/ / Language: Русский / Genre:child_sf / Series: Большая книга ужасов

Большая книга ужасов 2013 (сборник)

Елена Усачева

«Вендиго, демон леса» …На первый взгляд они напоминали людей. Голова, руки-ноги, одежда. Правда, драная, грязная и какая-то мешковатая, точно ее сняли с более толстых и рослых людей и надели на дистрофиков. Или если бы эти рослые и крупные люди вдруг усохли в два раза и от этого почернели. Они словно поднялись в мир из шахт, из подземелий, никогда не видевших света. Череп, обтянутый кожей, глаза белые и выпуклые, с маленькими, в точку, зрачками. Коричневые, будто никогда не чищенные, зубы, острые и злые, готовые к делу. В целом твари походили на оживших мертвецов из фильмов. Вендиго. Так они назывались… «Дом забытых кошмаров» Они придумали себе клички, чтобы скрыть имена от Тех. Они пытались спасти старинный дом от Их появления. Они делали все, чтобы остановить Их пришествие в этот мир. Но они не представляли, что дверь в кошмар уже открыта… «Невеста смерти» Экскурсионная поездка школьников под конец учебного года в древний город обернулась настоящим кошмаром… Как раз в это время змеи выползают из своих нор – справлять змеиные свадьбы. Змеи выбирают невесту – самую красивую девушку – и приносят ее в жертву своему покровителю! Но Полина об этом не знала и втянула одноклассников в смертельную схватку с порождениями тьмы… «Дорога мертвых» Большинство подростков хотят чем-то выделяться из толпы. Но у Маши Потемкиной с недавних пор появилась другая мечта: она очень хочет стать обыкновенной, такой же, как все. Ведь сны девушки превращаются в кошмары: по ночам ее преследуют неприкаянные души умерших людей. Маша должна разобраться в том, что с ней происходит, пока не стало слишком поздно… «Пожиратели душ» Однажды на авиасалоне Маша Потемкина увидела среди зрителей непонятных существ – они были похожи на людей, но ими не являлись. Странные черные кляксы смешались с толпой, однако никто не обращал на них внимания. Никто их не видел! А потом произошла катастрофа: один из самолетов разбился, праздник превратился в трагедию. Ночью погибший летчик приснился Маше. Девушка решает помочь неприкаянной душе обрести покой. И бросает вызов могущественному врагу…

Литагент «Эксмо»334eb225-f845-102a-9d2a-1f07c3bd69d8 Большая книга ужасов 2013 (повести) Эксмо Москва 2012 978-5-699-60309-1

Большая книга ужасов 2013 (сборник)

Эдуард Веркин

Вендиго. Демон леса

Глава 1

Охота

К полудню я вышел к дороге.

Я услышал ее еще утром – смесь запахов мазута, и разогретого железа, и ржавчины, так могла пахнуть лишь железная дорога после нескольких месяцев жары, ну и дохлятиной, конечно, по большей части птицами. Вообще дохлятиной у нас теперь почти везде пахнет, я привык и уже почти не замечаю, но тут соловьев попалось много, никогда не думал, что их столько в мире водится, по двадцать штук на каждый километр. Мертвые, но протухнуть не успели, словно высохли изнутри, и если нечаянно наступить, то белый прах взлетает облачком, точно от мышьей баньки, а глаза как бы остекленели, и крапинки красные внутри рассыпались, как бусы. Соловьи, однако.

Птицы сдохли. Вот что-то про выпь слышал, вроде бы она не болела, и журавли еще уцелели, а остальные все передохли, что дрозд, что страус, по радио еще месяц назад передавали. Дроздов я, кстати, тоже встречал в последнее время, лежали себе под ясенями, впрочем, может быть, это были щеглы, в птицах я не очень. А соловьев я узнавал, я и раньше встречал их дохлыми, а возле железной дороги соловьев валялось почему-то гораздо больше. Я устроился под старой осиной и отдыхал, стараясь привести дыхание в порядок, собраться с мыслями. Я здорово изменился за последнее время, стал думать по-другому. Сложнее, равнодушнее, старше, я постарел, сделался скучен и полюбил покой, дохлые соловьи мне совсем не нравились. Хотя мне в последнее время не нравилось все подряд, обращать внимание на это не стоило.

По дороге никто давно не ездил, здесь все тихо и забыто, и иван-чай, полыхнувший в апреле, заполонил насыпь, и пророс даже сквозь рельсы, а в мае он уже высох и покоричневел, и пах аптекой и покоем.

Только вот здесь было совсем небезопасно, я не знал почему, просто знал. Может, из-за того, что примерно в километре к западу за поворотом лежал опрокинутый поезд.

В лесу совсем уж тихо, и мне это тоже здорово не нравилось. Когда не поют птицы, все время хочется оглянуться, все время ждешь нападения, все-таки лучше, когда они поют, только нет, сдохли они все, чума, однако, зацвели и загнили болота, выпустили пагубу…

Звери тоже дохнут, впрочем.

Я лежал около получаса, думал – куда? Через дорогу или вдоль? Очень хотелось через, в лес, в надежную полумглу подлеска, нырнуть, раствориться и бежать, бежать, бежать, а к вечеру привычно найти лежку, забиться в коряги, в старую барсучью нору, выспаться. Но я понимал, что так нельзя. Лес пуст, а питаться черникой и лягушками третий день подряд я не мог, я не медведь какой. Поэтому вдоль дороги, к поезду, там наверняка что-то должно было остаться, еда, не ел уже три дня, много бегал и здорово спал в весе. С одной стороны, конечно, легко, с другой – сил мало осталось.

Направился все-таки к поезду. Медленно, чтобы слышать каждый свой шаг. Чтобы слышать, как скатывается по насыпи мелкий камешек, потрескивает высохший чертополох пополам с кипреем.

Лес вдоль линии был по-осеннему желт и даже немного прозрачен, листья опадали, при каждом шевелении ветерка податливо срывались с ветвей. Мир был желт, сух и хрупок, трава рассыпалась в летучую пыль под моими ногами, и эта пыль заставляла чесаться и без того воспаленные глаза. И небо, сожженное яростным зноем последних месяцев, оно тоже лезло в глаза, и спастись от этого было никак нельзя, язык распух и вываливался, и удержать его совсем не получалось.

С головой у меня еще проблемы, болит часто и сильно. Наверное, из-за того, что мозг не справляется с нагрузкой. Ведь я вышел в цвет. Нет, я и раньше различал некоторые цвета, особенно простые и яркие – красный, зеленый, синий, но теперь все стало по-другому, теперь на меня обрушились оттенки. Мозг заполнился лишней информацией и ощущениями, отчего я не узнавал некоторые предметы, и напротив, стал лучше различать другие. Спать еще все время хотелось. И уставал больше, засыпал чаще, просто так засыпал, чуть ли не через каждый час. Вот как сейчас, устал очень, уже не гожусь.

Я приближался к поезду, запахи становились резче и определенней, и я слышал, что еда там есть, точно есть.

Рельсы поворачивали вправо, начиналась низина, насыпь стала выше, можно было подняться на пути, но выходить на открытую местность не хотелось совсем. Решил шагать вдоль – так и незаметнее, и ручей в низине, может, не совсем пересох, удастся попить – с водой тоже трудности.

Впрочем, зря я надеялся на воду, не было ее, ручей пересох еще весной, в окаменевшей тине чернели вяленые головастики, они воняли рыбой и водорослями, я выбрал головастика побольше и попробовал.

Есть это было нельзя, колючки, и какая-то сухая дрянь, и вкус тины, гадость редкая, только слюну зря потратил.

Я поглядел влево, туда, где из насыпи торчала дренажная труба, из трубы тянуло гнилью и жженым пластиком, я не стал проверять, похоже, что там кто-то сдох, по запаху напоминает барсука, а ну его.

Перебрался через мертвый ручей и пошагал дальше, к повороту, за которым лежал развороченный состав.

Место катастрофы выглядело страшно. Вагоны друг на друге, изжеванный металл, колесные пары валяются вокруг, земля вспучена и вскорежена, погнутые рельсы задираются к небу, вещи. Вещей много, и все свеженькое, будто вчера все тут произошло. Клетчатые матерчатые сумки, портфели, рюкзаки, плоские компьютерные кейсы, все это лежало в желтой траве, почти совсем нетронутое, только кое-где мелочь просыпана, зубные щетки вот – их было слишком много, казалось, что этот поезд вез только зубные щетки.

Пахло едой уже очень сильно, настоящей едой, сухарями в круглых банках, чипсами, я попробовал воздух на язык, и обнаружил, что сухари совсем рядом, в десятке метров, в синем вагоне с выбитыми стеклами, в корзине. Лежат. Я увидел эти сухари сквозь расстояние, и живот мой сжался в комок и заворочался внутри, как взбесившийся еж, и я уже почти озверел и уже почти рванул в вагон…

Почти.

В последнее время сильно болит голова, кроме того, меня преследуют предчувствия. Иногда я хочу пойти прямо, и останавливаюсь, и начинаю думать – стоит ли прямо? Может, лучше направо? Вот и сейчас я остановился и стал чего-то ждать. Когда тебе хочется немедленно куда-то бежать, лучше задавить это желание и хотя бы немного подумать, задержать дыхание, чтобы запахи не отвлекали. Или просто подождать, не стоит руководствоваться зовом желудка.

Вот я и ждал.

Налетел сухой ветер, вокруг меня завертелся хоровод листьев и запахов, и я не удержался и вдохнул. Крысы, шоколад, бумага, высохшие еще в мае васильки, солидол и уголь и еще сорок три запаха и сто два оттенка, они ворвались в мой мозг и мгновенно нашли соответствия, и вызвали резкий приступ головной боли, так что я закрыл глаза и присел на рельс, и…

Я услышал ее.

Тварь. Молекулы тяжелого смрада, смешавшиеся с запахами знойного лета. Она поджидала меня на той стороне, в зарослях шиповника, если бы не ветер, внезапно сменивший направление, я бы и не узнал.

Наверное, дежурный. Твари завалили поезд уже давно и явно устроили пир – а для чего еще поезда ронять? Скорее всего поезд был загружен беженцами, уходящими к северу, много людей, есть чем поживиться, твари собрались здесь, в глухом удобном месте, и когда вагоны опрокинулись и люди выбрались на насыпь, они были готовы. А когда все закончилось, твари разложили по насыпи вещи и стали ждать.

Ловушка. Безмозглый мародер видит разрушенный поезд, видит разбросанные вещи и жадно стремится к смерти, как крыса, которая чувствует сыр и не чувствует мышеловку. Конечно, мародеров становилось все меньше и меньше, и тварей, которые их стерегли, тоже, и в конце концов осталась только одна, она сидела в кустарнике, поджидала кого-нибудь к завтраку.

Расстояние есть, приличное, если сорвусь прямо сейчас, может, и не прицепится. Во всяком случае, сильно подумает, прежде чем пускаться в погоню в одиночку – твари весьма чувствительны к энергозатратам, и никогда не израсходуют больше, чем смогут получить. В одиночку гнать тяжело, а я отощал, мяса во мне негусто… К тому же я их вкусовым предпочтениям не очень соответствую, жестковат, и вообще, не вхожу в их пищевую цепочку. Вполне может быть, она пока про меня не знает, у твари, конечно, неплохой нюх, но не такой, как у меня, именно поэтому я еще и жив. А некоторые из них уже нет.

Если честно, мне почти сразу захотелось отсюда убраться. Перемахнуть через рельсы – и в подлесок, в подлесок, в тайгу, в тундру, вряд ли они туда добрались, хотя в наши дни все бывает, может, они уже везде. И я уже почти шагнул в сторону, когда снова качнулся ветер.

Загривок прочесала морозная дрожь, точно в шею мне вонзился ледяной еж, есть же морские ежи, почему не быть ледяным?

Я услышал человека.

Человека трудно с чем-нибудь спутать, человек воняет. Конечно, тварь не идет ни в какое с человеком сравнение, но в человеке тоже ничего ароматного нет, воняет, порой и смердит. Потом, страхом, соплями.

Я не слышал человека уже больше месяца, во всяком случае, живого. А этот был жив. И передвигался. Он шагал по рельсам, причем довольно беззаботно шагал – я его не только носом слышал, но еще и ушами. Как он наступал на гальку, как громко дышал и всхлипывал, и еще какой-то звук был, я не мог его определить, что-то негромко лязгало, точно человек что-то за собой тащил.

Дурачок какой-то. Он что, не знает, что в мире творится? Впрочем, возможно, и на самом деле дурачок, я и таких встречал. Психика не выдерживает, ломается, у людей удивительно неустойчивая психика, я это уже давно понял.

Что ж он так гремит-то?

Тварь сдвинулась. Ее запах усилился, я отчетливо слышал, как она идет вдоль насыпи параллельно с человеком. Разумеется, она шагала практически бесшумно. Она увлеклась человеком, и меня она не чуяла, я вполне мог уйти, какое мне дело до этого ненормального, что сам сунулся в пасть? Как он вообще выжил с такими-то навыками?

Интересно, почему не нападает? Этот дурень ничего не слышит, а тварь не нападает. Наблюдает. Впрочем, они любят поиграть, и сущность их в этом прекрасно проявляется, они ведь звери.

Она дождется, пока человек приблизится к еде, и выскочит из укрытия. Конечно же, человек испугается. Если у него найдется оружие, он будет стрелять. С таким же успехом можно стрелять в стену. Он испугается и побежит, и тварь пойдет за ним. Человек – легкая добыча, это будет уже не охота, это будет прогулка. Сплошное удовольствие – гнать добычу, зная, что ты в состоянии достать ее в несколько секунд. Или, может, по-другому – она хочет отогнать человека обратно к югу, к стае своей? Тоже правильно, мясо само пришло, тащить не надо. Умная тварь. Бедный человек.

Бедный глупый человек.

Пусть сам разбирается, почему я должен ему помогать? Люди меня в последнее время не баловали, наоборот, за четыре последних месяца меня пытались убить трижды. Два раза стреляли, один – пытались сбить машиной. Про отравленное мясо я не вспоминаю, оно было разбросано почти возле каждого более-менее крупного населенного пункта. Так же, как трупы собак, енотов, иногда даже кошек – вот уж не мог подумать, что кошки им тоже мешали. Видимо, мешали, кошки – они ведь тоже слышат.

Бедный глупый человек, зачем ты сюда пришел?

Потом я уловил то, что мне совсем не понравилось. Запах человека – он был мне знаком. И теперь я понимал, почему человек попался в такую простую ловушку.

Человеку было совсем мало лет. Одиннадцать, может, двенадцать.

Глава 2

Лисий Лог

В мае я решил, что достаточно уже оторвался. В мае я решил остановиться. Поглядел в лужу и сказал себе, что вспоминать больше не буду. Не буду, никак, выкину из головы, сотру из памяти, не было ничего, не было, не хочу, чтобы в моей голове сохранился этот ужас, хоть капелька его, хоть точка. Все забыть, движения, запахи, звуки, хочу, чтобы в голове у меня пустота шептала, чтобы свет там только оставался, разливался от переносицы, плясали бы перед глазами разноцветные пятна, а в ушах море бы шумело. Или хотя бы озеро.

Здесь озеро было не такое, меньше в два раза и не шумит. Здесь вообще все маленькое, совсем крохотный городок, тысяч восемь, не больше, спокойное тихое место, несколько полудохлых источников с водой, пахнущей тухлыми яйцами. Местность лесистая, изрытая оврагами, прорезанная ручьями, впадающими в вытянутое рогаликом озеро, людей немного, мне как раз подходит. Ондатры везде, как только начинает смеркаться, так они и вылезают из берегов, пускаются купаться и булькать, и пожирать придонных червей, тупые безмозглые животные, милые и безвредные речные крысы. А лис совсем нет, несмотря на название. И до железных дорог далеко, в последнее время я раздражителен к ним.

И промышленности тут никакой – и это тоже радовало. Если есть промышленность, есть и дороги, есть движение и суета, а мне нужна тишина, покой мне нужен, чтобы в себя прийти, забыть окончательно, отдохнуть. А вообще, кажется, тут раньше был курорт – в окрестностях слишком много заброшенных зданий, стоят в лесу, глядят пустыми окнами. Санатории. Лечились здесь раньше марциальными водами, а потом мода на воды прошла, городок завял, хотя воды продолжали быть вполне себе целебными – я сам попробовал – пил два дня и почувствовал себя гораздо лучше. Я стал различать ручьи по целебности воды, некоторые хорошо действовали на желудок, от других не хотелось есть, третьи делали эластичными суставы. И воздух тут был хорошим, пах травой и землей, и очень скоро я нашел в зарослях над оврагами золотой корень и другие полезные травы, что оказалось как раз кстати, и я решил остаться здесь подольше, немного поправить здоровье. Нервную систему опять же, а может, и на зиму решу остановиться – один ручей был почти горячий, и как раз недалеко от него заброшенная грязелечебница с вполне себе нормальным подвалом. Оставалось решить вопрос с питанием.

Вокруг Лисьего Лога сохранились неплохие леса, сосновые рощи, лиственницы и небольшой кедровник, над оврагами росла малина и ежевика, на опушках щавель и земляной орех, в прудах обитали жирные и ленивые лягушки, но если честно, это было все не то. Конечно, я мог начать промышлять мелкую домашнюю живность, ее тут водилось изрядно, и козы, и куры, и свиньи, добыть кого-нибудь было совсем нетрудно. Нетрудно, но опасно, все животноводы очень не любят, когда их питомцев зажирают, поэтому в их сторону лучше и не смотреть. Я думал.

За неделю я изучил окрестности довольно неплохо, выяснил, что обычных источников пропитания тут нет – ни мусорных контейнеров, ни ресторанов, а на единственную свалку местные жители выбрасывали только пластиковые бутылки и ничего съестного. Неплохим подспорьем стали трюфели, которые я, к своему удивлению, выучился отыскивать, трюфели оказались вкусными и вполне себе питательными, я научился их запасать и хранить. Но трюфели скоро закончатся, они грибы сезонные, надо бы что-нибудь понадежнее.

И через неделю я нашел то, что мне требовалось.

Я обходил городок кругами, с каждым днем эти круги расширяя. И через три дня возле небольшой лесной речушки, впадающей в озеро, я наткнулся на оздоровительный лагерь, засек его по запаху – продвигаясь через лес, зацепился за тонкую ленту сочного мясного аромата.

Гороховый суп.

Раньше я ненавидел гороховый суп, разваренную желтую бурду, от которой пучило живот и к горлу поднималась изжога, теперь же…

Запах горохового супа показался мне восхитительным. Несколько минут я стоял и нюхал, ну, и еще немного подозревал. В последнее время у меня часто болела голова, снились странные бессмысленные сны, а иногда я еще слышал. Шорохи. Вздохи за спиной, я оглядывался и ничего не видел, и запахов вроде никаких, но все равно неприятно. Это от одиночества, если долго остаешься один, начинаешь слышать и видеть то, чего нет. И от того, что случилось, – не каждый удержится в разуме после того, что видел я. Да и по голове я получил изрядно, глаза совсем недавно ровно смотреть стали. И от цвета. И вообще моему мозговому разложению было множество причин.

Именно поэтому запах горохового супа в лесу меня изрядно смутил, и некоторое время я старался разобраться – настоящий ли он?

Настоящий. Вряд ли галлюцинации могут длиться дольше пяти минут, гороховый суп на копченых костях присутствовал в нашей вселенной, и довольно недалеко от меня. Я выдохнул, а затем снова втянул воздух и уловил еще много вкусного и не очень – пшенную кашу с изюмом и черносливом, черный хлеб, грязные носки, чай со жженым сахаром, мокрое белье, мыши, шоколад, дым, жареная рыба, я повернулся и поспешил в сторону запаха.

С каждым шагом он становился все сильнее и сильнее, и я уже различал в запахе супа пережаренный лук и горелую морковь, наверняка нарезанную квадратиками, я тянулся за этим запахом, но тут справа зафыркал мотоцикл. Я успел спрятаться в кочках и пронаблюдал, как со стороны города тащится старый, еле живой «Урал» с прицепом и сильно проржавевшей люлькой. В прицепе болтались два бидона с молоком, которое по пути превратилось уже почти в сливки, в люльке был хлеб, черный, кислый и вкусный. Вел мотоцикл пацан лет шестнадцати, к заднему сиденью мотоцикла он привязал флаг, когда мотоцикл влетал в канаву, флаг вздрагивал и развевался. На синем фоне рыжая лисья морда с черной повязкой через правый глаз, и галстук там еще был, зеленый, или тоже оранжевый, цвета все-таки плавали.

Лагерь. Это большая удача, я рассчитывал на привал охотников, на становище браконьеров, на привал копателей золотого корня, а тут лагерь. Возле лагеря можно продержаться до осени, а если очень повезет, то и зиму перетерпеть.

Мотоцикл протарахтел мимо, и я потащился вслед за ним, за хлебом и сыром, и через пару километров действительно встретился лагерь, он назывался так же, как город – «Лисий Лог». Здесь пахло уже совсем по-другому – баней, краской, медициной и антикомариными химикатами, бананами, здесь скрипели качели, свистели свистки, и кто-то орал и бил в кастрюлю. Приближаться к лагерю я не стал, не теряя времени, направился к главному месту. Конечно, у лагеря обнаружилась своя помойка – у каждого уважающего себя лагеря помойка должна наличествовать, небольшая, но весьма питательная. Я расположился возле нее в крапиве и стал ждать. Помойка выходила к этим зарослям, и ровно в три со стороны столовой показалась могучая повариха с большой алюминиевой кастрюлей, пахнущей разной едой. Повариха поставила кастрюлю на землю, жадно закурила, после чего опрокинула кастрюлю и удалилась, а я приступил к трапезе.

Не скажу, что я был в восторге от вареных картофельных очисток, недоеденной каши и копченых костей… Хотя нет, я был в восторге. На какое-то время я позабыл даже про то, что меня могут заметить, просто лопал, чавкал, и брызгал слюной, а потом под картофельными очистками обнаружил чудесную говяжью кость с неожиданно щедрыми обрывками мяса. И тут уж я совсем не удержался, и как самая заправская собака схватил ее поперек и уволок в глубь леса, свалился в траву, и стал ее грызть, крошить зубами, стараясь добраться до костного мозга, а потом уснул, не удержался, успел только заползти под смородину.

Проснулся уже ближе к вечеру. Со стороны лагеря доносились трубные звуки и какой-то задорный рев, я прислушался и обнаружил, что это хоровое пение, кажется, «любо, братцы, любо». Я был сыт, меня не искусали комары, было тепло, а со стороны помойки пахло свежей порцией еды. Я зевнул как следует и направился в сторону запаха.

Вечером в лагере давали творожную запеканку. Я умял восемь порций и успокоился, еда всегда меня успокаивала. Побродил немного вокруг «Лисьего Лога» и отыскал несколько полезных мест: старую бочку, в которой можно было переждать дождь, пригорок – на нем стояла водокачка, и лагерь оттуда просматривался отлично, ручеек с чистой водой, в котором не пересыхала вода, полянку с крупной земляникой. Нашел еще несколько заброшенных лисьих нор, для меня недостаточно просторных и поэтому бесполезных, нашел крапивные заросли, похожие на джунгли, старый вертолет, вросший в землю почти по пояс. Вертолет меня заинтересовал, потому что в нем обнаружилось сразу несколько тайников с конфетами и шоколадом, причем некоторым из них было по году, а то и больше – забытые, и я ими воспользовался.

И скоро я был сыт, у меня появилась крыша над головой, только вот лето… Оно оставалось жарким и ненормально сухим, с марта ветер не принес ни одного облачка, а солнце, напротив, жарило, как ненормальное. Но в лесу было много тени, она позволяла бороться с жарой. Очень скоро я отлежался и успокоился. И набрал вес, прибавил, наверное, килограммов пять и оброс мускулами, и шерсть стала толстой и крепкой, даже подшерсток завелся, густой и войлочный. Кости, скверно сросшиеся и от этого начинавшие ныть под каждое утро, успокоились. Морда же приобрела угрюмое, тяжелое выражение, так сильно пугавшее многих, так что когда я подходил к ручью попить водички, укрепляющей пищеварительную систему, я видел в воде весьма устрашающую картину. Хоть сейчас на выставку. Время, проведенное возле лагеря, явно пошло мне на пользу, я стал забывать весь этот кошмар, и порой мне казалось, что всё, что случилось, случилось совсем не со мной. Что это был сон, липкий тягучий морок, каким-то образом прорвавшийся из эфемерного мира грез в наш…

Не хочу вспоминать.

Лагерь жил своей летней лагерной жизнью, и скоро от нечего делать я оказался в курсе всех этих каникулярных дел. От скуки. От печали. Видимо, в лагере отдыхала волейбольная команда, во всяком случае, в волейбол они играли с утра до вечера, с перерывами на обед, завтрак и ужин, хорошо так играли, разбившись на две команды – я забирался к водокачке и болел за ту, что в белых футболках, и она отчего-то всегда проигрывала. По вечерам в лагере случалось обязательное пение, в обед все хором изучали португальский язык, днем спали в гамаках, подвешенных между деревьями, так хорошо спали, что меня тоже клонило в сон, и я укладывался возле водокачки и спал, прислонившись к теплому ржавому боку.

Вообще, атмосфера в лагере царила сонная, скорее всего из-за жары. И в волейбол они резались тоже как-то медленно, особенно после обеда. Эта сонная жизнь втянула и меня, плюс регулярное питание, плюс покой, и однажды я, как всегда, после обеда уснул. В кустах рядом с волейбольной площадкой.

Уснул себе и спал в покое, чувствуя, как какой-то наглейший муравей ползал у меня по носу, а может, это была божья коровка, жук-паровоз или еще какой-нибудь жук с дурацкой фамилией, гнать мне его было лень. Конечно, что-то там в голове не спало, потому что я слышал, что происходит вокруг, и услышал даже свист подлетающего мяча. И успел разжмуриться, и меня тут же хлопнуло по лбу, причем с такой силой, что из глаз брызнули крупные звезды.

И тут же я услышал голоса, двое пробирались через кусты и ругались, я не успел отползти, замер, постаравшись вжаться в землю и стать невидимым. Они остановились рядом со мной, один почти наступил мне на лапу.

– Ты чего так лупишь? – спросил один голос.

– Я не луплю, просто… Просто так получилось…

– Так получилось… – передразнил первый. – Ищи теперь в этих зарослях… Уже второй мяч теряем, между прочим, за неделю. Если не найдем, то Власов заставит сожрать две буханки черного. С майонезом.

– Не хочу с майонезом…

– А я и без майонеза не хочу.

Они замолчали и принялись шарить по кустам, мяч все не находился и не находился, со стороны площадки свистнули.

– Не находится! – крикнул один из искавших.

– Играйте запасным! – крикнул второй. – Сейчас найдем!

Я слышал, где лежит мяч, он закатился в одну из нор и застрял недалеко от входа.

– Нет нигде, – сказал второй. – Как провалился сквозь землю…

Они снова пустились бродить по кустам, бестолково вытаптывая лесные травы, плюясь и ругая Власова, и вообще лагерные порядки, и компот из прошлогодних сухофруктов. И вдруг остановились, и один сказал:

– Странно как-то… Мячи пропадают прямо на ровном месте, чертовщина все-таки тут у нас…

– Сейчас везде чертовщина. Мне брат звонил из дома, у них там тоже всякая ерунда происходит.

– Какая ерунда?

– Да всякая. Люди пропадают.

Я почувствовал в животе неприятную пустоту, хотя еще недавно я сходил к своей любимой кухне и позавтракал вчерашними макаронами. Люди пропадают. Значит, остановить это не удалось, значит, все продолжается. Хотя ведь люди могут пропадать по разным причинам.

– Как пропадают?

– Так. Брат рассказывает, у них соседи пропали. Жили себе жили, а потом раз – и нет их. Сразу целая семья.

Мальчишка перешел на шепот.

– И никаких следов не осталось. Они просто вышли куда-то ночью и дверь не закрыли. И другие люди исчезают – то здесь, то там. А по ночам кто-то бродит…

– Кто?!

Рассказывающий выдержал надлежащую паузу и продолжил пугательный рассказ.

– Оборотни, – сказал он. – Так-то…

– Вервольфы, что ли?

– Да не, оборотни просто. Вервольф – это когда человек в волка превращается, а оборотень это наоборот – зверь в человека. А самого человека он убивает, чтобы никто не узнал. Вот ты думаешь, что это твой друг, а это на самом деле не твой друг.

– А кто?

Рассказчик не ответил.

– Ты с чего это вдруг рассказал? – спросил второй. – Про друзей-то?

– Ни с чего. Просто. Просто ты не замечал, что Рыков… как-то изменился? После того, как он в лесу тогда заблудился.

– Изменился?

– Ну да. Ты вот посмотри, какого цвета у него глаза стали. Цвет поменяли. И в столовке он только мясо жрет. А вчера ночью я видел – едва только стемнело и все уснули, Рыков выбрался из своей койки, огляделся и направился прямиком-прямиком… А-аа! – рявкнул рассказчик.

Его собеседник взвизгнул, и, кажется, подпрыгнул.

– Придурок! – вскрикнул он. – Идиот! Дебил!

– Испугался! – рассказчик довольно рассмеялся. – Это шутка, не дергайся, давай лучше мяч искать.

– Дурак, я язык себе прикусил…

Они продолжили поиски, продолжили шуршать по кустам, а я лежал не шевелясь, все боялся, что они вот-вот меня обнаружат, и со страху наделают в штаны, и побегут вызывать взрослых…

Не нашли. И мяч не нашли, в норы заглянуть, конечно, не додумались.

– Куда все-таки мяч делся? – спросил рассказчик минут через пять блужданий. – Тоже исчез. Странно. А ты про наш этот лагерь историю слышал?

– Нет.

– Тоже мрак. Раньше тут была психлечебница, вот в этом самом месте. И тут опыты на психах проводили разные.

– Опыты?

– Ага. Сверхлюдей выводили. Чтобы лучше думали и быстро бегали. А трупы прямо здесь, в лесу, закапывали.

– Какие трупы?

– Обычные. Психи то и дело умирали, не получалось из них суперменов. Вот их здесь и закапывали.

– Прямо в лесу?

– Ага. Вот тут вокруг нас одни сплошные могилы, может, мы сейчас тоже на могиле стоим…

Нет тут никаких могил, если бы были, я бы чувствовал, я чувствую и столетнюю могилу, и раньше если, а тут чисто. Какие-то кости, конечно, лежат, но совсем древние. Кстати, и про психов вранье, выдумки, никаких психических лечебниц тут не было, я знал это наверняка. После лечебниц всегда остается тяжелый дух, в таких местах трудно дышать, а здесь ничего, как обычно.

– Ладно, хватит рыскать, – рассказчик плюнул. – Всё, исчез мяч.

– Власов…

– А пошел-ка этот Власов! Тут клещей наверняка полным-полно, нацепляем – мало не покажется. Я не собираюсь больше ничего тут разыскивать, а ты как хочешь.

– Да я тоже не хочу здесь, ну его. Тут и змеи вполне себе могут быть.

– И крокодилы.

– Крокодебилы!

Они рассмеялись и вернулись на площадку, а я остался лежать. Неприятные мысли бродили в моей голове, весьма неприятные. Люди пропадают целыми семьями. Конечно, это могли быть байки, дети любят сказки рассказывать, особенно страшные, но все же…

Все же я стал подумывать о том, чтобы податься еще дальше. От прекрасных здешних мест куда-нибудь поглуше. Казалось бы, ничего не случилось, подумаешь, болтовня…

Болтовня. С болтовней было тоже что-то не так просто. Через три дня после случая с мячом в томную послеобеденную пору я валялся в ручье, в тихом местечке, укрытом от посторонних глаз разросшимся вдоль воды кипреем. Вода текла прохладная, не успевавшая согреться на солнце, и в нестерпимую полуденную жару я пристрастился лежать в прохладе, к тому же вода текла явно полезная, настроение после нее у меня заметно улучшалось. К тому же в ручье водились пугливые рыбы необычной рубиново изумрудной окраски, если я лежал в воде не шевелясь, они показывались из-под нависающих корней, приближались ко мне и начинали выбирать из шерсти мусор и прочую другую дрянь, это было приятно и полезно, самый все-таки настоящий курорт. И вот в один из дней я лежал в прохладе и дремал, наблюдая только за тем, чтобы голова не опустилась в воду, и услышал шаги, и это были совсем не дети. Сначала я почуял довольно противный сигаретный дым, смешанный с крутым чесночным ароматом, затем через лес затрещали шаги. Шли двое, это я определил легко, правда, вот ступали они как-то тяжело, не по-человечески, это меня насторожило, не люблю я слишком тяжелых людей, подозрительно это как-то.

Вот и сейчас мне это не понравилось, я осторожно вылез из ручья и, не отряхиваясь, выбрался на берег. Двое приближались. Я вдруг подумал, что они тащат тело. Так сосредоточенно и молча можно волочь только труп.

Но это оказался совсем не труп. Два мужика в спортивных костюмах, скорее всего физрук и завхоз, тащили ковер. Точнее, палас – длинную, похожую на кишку трубу, изогнутую посередине. Мне сразу как-то полегчало, мужики натянули между двумя соснами веревку, закинули на нее палас и принялись лупить хлопушками.

Работали они с душой, а пыли в паласе оказалось премного, она распространилась по сторонам едким облаком, достигла меня, я не удержался и чихнул.

– Слышал? – спросил физрук – от него пахло потом и матами.

– Не, – ответил хозяйственник, от него пахло хлоркой, стружкой и лопатами – каждая вещь пахнет особенно, особенно пахнут лопаты, загробным миром, если точно.

– Кашлянул вроде кто-то…

Хозяйственник рыгнул и достал папиросы.

– Шишка упала, – сказал он. – Шишки падают с удивительными звуками, это как дождь.

Они принялись лупить по ковру, и скоро в воздухе повисла тяжелая пыль, и мне захотелось чихнуть снова, так что пришлось прикусить язык. Звук от ковра получался громкий, он раскатывался по лесу, отскакивал от деревьев, заполнял собой все вокруг, бум-бум-бум, и тишина.

Тишина наступила разом, я растерялся, глаза защипало от пыли,

– И что ты про все это думаешь? – спросил физрук.

– Про что?

– Про собрание.

Хозяйственник не ответил, закурил. И физкультурник тоже закурил, и некоторое время они курили на пару и молчали, распространяя вокруг себя тревогу, и дым, от которого мне хотелось чихнуть еще сильнее.

– Собрание… По-моему, это чушь, – сказал хозяйственник. – Мракобесие мракобесит. Знаешь, мне иногда кажется, что наша Валентуха в секте состоит. Идея каждому ребенку выдать по навигатору… Это бред!

– Родители не против. Слышал, что в городах творится?! Дети-то пропадают вроде как.

– И пенсионеры еще. Все дружно пропадают, знаю-знаю. Иногда я сам думаю – а не пропасть ли?

– Зря шутишь, это серьезно. У нас тут спокойно вроде бы, но уже и здесь что-то…

– Что не то? – насторожился хозяйственник.

– Интернет не работает. И мобильники…

– Так они и сразу не работали, – сказал хозяйственник. – Тут место такое. Низина, ничего нового не работает. К тому же озеро может перекрывать.

– У меня сначала телефон работал. А сейчас… Я вчера на эту башню водонапорную забрался, попробовал оттуда. Только эсэмэска пришла с незнакомого номера. Там пишется, что на людей нападает кто-то…

– Кто?

– Ну… Вроде как… оборотни.

Хозяйственник засмеялся.

– Подростки прикалываются. Детки любят такие шутки, какие мне только эсэмэски не приходили…

– А если не прикалываются?

Хозяйственник стал хлопать по ковру. Редко, но сильно, с остервенением, хлоп-хлоп.

– Ты мне эти сказки, пожалуйста, не рассказывай, – попросил хозяйственник. – У меня нервная система ослаблена, сплю плохо, кричу по ночам, меня на лесопилке бревном ушибло.

– Нервная система… – вздохнул физрук. – Это да. Надо в городок, что ли, съездить, узнать как. А то давно не были.

– Надо…

Они продолжили выбивать ковер, а я отправился бродить по лесу. На меня опять накатило плохое настроение, опять предчувствия и все такое, весь день я ходил вокруг лагеря и думал, что мне делать. Выбор был – уходить или оставаться. Уходить вроде как пока не из-за чего, явных признаков нет…

Но я-то знал, как оно начинается. Вчера и явных признаков нет, а сегодня мертвяки под каждым кустом. Надо решать.

А в середине июня я понял, что выбор делать надо как можно скорее. Потому что меня заметили.

В тот день с утра в небе висела белая пелена, похожая на водяной пар, к полудню пар стал собираться в облачка, но в тучу так и не сложился. Поэтому я этот день и запомнил. Ну и заметили меня в этот день.

Я обнаружил это совершенно случайно, вдруг. Судя по утренней музыке, в тот день была суббота. С вечера я никак не мог уснуть, не мог даже нормально устроиться для сна, потому что под открытым небом не спалось, лезть в тесную лисью нору тоже не захотелось, оставался вертолет, в нем-то я и устроился, залез под скамейку поглубже и уснул, почему-то очень хорошо уснул, как когда-то я засыпал дома, устроившись между диваном и стеной.

Проснулся поздно. В вертолете сохранялась прохлада, и вылезать наружу я не спешил, отдыхал себе под скамейкой. А потом услышал – по лесу перли двое, судя по шагам, дети. Выскакивать из-под лавки было поздно, я вдавился в пол и замер.

Мальчишки приблизились к вертолету, обошли вокруг, постукивая палками по бортам, звук получался гулкий, точно я сидел внутри барабана.

– Тут он, – сказал мальчишка. – Вон, под лавкой. Лежит…

– Это волк? – прошептал другой мальчишка. – Точно волк?

Они замолчали растерянно, а я не знал, что мне делать. Разве я похож на волка? Вот уж не думал, волки и окраса другого, хотя вроде и черные тоже встречаются.

– Я тебе говорил – здесь он живет, в вертолете.

– Волк, – повторил испуганный. – Настоящий…

– Я тебе говорил, а ты не верил.

Выскочить, что ли? Шугануть их? Кинуться с рыком, зубами клацнуть? Не надо лучше, еще перепугаются, поджилки порвутся. Буду лежать. Какой я им волк? Кажется, те же самые, что искали мяч.

– Я его давно заметил, он возле кухни болтается, очистки жрет. И выследил потихоньку.

– И что?

От обоих обильно пахло котлетами, видимо, только что из столовой. Котлетами их тут кормят, хорошо живут. Поступить бы в такой вот лагерь на службу, охранять территорию, питаться шницелями и пшенной кашей. Хотя толку от меня, наверное, немного, вот и выследили…

Меня выследили, усмехнулся я. Какой-то сопляк выследил, нет, точно старею. Выследили, а взрослым не рассказали, интересно, почему?

– Надо рассказать вожатым, – предложил испуганный. – Если это волк…

– Нет, – ответил первый. – Нельзя.

– Почему? – Испуганный закашлялся, и кашлял долго, до хрипа и слез. – Почему?

– Это же понятно.

– Что понятно? Что понятно?! Ты же помнишь, что на собрании говорили? Ну, когда лектор приезжал? Про собак? Взбесились все собаки, стали нападать на хозяев, если вы увидите собаку… Надо сразу же сообщить директору лагеря.

– Так это же волк.

– Что волк, что собака, какая разница… А потом он и на собаку тоже похож, у нас у соседей такая была. Слушай, давай расскажем, а? А вдруг он тоже бешеный, как и остальные?

Испуганный хлюпнул носом. На волка, оказывается, я похож. Интересно.

– Он не бешеный, – сказал рассказчик. – Я за ним наблюдаю давно уже, он тут живет. Возле кухни кормится.

– И что?

– Да просто же все. Это ведь настоящая тайна! А может, его получится приручить, а? Представь, мы его приручим и велим на Власова кинуться, а? Прикинь, как Власов наделает в штаны, а?

Не нравится им этот Власов явно.

– Ну, да, наверное… А ты умеешь дрессировать?

– Я в цирковую студию ходил два года. Правда, мы там гимнастикой обычно занимались, пирамиды всякие… Но дрессировка тоже, основы преподавали. И потом у нас там пудель был. Это просто, короче.

Циркач. Везет мне, дрессировщик вот теперь, укротитель, сейчас как начнет укрощать, так сразу хоть топись.

– Давай сюда.

Зашуршали пакеты, и котлетами запахло сильнее, я подумал, что сейчас будут меня приручать. А ничего котлеты, пахнут неплохо, луку только много.

– Он спит, – сказал Циркач. – Дрыхнет.

– День же, – возразил второй, пугливый. – Странно. Нет, он не спит, кажется… Может, он совсем… Умер? Вон, спина-то седая…

Вот уж не знал, что у меня седая спина. Не думал, что все так плохо, старость, однако. И вообще. Котлеты, однако, вкусные, пусть с луком.

– И что делать? – спросил Пугливый.

– Ты его ткни, а я ему котлету предложу.

– Ага, я его ткну, а он мне пальцы по локти откусит.

– Да не откусит, он спокойный. Седой. А потом он не волк все-таки, а собака. Седая только…

– Вот сам и ткни.

Они немного поругались, кому меня стоит побеспокоить, и никто из них не решился.

– Он, наверное, сильно есть хочет, – сказал Циркач. – Собаки всегда есть хотят…

– Так давай ему тут оставим, а сами уйдем.

– Давай, – с облегчением согласился Циркач.

Они оставили котлеты и убрались.

Котлеты оказались очень вкусные.

С тех пор я стал питаться еще лучше, гораздо лучше. Мальчишки таскали мне котлеты, иногда приносили много, сразу штук по двенадцать, и в такие дни у меня не возникало потребности идти к столовой. Обычно я прятался в зарослях крапивы вокруг вертолета, и ждал, пока они оставят еду на лавке, однако постепенно я привык, и они привыкли, и я стал показываться. Они смотрели на меня с подозрением, и не решались подойти, сидели на скамьях и болтали.

А я лежал и слушал. И настроение у меня ухудшалось и ухудшалось.

Глава 3

Нашествие

Вечером над лагерем повисла липкая тишина. Жара вытапливала из сосен смолу, и та растворялась в солнечных лучах, воздух был пропитан жидким янтарем, и любое движение вязло в нем, замирало и засыпало, сдавшись. Казалось, собирается гроза, небо давило на землю своей километровой высотой, у меня трещала голова и краснело в глазах, так что не было аппетита, я валялся в траве и смотрел, как перед моим носом пробивается из-под мха желтая упрямая сыроежка.

Во второй половине дня жизнь в лагере окончательно замерла, все попрятались по палатам, слышалось лишь потрескивание шифера по крышам и расхлябанное жужжание старенького кондиционера, задыхавшегося от перегрузки и запинавшегося на каждом шагу.

К сумеркам сыроежка окончательно выставилась из-под земли, развернула шляпку и тут же лопнула по краю, развалилась пополам и из треснувшего нутра посыпались мелкие черные жуки и белые черви с коричневыми головками. Меня едва не стошнило, а настроение испортилось совсем и надолго, не люблю червей.

Я отошел в сторону и попытался послушать лес, он оказался совершенно глух и молчалив, словно это был не лес, а его модель, точная, но неживая, лес стал как пластмассовый, ветерок умер среди деревьев, протух и опустился к земле, и все пропахло тленом. И паутины много стало, с утра уже дважды мордой впутывался, почти на каждом дереве, и пауки еще, и с крестиками, и без, и брюхо у каждого надутое, сытое. Наверное, это с птицами связано – птицы передохли, расплодились мухи, гусеницы и прочие древоточцы, и в ответ на их обилие народились пауки, разных величин, есть себе и вполне большие, неприятные, воняют смертью. Хуже паука воняет только комар, только комар. Пауки ждали – что-то должно случиться. Сегодня ночью. Землетрясение. Или цунами, или метеорит упадет, непременно, он уже идет к земле по своей неумолимой звездной дороге, и я чую его, и от этого страшно.

Я лег на землю и стал ждать. Небеса поворачивались, цепляя сосны зодиаками, а я думал – с чего это вдруг все вращается по часовой стрелке, а не наоборот, есть ли в этом смысл. Я пробовал закрыть глаза, и тогда созвездия начинали переворачиваться у меня в голове, и от этого я и сам вращался, только в другую сторону, и вселенная лежала у меня перед самым носом. А случилось уже перед рассветом, когда небо позеленело и приготовилось к свету.

Они появились разом, со всех сторон, я услышал их слишком поздно, когда они были уже метрах в пятидесяти. Между деревьями полилась кислая затхлая вонь, и я узнал в ней лис.

Я вскочил, пытаясь понять, отчего их так много – запах накатывал волной, густой и плотной, так что я не сумел опознать количество зверей, их было слишком много, десятки, может, сотни. И со всех сторон.

Не удержался и зарычал, запах был слишком мерзкий, выжимал слезы и вызывал тошноту, я начал отступать к лагерю, пятиться, оскалившись. И вот они появились, между деревьями полыхнуло оранжевое, наверное, и не оранжевое, а какое-то грязно-желтое, справа тоже.

Лисы. Злые худые лисы, голодные и свирепые, они должны были жить тут, в земельных норах, однако на самом деле они пришли с юга в огромном количестве. С виду не бешеные, то есть никаких внешних признаков – ни слюны из пасти, ни пены, ни дикого взгляда, ни целеустремленности – бешеные, они всегда только прямо ходят, а эти вроде ничего, в глаза смотрят. И бегут семьями – я успел заметить щенков.

Зарычал громче и приготовился, оскалив зубы, лиса никогда не схлестнется с собакой, никогда. Конечно, их много, и если они нападут разом, мне не поздоровится. Но зачем им на меня нападать?

И почему они бегут?

Никогда не слышал, чтобы лисы вот так откочевывали…

Я вдруг понял, что они боятся. Не меня, нет, на меня они особо и не посмотрели. Они боялись другого.

Они замерли всего на секунду, а затем принялись огибать меня слева и справа, они торопились, и повизгивали, и тявкали, сучили лапками и косили на меня глазами, то есть не на меня, а как-то мимо меня, стараясь не пересечься взглядом.

Я стоял, набычившись, а лисы обтекали меня по сторонам, их оказалось много, просто лисий потоп, лапы, зубы, хвосты, я захлебнулся в этой вони, но выбраться было уже нельзя я оказался втянут в оранжевый водоворот, закружилась голова, меня затошнило.

В лагере завизжали, и вдруг завыла сирена, и послышались крики, лисы шли через лагерь, наверное, это было страшно. Ты спишь, и вдруг сирена, ты выскакиваешь наружу, а вокруг лисы, сотни, бегут, непонятно куда, и что вообще происходит.

Слишком много лис, интересно, чем все это вызвано?

Я не успел понять, чем это вызвано, на меня кинулся старый матерый лис со рваными ушами. Он вынырнул из стаи и вцепился мне в плечо. Это оказалось не очень больно, но как-то неприятно, зубы оказались острые и тонкие, они пробили шерсть и вонзились в кожу, я двинул корпусом и стряхнул его, лис оказался легок, точно мешок, набитый травой, он отлетел в сторону, тут же вскочил и умудрился опять повиснуть на мне. Я изловчился и откусил лису хвост.

Неожиданно.

Не знаю точно, но мне всегда казалось, что хвост для лис значит очень многое, во всяком случае, лишившись хвоста, лис заорал душераздирающе, с надрывом и болью, что меня, если честно, порадовало. До сегодняшнего дня я еще никому не откусывал хвост, оказалось, что это совсем не трудно, хвост был гораздо менее твердым, чем, допустим, швабра. Щелк зубами – нет хвоста. Бесхвостый завизжал и ринулся прочь, остальные же, напротив, рассердились, они бросились на меня с разных сторон, не знаю почему, чем я им помешал, наверное, просто стадное чувство, инстинкт – на дороге чужой, значит, его надо убрать, хотя я никакой агрессии не проявлял, а может, бесхвостый это им приказал. Может, бесхвостый – их вожак, приказал – и они напали.

Тактика у них была интересная – они набрасывались, кусали, стараясь повиснуть, а когда я хотел прижать лиса зубами, тот ловко отпрыгивал в сторону. Каждый отдельный укус не наносил значительного вреда, но этих укусов было слишком много.

Пожалуй, я бы мог их убить. Не всех, конечно, но некоторых точно, лисы слишком долго не пили воды, и слишком хорошо подставлялись, наверное, от усталости, не знаю. От страха скорее всего, они боялись так сильно, что готовы были умереть. Но крови мне не хотелось, в сущности, лисы неопасные зверушки, немного нечистоплотные и склонные к поеданию мышей и падали, безобидные по большому счету. Пришлось откусывать хвосты.

Это оказывало на лис впечатление, действенная мера против лисьего беспредела, лишившись хвоста, лисы мгновенно утрачивали боевой настрой и отступали. Я откусил пять хвостов и не намеривался останавливаться на достигнутом, разозлили они меня очень.

Впрочем, лис было так много, что на замену одного бесхвостого тут же поступали двое хвостатых. И прыгали, и висли, целили в лапы, стараясь повредить сухожилия, это у них почти получалось. В конце концов я разозлился и цапнул пару штук по-хорошему, за бока и за лапы, до крови. Это несколько охолодило лис, они схлынули и стали нападать издали, тявкали громче и с ненавистью.

В лагере тем временем продолжалась неразбериха. Продолжала вопить сирена, а еще кто-то звенел в рельс, и слышались крики. Вряд ли лисы представляли настоящую угрозу, смысла нападать на людей у них никакого нет, просто… Это необычно, дико, лисье нашествие – где это видано.

Лисы нападали на меня и останавливаться не собирались, я начал отступать, я уже понял, что справиться с ними не удастся, и неплохо бы вообще убежать, конечно, это позор, но, с другой стороны, кто меня увидит? К черту этих лис…

Сбоку, я не заметил откуда, вынырнул тощий ободранный лисяра, он извернулся, сложив спину почти пополам, впился мне в бедро и попал в нерв, так что боль прострелила меня от когтей на прибылых пальцах до кончиков ушей. Я рявкнул и ухватил лиса поперек морды, и сжал зубы, я мог бы сильнее, чтобы переносица у лиса сломалась, чтобы откусить ему верхнюю челюсть, но я опять не стал этого делать – с возрастом становишься сентиментальным. Я не выпустил его, оступился, и мы вместе скатились с пригорка к ручью. И тут уж я не стал себя ограничивать – содрал шкуру ему с переносицы, и все, этого хватило – вонючка отвалился в сторону, обгадился и прикинулся мертвым. Достойный сын лисьего племени, все они такие, чуть прижмешь – сразу помет мечут.

Едва я поднялся на ноги, как меня обступила уже маленькая стая, семь штук, все злые, запахучие и готовые к убийству. Прикинувшийся мертвым дристун тут же ожил, отряхнул лапы и присоединился к своим товарищам. Лисы прижали меня к ручью. К этому моменту я был изрядно искусан и устал, я остановился на берегу над глубоким участком, затем ободранец, страдающий некрепким желудком, скакнул ко мне, завизжал и клацнул зубами перед носом. Нет, я не испугался, просто это случилось неожиданно слишком, я опять оступился и съехал, сначала по брюхо, потом и глубже, хлебнул воды и закашлялся.

А лисы вдруг успокоились. Они смотрели, как я стою в воде, громко дышали и фыркали с видом победителей. Сами в воду не спускались, я тоже не спешил выбираться, возникла передышка.

Я понял, почему они шли через лагерь – из-за озера. От лагеря до озера по прямой меньше километра, а дальше можно вдоль восточного берега, на север. Вдоль западного берега никак, там болота, так что можно только через лагерь. Хорошо, что только лисы, если бы лоси побежали, было бы сложнее, лосю рога не откусишь, они у него твердые, перешибет копытом.

Лисы были совершенно безмозглы, они стояли с победительским видом и скалили зубы. Я почувствовал, что сил у меня не осталось, могу только стоять и смотреть, к тому же когда я старался рыпнуться, лисы начинали рычать и скрести когтями по земле.

Наверное, через час все закончилось. Шум, доносившийся со стороны лагеря, стих, лисы исчезли, а я остался в воде, и сидел в ручье почти до вечера. Места укусов чесались, но воспаление не началось, края ран оставались бледными, это успокаивало. Конечно, инфекция могла проникнуть, но это станет известно не сразу, через пару дней, а значит, и думать об этом буду завтра. Лисы ушли, и я вполне мог бы выбраться на берег, мне очень хотелось лечь в мох и полежать, носом в подорожник, лапами в землянику. Только я не мог ничего с собой сделать – весь лес был заполнен вонью, лисьим запахом, и я тоже весь им провонял, даже ручей за многие часы не смыл с меня их кровь и слюни.

Я смог сломать себя только к вечеру. В лагере не зазвонили в колокол, и мне это не очень понравилось, я окунулся в воду еще раз, после чего выбрался на сушу.

Ноги дрожали. Кажется, я все-таки замерз, во всяком случае, я почувствовал холод – я затрясся, причем так сильно, что пришлось присесть. И зубы тоже защелкали, весь язык себе изгрыз, это ничего, главное, чтобы воспаление легких не подхватить, а лис переживем кое-как, переживем, через пару дней все выветрится.

Солнце уходило, с неба сбежал ветерок, стало холоднее, а еще между деревьями полетел пух, то есть лисья шерсть, которая осталась на кустах и деревьях, ветер сорвал ее и распространил в воздухе, и иногда эта шерсть втягивалась мне в нос, и я чихал.

Надо было сходить к лагерю и посмотреть, что там, но я никак не мог прийти в себя, не мог согреться, отправился куда глаза глядят, а потом и заблудился.

Первый раз в жизни я заблудился на такой небольшой территории. Нюх у меня оказался забит, и лагерь я не слышал. Солнце зашло как-то необычно, я пропустил момент, однако мне показалось, что оно зашло сразу в нескольких местах, отчего свет растекся по всем четырем небесным концам, и ориентироваться по солнцу тоже не получалось. Я очутился в странном пространстве, наполненном багровым светом, стволы деревьев сделались черными и мрачными, и листья, когда я смотрел на них снизу, на просвет были похожи на кости.

Стемнело окончательно, а я все брел меж деревьев, больной, усталый и ненужный. Здесь негде было путаться, озеро, ручьи, город и болота, и лесная дорога – куда ни двинься, наткнешься, но ни на что я не мог наткнуться, лес сделался одинаково мертвым и пустым, я потерялся в нем, я вообще давно потерялся…

И вдруг мох подо мной промялся, и я, не успев даже понять, что случилось, ухнул вниз, в темноту.

Испугаться я успел, если честно. Потому что решил, что это волчья яма, это было первое, что пришло в голову. Я ждал ржавых железных штырей. Или заточенных кольев. Или какой еще другой арматуры.

Не в этот раз.

Глава 4

Яма

Бродяга.

Так тогда сказал Клипер. Дух, забывший имя свое, это я. А мог бы быть дельфином, наверное, рассекать воду острым рылом, пасти стальные стада ставрид, следить за китовыми караванами, не знать границ, нестись в даль злой бездумной торпедой. Наверняка дельфином лучше. Море свободно, и в море нет этих… Хотя, собственно, почему нет? Океан огромен, вся планета – почти один океан, а в нем глубины, в нем мрак, в котором спят свои левиафаны и свои бегемоты.

Собственно, выбор не так уж велик. Обезьяны? Обезьяны – пародия на человека, лошади глупы, кошки… Слишком маленький мозг. Псы и дельфины. Может быть, тигры, хотя тигры – это те же кошки, а значит, с мозгом не дружат. Впрочем, нелюбовь к кошкам, это во мне от породы, бытие определяет сознание, конечно, далеко не целиком, но определяет, и кошки во мне вызывают всегда отвращение, даже сейчас.

Собаки. Наиболее подходящий объект.

Я зевнул и осмотрелся в сотый раз.

Видимо, это был старый колодец. Идеальная ловушка – поверх люка нарастал тонкий нежный слой мха, неудачник ступал на него и закономерно проваливался внутрь.

Стены бетонные, хотя и поросшие бесцветным прозрачным мхом, на дне тоже мох. И скелеты еще на дне. Кошачьи. Штук пять, не меньше. Глубина колодца метра три, для кошки не проблема, если бы не этот мох. Мох обрывался под когтями и кошки падали вниз, а потом пробовали еще, и снова падали, ну и все. Хотя откуда посреди леса кошки?

Кто его знает. Мир – странная штука, кошки в самых неожиданных местах, теперь к кошкам прибавится собака. Потому что если даже кошки не выбрались, то куда уж мне, останусь здесь.

Скелеты были сухие и спокойные, умиротворенные, что ли. А еще в колодце было тепло, я поплотнее закопался в мох и закрыл глаза, спал, как всегда.

Мне снился дом. Мой старый дом, пахнущий прошлым веком. Люди. Те, что меня любили, те, что считали своим. Па, и Ма, и Ли. Те, что потом предали. Я видел их и знал, что они меня предадут, но я не мог от них отвернуться, я улыбался и верил, что все будет в порядке, во сне хотя бы.

Иногда я просыпался и смотрел в небо, на звезды, потом снова засыпал, и мне снились кошки. Сначала явился Кики, сел и стал смотреть, а потом еще другие подтянулись, и тоже давай пялиться, хотя если Кики я знал неплохо, остальные кошки были мне незнакомы.

Не шевелились еще они, то есть сидели, смотрели и все. Неприятные кошки, вроде как и не кошки вовсе, что-то в них присутствовало постороннее, никак не мог уловить что. А потом вдруг оказалось, что кошки эти сидят ко мне спиной, мне почему-то сделалось очень интересно заглянуть этим кошкам в морды, но сколько я ни старался, у меня не получалось, кошки продолжали сидеть ко мне загривками. И при всем при этом мне было страшно увидеть этих кошек спереди, и страшно, и любопытно.

На следующий день прямо с утра я попытался выбраться. Ну, хотя бы попробовал попробовать. Ночью выпала роса, она скапливалась на мху, и я собирал ее языком, воды получилось довольно много, так что смерть от жажды мне не грозила. От голода тоже, во всяком случае, в ближайшее время. Надо подумать о будущем. Собственно, будущего у меня совсем немного, полтора метра в диаметре. Как-то я видел фильм про американские мертвые ямы – провалы в земле, куда периодически падали разные животные, и за тысячи лет накапливались тысячи скелетов. Интересно, с какой очередностью эти кошки сюда валятся? Раз в два года?

Я не испытывал особых надежд, даже дураку ясно, что вылезти отсюда не получится. Если бы тут имелась железная лестница, я бы, конечно, попробовал. Я знал пару овчарок, не очень далеких, но при этом чрезвычайно ловких псов, способных взлезать по совершенно вертикальным приставным лестницам, пару раз я пробовал, у меня не получилось, выше трех ступенек не продвинулся. Здесь лестницы не было вообще, для очистки совести я подпрыгнул, приземлился неуклюже, раздавив при этом прах какого-то Васьки. Прыжковая техника здесь не поможет. Вообще мало что, пожалуй, поможет, разве что потоп. Плавать я умею неплохо, так что если колодец зальет, я смогу всплыть.

А еще можно лаять. В принципе лагерь недалеко, в лесу тихо, и можно попробовать.

Я попробовал и выяснил, что голоса почти не осталось, вчерашнее сидение в ручье убило голос, я хрипел и брызгал слюной, выдавливая из себя только хрип и кашель. Но я все равно постарался. Только впустую, меня не слышали. Я мог тут орать до потери голоса, звук гас в стенах и улетал вверх. Хоть заорись – в космосе тебя никто не услышит. Поэтому я перестал лаять и лег в мох. Надо экономить силы, беречь воду, и думать о будущем, и не думать о том, что в колодце как-то тесновато.

Нет, тут на самом деле тесновато. Я сделал шаг вперед и уперся носом в бетон, сделал шаг назад и тоже встретился со стеной, и по бокам тоже была стена, вокруг, и колодец сжимался, и мне начинало казаться, что через минуту он сожмется совсем.

Я начал задыхаться. Я понимал, что это психика, воздуха здесь больше чем достаточно, тут смогут трое дышать вполне свободно, не то что я один, просто паника. Надо успокоиться, лечь на землю, зевнуть и хрустнуть шеей.

Так и сделал. Глаза не закрывал – стоило закрыть – и голова начинала беспощадно кружиться, просто смотрел в одну точку. В стену, в растрескавшийся бетон, сквозь который проросла трава, похожая на крапиву. Растрескавшийся бетон, холод, жара, вода, с каждым годом раскол все шире и шире, и вот уже можно ковырнуть…

Я протянул лапу и ковырнул, и неожиданно кусок бетона отвалился. И я ковырнул еще, и отвалился еще кусок, тогда я стал ковырять и ковырять и скоро проделал в стенке дыру, в которую можно было просунуть голову. Тогда я подумал, что в этом, наверное, есть какой-то смысл. А что, если раскопать побольше? