/ Language: Русский / Genre:prose,

Белый Отель

Джон Томас


Томас Джон

Белый отель

Д.М. Томас

БЕЛЫЙ ОТЕЛЬ

"Белый отель", изданный в 1981г. - наиболее популярная книга Д.М. Томаса, автора романов, нескольких поэтических сборников и известного переводчика русской классики. Роман получил прекрасные отзывы в книжных обозрениях авторитетных изданий, попал в списки бестселлеров и по нему собирались сделать фильм.

Самая привлекательная особенность книги - её многоплановость и разностильность, от имитаций языка начала прошлого века, статей по психиатрии, сюрреалистических фантазий, до "прямого" авторского повествования. Из этих частей, как из мозаики, складывается история жизни Лизы Эрдманн, пациентки Фрейда, в своих фантазиях предвидевшей смерть в Бабьем Яре, и перенесшейся в мир, созданный её воображением в пору молодости (последняя часть романа). Темп повествования то замедляется, заставляя вспомнить психологическую бытописательную прозу двадцатых годов прошлого века, то становится быстрым и жестким, передавая особенности и ритм переломного периода, как они преображались в сознании человека, болезненно-чутко реагирующего на тенденции и настроения тех лет. Можно воспринимать роман и как своеобразный памятник эпохе зарождения психоаналитического движения и самому Фрейду, чей стиль автор прекрасно имитирует в третьей части, стилизованной под беллетризированные истории болезни, издававшиеся великим психиатром и талантливым литератором.

Как представляется, книга впишется в любую серию современной прозы. Примерный объем - 18 а. л.

БЕЛЫЙ ОТЕЛЬ

We have fed the heart on fantasies

The heart's grown brutal from the fare;

More substance in our enmities

Than in our love...

Мы питали грезами сердце свое

И насытясь, оно огрубело, стало жестоким;

Наша ненависть крепче

Нашей любви...

У. Б. Йейтс Размышления во время гражданской войны

Пролог

Отель Стендиш,

Ворчестер, Массачусеттс, США

8 сентября 1909 г.

Драгоценная моя Жизела,

Шлю тебе привет из Нового Света и крепко-крепко обнимаю! За все время нашей поездки, - путешествие, прибытие, радушный прием, лекции, чествования и славословия (в основном, как ты понимаешь, в адрес Фрейда, в меньшей степени, Юнга), даже высморкаться было некогда, и у меня голова идет кругом. Однако уже сейчас совершенно очевидно, что Америка готова с энтузиазмом принять наше движение. Брилл и Холл, - превосходные люди, в университете Кларка все до единого относились к нам с исключительной доброжелательностью и расточали похвалы. Фрейд даже меня поразил своими феноменальными способностями, прочитав пять лекций и ни разу не заглянув в свои наметки, - он набросал их накануне выступления за полчаса во время прогулки в моей компании. Стоит ли говорить, какое глубокое впечатление он произвел? У Юнга тоже было два интересных доклада о собственных работах, причем он ни разу не упомянул Фрейда! Хотя мы трое в общем вполне поладили, чему не помешали несколько весьма непростых ситуаций (достаточно упомянуть эпизод с приступом диареи в Нью-Йорке...!), между Фрейдом и Юнгом временами все же возникало некоторое напряжение. Об этом чуть позже.

Но тебе ведь наверняка хочется, чтобы я рассказал о путешествии! Все было чудесно, - однако я почти ничего не увидел! Сразу же после отплытия опустился чудовищный туман, что характерно для середины лета. На самом деле, зрелище довольно эффектное. Особенно впечатлило оно Юнга, навеяв ему образ "первобытного монстра", тупо бредущего сквозь череду рассветов и закатов к своей цели; он ощутил, будто все мы проваливаемся сквозь века в доисторическую тьму. Фрейд подтрунивал над ним, заметив, что как верующий христианин он обречен стать мистиком (евреи по его мнению подобной участи избежали!), но потом, разглядывая белесую пелену за люком каюты, где слышались, по его образному выражению, "брачные клики корабельных сирен", признался, что в картине, нарисованной Юнгом, что-то есть. Тем более невероятным и грандиозным показался неожиданно появившийся из этого мрака Нью-Йорк. Нас встретил Брилл и показал много интересного, но по-настоящему меня поразили "movie", живые картинки. На удивление занимательное зрелище, оно даже заставило меня забыть о больном желудке. Почти все время смешные полицейские гонялись по улицам за ещё более комично выглядевшими злодеями. Сюжет практически отсутствовал, но люди действительно двигались самым натуральным образом, совсем как в реальной жизни! На Фрейда, мне кажется, это не произвело особого впечатления.

Да, я должен рассказать тебе о необъяснимом происшествии в Бремене накануне нашего отплытия. Мы были очень довольны, что прибыли в город вовремя и не разминулись, и, разумеется, испытывали радостное возбуждение при мысли о предстоящих приключениях за океаном. Фрейда пригласили на обед в один из самых роскошных отелей, и мы убедили Юнга отступить от своих принципов воздержания и присоединиться к нам за бокалом вина. Очевидно, вследствие непривычки к спиртному он сделался необычайно разговорчивым и несколько возбудился. Он завел речь о так называемых "захоронениях в торфянике", обнаруженных на севере Германии. Утверждали, что это останки первобытных людей, сохранившиеся благодаря мумифицирующим свойствам гуминовой кислоты, содержащейся в воде. Судя по всему, они утонули в болоте или их там похоронили. В принципе, довольно интересно, точнее, было бы интересно, если бы Юнг не твердил о захоронениях снова и снова. В конце концов, Фрейд не выдержал и несколько раз прервал его: "Почему тебя так это волнует?" Словно не слыша, Юнг продолжал увлеченно говорить, и Фрейд в беспамятстве упал с кресла.

Юнг, бедняга, был чрезвычайно смущен и обескуражен, - как собственно и твой покорный слуга, - и не мог понять, что он сделал не так. Придя в себя, Фрейд обвинил Юнга в том, что тот хочет избавиться от него. Разумеется, Юнг самым энергичным образом отверг подобное обвинение. В самом деле, он мягкий, доброжелательный человек и приятный спутник, несмотря на впечатление, которое поначалу производит из-за своих строгих очков в золотой оправе и короткой стрижки.

Еще одна небольшая размолвка произошла уже во время плавания. Мы коротали время (окруженные со всех сторон туманом), анализируя сны друг друга. Юнга чрезвычайно заинтересовало одно из описаний Фрейда, в котором свояченица (Минна), словно крестьянка, бросает пригоршни зерна в землю во время жатвы, а жена безразлично наблюдает за ней. Юнг довольно нетактично пытался выудить из Фрейда дополнительные факты. Он ясно дал понять, что, по его мнению, сон связан с тайными чувствами, которые Фрейд испытывает к младшей сестре жены. Я поразился, как хорошо он осведомлен о личной жизни коллеги. Естественно, Фрейд вышел из себя и наотрез отказался, по его выражению, "рисковать своим авторитетом" и делиться интимными переживаниями. Позже Юнг сказал мне, что в тот момент Фрейд, по крайней мере для него, как раз лишился всякого авторитета. Так или иначе, думаю, мне удалось смягчить ситуацию, и сейчас отношения между ними наладились. Но какое-то время я чувствовал себя словно рефери, следящий за схваткой борцов! Очень непростое положение. Все это строго между нами.

Мой собственный сон (единственный, который смог припомнить) относился к банальному детскому переживанию. Фрейд, разумеется, без всякого труда определил, что он связан с тобой, дорогая. Он мгновенно распознал суть: я боюсь, что твое решение не начинать процедуру развода, пока дочери не выйдут замуж, просто самообман; ты не хочешь сковывать наши выдержавшие проверку временем отношения тяжелыми путами брака. Ты, конечно, знаешь причину моего беспокойства, и сделала все, чтобы оно исчезло, однако разлука с тобой (а также наводящий тоску морской туман), стали невольными причинами подобного сна. Фрейд очень помог мне, как, впрочем, всегда. Передай Эльме его благодарность за добрые пожелания. Он глубоко тронут, что проведенные сеансы анализа оказались столь плодотворными, как она считает. Он также просил передать привет тебе и полушутливо добавил, что если мать столь же обворожительна и умна, как дочь (уверяю тебя, так оно и есть!), мне можно только позавидовать... Как будто я сам не знаю! Крепко обними и поцелуй Эльму за меня и передай привет своему мужу.

Через несколько дней нам должны показать Ниагарский водопад, причем Фрейд считает это кульминационным пунктом поездки, а спустя неделю с небольшим отправимся на "Кайзере Вильгельме" домой. Вполне возможно, что я приеду в Будапешт раньше, чем ты получишь письмо; не могу передать, как я томлюсь, ожидая когда смогу обнять тебя. А пока целую (о небеса! все лучше и все хуже!) в своих снах.

Твой навсегда,

Шандор Ференци

19 Берггассе,

Вена

9 февраля 1920 г.

Дорогой Ференци,

Сердечно благодарю за письмо с выражением соболезнований. Что ещё мне сказать? Несколько лет я готовил себя к потере сыновей; теперь пришел черед дочери. Поскольку я отвергаю религию как таковую, мне некого винить, я также сознаю, что мне не к кому обратить свои жалобы. "Извечное колесо повседневности" и "сладостная рутина бытия" позаботятся о том, чтобы все вокруг текло как прежде. Слепая необходимость, немое подчинение. Глубоко внутри меня прослеживается тяжелая нарциссическая травма, которая никогда не исчезнет. Жена и Аннерль страшно потрясены, их горе гораздо более естественно и человечно.

Не беспокойтесь за меня. Я все тот же, лишь прибавилось немного усталости. La seance продолжается. Сегодня пришлось потратить больше времени, чем я могу себе позволить, на работу в Главном Венском госпитале в составе комиссии по расследованию обвинений в дурном обращении с военнослужащими-невротиками. Сейчас больше чем когда-либо меня поражает, как могло кому-нибудь прийти в голову, что применение электрического тока обратит так называемых "симулянтов" в героев. Без всякого сомнения, на поле боя страх перед током вытеснялся новой смертельной угрозой; следовательно, по возвращении их ожидали более жестокие дозы, и так далее, что совершенно бессмысленно. Я могу поставить под сомнение причастность Вагнера-Жаурега, но за остальной персонал ручаться не хочу. Общеизвестно, что в Германии были случаи смерти во время процедуры, а также самоубийств как следствие её проведения. Впрочем, сейчас ещё рано утверждать, что в венских клиниках поддались чисто германскому стремлению достигать искомой цели весьма бесчеловечными способами. К концу месяца я должен подготовить меморандум.

Вновь обращаюсь к своей статье "По ту сторону принципа наслаждения", оказавшейся холостым выстрелом, с все возрастающим убеждением, что я правильно определил место инстинкта смерти, в своем роде такого же могущественного (хотя и неявно выраженного), как и либидо. Одна из моих пациенток, молодая женщина с тяжелейшим случаем истерии, только что "произвела на свет" некие записи, доказывающие, как представляется, верность моей теории: крайнее проявление чувственной фантазии и в то же время настоящая оргия торжествующей смерти. Представьте себе, что Венера взглянула на свое отражение и увидела в зеркале лик Медузы. Возможно, мы слишком интенсивно занимались изучением сексуальных импульсов в отрыве от других проявлений психики, уподобившись мореходу, который неотрывно следит за огнем маяка в кромешной мгле и в результате налетает на скалы.

Я, вероятно, подготовлю доклад о некоторых аспектах вопроса к сентябрьскому Конгрессу. Уверен, что воссоединение после этих злосчастных потерянных лет вдохнет в нас всех новые силы и вселит надежду. Я слышал, что Абрахам собирается выступить с докладом о женском комплексе кастрации. Ваши предложения по развитию активной терапии в психоанализе представляются мне прекрасной темой для дискуссии. Я остаюсь при своем убеждении, что "гораздо больших результатов в работе со своими пациентами добьется тот, кто проявит к ним внимание, которого им так недоставало в детстве", однако с огромным интересом ознакомлюсь с Вашими доводами.

Жена вместе со мной благодарит Вас за участие и доброту.

Ваш Фрейд

19 Берггассе,

Вена

4 марта 1920 г

Дорогой Захс!

Как бы сильно не сказалось Ваше отсутствие на работе коллег в Швейцарии, думаю, Вы совершенно правы, отправившись в Берлин. Я абсолютно уверен, что именно здесь через несколько лет будет центр нашего движения. Несмотря на недостаток опыта клинической работы, о котором Вы так переживаете, Ваш ум и знания, искрометный оптимизм, мягкость и умение сходиться с людьми, широта кругозора делают Вас идеальным кандидатом на роль специалиста по обучению будущих психоаналитиков. Я абсолютно в Вас уверен.

В качестве "прощального дара", - надеюсь, однако, что расставание будет недолгим, - посылаю Вам экстраординарные записи, своего рода дневник, который "произвела на свет" одна из моих пациенток, молодая, весьма респектабельная женщина, после того как вернулась из Гастейна, где лечилась водами. Она уехала болезненно худой, а приехала в Вену пухленькой, и сразу передала записи мне. Самый настоящий pseudocyesis! Дама пребывала на курорте в компании своей тети; нужно ли говорить, что она никогда в жизни не видела моих сыновей, хотя я однажды упомянул, что Мартин во время войны попал в плен. Не хочу надоедать Вам подробностями её случая, но если что-либо из прочитанного произведет впечатление на артистическую часть Вашей натуры, буду очень благодарен, если поделитесь наблюдениями. До того, как её карьера оказалась под угрозой, моей пациентке прочили большое будущее на музыкальном поприще. Она записала строчки "стихотворной" части дневника между нотами партитуры к "Дон Жуану"... Разумеется, я посылаю вам полную копию (остальное было в детской тетрадке), которую она с удовольствием сама составила по моей просьбе. Ее Вы по аналогии с "новорожденным" оригиналом можете назвать "последом", и по прочтении не возвращать.

Если постараетесь не заострять внимание на вульгарных выражениях, следствие болезни, овладевшей этой в нормальном состоянии скромной и до строгости щепетильной девушкой, - Вы найдете здесь места, которые Вас развлекут. Я знаю Ваш раблезианский темперамент. Не беспокойтесь, друг мой; меня это нисколько не задевает. Я буду скучать по Вашим еврейским шуткам, здесь у нас в Вене до ужаса благонравный народ.

Надеюсь увидеться с Вами в сентябре в Гааге, или даже раньше. Абрахам обещал подготовить доклад по женскому комплексу кастрации. Нож, которым он хочет поразить нас, наверняка окажется тупым. Все же он добросовестный и надежный специалист. Ференци попытается обосновать свое новое увлечение целоваться с пациентами.

Дом до сих пор кажется пустым без нашей "воскресной девочки", несмотря на то, что мы редко виделись после свадьбы. Но оставим эту тему.

С сердечным приветом,

Ваш Фрейд

Берлинская клиника

14 марта 1920 г

Дорогой мой и уважаемый Профессор,

Извините за открытку: мне показалось, что она весьма уместна, если вспомнить о "белом отеле" Вашей юной пациентки, подарке, за который я должен поблагодарить Вас от всей души! Он помог мне скоротать время в поезде (еще одно замечательное совпадение) за интересным чтением. Мои мысли по поводу рукописи, боюсь, покажутся вам тривиальными; нарисованная здесь фантастическая картина представляется мне аналогом райского сада, неким Эдемом перед грехопадением, - конечно, там существовали любовь и смерть, но не было времени, которое наделяло их реальным значением. Новая клиника великолепна; не мед с молоком, как Ваш белый отель, зато, надеюсь, значительно прочнее! Как только распакую вещи, пришлю Вам настоящее письмо.

Искренне Ваш,

Захс

19 Берггассе,

Вена

18 мая 1931 г

Секретарю Комитета по празднованию юбилея Гете

Городской Совет

Франкфурт

Дорогой господин Кун,

Прошу простить меня за то, что так долго не отвечал на Ваше любезное письмо. Однако я все это время не сидел сложа руки, насколько позволяло здоровье, и закончил статью. Моя бывшая пациентка не возражает против публикации её записей вместе с моим исследованием, и я их также высылаю. Надеюсь, Вас не смутят непристойные выражения, встречающиеся в её неловких стихах, а также менее откровенные, но все же порнографические описания в прозаическом приложении. Следует иметь в виду, что (a) автор страдает тяжелой формой сексуальной истерии, и (b) документы относятся к научной области, где повсеместно признан и применяется принцип nihil humanum, в том числе и Поэтом, который призывает своих читателей не страшиться и не отворачиваться от того неведомого либо отвергнутого людьми, что бродит ночью в лабиринте сердца.

С совершеннейшим почтением,

Фрейд

I "Дон Жуан"

1.

Мне снилась буря, падали деревья

а я меж ними, но пустынный берег

принял меня, бегущую, от страха

едва живую, надо люк открыть

но я не в силах что-то изменить,

спастись я вступила в связь, Профессор, с вашим сыном,

в вагоне, поезд проезжал туннель,

и в темноте его рука зажата

под юбкой между ляжками, опять

я чувствовала - не могу дышать

ваш сын отвез меня куда-то в горы

там возле озера увидела я белый

отель, вода была как изумруд

я не могу остановиться вся в огне

из-за того что распахнула бедра, мне

бессилен стыд помочь совсем нет сил

одежду опустить, отбросить пальцы два

а после три в меня вогнал хотя

протер стекло усталый контролер

остановился, бросил взгляд пошел

по длинному вагону мерный ход

его руки во мне наполнил всю

безмерной пустотой желания, и вот

он мне помог ступеньки одолеть,

но спал портье и чтобы отпереть

наш номер, взял ключи, скорей туда, внутрь, внутрь

одежда задрана до пояса, нет времени раздеть,

текла по бедрам влага, небо было

прозрачно-голубым, но к ночи изменило

свой цвет, спустился белый ветер с гор,

покрытых снегом мы здесь провели

неделю, может больше, и ни разу

не покидали спальни здесь ваш сын,

Профессор, разорвал меня, распотрошил

и я вернулась сломанной возможно даже хуже,

чем прежде Вы сможете помочь способны Вы понять.

На следующую ночь сквозь лиственниц плетень,

в окно ворвался ветер острый как кремень,

у летней пагоды сорвало крышу,

взметнулись волны, кто-то утонул,

мы слышали за дверью суету

прислуги и гостей, никто не мог уснуть

но он, ваш сын, сжимал рукою грудь,

потом взял в рот раздулся мой сосок,

за дверью крики, грохот мы решили

что в море мы на лайнере плывем,

на белоснежном он терзал, терзал сосцы

хотелось закричать, распухли так они

от губ его и так воспалены,

он брал их в рот, один, потом другой,

раздулись оба, думаю что окна

разбились кое-где, потом пронзил меня

с размаху снова нет, вам не постичь

как девственно чисты здесь звезды, все с кленовый лист,

с гор падали и падали они,

вонзаясь в озеро, а там, поражены,

кричали люди мы с ним нарекли

те звезды Леонидами, засунул

потом свой палец, вслед за членом

вошел он в щель, просторно так во мне

стал двигаться попеременно, и во тьме

тела втащили на берег, слышны

рыданья чьи то, больно - он мне палец

с размаху в зад вогнал, а я ласкала

в щели своей головку медленно ногтем,

раздулась так, что стала новым существом,

во мне таящимся, вдруг молния блеснула

мгновенной белой вспышкой так что гром

разнесся над отелем в темноте,

все поглотившей снова, лишь на водах

мелькали огоньки, саднило у обоих,

бильярдную заполнил вод поток

а он никак не мог пустить в меня свой сок

так сладко, что не сходит краска с щек

рассказывать мне стыдно, но тогда,

Профессор, я не ведала стыда,

хоть плакала, а час спустя сорвался крик,

когда его горячий сок в меня проник,

мы слышали, как хлопали дверьми, вносили

тела утопших, ветер с буйной силой

все бушевал, а мы друг к другу льнули

не разжимали рук когда уже уснули.

Однажды вечером спасли кота, чья черненькая шкура

сливалась с темною листвой, в окно стучащей хмуро

мы, обнаженные, смотрели, как рука

сквозь зелень прорывалась он царапал

спасителя, два дня после потопа

на этом дереве искал он кров,

тем вечером мое извергло лоно кровь,

он фотографии показывал, спросила я:

"Что, если дерево омоет красная струя?"

мои слова, Профессор, что с постели

ни разу не вставали мы, не надо понимать

буквально, и когда спасли кота,

спустились мы, чтобы перекусить, просторно меж столами,

здесь можно танцевать, но мне было немного

не по себе, накинула лишь то, в чем встала,

меж ног струился холодок, короткая одежда прикрывала мало,

я слабою рукой его ладонь пыталась оттолкнуть,

сказал, я не могу сдержаться, не могу

тебя не трогать, ты должна мне разрешить,

прошу тебя, прошу, на нас смотрели пары,

и улыбались снисходительно-приветливо а он

лизал лоснящиеся пальцы, сидя за столом,

смотрела, как орудует ножом,

кровавая рука, нависнув над бифштексом

мы побежали к лиственницам, свежий ветер

обдал прохладой, это было так прекрасно, вечер

заканчивался, к нам почти не долетали

оркестра звуки, но напев цыганской скрипки

то нарастал, то замолкал вдали,

той ночью он едва не разорвал мне лоно,

что сжалось из-за месячных, а звезды

над озером огромные сияли, тесно

на небе для луны, но звездопад расчистил место,

они к нам в номер падали, и крышу

беседки-пагоды зажгли, а иногда

мы видели как вспыхивал в вершинах гор

взрыв-огонек, разрушив снежный их убор.

2

Однажды целый день у нас уборка шла.

Я встала вместе с солнцем и ушла,

чтоб с ним по озеру на яхте покататься.

И до заката дня трехмачтовый корабль

под белым парусом носил нас по волнам.

Под пледом, прикрывавшим нас, его рука в перчатку

моей плоти по кисть засунута была.

На небе голубом не облачка. Отель

С деревьями слился, а темный лес

расплылся и на горизонте изумрудном волн исчез.

И я сказала: "Вставь, вгони в меня скорей,

прошу тебя". Что, слишком прямо, грубо?

Я не стыжусь. Все солнца страшный жар.

Но негде было лечь на корабле,

повсюду пассажиры вина пили, ели

цыплячьи грудки. Заодно глазели

на нас, двух инвалидов, что под пледом просидели.

Все расплывалось, будто я во сне,

представьте, он без устали во мне,

ходил как поршень час за часом,

Профессор. Лишь когда закат настал,

от нас все отвлеклись, но взгляды обратили

не на кроваво-красный отблеск в небе,

на зарево, что превзошло закат

меж сосен ярко полыхал отель

одно крыло горело, все сгрудились

у яхты на носу и с ужасом смотрели.

И тут ваш сын опять меня схватил

и словно на кол на себя внезапно насадил,

так стало сладко, что я вскрикнула невольно

но ни один не обернулся, крик мой заглушили

другие крики, что оттуда доносились,

смотрели мы, как с верхних этажей

в глухие воды падали тела людей

а кто-то прыгал вниз трудилась неустанно

на нем, пока не выпустил в меня прохладную струю.

С деревьев трупы обгорелые свисали

поднялся снова у него, опять я извивалась

на нем верхом, не передать словами

все это исступленье, весь восторг

одна стена обрушилась виднелись

внутри кровати, нам неясно как

все это началось вдруг кто-то произнес

возможно неожиданная сушь,

и солнца луч, войдя в раскрытое окно

разжег нагретое белье в постели, заодно

возможно (хоть курить запрещено)

одна из горничных ослушалась, потом

заснула, или мощное стекло

увеличительное, извержение в горах

Я не спала в ту ночь, так все саднило

внутри, по-моему он что-то там порвал,

ваш сын был нежен, оставался во мне

всю ночь не двигаясь. Лишь слышен тихий плач

там на террасе, где тела лежали,

не знаю, Вы знакомы с алой болью,

присущей женщинам, но не могла унять я дрожь

и час и два пока спокойная вода

катила волны черные сюда.

Рассвет настал, но сон был не для нас,

Не размыкали рук и не смыкали глаз.

Потом заснув, я стала Магдалиной,

резной фигурой, украшавшей нос

корабля среди бурлящих волн морских.

Меня на острие меч-рыба насадила,

я упивалась холодом и бурей, плоть моя,

из дерева, была помечена годами,

и ветром края айсбергов, где севера рождалось пламя.

Казался мягким поначалу лед, а кит стонал

тихонько колыбельную костям

корсета тонким невозможно отличить

вой ветра от китовой песни, мерный плеск

всех айсбергов из самих дальних мест.

Но вот уж лед в меня врезаться стал,

теперь мы ледокол, - и грудь мне оторвал,

покинутая всеми, родила

я деревянного зародыша, и жадными губами,

рот распахнув, он мокрый снег поймал

но затянуло в бурю и пропал

в меня вонзившись, снежная метель

мне матку вырвала и я простилась с ней,

в безмолвье унеслась вы видели летящую утробу

Не представляете, какое облегченье,

почувствовала я проснувшись, жаркие лучи

уже ласкали комнату веселым светом,

Ваш сын смотрел так нежно на меня.

Я, счастлива что грудь моя цела,

к балкону бросилась. Вокруг была

разлита свежесть воздух напоен

сосновым ароматом, наклонилась

к перилам, сын ваш сзади подошел

и неожиданно в меня вошел,

вогнал так глубоко, что зимним сном обьято,

мгновенно сердце расцвело, не знаю даже

в какую дырку он попал, я в раже

почувствовала, как отель и горные вершины

внезапно сотряслись, возникли сотни черных пятен

там, где все было белоснежно до сих пор.

3

За время отдыха мы завели прекрасных

друзей - все умерли при нас, из тех несчастных

одна корсеты делала, была

веселой, пухленькой, храня устои ремесла,

но ночи бесконечные принадлежали

лишь нам. Волшебный звездный дождь

не прекращался. Медленно, как розы

огромные спускались к нам с небес,

однажды апельсиновая роща

проплыла мимо нашего окна,

благоухая, мы лежали молча в потрясеньи

замолкло сердце - падали они

с шипеньем растворились в озере ночном

как тысяча свечей, закрытых шторы полотном.

Не думайте, что мы с ним никогда

не вслушивались молча в тишину

великую ночную, лежа рядом, не соприкасаясь,

по крайней мере, лишь его рука тихонько

поглаживала холм, чьи заросли напомнили о том,

как в детстве в папоротнике он играл густом,

и прятался от всех. Я многое узнала

о Вас из шепотков его тогда,

Вы вместе с матерью его стояли там над нами.

