!

— А теперь еще и какая-то инфлюэнца, — вежливо добавил Натан Ли.

— Нет, не инфлюэнца, — поправила Моника. — Неизвестная еще болезнь. Человек заболевает и очень быстро слепнет. Это начальный этап. Глаза становятся бесцветными.

Вот почему она рассматривала его глаза.

— Потом становится прозрачной кожа. Человек делается похожим на призрака. Выглядит даже красиво, — рассказывала она. — В последние часы жизни сердце человека — как на ладони.

— Вы сами видели? — спросил Натан Ли.

— Только на фотографиях в журналах. А теперь и их не стало.

Натан Ли не удержался:

— Люди умирают из-за того, что становятся невидимыми?

— Да нет же. Это всего лишь симптом. По мере разложения пигмента отказывает память. Вскоре человек забывает все. Начисто. Солдаты в бою бросают оружие. Это хорошо. Но и фермеры оставляют свои нивы. Матери забывают о детях. Распадаются общественные связи. Одна за другой вымирают нации. Лекарства нет. Надежды никакой.

— Говорите, это происходит в Европе?

— Нет больше Европы.

— Хоть кто-то наверняка спасся, — сказал Натан Ли.

— Никто.

Натан Ли не верил ни единому слову. Они явно преувеличивают, имея в виду некий очаг заболевания. Ни одна эпидемия не в состоянии выкосить сто процентов населения, в противном случае заболевание уничтожит само себя. Ему пришла в голову мысль, что эта пара — члены какой-нибудь секты Судного дня, на крючке у гуру или ринпоче[31].

— Вы не верите мне? — вскипел француз. — У меня семья… Моя страна… Ничего не осталось.

— Но ведь это настолько дико, — сказал Натан Ли. — Как может болезнь убить всех до одного?

Моника прервала его:

— Убивает не болезнь. Люди забывают самих себя. Это состояние умиротворения, а не смерть. Люди погибают оттого, что перестают помнить, что нужно питаться, или оттого, что выходят на холод раздетыми. Падают с мостов и тонут в реках. Забредают в море…

Их рассказ делался все более неправдоподобным.

— А где же врачи? Где агентства помощи при стихийных бедствиях?

— Они пытались ее оказать, — мрачно ответила Моника. — Но пали жертвой так называемой болезни докторов. Врачи пришли на помощь лишь для того, чтобы очень быстро найти свою смерть. Спасательные отряды вскорости тоже перестали высылать своих бойцов, потому что те сразу же заражались. Затем прекратили сбрасывать продукты с воздуха: решили, что еда только продлит мучения. Моя мать… — Она умолкла.

«Доченька».

Ее лицо словно высветилось в памяти Натана Ли. На мгновение он представил Грейс частью дикой фантазии французов. И тут же отбросил эту мысль, что оказалось очень просто. В своем сознании он не мог допустить такое. Грейс поддерживала и защищала его, пока он шел через ад. И он убережет ее.

По щеке Моники скользнула слезинка. Мужчина накрыл ее ладонь своей.

— Наши любимые избавились от страданий, — сказал он. — Они очистились и вошли в поток.

Натан Ли слушал эту чушь, и внутри него словно что-то переключилось. Он почувствовал гнев. Да, они накормили его, но он вовсе не обязан принимать все сказанное ими на веру. Их обманули, а вся эта история — попытка реализовать себя. Они отправились в паломничество, чтобы убить свое «я» и переродиться, и в их глазах вместе с ними сейчас изменяется весь мир.

— Значит, сюда идет чума? — подвел итог Натан Ли.

— С юга. Никто не ведает, когда она нагрянет. Через несколько недель. Или месяцев.

— Но почему люди ведут себя так, будто ничего не происходит? Им не рассказали?

— Они всё знают. Это было предсказано. Им просто некуда деваться.

С улицы несся звон храмовых колоколов. Прогрохотала тележка. Натан Ли с жадностью доел рис. От сытости и кофеина в голове прояснилось. И родился план.

— А вы как? — спросил он.

Моника уже взяла себя в руки.

— Великий Будда учит нас иметь ясный, чистый ум. Наше место здесь, — сказала она. — Этот век закончился. Народится более совершенная раса. Боги и богини вновь поселятся на горных вершинах. Колесо жизни делает оборот.

Натан Ли поблагодарил их за еду. И пожелал всего хорошего.

— Намасте, — ответила ему Моника. — Склоняюсь перед божественным в тебе.

Выйдя из ресторана, Натан Ли оседлал велосипед француза и уехал. Радостный стон слетел с его губ. Он свободен и едет к дочке.

7

ЛАБОРАТОРИЯ ИССЛЕДОВАНИЯ КОСТЕЙ

Лос-Аламос.

Ноябрь, неделю спустя

Элис нашла Миранду в одиночестве среди костей: девушка напевала. Мир разваливается на части. Границы закрыты. Чума надвигается. А она поет себе. Элис Голдинг задержалась на пороге и прислушалась: что-то похожее на балладу, то ли старинная, то ли из новых. Миранда исполняет серенаду собранию черепов, бедренных костей и ребер.

У Голдинг больно сжалось сердце. С одной стороны, девушке явно не место здесь, среди атрибутов смерти, но поет она так радостно. И столь многое зависит именно от ее присутствия тут. Миранда наконец решила отрастить волосы. Светло-рыжие пряди были с трудом различимы на фоне красновато-коричневых костей.

— Тук-тук, — сказала Голдинг.

Миранда подняла голову.

— Элис?

Улыбка осветила ее лицо — искренняя, без тени притворства или какой-либо задней мысли.

Голдинг не удалось припомнить, когда в последний раз ей были так рады. Они обнялись, и Миранда чуть дольше, на одну лишнюю секунду, прильнула к Элис.

— Помешала?

— Я как раз пытаюсь собрать этих ребят по кусочкам. Проходите. Можете помочь, если есть желание.

Голдинг прогулялась вдоль столов — на каждой косточке имелась бирка со штрих-кодом. Одни лежали небольшими кучками на пластиковых или алюминиевых подносах. Другие были частично соединены: ребра с позвоночником, нижние челюсти с черепами. Там рука почти в комплекте, здесь только ноготь пальца руки. Несколько скелетов почти в полном сборе от головы до пят вытянулись в длинную шеренгу. На стенах висели ножовки и даже мясницкий нож.

— Я тебя замучилась искать, — сказала Голдинг. — Пока шеф охраны вашего корпуса не подсказал.

— Капитан Иноут?

— Пожилой такой дядечка. Индеец. Сказал, никому за тобой не поспеть.

— Капитан переживает за меня, — рассмеялась Миранда. — Прямо как вы. Зачем пожаловали?

— С тобой увидеться.

Миранда любезно приняла лесть, а затем пояснила:

— Я имею в виду Лос-Аламос, вы ведь уже были здесь неделю назад.

— Я приехала повидаться с тобой, — сказала Голдинг с серьезным видом.

Миранда опустила глаза, и, видя ее радость, Голдинг почувствовала себя счастливой и любимой; в то же время ей было грустно. Эта красивая молодая женщина так много значила для стольких людей. Их притягивали не только таланты Миранды. Они верили в нее. А та ничего не замечала — в этом была она вся. У такой непременно должны быть любовники, однако Голдинг была твердо уверена: еще не было ни одного. У Миранды наверняка есть подружки, партнеры по утренним пробежкам и книжным клубам. Она должна участвовать в групповых вылазках на фестивали в Санта-Фе, разбивать сердца юношам и вести сокровенные беседы за обедом. Должно быть все это. Но она одинока. Не считая отца, единственный, кто заменял Миранде семью, — хрупкая пожилая леди, появляющаяся в ее жизни раз в год по обещанию.

— Все хорошо? — спросила Миранда.

Все было нехорошо. Мало-помалу они дойдут в разговоре и до этого.

— Бога ради, чем ты тут занимаешься? — спросила Голдинг. — Капитан сказал, в последнее время ты отсюда не вылезаешь.

— Есть идея, — призналась Миранда.

— С удовольствием выслушаю.

— Отлично. Только подождите минуточку, ладно? — Она убрала прядь волос за ухо. — Я как раз заканчиваю.

— Не торопись. Я ничего тут трогать не буду.

— Ой, да кости безопасны, — сказал Миранда.

Голдинг походила немного между столами. Приглядевшись к костям, она стала замечать повреждения. Травма не была ее специализацией, но хорошо различимые отметины и переломы говорили сами за себя. Некоторые из этих людей прожили жизни, полные жестокости и насилия. На тех местах, где срослись переломы и трещины, образовалась костная мозоль. Ранения же, не подвергавшиеся лечению, сразу бросались в глаза. Элис обвела взглядом просторное помещение. Смерть этих людей на Голгофе была ужасной.

Она была осведомлена об этих костях. Да все о них знали. Визитеры предполагали, что повреждения были нанесены в ходе великого сражения. Но, прохаживаясь вдоль столов, Голдинг отмечала, что немногие из ранений ассоциируются у нее с древней битвой. Черепа не проломлены. По состоянию шейных позвонков нельзя было говорить о перерезании глоток или отсечении голов. Ключицы не перерублены мечами или топорами. Она читала, что у воинов старых времен, как правило, находили больше повреждений на левой половине тела, а раны обеих рук встречались довольно редко.

Незалеченные переломы собранных здесь костей имелись почти исключительно на нижних конечностях: пробитые гвоздями пяточные кости, изрубленные и переломанные длинные кости ног. Странное повреждение, о котором ученые и помыслить не могли до этого открытия, — рассечение передней части коленной чашечки. Разрежьте надколенное сухожилие — и получите тот же результат: разрушение бедренной кости, но с гораздо меньшим усилием. Какой ужас, подумала Голдинг. Смерть на крестах в Риме и Иудее наступала от асфиксии. Страдания этих несчастных длились долго: часами они силились хоть чуть-чуть подтянуться и вздохнуть. Наверняка многие пытались повиснуть и оборвать мучения смертью. Но тела все равно брали верх над рассудком. Жизнь упорно не хотела сдаваться.

Миранда задвинула ящик и подошла к Элис.

— Здесь приблизительно девять тысяч фрагментов костей. Я все еще пытаюсь разобраться, кто есть кто.

— Ты собираешь их одна?

Миранда наклонилась и подровняла несколько фаланг пальца кисти.

— Люди иногда заглядывают. Для них это вроде большого общего пазла. Каждый посильно принимает участие — вставляет свой кусочек. Потом приходит еще кто-то и вносит свою толику.

Они приблизились к металлическим стеллажам. Это был миниатюрный музей орудий казни: ржавый боек молота, гнутые гвозди, деревянные дощечки, на которые опирались конечности подвешенного на столбе, дабы предотвратить от разрыва мышцы ног и рук.

— Меня каждый раз в дрожь бросает, — сказала Миранда, достав маленький терракотовый сосуд из коллекции тридцати — сорока таких же. — Пузырек для слез. Женщины казненных оставляли их возле крестов. — Она вернула его на полку. — Пыталась делать соскобы: взять образец.

— Образец?

— Ну, для генетической пробы. Женской. Единственное, что накопала, — соль. — Затем пробормотала смущенно: — И горе…

— А что ищешь?

— То же, что и все. Пациента Зеро.

Голдинг не надо было переспрашивать, что это за Пациент Зеро. На менее значительные инфекции никто уже даже внимания не обращал. Пессимисты предсказывали, что эпидемия, пришедшая с Корфу, может оказаться значительнее той, что была вызвана бактерией Yersinia pestis. Они явно недооценивали опасность. С тридцатью пятью процентами летальных исходов, согласно статистике, Черная Смерть была не страшнее насморка в сравнении с тем, что нес миру этот неизвестный вирус.

— С каких пор ты присоединилась к «эпидемикам»?

— Это они в определенном смысле присоединились ко мне, — ответила Миранда. — Из других отделов просили кое в чем помочь.

— Не вижу связи. — Лаборатория «Альфа» специализировалась на изучении генома и клонировании, а не на охоте за микробами. — Полагаешь, вирус может все еще жить в костях?

— Уже нет. Мы точно знаем, что в этих костях он отсутствует. Отдел молекулярной патологии набросился на них, как полчища термитов, прогрызая дыры всюду, вдребезги кроша образцы. Они закончили свои исследования месяц назад и свалили все на хранение сюда.

Вот что означали слова Миранды «кости безопасны».

— Они все еще пытаются прибрать к рукам другой генетический материал того же периода, — сказала Миранда. — Но он будет не из Иерусалима. Из-за того, что случилось с этими молодыми людьми из ВМС.

«Молодыми людьми». Она говорила как столетняя бабка. Несколько моряков, скорее всего, были ее ровесниками. Остальные вояки-ветераны и ученые, мужчины и женщины, — в два и более раза старше ее. Эта операция стоила жизни нескольким близким друзьям Голдинг.

Три месяца назад командование ВМС отправило группу авианосцев в Средиземное море. На кораблях находился необычный альянс специалистов из Центра контроля заболеваний, Национального института здоровья и Института медицинских исследований инфекционных заболеваний армии США. Миссию транслировали по телевидению, в стиле Войны в заливе. Предполагалось, что она продемонстрирует славную и скорую победу американского ноу-хау над вирусом, пришедшим с Корфу, этим «концом всему», как окрестили его некоторые таблоиды.

Люди всего мира следили за тем, как разворачивалась операция. Репортажи, в которых ощущался едва уловимый драматизм, были наполнены бесконечными подробностями противоэпидемического обеспечения, лечебного процесса и мер профилактики при уходе за больными. На палубах экипаж нес вахту в марлевых масках, бумажных бахилах и латексных перчатках. Корабли расположились в кризисной зоне, каждый с определенной боевой задачей. Они подошли к портовым городам Греции, Израиля, Ливана и Египта, будто вот-вот должна была разразиться Третья мировая война. Но колыбели цивилизации были безлюдны.

Военные корабли дежурили на рейде, а бригады вирусологов, ветеринаров, энтомологов, терапевтов и зоологов, по воздуху переброшенные на берег, приступили к методичным поискам. С экранов телевизоров города напоминали опустевшие съемочные площадки. Мир казался сюрреалистичным. В Иерусалиме стены Старого города пылали на летнем солнце, как расплавленное золото. Несчетные стаи морских птиц кружили, выискивая, чем бы поживиться. Никто теперь не вел сражений за Святые места. Не было паломников, предсказателей, торговцев, детей. Только туристы-исследователи, одетые в «лунные» костюмы биохимической защиты.

Цель их была проста: найти вирус или прион — чем бы ни предстал микроб Корфу. Должен же быть у вируса природный источник скопления, место рождения. Пока что возможность отыскать подобный естественный резервуар представлялась чистой воды научной фантастикой. Эпидемиологи тем не менее проследили путь заразы до особняка экстравагантного греческого миллионера на Корфу. По освященной веками традиции заболевание получило имя места своей вспышки. Теперь стало известно, что грек коллекционировал и вскрывал христианские реликвии, регулярно отсылая их содержимое в различные лаборатории на анализы. Благодаря принятым учеными мерам предосторожности и оперативной реакции правительства первые проявления болезни Корфу ограничились городами, в которых находились лаборатории. Исследователи быстро сравнили записи и обнаружили источник: стеклянный пузырек времен Римской эпохи с частицами останков человека. Больного человека. Но все оказалось куда сложнее. У этого источника был свой источник.

Возможно, инфекция зародилась в этом столетии на Корфу, но остров не являлся ее природным местом обитания. Как не была ее источником и реликвия, путешествовавшая из страны в страну в течение двух тысяч лет. Никто не знал правды о реликвии, только связанные с ней легенды. Готовая поверить чему угодно общественность пришла к своим собственным заключениям. В реликвии, мол, скорее всего, хранилась некая часть исторического Иисуса. Следовательно, заболевание есть Божья кара. Доказательство нетрудно отыскать в словаре. С латыни «plaga» переводится как недуг, страдание или бедствие, ниспосланное Господом.

Был ли во всем этом Божий промысел или нет, становилось очевидным, что источником являлось не только некое место, но и время. Все части реликвии давно исчезли в историческом хаосе, но, согласно отчетам лабораторий, присланные греком образцы дерева датировались началом первого века.

Считалось, что монголо-татары, осаждавшие Кафу в 1347 году, катапультами забрасывали через городские стены трупы зараженных бубонной чумой. Нечто подобное произошло с Корфу. Эпидемию катапультировали сквозь время, из «Года зеро» в двадцать первый век. В своем исходном состоянии двадцать веков назад этот микроб, по-видимому, проявлял себя как обыкновенный вирус. Он убивал, но и оставлял выживших, которые впоследствии передавали его другим. Со временем инфекции стали вступать в «рабочие отношения» с организмами хозяев. Прежде смертельные болезни, от сифилиса до малярии, становились менее опасными. Ветряная оспа, возбудителем которой некогда были вирусы-убийцы, превратилась в не слишком опасное детское заболевание. Даже СПИД, Эбола и вымышленный «штамм Андромеда» оставляли выживших.

До настоящего времени Корфу вел себя по-другому. Запертый и хранимый как часть реликвии две тысячи лет назад вирус, вероятно, мутировал. Он окреп, став более смертельным. Говоря математическим языком, различие состояло в том, что шансы выжить уменьшились ровно настолько, насколько увеличились шансы умереть. До сих пор человечеству просто-напросто везло. Теперь же, в век супертехнологий, эксперты отказывались верить собственным статистическим выводам. Но горькая правда состояла в том, что до сих пор ни в одной из охваченных эпидемией стран не удалось выявить ни одного выжившего. До появления Корфу лишь бешенство имело такой высокий показатель смертности.

Попытка обнаружить уцелевших являлась лишь частью операции ВМС США. Выживший был крайне важен, поскольку его или ее организм выработал антитело, вступившее в битву с вирусом, или антиген. Вооружившись выявленным антителом, ученые могли бы, по меньшей мере, приступить к исследованиям крови для скрининга носителей. Тесты и диагностика — это долгий путь к защите пока еще здорового населения. До сих пор это направление исследований оказывалось провальным.

Но ведь когда-то, давным-давно существовали уцелевшие. Об этом свидетельствует элементарная логика. Две тысячи лет назад в Леванте вирус поразил по меньшей мере одного индивидуума. Возможно, частица его зараженной плоти, хранимая в сосуде с реликвией, была извлечена на свет божий на территории современного Корфу. Если вирус заразил одного человека, значит, он наверняка инфицирует и других. И тем не менее в историях о выживших в древних Палестине и Египте отсутствуют свидетельства об опустошительных эпидемиях чумы в тот период и, разумеется, ничего нет о симптомах, проявленных вирусом Корфу. Тацит и Иосиф Флавий, как и другие жившие в первом столетии историки, были слишком дотошными учеными, чтобы упустить такую деталь. И вот теперь, имея дело с вирусом, ускользающим из их поля зрения, палеопатологи и другие исследователи могли только гадать, когда он совершит посягательство на генофонд гомо сапиенс.

На каком-то отрезке времени вирус сильно мутировал и стал использовать людей в качестве носителей. Однако высокой смертности тогда зафиксировано не было. В связи с этим можно сделать предположение: вирус перестал быть смертоносным и некоторые его жертвы выздоровели. Проблемой для современных исследователей было то, что эти счастливцы жили две тысячи лет назад. Значит, надо браться за кости «Года зеро».

