/ Language: Русский / Genre:detective,

Сверкающий Купол

Джозеф Уомбо


Уомбо Джозеф

Сверкающий купол

Джозеф Уомбо

Сверкающий купол

Перевод. Александра Савинова

Автор по-своему благодарен всем людям, занятым в "Настоящем Бизнесе", которые на протяжении двухлетнего пребывания автора в Голливуде пропитали его таким количеством яда, что его хватило для написания этой книги

а также

с величайшей признательностью Джойс Алле, Харольду Беккеру, Джин Бернкопф, Джону Стурджину, благодаря которым автор закончил свое Пребывание относительно целым и невредимым и без серьезных для себя последствий.

1. "СВЕРКАЮЩИЙ КУПОЛ".

Штука эта была длиной шесть дюймов. Он слегка поглаживал ее, но никак не мог вызвать ответной реакции: эротичных переживаний, отвращения, зачарованности, ужаса. Он читал описание этого процесса в сотнях мелодраматичных и одновременно жалких записок. Новая технология проникла даже в сферу посланий смерти: только за этот год четыре прощания с жизнью были записаны на магнитофонные кассеты - абсолютное доказательство упадочной грамотности.

В крохотной кухне было темно и прохладно. пластиковая поверхность стола была жирной и мокрой от пролитого виски. Он снова погладил эту штуку. Она слишком долго провисела на его теле. Роднее своей, настоящей штуки. Он пользовался ею раз в месяц, как и предписывалось управлением полиции Лос-Анджелеса. Он пытался попользоваться настоящей в эту самую ночь. Бутылка виски почти опустела. По идее он уже должен находиться под алкогольным наркозом. Он уже почти умер, и все, о чем он мог думать, - это его штука. Но воспоминание об осечке тем не менее отзывалось болью.

Той ночью потел даже Тихий океан. С моря дул горячий и сырой ветер. Ему следовало повернуться и уйти из "Сверкающего купола" в тот самый момент, как он вошел. Время приближалось только к девяти, но они уже сидели там, расположившись вдоль длинной стойки бара, как цыплята на насесте.

Чайнатаун не приводил его в восторг, особенно в течение тех двух ежемесячных вечеров, когда в "Сверкающий купол" набивались эти цыплятки, и все же именно поэтому он приходил сюда. В день выдачи зарплаты полицейским.

Он с головой погрузился в атмосферу полицейской "семьи". В атмосферу "Сверкающего купола". В разноцветье калейдоскопических цветов: зеленый, желтый, красный - как раз те, которые он ненавидел. В хаотическое подмигивание огней и бесстыдное сияние неоновых надписей. В атмосферу подмигивающих шлюшек (в его сторону очень редко) и бесстыдно сияющих молодых капов, то и дело сдергивающих цыплят с их непрочных насестов у этого длинного, длинного бара.

Всеобщее возбуждение чувствовалось наощупь. "Сверкающий купол" был переполнен людьми, чадом и шумом. Около дюжины пар толкались и толклись на паркетной площадочке для танцев величиной с полутораспальную постель. И этот пятачок вполне мог служить постелью: трое лапающих, целующихся, трущихся друг о друга полицейских и их цыплят занимались всем, чем можно, кроме заключительного акта.

Он знал, что ему следует уйти. Он подумал, что надо уйти. Но у него болели ноги от игры в ручной мяч в полицейской академии. Его идиотская затея - хоть чем-то развлечь своего напарника, Мартина Уэлборна, который после разъезда с женой стал замкнутым, угрюмым, измученным, жутким. Они три года служили бок о бок, и он вдруг испугался за Мартина Уэлборна.

Поэтому, если бы не его дружба с Мартином Уэлборном и игра в ручной мяч, и уставшие ноги, он в ту ночь не был бы так близок к смерти.

Он уже собрался уйти, когда одну из цыплят (больше похожую на стервятника) снял с сидения у бара знакомый ему коп - уличное чудовище по имени Бакмор Фиппс, патрулировавший бульвар Голливуд с утонченностью русского линкора.

- Кто к нам пришел! - оскалился Бакмор Фиппс, обнажая в улыбке 32 зуба, на удивление целых и невредимых, учитывая то, как он работал на своем бульваре. - Да ведь это Алоизиус Макки. Добро пожаловать на Плайа Хирон.

Затем Бакмор Фиппс удалился на танцплощадку вместе со своей подвыпившей стервятницей, работавшей очевидно в архиве. Эл Макки так наловчился, что мог отличить клерка из архива от оператора связи еще до того, как они раскрывали рот. Женщин, служащих в полиции, узнать совсем не трудно - они излучают цинизм, который является неотъемлемой и исключительной чертой их коллег мужского пола.

Итак, освободился стул, а у него болели ноги, и вдруг появилось непреодолимое желание проглотить сто грамм "Тулламор Дью". Он показал на бутылку ирландского виски и кивнул Уингу, владельцу бара. Со своей слишком длинной шеей, впалыми глазницами, маленькой головой с пучками прилизанных волос, поднимающихся по обеим сторонам черепа, как антенны, Уинг выглядел совсем как богомол, прыгающий взад-вперед за длинной стойкой бара. Его костлявые руки то и дело вытягивались из широких рукавов короткого китайского халата. Уинг был американцем в третьем поколении, который научился говорить с китайским акцентом и подобострастно обслуживать туристов, посещающих его заведение в дневные часы. В "Сверкающем куполе" все было совсем не так, как казалось с первого взгляда.

- Двойной? - подмигнул Уинг, наливая тройной.

Прежде чем вечер подойдет к концу, он обсчитает его на большую сумму, чем перелил сейчас. В "Сверкающем куполе" все было совсем не бесплатно. Слава богу, Мартин Уэлборн сюда не ходил. После посещения он, вероятно, вернулся бы домой и съел свой "смит и вессон". "Сверкающий купол" был не салуном, а мечтой самоубийц.

Эл Макки одним махом опрокинул всю порцию, и Уинг подскочил со следующей. Три тройных "Тулламор Дью", и верховный жрец "Сверкающего купола" даст безответному детективу сдачу с десятки и бросит "двадцатку" в таинственную деревянную шкатулку, стоящую рядом с китайскими счетами и служащую прибежищем для чаевых, которые никогда не проходили через кассовый аппарат. Уинг называл чаевые данью его достопочтенным предкам, которые в массе скученной толпы приплыли на эти золотоносные берега и преуспели в делах. На передней стенке шкатулки красовался американский флаг, а на задней - китайские иероглифы. Надпись позади переводилась примерно так: "К черту налоги дяди Сэма. Каждый китаец - сам за себя."

Еще одна вещь, которую ненавидел Эл Макки в "Сверкающем куполе", - это обилие фруктовых коктейлей, изготавливавшихся за этой стойкой: "Скорпион", "Зомби", "Гроза туманов". Единственным их результатом было полное мокроты горло и похмелье международного класса. И они дорого стоили.

- Вы из какого отдела?

Она была довольно молодой - где-то между цыпленком и стервятником. Но почему они все носили наклеенные лакированные ногти? Та, которую снял Бакмор Фиппс оставила буквально борозды на полированной поверхности бара.

- Из детективного в Голливудском участке. - Он произнес это, обращаясь к порции "Тулламор Дью", полагая, что все кончится в ту же самую секунду, когда к ним вразвалочку подойдет один из этих мужественных здоровенных копов из патрульных Центрального участка - символов власти, полных жизненных сил, энергии и надежд, у которых полученные сегодня деньги тоже выпирали из обтягивающих джинсов. Может мы и не лучшие в мире полицейские, дорогая, но нам платят больше всех.

И они пришли. Все на одно лицо. Синтетические рубашки, брюки в обтяжку, прически, короткие ровно настолько, чтобы не придирался сержант, а также непременные усы и баки. Почему все копы, за исключением Эла Макки и Мартина Уэлборна, так любят баки? Господи, все так предсказуемо! Но непредсказуемыми оказались приветствия в баре.

- Поверка! - заорал какой-то молодой коп, увидав группу приятелей с девицами. - Маркус!

- Здесь! - прокричал голос из дымной тьмы. Это чертово заведение начинало смердеть, как курильня благовоний. В голове у Эла Макки пульсировало. Поганая китайская молельня.

- Седрик! - заревел молодой коп, и чей-то голос ответил, - Я!

- Красотки! - закричал коп, и три цыпленка в самом углу захихикали и завизжали, - Тут! Вот тут!

Цыпленок-стервятник рядом с ним удивила его тем, что не отстала.

- Я работаю в связи.

- Я так и подумал.

- Почему?

- Красивый голос, - сказал он. Здоровенная жопа, подумал он.

- Меня зовут Грейс, - сказала она. - Некоторые ребята зовут меня Изумительная Грейс.

- Эл Макки, - сказал он, пожав ее липкую руку. Стресс. Напряжение. Все так знакомо. Дежа вю.

Он погрузился в еще более глубокую депрессию, когда дверь снова с треском распахнулась. (Они никогда не входили без внешних эффектов).

Еще три 22-летних эрзац-папы, только что выпрыгнувшие из патрульной машины вечерней смены, ввалились сквозь бисерные занавеси, на секунду замерев в дверях, чтобы их получше разглядели сиротки-цыплята из "Сверкающего купола".

С точки зрения Эла Макки все они были похожи на Джона Траволту. Прощай, связисточка. Встретимся как-нибудь в другой раз. Может быть часа в два ночи, когда ты не совьешь себе гнездышка и будешь готова приласкать жертву жизненных обстоятельств возрастом постарше, пусть даже более истеричную, чем ты. Вроде тех, с которыми ты просыпаешься в чайнатаунском мотеле (даже стены желтые, зеленые и красные): угрюмая, похмельная, в скомканной постели, оставив следы отчаяния в виде царапин на ягодицах печального и растрепанного незнакомца.

Именно тогда у Эла Макки промелькнула горько-сладостная идея пойти домой и застрелиться. Вот Марти удивится-то! Старый камикадзе Эл обошел тебя на повороте.

Он знал, что нагрузился чрезмерно. Цыпленок-стервятник стала казаться симпатичной и беззащитной. Ему захотелось взять ее за руку.

Тогда она раскрыла рот.

- Мне взапра-а-авду нравятся зрелые детективы, а не эти нахалы в синей форме. Я их презираю. Моя подруга говорит, что если бы у них были шкуры, за их отстрел давали бы премию.

Они захихикала в свой "Май Тай" точно так же, как он говорил в свой "Тулламор Дью". Они еще даже не пробовали поговорить друг с другом. Возможно, никогда и не попробуют. Какая разница? Звон стаканов звучал перезвоном колоколов. Плохое предзнаменование. Он понял, что она пьяна по крайней мере в такой же степени, как он.

- Я презираю этого жулика-китайца, - сказал он своему ирландскому виски. - Он вор. Потом Эл Макки сделал вору знак и тот запрыгал вдоль длинной стойки и согрел сердце Эла Макки, налив ему виски на четыре пальца, так и не обсчитав его ни разу.

- Я скажу вам, кого я ненавижу больше, чем любого китайца, - сказала она "Май Тай". Потом она пососала пустую соломинку так громко, что могла бы посоревноваться в децибелах с "Флитвуд Мак" в любой день недели, включая воскресенье.

Эл Макки намек понял и кивнул наблюдательному Уингу, который подскочил с уже готовым коктейлем за 3 доллара 50 центов. На этот раз он нагрел Эла Макки на пятьдесят центов.

Изумительная Грейс не поблагодарила Эла Макки. Очевидно, информация, кого она ненавидела больше, чем любого китайца, стоила три с половиной доллара. - Я ненавижу этого здоровенного отвратительного копа, с которым вы разговаривали, когда вошли. Ну, знаете, как его... с такими большими зубами...

- Фиппс. Его зовут Бакмор Фиппс.

- Да. Он отрава. Я его ненавижу. Единственная его хорошая черта страсть к выпивке, от которой печень у него стала величиной с задницу. Долго он не протянет. С год, не больше, если не остановится. И все. Привет семье. Конец дежурства. Прощай, Бакморчик. - Затем она впервые отвернулась от "Май Тай" и обратилась к Элу Макки. - Ты знаешь, что у него капает из крана?

- Чего? - Эл Макки постарался сконцентрироваться на ее танцующих бровях. Она блондинка? Или седая? Он опустил глаза и увидел, что ее задница еще больше, чем печень у Бакмора Фиппса. И было в ней что-то отталкивающее. Он начал проявлять интерес.

- Я, между прочим, знаю, что сейчас у голливудских патрульных триппер такое же обычное дело, как простуда. Твой друг, Бакмор Фиппс...

- Он не мой друг, - пьяно запротестовал Эл Макки. - Я его тоже ненавижу.

Уинг, не тот человек, чтобы пропускать заинтересованный разговор, подскользнул со следующей тройной порцией "Тулламор Дью", взял с Эла Макки ровно столько, сколько полагалось, и, прежде чем ретироваться, умудрился стянуть доллар из горстки наличных, лежавших на стойке перед Изумительной Грейс.

- Твой друг Бакмор... прошу прощения, - она мокро икнула и вытерла рот влажной бумажной салфеткой, мазнув по подбородку оранжевой губной помадой. - Он с удовольствием прыгнул бы на меня, как голодный волк на мясо. Один раз хотел меня оттрахать через колготки прямо здесь, в "Сверкающем куполе"! Вот такое он животное.

- Я его ненавижу, - энергично сказал Эл Макки. - Я его правда ненавижу.

- И я вот еще что скажу, - чтобы сказать, она наклонилась поближе. Я, между прочим, знаю, что он буквально разводит вшей. Мне сказала стенографистка из голливудской вечерней смены. Они у него живут даже подмышками.

- Проклятое ранчо для вшей, - сказал Эл Макки, разглядывая два "Май Тай" перед дюжей связисткой, в то время как здравый смысл подсказывал ему, что там должен стоять лишь один. Двоение в глазах означало: сейчас или никогда.

- Вот что, послушайте... - он забыл, как ее зовут. - Послушайте... Мисс...

- Вот это мило, - сказала она. - Я же тебе говорила, что меня зовут Грейс. А ты меня называешь мисс. От этих молодых нахалов такой вежливости не дождешься. По-моему, это здорово, Арт.

- Эл.

- Это здорово, Эл.

- Грейс, как насчет того, чтобы я проводил тебя?

- Я на машине.

- Ладно, тогда ты меня проводишь. - Эл Макки взял ее за руку.

- Где ты живешь, Эл? - Она погладила его палец. В баре становилось жарко. Подкрался Уинг, умыкнув два 25-центовика с абсолютной безнаказанностью.

- Я живу недалеко, Грейс, - пробормотал Эл Макки. Их лица почти соприкасались.

- Где ты живешь, Эл? - Она рыгнула.

- В мотеле "Чайнатаун".

- Ах, Эл! - завизжала она. - Как смешно! - Грейс игриво толкнула его, и он опрокинулся вместе со стулом. Только возвращение Бакмора Фиппса спасло его от падения на спину плашмя.

- Держись, Алоизиус, - Бакмор Фиппс легко подхватил детектива на полпути к полу. - Го-о-осподи, Макки, у меня водные лыжи толще, чем ты. Если ты еще немного похудеешь, ты исчезнешь.

Когда Эл Макки вновь надежно устроился на своем стуле, а Изумительная Грейс стала неистово подавать сигналы, всасывая воздух через пустую соломинку, Бакмор Фиппс сказал, - Это все здешняя моча, которую ты пьешь. Ирландский виски, как же! Его гонит для Уинга банда самогонщиков на берегу озера Мохаве. То, что у них не бродит, они продают как якоря.

- Мой правый глаз только что закрылся. Я начинаю скучать, - сказала стервятница Бакмора Фиппса, повиснув на его могучем плече. - Мы уходим или нет?

- Ну конечно, крошечка, - проворковал огромный коп. - Папочка отвезет свою крошечку домой, и они будут... Ну-ка посмотрим, вначале мы будем... драться!

- Ох, папочка, папочка! - завизжала она, и депрессия Эла Макки усугубилась. Только подумал об эрзац-папах...

- Крошечка двинет папочку по челюсти, потом даст ему по зубам, и драка зако-о-ончится. Наступит мир, крошечка. - Пальцами, толстыми, как ружейные патроны, он изобразил символ мира.

- Что за здоровяк! Стервятница провела ногтями по груди огромного полицейского, сгребая расстегнутую нейлоновую рубашку.

- Слушай, Грейс,- сказал Эл Макки.- А что, если мы с тобой...

Бесполезно. Наполненная ромом связистка неотрывно глядела на подлое массивное тело Бакмора Фиппса, в то время как другая стервятница укусила его за плечо и сказала, - А папочка расскажет своей крошечке истории про полицейских и воров?

Бакмору Фиппсу такое было не впервой. - Ну конечно, крошечка. Я расскажу, как меня в прошлом году ранили. Я получил пулю прямо в мочевой пузырь, и она с неделю плавала там в моче, пока ее не вынули.

Заодно мне сменили все трубопроводы. Теперь я писаю трассирующей струей. - Трах, трах, трах!

И так далее. Пока они пробирались к выходу, Крошечка никак не могла от него отцепиться. Эл Макки услышал заключительный - излишний, с его точки зрения, - выстрел Бакмора Фиппса. - Я самый лучший мужчина в этом салуне!

Изумительная Грейс вздохнула и наблюдала за Бакмором Фиппсом, пока он не скрылся за бисерной занавеской. Ранчо для вшей и все такое прочее.

- Ну и на здоровье ей, - провозгласила Изумительная Грейс после того, как они ушли. - Вот как он разговаривает с леди. Обзывает ее, как хочет. А ей все равно, даже если он пообещает отвезти ее на Гавайские острова по шоссе. Ха! Лучший мужчина в этом салуне, как же!

- А я в этом салуне, наверное, на 17 месте, - откровенно заметил Эл Макки. Есть шанс, что честность может решить его проблему на сегодня.

Но в конце концов выяснилось, что честность здесь ни при чем. Все решила экономика. Он уже не был таким худым, как казался перед пятым "Май Тай". И он был довольно-таки молодым. Не больше 46, может 47.

Один из тех, кто наверняка выглядел старым даже в средней школе. Очевидно кожа да кости, но парень приятный. Да, этот Эл Макки был и вправду приятный парень. Экономика. Спрос и предложение.

Через 10 минут, поддерживая друг друга в вертикальном положении, они пробирались сквозь сходящую с ума толпу -- к величайшей тоске Уинга, который терпеть не мог, когда от него сбегали пьяненькие клиенты хотя бы с парой долларов в кармане.

Наверное второй самый печальный в тот вечер момент для Эла Макки наступил, когда проходя мимо бедного старого Кэла Гринберга -- детектива с тридцатипятилетним стажем, работающего с ним в одном отделе, -- он услышал, как тот, пытаясь перекричать грохот всепроникающего тяжелого рока, отчаянно доказывал что-то флегматичному молодому копу из участка на Ньютон стрит, которому было абсолютно на все наплевать.

- Я бы не имел ничего против, - кричал бедный старый Кэл Гринберг, если бы это была музыка. Ты называешь это музыкой?

- Ты знаешь ту девицу из канцелярии? - отвечал ему молодой коп. Мэгги... забыл, как дальше. Сиськи у нее отсюда до Сан Диего. Знаешь?

- Ну? Ты называешь это музыкой?

- Сиськи у нее - отсюда до Техаса. По-моему, Мэгги...

- Сиськи! И это все, что ты хочешь взять от жизни? Тебе что больше нужно, мозги или сиськи? - потребовал ответа бедный старый Кэл Гринберг.

- Ерунда, - сухо сказал молодой коп. - Если бы у меня были мозги, я бы покупал сиськи.

- Но ты называешь это музыкой? - настаивал бедный старый Кэл Гринберг. - Это не музыка. Ты когда-нибудь слыхал про Глена Миллера? Вот он делал музыку. Глен Миллер. Ты хоть слыхал о нем?

Уинг остановил надвигавшуюся пьяную истерику бедного старого Кэла Гринберга, налив ему двойную порцию виски. Он украдкой провел изумрудным рукавом по стопке долларовых банкнот, лежавших перед старым детективом. Уингу удалось украсть два доллара, не считая цены за выпивку, и добавить их к шальным деньгам в шкатулке.

- Скажи ему, Уинг, - умолял бедный старый Кэл Гринберг. - Скажи этому мальчишке. Глен Миллер был герой!

- Герой! Расскажи это своей бабушке, - захихикал Уинг, прибавляя звук тяжелого рока еще на два децибела. - Он так и не выучился как следует летать!

Вероятно, осечка Эла Макки в чайнатаунском мотеле была неизбежной. Когда она сняла лифчик и колготы, ее тело осело и провисло. Она выпадала по частям: желеобразные бедра, зеленоватые варикозные икры, перекрещенный сетью морщин и складок живот. Серый живот старого тюленя.

- Черт бы тебя побрал! - сказала она наконец, потная и задыхающаяся, но не от желания, а от изнеможения. - Ты что, гомик что ли? Я отсосала себе все зубы. Ради чего?

- Извини, - отрыгнул он. Комбинация виски с внутренним напряжением вызвала у него невероятный приступ газообразования.

- Чтобы ловить большую рыбку, нужна крепкая удочка, малыш.

- Я знаю. Я знаю.

- Это просто какое-то невезение! В баре полно настоящих мужчин, а мне достался паршивый гомик.

- Может нам пора идти? - Он сделал попытку сесть, но потолок вдруг закружился. И не в том направлении, что кружился, когда он лег. Он впервые видел, чтобы потолок вращался в двух разных направлениях.

Изумительная Грейс. Ему нужна Спасительная Грейс!

- Ладно, ладно, - успокаивающе сказала она. - Я не хотела тебя обидеть. Мне не стоило так говорить. Боже, что со мной? У тебя маленькие неприятности, а я называю тебя гомиком. Боже, что со мной случилось? Мне надо помочь тебе.

- Это я виноват. Не ты.

- Нет, нет, радость моя. Вот так, иди к мамочке. - Она притянула костлявого детектива к мягкой, свисающей груди и засунула ему в рот сосок. - Вот так, вот так. Через минуту ты будешь в порядке. Мамочка была не права, когда ругала и обзывала тебя. Вот так, вот так.

Изо рта Эла Макки сочилась слюна. Его правый глаз был совсем закрыт, левый -- почти закрыт. Он не чувствовал, что она ласкает его.

Он не чувствовал, что засыпает. Она не чувствовала, что он уснул. Потом она почувствовала.

Эл Макки больно ударился локтем о тумбочку, когда упал на пол, как мешок с костями.

- Я отсосала себе все зубы! - визжала Изумительная Грейс. - Ради чего? Поганый гомик!

Эл Макки не знал, отвезла ли она его обратно в "Сверкающий купол". Он не знал, который час. Он не знал, где находится, он лишь знал, что ведет свой пятилетней давности "Пинто" по Голливудской автостраде. Следующее, что он узнал, было очень странной штукой: рядом с ним со стороны водителя ехал на мотоцикле полицейский из Калифорнийского дорожного патруля и делал ему знаки, чтобы Эл подъехал поближе.

Эл Макки подумал, что ехать так близко - очень опасно для дорожного копа, поэтому, крепко держа руль в правой руке, он тщетно попытался открыть левой окно. Он не мог понять, чего от него добивается дорожный коп. Может ему лучше остановиться? Затем случилось невероятное. Дорожный коп закричал на него так громко, что у Эла Макки заболели уши. Дорожный коп сказал, Вылезай из этих поганых обломков, жопа!

Эл Макки решил остановиться. Он едва видел дорогу перед машиной. И почему у него погасли фары? Он вдруг осознал, что другие машины обгоняли его так, словно он стоял на месте.

Он действительно стоял.

Разъяренный дорожник открыл дверцу, схватил детектива за порванный рукав и рывком вытащил из машины. Эл Макки стукнулся головой. Ему показалось, что крыша просела.

Крыша действительно просела.

Эл Макки стоял на автостраде. Позади него горели аварийные фонари, и некоторые любители поглазеть притормаживали, чтобы поинтересоваться, что произошло. Дорожный коп сигналил, чтобы они проезжали, и держал Эла Макки за шиворот, чтобы он не упал. Сзади остановилась патрульная машина полицейского управления. Двое полицейских с фонариками направились к ним.

- Помощь нужна? - спросил тот, что помоложе, дорожного копа, который, наконец отпустил Эла Макки, и тот обессилено опустился на покореженный "Пинто".

- Я себе еду и вдруг вижу, как вот этот алкаш наезжает на откос шоссе, - сказал дорожный коп. - Его "Пинто" наезжает на откос после того, как он пересек три полосы встречного движения. Потом он переворачивается на 360 градусов и опять встает на колеса. Когда я к нему подъехал, он думал, что ведет машину!

Эл Макки начал понемногу приходить в себя и почувствовал, что ему грозят неприятности. Он отошел от "Пинто" и осмотрел его. Вся крыша оказалась дюймов на шесть ниже. Машина осела на целый фут, поскольку все 4 колеса спустили. Стекла были разбиты, а ветровое вообще отсутствовало. Правая дверца лежала на густой траве рядом с шоссе. На Эле Макки не было ни единой царапины, если не считать шишки на голове, которую он заработал, когда дорожный коп вытаскивал его из машины.

- Эй, это же сержант Макки! - сказал коп помоложе. Он повернулся к своему напарнику. - Рон, это же Макки из отдела детективов!

- О черт! Полицейский! - Глаза дорожного копа закатились под шлем. Он здесь уже был. Дежа вю.

Эл Макки никак не мог сообразить, в чем дело. Это было похоже на первые секунды после сна. Окружающее что-то означало и в то же время не означало ничего. Реальность в такие моменты неуловима.

- Кажется, я могу объяснить, - начал Эл Макки, но вынужден был остановиться. Каждый его шаг отдавался, будто в погремушке. Он дребезжал, скрипел и звенел. Ветровое стекло сыпалось с него, словно снег. Его волосы были забиты разбитым стеклом. Оно попало даже в карманы.

- Слушай, - сказал молодой патрульный дорожному копу, - мы вызовем техпомощь и отвезем его домой. Он хороший парень. Отпусти его...

- Жопа! - сказал дорожный коп Элу Макки, устремляясь к своему мотоциклу и выбивая на ходу искры коваными подошвами. Он вогнал кулак в сидение, прежде чем вскочить на него и с грохотом умчаться.

Он снова его погладил. Это был его настоящий инструмент. Именно его он держал в руке, а не тот, что дал осечку в чайнатаунском мотеле. Смотреть стыдно: цилиндр настолько забит пороховой гарью, что едва вращается. Он даже не мог вспомнить, когда в последний раз чистил свой безотказный суррогат полового члена. И тем не менее этот малыш ни разу не давал осечку. Что было бы, если бы он так же обращался с тем, другим? Запаршивел бы до смерти? Скорее всего он лечился бы у вонючего китайского знахаря (исключительно благодаря Уингу -- после выплаты комиссионных), чтобы Управление не наложило на него взыскание за "поведение, недостойное полицейского", то есть за то, что он подхватил бы какую-нибудь венерическую заразу, вроде "красной смерти". Но этого быть не может. Он регулярно чистит, и смазывает, и прочищает тот, что дал осечку.

Стакан опустел. Он даже не помнил, как допил его. Он положил табельный длинноствольный "смит и вессон" на стол перед собой. Многие боятся своего члена. А он боялся только того, который недавно перестал работать. У Марти, наверное, все дело не в выпивке, а в религии. А может это одно и то же? Во всяком случае, он не боялся суррогата на столе. Он носил его слишком долго.

Эл Макки с трудом поднялся на ноги. Шишка на голове стала величиной с голубиное яйцо. Он, шатаясь, прошел через кухню и захламленную, похожую на стойло, гостиную. Он ногами расчистил дорогу через мусор: газеты, журналы, пустая бутылка из-под "Тул ламор Дью" на трехногом журнальном столике, который причудливо покосился, поддерживаемый с четвертой стороны стопкой ненужных книг по уголовному законодательству, криминалистике и праву. Книги, которые он так и смог заставить себя прочесть на протяжении тех многих лет, когда он так и не удосужился сдать экзамены на лейтенанта.

Он поглядел на все эти книги, впервые выполняющие полезное дело, поддерживая столик, который он сломал две недели назад, когда, еще пьянее, чем сегодня, споткнулся о проклятого кота.

Как он ненавидел этот проклятый стол! Как он ненавидел эти проклятые книги, которые никогда не читал! Как бы он ненавидел жизнь, если бы стал лейтенантом, и сидел бы за столом, и лизал какую-нибудь капитанскую задницу! Как бы он ненавидел себя, если бы провалился на экзаменах! Боже, как он ненавидел этого треклятого кота!

Кот, шипя, стоял на спинке дивана, такой же зловредный и сволочной, как обычно. Взгляд немигающий, неподвижный. Безымянный кот повернулся и стал точить когти о и без того уже ободранную спинку дивана, это действие он проделывал каждый день с того самого дождливого вечера пять месяцев назад, когда детектив подобрал этого паршивого, затаившегося в переулке кота в порыве пьяной сентиментальности.

Эл Макки наблюдал за котом и зло улыбался. Момент был идеальный. Он вполне подходил под его настроение: его раздражала эта высокомерная демонстрация наглого уничтожения.

- Может, ты хочешь уйти вместе со мной? - сказал Эл Макки коту, который все так же высокомерно взглянул на него и только глубже вонзил когти. Появились и начали выскакивать клочки ваты. Эл Макки повернулся и нетвердым шагом прошел на кухню. Когда он вернулся в растерзанную гостиную, он навел длинноствольный "смит и вессон" на горящие желтые глаза.

- Прям меж твоих поганых рогов,- сказал Эл Макки.

Полосатый жемчужный кот сузил желтый глаз и ответил тем, что еще глубже порвал обивку.

- Ты жалкая скотина, - сказал Эл Макки.

Кот зевнул. Это переполнило чашу.

Эл Макки ногой выбил книги из-под журнального столика. Кот изогнулся и заорал. Полетела бутылка из-под "Тулламор Дью". Эл Макки снова ударил ногой по сломанному столику, и полетел кот.

Эл Макки смотрел, как остатки ирландского виски капают на запятнанный, грязный восточный ковер, принадлежащий, как и все в этой холостяцкой квартирке, хозяйке дома. Эл Макки услышал, как шипит кот, отступая в свой угол с подстилкой в ванне.

Эл Макки был готов всем показать, кто он такой и чего он стоит. Он направился прямо к стенному шкафу. Он вынул футболку и пару кроссовок и кинул их на пол. Он не бегал вот уже два года. Он отшвырнул кроссовки в другой конец комнаты. Он нащупал кожу. Он снял с полки сверток и кинулся обратно на кухню к пластиковому столу.

Это член был ничей. Он вытащил из черной кожаной кобуры короткоствольный "кольт".

Личное оружие. Это было первое, что они сделали 22 года назад, эти отглаженные, надраенные новички-стажеры с широко раскрытыми глазами, и стрижкой "полубокс", и мечтами, исполненными надеждой. Они побежали покупать личное оружие. Додж-сити1. Синдром Джона Уэйна. Они и в продуктовую лавку-то не заходили без личного оружия в кармане, или подмышкой, или на голени, где его крепили пластырем, или, по крайней мере, оставленным в машине под сидением. Никогда не знаешь, а вдруг придется встретиться с мелким воришкой, вырывающим сумки у престарелых леди. Или взломщиком, вылезающим из соседского окна. Или (о, мечты!) с бандитом, держащим на мушке кассира местного банка, в то время как они в штатском стоят в очереди к соседнему окошку, чтобы обменять на наличные чек с зарплатой, полученной от города Лос-Анджелеса. А потом перестрелка! (Естественно, побеждают они). "Лос-Анджелес Таймс". Интервью по телевидению. Может быть, медаль за храбрость? Досрочное повышение из патруля в отдел. Слава. Синдром проходит. Личное оружие продано, или сменено на более практичный револьвер, или уложено в стенной шкаф вместе с юношескими фантазиями.

Эл Макки стрелял так плохо, что ходил в тир только с длинноствольным револьвером. И хотя тот был громоздким, Эл Макки не расставался с ним на протяжении всех лет работы детективом. Не то, чтобы он до сих пор ждал воображаемых перестрелок -- просто он ненавидел эти короткоствольные, с дулом, похожим на свиное рыло, личные револьверы, пули из которых разлетались, как вода из лейки. Из-за этих личных револьверов множество лосанджелесских полицейских попадали во множество неприятных ситуаций в барах и спальнях от Санленда до Сан-Педро.

Вдруг он наставил его себе в лицо. Это ничейный член. Не пытайся играться с этой малышкой. Она тебе незнакома. Это не шутка. Это вызывающая страх машина, которая, если нужно, выбьет из тебя трехдюймовый осколок черепа и бросит его через всю кухню на подоконник. Интересно, этот мерзкий кот вылижет твою кровь?

Рука задрожала. Именно поэтому те, кто настроен серьезно, их "жуют". Едят. Жуют. Берут его в рот, потому что рука трясется слишком сильно, чтобы нацелить его в глаз или висок. Но дуло должно быть направлено вверх. Он помнил много неудавшихся случаев: пули, застрявшие в мягком небе, в челюстной кости, в шее, в ухе. В любом вонючем месте, кроме мозга, куда их посылали. А затем: агония, паралич, деградация. Абсолютная и окончательная неудача.

Он открыл рот. Он придвинул револьвер поближе. Жуй эту малышку. Но патроны 22-летней давности. Он так и не удосужился перезарядить его. Он никогда не стрелял из этого револьвера. Он запылился. Барабан могло заклинить. Он протирал его время от времени, но никогда не стрелял. Патронам 22 года! Они, наверное, дадут осечку. Ударник проделает в капсюле прекрасную огромную дыру. Патрон ни за что не выстрелит. Он лишь играл.

Ладно, проверь. Нажми на курок. Он взмок. По щекам тек пот. Элу Макки было всего 43 года, но его щеки были седыми, ввалившимися и морщинистыми. Густые струйки текли по преждевременным складкам на лице. Рука стала чуть тверже. Он подумал, что надо взвести курок. Нет, стреляй самовзводом, как в тире, на линии огня. Это всего лишь несколько фунтов нагрузки на курок. Он помогал себе большим пальцем. Эти старые патроны не выстрелят. Наверное.

Жуй! Жри! Пощади!

И вот тогда он почувствовал это. Револьвер выскользнул из разжавшихся пальцев и со стуком упал на пластик стола. Под его задом образовалась теплая лужа. Он в ужасе вскочил.

- Я обмочился! - взвыл он.

Зашипел кот. Зазвонил телефон.

- Я обмочился! - воскликнул он со стыдом, унижением, неверием.

Телефон звонил и звонил. Постепенно звук дошел до него. Он бросился в ванную. Кот на подстилке лизался под хвостом. Это заставило Эла Макки взглянуть на свой вымокший пах.

Он направился в спальню к неумолкающему телефону походкой Франкенштейна. Как человек, обмочивший штаны. Как в замедленной съемке.

- Сержант Макки! - завизжала в его ухо хозяйка. - Сейчас 4 часа утра!

- Миссис Донателло, прошу вас. - Он мог говорить только с монотонной размеренностью.

- Я думала, хоть полицейские будут бережливо относиться к моему имуществу!

- Миссис Донателло, прошу вас.

- Не было бы так обидно, если бы вы водили к себе женщин или хотя бы мужчин, но вы!.. Вы устраиваете этот погром и ломаете мое имущество, когда вы совсем один! Я такого никогда не видела! Вы устраиваете эти ужасные драки сам с собой!

- Миссис Донателло, прошу вас.

- Я вас предупреждаю, сержант Макки. Мне жаль вас. Я умоляла вас обратиться в общество "Анонимных алкоголиков". Они помогают таким, как вы.

- Мне не кажется, что я алкоголик, миссис Донателло.

- Вы алкоголик, сержант Макки. Вы четвертый детектив, который снимает у меня квартиру. Трое из вас были алкоголиками. Хватит с меня копов!

- Да, миссис Донателло.

- Что вы сломали на этот раз?

- Я только еще раз сломал журнальный столик.

- Хоть за это спасибо. Вы опять упали?

- Да, я упал.

- Хотите, я вызову врача?

- Нет, наверное лучше вызвать изгоняющих дьявола.

- Что?

- Ничего.

- Я хочу, чтобы вы выехали, сержант Макки. Ваша квартира заросла грязью. И я не разрешаю держать кошек. В вашей квартире слишком много блох и тараканов.

- А сколько блох и тараканов разрешается иметь, миссис Донателло?

- Что?

- Ничего, миссис Донателло.

- Я даю вам тридцать дней, чтобы вы подыскали себе другую квартиру. Тридцати дней достаточно.

- Для меня это бесконечно много, миссис Донателло.- Более, чем достаточно, это точно.

Напряжение выросло в громадный мокрый ком в горле. Потом ком прорвался наружу. Он повесил трубу и начал вздрагивать от рыданий. Его узкие покатые плечи вздымались и тряслись. Он напоминал безрукого человека, пытающегося поплыть. Он отчаянно вздрагивал, не в силах сдержать огромные мокрые рыдания. Каждое рыдание взрывалось в нем. Слезы обжигали.

Он снял брюки. Моча уже стала щипать и жечь кожу. На нем не оказалось нижнего белья.

- Где мои трусы?! - воскликнул Эл Макки. - Я оставил свои трусы в Чайнатауне! Спой про это, Тони Беннет! О господи, чтобы мужчина потерял свои трусы!

Кот без интереса смотрел на него. Точно так же, как смотрел Уинг на бедного старого Кэла Гринберга, который никак не мог доказать, что Глен Миллер делал музыку. Безжалостный кот с довольным видом облизывал яйца и даже не взглянул на плачущего человека. Даже когда он зарыдал так сильно, что его вырвало в ванную, где он обмывался..

2. МАЛЬЧИК ПРИ АЛТАРЕ.

Последние лучи солнца, словно священные мечи, прорезали цветное стекло, но быстро спрятались, испугавшись чудовищный медных грозовых туч. От прилипчивого запаха благовоний и древесного угля его тошнило. Он готов был упасть в обморок -- таким едким было облако кадильного дыма во время хода. Отец Доминик любил, когда дыма было много. Поменьше вина, которое наливали в чашу по его овальным ногтям, побольше угля в кадило. У мальчика при алтаре всегда кружилась голова, когда он раздувал угли, чтобы они стали жарко-красными и начали мрачно чадить. Но хуже крестного хода по узкому проходу церкви было стояние на коленях во время Сорокачасового моления в пустынной церкви, холодной и укутанной саваном из теней в час сумерек, когда покрытые ранами и следами пыток святые и мученики неясно вырисовывались в полутьме, словно окровавленные призраки. Неважно, какую боль чувствовал мальчик от многочасового стояния на деревянных подколенниках: он, конечно, так и смог понять ужасающую агонию, выстраданную этими фигурами, увековеченными в краске, гипсе и стекле.

И каждый раз, когда он присаживался, чтобы унять судороги в мышцах, не появлялись ли из темноты в черных одеяниях сестра Елена и отец Доминик и не напоминали ли ему об особых обязанностях мальчика при алтаре превозмочь эту боль и предоставить эти крошечные, совсем незначительные моменты страдания, как особое жертвоприношение Отцу нашему и Матери его. Агония - это привилегия, если ее вытерпеть без жалоб и посвятить Им.

Высокий монах, хрупкий, как птица-секретарь, указывал пальцем на окровавленных мучеников, с которых заживо сдирали кожу, которых сжигали на костре, разрывали на части, ослепляли, калечили, хоронили заживо. Вспомни рассказ матери--настоятельницы о кандидате в святые, чьи останки по приказу Ватикана вырыли, чтобы обнаружить чудотворные предзнаменования. В руках скелета нашли волосы! Безусловное доказательство, что его похоронили заживо и что он от безысходности и отчаяния рвал на голове волосы вместо того, чтобы безмятежно умереть в шести футах под черной землей, с торжеством ожидая своего последнего вздоха и тем самым обеспечив себе вечное спасение. Но в руках скелета нашли волосы. Теперь он не только не будет канонизирован, но мать-настоятельница опасалась и за его вечную душу, проявившую недостаточно веры.

- Агония - это привилегия, Мартин, - пронзительный голос монаха пугающе отозвался эхом в вечно сумеречной церкви. - Ты должен благодарить Бога, Мартин. Ты понимаешь, Мартин? Да? Мартин? Мартин?

- Мартин! Мартин! Черт бы тебя побрал, Мартин!

Эл Макки расстегивал пряжки и освобождал петли, с усилием придерживая тяжелое тело своего напарника. - Марти, проклятый идиот!

Затем Мартин Уэлборн лежал на полу своей спальни, не в силах даже поднять голову. Он не был уверен, где находится. Он не был уверен, кто он. Это могло быть сном, а могло быть и явью - это нависшее над ним темное пятно, пытающееся его усадить.

Наконец Мартин Уэлборн улыбнулся. - Скажи мне, Эл, я человек, вообразивший себя бабочкой, или бабочка, вообразившая себя человеком?

- Ты свихнувшийся идиот, Марти, вот ты кто! Черт бы тебя побрал!

- Это не лишено вероятности, - ответил Мартин Уэлборн.

- Какого дьявола ты тут изображал?

- Помоги мне встать, Эл.

Костлявый детектив взял обнаженного мужчину подмышки и рывком поставил на ноги. Мартин Уэлборн вытянул руки, чтобы опереться о стену, неверно оценил расстояние и сел на кровать.

- Марти, что это за штука? - требовательно спросил Эл Макки, указывая на сооружение из алюминиевых стоек и перекладин и свисающих, как на виселице, петель в аккуратно прибранной спальне Мартина Уэлборна.

- Она выпрямляет позвоночник. Ты ведь знаешь, что у меня болит спина.

- Болит спина... Марти, у тебя должна болеть голова. Даже хуже, чем я предполагал.

- Эл, Эл, - Мартин Уэлборн спокойно улыбнулся, поднимаясь и одевая нижнее белье и брюки, аккуратно сложенные на кровати. - Это очень хорошо помогает пояснице. Я вишу вниз головой два раза в день - утром и вечером. Я вытягиваю позвоночник и не боюсь, что у меня вдруг заболит спина.

- Марти, я барабанил в дверь почти пять минут. Я слышал, как льется вода в душе. Я думал, ты упал в ванной. Боже, мне пришлось отжать замок! Эл Макки показал свое удостоверение детектива из прозрачного пластика с углами, съеденными дверным замком.

- По крайней мере эти удостоверения хоть на что-то годятся, - сказал Мартин Уэлборн, вынимая из шкафа красного дерева накрахмаленную белоснежную сорочку. Его хлопковые сорочки, выстиранные в прачечной, лежали аккуратными ровными рядами.

По полицейскому удостоверению нельзя даже обменять чек на наличные. "Извините, сэр, хозяин приказал только по водительским правам". Но по крайней мере, ими можно отжимать замки не хуже, чем фомками. Руки у Эла Макки дрожали. Он едва смог положить удостоверение обратно в бумажник. - Ты соображаешь, что ты отключился? У тебя не лицо, а кусок сырого мяса! Если бы я не пришел...

- Эл, друг мой, у тебя страсть к преувеличениям, - усмехнулся Мартин Уэлборн.

Всегда "мой друг", "мой мальчик", "сын мой", хотя Мартин Уэлборн всего двумя годами старше Эла Макки. Из второго ящика он достал носки. Пары носков были разложены по цветам и оттенкам. Элу Макки показалось, что Мартин Уэлборн выверял расстояния между стопками носков с помощью микрометра. Когда у него началась эта дрянь? Марти никогда не был таким аккуратным. Никто не был таким аккуратным. Жутковато. Все это становилось жутковатым.

И все это глубоко отзывалось на Эле Макки. Теперь он стал напиваться и даже жевать прицел собственного револьвера. У Эла Макки по спине пробежали мурашки, и он заметно поежился.

- Сколько времени у тебя стоит эта камера пыток, Марти?

- Эта штука выпрямляет спину, Эл. Ее продают тем, у кого болит спина.

- Да, ты уже говорил. А я говорю, что их должны продавать на бульваре Голливуд в магазине для задвинутых вместе с кожаными масками, цепями и ногтедерами. Черт возьми, Марти, если бы я не вошел...

- Эл, я висел ровно три минуты. Я засек по часам возле постели.

- Я торчал у двери почти пять минут.

- Ты ужасно выглядишь, Эл. Ты вчера опять был в "Сверкающем куполе"?

- Господи Иисусе, к тебе только сейчас возвращается нормальный цвет лица.

- Тебе следует держаться подальше от "Сверкающего купола", Эл.

- Мартин Уэлборн поправил безупречный узел на узорчатом галстуке. Неужели ты не можешь найти более приятного места для выпивки?

Поэтому Эл Макки сдался. Он знал, что non sequiturs2 будет продолжаться до тех пор, пока его поражение не станет неизбежным. Он пошел на кухню и открыл холодильник. Трясущимися руками он вынул бутылку апельсинового сока и три яйца. Он не был голоден, но его обезвитаминенный и пропитанный виски организм требовал пищи. Это чувство, это безжалостное требование, отличалось от чувства голода. Он разбил три яйца, пролил одно в раковину, но все же сумел вылить два оставшиеся в стакан с апельсиновым соком.

В поисках ложки Эл Макки открыл наугад несколько кухонных ящиков. Господи Иисусе! Каждый ящик был поделен на части пластиковыми подносами. Каждая ложка уложена так, что не могла сдвинуться с отведенного ей места. То же самое - с вилками и ножами. Эл Макки открыл еще один ящик: ножи для мяса уложены рядком лезвием к стене. Ножи побольше - лезвием к плите. Ложи и половники - к стене. Маленькие деревянные бруски держали каждый предмет на своем месте.

Эл Макки рывком распахнул все шкафы в безукоризненно чистой кухне. Все стаканы сияли Ни на одном ни пятнышка. Каждый стоял на отведенном ему месте: начиная с высоких стаканов для воды и кончая пузатыми стопками для виски. Банки со специями выстроены по высоте. Симметрия идеальная.

Мартин Уэлборн оживленно вошел на кухню. На нем отлично сидел серый костюм-тройка с черными туфлями и серыми носками. Почти невидимый узор на сером шелковом галстуке - единственная вольность в строгом стиле одежды. Его густые черные волосы были зачесаны так, что открывали еще не тронутый возрастом лоб.

- Новый костюм, Эл. Как он тебе нравится? Я в нем смотрюсь?

- Смотришься, Марти. - Эл Макки допивал стакан апельсинового сока с яйцами и удивлялся самообладанию Мартина Уэлборна. "Я засек по часам, Эл".

На подбородке Эла Макки блестела капля сока. Мартин поспешил к раковине, открыл ящик и вынул бумажную салфетку. Все салфетки были разложены по цветам и размерам.

Мартин Уэборн промокнул каплю сока с подбородка Эла Макки. Затем он одарил Эла Макки своей симпатичной мальчишеской улыбкой и сказал, - Нам лучше поторопиться, мой друг. Капитан Вуфер в последнее время стал слишком раздражительным.

У капитана Вуфера имелась причина быть слишком раздражительным. Для него это был очень плохой год сразу с нескольких точек зрения. Одного лос-анджелесского копа арестовали за границей за контрабанду кокаина. Другого ранили, но отнюдь не "плохие парни". Раненый коп сам оказался "плохим парнем" и попал под пулю при попытке уйти от ареста. Затем разразился новый скандал из-за того, что копов из отдела по борьбе с безнравственностью обвинили в "покровительстве" букмекерам. И последним по порядку, но ни в коей мере не по значению было чрезвычайно большое количество случаев, когда полицейские открывали огонь по невооруженным подозреваемым, а также по людям, ошибочно принятых за разыскиваемых преступников.

О лос-анджелесской полиции говорили, как о самой профессиональной в Америке. Средства массовой информации требовали объяснений. Заместитель шефа полиции Джулиан Френсис решил, что у него есть объяснение, во всяком случае тому, что касается коррупции. Он посчитал своим долгом лично посетить все участки в Лос-Анджелесе и проверить свое объяснение на личном составе, как патрульных полицейских, так и полицейских в штатском, прежде чем просить у Главного шефа разрешения созвать пресс-конференцию.

Заместитель шефа Френсис уже накалился, когда Эл Макки с Мартином Уэлборном на цыпочках вошли в комнату детективов в Голливудском участке через пять минут после начала рабочего дня.

- Причина наших несчастий очевидна, - говорил заместитель шефа Френсис. - Распад семьи, церкви и патриотизма - в корне всех этих несчастий.

Итак, в то время, как 30 детективов уронили подбородки на грудь или не могли удержаться от того, чтобы закатить зрачки под раскалывающийся от боли лоб (тринадцать детективов страдали с похмелья, так как вчера была получка), Эл Макки и Мартин Уэлборн прокрались к столу, принадлежащему детективам по расследованию убийств, и приготовились слушать речь о семье-церкви-стране.

Заместитель шефа Френсис не собирался менять в ней ни слова. Он произносил одну и ту же речь в течение двадцати девяти лет. Она произвела впечатление на комиссию, принимавшую его в ряды полицейских, и на все без исключения комиссии по повышению с тех пор, как двадцать один год назад его произвели в сержанты после не более, чем двухмесячной службы в патруле. В те дни убедить триумвират толстых, жующих сигары инспекторов в том, что нужно повысить именно его, а не уличных копов-работяг, было не легко, несмотря на то, что он сочинил для шефа полиции несколько превосходных пламенных речей, лучших, если не считать речей Дж.Эдгара Гувера. Но даже с этими видавшими виды комиссиями ушедших дней, речь о семье-церкви-стране никогда его не подводила. Она вызывала ком в горле и слезы на глазах мужчин, во всяком случае, так думал заместитель шефа Френсис.

Бедного старого Кэла Гринберга от нее тошнило. Его похмелье было куда как тяжелее, чем Эла Макки. Старый детектив по кражам со взломом держался обеими руками за голову и смотрел сквозь заместителя шефа Френсиса. Проклятие "Сверкающего купола". Похоже было на то, что если поднести к его рту зеркало, то оно не запотело бы. Эл Макки протянул руку и с симпатией похлопал бедного старого Кэла Гринберга по плечу. Держись, старик, держись.

Детектив, по виду находившийся в коматозном состоянии, даже не почувствовал. Он слушал свой собственный концерт Глена Миллера. Стоило ему мигнуть, и он переключался с "Нитки жемчуга" на "Маленький коричневый кувшин".

Единственной в этом году вариацией в теме заместителя шефа Френсиса было то, что он влюбился в слово "воздействие". Все на все либо "имело воздействие", либо "испытывало воздействие". Моральный облик полицейских-нарушителей закона, эксплуатируемый средствами массовой информации, явился прямым результатом "воздействия" деградации семьи, церкви, страны.

В этом году заместитель шефа Френсис сменил и свой гардероб. Обычно он предпочитал внешность банкира, весьма напоминающую обличье Мартина Уэлборна. Но теперь, до окончания серии речей, долженствующих поддержать нравственность, он сознательно одевался, как простой работяга-детектив. Выбор одежды заместителя шефа Френсиса был безупречен: клетчатые брюки из плотной шерсти (разумеется, расклешенные теперь, когда клеш вышел из моды и носили прямые, - детектив всегда отстает от моды года на три); светло голубой пиджак из синтетики спортивного стиля со сверхширокими лацканами, темно-коричневая сорочка с простроченным воротничком, под которым царил жирный желтый дешевый галстук. Он тщательно следил, чтобы клетчатые брюки висели на дюйм выше полуботинок, и надевал желто-зеленые длинные носки для усиления эффекта. Готовясь к гастролям по участкам, он отрастил баки. Он долго думал, не отрастить ли и усы, Но всему должен быть предел. Наконец, он увенчал свой костюм медной заколкой для галстука в форме цифр 187 номер статьи Калифорнийского уголовного кодекса, рассматривающей убийства. Все это было безукоризненно. Для всего мира он выглядел, как обыкновенный детектив по убийствам.

Заместитель шефа Френсис знал, что некоторые из ветеранов могут помнить его ненавистную кличку "Паскуда", полученную в 1965 году во время беспорядков в Уаттсе, когда в хаосе пожаров и погромов на Сентрал авеню он потерял своего шофера и телохранителя. Ходил слух, что он размахивал носовым платком и возле Двадцать девятой улицы хотел сдаться небольшой армии мародеров со словами, что он всегда был добрым к неграм. Это была оскорбительная история, так никем и ничем не доказанная, но он считал, что заколка с номером 187 обязана развеять слухи и убедить присутствующих, что он свой парень.

Два бородатых "нарка" - детективов по наркотикам одетые, как рокеры с бульваров, и благодаря своим скользким манерам известные под прозвищами Куница и Хорек, начали пересылать записки остальным детективам. Записки на деле являлись долговыми обязательствами. Они предлагали три к одному, что Паскуда Френсис до конца своей речи, долженствующей поддержать нравственность, произнесет слово "воздействие" еще 12 раз. Это показалось чрезмерным даже для заместителя шефа Френсиса, поэтому несколько записок с согласием принять пари вернулись обратно к молодым наркам. Их командировали в распоряжение капитана Вуфера из Центрального отдела по борьбе с наркотиками для решения проблемы, на которую все время жаловалось деловое сообщество Голливуда.