Закаты - розовое облако-цветок что обращался

в ничто, столкнувшись с снежным пиком, наш отель вращался,

и грудь моя описывала круг, дойдя до сумерек, его язык

встречал закат в моем рычащем лоне,

а я его высасывала сок, он превращался

в то молоко, что я ему дарила, либо

оно для губ его во мне рождалось

с второго дня набухла грудь моя,

после полуденной любви нас жажда мучила, и я

(он осушил бокал вина, ко мне нагнулся)

одежду приоткрыла; мне так больно распирало грудь,

что брызнула струя, он даже не успел

припасть к соску, обедал с нами добрый и седой

священник, и ему я разрешила пососать второй

на нас глазели изумленно все

но улыбаясь, словно говоря: так надо,

ведь ничего в отеле белом, кроме

любви не предлагают, а цена

любого удовлетворить должна,

в двери открытой показался повар.

Лицо его в улыбке расплылось,

двух было мало, чтобы осушить

меня, и повар подставил под сосок стакан,

а выпив залпом, объявил, что вкусно,

его мы похвалили за искусство,

еда была отменной, как всегда,

к нам бросились другие, все желали

отведать сливок: гости, распаренный и жаждой

измученный оркестр, а падающий свет

внезапно в масло взбил, весь лес в него одет

двухстворчатые окна, озеро покрыты толстым слоем,

священник грудь сосал, он поделился горем,

в трущобах мать осталась умирать

кормил второй сосок другие губы, и опять

почувствовала, как он под столом

мне гладит бедра, они, дрожа, раскрылись.

Пришлось бежать наверх. Он был во мне

и прежде чем вступеньки одолели

из щели влага потекла, священник

остался, чтоб возглавить тех, кто к ледяному склону

отправился оплакивать усопших, до нас

слова молитвы долетали с побережья,

и постепенно стихли руку взял мою

и сунул внутрь где член его ходил

знакомая толстушка corsetiere со всех сил

в сочащееся лоно протолкнула пальцы,

невероятно, так наполнена, и все же не полна,

повозки увозили всех утопших и сгоревших,

стук их колес до нас донесся сквозь листву

и снова тишина её я юбки задрала

так пояс врезался, дышать едва могла,

и сыну Вашему закончить в ней дала,

ведь здесь любовь границ не берегла

от неба к озеру от гор и к комнате моей

тянулась цепь скорбная людей,

укрытых в тени горного хребта,

стоящих молча у чудовищного рва,

и ветерок шальной заставил вспомнить снова

об аромате апельсиновом и розах

что проплывали мимо нас по этой

Вселенной тайн и матери без чувств

валились в землю мокрую, колокола звонили

в церквушке за отелем, придавая силы,

нет, церковь выше, нам достичь её пришлось бы прежде

чем до вершины, где обсерватория, дойти, слова надежды

из уст священника струились словно дым,

стоял на озере он одиноко средь сетей,

к груди прижавши шляпу, а потом

внезапно с неба грянул страшный гром.

Молитвам вняв, на миг горы вершина

повисла в воздухе, потом лавина

обрушилась, засыпав и усопших, и живых.

Вот эхо замерло. Вовек я не забуду тех секунд немых,

такая опустилась тишина - и мгла

как катаракта, ибо этой ночью

на белом озере, что солнцем упилось,

не наступила тьма, и не было луны,

наверно, он до матки ей достал, толстушка

в экстазе закричала, зубы сжала

и укусила грудь мою так сильно

что пролился на нас молочный дождь.

4

Однажды вечером, - все озеро как алое пятно,

оделись и забрались на вершину

горы, что за отелем, узкая крутая

тропинка извивалась среди лиственниц и сосен

его рука поддерживала сзади,

но также шарила по телу, путь

в меня нащупывая. Мы решили отдохнуть,

дойдя до тисов, что росли у церкви; тут

привязан ослик был, он редкую траву

щипал лениво, и разглядывал чужих.

Когда во мне он заскользил, монашка появилась

седая, с кучей грязного белья

сказала, ледяной поток ручья

весь смоет грех, не надо прерывать.

Ручей все озеро питал. Из вод его с трудом

поднялось солнце и обрушилось дождем.

Она белье стирала. Мы вскарабкались по склону

там на вершине вечный холод непреклонно

царил. Тьма опустилась вовремя, и мы

ослепшие, в обсерваторию вошли.

Скажите, Вам известно, как Ваш сын

все звезды обожает, они в его крови,

но в этот раз, когда смотрели в телескоп,

пустынно было небо ведь они

вниз унеслись. Да, я не знала прежде,

что звезды, став снежинками, порой

спешат совокупиться с озером, землей.

Настала ночь, мы не могли спуститься

к отелю в темноте, любовью занялись опять,

потом заснули. Вереницей промелькнули

его подобья призрачные предо мной,

потом я вслушивалась в песню гор

ведь каждый раз, встречаясь, хор

они заводят вместе как киты.

Той ночью небо в хлопья снега обернулось

и рухнуло на землю, были мы окружены такой

великой первозданной тишиной,

что слышны даже сладостные вздохи

Вселенной, приходящей в бытия экстаз

так много лет назад, а на рассвете, - мы нашли,

как жажду утолить, жевали звезды, чтобы снегом изошли,

все, даже озеро, окрасил белый цвет,

и наш отель пропал, но он направил

трубу на озеро и разглядел слова

которые дыханьем создала

я на стекле окна. Направил вверх

он телескоп и показался эдельвейс

на льду вершины горной вдалеке

он указал мне, где парашютисты

меж двух вершин вниз падали, и вдруг

на фоне голубом сверкнула полоса металла,

застежку от корсета я узнала

толстушки нашей, вот сиреневый синяк

на мякоти бедра, где палец он вдавил, такой пустяк

его внезапно возбудил, в меня он так

стремительно ворвался, что едва

не задохнулась, в горном воздухе кружилась голова,

вагон фуникулера ветер тряс,

висел он на обрывке троса, сердце

забилось бешено и закричала я, а наши

знакомые по небу плыли вниз, его язык быстрей

как в барабан бил по груди моей

не знала что соски вставать мгновенно могут

у женщин юбки нижние и платье раздувались

как паруса, и медленно спускаясь,

они парили, а мужчины пролетали мимо них

стремительно, мое едва не разорвалось сердце,

казалось, женщин вверх влекло, не вниз,

и в странном танце их партнеры ввысь

руками невесомыми воздушных балерин подняли,

мужчины первыми упали, после них

в лес или в воду рухнули все дамы,

вслед за хозяевами лыжи яркие свалились сами.

Когда спускались мы, остановились у ручья.

В прозрачных водах озера, - но странно,

все четко было видно с высоты такой,

скользили миллионы золотых и

серебристых рыбьих плавников

напомнили мне сперму что стремится

попасть мне в матку. Как Вы думаете, я

не слишком сексуальна? Иногда

я кажется помешана на этом, Бог ли захотел

наполнить воды бешенством сплетенных тел

плодами виноградную лозу, и финиками пальму,

заставить буйвола тянуть упрямо

за грушей выю, персик трепетать,

когда доносится знакомый смрад

быка, и солнце бледную луну извечно покрывать.

Ваш сын сломал мою стыдливость в буйном раже

самца. Великолепный персонал.

служил в отеле. Никогда мы не встречали

такой внимательности, телефоны не смолкали

ни на минуту, как звонок в приемной,

пришлось им отказать в приюте новобрачным,

как только паковались люди, вместо

уехавших по дюжине гостей здесь появлялось, место

какое-то нашли для пары что рыдали

из-за отказа, а на следующую ночь

раздались крики, девушка рожала, чтобы ей помочь

и горничные, и официанты суетились,

с бельем нагретым все сновали взад-вперед.

Сгоревшее крыло отстроили так быстро

весь персонал участвовал, однажды поутру

когда лицо в подушку спрятав, выпяченный зад

подставив, чтоб в себя его принять

удары, начала я влагой истекать,

почти в экстазе, кто-то тихо по стеклу поскреб,

веселый повар, стену покрывал он краской новой,

расплылся весь в улыбке, и, пунцовый,

нам подмигнул, мне было одинаково приятно

и сына Вашего, и повара в себя принять,

готовил он отменно мясо, сок его

такой же свежий, было хорошо

почувствовать, что часть тебя принадлежит другому,

нет места черствости и эгоизму в белом

отеле где ласкают волны осыпь гор,

и лебеди, что нежат свой убор,

на их вершинах, так чисты, что серым

ледовый панцирь кажется, слетают

меж снежных пиков в озеро опять.

II "Гастейнский дневник"

Она наткнулась на выступающий корень дерева, упала, поднялась и снова бросилась вперед, не разбирая дороги. Бежать было некуда, но она все равно бежала. Позади все громче раздавался треск палой листвы под ногами преследователей, ведь они мужчины и двигались быстрее. Даже если удастся добраться до края леса, там тоже наткнется на солдат, которые ждут, когда она покажется, чтобы застрелить, но и несколько мгновений жизни казались драгоценным даром. Однако они не помогут. Спастись невозможно, разве что превратиться в одно из этих деревьев. Она охотно отдала бы сейчас свое тело, полнокровную человеческую жизнь, чтобы застыть здесь и смиренно существовать, стать домом для пауков и муравьев. Солдаты прислонят к её стволу карабины и полезут за сигаретами. Пожмут плечами, исчерпав легкую досаду, скажут, Всего одна сбежала, ничего страшного, и разойдутся по домам; но она, дерево, преисполнится счастьем и листья её воспоют благодарность Господу, а солнце тем временем в последний раз сверкнет сквозь ветви и опуститься за лесом.

Наконец, она рухнула на жесткую землю. Пальцы наткнулись на что-то холодное и твердое; расбросав листья, она увидела стальное кольцо люка. Заставила себя встать на колени, взялась за него и потянула. Только что вокруг стояла тишина, словно солдаты прекратили поиски, но сейчас снова затрещали кусты за спиной, совсем рядом. Она вложила все силы в последний отчаянный рывок, но люк не поддавался. На жухлые листья легла чья-то тень. Она закрыла глаза и стала ждать, когда вокруг все взорвется. Потом подняла голову и увидела искаженное испугом детское лицо. Как и она, мальчик был обнажен, из сотни порезов и царапин струилась кровь. "Не бойтесь, госпожа, - произнес он. - Я тоже живой". "Тихо!" - сказала она ему. Люк не поддался ни на миллиметр. Она велела мальчику вместе с ней ползти в густой подлесок. Возможно, солдаты примут кровь на их спинах за красные пятна на пестро окрашенной листве. Но тут же почувствовала несильный, почти осторожный толчок в плечо: одна за другой, в неё впились пули.

Ее тихонько тряс контролер, и она, извинившись, стала возиться с запором сумочки. Как глупо, он не поддавался, словно стальное кольцо люка во сне. Наконец, раздался щелчок, она нашла билет и протянула контролеру. Он пробил в клочке бумаги дырку, отдал ей. Когда дверь вагона закрылась, она одернула на себе платье в черно-желтую полоску, приняла более приличествующую даме и удобную позу. Быстро посмотрела на сидящего напротив военного, - он вошел в купе, пока она спала, - поймала ответный взгляд, почувствовала, как лицо заливает краска и стала рыться в сумочке. Она успела заметить, что у юноши, с которым только что спала (в переносном смысле) изумрудные спокойные глаза. Она подняла свой томик и снова углубилась в чтение. Время от времени бросала взгляд из окна и улыбалась.

Все здесь умиротворяло: мерный стук колес по шпалам, шуршание переворачиваемой страницы, шелест газеты в руках попутчика.

Молодой человек не понимал, как можно радоваться, глядя на бесконечную унылую серо-коричневую равнину за окном вагона. Она улыбалась не своим воспоминаниям или в предвкушении чего-то приятного, созерцание пейзажа доставляло ей явное удовольствие. При этом её привлекательное, но несколько увядшее лицо совершенно преображалось. Она казалась чуть полноватой, однако с хорошей фигурой.

Одна из улыбок превратилась в зевок, она сразу подавила его. "Хорошо выспались", - заметил он, опустив газету на колени, компенсируя небольшую дерзость дружелюбной улыбкой. У дамы покраснели щеки. Она молча кивнула, снова бросила взгляд за окно. "Да, - произнесла она наконец. - Хотя скорее умерла, чем спала". Ответ сбил его с толку. "Все эта жара, ни капли дождя", - продолжила она. Он откликнулся: "Да, вы совершенно правы". Он не знал, как продолжить разговор, и она вновь взялась за книгу. На несколько минут углубилась в чтение; потом в очередной раз подняла глаза к окну, и вид иссушенной равнины за проносящимися мимо телеграфными столбами снова вызвал улыбку.

"Интересно?" - он указал на книгу, лежащую на коленях дамы. Она молча наклонилась вперед, протянула её спутнику и осталась так сидеть, не выпрямившись. Он озадаченно разглядывал черные и белые пятнышки, казалось, прыгавшие по странице в такт движения вагона, как полосы на платье незнакомки. Юноша думал, что увидит какое-нибудь легкое чтиво, слегка опешил и сначала, по какой-то неведомой причине, вообразил, что книга на тамильском языке. С языка уже готова была слететь фраза "Так вы лингвист?" Но тут он сообразил, что это запись какой-то музыки. Между нотами напечатаны фразы на итальянском, он взглянул на обложку (жесткий переплет затрещал под пальцами), увидел имя "Верди". Юноша возвратил ей книгу, объяснив, что не разбирается в нотах.

"Она прекрасна", - дама провела по обложке ладонью. Потом добавила, что решила воспользоваться свободным временем, чтобы разучить новую партию. Жаль только, что она слишком мелодична, нельзя петь в полную силу. Он попросил её не стесняться и порепетировать - это развеет скуку от созерцания проклятой бесконечной равнины за окном вагона! Дама, улыбаясь, обьяснила, что имела в виду другое; она устала, чтобы голос не сел, необходимо отдохнуть. Ей пришлось срочно прервать гастроли и отправиться домой на месяц раньше. Единственное утешение в том, что снова увидит своего мальчика. Сейчас за ним присматривает мать; хотя ребенок любит бабушку, ему не очень весело постоянно сидеть вместе с пожилой женщиной. Он будет страшно рад, что мама приехала раньше. Она не послала им телеграмму, хотела устроить сюрприз.

Молодой человек сочувственно кивал, слушая это скучное объяснение. "А где его отец?" - поинтересовался он. "Ах, кто знает?" - она опустила глаза на партитуру оперы. - "Я разведена". Он сконфуженно извинился, вытащил портсигар. Она отказалась от предложенной сигареты, но сказала, что любит запах табака, он не раздражает горло. К тому же, в ближайшее время не собирается петь.

Закрыв свой томик, она с грустным видом посмотрела в окно. Юноша решил, что дама вспомнила своего бывшего мужа, и тактично молчал, дымя сигаретой. Ее соблазнительно высокая грудь, обтянутая черно-желтой тканью, бурно вздымалась, словно от волнения. Длинные прямые черные волосы окаймляли лицо с чуть тяжеловатыми чертами; влекущий изгиб губ несколько сглаживал впечатление от немного крупного носа. Она была смуглой, но на него произвела более чем благоприятное впечатление, особенно после трех лет воздержания.

Молодая женщина думала о клубах дыма, которые тянулись за их паровозом. А ещё она увидела этого милого юношу, холодного и недвижимого, лежащего в гробу. С большим трудом заставила себя успокоиться и дышать нормально. Чтобы отвлечься от подобных ужасных вещей, стала расспрашивать своего спутника. Выяснилось, что он во время войны попал в плен и теперь возвращается к семье. Сочувствие (он был бледным и худым) сменилось на её лице радостным изумлением, когда он произнес "профессор Фрейд из Вены". "Ну конечно, я о нем слышала!" - воскликнула она, сразу повеселев. Она восхищалась его работами и в свое время думала обратиться за консультацией, но к счастью необходимость в его помощи исчезла. Каково это, быть сыном такого знаменитого человека? Он скорчил гримасу и молча пожал плечами. Примерно подобной реакции она и ожидала.

Однако юноша совсем не завидовал славе отца. Он лишь хотел найти молодую жену, остепениться, пустить корни. Наверное, быть певицей, которую всегда просто разрывают на части, страшно тяжело? Нет, ответила дама; обычно такого нет. Она впервые едва не сорвала голос. Сделала глупость, взялась за роль, которая требует высокого тембра и гораздо более сильного голоса. Вагнер ей вообще не подходит.

Поезд, который безостановочно мчался примерно два часа, проносясь мимо огромных городов даже не замедлив хода, теперь, к их удивлению, замер, добравшись до маленькой тихой станции в самом центре бесконечной равнины. Здешнее поселение даже нельзя назвать деревней - из окна виднелись всего три или четыре домика и острый шпиль церкви. Платформа была пустой, но узкий проход вагона мгновенно наполнился суетливым движением, толкотней, криками, они увидели, как поезд изверг из своих недр пеструю массу народа. Паровоз дернулся, набрал ход, оставшиеся неуверенно поставили чемоданы на землю. Вскоре деревушка скрылась из виду. Равнина стала ещё более пыльной и пустынной.

"Да, дождь нам сейчас бы не помешал", - произнес юноша. Женщина вздохнула. - "Но у вас впереди целая жизнь. В таком возрасте мрачные мысли совсем ни к лицу. Для меня, разумеется, это правда. Мне почти тридцать, я разведена, уже не так привлекательна, через несколько лет потеряю голос, так что мне действительно нечего ждать от жизни". Она прикусила губу. Молодой человек почувствовал легкое раздражение, ведь она пропустила мимо ушей или неправильно поняла все его реплики. Но от волнения её грудь снова стала бурно вздыматься, и только лежавшая на коленях газета помогла скрыть охватившее его возбуждение.

Когда, - все ещё прикрываясь газетой, - юноша вышел, чтобы помыть руки и привести себя в порядок, он поразился, как опустел вагон. Казалось, во всем поезде остались лишь они двое. Вернувшись в купе, отметил, что из-за его отлучки, даже такой короткой, атмосфера близости бесследно исчезла. Она снова углубилась в чтение и жевала бутерброд с огурцом (он отметил, какие у неё ровные, маленькие, словно жемчужные, зубки). Молодая женщина подняла голову, одарила его быстрой улыбкой и снова стала читать. "Сколько ворон сидит на телеграфных проводах", - услышал он будто со стороны собственные слова. Он счел реплику по-мальчишески неуклюжей, выдающей неуверенность в себе, попросту глупой; подобная неловкость расстроила его.

Но дама, весело улыбнувшись, кивнула: "Сейчас будет очень трудное место. Vivace". Она стала вполголоса напевать, выводя рулады глубоким сильным голосом. Прекратила так же неожиданно, как и начала, густо покраснев. "Как замечательно!" - воскликнул он. - "Продолжайте, пожалуйста!" Но она покачала головой, используя раскрытую книгу вместо веера. Он зажег вторую сигарету, она откинулась на диван, одновременно захлопнув томик и прикрыв глаза. "Турецкие, не так ли?" Ей показалось, что к аромату табака примешивается запах опиума, дым, заполнивший теплое, душное купе, снова навевал сон.

За короткое отсутствие он успел переодеться в элегантный светло-голубой гражданский костюм. Поезд проезжал через туннель, и их маленькое подобие дилижанса превратилось в темную спальню. Она ощутила, как он наклонился к ней, прикоснулся к руке. "Вы вспотели", - участливо произнес он. - "Кожа должна дышать". Она не удивилась, когда он осторожно раздвинул ей бедра. "Видите, вы вся мокрая". Какое-то особенно уютное, беззаботное чувство - позволять молодому военному гладить её ляжки в темноте. В некотором смысле, она уже переспала с ним, представ перед юношей в самом интимном состоянии, охваченная сном. "Тут тесно, спертый воздух", слабо произнесла женщина. "Можно я открою окно?" "Если вам хочется", прошептала она. - "Но я не должна забеременеть".

Почти задохнувшись, она шире раскрыла бедра, чтобы помочь ему. Юноша не отрывал взгляда от неясного синего пятна лица, на котором время от времени посверкивали белые точки глаз. Нежная избыточная плоть под натянувшимся шелком - непреодолимый соблазн для того, кого несколько лет продержали как зверя в клетке. Над её глазами возникло маленькое красное пятно. Оно стало ярче, разрослось. Потом во все стороны побежали оранжевые ручейки, и он сообразил, что у неё загорелись волосы. Сорвал с себя пиджак, обмотал вокруг головы дамы. Она едва не задохнулась, но огонь удалось потушить. Поезд проехал туннель, их ослепило солнце

Небольшой пожар и яркий свет подействовали как холодный душ, молодой человек сердито потушил сигарету. Женщина вскочила, встала перед зеркалом и долго поправляла прическу, замаскировав выжженную полоску блестящей густой черной прядью. Взяла с сетки свою белую шляпку и надела. "Видите, как легко я загораюсь", - она коротко нервно засмеялась. - "Поэтому мне лучше не начинать. Все происходит почти сразу". Он извинился за свою беспечность, она присела на край дивана, взяла его руки в свои, участливо и озабоченно спросила, нет ли опасности забеременеть. Он отрицательно покачал головой. "Что ж, тогда, - облегченно произнесла она, - ничего плохого не случилось".

Он молча погладил ей руки. "Ты хочешь меня?" - произнесла она. "Да, хочу. Очень". Она снова покраснела. "Но что скажет твой отец, если ты женишься на бедной вдове, намного старше тебя? У которой четырехлетний сын? Вот ещё одна проблема - мой мальчик. Как он отнесется к нашему союзу? Вам необходимо встретиться, и тогда мы увидим, что получится". Юноша не знал, что сказать на все это. Он решил промолчать и вместо ответа стал снова поглаживать податливые бедра. К его облегчению, она сразу их раздвинула и откинулась на диван, закрыв глаза. Свободную руку он положил на вздымавшуюся грудь. - "Мы можем провести вместе несколько дней".

"Да", - отозвалась она, не открывая глаз. Беззвучно охнула, закусила губу. - "Да, это было бы чудесно. Но позволь мне сначала увидеть сына и подготовить к встрече". "Я говорю о нас, только нас с тобой", - сказал он. - "Я знаю отель в горах, у озера. Там очень красиво. Родные тебя не ждут?" Она покачала головой, снова охнула, потому что он проскользнул во влажное отверстие. Юноша потерял интерес к женщине, завороженный маленьким чудом полностью исчезнувшего в недрах её тела пальца. Он чувствовал, как движется сквозь упругую плоть, и все же ничего не видел! Она стала такой влажной, что ему удалось впихнуть ещё несколько пальцев. Она громко вскрикнула - в ней скользит чужая рука, словно очищает фрукт! В её воображении юноша засунул в тело обе руки, чтобы добраться до мякоти. Одежда сбилась вокруг талии, мимо мелькали телеграфные столбы.

Постепенно обезумевшие чувства донесли до неё звуки дождя, яростно стучащего по окну прохода; со стороны купе мимо них проносилась все та же сухая пыльная равнина, а небо было раскаленно-желтым. Дождь прекратился, и, подняв голову, они увидели контролера, протиравшего тряпочкой мокрое стекло. Он ошеломленно взглянул на пассажиров, но они продолжали, словно за дверью никого нет. Ее ягодицы мерно бились о руку юноши, книга свалилась на пол, помялся второй акт Бала-маскарада. "Разве мы не должны остановиться?" - задыхаясь, произнесла она, но он заявил, что ему надо оставаться там.

Ему надо было оставаться там, когда они проезжали мимо улиц с аккуратными зданиями, а потом многоэтажными доходными домами, где мокрое белье развешано на веревках, протянутых от окна к окну. Кроме того, пальцы так зажаты, он не верил, что вообще сможет вытащить их, даже если захочет. Она кивнула, убежденная, что остановиться никак нельзя.

Однако он без всякого труда вытянул их, когда показалась узловая станция; а в маленьком поезде, который вез их в горы, продолжать было невозможно. Она сидела рядом, прильнув к юноше, утешаясь тем, что целовала его пальцы или прижимала руку между колен. Их спутники пребывали в приподнятом настроении и старательно ахали, выказывая изумленный восторг, пока паровоз медленно тащил их все выше. "Смотрите, сколько ещё здесь снега!" - тарахтела соседка напротив, - судя по влажному запаху муки, исходящему от нее, жена пекаря. "Да, действительно, - она улыбнулась, - я совсем не запачкалась". Почтенная женщина ответила растерянной улыбкой и занялась своей маленькой дочерью, нетерпеливо ерзавшей на сидении. Девочку впервые повезли на отдых, и её все интересовало.

Несмотря на то, что уже смеркалось, озеро сверкало как огромный изумруд. Все вышли, теперь предстояло проделать короткий путь до белого отеля. Они были счастливы, что хоть ненадолго остались вдвоем. Вестибюль оказался пустынным, не считая портье, но он похрапывал, разморенный душным вечером. Женщина, изнуренная часами страсти в поезде, прислонилась к стойке, а молодой человек, - он позвонил с узловой станции и заказал номер, - просмотрел список забронированных мест, снял ключ с доски и расписался в книге записи постояльцев. На столе красовалась ваза с необычайно большими и желтыми грушами, он взял одну, надкусил, заставив истекать соком, и предложил подруге. Потом взял за руку и легонько подтолкнул вперед, к лестнице, ведущей наверх. Сладкая груша восстановила силы, она почти взбежала по ступенькам, а тем временем он уже поднимал ей платье сзади. Шелк тихонько шелестел. Она завела руку за спину и нащупала поднявшийся член. Они вошли в комнату, он вошел в нее, кто знает, в какой последовательности, и, даже не осмотревшись, она распростерлась на кровати, широко распахнув бедра, принимая его в себя. Они на остановились чтобы раздеться, он сорвал с неё шляпку и отправил в угол.

Молодой женщине казалось, будто её разорвали надвое; она предвидела развязку их отношений, хотя они ещё по-настоящему не возникли, а потом свое невеселое возвращение сломанной, распотрошенной этим юношей, домой. Между открытой дверью и постелью тянулся мокрый след, и когда они закончили, дама велела своему спутнику вызвать горничную убраться здесь. Пока девушка, она была азиаткой, - стоя на коленях стирала с потертого ковра пятна груши, они стояли у окна, за которым оказалась веранда, любуясь вечерним небом, сверкавшим яркой голубизной в последние минуты перед тем как закат окрасит его в другие тона.

Следующий день щеголял такой же безоблачной погодой, но на вторую ночь (ей так казалось, однако в отеле она потеряла счет времени) в открытое окно влетел кусок кремня размером с мужской кулак. Виноват был ветер, поднявшийся ещё вечером, теперь он со свистом проносился сквозь ветви лиственниц, разбил вазу с цветами, которую прислуга поставила на комод. Молодой человек вскочил, подбежал к окну и закрыл его. Но стекло могло не выдержать, они услышали приглушенный грохот рухнувшей крыши беседки. Она имела форму пагоды, - живописно, но непрочно, - и не выдержала бешеного шквала. На звонок долгое время никто не приходил; наконец, появилась горничная и убрала осколки вазы, цветы, расплескавшуюся воду. Ее глаза покраснели, словно девушка плакала, и он спросил, что случилось. "Люди на озере утонули", - сказала она. - "Сегодня очень высокие волны. Их лодка перевернулась". Она изумленно посмотрела на камень, лежащий возле окна. "Оставьте его", - сказал он. - "Это будет сувенир". Однако она подняла кремень и подала ему; молодой человек взвесил осколок на ладони, покачав головой. Он не мог даже представить себе, какая требуется сила, чтобы вырвать его из горы и швырнуть в их комнату.

Позже женщина спросила: "Скажи, моя грудь мягче камня?" Он кивнул, положил на округлый холмик плоти голову, чтобы доказать, насколько она нежнее. Они ясно слышали отдаленный шум, множество встревоженных людей спешили по коридорам; а когда позвонили и потребовали ужин, им объявили, что придется довольствоваться бутербродами, потому что все официанты помогают жертвам наводнения. Молодые люди умирали от голода, и он попросил, чтобы прислали ещё и немного шоколада. Он ласкал грудь, такую мягкую в сравнении с осколком горы, потянулся к соску. Женщина прижала свое тело к его губам, рыжевато-коричневый сосок, который они сжимали, напрягся и с каждой минутой разбухал все больше. Она запустила пальцы в короткие курчавящиеся волосы любовника, сосущего её грудь. Они услышали, как что-то разбилось - окно или, возможно, посуда, - потом крики. Звуки паники. Кто-то из постояльцев плакал. Она вспомнила, как хныкал её младенец и погладила юношу по голове. Грудь увеличилась почти втрое, раздулась как воздушный шар. Ветер бил по стеклу окна. Он оторвался от нее, озабоченно спросил: "Надеюсь, она не лопнет?" Женщина направила в рот любовника сосок. - "Едва ли. Когда я кормила ребенка, она стала такой же".

Отель раскачивался на волнах бури, она вообразила, что плывет на океанском лайнере. Слышала поскрипывание обшивки, вдыхала соленый морской воздух, щекотавший небо, что струился из открытого иллюминатора, смешиваясь с напоминавшим о морской болезни едва уловимым запахом готовящегося на камбузе кушанья. Придется ужинать с капитаном, наверное, тот попросит участвовать в концерте, затеянном на его корабле. Быть может, они так и не доберутся до порта. Женщина чуть не плакала, сосок так сильно вытянулся, что она начала страдать: боль сконцентрировалась в центре груди, но в то же время упругий комок плоти не принадлежал ей, он медленно уплывал прочь, лишний, как окровавленная слепая кишка, вырезанная корабельным врачом. Она хотела, чтобы любовник сделал паузу, немного отдохнул, но юноша не унимался. К её вящему облегчению, его губы потянулись к другой груди, стали вытягивать второй сосок, хотя он и так сильно раздулся, не желая отставать от своего близнеца. "Они чувствительны?" - спросил он, и она ответила: "Да, конечно, они любят друг друга". В каюте рядом, за их койкой, разбился иллюминатор.

Он пальцами растянул ей влагалище и с такой силой вогнал пенис, что она отпрянула. Приподнялся, наклонил голову, чтобы рассмотреть место, где только что так таинственно провалился в недра чужого тела. Он исчез, снова появился, опять исчез в ней. Она ощутила легчайшее прикосновение к волосам, подняла руку и почувствовала под пальцами нечто сухое, похожее на папиросную бумажку. Это был кленовый листок, залетевший в комнату ещё до того, как начался ураган и к ним попал камень. Она показала ему находку. Он, поглощенный ритмичной работой в её лоне и необходимостью сдерживать себя, чтобы продлить удовольствие, растянул губы в улыбке, но она тут же превратилась в гримасу. Женщина дотянулась до ягодиц юноши и стала поглаживать сухим листиком чуть пониже. Он напрягся и содрогнулся всем телом.

Легкий дождь прекратился, ветер стих; они открыли окно и вышли на балкон. Он обнял подругу за талию. На их глазах штормовые облака разошлись, показались звезды - таких огромных они никогда не видели. Каждые несколько секунд одна из них падала, прочертив яркую дугу в черном небе, словно кленовый лист сорвавшийся с ветки или любовники, которые во сне тихонько укладываются поудобнее. "Дождь Леонидов", - тихо произнес он. Она положила голову ему на плечо. Рядом с озером сновали неясные фигурки: на берег вытаскивали тела утонувших. До них долетали стоны и плач; кто-то кричал, что нужны ещё носилки и одеяла. Любовники вернулись в постель и вновь растворились друг в друге. Теперь она чувствовала в себе не только пенис, но и палец, они двигались попеременно, но член медленней. Перед глазами возникло ночное небо, прочерченное падающими звездами, в ней возникли маленькие вихри и водовороты, как в озере во время шторма. Буря явно ещё не утихла, краем глаза они заметили, как черный квадрат окна разрезала ослепительная вспышка, молния ударила прямо в темную воду; зашелестели занавески. "Так сильно не надо", - шепнул юноша, и она стала гладить головку члена осторожнее, самым кончиком ногтя. Его палец глубоко проник в анус, было больно, но она хотела, чтобы ей сделали ещё больнее.

На озере зажглись огни - спасательные лодки все ещё искали тела пропавших. Но сидящие в них люди сами ещё не оправились от грома, обрушившегося на них за несколько мгновений перед тем, как молния превратила ночь в день. Снова поднялся ветер. Пришлось поспешно плыть к берегу, потому что никакой надежды на то, что сегодня удастся найти ещё кого-нибудь, не осталось. Отель был полон отчаявшимися, обезумевшими от горя людьми; стеклянные двери хлопали, вносили все новые и новые тела несчастных. Вода, затопившая бильярдную, расположенную на цокольном этаже, поднялась до уровня карманов, но несокрушимый майор кружил у стола с кием, намереваясь во что бы то ни стало закончить партию. Он наметил последний красный и все цвета до розового. Трудный прямой удар через весь стол, но он выполнил его безошибочно и загнал шар в лузу. Вода добралась почти до пояса, майор невозмутимо отхлебнул пиво и натер мелом кий. Черный шар лежал у борта, но он послал белый волчком. Это был красивый удар, и черный с громким всплеском исчез в своей могиле, заполненной водой. Пришлось играть за обе стороны, его партнер, священник, убежал наверх, чтобы исповедовать умирающих. Отметив свою победу мрачной улыбкой, майор убрал кий на место и выплыл из бильярдной. Наверху у себя в номере любовники спали, несмотря на порывы ветра, сотрясавшие окно; они продолжали держать друг друга в объятиях, словно боялись, что, если разожмут руки, бесследно исчезнут в ночи. Черный кот, полумертвый от страха, сжался в комок, припав к раскачивающейся ветви ели напротив их балкона. Он весь подобрался, напряг мускулы, но понял, что ему туда не допрыгнуть.

Целых два дня никто не замечал, что случилось с котом. Любовники услышали за окном странный шум, словно кто-то царапал по дереву, встали и подошли посмотреть, в чем дело. По длинной лестнице, трещавшей и прогибавшейся под весом тела, карабкался майор. Укрытые колыхавшимися занавесками, они наблюдали за сложной спасательной операцией. Кот выгнулся, грозно шипел и царапал протянутую руку. Военный в сердцах выругался; неприличное слово, которое он произнес, заставило молодую женщину покраснеть, ведь она не привыкла к таким выражениям. Наконец майор, осторожно переставляя ноги, стал спускаться, кот обвился вокруг шеи спасителя.

Как только алая стигмата распустилась на ладони военного, она почувствовала, как её собственная плоть выбросила кровавый сгусток в низ живота, и сообщила любовнику плохие новости. К её изумлению и радости, он не расстроился. Однако возникла небольшая проблема. У неё не оказалось никаких вещей. Свой тяжелый чемодан она поставила в проходе поезда; когда они остановились у крохотной станции в середине выжженной равнины, толпа пассажиров ринулась к выходу и кто-то взял его по ошибке. Она не допускала и мысли о краже. Так или иначе, когда они пересели на узловой станции, чемодан исчез, а вместе с ним все платья, белье, предметы ухода и подарки сыну и матери.

Пришлось вызвать горничную. Вежливая девушка, японская студентка, подрабатывающая здесь, чтобы оплатить обучение, никак не могла понять, что от неё нужно, пока молодая женщина не нарисовала на листке женскую фигурку рядом с неполной луной. Горничная покраснела и молча вышла. К счастью, у неё самой были месячные, она быстро вернулась с полотенцем и, смущаясь, поспешила уйти, отказавшись от чаевых.

Они лежали рядом, рассматривая фотографии его семьи. Ее позабавил снимок Фрейда на берегу моря в полосатом черно-белом пляжном костюме, вполне возможно, скроенном из такого же материала, что и её платье. Юноша тоже весело улыбнулся. Кажется, больше всего он был привязан к младшей сестре; при взгляде на её изображение, радость в его глазах сменилась печалью.

Они спустились пообедать. Играли цыгане; он спросил, не хочет ли она немного потанцевать, если, конечно, не слишком слаба. Женщина кивнула. Пока пробирались между столиками, опиралась на своего спутника. "Ты чувствуешь, как выходит кровь?" "Да, всегда. Каждую осень болею". Запах вишневой губной помады побудил юношу поцеловать свою даму; липкий приторно-теплый вкус ещё больше притянул к ней. Чтобы не задохнуться, пришлось оторваться от любовника, но знакомый аромат, исходящий теперь от его губ, так возбуждал, что они вновь прильнули друг к другу, обмениваясь короткими обжигающими поцелуями. Наконец, она отстранилась, сказав, что из-за музыки хочется петь. Однако они и так привлекали всеобщее внимание. Он распахнул её одежду на груди; она слабо пыталась сопротивляться, но от удовольствия перехватило дыхание, а он настаивал: "Пожалуйста, ты должна мне позволить. Ну, пожалуйста". Настойчивый шепот, его язык проник в ухо. "Но ты весь измажешься". "Ну и что", - ответил он. - "Я хочу твою кровь". И она обняла юношу за шею, позволив делать все, что он пожелает. Посетители ресторана, и танцующие пары и те, кто обедал, - весело подмигивали им и смеялись, а они улыбались в ответ.

"Тебе нравится?" - спросил он, разрезая мясо на тарелке. Она поймала его пальцы, поцеловала их. "Так хорошо никогда не было. Разве ты сам не видишь?" Бифштекс восстановил силы, позже они выбежали наружу, к деревьям, снова занимались любовью на траве у озера. Время от времени, когда открывалась дверь ресторана, до них долетала музыка, над головой неизменно сияли неправдоподобно большие звезды. Было немного неловко делать это во время месячных, но, с другой стороны, она могла позволить себе все, не боясь последствий. Когда, после полуночи, они наконец поднялись к себе, комната оказалась усыпанной залетевшими листьями. Женщина, улыбаясь, заметила, что все они могут пригодиться. Она одолжила у него зубную щетку; он обнял любовницу и, пока она чистила зубы, нежно целовал затылок. Снова и снова за окном беззвучно вспыхивали зарницы, поджигавшие груды мусора, оставленные бурей и потопом, а далекие горы при их призрачном сиянии казались совсем близкими.

Открытки из белого отеля:

Пожилая медсестра:

Я как могла, старалась помочь этим милым молодым людям, они оба парализованы. Нужно настоящее мужество, чтобы решиться на поездку в таком состоянии. Они скорчились на своих стульях на палубе (мы катаемся по озеру на яхте), накрывшись одним пледом. Кормят здесь просто замечательно, Элиза передает тебе привет, она завела много знакомств.

Секретарша:

Сегодня твой последний день, надеюсь у вас тепло и сухо, здесь очень жарко, на небе ни облачка, мы все как в тумане, сейчас плывем по озеру на яхте, обгладываем куриные косточки и пьем вино. Отель превосходен, лучше чем обещали в проспекте, очень приличное общество.

Католический священник:

Три мачты нашего судна для меня символизируют страсти Христовы, а белый парус - Его драгоценную плащаницу. Это облегчает терзания при мысли, что я оставил без присмотра свое стадо. Надеюсь, мама, с тобой все в порядке. Погода здесь хорошая. Несколько дней назад у меня на руках скончалась утопленница, католичка, совсем ещё юная милая девушка. Не беспокойся обо мне. Я читаю маленькую книжку, которую ты прислала.

Японская горничная:

Новость поистине удивительная: мои влюбленные (лунная пара) на рассвете встали и будут на лодке. Значит что я и подруги должны делать им постель целый день, это неописуемо, что творится там. Не станет времени даже хайки составлять.

Мадам Коттин, corsetiere:

Вода кажется ужасно холодной, но завтра я непременно окунусь. Я опустила за борт руку, чтобы проверить. Не могу даже сказать, где оказалась рука молодого человека, сидящего вместе со своей девушкой рядом со мной. Что ж, жизнь должна продолжаться. Конечно, когда лишаешься близкого человека, все не так, как прежде, но ради памяти моего дорогого супруга я должна за оставшееся время отдохнуть как следует.

Майор:

Это не прогулочный корабль, а транспортное судно. Многое изменилось с предвоенных лет. Нас набили, как сельдь в бочку. Сюда бы хороший пулемет, чтобы немного освободить место. Наводнение совсем не решило проблему лишних людей. Тела! Повсюду тела! Дик приедет завтра первым же поездом.

Часовщик:

Вспыхнул, как промасленная тряпка. Мы все прекрасно проводили время на яхте, а через секунду на наших глазах отель заполыхал словно бумажный. Да так ярко, что даже солнце затмил. Вот и пропали все наши пожитки, осталось лишь то, что на нас надето.

Ботаник:

Ужасная трагедия. Вчера я нашел чрезвычайно редкий вид эдельвейса. Оставил его в своем номере, разумеется, а теперь он сгорел вместе со всем остальным.

Супруга банкира:

Я просто глазам не поверила. Прямо перед глазами на берегу горит наш отель, а этот парень схватил девицу, посадил к себе на колени и пристроил её там. Понимаете, о чем я говорю? Как в игре с кольцами. А вокруг кричали люди, у многих из нас там остались родные.

Страховой агент:

Ужасно было видеть, как они выпрыгивают из окон. Пламя пытались сбить струе из брандспойта, но, по-моему, совершенно безрезультатно. Слава Богу, Элинор сейчас со мной. Накануне я пытался уговорить её остаться в отеле и отдохнуть. Так или иначе, мы живы и здоровы, надеемся скоро тебя увидеть.

Его жена:

Хвала Господу, Хуберт со мной. После наводнения он отнюдь не горел желанием покататься на яхте, но я уговорила его, Погода прекрасная, хотя по ночам очень прохладно. Впервые за много месяцев я чувствую себя значительно лучше, мы познакомились с очень милыми людьми.

Мальчик:

Они свисали с деревьев, как волшебные фонарики.

Протестантский пастор:

Но мертвые восстанут из праха, без всякого сомнения. А эта бренная плоть претворится в плоть вечную. Пожилая дама, с которой мы совершили прогулку в горы, погибла в пламени. Но душа моя воздаст хвалу Господу.

Новобрачные, проводящие медовый месяц:

Наше путешествие омрачено трагедией, но мы все равно очень счастливы. Здесь озеро и горы, очень красивое место, а пейзаж просто изумительный.

Жена пекаря:

Наши сердца разбиты. Бедная мама погибла во время ужасного пожара в отеле. Слава Богу, мы плыли на яхте, однако все видели. Он горел как бумажный. Мы ясно разглядели её комнату. Но она была уже очень пожилой, и нам не следует горевать так сильно. Ради детей стараемся поддерживать веселое настроение, и ты тоже должна так вести себя.

Коммивояжер:

В одном из номеров окна долго закрывали занавески, но вчера их раздвинули. Предполагают, что это может объяснить причину пожара, хотя я не понимаю, в чем тут связь.

Его любовница:

Они думают, что одна из горничных тайком курила, когда застилала постель. Вообще говоря, я однажды видела, как дымила в коридоре японка, забавно смотреть, ведь они обычно такие манерные и чопорные, словно настоящие леди. К счастью, пожар произошел в другом крыле, так что наши вещи не пострадали.

Оперная певица:

Перед возвращением я на несколько дней остановилась отдохнуть в отеле высоко в горах. Думаю, это пошло мне на пользу. Последние недели гастролей оказались тяжелыми, ты не представляешь, как замечательно ничего не делать, только наслаждаться прекрасной едой и дивной природой. Единственный минус в том, что я плохо сплю, но нервы понемногу успокаиваются. Скоро к вам приеду.

Швея:

Моя маленькая девочка мертва. Сердце разбито. Я обещала прислать открытку, но такое известие! Ее похоронят здесь, потом я сразу же приеду.

Адвокат:

Единственная неприятность - шум по ночам. Разумеется, следует сочувствовать пострадавшим, но ведь мы тоже понесли потери, и все это не причина для того, чтобы лишать людей сна. Мы жаловались, но управляющий не может или не хочет проследить за тем, чтобы они угомонились.

Ушедшая на покой проститутка:

Один джентльмен сделал мне комплимент насчет фигуры, стало быть, ничего не заметно. Каждый день у меня прибавляется сил, я понемногу начинаю привыкать к болезни. Только кажется что слева давит какая-то тяжесть, но наверное это пройдет. Мне повезло, здесь многим гораздо хуже. Погода стоит хорошая, а еда просто первоклассная.

Все были подавлены случившимся, желающих танцевать не нашлось. Посетители ресторана молча обедали и слушали навевающие грусть приторно-печальные цыганские напевы. Один из музыкантов, скрипач, во время пожара застрял в лифте и обгорел до неузнаваемости. Юным любовникам, возможно, захотелось бы потанцевать, но они здесь не появились.

Когда возникла очередная пауза между мелодиями, и слышался лишь негромкий шелест голосов и приглушенное позвякивание вилок и ножей о тарелки, со своего места поднялся майор (он всегда занимал маленький столик в углу и обедал один). Военный поднялся к музыкантам, что-то прошептал изнывающему от жары пухлому руководителю и, когда тот кивнул, подошел к микрофону. Он объявил, что хотел бы обратиться ко всем присутствующим в ресторане по весьма важному поводу; и предлагает, после того, как они пообедают, заказать напитки в баре и собраться в биллиардной. После его краткой речи воцарилась тишина, потом поднялся гул голосов. Примерно треть гостей решила узнать, что хочет им сообщить "безумный майор" (так многие его называли). Когда было выпито кофе, а бармен обеспечил желающих коньяком и ликерами, к бильярдной прошествовало довольно много отдыхающих. Они расселись вокруг стола. Зеленое сукно, ещё не высохшее после наводнения, мерцало, словно прямоугольный бассейн, на поверхности которого плавал мусор.

Майор, англичанин по фамилии Лайонхарт (Львиное Сердце), стоял перед столом и терпеливо ждал, когда последние прибывшие сгрудятся у него в тылу. "Благодарю за то, что пришли, - произнес он звучным голосом, но спокойно и твердо. - "Чтобы сразу пресечь недоразумения, хочу сказать, что собрал вас не для того, чтобы рассуждать о смерти. Мы с ней давние приятели, я совсем её не боюсь. Все мы оплакиваем погибших во время наводнения и пожара, но говорить об этом я не собираюсь. Подобные вещи время от времени происходят. Такова воля Бога. Не следует позволять этим событиям слишком сильно расстраивать нас". Раздались негромкие возгласы одобрения, многие с внезапным уважением взглянули на стройную представительную фигуру военного.

Майор опустил голову, затушил сигарету. Все его движения были очень медленными, словно он нарочно тянул время, чтобы собраться с мыслями. В комнате воцарилась тишина, прерываемая лишь мурлыканьем черного кота, постоянного жителя отеля (и всеобщего любимца), пробравшегося сюда вслед за людьми. Он уютно устроился на коленях супруги часовых дел мастера, а она его гладила. Кот сильно подпалил шкуру во время пожара, но, к счастью, серьезно не пострадал.

"Однако", - произнес майор отрывисто, - "здесь происходили странные вещи". Он сделал паузу, чтобы все собравшиеся вникли в смысл фразы. Слова, произнесенные не допускающим сомнений тоном командира, поневоле убеждали. Он смог бы хорошо организовать какую-нибудь войну, подумал Анри Пуссен, инженер. Безличная пустышка до нее, и такая же пустышка, но другого типа, после, зато во времена, когда ценились беспощадность и непреклонность, этот Лайонхарт наверняка предстал бы во всей красе.

"Соблаговолите подкрепить свое заявление какими-нибудь доказательствами, майор", - резко произнес немец Вогель, адвокат.

Военный взглянул на него, почти не скрывая презрения. Вогель проявил себя как беспринципный субъект и трус; однажды он передергивал во время игры в карты и был разоблачен. "Разумеется", - спокойно произнес он. "Звездопад". Во время выступления майора присутствующие не разговаривали и не шумели, но после этих слов все, кроме Вогеля, одновременно затаили дыхание, и воцарилась поистине мертвая тишина.

"Его видел каждый", - продолжал Лайонхарт негромко. - "Не один или двое из нас, - все, кто здесь отдыхал; причем, почти каждую ночь. Очень яркие, большие, белые звезды".

"Огромные как кленовые листья", - словно в трансе, медленно выговаривая слова, тихо сказала любовница коммивояжера. И тут же стиснула руки, будто испугалась, что осмелилась произнести это вслух.

"Именно".

"А у вязов листья красные", - выпалил часовщик, вскочив на ноги, оттолкнув руку жены. - "Кто-нибудь обратил внимание на вязы?" Он возбужденно оглядел комнату, многие кивнули. Часовщик имел в виду группу деревьев на краю лужайки позади отеля. Те, кто с ним согласился, быстро опустили головы и нервно облизали губы. Однако тут же послышались взволнованные голоса, утверждавшие, что это неправда. Они звучали неуверенно и вскоре стихли. Снова возникла пауза, в комнате явственно повеяло холодом. Чтобы не распространилось чувство безнадежности и страха, майор предложил сделать небольшой перерыв, пока слуги не наполнят опустевшие стаканы новой порцией выпивки. Неожиданно нахлынула усталость, и он опустился на стул; сквозь толпу оживленно переговаривающихся, спешащих к лестнице людей к нему пробрался Вогель, зловеще посверкивая своими очками без оправы. "Вы меня удивляете, майор", - произнес он нарочито небрежно, но в его голосе явно ощущалась стальные нотки презрения и обиды.

Майор откинулся на спинку стула. - "Вот как? Чем же именно?"

"Тем, что распространяете панику среди дам. Неужели нельзя было избавить их от участия в этом разговоре? Я ни на минуту не поддерживаю ваши упаднические идеи. Но даже если предположить, что вы правы, зачем излагать их в присутствии слабого пола?"

"Во-первых, Вогель, вы явно недооцениваете умственные способности женщин. Такое характерно для людей, чьи занятия диктуют малоподвижный образ жизни. Неумно, а в некоторых случаях, опасно".

Вогель слегка покраснел, но держал себя в руках.

"А во-вторых, майор?"

"Ради собственной безопасности, - да и нашей тоже, - они должны понять, что всем здесь, возможно, угрожают некие неведомые силы. По крайней мере, я не пытаюсь сделать вид, что знаю, в чем их природа. Но ведь я, увы, лишен преимуществ немецкого образования".

Адвокат резко повернулся и смешался с толпой. Военный был раздражен тем, что позволил спровоцировать себя на бестактность. Но он заставил себя не думать о пустяках и сосредоточился на серьезных вещах, а тем временем люди, держа в руках стаканы с новой порцией выпивки, вернулись на свои места и ожидали продолжения беседы. Лайонхарт поднялся. На мгновение его охватила слабость, он чуть пошатнулся и схватился за влажную ткань, покрывавшую стол.

"Необходимо", - произнес он, - "откровенно поделиться друг с другом всем, что увидели, даже если показалось, что это просто обман зрения. Полагаю, можно найти рациональное объяснение происходящему. Я, например, хотел бы знать, заметил кто-нибудь кроме меня молнию, ударившую в озеро? Синевато-багровая вспышка, абсолютно прямая, как линия?" Он оглядел собравшихся в комнате. После короткой напряженной паузы, пожилая медсестра, краснея, тихо произнесла: "Да, я тоже видела её ". "И я", - отозвался сухопарый горбоносый бухгалтер. Его жена яростно закивала головой. Еще несколько человек, явно чувствуя себя неловко, осторожно подняли руки, присоединившись к ним. Потом подкрепились напитками. Майор спросил, заметил ли кто-нибудь другие странные явления.

"Стая китов", - сказала симпатичная молодая блондинка, секретарша. "Вчера утром я вышла пораньше, чтобы окунуться, и удивилась, что вижу их, то есть, не вижу откуда они взялись, понимаете, о чем я? Ведь озеро не соединено с океаном или морем. Такого просто не бывает. Так что, наверное, никаких китов на самом деле нет. А сейчас я подумала снова. Это точно были киты, а не низкие облака, я уверена".

"Возможно, вам помогло их увидеть похмелье", - хмыкнул Вогель.

"Нет, я тоже их заметила", - произнесла его сестра, бледная молодая женщина. - "Прости, Фридрих", - торопливо прибавила она, - "но я должна сказать правду. Мне пришлось встать на рассвете по определенной причине, и я выглянула из окна".

"Выглянули и увидели китов?", - настойчиво переспросил майор, мягко и благожелательно улыбаясь ей.

"Да". - Она скомкала носовой платок, а Вогель окинул её полным презрения и отвращения взглядом.

Больше никто стаю китов не наблюдал; но в тот день только эти дамы поднялись так рано, а бесхитростное признание сестры Вогеля, давшееся ей с таким трудом, произвело немалое впечатление.

"Еще какие-нибудь свидетельства?" - отрывисто произнес майор. "Непонятные происшествия, странные знамения?"

Не проронив ни слова, собравшиеся оглядывали друг друга.

"Тогда подытожим, что у нас есть. Падающие звезды. Красные листья. Молния. Стая китов..."

Болотников-Лесков, спрятавшийся в самом дальнем углу и оттуда внимательно наблюдавший за происходящим, поглаживая элегантную короткую бородку, счел нужным вмешаться. Все взоры обратились к нему. Столь видный политик внушал почтение даже тем, кто отвергал его воззрения и методы. "Я не могу предложить никакого объяснения (тут он вздохнул и развел руками) феноменам звездопада, покрасневших листьев или молнии. Но думаю, что загадка с появлением китов вполне разрешима. Мадам Коттин", - он повернулся в сторону пухленькой дамы в голубом и поклонился, а та, улыбаясь, кивнула в ответ, - "занимается изготовлением корсетов. А частью их является, грубо говоря, мертвый кит. Мне представляется вполне возможным, что вышеназванная дама, которая благодаря необыкновенной теплоте и жизненной энергии, присущей ей, не давала нам унывать в те тяжелые дни, так сказать "вызвала" сюда китов. Приманила, привлекла, словно сирена своей песней, указала путь домой, - называйте как хотите".

Мадам corsetiere, обмахивая веером покрасневшее лицо, заявила, что раньше такое действительно случалось: дамы видели китов, когда она была неподалеку.

Болотников-Лесков с признательностью кивнул ей, вспыхнув как школьник.

Такое простое рациональное, - или почти рациональное, - объяснение ободрило присутствующих, побудив ещё несколько человек преодолеть боязнь и заявить о странных вещах, которые они наблюдали. Лютеранский пастор, постоянно сбиваясь, рассказал, что однажды вечером, когда он поднимался к церкви перед ужином, увидел, как сквозь ветви тисов летит женская грудь. "Сначала я подумал, что это летучая мышь, но на ней четко просматривался сосок".

Женщина с седеющей гривой волос и большим бюстом сказала, что недавно ей удалили одну грудь из-за опухоли. Майор поблагодарил её за такую мужественную откровенность, вокруг раздались сочувственные возгласы. Вогель, буквально пожелтев, заявил, что возможно заметил на отмели высохшего человеческого зародыша, однако не уверен, что не спутал обычную деревяшку с ним. Его сестра, всхлипывая, призналась, что десять лет назад сделала аборт. Все ошеломленно замолчали; Вогель явно только сейчас услышал о случившемся. У него задрожали губы, и майор впервые почувствовал что-то вроде сочувствия к черствому немцу.

Сестра Вогеля не могла сдержать рыданий. Глухие, мучительно рвущиеся из глотки звуки казались почти невыносимыми; люди, спокойно воспринявшие наводнение и пожар, торопливо зажигали сигары и сигареты в тщетной попытке успокоить нервы. Наконец, к всеобщему облегчению, к ней наклонился пастор, мягко но настойчиво взял её за руку. Они поднялись, священник вывел её из комнаты. Пока они пробирались между стульями, сидящие рядом с женой пекаря заметили, что она настойчиво шепчет что-то супругу и пихает его, а тот мотает головой. Но когда вновь наступила тишина, пекарь поднялся и, коверкая слова на манер представителей своего класса, запинаясь, едва слышно сказал, что видел, как по озеру плыла женская матка. Он один сидел на берегу и ловил рыбу. Матка проскользнула мимо, чуть касаясь воды, и сразу пропала. "Ну, иногда бывает, померещится, когда сидишь с удочкой, а рядом никого, особенно на рассвете, или закате. Но тут я уверен". - Он уселся, оглянувшись на жену, словно искал поддержки.

Майора рассмешил комичный простонародный говор, он пытался сделать вид, будто зевает, но не удержался и обнажил в усмешке желтоватые зубы. Даже Болотников-Лесков, несмотря на свои революционные идеалы, улыбнулся, прикрыв рот рукой. Военный спросил, видел ли кто-нибудь ещё плывущую матку. Одинокий голос заявил, что, возможно, заметил в воде ломоть хлеба, вызвав облегченный смешок. Но тут из самого темного угла донесся чей-то голос: "Вы обратили внимание на горы? На ледники наверху?" Улыбки мгновенно стерлись с лиц, снова холод пронизал каждого.

Несколько человек пытались объяснить феномен падавших звезд, молнии, красных листьев и ледников. Но теории оказались такими неубедительными, что сами создатели явно не верили в них. Завершая собрание, Лайонхарт посоветовал проявлять бдительность. Болотников-Лесков от лица присутствующих поблагодарил его, - снова всеобщее одобрение, - и предложил чтобы те, кто заметит что-либо необычное, незамедлительно сообщали майору, а он получил право созвать ещё одно собрание, когда сочтет необходимым. Все с мрачным видом согласились.

Когда отдыхающие, шагая в два ряда, поднимались по ступенькам, пекарь поравнялся с пожилой медсестрой. Она воспользовалась возможностью и сообщила, что её внучатая племянница, которая тем вечером чувствовала себя неважно и отправилась спать пораньше, месяц назад перенесла операцию по удалению матки. "Я привезла её сюда, чтобы бедняжка немного поправилась", объяснила она приглушенным голосом, не желая, чтобы их услышали. - "Ужасно грустно, ведь ей всего двадцать с небольшим. Я не хотела говорить тогда, потому что моя девочка расстроится, если все узнают. Ей и так несладко приходится. Но я решила, что вы с женой должны быть в курсе". Пекарь с благодарностью пожал ей руку.

Несколько дней любовники не спускались в ресторан. Когда, наконец, там появились, на их месте сидели новые отдыхающие. Поистине неиссякаемый поток людей прибывал в отель каждый день, и держать пустой столик администрация просто не могла себе позволить. Метрдотель, извинившись, объяснил им ситуацию; он решил, что молодые люди предпочитают не только завтракать, но обедать и ужинать в своем номере. Попросив их немного подождать, он переговорил с пышнотелой крашеной блондинкой, отличавшейся немного вульгарной привлекательностью, некой мадам Коттин, занимавшей столик для двоих. Та с улыбкой выразила согласие, приветливо кивнув им; метрдотель быстро придвинул ещё один стул и проводил молодых людей к даме. Им было немного тесно, молодой человек рассыпался в извинениях за то, что они так бесцеремонно прервали её уединение. Однако мадам Коттин, смеясь, отмела все эти формальности и шутливо вскрикивала, когда их ноги случайно соприкасались.

Она сказала, что рада их обществу. Муж погиб во время наводнения, а одиночество ей дается очень тяжело. Вытащив носовой платок, она промокнула глаза; но вскоре в свою очередь извинялась перед новыми друзьями за то, что выплеснула на них свое горе. "Я стараюсь не плакать слишком часто. Сначала я была безутешна и наверняка отравляла жизнь окружающим. Потом постаралась взять себя в руки. Я вела себя нечестно по отношению к остальных. Ведь мы собрались здесь, чтобы как следует отдохнуть".

Юноша объявил, что восхищается её мужеством. Он обратил внимание на даму, когда они в первый раз пришли в ресторан; видел, как она смеялась и танцевала, настоящая душа компании. Мадам Коттин искривила губы в невеселой усмешке: "Это было не просто". На самом деле, очень больно притворяться радостной, когда сердце осталось вместе с мужем, в могиле.

После чудовищного пожара, добавила она, стало немного легче. Внезапно обрушившееся на стольких людей несчастье помогло отодвинуть в прошлое собственную утрату. Кроме того, сгореть заживо так ужасно, по сравнению с этим смерть от воды кажется легкой и безболезненной. Всегда можно найти того, кому пришлось гораздо хуже, чем тебе. Она снова прижала к глазам платок; но, чтобы не портить новым друзьям вечер, сдержалась и начала рассказывать разные потешные истории, особенно о своих клиентах. Они оба просто влюбились в мадам Коттин. Она заставила их плакать от смеха, описывая, как помогала примерять корсеты дамам (и даже джентльменам). Она плотно поела, и теперь похлопывала себя по туго затянутому животу, приговаривая, что сама - живая реклама собственного товара. "Все при мне!" Засмеялась, широко раскинула руки, словно рыболов, хвастающийся размером добычи. Забавно, что пекарь, который сидел в противоположном конце зала и поймал её взгляд, так и понял этот жест и в свою очередь повторил его, довольно улыбаясь. Время текло так быстро, словно часовщик, занимавший столик рядом с ними, ускорил ход всех своих механизмов.

Влюбленные проводили мадам Коттин в номер, - он располагался рядом с их комнатой, за стеной, у которой стояла кровать. Каждую ночь до них доносились душераздирающие рыдания. Уважение и восхищение её мужеством усилилось ещё больше, когда они представили себе, как тяжело давалась притворная веселость днем. Когда они, обнявшись, распростерлись на простыне и стали нетерпеливо раздевать друг друга, опять явственно услышали, как горюет мадам Коттин. Вскоре страсть заставила их позабыть обо всем.

Позднее у молодых людей произошла первая размолвка. Они не ссорились, скорее, спорили, и ни разу не повысили голос, переговариваясь шепотом. Молодой человек настаивал, что по черному небу проносятся звезды, а она белые розы. Вдруг мимо окна медленно проплыло нечто грандиозное, - без всякого сомнения, это была апельсиновая роща, - и они онемели от изумления. Среди темной шелестящей листвы светились великолепные плоды, посверкивая, словно звезды. Влюбленные отправились на балкон посмотреть, как роща упадет в озеро. Каждый апельсин, соприкоснувшись с неподвижной плоскостью воды, с громким шипением растворялся в черноте.

Невидимая для них, мадам Коттин тоже стояла на балконе. Она не могла уснуть. На озере горели сотни огоньков, один за другим они исчезали под черным покрывалом. Ну вот, она в очередной раз излила свое горе. Раздевшись, накинула хлопчатобумажную ночную рубашку и избавилась ещё от одной склянки, почти доверху наполненной слезами.

Совершенно обессилев, любовники неподвижно лежали рядом. Привычные рыдания за стеной прекратились, это казалось необычным и очень ободряло. Они забыли о времени. Если вечером оно для мадам Коттин летело незаметно, то сейчас, когда она лежала в темноте с открытыми глазами, минуты казались часами; время равно перестало существовать, хотя по разным причинам, и для спящих отдыхающих, и для мертвых в холодном подвале, и для юных влюбленных. Их души, балансируя на скользкой грани сна, настроились на тишину, подобно тем, кто, угнетаемый жарой, стелит постель на открытом балконе, рискуя свалиться. Обладая более острым слухом, она различала неведомые юноше оттенки тишины. Они не соприкасались даже кончиками пальцев. Время от времени его рука утомленно перебирала спутанные волосы между её ног, скорее обычная ласка, а не акт страсти. Она любила, когда он делал это.

Юноша нарушил молчание, шепнув, что её мохнатый лобок напоминает холм, на котором он коротал время в детстве. Там, среди папоротника, они с кузеном играли в охоту, - один изображал преследователя, другой добычу. Он запомнил, какое острое ощущение удовольствия, смешанного со страхом, испытывал, когда пробирался сквозь густые заросли, а ещё густой приторный запах лета. Единственный период в жизни, когда он чувствовал близость к природе.

"Отец говорит, что каждый раз при акте любви присутствуют четверо. Сейчас, конечно, тоже. Мои родители".

Она увидела суровый образ Фрейда рядом со своей робкой женой, они молча стояли возле кровати. Потом черный костюм профессора и белая ночная рубашка его супруги растворились, слились с её одеждой, которую любовник разбросал по полу.

Больше всего они любили закаты. Горы извергали из себя розовые облака, похожие на цветы (пожилая медсестра однажды вечером увидела, как все небо превратилось в одну невообразимо огромную кроваво-красную розу, состоящую из бесконечного сплетения лепестков; она добросовестно выполнила свой долг, немедленно доложив майору). Роза в своей вечной неподвижности все же вращалась внутри себя; любовники испытывали странное жутковатое ощущение, что под ними медленно движется вся земля. И груди под пальцами любовника, когда темнело, тоже оборачивались вокруг неведомой оси; по тем же законам двигался его язык, когда тихонько обводил её щель, или ввинчивался внутрь, стремясь проникнуть как можно глубже, словно пытаясь вдавить в горный склон. Она распахнула перед ним свое тело так широко, что вагина стала глубокой пещерой и шумно выпускала воздух; это походило на неприличные звуки, и она залилась краской, хотя оба они понимали, в чем дело.

Время, в чьих грубых руках хирурга оказалась мадам Коттин, постепенно избавляло от страданий. Любовники проводили весь день в душной комнате, а она гуляла по берегу озера вместе с отцом Мареком, добрым пожилым католическим священником. Его не знающий сомнений подход ко всему очень помогал успокоиться. Отец Марек уговаривал её вернуться в лоно церкви, сравнивая последнюю с крепким корсетом. Догмы нашей веры, улыбаясь говорил он, это костяк души, подобно тому, как китовые кости скрепляют изделия, которыми торгует мадам. Аналогия развеселила её, она тихонько рассмеялась. После освежающе долгой утренней прогулки по лесу и лугу, покрытому полевыми цветами, священник и corsetiere остановились отдохнуть и перекусить в уютной харчевне, за многие мили от жилья. Взяв хлеб и сыр, они решили расположиться за столиками, расставленными на берегу, и тут увидели Болотникова-Лескова вместе с Вогелем. Приличия требовали присоединиться к адвокату и политику, хотя случайная встреча никого не обрадовала. Болотников-Лесков выступал перед спутником с целой политической программой, и как раз добрался до кульминационного пункта своей импровизированной речи, так что не мог остановиться. Проблема, обьяснил он, заключена в том, что его партия - лучший выбор для масс (мадам Коттин грустно улыбалась, окидывая взглядом озеро), однако к своему несчастью народ не способен это понять. Увы, единственной реакцией на подобное отношение является динамит.

Адвокат, обладавший поистине орлиным глазом, заметил как дрожала рука священника, когда он подносил к губам стакан со сливовым соком; Вогель не преминул отметить, какое красное лицо у пастора. Опыт подсказал ему, что спутника corsetiere отправили сюда, чтобы он, как говорится, немного "просох". Изготовители корсетов, - для тела и для души, - поспешно доели хлеб с сыром и извинились, что уходят так быстро. По их словам, они решили обойти все озеро.

Любовники снова ссорились, на сей раз, довольно серьезно. Он ревниво допрашивал её о подробностях сексуальной жизни с бывшим мужем. Разговор очень злил молодую женщину, потому что все это было в прошлом, и сейчас потеряло смысл. Впервые она отметила его незрелость; разница в несколько лет никогда раньше не казалась сколько нибудь важной. На самом деле, она и не замечала её. Но подобный взрыв детской ревности заставил признать очевидное. Ее раздражение распространилось и на другие детали их совместной жизни, - вонючие турецкие сигареты, которые он продолжал курить, наполняя комнату стойкой вонью и навеки испортив ей голос.

В конце-концов, конечно, они испытали ещё большее единение, чем раньше. Обнявшись, не отрывая глаз друг от друга, они не могли поверить, что с их уст слетали недобрые слова. Но требовалось продемонстрировать, что она ценит его больше, чем бывшего супруга, и в доказательство она совершила нечто необычное - взяла в рот член любовника. Чудовищно неловко оказаться тет-а-тет с раздувшимся как луковица тюльпана, увенчанная капелькой росы, монстром, от которого исходит сильный животный дух. Прикоснуться к нему губами казалось так же невообразимо, как к пенису быка. Но она закрыла глаза и, замирая от страха, сделала все, дабы показать, что любит его сильнее, чем мужа. Оказалось, это вовсе не противно, скорее наоборот, причем настолько, что она была удивлена: сжимать, ласкать и сосать отвердевший вырост, чтобы он раздулся во рту ещё больше и, наконец, выпустил в горло струю сока. Ревнуя, он называл её грязными словами, заставив испытать необычное возбуждение.

Так они открыли новую забаву, когда, казалось, исчерпали их запас. Завершая некий странный круговорот, её тело стало вырабатывать молоко, ведь юноша постоянно сосал её.

Когда они зашли в ресторан пообедать, ей казалось, что грудь вот-вот лопнет. После добровольного затворничества, любовники упивались царившим здесь оживлением, веселым смехом посетителей, сновавшими по залу официантами, блеском музыкантов-цыган, ароматом еды; её наполненные молоком груди, упруго подпрыгивающие под шелковой тканью, когда она пробиралась между столиков, наслаждались всем этим. Атмосфера, которой славился белый отель, наконец восстановилась. Время залечило себя. Природный дух восторжествовал. Музыканты обнаружили, что один из гостей состоит скрипачом в знаменитом оркестре и играет несравнимо лучше, чем их сгоревший во время пожара сородич. Оплакивая погибшего, они радовались выросшим возможностям своего небольшого коллектива, ведь новый товарищ вынуждал напрягать до предела их скромные способности, позволив достигнуть уровня, о котором они никогда и не мечтали.

Многие уехали, и метрдотель предложил юным влюбленным хороший столик, рассчитанный на несколько человек. Они обедали в компании мадам Коттин и священника. Отец Марек и corsetiere провели целый день на свежем воздухе, под ласковым солнцем, и пребывали в прекрасном настроении. Краснолицый старец снисходительно-одобряюще помахал рукой, когда молодая женщина, рассказывая, как ноют раздувшиеся груди, распахнула одежду. Отец Марек искренне сопереживал ей, потому что его матушка в молодые годы страдала от подобного недомогания. Юноша, стерев следы красного вина с губ салфеткой, наклонился к ней, но прежде чем он успел коснуться соска, брызнуло молоко, попав на скатерть. Она сразу стала пунцовой от стыда и рассыпалась в извинениях, однако их соседи по столику только засмеялись, к ним поспешил улыбающийся официант и тщательно вытер лужицу, так что осталось едва заметное пятнышко. Он предложил переменить скатерть, но все в один голос заявили, что беспокоиться не из-за чего: ведь пролилось всего лишь молоко.

Молодая женщина заметила, с какой тоской наблюдал священник за юношей, припавшим к полной груди. Отец Марек вертел в руке стакан с водой, в душе его не утихало желание отведать более крепкий напиток. Она предложила ему попить молока из второй груди.

"Вы в самом деле не возражаете?" - растроганный и польщенный, произнес старый священник. - "Признаюсь, это очень соблазнительно". Он взглянул на мадам Коттин, та одобрительно улыбнулась: "Вы правы. Да! Мы ведь с вами сегодня провели целый день на ногах". Она осушила бокал, налила себе ещё вина: "Молоко пойдет вам на пользу. Разве вода - подходящий напиток для мужчин?" Все же отец Марек, смущаясь, никак не мог решиться.

"Мне будет очень приятно", - сказала молодая женщина, - "Прошу вас". Ее спутник оторвался от раздувшегося соска: "Да, пожалуйста. Тут для меня слишком много, честное слово". Священник не стал дожидаться ещё одного приглашения, и скоро с довольным видом сосредоточенно сосал её. Молодая женщина ощущала не меньшее удовлетворение, она выгнула спину и расслабилась, поглаживая густые блестящие волосы любовника и редкие пряди святого отца. Макушка священника блестела на солнце. Подняв голову, она приветливо улыбнулась семейству пекаря, расположившемуся за соседним столиком. Грузный мужчина несколько лет копил деньги, чтобы приехать сюда с женой и двумя детьми, но все же не мог позволить себе вольности. Он ухмыльнулся в ответ, правда, скорее в адрес двух страждущих, припавших к ней.

"Я не осуждаю их, а вы?" - отметил он, обращаясь к жене и детям. "Если можешь себе позволить, надо роскошествовать, пока не поздно". Дивный аромат появившейся как раз в тот момент жареной утки победил завистливую досаду, охватившую было его супругу, и вместо приготовленной едкой фразы она сказала просто: "Что ж, приятно, когда люди вокруг радуются".

Действительно, во всем обширном зале не оказалось ни единого хмурого лица. Как будто все одновременно решили вознаградить себя за мрачные молчаливые обеды прошлых дней, сегодня здесь царила совсем иная атмосфера. Официанты пребывали в праздничном настроении, словно не работали, а отдыхали; проворно скользя между столиками, они пританцовывали под музыку, и пытались жонглировать подносами. Даже дородный шеф-повар оставил свои владения и выглянул, чтобы посмотреть, в чем причина веселья. Его появление вызвало хор приветственных возгласов отдыхающих, и он довольно улыбнулся, вытирая пот с круглого лица. Мадам Коттин поднялась, подошла к нему и подала пустой бокал. Она указала на свою подругу, потянула его за рукав. Почти упирающийся, смущенный здоровяк позволил провести себя через весь зал. Он обнажил зубы в широкой улыбке; одного переднего не хватало. Под одобрительные возгласы и топот мадам Коттин подвела его к столику, где они сидели. Девушка с обнаженной грудью улыбнулась, кивнула застенчиво ухмылявшемуся великану, и тихонько отстранила юношу от соска. Священник, не обращая внимания на веселое оживление вокруг, упоенно пил молоко. Молодой человек, губы которого окружал белый ободок, показал, что не возражает, и повар, осторожно зажав упругий комок её плоти между большим и указательным пальцами, нацедил полный бокал. Поднял его и торжественно осушил сладкое молоко одним глотком. Под раздающиеся со всех сторон похвалы его поварскому искусству, он, улыбаясь, вперевалку прошагал в свои владения.

Внимание посетителей ресторана разделилось между их столиком и большим, отведенным семье из восьми человек, где кипело буйное веселье. Мгновенно опустошались целые батареи бутылок шампанского; бились на счастье бокалы; гремели праздничные тосты; нестройный хор счастливых голосов подхватывал цыганские песни. Распространился слух, что почти слепой глава семейства, древний датчанин, взобрался на гору за отелем и вернулся с редким цветком, паучником, названным так потому, что он растет только высоко в горах внутри расщелин, доступных лишь паукам. Старик на закате лет занялся ботаникой, и сегодня воплотил в явь свою самую заветную мечту.

Когда друзья услышали об этом, мадам Коттин шепотом переговорила с молодой женщиной и подозвала официанта. Тот мгновенно появился и встал, весь внимание, - перед ними, затем так же быстро отправился к датскому семейству, чтобы передать приглашение. Он ещё не договорил, а празднующие вскочили и понеслись к их столику, спеша воспользоваться любезностью. После того, как они осушили бокалы или приложились к соску, другие посетители, зараженные всеобщим весельем, улыбаясь встали со своих мест, чтобы присоединиться к образовавшейся очереди. Музыканты тоже захотели освежиться. Даже Вогель, все с тем же скучающим видом и надменно-презрительным выражением лица, словно говоря: "раз уж я здесь, придется присоединиться к стаду", подошел и немного пососал грудь. Вернувшись к сестре, он с саркастической усмешкой вытер запачканные молоком губы.

Неожиданно быстрый закат облек в масляный покров деревья за двухстворчатыми окнами, и гости угомонились. Удовлетворенный, священник оторвался от соска и поблагодарил ее; сердце болезненно сжалось при мысли о матери, которая по его вине живет так бедно и одиноко на далекой родине, в Польше. К тому же, как ни прискорбно признавать, он нарушил обет. Необходимо было как можно скорее приготовиться к поминальной службе, ибо сегодня хоронили тех, кто погиб в огне и при наводнении. Сейчас так хотелось прилечь немного, но долг есть долг. Он тяжело поднялся и оглянулся по сторонам, ища взглядом пастора. Им придется вместе проводить обряд. Молодая женщина застегнулась.

Она чувствовала, как любовник трогает её под покровом скатерти. Голова кружилась, потому что они все слишком много выпили. Corsetiere и юноше пришлось поддерживать ее; втроем они медленно покинули ресторан. Молодая женщина протестующе воскликнула, что отлично дойдет сама, и пока они вдвоем поднимутся, мадам Коттин успеет захватить из своего номера пальто, чтобы присутствовать на похоронах. Но та сказала, что не хочет идти. Она просто не выдержит.

В спальне подруга раздела её и осторожно уложила на кровать. Член юноши вошел в нее, ещё когда они поднимались по ступенькам; и теперь мадам Коттин не стала снимать корсет и чулки, чтобы он мог оставаться в её лоне. До неё донеслись слабые звуки церковного гимна, - погребальная процессия отправилась в путь на кладбище, - и она распростерлась на простыне, наслаждаясь его непрерывным движением глубоко внутри. Она расслабленно прикрыла глаза, но ощутила, как он взял её руку и направил пальцы в вагину, туда, где ходил его пенис. Кроме её ногтя, осторожно ласкающего головку, юноша ощутил твердый холодный металл обручального кольца мадам Коттин. "Оно помогает мне выстоять", - шепнула corsetiere, и юная женщина пробормотала, что все понимает: когда-то кольцо и ей придало сил, она до сих пор не решалась снять его.

Повозки, в которых везли тела, прогромыхали по сосновому лесу, потом наступила тишина. Молодая женщина ощутила пустоту там, где только что была переполнена, и слабым голосом сказала, что хочет еще. С трудом разлепив веки, она наблюдала за тем, как её любовник и мадам Коттин слились в страстном поцелуе.

Дорога к кладбищу, опоясывающая озеро и поднимающаяся в гору, была очень длинной, а отец Марек утром уже проделал этот путь пешком. Он также чувствовал, что его отягощают обильная пища и питье. Остальные явно испытывали то же проблемы, и вскоре, устав, перестали петь. Они шли молча, слушая, как скрежещут по песку колеса.

Священник осторожно завел беседу с протестантским пастором. Ему раньше не приходилось общаться со священнослужителем, представлявшим другую веру; но, подумал он, несчастье сближает. Разговор оказался интересным, он затронул вопросы догмы. По крайней мере, они сошлись на том, что Господня любовь не предмет для рассуждений. Она пронизывает все, что Он сотворил. Оба то и дело спотыкались от усталости, - ведь пастор тоже был далеко не молод, - и замолчали, чтобы сберечь силы. Мысли священника вернулись к груди, которую он недавно сосал. Он попытался воскресить в памяти её теплоту и податливую округлость. Он вспомнил и о мадам Коттин, которая во время их прогулки дала ему такой хороший совет, как избавиться от чувства вины.

Округлое тело мадам Коттин, освобожденное от пут корсета, больно врезавшегося в кожу после обильной трапезы, подвергалось новому испытанию. Друзья щекотали и тыкали пальцами в её самые чувствительные места, а она вскрикивала, смеялась, бешено извивалась и отбивалась как могла в тщетных попытках избежать безжалостных рук. Она сболтнула, что боится щекотки, и теперь они пользовались этой оплошностью. Corsetiere не могла бороться с сильным молодым человеком, а ведь вместе с ним на неё навалилась девушка. Несколько раз ей почти удалось вырваться и спрыгнуть с постели, но мужчина вдавливал большие пальцы в самое нежное место на ляжках, и, ловя воздух ртом, она покорно падала навзничь. Потом, улучшив момент, когда она ослабела и не могла сопротивляться, они схватили её за ноги, широко развели их. И она снова визжала, извивалась и рычала от смеха, а они щекотали ей пятки. Юноша забрался на постель между её ног и закрыл рот поцелуем, так что пришлось пообещать, чтобы не задохнуться, что она будет хорошей девочкой и даст ему сделать это. Она судорожно втягивала воздух и смеялась все тише и тише, а потом смех перешел в частые вздохи. Ее губы растягивались в улыбке, или искали его, чтобы обменяться быстрыми легкими поцелуями.