Пока энтомологи собирали насекомых в бассейне Средиземноморья, зоологи отлавливали крыс, простых и летучих мышей, патологоанатомы брали образцы тканей с останков лежавших на улицах жертв чумы, а «морские львы»[32] обыскивали дом за домом в поисках уцелевших, подразделение строительного батальона ВМС раскопало знаменитую яму Голгофы под храмом Гроба Господня. Времени зря они не теряли. Бульдозер сгреб в сторону надземную часть здания. Экскаватор-погрузчик вывалил несколько полных ковшей богатой костями почвы в контейнер для морских перевозок. На борту корабля ВМС «Трумэн» контейнер разгрузили, почву отсеяли, а кости поместили в вакуумные упаковки для последующей отправки самолетом в США. Не позднее чем через двенадцать часов ученые в Лос-Аламосе уже рылись в них в поисках следов либо оригинального вируса, либо его антитела.

Они понятия не имели, что ищут. Никто не знал, каков он, этот Корфу. Его белки оставались тайной. Пробы крови нынешних жертв все еще не обнаруживали необычных микроорганизмов. Корфу вел себя как эндогенный вирус — разновидность ретровируса, который способен долго пребывать «в спячке» в условиях экстремального тепла или холода, а затем внезапно активизироваться. Это мог быть и прион, являющийся менее жизнестойким.

Некоторые серьезные ученые считали, что источником Корфу был тот самый мор, которым Моисей поразил египтян. Учитывая частоту мутаций, не исключено, что симптомы заболевания стали отличаться от описанных в Библии язв и нарывов. Другие ученые тщательно исследовали страшную чуму, опустошившую Афины в четвертом веке до нашей эры. В своей работе «Иудейские древности» Иосиф Флавий ссылается, не вдаваясь, однако, в подробности, на чуму в столетие перед приходом к власти Августа Цезаря. Возможно, заразу принес один из вернувшихся домой воинов Александра Македонского. Так или иначе, инфекция, по-видимому, проделала длительное путешествие морем или по суше во времена некой империи.

Практически никакого результата иерусалимские кости «Года зеро» не дали: они оставались немы. Но сейчас в голове Миранды зрела идея.

— Нужен материал «Года зеро», который, возможно, хранится где-нибудь в частных коллекциях или музеях, — объяснила Миранда Элис Голдинг. — Но, как видно, больше никакого материала мы не получим. А почему бы не заставить кости поработать на нас?

— Продолжай, — кивнула Голдинг.

— Надо их клонировать.

Голдинг с минуту молчала.

— То есть вернуть кости к жизни?

— Понимаю, звучит как бред сумасшедшего.

— «Сумасшедшего» не то слово, Миранда.

Именно из-за клонирования Голдинг приехала сюда. Но прежде чем она успела сказать что-то еще, Миранда не утерпела и поделилась своей идеей.

— Я придумала способ, как активизировать ДНК, — пылко говорила она. — Он здесь, в этих костях. Генетические признаки четырех сотен разных людей — на полках, в ящиках. Если мы вдохнем в них жизнь, может, удастся засечь хоть какой след вируса в его изначальном состоянии.

— Ничего не получится, — резко возразила Голдинг. Прежде всего ей было необходимо разрушить эту иллюзию. Затем она бросит бомбу помощнее. Мораторий на все исследования по клонированию человека. Людям сейчас необходимо сосредоточиться на основах, а не копаться на задворках. — Даже если тебе удастся клонировать кости, вирус в них не будет воскрешен.

— Не вирус, — сказала Миранда. — Его генетическая «тень», или след. Генетические «шрамы» от заболевания.

— Антитело?

— Или след антитела. Он мог остаться в Т-клетке памяти. Если кто-нибудь из этих людей перенес заболевание и остался жив, его клетки сохранили память о структуре вируса. Эта информация и станет частью кода для защиты против будущих атак. Память также может прятаться где-то в бесполезной ДНК, сосредоточенной в обратной транскриптазе вместе с другими инертными вирусными геномами.

— След, — пробормотала Элис Голдинг. Она была недовольна. Летела в такую даль, чтобы прочитать назидание Миранде и попытаться втолковать: не сотвори зла во имя добра. А что, если она ошибается? — Мне об этом ничего не известно. Звучит так безнадежно. Как оправдание. Словно хватаешься за соломинку.

— Я больше думала об исследовании материала «Года зеро», — сказала Миранда. — Но вы правы, это от отчаяния. Мы должны всё попробовать, правда?

— Всё? — переспросила Голдинг. — Что ты хочешь сказать?

— Элис, вы так побледнели. Пойдемте сюда, присядьте.

Элис позволила подвести себя к стулу и усадить. Миранда принесла ей воды в бумажном стаканчике.

— Сердце? — спросила она.

Голдинг потрепала Миранду по руке.

— Просто устала.

Однако Элис казалось, будто мир ускользает у нее из-под ног.

8

АЗИЯ

Зима

К северу от Катманду шоссе было пустынным. Водители грузовиков и автобусов бросили заглохшие машины и ушли пешком. Придорожные торговцы сластями, сигаретами и тигровым бальзамом свернули свой бизнес. Их крохотные лачуги опустели. Единственным участником дорожного движения был Натан Ли. На подъемах он тащил за собой перегруженный горный велосипед. На спусках морщился от вони резины и мечтал о запасных тормозных накладках.

Нельзя сказать, что вокруг было так уж безлюдно. По террасным склонам гор бродили похожие на муравьев крестьяне и животные. Из долины слышались удары кузнечного молота, мычание коров, церковный колокол, детский смех. От этого ему мучительно хотелось домой, к близким. По ночам он лежал на земле рядом с велосипедом и наблюдал подмигивающие издалека огоньки свечей и костров. Как-то днем он увидел с высоты: на ровном участке шоссе играют в футбол мальчишки. Но к его приходу их и след простыл.

В роли каннибала и прокаженного Натан Ли воспринимал ненависть к себе как должное. Сейчас дело обстояло иначе. Эти люди ничего не знали о нем, но, завидев издалека, пугались отнюдь не дурной репутации, а самого его приближения. Никогда он раньше не видел, чтобы непальцы вели себя так.

Натан Ли предположил, что новый король, угрожая чумой, отпугивал народ от демократии и ввергал в средневековье. Примеры тому в истории: Пол Пот в Камбодже, Энвер Ходжа в коммунистической Албании, Бен Ладен с исламом. Но никаких свидетельств у него не было. На долгом пути ему не встретилось ни одной медицинской клиники, ни единого медработника. И больных он тоже не видел. И штабелей трупов. Намного легче было поверить, что чуму просто выдумали.

Чем ближе Натан Ли подходил к границе, тем больше опасался нарваться на солдат. Раз уж Непал замкнулся в феодальной древности, кто-то должен удерживать на расстоянии внешний мир. Но на пограничном КПП он не увидел часовых даже на китайской стороне. Натан Ли запросто переехал через ярко-желтую полосу посередине Моста Дружбы — из одной страны в другую. Сначала воображаемая чума, теперь чисто условная граница.

Внизу шумела река, питаемая снегами Гималаев. Лангуры скакали, издавая резкие лающие звуки, в густых зеленых зарослях рододендронов, лепившихся к склонам ущелья. Большой красный флаг Китайской Народной Республики обвис унылыми лохмотьями. Не нравилось все это Натану Ли. Одно дело такая заброшенность в маленьком королевстве. Но в целой империи? Может быть, рассуждал он, «бамбуковый занавес» пал и Китай распался на независимые государства? Или Тибет вернули далай-ламе, мечтавшему создать в нем азиатскую Швейцарию? Всплыло в памяти оброненное француженкой слово. Шамбала.

Через милю вверх по крутой дороге из-за гор показался городок Тингри. Толкая велосипед вдоль единственной извилистой улицы, он не заметил ни движения, ни звука. Совсем не похоже на Непал, где люди плотно прикрывали двери и окна и вся деревня дожидалась, пока он пройдет. Там веяло ароматом жизни. Здесь окна и двери были нараспашку. Тингри пахнул не как город, а как холодная скала. И ни души вокруг. Как ни странно, это дало ему надежду. В прочитанных им хрониках чумы от Фукидида до Камю всегда упоминались упрямая старуха, дурачок или слепец, оставшиеся в покинутом городе. Со своей матерью в Африке он проходил через городки-призраки, опустошенные СПИДом, и всегда в них кто-то оставался.

Дверь таможенного поста была открыта настежь. Внутри на полу валялись бланки деклараций, сдутые со стойки. Бюрократы так торопились, что побросали даже печати. Подчиняясь внезапному порыву, Натан Ли вынул свою книгу сказок и поставил китайскую визу на чистой страничке. Грейс понравится.

Решив немного помародерствовать, он обнаружил стеганые штаны в тон к парке «Джэггед эдж», украденной в магазине туристического снаряжения в Катманду. Покинув таможню, Натан Ли продолжил путь вверх, на север. Из ущелья веяло холодным ветром. За первый проведенный в Тибете день он поднялся над уровнем моря более чем вдвое.

Как-то давно, когда ему было семнадцать, Натан Ли по этой самой дороге шагал вместе с отцом по пути к Эвересту. Тогда грунтовая дорога, окаймленная водопадами, огибала скалистые выступы. Но сейчас путь преграждали оползни, которые явно не расчищали многие месяцы. Более того, отдельные участки были, скорее всего, взорваны динамитом, будто китайцы пытались, уходя, закрыть за собой дверь. Поступить так они могли лишь по одной причине. Его надежды угасли. Похоже, чума реальна.

Движение вверх по каньону шло медленно. На самых больших оползнях приходилось несколько раз возвращаться, чтобы перенести еду, снаряжение и велосипед. Камни шевелились под ногами, угрожая унести его на сотни футов вниз к реке. Каждая осыпь отнимала несколько часов. Как-то за день он преодолел менее мили. С такой черепашьей скоростью, имея впереди еще 12 000 миль, он мог спокойно сидеть в тюрьме.

— Черт побери! — заорал Натан Ли в пустое небо, и эхо вернуло его слова назад.

Каждый день он вел борьбу с самим собой, чтобы не пасть духом. Напоминал себе, что неторопливый шаг позволяет телу лучше акклиматизироваться в разреженном воздухе и при резких перепадах температур. Ноющие мышцы стали доказательством его выздоровления. Ощущая ноги, легкие и костные мозоли, Натан Ли вновь обретал свое тело.

Наконец, две недели спустя, покинув промозглое, открытое ветрам ущелье, Натан Ли достиг верхней области Гималайского барьера. Он добрался до Китайской национальной дороги на высоте 12 000 футов над уровнем моря. То была знаменитая грунтовка, тянувшаяся с запада на восток. Ее строили для снабжения воинских частей на дальних границах и транспортировки руды во внутренние районы. Именно по ней тибетские паломники совершали сухопутные переходы к святой горе Кайлас, ездили в Лхасу туристы. Этим утром, насколько хватало глаз, шоссе пустовало в обоих направлениях. Тибетское плато было абсолютно голым. Отсутствие людей начинало пугать его. Всех словно унесло могучим ветром. Похоже, вместе с животными и даже птицами. Что означала эта пустота? Как далеко она простиралась?

Натан Ли взял курс точно на восток, и теперь ветер дул ему прямо в спину. Первые несколько дней страна ветра и света как будто встречала путника с радушием. Солнце согревало его. Несколько часов подряд ветер дул сзади так сильно и ровно, что можно было не крутить педали. Спина и плечи служили парусом, и Натану Ли казалось, что вот так он и долетит до самого дома. В карте пока нужды не было. Вместо магнитного севера он ориентировался по южному горизонту, утыканному высоченными белыми горами. Он вспоминал.

Отец всегда считал, что лучшим подарком сыну будет приглашение во внутренний мир его родителя. Когда Натану Ли исполнилось десять лет, он получил пару альпинистских кошек. В то время как других детей в его возрасте было за уши не оттащить от «Серебряного серфера», «Конана» или «Плейбоя», Натан Ли усердно штудировал книги Германа Гессе, Рене Домаля, Хань Шаня и иную горную мистику. Подобно многим американским альпинистам своего времени, отец трактовал горы как голубое обрамление шаолиньского монастыря, преисполненного особой мудрости и крепкого, вдумчивого братства. Невзгоды, риск, даже смерть были составными частями Восхождения. «Мы созданы по образу гор, Нэт», — ни с того ни с сего как-то сказал ему отец. «И нам не утаить, кто мы есть. Наши души выступают на фоне неба», — подхватывала красивые банальности его мать, безнадежно влюбленная в этого человека и совершающая собственное волшебное мистическое путешествие…

Явил себя Чо Ойю, еще через тридцать миль показался Эверест, дымясь вершиной будто вулкан. Воспоминания Натана Ли об экспедиции с отцом были ясны и просты. Он рос веселым и беспечным мальчишкой, всеобщим любимчиком, полезным на горной тропе, простодушным и открытым, крепким, как як. Оказалось даже, что он сильнее своего отца, о чем они с удивлением узнали, и оба не были к этому готовы. Однажды в штормовой день в конце экспедиции они с отцом поднялись к Северной седловине, чтобы свернуть последнюю палатку. Высота была небольшой, но седловина обрывалась с обеих сторон и представляла собой отличное поле деятельности.

— Держи, — сказал отец и дал Натану Ли свой ледоруб.

Это был великий момент. Потом они спустились.

Натан Ли все дальше углублялся в горы. Небо было такой густой синевы, что казалось, вот-вот почернеет. Больше всего его донимали холодные ночи. В Катманду он украл палатку, но потом выбросил ее. И теперь мучился, замерзая. Он сворачивался калачиком в неглубоких ямах вдоль дороги или съеживался за обломками скал. Ветер, не отпуская, преследовал его. Сверху безжалостно сияли звезды.

Он набрел на дзонг, старую крепость, и укрылся в ее развалинах. Однажды ночью он нашел выбитую в твердой почве нишу для медитации. Множество монахов, сменяя друг друга, проводили месяцы, даже годы меж стен этой тесной норы в молитвах и посте. Углубление было едва ли больше гроба, и Натана Ли мучили ночные кошмары о тюрьме. В другой раз он заполз в пещеру и устроился спать на куче из сотен раскрошившихся глиняных табличек с изображениями Будды.

Как-то днем он остановился у дорожного знака с выцветшей надписью на китайском, ничего ему не говорившей. К железному столбу тибетские паломники привязали за один конец длинные узкие ленты с молитвенными флажками. На большинстве из них были изображения лошади. Среди чудовищ и богов Тибета лунгта, или ветряная лошадь, была важной фигурой: маленькая кобылка оживала в порывах ветра и взмывала к небесам, неся на спине молитвы. Натан Ли срезал один флажок, легкий, как перышко, и почти прозрачный: не просвечивали только контуры лошади. Его он положил между страниц книги для Грейс.

Полезный прежде ветер сделался противным и порывистым — его удары налетали со всех сторон. Шатаясь, как пьяный, Натан Ли преодолел несколько трудных миль. День за днем он боролся с ветром — тот наотмашь бил в лицо. Пыль набивалась в рот и нос. Мало-помалу песок ободрал до голого металла зеленую краску велосипеда.

К середине декабря он все еще не добрался до Лхасы. Укрывшись от ветра в разрушенном монастыре, он расправил изданную фирмой «Коллинз Бартоломью» карту Азии и прижал камнями края. Он наметил три варианта пути: один — вдоль по течению Янцзы к Южно-Китайскому морю, второй — смелый марш на Пекин, где, как он надеялся, американское посольство проявит к нему сочувствие. Последний, самый тоскливый — придерживаться безлюдных районов. Пересекая пустыню Гоби на север через Монголию и далее через Сибирь, он попытается достичь Берингова моря.

Разглядывание карты отнимало силы и расстраивало больше, чем ветер или холод. Оно открывало ему реальную картину. Даже добравшись до Лхасы, он едва ли продвинется по карте и на дюйм. Путь домой займет многие месяцы, а может, годы. Научившись великому терпению в тюрьме, Натан Ли ненавидел саму мысль о том, что придется терпеть еще долго.

В один прекрасный день грунтовка сменилась асфальтом. Но трансформация эта произошла не сразу. В слоях коричневого грунта вдруг стали образовываться проплешины, в которых, как застарелая память, проступал асфальт. Постепенно его пятна становились шире. Натан Ли положил велосипед. Он поднял глаза: шоссе убегало вдаль, огибая крутой бок горы. Он сдвинул на лоб темные очки и топнул ногой, смакуя твердость допотопного покрытия.

Дикая местность осталась позади! Он, конечно, знал, что это не так. Но в тот момент Америка вдруг показалась близкой — стоит только руку протянуть. Он поднял велосипед — восемьдесят фунтов веса, — сел на него и налег на педали. Асфальт казался рекой, подхватившей его. Радостно гудели бугристые дорожки протекторов.

Где-то впереди должен быть город, если не за этим поворотом, то за следующим. Если там люди — он будет просить подаяния. Если не дадут — станет воровать. Пополнит запасы еды, выспится на кровати, найдет дров, разведет огонь. Он помнил, что скоро Рождество.

Шоссе пошло под уклон. Он набрал скорость. Казалось, вот она — улыбка удачи. Даже ветер стих. И что он ожидал увидеть меньше всего, так это трупы.

Прежде чем Натан Ли успел затормозить, он очутился буквально в их окружении. По левой и правой обочинам замерли, накренясь, большие грузовики. Некоторые сорвались в ущелье, другие выкатились под уклон далеко на плато и отсюда напоминали крохотные островки. Впервые с тех пор, как французы заговорили об апокалипсисе, Натан Ли увидел человеческое тело. И не одно — множество тел. Сотни и сотни. Тысячи.

Он словно очутился посреди поля битвы. Что произошло здесь? Дорогу на мили усеивали тела. И все они были мертвы. Освободив легкие от слабого запаха кожи, идущего от тел, он подошел к ближайшему грузовику.

Водитель привалился к окну, будто задремал. Одна рука по-прежнему покоилась на руле — в белой хлопчатобумажной перчатке: странная манерность, присущая даже самым неотесанным водителям грузовиков. Голова покойника повернута в сторону, Натану Ли не было видно его лица. Стала ли кожа прозрачной? Был ли он невидимкой?

Он выбрал второй труп — чуть в стороне от небрежно сваленных в кучи тел: молодая женщина, лежавшая ничком. Руки ее были обнажены, и кожа не прозрачная, но темная, прожаренная солнцем, отполированная холодом и ветром. Черные косы переплетены бусами из бирюзы, нанизанными на белый ячий волос.

Натан Ли вспомнил свой благоговейный страх, охватывавший его всякий раз при виде тибетских девушек. У нее, наверное, были крепкие высокие скулы, глаза миндалевидной формы и ослепительно белые зубы. Они могли быть яркими красавицами и ужасными кокетками. Он вспомнил, как некоторые археологи на Эвересте посмеивались над ним. «Бери одну», — подначивал его Окс. Уже тогда, припомнилось Натану Ли, Окс подстрекал его к тому, чего ему не следовало делать.

Первым предположением было, что все эти люди — жертвы чумы. Французская парочка говорила правду, но в то же время ошибалась. Ничто в этих грудах тел, выброшенных из кузовов грузовиков, не говорило о забывчивости. И конечно же, не существовало никаких невидимых мужчин или женщин. Как не было сверхъестественным и заболевание. Оно было инфекционным. Оно быстро убивало. Почти мгновенно.

И все же что-то здесь было не так. Почему огромная масса народу в одночасье погибла в этом месте? Что они делали здесь, в глуши? Куда они бежали? От чего? Только сейчас Натан Ли обратил внимание, что караван шел на запад… то есть из Китая в направлении каменистых пустынь.

Они ехали из центра страны. Что-то внезапно побудило массы людей к паническому бегству — словно выстрел из пушки.

Натан Ли пробежался взглядом по разбросанным телам. Ни одного солдата. И ни единого жителя восточных долин. Все этнические тибетцы. Он нахмурился. Неужели расы разделились? Налицо иная, более зловещая картина. А что, если это не вымирание от эпидемии, а «поля смерти»[33]?

Но если здесь произошла массовая резня, где орудия поражения? Где стреляные гильзы от пулеметов? Где взорванные грузовики? И где стервятники и собаки? Все тела лежат нетронутые. И ни на одном нет ран.

А потом он нашел стервятников. И собак, и воронов, и мышей. Они лежали вперемешку с трупами людей. Пораженные в момент пиршества. Спустя несколько минут он набрел на бледно-оранжевый цилиндрический контейнер, частично засыпанный землей. На обратной стороне виднелась универсальная маркировка: череп и перекрещивающиеся кости.

Бомба. На месте головки — примитивное сопло для разбрызгивания аэрозоля. Нервно-паралитический газ. Натан Ли выпрямился.

Теперь, зная, что искать, он заметил еще пять оранжевых цилиндров: одни зарылись в землю, торча из нее, другие лежали там, куда откатились при ударе. Все понятно. Самолеты — а может, хватило и одного? — прилетели с северо-запада и застали караван на открытом пространстве.

Это объясняет массовую панику, мгновенные смерти, трупы хищников. Он вспомнил отсутствие животных. С момента его появления на территории Тибета — ни птиц, ни пасущихся яков, ни антилоп. Пищевая цепь отравлена сверху донизу. Народная республика убила всю фауну.

Натан Ли мысленно представил карту Азии. Сейчас у него был только такой способ окинуть взглядом весь этот ужас — с большой высоты. Как бы глазами Господа. Он вспомнил взорванную динамитом дорогу, ведущую в Непал.

И Натан Ли увидел смену эпох. Величественные руины. Крушение империй. Он узрел беспощадную логику.

Это не просто геноцид. Срединное царство отступило, как делало всегда во времена кризисов, за Великую стену. Китай забрал своих истинных детей — хань[34] — в крепость и закрыл ворота. Только на этот раз Великую стену возвели не из камня — из химических токсинов.

КНР отравила землю. Соорудила брандмауэр. Воображение Натана Ли нарисовало обширную мертвую зону, опоясавшую кольцом сердцевину. Скорее всего, зона эта простиралась от Маньчжурии до западной границы Китая с Индией. Не исключено, что в жертву принесены уже миллионы жизней. Больше у него не было нужды спрашивать — почему. Перед ним лежал внешний предел карантинной зоны.

Натан Ли без сил опустился на землю.

Чума была реальностью.

И спасения от нее не было.

В смерти есть рождение. Добро во зле. Невинность в виновности. Таковой была реальность. Жизнь противоречила самой себе. Минуту назад ветер уносил молитвы к богам, а следующая уже полнилась отравой. Это была земля, которую он унаследовал. Выбор прост. Принять или потерять ее. Он стал королем мертвых. И отправился грабить.

Нервно-паралитический газ, смутно помнилось ему, рассеивается в течение нескольких часов или дней. Вся концепция химической войны исходит из того, что газ распадется прежде, чем достигнет позиций своих войск. Натан Ли решил: поскольку газ до сих пор не убил его, долина успела очиститься от заражения.

Проводив взглядом заходящее солнце, он приставил велосипед к грузовику и поднялся в пустую кабину. Стрелка уровня топлива показывала, что бак наполовину залит. Ветряные лошади были с ним заодно. Здесь не как в Непале, где запасы бензина медленно истощились до нуля. Эти грузовики были заправлены полностью и находились в движении, когда китайцы нанесли химический удар.

Аккумулятор мертв. Неудивительно. Большинство батарей были старыми, и холод истощил их заряд. Натан Ли неторопливо шел вдоль дороги. Он отодвигал водителей, мертвой хваткой стиснувших руль, и пробовал зажигание. Ни один стартер не подал признаков жизни, нигде не загорелась приборная панель. Так и шел он от одного грузовика к другому.

Солнце опустилось за горы. Вернулся ветер, засвистев в холодном металле. Выхлопные трубы гудели, как орган. Ветер чуть слышно постанывал в распахнутых ртах мертвецов.

Натан Ли подошел к очередному грузовику — кабина пустовала. Преодолевая сопротивление ветра, распахнул дверь, взобрался внутрь и закрыл кабину. Пока ждал, чтобы отогрелись руки, грузовик подрагивал от напора стихии. Пыль шуршала по стеклу. Мелкие камушки щелкали сухо, как выстрелы.

Он потянулся к ключу зажигания. Ветер так ревел, что он едва расслышал, как ожил двигатель. Он нащупал на панели кнопку и резко надавил. Мглу прорезали лучи фар.

Шоссе и примыкающие к нему пустоши выпрыгнули из темноты. И мертвецы возникли будто из ниоткуда. В лучах резкого белого света поле массовой бойни казалось бесконечным. Одежды несчастных трепетали на ветру, как крылья.

Стрелка уровня топлива показывала четверть бака. За сиденьем Натан Ли нашел, что искал: воронку и свернутый пластиковый шланг, вонявший соляркой. Там же обнаружилась валявшаяся на боку канистра емкостью в десять галлонов. Скорее всего, они есть и в других грузовиках: и пустые, и по горлышко залитые розоватым дизельным топливом. Целая передвижная заправочная станция.

Находка исправного грузовика кардинально все изменила. Нежданно-негаданно он обрел настоящую мобильность. На грузовике он сможет везти столько еды, сколько в состоянии съесть. Он вновь нарастит плоть на костях. Больше не надо брести сквозь зиму — грузовик даст тепло и кров. С удачей и хорошими дорогами он пересечет Тибет, Гоби и Сибирь не за год, а за какой-нибудь месяц. Устроившись за рулем, он радостно предвкушал новые перспективы.

Натан Ли осторожно включил передачу и тронулся. Он был благодарен ревущему ветру: тот заглушал хруст костей под колесами. Петляя, он осторожно пробирался сквозь погибший конвой: кузовные тенты — то гнущиеся тугими дугами, то хлопающие на ветру, как порванные паруса, — навеяли мысли о призрачном караване повозок американских колонистов. Он обошел десятки грузовиков, собирая топливо и всяческую еду. Перетащил в кузов три запасных колеса, нашел паяльную лампу, чтобы кипятить воду и отогревать замерзший двигатель. Он грузил сучковатые дрова, одеяла, ковер, масло, топленое сало и воду.

Скрепя сердце Натан Ли заставил себя обратить внимание на золото. Оно блестело в свете фар — тусклое сияние на бесцветных мумиях. Массивные браслеты, серьги и колье из золота. Он долго гнал от себя мысли о том, что целое состояние само шло ему в руки. Но ведь в конце концов он достигнет цивилизации, и тогда ему понадобятся деньги. Он больше никогда не станет полагаться на людскую доброту. Мир стоит не на ней.

Натан Ли склонялся над телами с ножом и кусачками. Именно так расправляются с мертвецами шакалы и хищные птицы, с ворчанием обдирая то, что не желает отдавать кость. Оказавшись там, куда не доходил свет фар грузовика, он вышел из боя: рюкзак распирало от трофеев.

Неторопливо развернувшись на 180 градусов, Натан Ли оставил за спиной страшное поле. В ту ночь он преодолел большее расстояние, чем за весь последний месяц. Он достиг Шигаце, и перед ним раскинулся бескрайний некрополь: трупы лежали повсюду. Огромный монастырь замысловатой архитектуры надгробием возвышался над городом. Он решил не останавливаться. Здесь ему ничего не было нужно. На окраине он проехал мимо заправочной станции — та была взорвана.

Дорога разветвлялась к северу и вновь становилась грунтовой. До того как стемнело, Натан Ли проделал еще двести километров, а потом развел костер, заварил чаю и проспал пару часов. В последующие дни он миновал еще несколько «полей смерти». Будто отдаленные островки, возникали впереди одинокие автомобили, но вблизи выяснялось, что почти все они изуродованы взрывами, сожжены или изрешечены пулями. Китайцы уничтожали все, что двигалось.

День за днем Натан Ли колесил по пустым дорогам. Проезжал озера с зеркальной гладью вод, горы, облитые светом, молитвенные флажки или тонкие шесты посреди пустыни. Мир вокруг будто ширился, принимая угрожающие размеры. А сам он с каждым днем чувствовал себя все меньше и незначительней. Как-то он зашел в монастырь: молитвенный зал был полон сидящими аккуратными рядами скелетами в монашеских одеяниях. В другой раз он обнаружил табун диких лошадей, по-видимому загнанный летчиком и умерщвленный газом из оранжевого цилиндра.

Он въехал в Монголию, притормозив у заброшенной пограничной станции, чтобы поставить штамп — очередную визу на память в свою книгу. По ночам он видел, как стремительно проносятся по звездному небу ракеты. Даже перед концом цивилизации великие империи опустошали свои арсеналы, чтобы свести старые счеты. Натан Ли был счастлив, что он сейчас на ничейной земле.

В конце декабря его грузовик увяз в дюне красного зыбучего песка. Убив целый день на попытки откопать машину, он сдался и возобновил путешествие на велосипеде, но вскоре обнаружил новехонький «лендровер», дожидавшийся его по ту сторону дюны. Он вернул к жизни двигатель джипа после того, как снял аккумулятор с грузовика, отволок по песку и «прикурил» от него с помощью проводов. На второй и третий день Натан Ли курсировал между машинами, перегружая топливо, продукты и снаряжение в новое транспортное средство. Ко времени последнего рейда дюна почти целиком поглотила старый грузовик.

«Лендровер» не только доказал, что он быстрее и подвижнее грузовика, но и породил новый прецедент. Натан Ли перестал беречь «рабочую скотинку» — выжимал из техники все соки и, не колеблясь, менял машины: еще один «лендровер», микроавтобус, затем опять грузовик. Шли недели, и он все больше чувствовал себя потерянным, хотя это было не совсем так. И неважно даже, что карта Бартоломью стала бесполезной. У него имелись компас и путевой журнал: направление движения и прошлое.

Должно быть, уже где-то в Сибири он подъехал к мосту в сгущающихся сумерках. Единственным предупреждением об опасности мог послужить для него автомобиль, лежащий на крыше, как перевернутая черепаха. Что-то его опрокинуло. Мины, подумал он, и ударил по тормозам. Мгновение спустя лобовое стекло треснуло: с другого берега прилетела пуля снайпера.

Натан Ли выполз со стороны пассажирского места, прихватив только свою книгу и мешок с золотом. Он отсиделся в болоте до самой темноты, затем подполз к реке. Вдоль берегов тянулась кромка льда. Бросая веточки в воду, Натан Ли определил, в какую сторону бежит река, и решил пробираться вдоль берега по течению. Он понятия не имел, как называется эта река. Но она непременно выведет его к морю.

9

ВНЕУРОЧНОЕ ВРЕМЯ

Лос-Аламос.

Январь

Голдинг явилась без доклада посреди ночи. Два месяца минуло с того дня, как она приходила повидаться с Мирандой. Тянуть дольше было нельзя. «Альфа» стала неуправляемой. В лаборатории и на проекте в целом необходима смена руководства: Кавендиш должен уйти.

Она шла по коридору, катя за собой свой маленький кислородный прибор, как игрушечного зверька на колесиках. В такие моменты она с грустью вспоминала своего мужа Виктора. Элис страдала, что привлекает ненужное внимание, чувствовала себя ранимой и старой из-за вставленных в нос и свисающих с ушей трубочек. Сегодня ночью она хотела «употребить власть». В последнее время врачи не одобряли ее путешествий, в особенности морских. «Лос-Аламос в один прекрасный день схватит вас за горло», — твердили они. Но дело требовало ее вмешательства. И Элис шла в битву, потрясая пластиковыми трубочками и транспортируя воздух для дыхания, в одиночку, на свой страх и риск.

Ни один из членов правления не знал о ее приходе. Простое большинство могло остановить ее, но все были в смятении и полном разброде, а университеты — фактически на военном положении, находясь на грани закрытия по всей стране. Родители забирали детей из школ всех уровней. Учителя давали уроки по локальной компьютерной сети, если вообще продолжали занятия. Страх пожирал знания именно тогда, когда они были нужны, как воздух. Казалось, никто не наблюдает за Кавендишем. Ни одна живая душа, кроме нее.

Ей следовало уволить Кавендиша — телефонным звонком, заказным письмом или вызвав к себе. Но приспешникам Кавендиша необходимо преподать урок именно здесь, на его территории. И дело не только в лаборатории «Альфа». Лос-Аламос с азартом окунулся в исследования по проекту управления данными биологических наук «Биофаст», и оттого весь комплекс стремительно выходил из-под контроля. Недовольные этим новым направлением или возражавшие против утраты этических критериев в науке в массовом порядке покинули лабораторию, предоставив ренегатам полную свободу действий.

Лучший момент для Кавендиша, чем разразившаяся пандемия Корфу, было трудно представить. Паника, вызванная распространением загадочной инфекции, подорвала структуру общества. Европа, пребывавшая в состоянии глубокого шока, все больше дезинтегрировалась. Африка была мертва. Официальные лица в Вашингтоне требовали вакцины или, как минимум, генетического «бомбоубежища» для американцев. Кавендиш предложил себя в качестве героя дня. Пообещал луну с неба. Степень доверия к нему была кратна неправдоподобности его проекта. Созданный им клон человека, все еще считающийся строго секретным, но регулярно демонстрируемый заезжим высокопоставленным персонам, являлся ходящим и говорящим подтверждением дарования и дерзости Кавендиша. «Слава богу, он самонадеян», — подумала Элис. Он украл идею Миранды, спихнул ее с дороги, но это даже к лучшему. Миранду еще можно было уберечь.

Несмотря на все усилия Голдинг обуздать или полностью блокировать расходы Кавендиша, деньги ему продолжали поступать… пока еще существовало такое понятие, как деньги. Был период, когда он безудержно расточал средства на закупки, — его среднемесячные расходы конкурировали с затратами на великие проекты: исследования интерферона для борьбы со СПИДом, полеты «Аполлонов» в космос, исследования и разработки по программе «Звездные войны». Потолка для его издержек практически не было, поскольку технически деньги прекратили свое существование. Каким-то образом он убедил власти придать статус «черного проекта»[35] этой охоте на вирус. Это означало доступ к капиталам дискреционных счетов, на которые дотошные бухгалтеры Конгресса никогда не положат глаз. Мстительность, с которой он тратил, граничила с демонстративным презрением. Парадоксально, но такие расходы лишь укрепили его репутацию Хозяина.

Многомиллиардная «покупательская корзина» включала в себя полный набор: от чашек Петри и компьютеров «Крэй» до строительства современного комплекса лабораторий биологической защиты четвертого уровня — ЛБЗ-4. Со стенами в два фута толщиной ЛБЗ-4 была единственным в своем роде зоопарком, предназначенным для самых смертельных микробов: от Эбола, Мачупо, хантавирусов до нынешней вспышки Корфу. Еще восемь месяцев назад на планете существовало лишь полдюжины ЛБЗ-4: две — в России, одна — в Канаде, три — в Штатах и ни одной — в Европе, Африке и Азии. Теперь же на южном пальце столовой горы в миле одна от другой стояли пять ЛБЗ-4. Лос-Аламос внезапно объявил себя штабом войны с вирусом Корфу, подобно Кавендишу, сделавшись выскочкой, игнорировать которого научный мир уже не мог.

Разросшаяся инфраструктура, несомненно, нуждалась в людских ресурсах. Кавендиш и на это потратился от души. Новые назначения не всегда были делом его рук, но тон задавал именно он. Кавендиш питал слабость к еретикам, бунтарям, сорвиголовам и изгоям. Когда поезд уже ушел — впрочем, так случалось всегда, — Голдинг разглядела «приложенные файлы». Так или иначе, справедливо или нет, большинство этих новых «эмигрантов», прибывших в Месу, чувствовали себя потерпевшими. Либо их придерживали в карьерном рвении, либо обошли назначением на постоянную должность, либо несправедливо отвергли их заявки на получение гранта, либо пренебрегли их исследованиями. Один из них занимался репродуктивной эндокринологией, пока его клинику во Флориде не забросали зажигательными бомбами евангелисты. Онколог-исследователь потерял лицензию после смерти неизлечимо больного ребенка, которого он пользовал непроверенным моноклональным препаратом. Многие были «побочными явлениями» биомании, этого колоссального всплеска, охватившего Уолл-стрит в 80-х и 90-х. Когда мыльный пузырь лопнул, многие высококвалифицированные ученые разорились или влачили жалкое существование лаборантов или учителей биологии средних школ.

Вот что это были за люди, которых Кавендиш пригрел в недрах Лос-Аламоса, — обманутые, лишенные привилегий, ронины от биотехнологии. Голдинг очень хорошо знала людей такого типа. Огромный Калифорнийский университет чуть ли не ежедневно давал от ворот поворот таким вот дискредитировавшим себя ученым. И не было ничего удивительного в том, что они с радостью приехали в пустыню Нью-Мексико и платили Кавендишу такой преданностью.

Нельзя сказать, что Кавендиш осыпал их мирскими благами. Здесь не было добрососедских отношений, как в Силиконовой долине. Лаборатории, растущие как грибы после дождя, размещались в поставленных на консервацию зданиях, куонсетских ангарах[36] и даже в армейских палатках. В кабинетах — железная казенная мебель. Время показывали старомодные, забранные металлической сеткой настенные часы. Некоторые классные доски так и остались исчирканными физическими формулами еще со времен Второй мировой войны. Зато Кавендиш предоставил им новый шанс. Жизнь после смерти.

А еще он дал им тайну. И в этом крылась самая большая опасность. Здесь снова был Дикий Запад, фронтир на пороге каждой лаборатории, только Уайатта Эрпа[37] не докричишься.

Неслышно открылась дверь лифта. Голдинг вышла на подуровне «С» — этаже с кабинетами, выходящими на отсек клонирования. Она немного постояла у окна. Аквалангисты помогали явиться на свет очередному клону, плескаясь в голубой воде родильного резервуара. Процедура заметно упростилась. Не было зрителей из сотрудников лаборатории — только бригада медиков дожидалась на помосте. Среди пловцов Элис не увидела Миранды. Они буднично делали свою работу: вспарывали зародышевый мешок, препровождая клона из одной жизни в другую. Облако волос окутало тело новорожденного. Голдинг двинулась дальше.

Из-под двери Кавендиша сочился свет. Голдинг одернула жакет. Немного подумав, отсоединила пластиковые трубочки и поставила тележку с кислородом сбоку у двери. Элис могла обойтись без баллона со сжатым воздухом несколько минут, а больше это не займет. Она резко постучала.

— Войдите, — откликнулся Кавендиш.

Элис вошла. И замерла.

— Пол? — прошептала она.

Рядом с Кавендишем сидел, глядя на нее, Эббот. Он поднялся — джентльмен, как всегда. Эббот не обидел ее фамильярным обращением: не стал целовать в щеку. И до неловких отговорок не опустился.

— Я посчитал, что должен находиться здесь ради такого случая, — сказал он.

Лицо его говорило совсем о другом. Это была не его идея.

— Присядьте, пожалуйста, — предложил Кавендиш.

Голдинг осталась на ногах. Эббот сел. Она взглянула на старого друга и внезапно осознала его соучастие во всем. Только сейчас она поняла, какая сила стояла за спиной Кавендиша. Кто, кроме Пола Эббота, имел доступ к неподконтрольным налоговой службе деньгам? Кто, кроме него, мог в критический момент с ней договориться? Она была потрясена. Получается, в то время как она холила его дочь, готовя к карьере и взрослой жизни, Эббот обхаживал Кавендиша.

— Как ты мог? — проговорила она.

Эббот был закаленным политическим бойцом. Маски — главное оружие защиты и нападения. Даже если он был смущен или о чем-то сожалел — по лицу не прочесть. И Элис поняла, что он прилетел бог знает откуда только лишь из-за этой конфронтации. Ради Кавендиша он пересек экватор. Атаковав из засады, она сама попала в ловушку. «Они знали, что я приду».