Заместитель шефа Френсис заключил свою речь словами: "Понадобится искренняя вера в Господа для того, чтобы поддержать Управление полиции города Лос-Анджелеса и Соединенные Штаты Америки в борьбе с врагом, затаившемся в каждом человеческом сердце".

Капитан Роджер Вуфер ("Старый Хрен" Вуфер) был искренне растроган. Он принялся аплодировать.

Куница с Хорьком были в ярости. Количество "воздействий" достигло лишь 11. Еще бы одно!

Куница неистово потянул вверх руку.

- Сэр! Шеф! - воскликнул Куница. - Какой эффект имело вьетнамское поколение полицейских на общий упадок нравственности среди сегодняшних служащих полиции?

Остальные игроки конечно знали, чего добивался Куница. Бедный старый Кэл Гринберг вскочил с места. Он держал пари на два доллара. (На все, что не удалось вчера стянуть Уингу).

- Ну-ка погоди, Куница! Он уже закончил! - Затем он повернулся к пораженному заместителю шефа. - Вы ведь закончили, верно, сэр?

- Ну, - заместитель шефа чуть было не начал заикаться. Его испугал грязный, одетый в кожу рокер. (Он и есть символ сегодняшнего Управления!) Но угрожающего вида старый детектив с воспаленными, налитыми кровью глазами был еще более пугающим.

Капитан Вуфер побледнел и заревел, - Гринберг! Что это с вами?

- Ничего, капитан, - воскликнул бедный старый Кэл Гринберг. - Просто нам не следует задерживать здесь шефа на целый день. У него есть другие дела и ...

Это замечание придало силы заместителю шефа Френсису. Он улыбнулся и поднял руки.

- Джентльмены, - сказал он, - в моем распоряжении целый день. Мое время - это ваше время.

- Господи, боже ты мой! - застонал бедный старый Кэл Гринберг, закатывая налитые кровью глаза под покрытые венозной сетью веки. "Мое время - это ваше время!"

- Гринберг! Да что же это с вами? - требовательно спросил капитан Вуфер.

- Он нездоров, - поспешил на помощь Эл Макки. - Он неважно себя чувствует. Может нам вывести бедного старого Кэла на воздух? - Эл Макки поставил три доллара. - Может нам отпустить шефа?

Но все уже было потеряно. Заместитель шефа Френсис отечески улыбнулся и сказал, - Вы слушали чертовски внимательно. И мне следует ответить на вопрос... офицера. - Ему многого стоило назвать гнусного хиппи в черном пиджаке офицером. - Да, думаю, что наплыв вьетнамских ветеранов, которые могли не до конца выдержать влияние безнравственности, встретившейся на их пути в этом несчастном районе земного шара, действительно имел воздействие на...

Закончить ему не дали. 21 человек, мужчины и женщины, те, которые ставили против, разочарованно замычали, как стадо не доенных коров, в то время как Куница с Хорьком начали ухмыляться, словно довольные гиены. Они выиграли тридцать три доллара.

Хор стенаний донесся до первого этажа и испугал дежурного полицейского, который где-то вычитал, что иностранные террористы совершают налеты на полицейские участки с помощью нервно-паралитического газа, вызывающего непроизвольные стоны прежде чем полностью парализовать жертву. Поддавшийся панике дежурный был готов нажать кнопку тревоги.

Капитан Вуфер извинился перед заместителем шефа Френсисом за эксцентричное поведение некоторых детективов. Причина могла быть одна: цепь печально известных происшествий, связанных с лос-анджелесскими полицейскими, отразилась даже на моральном облике таких ветеранов, как бедный старый Кэл Гринберг. Заместитель шефа Френсис милостиво согласился. Он тепло пожал руку капитану Вуферу и назвал его Роджером, совсем как в старое доброе время, когда они были сержантами и работали в пресс-отделе. Капитан Вуфер покраснел и тихо ответил, - Благодарю вас... Джулиан, - не настолько громко, чтобы услышали остальные.

Никто и не услышал, кроме Хорька, который взглянул на них и произнес, - Старый Хрен Вуфер прыгает вокруг Паскуды, словно рыба-лоцман вокруг акулы. Пара гомиков в полицейской форме, вот что я о них думаю.

Затем Куница взял последние два доллара у бедного старого Кэла Гринберга и сказал, - Паскуда не может спокойно выйти в дверь. Каждый раз, как он останавливается, Вуфер суется ему рылом в зад. Пара управленческих гомиков, вот что я о них думаю.

Хорек, хитро ухмыляясь, как шакал, и пересчитывая свою добычу, сказал, - Мне как раз нужны деньги. Вчера я играл в кости и обосрался три раза подряд. Я переживал все утро.

Бедный старый Кэл Гринберг покопался у себя в ящике и достал коробочку со слабительным, в то время как желудок у него переворачивался.

- В моем возрасте, если я могу обосраться хоть один раз, я уже счастлив.

Через пять минут Эла Макки и Мартина Уэлборна вызвал на ковер капитан Вуфер, чей желудок работал даже хуже, чем у бедного старого Кэла Гринберга.

3. ДЕЛО

Причиной кишечной непроходимости капитана Вуфера был тот факт, что прошло уже четыре недели со дня нераскрытого убийства Найджела Сент Клера, президента крупной кинокомпании, который, как и всякая другая знаменитость в мире шоу-бизнеса, под страхом смерти не показался бы за пределами бульвара Сьенега, исключая деловые визиты в студии Голдуин, Парамаунт или Голливуд Дженерал.

Можно навещать собственно Голливуд, чтобы пообедать в "Сен-Жермене" или поужинать в "Ма Мезоне", поскольку эти заведения считались "своими", учитывая, что Беверли Хиллз перенаселен арабами, техасцами и другими чурками с мегадолларами. (Чурка мог, однако, мгновенно стать вполне приемлемой личностью, как например, германский экспортер стали или итальянский корабельный магнат, просто ответив "возможно" на Вопрос Всех Вопросов. Вопрос Всех Вопросов мог быть задан на коктейле в "Поло Лаундж" или отеле "Беверли Хиллз", или во время ланча либо обеда в одном из Шести Знаменитых ресторанов). В любом временном отрезке, с точки зрения Настоящих Удачников в ДЕЛЕ, никогда не существовало более полудюжины действительно "своих" ресторанов, но надо учитывать тот факт, что Настоящие Удачники являются избранной публикой, подверженной кровосмешению, группкой, слишком маленькой, чтобы покровительствовать более, чем полудюжине таких мест.

Вопрос Всех Вопросов - тот, услышав который останавливались, как вкопанные, полусонные официанты (подрабатывающие члены Актерской гильдии) и порхающие от стола к столу красавицы (из той же гильдии), и даже буквальным образом собирающие со столов крошки официанты-уборщики (для этой мелюзги Гильдия статистов), а остальная подслушивающая клиентура, услыхав его, переставала разговаривать, греметь льдом в стаканах, украдкой нюхать кокаин и гладить по бедрам лиц обоего пола (иногда одновременно) - тот, который вызывал немые сцены, подобные рекламному клипу фирмы Е.Ф.Хаттон: "Мой биржевой маклер - Е.Ф.Хаттон, и Е.Ф.Хаттон говорит..."

Вопросом Всех Вопросов, который задавали сквозь стиснутые зубы, чтобы не дрожал подбородок, был: "И вот теперь, когда я объяснил невероятные возможности этого фильма, не смогли бы вы принять участие в этом проекте на значительную часть нашего довольно скромного бюджета в... восемь миллионов?" Это всегда называлось "фильмом" или "проектом", никогда "картина" или, избави Бог, "кино". И если араб, иранец, техасец или еще какой-то чурка просто говорил "Возможно", этот иностранец поднимался из рядов вельможных ничтожеств и становился достойным стола класса "Б" в любом из Шести Знаменитых ресторанов. (Стол класса "А" становился его, когда начинались съемки фильма. Соловья баснями не кормят).

Капитан Вуфер смутно осознавал все это, но тем не менее получил на этой почве запор. Потому что Найджела Сент Клера нашли мертвым на автостоянке павильона для боулинга около бульвара Сансет в центре Голливуда в 11 часов вечера. Все знали, что такой человек, как Найджел Сент Клер, один из Настоящих Удачников в ДЕЛЕ, и мертвым не появится в таком месте в такое время. Но он появился мертвым, и это событие вызвало волну откликов в прессе, что и способствовало непроходимости кишечника капитана Вуфера.

И Эл Макки, и Мартин Уэлборн считали благоразумным не торопить события и дать время капитану Вуферу подойти к этому делу исподволь, что он и сделал. Он поудобнее устроился на круглом резиновом валике, который приспособил для своих геморроидальных шишек, разжег вересковую трубку, пососав ее с полминуты, чтобы она получше разгорелась. Потом он покопался в стопке бумаг в подносе для входящих документов, поигрался с пресс-папье из прозрачного пластика размером с кирпич, в котором были заплавлены капитанские знаки отличия. (Говорили, что даже миссис Вуфер называет его капитаном). Наконец, он взглянул на двух детективов и сказал,

- Вас, наверное, интересует, почему я вас вызвал?

О господи! У Эла Макки слишком сильно болела голова для подобной чепухи. Вначале лекция Паскуды Френсиса, потом проигрыш Кунице по поводу "воздействий", и на фоне этого пугающая картина висящего вниз головой Марти - совсем как дохлый марлин. "Три минуты, Эл". Как же! И он не мог без содрогания вспоминать вчерашнее фиаско. Если он начнет думать о вчерашнем, сегодня последует удачное продолжение, и миссис Донателло сможет уже не беспокоиться о блохах и тараканах и заняться проблемой отскребания мозгов Эла Макки от своих обоев.

Но он прослужил копом двадцать два года. И что-то внутри него требовало, чтобы он дал ответ человеку в звании капитана, даже такому человеку, как Старый Хрен Вуфер. Поэтому он твердо кивнул головой и сказал, - Да, капитан, мне интересно, почему вы нас вызвали.

Капитан Вуфер еще немного посопел трубкой и очень осторожно положил ноги на стол, так как поднятые ноги облегчают геморроидальные страдания нормальных копов, но ухудшают состояние их нездоровых животиков.

- Из-за Найджела Сент Клера, - сказал он.

- Это дело ведем не мы, - мягко ответил Мартин Уэлборн.

- Вели не вы, - кивнул капитан Вуфер. - Но прошло уже четыре недели. У Шульца с Саймоном нет ни единой зацепки. Они опросили больше пятидесяти свидетелей.

- Мы знаем о деле не больше, чем писали в газетах, - Эл Макки посмотрел на Мартина Уэлборна и пожал плечами. - Шульц с Саймоном не очень общительны. Они не просили нас о помощи.

- Я прошу вас о помощи, - сказал капитан Вуфер, вынимая из маленьких зубов вересковую трубку. В последнее время он начал выглядеть довольно-таки старым. Он полысел и немного высох.

- Что вам надо, шкипер? - спросил Мартин Уэлборн.

- Мне надо, чтобы вы двое взяли это дело в свои руки, - сказал капитан Вуфер. - Сент Клер был известный человек. Делом до сих пор интересуются газеты. Управлению сейчас приходится туго. Сомнительные оправдания для стрельбы по людям... Копы-преступники... Этот третьесортный телеканал, которая нас уже достал... Я ухожу на пенсию в сентябре. Думаете в моем возрасте легко переносить такие нагрузки? Этот репортеришка с телевидения, который все время звонит и требует доклада о ходе расследования... Мне приходится из кожи лезть, чтобы всем угодить, - глаза капитана Вуфера помягчели и увлажнились. Он выглядел исключительно маленьким и старым.

- Но мы ведь не суперсыщики, - сказал Эл Макки.

- Что подумают Шульц с Саймоном, если мы заберем у них дело? - сказал Мартин Уэлборн.

- Уж я-то отлично знаю, что вы не суперсыщики, - напомнил им капитан Вуфер. - И мне наплевать, что подумают Шульц с Саймоном. У них было достаточно времени. Есть только одна свободная пара детективов, и это - вы. Кроме того, вы двое - идеальная пара для такого дела.

Прежде чем оба озадаченных детектива смогли спросить, почему они идеальная пара, глаза капитана Вуфера сузились, и он сказал, - Ведь это вы раскрыли убийство Клайда Баррингтона? - Капитан Вуфер посмотрел на них своим самым коварным взором и пожевал мундштук трубки, давая детективам время разжевать его замечание.

Актер Клайд Баррингтон, игравший характерные роли, принадлежал к шоу-бизнесу, это правда, но в остальном сходства не было.

- Шкипер, Клайда Баррингтона не убивали. Мы не раскрыли убийство, потому что его не было. Мы лишь прояснили дело, показав, как он убил свою подругу, а потом покончил с собой, - сказал Эл Макки

- Никто никого не просит что-то раскрывать. Мне просто нравится, как вы проясняете любое убийство, что для меня...- Он вздохнул и не закончил предложение. В этот момент он испытывал точно такие же чувства, как бедный старый Кэл Гринберг, исключая только концерт Гленна Миллера.

Так значит, им не надо раскрывать убийство, а надо только прояснить его? Эл Макки и Мартин Уэлборн снова переглянулись.

- Капитан, - начал Эл Макки, - тут есть разница. Доказать, что он совершил самоубийство будет довольно трудно, учитывая, что он получил в лицо две пули 38 калибра, а оружие не найдено.

- Это ведь вы, ребята, так находчиво справились с расследованием два года назад, когда торговец кокаином убил себя топором? - хитро взглянул на них капитан Вуфер. - Вы ведь не забыли свои хитроумные изобретательные методы?

-Э-э..., нет, сэр, - сказал Эл Макки, - Но топор лежал на месте преступления.

Использовав видеозапись, Эл Макки с помощью "орудия самоубийства" достоверно сыграл перед камерой роль жертвы и убедил готового убедиться капитана Вуфера, что человек средней силы, вроде торговца кокаином Дилли О'Рурка, при наличии самоотверженной готовности к самоуничтожению, мог действительно нанести себе смертельный удар по черепу. Пришлось потрудиться, в том числе запастись авторитетным мнением патологоанатома, которое касалось хрупкости человеческого черепа при стремительном соприкосновении с топором.

Чепуховая дыра в задней части черепа была совсем другой историей. Мартин Уэлборн, в юности - семинарист иезуитов, после трех недель безрезультатных поисков кисло предложил молиться, чтобы получить нужный ответ. И нате вам, через час их молитвы принесли плоды, но не благодаря господу богу неудавшегося семинариста, а благодаря богу Будде.

В то время как они в тринадцатый раз прочесывали "хату" Дилли, с бульвара Голливуд спотыкающейся походкой вошла уличная продавщица сэндвичей с прической, утыканной одуванчиками, и в своих исколотых татуированных ручках принесла тридцатифунтового бронзового Будду. Она извинилась за то, что взяла его без спросу в ту ночь, когда Дилли О'Рурк попал на небо, чтобы стать частицей Вечности. Кто-то сказал ей, что у нее могут быть неприятности, если она не вернет его.

Она испугалась до потери перевоплощения, когда два детектива, ухмыляясь до ушей, схватили ее, усадили и начали вытягивать воспоминания до тех пор, пока она не припомнила, что бог Будда всегда стоял рядом с тем местом, где накачанные кокаином соседи Дилли увидели вдруг его мертвое тело, и кто-то бросил декламировать мантры и вызвал копов.

Мастерское исполнение Эла Макки стоило поглядеть. Видеокамера зафиксировала его пантомиму, в которой он нанес себе смертельный удар по передней части черепа, после чего уронил топор, подержался за лоб, как дамочка на рельсах перед паровозом, и, шатаясь, попятился через всю комнату ровно на девять футов и пять дюймов, грохнулся оземь и изобразил костоломное столкновение с литой башкой толстенького китайского божества.

После окончания спектакля Мартин Уэлборн топал ногами, аплодировал и криками выражал свое восхищение.

Капитан Вуфер показал видеозапись начальству и принял его похвалы с соответствующей ему смиренностью. Разъяснилась еще одна загадка. Версия получила официальное признание. Дилли О'Рурк покинул эту юдоль печали на собственном ходу.

Растатуированная наркоманка с прической, утыканной одуванчиками, по сей день не забывала помахать детективам ручкой, когда торговала авокадо на бульваре Голливуд, чтобы на вырученные деньги купить героин - они называли это обменом мертвеющего товара на мертвящий. Она часто давала детективам сэндвичи из белого хлеба с петрушкой и ореховым маслом в благодарность за то, что они не стали трясти всех жильцов-клиентов этого паскудного торгаша кокаином, пившего из них кровь. А теперь не отрицающих, что были страшно рады увидеть его лежащим в луже собственной крови.

То, что имел в виду Старый Хрен Вуфер, становилось все яснее с каждым хлюпом его безобразной старой трубки. Вспомните дело Плато Джонса. "Хитроумные, изобретательные методы..."

Это было особенно тяжелое дело для капитана Вуфера. Плато Джонс три раза зарабатывал и терял состояния на записи грампластинок, и в то время ему в очередной раз везло. Во время периодов безденежья он занимался поставкой девочек (или мальчиков, в зависимости от вкуса) и приблизительно двух тонн колумбийского кокаина своим загородным клиентам, за что и угодил в досье разведывательного отдела лос-анджелесского полицейского управления.

Но когда ему снова удалось, как говорится, высококлассно сколотить себе приличную сумму, он набил избирательные сундуки основных кандидатов на местных выборах, а также на выборах на уровне штата. Его обнимали Настоящие Удачники. Он посещал большинство второсортных премьер и все первосортные благотворительные мероприятия. Он участвовал в гонках яхт вместе с членом сената США. Он подмазывал лоббистов в столице штата. Он обожал детенышей тюленей, китов и американских индейцев. Он ненавидел нефтеперерабатывающие заводы и атомные электростанции. Ну и что с того, что у этого парня было несколько плохих привычек? Кто осмелится бросить в него первый камень?

Но когда Плато Джонса нашли на квартире проститутки в доме на углу бульваров Сансет и Ла Бреа с пулей в виске и пистолетом в руке, многие в голливудском участке посмеивались, похлопывали друг друга по плечу и обменивались взаимными поздравлениями. Естественно, когда обнаружили труп, никакой проститутки не было и в помине. В квартире не оказалось отпечатков пальцев ни проститутки, ни кого-либо еще, раз уж зашла об этом речь, и это несмотря на то, что рядом с трупом нашли полупустой бокал вина (без отпечатков). Этот факт нанес значительный вред версии о самоубийстве, но не такой значительный, как пустая гильза из найденного пистолета 32 калибра. Гильзу обнаружили на семифутовом шкафу XVIII века французской работы, который не часто можно увидеть в гнездышках проституток. Но ведь самой отличительной чертой Плато Джонса было умение жить, это чувство отметили на его похоронах два конгрессмена, три члена муниципалитета, один активист общества потребителей, две дюжины звезд грампластинок, ливанский контрабандист опиума и тринадцать проституток.

После шестинедельного расследования, которое действовало на нервы всем, а в особенности капитану Вуферу из-за непрерывных телефонных звонков от муниципального советника по вопросам содействия полиции, отрабатывающего десятитысячный взнос Плато Джонса на свою избирательную кампанию и желающего похоронить это дело, его передали ловким и искусным напарникам, Элу Макки и Мартину Уэлборну, которым приказали вновь пройти по пути, проложенному незадачливыми, упавшими духом детективами Шульцем и Саймоном, так и не сумевшими разобраться в нем.

Расследование заняло у Эла Макки и Мартина Уэлборна ровно три дня. Первая загадка - полупустой стакан вина - оказалась сущим пустяком. Через доносчика разыскали трех проституток Плато, и они по собственной инициативе показали, что в ту ночь заходили в интересующую полицию квартиру. Две из них точно не помнили, но могли выпить стаканчик белого вина. И благодарение Господу! - Плато очень любил, когда его ласкали в черных вельветовых перчатках. Следовательно, никаких отпечатков! На бокале нет помады? Малыш, ты как думаешь, у тебя останется помада на губах, после того, как ты обслужишь трех-четырех жирных лоснящихся котов из Брентвуда с инструментом на пол-шестого? (Воспоминания об этой ремарке задели Эла Макки за живое).

Конечно, проблемой оставалась гильза 32 калибра, найденная в стоячем положении на шкафу. Ответ, как озарение, пришел к Элу Макки. Доказательство они получили после трех многотрудных часов, которые Эл Макки простоял на том самом месте, где Плато Джонс получил пулю в правый висок. Мартин Уэлборн снял на видеопленку, как Эл Макки с пистолетом на высоте правого виска передернул затвор и гильзу, благодаря углу наклона пистолета, выбросило высоко в воздух, и - нате вам! - она приземлилась на шкафу в стоячем положении, точнехонько как будто ее туда поставили.

Что не зафиксировала пленка, - это двести тридцать один раз, когда гильзу выкинуло, но она не приземлилась в стоячем положении. Если бы кому-нибудь вздумалось бы тщательно проверить видеозапись, то он обнаружил бы там надувательств раз в десять больше, чем те, что приписывались бывшему президенту Никсону. Эл Макки с Мартином Уэлборном в личной беседе решили что таким образом шансы, что сутенер сам себе вышиб мозги, составлял 1 к 232.

Наверное, так и было. Во всяком случае, эти шансы были выше, чем сам Плато Джонс оставлял своим клиентам. Заместитель шефа был счастлив. Капитан Вуфер - страшно рад. Советник муниципалитета - в экстазе. Дело прояснилось.

- Я хочу, чтобы дело Найджела Сент Клера взяли вы. Я уже предупредил Шульца и Саймона перед тем, как вы пришли. Опоздав на десять минут.

- Машина сломалась, кэп, - сказал Эл Макки.

- С какой стати у вас ломается машина? Разве вы не знаете, что в Управлении есть автомеханики? Почему, вы думаете, я разрешил вам пользоваться служебной машиной? Вы понимаете, сколько денег вы экономите, заправляя служебную машину за счет Управления? - сегодня капитан Вуфер ныл особенно сильно.

- Так мы же отвечаем на вызовы 24 часа в сутки, шкипер, - попытался оправдаться Эл Макки.

- Детективы по убийствам и должны отвечать на вызовы круглые сутки, Макки, - капитан Вуфер болезненно поерзал на своей резиновой прокладке.

Мартин Уэлборн молчал. Он лишь сидел и безмятежно улыбался, его глаза были немного пустыми, то сосредотачиваясь на чем-то, то уходя вглубь себя. Эл Макки наблюдал за удлиненными серыми глазами Марти дольше, чем за капитаном Вуфером, за которым следовало наблюдать, не останавливаясь. Капитан Вуфер только в этом году притормозил два продвижения по службе и перевел в другой участок одного детектива из-за его очень щекотливых и слишком затянутых расследований, поставивших капитана Вуфера в неудобное положение. Старый Хрен Вуфер умел быть довольно-таки сволочным. Мартин Уэлборн, казалось, не придает этому никакого значения, от чего Эл Макки забеспокоился еще больше.

- Но у нас есть другие дела, капитан. - Это был последний довод Эла Макки.

- Например?

- Ну, убийство той кубинки, которую муж вышиб из-под парика на восемь футов из своего английского армейского револьвера. Мы еще работаем над ним, - сказал Эл Макки.

- Кубинка, - вздохнул капитан Вуфер.

- Потом кореянка, которую застрелили из проезжавшего автомобиля. Тот самый случай, где две банды юнцов сводили друг с другом счеты, стреляя в каждого прохожего. А она случайно вышла из автобуса не на своей остановке.

- Кореянка, - вздохнул капитан Вуфер.

- Это двойное убийство, - напомнил Эл Макки. - Пуля, прежде чем убить ее, прошла через ребенка, которого она держала на руках.

- Корейский ребенок, - вздохнул капитан Вуфер.

Так что все усилия были напрасны. Капитан Вуфер уже принял решение. Им предстояло унаследовать дело с дурной славой, и хотя Эл Макки не строил никаких иллюзий насчет продвижения по службе, он рассчитывал закончить свою карьеру здесь, в отделе детективов Голливудского участка. Он стал слишком старым для взбучки и перевода в Уаттс.

Затем капитан Вуфер задел явно, несомненно, безусловно больную струну Мартина Уэлборна, Эл Макки это знал. Капитан Вуфер сказал, - Я не вижу ничего, что отнимало бы у вас много времени. Ведь дело Мидоуза закончено?

Эл Макки резко повернулся к Мартину Уэлборну. Удлиненные глаза Марти посерьезнели. Он ушел в себя. Марти перестал безмятежно улыбаться. Он смешался.

- С Дэнни Мидоузом не закончено, - сказал Мартин Уэлборн.

- Ну, и что осталось сделать? - спросил капитан Вуфер. - Мне казалось, мамочка с папочкой готовы признать себя виновными.

- С Дэнни Мидоузом не закончено, - сказал Мартин Уэлборн.

- Черт возьми, никак не могу удобно сесть, - заныл капитан Вуфер. Он даже не заметил, что глаза Мартина Уэлборна никуда не смотрят. - Вы еще собираете показания или что?

- С Дэнни Мидоузом не закончено, - сказал Мартин Уэлборн.

- Там все в порядке, - быстро вмешался Эл Макки, бросая косые взгляды на Марти. - Да, они готовы признать себя виновными. Возможно, условный срок для мамочки, немного тюрьмы для папочки.

- Значит, дело все-таки закончено? - сказал капитан Вуфер, посмотрев на пустые глаза Мартина Уэлборна.

- Да, капитан, оно закончено, - сказал Эл Макки Мартину Уэлборну, который, казалось, его не слышал.

- Во всяком случае, это вам не громкое убийство, - заметил капитан Вуфер. - Можно сказать, что мальчишке больше бы повезло, если бы это было действительно убийство. Как бы там ни было, мне кажется, вы можете привести в порядок текущие дела и пойти поговорить с Шульцем и Саймоном о том, что им удалось выяснить в деле Сент Клера. У меня есть несколько версий в том...

С Дэнни Мидоузом не закончено. Мартин Уэлборн почти не слышал капитана Вуфера. Его голос доносился, словно из какой-то далекой пещеры. Словно из катакомб. В семинарии его учили, что в катакомбах случаются странные вещи. Голоса не слышались, как им положено, они воспринимались как бы издалека, вероятно, они сообщались с голосами святых, похороненных в нишах.

"Во всяком случае, это вам не громкое убийство", - сказал капитан Вуфер.

Это вообще не убийство. И нечасто детективы по убийствам выезжали на вызовы, если это только не был вызов по коду-3. А этот сигнал послали всего по коду-2. Соседка, услыхавшая, как на заднем крыльце плачет мальчик, кричала слишком истерично, чтобы быть понятой правильно. Она просто сказала оператору связи, что кто-то кого-то поранил, и чтобы прислали полицию и "скорую помощь". Затем она бросила трубку и не перестала кричать даже когда подъехала полиция.

Мартин Уэлборн точно помнил, о чем они говорили с Элом Макки, когда услышали вызов. Они обсуждали согласие Паулы не подавать на развод и таким образом остаться, с точки зрения управления, его законной супругой и наследницей. Он готов был платить ей гораздо больше, чем она получила бы по суду. Супружеские связи не умирают без официальной печати. Не умирают с точки зрения людей. Бог больше ничего не значит. Но обидный звонок от Паулы с требованием еще больших денег стоил ему ночи пугающего одиночества. Предыдущей ночью Мартин Уэлборн не сомкнул глаз. Он снова и снова проигрывал в уме печальные, счастливые и горькие эпизоды жизни. Большей частью он думал о двух своих дочерях - Сэлли и Бабс. Эл Макки дважды прошел через это и сказал, что второй раз был не легче первого. Эл сказал, что все они - статистика для измученной разводами профессии в измученном разводами городе в измученной разводами стране. Наверное, все случилось бы по-другому, если бы Паула не позвонила предыдущей ночью. Звонок измотал его физически и духовно. Он был не в состоянии воспринять встречу с Дэнни Мидоузом.

Наверное, все случилось бы по-другому, если бы в тот момент передатчик был выключен. Через две минуты они были бы уже в участке. Преступление произошло даже не в их зоне. Его бы отдали другим детективам. Мартин Уэлборн ясно помнил, что именно он сказал, когда Эл спросил, не принять ли вызов, если уж они находятся совсем рядом.

Он ответил: "Я устал, Эл. Делай, как хочешь." Слова врезались в память, как кислота в металл. Он помнил абсолютно точно. Что если бы он не сказал вторую фразу? Эл Макки пожал бы плечами и повел бы машину в участок, а Дэнни Мидоуз так и не стал бы безжалостным видением, мучающим Мартина Уэлборна по ночам.

Капитан Вуфер и Эл Макки пристально смотрели на него. Эл Макки - с тревогой.

- Я спросил, как вы себя чувствуете, Уэлборн, - сказал капитан Вуфер. - Вы вспотели и трясетесь, как козел, гадящий консервными банками. У вас температура?

- Он мог подхватить грипп, - быстро ответил Эл Макки. - Я как раз утром по дороге на работу говорил, что, похоже, он заболевает. Почему бы тебе не прогуляться, Марти? Подышать свежим воздухом. Если ты нездоров, тебе лучше посидеть дома.

Мартин Уэлборн некоторое время не мигая и ничего не видя глядел на них, а затем сфокусировался на изможденном худом лице Эла Макки.

- Я сказал, погуляй, подыши воздухом, Марти, -повторил Эл Макки.

Мартин Уэлборн встал, кивнул и вышел из капитанского кабинета. Он непонимающе огляделся и вышел из комнаты детективов.

- Чего это ваш напарник трясется, - спросил капитан Вуфер в третий раз разжигая трубку.

- По-моему, у него грипп, - сказал Эл Макки. - И он разошелся с женой.

- Все мы расходимся, - пожал плечами капитан Вуфер. - Если бы я получал по доллару с каждого разведенного копа, я бы вышел в отставку десять лет назад, а не портил бы себе здоровье, дослуживая тридцать лет.

- Может Марти слишком много работает. Может...

- Ему надо взять отпуск, - кивнул капитан Вуфер. - После того, как вы проясните дело Найджела Сент Клера.

- Может ему надо взять отпуск сейчас, кэп.

- После. У него неприятности, у вас неприятности, у меня неприятности. Весь мир состоит из одних неприятностей. - Капитан неожиданно перестал выглядеть старым. Он улыбнулся, когда ему удалось раскурить трубку.

Эл Макки решил, что у Старого Хрена Вуфера хитрые змеиные глаза настоящей сволочи. Детектив вздохнул и сказал, - Вы начальник,... начальник.

Мартин Уэлборн вернулся и сел за свой стол. Он казался собранным, когда читал вчерашние сводки, не замечая сердитых взглядов Шульца и Саймона.

Эл Макки подошел к их столу с протянутой рукой, выражавшей сожаление. У Эла Макки вообще был очень богатый язык телодвижений.

- Ребята, мы не сами напросились, - сказал он, зная, какие мысли бродят в головах у этих великанов, собирающих протоколы и рапорты в конверт с надписью "Найджел Сент Клер".

- Конечно, - сказал Шульц. - Мы просто вторая сборная, вот и все. Ладно, удачи вам.

- Вот все, что есть у нас по делу, Макки, - сказал Саймон. - Рапорты вплоть до сегодняшнего дня: преступник неизвестен, расследование продолжается, арест неминуем. Это все, что у нас есть. Удачи первой сборной и начхать на вас.

- Мы не сами напросились, - сказал Эл Макки, усиленно разводя руками и пожимая плечами. - Думаете, оно нам надо?

Куница с Хорьком были в хорошем расположении от всей этой выигранной добычи и особенно наслаждались видом страданий Шульца и Саймона. Оба детектива-гиганта были, наверное, единственные в Управления полиции Лос-Анджелеса, кто все еще стригся под бокс. Стричься им приходилось ездить в центр, к муниципалитету, к парикмахеру, еще помнившему, как это делается. Иногда, когда Шульц находился в особенно боевом настроении, он просил постричь его под полубокс и становился похожим на командира танка из вермахта. Куница говорил, что эти два громилы заслоняли солнце, когда входили в комнату. Хорек говорил, что когда эти два мастодонта спускались по ступеням, приборы регистрировали землетрясение 5.3 балла по шкале Рихтера.

Услыхав, как два бегемота начали скулить и жаловаться Элу Макки на то, что у них забирают дело Найджела Сент Клера, Куница сказал, - Я не понимаю, с какой стати Макки с Уэлборном должны получить это горячее дело. В конце концов, Шульц с Саймоном раскрыли в прошлом месяце три с половиной убийства.

- Что значит, три с половиной? - спросил Хорек, всегда готовый к роли доктора Ватсона.

- Четвертая жертва отказалась умирать.

- Ага, но если бы он умер, кто бы тогда сказал Шульцу и Саймону, кто его убил?

- Это точно. Они еще ни разу не нашли ни одного преступника, если на него не указывали пальцем.

И так далее. Но хотя Хорек и был сорвиголовой, носившем нож в своих мотоциклетных ботинках, ему хватало ума разговаривать не в полный голос, когда он издевался на Шульцем и Саймоном, которые однажды пригрозили скатать обоих нарков в маленькие волосатые шарики и повесить их в машине на зеркале заднего вида.

Куница решил утешить огромных детективов свежей информацией. Шульц с Саймоном в последнее время ходили сами не свои с горя, что проиграли в суде дело об убийстве, где бульварный ковбой по имени Уильям Бонни Андерсон, он же Малыш Билли, застрелил трех добропорядочных граждан Лос-Анджелеса, двух из-за денег, одного - просто так, и был оправдан по причине недееспособности после того, как два психиатра (в таких случаях защита откапывала одних и тех же шаманов) убедили присяжных, что судьба Малыша Билли предрешилась в тот самый момент, когда мать окрестила его именем печально знаменитого бандита и дуэлянта с Дикого Запада.

Куница подсунул Шульцу и Саймону адресок и телефон голливудского психа по имени Пэт Гаррет Уильямс, который, по убеждению Куницы, будет считать себя официально уполномоченным, если вместо шерифской звезды вручить ему значок с надписью "Ты сегодня не забыл обнять копа-безнравственника?" , имевший большой успех у гомосексуалистов города. Потом ему можно показать тюремный снимок, дать незарегистрированный пистолет и запрограммировать на то, чтобы он воссоздал сцену вековой давности и вышиб Малыша из-под его поганого стетсона, когда тот решит сходить в кофейную на Маккаден Плейс, чтобы подобрать себе очередного гомика в пассиве.

- Может и получится! - сказал Шульц.

- Звучит правдоподобно, - сказал Саймон.- Иногда вы, волосатики, можете подкинуть стоящую идею.

Шульц даже разрешил Кунице перед выходом на охоту подержаться на счастье за свою прическу, поскольку сегодня нарки надеялись накрыть крупного торговца гашишем на Голливуд Хиллз. Между прочим, Шульц с Саймоном так обрадовались возможности заиметь своего собственного психа-борца за справедливость, что даже не заметили, как Эл Макки и Мартин Уэлборн похоронили все документы о деле Найджела Сент Клера в их последнем пристанище - грубом бумажном конверте - и начали с чистого листа.

Первый ход - это не обязательно место преступления. Первый ход - это посещение места, где найден труп. Если они собирались прояснить это дело для капитана Вуфера, местом преступления могла бы оказаться вонючая Французская Ривьера, сказал Эл Макки. Чтобы прояснить это убийство, им придется использовать не только свои хитроумные, изобретательные методы. Им, возможно, придется на самом деле раскрывать его.

Когда они подъехали к стоянке у павильона для боулинга на Гровер-стрит, Эл Макки осмотрелся и сказал, - На сей раз, напарник, нам придется чертовски здорово потрудиться, чтобы найти тощую наркоманку с толстым Буддой.

Мартин Уэлборн, кажется, пришел в более или менее нормальное состояние после того, как почел все рапорты и протоколы, пока Эл Макки вел машину сквозь утренний смог.

- Что такой человек, как Найджел Сент Клер, мог делать у павильона для боулинга в такое время?

- По-моему, надо начать с предположения, что тело здесь попросту скинули, - сказал Эл Макки.

- У патологоанатома на этот счет есть сомнения. Положение тела говорит о том, что его убили здесь.

Эла Макки всегда удивляло, насколько быстро Марти мог прочесть и усвоить полицейские рапорты, особенно такие путанные, как рапорты Шульца и Саймона, от которых сходили с ума окружные прокуроры, но которые редко заканчивались жалобой капитану Вуферу. В их общей массе в 560 фунтов было что-то, что никого не вдохновляло жаловаться на них. Даже врачи после медосмотров не посылали в Управление извещения о излишнем весе. У Шульца с Саймоном было ровно столько же лишнего веса, как у гризли в берлоге: он слишком много весит для своей же пользы, но никто не решается сказать ему об этом.

- Давай начнем с места работы, - сказал Эл Макки. - Может, увидим пару кинозвезд.

4. МОГУЛЕНОК.

Приближался полдень. Пространная речь заместителя шефа Френсиса стоила им времени, не говоря уж о деньгах. А потом капитан Вуфер теоретизировал на тему, что мог делать Найджел Сент Клер на автостоянке у павильона для боулинга, если его машину нашли в трех милях отсюда на Сансет Стрип. Эл Макки прилежно записывал то, что говорил капитан Вуфер, и эти записи лежали у него в кармане. В записях говорилось:

"1. Позвонить Эмми насчет алиментов. Попросить отложить на 10 дней. Если нужно, поныть.

2. Позвонить адвокату Эмми, если она пошлет к черту.

3. Сказать адвокату Эмми, что он ничего не добьется, посадив одного из супругов в тюрьму. Главное - деньги, а не месть.

4. Позвонить Тельме (или тельминому адвокату) и сказать, что платить алименты двум женщинам - очень тяжело. Умолять о понимании, поскольку Тельма всегда была добрее, чем вторая сука.

5. Позвонить Джонни и Пити, когда они придут из школы, и сказать, что мы точно не сможем пойти на стадион в следующий уикенд. Сказать им, что они могут намекнуть маме, что бывший отчим чаще водил бы их на стадион, если бы у него имелись деньги.

6. Когда Эмми позвонит и начнет орать, что он использует детей в качестве экономического оружия, сказать ей, что неженки-бейсболисты и скупердяи-владельцы команд подняли цены на соревнования - выше некуда. И пробовала ли она в наши дни на стадионе "Доджер" покупать сосиски в тесте и орешки двум юнцам, голодным, как лесные волки."

Эл Макки на время отложил свои алиментные проблемы, когда они остановились у ворот знаменитой студии. Пока он предъявлял полицейский жетон и расписывался в регистрационной книге у охранника, Мартин Уэлборн изучал фотографии в деле. Он сразу разошелся во мнении с Шульцем и Саймоном, что в Найджела Сент Клера сначала выстрелили в висок, а потом в лоб.

- Марти, ты только погляди на этот снимок, - сказал Эл Макки, когда они проезжали мимо спешащей актрисы в костюме индейской скво из искусственной замши. Она торопилась к гигантскому павильону под номером 2, и Эл Макки огорчился, когда увидел, что она повернула налево, а им нужно поворачивать направо к удивительно скромному трехэтажному зданию, где обитали Настоящие Удачники - могулы. Эл Макки ожидал увидеть нечто вроде рекламной картинки из "Плейбоя".

- По-моему, ему сначала выстрелили в лоб, - сказал Мартин Уэлборн, когда Эл Макки остановился, чтобы пропустить процессию статистов в полицейской форме.

- Подкрепление, - заметил Эл Макки, но Мартин Уэлборн даже не посмотрел в их сторону.

- Взгляни-ка сюда, мой мальчик, - сказал Мартин Уэлборн. Он еще где-то находил в себе заряд энергии. Эла Макки расследование давно уже не волновало. Эла Макки ничто давно уже не волновало.

Мартин Уэлборн держал перед запавшими глазами Эла Макки фотографию Найджела Сент Клера в морге. Труп усмехался им сквозь сломанные вставные челюсти. Кровь не смыли, и она растеклась по лбу, как пурпурные кружева. Глаза раскрыты и смотрят на них. Он умер с маской ужаса на лице.

- По-моему, он знал, что его ждет, Алоизиус, мальчик мой.

- По-моему, я знаю, что ждет нас, - сказал Эл Макки, наблюдая, как рыжая девица шести футов ростом в дорогих джинсах и свободной блузке шествует к двери с табличкой "Подбор актеров". Может после отставки ему удастся получить место охранника? Может ему надо подать заявление? В тот же момент еще одна огненноволосая красавица скользнула, как гепард, перед их машиной, улыбнулась смертельно худому детективу и вошла в ту же дверь. Может ему подать заявление в охранники сегодня же? Наплевать, сколько им платят!

Внутренний вид здания разочаровывал меньше, чем внешний. По крайней мере на стенах здесь висели плакаты с рекламой фильмов: некоторые старые вычурные и тщательно разрисованные, некоторые новые - яркие, бросающиеся в глаза. Рекламы известных фильмов, которые студия выпускала на протяжении трех поколений. Некоторые напоминали про покойных звезд, которых Эл Макки почти забыл. Некоторые рекламировали звезд сегодняшнего дня. Но за исключением плакатов, здание ничем не отличалось от офисов других фирм, принадлежащих гигантской корпорации. Эта студия была лишь одной паучьей лапкой, хотя, если говорить начистоту, самой известной.

Еще один охранник направил их на третий этаж (Там не было даже лифта. Они что, издеваются? Даже в полицейских участках есть лифт!), где они обнаружили вместилище власти - кабинеты покойного Найджела Сент Клера, холостяка и бонвивана, президента фирмы. Его имя уже убрали из стеклянного указателя кабинетов рядом с лестницей. К концу недели его имя исчезнет с бланков. На стоянке его имя закрасили через 26 часов после того, как его вскрыл и осмотрел паталогоанатом, а затем переслал в похоронное бюро. (Говорили, что здесь ценится место на стоянке, а не доступные девицы).

Похороны Найджела Сент Клера проходили по высшему разряду. Его некролог написал сценарист-лауреат Оскара. Его продекламировала актриса, тоже лауреат Оскара, дабы тем самым опровергнуть жалобы, что студия Найджела Сент Клера редко снимала женские фильмы. Похоронную церемонию подготовил режиссер, также получивший Оскара. В дополнение к пришедшим на похороны самым известным в индустрии кино людям, режиссер догадался нанять трех "плакальщиков" из Актерской гильдии - двух женщин и одного мужчину того типа, которые включали фонтаны слез в ту же секунду, как раздавалась команда "Камера! Мотор!"

Известные посетители похорон съехались со всего света. Найджела Сент Клера очень любили, он возглавлял многие гуманные начинания в мире киноискусства. Он лично придумал и организовал "Банкет на Беверли Хиллз в помощь голодающим всего мира" по две тысячи долларов за приглашение. Две кинозвезды в горностаевых манто ввезли на тачке черную икру. Советский консул прислал приветственную телеграмму, в которой говорилось, что покупка такого количества икры исправила положение, испорченное с начала афганской войны, когда "ястребы" били ящики с русской водкой. Найджел Сент Клер был также в первых рядах движения в защиту свободы творчества, не говоря уж о многочисленных ужинах под девизом "Спасем дельфинов". Однажды он устроил в своем трехакровом поместье прием, на котором одновременно демонстрировались научные фильмы Жака Кусто и известные фильмы, поддерживающие гарантии Первой поправки к конституции. Было очень занятно нюхать кокаин и глядеть, как на одном экране Жак Кусто показывал на что-то рукой, и это заставляло переводить взгляд налево, на другой экран, где Линда Лавлейс со своим насморком натирала мозоли на гландах, массируя языком восьмидюймовую волосатую салями, в самом знаменитом и кассовом фильме в защиту свободы творчества, за которую ратовал Найджел Сент Клер.

Поэтому его жизненный путь был безупречен. О его достижениях говорили от Малибу до Сент-Морица, понижая голос в полумраке горящих свечей и запивая минеральной водой наркотические таблетки. То, что кто-то захотел убить такую порядочную личность, было выше человеческого понимания. Разве он не олицетворял само сострадание? Он первым публично потребовал амнистии для другого Настоящего Удачника, босса киностудии, которого какой-то раздраженный брюзга обвинил в растрате студийных денег. Окружной прокурор смог доказать всего лишь кражу жалких ста тысяч долларов. И за это его выгнали с работы! Люди ДЕЛА были потрясены. Взбешены. В деловых газетах печатались статьи, в которых они давали волю своему гневу. Абсолютно возмутительным было то, что такого парня отдали под суд за какие-то сто штук! Человека, который мог попасть в "Бистро", не заказывая предварительно столик!

Голливуд устраивал приемы в честь бывшего могула. Он стал чаще бывать у психотерапевта, который обещал судье, что его пациент в течение нескольких месяцев избавится от своей печальной привычки. Вскоре все шесть знаменитый ресторанов пускали его без предварительного заказа. Метрдотели французы и итальянцы - стали драться за его внимание, обзывая друг друга лягушатниками и макаронниками. Каждый хотел заполучить его к себе. Им наплевать, что он крадет столовые приборы! Он стал известнее Клинта Иствуда. Его любили больше, чем Багдадского Вора.

Его сделали президентом на студии, более крупной, чем та, с которой его выгнали. Он стал голливудской сказкой, сделавшейся былью. Тем материалом, из которого делались фильмы. У людей кино в его присутствии навертывались слезы на глаза. Мужчины и женщины целовали его с сочувствием и состраданием.

В каком-то смысле все это было создано Найджелом Сент Клером, когда на бульваре Сансет заблудшего могула грубо выдернул из собственного "роллс-ройса" не кто иной, как Бакмор Фиппс, услыхавший от подружки из офиса окружного прокурора, что тот подписал ордер на арест сей знаменитой персоны, и что копа, его арестовавшего, могут показать по телевидению. После того, как тем же вечером его выпустили на свободу под залог, именно Найджел Сент Клер быстро организовал вывоз падшего коллеги из полицейского участка и начал крестовый поход, дабы спасти его от неминуемого срока в тюряге.

Найджел Сент Клер лично предложил председателю совета директоров решение проблемы: как не позволить ручонкам бывшего могула вновь дотянуться до вожделенной банки с вареньем. Это реальный план, согласился председатель совета директоров, хотя и признался в личной беседе с Найджелом Сент Клером, что с удовольствием поджег бы стервеца, а потом утопил бы его в самом глубоком месте океана. Что и случилось бы, поскольку и председатель совета директоров, и Найджел Сент Клер знали, что у стервеца отсутствует не только честность, но и мозги, и талант, и лояльность, и предприимчивость, и вообще ему надо вести себя прилично, а не то его выживший из ума дедушка (отец председателя совета директоров) лишит этого мерзавца наследства и ему придется жить на пособие, как какому-нибудь ниггеру.

Это была, как все знали, деликатная проблема, учитывая, что практически каждое воскресенье "Лос-Анджелес Таймс" печатала злобные статьи о том, как студии, получавшие сотни миллионов от проката кинофильмов, ни разу не заявили даже о грошовой прибыли. (Ну и что из того, что студийные бухгалтеры заказывали красные чернила для записи убытков десятигаллонными бочками?) Выходит, теперь этот стервец - сынок председателя совета директоров - должен сесть, как какой-нибудь нищий, укравший колпак с "мерседеса"?

И не Найджел ли Сент Клер, этот Генри Киссинджер ДЕЛА, придумал вполне осуществимый план для председателя совета директоров? Для паршивого вороватого мерзавца существовало только одно средство: посадить его так высоко в студийной иерархии, что он просто не сможет воспользоваться своими липкими лапами. Чтобы украсть большую сумму, ему придется пройти через цепь других пиратов и мошенников, и многие из этих старых воротил были слишком тертыми, чтобы позволить ему отрезать кусок от их пирога. План был блестящий.

Поэтому именно Найджел Сент Клер, в большей степени, чем кто-либо другой, был Создателем звезд в ДЕЛЕ. После того, как публика увидела, к каким результатам привела дипломатия Найджела Сент Клера, некоторые служащие других студий начали надеяться, что обнаружатся их растраты.

Найджел Сент Клер открыто доказывал, что его кузен заслуживает прощения. В конце концов, именно его кузен имел смелость организовать в Голливуде банкет с требованием импичмента и тюремного заключения для этого мошенника Ричарда Никсона. А теперь Найджел Сент Клер не был даже именем на асфальте. Между прочим, когда Мартин Уэлборн с Элом Макки вошли в его бывшую приемную, его бывшая секретарша стояла у окна и наблюдала, как сонный студийный маляр вписывает на стоянке новое имя.

Она вздохнула и промокнула сверкающую каплю на щеке, когда Эл Макки показал полицейский жетон и попросил разрешения поговорить с Германом Сент Клером Третьим, новым временным главой киностудии.

- По-моему, мы уже рассказали тем другим детективам все, что знаем, сказала она, возвращаясь к своему столу, чтобы высморкаться в бумажный платок.

Она была в самом подходящем для замужества возрасте, с задом, напоминающем арбуз, и глазами оцелота. Она была очаровательна.

- Дело передали нам, - сказал Эл Макки. - Извините, но мы обязаны еще раз поговорить со всеми.

- Это очень печально, - сказала секретарша. - Вот уже много дней подряд я не могу уснуть. Мы все любили старого мистера Сент Клера. - Затем она быстро добавила, - Не то, чтобы мы не любили нового мистера Сент Клера так же, как и старого... Просто... невыносимо видеть, как на стоянке закрашивают его имя. Сразу понимаешь, что его могло вообще не быть. Вы понимаете, о чем я говорю?

- Да, это трагично, - сказал Эл Макки, заметив табличку на столе с ее именем - Тиффани Чарльз - и вспомнив, что ее телефон записан в рапорте Шульца и Саймона.

- Ну, наверное, такова жизнь, - сказала Тиффани Чарльз в то время как Мартин Уэлборн оглядывал довольно скромную приемную, увешанную фотографиями ныне покойных и здравствующих Сент Клеров - больших и маленьких студийных боссов.

Тиффани Чарльз вынула из ящика стола инкрустированную драгоценными камнями шкатулочку, проглотила две таблетки успокоительного, запила их минеральной водой и сказала:

- Я могу придумать только одну еще более печальную вещь: это если из тротуара на бульваре Голливуд выломают вашу звезду.

Эта мысль заставила ее содрогнуться, но она представила себе двух огромных, потных рабочих, сексуально разламывающих кирками асфальт, и немного пришла в себя. Тогда она обратила внимание, что удлиненные печальные глаза Мартина Уэлборна становились чувственными, когда он смотрел прямо в глаза. Он был не очень старым - примерно такого же возраста, как папа Тиффани Чарльз, что само по себе уже возбуждало. И он был довольно рослым парнем с красивым телом. Интересно поглядеть на его ягодицы. Тиффани Чарльз испытывала слабость к моложавым пожилым мужчинам, таким как этот, и к огромным потным животным, которые действовали напрямую и никаких тебе заигрываний. Это ей напомнило о деле:

- А что случилось с другими двумя детективами? Их не ранили, не убили?

- Детективов ранят только в кино, - сказал Мартин Уэлборн, и его мальчишеская улыбка заставила Тиффани Чарльз почти позабыть больших потных животных.

- Кто вам делает зубы? - спросила она. - Они у вас великолепные.

- Господь бог, - сказал Мартин Уэлборн.

- Вы хотите сказать, что у вас настоящие зубы?

- Да.

- О-о! - сказала Тиффани Чарльз, разрывая сердце Элу Макки.

- Вернемся к покойному мистеру Сент Клеру, - сказал Эл Макки воплощение долга.

- Ну что же, - философски сказала Тиффани Чарльз, - нельзя же все время думать о прошлом. Мистеру Сент Клеру это бы не понравилось. Он говорил, что о тебе судят по твоей последней вечеринке.

Что было одним из последних прощальных слов Найджелу Сент Клеру в этом кабинете.

Когда их пропустили во внутренний офис преемника Найджела Сент Клера, Германа Сент Клера Третьего, двадцатипятилетнего выпускника Лос-анджелесского университета, имеющего множество мохнатых и длинных рук, он диктовал письмо своей стенографистке, Джильде Латур. Готовься не к стенографии, а к стено-графии и голо-графии, говорили ей, этот помоложе своего дяди Найджела.

Но одевались они одинаково. Между прочим, Герман Сент Клер одевался почти как Мартин Уэлборн. Он был похож на биржевого маклера из Пасадины. И у него был загар. Не тот поддельный загар от кварцевой лампы. Не тот, каким представляет себе остальная часть земного шара загар калифорнийский, а загар, о котором и не мечтал даже Джордж Гамильтон. У него был загар сильнее, чем получается, когда держишь у лица рефлектор, сидя на краю бассейна в самых верхних поместьях Трусдейл Истейтс, единственного места в Беверли Хиллз, где можно загореть по-настоящему. В дни немых фильмов Настоящие Удачники задумали отгородить Беверли Хиллз Великой стеной, но их планы сорвала остальная часть населения. Теперь из-за столпотворения проехать в Беверли Хиллз труднее, чем в центр Лос-Анджелеса, и только на вершине холма можно убежать от смога, который разъедает легкие, обжигает глаза и срывает больше игр в теннис, чем тысяча телефонных звонков от импресарио. И теперь давняя идея Великой стены не кажется такой сумасбродной. Почему так называемые лидеры общин всегда не слушают Настоящих Удачников до тех пор, пока не становится слишком поздно? Настоящие Удачники все время их предупреждали: Вьетнам, Тримайл Айленд. А Рональд Рейган? Он не мог попасть в "Браун Дерби", когда туда еще наведывались настоящие кинозвезды. Если бы они набрали кирпичей и сложили Великую стену, можно бы было хорошо загореть и на Беверли Хиллз, не забираясь на самую вершину, как вонючий калифорнийский кондор.

- Отдохни, Джильда, - сказал Герман Третий стенографистке.

Эл Макки не поверил своим глазам: в ней росту по меньшей мере девять с половиной футов, и она умеет писать письма? Страна чудес!

И офис был получше. Куча европейского антиквариата (здесь его называли восстановленная мебель), фотографии Германа Третьего с кинозвездами и государственными деятелями, несколько оригиналов рекламы картин, выпущенных студией и ставших киноклассикой, и целый лес раскидистых папоротников, бросающих таинственную тень на скульптурный подбородок Германа Третьего.

У могуленка было костоломное рукопожатие.

- Рад познакомиться. - Он радостно улыбался, заставив Эла Макки подумать, кто делает его зубы.

- Мы сожалеем, что вынуждены вновь задавать вам вопросы, - сказал Эл Макки, когда обоих детективов подтолкнули к восьмифутовой софе из мягкой серо-стальной кожи, напротив которой стояли два журнальных столика, сплошь покрытые киножурналами.

Один из них был открыт на объявлении во всю страницу жаждущей славы и обнаженной до пояса актрисы. Она была красавицей, но казалась несколько плоскогрудой. Эл Макки наклонился, чтобы получше ее разглядеть. Подпись под фотографией гласила: "Вы верите, что мне только десять?"

- Хорошая идейка, как вы думаете? - спросил Герман Третий.

Эл Макки посмотрел на Мартина Уэлборна. Жаждущей славы актрисе было всего десять лет.

Потом Эл Макки заметил два раскрытых тома размером с телефонный справочник, содержащие фотографии актеров и актрис. Дальше лежала книга поменьше с именами режиссеров и их импресарио с пометками на полях, которые, казалось, сделаны каким-то шифром.

- Надо знать слабости врагов, - подмигнул им Герман Третий, - если хотите договориться. Эй, а вы знаете Ральфа Вайзенхарта, он работает по убийствам в участке Беверли Хиллз?

- ет, - сказал Мартин Уэлборн.

- Кажется, не знаю, - сказал Эл Макки.

- Нет? Странно. Я думал, все парни, которые работают по жмурикам, друг друга знают. - Он посмеялся над своей шуткой, его не поддержали, и он сказал, - Я часто хожу с Ральфом в тир. Я с ним познакомился, когда он работал по квартирным кражам. Он приехал ко мне по коду 4-5-9. Трясли хату. По два раза за неделю, пока мы с Ральфом не нашли отпечаток на жалюзи и посадили одного наркомана с Ист-Сайда. Отпечаток тянул всего на восемь точек, поэтому только мои показания отправили подлеца в Большое К.3

Герман Третий исчерпал все знание жаргона, который он почерпнул из шести фильмов отца про полицейских, и тем не менее, не получил в ответ ни одной улыбки.

- Хотите выпить? - сказал он наконец.

- Мне бурбон, - улыбнулся Эл Макки.

- Мне водки, если есть, - улыбнулся Мартин Уэлборн.

Увидев в конце концов дружеское расположение, Герман Третий весело вызвал Тиффани Чарльз и заказал выпивку для копов и минеральной воды для себя. Герман-младший, как и Герман-подлинный, были могулами-космополитами, они почти не занимались воспитанием своих отпрысков. Герман Третий так и не научился начинать любой разговор, не почувствовав, что нравится собеседнику или может ему понравиться. Улыбки копов его убедили.

Пока детективы сидели на серо-стальной софе, они опрокинули по две порции каждый и съели несколько сэндвичей с мясом. Герман Третий рассказал им все, что знал о последнем вечере своего холостого дядюшки на этой грешной земле. Это заняло у него полторы минуты.

- Какого черта дядя делал у павильона для боулинга? У моего деда есть павильон для боулинга в доме, и дядя Найджел никогда там не играл. Дядя Найджел сказал слуге, что собирается выйти на часок, но так и не вернулся.

Затем он начал рассказывать о себе. Что заняло 45 минут и могло бы не закончиться вообще, если бы он не заговорил о диких животных в джунглях.

- Ты не соображаешь в карате, Эл? - спросил Герман Третий в то время как Эл Макки прикидывал, стоит или нет пропустить третий бурбон. Было всего лишь два часа дня.

- Да не очень, Герман. Я, в общем-то, в отвратительной форме.

- Да? Плохо. Я участвую во всех забегах на десять километров. Я вообще бегаю по шесть миль в день. Пульс - 52. У меня крутая и опасная работа, Марти. Надо держаться в форме. Эти сволочи норовят вцепиться в горло. Всего лишь на прошлой неделе какой-то недомерок-импрессарио пытался выбить у меня миллион сразу и десять процентов с доллара после выхода картины на экран! Это вонючие джунгли, Марти. Ты не поверишь. Они все животные!

- Я верю, Герман, - сказал Мартин Уэлборн, спокойно потягивая водку.

- Знаешь, что сейчас говорят, Эл? - сказал Герман Третий. - Говорят, что миллион - это масштаб расценки! Вот что говорят эти вонючие импресарио. Миллион - масштаб расценки! Теперь ты понимаешь, почему мы, те кто в ДЕЛЕ, почти умираем с голоду? Никто не может получить ни цента прибыли. Скупердяи! У тебя какое оружие, Марти?

- Оружие? А-а, всего лишь "смит-и-вессон" 38 калибра с четырехдюймовым стволом, - пожал плечами Мартин Уэлборн.

- И это все? - Герман Третий был явно разочарован. - Мне нравится магнум-357. - Он прицелился из своего воображаемого магнума и заорал, Ба-а-абах! - Чем до полусмерти напугал Эла Макки, в результате чего он разлил третью выпивку.

- Я знаю, как все уважали вашего дядюшку, - сказал Мартин Уэлборн, но, скажите пожалуйста, кто мог его убить?

- Фу! - сказал Герман Третий. - Это было настолько грубо. Папа сделал фильм о таком убийстве. А я не хочу. Я не люблю такое насилие. Вся эта грязь... мне от нее не по себе. Мне нравятся чистые раны и не в лицо. Ты поверишь, Эл, надо иметь отличного гримера, чтобы делать мешки с кровью, иначе никого не купишь, когда крупным планом показывают входное от 357 калибра. Теперь зритель пошел искушенный.

- Верю, - сказал Эл Макки.

- Видишь этих голых мужиков? - Герман Третий показал на книжную полку, в которой стояли три статуэтки Оскара. - Зрителю не нужны поддельные раны. Вот в чем все дело. Ты меня понимаешь, Марти?

Оба детектива кивнули. Угощал Герман Третий. Его коронки сияли на загорелом лице. Он был убежден, что нравится этим парням. Он был убежден, что они нормальные парни. С таким нормальными парнями он с удовольствием раскрыл бы какое-нибудь убийство. Можно себе представить, что все скажут, если он поможет раскрыть убийство дяди Найджела. Это потрясет всех. Это потрясло его, лишь только он об этом подумал. Убийца дяди Найджела в прицеле магнума, это же вещь!

- Ба-а-а-бах! - заорал Герман Третий, на этот раз испугав до полусмерти и Эла Макки, и Мартина Уэлборна.

- Слушайте, ребята, - сказал Герман Третий, - в пятницу на той неделе мой двоюродный брат Сид устраивает ужин в доме деда на Холмби Хиллз. У меня убийственная идея! Что если вы туда придете...под крышей? Там будут все люди ДЕЛА. Мы можем составить список подозреваемых. Я могу вас представить как, ну скажем, лоббистов из Вашингтона по охране окружающей среды. Ужин должен собрать средства для защиты сосен от алчных интересов лесопромышленников.

Детективы обещали прийти на ужин. Эл Макки ни за что не хотел пропускать его после того, как услыхал, что Герман Третий пригласил обеих секретарш. Эл Макки был почти уверен, что Джиль де Латур ему подмигнула, когда принесла четвертый бурбон со льдом.

Он на самом деле стал испытывать теплые чувства к загорелому могуленку. Герман Третий явно не жалел денег и мог исполнить любое пожелание детективов. Кроме того, он вроде неплохой парнишка, и голос у него был в точности, как у Дональда Дака.

5. УЛИЧНЫЕ ЧУДОВИЩА.

Когда Эл Макки впоследствии вспоминал дело Найджела Сент Клера, он думал над тем, не имело ли оно какого-то особого смысла: ведь, как и в жизни, эти, на первый взгляд не связанные между собой инциденты, соединили всех участвующих и не участвующих в нем в бесконечную цепь. Иначе, как мог стать первой ниточкой в клубке событий мочившийся на глину морской пехотинец?

Пока Эл Макки с Мартином Уэлборном прощались с Германом Третьим и пока морской пехотинец спокойно мочился на глину, какой-то гомик с бульвара Голливуд ошивался на углу Маккаден Плейс и увидел, что Тираннозавр, оказывается, жив и здоров и не спеша идет по бульвару, одетый в синюю полицейскую форму. Он, естественно, имел ввиду уличное чудовище, Бакмора Фиппса, который находился сегодня прямо-таки в восхитительном настроении. Причина восторга Бакмора Фиппса шла рядом с ним: это был его старый напарник Гибсон Хэнд. И гомику достаточно было лишь одного взгляда на этого ниггера, чтобы понять: пора смываться. На самом деле Бакмор Фиппс больше не замечал, что Гибсон Хэнд ниггер. Бакмор Фиппс ненавидел всех ниггеров. Он также ненавидел латинов, косоглазых, жидов, судей, адвокатов, педерастов, наркоманов, журналистов, политиков вообще, демократов в частности, своих братьев и сестер, шефа полиции, свою бывшую жену - точно, и многих других, за исключением горстки копов. Гибсон Хэнд был одним из немногих людей, которых он не ненавидел. Причиной того, что он не ненавидел Гибсона Хэнда, было то, что Гибсон Хэнд ненавидел всех, без исключения.

Бакмор Фиппс впервые встретился с Гибсоном Хэндом, когда они оба участвовали в знаменитой осаде, при которой "Освободительная армия симбионистов" заживо поджаривалась в доме, загоревшемся от взрыва гранаты со слезоточивым газом. Бакмор Фиппс почувствовал в Гибсоне Хэнде родственную душу, когда его перекошенное злостью коричневое лицо посветлело при звуках горящего дома и криках ужаса, доносившихся оттуда. Затем, когда Гибсон Хэнд заговорил с ним, он убедился, что они и впрямь братья по духу. Чернокожий коп повернулся к нему и сказал:

- Отгадай, что значит ОАС?

Прежде чем Бакмор Фиппс смог ответить, что это значит "Освободительная армия симбионистов", Гибсон Хэнд схватил мегафон и закричал, - Отдохните в Аду, Сволочи!

Бакмор Фиппс тут же, окончательно и бесповоротно решил, что должен работать вместе с Гибсоном Хэндом. Они попробовали стать напарниками в патрульной машине, и Бакмору Фиппсу остались от этого периода самые теплые воспоминания.

Гибсон Хэнд с самого начала почувствовал, что его напарник сделан из того теста, которое чаще всего попадает в полицейский фольклор. Его ожидания оправдались в ту ночь, когда в мусорном баке универсального магазина нашли расчлененный труп. Мальчишка-грузчик вначале подумал, что это манекен, поскольку у трупа не было ног. Затем он увидел, что ноги лежат за мусорным ящиком, и их едят крысы. Когда его перестало тошнить, он вызвал полицию.

Покойная оказалась восемнадцатилетней поклонницей спорта из Помоны, считавшей, что путешествия "автостопом" способствуют культурному обогащению, и "голосовавшей" до тех пор, пока ее не подсадил к себе в машину и не распилил на кусочки один из многочисленных маньяков на автомобилях, которые рыскают по дорогам в поисках прибыли и развлечений. Когда Бакмор Фиппс с Гибсоном Хэндом подкатили на своей черно-белой патрульной машине, труп девушки был уже обескровлен. Парнишка - его голубые глаза "плавали", а рука держалась за судорожно дергающийся живот - показал на мусорный ящик и попытался убежать в магазин.

Что случилось потом в действительности - об этом можно только догадываться. Что случилось потом по словам Гибсона Хэнда, вознесло Бакмора Фиппса на вершины легенд. Хотя все знали, что Гибсон Хэнд был даже большим лжецом, чем Бакмор Фиппс, и что они оба могут наплести все, что угодно, лишь бы оказаться увековеченными в полицейском фольклоре, тем не менее распространился рассказ, что когда Бакмор Фиппс увидал безногое, окровавленное тело болельщицы, он обернулся к парнишке-грузчику, обнажив по меньшей мере восемь ослиных зубов, и сказал:

- Эй, малыш, тебе нравится буги-вуги?

А потом, по свидетельству Гибсона Хэнда, он наклонился и вынул гипсовой белизны торс из мусорного ящика, и держа его подмышки своими здоровенными, как лопата, лапами, - голова трупа моталась из стороны в сторону, язык распух и стал синим, как форма Бакмора Фиппса, - огромное уличное чудовище в свете фар полицейской машины сплясало разбитную польку под Юла Бриннера, припевая "Дава-а-ай станцуем ла-ла-ла. Взлетим на ярком облаке под музыку ла-ла..."

Гибсон Хэнд рассказывал, что они с Бакмором Фиппсом так хохотали, что едва не опоздали убрать труп в ящик и привести в чувство мальчишку прежде чем первая машина с детективами въехала на пустынную автостоянку.

В конце концов Бакмор Фиппс с Гибсоном Хэндом вместе перевелись в Голливудский отдел. Они начали все делать вместе. Для них это было самое близкое подобие любви. Они были предназначены друг для друга.

Но, как часто случается, вмешалась судьба и разрушила расцветшую привязанность двух уличных чудовищ. Гибсон Хэнд получил долгожданное назначение в службу наблюдения. Когда он прощался с Бакмором Фиппсом, он почти расплакался. Он поклялся, что придет день, и он вернется. Он объяснил Бакмору Фиппсу, что он просто не может упустить случай поработать в наблюдении. Нигде больше в управлении не получишь возможности убивать людей так часто, как это делается в наблюдении. Бакмор Фиппс обещал Гибсону Хэнду, что никогда его не забудет. Тем вечером на стоянке возле Голливудского участка они долго хлопали друг друга по плечам и были близки к сцене, недостойной мужчины.

Гибсон Хэнд пошел работать в наблюдение, получил горяченькое дельце и укокошил пару человек в самую первую неделю. Его посадили в большой винный магазин на бульваре Олимпик. В то время вошли в моду смешанные бандитские пары. Если они грабили в белом квартале, то машину вел белый бандит, а его чернокожий напарник прятался на полу. И наоборот в черном квартале. Винные лавки в гетто приносят больше прибыли, но брать их рискованней из-за арсеналов, которые держат их хозяева.

Гибсон Хэнд сидел в одиночестве в задней комнате магазина за стеклом, которое снаружи казалось зеркалом, и смотрел телевизор. Дверь была закрыта не полностью, когда он услышал: "А ну, к стене, сволочи!"

Господи Иисусе, Они же все так говорят! Он выключил телевизор, взял "Итаку" и снял ее с предохранителя, придерживая рычаг большим и указательным пальцем, чтобы не было слышно щелчка.

Белый бандит был в резиновой маске поросенка, закрывавшей всю голову. Он также надел серые хлопчатобумажные рабочие перчатки. Маска была ему велика. Он всасывал и высасывал ее вместе с дыханием. В правой руке он держал старый армейский пистолет и водил им взад-вперед перед лицами окаменевших продавцов. Гибсон Хэнд знал, что ребята из засады на улице уже должны были идти к нему на помощь. Он ждал, пока бандит возьмет добычу. Хватай денежки, белокожий малыш! Брось размахивать этой штуковиной. Бери деньги, мальчик. Бери деньги.

Гибсон Хэнд вспотел, держа наготове ружье, и ждал, пока они возьмут кассу и направятся к двери. Тогда продавцы в безопасности. Тогда бандиты повернутся к тебе спиной. Тогда ты можешь "стрелять в деньги". Прямо в спину подонку. А потом уже можно кричать: "Стой! Полиция!" После того, как он благополучно скончался.

Гибсон Хэнд знал, что копы, которые сначала кричали, а потом давали себе безумную, проклятую возможность быть застреленными, существовали только на целлулоидной кинопленке, но не в реальной жизни. Где же, черт его побери, негр?

А вот и он. Проклятье! Его напарником был один из этих тупых нищих ниггеров. Он наверное пробыл последние двадцать лет в тюрьме и не заметил, что блестящие прямые брюки больше не носят. Даже сутенеры. На нем была маска, прикрывавшая лишь лицо. Дракула. Волосы завитые и замотаны в тряпочку. На ногах - широконосые в дырочках ботинки. Ботинки с тысячью глаз, как говорили раньше. Где, к дьяволу, он откопал это старье? Никто эти тряпки уже не носит, тупой ты ниггер! Гибсон Хэнд рукавом вытер пот с глаз. Черная половина пары подошел к зеркалу с наружной стороны и посмотрелся в зеркало через прорези маски Дракулы. Она была из пластика, не из резины. Она не втягивалась и вытягивалась, когда он дышал. Он просто тупо посмотрелся в зеркало. Тупой ниггер в маске вампира и с тряпкой на тупой вонючей башке. Держащий в руках крупнокалиберный обрез. Глядящий прямо в лицо умывающемуся потом Гибсону Хэнду, которого он не мог увидеть.

Теперь добыча в руках белого. Черный смотрелся в зеркало. Он все еще смотрелся, когда Гибсон Хэнд, поддавшись порыву, прижал дуло ружья к стеклу и выпустил заряд из дюжины крупных массивных дробинок. Зеркало взорвалось в лицо вампиру.

Белый бандит завизжал от потрясения и ужаса, когда его напарник, без маски и большей части головы, пролетел по полу винного магазина так быстро теряя кровь, что скользил по ней. Мертвое тело швырнуло через весь магазин до прилавка.

Белый бандит все еще визжал, когда Гибсон Хэнд выскочил из задней комнаты и вторым выстрелом из "Итаки" буквальным образом вышиб его из грошовых туфель в вечность. (Даже у него были вышедшие из моды туфли. Оба они оказались досрочно выпущенными из тюрьмы Фолсом и оба до сих пор одевались по моде начала 60-х. Бедный старый Кэл Гринберг единственный пожалел их, задавая себе вопрос, не слушали ли случайно они Глена Миллера).

Затем Гибсон Хэнд подошел к своей второй жертве и стащил поросячью маску с лица дергающегося в судорогах тела. Когда его помощники вбежали в магазин, они обнаружили, что Гибсон Хэнд держит маску перед лицом и говорит: "В-в-вот и все, ребятишки!"

Эту историю целый месяц рассказывали во всех участковых раздевалках. Но, к сожалению, съемочная группа с телевизионной станции, отличающейся оскорбительным отношением к полиции, телестанции, которую так ненавидел капитан Вуфер, оказалась поблизости, прослушивая полицейские каналы связи, и засняла, как Гибсон Хэнд повторил для пораженных детективов сценку с поросячьей маской. Ублюдок-режиссер показал этот сюжет первым номером в одиннадцатичасовой программе новостей, сказав, что Гибсон Хэнд может соперничать только с иранским аятоллой, который ликовал над останками мертвых американцев. И Гибсона Хэнда тут же перевели обратно в голливудский патруль. Он был в безысходном отчаянии, поскольку там, конечно, не подвернется столько возможностей убивать людей и выполнять другую полезную полицейскую работу.

Поэтому Гибсон Хэнд вернулся и шел теперь по бульвару Голливуд вместе с Бакмором Фиппсом. И, неведомая уличным чудовищам, вот-вот должна была случиться первая зацепка в деле Найджела Сент Клера. Морской пехотинец мочился на глину.

Морским пехотинцем, о котором идет речь, был восемнадцатилетним рядовым первого класса из Миннеаполиса по имени Гладстон Кули. Швед во втором поколении со стороны матери, он вместе с ее кровью унаследовал лучшие внешние черты викингов. Он был высоким, и, как говорят в скульптурных мастерских, был сложен так, как Микеланджело хотел бы видеть Давида. У него были золотистые кожа и волосы, и ярко-синие газа. Его единственный физический недостаток - случайный прыщик на теле от слишком усердного применения детского масла во время сеансов позирования. Коэффициент его умственного развития приближался к комнатной температуре, что делало его чрезвычайно исполнительным, отсюда - отличная модель для скульпторов и довольно сносный морской пехотинец.

Во время своих трехдневных увольнений из Кэмп-Пендлтона он зарабатывал до 400 долларов, позируя для скульпторов и фотографов в Голливуде. Он зарабатывал еще 200 долларов в качестве мальчика по вызовам для разборчивых клиентов, бесплатно селился в одном из северо-голливудских отелей просто потому, что находился на вызовах, и смотрел "Американский Джиголо" двадцать два раза. Он хотел посмотреть его в двадцать третий раз в тот день, когда мочился на глину.

В общем, к его помощи прибегали не в первый раз. И не так уж это редко в Голливуде. Скульптурная мастерская была небольшой и находилась на втором этаже, над магазином, где продавались кальяны, мундштуки для окурков и звездная папиросная бумага. Когда Гладстона Кули вызывали именно для этой работы на скульпторов, ему приходилось выпивать кварту Пепси-колы каждые 12 минут. Преподаватель, нанимавший его, утверждал, что мочевая кислота придает глине жизненность и делает скульптуру одухотворенной. Но даже со своим коэффициентом умственного развития Гладстон Кули догадывался, что ученики скульптора - просто Дети Удачи, и если они хотят платить ему пятьдесят долларов в час, его дело - писать на глину, из которой они лепят.

Но какой-нибудь скульптор из одиннадцати, лепивших на длинном столе, на котором морской пехотинец позировал в обнаженном виде, если не считать ленту с индейским рисунком на лбу, обязательно просил Гладстона быть другом и брызнуть пару лишних раз на его личную кучу глины.

Гладстон был исполнительным юношей и всегда пытался угодить просящему, пока они снабжали его бутылками с Пепси-колой. (Компания оскорбила его лучшие чувства, отказавшись платить за рекламу своего напитка при позировании и тем самым помочь им выиграть войну против Кока-колы).

В этот день он пописал на три личные кучки в дополнение к общему чану. Затем разразился спор между скульптором, получившим индивидуальную помощь, и не получившим. И как Гладстон Гули ни старался, он не мог выжать из себя ни капли для рассерженного скульптора даже после того, как вылил в себя одну за одной две кварты Пепси. Причиной было, конечно, напряжение от работы. Принимая во внимание злобные выпады и визгливые угрозы, носившиеся взад-вперед, надо констатировать, что он просто высох.

Ревнивый скульптор, на глину которого не пописали, схватил свою кучку и швырнул ее в того, кому пописали. Завязалась драка, которую не смог остановить преподаватель и благодаря которой Гладстону Кули захотелось домой, в свой тихий взвод автоматчиков. И он пошел бы домой, только скульптор, которому пописали больше, чем он того заслуживал, ответил на брошенную в него глину, подняв со стола мокрый глиняный шар и запустив им в своего антагониста. Он промахнулся, и шар вылетел из открытого окна и упал на бульвар Голливуд, где сбил фуражку с Бакмора Фиппса. Бесконечная цепь случайностей.

Когда с Бакмора Фиппса слетела фуражка, он стоял на бульваре и выписывал штраф за стоянку в неположенном месте владельцу ярко-красного "кадиллака" с откидным верхом - огорченному негру-сутенеру, который напрасно апеллировал к Гибсону Хэнду как брату по крови с просьбой отпустить его. Его все равно через два дня посадят в тюрьму из-за того, что одна шлюха подала на него в суд, утверждая, что он якобы сломал ей ногу. Да кто, кроме подлых баб-феминисток в составе присяжных, поверит, что собственными руками можно испортить принадлежащий тебе хороший товар?

Гибсон Хэнд сосал сигару и с симпатией кивал сутенеру. И каждый раз, когда сутенер с мольбой кидался к неумолимому Бакмору Фиппсу, Гибсон Хэнд вынимал изо рта сигару и продолжал украдкой прожигать складную крышу Кадиллака. К тому времени, как сутенер готов был отъехать, а Бакмору Фиппсу сбили фуражку с его квадратной головы, Гибсон Хэнд умудрился прожечь дыру размером с серебряный доллар, внеся свою лепту в борьбу феминисток в составе присяжных.

- Какой хрен сбил мне фуражку? - заорал Бакмор Фиппс, когда его синий полицейский головной убор отлетел на проезжую часть, и был смят отъезжающим сутенером в Кадиллаке.

Бакмор Фиппс поднял расплющенную фуражку и сказал, - Гибсон, какой козел сбил с меня фуражку?

Гибсон Хэнд не видел глиняный снаряд и подумал, что она просто слетела с головы Бакмора Фиппса, когда тот выписывал штраф на ветровом стекле автомобиля.

- Я не видел никого, кто мог сбить с тебя фуражку, Бакмор. Сутенер ее не сбивал.

- Гибсон, но кто-то ведь ее сбил, - сказал Бакмор Фиппс с малиновым лицом и убийственно сузившимися глазами. - И ПОСМОТРИ, ЧТО С НЕЙ СТАЛО!

Сутенерский "кадиллак" превратил ее в берет, это точно. Лакированный козырек погнулся и оторвался. Тулья смялась. Ремешок скрутился, как аксельбант.

- Это же мятый чепчик, Бакмор, - печально рассмеялся Гибсон Хэнд.

- Они мне заплатят! - пообещал Бакмор Фиппс, дико озираясь. Как раз в тот момент еще один скользкий глиняный шар вылетел из окна на втором этаже.

Наверху разгорелась настоящая битва. Гладстон Кули спрыгнул со стола и уже скользнул в свои черные узкие трусы, когда все вокруг начали швыряться глиной. Со стен капала моча вперемежку с Пепси, и стоял такой ор, что никто не слышал, как Бакмор Фиппс с Гибсоном Хэндом мчались наверх через три ступеньки, горя жаждой мщения.

Бакмор Фиппс остановил пандемониум, заорав, - КАКОЙ ХРЕН ТРЕСНУЛ МЕНЯ ПО ТЫКВЕ?

Сразу ставшая молчаливой стайка скульпторов заторопилась, подбирая свои береты, ища раскиданные инструменты, собираясь с духом, чтобы быстро рвануть в дверь. Но только ее от косяка до косяка закрыли могучие плечи чернокожего копа с лицом бешеного добермана.

- Я могу объяснить вам, офицер, - сказал манерный скульптор-негр в широченном лимонно-желтом галстуке. - Мы лишь...

- К стене, голуб-бок! - зарычал Бакмор Фиппс. - Никто ничего не будет объяснять, пока я не узнаю, кто сбил с меня фуражку!

К счастью, ни Бакмор Фиппс, ни Гибсон Хэнд не подозревали, чем размягчали глину, иначе в тот день визжащие скульпторы сыпались бы из окна, как конфетти.

- Ты кто такой, - потребовал ответа Гибсон Хэнд у дрожащего морского пехотинца, отчаянно пытающегося втиснуться в свои модельные французские джинсы. Они его обтягивали настолько, что ему приходилось ложиться на спину, чтобы застегнуть ширинку. Обычно он подкладывал в пах поролон, чтобы набить себе цену, но в данную минуту он об этом не беспокоился. Он лишь изо всех сил пытался влезть в эти проклятые джинсы. Наконец, он их одолел, вскочил на ноги и сказал, - Рядовой первого класса Гладстон Кули, сэр! Корпус морской пехоты США!

Затем Бакмор Фиппс с Гибсоном Хэндом замычали, как пара бычков. Еще один морской пехотинец! И Бакмор Фиппс, и Гибсон Хэнд служили в Пятой бригаде морской пехоты, и им было стыдно оттого, что их брата полным-полно на Седьмой авеню и в "голубых" барах.

- Ты знаешь, Бакмор, если так пойдет и дальше, им придется набирать морских пехотинцев из Христианской организации молодых людей или из Армии спасения, - сказал Гибсон Хэнд. В то время как все скульпторы стояли у стен в ожидании приказов от уличных чудовищ, Гибсон Хэнд обнаружил в стенном шкафу с глиняными кувшинами трясущуюся четырнадцатилетнюю девочку. Она убиралась в мастерской, и ее работа заключалась в том, чтобы убирать с пола лишнюю мочу и по первому требованию бегать за Пепси.

- Ну-ка выдь оттуда, - сказал он, и веснушчатая девчушка выползла из шкафа, уставившись на свои побитые туфли.

- Ты откуда, малышка? - спросил Бакмор Фиппс.

- Из Калвер-сити, - пропищала она.

- Ты когда убежала из дома? - спросил Гибсон Хэнд.

- Два дня назад. Я остановилась в квартире в Восточном Голливуде с другом.

Гибсон Хэнд решил продемонстрировать свои редко выходящие наружу отцовские чувства.

- Ладно, можешь оставаться в Восточном Голливуде со своими друзьями. Но если вдруг ты так и думаешь сделать, то на твоем месте я бы лучше сразу пошел и спрыгнул с крыши, а не стал бы ждать, пока какой-нибудь восточно-голливудский подонок вломится на твою хату. А так ты не узнаешь, как себя чувствуешь, когда тебе консервным ножом пилят глотку. И когда ты уже умрешь, им придется договариваться, кто на тебя, мерзавку, влезет первым, а это не по ним, потому что они любят, когда ты лягаешься и визжишь. А теперь, КАТИСЬ ОТСЮДА К ЧЕРТОВОЙ МАТЕРИ В СВОЙ КАЛВЕР-СИТИ!

Когда девочка сломя голову неслась вниз по лестнице, Бакмор Фиппс повернулся к Гибсону Хэнду и искренне сказал:

- Это очень благородно с твоей стороны, Гибсон. Надо иметь большое сердце, чтобы дать добрый совет сбежавшей из дому малышке.

Затем они приступили к делу. Два скульптора - один грек, второй турок - естественно, обвиняли друг друга за тот прошедший мимо цели бросок, что сбил фуражку с Бакмора Фиппса. Бакмор Фиппс спросил у Гибсона Хэнда, кого арестовать.

- Мне наплевать, - пожал плечами тот. - Они оба ведь чурки.

Они уже собирались стащить по ступенькам обоих чурок и придумывали, за что их арестовать, когда Гладстон Кули сказал:

- Сэр, я надеюсь вы не обязаны докладывать моему командованию или еще куда-нибудь?

- Дай-ка я погляжу на твои документы, - повинуясь импульсу сказал Гибсон Хэнд.

Бакмор Фиппс зло посмотрел на рядового первого класса и сказал, - Если бы в ту большую войну у нас были дубы вроде тебя, им пришлось бы отсасывать наш флаг до умопомрачения, чтобы он встал на Иво Симе.

И когда Гибсон Хэнд выхватил у Гладстона Кули увольнительную, вместе с ней выпал клочок бумаги.

- Имя вроде знакомое, Бакмор, - сказал он, глядя на бумажку. - Я не помню, где я его слышал, но я его где-то слышал.

Бакмор Фиппс прочитал записку, в которой говорилось: "Найджел Сент Клер" и был записан телефонный номер.

- Да, я это имя тоже где-то недавно слыхал. Кто это? - спросил он морского пехотинца.

Но затем причуды судьбы не только спасли грека с турком от нар в камере, но и вызвали случай, сделавший Бакмора Фиппса и Гибсона Хэнда не легендой лос-анджелесской полиции, а насмешкой.

Они ясно и четко услышали звонок сигнализации у выхода из мастерской на первом этаже. Бакмор Фиппс посмотрел на Гибсона Хэнда, на часы и сказал, - Всего три часа. Кто-то проверяет сигнализацию.

- Простите меня, офицеры, - сказал грек, явно не желавший делить с турком комнату в отеле с решетками на окнах. - Если вы выглянете из заднего окна, это возможно окажется сувенирным магазином Бэтбайта. Сегодня он закрылся в двенадцать. Я случайно проходил мимо и...

Гибсон Хэнд подошел к окну, выглянул в переулок и увидел, что дверь магазинчика Бэтбайта выбита с петель.

- Это же 4-5-9, Бакмор! Пошли брать!

Поэтому весь класс скульптуры, как один человек, с облегчением выдохнул и двинулся по домам вместе с рядовым первого класса Гладстоном Кули, которому рычащий черный коп торопливо отдал документы. Уличные чудовища уже грохотали по ступенькам черной лестницы, намереваясь схватить бандита за лапы в тот момент, когда он запустит их в сладости.

Только в сувенирном магазинчике Бэтбайта продавались не сладости. Там продавались кожаные маски для "рабов", кожаные мухобойки для "хозяев", полицейские дубинки для "рабов" и "хозяев". Там продавались наручники, плети и даже "испанские сапоги" (некоторые удовольствия стоят больших денег), а также некоторый другой отборный инструментарий, который, как признались Бакмор Фиппс с Гибсоном Хэндом, сгодился бы при некоторых их допросах.

Они поймали до ушей накачавшегося наркомана по имени Граммофон Джонсон - опустившегося на дно бывшего диск-жокея - с охапкой садомазохистских журналов, который делал уже второй заход к своему полуразвалившемуся "шевроле". Граммофон Джонсон был из тех незадачливых воров, которые всегда убегают от полиции, даже когда видят нацеленное в лоб оружие и прожектора в темноте. На протяжении пятнадцати лет неудачных взломов полиция ранила его пять раз.

Он был из тех жуликов, о которых копы говорят: "Ты знаешь старика Граммофона?" - "Конечно, я в него пару раз стрелял".

Но сегодня не было нужды стрелять в Граммофона Джонсона. Он путешествовал на малой скорости, как в замедленной съемке, и думал, что удирает со всех ног. Он решил ограбить магазин после принятия дозы в два грамма хорошего героина, и у него перед глазами плыли летающие жирафы и большие разноцветные жуки, поедающие друг друга, когда Гибсон Хэнд приподнял его над тротуаром.

- Граммофон, какого дьявола ты тут делаешь? - с отвращением сказал Бакмор Фиппс.- Я хочу сказать, это же посреди бела дня, черт бы тебя побрал!

- Здорово, Бакмор. Здорово, Гибсон. - Граммофон Джонсон глупо улыбнулся, обнажив ряд корявых черных остатков зубов. - Я все объясню. Я познакомился с этими чудиками-мазохистами. Они носят с собой громадную палку. Назовем ее отделом образования. Тот, что побольше, всю дорогу лупит своего друга, когда надо и когда не надо. Хотя вроде нормальная пара. Они и послали меня на эту работу. Сказали, что им нужно еще чего-то для сегодняшней вечеринки. Предложили целый пакет белой неразбавленной китайской "пыли". Что я мог им ответить?

- Проклятье! Посреди бела дня! Мне бы надо заставить тебя побежать и пару раз подстрелить, - с отвращением сказал Гибсон Хэнд.

- В чем дело, офицеры? - сказал какой-то человек, спешащий к ним от "линкольна", который он только что остановил в переулке.

- Мне жаль, что так получилось, Бакмор, - заныл Граммофон Джонсон. - Я от этих чудиков с кнутами и прочим делом начинаю нервничать. Я думал, может стоит начать работать на других ребят, которые грабят, чтобы хоть немного поправить головку.

- Меня зовут Харви Х. Фэрчайлд, - произнес человек, протягивая Гибсону Хэнду визитную карточку. - Один из моих продавцов сказал, что сработала сигнализация, и я кинулся сюда как можно быстрее.

Итак, пока Гибсон Хэнд держал Граммофона Джонсона рядом с полицейской машиной, Бакмор Фиппс взял с Харви Х.Фэрчайлда заявление о взломе и помог снова включить сигнализацию. Харви Х. Фэрчайлд был розовым и добродушным, с телом, напоминающем грушу. Он щеголял кучей цепочек и перстней и шелковым костюмом, от которого не отказался бы и Бакмор Фиппс, чтобы появляться в нем в торжественных случаях в "Сверкающем куполе". Харви Х. Фэрчайлд сказал Бакмору Фиппсу, что торговля игрушками для садомазохистов была для него делом прибыльным, но противным, и дал клятву, что как только у него соберется кругленькая сумма, он это дело бросит и купит куриное ранчо в Согусе.

В общем и целом он оказался неплохим парнем. Он курил настоящие кубинские сигары и угостил одной Бакмора Фиппса, когда копы оставили его за починкой своей двери.

Только это была не его дверь. Это был не его магазин. Как позже восстановили детективы, после того, как он прошел в взломанную заднюю дверь магазина Бэтбайта, он потихоньку пробил стену в соседний ювелирный магазин и исчез с часами, кольцами и ожерельями на 275 тысяч долларов.

Когда в полицейском участке появился настоящий владелец магазина сувениров вместе с хозяином ювелирного, причем оба кричали и вопили об умственных способностях копов, и когда Бакмора Фиппса и Гибсона Хэнда вызвали по коду-2 к детективам вместе с никому не нужной визитной карточкой, принадлежавшей довольно ловкому взломщику, уличные чудовища тут же сообразили, что Граммофон Джонсон сговорился с Харви Х. Фэрчайлдом. Детективы едва удержали двух уличных чудовищ от того, чтобы они взломали камеру Граммофона Джонсона и линчевали его здесь же на месте, только его уже вытащил из тюрьмы некий адвокат, сказавший, что действует по поручению некоего Джуля П. Ладлоу, толстого розовощекого человечка в золоте и шелковом костюме.

Поэтому туго пришлось обитателям бульвара в течение следующих нескольких недель, пока Бакмор Фиппс с Гибсоном Хэндом старательно гнали самую память о своем Ватерлоо от рук Граммофона Джонсона и будущего трупа, называвшего себя Харви Х. Фэрчайлдом и Джулем П. Ладлоу. В эти унизительные для себя дни Бакмор Фиппс сломал два коренных зуба, скрипя ими от отчаяния, а Гибсон Хэнд - дубинку, стукнув ею с расстройства по столбу. Во время своей бесполезной охоты уличные чудовища почти не разговаривали. Вместо вопроса, кому вести машину, а кому дежурный журнал, Бакмор Фиппс или Гибсон Хэнд с бешенством смотрели друг на друга и спрашивали: "Как насчет того, чтобы ты сегодня сидел за рулем, а я за дубинкой?"

Поэтому, зная, что Бакмор Фиппс с Гибсоном Хэндом скашивают всех подряд на бульваре Голливуд, устроив охоту, невиданную со времен Бостонского душителя (они атаковали, как пара взбесившихся слонов, каждый притон, каждое сборище наркоманов в поисках исколотого живого трупа Граммофона Джонсона), тощий наркоман решил, что настала пора сесть в автобус вместе с частью добычи Харви Х. Фэрчайлда и махнуть обратно в Литтл Рок для встречи с семьей на вечные времена. Граммофон Джонсон очень хорошо знал, что для бывших диск жокеев и взломщиков-наркоманов жизнь в Литтл Роке намного тяжелей, но он также знал, что, насколько это касается его лично, Бакмор Фиппс и Гибсон Хэнд пленных брать не будут.

6. ПРОСТО БИЛЛ.

- За последние два дня я тебе выдал больше пасов, чем Роджер Стобах за всю свою футбольную карьеру, - пожаловался Хорек.

- Тогда принимай, - простонал Куница. - У меня ребра болят так, будто я провел десять раундов против Ларри Холмса.

- Нет уж. Если я тебе буду бросать мяч, я промахнусь и опять разобью окно. Как раз то, что нам надо. Черт с ним, давай отдохнем.

И два нарка, одетые сегодня в футболки, джинсы и кеды, а не в кожаные пиджаки и мотоциклетные ботинки, взяли мяч и отступили полквартала к своей зеленой "тойоте", где находился их разнообразный арсенал камуфляжа.

Два дня они изображали любителей футбола, наблюдая за одним из домов на бульваре Лос-Фелис. За два дня до того они были садовниками после того, как им посчастливилось найти на этой улице дом, жильцы которого уехали в отпуск. Хорек подстриг газон семь раз. Куница выполол все сорняки, обрезал розы, подстриг плющ на фасаде, и когда дел для них больше не осталось, начал все сначала. Это занятие предоставляло для них прекрасный наблюдательный пункт, с которого можно было без помех обозревать данный дом, но после двух дней сверхстарательной работы во дворе не осталось поживы даже для голодной улитки. Когда сад приобрел такой вид, словно на нем побывала туча саранчи, они упаковали свой садовый инвентарь. Затем они стали играть в футбол.

Хозяин дома, за которым они следили, судя по сообщению обычно надежного доносчика по имени Сокс Уилсон, торговал кусками гашиша величиной с огурец и хвастался, что на этой самой неделе выведет свой серебристый "Мерседес 450 SL" из гаража и купит новую партию наркотика на причалах Сан Педро. В местных архивах значилось, что дом принадлежит некоему Рандольфу Уотермену, который сдал его внаем отдыхающей супружеской паре, сдавшей его, в свою очередь, в поднаем оптовому торговцу наркотой или одному из его друзей. Нарки не смогли узнать имя торговца, они узнали только, что все называют его Биллом.

- Билл, а дальше? - потребовал ответа Куница у Сокса Уилсона.

- Не знаю я, не знаю, Куница, - ныл Сокс Уилсон. - Помереть мне на этом месте, если вру.

- Если врешь - помрешь, - пообещал Куница.

- Если врешь - быстро помрешь, - пообещал Хорек, чистя ногти стилетом.

- Его все зовут Биллом, - умолял их Сокс Уилсон. - Просто Биллом, и все.

Не сказать, чтобы этот арест стоил мозолей на руках от газонокосилки или теплового удара от перебрасывания мяча весь день напролет, но оказалось, что капитан Вуфер живет именно на этой улице, и когда он услыхал, что там торгуют отравой (идиотская ошибка Куницы - рассказать все капитану Вуферу), он приказал наркам выползти из своих кожаных облачений, привести себя в божеский вид - насколько это возможно, не сбривая бород и гривы, - и взять этого сукиного сына, осмелившегося запятнать позором улицу, на которой капитан проживал двадцать года. Это было, наверное, единственное расследование, на которое капитану Вуферу было не наплевать, не считая дела Найджела Сент Клера. Куница с Хорьком рассчитывали на приличную выволочку, если не накроют "Просто Билла, и все" в ближайшие дни.

Тем не менее, существовало еще одно расследование, затрагивающее интересы капитана Вуфера больше, чем дело "Просто Билла" и Найджела Сент Клера вместе взятые. Это было сверхсекретное расследование, проводимое Отделом Внутренних расследований. Дело заключалось в том, что кто-то пытался загнать капитана Вуфера в могилу. Это продолжалось уже больше трех месяцев. Хотя ни капитан Вуфер, ни охотники за скальпами из Отдела Внутренних проблем не догадывались об этом, все началось с показа по местному телевидению фильма "При свете лампы", где Чарльз Бойер пытается загнать в могилу Ингрид Бергман, и это ему почти удается. Все полицейские хорошо знают: жизнь подражает не искусству, а мелодраме.

В феврале, когда капитан со своей женой Сибил поехал на уикенд на рыбалку в Сан Диего, кто-то зарегистрировал их дом у местного торговца недвижимостью за такую смехотворную цену, что его продали еще до того, как Вуферы вернулись с рыбалки. Описание подавшего заявление человека подошло бы к тысяче подонков с бульвара. Капитан Вуфер безрезультатно просмотрел более пятисот цветных снимков известных ему мошенников. Вуферам до смерти надоели торговцы недвижимостью, в течение двух последующих недель приводивших к ним потенциальных покупателей, и они установили на газоне объявление "НЕ продается". Заявление аннулировали, и детективы по мошенничествам списали эту историю, как чью-то хулиганскую выходку.

Расследование возобновили и привлекли к нему Отдел Внутренних расследований, когда номер семейной машины попал во всеамериканский компьютерный список, как номер украденной машины с опасными и вооруженными бандитами. Было ни чуточки не смешно, когда два копа с ружьями наперевес остановили и выволокли из "украденного" пикапа Сибил Вуфер и ее лучшую подругу, жену начальника полиции района, миссис Петерсон, прямо напротив магазина "Гермес" в Беверли Хиллз.

В то время, как обе женщины визжали и плакали, держа руки у аккуратно уложенных причесок голубого цвета, быстро собралась толпа глазеющих арабов, иранцев, техасцев и других чурок. Они качали головами и переговаривались на своих экзотических наречиях о беспорядке в Калифорнии, где бандитки-террористки переодеваются под добропорядочных покупательниц из Ван Найса.

Самый безобразный случай произошел за неделю до того, как Элу Макки и Мартину Уэлборну дали дело Найджела Сент Клера. Это случилось, когда капитан Вуфер, отвечая на призыв заместителя шефа Джулиана Френсиса об улучшении взаимоотношений полиции с непрекращающимся приливом этнических меньшинств в Лос-Анджелесе, упомянул в присутствии полной комнаты скучающих детективов, что он тоже всегда был добрым к неграм. Что заставило Куницу и Хорька обменяться понимающими взглядами. В течение этой недели случились две вещи: во-первых, кто-то подделал подпись капитана Вуфера на платежной ведомости с требованием переводить 20% зарплаты как благотворительный взнос в Объединенный негритянский фонд колледжей. Во-вторых, в самой распространенной лос-анджелесской нелегальной газете появилось объявление. Оно гласило: "Белый мужчина 59 лет, курящий трубку, аккуратный, послушный, всегда добрый к неграм, ищет молодого неутомимого негра, чтобы быть к нему добрым. Готов хорошо заплатить, если длина мундштука превысит семь дюймов". В этом прискорбном объявлении указывался домашний телефон капитана Вуфера, который начал трезвонить через каждые три с половиной минуты, тем самым уничтожив у охотников за скальпами всякие сомнения в том, что подлец, не без успеха старающийся загнать капитана Вуфера в могилу, работает под его началом.

Девушка, принявшая объявление у клиента, заплатившего наличными, не смогла представить сколько-нибудь полезного описания его внешности. Когда этот человек вошел в офис, он был облачен в маску аквалангиста и гидрокостюм.

Когда не верящие своим ушам детективы спросили, не показалось ли ей, что костюм несколько необычен, девушка сказала, - Вы где, черт возьми, живете, в Уаху, штат Небраска? Это же Голливуд, Ю-Эс-Эй!

Злобные выпады против капитана Вуфера, казалось, иссякли, когда произошла еще одна атака, на сей раз прямая и точная, буквально под капитанским закупоренным носом. Это был кто-то работающий совсем рядом, знавший, что на прошлой неделе капитан Вуфер сильно простудился. Его аденоиды распухли, глаза слезились, нос абсолютно не действовал, и даже два пузырька с каплями не помогли его прочистить. Капитан Вуфер сидел в своем крутящемся кресле (страдающий зад - на резиновом кольце, ноги - на столе, чтобы снять воспаленную боль) и закапывал в нос капли. Ничто не помогало. Он простудился, сидя в засаде в своем саду в рододендронах, наблюдая за домом таинственного соседа на Оксфорд авеню.

Он страдал и мучился, когда приказал Кунице с Хорьком взять этого сукина сына - торговца наркотиками, и не скрывал, что устроит им хорошую выволочку, если им не повезет. Это пробудило в них враждебные чувства. И не по отношению к "Просто Биллу", предполагаемому оптовому торговцу гашишем.

В тот самый час, когда Куница с Хорьком Работали в засаде на Оксфорд авеню, капитан Вуфер небрежно вышел из кабинета, сделал странное заявление своему воинству и кувыркнулся на бедного старого Кэла Гринберга.

Вызвали "скорую", и капитана Вуфера срочно забрали в больницу, где у дежурного врача насморка не было, и в дыхании капитана Вуфера он определил резкий запах. Это, а также тот факт, что его черные расширенные зрачки были размером с десятицентовую монету, заставило врача позвонить в полицию, что закончилось печально для капитана Вуфера, так как он сам оказался на подозрении у Отдела внутренних расследований.

Охотники за скальпами, не смотревшие "При свете лампы", тем не менее сумели освободить капитана Вуфера от всех обвинений. Стало очевидным, что он явился жертвой очередной попытки загнать его в могилу. И она временно удалась.

Они обнаружили, что злоумышленник возился с любимой трубкой капитана Вуфера вероятно тогда, когда последний пошел в туалет для тщетной утренней попытки, причем злоумышленник знал, что капитан Вуфер имеет обыкновение оставлять трубку на полочке под зеркалом вместе с кителем и ремнем. Оружие он клал на пол рядом с кабинкой. Учитывая все эти факты покушения на его жизнь, он нигде не чувствовал себя в безопасности.

По всей видимости, кто-то прокрался в мужской туалет, вытряхнул табак из уже набитой трубки капитана Вуфера и, как засвидетельствовала экспертиза, зарядил ее высококачественным гашишем. Затем он добавил сверху слой табака и положил трубку на место. Капитан Вуфер со своим насморком ничего не почувствовал. С его закупоренным шнобелем невозможно было чувствовать вкус, но, подумав, он припомнил, что табак показался ему немного резковатым. Выкупив полтрубки он обнаружил, что с головой у него не все в порядке. И тем не менее, он продолжал курить. Затем капитан нетвердо встал на ноги, небрежной походкой вышел из кабинета и сделал исключительно своеобразное заявление, даже для него.

Прежде чем кувыркнуться на бедного старого Кэла Гринберга, он указал на шестидесятилетнюю машинистку по имени Глэдис Бракмейер, которая старалась дотянуть до пенсии, получить ее и уединиться в жилом трейлере в Яблочной долине. Капитан Вуфер протянул к ней обвиняющий перст и голосом, полным справедливого негодования, произнес: "ВЫ! ЭТО ВЫ ВИНОВАТЫ, ГЛЭДИС БРАКМЕЙЕР!"

Глэдис Бракмейер так быстро прервала свои мечтания о Яблочной долине, что подпрыгнув от неожиданности, порвала колготы. И пока старшая машинистка удивлялась, какую такую ошибку она сделала, печатая рапорты капитана Вуфера, чтобы вызвать такой гнев, он повторил: "ЭТО ВЫ ВИНОВАТЫ, ГЛЭДИС БРАКМЕЙЕР!"

Естественно, все детективы в комнате затаили дыхание. Они вешали телефонные трубки, не договорив до конца. Карандаши ломались на полуслове. Это была немая сцена, уникальная в истории детективного отдела Голливудского участка.

Затем капитан Вуфер, все еще пыхтя трубкой, в присутствии почти всего изумленного отдела (тем утром двое отсутствовали, перебрасывая мяч со странными улыбками на лице) недвусмысленно обвинил Глэдис Бракмейер, и пусть только она попробует это отрицать!

И в потрясении и страхе потерять пенсию и никогда не поселиться в Яблоневой долине Глэдис Бракмейер растерялась и оказалась совершенно сбитой с толку.

- Ну! - гремел капитан Вуфер, напрягая прокуренные легкие. - ВЫ НЕ ОТРИЦАЕТЕ, ЧТО ПОЗВОЛИЛИ ГУСЕНИЦАМ ЗАВОЕВАТЬ КОРОЛЕВСТВО?

Как раз перед тем, как капитан Вуфер нырнул в колени бедного старого Кэла Гринберга, Глэдис Бракмейер со слезами призналась, что не может этого отрицать.

- Но, капитан, неужели вы меня не простите, - зарыдала она. - Я ведь уже выбрала себе дом!

В то время как Куница отковырнул крышку с жестянки с пивом и решил выпить ее расслабившись и в лежачем положении, потому что этот торгаш, если он на самом деле торгаш, не собирался трогаться с места, и в то время как Хорек шатался по месту, которое осталось от сада на Оксфорд авеню и бросал стилет в оливковое дерево - единственное растение, которое они не уничтожили - "Просто Билл" тронулся с места.

Если бы Куница не потянулся за пивом на заднее сидение зеленой "тойоты", он мог бы и не заметить маленький серебристый "мерс", выехавший из ворот и свернувший в сторону парка Ферн Делл. Прежде чем Куница завел и развернул "тойоту" в нужном направлении, "мерседес" уже скрылся из виду. Счастливый Хорек впрыгнул в нарковскую тачку, а Куница заорал, - А ну, поддали! - и устремился в сторону парка.

Так два нарка начали слежку, которая в конце концов привела к тому, что Куница с Хорьком помогли подготовить баскетбольную команду "Лос-Анджелес Лейкерс" к чемпионату мира. И только случайно дала еще одну зацепку в деле об убийстве Найджела Сент Клера.

Тринадцать часов с "Просто Биллом" чуть не закончились прежде чем начаться. "Мерседес" свернул направо и опять направо на Франклин авеню, направляясь обратно к Оксфорд стрит с неизбежностью почтового голубя. Но перед тем, как въехать на Оксфорд, "мерс" лихо развернулся на Франклин авеню, потом еще раз, почти столкнувшись лоб в лоб с зеленой "тойотой", и Куница закричал, - Ныряй на пол! Эта сволочь ищет хвост!

Затем, с Хорьком, лежащим на полу "тойоты", Куница повернул направо на Франклин авеню, уверенный, что "Просто Билл" не заметил "тойоту", а если и заметил, то увидел только одну голову в машине, а не две, что было гораздо подозрительнее и говорило бы о слежке с напарником.

Им пришлось ждать всего тридцать минут. Серебристый "мерседес" второй раз выехал из ворот на Оксфорд стрит. Водитель, казалось, был удовлетворен отсутствием наблюдения и повернул в обратную сторону, проехав мимо "тойоты", зажатой между соседними машинами, причем оба нарка нырнули на пол, пока "мерседес" не повернул направо на Франклин. Тогда они рванули за ним, воспринимая "Просто Билла" гораздо серьезнее.

- Этот козел дело знает, - отметил Хорек. - Почему мы не поверили Соксу Уилсону? Нам надо для "хвоста" еще две машины.

- Чего ради я сболтнул Вуферу про наркотики на этой улице?

- Чего ради этим неизвестным злоумышленникам в следующий раз не пофантазировать как следует и не придумать надежный план, как отправить Вуфера в отделение для психов прежде чем он спустит с нас шкуру? У меня плохое предчувствие, что "хвост" на всю ночь.

- У меня плохое предчувствие, что я сегодня не увижусь в "Сверкающем куполе" с бабенкой с четырьмя грудями.

- Черт возьми, сегодня никто из нас не дотронется до... С ЧЕТЫРЬМЯ ГРУДЯМИ?

Именно в этот момент "мерседес" увеличил скорость на желтом сигнале светофора и проскочил на красный на Гоуер стрит.

- Вот сволочь! Он до сих пор смотрит за "хвостом"! Куница послал "тойоту" на противоположную полосу, вынудив водителя встречного грузовичка ударить по тормозам, свернул налево, перелетев через ограждение заправочной станции, проехал по тротуару и только после того, как за "мерседесом" прошло не меньше пары машин, рискнул снова пристроиться за ним. Если бы они проехали за наблюдательным водителем на красный, все кончилось бы досрочно. Пульс у Хорька подпрыгнул до 130, и он поминутно смотрел в выпученные зеленые глаза Куницы, намертво вцепившегося в баранку.

- Черт бы тебя побрал, Хорек, смотри за ним! Мы можем его потерять. Вот зараза, где он? Мы его потеряли!

Оба нарка завертели во все стороны головами, щурясь на пробивающиеся через смог солнечные лучи, которые окрашивали каждый светлый автомобиль в серебристый цвет.

- Я мигнул. Я всего лишь мигнул.

- А ты мигай, когда мы закончим эту проклятую слежку! А ты... Вот он!

Серебристый "мерседес" остановился на Вайн стрит у винной лавки. Куница затерялся среди машин на левой полосе, проехал мимо лавки и до первого левого поворота, в то время как Хорек лежал на полу. Он остановился за углом, где Хорек выпрыгнул из машины и побежал на угол, чтобы следить за "мерседесом". Пока Куница держал "тойоту" наготове у обочины, Хорек осторожно выглядывал из-за угла. Вдруг Хорек побежал обратно к "тойоте", и Куница немедленно тронул машину.

- Вышел?

- Нет. Еще там. У нее правда четыре груди?

- ХОРЕК, МАТЬ ТВОЮ, БЫСТРО НА УГОЛ! МЫ РАБОТАЕМ! С НАС ШКУРУ СПУСТЯТ!

Поэтому Хорек помчался обратно на угол, надулся и поклялся завладеть девицей с четырьмя грудями, если только Куница откроет ее тайну в следующий раз, как напьется в "Сверкающем куполе".

Четыре груди!

Затем "Просто Билл" спокойно вышел из винной лавки, лениво оглядел улицу в обоих направлениях, закурил и сел в свой 450 SL, продолжая путь.

Нарковская тачка следовала за ним по голливудской автостраде. Теперь они использовали маскарад. Въезжая на шоссе, Куница спрятал свою косичку под строительную каску. Хорек сполз по сидению, осторожно выглядывая, когда Куница отвлекался.

Потом "мерседес" съехал с шоссе, развернулся на "ромашке", снова заехал и направился в обратную сторону, а Хорек надел светлый парик а-ля Фарра Фосетт и прислонился к Кунице, в то время как оба они истекали потом в остатках полуденной жары.

- По-моему, дезодорант тебе не помогает, - сказал Куница, когда Хорек свернулся калачиком у него на плече.

- А ты захотел Бо Дерек? - ответил Хорек. - О господи, только не это! Этот козел едет домой!

Когда "мерседес" и "тойота" съехали с автострады, машин между ними не было. "Просто Билл", казалось, поглядывал в зеркало заднего вида. Хорьку пришлось обнять Куницу обеими руками и прижаться еще крепче.

- Черт возьми, Хорек. Давай я отвезу тебя в морг. Тебя уже можно вскрывать.

- А как по-твоему, воняешь ты после двух дней футбола? Ты не пользовался дезодорантом с тех пор, как Христос был плотником. Ты...

- Вот он! Опять на проклятое шоссе! - заорал Куница, а Хорек швырнул свой парик а-ля Фарра Фосетт на заднее сидение и немедленно отодвинулся в свой конец машины. "Просто Билл" ехал обратно по автостраде, на этот раз направляясь прямо в центр Лос-Анджелеса, к Портовому шоссе, в сторону доков Сан Педро.

Только теперь шоссе было забито возвращающимися с работы, поэтому Куница с Хорьком держались через шесть машин после серебристого "мерседеса", который, предполагали они, не должен свернуть с шоссе до самого порта.

- Жаль, что "Просто Билл" не баба. За бабами так легко следить, сказал Хорек, искоса поглядывая на Куницу, сменившего строительную каску на ковбойскую шляпу на случай, если "Просто Билл" наблюдал за дорогой.

- Баба или нет, следить за ним чертовски тяжело, - сказал Куница, потирая опухшие глаза. Проморгайся перед слежкой.

- Если баба заметит, что за ней следят, - с ней никаких проблем, сказал Хорек, краем глаза наблюдая за Куницей. - Между прочим это ей льстит. Она думает, что ее корсет производит впечатление. Кстати о бабах...

- Да, у нее четыре вонючих груди, и ты можешь предложить мне всю зарплату, которая у тебя остается после алиментов, но я все равно не скажу, как ее зовут, - заявил Куница.

- Да ладно тебе, Куница, я же в тот раз поделился с тобой стюардессой!

- Что значит поделился? Ты мне дал ее адрес и телефон, вот и все, и ты не предупредил, что у нее слабость к самоанским гребцам, и мне чуть не перегрызли глотку, когда я заявился с пивом на вечеринку, где все парни были такими здоровенными, что по сравнению с ними Шульц и Саймон - гномы. И ты называешь это "поделиться"?

- А что, все четыре груди полностью развиты? Соски розовые или коричневые? Они как, по два с каждой стороны или как-нибудь разбросаны? Ты только скажи, как ее зовут, Труди, Ширли или Рози? Это одна из трех, так ведь?

И так далее. Они ехали в медленной, нудной - бампер к бамперу веренице автомобилей по Портовому шоссе в еле ползущем потоке движения. Выхлопные газы смешивались с надвигающимися сумерками, и появлялся тот особенный, смертоносный живописный лос-анджелесский закат.

И пока Хорек обдумывал проблему четырех грудей - две вверху и две внизу, "Просто Билл", в самую последнюю секунду перед поворотом на Санта Барбара авеню, рванул руль вправо, погнав "мерседес" вниз по съезду. Третья полоса шоссе, на которой находилась "тойота" с парой бородатых нарков, внезапно остановилась.

- Мы его потеряли! Ушел! - завопил Куница.

- Я тебе говорил, что нельзя так далеко отрываться, - завопил в ответ Хорек.

- Ты хотел, чтобы я с ним сцепился бамперами? Может ты хотел, чтобы он нас взял на буксир?

- Ты все хитришь да осторожничаешь, и погляди, что из этого вышло! Я семь раз подстригал газон! Почему ты не поехал по центральной полосе?

- Потому что в пробке нельзя ехать по центральной полосе, пень ты недоделанный! На центральной полосе ты застрянешь!

- Значит, ты схитрил, и теперь мы в пробке и можем спокойно спуститься к океану и посмотреть, как ловится рыбка, или поискать ракушки, или...

- Хорек, он позади!

И он действительно оказался позади. "Просто Билл" вернулся на шоссе на въезде со Слюзон авеню. Куница увидел его через зеркало шестью машинами дальше.

- Господи Иисусе! Не оборачивайся, - сказал Хорек.

- Ты думаешь, у меня не все дома? Надевай парик.

- Ты сказал, что дезодорант мне не помогает, - напомнил ему Хорек.

- Брось дуться и двигайся сюда!

Поэтому они снова сидели прижавшись на протяжении пяти миль, а "Просто Билл" ехал за ними. Вообще-то это был неплохой способ следить за ним, поскольку большинство водителей включает сигнал поворота задолго до самого поворота, и Куница мог увидеть сигнал и свернуть первым. Только "Просто Билл" не ездил, как большинство водителей. Он даже не ездил, как большинство дилеров. Он ездил, будто отвозил секрет нейтронной бомбы этим проклятым русским, и Кунице это до смерти надоело. Куница совсем потерял терпение, когда "мерседесу" удалось протиснуться сквозь просвет между двумя машинами и въехать на левую полосу. Он начал быстро уходить.

- Он в левой полосе, Куница! - сказал Хорек.

- Вижу.

- Так выезжай к чертовой матери из этой полосы!

- Я не могу. Ты что, не видишь, что меня зажали?

Затем Куница высунулся из окошка и безумно замахал рукой старику в соседнем "бьюике", который беззубо улыбнулся и помахал ему в ответ. И их еще больше зажали.

- Я всю свою вонючую жизнь провожу на самой медленной полосе, - ныл Хорек.

Потом Куница опять высунулся из окна и завизжал на "Триумф" ТR-7, ехавший впереди. Водитель ответил им оскорбительным движением руки и злорадно нажал на тормоза, что заставило Куницу ударить по своим тормозам, а Хорька влететь головой в стекло, в результате чего парик а-ля Фарра Фосетт сбился на сторону.

Куница отреагировал немедленно: он стал методично бить ТР-7 двухместный автомобильчик с откидным верхом - бампером под зад, с каждым ударом посылая "Триумф" вперед, пока голова его водителя не начала мотаться взад-вперед, как метроном. Водитель ТР-7 поднял обе руки вверх в жесте униженной капитуляции и выехал с шоссе на траву, позволив тем самым Кунице съехать на обочину и, накренившись, промчаться с сумаcшедшей скоростью с полмили, после чего они увидели, что "мерседес" спокойно едет по второй полосе. В таком отдалении от центра движение было меньше, и темнота растворила розовато-лиловую и малиновую красоту зловеще дымного заката.

К тому времени, как они подъехали к Сан Педро, Хорек накачался пивом прерогатива пассажира - и накачался достаточно, чтобы порассуждать с философской точки зрения. Он сказал, - По-моему, в последнее время гороскоп мне не светит. Ты еще видишь "Просто Билла"?

- Я-то еще вижу, - с отвращением сказал Куница, - чего не могу сказать о тебе.

- Мне кажется, мне следует переехать из Вениса, - сказал Хорек. - В моем возрасте уже поздно искать любовь в шуме прибоя.

- У тебя отсохнут жабры, - проворчал Куница, наблюдая за тем, как "мерседес" постепенно съезжает на правую полосу. - Тебе нельзя далеко от воды. Ты долго не протянешь.

- Мне все равно, - сказал Хорек, вспарывая последнюю банку с пивом и заставляя Куницу выругаться. - У меня плохая карма. По-моему, мне надо взять отпуск за свой счет, поехать в Гималаи и начать поклоняться какому-нибудь китайскому гуру в Катманду или как его там.

- Мне кажется, это не то место для китайских гуру.

- Ну где-нибудь еще. По-моему, мне надо жить с монахами и мангустой, и тогда я найду нирвану. То есть женщину с четырьмя грудями.

Это поставило Куницу перед необходимостью закатить глаза под строительную каску, поскольку он снова сменил маскировку.

- Ну ладно, ладно. Если ты прекратишь накачиваться пивом, потому что нам предстоит работа, я скажу тебе, кто она. Но только после работы и только если ты бросишь сосать пиво.

Куница еще не закончил фразу, а пивная жестянка уже летела из окна машины. Хорек весь без остатка включился в работу.

- Я смотрю за ним, Куница!

- Хорошо.

- Жаль, у нас нет вертолета. Мы бы вышибли ему один габаритный сигнал, чтобы легче было следить.

- Вышибли бы, да.

- Мы бы посадили ему на крышу пятно из светящейся краски, если бы у нас был вертолет.

- Надо думать.

- Не беспокойся, Куница, мы возьмем эту сволочь! - Теперь Хорек сидел прямо, как палка, наблюдая за "мерседесом" в бинокль. Он был похож на Чарльтона Хестона на командном мостике эсминца. Удивительно, чего только некоторые не сделают ради четырех грудей!

Тем временем "Просто Билл", казалось, совершает неспешную экскурсию по порту. Он въехал на стоянку салуна "Рыжая Борода", где в течение десятилетий копы и портовые грузчики устраивали легендарные побоища.

Рассказывали, что когда Рыжая Борода умер, на его похороны сошлась половина жителей Сан Педро и все алкаши, шпана и хулиганье от мейн-стриповского спортзала до тюрьмы на Терминал Айленд. В свое время Рыжая Борода Махоуни был моряком торгового флота, знаменитым победителем по армрестлингу и довольно неплохим профессиональным боксером, если не принимать во внимание его уязвимый подбородок. Поэтому собрались все после того, как Рыжая Борода Махоуни отдал концы, выпив на спор за один час полторы кварты ямайского рома и выиграв таким образом 500 долларов, но потеряв жизнь в результате алкогольного отравления. Он ушел из жизни с таким шиком, что все алкаши от гетто до порта говорили о его кончине тихими уважительными голосами.

В день его похорон порт походил на карнавальное шествие. Там были два джазовых оркестра, формирование бойскаутов, взвод копов в форме, которые заработали свои боевые шрамы в салуне "Рыжая Борода", и целый автобус алкашей в лохмотьях, выпущенных по этому случаю на свободу сентиментальным начальником смены, который в 1948 году потерял три зуба в драке с торговым моряком, но который затем имел удовольствие наблюдать, как Махоуни-Рыжая Борода выбил обидчику копа все зубы, а потом держал моряку руки, чтобы коп сам мог на нем отыграться. Вот таким парнем был Махоуни-Рыжая борода.

Только его звали не Махоуни. Его звали Мозес Манковиц. И в своем завещании он просил, чтобы на современном викинговом погребении присутствовал раввин. В решающий момент, когда катер похоронщиков собирался отчаливать с урной, наполненной Мозесом Манковицем, он же Махоуни-Рыжая Борода, ортодоксальный иудаистский раввин поправил свою черную шляпу, пригладил длинное черное пальто, поправил очки в роговой оправе и храбро зашагал через толпу алкашей, драчунов, портовых грузчиков, моряков с торговых и рыболовных судов, ветеранов-детективов, трудяг-полицейских в преклонном возрасте, плачущих проституток и пестрого сброда портового люда всех мастей - от Лонг Айленда до Лонг Бича. Многотысячное сборище странно замолкло, когда этот маленький человечек в черной одежде и с длинной бородой выступил вперед, чтобы читать на древнем языке. А потом они услышали. Мозес Манковиц? Сначала новость распространилась по толпе, как единственная на всех бутылка самогона. Ее передавали друг другу: Мозес Манковиц? Семидесятилетние девицы легкого поведения вытирали слезы и оскаливались. Что все это значит? Мозес Манковиц?

А затем, словно опустившееся облако слезоточивого газа, новость дошла до всех! Они стали гримасничать. Они стали делать вид, что их тошнит. Они завыли. Они ею задыхались. Мозес Манковиц? Махоуни-Рыжая Борода? Ирландский сукин сын был поганым иудеем!

Когда толпа начала приливать, как покрытые грязью портовые волны, лижущие этот причал, один из полицейских в форме предупредил раввина, что следует проявлять осмотрительность. Именно тогда не верящий своим ушам шкипер-итальянец с траулера, до отказа наполненный сорокоградусным бурбоном из салуна Рыжей Бороды, бросился вперед, вскочил на борт похоронного катера, забрался на мостик и вырвал урну из рук окаменевшего от ужаса гробовщика.

- Скажи, что это не так, Мо! - закричал макаронник на урну, доказав тем самым, что он поверил.

Почетный караул полицейских налетел на обезумевшего инородца, вырвал урну с прахом из его каменных лап и перебросил, будто гранату, бренные останки Махоуни-Рыжей Бороды в катер, после чего мореход-гробовщик благодарно взревел обоими дизелями и, оставив за собой восьмидесятиярдовый шлейф, направился в открытое море, чтобы разметать прах еврея из урны, пока не размели его самого.

Но теперь салун "Рыжая Борода" остался лишь приманкой для туристов. Куница с Хорьком по очереди бегали в переулок, чтобы отлить, пока оставшийся наблюдал. Господи, да кому придет в голову торговать крупной партией гашиша в таком притоне для туристов, как "Рыжая Борода"?

- Мне это не нравится, - сказал наконец Куница, когда они больше часа просидели в темноте, развалившись на сидениях "тойоты", глядя на автомобиль "Просто Билла". - Этот парень меня утомляет. Тут что-то не так. В этой забегаловке бывают только автобусы с крашеными пенсионерками, сошедших с вонючих круизных кораблей!

Затем они оба заторопились. "Просто Билл" не спеша вышел из туристского притона вместе с двумя сморщенными старикашками с портфелями в руках и худой женщиной с тощими ногами, которой, похоже, оставалась всего неделя до вожделенной мечты Глэдис Бракмейер о доме на колесах.

- Я сейчас помру, - сказал Хорек. - Откуда он такой только взялся?

Но они скоро обнаружили куда он направлялся. Они собирались проехаться по мосту Винсент Томас. Новая тройка участников села в темно-зеленый "кадиллак" и последовала за "мерседесом" "Просто Билла" через ворота и на мост, в то время как Куница и Хорек ругались, бранились и ссорились с контролером у ворот, который никак не хотел верить, что они полицейские. Что это за копы, у которых нет мелочи для проезда по платному мосту? Потом Хорек вспомнил о пятидолларовой заначке, спрятанной в теннисной сумке в багажнике, и они заплатили, понося контролера, а он записал их номер, чтобы заявить настоящим полицейским.

Доведенные до белого каления детективы решали, какая месть падет на голову контролера, когда Хорек закричал, - Я уже помер! По противоположной стороне моста приближался серебристый "мерседес", а за ним, через две машины, - нервничающее трио в зеленом "кадиллаке". Поэтому им пришлось проехать мост, развернуться и - опять на мост. Хорек готов был махнуть на все рукой, решив, что слежка превратилась в какую-то сумасшедшую пародию на охоту.

Съехав с моста Винсент Томас, "Просто Билл" решил, что опасность миновала и можно приступать к делам, и он повел машину к ряду складских бараков возле порта, а "кадиллак" держался позади. В двух кварталах за "кадиллаком" зеленой "тойоте" пришлось маневрировать без огней, пробираясь по узким, безлюдным улочкам и переулкам.

Когда Куница увидел, что тормозные огни "кадиллака" вспыхнули и остались гореть в переулке в опасной близости к океану, он принял решение.

- Черт с ним, - сказал Куница. - Если я подъеду ближе, с огнями или без огней, "Просто Билл" нас заметит. Если у него есть здесь приятели, он нас уже заметил. Рискнем.

Поэтому он остановил "тойоту" в ближайшем переулке, между стеной и мусорными ящиками, и они взяли из-под сидений фонарики и оружие и начали красться вдоль стен, ориентируясь по запаху океана, тухлой рыбы, птичьего дерьма и вони лос-анджелесского порта.

Они остановились и забились еще глубже в темноту, когда тормозные огни "кадиллака" погасли, и двое мужчин, оставив женщину в машине, без портфелей пошли к набережной и скрылись из вида.

- Мы по уши в дерьме, - прошептал Куница.

- Мы по пояс в крокодилах, - прошептал Хорек.

Они подкрались еще ближе, и теперь не замечали даже прохладный океанский ветер. Они покрылись потом, как на десятимильном забеге. Они молча проклинали почти полную луну и жалели, что нет ни облаков, ни тумана. Вдруг закричала чайка. Потом закричал человек.

Женщина в машине его услышала или ей показалось, что услышала. Может кричала другая чайка? Она вышла и сказала, - Родни?

Куница с Хорьком уже бежали рысцой позади дрожащей женщины, стоявшей в открытой дверце "кадиллака". Затем крик чайки утонул в вопле человека, - Не надо! Прошу вас! Не-е-е-е-ет!

И женщина у "кадиллака" перекричала целую эскадрилью чаек, когда мимо нее в темноте пролетели две сухие тени, и оба нарка забежали за угол, и стук их сердец заглушал все, кроме визга женщины. Куница буквально столкнулся с "Просто Биллом", сбив его плашмя наземь и отбросив его пистолет 32 калибра по кирпичной мостовой, где новое действующее лицо азиат - держал на земле одного из стариков, залепив ему рот лейкопластырем, и связывал по рукам и ногам прежде чем перерезать горло и сбросить в воду.

Другой старик, уже связанный и обмотанный лейкопластырем, стоял на коленях перед пистолетом "Просто Билла", когда тот полетел в сторону, а Куница грохнулся рядом с ним.

Азиат стоял на ногах, лихорадочно доставая нож, когда на них налетел Хорек и осветил фонариком. Пока он разбирался, что к чему, азиат рванулся и побежал прочь от набережной прямо на старуху в "кадиллаке". Хорек три раза выстрелил по кидающемуся из стороны в сторону силуэту, все три раза промахнулся и побежал за ним, перепрыгнув через Куницу, который с помощью револьвера превращал башку "Просто Билла" в одну большую шишку.

Азиат так ударил старуху, что ее вставные зубы выскочили и застучали по асфальту прежде, чем это сделала она. Затем азиат выхватил из машины один из портфелей и оказался идеальной мишенью в прицеле в двадцати ярдах от Хорька, когда тот вдруг поскользнулся на выпавшей вставной челюсти и непроизвольно выстрелил в быстро надвигающуюся стену тумана. Вот теперь, когда им нужен свет, опустился туман.

Старуха все еще лежала на земле, визжа "Родни!" - немного неразборчиво из-за отсутствия челюстей - а Хорек бежал, хромая, за тенью с портфелем. Преследование закончилось у проволочного забора вокруг лодочной стоянки, забитой снятыми моторами. Внутри бесновался доберман, вполне готовый сожрать азиата, который ударился о проволоку, уронил портфель, рассыпав пачки денег, и уже собирался сдаваться. Но измученный Хорек (который никогда больше не будет пить по десять банок пива на дежурстве) споткнулся о бордюр и грохнулся оземь. И теперь его револьвер полетел на мостовую.

Убийца-азиат радостно вскрикнул, подхватил револьвер Хорька, повернулся и через сетку в упор выстрелил в открытую пасть добермана, который упал, как камень, с застывшим навечно оскалом.

Затем, когда Хорек начал плакать по своей мамочке и жалеть, что он не бухгалтер, как его отец, и бессвязно, отрывочно думать о разных вещах, которые впоследствии он не сможет вспомнить, убийца-азиат направил револьвер в рот Хорьку, подобно тому, как он только что проделал с доберманом, и нажал курок. И тот щелкнул. "Смит-и-вессон" с двухдюймовым дулом был пятизарядным револьвером.

Убийца закричал криком чайки, схватил портфель и начал карабкаться по сетке, но перед этим он вдруг ниоткуда выхватил нож и резанул Хорька, который инстинктивно поднял руку и получил "защитную" рану на ладони, заштопанную впоследствии двенадцатью швами. Когда убийца оказался на верху забора, Хорек, плачущий теперь уже от ярости, рычащий, как покойный доберман, вытащил свой стилет и метнул его в карабкающуюся фигуру. Но поскольку кидание ножей работает только в кино, стилет ударился рукояткой о плечо убийцы, и не принеся тому никакого вреда, упал у ног Хорька. Пока истекающий кровью нарк беспомощно ревел, готовый променять четыре груди на одну пулю, прихрамывающий убийца перешагнул через мертвую собаку и через лодочный двор ушел на свободу. Хорек бился о сетку и своей окровавленной рукой кидался в убийцу камнями.

К тому времени, когда Хорек возвратился к предполагавшимся трупам, Куница более или менее разобрался в ситуации. Два старых индюка оказались спекулянтами золотом со Спринг стрит в центральной части Лос-Анджелеса. Они скупали и хранили благородный металл задолго до того, как цена его взлетела до небес и стала прыгать на бирже. За последние два года "Просто Билл" продал им значительное количество золотых южноафриканских крюгерандов и не задавал никаких вопросов. В конце концов он устроил им крупную сделку с восточным "рыбаком", и тоже никаких вопросов.

"Золотые жучки" очень испугались портовых связей, но "Просто Билл" зарекомендовал себя надежным клиентом, и один из них решил взять с собой жену, будучи убежденным, что его дорогая супруга прибавит уверенности в случае, если их каким-то образом собираются надуть. "Просто Билл" знал и любил ее и никогда бы не обидел такую прелестную старую даму. И так далее.

Этих троих так и не убедили доводы Куницы и Хорька, что "Просто Билл" со своим косоглазым помощником разрезали бы ее от отвисшего подбородка до самой паховой кости в ту же секунду, как покончили бы с двумя спекулянтами-биржевиками, связав их и перерезав им глотку, словно поросятам, и швырнув их в воду, где исчезали незваные зародыши и портовые громилы, жестоко изнасилованные убежавшие из дому девушки и несчастные самоубийцы всех мастей, оканчивающие здесь свой путь.

Вообще-то, когда один из "золотых жучков" взял себя в руки и начал думать о портфеле с пятьюдесятью тысячами долларов, которые Хорек "упустил", он начал грубить лейтенанту, возглавившему двадцать пять полицейских, которые в конце концов запрудили место происшествия в тщетных поисках ответа на вопрос о личности сбежавшего убийцы. (Было очевидно, что "Просто Билл" - тертый калач, готовый разговаривать с представителями закона только через адвоката одной из тех престижных фирм с сотней имен в названии. "Мерседес" был зарегистрирован на его настоящее имя - Уильям Бозвелл).

Пока фельдшер со "скорой помощи" перевязывал Хорьку руку и собирался везти его в больницу, где ему наложат швы, всю округу заполонила синяя форма и затоптала все следы, которые еще могли быть там.

Самый представительный из двух "золотых жучков" повернулся к Хорьку и сказал, - Если бы только вам удалось отнять портфель! Мне наплевать, что тот парень ушел! Если бы вы только смогли отобрать у него портфель! Вы знаете, с каким трудом мне достались эти деньги?

И Куница не на шутку встревожился, потому что глаза у Хорька отчужденно поголубели и закатились, и он скороговоркой произнес:

- Хоть один ваш друг стал бы рисковать за вас жизнью? Нет? Ну а я всего лишь рискнул. А я ведь даже не знаком с вами. И больше того...

Куница подумал, что Хорька лучше убрать отсюда, прежде чем он прихлопнет "жучка" на месте. Но Куница хотел убедиться, что арестованного, а также рассыпанные деньги хорошо охраняют пара полицейских в форме, надевшие наручники на "Просто Билла" и поставившие его лицом к стене рядом с нарковской тачкой. Один из копов в форме, долговязый парень с прыщавым лицом, поглядывал на портфели, которые Куница раскрыл и бросил на заднее сидение "тойоты" вместе с четырьмя пачками долларов, которые Хорек принес с того места, где его чуть было не отправили на тот свет вместе с доберманом. Коп, стоявший рядом с "тойотой", освещал фонариком содержимое портфелей и в экстазе глядел на него, в то время как другой раскатывал челюстями жевательную резинку и держал ружье, нацеленное в спину "Просто Билла", с чьей головы капала кровь и который потел от боли туго стянутых наручников. Но он не жаловался.

Теперь Хорек задрожал по-настоящему, когда у него начала выкристаллизовываться мысль, что он тоже мог лежать мертвым рядом с доберманом. И чем сильнее он дрожал, тем безумней выглядел.

Когда они подошли к "тойоте", Куница увидел, что высокий прыщавый коп поглаживает пачки денег на заднем сидении. Неожиданно высокий коп обернулся с такими же ополоумевшими глазами, как у Хорька, и сказал:

- Никому не известно, сколько пачек он обронил! Никому не известно, сколько ты подобрал! Никому не известно...

Он прекратил бубнить, когда Хорек энергично кивнул со своей новой улыбкой лунатика и сказал:

- Точно, приятель. Ты все правильно сообразил.

И высокий прыщавый коп, и Куница с недоумением смотрели , как он прохромал ко второму копу, охранявшему "Просто Билла", и прежде чем кто-нибудь успел что-то сказать, выхватил у него ружье своей забинтованной рукой. Куница испугался, что "Просто Биллу" теперь не понадобятся адвокаты и исковые заявления, и залог, и наемные убийцы-азиаты, но вместо того, чтобы размазать "Просто Билла" по кирпичной стене склада, Хорек резко повернулся и наставил ружье на высокого прыщавого копа и сказал:

- Ну-ка, гад, встань к стене. Рядом с этим вонючим бандитом!

- Полегче, напарник, полегче, - увещевал его Куница, а высокий коп перестал гладить деньги и потянулся руками к нижнему краю облаков со словами, - Да я пошутил. Вы что, шуток не понимаете? Это была только шутка!

Но Хорек не понимал шуток, особенно после того, как поглядел в дуло собственного револьвера в руках исступленного убийцы, слышавшего, как Хорек звал маму.

- Полегче, Хорек! Успокойся ты, - умолял Куница.

Затем Хорек медленно расслабился и позволил Кунице взять ружье из своей окровавленной руки, и отдать его окаменевшему молодому копу, который проглотил жевательную резинку и забыл про "Просто Билла", почти потерявшему надежду вылезти из этой передряги живым и попасть в маленькую, уютную, спокойную тюремную камеру.

Когда нарки отъезжали на "тойоте" со своей нетронутой добычей, высокий прыщавый коп все еще повторял:

- Я же пошутил! Вы что, шуток не понимаете?

Затем появилась телевизионная съемочная группа, та самая, что разжаловала больше копов-работяг, чем все капитаны и заместители шефа вместе взятые. Предводителем стаи был хорошо известный в Лос-Анджелесе телерепортер, который за несколько месяцев до этого услышал, что у одной из жертв перестрелки с полицией в нижней части туловища имелось двенадцать ранений, нанесенных из малокалиберного оружия. Убежденный, что у него в руках окончательное доказательство полицейской жестокости, он возвестил об этом в 11-часовых новостях, прибавив, что жертва была ранена, когда уже находилась в руках полиции после перестрелки с копом, расстреливавшим все и вся из своего ружья. Что, естественно, привело к тому, что все городские копоненавистники начали рвать поводки, в точности как теперь уже мертвый доберман, пока не выяснилось, что один патрон с дробью калибром 00 наносит именно такое количество ранений.

Сегодняшнему событию репортер посвятил одну минуту эфира. Копа пырнули ножом, и он упустил бандита. И потерялись 50.000 долларов, заработанных жертвой с огромным трудом. А изображение копов на телеэкране без программки спектакля вряд ли что-нибудь сказало о их роли, поскольку "Просто Билл" был похож на Пэта Буна, а нарки - на отбросы из банды Мэнсона. Скучная история.

Куница жалел Хорька за болезненную резаную рану и видел, что его напарник постарел на три или четыре года за те мгновения кошмарного унижения, когда он звал маму и страдал, что не послушал папу. Поэтому он предложил пойти на стадион и посмотреть финальную игру "Лейкеров". Но оказалось, что они банкроты (после уплаты проезда по мосту и покупки пинты шотландского виски, чтобы не тряслись руки), поэтому на следующий день они поехали в офис команды "Лос-Анджелес Лейкерс" с удостоверениями в руках и сообщили, что в полицейское управление поступила угроза взорвать гранату возле скамейки запасных, если команда выиграет у Доктора Джей и "Филадельфии 76".

Представители команды и службы безопасности стадиона посадили обоих нарков у боковой линии, где они выпендривались, как настоящие знаменитости шоу-бизнеса. Наконец, в последней четверти игры Хорек пересел прямо на скамью, дабы охранить их от несуществующего сумасшедшего с бомбой, и во время жаркой схватки он влез и предложил комбинацию, которая - он это гарантировал - освободит Карема для броска левым крюком и оставит Доктора Джея и всю его команду с носом.

Никто не узнает, последовал ли изумленный тренер "Лейкеров" совету бородатого молодого копа с запахом виски, который бубнил, что недавно выиграл один на один у Доктора У, угрюмого потрошителя. Но Куница с Хорьком были уверены, что именно блестяще разработанная комбинация нарка помогла "Лейкерам" выиграть чемпионат мира по баскетболу.

Постскриптум к описанию этого вечера поступил в то время, как одному из "золотых жучков" возвращали его вещи, которые убийца-азиат выронил, когда Хорек палил в него из револьвера. "Жучок" обнаружил, что ничего не тронуто: ключи, часы и кольца, деньги, бумажник с кредитными карточками и водительскими правами. Но было еще кое-что. По всей вероятности, это обронил убийца, который, по словам "Просто Билла", был ему незнаком, так как он нанял его после краткой встречи в одном из массажных салонов на бульваре Голливуд. ("Просто Билл" отрицал, что они собирались причинить вред старым болванам. Только связали бы и оставили на набережной, где их увидели бы утром рабочие, смывающие птичье дерьмо).

Предметами, которые, как сказал "золотой жучок", выпали не из его карманов, а, по всей видимости, из карманов убегавшего убийцы, были: обыкновенный дверной ключ и клочок бумаги с рабочим телефоном известной голливудской киностудии.

7. ПУСТОЙ СОБОР.

Эта неделя обещала быть очень напряженной и нервной. Уличные чудовища еще не сообразили, где они слышали имя Найджела Сент Клера. Детективы по ограблениям из Центрального управления, заканчивающие дело Просто Билла Бозвелла, только сейчас обнаружили, что дверной ключ и телефон киностудии не принадлежат ему. Поэтому голливудские напарники по расследованию убийств, Эл Макки и Мартин Уэлборн, не продвинулись ни на шаг и делали вид, что занимаются другими своими делами, не терпящими отлагательств. В любой бюрократической структуре чистый стол - плохая примета для его хозяина.

И когда капитан Вуфер совсем недавно возвратился на службу, уяснив для себя, что гусеницы в конце концов не завоевали королевство, детективный отдел посетили охотники за скальпами из отдела внутренних проблем и опросили всех, кто имел возможность подсунуть наркотики в капитанскую трубку. Список подозреваемых включал Глэдис Бракмайер, которая еще не оправилась от стресса, полученного в тот злополучный день. Охотникам за скальпами до смерти надоело, что они никак не могут поймать Куницу с Хорьком для допроса, но после крупного успеха по поимке "Просто Билла" Бозвелла (который тут же вышел на свободу под крупный залог), они стали местными знаменитостями. Даже капитан Вуфер простил им то, что они не являются к следователям из отдела внутренних расследований. Но капитан Вуфер все еще страдал манией преследования и с удовольствием прибил к фок-мачте золотую монету, если бы верил, что это жертвоприношение поможет ему загарпунить мерзавца, так безжалостно его мучающего.

Итак, до тех пор, пока они не получат зацепку в деле Найджела Сент Клера или не испытают озарение, которое осветит им путь , как можно превратить все это в самоубийство, Эл Макки и Мартин Уэлборн решили пролить немного бальзама на свои открытые раны. Одним из самых болезненных и неприятных расследований для Мартина Уэлборна было дело Бонни Ли Брюстер. Самыми эффективно работающими и безусловно самыми беззаботными детективами были те, кто мог отгородиться глухими заборами от эмоционального участия в любом расследовании и закончить его с нетронутыми ограждениями. Усерднее всего они работали над расследованиями, которые с точки зрения босса были наиболее важными, регулярно приходили два раза в месяц за получкой и беспокоились только о делах семейных. При выходе на пенсию они получали свои миниатюрные полицейские жетоны и золотые полицейские удостоверения, наслаждаясь проводами на пенсию, где они выпивали реки спиртного и сплетничали об уже ушедших на пенсию коллегах, работающих теперь начальниками службы безопасности в больших фирмах, в которых загребали по восемьдесят тысяч в год.

Но Мартин Уэлборн был тем самым детективом-середнячком - и в этом он признавался сам - кто никогда не строил никаких ограждений и часто не видел событий в их истинном свете, а теперь, к тому же, ему угрожала опасность потерять чувство юмора. Поэтому в последнее время Эл Макки находился в постоянном напряжении, и у него появилось непреодолимое желание зайти к Мартину домой и перемешать ему перец с корицей или может выбросить все носки в ящик для грязного белья, просто чтобы посмотреть, как Марти на это среагирует.

Еще одна вещь беспокоила Эла Макки: навязчивые, постоянные остановки у собора Св.Вибаны почти каждый раз, когда они ездили в центр, в управление. Более, чем за двадцать лет службы это был первый напарник у Эла Макки, который ходил в церковь по собственному желанию. Это было противоестественно.

Мартин Уэлборн знал, что ему не следует оставаться здесь долго. Эл хочет как можно скорее вернуться в Голливуд. Удивительно, до чего быстро идет время в соборе Св.Вибаны. Он помнил, как посещал здесь мессы в ранний период царствования Иоаннна ХХ, в то время он не пропустил бы богослужения, случись бы ему лежать при смерти. В те дни, когда мессы еще служились на латыни, и не было месс под гитару с обаятельнейшими священниками, предпочитающих лапанье и объятья при завершении мирских служб: "ДАВАЙТЕ ПРЕДЛОЖИМ ДРУГ ДРУГУ СИМВОЛ МИРА!", когда незнакомые люди поворачиваются друг к другу со смущенными или безнадежными лицами, что зависит от степени их умственного развития, и пожимают друг другу руки, а Мартину Уэлборну хотелось бежать оттуда прочь. Как они посмели поставить себя между ним и его богом?! Как могут эти погруженные во мрак невежества монахи не видеть, что выхолащивая идею ритуала, и таинства, и вины, они кастрируют веру. Все, чем является католическая церковь - это ритуал, таинство и чувство вины человека перед богом. Это - самое сущее. Это порядок. Что можно желать большего от бога или человека? Абсолютный порядок.

Пора идти, но он еще не нашел того, за чем пришел. Он встал и посмотрел на второй ряд кресел в пустом соборе. Потом он увидел ее. Сегодня ее оставили на другом ряду. За эту неделю он приходил сюда в третий раз. Однажды вечером он даже зашел после работы. Она была написана карандашом на линованном листке бумаги. Написавшая ее рука была нетвердой и легкой. В записке говорилось: "Никогда не пропускай новену4. Да славится отныне и вовеки веков наисвященнейшее сердце христово. Да помолится за нас наисвященнейшее сердце христово. Матерь божья, наисвятейшая Мария, помолись за нас. Добрая святая Тереза, помолись за нас. Святой Иуда, помощник отчаявшихся, помолись за нас. Один "Отче наш", одна Дева Мария", одна "Славьте Господа" и девять дней новены. Каждый день оставляй копию в церкви. По окончании девяти дней твоя молитва исполнится." Мартин Уэлборн прочел ее дважды, у него появилось искушение прочитать "Отче наш", "Деву Марию" и "Славьте Господа", но он не стал этого делать. Он давно уже не читал молитвы. Он положил записку на то место, откуда взял ее, и вышел из собора к Элу Макки.

Совсем перед тем, как уйти, ему вдруг вспомнился старый кардинал, теперь уже много лет, как покойный. Когда Мартин был молодым патрульным, еще перед тем, как Ватикан полностью разорил веру, ему нравилось ходить на серьезные высочайшие богослужения и слушать григорианский хор. Старый кардинал был твердым, как скала, но, если не возраст, то наследие Ватикана наверняка со временем убило бы его. Мартину Уэлборну никогда не забыть величие старого кардинала, когда он монотонно распевал древние обрядовые латинские молитвы. Один раз он встал на колени и поцеловал перстень на руке у старика. Кардинал носил симпатичные красные шлепанцы.

- На этот раз ты был там двадцать минут, - сказал Эл Макки, когда Мартин Уэлборн рысцой сбежал по ступеням собора Св.Вибаны, обогнув двух спящих алкашей, которых патрульные полицейские как раз собирались погрузить в большой синий фургон, делавший объезд участка.

- Правда? Не может быть.

- Я тебе точно говорю, Марти. Двадцать минут. Что ты там делаешь?

- Ничего. Там очень спокойно.

- Ты молишься или что?

- Да нет, пожалуй.

- Тогда что ты там делаешь? Взламываешь ящик для подаяний? Что?

- Я сижу.

Эл Макки покачал головой и вздохнул, и поехал через Лос-Анджелес стрит на Голливудскую автостраду. Несколько минут они ехали молча, потом Эл Макки произнес, - Не знаю, как тебе сказать... Понимаешь, мне кажется... Марти, мне надо поговорить с тобой на одну тему. - Ну конечно, сын мой, улыбнулся Мартин Уэлборн. Он выглядел исключительно спокойным. В последнее время он всегда выглядел исключительно спокойным. Именно это и заставляло Эла Макки быть исключительно нервным.

- Мы долго работаем напарниками, Марти. Я имею право.

- Какое право, Эл?

- Я имею право вмешиваться в твои дела.

- Вмешивайся.

- У меня...Э-э... есть мнение. Я не прикидываюсь специалистом, но у меня есть мнение. Вот мое мнение: ты должен пойти поговорить кое с кем.

- Кое с кем?

- Может с врачом. Вроде того, с которым мы познакомились в доме у Симпсона. Он хороший парень.

- Психиатр?

- С кем-нибудь, вроде него.

- Что я скажу психиатру?

- Черт побери, Марти, я не знаю! - Элу Макки пришлось ударить по тормозам, потому что какой-то тип впереди сбавил скорость, чтобы поглазеть, как какому-то бедняге выписывают штраф за превышение скорости. Лучше ему, чем мне!

- Я тоже не знаю, Эл, - спокойно сказал Мартин Уэлборн.

- Ладно, ты можешь начать, рассказав, почему тебе нравится висеть вверх ногами, как дохлой рыбине.

- У меня больная спина, Эл. Я ее повредил, помнишь?

- Хорошо, тогда расскажи ему, почему ты ходишь в церковь чаще, чем папа римский.

- Что особенного в том, что я от случая к случаю хожу в церковь? Я же тебе говорю, я не молюсь, если тебя беспокоит именно это. Мне нравится архитектура. Мне хотелось там обвенчаться, но не удалось уладить некоторые вопросы.

- Хорошо, тогда расскажи о своей семейной жизни. Расскажи, как ты переживал, когда ушла Паула. Расскажи, как тяжело ты перенес разъезд.

- А ты разве не переживал, когда разводился два раза, Эл?

Разъезд? Разве кто-нибудь его легко переносит? Стыд. Вина. Угрызения совести... Все довольно обычно, не так ли?

Их машина попала в пробку, и Эл Макки начал терять терпение и беспрестанно сигналить.

- Какого черта ты не пишешь письмо маме, пока здесь стоишь? - заорал он из окошка на водителя передней машины.

- Успокойся, друг мой, - рассмеялся Мартин Уэлборн.- Может быть, это тебе нужен врач. - Мартин Уэлборн увидел древнего филиппинца с алюминиевой палочкой в руках, шагающего со скоростью шесть дюймов за шаг. Представляешь, каково ему?

Эл Макки глубоко вздохнул, провел рукой по лицу и удивился, сколько там собралось влаги. Потом он сказал, - Ну ладно, Марти, у меня кое-что есть, что тебе надо обсудить с психиатром. Ты можешь рассказать, почему все твои стаканы расставлены , словно шахматные фигуры. А твой ящик для специй похож на три ряда шашек. А твои трусы, и носки, и рубашки, кажется, приготовились к параду.

- Разве аккуратность - это болезнь?

- Ты никогда не был таким аккуратным. Никто никогда не был таким аккуратным. В последнее время ты стал немного... слишком аккуратным.

- Я постараюсь быть понеряшливее, если тебе так больше нравится, добродушно сказал Мартин Уэлборн.

- А, пошел ты к черту! - сказал Эл Макки.

- Давай-ка попробуем еще одну версию по Бонни Ли Брюстер, Эл, - сказал Мартин Уэлборн.- Еще разок.

Еще разок... За последние три месяца "еще разок" звучало по крайней мере раз в неделю. Это была еще одна вещь, которую Марти следовало бы обсудить с психиатром. Бонни Ли Брюстер и эти сумасшедшие версии, на которых настаивал Марти и эта старуха-экстрасенс - тетушка Роза.

Она жила на Франклин-авеню в одном из тех домов с привидениями, которые так подходили к ее жизни и работе. Гадание по руке и стеклянному шару и угадывание прошлого в Лос-Анджелесе не запрещены законом, и за это можно даже получать деньги, но в ту же секунду, как экстрасенсы или медиумы делали хотя бы один шаг в будущее и брали за это деньги, они тут же меняли золотые браслеты на стальные, и им предъявлялось обвинение в мошенничестве. Тетушка Роза время от времени нарушала закон, но полиция закрывала на это глаза, поскольку гадалка приходилась очень кстати при расследовании дел о пропавших или убитых детях. Пока что она не сумела попасть в десятку в деле десятилетней Бонни Ли Брюстер, но она регулярно звонила Мартину Уэлборну. Иногда она плакала. Она парила вот здесь, рядом, она плавала в тумане над ее кроватью - фигурка Бонни Ли Брюстер в голубом платьице, белых носочках и с желтой игрушечной булавкой на белом воротничке. А тетушке Розе никто ничего не говорил. Газетчики не знали, потому что по полицейской рации передали неверное описание пропавшей. Ребенок переоделся, но ее мать узнала об этом только через 24 часа. Но тетушка Роза позвонила в отдел Голливудского участка и поговорила с Мартином Уэлборном. И она знала.

Девочку в последний раз видели, когда она разговаривала с мужчиной в двух кварталах от своего дома на Айвар-авеню. В переулке нашли следы крови. Требований о выкупе не поступало. Ничего. Никаких следов ребенка. В прошлом тетушка Роза "нашла" изнасилованное, искалеченное тело одиннадцатилетнего мальчика в дренажной трубе возле речки. В другой раз она "услышала", как плачет и молит о помощи пятилетняя девочка на чердаке коттеджа в Игл-Рок. Тетушка Роза так подробно описала дом и улицу, что полиция без труда нашла его и на чердаке обнаружила прикованную там собственными родителями девочку, имевшую обыкновение ходить во сне.

Поэтому, хотя копы в основном и скептики, не слишком многие в открытую смеялись над тетушкой Розой, и никто не пытался бросить ее за решетку за то, что она иногда рассказывала соседским дамам об их будущем. Эл Макки терпеть не мог гнилого запаха старой ведьмы. Она пахла рыбой, чесноком, луком и кошками. Элу Макки казалось, что у нее живет кошек сто, не меньше, и от одного воспоминания он начал чихать уже за квартал до старого заскорузлого дома со всеми соответствующими театральными причиндалами.

Мартин Уэлборн с уважением относился к тетушке Розе, и она всегда была рада его видеть. Впереди у нее свисал зоб, и она болезненно хромала на толстых, замотанных бинтами ногах. Возраст тетушки Розы не поддавался исчислению, и они даже не могли с уверенностью сказать, белой ли она расы. Эл Макки подозревал, что она евроазиатского происхождения. Но по волосам, выкрашенным в черно-синий цвет, и благодаря двойной подтяжке лица угадать было трудно.

- Знаете, сержант Уэлборн, - сказала старуха, когда они уселись в ее затхлой гостиной, - во вторник вечером я очень ясно ее видела. Я плакала, пока не уснула. Она звала меня, моя дорогая Бонни.

Тетушка Роза всегда называла пропавших детей "своими дорогими".

- Ребенок умер, - сказал Эл Макки.- Там была кровь.

- Она не мертва, сержант Макки! - воскликнула тетушка Роза, и ее голова беспомощно задрожала: наследие последнего инсульта. Зоб дрожал и раскачивался.

- Ну-ну, тетушка Роза, я с вами полностью согласен, - сказал Мартин Уэлборн. - Мне кажется, Бонни жива.

- Да-да, сержант Уэлборн! Она жива и знает, что мы ее ищем!

Пока она говорила, по ногам Эла Макки вдруг проскочила кошка, гоняющая котенка: это заставило его подскочить. Черт бы побрал старую ведьму!

- Ее... не обижают, тетушка Роза? - тихо спросил Мартин Уэлборн.

Тогда старуха заплакала. Она шумно всхлипывала, шмыгала носом и вытирала его рукавом. - Мне кажется, ее обижают, сержант Уэлборн. Она зовет меня, но это похоже на какую-то странную песню сирены. Будто... Будто она хочет, чтобы мы пришли, но вокруг нее опасности. Словно там прячется огнедышащая сила, которая ждет нас, сержант Уэлборн!

- Ребенок мертв, - сказал Эл Макки, но они сделали вид, что не услышали его.

- Ну-ну, тетушка Роза, - сказал Мартин Уэлборн, когда трясучка старухи стала такой сильной, что она расплескала чай.

- Дьявол - это свирепствующий лев, сержант Уэлборн.

- Не знаю, не знаю, тетушка Роза, - успокаивающе сказал Мартин Уэлборн, ласково похлопывая ее по древней, покрытой старческими пятнами руке. - По-моему, он может быть и глупым койотом. Если он вообще существует.

- О, он существует, сержант Уэлборн. Он существует на самом деле.

- Будем надеяться, - сказал Мартин Уэлборн все еще похлопывая старуху по руке. - Жизнь стала бы невыносимой, если бы у нас не было дьявола, не так ли?

Ответом ему был полукашель-полусмешок старухи. Она сказала, - Вы абсолютно правы, сержант Уэлборн. Без дьявола жизнь стала бы адом.

- Если вы услышите или увидите что-нибудь, что-нибудь, о Бонни Ли Брюстер, то позвоните мне, тетушка Роза. В участок или домой. Днем или ночью. В любое время.

- Вы хороший мальчик, сержант Уэлборн, - сказала тетушка Роза. Когда детективы поднялись, ее трясучка уменьшилась.

- Спасибо, но детектив из меня неважный. Мне требуется ваша помощь.

- Мы найдем Бонни, сержант Уэлборн, - сказала тетушка Роза. В свете настольной лампы ее зоб маслянисто отсвечивал. -Нет... Она найдет нас!

Когда они ехали обратно в участок, Эл Макки сказал, - Ну, куда еще хочешь съездить, Марти? Может в отделение для психов в больнице для полицейских-ветеранов? Правда, там мы не найдем так же чокнутого, как твоя тетушка Роза. Может, съездим к астрологу?

- Мне хотелось бы еще раз побывать на автостоянке около боулинга, Эл. Я хочу по ней побродить. Я хочу поговорить со служащими.

- Со служащими? Их уже спрашивали-переспрашивали. Они рано закрылись. Они ничего не видели, Марти. Да Найджел Сент Клер не отличил бы шар для боулинга от слоновьих яиц!

- Ладно, давай просто походим по стоянке. Давай просто ощутим... запах того места.

Вот таким детективом стал Марти, а с точки зрения Эла Макки, детектив должен быть совсем другим. Он сказал, - Марти, преступления раскрывают с помощью дедуктивного мышления. Мистикой пусть занимаются в затемненных спальнях в Лорел-каньоне, где не занятые на съемках актеры ищут свою жизненную силу, погружаясь в ванну с вареньем. Единственный знакомый мне коп, который раскрывает преступления на нюх, работает в аэропорту, и у него четыре лапы, пушистый хвост и противный запах из пасти.

Но Мартин Уэлборн, как обычно, только добродушно посмеялся, а Эл Макки взглянул на его гладкую мальчишескую кожу, едва начинающие седеть волосы и сухие, уверенные руки и понял, что Марти выглядит лет на десять моложе его. И может быть ему, а не Марти, суждено закончить свою жизнь в Лорел-каньоне, в коричневом больничном халате и с волосами, утыканными незабудками. Господи, они с Марти превращаются в ин и ян5 в том, что касается психического здоровья.

Здания висели на фоне красочного многоцветия неба, похожего на предгрозовое. Но это были лишь смертоносные серебристые частички смога. Мартин Уэлборн вышагивал по стоянке, что-то старательно записывая в блокнот, останавливаясь, чтобы осмотреть машины, прохожих, интенсивность движения, а Эл Макки шарахался от эскадронов конькобежцев на роликах, которые летали над мостовой, как привидения в фантазиях тетушки Розы. На некоторых роликобежцах висели наушники, и они дергались под музыку "новой волны" или панк-рока. Вообще-то некоторые из них и одевались, как панки. На одном юноше топорщились спортивные трусы, а тело украшали маскарадные "ножевые раны". Чтобы нанести их на тело, надо не один час потрудиться перед зеркалом с косметическим набором. Он пролетел по стоянке, пританцовывая в стиле диско с несуществующей партнершей. Выше пояса на нем ничего не было, кроме нескольких приклеенных перышек и кожаного лифчика.

Еще один роликобежец, на этот раз женщина, вдруг появилась с западной стороны стоянки - лохматое пятно в ослепительном солнечном свете - и перепрыгнула через мотоцикл "судзуки", прикованный цепью к ограждению. Ребята, катающиеся на роликовых досках, конечно, проделывали какие угодно трюки, но Эл Макки не предполагал, что можно вот так вот прыгать с тяжелыми роликами на ногах. На ней было балетное трико: одна нога полосатая, как зебра, другая ярко-розовая. Выше пояса - прозрачный пластик, под которым она потела, как мышь, на сосках - два пятна в форме маргариток, что делало ее одной из самой скромно одетой представительниц роликобежцев "новой волны" на стоянке.

Эл Макки начал уже испытывать чувство голода, когда заметил, что пятьюдесятью ярдами дальше Марти разговаривал с группой роликобежцев, одетых более традиционно. Разговор длился довольно долго, и к группе подъехали еще несколько человек, чтобы присоединиться к беседе.

За все те годы, что они работали вместе, Эл Макки никогда особенно не понимал своего напарника. Но перед уходом Паулы они ходили друг к другу в гости по крайней мере раз в неделю. Поскольку у него не было детей ни от одной жены, Эл Макки осознавал, что теперь, в начале среднего возраста (боже, как же это отвратительно звучит!) Мартин Уэлборн - единственный человек в мире, который ему небезразличен. Марти был одним из тех людей, про которых невозможно подумать, что они кому-то не нравятся. Даже бывшей жене Марти, Пауле, он должен был когда-то нравиться. Паула Уэлборн была умной, симпатичной женщиной. Эл Макки ненавидел ее всей душой.

Эл Макки смотрел на Паулу Уэлборн как на одну из тех самых сучек, что всю жизнь считают, что вышли замуж за человека ниже себя, и тут она обнаружила рядом с собой неуверенного в себе молодого копа, перетренированного иезуитами в изучении мертвых языков, мумифицированного философией и умирающей теологией, и все это перемешано в одну дымящуюся паром навозную кучу. Наливай в нее ежедневно по кастрюле чувства вины и увидишь, что вырастет в божьем саду.

Конечно, если бы Паула родилась в местечке Плейнс, штат Джорджия, и подцепила бы самого папу римского, то и тогда она считала бы, что вышла замуж ниже своих возможностей. Такая вот она сука.

Эл Макки изнемогал от жары и тер воспаленные от смога глаза, и думал, что Паула Уэлборн была из тех баб, которые флиртуют с половиной мужчин на вечеринке с коктейлями (никогда с Элом Макки, может быть именно поэтому он и возненавидел ее с самого начала), а потом, когда пьяный лейтенант, или капитан, или командующий пытались ей подыграть (она почти не тратила времени на сержантов), она бежала к Марти и свертывалась калачиком рядом с ним, как большая кошка, и всем видом показывала всей этой банде, что они могут отправляться в "Сверкающий купол" или довольствоваться костями своей старухи.

Она также была одна из тех, кто в те дни между первым разводом Эла Макки и его такой (увы!) короткой женитьбой номер два, когда он чувствовал себя как боксерская груша, набитая яростью и нерешительностью, которую адвокаты гоняли туда-сюда, решая между собой финансовые вопросы, - она иногда снисходила и позволяла Марти пригласить Эла Макки к обеду.

И она достаточно ясно давала понять свое снисхождение в какой-либо момент обеда, когда Марти выходил из комнаты, чтобы помочь дочерям-подросткам, Бабс и Салли, сделать домашнее задание.

И хотя она всегда давала Элу Макки почувствовать, как она относится к приглашениям Марти, не она ли, отправляясь в туалет, часто начинала расстегивать молнию на джинсах еще до того, как выходила из комнаты? Да, вот такая она сука. И тем не менее, в те редкие моменты, когда Мартин Уэлборн заговаривал о ней, он утверждал, что они относительно счастливы, и это продолжалось дотех пор, пока ее кризис среднего возраста не подорвал их семейный корабль и не выкинул Марти к чертовой матери на рифы.

Существовала еще одна проблема, о которой Эл Макки мог только догадываться: религиозный кризис Марти. Марти ушел из семинарии за три года до принятия сана, но он никогда не говорил об этом, как не говорил и о том, как отнеслась его мать к качественному скачку через стену семинарии. Он вообще не заговаривал о религии, хотя родители Эла Макки родились в Ирландии, и он испытывал некоторый интерес к Истинной вере. К счастью, его родители были с Севера. Он ненавидел священников. Подумать только, что бы из него стало, будь он чистокровным ирландцем с воспитанным с детства чувством вины и наследственной дисфункцией энзимов, превращавшей всех кельтов в потенциальных алкоголиков. В последнее время Элу Макки представилась возможность изучить мрачные симптомы этой болезни.

Марти никогда не рассказывал о недобром старом времени, когда он учился у иезуитов, и сопротивлялся всем усилиям Эла Макки разузнать о его прошлом. Эл Макки мог завести разговор на эту тему словами: "Знаешь, мне нравится, как ведет себя этот новый папа римский. Он первый, кто не корчит из себя дворового Ромео".

А Марти улыбнется и скажет: "У него физиономия, как у настоящего гангстера, это точно".

А Эл Макки скажет: "Да, и у него прямой провод с Иисусом Христом".

А Марти скажет: "Да, и он к тому же поляк".

И все. И больше никаких разговоров ни о папской физиономии, ни о религиозном кризисе Марти, который, как догадывался Эл Макки, он переносил очень тяжело. Только один раз Мартин Уэлборн упомянул о своей семье в штате Огайо. Это случилось в День Матери, и Эл Макки как раз заканчивал свою вторую, такую (увы!) короткую семейную жизнь со стервой, которая не только отняла у него уверенность в своей мужской силе, но еще и попрыгала на ней, чтобы надежней раздавить, и к тому же оставила его таким же банкротом, как корпорация "Крайслер".

В тот день Эл Макки принес в дом Уэлборнов букет гвоздик и объяснил Пауле, что есть обычай носить в петлице розовую гвоздику, если мать жива. Если нет - тогда носят белую. Эл Макки никогда не забудет тот день, потому что когда они с Марти ждали, пока Паула с девчонками одеваются к праздничному выходу в ресторан в честь Дня Матери, Эл Макки отломил розовую гвоздику и предложил Марти вдеть ее в петлицу. Эл Макки знал, что мать Марти жива-здорова и живет в Огайо, и тем не менее Марти лишь на мгновение посмотрел на него своими удлиненными карими глазами, и отломил белую, и прикрепил ее к лацкану пиджака. Эл Макки больше никогда не задавал вопросов о матери Мартина Уэлборна.

Марти, кажется, закончил разговор с роликобежцами. Он помахал Элу Макки, который стоял, прислонившись к забору, и наблюдал, как чернокожий мальчишка лавировал между рядами машин. Задом наперед.

Мартин Уэлборн направился к своему напарнику, но тут какой-то парнишка пронесся у него за спиной, и Мартин увидел его угловым зрением, когда тот скрылся за линией крыш стоящих автомобилей. Он был меньше ростом и моложе, чем остальные. У него были светлые волосы, и Мартин Уэлборн вдруг обнаружил, что бежит за ним, огибая машину, чтобы рассмотреть его получше. Парнишка скрылся. Он был похож на Дэнни Мидоуза.

Дэнни Мидоуз назвал его "папой". Он сказал: "Папа?" Это было единственное слово, которое он услышал от Дэнни Мидоуза. "Папа?"

Бабс до сих пор называла его папой. Сэлли будет называть его папой всю жизнь. В этом он был уверен. Хотя она старше Бабс, она никогда не будет называть его "Па". Она никогда не назовет его "Отец".

Никто не назовет его "отец". Даже подумать об этом невозможно:"Отец Уэлборн". Но у церковников самый низкий процент самоубийств, у них и у работников социального обеспечения. Очевидно, добрые деяния удерживают людей от "жевания револьверов". Самый высокий уровень самоубийств у полицейских и врачей. Наверное, чувство такой беспомощности, какое существует у полицейских и врачей, не способствует долгожительству. Девяносто процентов полицейских-самоубийц пользуется огнестрельным оружием. Врачи пользуются оружием больше знакомым их профессии. Каждому свое. Говорят, большинство полицейских, покончивших с жизнью, обладали пассивным характером и неадекватно развитой индивидуальностью. Странно, потому что работа в полиции не привлекает пассивных людей. Насчет неадекватных индивидуальностей он сказать ничего не мог.

Мартин Уэлборн знал трех лос-анджелесских полицейских-женщин, которые сами свели счеты с жизнью. Все три ушли, как настоящие парни. Они "съели дула револьверов". В конце концов они доказали свою мужественность.

Самым ироничным в случаях с теми немногими полицейскими - теми очень немногими, кто выжил после попытки самоубийства, теми абсолютными неудачниками, кто выжил и тем самым показал, что они совершенно не отвечают требованиям службы в полиции, потому что ни один отвечающий требованиям полицейский не выживет после этого мужественного акта - эти выжившие неизменно утверждали, что испытали странную, всеподавляющую тревогу. Тревогу от того, что в следующий момент им, возможно, придется столкнуться с чем-то неизведанным или ужасающим. Самое ироничное заключалось в том, что именно желание испытать неизведанное влекло молодых людей в полицию. Тем не менее, то же самое ощущение было наиболее пугающим для пожилых полицейских, когда они находились на пути к страшному концу. Очень иронично. Одна из женщин-полицейских, покончивших с жизнью, работала напарницей Мартина Уэлборна. Теперь, когда он думал об этом, она и вправду казалась пассивной личностью. Она была застенчивой и очень красивой. У нее были огромные глаза. Совсем, как у Дэнни Мидоуза.

- Марти, очнись ты, ради всего святого, - сказал ему Эл Макки. Марти!

- А?

Между ними нагло проплыл роликобежец со словами, - А ну-ка с дороги, уберите ноги!

- Я умираю от голода, - сказал Эл Маккки.- Поехали, поедим. Господи Иисусе, ты опять стоял посреди стоянки с отсутствующим взглядом. Ты даже не слышишь, когда с тобой разговаривают. Господи Иисусе!

- Извини, Эл, - сказал Мартин Уэлборн. - Я думал...

- Сейчас я угадаю. Ты думал, как нам превратить эту головоломку в самоубийство. Ну, быстро! Как?

- Я думал совсем не о том, - улыбнулся Мартин Уэлборн. - Эти конькобежцы рассказали мне кое-что интересное.

- Мне больше всех понравился парень с волосами, выкрашенными под шахматную доску, - фыркнул Эл Макки. - Я его как-то видел в "Батмене".

- Они мне кое-что рассказали, - сказал Мартин Уэлборн. - Эл, есть один человек, который может знать, что именно делал Найджел Сент Клер на стоянке в ту ночь, когда его убили.

8. ГЛОРИЯ ЛА МАРР.

Сегодня бедный старый Кэл Гринберг работал за всех. Вот такая у него планида: остался один на весь отдел, в то время как остальные гуляли, как хотели. Все начальство укатило на прощальный ланч, устроенный в честь какого-то командующего. Детективы по сексуальным преступлениям, Оззи Мун и Тельма Бернбаум, заболели в один и тот же день и ушли домой (так им и поверили!). Все, кроме шефа полиции и Уолтера Кронкайта6 знали, что Оззи с Тельмой проводят больше времени в Гриффит-парке, воюя с ее резинкой от трусов, чем работают со своими расследованиями. Ничего себе детективы по сексуальным преступлениям! Эксперты - это точно.

А потом двоим полицейским понадобилось пойти и привести какого-то молокососа.

- Я же не малышковый коп, - простонал старый бедный Кэл Гринберг. - Вы не можете его где-нибудь подержать, пока не придет кто-нибудь другой?

- Конечно можем, сержант, - сказал Бакмор Фиппс. - Я могу сбросить этот кусок дерьма с небоскреба "Кэпитол Рекординг", если хотите.

- Я могу выкинуть этот кусок дерьма прямо посередине Голливудской автострады, если хотите, - сказал Гибсон Хэнд.

Тем временем кусок дерьма - двенадцатилетний разбойник и любитель пирожных по имени Сорро Гарсиа - сидел и думал, кто из них: здоровый белый коп или здоровый черный коп - исполнит клятву, данную ими обоими, и пропустит его через большую бетономешалку около магазина "Кауэнга".

Но постепенно до Сорро Гарсиа стало доходить, что у детектива больше власти, чем у двух уличных чудовищ, и что он все же имеет сегодня шанс попасть домой. Сорро Гарсиа состоял кандидатом в банду "Черный паук". Когда он подрастет, он станет полноправным членом, потом "бойцом", и, наконец, когда его с десяток раз ранят пулей и ножом и он станет слишком старым, чтобы драться, он заслужит титул "ветерана".

Как и у многих юнцов из баррио - бедных районов, заселенных выходцами из Латинской Америки - его любым словечком было "почти что". Сорро Гарсиа решил поиграть своими мальчишескими мускулами и показать, что он настоящий мужчина, и он обратился с ответным словом к бедному старому Кэлу Гринбергу.

- Сэр, эти офицеры почти что не предупредили меня о моих правах. И у меня почти что не было времени, чтобы уплатить за пирожные. И я почти что зашел в магазин, как этот фраер пристал ко мне. И он почти что не давал мне ничего объяснить. И я почти что не мог ничего сказать. По-моему, этот фраер не любит мет-сиканцев. Потому что я ему грю, я ему грю: "Вы любите мет-сиканцев?" А он грит: "Не очень". И я вот почти что решил.

Бедный старый Кэл Гринберг вздохнул и, растягивая подтяжки, наклонился над столом.

- Могу я узнать, что ты почти что решил?

- Я почти что решил подать в суд от имени всех мет-сиканцев из "Черного паука" на этот магазин и на всю полицию Лос-Анджелеса.

- Сколько тебе лет? - спросил бедный старый Кэл Гринберг.

- Двенадцать. Почти что.

- Почему ты стал воровать пирожные, разбойник? - спросил бедный старый Кэл Гринберг. - Ты голоден?

- Был. Счас уже нет.

Бакмор Фиппс сел за свободный стол детективов по сексуальным преступлениям и между делом начал листать альбом с фотографиями, надеясь обнаружить снимок голой женщины.

Гибсон Хэнд засунул в рот три жевательные резинки и сказал, - Сорро каждый день ходит в этот проклятущий магазин и исполняет один и тот же номер.

Гибсон Хэнд показал консервный нож и чайную ложечку, конфискованные у разбойника по пирожным.

- Он шатается по магазину и съедает пирожных и мороженого на тысячу долларов, особенно ему нравятся шоколадные, потому что у него хороший вкус. Потом он запивает их двумя ящиками газировки, а потом, пуская газы спереди и сзади, с раздутым животом подходит к кассе и платит несколько центов за какую-нибудь дешевку.

- Единственное, почему эти болваны в магазине ловят таких разбойников, - это потому, что они съедают столько, что становятся зеленого цвета и вроде как выделяются на общем фоне, - добавил Бакмор Фиппс.

А маленький преступник тут же все запомнил. Век живи - век учись. Не будь свиньей и следи за цветом лица. Главное - качество, а не количество.

- Ну зачем ты так делаешь? - спросил бедный старый Кэл Гринберг. - Я слишком старый, чтобы играть в малышкового полицейского. Скажи мне, ты хорошо учишься?

- Конечно, - сказал Сорро Гарсиа. - Думаете, я хочу вырасти и быть тупым, как пол...- тут он осекся и посмотрел, как напряглись желваки у Бакмора Фиппса и как раздулись ноздри у Гибсона Хэнда. - Думаете, я хочу вырасти и быть тупым, как полено, или что?

- Если я отпущу тебя домой, ты обещаешь больше не ходить в этот магазин и не съедать почти что по полтонны пирожных? - спросил бедный старый Кэл Гринберг. Все дело в музыке. Когда в хит-парадах на первых местах стояли "В хорошем настроении" и "Смокинговый переезд", никто не ходил по магазинам и не сжирал шоколадных пирожных на тысячу долларов.

- Меня не отправят в тюрьму для несовершеннолетних? - огорченно воскликнул разбойник по пирожным. Все карлики и коротышки из банды "Черные пауки" побывали в тюрьме для несовершеннолетних. И даже большинство кандидатов. Он попал в затруднительное положение.

- Если я отправлю тебя в тюрьму, ты обещаешь больше не ходить в тот магазин и не съедать по тонне пирожных? - спросил бедный старый Кэл Гринберг.

- Я подумаю, - сказал разбойник по пирожным. - Я б не возражал провести там уикенд.

- А везти тебя придется нам, - криво усмехнулся Бакмор Фиппс, и разбойник сразу понял, на кого он похож: на чудище из "Невероятного человека". На то самое, зеленое.

- По-моему, мне больше не хочется в тюрьму, - сказал разбойник по пирожным. - И в тот магазин я больше не пойду.

Бедный старый Кэл Гринберг прожил достаточно долго, чтобы узнать, что вся жизнь - это один большой компромисс. Он согласился.

- Ладно, договорились. Мы тебя отпускаем домой.

- Домой? Домой? Черт побери! - заревел Гибсон Хэнд, вскакивая на ноги и нависая над съежившимся разбойником, который был не в силах отвести взгляд от оскалившегося черного лица.

- Хрен ему, а не домой! Я отвезу этот жалкий кусок дерьма к магазину "Кауэнга". И буду крутить его в бетономешалке, пока он не станет начинкой для пирожков! А потом засуну его в навозный мешок и пошлю его сезонным рабочим на ферму, чтобы они удобряли им салат. Интересно, как это понравится мексиканскому идиоту Сесару Чавесу, их профсоюзному лидеру? Затем он нагнулся и его оскал застыл у лица мальчишки. - И всякий раз, когда я буду есть лепешки с салатом, я буду вспоминать это маленькое дерьмо и перемалывать его на зубах!

Бедный старый Кэл Гринберг знал, что дрожащий от страха разбойник по пирожным понятия не имел, кто такой Сесар Чавес, но то, что уличное чудовище испугало его до потери интереса к эклерам, уже кое-чего стоило.

- И вот еще что, - добавил детектив. - Если я отпущу тебя домой, ты должен пообещать не подавать в суд на полицию. У нас здесь и так хватает неприятностей.

И пока рассматривалось это дополнительное условие, дверь распахнулась, и ворвались Шульц, Саймон и намного более сложная проблема.

- Гринберг, ты сегодня за начальника смены?

- Наверно, я, - простонал бедный старый Кэл Гринберг. Единственная причина, по которой он давным-давно не ушел на пенсию после тридцати лет выслуги, - это то, что ему пришлось бы сидеть дома со второй женой и не иметь возможности улизнуть на танцы для пожилых людей, где он баловался со своей первой женой, которая после того, как бросила его, превратилась в ту еще штучку.

- Это Глория Ла Марр, - сказал Шульц. - И у нас для тебя громадная проблема.

Их проблема и правда оказалась громадной: примерно шести футов и шести дюймов ростом. Глория Ла Марр была транссексуалкой, которую Шульц и Саймон только что вывезли из Невады по просьбе находящихся в отпуске детективов по ограблениям. Она была естественной блондинкой (по ее собственному утверждению) и у нее была имплантированная грудь приличных размеров, но совсем не соответствующая ее росту. У нее, однако, были отличные ноги, и Шульц, сам ростом в 6 футов 5 дюймов, сказал ей в самолете, что он всегда искал стройные ножки у высоких девушек, но редко находил их. Глория Ла Марр покраснела и попросила Шульца заказать у стюардессы еще один бокал "Кровавой Мэри", а Саймон сел напротив них через проход, с трудом втиснув свои 280 фунтов в малоудобное кресло второго класса, и решил, что Шульцу пора уходить на пенсию по здоровью, поскольку он превращается в гомика.

Но даже Саймон вынужден был признать: Глория Ла Марр имела шикарную пару костылей.

Проблема состояла в том, куда ее сажать. И когда Шульц вывел Глорию Ла Марр из комнаты в женский туалет, во всем пришлось разбираться бедному старому Кэлу Гринбергу.

- Я не вижу никакой проблемы, - сказал бедный старый Кэл Гринберг Саймону, когда слоноподобный детектив снял пиджак спортивного покроя, почесал в паху и помассировал свой полубокс, чтобы восстановить кровообращение после убогих условий полета.

- Это настоящая проблема, Кэл, - шепотом сказал Саймон, убедившись, что Шульц и Глория Ла Марр его не слышат. - Первая проблема возникла, когда мы собирались ехать в аэропорт. Глория отказалась лететь, если ей не разрешат одеть черное вечернее платье и парик а-ля Долли Партон!

- По-моему, платье довольно привлекательное, - пожал плечами бедный старый Кэл Гринберг. Возраст. Мудрость. Компромисс.

- Да? А как тебе понравится два часа ждать самолет в Вегасе вместе с Глорией Ла Марр, когда все на тебя глазеют? А авиакомпании не разрешают надевать наручники на арестованных, а служба безопасности аэропорта следит, чтобы не случилось скандала, когда Глории Ла Марр надо в туалет, а ты не знаешь, в какой туалет ее вести! Как тебе понравится такое положение?

- И что же вы делали?

- Все, что требовала Глория, вот что мы делали. Это лучше, чем ехать на автобусе от самого Вегаса! Или взять напрокат машину и решать те же проблемы каждый раз, как ей захочется отлить. У этой бабы слабый мочевой пузырь.

- Я все еще не вижу, где здесь громадная проблема, - сказал бедный старый Кэл Гринберг, замечая, что от подобных передряг брюки у Саймона начинают протираться в паху. Его толстые, как стволы столетних деревьев, ноги отказывались находиться в одних и тех же брюках два дня подряд.

- Я тебя спрашиваю, как бы тебе понравилось шататься по аэропорту вместе с этой громадиной в черном платье и парике под Долли Партон, да еще на высоких каблуках, которые делают ее семи футов росту? Шульц шел в десяти шагах впереди, а я в пятнадцати футах сзади.

- Похоже, что вы с честью вышли из трудного положения, - сказал бедный старый Кэл Гринберг. - И все же я не вижу...

- Но Шульц в самолете начал кадрить Глорию! - Саймон пододвинул стул поближе к бедному старому Кэлу Гринбергу и зашептал, что очень не понравилось Бакмору Фиппсу, Гибсону Хэнду и особенно Сорро Гарсиа.

- Ну и что? Шульц может попросить у нее номер телефона и встретиться, когда она выйдет из тюрьмы, - сказал бедный старый Кэл Гринберг. Теперь его ничто не удивляло. Коп просит у транссексуалки номер телефона. "Пенсильвания, шесть-пять-ноль-ноль". Где ты, Гленн Миллер?

- Но это же не проблема! - недовольно воскликнул Саймон.

- Ну так прежде, чем я уйду на пенсию - а это будет совсем скоро - ты можешь постараться и рассказать, в чем же все-таки заключается проблема?

- Проблема в том, куда ее сажать.

- Ну так это совсем не проблема, - сказал бедный старый Кэл Гринберг. - Именно это тебя и беспокоит? Послушай, Саймон, мы живем в современном мире. Мне наплевать, звали ли раньше Глорию Ла Марр Слагом Мак-Гуайром. Мне наплевать, играла ли она в профессиональный футбол. Мне наплевать, боксировала ли она с Джоном Фрейзером. И выиграла. Все это происходило, когда она была мужчиной. А сейчас, насколько меня это касается, она всего лишь баба высокого роста. - Он помолчал и подумал, как его красотка разжигает остальных старичков в танцзале "Стардаст". - Я признаю, что Глория выглядит необычно. Но все, что тебе следует помнить, это то, что она просто высокая смешная баба. Поэтому поезжай и сажай ее в СБИ.

Лос-анджелесская женская тюрьма Сибил Бренд Инститьют находится высоко над автострадой Сан Бернардино. Полицейские называют ее "Бабская обитель".

Саймон слушал терпеливо, но с обидой. Когда бедный старый Кэл Гринберг закончил, он сказал, - Теперь я сообщу тебе хорошие новости и плохие новости. Хорошие новости: у Глории действительно хороший набор грудей. И ноги - с ума сойти можно. И у нее нет яиц. Плохие новости: ей еще не сделали вторую операцию. И инструмент у нее на месте!

- Ох, - сказал бедный старый Кэл Гринберг. - Ты уверен?

- Уверен? Я, конечно, туда не лазил и не смотрел, но мне сказали тюремщики в Неваде.

- Черт побери, ну зачем она так сделала?

- Зачем? - зашипел Саймон.- Зачем?

- Да, зачем? - пискнул из своего угла Сорро Гарсиа. Бакмор Фиппс с Гибсоном Хэндом тоже не мигая глядели на Саймона. Все требовали ответа.

- Зачем!? - возмутился Саймон. - Я не знаю, зачем. Какого хрена вы ко мне пристали, разве я мог хоть что-нибудь узнать? Шульц в самолете ее монополизировал. Угощал ее всякими "Кровавыми Мэри". Могу спорить, что она сейчас ссыт там томатным соком! Сидя, конечно.

- В женском туалете, - пробормотал бедный старый Кэл Гринберг. Почему Глория не сделала всю операцию сразу? Мясник над операционным столом вдруг обнаружил, что счет не оплачен? Или Глории жалко было с ним расставаться? Или захотела заиметь худшее из обоих полов? "Белые обрывы Довера". "Пенсильвания, шесть- пять- ноль-ноль".

- В "Бабскую обитель" с инструментом не примут, даже если он не работает, - заметил Гибсон Хэнд.

- Это правда, - согласился бедный старый Кэл Гринберг.

- Но если ты посадишь ее с мужиками, то кончится тем, что все сигареты в тюрьме перейдут к ней, - заметил Бакмор Фиппс.

- Это тоже правда, - согласился бедный старый Кэл Гринберг.

Когда Шульц с Глорией Ла Марр возвратились из туалета, она сама решила проблему. Она сказала, что предпочитает мужскую тюрьму, потому что она такая высокая и женщины будут обращать на нее внимание.

- Но Глория, там же полно животных, - воскликнул Шульц, а Саймон решил взять его с собой в полицейскую академию побегать по стадиону, и попариться, и, может, отмутузить его на борцовском ковре, чтобы как следует вправить ему мозги.

Когда за ней приехали полицейские, чтобы забрать в мужскую тюрьму, Глория трепетала, как огромная колибри, и называла Шульца по имени, и обещала, что признает себя виновной в ограблении (которое произошло до ее перехода в противоположный пол), только чтобы не причинять ему дополнительных хлопот. Она тепло пожала Шульцу руку перед тем, как полицейские надели на нее наручники и увели.

- До свидания, Глория, - печально сказал Шульц.

- До свидания, Гюнтер, - застенчиво сказала Глория.

- Знаете что? - заметил Сорро Гарсиа. - Если эти двое поженятся, у них будут дети такие же огромные, как Кинг Конг, почти что.

После того, как Шульц с Саймоном закончили всю бумажную волокиту связанную с Глорией Ла Марр, они были потрясены, когда обнаружили, что до конца смены осталось еще целых три часа. Саймон сказал Шульцу, что пора кончать с этой поганой эффективностью. Она ужасно удлиняет рабочий день.

Но Шульц, обычно не отстававший от Саймона в занудстве, нытье и всевозможных жалобах, был странно спокоен, пока они ехали из Управления обратно в Голливуд.

- В чем дело? Ты думаешь о Глории? - ухмыльнулся Саймон, оторвавшись от дороги и взглянув на напарника.

- Я думаю о деле Биллингса.

- С какой стати ты о нем вспомнил?

- Никак не выходит из головы.

Самуэль Биллингс был хозяином заправочной колонки. Она стояла на отличном месте, прямо на Коул авеню. Шульц с Саймоном его немного знали, потому что в недалеком прошлом расследовали ограбление, когда какой-то добросердечный грабитель лишь обругал да немного помял Биллингса, а не избил его рукояткой пистолета или ногами, не заколол и не застрелил его. Биллингс зарабатывал около двух тысяч в месяц, и орды вооруженных голливудских мародеров, входили в его положение, и не слишком часто отнимали у него выручку. Самуэль Биллингс был примерным отцом, Оптимистом с большой буквы, членом Ассоциации учителей и родителей. Два его сына учились в колледже, он помогал теще и вообще жил припеваючи. Пока не почувствовал себя виноватым за ту удачу, которая ему выпала, но которая была совсем не удачей, а результатом того, что он вкалывал по шестнадцать часов в те дни, когда считал, что отдыхает.

Поэтому он вступил в местное отделение Общества помощи бывшим заключенным и нанял Уилфреда Джеймса Бойля, вышедшего из тюрьмы Соледад шесть месяцев назад и проклинавшего смертельно надоевшую ему черную работу от и до, с копанием в грязи и смазке. Как он может наслаждаться жизнью, если все время надо оплачивать счета за услуги? Или беспокоиться о получении водительских прав? Как он может расслабиться, если надо раз в месяц пересылать деньги квартирной хозяйке? Разве можно спокойно терпеть сам факт того, что надо платить деньги за то, чтобы переслать эти сволочные деньги? А подоходный налог! В этом году (если ему посчастливится не попасть обратно) он впервые должен будет заполнять справку о доходах. Сама мысль об этом наполняла его такой тоской и яростью, что ему хотелось завизжать, и закричать, и побежать прямо по Коул авеню с расстегнутой ширинкой. Или схватить за задницу первую же бабенку, которая войдет и попросит бензина на два с половиной доллара. Или двинуть по роже первому же гомику, который прикатит на велосипеде и попросит накачать шину.

Уилфред Джеймс Бойл расстался со своей занудной рабочей семьей в Тулсе, когда ему исполнилось пятнадцать лет. За последующие восемнадцать он побывал в одиннадцати тюрьмах, и худшая из них, Фолсом, была лучше, чем этот занудный дом на Глендейл, где жил Самуэль Биллингс со своей занудной женой и своими занудными детьми и думал при этом, что он в раю (грязном раю для свиней, по мнению Уилфреда Джеймса Бойля). И здесь у Уилфреда Джеймса Бойля, у человека, патологически не приемлющего общественную мораль, хватило ума, чтобы увидеть то, с его точки зрения, уродство, которым гордятся самуэли биллингсы: совесть. Для Уилфреда Джеймса Бойля это было все равно, что родиться хромым и косым, а Самуэль Биллингс надоедал ему своими нравоучениями, о том, как счастлив человек, у которого она есть.

Как и три четверти рецидивистов с психическими отклонениями, которые проводят большую часть жизни за каменными стенами и колючей проволокой, Уилфред Джеймс Бойл нуждался в своей версии Абсолютного порядка. Который представлялся ему как порядок тюремный. И когда он оказывался во время "отпусков" на улице, то есть жил на свободе между отбытиями наказания, он нуждался в "действии". Отними у меня свободу или дай... "действие". Балдеж. Кураж. Кайф.

Шульц с Саймоном считали, что вначале у него не было намерения стрелять в Самуэля Биллингса. Вероятно он сменил три покрышки, раза четыре заправил масло, помог отрегулировать мотор и сказал, плевать: свой мотор барахлит. Ему нужна разрядка.

Вероятно он кинул взгляд на револьвер 38 калибра, принадлежащий Самуэлю Биллингсу, который тот по глупости держал в запертом шкафу, где хранились масляные фильтры и свечи зажигания. По глупости, потому что даже если Самуэль Биллингс и служил квартирмейстером на Гуаме во время прошлой войны и добросовестно посещал все собрания и съезды Американского легиона, он почти наверняка погиб бы еще раньше, вздумай он затеять перестрелку с добросердечным наркоманом, ограбившим его в последний раз.

Поэтому Шульц с Саймоном думали, что Самуэль Биллингс, перепачканный автосмазкой, с мечтами о куске мяса с картофельным пюре, которым он собирался поужинать, просто не поверил своим глазам, когда вдруг увидел, что Уилфред Джеймс Бойл собирается очистить его сейф и сказать "Прощай, Биллингс".

Вероятно Самуэль Биллингс пытался отговорить грабителя, и даже если Уилфреду Джеймсу Бойлю удалось бы выразить словами свои чувства о жизни в тюрьме и "действии" на свободе, Самуэль Биллингс вряд ли поверил что его преданный помощник, его протеже, его друг сможет причинить ему зло. Поскольку Уилфред Джеймс Бойл изучал жизнь в одиннадцати очень непростых школах, он не собирался рассказывать копам, что произошло в тот день. Но наверное, когда Самуэль Биллингс понял, что убеждения бесполезны, он попытался выхватить револьвер из рук грабителя. Вероятно не для того, чтобы спасти три тысячи долларов, а для того, чтобы спасти молодого человека.

Когда Шульц с Саймоном приехали на место происшествия, деньги вместе с Уилфредом Джеймсом Бойлем ехали по дороге на Тихуану, в Мексику, где через две недели он обнаружил, что когда мексиканские копы ловят грабителя, они кидают его в тюрьму, по сравнению с которой Фолсом кажется отелем "Бель Эр". А если ты застрелишь мексиканского коллегу Самуэля Биллингса, тебе предлагают сигарету, завязывают глаза и ставят лицом к стенке. Поэтому Уилфред Джеймс Бойл снова пересек границу в Сан Диего, ограбил еще одну заправочную станцию, попался в руки дорожного патруля и закончил свое путешествие в лапах Шульца и Саймона.

Револьвер, брошенный Уилфредом Джеймсом Бойлем рядом с умирающим Самуэлем Биллингсом, подобрал первый появившийся на месте преступления полицейский, который любопытства ради открыл и закрыл барабан, что само по себе не было большой бедой, если бы Самуэль Биллингс не скончался через тридцать минут после начала операции. И поэтому Уилфред Джеймс Бойл, будучи единственным свидетелем, утверждал, что хотел лишь ограбить своего работодателя. Босс схватился за револьвер, они начали бороться и произошел случайный выстрел, попавший в живот Самуэлю Биллингсу. Но одну вещь Уилфред Джеймс Бойл в горячке "действия" забыл: старые патроны дали осечку. В барабане оказалось две осечки и одна стреляная гильза. Однако, поскольку первый приехавший полицейский открыл и закрыл барабан, спутав этим порядок стрельбы, Шульцу и Саймону так и не удалось доказать, что Самуэль Биллингс никогда не пытался выстрелить в кошку или крысу (гипотеза защиты), оставив два осечных патрона в барабане. Таким образом, защита уничтожила заявление Шульца и Саймона о том, что Уилфред Джеймс Бойл безжалостно нажал на курок три раза, а три раза - это уже не случайность, Уилфред, малыш.

Но присяжные, по своему обыкновению, поверили рассказу Уилфреда Джеймса Бойля и оправдали его по пункту обвинения в предумышленном убийстве Самуэля Биллингса. И он сторговался с прокурором: признал себя виновным в краже после того, как судья, страдающий старческим слабоумием всего лишь несколько последних лет, согласился, что Самуэль Биллингс вполне мог стрелять из револьвера по крысам на Коул-авеню, даже когда Шульц встал на свидетельское место и стал умолять присяжных поверить, что крысы, ошивающиеся в это время суток на Коул-авеню, не обязательно усатые и лопоухие, чем чуть не вынудил судью тут же прекратить судебное разбирательство.

А ведь раньше именно этим судьей так восхищался Шульц. Он с удовольствием вспоминал, как этот же судья наложил штраф в тысячу долларов на сутенера с бульвара Сансет за то, что тот измордовал свою основную девочку, хотя та появилась в суде и сказала, что иногда ей вроде как нравится это дело, потому что оно ее дисциплинирует. Сутенер тогда усмехнулся, пошаркал туфлями на платформе, расстегнул шикарную вельветовую жилетку и залез в карман стапятидесятидолларовой итальянской рубашки из чистого хлопка со словами: "Черт побери, судья, такие деньги я ношу в карма-а-ане!"

А судья в ответ усмехнулся и сказал: "Теперь залезь в другой карма-а-ан и вынь оттуда 30 дней тюрьмы!"

Но теперь судья маразмировал, и еще один герой Шульца упал лицом в пыль. То, что особенно врезалось в память Шульцу из дела Биллингса, и о чем даже Саймон вспоминал время от времени, - это Самуэль Биллингс, лежащий на полу заправки. Может быть знакомство с ним после предыдущего ограбления заставило их относиться к нему... по-другому. Изо рта у него текла кровь, лицо посерело, но он неотрывно глядел на маленькую дырочку в своем большом животе со страхом и горечью. А потом он посмотрел на Шульца с незаданным Вопросом в глазах.

Шульц по цвету крови определил, что пуля внутри срикошетила и ранение очень серьезное, но он лишь похлопывал хозяина заправки по плечу и отвечал на Вопрос ложью: "Тебе не о чем беспокоиться, Сэм. Да ты завтра же будешь на ногах. Это просто царапина. Да, сэр."

Из головы у Шульца не выходило выражение лица Самуэля Биллингса перед тем, как он потерял сознание. Выражение это говорило: "Ты лжешь."

- Мне не хочется объяснять миссис Биллингс, почему Уилфреда Джеймса Бойля обвинили всего лишь в воровстве, - сказал Шульц. - Я слишком устал.

Саймон бросил взгляд на своего напарника, и тот действительно показался ему усталым. Волосы немного отрасли, и он потерял свой воинственный вид.

- Ты почувствуешь себя лучше после пары стаканчиков в "Сверкающем куполе", - сказал Саймон, съезжая с автострады в полуденный, средней плотности смог.

- Я в последнее время чувствую себя плохо еще потому, что мы не смогли разобраться с делом Найджела Сент Клера. Мне очень не нравится, что у нас его отобрали.

- А меня ничто не заставит плохо себя чувствовать, - сказал Саймон. Ничто. Я все равно получаю деньги два раза в месяц. Тебе просто нужно...

- Мне нужна пенсия, - сказал Шульц. - Жаль, что у меня нет двадцатилетнего стажа. Не знаю, смогу ли я выдержать еще два года.

- Тебе нужно вправить мозги, парень.

- Знаешь, что я прочитал в сегодняшней газете? - сказал Шульц ровным и спокойным голосом. - Алфавитный Террорист на суде защищает сам себя. На свидетельском месте стоял священник. В газете говорится, что они со священником затеяли теологический спор. Для меня ничего больше не имеет смысла. Священник - один из тех, кому оторвало ногу бомбой Террориста.

- Ну и что?

- А то, что какая разница, если Уилфред Джеймс Бойл получил три года за убийство Сэма Биллингса? Мне нечего сказать миссис Биллингс.

- Тогда ничего не говори, - огрызнулся Саймон. - Мне в конце концов надоели все эти причитания. Тебе надо вправить мозги. Если будешь и дальше ныть, станешь гомиком, как Глория. Я тебя предупреждаю, парень.

Поэтому Шульц решил держать свои сомнения и нытье при себе и предложил провести оставшиеся три часа смены в "Сверкающем куполе". Черт возьми, они это заслужили после изнурительного конвоирования Глории Ла Марр.

Так они и сделали. И, когда они пришли в участок отмечаться, оказалось, что в этот день они переработали шесть часов. Через пять минут после того, как они вошли в пустую комнату своего отдела, дежурный репортер в Центре Паркера ответил на телефонный звонок, и кто-то невнятным голосом назвался сержантом Шульцем из Голливудского участка. Звонивший сказал, что видит неопознанный летающий объект в 300 футах над знаменитой надписью "Голливуд" на холме.

Когда на следующее утро молодой репортер пришел жаловаться капитану Вуферу на то, что бесполезно гонял по холмам черт знает зачем, Шульц с красными, воспаленными глазами категорически отрицал причастность к телефонному звонку и угрожал подать на газету в суд за клевету.

Куница пожал плечами и сказал, - Что тут такого особенного? Шульц видит НЛО всякий раз, как выползает из "Сверкающего купола". Интересно, что скажет пресса, когда узнает об этом.

9. МИСТЕР УИЛЗ.

Каток для роликобежцев в пятницу вечером оказался даже ярче и кричащей, чем "Сверкающий купол". У Эла Макки разболелась голова в ту же секунду, как они прошли в дверь. Кто-то волнами менял громкость музыки до тех пор, пока стало невозможно отличить рок-группу от бомбардировщика Б-52, и Эл Макки пожалел, что не может улететь. Колебание децибелл было невыносимее, чем тот грохочущий уровень, на котором музыка остановилась.

Калейдоскопическое мелькание огней ошеломляло. Зеркальные шары были предсказуемы, но непредсказуемым оказалось мастерство катающихся. Они катались по одному, они катались парами: ребята с девушками, девушки с девушками, ребята с ребятами. Они катались тройками и четверками. Некоторые из них были смешанными. Они катались змейкой друг за дружкой, рассыпаясь и собираясь снова, как конькобежцы стародавних времен. Но Маккарти с "Уингс" или "Амброзия" превращали все в безумную чехарду. Роликобежцы должны были оставаться наэлектризованными или погибнуть в столкновении, поэтому они подзаводились каждые 30 минут. Пол в фойе был усеян таблетками всех цветов и размеров, и даже кое-где порошком, хотя "пыль" была не в моде, поскольку копы утверждали, что каждый, кто погиб в перестрелках с ними, был заряжен "ангельской пылью". Дошло до того, что на бульваре стали говорить: когда надоест жизнь и захочется уйти от нее в мир иной, прими "пыль" и выходи на улицу - какой-нибудь коп тебя обязательно пристрелит.

И конечно же, все пронизывал запах марихуаны. Эл Макки начал ловить кайф лишь от того, что сидел рядом с девушкой, прикуривавшей один "бычок" от другого с того момента, как они с Мартином вошли в зал. Но он и не собирался пересаживаться. На ней были вельветовые шорты и желтая майка, обрезанная в дюйме от естественной линией груди, когда она стояла. Сейчас она сидела. Элу Макки и в голову не приходило пересаживаться.

Мартин Уэлборн рыскал по катку. Естественно, они с Элом Макки выглядели как копы, потому что из нескольких сотен катающихся они единственные были в костюмах. Но никто, казалось, не обращал на них внимания. Если они нарки, они не стали бы одеваться, как детективы, они бы оделись, как Куница с Хорьком, это здесь знали все. И хотя большинство из всей этой банды роликобежцев в стиле диско принимали наркотики, они не боялись парочки детективов, которые, наверное, работали в ФБР и искали особенно опасных преступников.

Трудно предположить, насколько особенным он окажется. Вчера, когда Мартин Уэлборн заявил, что, по его мнению, кто-то мог видеть Найджела Сент Клера на стоянке у павильона для боулинга, - и он знает, кто - Эл Макки подумал, что Марти приготовил хороший сюрприз из их старых запасов. В тот момент в словах Марти он увидел здравый смысл, но, как и множество хороших идей, она, кажется, пережила самую себя теперь, когда он сидел здесь, и перед его глазами проносились сотни людей, каждый из которых мог стать нужным им человеком.

Судя по словам роликобежцев у павильона, стоянка после десяти вечера, когда машины уезжали, была сказочным местом для катания на роликах. Даже при плохом освещении только что уложенный асфальт создавал чувство полета. И еще они говорили, что никто не катался быстрее и позднее "мистера Уилза". Он слыл бесстрашным роликобежцем (без наколенникков, налокотников и напульсников), который носился по стоянке спиной вперед, с приемником на шее, включенным на полную мощность, подпевая Биллу Скаггсу достаточно громко, чтобы вызывать жалобы соседей. И полицейские патрульные машины, вынужденные подъезжать и заставлять его убавить звук. Эл Макки с Мартином Уэлборном уже проверили протоколы опроса на месте и картотеку прозвищ в поисках "мистера Уилза" - "мистера Колёса". Их оказалось трое, и ни один и близко не подходил к описанию их "мистера Уилза": лет пятидесяти пяти, лысый, с венчиком волос вокруг головы, и худее, чем Эл Макки. Что означало: ни один из копов, выезжавших на жалобы жителей возле павильона (и предупреждавших их "мистера Уилза", что он должен приглушить звук) даже не удосужился заполнить протокол опроса во время полуночного выезда. Ленивые ослы! Конечно, они с Марти могли объявить по радио, чтобы роликобежцы сняли парики и шляпы, подумал Эл Макки, и это включало бы почти всех присутствующих. Если и существовал рай для париков и шляп, это был Голливуд, Ю-Эс-Эй, а в особенности такое снимающее различие полов место, как роковый роликовый каток.

В это время девушка рядом с ним повернулась налево и передала "бычок" своему приятелю сзади. Она оставалась в таком положении, пока он не затянулся пару раз, и вся ее правая грудь выскочила из-под майки. Эл Макки решил, что Марти может бегать по катку хоть всю ночь.

Повлияла ли на него атмосфера, но Эл Макки начал разбираться в этом летящем и бестолковом цирке. Один неряшливо одетый парень в костюме бездомного шестидесятых годов пронесся прямо перед его глазами, выделывая на ходу сальто. Другие, в костюмах пастельных тонов из магазинов с Родео-драйв, с одинаковыми наколенниками и ботинками зеленого цвета, проделывали потрясающие акробатические номера, ловя в воздухе партнерш или партнеров и при этом избегая столкновения со "змейками" роликобежцев, одетых в черное и в черных расшнурованных и закатанных ботинках, отчего казалось, что их суставы двигаются на шарнирах. Они прорезали себе дорогу, увертывались и, танцуя, объезжали встречных, лавируя на таких скоростях, что столкновение неизбежно закончилось бы увечьем или смертью. Зрелище абсолютно потрясло Эла Макки. Черные молнии даже не задевали других. Они носились, прыгали, крутились, вертелись, ввертывались и вывертывались так близко, что шуршала ткань, когда они пролетали мимо, едва не засасывая всяких разных старых козлов в преследующий их воздушный водоворот.

А там были и старые козлы, это точно. Вид некоторых из них чуть не разорвал сердце Элу Макки. Начинающие роликобежцы средних лет с кучей золотых цепей и браслетов, уже лет пять, как вышедших из моды, может быть недавно разведенных, как Эл Макки, может быть из долины Сан Фернандо, как Эл Макки, может быть с такой же печальной сексуальной жизнью, как у Эла Макки, (хотя в этом он сомневался), копошились внизу, пытаясь обогнать время. Мартин Уэлборн говорил, что его не злило, как других детективов, когда свидетели-латиноамериканцы портили ему судебное разбирательство из-за своей неспособности воспринимать само понятие времени, потому что таковы их культурные традиции. Мартин Уэлборн говорил, что он завидовал таким людям, потому что время их не пугало.

Но некоторых из этих старых козлов время наверняка пугало. И их пугали проносящиеся на головокружительной скорости смертоносные "змейки", и Эл Макки загрустил, наблюдая за одним из катающихся козлов, который пытаются ехать задом наперед, чтобы произвести впечатление на одурманенную кокаином секс-бомбу в пластиковом нагруднике и шортах, заползших вверх, до самой "долины мечтаний". Она даже не заметила старого козла, когда один из его неловких поворотов чуть не закончился ударом "черной молнии" на скорости тридцать миль в час. В результате которого он перелетел бы через ограждение и врезался в зеркальную стену, что наверняка отвлекло бы его от мыслей о холмах и долинах и уложило бы в отделение челюстно-лицевой и косметической хирургии. Через некоторое время, когда Эл Макки подумал о возможных последствиях, он смотрел на каток зачарованно, но с опаской.

Мартин Уэлборн на некоторое время прекратил поиски лысой жерди и увлекся одинокой конькобежкой, занимавшей центральную часть катка и совершенно не замечавшей окружаюшую ее безумную людскую какофонию. Ее волосы были заплетены в пепельного цвета косы, подколотые, чтобы не мешали скользить и кружиться. Балет на роликовых коньках. Мартин Уэлборн не предполагал, что такое возможно. На ней было пенящееся трико, чулки и высокие ботинки. Казалось, что она катается только для себя, глубоко погрузившись в свое занятие. Когда она подъехала к ограждению, чтобы поговорить с кем-то на трибуне, она улыбнулась, и ее зубы оказались такими же белоснежными, как у Мартина Уэлборна, что могло означать их искусственное происхождение, но он обратил внимание, что она почти без грима, а ее широкие брови и тяжелые ресницы совсем не подкрашены. Судя по телу - лет двадцать пять. Улыбка, голос, морщинки вокруг глаз и рта и на прелестной тонкой шее говорили, что по меньшей мере - тридцать пять. Как и все полицейские, Мартин Уэлборн сразу смотрел на руки. Руки говорят о многом и их нельзя скрыть под гримом. В сомнительных случаях они определяют пол, возраст и особенно намерения. Ветераны всегда говорят: следи за руками. Никто тебе ничего не сделает, если следишь за руками.

А однажды, когда Мартин Уэлборн только начинал в пешем патруле на бульваре Пико, ему пришлось разнимать дерущихся в индейском баре, и он так внимательно следил за руками пьяного индейского воина, что тот лягнул его в пах и уложил на два дня в больницу: исключение, доказывающие правило. Тем не менее, по рукам определяют пол, возраст и, как правило, намерения.

Судя по рукам, ей было лет сорок, но они были длинные и изящные. Она смотрела на Мартина Уэлборна, но не видела его. Интересно, чем она занимается, замужем или нет. С тех пор, как ушла Паула, ни одна женщина не привлекала его так сильно. Его все время продолжало непреодолимо тянуть к Пауле. Она всегда была для него самой желанной женщиной, и теперь, когда она ушла, все сексуальные мечты, во сне или наяву (а их было немного), были связаны с Паулой. Странно, но он не мучал себя мыслями о Пауле с другими мужчинами. Он думал только о ней и о себе, о том, как должно быть. Тем не менее, он не тешил себя иллюзиями. Она ушла навсегда.

В этой фигуристке что-то было. Она скользнула обратно в центр катка и возобновила свое нелегкое занятие.

В этот момент Эл Макки вскочил с места и протолкался к ограждению. Он увидел лысое пугало в ярко-красных коньках, едущее зигзагом сквозь линию девушек, рискнувших кататься "паровозиком". Пугало было достаточно проворным, чтобы проскакивать под руками девушек, державших друг друга за талию. Только иногда они расцеплялись, чтобы дать ему проехать. Похоже, они все его знали и вытягивали руки, чтобы он смог проделать свой кажущийся немыслимым трюк. Некоторые в толпе ему аплодировали.

Интересно, увидел ли его Марти, подумал Эл Макки, и в ту же секунду еще один 55-летний скелет промелькнул мимо в красно-ржавом дикарском парике, который струился за ним, словно языки пламени. Эл Макки понял, что ржавый тоже может быть лысым. Бесполезно. Когда Эл Макки подошел к ограждению, подальше от смертоносного облака марихуаны и колыхающихся грудей по соседству, кандидатов на "мистера Уилза" оказалось несколько дюжин. Сверхтонкое тело сейчас в моде. Подавляющее большинство присутствующих были почти такими же костлявыми, как Эл Макки. После того, как все эти годы над ним смеялись, он стал модным. До тех пор, пока живет в Голливуде, Ю-Эс-Эй.

Потом он увидел, что Марти машет ему с другого конца трибуны. Они прошли к бару, взяли по чашке кофе и согласились, что охота бесполезна.

- Я спросил менеджера и несколько самых ловких роликобежцев, знают ли они "мистера Уилза",- сказал Мартин Уэлборн.- Не повезло.

- Я разговаривал с несколькими, кто знает "Уилза" или "Уили", и даже с одним, кто знаком с "мистером Уилзом", но по описанию тот и близко не подходит, - сказал Эл Макки.

- Хочешь сыграть в боулинг?- улыбнулся Мартин Уэлборн.

- Марти, ты же не хочешь, чтобы мы каждый божий день околачивались возле павильона?

- Пару вечеров и все, ладно? - сказал Мартин Уэлборн. - Ну, может быть, еще один вечер.

- Зачем? Еще неизвестно, видел ли вообще что-нибудь этот "мистер Уилз".

- Какая-то связь может существовать. Он единственное живое существо на той автостоянке, кто бывает там в это время. Кроме Найджела Сент Клера, однажды.

- Мы ведь не определили наверняка, что Найджел Сент Клер был живым существом, когда прибыл на стоянку, - напомнил ему Эл Макки.

- Тебе будет очень тяжело доказать, что он покончил самоубийством, усмехнулся Мартин Уэлборн.

- Я работаю над этой версией! Я работаю над этой версией! - сказал Эл Макки, а та самая девушка в короткой майке в этот момент проехала мимо, извиваясь в танце. - Господи Иисусе! Пошли отсюда, Марти, пока я совсем не свихнулся и не взял пару роликов и не исчез в дыму и пламени, преследуя накокаинившуюся шлюху в обрезанных штанах!

- Ладно, мой мальчик, поехали домой, - сказал Мартин Уэлборн. - Но по дороге все же остановимся там на несколько минут.

- О боже!

- Всего на несколько минут. Может быть, нам повезет.

Несколько минут превратились в полчаса, А потом в час, как и предполагал Эл Макки. Они сидели в темной машине и глядели на пустую стоянку.

- Знаешь, Марти, тебе пора прекратить так серьезно относиться к полицейской работе, - сказал он. - В конце концов ты отслужил свои двадцать лет. Ты должен соображать, что к чему.

- Девятнадцать лет и одиннадцать месяцев, - поправил его Мартин Уэлборн.

- Поехали по домам. С меня довольно.

- У тебя впереди суббота с воскресеньем - успеешь восстановиться.

- Что ты собираешься делать в этот уикенд?

- Наверное просто отдохну, - сказал Мартин Уэлборн. - Расслаблюсь и отдохну.

Но в тот момент он еще не знал, что в действительности все будет совсем не так. Телефонный звонок сделает для него этот уикенд самым мучительным за последние годы. Хуже, чем тот уикенд, когда ушла Паула.

Они увидели, что со стороны Гроуэр-стрит на стоянку въехал роликобежец. Точнее, они заметили тень, двигающуюся быстрее, чем может идти человек. Тень приблизилась, и они увидели, что размерами она отличается от Эла Макки и "мистера Уилза". Она скорее напоминала Орсона Уэллза.

Кругленький роликобежец сделал несколько восьмерок и попыхтел обратно на Гроуер-стрит, исчезнув в стороне бульвара Голливуд.

- Да поехали же, Марти! - сказал Эл Макки, и Мартин Уэлборн неохотно кивнул.

Но когда они приехали в участок, Мартину Уэлборну пришла в голову мысль. - Минуту, Эл. Подожди еще минуту, хорошо?

- Только одну минуту. Уинг начинает нервничать, если в пятницу я не появляюсь в "Сверкающем куполе" до одиннадцати вечера. Красть у парней вроде Бакмора Фиппса опасно.

- Дай мне всего минуту, - сказал Мартин Уэлборн, оставляя Эла Макки в пустой комнате, где он начал собирать бумаги в дешевую пластиковую папку и делать записи в журнале. Он уже хотел отметиться на листке уходов и приходов, когда в комнату вбежал Мартин со своей мальчишеской улыбкой, которая, догадался Эл Макки, сделает сегодня Уинга очень несчастным, поставив его перед необходимостью красть у других.

- Посмотри на них, Эл! - сказал он, показывая два протокола опроса на месте происшествия, и Эл Макки вынужден был признать, что патрульные, которых вызывали, чтобы "мистер Уилз" приглушил звук своего приемника, все же не были ленивыми ослами.

- Мне бы это не пришло в голову, - признался Эл Макки.

Роликобежца звали Гризуолд Уилз. У него не было клички "мистер Уилз". Это была естественная ошибка роликобежцев, которые во время ночных знакомств, летя по жизни задом наперед на автостоянке возле павильона для боулинга, думали, что он представляется, как "уилз" - "колеса": самое обыкновенное прозвище для роликобежца. Отсюда - "мистер Уилз".

Они обнаружили Гризуолда Уилза в положенном ему месте: в квартире на Каталина стрит, по адресу, указанному в протоколах. Это была типичная голливудская двухкомнатная квартира, свидетельствующая, что пособие по безработице вот-вот кончится. Он и на самом деле оказался лысым, таким же худым, как Эл Макки, и он чрезвычайно взволновался, объясняя это тем, что его потревожили у телевизора, помешав смотреть "Пятница вечером в кино", и вместо этого он должен разговаривать с двумя копами о каком-то убийстве. На самом деле он испугался до полусмерти. Он сидел на диване, обдавая запахом страха двух детективов, усевшихся напротив него на табуретках.

- Я бы позвонил в полицию, если б хоть что-нибудь знал! - Гризуолд Уилз грыз почерневший от сигаретного дыма мозоль на пальце. - Я никого не видел, честно. Если бы я в тот вечер был на стоянке и катался рядом с трупом мистера Сент Клера, разве бы я не позвонил копам?

- Вы читали о его смерти?

- Конечно читал, - сказал Гризуолд Уилз. - И видел по телевизору, и вообще...

- Чем вы так испуганы, Гризуолд? - спросил Эл Макки.

- Я боюсь копов.

- Сколько раз вы сидели?, - спросил Эл Макки.

- Пару раз. Ни за что. Но мне никогда не давали большой срок.

- За что вас арестовывали?

- Я ... снимал один раз... Два раза.

- Что? Порно? - спросил Эл Макки. - Детскую порнографию?

- Да. Оба раза меня застукали "безнравственники". Я завязал навсегда. Да и вообще на том деле я так и не заработал.

- А на что вы живете? - спросил Мартин Уэлборн.

- Кино. Раньше. Снял несколько фильмов. То есть настоящих фильмов. Полнометражных. Работал на телевидении. Начал слишком много пить.

- И тогда начали снимать детское порно?

- Всего два раза, - простонал Гризуолд Уилз. - Два раза. И оба раза попался. Все из-за выпивки. Я не пью уже больше года. Я катаюсь на роликах. Я открыл у себя талант, о котором и не думал. В 52 года я вдруг узнал, что умею летать! Жаль, вы не видели меня на коньках. Они изменили мою жизнь. Я хочу опять попасть на телевидение. С камерой я управляюсь мастерски. Я сделал три игровых полнометражных фильма! Я шел вверх, пока не споткнулся на выпивке. Теперь у меня начинается вторая жизнь.

Когда от человека буквально несет страхом, детективы блефуют.

- Насколько хорошо вы знали Найджела Сент Клера? - неожиданно спросил Мартин Уэлборн.

- Офицер! Я вам клянусь. Я в жизни не встречал мистера Сент Клера. Я вам клянусь!

- Вы лжете, - сказал Эл Макки. И затем, подыгрывая Марти, он добавил, - Слушай, напарник, по-моему, самое время предупредить мистера Уилза о его конституционный правах.

- За что? - спросил Гризуолд Уилз. - За что? - Нам придется отвезти вас в участок, - сказал Эл Макки. - Мы расследуем дело об убийстве. У нас есть свидетель, который утверждает, что вы кое-что знаете. Вы лжете, следовательно вы можете знать многое.

- Свидетель? Какой свидетель?

- У вас галлюцинации, Гризуолд, - сказал Эл Макки. - Вы думаете, что вы - это я. И задаете мне вопросы.

И тогда Гризуолд Уилз встал с дивана и снова сел. Встал и сел еще раз. Похоже, он собирался выкатиться прямо в окно. Легко представить такого человека, как Гризуолд Уилз, несущегося ночью, в темноте, по пустой стоянке, наперегонки с демонами, выскочившими из бутылки и преследующими его. От него несло страхом.

- Прекратите... врать! - сказал Эл Макки, на этот раз более уверенно.

- Я не хочу в участок, - сказал Гризуолд Уилз. - Последний раз я видел мистера Сент Клера, ну, лет пять назад. Примерно в то время, когда снимал последнюю картину. Когда я снимал рекламу на телевидении, я его не видел.

- Почему бы вам не рассказать нам все, вам станет легче, вы сможете быстрее досмотреть фильм, когда мы уйдем, - сказал Мартин Уэлборн, встав и выключив переносной телевизор, который Гризуолд Уилз вероятно приобрел на распродаже в дешевом магазинчике на Вестерн авеню.

- Ну я... может я недавно с ним разговаривал по телефону.

- Может быть, вы с ним разговаривали, - сказал Эл Макки.

- Я разговаривал с кем-то. - Гризуолд Уилз так мигал, жевал губы и сжимал кулаки, что заерзали даже детективы. - А что сказал про меня свидетель?

- Давайте-ка прокатимся в участок, -сказал Эл Макки. - Там вы сможете объясниться попроще. В маленькой комнате. Без окон. Без отвлекающих моментов.

- Подождите, подождите! - воскликнул Гризуолд Уилз. - Я хотел сказать, что разговаривал по телефону с кем-то, кто мог быть Найджелом Сент Клером. Го-о-осподи, я даже не помню голос мистера Сент Клера! С тех пор, как я слышал его голос прошло пять лет. В его студии я снял всего один фильм. Мы отмечали завершение съемок, когда он выступил с речью. Он приходил на съемки два-три раза, потому что это был фильм с 12-миллионным бюджетом, а пять лет назад это были приличные деньги. Сегодня они могут просадить 20 миллионов, и для них это будет все равно, что для меня два доллара. Вундеркинды погубили искусство.

- Гризуолд, тот, кто мог быть Найджелом Сент Клером, позвонил вам сюда, на квартиру? - спросил Мартин Уэлборн.

- Да... Нет... Го-о-осподи, у меня все смешалось! Во-первых, гильдия получила письмо на мое имя, и они переправили его мне. Без обратного адреса. Так называемый продюсер подписался... по-моему, мистер Голд.

- Как называется ваша гильдия?

- Международная гильдия кинооператоров.

- Письмо сохранилось? - спросил Эл Макки.

- Нет... Потом, кажется дня через три, позвонили. Я был дома, когда кто-то позвонил. Он сказал, что у него для меня есть работа. Он сказал, что условия - самые выгодные, о которых он слышал за 40 лет работы в кино. Он назвался мистером Голдом.

- Вы говорили, что один раз слышали Найджела Сент Клера пять лет назад, - сказал Мартин Уэлборн.

- Да, на прощальном вечере в честь той самой картины, которую я снимал у него в студии. Я не могу дать абсолютно никакой гарантии, что его голос походил на голос мистера Голда. Через пять лет?

- Что еще он сказал?

- Он сказал, что слышал, будто у меня трудности, и мы поговорили о трудностях.

- Что именно он сказал?, - спросил Мартин Уэлборн.

Гризуолд Уилз бросил моргать и кусать, но все еще жался на комковатом диване, снимая и одевая свои тряпичные шлепанцы.

- Он сказал, ну знаете..., что слышал, будто у меня были трудности с выпивкой, и что он надеется, что я больше не пью, и я сказал, что, мол, да, не пью. И тут он упомянул неприятности, ну знаете..., с законом.

- Он говорил о ваших арестах за детское порно, - сказал Эл Макки.

- Да, он знал. Естественно, многие знали. Дело попало в газеты. Из-за этого я несколько раз не смог устроиться на работу. Я пил так, что не отличал анаконду от пожарного шланга. Вообще-то однажды я, кажется, увидал в объективе несколько змей. Меня спасли ролики.

- Какую работу он предложил? - спросил Эл Макки.

- Он так и не сказал. Он сказал, что хочет лично поговорить со мной. Ладно, я понял, что это может быть детское порно, но мне даже нечем заплатить за квартиру!

- Он назначил вам встречу?

- Нет, он сказал, что мы как-нибудь встретимся и поговорим.

- Где?

- Я дал ему свой адрес, но он сказал, что не хочет сюда приезжать. Тогда... Тогда я сказал, давайте встретимся на автостоянке возле павильона для боулинга, где я каждый вечер катаюсь.

- И вы встретились в тот вечер, когда Найджела Сент Клера нашли убитым, - сказал Мартин Уэлборн, и теперь им не надо было скрывать свое волнение. Им заразился даже Эл Макки.

- Я клянусь, что никого не видел! Я пришел, как и велел голос по телефону, после того, как павильон закрылся. Я прокатился на коньках, но никто так и не появился. Ни живой, ни мертвый, никто не появился. Машин я тоже не видел. Я слушал радио и катался может с полчаса, но никто не появился. Я подумал, что это может чья-то глупая шутка. Я посчитал, что какой-то гад по-идиотски шутит и издевается, когда мне и без того плохо.

- Кто же может над вами издеваться, когда вам плохо?

- Ума не приложу, - сказал Гризуолд Уилз. - Я думал, может это Пит Флауэрс - парень, для которого я снимал порно. Меня посадили, а он разозлился, потому что потерял деньги. Но это бессмысленно. Пита давно уже не видно. И потом на следующий день вдруг находят тело мистера Сент Клера! И я подумал, боже мой, а что если встречу по телефону мне назначил мистер Сент Клер? Или он приехал с парнем, который звонил? Но я подумал, что для меня лучше будет помалкивать и заниматься своим делом, потому что я и так ничего не знаю, и к тому же у меня есть шанс попасть обратно в Настоящий Бизнес. Если все пойдет нормально, то на следующий месяц я смогу снимать рекламу.

- Может Найджел Сент Клер занимался детским порно?

- Да ни в жизнь! - сказал Гризуолд Уилз.- Зачем ему? Мистер Сент Клер большой человек. Миллионер! На кой ему это? Если бы он захотел, то купил бы целый вагон детского порно. Разве такой человек, как мистер Сент Клер, будет рисковать своим положением ради нескольких долларов, ккоторые он сделает на детском порно? Если вы в это верите, то как насчет наркотиков? Может он начал импортировать опиум из Пакистана? Мистер Сент Клер? Это имеет смысл?

- Не совсем, - согласился Мартин Уэлборн.- Так что же он, по-вашему, делал на стоянке?

- Понятия не имею! - воскликнул Гризуолд Уилз.- Все, что я могу - это снимать фильмы и кататься на роликах. Если бы он хотел брать уроки катания на роликах, он бы построил себе собственный каток. Понятия не имею. Поэтому и решил держаться подальше. Я никогда не был замешан в таких делах, а сейчас слишком стар, чтобы начинать. Но знаете что? Я больше так и не ходил кататься на эту стоянку. Я просто не могу, когда представлю себе, что мистер Сент Клер лежит там мертвый, как писали в газетах. И кто бы его ни убивал, я ничего не хочу об этом знать, или чтобы обо мне узнали. Пожалуйста, не говорите никому, что я с вами разговаривал!

- Вам должно быть интересно, чего же хотел от вас мистер Голд, сказал Эл Макки.

- Не так уж интересно, - сказал Гризуолд Уилз.- Но мне интересно, кто этот свидетель, который сказал вам, что я повязан в убийстве мистера Сент Клера. Кто вам сказал, что я там был?

- Скажите, - прервал его Мартин Уэлборн, - когда у вас начались неприятности с детским порно?

- Господи боже ты мой, да им было по семнадцать лет! - сказал Гризуолд Уилз. - Одна из этих шлюх выглядела на все тридцать! Дети, мать их...

- Перед тем, как вас арестовали, - продолжал Мартин Уэлборн, - кто выполнял всю техническую работу? То есть, когда вы снимали, разве вам не помогали осветители и прочие?

- Это называется ассистент. Я работал ассистентом, прежде чем стать оператором. Потом наводил на резкость, потом работал с камерой. В старое доброе время я даже помогал толкать камеру. Черт возьми, да для такого дерьма, на котором я попался, не нужны ассистенты. Я все делал сам. Мы только взяли на прокат камеру и юпитеры. Так называемый режиссер был сутенером. У меня так тряслись руки с похмелья, что в каждом кадре виден микрофон на "журавле". Я работал ужасно. Сказать по правде, я рад, что меня оба раза накрыли. Даже если в титрах не оказалось бы моего настоящего имени, мне бы не хотелось, чтобы люди смотрели такую плохую операторскую работу. Если бы я снимал настоящее детское порно, я бы все сделал иначе. Я художник. Во-первых, в-последних и навсегда.

- Художник, - сказал Эл Макки.

- И это все, что я знаю о смерти мистера Сент Клера. А теперь можно мне включить телевизор? Я работал с главным оператором этой картины. Я обещаю начать новую жизнь в Настоящем Бизнесе. Я возвращаюсь.

- На коньках? - спросил Эл Макки.

И когда два детектива собрались уходить, Гризуолд Уилз сказал, - Мне ведь теперь не следует покидать пределы города? - что заставило Эла Макки и Мартина Уэлборна с тоской посмотреть друг на друга.

- Сколько у вас денег, Гризуолд? - спросил Эл Макки.

- Сейчас? Доллара три-четыре. Пособие придет на следующей неделе.

- Так, по моему, на них за пределы города не уедешь, разве что на автобусе, - сказал Эл Макки.

Мартин Уэлборн, всегда более отзывчивый, чем его напарник, удовлетворил нужду кинематографиста в сцене из второсортного детектива.

- Гризуолд, я вынужден предупредить вас, чтобы вы не выезжали за пределы города, - сказал он, и Гризуолд Уилз кивнул с самым серьезным видом.

В конце концов, подумал Эл Макки, я все же попаду сегодня в "Сверкающий купол". Он надеялся, что Изумительной Грейс там не будет. Она могла растрепаться о его неудаче, недостойной даже второстепенного фильма. Может ему следует заняться роликовыми коньками и начать вторую жизнь.

Телефонный звонок, который превратит этот уикэнд в самый тяжелый для Мартина Уэлборна с тех пор, как от него навсегда ушла Паула Уэлборн, ждал его у дежурного, когда детективы направлялись в свой пустой кабинет. Молодой полицейский за столом дежурного сказал, - Сержант Уэлборн, у меня для вас есть сообщение.

Сообщение было от сержанта Хала Дикки из детективного отдела Уилширского участка. Оно звучало просто: "Позвони мне как можно быстрее. Дикки."

- Интересно, что припас для нас Дикки,-сказал Мартин Уэлборн.

- Давай отложим, - сказал Эл Макки.- Позвонишь ему в понедельник.

- Тут сказано как можно быстрее. Наверное что-нибудь срочное.

- Ладно, ладно. Распишись за меня в журнале, а я позвоню Дикки.

- Хорошо, мой мальчик, - сказал Мартин Уэлборн.- Не беспокойся, ты успеешь попасть в "Сверкающий купол" до закрытия.

Но Мартин Уэлборн ошибся на все сто. А Элиота Роблеса убили.

Эл Маки позвонил от дежурного и несколько секунд разговаривал с Халом Дикки, пока Мартин Улборн был наверху, в кабинете детективов. После того, как Эл Макки повесил трубку, он начал расхаживать по коридору Голливудского участка еще более нервный и напряженный, чем Гризуолд Уилз. Он не знал, подняться ли ему наверх и рассказать Марти там, или подождать, пока он спустится. Он подумал: "А может вообще не говорить?" Бесполезно. Марти все равно скоро узнает. Он начал думать, как ему это рассказать.

Элиот Роблес был стукачом. Не слишком хорошим, но тем не менее стукачом. Он был наркоман-героинщик, которого лечили в больнице метадоном. Теперь он стал полностью зависимым от этого препарата.

Он был смешным маленьким 27-летним мексиканцем с английским именем. Ему равилось быть единственным чикано в Голливуде с таким именем: Элиот. Он, наверное выдумал его, когда первый раз попал в полицию, но имя осталось в компьютере навсегда как настоящее. Эл Макки так и не удосужился все это выяснить. Он был осведомителем и дал им информацию о двух убийствах в юношеских бандах, поэтому они и не хотели слишом много знать о нем: они боялись ненароком "засветить" его при даче свидетельских показаний в суде. Когда ничего не знаешь, можно дать правдивый ответ "Я не знаю" на безжалостные вопросы защиты, которая добивается того, чтобы опознать осведомителя и бросить тень на его "анонимные" показания.

За те шесть месяцев, что они знали Элиота Роблеса, они заплатили ему не больше 200 долларов. Он показал им свои татуировки. Святая Гваделупская божья матерь на внутренней стороне одной руки, святое сердце Иисуса - на другой. Обе покрыты новыми и старыми шрамами от тысяч уколов наркотиков. Он сказал, что решил стать платным осведомителем, чтобы скопить деньги и сделать пересадку кожи. Он поменял религию и стал Свидетелем Иеговы, и татуировки ему больше не нравились. Эл Макки пообещал познакомить его с федеральными агентами, если вдруг он выйдет на крупного дилера, которого сможет "сдать" агентам и получить за это достаточно денег для пересадки кожи. Но Элиот Роблес так и не вышел ни на какое крупное дело. Даже его смерть была очень мелкой, и Эл Макки не знал, как сказать об этом Мартину Уэлборну.

Когда Элиот Ролес рассказал им об убийце из банды юнцов, стрелявших из проезжающего автомобиля, Мартин Уэлборн допрашивал убийцу, Чуи Вердуго, в то время как Эл Мартин оформлял орудие убийства - винтовку 22 калибра, из которой был убит 16-летний почтальон, развозивший рано утром газеты по чужой территории во время войны двух враждующих банд. (Любая кровь отмывает бесчестье, если она пролита в нужном месте). Элиот Роблес, в страстном желании заработать деньги, "сдав" убийцу полиции, рассказал все, что знал, и все, что о нем слышал, надеясь произвести впечатление на копов и получить по меньшей мере сотню "бумажек". Среди прочих вещей он рассказал Мартину Уэлборну, что убийцу разыскивают за аезд со смертельным исходом в Тьюсоне, где он сбил какого-то гада, изнасиловавшего его девушку.

И Мартин Уэлборн, то ли от того, что та неделя предшествовала уходу Паулы, то ли от того, что они работали над теми убийствами 42 часа без сна и отдыха, то ли от того, что просто ляпнул глупость на допросе, очень рискованно сблефовал и сказал убийце: "А теперь поговорим о парне, которого ты сбил в Тьюсоне. Ты знаешь, что тамошняя полиция тебя ищет?"

И убийца с секунду озадаченно смотрел на него. И снял черную шерстяную шапочку, и вытер ею пот с лица, и очень глубоко затянулся сигаретой, которой его угостил Мартин Уэлборн и начал думать. И до него дошло. Чуи Вердуго почесал щетину на подбородке, разгладил усы, опустил голову и начал трястись.

Мартину Уэлборну понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что он трясется не от страха. От смеха. Его смех начался с хриплых вздохов, потом перешел в смешок, и наконец юнец, который только что выстрелил в голову разносчика газет, пересекшего воображаемую линию фронта и оказавшегося на чужой стороне, этот юнец начал надрываться от смеха так, что Эл Макки вбежал в комнату для допросов.

- Марти, ты должен рассказать этот анекдот мне, - сказал Эл Макки. Это о проститутке и горошине?

Мартин Уэлборн пожал плечами и оба детектива стали ждать, пока убийца успокоится. Он вытер шапочкой слезы на глазах и сказал: "Я никогда никого не сбивал в Тьюсоне. Но однажды, когда я разговаривал с этим мексикашкой со смешным именем Элиот, я сказал, что переехал в Тьюсоне одного парня. Он угощал травкой в биллиардной и взамен хотел услышать разные жуткие истории, вот я ее и выдумал." Чуи Вердуго еще немного посмеялся и сказал: "Теперь-то я знаю, кто вам доложил, что я убил почтальона".

И в течение нескольких месяцев, когда об этом заходил разговор, Эл Макки старался убедить Мартина Уэлборна, что на допросе может ошибиться каждый, и что если бы он сидел в комнате для допросов на месте Марти, он сделал бы то же самое, и что в любом случае убийца долго будет сидеть в тюрьме, и что Элиота Роблеса предупредили, что Мартин Уэлборн совершил ошибку. Элиота Роблеса "засветили". Эл Макки сказал, что ему надо подумать над тем, чтобы уехать из города. Но мексикканец со смешным именем только посмотрел на Мартина Уэлборна и сказал: "Вы вынесли наше с вами дело на улицу, сержант! Куда теперь я пойду? Сколько отсюда до Эль Монте?" - "Около 200 миль",-сказал ему Мартин Уэлборн. - "Я никогда не уезжал дальше двадцати миль от своего баррио", сказал Элиот Роблес.

Этим все и кончилось. Элиот Роблес по вполне понятным причинам перестал быть доносчиком и занялся кражей стерео из машин, хотя в том районе города это считалось тяжелой работой, учитывая то, что на ночь все стали забирать стерео из машин. Наконец, как-то днем он попался на квартирной краже и отсидел девяносто дней в окружной тюрьме, где ему ничего не грозило. Но он в конце концов вышел, и его ожидал самый большой в жизни сюрприз: он узнал, что Чуи Вердуго выиграл дело по апелляции и суд выпустил его на свободу под честное слово, потому что мать просила за него и говорила в суде, что мальчик ей очень нужен, чтобы зарабатывать на еду для нее и 8 других ее детей, правда, перед этим он, естественно, и не думал работать, пока его не посадили в Калифорнийский исправительный лагерь для несовершеннолетних.

Через два дня после освобождения Чуи Вердуго убил Элиота Роблеса девятнадцатью выстрелами примерно в то самое время, когда Мартин Уэлборн наблюдал, как скользит по катку роликобежка в пенистом трико. Сержант Хал Дикки уже держал убийцу в тюрьме и хотел проинформировать Эла Макки и Мартина Уэлборна. Чуи Вердуго стрелял из револьвера 22 калибра. Перезарядить барабан, чтобы выстрелить в труп девятнадцать раз требует довольно много времени, и звук выстрелов и потерянное им время послужили причиной того, что его задержали полицейские из проезжавшей патрульной машины. Убийца сказал, что дело того стоило.

Мартин Уэлборн никак не прореагировал, когда на стоянке Эл Макки все ему рассказал. Он только ответил, что хочет пройтись пешком.

- Как насчет того, чтобы выпить в "Сверкающем куполе"? - попытался подбодрить его Эл Макки.

- Что-то не тянет, - сказал Мартин Уэлборн. - Как насчет того, чтобы ыпить где-нибудь? - сказал Эл Макки.

- Я немного устал. Сегодня нам выпал тяжелый день.

- Как насчет того, чтобы выпить у меня? - сказал очень обеспокоенный Эл Макки.

- Элиот был хорошим бестолковым парнем, - сказал Мартин Уэлборн.

- Марти, ведь ты не виноват!

- До понедельника, Эл.

- На следствии любой мог задать тот же вопрос, Марти.

- Но все-таки это непростительная ошибка, - сказал Мартин Уэлборн. По крайней мере, по отношению к Элиоту.

- Марти, как только это случилось, мы предупредили Элиота. Элиот знал, на что шел. Мы сказали ему, чтобы он уезжал из города. Он знал, на что шел.

- Сколько раз, ты говоришь?

- Что сколько раз?

- Сколько раз в него стрелял Чуи Вердуго?

- Какая разница, Марти?

- Никакой разницы. Спокойной ночи, Эл.

- Марти, хочешь, поедем выпьем к тебе? - сказал Эл Макки Мартину Уэлборну, уходившему в темноту.

- До понедельника, Эл, - сказал, не оборачиваясь, Мартин Уэлборн.

10. ТОММИ - КОНСЕРВНАЯ БАНКА.

Куница с Хорьком охотились за Томми-Консервной банкой. Конечно, не они придумали себе это занятие. Всякий раз, как эти ленивые ослы из отдела по борьбе с безнравственностью не могли поймать какого-нибудь мелкого пакостника, они расписывали его как крупного дилера-оптовика, и передавали дело в отдел по борьбе с наркотиками. Возможно, Томми-Консервная банка и выкуривал за неделю пару сигарет с "травкой". Но если бы они стали сажать каждого, кто выкуривал за неделю пару сигарет с "травкой", у них в кутузке сидело бы пол-Голливуда, а остальная половина дожидалась своей очереди. Сажают многих, но не многие садятся, всегда говорили два нарка.

Они думали, что капитан Вуфер будет до смерти рад, что они схватили "Просто Билла". Но не тут то было: короткий отдых для восстановления сил, и им всучили чужое дело. (В пятницу и субботу Хорек обливался потом в ночных кошмарах, в которых убийца-азиат преследовал его). Целых тринадцать лет до пенсии. И какого дьявола парни вроде бедного старого Кэла Гринберга так долго не могут распрощаться с работой?

Оказалось, что Томми-Консервная банка надоедал голливудским домохозяйкам непристойными телефонными звонками. И время от времени оставлял свои цветные фотоснимки на ветровых стеклах автомобилей, стоящих у магазина "Голливуд рэнг маркет". Он фотографировался в ковбойской шляпе, ковбойских сапогах и маске "Одинокий ковбой". Больше на нем ничего не было. Он явно следил за стоянкой и обычно выбирал машины, принадлежащие сравнительно молодым и симпатичным женщинам, хотя иногда не привередничал. По меньшей мере одна массивная мамаша ввалилась в голливудский отдел "безнравственников", подняв скандал по поводу фотографии Томми-Консервной банки, которую она сняла со своего ветрового стекла. Она весила в районе двухсот фунтов, выпирая всем телом из шортов и блузки, и вопила так громко, что испугала Глэдис Бракмейер в отделе детективов.

После встречи с гусеницами, которые пытались завоевать королевство, Глэдис Бракмейер опять вышла на работу, но все еще нервничала при изменении уровня децибелл. Детективы делали вид, что не замечают, как она подскакивает каждый раз, когда ее зовет капитан Вуфер. Он звал: "Глэдис!", и она взвизгивала и ударяла по клавише табулятора, от чего каретка пишущей машинки, прозвенев звоночком, летела и со стуком ударялась об ограничитель.

И так целый день: "Глэдис!" - дзинь!, "Глэдис!" - дзинь!, пока бедный старый Кэл Гринберг не сломал звонок, воспользовавшись одним из частых путешествий Глэдис по коридору налево, чтобы проглотить успокоительное.

Итак, капитан Вуфер приказал Кунице с Хорьком прекратить купаться в лучах славы, приобретенной поимкой "Просто Билла", и явить пример доблести и избавить, наконец, граждан Голливуда от Томми-консервной банки. Сам капитан в их полном распоряжении, потому что извращенец, благодаря доносу "анонимного осведомителя" сержанта "безнравственников", вдруг превратился в оптового торговца наркотиками. Значит, настали чертовски тяжелые времена, жаловался Куница, если копы начали врать друг другу вместо того, чтобы приберечь то же самое вранье для общего врага - судебной системы. Тем не менее, в понедельник Кунице с Хорьком пришлось провести большую часть утра в бесплодной засаде возле "Голливуд рэнд маркета", поджидая сукиного сына с фотографиями, который подписывал их "С любовью от Томми" и который неизменно заканчивал все свои непристойные телефонные звонки словами: "Я тебя люблю! Это был Томми!"

- Ну чего тут плохого, если он оставляет на машинах поздравительные открытки собственного изготовления? - ныл Куница на второй час засады.

- Парень ничего не просит, - стонал Хорек. - Просто хочет показать бабам, как он выглядит голым в маске "Одинокий ковбой" и ботинках. Какого черта им надо? Разве сейчас встретишь незнакомых людей, которые оставляют на твоей машине признание в любви?

- Большинство просто здороваются, - согласился Куница.

- Ленивые ослы, а не "безнравственники", - проворчал Хорек. - Они не смогли бы его поймать, будь у них его имя и фамилия, - заскулил Куница. Нам надо найти снимок. Поглядеть, какой он из себя.

- "Безнравственники" его не поймают, если он оставит им свой адрес и телефон, - сказал Хорек. - Я буду так рад, когда закончится эта командировка! Хочется обратно в управление, подальше от Вуфера.

- Интересно, почему "безнравственники" зовут этого извращенца Томми-Консервная банка? - задумчиво размышлял Куница. - И интересно, почему именно нас послали в Голливуд?

Почему выбрали именно Куницу и Хорька было элементарно ясно. Капитан Вуфер просто умолял заместителя шефа Френсиса откомандировать к нему в участок пару нарков, чтобы ублажить денежных мешков и политиканов, которые постоянно капали ему на мозги, что Голливуд, мол, стал хуже трущоб и надо, мол, принимать какие-то меры. И когда Паскуда Френсис спросил, какие именно нарки ему требуются, капитан Вуфер попросил прислать ему пару отвратительных, грязных, волосатых, противных, вонючих подонков, которые не отличались бы от обычного голливудского уличного сброда.

Подонки сидели в побитой "тойоте" около "Голливуд рэнг маркета", печалясь на свою судьбу, когда пришел радиовызов, который еще теснее свяжет их с делом об убийстве Найджела Сент Клера. Им сообщили, что их просят позвонить в участок. Хорек вошел в телефонную будку и через несколько минут поспешил обратно к Кунице со счастливой улыбкой в бороде.

- Уррра! - воскликнул Хорек. - Мы возьмем Томми-Консервную банку еще быстрее, чем "Просто Билла"!

- Он сдался?

- Вчера вечером он опять позвонил с непристойностями, только на этот раз жертва говорит, что, кажется, узнала голос!

- Да? - Куница уже заводил "тойоту". - Куда ехать?

Рита Раундтри читала "Дейли Верайети", когда в знаменитый ресторан вошли два "нарка" и сели за стойку. Она взглянула на двух волосатиков в кожаных пиджаках и не спеша закончила статью о 25-миллионном фильме, имевшим громадный успех на шести премьерах. Затем она просмотрела экстравагантные объявления, которые печатали некоторые импрессарио для своих талантов и спросила себя, зачем она связалась с таким дешевым импрессарио, и вообще не удивительно, что ей не предлагают работу вот уже четыре месяца с тех пор, как она произнесла одну фразу в ролике, рекламирующем пиццу. Это так обескураживало, что она глубоко вздохнула.

Ее вздох приподнял грудь размером 95Д даже выше, чем надеялись волосатики. Они, естественно, знали, кто она, потому что именно она позвонила в отдел по борьбе с безнравственностью. Когда она, наконец, поняла, что два одетых в кожу поганца не уйдут, она вяло двинулась вдоль стойки - одна из армии голливудских официанток, соблазненных не мечтами об улицах, выложенных чистым золотом, но мечтами о тротуарах, вымощенных звездами из чистой бронзы.7

- Что вам, - летаргическим голосом спросила она.

- Ты Рита Раундтри? - усмехнулся Куница.

- Откуда вы знаете? - спросила она с подозрением.

- Мы из Голливудского участка, - сказал Хорек.

- Вы копы!

Они уже привыкли. Хорек вытащил из-под плеча кожаного пиджака полицейский жетон, показал ей и положил обратно. Он не удосужился достать удостоверение. Она все равно не узнала бы чисто выбритую рожу на старой фотографии.

- Прямо как в кино, - сказал Хорек. - Когда приходит Томми?

- Я не знала, что его зовут Томми, - сказала Рита Раундтри, разочарованная, что копы, которых ей прислали, не похожи на Старски и Хатча.

- Он называет себя Томми, так ведь? Ты сказала лейтенанту, что узнала его голос?

- Он приходит сюда завтракать четыре-пять раз в неделю. Он старался изменить голос, но я знаю, что это он.

- Что он сказал?

- То же самое, что говорят такие же придурки, когда на них найдет.

- А именно? - сказал Хорек, глядя на высокие возвышенности.

Она увидела, куда он уставился.

- Хотите, чтобы я прошептала вам на ушко все те гадости, офицер? сказала она, и стало ясно, что Хорек не в ее вкусе.

Из чего Куница понял, что они могут забыть мечты и перейти к делу.

- Тебе придется написать заявление, если мы его схватим, - сказал Куница. - Нам надо знать точно, чтобы представить дело в суде.

- Он сказал, что надеется, что на мне узкие трусики, потому что он собирается меня поцеловать и ссосать их, как спагетти с вилки, вот что он сказал, если хотите знать.

- Да? - воскликнул Куница, на которого этот Томми-консервная банка произвел чертовски сильное впечатление.

- Неужели? - воскликнул Хорек, решив, что если подумать, то идея эта стоящая.

- Он глупый толстый козел, - сказала Рита Раундтри, наливая им кофе. У него из ушей и носа растут пучки рыжих волос. Тьфу! Я ненавижу, когда из ушей и носа растут волосы.

Куница и Хорек немедленно посмотрели друг на друга, проверяя уши и носы, но у них были такие длинные прически и такие всклокоченные бороды, что проверить было невозможно.

- А почему лейтенант сказал, что ты хочешь видеть нас сию же минуту, если Томми приходит только завтракать? - спросил Хорек.

- Он завтракает в полдень, вот почему, - ответила Рита Раундтри. Каждый раз одно и то же. Два яйца всмятку, рагу, ветчина, окорок и бифштексы в придачу. Прожорливый кабан.

Кабана им пришлось ждать всего двадцать минут. Вошли еще несколько полуденных клиентов, но пучки рыжих волос на голове толстяка сказали им все, даже без ее утвердительно кивка. Томми-Консервная банка немного поговорил с Ритой Раундтри и пожирал глазами ее зад, когда она диктовала заказ повару. Как, впрочем, и все мужчины у стойки, кроме двух культуристов, которые держались за руки и ели шоколадное мороженое из одной вазочки. После завтрака Томми-Консервная банка выпил три чашки кофе и оставил Рите Роундтри два доллара на чай, что заставило ее пожалеть о том, что она позвонила копам. Когда вокруг ошиваются одни дешевки, непристойный звонок от человека, оставляющего большие чаевые и мечтающего ссосать с нее трусики, был не такой уж высокой ценой.

Хорек пошел к "тойоте", а Куница следил за Томми-Консервной банкой. Чудо, а не дело. Крупный голливудский дилер? Ох уж, эти ленивые ослы "безнравственники".

Они "довели" Томми-Консервную банку до многоквартирного дома всего в двух кварталах от знаменитого Чайниз Театр. Тучи туристов, снующих вокруг цементных отпечатков ног (следы Джона Уэйна такие маленькие, неизменно восклицали они) намного упрощали пешую слежку. Куница настолько ее упростил, что вошел в подъезд и поднялся на третий этаж вместе с толстяком. Он запомнил номер квартиры, возвратился к почтовым ящикам и прочитал, что настоящее имя Томми-Консервной банки было Даддли Смолл. Он присоединился к Хорьку, который припарковал нарковскую тачку, и теперь двигался по направлению к дому, вытирая свои чувствительные к смогу глаза.

Это был дом в испанском стиле, построенный в двадцатых годах, и это означало, что там наверняка должен быть подвал. Десять минут спустя два молодых нарка уже сидели в подвале со своей самодельной аппаратурой из резисторов, проводов и зажимов-"крокодильчиков", причем их совершенно не беспокоила возможность оказаться на несколько лет в тюрьме за незаконное прослушивание телефона.

Бедный старый Кэл Гринберг сказал лучше всех: жизнь невезучего полицейского делится на четыре фазы - самонадеянность, осторожность, компромисс, отчаяние. Везучие до четвертой фазы не доходили. Куница с Хорьком все еще не прошли первую. Море по колено.

Но телефонная коробка оказалась практически недосягаемой из-за наставленной кругом мебели и наваленных куч хлама. Кроме того, этот парень не стоил такого труда. Хорек пошел к машине и вернулся со стетоскопом из маскарадных принадлежностей. Затем они поднялись на лестничную клетку, и Хорек стал следить за лестницей, а Куница прижал стетоскоп к двери, надеясь услышать взволнованную речь Томми-Консервной банки. Но телефон стоял слишком далеко.

Через пятнадцать минут Томми-Консервная банка кому-то позвонил. Куница услыхал лишь короткий приглушенный монолог. Куница снял стетоскоп, махнул Хорьку, и оба нарка подошли к окну, выходящему на пожарную лестницу. Зашторенное окно Томми-Консервной банки находилось в четырех футах от ограждения пожарной лестницы, достаточно близко, чтобы, держась одной рукой за ограждение, дотянуться через отрезок кирпичной стены до окна и открыть его, если оно не заперто. Весь этот незаконный маневр при неловком движении мог закончится падением с четвертого этажа в переулок. Они не колебались. После короткого совещания Хорек, будучи половчее, перелез через ограждение, а Куница пошел отвлекать Томми-Консервную банку.

Куница постучал в дверь, и через минуту Томми-Консервная банка приоткрыл ее на цепочке.

- Извините, - сказал Куница, - я ищу Марту Бигламп. Она не здесь живет?

- Не слышал о такой, - сказал Томми-Консервная банка.

- Странно. Я уверен, что адрес правильный.

- Нет, адрес не тот.

- Вы не знаете в этом доме леди лет пятидесяти? Живет одна. Ходит в очках, похожих на крылья бабочки. При ходьбе немного подпрыгивает. Вроде как зайчик.

- Нет, здесь такая не живет, - не сдавался Томми-Консервная банка.

- Все равно спасибо, - бодро сказал Куница, когда толстяк закрывал дверь.

Спустя две минуты он присоединился к Хорьку на пожарной лестнице, возле которой тщательно зашторенное окно теперь было раскрыто дюймов на восемь.

- Алло, позовите мне Флеймаута, - услышали они его разговор по телефону. Он немного помолчал и сказал, - Флеймаут? Это я, Даддли. Как в пятом шансы у Потускневшего? Да? Ладно, запиши меня в пятый заезд по всем. Да, все. Спасибо.

Дьявол! Он звонил своему букмекеру. Это дело проклятых "безнравственников" от начала до конца. Непристойные телефонные звонки, ставки на лошадей. Теперь жди, что он ко всему прочему окажется проституткой или что-нибудь в этом роде. Важная птица? Дилер? Дерьмо!

Затем Томми-Консервная банка снова набрал номер и очень деловито сказал, - Алло? Это Роберта Филберт? Да? Миссис Филберт, я из Исследовательской компании по вопросам потребления из Санта Моники. Мы хотим определить, каким стиральным порошком пользуется средняя домохозяйка. Мы будем счастливы выслать вам с нашими благодарностями пятидесятидолларовый купон на приобретение стирального порошка на ваш вкус, если вы ответите на несколько простых вопросов.

Последовало молчание, и Хорек с Куницей начали облизываться, как два кота. Вот этот разговор действительно вел Томми-Консервная банка.

- Да, правильно, - сказал Томми-Консервная банка. - Во-первых, я хотел бы узнать, каким стиральным порошком вы сейчас пользуетесь. Да. Ага, а он удаляет грязь с детской одежды? Да? А с рубашек мужа? Он носит белые рубашки? Нет? А как этот порошок отстирывает белое? Скажем, нижнее белье? Белье вашего мужа? Да? А детское белье? Хорошо отстирывает? А ваше нижнее белье? Ага, а вы можете сказать, какое именно? Нет, не их. Ваше. Вы носите белое белье? Ага, а вы носите нижнее белье другого цвета? Алло? Алло!

Куница с Хорьком провели небольшое совещание у двери Томми-Консервной банки.

- Нам не за что его арестовывать, - сказал Хорек. - В суде это не пройдет.

- И вообще все это дерьмо, - добавил Хорек. - Мы нарки!

- Давай его немного прижмем. Мы можем целый месяц липнуть к этой стенке, как вонючие москиты. Если он понадеется на милость копов и сознается, мы его заберем и посадим. В противном случае мы его попугаем и скажем, чтобы он возил свои карточки в Малибу. Девственно чистая территория и все такое прочее.

- Годится, - согласился Хорек, и на этот раз они постучались в дверь, крикнув, - Мистер Смолл! Это почтальон! Для вас заказное письмо!

И когда Томми-Консервная банка снял цепочку и открыл замок, его запястье и горло оказались в захвате, который ловко исполнили два бандита, похожие на "Ангелов ада", и на мгновение он пожалел, что не успел раздать все свои фотографии. Когда владелец похоронного бюро передаст матери его останки и личные вещи, она может узнать о его тайной жизни, а этого ему не хотелось.

Томми-Консервная банка был готов расцеловать их обоих, когда они толкнули его на софу и сказали, чтобы он перестал визжать, иначе они перережут его вонючую глотку, и что они представляют лос-анджелесскую полицию. Он внимательно осмотрел жетон.

- Вы правда копы! Вы правда копы! - воскликнул Томми-Консервная банка. - Этот жетон в точности такой же, как в "Драгнете"!

- Ты чего разорался? - сказал Куница. - Ты можешь разговаривать нормально?

- Извините, - сказал Томми-Консервная банка. - Я так испугался! Я так счастлив, что вы копы!

- Да, да, - сказал Хорек. - Слушай, нам некогда с тобой возиться. Нам стало известно, что ты - человек в маске, который раскидывает свои снимки голышом по всему городу. Не стоит нас обманывать. Наша криминалистическая лаборатория - лучшая в мире. К нам приезжают советоваться из Интерпола и Скотленд-Ярда. Наши ученые подвергли твои фотографии спектрографии, монографии и полиграфии. Врать и отпираться бесполезно. Каждая веснушка и бородавка на твоем теле выявлена на флюороскопе и гироскопе.

- Все, что нам нужно, - это решение суда. Тогда мы заставим тебя снять штаны - и привет, крышка, - сказал Куница. - Я не знаю, как ты выберешься из этой ситуации.

- Выхода нету, - сказал Хорек. - Тебе лучше признаться нам во всем, ты хоть облегчишь себе душу.

- Не могу сказать, что я лично тебя в чем-то виню, - сказал Куница. Мне самому нравится ссасывать трусики. И мне все равно, в каком порошке их стирают.

- Вы знаете все! - зарыдал Томми-Консервная банка.

- Конечно, мы знаем все, - сказал Куница. - Ты же сам сказал, что смотришь "Драгнет"!

- Я сожалею, что все это сделал, - громко рыдал Томми-Консервная банка. - Простите меня, дайте мне последний шанс. Меня никогда не арестовывали.

- Ну, мы можем простить, но в последнее время до нас дошли еще кое-какие слухи. Между прочим, уже месяц, как на твой дом направляются звуковые лучи. Ты ведь иногда странно себя чувствуешь, когда ложишься спать, так ведь? Чешется в паху... Шевеление в животике... Может, после одного из звонков? Может шишка поднимается?

- Да! Да! - сказал Томми-Консервная банка, плача в открытую.

- Это от звуковых волн, - сказал Хорек. - Мы научились у русских. Они направляют их на наше посольство. Через некоторое время начинаешь чувствовать себя как-то бестолково. Половина послов в Европе кончают тем, что по ночам начинают звонить разным бабам и спрашивать про нижнее белье. Так что это не только твоя вина, Томми.

- Меня зовут Даддли, - воскликнул толстяк. - Томми - мой псевдоним.

- Мы должны тебе сказать, Томми, что твои дурные привычки не знают пределов, - сказал Куница, но Томми-Консервная банка так расплакался, что едва ли его слышал. - Через последние звуковые волны мы обнаружили, что ты также связан с букмекерами. Господи, мне тоже нравится нижнее белье, но я стараюсь контролировать свои дурные привычки: фотографии, букмекеры, извращения. Всему должен быть предел, Томми.

- Я только иногда ставлю на лошадей, - сказал Томми-Консервная банка. - Я больше не буду!

- И последнее: мы знаем, что ты наркоман, Томми, - сказал Хорек. Давай-ка сюда свои припасы и тебе это зачтется.

- Я не наркоман, - завыл Томми-Консервная банка. - Нет! Я каждый день работаю в "Свифти мессенджер сервис". Я у них самый лучший и самый быстрый посыльный. Срочные посыльные не могут быть наркоманами!

- С некоторыми людьми нельзя по-хорошему, - сказал Куница Хорьку. Одевайся, Томми. Мы не собираемся здесь стоять и смотреть, как ты пускаешь сопли.

- Подождите, прошу вас! - закричал Томми-Консервная банка, поднявшись с софы и побежав в спальню, где он выдвинул ящик тумбочки.

Испуганные нарки выхватили оружие, и после того, как им удалось унять приступ ужаса у Томми-Консервной банки, они усадили его на кровать и вытащили из тумбочки маленький сверток. В нем оказалось ровно пятнадцать таблеток "дексы" и двадцать "красненьких", очевидно он принимал и те, и другие, в зависимости от того, хотелось ли ему зарядиться или расслабиться.

- Это все наркотики, что у меня есть, - рыдал Томми-Консервная банка. - Я достал их в ресторане Флеймаута Фаррелла. Вы наверное знаете, что он мой букмекер.

- Мы знаем все, - кивнул Куница.

Потом Куница сказал, - Обычно букмекеры не продают таблетки своим клиентам.

- Флеймаут мне их не продавал. Мне их вообще никто не продавал. В ресторан к Флеймауту приходит какой-то парень, и однажды он просто дал их мне. Он ездит на "бентли". По-моему, он крупный кокаиновый связной!

- Еще один связной, - застонал Хорек. - Почему ты так думаешь?

- Сказал кто-то. И он много ставит на лошадей. Я слышал, что он тратит на ипподроме по тысяче в день, и для него это раз плюнуть!

- Да? - сказал Куница. Великий день. Может, в конце концов, это дело и окажется делом о наркотиках. Хорек кивнул ему. Им до смерти надоело возиться с Томми-Консервной банкой.

- Ладно, Томми. А теперь слушай меня, - сказал Куница. - Может, на этот раз мы тебя отпустим, если ты согласишься сотрудничать. Это называется обмен. Маленькая рыбка меняется на большую рыбку, соображаешь?

- Нет.

- Как зовут того фраера, что дал тебе таблетки?

- Дайте подумать, - сказал Томми-Консервная банка. - Вы меня так напугали, что я не могу думать!

- Хорошо, хорошо, - сказал Хорек. - Соберись с мыслями. Расслабься. Ляг на кровать.

- Что вы собираетесь делать?

- Оттрахать тебя хором, что еще? ЛЯГ НА ЭТУ ВОНЮЧУЮ КРОВАТЬ!

Томми-Консервная банка плюхнулся на постель животом вверх, чтобы как можно подольше оттянуть групповое изнасилование. Он с ужасом уставился на двух свирепых детективов.

- У тебя осталась слюна или все пересохло от страха? - спросил Хорек.

- Не знаю, - завыл Томми-Консервная банка.

- Открой рот, - скомандовал Хорек.

Томми-Консервная банка, с которого пот лил ручьями, чье желатиноподобное тело тряслось от шеи до колен, открыл рот и закрыл глаза и чуть не подавился, когда в рот ему что-то упало.

- Глотай, если осталась слюна, - приказал Хорек.

Томми-Консервная банка сглотнул раз, другой, и проглотил. Он улыбнулся. Это была "красненькая".

- Эй, дай-ка я попробую! - сказал Куница, беря из рук Хорька капсулу с лекарством. - Открой еще раз.

На этот раз Томми довольно кивнул и раскрыл свои резиновые губы. (Господи, у него из шнобеля на самом деле торчали пучки рыжих волос. Вот здорово!)

Куница встал у ног жертвы и первой же капсулой заехал ему в глаз.

- Брось! - приказал он, когда Томми-Консервная банка хотел сунуть ее в рот. Вторая попала в десятку, и толстяк легко ее проглотил. Меньше страха больше слюны.

Хорек с Куницей, которым это занятие начинало нравиться все больше и больше, закинули еще по одной капсуле в раскрытую пасть Томми. Несколько штук пролетели мимо, но с каждым броском они становились точнее.

- Ну как, черт возьми, полегчало? - осведомился Куница.

- Мне уже лучше, офицер, - улыбнулся Томми-Консервная банка.

- Ладно, как зовут игрока на ипподроме, который может оказаться кокаиновым дилером?

- Ллойд, - не раздумывая сказал Томми-Консервная банка. - Ллойд. Фамилию мне не сказали. Но я даже не видел кокаина. У меня не все привычки дурные.

- Ладно, где работает Флеймаут Фаррелл? - спросил Хорек.

- Вы знаете на Голливудском бульваре книжный магазин, в котором продаются грязные книжонки?

- Какой именно? Их же полно!

- С большой греческой статуей. Где статуя писает в бассейн. Этот. Рядом с автострадой.

- Это его магазин?

- У него ресторанчик через три магазина. Он открыт до девяти. Я иногда там ужинаю. Букмекер он, по-моему, неважный. Ему мало звонят. Вы не расскажите, что я его выдал?

- Ну, если бы мы не хранили в секрете информацию наших... агентов, мы бы не смогли менять маленькую рыбку на большую.

- Агент! - засиял Томми-Консервная банка. Это была фантазия почище той, где он ссасывал нижнее белье. Он смело открыл рот и указал на него пальцем. Теперь, когда он стал агентом, он имел право кое-что требовать.

Куница закинул ему штучку и сказал, что все, хватит. Еще немного, и он станет бывшим секретным агентом, что напомнило Томми-Консервной банке о похоронном бюро и личных вещах. Он невольно взглянул на другой ящик, и Хорек это заметил.

"Нарк" залез внутрь и нашел четыре самодельных фотографии хозяина в ковбойских сапогах, шляпе и маске.

- Вот это зрелище! - воскликнул Хорек.

- Это настоящие сапоги из страусиной кожи, - гордо сказал Томми-Консервная банка.

Куница, который что-то писал в блокноте, пробормотал, - Ты носишь пятисотдолларовые страусиные сапоги, а я ношу тридцатидолларовые говнодавы. Где-то здесь должна быть мораль.

- Я не про сапоги, чудило! - воскликнул Хорек, обращаясь к Томми-Консервной банке. - Теперь я знаю, откуда у тебя такое прозвище!

- Какое прозвище? Я всегда подписываюсь "Томми".

- "Безнравственники" не показали нам твои снимки. Теперь я знаю, почему они зовут тебя "Томмми-Консервная банка"!

- Они меня так зовут? Какие они злые! - Он, казалось, снова готов был заплакать. - Я же не виноват, что так устроен!

Куница бросил писать о Флеймауте Фаррелле и Ллойде, предполагаемом кокаиновом дилере, и взял у Хорька снимок.

- Господи! - воскликнул Куница. - Ну и шишка! Почти три дюйма в диаметре!

Но, увы, она была меньше двух дюймов в длину. Размером она в точности походила на банку из-под рыбных консервов.

11. НАСТОЯЩИЙ МУЖЧИНА.

Утро вторника выдалось для детективов отдела плохим. Верховный суд США накануне постановил, что полиция не должна использовать разговор с третьим лицом для того, чтобы вынудить убийцу к признанию. Исходя из этого, Шульц теперь должен следить за тем, что он скажет Саймону в присутствии арестованного душителя, потому что то, что он скажет, может каким-либо образом убедить убийцу, что его песенка спета, и ему лучше признаться, где он закопал трупы и фортепьянные струны. Это был черный вторник.

И вообще, девять старых маразматиков из Верховного суда так разозлили Шульца, что он перестал понимать шутки, когда из окружной тюрьмы ему позвонила Глория Ла Марр. Куница сказал, что существует куча песенок о влюбленных, которых разделяют тюремные стены, а Шульц информировал Куницу, что федеральная программа бесплатного лечения включает и лечение у дантиста, поэтому пусть Куница не стесняется и продолжает в этом духе и дальше.

- Здравствуй, Гюнтер, как поживаешь? - промурлыкала Глория Ла Марр.

- Здравствуй, Глория, - сказал Шульц, а потом повернулся всем своим медвежьим телом к карте города на стене и прикрыл трубку ладонью, потому что подслушивала вся комната.

- Когда мне предъявляли обвинения, я сказала, что хочу признать себя виновной, чтобы больше не причинять никому неприятностей, - сказала Глория Ла Марр.

- Ты правильно сделала, Глория, - сказал Шульц.

- Спасибо, Гюнтер. Они посадили меня в камеру к "голубым", так что я не беспокоюсь, что на меня... нападут или что-нибудь в этом роде.

- Это хорошо, Глория, - сказал Шульц. - Я рад это слышать.

- Я хочу довести операцию до конца как только меня выпустят.

- Это тоже хорошо, Глория, - сказал Шульц.

- Почему я тебе позвонила... Я знаю, что могу тебе доверять, и никто в тюрьме не узнает и... ну, если то, что я скажу, принесет хоть немного пользы... ну, я знаю, что ты поговоришь с судьей...

- Я помогу, чем смогу, ты знаешь это.

- Спасибо, Гюнтер, - сказала Глория. А потом она отбросила всякое воркование, и в ее голосе появились твердые мужские нотки. - Пойми, я еще никого не закладывала. Я ни на кого не стучала, но... короче, здесь есть "голубой" по имени Виолетта. Она прочитала, как два ваших копа следили за серебристым "мерседесом" в Голливуде, а закончили в Сан Педро. Десять лет назад Виолетта служила в армии и провела год во Вьетнаме и немного знает язык. Она клянется, что спала с Бозвеллом, с тем, кого арестовали ваши копы. За несколько дней до этого они с вьетнамцем в "мерседесе" как-то раз взяли ее с улицы. Бозвелл был пьяный и разговаривал со своим узкоглазым на рисовом наречии. О золоте. Это уж она точно поняла. Она говорит Бозвелл предложил отвезти его в ресторан на Мелроуз и Вестерн авеню, вроде как китайский. Там они высадили вьетнамца и после той ночи она их больше не видела.

- Я передам, - сказал Шульц.

- Наверно, это немного, Гюнтер, но если из этого что-нибудь получится, ты же замолвишь за меня словечко?

- Конечно, Глория.

Затем Глория Ла Марр опять заговорила по-женски. Она заплакала.

- Теперь, когда я... почти женщина, я... я ненавижу тюрьму. Я ее просто ненавижу сейчас. Здесь совсем все не так для... для женщины!

- Если что-нибудь получится, я замолвлю за тебя словечко, малышка. Я обещаю.

Когда Шульц повесил трубку и повернул свои медвежьи формы в кресле к комнате, все тут же начали шуршать бумагами, звонить по телефону, пить кофе и вообще отводить глаза. Интересно, Глория Ла Марр придет провожать Шульца на пенсию? В качестве его подружки?

Затем Шульц пригласил Саймона, Куницу и Хорька в комнату для допросов и запер дверь. От чего Куница ужасно заволновался.

- Гюнтер, я же пошутил насчет Глории!

- Может ничего из этого не выйдет, - сказал Шульц. - Но как вам понравится накрыть узкоглазого, который на той неделе хотел вас прикончить в Сан Педро?

- Еще бы мне не понравится накрыть того узкоглазого! - завопил Хорек. - Ты бы еще спросил, нравится ли мне бабы с четырьмя грудями! - И он заговорщицки посмотрел на Куницу.

- Ладно, может это немного, но Глория Ла Марр говорит, что в камере для гомиков есть один "голубой", который спал с вашим Бозвеллом. Кто-то по имени Виолетта. Не говорите об этом с Виолеттой, иначе "засветите" Глорию. Во всяком случае, Виолетта увидела фотографию Бозвелла в газете. Тем вечером, когда Виолетта их повстречала, Бозвелл был с узкоглазым, и они перекинулись парой слов на вьетнамском. О золоте. Значит, это за две ночи до того, как он хотел выстрелить тебе промеж глаз, Хорек. Может ничего не выйдет. А вообще, стоит проверить. Она сказала, узкоглазый пошел в какой-то ресторан на Мелроуз возле Вестерн. Возможно, китайский ресторан.

- "Просто Билл" Бозвелл два года служил во Вьетнаме, - сказал Хорек. Это есть в его деле. Может там он и научился резать глотки. Старые привычки?

- Вы с ним можете договориться, если он вам выдаст узкоглазого? спросил Шульц.

- Он молчит, - сказал Хорек. - Детективам из Управления ничего не рассказывает. Детективам из порта сказал, чтобы они пошли утопились в рыбьем дерьме. У него хватает денег, он нанял адвоката и на следующий день вышел под залог. Во всяком случае, когда он говорит, что не знаком с узкоглазым, он может и не врет. Может они и впрямь встретились в массажном салоне, и "Просто Билл" решил поупражняться во вьетнамском и... рыбак рыбака?..

- Ну, - пожал плечами Шульц, - если не хотите, я отдам это детективам из Управления. В конце концов, дело ведут они.

- Нет, дай сначала мы проверим, - сказал Хорек. - У меня свой интерес найти этого парня. - Сердце у него забилось рывками. "Не убивай меня! Мама!" - Личный интерес.

- У вас есть зацепки? - спросил Саймон.

- Не-а, - сказал Куница. - Узкоглазый выронил из кармана несколько штуковин, когда лез через забор. Ключ и бумажку с телефоном.

- Чей телефон?

- Ничей. Коммутатор большой киностудии. Там проходит народу по 5 тысяч каждый день. Они там снимают даже телешоу. Может хотел попасть в зрители или еще что-нибудь подобное.

- Какая студия? - спросил Шульц.

- Та, чьего босса застрелили на стоянке возле павильона для боулинга.

- Найджел Сент Клер, - сказал Шульц, глядя на Саймона. - А как насчет ключа? Они с ним разобрались?

- Обыкновенный ключ, - сказал Хорек. - Нет у них ничего.

- Может это ключ от какой-нибудь двери на студии, - сказал Шульц.

- Первое, что они проверили после того, как определили телефон. Не та фирма.

- Кто-то должен найти этот китайский ресторан и понаблюдать, - сказал Шульц. - И это должен быть ты, Хорек. Ты единственный, кто его видел. Ты ведь его узнаешь?

Хорек его помнил. Этот ублюдок усмехался, когда спускал курок. А потом усмешка исчезла, когда револьвер просто щелкнул. Уж Хорек-то его помнил!

- У нас вообще-то не так много дел, - сказал Куница, зная, как сильно хотел Хорек найти убийцу.

Хотя Шульц с Саймоном все еще обижались, что у них отобрали дело об убийстве, они были в первую очередь полицейскими и рассказали об этой тоненькой ниточке Элу Макки и Мартину Уэлборну.

- У азиатского бандита был телефон студии? Там, наверное, тысячи телефонов, рабочих и личных, - сказал Эл Макки, узнав об этом.

- Я тебе рассказал и все, - сказал Шульц. - Теперь это ваше дело.

- Мы не напрашивались.

- Да знаю я, знаю. - Может они делают еще одну тридцатимиллионную эпическую картину, и он хочет сняться в роли вьетконговца. Может...

- Я тебе рассказал и все, - сказал Шульц.

- Если что-нибудь из этого получится, я замолвлю словечко за Глорию Ла Марр, - сказал Эл Макки, отсылая этим замечанием сердито нахмурившегося Шульца к своему столу.

- Теперь уже знают все! И только потому, что эта баба сидит в тюрьме, - простонал Шульц Саймону, усевшись на место. - Гордон Лидди больше отсидел, а теперь выступает по ТВ!

Это было последней каплей. Гордон Лидди был для Саймона героем. Сравнить Глорию Ла Марр с Гордоном Лидди! Сегодня он возьмет Шульца в спортзал полицейской академии и поставит его на голову в надежде, что еще не поздно вправить ему мозги.

В тот день, когда Саймон в спортзале полицейской академии на борцовском ковре пытался доказать Шульцу, что у того не все дома, Куница с Хорьком внимательно наблюдали за входом в единственный ресторан в том районе, который назвала Виолетта. Он оказался не китайским, а тайским. Они сидели, укрывшись от солнца ковбойскими шляпами, на крыше магазина подержанных вещей на Мелроуз авеню и ели черствые мексиканские лепешки, которые продавал араб в мексиканском ресторане, принадлежащем корейцу.

Эл Макки с Мартином Уэлборном отправились по своим обычным делам, которые включали два нападения с нанесением тяжких телесных повреждений, один семейный конфликт со стрельбой и поножовщину между любовниками-гомосексуалистами. Тот, кого ранили, испытывал больше симпатии к тому, кто ранил, чем к себе, что было вполне обычным делом. Детективы решили не заводить уголовного дела, а дать им возможность разобраться самим - за бутылкой вина и порцией лингвини.

Следующая дверь в тайну убийства Найджела Сент Клера открылась благодаря уличным чудовищам - Бакмору Фиппсу и Гибсону Хэнду.

Бакмор Фиппс был сегодня не в себе, потому что спортивная передача и конкурс красоты начались с выступления президента. Гибсон Хэнд был раздражен, потому что кучка знаменитостей пыталась оставить не у дел его любимую газету "Нейшенл Инкуайерер". В их мире тоже существовали неприятности.

Поэтому им было не до шуток, когда, проезжая в патрульной машине по бульвару Ла Бреа по пути из любимого Гибсоном Хэндом гриль бара, они увидали двух пьяниц, выясняющих отношения на тротуаре в присутствии трех других пьяниц и стонущего бассет-хаунда.

Бравые вояки, которые колотили друг друга куском доски и огрызком свинцовой трубы, даже не заметили, как на черно-белой патрульной машине подкатили копы. Наконец, один из алкашей, сидящих в партере, заметил уличных чудовищ.

- Ого, - сказал он, пихая локтем соседнего алкаша, который пихнул следующего, который пихнул скулящего бассет-хаунда и сказал, - Заткнись ты, собака.

Когда уличные драчуны наконец увидели уличных чудовищ, они побросали оружие и кротко ждали, пока на них наденут наручники. Однако Бакмор Фиппс и Гибсон Хэнд находились за пределами своего участка, а их желудки были наполнены бараниной на ребрышках с гарниром из фасоли. Они и не собирались выходить из машины. Когда крики и драка прекратились, бассет-хаунд заскулил еще сильнее.

- Почему собака так скулит? - лениво спросил Гибсон Хэнд.

- С час назад его сбила машина, - ответил один из алкашей.

- Деревенская собака, - добавил другой. - Я только что привез его с фермы. Он не привык к машинам. Просто стоял и смотрел, как машина его переехала.

- Или пристрелите его, или пусть замолчит, - сказал Гибсон Хэнд.

- Если хотите, сами пристрелите, - сказал алкаш, - потому что минуту назад он прыгал как ни в чем ни бывало. По-моему, ему нравится, что на него все обращают внимание после того, как его переехало.

- А почему вы двое бьете друг друга по головам доской и куском трубы? - утомленно спросил Бакмор Фиппс, а Гибсон Хэнд откинулся на сидение и стал ковырять спичкой в зубах.

- Этот гад пошел за вином и закуской и выпил все сам, - сказал один боец.

Другой сделал ужасную ошибку. Он сказал копам, - Я знаю свои права. Вам я ничего не скажу.

Гибсон Хэнд медленно перекатил голову в сторону Баккмора Фиппса с немым вопросом, не снять ли ему из зажима ружье и не трахнуть ли этого бойца прикладом по тыкве, но затем он решил, что для этого они слишком плотно поели.

Бакмор Фиппс сказал, - Ты! - драчуну, сделавшему роковую ошибку. Залезай в машину. Мы тебя забираем за НСОО.

- А что это такое?

- Нападение со смертельно опасным оружием.

- Смертельно опасным? Еще чего! Я его, гада, только трубой бил!

Гибсон Хэнд догадался, что они не будут арестовывать алкаша ни за НСОО, ни по какой другой причине, потому что, когда пьяница сел в машину, они выехали из города на территорию, находящуюся в юрисдикции окружного шерифа.

Бакмор Фиппс, лениво ведя машину, взглянул на задержанного грубияна и сказал, - Может мы арестуем его просто за пьянство?

- А я не пьяный, - сказал боец, подливая масло в огонь.

- Пусть тебя проверит наш сержант, - сказал Бакмор Фиппс. - Он квалифицированный эксперт. В день выпивает по бутылке. Если он скажет, что ты пьяный, значит ты пьяный, если нет, значит - нет.

Гибсон Хэнд удивился, когда они остановились перед шерифским участком в Западном Голливуде. Бакмор Фиппс старательно измененным почерком написал что-то на листке бумаги. Он тщательно сложил записку, но боец был такой пьяный, что вряд ли что-нибудь разобрал, а после того, как протрезвел, сказал, что не отличил бы тех двух копов от Пата и Паташона.

Бакмор Фиппс сказал, - Возьми записку и свою трубу и отнеси их дежурному. Если сержант скажет, что ты трезвый и отпустит тебя, это его дело. Я написал в записке все, что видел. Мы подождем здесь.

Алкаш шатаясь вывалился на тротуар, заправил рубашку, застегнул ширинку и несколько раз порепетировал трезвую походку. Убедившись, что все в порядке, он заплетающимся зигзагом поднялся по ступенькам в шерифский участок, держа в руке записку и трубу.

Помощник шерифа за столом дежурного читал "Пентхауз" и страшно разозлился, что его прервали. Однако кусок свинцовой трубы в руках вошедшего болвана привлек его внимание. Боец передал записку дежурному и сказал, - Мне срочно надо сержанта.

Дежурный развернул записку. Она гласила: "В этой трубе пластиковая взрывчатка. Мне нужно 20.000 долларов, вертолет, сам шериф заложником, или я разнесу эту поганую забегаловку к чертовой матери".

Уличные чудовища ждали, пока не услыхали испуганные крики, топот бегущих ног и вопли обезумевших помощников шерифа, набросившихся на алкаша с дубинками, и только тогда поехали обратно в Голливуд. Происшествие немного сгладило их настроение.

Но в то время как день Бакмора Фиппса и Гибсона Хэнда немного повернулся к лучшему, Кунице и Хорьку приходилось несладко, если не считать того, что низкие медные облака сделали пребывание на крыше несколько более сносным. Хорек злился, потому что Куница улегся на вентиляционную решетку вздремнуть, подложив под голову вместо подушки свою помятую ковбойскую шляпу.

- Черт возьми, пока ты дрыхнешь, я должен протирать биноклем дырки в глазах, - заныл Хорек.

- Я все равно не смогу узнать этого узкоглазого, даже если увижу его, - пробормотал Куница. - Один из нас может пока отдохнуть.

- По крайней мере, ты мог бы сбегать за пивом, - сказал Хорек.

- Может, если бы ты в тот вечер не выпил три литра пива, ты бы не упал и всадил бы пулю в узкоглазую башку, и мы бы здесь не торчали, - сказал Куница, закрывая глаза и переворачиваясь на другой бок.

Может быть, он был прав. Это усмехающееся лицо... Хорьку захотелось найти старый вьетконговсккий плакат - такой, как он носил в знак протеста против этой войны, пока его самого не призвали в армию. Он повесил бы его в тире вместо мишени. Он бы не пожалел на него пары коробок патронов. Узкоглазый усмехался, когда нажимал на курок прямо в лицо Хорьку.

- Как ты думаешь, где-нибудь еще остались хо-ши-миновские плакаты? спросил он Куницу.

- Позвони Джейн Фонде и спроси, - пробормотал Куница и через несколько секунд захрапел.

Но уличные чудовища не храпели. Они скоро познакомятся с человеком, который встретил судьбу лицом к лицу.

Смена заканчивалась, а они получили какой-то дурацкий вызов о криках. Ничего необычного в криках, особенно в мотеле на бульваре Сансет, который, как все знали, кишел сутенерами и проститутками, и в котором, возможно, никто не провел ночь от начала до конца с тех самых пор, как его построили. Или сменили простыни, раз уж зашла об этом речь.

Когда они подъехали, "скорая помощь" выла еще кварталов за двадцать. Управляющий мотелем, нанятый камбоджиец лет семидесяти, сторожил дверь. Его пятнадцатилетний внук сторожил окно. Внутри комнаты находились два тела одно очень разгоряченное, встревоженное и визжащее, второе остывало с каждой минутой.

- Ну, в чем дело? - вздохнул Бакмор Фиппс, когда оба уличных чудовища лениво покинули патрульную машину, оставив в ней фуражки, но захватив дубинки.

- Кто это орет? - осведомился Гибсон Хэнд.

- Какая-то леди орет, - сказал мальчик. - Мы ее не выпускаем.

- Почему вы ее не выпускаете? - спросил Бакмор Фиппс, рыгая запеченым мясом. И надо же им было отправиться в сафари, в эту негритянскую забегаловку. Его солдатский пищевод и так весь в дырках. Он снова рыгнул.

Мальчик что-то сказал на камбоджийском старику, а потом ответил, Потому что она там убила человека, и мы подумали, что вам захочется с ней поговорить.

- ЧТО ОНА СДЕЛАЛА?- проснулся Гибсон Хэнд.

- Я никого не убивала, - плакала проститутка, когда ее успокоили и усадили в единственное кресло в комнате мотеля.

Стены были зеркальными, потолок тоже. На постели было зеркальное изголовье, а зеркальная дверь вела в ванную. Такая же дверь была у стенного шкафа.

- Прямо как в сказке! - воскликнул Баккмор Фиппс.

- Одно приличное землетрясение, и от тебя останется один фарш, заметил Гибсон Хэнд, глядя на зеркальный потолок.

- Я никого не убивала! - визжала проститутка.

Ей было лет двадцать, и кожа у нее была почти как у белой, обратил внимание Гибсон Хэнд. Она носила шапку курчавых волос, в настоящий момент сильно всклокоченных, и черная тушь струилась у нее из глаз на губы и на грудь, обратил внимание Баккмор Фиппс.

Можно было видеть, что грудь у нее на месте, потому что она была по пояс голой. Она даже не понимала, что единственное прикрытие для ее тела это юбка. Она не сняла юбку, потому что клиент сказал, что ему больше нравится, когда ее задирают. Это напоминало ему времена, когда он мальчишкой заезжал в машине в открытые кинотеатры. Когда девчонки их всегда "задирали" на случай, если вдруг подойдет служащий кинотеатра с фонариком. Поднятые юбки делали его твердым, как мороженый сом, сказал он.

Роланд Уиппл выбрал очень подходящее сравнение с мертвой рыбой, на которую сам стал походить. Он лежал на спине, глядя мертвыми глазами на зеркальный потолок, возвращавший его мертвому взору отражение безжизненной любовной мышцы, которая по странному стечению обстоятельств прекратила действовать с большей неохотой, чем его перегруженная сердечная мышца. Когда она прекратила работать, прекратил и он. И неожиданно. Массивный инфаркт ударил с сейсмической силой. Он пробежал свою последнюю милю со спуртом, достойным восхищения. Когда у него начались конвульсии, проститутку, которая была наверху, подбросило на два фута, и она с мокрым шлепком приземлилась ему на живот.

- А еще что-то говорят о страсти! - воскликнула она. - Господи, да это был настоящий взрыв!

Но Роланд Уиппл так и не услышал аплодисментов. Он испустил дух, как пустые кузнечные мехи. Его последнее дыхание плавало у зеркального потолка. Зеркальное изголовье было влажным от их трудов, но Роланд Уиппл уже затуманил свое последнее зеркало.

- Про парня, ушедшего вот так, можно сказать многое, - произнес Бакмор Фиппс, глядя на труп Роланда Уиппла.

- Теперь мне можно домой? - выла проститутка, все еще в истерике, все еще не понимающая, что ее грудь ничем не прикрыта, и ни один из уличных чудовищ не собирался напоминать ей об этом.

На трупе до сих пор был презерватив. Зеленый, с маленькими красными усиками. Он купил его на бульваре Голливуд в магазине, специализирующимся на порнографических книжках. Девушки от них сходят с ума, сказал продавец.

Перед тем, как началась агония, проститутка хотела сказать ему, что от него у нее такие же ощущения, как от консервного ножа, и поэтому она собиралась взять с него лишних десять долларов.

- Как тебе работается с этими штучками? - спросил проститутку Бакмор Фиппс. - Лично я всегда езжу без седла. Правда, есть риск. Полно...

- Я хочу домой! - выла проститутка. - Я же не виновата, что у него такой оргазм!

- Надо признать, что этот ковбой встретил смерть лицом к лицу, образно говоря, - заметил Гибсон Хэнд.

- Есть много способов умереть намного хуже, - согласился Бакмор Фиппс. - Так умереть не жалко. Совсем как в дуэли на кольтах на улицах Ларедо.

- Я его не убивала, - выла проститутка.

- Ну, каким-то образом, ты в этом участвовала, - сказал Гибсон Хэнд.Но тебя никто не обвиняет.

Затем приехала и уехала "скорая помощь". Санитары кинули взгляд на труп, и один из них сказал, - Надо признать, что он встретил смерть лицом к лицу.

Через пять минут приехали детективы по убийствам, и проститутка оделась и села на заднее сидение машины Эла Макки. Они ждали судебного медика с фургоном для трупов.

Уличные чудовища злились, потому что Мартин Уэлборн сказал им подождать и оттеснить любопытную толпу сутенеров, шлюх, и их клиентов числом человек в сто.

Причина смерти детективами под сомнение не ставилась. В этих краях она не была неожиданностью.

- Хорошо, дай нам свой телефон, где тебя можно застать, - сказал Эл Макки, дописывая короткий рапорт. - И мне не нужен телефон другого мотеля или массажного салона, где ты не работаешь, или номер какой-нибудь телефонной будки. Мне нужен настоящий телефон, где тебя можно застать, если вдруг у нас появятся вопросы.

- Ладно, ладно, - воскликнула проститутка. Она вынимала из сумочки все свои вещи в поисках телефона матери, где жили две из трех ее детей. Последнего она спровадила к тетке.

С трясущимися губами и руками проститутка листала записную книжку с телефонами клиентов. Она была не в состоянии думать. Здесь были телефоны хороших клиентов, которым нельзя отказывать, плохих клиентов, которых следует избегать, жирных котов, денежных мешков, добрых сутенеров, которые разрешали ей оставлять часть денег и покупали приличные подарки на те деньги, которые отбирали, злых сутенеров, которые обливали одежду керосином, а потом баловались со спичками, когда ее поведение им не нравилось. В этой сумочке лежали дюжины телефонных номеров. Эл Макки развлекался тем, что просматривал их, надеясь увидеть имя какой-нибудь кинозвезды, потому что большинство проституток записывали их телефоны ради престижа, вне зависимости от того, переспали они с ними, или нет.

Затем он заметил знакомый номер. - Посмотри-ка, Марти. Опять этот номер. - И проститутке, - Где ты его взяла?

Проститутка посмотрела на листок бумаги. Она нахмурила и разгладила брови. Она положила обе руки на взлохмаченную прическу и пригладила ее. Она была не в состоянии думать.

- Сейчас, сейчас, - сказала она. - Клиент? Не знаю! Я до сих пор трясусь! Я даже забыла телефон матери!

Мартин Уэлборн посмотрел на номер телефона студии и сказал, - Вы хорошо знали... Найджела Сент Клера?

- Я о таком и не слышала, - сказала проститутка, и им показалось, что она не лжет. У нее на уме было одно: мамочкин телефон. Она слишком нервничала, чтобы лгать.

- Так чей же это номер? - спросил Мартин Уэлборн. Проститутка снова посмотрела на него. - Я не знаю. Черт возьми! Это даже не мой почерк, офицер. Это наверно номер клиента, вот и все. Наверно мне его дала другая девушка. Я не могу найти мамин телефон!

Она заплакала, и Мартин Уэлборн сказал, - Успокойтесь. Мне кажется, мы можем обойтись без телефона матери, если вы вспомните, откуда у вас этот номер. Вы сможете вспомнить?

- Я попаду домой? Мне жалко, что тот человек умер. Я отдам вам его деньги. Вы можете отдать их его жене. У меня еще ни разу такого не было!

- Можешь ехать домой. Как только вспомнишь, кто дал тебе этот телефон.

Проститутка снова посмотрела на клочок бумаги. Она поискала сигарету, а Эл Макки зажег спичку и дал ей прикурить. Она затянулась раз, другой, и сказала, - Это... По-моему, это почерк Лулу. - Несколько секунд она молча курила, а потом сказала, - Я знаю! Это почерк Джилл! Да! Этот телефон дала мне Джилл. Точно!

- Телефон клиента? - спросил Эл Макки.

- Никакого не клиента. Это... киностудия. Как называется контора, куда идешь, чтобы сняться в фильме? Как статист.

- Распределение ролей, - сказал Мартин Уэлборн.

- Вот! Надо спросить определенную компанию. И определенного парня. Я забыла, как его зовут. Джилл помнит.

- Хочешь сняться в картине? - спросил Мартин Уэлборн.

- Дорогуша, все хотят сняться в картине, - сказала проститутка, и это было правдой. - Джилл сказала, что тому парню в большой черной машине она понравилась, и он спросил, хочет ли она сниматься. Конечно, все клиенты врут про это, но тот, тот дал ей двадцать долларов. Просто так. Чтобы она позвонила и договорилась. Не хотел от нее ничего. Ничего. Сказал, что она ему нравится, вот и все. Она говорит, деньги у него не ворованные. Ездит на одной из этих дорогих машин.

- На "роллсе"? - спросил Эл Макки. Найджел Сент Клер ездил на синем "роллсе". Он мог сойти за черный.

- Нет, - сказала она. - Не "роллс". Другая. Почти такая же.

- "Бентли"? - спросил Мартин Уэлборн. - Точно. Тот парень ездит на большом черном "бентли". С норковыми ковриками и все такое прочее. Она говорит, что сначала подумала, что он сутенер, только он не негр. Она дала мне телефон, если вдруг я тоже захочу сниматься. Хотя я забыла, как называется та компания.

- Джилл звонила ему? - спросил Эл Макки.

- Не знаю, - сказала проститутка. - Теперь мне можно домой?

- Как только скажешь, где можно найти Джилл, - спокойно сказал Мартин Уэлборн.

- Черт вас побери, - воскликнула проститутка. - То вы говорите, можешь идти, то не можешь идти!

- Это почти последний вопрос, - сказал Мартин Уэлборн. - Как фамилия Джилл, как она выглядит и где ее можно найти? Просто поговорить. Ей ничего не грозит.

- Ну, во-первых, у проституток нет фамилий. Она белая. Примерно моего возраста, может помоложе. Длинные прямые светлые волосы. Много колется. Хотя довольно приятная девочка. Иногда массажирует в "Ред Валентайн" на Стрипе. Но я не хочу, чтобы кто-нибудь узнал, что это я вам сказала. Обещаете?

- Обещаем, - сказал Мартин Уэлборн.

И теперь проститутка, поняв, что ее действительно отпускают, стала приходить в себя.

- Слушайте, а как насчет денег, которые мне дал мертвый? Я заработала их, так ведь? То есть, у него большая машина. Могу спорить, что его старухе они нужны меньше, чем мне, так ведь? Работа есть работа.

- Ты в самом деле их заработала, - сказал Мартин Уэлборн.

В этот момент подошли Бакмор Фиппс с Гибсоном Хэндом как обычно ворча.

- Слушай, Макки, уже темнеет, - заныл Бакмор Фиппс, что заставило камбоджийского мальчика подтолкнуть локтем деда и сказать ему на своем языке, что огромный коп боится темноты! А они каждую ночь работали среди сутенеров, проституток и уголовников и даже не замечали, когда заходит солнце!

- Мы почти закончили, - сказал Эл Макки. - Еще пару минут.

- Еще пару минут, - простонал Гибсон Хэнд. - У меня в "Сверкающем куполе" свидание с леди.

- Леди в "Сверкающем куполе"...- пробормотал Эл Макки.

- Та может довести до смерти трех клиентов, как этот, - похвалился Гибсон Хэнд. - Зовет себя Изумительная Грейс.

От чего у Эла Макки закружилась голова. Великая Цепь Событий!

Мартин Уэлборн вышел из машины, чтобы успокоить уличных чудовищ.

- Попридержите толпу еще немного, - попросил он. - Она испугается, если здесь будут шататься сутенеры или проститутки. У нас появилась ниточка к очень важному делу об убийстве.

- Дело об убийстве, - фыркнул Бакмор Фиппс. - Как же! Два детектива просто пытаются быстренько договориться с маленькой дешевкой.

Гибсон Хэнд тоже не поверил этой версии.

- Какое же это важное дело, сержант? - захотел он поймать его на слове.

- То, где убили шишку из кинобизнеса, - сказал Мартин Уэлборн. Найджела Сент Клера.

- Найджел Сент Клер! - Одновременно воскликнули оба уличных чудовища.

- То самое имя! - сказал Бакмор Фиппс.

- Оно все время крутилось у меня на языке, - сказал Гибсон Хэнд.

- Что вы знаете о Найджеле Сент Клере? - быстро спросил Мартин Уэлборн.

- Ничего, - сказал Гибсон Хэнд. - Это просто имя на клочке бумаги, который мы на прошлой неделе нашли у морского пехотинца. Ничего больше не значит. Просто мы оба знали, что слышали его еще где-то и не могли вспомнить.

- Что там с Найджелом Сент Клером? - спросил Эл Макки, выпрыгивая из машины.

- Ничего. Ничего, - сказал Бакмор Фиппс. - Черт, уже стемнело. У меня свидание еще лучше, чем у Гибсона. Ну же, Макки!

- У кого вы нашли это имя? - требовательно спросил Мартин Уэлборн, и уличные чудовища неожиданно поняли, что детективов интересует дело.

- У какого-то голого гомика, - сказал Гибсон Хэнд.

- У какого-то педика из Кемп Пендлтона, - добавил Бакмор Фиппс. Вместе с именем у него был номер телефона.

- Можете идти, - сказал Мартин Уэлборн теперь уже счастливой шлюхе. Затем он повернулся к уличным чудовищам и сказал, - Мне жаль разочаровывать ваших подруг, но мы поедем обратно в участок и вы расскажете все о вашем голом морском пехотинце.

- Она затрахала парня до смерти и идет домой, - застонал Гибсон Хэнд. - Я всю неделю никому как следует не сунул, и надо оставаться на сверхурочную!

В то время как рассерженные уличные чудовища рассказывали Элу Макки и Мартину Уэлборну все, что они знали о морском пехотинце, Куница с Хорьком за два года совместной работы первый раз серьезно поссорились.

- Мы переработали три вонючих часа, - орал Куница, а солнце падало в Тихий океан, который они не могли увидеть в лос-анджелесских сумерках, будь они даже на пятидесятом этаже, а не на втором, из-за естественной облачности и неестественного смога.

- Я хочу подежурить еще немного, - сказал Хорек. - Этот узкоглазый придет сегодня в ресторан. Я чувствую.

- Ты чувствуешь... Чувствуешь! Ты кто, гуру с Сансет стрип?

- Если чувствуешь, надо верить. Я не знаю, как объяснить.

Правильная карма.

- Карма! Карма! - Куница топал по крыше мотоциклетными ботинками, пиная ленивых голубей, слишком глупых, чтобы убраться с его пути. - Почему бы тебе не поехать в Малибу и не вступить в секту, которая молится жирным индийцам в летних костюмах и белых туфлях? Карма!

- Можешь идти. Я остаюсь, - сказал Хорек.

- А на чем я поеду? Может еще такси взять?

- Бери "тойоту".

- А как ты попадешь обратно?

- Возьму такси. Проголосую. Пойду пешком.

- Во-первых, у тебя на такси нет денег. Во вторых, никто не остановится, когда голосует такая рожа, как ты. В третьих, ты не ходил пешком с тех пор, как Иуда продал Иисуса Христа!

- Пошел вон с моей крыши, - сказал Хорек. - Ты мне не нужен.

- Я не оставлю тебя одного на этой крыше, - сказал Куница.

- Ты собираешься меня унести? - сказал Хорек, и положение стало критическим.

Мяч был на куницыной половине поля. Последовала минута напряженной тишины, и он сказал, - Мне кажется, я знаю, что ты чувствуешь. Этот парень сунул тебе в лицо твой же револьвер. Это ведь не вонючий Вьетнам. Это твой город. Одно дело, когда тебя укокошат на войне. Одно дело, когда попадешь в аварию. Но совсем другое дело, когда тебе кто-то угрожает в твоем собственном городе. Я хочу сказать, что это очень дрянная и паршивая вещь оказаться убитым. Ты это чувствуешь? Что-то в этом роде?

Хорек повернулся спиной к Кунице и посмотрел вниз на тайский ресторан. Туда входил маленький человечек. На нем был серый костюм и черно-белые туфли. Это был не убийца. Стоя спиной к Кунице, Хорек сказал, - Это... личное. Во Вьетнаме лично я не имел ничего против врага. Я тебе что-то скажу, потому что знаю, что ты никому не расскажешь. Когда той ночью я пришел домой, я... заплакал. Первый раз в жизни я понял, какая это горестная вещь, - быть убитым.

Куница с минуту помолчал, а потом сказал, - У меня в ботинке заначка шесть долларов. Пойду куплю пива. Мне все равно сегодня нечего делать, кроме как смотреть по ящику "Даллас". Хорек кивнул и Куница спустился с крыши. Еще один человек точно такого же сложения вышел из "форда" на освещенное место перед входом в тайский ресторан. Он повернул голову. Бинокль прорезал сумерки, и Хорек увидел его во всех деталях. Он не был убийцей.

12. РАСКЛАДНАЯ ДЖИЛЛ.

С наступлением темноты даже Хорьку захотелось спуститься с крыши. Глаза его болели, и он чувствовал себя измотанным. Ему хотелось пойти домой и упасть в постель, не поужинав. Одна хорошая черта у его бывшей жены: она умела готовить. Консервированный томатный суп и сэндвичи с сыром на сегодняшний гурманский ужин?

- У меня не хватит сил пернуть, - сказал он на обратном пути в участок.

- Я очень рад это слышать, - сказал Куница.

- По-моему, сегодня я засну в одежде, как вонючий пожарник, - сказал Хорек. - Я не смогу сдвинуться с места, если ты подожжешь мне бороду.

Сегодня ничто не сможет его взволновать, думал он. Но только меньше, чем через час он будет бегать по бульвару Голливуд, разбивая окна и поднимая тревогу: "Мафия идет!"

Бакмор Фиппс с Гибсоном Хэндом почти закончили рассказ о Гладстоне Кули, когда в комнату детективов вернулись Куница с Хорьком, не ожидавшие в этот час увидеть на своих рабочих местах уличных чудовищ и команду по убийствам.

- Все, что вам надо сделать, - это позвонить завтра в Кэмп Пендлтон, сказал Гибсон Хэнд. - Рядовой первого класса Кули. Ха! Вот что происходит с нашей проклятой страной! Морской пехотинец в черных трусиках. Дайте мне стофунтового паренька из любой уличной банды с винтовкой 22 калибра, и он перестреляет к чертовой матери батальон таких морских пехотинцев. Один тощий мексикашка со своим мексиканским маузером. И я!

- Когда я служил в морской пехоте, - сказал Бакмор Фиппс, - у нас таких зараз не было. Он всего лишь часть теперешней молодежи. Это все демократы. Если у нас будет президентом еще один демократ, ливийский флот может спокойно брать Нью Йорк.

- Мы завтра поговорим с нашим молодым морским пехотинцем, - сказал Мартин Уэлборн. - И я хочу поблагодарить вас, ребята, за помощь.

- У вас что, крупное убийство? - спросил Куница, в то время как Хорек зевал и делал последние записи в журнале.

- Просто один настоящий мужчина встретил смерть лицом к лицу, - сказал Гибсон Хэнд.

- Не забудьте имя и приметы проститутки Джилл, - сказал Мартин Уэлборн уличным чудовищам. - Слишком часто нам встречается этот телефонный номер. Потом он повернулся к Кунице с Хорьком и добавил, - Я собирался сказать вам это завтра: опять вынырнул телефон, который потерял ваш подозреваемый, когда вы брали Бозвелла.

- Это телефон киностудии?

- Он самый, - сказал Эл Макки. - Этот телефон, похоже, носит с собой куча уличного народца.

Когда уличные чудовища уже выходили, Эл Макки сказал как бы в раздумье, - Посматривайте парня в черном "бентли", который любит кидаться деньгами.

Что заставило Хорька мигнуть полусонными глазами, - Какой черный "бентли", - спросил он детективов по убийствам.

- Какой-то парень в "бентли" дал телефон маленькой блондинистой проститутке, которая дала его другой проститутке, которая сегодня в мотеле до смерти затрахала одного парня, - объяснил Эл Макки. - Это немножко сложно. Дело в том, что этот телефон Бакмор нашел у одного морского пехотинца. Это тот же телефон...

- Черный "бентли"? - сказал Куница Хорьку. - Друг Томми-Консервной банки?

- ... что потерял ваш узкоглазый, - продолжал Эл Макки.

- Мы знаем, что какой-то любитель ставить на лошадей ездит на черном "бентли", - сказал Хорек, полностью проснувшись. - Может тоже кокаиновый дилер, но все это наверно чепуха. И тем не менее по бульвару катается не так уж много черных "бентли". Им не нравится выводить их из Беверли Хиллз без бронетанкового эскорта.

- Может, это один и тот же парень, - сказал Куница.

- Ладно, мы идем домой, - объявил Бакмор Фиппс. - Выйдете на этого узкоглазого, возьмите нас с собой. Гибсон никого не убивал уже две или три недели, с тех пор, как его выгнали из отдела.

- Мы дадим вам знать, - пообещал Эл Макки.

- По-моему, люди, которые водят "бентли", просто выпендриваются, заметил Бакмор Фиппс своему напарнику, когда они выходили.

- Да конечно же, Бакмор! В этом и заключается жизнь! - сказал Гибсон Хэнд. - Я тебе сейчас все объясню...

- Ты думаешь, парень в черном "бентли" связан с узкоглазым, который хотел меня замочить? - спросил Хорек у Мартина Уэлборна.

- Не знаю, - сказал Мартин Уэлборн. - Все, что мы знаем, - это у всех, кто нам попадается есть телефон этой киностудии. Проститутка, которую зовут Джилл, получила его от человека в "бентли". У морского пехотинца, который позирует скульпторам, оказался телефон и имя нашей жертвы. А еще одному парню, который любит кататься на роликах, назначили таинственное свидание в том месте, где умерла наша жертва. Поскольку мы знаем только об этих, не исключено, что еще не у одного десятка есть этот телефон. Почему именно эта киностудия? Что здесь общего с нашей жертвой? Для начала мне бы хотелось найти Джилл и парня в "бентли".

- С Джилл мы вам помочь не можем, - сказал Хорек. - Но мы, возможно, сможем найти парня по имени Ллойд, который разъезжает по бульвару в черном "бентли".

- Мы же не можем просто войти в ресторан к Флеймауту Фарреллу и попросить его как букмекера дать нам список его клиентов? - сказал Куница.

Хорек встал и стал ходить взад-вперед по комнате. Он посмотрел на Эла Макки и Мартина Уэлборна. Он посмотрел на Куницу. Потом он нехорошо усмехнулся.

- Если этот черный "бентли" приведет к узкоглазому, все, что я хочу, это быть рядом, когда вы его будете брать. Вам придется пообещать.

Эл Макки пожал плечами и сказал, - Гибсон с Бакмором хотят участвовать, вы двое хотите участвовать. По-моему, у этого узкоглазого столько же шансов остаться в живых, как у камикадзе.

- Обещаете? - потребовал ответа Хорек. - Да или нет?

- Обещаем, - сказал Мартин Уэлборн.

- Пошли, Куница, - сказал Хорек. - Я угощаю!

- Нам следует знать, куда вы идете? - спросил Эл Макки.

- Лучше не надо, - заверил его Хорек. - Когда вы завтра придете, у нас будет имя человека в черном "бентли". Я только надеюсь, что это тот самый "бентли".

- Спокойной ночи, ребята, - сказал Эл Макки. Лучше не задавать слишком много вопросов хорькам и куницам этого бренного мира. Меньше придется врать, когда охотники за скальпами из отдела внутренних расследований посадят тебя за детектор лжи.

- Ну, не знаю, - сказал Куница, когда они с Хорьком гнали по бульвару Голливуд к ресторану, принадлежащему букмекеру Флеймауту Фарреллу.

- Я тебе говорю, подействует, - сказал Хорек. - Не будь паинькой.

- Не знаю...

- Слушай, ты же видел, какой идиот этот Томми-Консервная банка. Ты думаешь, у такого узкоглазого будет хитрый букмекер? Хитрый букмекер прежде всего не работает в какой-то забегаловке на бульваре, так ведь? Да этот чертов бульвар кишит полицейскими!

- Может нам надо просто поговорить с Томми-Консервоной банкой. Может, он сможет узнать фамилию и адрес Ллойда. В конце концов, мы же произвели его в секретные агенты.

- Бро-о-ось, - сказал Хорек. - Ты только представь: Томми в своем плаще и ковбойских сапогах что-то вынюхивает возле лошадиного тотализатора? Могу спорить, что под плащом он будет голый. И будет высовывать свою консервную банку перед каждой проходящей бабой. Бро-о-ось, Куница. Подействует, если мы сделаем по-моему.

Делая это по-хорьковски, они были вынуждены оставить "тойоту" на Уилтон-плейс и выполнять всю остальную работу на своих двоих.

Фонарики они не захватили, и перелезать через десятифутовую изгородь, окружавшую кинопроявочную фабрику, было опасно. Проволочные заборы часто означали, что по двору бегают сторожевые собаки, но собачьих куч рядом с изгородью они не увидели, и поэтому рискнули. Проблема заключалась в том, чтобы перемахнуть через забор обратно и сделать это быстро, как только они выполнят первую часть плана. Это было рискованно, особенно если вдруг патруль из голливудского участка будет проезжать мимо и увидит, как двое бандитов в коже лезут в темноте через забор, и выпустит пару зарядов дроби из "Итаки", оставив их трупы висеть на проволочной изгороди. Очень немногие из голливудских патрульных знали нарков, и времени на знакомство, если их увидят убегающими в темноте, останется слишком мало. Но риск был частью плана. Даже Куница, после того, как он смирился с сумасшедшим замыслом Хорька, начал входить во вкус.

Они крались по темной дорожке между ресторанчиком Флеймаута Фаррелла и фабрикой кинопленки. Они отпрыгнули в тень, когда мимо на велосипеде проехала старуха в бейсбольной шапочке с охрипшей белой уткой в корзине на багажнике. Хорек поглядел на Куницу. На утке был желтый свитер. Голливуд!

Когда Хорек подобрался к тротуару, он изогнулся и заглянул в окно "Изысканных блюд" Флеймаута Фаррелла и увидел печального пенсионера, давящегося сэндвичем с жирной ветчиной, и невзрачного маленького человечка в футболке - очевидно, самого Флеймаута Фаррела, пересчитывающего дневную выручку у кассы. С его нижней губы свисала сигарета со столбиком пепла, который был длиннее, чем окурок. Из-за сигареты разгорелся спор с пенсионером, когда тот получил ветчину с белым хлебом.

- Я не просил перчить ветчину.

- Я ее не перчил.

Куница посмотрел на часы и прошептал, - Томми-Консервная банка сказал, что он закрывает примерно в это время.

- Нам просто везет, что у него запоздалый клиент, - прошептал Хорек, когда они отступили обратно в переулок.

- Интересно, сколько еще этот старик собирается сосать свой засаленный сэндвич?

- Какая разница? Давай займемся делом, - сказал Хорек. - Все будет выглядеть реальнее, когда там клиент.

- Не нравится мне это, - сказал Куница. - Нет. Не нравится.

Они подкрались на угол, подождали, пока проедет поток машин, посмотрели, нет ли прохожих, и снова заглянули в ресторанчик. Старый козел взял еще одну чашку кофе!

- Черт с ним, - сказал Куница. - Надоело мне тут торчать, как кошка в подворотне. Раньше начнем - раньше кончим.

- Ты первый, о представитель куньих, - усмехнулся Хорек.

Куница залез в глубокий карман мотоциклетной куртки и достал обыкновенный строительный кирпич. Он начал вытирать кирпич о джинсы, но Хорек сказал, - На этом вонючем кирпиче отпечатков не будет! Ты чего, насмотрелся дешевых боевиков, или что?

Итак, Куница огляделся, вынырнул из темноты и кивнул Хорьку, который достал увесистый кирпич из своего кармана. Затем оба нарка встали на тротуаре и после "раз... два... три!" размахнулись и швырнули оба кирпича в витринное стекло Флеймаута Фаррелла. Раздался звук, напоминавший симфонию для медных тарелок.

Оба нарка метнулись к дорожке в переулке и махнули через первый забор еще до того, как Флеймаут Фаррелл успел подняться с пола. Клиент в полной растерянности метался по ресторанчику, держа в руке сэндвич с окороком и вопя, - Землетрясение! Землетрясение!

А Флеймаут Фаррелл, поверив, что началось светопреставление по крайней мере в 8,6 баллов, заполз под стол, как рекомендовали инструкции по гражданской обороне.

- Это то самое, крупное, о котором говорили! - вопил пенсионер. Калифорния поплыла к Таити!

Затем, когда не последовало ни тряски, ни угрожающего глухого рокота, а старик перестал кричать и сбивать его с толку, Флеймаут Фаррелл, перекусивший сигарету пополам, начал плеваться табаком и осторожно вылез из-под стола.

- Мою витрину разбили кирпичом! - сказал он, увидев на полу расколотое орудие разрушения. - Мою витрину разбили двумя кирпичами! - сказал он, осматривая остатки ресторана. Аризона все-таки не получит рай для туристов в виде пляжей на побережье. Кто-то расколотил ему стекло!

Куница с Хорьком сидели за два квартала на бульваре Голливуд и ругались. Патрульная машина приехала только через двенадцать минут. Ленивые ослы!

- Наши граждане заслуживают лучшей защиты от хулиганов, уничтожающих их собственность, - возмущенно сказал Хорек.

У патрульных наверняка были дела поважнее, и они составили самый быстрый в мире протокол. Они уехали прежде чем Флеймаут Фаррелл начал подметать пол, стараясь придумать, чем ему забить витрину в такое позднее время. Он подумывал о том, чтобы отыскать в справочнике телефон лесопилки, работающей до полуночи, когда к нему в дверь постучали нарки, держащие в руках полицейские жетоны. Покончив с формальностями, они вошли в небольшое помещение, перешагнув в проем десять на двенадцать футов, который раньше был витриной.

- Нас послали из Управления, как только там узнали о происшествии, сказал Хорек.

- Правда? Я не ждал детективов до завтра или до послезавтра, - сказал Флеймаут Фаррелл. На первый взгляд он показался бледным и измученным, его светлые волосы начинали седеть. При свете волосы превращали его восковую кожу в полупрозрачную.

- Мы из разведывательного отдела, - сказал Куница, - ходим в штатском.

- Вы не "безнравственники"? - спросил Флеймаут Фаррел.

- Если бы мы были "безнравственниками", мы бы посадили тебя месяц назад, Флеймаут, - сказал Хорек. - Мы знаем, что ты здесь принимаешь ставки на лошадей.

Челюсть у Флеймаута отвисла и он стал еще более измученным. Он побелел, как сухой лед.

- Я? Я? Я?

- Брось распевать паршивые арии, Флеймаут, - сказал Куница. - Я, я, я - головка от патефона! Сядь!

Флеймаут Фаррелл уселся бы и без команды. Ноги его не держали.

- Мы с тобой сегодня возимся только по одной причине, Флеймаут, начал Хорек.

- По какой? - Флеймаут Фаррелл переводил взгляд с одного нарка на другого. - Я никогда не покупал краденые пишущие машинки с бульвара! Я никогда...

- Мы хотим спасти тебе жизнь, - сказал Хорек.

- Мне жизнь?

- Ты нам не нужен. Нам нужен Карло Андрутти.

- Кто такой Карло Андрутти? Что он делает?

- Ты и на самом деле мелкая рыбешка, Флеймаут, - с отвращением сказал Хорек. - Карло Андрутти контролирует все подпольные конторы отсюда до Малибу, это все, что он делает! И случайно вышло так, что примерно в то время, как тебя втянули в это дело со ставками на лошадей и телефоном на кухне...

- Правильно! - согласился Флеймаут Фаррелл. - Меня втянули. Мне вообще не нужны лошади, и...

- Примерно в то время, как ты попал в это дело, один парень порядков на сто выше, чем тот парень, с которым ты имеешь дело...

- Мы знаем, кто он. Мы все знаем, - кивнул Куница.

- Примерно в это время Карло Андрутти замечает, что в Голливуде начинают расти дешевые конторы вроде твоей, а он тебе не Армия Спасения, и ему... такие... вещи... не нравятся!

- Я ничего не знаю! Ничего!

- И поскольку мы расследуем организованную преступность, нам приходится думать о таких, как ты, чтобы им не привязали к трусам бетонные блоки и чтобы через месяц они не распугали пляжников в Санта Монике, вынырнув на поверхность, после того, как у них на трусах лопнет резинка. Вот что мы делаем, Флеймаут.

- Так кто... кто...

- Флеймаут, ты паршивый дурак, - сказал Куница, дергая себя за золотую серьгу, которую он носил в одном ухе.

- Мы два дня следим за некоторыми подручными Карло Андрутти. Они повыбивали окна во всех букмекерских конторах города, телефонных или каких других, которые не принадлежат Карло Андрутти.

- Они хотят что-то сказать тебе, Флеймаут.

- Они надеются, что ты поймешь, Флеймаут.

- И все, что мы хотим сделать, - это не допустить, чтобы "солдаты мафии" опять "легли на матрасы на конспиративных квартирах". - Хорьку фраза понравилась. "Солдаты мафии". "Матрасы на конспиративных квартирах". Прямо как в идиотских гангстерских фильмах, которые придумывают за ланчем в загородном "Рангун рэкет клабе".

- Что мне делать? Я не знал о мистере Андрутти! - воскликнул Флеймаут Фаррелл. - Я брошу все, если я кому-нибудь мешаю!

- Прежде всего, все, что мы тебе сказали, должно остаться между нами. Тайна полицейского расследования, Флеймаут.

- Я ничего не скажу.

- И все, что ты скажешь нам, то есть то, что нам может понадобиться для твоего спасения от этих головорезов, тоже останется между нами.

- Хорошо, - начал Хорек. - Во-первых, сюда заходит один парень ставить на лошадей. Приезжает на черном "бентли". Начнем с него.

- Я таких не знаю, - сказал Флеймаут Фаррелл.

- Черт с ним. Пошли отсюда, - сказал Куница. - Карло Андрутти повесит его вниз головой и выпустит из него всю кровь, как раввин из курицы.

- Подождите минутку! Подождите минутку! Ладно, я его знаю! - закричал Флеймаут Фаррелл. - Вам придется взять меня под защиту, пока мистер Андрутти не узнает, что я больше не букмекер!

- Парень в "бентли" представляет для нас проблему, Флеймаут, - сказал Куница. - Я не волен сказать тебе, как и почему, но он представляет для нас проблему. Начнем с того, как его зовут.

- Ллойд.

- Это мы знаем. Его фамилия?

- Не знаю.

- Где он живет?

- Не знаю. Он мой клиент. То есть он раз или два делал ставки, вот и все. Он разговаривает, как настоящий игрок, но никогда не ставил больше сотни.

- Ага. А как ты с ним познакомился? - спросил Хорек.

- Он знает... он, э-э-э, он... знает одного моего знакомого.

- Ты хочешь, чтобы мы прямо сейчас ушли из твоей несчастной жизни? спросил Куница.

- Нет! Он, э-э, он знает... мою дочь, - тихо сказал Флеймаут Фаррелл.

- Кто твоя дочь?

- Ее зовут Пегги. Ей всего семнадцать. Она...

А затем оба нарка невероятно изумились, увидев, что глаза Флеймаутв Фаррелла, незадачливого бизнесмена и неудавшегося букмекера, наполнились слезами. Он закрыл лицо руками и зарыдал, как вдова на поминках.

Нарки озадаченно пожали плечами и стали ждать. Наконец Куница предложил Флеймауту Фарреллу сигарету, и тот ее взял. Хорек дал ему прикурить.

- Он... он... он сказал, что хочет помочь Пегги, - всхлипывал Флеймаут Фаррелл. - Тринад... Тринадцать месяцев назад она... она убежала. Она... наркоманка и... может, кое-что еще...

- Проститутка? - спросил Хорек.

Флеймаут Фаррелл кивнул, не отрывая взгляда от пола.

- Он... Этот Ллойд... он однажды пришел сюда с Пегги. Она сказала... Она сказала, что хочет забрать мамины вещи. Ее мама умерла много лет назад. Несколько колец.. и еще что-то. Мне не нужны кольца. Я просто... просто хотел, чтобы Пегги осталась!

- И куда она ушла?

- Не знаю. И Ллойд не знает. Они расстались на углу, - сказал он, вытирая глаза. - С тех пор Ллойд приходил два - три раза. Пегги рассказала ему о моем приработке. Он говорил, что приходит ставить на лошадей, но он не играет. Он сидит. Разговаривает с другими, которые заходят делать ставки. Чего-то ждет. По-моему, он ждет, чтобы пришла Пегги.