— Наша первостепенная задача — остановить чуму, — начал Эббот. — Цивилизация на краю гибели.

Она с трудом собралась с силами для новой атаки.

— Да, в этом ты прав. Цивилизация умирает. Прямо здесь, в этих лабораториях. Сначала ты санкционировал создание клонов человека. Теперь, как я поняла, на них испытывают новый вирус.

— Необходимый этап, — сказал Кавендиш. — Эпидемиологи начали эти исследования уже несколько месяцев назад.

Месяцев? Голдинг потеряла дар речи. Она впервые заподозрила, что над людьми проводятся опыты, еще в ноябре, когда Миранда упомянула о костях «Года зеро». До сегодняшнего утра, когда она позвонила ни свет ни заря, Голдинг считала, что от этой идеи отказались. Миранда была вне себя от горя. Один из ее клонов умер. Она сама узнала об этом только вчера.

— Технология проверенная, — сказал Кавендиш. — Клонов выводить дешево. Несколько сотен долларов на химические препараты и ферменты. Пара сотен человеко-часов плюс жилье и питание. К тому же их можно делать на заказ для различных иммунологических реакций. В некоторых случаях требуется подавление иммунитета. Лаборатории заказывают, что им нужно. Мы их обеспечиваем.

— Люд и в рол и подопытных кроликов, — сказала Голдинг.

Она была ветераном войн с раком и СПИДом. Ей было хорошо известно, как сильно искушение проводить опыты на живых людях. Но никто прежде не осмеливался переступить эту черту с реальными клонами.

— Элис, — сказал Эббот. — Эта дрянь распространяется быстрее, чем нам удается понять ее. Дальнейшее существование человечества зависит от того, что мы делаем здесь, даже если в процесс вовлечены человеческие суррогаты.

— Люди, — подчеркнула Голдинг.

— Во всяком случае, — заметил Кавендиш, — мы используем только мертвых. Это облегчает нашим сотрудникам проведение экспериментов. Вы, знаете ли, не единственная здесь такая совестливая. Мы обсуждали вопрос об использовании реальных людей. Заключенных, ожидающих казни, или платных волонтеров. Однако очень немногие из наших сотрудников готовы к этому. И помимо этического аспекта будет нарушен режим секретности. Кто-то вне стен лаборатории что-то услышит, начнется паника… А мертвые забыты. Похоронены. Никому до них дела нет. И наконец, каждый из клонов прожил свою жизнь от и до. Можно сказать, что они завершили свой природный цикл.

— Почему нельзя было взять клетки кожи у работников лабораторий? — спросила она. — Почему, наконец, не использовать собственный клон?

Это не меняло сути спора ни на йоту, но ей необходимо было выиграть время, найти брешь.

— Пытались. Отношения становились слишком личными, — сказал Кавендиш. — Штатные сотрудники чересчур привязывались к своим вторым «я». Это словно делать операцию самому себе перед зеркалом. Мучительная, душераздирающая процедура. Не зря ведь врачи не оперируют своих родственников. Не доверяют собственной объективности. В итоге мы решили собирать генетический материал неизвестных умерших людей.

— Жизнь! — раздраженно воскликнула она. — Ее приносят в жертву в этих стенах.

Кавендиш с Эбботом переглянулись.

— Элис, время крутых перемен вынуждает нас к кардинальным решениям, — сказал Эббот. — На опыты над животными времени просто нет, как нет надежды на компьютерные модели, которые могут не сработать. Мы должны действовать быстро. Перспективу имеют лишь опыты над людьми. Они умирают ради того, чтобы остались жить мы.

— Они? — Голдинг почувствовала, будто ее опутывают вопросительные знаки. Миранда рассказала о смерти только одного клона. Выходит, были еще. — Мне нужны цифры, — потребовала она.

— А о скольких вам рассказала Миранда? — спросил Кавендиш.

Он знал, что у нее сведения от Миранды. Это означало только одно: за ней следили. И прослушивали телефон.

— Ты посмел втянуть в это Миранду! — Она обратила свою ярость на Эббота. — С кем ты, Пол? Во что ты ввергнул свою дочь?

Эббот поморщился:

— Она сама хотела участвовать в процессе.

— Только не в таком. Сколько умерло? — спросила она.

— Тридцать восемь, — ответил Кавендиш.

— Какая-то бойня… — прошипела она.

— Элис, прошу тебя, присядь, пожалуйста, — сказал Эббот. — Где твой кислородный аппарат?

Она оттолкнула его руку. Пустой стул манил. Только сядь — и они утянут ее в дискуссию. Кавендиш примется изводить, Эббот — искать компромисса. Будут темнить, увиливать, врать. Нет, с этим надо покончить сейчас же.

— Я не стану давать разрешения на убийство, — объявила она.

— Убийство? — поразился Кавендиш. — В эру чумы?

Голдинг посмотрела на него в упор.

— Хватит! — Она шлепнула на стол письмо. — Ваши работы прекращены. Я замораживаю исследования во всех лабораториях. Я связалась с ФБР. Будет проведено полномасштабное расследование и предъявлены уголовные обвинения. А вы пойдете под суд: придется отвечать за эти тридцать восемь убийств.

Лицо Кавендиша хранило безмятежное выражение.

— Элис, ты не понимаешь, — прервал ее Эббот. — Ты же в курсе, что анализ крови на выявление вируса Корфу разрабатывался здесь, в Лос-Аламосе. А ты ведь знала, что он появился как следствие клинических испытаний над людьми? Использовались клоны из голгофских костей. Миранда открыла способ восстановления Т-клеток из частиц старой крови. Даже если невозможно локализовать сам микроб, мы, по крайней мере, обладаем диагностикой для выявления его носителя. Это первый шаг в борьбе против этой заразы. Теперь мы можем защитить свои границы. Ценой нескольких жизней мы спасем сотни миллионов, а возможно, и все человечество.

— Проект закрыт, — сказала она.

— Ясно, — подал голос Кавендиш. — Вы видите во мне ученого-безумца, орудующего в лаборатории за вашей спиной. Комплекс Наполеона на колесиках. Вы старались быть выше того, что видите во мне. Знаю, пытались. Но каждый раз возвращались к этому маленькому скрюченному уродцу в каталке. Это очень, я бы сказал, неполиткорректно. Но мы все так устроены: замечаем лишь то, что запрограммированы видеть. Волшебные сказки. Зло есть порок. Мы предвзяты. В некотором смысле это наша надежда на спасение. Мы же хотим верить только в добро. А зло безобразно. Сгорблено. Уродливо. Верно?

— Вы закончили? — спросила Голдинг.

Он вскинул голову:

— Сколько вам лет, Элис? Семьдесят с хвостиком? Ваша жизнь удалась, согласны? Полная успехов и достижений, сбывшихся мечтаний. — Он улыбнулся. — Мне ни за что не дожить до тридцати двух. Меня всего скрутила и не отпускает боль. Руки прыгают, как рыбки в пруду. Позвоночник кривится. И ничего с этим не поделать.

— Я очень сочувствую вам, Эдвард.

— Нет, прошу вас, не заблуждайтесь на мой счет. Я не испытываю никакой жалости к себе. Как только я стал достаточно взрослым, чтобы думать, я пришел к пониманию: то, что случилось со мной, не должно произойти с кем-то другим. Вот почему я занялся генетикой. Чтобы уберечь младенцев от моей судьбы. А сейчас встал на пути неведомой болезни и знаю, что могу помочь. Я тоже хочу быть частью решения.

Голдинг с трудом сдержала порыв изменить свое отношение к этому человеку. Однако он не отрекся и остался на своем. Значит, считал, что эксперименты над людьми должны продолжаться.

— Не тот случай, когда цель оправдывает средства, — твердо проговорила она.

— Я предполагал, что мы придем к этому, — сказал Кавендиш и нажал кнопку на консоли своего кресла. Через мгновение зазвонил его телефон. Он ответил: — Да, — и взглянул на Голдинг. — С вами кое-кто хочет встретиться.

Она перехватила удивленный, хмурый взгляд Эббота. Похоже, они отклоняются от сценария.

— Я же просила не вмешивать сюда Миранду, — сказала Голдинг.

Кто, как не она, мог звонить?

— Это не Миранда, — сказал Кавендиш.

В дверь постучали.

— Входите.

Дверь открылась. Раздался звук — шелест колес по полу.

Голдинг не обернулась, чтобы взглянуть на вошедшего. Она стояла, держа голову высоко поднятой. Сбоку от нее в своем кресле повернулся всем телом Эббот. В его глазах она увидела замешательство и следом — изумление.

— Элис? — донесся от двери голос.

Она застыла. Сердце больно сжалось. Она не хотела поворачиваться. Не желала узнавать. И все же повернулась.

— Виктор, — прошептала она.

Муж Элис, отец ее детей, лежал на каталке, настолько слабый, что не мог двигаться. И дело не просто в земном притяжении. Они выловили его из резервуара, коротко остригли, обрезали ногти. Но волосы успели отрасти и теперь разметались по подушке. Ногти уже закручивались наружу. На каталке привезли человека, только что бывшего молодым и в одночасье ставшего пятидесятилетним. Старение было таким быстрым, что его тело вздрагивало от этой метаморфозы.

— Где я? — прошептал он.

Она погладила его по голове, и меж пальцев остались пряди волос. Шестьдесят. Пигментные пятна расцветали на его руках. Семьдесят. Глаза и щеки ввалились. Девяносто. Он моргнул, абсолютно дезориентированный.

— Ты со мной, — сказала она и поцеловала его в лоб.

— Я не понимаю, — проговорил он тоненьким голосом.

— Все хорошо, Виктор, — шепнула ему она. — Я очень люблю тебя.

— Я сплю?

Он умер.

Даже тогда ускоренные гены не замедлили свой бег. Метаболизм был стремителен. Истлела его плоть. Его глаза…

Элис почувствовала, как зашлось сердце. Она облокотилась на тело мужа, пытаясь ухватиться за дальний край каталки.

— Что ты сделал? — услышала она, как Эббот кричит на Кавендиша.

— Мы получили все официальные разрешения на эксгумацию останков, — ответил Кавендиш. — Да нам нужна была всего-то пара его клеток.

— Я не желаю ввязываться в это! — продолжал кричать Эббот.

Элис слушала их. Какой ужас! Она не сумела удержаться и соскользнула на пол.

— Элис! — Эббот упал на колени и склонился над ней. Он попытался осторожно поднять ее. — Зови на помощь! — крикнул он.

Собрав все оставшиеся силы, она оттолкнула его и умерла.

10

ПОРНОГРАФИЯ

Февраль

Миранде казалось, будто она потеряла мать еще раз. Но траур уже давно был не в моде, и она не плакала.

Почти у каждого в Лос-Аламосе к этому времени умерли близкие: либо непосредственно от пандемии — в первую очередь, ученые из других стран, — либо в силу связанных с ней обстоятельств. Чума пока еще не пробилась к берегам Америки. Но по мере того как истощались запасы медикаментов, а врачей перебрасывали на различные «плацдармы» вдоль побережья и границы с Мексикой, население становилось жертвой других заболеваний. Особенно свирепствовал внезапно вернувшийся туберкулез. Поднимал голову полиомиелит. По всей территории полуострова Флорида отмечались вспышки холеры. Наиболее высокой смертность была среди стариков и детей. Медико-санитарная помощь находилась в таком упадке, что люди умирали даже от укусов собак, царапин, нанесенных ржавыми гвоздями, и от переломов костей. Удивительно, как вдруг слились воедино все мыслимые страдания, смерть и хаос. Так или иначе, каждое вроде бы случайное событие было вызвано действием одного и того же механизма — чумы. Достаточно было лишь произнести это слово, и оно объясняло любую тайну, любую беду. Даже смерть старушки от второго инфаркта.

Вот и Элис в памяти знавших ее попала в братскую могилу вслед за многими другими. Лос-Аламос потерял своего лидера и тотчас обрел нового в лице Кавендиша. Миранда скрывала свое горе. Из уважения к окружающим следовало держаться стойко и продолжать работать, что она и делала. Перед лицом смерти Миранда с головой ушла в создание новой жизни в лабораториях «Альфы». Однако полностью отогнать печаль не удавалось. Вот так она и пристрастилась к «чумному серфингу».

Этот своеобразный отдых сделался грустным увлечением для многих из них: «серфинг», как люди называли свои электронные странствования, — наблюдение за тем, как гибнет человечество. Миранда мысленно сравнивала «серфинг» с подсматриванием издалека за ложем умирающего и месяцами избегала заниматься этим. Но теперь чувствовала: она обязана знать, что им грозит.

С безопасной высоты своего холма вооруженные новейшей коммуникационной технологией серферы окунались в омут сообщений, призывов о помощи, сплетен и радиосигналов, посылаемых в эфир жертвами из всех уголков планеты, словно бутылки с записками. Достаточно было всего лишь войти в Сеть. Несколько нажатий клавиш — и Миранда подключалась к камерам видеонаблюдения магазинов и банков Швейцарии или Аргентины, глядела в телекамеры, укрепленные на мачтах легендарных небоскребов, вызывала ложные сигналы в отдаленных компьютерах или загружала изображения со спутников. Глаза были всюду. Небо полнилось голосами. Надо было лишь выбрать, что именно ты хочешь видеть или слышать.

Люди коллекционировали результаты поиска, как сувениры: записывая или скачивая их, обмениваясь или накапливая, создавая веб-сайты, обсуждая увиденное за чашкой кофе. У всех были собственные вкусы, свой порог восприятия. Одни неделями обсуждали ночное общение с отчаявшимися незнакомцами из стран с двенадцатичасовой разницей во времени. Другие пускались в пространные, эпические описания вымерших городов. Нашлась женщина, закрутившая виртуальный роман с астронавтом орбитальной станции. Организовывались клубы по реконструкции мертвых городов из электронных реликтов: склеивали картинки пустых улиц, искали отражения фасадов в зеркалах и витринах магазинов, входили в квартиры, разглядывали книги на прикроватных тумбочках, остатки прощальной трапезы, даже последние просмотренные жильцами видеофильмы. Кое у кого появилось хобби — коллекционирование жизней погибших.

Миранда начала с того, что отправилась на те сайты, где бывали все. Она побродила по городам, рассказы о которых подслушала в чатах, ознакомилась с избранными биографиями жертв чумы, воспроизвела изображения давностью в несколько месяцев. Она шла дорогами исхода из зарубежных мегаполисов в красные пески пустыни Раджастана, в необжитые районы Австралии, через Атласские горы в Сахару и вдоль железных дорог в необъятные леса севера России. С геосинхронной орбиты остановившиеся поезда и городской транспорт напоминали мертвых змей. Она следовала маршрутами пятидесятимильных колонн беженцев, повернутых армиями вспять где-то в глухомани, на границах, ставших нынче лишь тонкими линиями на картах — единственным, что напоминало о бывших государствах. Кровавые голодные бунты в Сан-Паулу, Лондоне и Берлине, страшные пожары в Вене, уличные оргии в Рио. С невероятной скоростью чума выросла в приливную волну, вал паники катился впереди эпидемии. Государственное устройство не разрушалось — оно просто исчезало. Давние политические антагонисты едва успевали пересечь границу, провозгласить революцию и начать резать друг друга, как их скашивал вирус.

Миранда неустанно путешествовала сквозь эти ужасы и что-то искала — она еще не знала, что именно. В партнерах и новых местах недостатка не было. Чудовищное заболевание распространялось по планете, гибли целые нации, а наблюдатель спокойно переходил к очередной жертве, следующему пейзажу.

Поначалу ее одолевало чувство неловкости, казалось, что она поступает непорядочно. Страсть к подглядыванию всегда была уделом бездельников, значит, все они — охотники-паразиты. С другой стороны, их любопытство вполне естественно. Творилась история или уничтожалась — каждый желал быть очевидцем. В этом находили утешение, даже некую защищенность. Быть свидетелем означало пережить увиденное. Наблюдая издалека, остаешься выше и вне того, что видишь. Это была разновидность порнографии, на эмоциональном уровне перекликающаяся с понятием долга. Продолжая с энтузиазмом ковыряться в ранах погибающего человечества, серферы фиксировали в памяти всеми забытое, уже недоступное глазам людей. Они собирали последние воспоминания.

Как-то ночью капитан Иноут, начальник службы безопасности лаборатории Миранды, подкинул ей стикер со спутниковыми координатами. Капитан был одним из немногих пришедших на похороны Элис, хотя виделся с ней лишь однажды. Он явился в пиджаке и галстуке и держался сзади, стараясь не встречаться глазами с Мирандой, но находился здесь только ради нее. Впервые с того дня она заговорила с ним.

— Взгляните, — сказал он. — Африка. Из разведданных ВМФ. Только прошу: никому. Секретные материалы.

Капитан был военным моряком на пенсии, и Миранду не удивило, что он обладал какой-то конфиденциальной информацией ВМФ. Ей самой была известна лишь цель этой миссии — унаследовать Землю. Поскольку Америка осталась последней и единственной не охваченной эпидемией страной, ее флот был направлен изучать и каталогизировать буквально все, что сохранилось на других континентах. Авианосцы с их самолетами-разведчиками решали главную задачу. Они курсировали вдоль чужих берегов, описывая обстановку в городах и сельской местности; самолеты кружились над дорогами и реками, выискивая уцелевшие военные объекты, собирая сведения о месторождениях золота, меди, платины, урана и других полезных ископаемых, о морских, речных и наземных транспортных путях, производя топографическую съемку и по сути составляя карту мира заново.

Миранда ожидала увидеть солдат или реактивные истребители, с ревом срывающиеся с палубы. Но когда она наконец урвала свободную минутку, на мониторе неожиданно появились зеленые горы и реки. Ее минутка растянулась на час. Земля текла и колыхалась под ней неторопливыми, роскошными волнами. Там, внизу, был рай.

Миранда чувствовала себя так, будто на нее снизошла благодать. Иногда ей удавалось заметить тень самолета, убегающую вперед. Она словно медленно плыла на макушке облака. Леса уступали место ущельям и озерам. Тысячи фламинго поднимались вверх длинной, извилистой вереницей и уходили вдаль розовыми волнами. Миранда проплыла над самцом слона, одиноко бредущим к полному тайн горизонту.

На следующее утро она отыскала капитана.

— Я будто сон увидала, — сказала она.

— Надеюсь, вам понравилось. Я слежу за ней с самого начала. Уже много месяцев.

— За ней? — спросила Миранда.

— За пилотом, — ответил он.

О стольком хотелось его расспросить, что Миранда не расслышала имени женщины, и ее анонимность стала как бы частью путешествия. Где-то она читала, что в Средневековье монахи переписывали тексты, сознательно скрывая свое имя, вот почему Миранда воспринимала пилота не как посредника, а как невидимую, протянутую ей руку.

Капитан поведал ей, что в октябре две атомные подводные лодки и два линейных крейсера отделились от эскадры, чтобы исследовать побережье Южной Америки. Авианосец «Трумэн», с которого взлетал пилот, направили к Африке. Они начали свое исследование буквально с самого начета: ноль градусов широты и ноль градусов долготы — в Гвинейском заливе, у берегов Габона. «Сердце страны тьмы», — сказал капитан. И дальше все было как в фильме «На берегу», только без самого берега. Физический контакт с земной твердью был под запретом.

Эскадрилья «Гремучая змея» насчитывала четыре F-14, оборудованных цифровыми камерами и инфракрасными сканерами. Каждому из них была поставлена задача двигаться строго на восток параллельно экватору, затем ложиться на обратный курс — на запад, чуть южнее экватора, все это время передавая полученные сведения в разведотдел и картографическую службу на борту «Трумэна»… и по недосмотру — капитану, а теперь и Миранде. За четыре месяца с октября авианосец проделал путь на юг вокруг мыса Доброй Надежды, затем — на север почти до Кении.

— Ты не видела самое жуткое, — сказал капитан.

С начала африканского лета исчезло полмиллиарда душ. Неделя за неделей напряженно работали разведгруппы. На первых порах всюду была видна рука человека. Качали нефть из скважин в Габоне. Деревни с тростниковыми крышами лежали внизу, как декорации в ожидании актеров. В Кейптауне белели штакетники. В пригороды Йоханнесбурга по-прежнему поступало электричество, уличное освещение горело в полный накал среди бела дня. Теперь остались лишь животные.

Ночи напролет Миранда странствовала на крыльях самолета. Она усвоила: наилучшие результаты рекогносцировки можно получить, держась на высоте в несколько тысяч футов от земли, чтобы дать камерам, подвешенным под фюзеляжем, оптимальный обзор. Полет на малой скорости обеспечивал экономию топлива, что максимально увеличивало ежедневный диапазон исследования. Пилот очень редко подавала голос, обычно предоставляя своему штурману докладывать на «Трумэн», когда они выполняли поставленную задачу и ложились на обратный курс, «домой». Миранде очень нравился деловитый тон женского голоса. Он казался ей смутно знакомым — акцент, лаконичность.

«Томкэт» шел на север над изумрудно-зелеными плантациями кофе и озерами с такой безмятежной гладью, что была видна рябь на воде от выброса его реактивных двигателей. Гепард, только что настигший газель, и ухом не повел на пролетавший самолет. В Руанде облетели вокруг вулканов. Африка стала ночной молитвой Миранды. Она улетала в разведку на час-другой, а потом, удовлетворенная, отправлялась спать. Удивительно: чем ближе подходила чума, тем она казалась отдаленнее. Словно затянулась рана и осталась одна красота.

Миранда была уверена: пилот не подозревала, что у нее есть электронные пассажиры, наблюдающие за ней с другой половины земного шара. Но в одну из ночей она сообщила, что «Трумэн» завершил свою миссию.

— Мы дорисовали свою часть карты, — мягко сказала пилот. — Если ты сейчас меня слышишь, я возвращаюсь домой, датчу.

Миранда не поняла последнего слова, но оно резко контрастировало с суховатой гармонией речи военных. Оно показалось ласковым и очень личным, и Миранда задумалась: к кому обращено это слово?

Пилот была ей чужим человеком, без имени и лица. Но новость очень обрадовала Миранду.

— Она возвращается домой, — наутро сказала капитану Миранда.

В этом не было необходимости. Его глаза сияли, что послужило для нее намеком.

— «Датчу», — повторила она слово из последней ночной разведки. — Это вы?

— Моя жена и я — мы все еще зовем ее kola t’sana, — ответил капитан. — Наша малютка. Наконец-то она возвращается домой.

11

ПЕТРОГЛИФЫ

Февраль

Клон с трудом брел на восток, проваливаясь в снег по колено. Он шел по безлюдным, диким местам, укрываясь в каньонах, прячась от солнца. Его одежда была изодрана в клочья. На морозе шел пар от сочащейся крови. Она пятнала белый снег розовым, оставляя след одновременно летучий и несмываемый, как история земной или загробной жизни — кто знает, что правильнее…

Ему следовало бы догадаться, что блестящие серебристые кольца, окружавшие их город, утыканы шипами, режущими плоть, будто нож. Это какой-то сверхъестественный город, полный острых граней. В его стране пастухи иногда делали загоны для ночевки скота из кустов ежевики. Здесь даже кусты были из железа. Он едва не освежевал себя, продираясь на свободу.

Сейчас, однако, он уверенно шел вперед, оставив далеко позади своих тюремщиков. По обоим краям вади[38] громоздились утесы столовых гор. Сюда, на такую глубину, не проникает солнце. Далеко на горизонте угадывалось что-то вроде пустыни. Она манила, но куда вела, знал один только Бог.

Сам он никогда не видел снега, и тот привел его в ужас, холодный и уж конечно красивый, но такой обманчивый. Под чистой, безмятежной поверхностью скрывались камни, которые ускользали из-под ног, приводя его в замешательство. Белизна предполагала чистоту, однако лес, по которому он шел, был черный и обуглившийся. Деревья напоминали копья. Раскопав под ногами снег, он обнаружил, что земля тоже опалена. Он поскреб палкой бесплодную и серую, как пепел, почву. Небо было тусклым. Воистину, страна мертвых.

Всякий раз оглядываясь назад, беглец видел свой кровавый след: если захотят, его легко найдут. Все логично. Они с самого начала жаждали его крови. В предыдущей жизни, а теперь и в этой.

Их иглы высасывали из него кровь. И помогали отмерять время — интервалами между обходами. Иглы всего лишь жалили, но издевательства над его телом становились все более жестокими. Его плоть и кровь принадлежали не одному ему. Хотел он того или нет, он был частью всепожирающей вселенной. Но в прежней жизни он, по крайней мере, мог с определенной степенью свободы распорядиться частями своего тела. Как ни ужасна была его смерть, он некоторым образом участвовал в собственном уничтожении. В новой неволе он был отданным на заклание животным, его вены раз за разом вскрывали для кровавых жертвоприношений.

День и ночь хозяева держали его в железном плену. Кал и моча стекали сквозь отверстия в железе. По металлическим трубам поступала питьевая вода с привкусом железа. Даже свет заключили в стеклянную колбу и одели в железную сетку. Оказывается, преисподняя — неплохо освещенное место. Всюду, куда ни повернись, он видел на металлических стенах свое четкое отражение.

Он знал, что умер и это загробная жизнь. Удивительное дело: он не обнаружил ни малейшего доказательства собственной смерти — ни шрамов, ни атрибутов похорон, лишь воспоминания. С момента, когда он очнулся здесь, память обрела невероятную мощь и жадно пожирала все, связанное с его предыдущей жизнью. Он стал забывать свою семью, и друзей, и страну. Синее небо, вкус хлеба, голос поющей женщины — воспоминания об этом словно подернулись дымкой.

Он потерялся в собственной темноте — в аду, созданном им самим. И все из-за того, что он отверг Бога. Но сначала Бог оставил его, а он не смог свыкнуться с этим. После такой любви и преданности его ввергли в позор и страдания. Он роптал. Что же это за Отец? Хотя, если подумать… то был его грех.

По сравнению с воспоминаниями о его ужасной смерти снег, резаные раны и жуткая сумятица в мыслях были едва ли не желанным отвлечением от тяжких дум.

Только во время побега он наконец увидел мельком окраину их империи. Весь город был из стекла, металла и проводов. Лед свисал с крыш, как волчьи зубы. Дороги сотканы из ночной тьмы. И свет! Такой свет! Их могущество было ужасающим. Они раскрыли тайны земли, научились превращать железо в серебро и выращивать стекло огромными листами. И тем не менее вид их замерзшего города доставил ему страшное удовлетворение.

Он стал думать, что его загробная жизнь — это мир без истории, наказание без прошлого или грядущего. Так и будут они отныне и вовеки открывать и закрывать железную дверь его клетки и отбирать у него кровь. Вид их города возродил в нем ощущение некоего движения вперед. Он убедился, что время по-прежнему существует. Сменялись поколения. В его дни Сыновья Тьмы жили в сказочных городах из мрамора. А эти были как Сыновья Света. Наверное, они вышли победителями в великой войне.

Все расы праотца Адама собраны здесь — все цвета кожи, любая форма глаз. Это тоже поражало и восхищало его: земные стада, собранные вместе. Так напоминает Рим и в то же время не похоже на него. Они были его врагами, но не дьяволами, во всяком случае не более, чем римляне. В этом заключалась ужасная правда. Его хозяева не питали к нему злобы.

Когда он вырвался и бросился наутек, они кричали на него и лица их искажал страх. Он не увидел на них следов ненависти. Дьяволы не ведают страха. Значит, это были люди, такие же, как все. Он напугал их тем, что на мгновение создал хаос. Он был как лев, вырвавшийся из клетки в толпу. Он понял, что они отвратительно обращались с ним не потому, что хотели его наказать. Для них он был просто диким животным.

Он весь дрожал, горячее дыхание вырывалось паром. Беглец прислушался, не гонятся ли за ним, но все было тихо. Он слышал только собственное дыхание и стук сердца. В лесу не пели птицы — их не было. Солнце не светило — не было неба. Он поднял глаза к пустому серому своду над головой — свет увядал. Близилась ночь. В душе шевельнулась надежда. Может, они откажутся от дальнейшей погони.

Надежда придала сил, и он углубился в каньон. Он страстно желал — не свободы, а изгнания. Если б только его оставили в покое, позволив блуждать по этой мертвой белой пустыне, он бы охотно принял такие тяготы. Муки голода были даже сильнее, чем боль в желудке. Всем своим существом он жаждал возродиться к новой жизни. Питаться крапивой, спать со змеями и обмывать раны водой с песком. Он был готов вынести любые лишения и повторить великий цикл его народа: плен, исход, возрождение.

«Отец, — молил он. — Прости меня!»

Он всегда старался исполнять свой долг: прислушивался к велениям сердца, постился. Делал то, что, как он полагал, ему было предначертано совершить. И снег этот напоминал пустыню, нетореную и в то же время изобилующую тропами.

«Сделай так, чтоб меня потеряли и я обрел бы себя вновь. Избавь меня от врагов моих».

Высоко, на краю голого утеса, клон увидел деревню. Он остановился среди снегов, почти уверенный, что это мираж, ниспосланный, дабы приумножить его страдания. Отсюда, со дна ущелья, виднелись лишь верхушки разрушенных построек, напомнивших ему о доме.

Эти места показались ему знакомыми. В Кумране и всюду вдоль берегов Реки и Моря пещеры были его привычным убежищем. Там он любил забираться в маленькие ниши в скалах. Беглец смахнул снег из-под ног и обнаружил выбитую в скале лестницу, идущую почти вертикально вверх к выступу в ста футах от земли. Он опоясывал стену, нависая с небольшим уклоном на полпути от дна каньона до вершины плато.

Заканчивался выступ тупиком. Там примостилось несколько строений. Они были больше и древнее, чем казались снизу. Дома в полном упадке, без крыш, без окон. Уже много поколений здесь никто не жил, однако обваливающиеся стены кто-то пытался подправить, залатать свежим известковым раствором. Значит, в этой древности крылось что-то особенное. Зачем бы иначе кто-то стал тратить время на восстановление рухнувших стен?

Здесь были спальные помещения и костровые чаши, высеченные в камне желоба для стока питьевой воды. Отсюда, с высоты, хорошо были видны далеко внизу террасы, которые прежде занимали поля. Если это древняя сторожевая застава, как когда-то Масада[39], где та дорога, которую она охраняла? Почему ее построили именно здесь — в отдаленном каньоне? Наверное, в этой заброшенности была своя притягательность. Быть может, как и Кумран, деревня служила прибежищем ха-эдах, религиозной общины. Но с первого взгляда она скорее напоминала обыкновенную деревню, а не крепость или монастырь.

Он бродил меж руин, стараясь отвлечься от холода и ноющих ран. Ночь будет долгой и горькой. У него нет одеяла и нечем развести огонь. И нигде не видно веток, чтобы укрыться под ними. Стоит лечь, как рваные раны и мерзлая земля окончательно погубят его. Он окоченеет от холода. К тому же он знал: ночью есть опасность набрести на странных зверей. А к рассвету его может обнаружить погоня. Нет, пока не совсем стемнело, надо обязательно оставаться на ногах.

Вот так и набрел он на петроглифы.

Открытые поверхности некоторых из них затерли ветер и вандалы, другие завалил снег. Но в укромных местах, в недрах пещер, высеченные на валунах или процарапанные в черной копоти стен, сохранились выведенные рукой первобытного человека животные, геометрические фигуры и контурные изображения. В них проснулась к жизни деревня.

Многие детали рисунков показались ему странными: рогатые животные — не овцы и не козы, зерновые — не пшеница, львы — не совсем похожие на львов. Тем не менее рисунки будто заговорили с ним напрямую. В змеях и птицах угадывалось почитание земли и неба. Спирали закручивались внутрь, к центру, а не наружу, к анархии. Увидел он в рисунках и молнию — это было началом пути к Богу.

В пещерах у себя на родине он тоже созерцал рельефно вырезанные фигуры людей в танце и на охоте. Загадочные символы открывались ему. Он разглядел похожее на насекомое существо с огромным напряженным фаллосом и флейтой. Это коробейник, бродяга, совратитель — сама суть плодородия. Для излишне доверчивых он мог обернуться и дьяволом, но при благоприятных обстоятельствах песня странствующего торговца становилась вдохновенным гимном пророка.

Наконец боль и усталость сделались невыносимыми. Его качало. Снег вокруг ног покраснел. День угасал. Клон нашел остатки хижины, выстроенной внутри пещеры, и заполз в самый дальний ее уголок. Здесь не было снега. Из последних сил он навалил камней в дверной проем и лег, прислонившись спиной к стене.

Ветер выл в трещинах. Еды он не нашел. Он понятия не имел, в какой стороне восток. И еще он чувствовал, что боль в его душе растет.

Развалины оказались для него не просто убежищем. Впервые после рождения у него возникло ощущение места и времени в этом безрадостном и суровом мире. Ночь сменит день. Бог — лишь только начало.

Ему снились мать и отец, но сон его не был сном. Истекающий кровью, измотанный холодом, он медленно погружался в беспамятство. Ему чудилось, что он замерзает, превращаясь в камень.

Утром его обнаружили солдаты. Он услышал их голоса. В щели сочился свет дня. Не в силах двигаться, он мог лишь безучастно наблюдать, как солдаты убирают камни с порога. И были они как звери, разорившие его могилу.

12

СИРОТА

Лос-Аламос.

Март

Из кабинки с тонированным стеклом Миранда наблюдала за сиротой. Девочка сидела лицом к противоположной стене, поджав ноги по-турецки. В это утро она была очень уж тихой. Ее насильно приодели в розовый комбинезончик. Вокруг валялись сломанные игрушки. Рядом с коленкой стояла кружка-непроливайка с апельсиновым соком.

После смерти Элис Миранда незримо присутствовала в мире маленькой девочки. Миранда взяла себе за правило дважды в день, как бы она ни была загружена в лаборатории, приходить сюда, чтобы понаблюдать за четырехлетним ребенком. Это успокаивало ее и возвращало к воспоминаниям. Вот так же хлопотала Элис, стремясь сблизиться с ней, когда умерла мать Миранды. Девушка чувствовала, что в некотором смысле платит добром за добро, и спрашивала себя, была ли она для Элис такой же загадкой, как для нее эта безымянная кроха.

Миранда никогда не заходила к ней в комнату. Во-первых, девочка стала опасной для себя самой и окружающих. Во-вторых, Миранда не хотела потакать своей фантазии, будто у них с сироткой особая связь.

Комната была веселенькая, ярко раскрашенная несколькими галлонами краски, конфискованной Национальной гвардией после альбукеркских беспорядков в минувшем октябре. Волонтеры нарисовали радостные желтые подсолнухи на небесного цвета стене. Большая радуга выгибалась над стальной дверью. На многих участках стены краска побледнела от воды из шланга и дезинфекционных растворов. Но все равно было понятно: это приют маленькой девочки.

Пуленепробиваемое — она не могла его разбить — окно выходило на восток, на заснеженные горы Хемес. Голубая с красным пластмассовая кроватка накрыта обожаемым одеялом с Винни-Пухом. В углу комнаты — ночной горшок. Мобильник из розовых створок раковины свисал с потолка. Ученые и солдаты, успевшие обзавестись семьями, таскали ей игрушки. Люди пытались найти путь к сердцу этого непривлекательного ребенка.

На какое-то время сирота сделалась местной знаменитостью и многих отвлекла от чумы. Как и Миранда, люди забредали сюда во время обеденного перерыва, чтобы посидеть в кабинке и, жуя сэндвичи, понаблюдать, как играет девочка, пребывающая в блаженном неведении о зрителях. В минувшее Рождество ученики второго класса собирались за ее окном попеть рождественские песенки. Дети устроили конкурс на ее имя, и посыпались сотни предложений — от Бритни и Мадонны до Айс. И отчего-то ни одно не подошло ей. Остановились на Sin Nombre — Безымяшка.

Она была очень странной, но потрясающе одаренной для своих четырех лет. Все поражались совершенству правого полушария ее мозга. Обычно в этом возрасте дети едва имитируют линии, а Безымяшка рисовала осину за окном мелками десяти цветов. Ежедневно она изображала одно и то же дерево, но всякий раз по-иному, меняя цветовую гамму, композицию, высоту осины, эмоциональное наполнение. На одних рисунках дерево было одето листвой, на других стояло с голыми ветвями. А на некоторых вместо листьев были крошечные солнышки, язычки пламени или птички. Никто не знал, где она видела огонь. Потом вспомнили о горящих свечах в руках славящих Христа школьников.

Позже возник силуэт человека, сидящего, как правило, под деревом. Это был контурный рисунок, что само по себе удивительно для ее возраста. С поразительной скоростью, за какую-то неделю, силуэт обрел пальцы и лицо с непропорциональными чертами. Именно Миранда определила причину искажений. Не имея зеркала, девочка ощупывала пальцами свое лицо и трансформировала тактильные ощущения на бумагу. Малышка рисовала автопортрет. Все сравнивали ее с Пикассо. А потом все изменилось.

Месяц назад произошел срыв. Безымяшка разорвала в клочья одежду, измазала стены фекалиями и мочой. С другой стороны стекла, защищенная от вони, Миранда смогла разглядеть красоту и загадку в хаотических отпечатках ладошек и каракулях цвета шоколада. Другие видели лишь неврастеническое поведение, а может, что-то и пострашнее.

Мнение большинства поменялось. Ребенок, по-видимому, оказался все же «с приветом». За последние несколько недель произошел ряд отвратительных инцидентов. Безымяшка в кровь расцарапала себе лицо и конечности, прежде чем ее успели унять и постричь и без того уже короткие ногти. Она съела мелки, набросилась на санитара. Маленькая Пикассо впала в ярость. Обеденная толпа схлынула, доказав свое непостоянство или, по крайней мере, слабость желудков. Ее погружение в безумие (если это было так) представляло собой весьма неприятное для глаз зрелище, и вскоре аудитория девочки сократилась до одного зрителя.

Миранде же это было только на руку. Она могла сидеть в одиночестве, размышлять, делать выводы. Она не была способна постичь причину столь резкого ухудшения душевного здоровья девочки. Почему она так внезапно деградировала? Может, что-то увидела в окне, так растревожившее ее? Или кто-то из санитаров был груб с ней? В то же время Миранда искала зацепки рудиментарной памяти, связывающие девочку с ее неандертальским прошлым. А если ребенок вдруг стал вспоминать то, что было 30 000 лет назад? Но тогда это противоречило теории Миранды о памяти. Безымяшка родилась младенцем, а не взрослой, как все другие клоны. По мере развития речи остатки древней памяти должны вытесняться, замещаясь новыми впечатлениями. Согласно ее теории, девочка была «чистой доской» — tabula rasa[40], у которой ее нынешняя память накладывалась поверх древней.

Миранда хранила преданность сиротке, видя себя в ее одиночестве. Девочка никогда не клянчила игрушки, как это зачастую бывает у братьев и сестер. Этот ребенок был единственным. Шаловливость девочки увяла, хотя еще месяц назад она выкладывала свои игрушки в стройные шеренги и затевала с ними замысловатые игры. Ее Барби были добры друг к другу и разговаривали между собой шепотом по-английски.

Лингвисты объявили, что из уст Безымяшки не суждено слышать человеческой речи. Исходя из результатов исследований подъязычных и челюстных костей неандертальцев они пророчили, что девочка из-за строения своего голосового аппарата будет лишена способности произносить гласные «а», «и» и «у» или твердые согласные, такие как «к» и «г». Но маленькая Безымяшка опровергла их заключения. Она нараспев и с явным удовольствием повторяла алфавит.

Все шло так хорошо. И тут вдруг этот приступ одержимости. Расчлененные игрушки. Молчание и замкнутость.

Пока ждали рождения первого клона, ребенок рассматривался как индексный случай[41]. Стремительная деградация девочки вызвала полемику. Появилось предположение, что со временем клоны просто «выходят из строя». Это подтвердил и недавний побег клона из проекта «Год зеро». В неожиданной гипотезе очень многие участники исследования нашли утешение: ведь это означало, что, несмотря на близкое сходство с людьми, клоны все же были другими. Наподобие машин с частями и узлами, имеющими более короткий срок службы.

Дверь наблюдательной кабинки открылась. Запахло чесноком. Миранда оглянулась: пожаловал Окс, и ничего хорошего в этом не было. За глаза его звали Грим Рипер[42]. Окс был у Кавендиша глашатаем дурных новостей, а заодно и проводил их в жизнь. Если покопаться в истории — каждый монарх опирался на таких вот приспешников.

На ремне Окса красовалась большая бирюзовая пряжка, полученная от индейца-пуэбло. Он не стал церемониться.

— Совет проголосовал, — начал он. Затем медленно покачал головой, будто принес печальную весть. — Ее убирают.

Миранда задумалась, как следует реагировать. Она всячески избегала пользоваться служебным положением в личных целях. Но что-то ведь надо было делать.

— Я поговорю об этом с отцом, — сказала она.

— Доктор Кавендиш уже с ним беседовал, — сказал Окс. — Мистер Эббот согласился с решением совета. Ваша просьба рассмотрена и отвергнута. Ничего не попишешь.

Совет — резиновый штамп.

— Она заслуживает лучшей участи.

— Мне очень жаль.

Врет, конечно. Да это и неважно: он всего лишь посланник. Что толку говорить с ним? И все же Миранда попыталась:

— Послушайте, ей ведь и четырех нет.

— Дикий, неуправляемый ребенок, — сказал Окс. — Страдает аутизмом. Склонен к насилию. Даже в лучшие времена девчонку пришлось бы отправить в лечебное учреждение.

— Именно там она сейчас и находится, — резко возразила Миранда.

— С целым штатом личных медсестер и наблюдательной будкой. Нам больше не по карману такие расходы, — сказал Окс.

«Нам», — с горечью повторила про себя Миранда. Режим Кавендиша.

— Что-то изменило ее, — вслух сказала Миранда. — Какой-то внешний фактор. Она ни в чем не виновата.

— Это к делу не относится. Вы видели результат исследования ДНК. Она представляет собой генетический тупик. Необходимо освободить людские ресурсы и рабочее пространство. Мы исходим из установленных методов лечения. Они оправдывают все.

— Девочка ни в чем не виновата. Это несправедливо.

— Ее просто переведут, вот и все.

— В клетку под землей.

— Так ведь в одну из ваших клеток… Она будет в корпусе лаборатории «Альфа», в вашей технической зоне. И далеко ходить не придется, будете любоваться ею прямо на месте.

Окс мило улыбался.

После смерти Элис Миранда изо всех сил старалась сохранить комплекс, известный как «Техническая зона три», — надежное убежище, где не действовала стратегия Кавендиша — стравливать друг с другом сотрудников. Не объединение усилий, а конкуренция, не уставал твердить он. Ристалище идей. За несколько месяцев взнуздываемый Кавендишем Лос-Аламос не выдержал и стал давать серьезные сбои.

В лабораториях зрел конфликт — миниатюрные очаги напряженности внутри большой гражданской войны, охватившей Национальную лабораторию Лос-Аламоса. Люди выходили из себя. Вопили, угрожали, подличали. Эксперименты саботировались.

Миранда как могла противостояла философии «ристалища» Кавендиша. Несмотря на все конфликты, лаборатории и исследователи занимались общим делом. Отчаяние и чувство вины были их врагами, разочарование — терзавшим их чудовищем. Страна и человечество вверили свои судьбы их гению, а они провалили экзамен. Их страдание было как открытая рана. Кривая самоубийств неуклонно ползла вверх. За последние недели еще пять ученых лишили себя жизни, а двое из них к тому же «помогли» в этом своим семьям. Ширилось потребление алкоголя и наркотиков — и это среди мужчин и женщин с высшим уровнем допуска к секретной информации. Многие искали утешения в церкви. В дела религии как таковой здесь никто не вмешивался. Церквей в Лос-Аламосе всегда было предостаточно. Но неоспоримым фактом стало то, что ученые теряли веру в свою науку.

Сначала Миранда пыталась действовать так, как, по ее мнению, вела бы себя Элис. Ходила по лабораториям, проповедуя сотрудничество. Уговаривала воюющие стороны действовать сообща, буквально взявшись за руки, вести войну с микробом чумы. Она выступала в качестве миротворца и нашла золотую середину, создав некий аналог Пятничных клубов Силиконовой долины. Сперва казалось: это работает. И тут вдруг вспыхивал новый пожар: хищение провианта или химических препаратов, плагиат какой-нибудь бесполезной идеи, трудовой конфликт или очередная депортация — неожиданный набег Кавендиша и изгнание сотрудника лаборатории, устроенное посреди ночи. Этот список можно было продолжать бесконечно. И Миранда сдалась, отступив в относительно тихие пределы лаборатории «Альфа». В последнее время она не желала слышать о чьих-то невзгодах. Ей хотелось лишь позаботиться о себе самой.

— Но вы лишаете ее солнца.

— Могло быть и хуже.

Окс говорил правду.

— Вы сами помогали создать ее. Неужели не жалко?

— Но она же не из ребра Адама. Единственное, что я сделал, — раздобыл челюстную кость. — Окс улыбнулся своей искрометной шутке. — Вы слишком уж всерьез воспринимаете девочку. Она как бы есть, но ее нет. Каприз времени.

Миранда бросила на него свирепый взгляд:

— И где только Кавендиш вас откопал?

— В миру, доктор Эббот. — Окс показал в сторону двери. — А теперь вам надо покинуть помещение.

Неужели ей не удастся попрощаться с Безымяшкой? Собственно, она ни разу и не здоровалась. Девочка даже не подозревала о существовании Миранды.

Под нарисованной радугой открылась стальная дверь. Вошли четверо мужчин в шлемах и наколенниках, с полицейскими плексигласовыми щитами. Один держал в руке палку со шприцем на конце — такими усыпляют диких животных. Они подошли к ребенку сзади.

— Ну так-то совсем ни к чему.

— Они знают, что делают.

Тот, что нес палку, вытянул руку и всадил длинную иглу девочке в бедро. Ребенок не среагировал — это сделала Миранда.

— Я иду туда, — заявила она.

— Не мешайте людям работать.

Она попыталась протиснуться мимо Окса, но сдвинуть трехсотфунтовую тушу оказалось ей не по силам.

— Ваш отец сказал, вы это переживете, — доверительно сообщил Окс Миранде. — Как и всегда.

Бросив взгляд через плечо, она увидела маленькую девочку, все еще сидевшую выпрямившись, лицом к стене. Ее ткнули тупым концом палки со шприцем, и она безвольно рухнула на пол, как тряпичная кукла.

13

ОКЕАН

Март того же года

Они полагали, этот тощий, измученный американец обречен. Натан Ли думал то же самое о своих спутниках — пассажирах рыболовного траулера «Охотский». Но обречены они были по причинам диаметрально противоположным. Если его взор казался потухшим из-за долгой изоляции от общества, то глаза его попутчиков светились верой. А она грозила им гибелью.

Их было сорок три — китайских и русских беженцев. В основном семьи. Как и Натан Ли, они заплатили целое состояние капитану и его экипажу. Похоже, никто из них не понимал, что «Охотский» — это ловушка. Люди пустились в плавание на борту скотобойни. Нельзя сказать, что выбора не было. Прибрежные города напоминали Вавилоны, кишащие азиатами и русскими, готовыми на все, чтобы перебраться в Северную Америку. Плати или оставайся.

Среди пассажиров было девятнадцать детей. Натан Ли сосчитал женщин, затем — мужчин, сравнил с экипажем: их меньше, но они вооружены. Будь среди беженцев хоть немного больше мужчин… Увы. Их участь решена. Придя к такому выводу, Натан Ли замкнулся в себе и отказывался говорить с кем бы то ни было, даже когда к нему обращались на английском. Натана Ли, свернувшегося калачиком на носу судна, люди воспринимали как предвестника беды.

Мартовский океан был серым и неспокойным. Чтобы взять как можно больше пассажиров, траулер спустил на воду и тянул на пятидесятифутовом тросе спасательную шлюпку — обыкновенный ялик, такой же убогий и потрепанный, как и само судно. Широкая полоса натянутого брезента защищала ялик от волн. Небо в барашках над головой местами было покрыто зловещими черными пятнами.

Прежде чем взяться за своих пассажиров, экипаж выжидал несколько дней, дозволяя дурной пище, холоду и морской болезни истощить несчастных. Трех женщин увели под главную палубу. Крики слышали все, но даже мужья сохраняли каменные лица, не помышляя о спасении своих жен. Натан Ли видел, насколько были потрясены беженцы, когда поняли, что стали пленниками. И даже несмотря на это, люди как будто верили, что все закончится хорошо, что моряки удовольствуются изнасилованием. До побережья Аляски всего трое суток ходу.

Наутро на открытую палубу вывели только двух женщин. Муж той, что исчезла, пытался было протестовать, но огромный, со шрамом, моряк ударил его в лицо. И в этом эпизоде беженцы отыскали надежду. В конце концов, ведь матрос всего лишь ударил мужчину, а не убил. Вниз по трапу повели трех других женщин.

Каждый час Натан Ли тайком сверялся по своему компасу. Траулер пока шел точно на восток, двигаясь чуть южнее Северного полярного круга. Натан Ли предполагал, что судно очень скоро развернется по широкой дуге, чтобы не заметили пассажиры, и возьмет курс к побережью России. Вот тогда он и попытается бежать.

Днем пьяная свора пиратов вывалилась на палубу грабить. Запуганные пассажиры открывали свой багаж и вытряхивали последние ценности. Натан Ли отдал все, кроме примотанного скотчем к лодыжке ножа, компаса, который он в предчувствии грабежа сунул под носовое ограждение, и книги, завернутой от морских брызг в пластиковый пакет.

— Это просто книжка, — сказал он по-английски.

Моряк взял ее и пробежал глазами исписанные от руки страницы с набросками и акварелями. Он был тяжелее Натана Ли фунтов на пятьдесят и держался развязно, как уличный боец. Ничего поделать было нельзя — только ждать. Пират стал листать, и книга раскрылась на странице, заложенной молитвенным флажком из Тибета. Моряк взял квадратик ткани и прищурился, разглядывая лошадь и текст молитвы. Потом зачем-то забрал себе флажок, а книгу вернул Натану Ли.

Уходя, моряки стукнули рукоятками пистолетов нескольких мужчин и схватили, чтобы увести, еще одну женщину. Маленький ребенок вцепился в нее. Никто, включая Натана Ли, не вмешался, не попытался спасти малыша. И тут, не говоря ни слова, один из моряков схватил его и швырнул за борт. Мать завыла, кинулась на пиратов и принялась молотить их, но они только гоготали, а затем потащили ее в черный трюм.

Беженцы смотрели на малыша, барахтающегося в волнах. Его стойкость поразила их. Через пять минут он исчез из виду. Затем, далеко позади, голова мальчика поднялась на зыби. Он по-прежнему смотрел на корабль, как будто все еще ждал помощи…

Натан Ли вернулся на нос судна и опустился на палубу. А если бы это была Грейс? Что, если последняя ее надежда зависела бы от сострадания чужого человека? Однако вмешательство наверняка стоило бы ему собственной жизни. Всю ночь у него перед глазами плясала на волнах голова мальчика.

До Аляски оставалось два дня, когда траулер начал разворот. Натан Ли даже не пытался предупредить своих спутников. Фарс с переходом через океан близился к концу. Слишком поздно было спасать кого-то, кроме себя. Да и у него оставалось мало шансов.

Моряки появились на палубе под вечер. На этот раз они были все в крови и не уводили женщин. В руке одного из мясников Натан Ли увидел молоток с круглым бойком. Этот человек, не таясь, направился к корме траулера. Моряк в полосатой футболке жестом приказал трем мужчинам следовать за ним на корму, — те друг за другом смиренно обошли рубку и скрылись из виду.

На все ушло несколько минут. Ни криков, ни выстрелов, ни всплесков. Моряк вернулся и забрал еще троих. Он, похоже, занимался любимым делом. Натан Ли в отчаянии поднял глаза к небу. Солнце садилось слишком медленно.

Моряк вернулся и увел за рубку семью. Кое-кто из беженцев плакал, но так тихо, словно боялся нарушить этикет. Близкие обнимались. Они брали друг друга за руки, когда наступал их черед. Мать несла младенца, завернутого в стеганое одеяльце.

Пираты словно отщипывали от толпы по кусочку: моряк кивком подзывал очередную партию и уводил. Все происходило в строгом порядке. Вскоре на палубе осталось только двадцать человек. Сейчас или никогда. Черт бы побрал эту ночь.

Натан Ли скинул стеганую куртку и опустился на колени, чтобы развязать ботинки и отмотать от голени нож. Беженцы не сводили глаз с кормы. Никто не заметил, как один из них скользнул через леер с рюкзаком на плече и ножом в зубах. Он опустился до нижней перекладины навесной лестницы. Ноги доставали до гребешков волн. Он отпустил руки.

Погрузившись, он тут же стал всплывать, содрогаясь от холода. «Тысяча один, тысяча два», — отсчитывал он секунды, крепко сжав зубами нож. Махина траулера — доисторический кит — зависла над ним.

Он был готов к ледяной воде и жжению соли в глазах, к жуткому, тянущему ко дну грузу мокрой одежды. И тем не менее был неприятно удивлен. Отсчет закончился. Рюкзак крутился за спиной и душил его. Траулер проходил мимо, а буксировочный трос ялика оказался слишком высоко над водой — не ухватиться. Собственная медлительность ошеломила Натана Ли.

На какое-то ужасное мгновение ему показалось: спасательная шлюпка промчится мимо. Времени что-то исправить не оставалось. Его поезд ушел.

И тут его подняло волной и накрыло ее гребнем. Шлюпка, оказавшись над его головой, дернулась по направлению к траулеру, и трос на мгновение провис, а шлюпка накренилась на левый борт и скользнула вниз вместе с волной.

Как раз этого Натан Ли и ждал. Корпус ялика больно врезался в левое плечо, но Натан Ли сумел уцепиться за борт.

Брезентовое покрытие было жестким, как дерево. Пальцы скользили. Он схватился за брезент, впился в него ногтями. Это напоминало попытку оседлать носорога. Ялик дергался, швыряя его взад и вперед.

Натан Ли погрузился в воду. Рюкзак сдавливал горло, нож резал губы. Натан Ли не отпускал свою добычу. Наконец ему удалось взять нож в руку, пропороть брезент и вскарабкаться внутрь шлюпки.

Без сил Натан Ли лежал на спине меж весел и подпорок сидений. Вся эта борьба длилась не дольше минуты. Он поднял глаза и вздохнул полной грудью. Разрезанная ножом ладонь кровоточила. Голые ступни посинели. Волны безжалостно швыряли ялик вверх и вниз.

Перевернувшись на живот, он прополз вперед и чуть приподнялся, чтобы взглянуть на траулер. Он был уверен, что пираты собрались у борта с оружием наготове. Оказалось иначе: они спокойно и деловито убивали женщину.

Голова ее нависала над водой — чтобы не пачкать палубу. Моряк с молотком вытянул руку и ударил по черепу круглым бойком молотка. Никакой жестокости в этом акте как будто и не было. Как не было в действиях убийцы ожесточения и злости. Не исключено, что в своих мыслях он видел себя ангелом милосердия, избавляющим пассажиров от страданий в море.

Тело женщины обмякло. Двое моряков подхватили ее и перевалили через борт. На палубе осталась очередь из мальчиков и девочек. Натан Ли насчитал их семь — похожих на дожидающихся наказания озорников. Человек с молотком жестом велел подойти стоявшему впереди.

Натан Ли пригнул голову под брезент. Как же пираты его проморгали? Казалось, он наделал столько шуму: бросился в волны, прорубил ножом лаз в ялик прямо у них под носом. Будто некая пелена сделала его невидимым.

Натан Ли сел на корточки под прикрытием брезента. Буксирный конец надо обрубить до того, как заметят отсутствие пассажира на судне. Если повезет, ялик растает в сумерках, и моряки не обратят внимания. Провисший канат обнаружат лишь под утро, и едва ли капитан станет тратить время на поиски пропавшей шлюпки. Один удар ножа — и придет спасение.

Но как же дети?

Его трясла сильная дрожь.

Они ему чужие. Сразу же после выхода в море Натан Ли убедился, что дети стараются держаться от него подальше. Натан Ли прилагал огромные усилия, чтобы не узнать их имен, не встречаться глазами и не слышать их песенок. Да в любом случае, даже если б очень захотел, как он мог спасти их? Он им не отец. Его ждет свой ребенок.

Зубы выбивали дробь. Он взглянул на нож. «Неужели я настолько безнадежен?»

Натан Ли обвел глазами шлюпку, надеясь увидеть хоть что-нибудь, способное подтолкнуть его к действию. Нашел резиновый мешок с запасом провианта и питьевой воды, но без пистолета или ракетницы. Он казался себе почти таким же беспомощным, как эти ребятишки. И что теперь? Швыряться консервами в пиратов? Абсурд.

До него донесся всплеск. Натан Ли почувствовал глухой удар в деревянное днище. Он дрожал, делая нелегкий выбор между двумя крайностями: собственным спасением и мученичеством.

Еще один всплеск.

Натан Ли понял, что больше не в силах слышать, как убивают. Было бессмысленно и непристойно таиться в кильватере судна. Помочь он все равно не мог. Перебравшись на нос и просунув руку сквозь отверстие в брезенте, Натан Ли приложил лезвие ножа к тросу. Он велел себе не смотреть. И все же поднял глаза.

Невероятно, но пираты по-прежнему не замечали его. Но увидели дети. Их осталось трое. Заметив его, детишки вскинули головы и широко открыли рты от изумления, будто откуда ни возьмись выскочил «Джек-из-коробочки».

Поддавшись внезапному порыву, Натан Ли призывно замахал им.

«Прыгайте», — мысленно приказал он.

Вот в чем спасение: он перерубит трос и выловит их из воды одного за другим. Моряки не увидят его. А что: вполне возможно. Ребятишкам надо было лишь прыгнуть.

Натан Ли махнул еще раз — не широким, но отчетливым жестом:

«Давайте ко мне».

Его вдруг охватила радость. Полная шлюпка детишек! Он нарисовал в воображении, как вместе с ними достигает берегов Америки.

«Прыгайте!»

Натан Ли опять махнул рукой. Они поняли. Глаза их неотрывно смотрели на него, полные… нет, не надежды.

«Верьте мне», — молил он.

Но они узнали его: одинокий волк с носовой части траулера, человек, который рычал на них, когда, заигрываясь, они подходили к нему слишком близко; за это родители ругали их. И сейчас им казалось, что этот страшный чернобородый рыбак — часть их наказания. Он сотворит с ними что-то ужасное, как только моряки выбросят их за борт. Те-то хоть улыбались им.

В итоге не прыгнул ни один.

Натан Ли был не в силах досматривать финал. Дрожа от холода, он лег на дно шлюпки, неспособный двигаться или беспокоиться о том, что его обнаружат.

Стала сгущаться тьма. То ли ночь, то ли отчаяние — какая разница? Даже в свои самые трудные часы в Тибете он никогда не чувствовал себя таким одиноким. Он не верил в Бога. Сомнений не осталось. Не верил — и все. И тем не менее, как ни странно, единственным виновником он считал Бога. От чумы до этого убийства невинных зло в своем безобразии простиралось далеко за пределы греховной сущности человека и равнодушия вселенной. Наверное, права была француженка: Бог просто нажимал клавишу «delete» и начинал все с нуля.

Волны молотили маленькую шлюпку, а Натана Ли било о деревянные подпорки, тащило назад, на кладбище Азии. Он попытался вызвать в памяти лицо дочери, но оно ускользало. Наконец Натан Ли вспомнил о ноже, пробрался под брезентом и перерезал трос. Море вдруг улеглось. Он остался один.

Натан Ли дрейфовал всю ночь. Его трясло от холода. Он сунул ноги в пустой резиновый мешок, а голову укрыл парусиной. Мало-помалу организм стал согреваться — достаточно, чтобы нормально функционировать. Утром Натан Ли обнаружил мачту всего на пару футов выше его самого, с поперечным брусом. Она четко встала в гнездо. Парус был чуть больше того куска брезента, которым Натан Ли накрывался, но, как только был собран, сразу же поймал ветер.

Моряк Натан Ли был никакой. Он положился на свой компас: курс — на восток. Когда ветер расходился не на шутку, Натан Ли опускал парус и садился на весла. Когда стихало, вновь поднимал парус. Так прошло три дня.

Океан совсем успокоился.

На вторую ночь Натан Ли услышал крики чаек и подумал, что где-то рядом земля. Он просунул голову через прорезь в брезенте, но суши не увидел. Прямо на ялик беззвучно шло гигантское судно.

Авианосец, залитый огнями, как ночной город, простер над волнами плоскую неоглядную палубу. Американский — иного быть не могло.

— Помогите! — крикнул Натан Ли.

Он встал во весь рост и замахал руками. Последними спичками зажег несколько листов своей книги и поднял маленький факел над головой. Жалкие язычки пламени прожили считанные секунды. А он все махал рукой.

Море словно заснуло, ветра не было совсем. Авианосец приближался. Он будто парил в ночи, высился, как необъятный безмолвный мегаполис. Ни души на палубе. Тучи чаек метались с резкими криками в свете его огней.

— Помогите! — заорал Натан Ли. — На помощь!

В этот момент он разглядел американский флаг, трепещущий в воздушной струе за кораблем.

Стало очевидно, что корабль пройдет мимо в добрых двадцати — тридцати ярдах. С одного борта был опущен железный трап — почти до воды. Никак не подойти ближе. Даже если бы сейчас был поднят парус — все равно стоял штиль. Натан Ли схватился за весла.

«Трумэн» — красовалось на носу корабля ВМС CHIA. Стена серой стали в четыре или пять этажей нависла над головой. Слышался гул гребных винтов.

— Америка! — закричал он. — Помогите! Я здесь, внизу!

Корабль пронесся мимо: Натан Ли стоял в своей утлой посудине и смотрел, как гаснут его огни на западе. Стих ор чаек. Ночь вновь вступила в свои права. Натан Ли стал замерзать и спрятался под брезентом от настырных звезд.

Через день он подошел к стае зеленых и бирюзовых айсбергов. Словно малые планеты на своих орбитах, застыли эти громады в объятиях моря. Натан Ли вошел в ледяной лабиринт и поплыл мимо уносящихся ввысь отвесных утесов. Он погладил их ледяные бока, отколол кусочек первозданного льда, чтобы пососать. Потом вытащил шлюпку на твердый, как алмаз, лед, решив здесь переночевать. Однако, растревоженный красотой вокруг, не смог уснуть. Море светилось зеленоватым неоном планктона, а может быть, собственным внутренним светом. Северное сияние парило над головой радужными грезами.

После насилия на «Охотском» этот хрустальный мир казался безмолвным раем. Натан Ли решил остаться здесь на день и ночь, а потом еще. Выглянуло солнце, и по иронии судьбы впервые за несколько недель он отогрелся… на хребте айсберга. Дни он проводил, исследуя ледяную скалу, отдыхая, пополняя записями книгу. Во время одной из своих прогулок по дальней от него стороне айсберга он обнаружил животное, впаянное в ледяную стену. По форме тела оно напоминало кошку. Будь у него топор — он бы вырубил его и потрогал рыжевато-коричневый мех. Увы, единственным инструментом был небольшой кривой нож, годный лишь для того, чтобы разрезать на дольки яблоки или перерубать веревки.

Натан Ли остался и на четвертый день, питаясь консервированными сардинами и тушенкой то ли из конины, то ли из собачатины — продуктами советских времен. В эту ночь ему приснилось, что животное, вмерзшее в лед, — он сам. Проснувшись, он почувствовал: то был не сон, а знак. Лед окутывал его чарами, соблазняя волшебной красотой и безмятежностью.

Едва забрезжил рассвет, Натан Ли спустил шлюпку и покинул айсберг. Определить, куда его занесло и как далеко, не было возможности. Единственное, что ему оставалось, — поднять маленький парус и вновь взять курс на восток. Когда кончились консервы, Натан Ли стал откалывать и сосать кусочки айсберга: большая ледяная глыба, как туша животного, лежала на дне шлюпки.

Он пытался ловить рыбу. Безрезультатно: добычей стали лишь несколько обрывков водорослей.

Всматриваясь в толщу воды, Натан Ли видел массы фосфоресцирующего планктона — дрейфующие холмы. Стонала под бременем избыточного света полная луна. Иногда Натан Ли вдруг сознавал, что это его стоны.

Премудрости навигации были выше его понимания. Будь у него морские карты и приборы, они не принесли бы пользы. Натан Ли перестал доверять своему здравому смыслу, единственное, что было понятно: течения каждую ночь тянут его назад. В конце концов он поднял парус и доверился воле ветра.

Как-то утром Натан Ли услышал скрип днища по гальке. Лодка попала на мель или ему только почудилось? Он поднял голову: плотный туман окутывал воду, слышался шум прибоя, гнавшего волны на длинный, широкий берег. То ли он достиг Америки, то ли суша — лишь плод его галлюцинации. Да какая разница? Натан Ли выбрался из ялика и побрел, шатаясь, по гальке. Когда он оглянулся на шлюпку, ее уносило в никуда.

ЧАСТЬ 3

ГОД ТРЕТИЙ

14

МИСТЕР СВИФТ ЕДЕТ В ВАШИНГТОН

Три месяца спустя

Натан Ли проснулся вместе с зебрами.

Был сокровенный час восхода. Лес кутался в холодную зеленую дымку. И были зебры. Натан Ли выглянул из пещеры и с минуту прислушивался к себе, почти уверенный в том, что чума все же настигла его. Ведь, как рассказывали, она сначала будила яркие воспоминания, а потом на больного наваливалось глубокое беспамятство. И вот она — Африка… на вершине Голубого хребта в Шенандоа.

Почти два месяца он шел сюда с Аляски. Пересек много границ, но не помнил, как перешел эту — границу своего прошлого.

Опустив морды, зебры щипали побеги весенней травки. Со своими черными и белыми полосками они казались пришельцами из другого мира. Но животные были настоящими: он ощущал густой запах свежего навоза. Когда они переступали ногами, отчетливо хрустели под копытами веточки. Мать рассказывала ему о четырех видах зебр. У этих были большие, закругленные уши.

Над ущельями Аппалачей прокатился гром. Сегодня опять придет дождь. Из леса появился человек верхом на лошади. В охотничьем камуфляже, с винтовкой М-16 поперек седла. Его лошадь была заметно выше своих полосатых собратьев. Они не сорвались со ржанием прочь, как вроде бы должны были сделать дикие зебры, — лишь подались в сторону, дав проехать верховому, и продолжили кормиться. Когда от зебр отбился жеребенок, всадник бережно вернул его в стадо.

Натан Ли намеренно не обнаруживал себя. Он лежал неподвижно, пытаясь найти хоть какое-то объяснение происходящему. Но если это ему только чудится, тогда и говорить не о чем.

Стены пещеры хранили следы давних костров и метки граффити. На протяжении столетий она давала кров многим путешественникам, а среди них, несомненно, были индейцы и солдаты Войны за независимость, конфедераты и любовники. Как-то ночью Натан Ли привел Лидию в похожую пещеру, но она не была в восторге — лишь жаловалась на укусы донимавших ее москитов.

Появился второй всадник — с наброшенной на плечи снайперской маскировочной сеткой с листьями. Он был похож на варвара в шкурах или на огородное пугало с мощными плечами. Этот человек выследил Натана Ли по ведущим к пещере отпечаткам ног. Всадник что-то сказал напарнику, и тот без суеты погнал стадо прочь — зебры заржали и растворились в дымке.

Человек-пугало дождался их ухода, спешился и прямо на глазах Натана Ли… тоже исчез. Утонул в ветвях окутанного туманом горного лавра и пропал из виду. Вскоре Натан Ли услышал, как клацнул затвор.

— Выходи! — донесся крик.

Натан Ли не шевелился. От его галлюцинации остался лишь этот голос из леса.

— Я знаю: ты там.

Натан Ли все еще надеялся, что призрак исчезнет. Но тут он увидел оранжевый проблеск выстрела: в стену пещеры со звоном ударила пуля. Отколотый камень остро пахнул паленым. Натан Ли свернулся калачиком.

— Кто вы такие? — заорал он.

— Вылезай!

— Я не опасен. У меня ничего нет.

— Еще хочешь?

— Не стреляйте.

— Не вылезешь — буду.

— У меня нет оружия.

Натан Ли выполз из пещеры. Суставы ныли от сырости. Он встал с поднятыми руками, раскрыв ладони. И пошел вниз.

— Стой там, — приказал голос.

Не далее чем в десяти футах он увидел голову мужчины — как тыкву на грядке. Затем тот поднялся. Лицо его было как у только что выкопанного покойника — все в земле и копоти, с листьями в бороде. Очень похожее на лицо Натана Ли. Черная точка дула целила ему прямо в глаз.

Вернулся первый всадник в одежде охотника. Из ноздрей лошади валил пар.

— Я просто шел мимо, — сказал Натан Ли.

— Ну так и шел бы, — сказало пугало.

— Укрылся от дождя.

— Вот так совпадение! Как раз там, где хранится мясо.

«Мясо»? Они решили, что он браконьер? Охотник на зебр?

Неужели люди так голодают?

— Я врач, — сказал он. — Иду в Вашингтон.

— Нынче никто не ходит в Вашингтон, — сказал верховой.

— Я иду.

— Ну-ка, показывай документы.

Натан Ли опустил одну руку, осторожно вытащил удостоверение личности и протянул пугалу. Вместо латексных перчаток тот использовал свернутый древесный лист, чтобы взять его.

— Чарльз Эндрю Боуэн, — вслух прочитал он. — Доктор медицины, Бей-Сити, Техас.

Он сравнил фотографию с лицом Натана Ли. Тот в свое время расплатился с подделавшим ему документ человеком тибетским золотом. На фотографии он выглядел много старше. Это было похоже на снимок его души. Прутиком человек-пугало раскрыл медицинскую книжку с данными анализов крови и заметно расслабился.

— На станции Хэнкок его тест был отрицательным. Два дня назад.

Он опустил винтовку.

Но всадник не последовал его примеру.

— Теперь он знает, где стадо.

«Что это за люди?»

— Что тебе здесь нужно? — спросило пугало.

— Ищу кое-кого.

Ответ их разозлил. Все кого-то ищут. Телефонная сеть уже давно вышла из строя. Информационная эра канула, свалившись, как тяжкая обуза.

— Это правда, — добавил Натан Ли и замолчал — нынче каждый носит в себе историю о своих потерях и острое желание выговориться.

— Я бы не стал туда ходить, — сказало пугало. — На побережьях теперь очень опасно. Вы же слышали о Флориде.

Чума объявилась в Ки-Уэсте и перебросилась на Майами. Не имея ни одного шанса бороться с эпидемией, власти просто отрезали полуостров. Нет такого на карте. Никого не впускать, никого не выпускать. Акцию проводила не полиция: блокпостов с вежливой охраной не было. Строжайший комендантский час. От Джексонвилла до Пенсаколы — армейские патрули с приказом стрелять на поражение. Эпидемия охватывала самые отдаленные аванпосты империи. Сначала Гавайи, затем — северное побережье Мексиканского залива. Обстановка накалялась и на Аляске. Натан Ли использовал все шансы, но так и не попал ни на один из эвакуационных рейсов в «континентальные» штаты[43].

— Попытка не пытка, — сказал Натан Ли.

Двое переглянулись. Верховой с угрюмым видом держал палец на курке.

— Он знает про стадо.

Только сейчас Натан Ли заметил свисающий с луки его седла шнур с отрезанными ушами. Это были уши койота, собаки… и одно — человека. Верховой осклабился.

— А зачем здесь зебры? — поинтересовался Натан Ли.

— Ты о Федеральном зоопарке слыхал?

Кое что проясняется.

— Вы егеря?

— Я третий год учился в ветеринарной школе, — сказало пугало, — когда начались голодные бунты. Мы сразу перевезли крупных млекопитающих в горы. Тут им безопаснее, хоть они и среди хищников. Если найдут вакцину, животных можно будет вернуть в зоопарк.

— А если нет? — спросил Натан Ли.

— Победит природа.

Пока он ходил за своими пожитками в пещеру, оба всадника растворились в тумане. Тем не менее Натан Ли постоянно ощущал на себе внимательный взгляд из леса.

Егеря оказались правы. Попасть в Вашингтон желающих не было. Оттуда стремились удрать. На восточной стороне моста Теодора Рузвельта он уткнулся в мощный затор из людей, ожидавших разрешения перейти Потомак и таким образом прорваться в другие районы страны. Он будто слышал и осязал, как напряженно работают пункты, берущие у собравшихся на мосту кровь на анализ. В полуденной жаре неистребимо воняло дезинфицирующим средством «Хлорокс». Хуже всего было слышать визг детей, чьи тоненькие вены почти не просматривались.

— Где я могу сдать кровь? — спросил он солдата.

— Вы на вход? Анализ не нужен.

Звучало зловеще. На округ Колумбия махнули рукой.

Метрополитен закрыли до особого распоряжения. Тысячи бездомных населяли его — темный город, предоставленный самому себе, лабиринт туннелей. Не желая испытывать судьбу в неосвещенных кварталах, Натан Ли отправился пешком по бульвару Лафайет.

«Отразим атаку!» — призывал со стены плакат. Службы здравоохранения испробовали несколько подобных лозунгов, некоторые взяли из архивов Второй мировой войны, из времен давно минувших сражений с диабетом, раком груди или СПИДом: «Мы победим», «Мы вместе», «Помоги врачам!», «Мы одной крови».

По древней традиции элита бежала еще до прихода чумы и оставила Вашингтон народным массам. Улицы не казались безжизненными: Натана Ли встретило пышное буйство зелени. Зацветала вишня. Ветер играл розовыми лепестками. Всюду на газонах распускались цветы. Деревья в парках были выкорчеваны, а сами они распаханы под огороды. Длинные грядки заботливо возделывались женщинами и детьми под охраной мужчин с ружьями из ломбардов или автоматами с черного рынка. Некоторые сады принадлежали церковным группам, другие контролировали бандиты. Самые красивые парки, которые он видел, были на попечении «Нации ислама»[44] — их женщины были все в белом, как черные ангелы.

Это была пора достатка. Рынки изобиловали консервированными продуктами, украденными из универсамов и со складов АМР США[45]. Можно было даже найти живых кур — бройлерных или несушек. Тушки уток и прочей водоплавающей дичи свисали, ощипанные, со стропил навесов. Лотки едва не прогибались под тяжестью крабов, макрели, лосося и кальмаров. Воздух был насыщен сочным ароматом барбекю.

После промозглого холода и злобной подозрительности Аляски, ставшей нынче вооруженным приморским форпостом для защиты от вторжения иностранных судов, Вашингтон просто очаровывал. Всюду молотили по бонго барабанщики. Извивались танцоры, исполняя танго. Пели без инструментального сопровождения хоры, квартеты, великолепные солисты. Были там и пожиратели огня, клоуны, канатоходцы, жонглеры секирами. На каждом углу толпились ораторы и прорицатели, философы, безработные преподаватели, дающие уроки за кормежку, и разглагольствующие фаталисты.

На первый взгляд — сплошное изобилие. Неторопливо, как вереницы слонов, тянулись автоколонны с продовольствием, развозя стофунтовые мешки с рисом и фасолью, ящики с белковыми батончиками, детским питанием и другим добром. Циркулировали по городу грузовики с питьевой водой. Такое впечатление, будто правительство откармливало народ на убой или пыталось удержать на месте.

Натан Ли продвигался к центру города, мечтая о велосипеде, что изредка проносились с шипением мимо, но давил порыв стянуть себе один. Переночевав в высохшем фонтане в компании бродяг, наутро он достиг Дюпон-серкл. Он приказал себе не волноваться. Улица прямиком выводила к веренице викторианских особняков, где когда-то жили Оксы.

Профессор давно уехал. Скваттеры захватили весь квартал. Натан Ли походил немного взад-вперед, пытаясь напитаться духом этого места. Словно праздничные стяги, висело выстиранное белье на веревках, растянутых между окнами и деревьями. Горы мусора перегородили аллею. Женщины болтали, кормя грудью малышей. Дети качались на автомобильной покрышке, свисавшей с толстой ветки. Девчонки прыгали через скакалку.

На ступенях крыльца сидела молодая женщина и качала на коленях младенца, с любовью глядя на него. Натан Ли пересек улицу и подошел к ней.

— Я ищу дочку, — сказал он и раскрыл книжку сказок на фотографии Грейс. Со временем лицо на снимке сделалось едва различимым. То, что не разрушили горы и тюрьмы, смыло море. — Они тут жили с ее матерью.

— Больше не живут.

Он протянул ей книгу с истершейся фотографией.

— Фамилия ее дяди Окс. Может, они оставили записку с адресом?

Девушка мельком глянула на книгу.

— Никогда не видела. И не разобрать ничего.

— Да, подпорчена…

— В общем, нет ее здесь.

— Я проделал такой путь… — сказал он. — Выходит, опоздал.

Она прижала малыша к груди при этих словах. Натан Ли пожалел, что произнес их. Он закрыл книгу.

— Мне нужно попасть в этот дом, — сказал он.

— Я войду внутрь, — сказала она. — Мужчины побьют вас, если будете здесь околачиваться.

— Уйти я не могу…

— Да вы храбрец.

— Нет, — ответил он. — Просто мне больше негде искать.

— Да пусть зайдет, — сказала из верхнего окна женщина.

У нее была стройная шея и аккуратная стрижка.

— Но, мама, Джеральд говорит, эти люди…

— Человек ищет своего ребенка, — перебила ее мать.

Натан Ли поднялся по ступеням. Дверь открылась. Женщина была худа и царственна, слишком молода для бабушки.

— Спасибо, — сказал он, протягивая руку.

Она ее не пожала. Это не было грубостью: времена такие.

Окс, наверное, был бы доволен. Деревянные полы лишь чуть исцарапаны, но в доме ни пылинки. Внутри, естественно, все переменилось. Килимы по 20 000 долларов исчезли. Зеленые растения стояли в тех местах, где прежде красовались фарфоровые вазы и доколумбовые статуи. На стене одиноко висело маленькое, ветхое фото темнокожей семьи. Натан Ли вгляделся в него.

— Моя родня. Они были рабами, — важно сообщила женщина. Натан Ли понял. Она не собиралась извиняться за то, что живет здесь. — Когда мы приехали, дом пустовал. Из уважения к предыдущим хозяевам я кое-какие памятные вещи собрала и сложила в коробку.

Она повела его к шкафу.

Натан Ли притащил коробку в кухню. Холодильник и духовка из нержавейки сияли. Газовая плита разместилась на длинном кухонном столе из полированного гранита. Ростки укропа и базилика выглядывали из картонок для яиц на оконном карнизе. Натан Ли открыл коробку.

— Он увлекался порнографией, — сказала женщина. — Я старомодна: уничтожила его коллекцию фото и журналов.

— Конечно, — проговорил Натан Ли.

Рука его дрожала. Он выложил содержимое коробки на столешницу. Здесь оказалось больше, чем он ожидал, и в то же время меньше. Сохранились все его письма из тюрьмы, адресованные Грейс Свифт, — стянутая резинкой стопка, запрятанная сюда с глаз долой. Корешки билетов в театр, ресторанные счета, членская карточка Окса в Национальной стрелковой ассоциации и каталоги с аукционов произведений искусства, справочники по охоте на оленей и дизайну интерьеров. Он пытался найти обратный адрес, телефонный счет с кодом региона, хоть какую-нибудь зацепку. Затем он наткнулся на конверт «Мото-фото», и дыхание перехватило. Фотографий не было, но в конверте остались ленточки цветных негативов. Он посмотрел их на свет и увидел ее.

— Грейс, — сказал он.

У нее была челка — единственное, что он разглядел. Снято днем, на детской площадке. Она сидела на качелях, съезжала с горки, болталась на шведской стенке. Он улыбнулся.

Натан Ли просмотрел негативы, жадно вглядываясь в каждый кадр. Знать бы местонахождение этой площадки, и он смог бы определить, где сейчас живет Лидия. На одном кадре на заднем фоне виднелась часть строения — сказочная башенка с зубчатой стеной, убегающей за кадр. Диснейленд, подумал он. Но при более тщательном изучении это оказался замок близ комплекса музеев «Смитсониан». Первая зацепка.

Вторая поджидала на дне коробке — приглашение на церемонию бракосочетания. Миссис Свифт стала Лидией Окс-Хафтон. «Родители Бакстера Монтгомери Хафтона с радостью объявляют о…» Он дважды взглянул на дату, ужаснувшись способности Лидии держать его в неведении до самого конца. Выходит, когда он полз вниз с Макалу-Ла, все еще считаясь не погибшим, а пропавшим без вести, Лидия уже сказала: «Я согласна». Он сопоставил даты. 10 июня: похоже, Окс вернулся домой аккурат к шампанскому. Обдурили его братец с сестричкой. Как от маленького ребенка, от него все скрывали. Пока он бился за право на въезд, ее тут сватали.

— Это ваши письма, — констатировала женщина. — Они были открыты. Я читала их.

Натан Ли прочистил горло. Он взглянул на конверты: каждый аккуратно надрезан ножом для вскрытия писем сбоку, а не поверху. Так всегда делала Лидия.

— А интересно… — Он запнулся, понимая, что сейчас спросит глупость. — Как считаете, слышала ли моя дочь хоть слово из написанного мной?

— Ее мать все еще любит вас?

— Нет, — ответил Натан Ли.

— Тогда, думаю, не слышала. — Женщина подошла почти вплотную и едва не коснулась его руки. — Очевидно, она опасалась вашего влияния.

Впервые за очень долгое время Натан Ли столкнулся с проявлением доброты. Он не знал, как реагировать, и не принял ее.

— Мои пять минут истекли, — сказал он. — Мне нечем вам отплатить.

— Не растеряйте в себе добро, — сказала ему женщина. Только и всего.

Зацепки были слабенькие, но след Лидии остыть не успел. Вот только нет ни малейшего намека на то, куда она увезла Грейс. Как не было в приглашении на свадьбу и никакой информации о ее новом муже. После длительных поисков Натан Ли обнаружил в будке чудом уцелевший экземпляр телефонного справочника округа Колумбия двухлетней давности: несколько Хафтонов, но ни одного с именем Бакстер и ни единой Окс по имени Лидия. Но оставался еще «Смитсониан». Натан Ли был уверен: у Окса водились там делишки и он наведывался туда. Если человек воровал для музея, значит, там должны быть хоть какие-то записи о нем. Добраться до «Смитсониана» было не так просто. Правительственный центр — пятьдесят городских кварталов, включая Молл, — был закрыт для простого люда до окончания эпидемии и возвращения правительства. На КПП морской пехоты на Индепенденс-авеню Натан Ли выдал себя за рассеянного профессора, уверяя, что его вызвали в музей помочь собрать скелет обезьяночеловека возрастом миллион лет. Чтобы преодолеть этот заслон, он потратил пять часов и сдал два анализа крови. Офицер даже выделил двух морпехов сопроводить «профессора» до пункта назначения.

Небо посерело. Воздух набух сыростью. Собирался дождь.

Правительственные здания пустовали, окна нижних этажей забраны досками, словно перед ураганом, стекла наверху поблескивают незряче и безжизненно. Они миновали развалины здания ФБР. Взрыв выгрыз в большом строении огромную дыру.

А вот и Молл — широкое зеленое поле, готовое к посеву. Шух-шух — шуршала по ногам высокая, давно не кошенная трава. На мачтах вокруг памятника Вашингтону развевались наполовину приспущенные звездно-полосатые флаги. Натан Ли присмотрелся повнимательнее к этой странной неподвижности. И тут его озарило: морскую пехоту поставили охранять статуи и голубей — не более того. Святая святых американской империи пустовала.

Пошел мелкий дождь. Морпехи надели накидки. Натан Ли поглубже натянул шапку с закрывающими шею отворотами. Они дошли до Национального музея естественной истории, в котором располагались антропологическая коллекция и администрация, но и тот оказался наглухо заколоченным. Работяги даже залили стыки эпоксидной смолой. Без электроинструмента внутрь не попасть.

— Вы вроде говорили об этом месте, — сказал один из морпехов.

— Меня вызвали в «Смитсониан», — хорохорился Натан Ли. — А это, между прочим, комплекс из двенадцати различных музеев. Я полагал…

— Ладно, пойдемте, дождь идет.

На той стороне луга неясно вырисовывался Смитсоновский замок — башни, облицованные красным песчаником, и шпили, увитые плющом. Оригинальное здание, а его причудливая архитектура в нормандском стиле навеяна романами сэра Вальтера Скотта. Мокрый американский флаг обвис на верхушке центральной башни.

— Пришли, — сказал Натан Ли. — Мне точно сюда.

Когда они шагали через луг к замку, он пытался развлечь мрачных морских пехотинцев.

— Однажды с этой башни Авраам Линкольн осматривал оборонительные укрепления города, — рассказывал он.

Парни были явно не в настроении его слушать. Он выдал еще порцию занятных мелочей, с каждым шагом промокая все больше.

Все выглядело как-то малообнадеживающе. От ступеней до верха высокой арки двери главного входа закрывала каменная кладка. Окна были заколочены изнутри. Мощная крепость бесценных коллекций и знаний превратилась в «дом с привидениями».

Они обошли вокруг всего здания. Маленькие маркеры у оснований стен обозначали каждый свою карабкающуюся вверх лозу. Вернувшись к главному входу, остановились. Дневной свет быстро угасал. Дождь припустил сильнее, забарабанив по непромокаемым накидкам. Натан Ли вымок до нитки и чувствовал, что выглядит не слишком убедительно.

— Вы, похоже, не имеете к этому заведению никакого отношения, — сказал один из сопровождающих. — Покажите-ка ваши документы. Предписания. Доверенность.

Блеф Натана Ли не удался. Он был уверен: где-то в стенах этих зданий можно найти ответ на вопрос, куда уехал Окс.

— Я же сказал, они передали вызов в устной форме. Через курьера.

— Они? Я никого здесь не вижу, сэр. Где ваша медицинская книжка с результатами анализов крови?

С возрастающей тревогой Натан Ли передал книжку, но солдат даже не взглянул на нее. Они отбирали у него важнейший документ! Мелькнула мысль бежать, но даже если его не застрелят, то без данных тестов крови обязательно посадят.

В это мгновение двумя этажами выше со скрипом отворилась железная дверь пожарного выхода. На маленькой решетчатой площадке появился старик. Невозмутимо посасывая под дождем трубку, он внимательно вглядывался в даль и поначалу не заметил гостей. Он стоял там, бледный и хрупкий, как подводник времен Второй мировой войны, выбравшийся глотнуть свежего воздуха.

Боясь поверить удаче, Натан Ли решил, что узнал призрака.

— Спенсер? — позвал он. — Спенсер Бэйрд? — Это был палеонтолог. Ему, наверное, уже девяносто.

Старик опустил взгляд.

— Кто это там?

— Вы знаете этого человека, сэр? — обратился к нему морской пехотинец.

— Спенсер, это я, — снова подал голос Натан Ли. — Я пришел, вы же высылали сообщение.

Он стянул шапку и прикрыл пятерней короткую, стриженую, мокрую бороду, пытаясь сделать лицо моложе. Он не осмелился назваться настоящим именем, поскольку морпехи знали его под другим. Он сильно рисковал, поскольку никто так не пытался скрыть свое имя, как переносчики чумы.

Старик перегнулся через мокрый поручень.

— Какое сообщение?

— Фред Уиппл, — сделал попытку Натан Ли. Он постарался припомнить имена других, моля Бога, чтобы один из них оказался здесь. — Джо Хенри. Чарли Эббот. Они сказали, дело срочное. Кости, — добавил он.

— А, — сказал Бэйрд. — Кости.

— Ну вот, я пришел.

— Слава богу. Мы давно ждем вас. — Бэйрд казался старым, как Ной, там, наверху, в пелене дождя, с белой бородой. — Но кто вы?

Выхода не было.

— Свифт, — сказал Натан Ли.

Один из морпехов сказал:

— Подождите минутку, — и вытащил из-под пончо медицинскую книжку Натана Ли, чтобы проверить еще раз.

— Натан Ли, неужели? — Бэйрд склонился еще ниже. — А говорили, вы покойник. Погибли в горах.

— Ваше имя, сэр? — потребовал солдат.

«Скорее, — взмолился мысленно Натан Ли. — Протяни руку. Спаси меня».

— Давай, парень, заходи, пока не словил себе погибель, — сказал Бэйрд. — Не видишь, дождь какой?

Натан Ли потянулся было к пожарной лестнице. Морпех перехватил его руку.

— Не так быстро, — сказал он.

— Здесь меня знают.

Натан Ли попытался улыбнуться, скривив рот. Зубы его стучали.

— Отпусти его, — сказал второй морпех. Он взял медицинскую книжку и пришлепнул ее к груди Натана Ли. — Он у себя дома. Должен же хоть кто-то к чему-то иметь отношение…

Натан Ли подтянулся и взобрался по железным ступеням. Бэйрд приветствовал его табачным перегаром и мощными хлопками по спине. Внутри здания была кромешная тьма. Бэйрд вручил Натану Ли свой двухфутовый фонарь «Мэглайт», увесистый, как топор, и, поборовшись с ветром, захлопнул пожарную дверь.

— А говорили, что вы умерли, — все повторял он. — Вот народ удивится-то.

Натан Ли двинулся за ним через темные недра института.

— Я ищу человека по имени Дэвид Окс, — сообщил он. — Профессора.

— Оукс?

— Археолог. Крупный такой мужчина. Профессор.

— Первый раз слышу, — сказал Бэйрд.

— А Дин Уайт? — с надеждой спросил Натан Ли.

Уайт был хранителем музея, отправившим их два года назад в Гималайский поиск.

— Уайт, — рявкнул Бэйрд. — Он получил на орехи за ваше темное дельце. Это правда, что вы убили человека и съели его?

— Кто-нибудь с факультета антропологии здесь есть? Они знают Окса.

— Никого. Все померли. Но в бумагах найдете, уверен.

— А документы в этом здании?

— Здесь. Ищите и обрящете. — Бэйрд жестом показал на тысячи картотечных ящиков, сложенных в коридорах. Меж ними едва можно было протиснуться. — Думал, вы покойник.

Откуда-то из недр здания струйкой сочились голоса. Они спустились по лестнице. Впереди Натан Ли увидел полутемный вестибюль: там при свечах обедали с дюжину старичков.

Они показались ему духами в окружении серебряных канделябров. Мужчины были в пиджаках и при галстуках. Двое — в смокингах, один — в домашней куртке с аскотским галстуком. Женщины выглядели принарядившимися, словно собрались в оперу, плечи были укрыты от прохлады шалями. Они ели из старинных синих тарелок, пользуясь тяжелым столовым серебром, и пили из хрустальных фужеров. Натан Ли обонял каждый компонент их трапезы: телятину и лобстеров, масляный соус и базилик, коллекционное красное вино. Среди них не было никого моложе восьмидесяти.

— Глядите, кого нам ветром занесло, — объявил Бэйрд компании.

Неторопливо и церемонно он обернулся, чтобы похвастаться своим открытием.

Но коридор был пуст.

15

РАСХОДНЫЕ МАТЕРИАЛЫ

Лос-Аламос

Клон Кавендиша словно призрак блуждал среди них. Он бродил всюду, пробираясь через системы охраны, появляясь внутри лабораторий, взламывая компьютеры. Он заползал в их тайны, копался в умах. Адам поначалу не питал к ним отвращения. Ему всего лишь хотелось знать, что делает его другим.

В самом начале собственная плоть была ему забавой. Больше не пришпиленный к каталке Кавендиша, но напичканный его памятью, Адам словно уходил от самого себя. Порождение разума ученого, он при этом Кавендишем не являлся. Какое-то время они были словно сиамские близнецы, соединенные под одной черепной коробкой, вплоть до неотчетливого сокращения мышцы или дрожи в руках. Каждое воспоминание о том, что было более двадцати месяцев назад, Адам делил со своим создателем.

Вскоре после рождения Адама Кавендиш сделал все, чтобы держать своего доппельгенгера[46] при себе день и ночь. В обязанности Адама входило одевать Кавендиша по утрам и умывать перед сном. Адам катал его кресло. На совещаниях он стоял сзади, безмолвный, словно некое выращенное в горшке экзотическое растение. Он готовил Кавендишу завтрак и обед. Даже его имя, откровенное клише, висело цепью у него на шее.

Их шахматные партии служили источником юмора для Кавендиша. Ни один не мог сделать и хода без ведома другого. Каждая игра заканчивалась патом. Но как-то раз Адам сделал свой собственный ход.

— Шах и мат, — прошептал он и поднялся, возвышаясь над доской.

Тогда впервые он почувствовал, как за спиной расправляются крылья. Огромные, они заполняли всю комнату. А сломленный болезнью Кавендиш, скрючившийся в своем кресле, был где-то далеко внизу.

С этого дня Адам систематически отсекал себя — плоть и разум — от своего творца. Это был опасный процесс, потому что его Кавендиш-сознание знало: Кавендиш-творец ждет именно такого прорыва. Единственное на свете, чего боялся Кавендиш, — это сила собственного разума. Больше всего он не хотел, чтобы его тайны выходили из-под контроля. Адам догадывался, что Кавендиш замышлял покончить с ним, как только увидит свое клонированное, живое тело. Он был экспериментом, предметом его тщеславия. Кавендиш всего-навсего хотел видеть себя непорочным и безупречным.

Адам знал, что это стало бы не первым убийством Кавендиша. Были и другие помимо той старой женщины, Голдинг. Своих врагов Кавендиш депортировал в необжитые земли Америки или помогал исчезнуть в ходе их собственных смертоносных экспериментов. По какой-то причине, не совсем понятной Адаму, над ним Кавендиш смилостивился. Позволил ему жить. И тем не менее Адам был осторожен.

Свободу ему дозировали — в буквальном смысле слова. Лос-Аламос изобиловал химиками из фармацевтических компаний. Адам раздобыл успокоительное, имеющее формулу органического соединения, которое не оставит следов в крови Кавендиша. Тот был гурманом и имел слабость к новой французской кухне — изысканно приготовленным легким порциям. Ему и в голову не придет мысль о снотворном. Вот так начал Адам свое восстание, избрав для него ночь.

Сначала это было игрой. Адам испытывал свое тело, проводя часы перед зеркалом. Гирями и анаболическими стероидами быстро нарастил мускулы. Он вкалывал себе синтетический тестостерон, чтобы изменить лимфатическую систему. Скоро его мышцы на бедрах и икрах крепко натягивали синие джинсы. Темными ночами он пробегал мили по лесным дорогам Лос-Аламоса. Кавендиш замечал изменения, но они не слишком бросались в глаза. Он давал комментарии по поводу вен на руках и бедрах Адама. А клон умел сыграть на своем нарциссизме. Он был достаточно осторожен, чтобы не демонстрировать свою невероятную силу, ограничиваясь лишь красотой тела. Он сделался Давидом для своего Микеланджело. Кавендиш даже иногда прикасался к нему, с изумлением думая, каким мог бы стать он сам.

Адам не бросился очертя голову в независимость. Порой к бегству следует готовиться открыто и неторопливо. Только через одиннадцать месяцев он познал женщину, и вскоре их у него стало много. Он испытал запретные чувства, поразившие его разум.

Неизбежно Адам заскучал. Это была наследственная черта, защитный механизм, побочный продукт необузданного гения. Человечество стало раздражать его. Ему доставляло удовольствие видеть покинутыми огромные города, величественные мосты, по которым лишь изредка пробегала бродячая собака. Чума, как приливные волны, накатывалась и отползала, дразня надеждой, а затем мутируя и вновь вгрызаясь в людей. Все человечество было мертво, за исключением Америки, но и та балансировала на грани.

Он загрузил в свой компьютер сцены ярчайших катастроф: эпизоды крушений «Боингов-747» в аэропортах или когда их сбивали в небе, торпедирования лодок с беженцами и даже попытку возвращения лайнера «Принсес круиз» с Бермуд, последний звонок колокольчика на Нью-Йоркской фондовой бирже, заключительный удар молотка, приостановивший деятельность Конгресса восемь месяцев назад. Группа участников Движения за выживание обустроила целую колонию в отдаленных массивах соснового леса в штате Вашингтон — деревню с тарзанками, привязанными к нейлоновым перилам канатных мостов. Адам обожал их сайт. Обезьяны возвращаются на деревья.

Он продолжал заниматься сексом, но уже не искал его. Секс давно перестал быть процессом открытия, сделавшись лишь физиологической потребностью, такой же, как дефекация. Интернет рухнул. Можно было «бродить по спутникам», но Адам уже пресытился. Со временем он сменил одно табу на другое: стал инкубом, тайком вторгающимся в сознание людей, крадущим их секреты, проникающим в души.

Посягательства эти начались как увлекательный аттракцион. Адам взламывал пароли, получал доступ к банкам памяти, подглядывал за людьми через их собственные камеры наблюдения: это было забавно, приносило удовлетворение и питало его все возрастающее презрение к человечеству. Акт своего исчезновения Адам довел до совершенства. Он издевательски возникал в электронном сознании людей только для того, чтобы мгновенно исчезнуть.

Подобная забава отличалась от «чумного серфинга», которым Адам тоже иногда занимался. Но вскоре и это потеряло вкус новизны. Адам взялся навещать технические зоны собственной персоной.