- О чем он разговаривает? - спросил Хорек.

- Часто спрашивает о ней. Кто ее друзья. Но я ничего не могу ответить. Он поклялся, что никогда, понимаете, никогда ею не воспользовался. Он поклялся, что ему жалко Пегги, и он хочет помочь ей.

Флеймаут Фаррелл увидел, что копы обменялись взглядами.

- Я поверю любому, кто скажет, что хочет помочь Пегги вернуться домой! - сказал Флеймаут Фаррелл и снова расплакался.

- Ты указал в протоколе домашний адрес и телефон? - спросил Куница

Флеймаут Фаррелл кивнул и вытер глаза о засаленный рукав футболки. Его кожа приобрела оттенок слоновой кости. Он был странно выглядевшим человечком. Его руки и лицо напоминали антикварный фарфор.

- Когда вернется Ллойд, нам надо, чтобы ты о нем кое-что разузнал. Где он живет. Фамилию. Где он шатается. И запиши номер его машины. - сказал Хорек.

- Я постараюсь, - кивнул Флеймаут Фаррелл.

- Как он выглядит? - спросил Хорек. - Сколько ему лет?

- Тридцать два - тридцать пять.

- Цвет волос?

- Брюнет. Темные глаза. Нет, кажется, голубые. Черт, я не помню цвет глаз. Футов шести ростом. Хорошо сложен.

- Как культурист?

- Не так хорошо. Он похож на безработных, которые сюда заходят: съедят пару пончиков и говорят, что они актеры. Хорошо одевается. Наверно из тех, что ходят в дискотеки.

- Когда увидишь его в следующий раз, скажи, что знаешь, где можно найти Пегги, - приказал Куница. - И можешь с ней связаться. Потом назначишь Ллойду здесь встречу и позвонишь нам. - Куница дал Флеймауту Фарреллу визитную карточку полицейского.

- При чем здесь мистер Андрутти? - с жалким видом спросил Флеймаут Фаррелл.

- Поверь, мы хотим спасти твою шкуру, - сказал Куница.

Когда нарки выходили через проделанную ими дыру, Флеймаут Фаррелл сказал, - Он зовет ее не Пегги.

- Что? - обернулся Хорек.

- Он зовет ее Джилл. Наверно это имя, под которым ее знают на улице. Джилл. - Затем Флеймаут Фаррелл опять закрыл лицо руками и в отчаянии зарыдал.

Пока Хорек с Куницей заканчивали дела очень длинного дня, Эл Макки с Мартином Уэлборном сидели в машине неподалеку от Сансет Стрип. Они припарковались на стоянке рядом с уже закрывшейся заправочной станцией, спрятавшись за четырьмя другими машинами. Полуголые машины детективного отдела не были предназначены для слежки и разведывательной работы, и уличный народец узнавал их так же легко, как "черно-белые", только без "ушей Микки Мауса" - проблесковых маячков на крыше.

- Не знаю, почему я позволяю тебе распоряжаться своей жизнью, Марти, сказал Эл Макки. Его голова покоилась на междверной стойке, в то время как Марти сидел за рулем и наблюдал в бинокль за массажным салоном "Ред Валентайн".

- Я спасаю тебя от "Сверкающего купола". Смотри на это с такой точки зрения, сын мой.

- "Сверкающий купол"... Сегодня по ТВ играют "Ангелы". Я собирался свернуться калачиком на диване вместе в банкой пива и сэндвичем с индейкой и посмотреть, как в очередной раз вышибают дух из нашей команды. А если захочется дополнительных наслаждений, всегда можно проснуться и выбить из постели кота, который туда забирается как только я засну. Господи, как я ненавижу этого кота!

Мартин Уэлборн ни на секунду не опустил бинокль. Для такого позднего времени количество людей, входивших и выходивших из салона, было довольно большим. На углу также дежурили четыре проститутки, которые приставали к водителям проезжающих мимо машин. Одна из них была белой, но не Джилл. Она была брюнеткой. Он подумал, что она, возможно, носит парик. Наконец Мартин Уэлборн сказал, - Сэндвич с индейкой? Уж не научился ли ты готовить, став три раза холостяком?

- Шутишь? Да я в своей грязной кухне ни до чего не дотрагиваюсь, не говоря уж о том, чтобы там есть. Я там кормлю кота. Я надеюсь, что он там подхватит какую-нибудь заразу и сдохнет. Я покупаю сэндвичи в магазине. Он закрывается поздно, поэтому может обслужить всех неудачников в мире.

- Тебе надо научиться готовить, - сказал Мартин Уэлборн. - Это делает одиночество более приемлемым. - Затем он опустил бинокль и посмотрел на напарника, и Эл Макки увидел, что уголки его глаз опустились, и понял, что он думает о Пауле Уэлборн.

Но Мартин Уэлборн думал не о Пауле. На секунду она мелькнула в его мыслях. Потом исчезла. Разговор об одиночестве вызвал более устрашающие видения. Сегодня похоронили Элиотта Роблеса. Он хотел сходить на похороны. Он хотел послать к мессе открытку с соболезнованиями. Но то, что Элиотт Роблес был мексиканцем, не обязательно означало, что он был католиком. Немного было мексиканцев по имени Элиотт. Не считая смешного маленького наркомана Элиотта Роблеса.

"Вы вынесли мое дело на улицу", - сказал ему Элиотт Роблес, когда Мартин Уэлборн сделал фатальную ошибку на допросе Чуи Вердуго. Когда Элиотт произнес эти слова, в глазах у него стоял ужасающий страх. А потом, минуту спустя, он выглядел отрешенным. Было ли это следствием наркотиков, которыми он кололся? Краж, которые приходилось совершать, чтобы достать наркотики? Возможно Мартин Уэлборн увидел в нем примирение с судьбой? Возможно он не питал зла к детективу за его непростительную, фатальную глупость? Возможно. Думать так было для него утешением. Придуманным им самим.

Мартин вспомнил другого члена подростковой банды, который однажды сказал ему: "Если вы отберете у меня оружие, и меня из-за этого убьют, я буду и после смерти преследовать вас". Будет ли преследовать его Элиотт Роблес? Преследовать его после смерти, как это делает Денни Мидоуз.

В тот день они подъехали к дому Мидоузов раньше патрульной машины. Безостановочно визжащая женщина стояла перед дверью, и они так и не добились от нее ни слова. Она даже не жестикулировала. Она только смотрела на дом и визжала.

- Визжала, - пробормотал Мартин Уэлборн.

- Что? - сказал Эл Макки. Он дремал. - Ты что-то увидел?

- Увидел?

Мартин Уэлборн дрожал. Как в тот день в кабинете капитана, когда им передали дело Найджела Сент Клера, когда глаза Марти то странно сосредоточивались, то уходили в себя. Эл Макки не мог видеть эти удлиненные карие глаза в темноте машины детективов. Марти трясло. Глаза.

- Марти, ты в порядке?

- В порядке?

- Ты, э-э... Может хватит нам работать? По-моему, мы за один день наработали на два. Кажется, нам здесь не найти эту шлюшку Джилл, просиди мы хоть неделю.

Мартин Уэлборн развернул носовой платок, вытер лоб, аккуратно свернул его и положил обратно в карман.

- Наверное у меня приливы. - Он усмехнулся. - Говорят, случается с нами после сорока. Надо привыкать. Чертовски трудно стареть, правда, мой мальчик?

- Да, черт возьми, - сказал Эл Макки, пристально глядя на напарника. Чем бы это ни было, это уже прошло. Единственной причиной, по которой он сидел вместе с Марти в этой дурацкой засаде на проститутку, получившую телефонный номер, который, вероятно, не имел ничего общего с их убийством, - было то, что дело Найджела Сент Клера вдохнуло в Марти новые силы. В первый раз с тех пор, как ушла Паула Уэлборн.

- По-моему, мы можем просидеть здесь неделю и так и не увидеть белокурую проститутку Джилл.

- Я согласен с тобой, - сказал наконец Мартин Уэлборн.

- Нам самим придется все расхлебывать, Марти, - сказал Эл Макки. - В этом деле у нас не будет никаких зацепок. Нам уже известно, что у голливудских "безнравственников" нет сведений о проститутке по имени Джилл. Завтра проверим в шерифском отделе. Потом в Управлении. Потом начнем звонить продавцам "бентли".

- В Калифорнии полно "бентли", - напомнил ему Мартин Уэлборн. - Как там говорят? Если Калифорния отделится от Америки, она будет седьмой в списке самых богатых стран?

- Да, и у меня есть чувство, что большая часть этих "бентли" прописана на нашем участке, - вздохнул Эл Макки. - Во всяком случае, Ллойд - почти наверняка псевдоним. Или автомобиль зарегистрирован на кого-то еще. Расхлебывать все самим, вот что нам остается.

- Есть другая возможность, - сказал Мартин Уэлборн.

- Что такое?

- Зайти в массажный салон и спросить ее.

- Уверен, что там будут счастливы поделиться телефоном и адресом уличной проститутки, которая подрабатывает массажисткой.

- Зайти как клиент, - сказал Мартин Уэлборн. - Выудить у них информацию.

- И кто же пойдет? - спросил Эл Маки.

Мартин Уэлборн посмотрел на напарника и улыбнулся.

- Ты всегда ловил рыбку так, что мне и не снилось.

И он говорил правду. Посетитель массажных салонов. Эл Макки не заходил туда с тех пор, как служил во флоте в Японии в 1955 году. Ей было 16 лет, легкая, как перышко, с руками тяжелоатлета. Массаж продолжался 5 минут, секс - один час. В то время он еще кое-что мог.

- У меня не хватит денег на массаж, - сказал он, поглядев в бумажник.

- Сколько он стоит?

- Будь я проклят, если знаю.

- Ведь не больше двадцати долларов?

- Судя по здешнему массажу, я думаю, больше, - сказал Эл Макки. Мартину все-таки следовало стать монахом.

- У меня есть тридцать пять долларов, - сказал Мартин Уэлборн, отдавая деньги напарнику.

- У меня двадцать три. Этого должно хватить, чтобы убедить их в том, что я настоящий клиент, и развязать им языки. - Развязать языки? Может это задание не такое уж плохое!

- Дай мне свой жетон и револьвер. И оставь свое удостоверение на случай, если кому-нибудь придет в голову порыться в карманах, пока ты валяешься в бассейне или где-нибудь еще.

Эл Макки взял бинокль и в первый раз взглянул на невыразительный вход в "Ред Валентайн". Обыкновенная дверь в магазинчик, только с закрашенными окнами и мигающими лампочками по периметру двери. Шоу бизнес.

- Большинство клиентов в костюмах, как у меня?

- Разные костюмы, - сказал Мартин Уэлборн. - Ты смотришься нормально.

- Тебе не кажется, что я слишкком похож на копа?

- Ты похож на не очень удачливого человека из страховой компании, который вышел прогуляться в город. Ты определенно не похож на копа.

- Что ты имеешь в виду?

- Я бы сказал, что благодаря потере веса после последнего развода, ты меньше, чем раньше, похож на копа. - Что было очень мягко сказано.

Когда Эл Макки прошел через мигающую дверь в комнату с красным ковром и обоями под золотистый велюр, женщина, сидевшая за письменным столом, с пониманием уставилась на истощенного посетителя.

- Добро пожаловать, дорогуша. Хочешь расслабиться?

- Да, я сегодня на работе немного напрягся.

- Обычный массаж - двадцать пять долларов. Особый а-ля Афродита сорок пять. Ванна с парной - еще двадцать. Правда, не похоже, что тебе нужна парная. Некоторые здесь скидывают по пять фунтов. Тебе скидывать ничего не надо.

Чего это они все хотят сказать? Он что, пришел сюда, чтобы они отгадывали, сколько он весит? Он меньше, чем раньше похож на копа? Эл Макки решил, что до конца недели будет питаться отбивными, картошкой и бобами. Ему все равно, что будет с желудком, но он наберет немного веса. Шутки насчет телосложения хороши в меру.

- Наверно, обычный, - сказал он.

- О,- разочарование было плохо скрыто. Она поправила очки с розовыми стеклами в форме сердечек. Она поправила вездесущую прическу под Бо Дерек, но она стоила не десятку. Даже не пять с половиной. - С тебя двадцать пять. Плата сейчас.

- Как зовут мою массажистку? - спросил Эл Макки.

- Ты заходил сюда раньше?

- Раза два или три,- сказал Эл Макки.

- Сегодня у нас Трикси, у нас есть Джина и у нас есть Лорел.

- Я их не знаю, - сказал он. - В последний раз была девушка, которая мне действительно понравилась. По-моему, ее звали... кажется, Джой?

- Не знаю никакой Джой, - сказала она. И это было похоже на правду... с ее стороны.

- Минутку. Не Джой, э-э... Джилл. Точно. Джилл. Она сегодня здесь?

- Джилл? Нет, она не приходила несколько недель. Она здесь только подрабатывает. - Затем женщина усмехнулась и сказала, - Если тебя массажировала Джилл, то держу пари, что это был романтический массаж.

- Да! - воскликнул Эл Макки.

- Джилл не будет массажировать за двадцать пять. Ты наверно получил особый а-ля Афродита. Может даже сверхособый.

- Эх, жаль, что нет Джилл,- сказал Эл Макки.

- Ладно, солнышко, мы о тебе позаботимся, теперь я знаю, что тебе нужно. Для "особого" у нас есть еще две девушки. У нас есть Лаверна. У нас есть Сладкая Люси.

- Не знаю, - сказал Эл Макки, стоя в нерешительности. - Может стоит придти в другой раз. Мы с Джилл сразу друг друга поняли.

- Конечно, конечно. Я понимаю, - нетерпеливо сказала женщина. - Я знаю, какой массаж тебе нужен. Иначе бы ее не прозвали Раскладная Джилл.

- Рас... чего?

- Раскладная Джилл. Раскладная Джилл! Я знаю, что тебе нужно. Так, Лаверна черная. Ты ведь без предрассудков?

- Нет, но...

- А Сладкая Люси - японка. Она из Токио. Здесь работает всего шесть месяцев. Хотя довольно хорошо говорит по-английски. Она тебя сразу поймет, - женщина при этом захихикала.

- Если бы я опять смог получить Джилл...

- Слушай, Сладкая Люси знает все японские массажные штучки. И вообще, это она учила Джилл массажировать.

- А-а, понимаю, - сказал Эл Макки. - Это другое дело. Она лучше Джилл? Она ведь дружит с Джилл?

- Между прочим, дружит. Если Джилл понравится тебе больше после сеанса с Люси, скажешь мне, я назначу время, ты придешь и увидишься с Джилл.

- Ну, кажется, ошибиться здесь невозможно, - сказал Эл Макки.

- С тебя еще двадцать. Сладкая Люси не делает ничего, кроме "особого а-ля Афродита".

Эл Макки надеялся, что капитан Вуфер не заартачится, когда они предъявят ему этот счет. Сорок пять долларов!

- Что ты решил насчет ванны?

- Конечно нет! - сказал Эл Макки. Сорок пять долларов!

Комнатушка была крохотной, с одним столом, заставленным маслами, лосьонами, полотенцами и мочалками. Там стоял и массажный стол с чистыми простынями и полотенцем, свернутым у изголовья. Там был деревянный стул и два стенных крюка с вешалкой. Там из одинокой обшарпанной колонки, звучала музыка. И все. Сорок пять долларов!

Он ожидал плюшевые подушки, персидские ковры, может быть, маленький бассейн с искусственным водопадом, какие-нибудь сексуальные японские стенные росписи. И где этот чертов бар? Он начинал нервничать. В конце концов, это был его первый массаж, не считая того, "особого", двадцатидолларового в 1955 году. Ему надо выпить. Он выглянул из комнатушки, в которую его направили. В коридоре он не услышал никаких звуков, напоминавших ожидавшийся бесшабашный кутеж.

Здесь нету никакого бара! Только с полдюжины таких же клетушек! Ванна с парной на самом деле были, наверное, лягушатником с пластиковым мешком для пара.

По крайней мере она оказалась молодой. Она была не особенно красивой, Не то, что та, в 1955. Она была в шортах и обрезанной футболке, как запомнившаяся ему девушка на катке. Она сказала, - Снять, пожалуйста, одежду. Лечь на стол. Я сичас придти.

Эл Макки снял и повесил пиджак и брюки. Он беспокоился о бумажнике, но черт с ним: сколько у него можно украсть? И как можно залезть в карман брюк, чтобы он не увидел? Когда он перестанет чувствовать ручонки на своем заду, он повернется и посмотрит. Он разделся до трусов и замялся. Какого черта. Он на задании. Он снял заношенные трусы и сунул их в карман пиджака. Он не хотел, чтобы она их увидела. Последняя сука, на которой он женился, никогда не следила, чтобы у него было приличное белье.

Он вытянулся на столе и стал ждать. Музыка стала еще более обшарпанной. Сорок пять долларов!!

Дверь открылась, и вошла Сладкая Люси со свежими полотенцами.

- Хотеть "особый Афродита"? - захихикала она. - Я хорошо. Я думать, тебе понравится.

- Да, в прошлый раз меня обслуживала Джилл, - сказал Эл Макки, наблюдая, как она вылила в ладонь какой-то лосьон и растерла руки.

- Джилл хорошая девушка. Я ее учить. Тебе масло или росьон?

- По моему Джилл наливала масло.

У него появились эротические ощущения как только она вылила ему на спину теплое масло. у него исчезли эротические ощущения как только она начала работать над его шеей и плечами. Черт побери! Она его не жалела!

- Ты тощий, - сказала она. - Иногда костлявый больно. Нет мяса. Кости больно.

- Да, да, -сказал он. - Я не знал, что надо быть Арнольдом Шварценеггером, чтобы получить массаж. - Ему надоели все эти шуточки.

- Кем?

- Никем. Слушай, когда вернется Джилл?

- Ты любить Джилл, да? - сказала она. - Раскладная Джилл. Ты меня тоже полюбить. Увидишь.

- Я тебя уже люблю, - сказал Эл Макки.- У-у-уй! Полегче с позвоночником!

Стало легче, когда она работала с ногами. Не больно. Он еще лежал на животе. За эту пытку платят деньги? - Слушай, когда, ты сказала, вернется Джилл?

- Ладно, сказала она, выйдя из себя. - Хочешь побыстрее получить штучку, как у Раскладная Джилл? Я сначала стараться хороший массаж! Ладно. - И она вылила полфлакона детского масла меж ягодиц.

- У-у, - воскликнул Эл Макки.

Затем, когда он еще лежал на животе, обе ее руки запорхали над ним.

- Ты нетерпеливый, - сказала она. - Ждать - дальше лучше. Ты не ждать. Раскладная Джилл. Раскаладная Джилл. Все, что ты хотеть - Раскладная Джилл!

- У-у, - воскликнул Эл Макки, в то время как она разминала его ягодицы. Черт с ней, с Джилл. Черт с ним, с Марти. Для него опять наступил 1955 год, и он был молодым бычком!

Но вдруг, когда он стал входить в полунапряженное состояние, все кончилось.

- Конец, - сказала она. - Я дать тебе супер-массаж еще за двадцать доллар.

Эл Макки соскочил со стола и бросился к брюкам. Черт с тобой, Изумительная Грейс. Все дело в руках. Он превратился в фаната массажных салонов!

У него осталось всего тринадцать долларов с мелочью. - У меня нет двадцати долларов, - воскликнул он.

- Массаж закончен, - пожала плечами Сладкая Люси.

- Подожди. Подожди. У меня есть тринадцать! И немного мелочи.

- Нет. двадцать доллар, - сказала она, собирая полотенца, а Эл Макки уже умирал, не родившись.

- Ты берешь по кредитной карточке?

- Наличные.

Боже, у него же были тридцатидолларовые часы!

- Слушай, я вернусь... завтра и заплачу! Будь здесь вместе с Раскладной Джилл, и я дам тебе сто долларов за двойной массаж.

- Сейчас нет двадцать. Завтра есть сто. Да, да.

- Слушай, я не беру с собой наличные, когда хожу на Стрип. Кругом полно разных хулиганов.

- Ладно, я дать "супер", но ты должен Сладкой Люси.

- Ла-а-адно! - вздохнул Эл Макки, ложась обратно. Супер!

- Теперь, - прошептала она, - я показать, где Раскладная Джилл научиться своим штучкам. - Она наклонилась и поцеловала Эла Макки в щеку. Поцеловала его. Этого он не ожидал.

- О-о-о! - вздохнул он. Маленькая моя веточка цветущей вишни!

Затем она стала щекотать ему ягодицы и бедра. Он чувствовал, как шевелятся волосы на ногах. Он почти не чувствовал ее рук. Неужели она собирается месить ему яйца, как тесто на кухонном столе? Или что?

Затем она легонько пощекотала его вдоль спины. Она мурлыкала и шептала что-то по-японски. Возможно она называла его вонючим, отвратительным, круглозадым дегенератом, но ему было все равно.

- Любить?

- Любить, - вздохнул он.

До сих пор она не дотрагивалась до него. Когда она дотронулась, он раздулся, как проклятый дирижабль. Он был в полной готовности. Затем он почувствовал, как всего лишь один ее ноготок коснулся волос на яичках.

- Господи, как давно это было! - вскрикнул он.

Двумя пальцами она стала щекотать не только волосы, но и кожицу.

Готовься и ты, Люси-сан. Эл Макки стартует, как ракета!

Но только старта у него не получился. Она трогала его секунд десять. Она так и не дошла до самого предмета. Он вдруг почувствовал у себя на животе что-то теплое и мокрое.

- Господи! - в отчаянии закричал он.

- Что? - воскликнула испуганная массажистка.

Эл Макки перевернулся и сел. Уличающее пятно сказало все. Она взяла в руки его полуповисший член и презрительно потрясла его.

- Я не виновата. Ты виновата.

- О господи, - воскликнул он. Осечка - это одно. Но преждевременная эякуляция? Несть числа унижениям!

- Я зарабатывать деньги. Я стараться. - Она еще раз потрясла слабеющий инструмент. - Не я виновата. Ты виновата.

- Я знаю, я знаю! - плакал Эл Макки. - Господи, да знаю я!

Эл Макки позволил отвести себя в переносной душ с пластиковыми стенками, где массажистка соскребла с него масло и облила струей тепловатой воды. Вот тебе и японская ванна. Во всяком случае, она попыталась вытереть его, но он взял у нее полотенце и вытерся сам. Несмотря на свою глубочайшую депрессию, он сделал попытку поговорить о деле.

- Я не шучу насчет завтрашнего вечера, - сказал он. - Я приду в восемь. Мне нужна Джилл.

- И я, - напомнила она.

- Точно.

- Сто доллар.

- Точно, точно, - кивнул он.

- С Раскладной Джилл у тебя... он отказал? - спросила Сладкая Люси, в то время как Эл Макки надел галстук и застегнул ширинку.

- Послушай, у меня никогда не было трудностей с сексом! - сказал он. Все отлично!

- Да, да, - сказала она.

Может это из-за поцелуя, думал он у светофора, собираясь перейти Сансет рядом с какими-то разукрашенными и обалдевшими от наркотиков клоунами. Этим поцелуем она его огорошила. Этого он совершенно не ожидал. Он не помнил, когда в последний раз его так нежно целовали.

Загорелся зеленый, и он перешел улицу вместе с галдящими молокососами. Он почувствовал себя очень старым. Может для него секс закончился. Да и кому нужен секс? Нужен он Джерри Брауну? Он всего лишь вонючий губернатор штата. Господи, все кончено!

- Ну как, все твои мышцы расслаблены? - ухмыльнулся Мартин Уэлборн, когда Эл Макки сел в машину.

- Ты не знаешь и половины того, что случилось, - кисло сказал Эл Макки.- И не узнаешь. Завтра вечером Джилл может прийти. Я не хотел слишком настаивать, но, мне кажется, я назначил свидание на восемь вечера ей и Сладкой Люси.

- Кто такая Сладкая Люси?

- У тебя есть мелочь мне на чашку кофе? Мне нужна чашка кофе.

- Ты истратил все?

- Массажистки уже не, что были раньше, - сказал Эл Макки. - Все уже не то.

13. БЕРБАНКСКИЙ ТЕРРОРИСТ.

На следующее утро детективы по убийствам опоздали на двадцать минут. К счастью, капитан Вуфер был в это время на завтраке в Торговой палате и не поймал еле двигавшихся Эла Макки и Мартина Уэлборна.

Эл Макки страдал ужасным похмельем после "Тулламор Дью" и яростной погони во сне за хихикающей японкой-массажисткой, которая знала Истину. После того, как Эл Макки три раза пинками сгонял кота с кровати, он проснулся и обнаружил, что кот в клочки изорвал белье, которое он оставил на полу. Он не мог не восхититься животным, сумевшим отомстить с таким вдохновением. Этот зловредный ублюдок оказался хуже, чем набор щипцов для вырывания ногтей.

Мартин Уэлборн не преследовал своих духов. Они преследовали его. Ему снился Элиотт Роблес. Он отрывочно помнил сон.

"Вы вынесли мои дела на улицу, сержант Уэлборн! Куда теперь мне идти?"

Ночной кошмар разбудил его в три часа. Еще через час беспокойных метаний ему удалось заснуть. Ему приснился Денни Мидоуз. Он проснулся от своего громкого плача. После этого он уже не спал.

Они не успели притронуться к своему утреннему кофе, как их с одной стороны окружили Куница с Хорьком, а с другой - Шульц с Саймоном.

- Ну что, спящие красавцы, вы уже открыли глазки? - спросил Хорек. - У нас есть для вас пара радиограмм, правда, с помехами, но может вы разберетесь. Шлюха по имени Джилл - семнадцатилетняя дочка грошового букмекера с рестораном на Сансет Стрип. Ее настоящее имя - Пегги Фаррелл. Пока вы двое нежились в постелях и игрались со своими пиписками, мы уже забрали ее дело у подростковых копов.

- Обе наши телки уехали отдыхать, - сказал Эл Макки, морщась от кофе. - Никаких пиписок.

- После того, как Пегги Фаррелл убежала из дому, ее ловили два раза, сказал Куница. - Оба раза ее передали папочке, Флеймауту Фарреллу, самому плохому повару в мире и неудавшемуся букмекеру. Но вот еще что! Видели, как она разговаривала в папочкином ресторане с этим козлом в черном "бентли"! И папа говорит, что Ллойд-из-"бентли" все время приезжает якобы поставить на лошадей, но на самом деле выяснить, куда подевалась Джилл.

- Я знаю, что это не наше дело, - сказал Саймон, - но мы сегодня кое-куда позвонили и выяснили, что Просто Билл Бозвелл уехал, не оставив адреса. А в его деле нет никаких связей с узкоглазым.

- Мы уже знаем, - кивнул Эл Макки.

- Это общее дело, - сказал Мартин Уэлборн. - Работайте над ним сколько сочтете нужным. Мы ценим вашу помощь.

- В нашем Управлении нет данных на Бозвелла. В отделе шерифа тоже, сказал Саймон. - Может он и в самом деле нанял узкоглазого на один вечер, как он утверждает? Может вам надо его забыть, сконцентрироваться на других?

- Мы его проверим, когда он появится на предварительном слушании, сказал Мартин Уэлборн.

- Ах да, звонили из отдела ограблений и сказали, что предварительное откладывается, - сказал Куница. - Защите нужно еще две недели, чтобы тщательнее подготовиться. Конечно. Наверное попробуют припугнуть "золотых жучков" или что-нибудь в этом роде. Ну, это их проблемы.

- Узкоглазый - моя проблема, - сказал Хорек, разминая забинтованную руку. - Я его дело еще не закрыл.

- Две недели...- сказал Эл Макки после того, как обжег язык и немного проснулся. - Ладно, о разговоре с Просто Биллом Бозвеллом придется забыть.

- Вы уже начали проверку "бентли"? - спросил Шульц.

- Мы только собираемся, - вздохнул Эл Макки. - Тут их целая флотилия.

- Если мы поможем расследовать убийство магната, у нас будут брать интервью по ТВ?- спросил Хорек.

- Интервью гарантирую, - сказал Эл Макки. Молодые копы... Развлечение. Игра. "Привет, ма, это я!"

- У нас сейчас почти нет работы. Пара захудалых местных перестрелок, и все. Хотите, поможем? - предложил Саймон.

- Еще бы! - сказал Эл Макки, в первый раз за утро демонстрируя болезненную похмельную улыбку.

- После обеда мы вернемся к тайскому ресторану и несколько часов посидим в засаде, - сказал Хорек.

- Мне казалось, что ваша работа - это расправляться с наркоманами на бульваре Голливуд, - сказал Шульц.

- Мы скажем Старому Хрену Вуферу, что наш самый главный анонимный информатор настучал, что этот узкоглазый совершенно определенно - главное звено в импорте китайского героина через Золотой Треугольник. Или что-нибудь такое же фантастическое. У него все равно котелок не варит с тех пор, как кто-то зарядил ему трубку.

Смог ревел. Солнце визжало. Для жертвы похмелья поездка в Оушенсайд длится долго, и никто из них не спал этой ночью больше трех часов кряду. Наевшись аспирина, Эл Макки по крайней мере успокоил раскалывающуюся голову. Он подремал с полчаса, пока Мартин Уэлборн вел машину в Кэмп Пендлтон.

Перед тем, как выехать из Голливуда, они позвонили на базу морской пехоты, и теперь рядовой первого класса Гладстон Кули томился в офисе начальника военной полиции в ожидании детективов. На нем были отглаженные форменные брюки и накрахмаленная белоснежная футболка, резко выделявшаяся на фоне золотистой гладкой кожи. Он был похож на морского пехотинца с рекламных плакатов, призывавших в армию.

После того, как они представились дежурному лейтенанту, в их распоряжение передали рядового Кули, буквально трясшегося, начиная с отполированных ботинок и выше, не столько из-за страха перед детективами, сколько в ужасе перед военной полицией, которая не питала симпатий даже к намеку на осложнение отношений с гражданскими властями и полагала, что только она владеет душой и телом этих молодых людей, которые неизменно считались виновными, пока не доказывалось обратное.

- Ты ничего не хочешь, сынок? - спросил Мартин Уэлборн. - Сигарету? Попить?

- Нет, спасибо, сэр, - сказал Гладстон Кули, сидя по стойке смирно, держа свою накрахмаленную фуражку на коленях.

- Можешь сесть посвободней, - сказал Мартин Уэлборн, - тебе ничто не угрожает.

- Да, сэр. Спасибо, сэр, - сказал Гладстон Кули, разводя колени на шесть дюймов.

- Ты помнишь тот день, когда в скульптурную мастерскую пришли двое здоровенных патрульных? - начал Эл Макки, в то время как ярко-голубые глаза юноши рыскали по спартанской обстановке кабинета. Он остановил взгляд на металлическом ящике, на котором лежала полицейская каска, ремни и дубинка.

- Я помню этот день, да, сэр.

- Ты отдал полицейским удостоверение, увольнительную, а также листок бумаги. На нем был телефонный номер. Ты помнишь этот номер?

- Номер? Обычно у меня с собой несколько номеров. - Рот молодого пехотинца пересох, и он плохо выговаривал согласные.

- Хочешь воды? - спросил Мартин Уэлборн.

- Нет, сэр, - сказал Гладстон Кули. - Я не помню точно этого телефона, сэр. Эти полицейские меня взаправду испугали, сэр.

- Это был телефон киностудии, - сказал Эл Макки. - Припоминаешь?

- О да, сэр. Теперь вспомнил. Эти полицейские, они... чудовища, сэр.

- У тебя остался этот листок?

- Нет, сэр. По-моему, черный полицейский потерял его, когда они выбегали через черный ход. Потом я выбежал через парадную дверь. Скульпторы тоже. Эти полицейские выглядели как будто... как будто у них из шеи торчат шипы. Они чудовища, сэр.

- Да, да, мы знаем, - сказал Эл Макки. - Этот телефон ты сам записал?

- Нет, сэр. Его записал один человек, с которым я познакомился. Он дал его мне и спросил, не интересует ли меня актерская работа.

- Кто он?

- Я не знаю, как его зовут. Как-то раз он зашел в мастерскую. Я иногда позирую в другой мастерской на Сансет. Та же работа. Он вошел, увидел меня и спросил.

- Как называется мастерская?

- Забыл. Хозяином там какой-то Малькольм. Возле Дженези.

- "Голубой"?

- Да, сэр. Но я нет!

- Этот человек сказал, какого рода работа? - спросил Мартин Уэлборн.

- Нет, он только сказал, что в июне они собираются начать картину. И они хотели устроить просмотр и поглядеть подхожу ли я.

- Где должен сниматься фильм?

- Не знаю.

- О чем он?

- Не знаю.

- Порно?

- Мне так показалось. То есть.. ну вот, я... натурщик и все такое...

- "Голубое" порно?

- Я так и спросил его.

- И что он ответил?

- Он сказал, что это совершенно точно не "голубое" порно.

- Ты не спросил его, будет ли фильм обычным порно?

- Я хотел об этом узнать, и сколько они заплатят и все такое, но он сказал просто позвонить по этому телефону и узнать детали. Он сказал, что за три дня работы много заплатят. Он спросил, смогу ли я получить увольнительную на несколько дней, и я сказал да.

- Как зовут человека, которому ты должен был позвонить по этому телефону? - спросил Мартин Уэлборн.

- Забыл, - сказал юноша. Он начал расслабляться и крутил фуражку в руках. - Кажется, мистер... мистер... забыл. Дело в том, что чем больше я думал, тем больше сомневался, стоит ли звонить. Я могу позировать и все такое, но я не хочу, чтобы меня увидели в таком фильме в моем Миннеаполисе.

- Его звали Найджел Сент Клер?- спросил Эл Макки.

- Нет, не так, - ответил юноша.

- Это имя было записано на твоем листке, - сказал Мартин Уэлборн. Эти двое полицейских вспомнили его.

- Да, - кивнул юноша, - я его записал.

- Зачем ты его записал? - спросил Эл Макки.

- Когда он дал мне телефон, он сказал, что кино будет хорошим и что это номер известной студии. И когда он назвал киностудию, я вспомнил, что это студия мистера Сент Клера. Тогда я понял, что фильм не может быть слишком плохим. Поэтому я подумал о том, чтобы позвонить лично мистеру Сент Клеру и узнать, помнит ли он меня и сможет ли замолвить словечко на пробах.

- Откуда ты знаешь Найджела Сент Клера? - воскликнул Эл Макки.

- Мы познакомились на премьере, - сказал Гладстон Кули. - Он был очень добр. Наговорил мне кучу комплиментов. Когда он узнал, что я морской пехотинец, сказал, что сделал о нас три фильма. Сказал, что морская пехота его любимый род войск. Сказал, что я самый красивый морской пехотинец из его знакомых.

- Он попросил тебя сниматься?

- Нет, мы просто поговорили несколько минут. Я сказал, что подрабатываю натурщиком и хочу стать актером, а он только улыбнулся и сказал, поживи пока здесь, или что-то в этом роде.

- Он дал тебе визитную карточку? Телефон?

- Нет, это все, что он сказал. Потом он просто отошел и разговаривал еще с кучей народа. Это было на закрытой премьере в Режиссерской Лиге.

- С кем ты там был?

- Меня пригласил один человек, режиссер телешоу. Ему не понравится, если я скажу, как его зовут. Он женат.

- При чем здесь это?

- Ну, его жене может не понравиться, что он меня туда пригласил, затем включилась его едва тлеющая способность думать. - Он тоже не "голубой". Мы просто друзья.

- Когда этот человек увидел тебя в мастерской, он не упоминал мистера Сент Клера? - спросил Мартин Уэлборн.

- Нет, сэр. Он только сказал, что услыхал от одного художника, что я могу подойти для кино.

- Как он выглядел?

- Футов шесть, наверное. По-моему, седые волосы. Около сорока. Усы. Приятный парень. Очки, как у летчиков.

- Подумай хорошенько, сынок, - сказал Мартин Уэлборн.- Ты ничего не говорил мистеру Сент Клеру, где тебя можно найти?

- Я сказал, что служу в Кэмп Пендлтоне.

- Ты сказал ему, что позируешь. Ты не говорил в тот вечер мистеру Сент Клеру про мастерскую Малькольма?

- Нет, сэр.

- Ты не говорил, где тебя еще можно найти, кроме Кэмп Пендлтона? То есть, ты же думал стать актером, так ведь? И вот ты встречаешь такого большого в кинобизнесе человека как мистер Сент Клер.

- Нет, я просто сказал, что если я ему понадоблюсь как статист, то я подписываю контракты через "Лонни Кастинг Сервис".

- Хорошо. Ты сказал про "Лонни Кастинг Сервис", - терпеливо сказал Мартин Уэлборн. - Ну а в "Лонни Кастинг Сервис" знают, как тебя найти, если вдруг тебе позвонят?

- Они передают все звонки в мастерскую Малькольма, - сказал юноша.

- Спасибо, мой мальчик, - сказал Мартин Уэлборн.

- А, я понял! - сказал юноша. - Мистер Сент Клер мог сказать парню, который приходил ко мне, позвонить в "Лонни", а "Лонни" мог отправить его к Малькольму!

"Прощай, Америка", - подумал Эл Макки. - "Или вводите воинскую повинность, или я ухожу на пенсию и сматываюсь к чертовой матери в Кабо Сан Люкас. Или еще дальше. Пока не узнали русские".

- Ты можешь рассказать еще что-нибудь о парне, который к тебе приходил и оставил телефон?

- Нет, сэр.

- Ладно, сынок, можешь возвращаться к себе в роту. Мы объясним начальнику полиции, что говорили с тобой по делу, и что тебе не грозят никакие неприятности.

- Спасибо, сэр, - засиял юноша. - Я надеюсь, что мистеру Сент Клеру тоже не грозят никакие неприятности. Он был очень добр.

- Ты читаешь газеты, сынок?

- Нет, сэр.

- Смотришь телевизор?

- "Герцоги Хаззарда". Моя любимая передача.

- Мистеру Сент Клеру не грозят неприятности, - сказал Эл Макки. Больше не грозят.

- Если ты еще что-нибудь вспомнишь, позвони нам, ладно? - сказал Мартин Уэлборн, передавая морскому пехотинцу визитную карточку.

- Да, сэр, - сказал пехотинец. Затем на лице у него появилось озадаченное выражение, и прежде чем повернуться и уйти, он сказал, - То есть, если я вспомню еще что-нибудь про мистера Сент Клера? Или про парня в "бентли"?

- "Бентли"? - воскликнул Эл Макки.

- Да, один скульптор подозвал меня, когда тот парень отъезжал. Большой черный "бентли". Они сказали, что он не шутит, и чтобы я позвонил. Может позвонить?

- Сынок, не потеряй нашу карточку, - сказал Мартин Уэлборн. - Если ты вспомнишь, как зовут человека, с которым ты должен связаться насчет работы, позвони нам. Хорошо?

- Понял! - просиял рядовой первого класса Гладстон Кули. - До свидания, сэр! И вам тоже до свидания, сэр!

Но пока Эл Макки и Куница с Хорьком отсыпались после обеда, уличные чудовища, которым было наплевать на дело об убийстве Найджела Сент Клера и которым надоело, что детективы к ним цепляются и заставляют работать сверхурочно, в результате чего настоящая жизнь в "Сверкающем куполе" проходит мимо, нашли Раскладную Джилл.

Этот день начался так же, как все остальные. Бакмор Фиппс рассказал Гибсону Хэнду несколько ужасных историй, чтобы завести его и уговорить на еще один круг по бульвару. Совсем как перед игрой, когда Бакмор Фиппс, будучи любителем, выступал иногда за профессиональную футбольную команду.

Первая ужасная история была про последний благотворительный план, который он услыхал в шестичасовой программе новостей, и заключался он в том, чтобы принудить преступников возместить ущерб, нанесенный жертвам и округе, где совершено преступление.

- Ты понял, Гибсон, они не хотят, чтобы эти бедные козлы гнили в тюрьме, если они не опасные преступники. Они называют их преступниками против собственности. Ты знаешь, вроде как эти дневные взломщики, которые не опасны, пока хозяйка случайно не придет из магазина с полными сумками. И вот этот козел собирает ее вещи в наволочку, а потом видит, что ей еще нет семидесяти пяти и она испугана, и вдруг у этого парня, который не опасен, встает инструмент, потому что он такая гнида, что до сих пор его никто никогда не боялся. И он ставит ей палку, потому что ему вдруг хочется взять верх хоть над кем-нибудь. Но до того он ведь не был опасным, потому что прежде хозяйки еще ни разу не заставали его врасплох.

- А как она собираются заставить его заплатить за то, что он украл?

- А вот как. Они берут с зеков по пять долларов за ночлег и кормежку и дают им работу, чтобы они смогли заплатить своим жертвам и штату! Ты понял? Они сгребают листья, получают за это три доллара в час, а штат вычитает с них несколько долларов в день за расходы, а ночью они могут пойти и украсть на несколько сотен, чтобы купить себе новый "кадиллак Севилль", который они прячут в гараже у бабы, где, к тому же, у них есть и приличные шмотки, и часы, и цветные телевизоры, и достаточно наркотиков, чтобы баба была счастлива. И они все равно получают и кормежку, и койку, и новые с иголочки грабли за пять долларов в день!

- Я работаю не там, где надо, - сказал Гибсон Хэнд. - Ты тоже. Ты, правда, не черный. Тебя может до этих работ так просто не допустят, даже если ты вдруг станешь вором.

Это заявление ошеломило Бакмора Фиппса. Время от времени Гибсон Хэнд говорил что-нибудь такое, что напоминало ему, что Гибсон ниггер. И вдруг на Бакмора Фиппса сошло озарение: он осознал, что ненавидит белых почти так же, как черных! Может быть в каком-то смысле все вокруг - ниггеры! Это было самое пугающее философское озарение, которое он когда либо испытывал.

- Мне надо в туалет, - сказал он слабым от потрясения голосом, направляя машину к заправочной станции.

Бакмор Фиппс вылез из-за баранки и подошел к мужскому туалету. Закрыто! На всех заправках закрыто. Боятся, что у них украдут туалетную бумагу, не иначе.

- Эй, малыш, поди принеси ключ от сральника, - сказал он подростку, заправлявшему "понтиак" и одновременно протиравшему заднее стекло.

- Секунду, офицер, - сказал юноша.

- Мне нужно пописать, малыш. Тащи ключ или я отстрелю этот чертов замок! - Бакмор Фиппс был в отвратительном настроении, раздумывая над ужасной возможностью, что все люди - ниггеры. Даже он сам!

- Может там заперлась парочка "голубых", - заметил Гибсон Хэнд. - В таких туалетах надо в одной руке держать инструмент, а в другой дубинку.

После того, как примчался парнишка с ключом, Бакмор Фиппс не обнаружил внутри "голубых". Это был тот самый день, когда Тедди Кеннеди объявил, что возможно выйдет из борьбы за президентское кресло. Если на свете и существовало что-нибудь хуже демократа, то это демократ-либерал.

Повинуясь внутреннему импульсу, он сказал, - Передай-ка мне микрофон, Гибсон.

Патрульная машина стояла в нескольких футах от двери, поэтому витой шнур с микрофоном дотянулся до туалета. Бакмор Фиппс нажал кнопку "передача" и три раза нажал рычаг унитаза, послав звук спускаемой воды прямо в наушники диспетчера, которая воскликнула, - Что за черт! Наверное, какой-то коп свалился с набережной в океан.

Бакмор Фиппс еще и еще раз спустил воду, а затем объявил в микрофон, Прощай, Тедди!

- Бакмор, тебе не надо так сильно заниматься политикой, - сказал Гибсон Хэнд. - Это вредно для твоей головы.

В год выборов Бакмор Фиппс становился неуправляемым, но на время покончив с политической деятельностью, он принял радиовызов на Сельма авеню, где два гомика-проститутки выясняли между собой, кто из них более достоин внимания клиента в белом "ягуаре", который никак не мог решить, какого мальчика взять за двадцать долларов.

Уличные чудовища не любили драки. Если только сами в них не участвовали. У них начиналась нервная дрожь, когда они смотрели на все эти малохольные удары и вялые шлепки и царапанье, разворачивающееся перед их глазами. И не только между гомиками на Сельма авеню, но даже в барах, где люди, казалось, должны лучше разбираться в таких вещах. Дело в том, что многие дрались, как игроки в бейсбол: много шума и никакого результата. У уличных чудовищ всегда возникало желание влезть в самую гущу и бить руками и ногами, и душить, и падать на лежащих коленями вперед - словом, делать то, что приносило реальные плоды.

Через несколько минут им надоело смотреть, как два педика кровянят друг другу носы. Клиент в "ягуаре" заметил черно-белую машину и сказал "адьос", взревев мотором.

- Эй, девочки, хватит, - сказал Гибсон Хэнд, даже не потрудившись выйти из машины. - Если вы не прекратите, я вам оторву губы, и конец вашему бизнесу.

- Мы сегодня еще никого не трясли, - напомнил ему Бакмор Фиппс. Может напишем пару протоколов?

- Ладно, - вздохнул Гибсон Хэнд, и уличные чудовища вылезли из машины, чтобы написать пару никому не нужных бумаг и порадовать сержанта. Они заполняли бланки протокола, когда к ним подъехал и притормозил какой-то пикап.

Водитель высунул голову из окна и сказал гомикам, - Вы не обязаны подчиняться задержанию, если на то нет видимой причины.

- Это кто? - сказал Гибсон Хэнд двум бойцам, утиравшим кровь с носов.

- Никогда его не видел, - сказал один боец.

- Я его не знаю, - сказал другой.

Затем пикап остановился, и человек вышел. Верхушка черепа у него была лысой, но волосы по краям головы падали ниже ушей. На нем была накрахмаленная хлопчатобумажная куртка и солнечные очки в золотой оправе. Он начал было что-то записывать на листке бумаги.

- Попрошу ваши фамилии, офицеры.

- Зачем? - изумился Бакмор Фиппс.

- У вас есть какие-нибудь основания задерживать этих двух людей? Или это просто за то, что они шли по Сельма авеню?

- А ну-ка, подожди-ка...- зашипел Гибсон Хэнд.

- Ходить, стоять или сидеть на Сельма авеню не является преступлением, независимо, что вы об этом думаете. И, как вы знаете, быть гомосексуалистом - тоже не преступление.

Бакмор Фиппс побледнел.

- Лучше вали отсюда, дерьмо, - предупредил он.

- А вы - люди! - сказал чужак бойцам. - У вас есть полное право находиться здесь, на Сельма авеню. Вы имеете право садиться в машины. В настоящее время нарушением закона является половой акт, совершенный за деньги. Это качается обоих полов. Нарушением закона является определенное поведение в общественных местах. Это касается обоих полов. И это все. Вам совершенно не обязательно терпеть выходки этих офицеров. - Он подкрепил свое утверждение энергичным жестом указательного пальца. Который случайно попал Бакмору Фиппсу прямо в глаз.

В деле, закончившемся в конце концов в городском суде Лос Анджелеса, фигурировали не те два бойца, что дрались из-за клиента на Сельма авеню. Дело называлось "Народ против Тергуда Пула", седого борца за права гомосексуалистов, который утверждал, что пытался защитить свободу двух членов "голубого" сообщества на Сельма авеню.

Другие свидетели (уличные чудовища и те два бойца) показали, что у них имелись весьма основательные причины, чтобы сломать Тергуду Пулу нос и ключицу, вывихнуть ему плечо и сплясать на его почках.

Активист прав гомосексуалистов попал в тюрьму за избиение полицейского и в конце концов предстал в суде лицом к лицу против всех четырех свидетелей. Два члена "голубого" сообщества, чьи права он пытался защитить, сказали присяжным, что он просто полез не в свое дело, и ему не следовало приставать к усердным и честно исполняющим свой долг полицейским, таким как офицер Фиппс и офицер Хэнд, которые оба сидели в суде в свободных трикотажных костюмах с пристегивающимися галстуками и мило улыбались пожилым леди из состава присяжных.

Кончилось все тем, что Тергуд Пул получил условный срок, 500-долларовый штраф и столько вмятин, трещин и синяков, сколько не получали две команды на стадионе "Супербоул" после финального матча. Двум бойцам вручили грамоту от командира голливудского участка за то, что они исполнили свой гражданский долг, придя на помощь двум терпящим бедствие полицейским.

В общем, это оказался не такой уж плохой день для уличных чудовищ, которые избавились от нескольких тонн нервного напряжения. Не часто в наши дни приходится исполнять свой долг полицейского так, как они исполнили его на Тергуде Пуле. Но пока они наслаждались Ватерлоо Тергуда Пула, сладострастный сборщик шариковых авторучек с фабрики в Бербанке уже готовился доставить Раскладную Джилл прямо в их мясистые лапы.

Его звали Бруно Бенсон, и ему до смерти надоело весь день сидеть и засовывать пружинки в шариковые авторучки. Вообще-то ему это так надоело и ему так хотелось развлечься с бабенкой, что он решил в четырнадцатый раз за месяц пригрозить фабрике терактом, уйти с работы, проехаться по Сансет стрип и постараться найти смазливую тридцатидолларовую девочку, которая может высосать батарейки из карманного фонарика. Во время обеденного перерыва он спокойно вышел на задний фабричный двор, залез на кабину стоящего там грузовика, перемахнул через забор в переулок, прокрался к заправочной станции на углу, набрал номер управляющего фабрикой и сказал ему то же, что говорил уже тринадцать раз: на складе, в одном из ящиков спрятана бомба, и она взорвется перед концом смены, если на автобусной остановке напротив телестанции Эн-Би-Си не оставят 100 тысяч долларов.

Управляющий, конечно, и не думал оставлять деньги на автобусной остановке, но Бруно Бенсона это нисколько не беспокоило. Потому что всякий раз, когда управляющий получал угрозу взорвать бомбу, он был вынужден по договору с профсоюзами вызвать полицию, а затем информировать служащих о вероятном взрыве бомбы, дав им возможность выбора: или уйти домой, или продолжить работу. В течение трех недель работы на фабрике Бруно Бенсон заработал в общей сложности 485 долларов, включая сверхурочные. Из-за него компания потеряла 230.687 долларов, что, по его мнению, делало его самым дорогим служащим в Бербанке, не считая Джонни Карсона.

После того, как Бруно Бенсон устроил себе свободный вечерок, он плотоядно крейсировал в своем пикапе по Сансет стрип в поисках шлюхи, посасывая из бутылки "Джим Бим", а Раскладная Джилл в это время говорила своей подруге Сладкой Люси в массажном салоне "Ред Валентайн", что она больше не хочет там работать, потому что эти скряги отбирают слишком много заработанных денег, и что она получает намного лучше в массажной конторе по вызову, чей телефон имелся на последних страницах справочника. Что означало, что ее не интересовал стодолларовый мешок с костями, который, сказала Сладкая Люси, приедет в восемь часов, чтобы воспользоваться их услугами.

Тем временем Хорек с Куницей развлекались тем, что стреляли в голубей, сидящих на крыше тайского ресторана, из пластмассовых рогаток дробью калибра "00", взятой из выпотрошенного патрона от полицейского ружья. Потом они немного покидали "летающую тарелку", пока Куница не решил продемонстрировать классный бросок из-за спины, и диск улетел на Вестерн авеню и упал в тележку алкаша-старьевщика, который в благодарность за господний подарок возвел очи к небу и продал его первому же роликобежцу за сумму, достаточную, чтобы купить пинту "Сники Пита".

Это произошло в то время как Хорек прощально глядел на уплывающий диск: он посмотрел вниз, на ресторан, и увидел, как ко входу медленно подъехал и остановился черный "бентли".

Пока оба нарка дрались, кому смотреть в бинокль, человек, сидевший за рулем, так и не выйдя из машины, наверное понял, что того, кто ему нужен, в ресторане нет, и слился с потоком проезжающих автомобилей.

- Сукин сын не собирается входить в ресторан! - воскликнул Хорек.

- Мне мешает проклятый автобус! - воскликнул Куница, яростно настраивая фокусировку бинокля.

- Стой, гад! - застонал Хорек. Но "бентли" повернул направо и уехал. Они даже не записали его номер.

Никакого хлопанья крыльями. Ни один голубь не взлетел от страха. Единственными бесящимися существами были Хорек и Куница, которые носились по крыше, орали и палили по скучным и апатичным птицам, совершенно не боявшимся этих двух ослов с рогатками. К тому времени, как нарки наконец решили перенести засаду на улицу, поближе к "тойоте", Бруно Бенсон проезжал мимо "Виски-Гоу-Гоу".

1 город на Диком Западе США в конце Х1Х в., "прославившийся" насилием и жестокими нравами.

2 здесь: бессмыслица. (Букв.) "отсюда не следует, что..." (лат.)

3 жаргонное наименование калифорнийской тюрьмы Сент-Квентин.

4 девятидневное моление с целью исполнить определенную просьбу или пожелание с помощью вмешательства Св. Девы Марии или другого святого.

5 два противоположных начала в древнекитайской философии.

6 Ведущий американский обозреватель.

7 На одной из улиц Лос-Анджелеса в асфальт вставлены бронзовые звезды с именами самых известных киноактеров и кинорежиссеров.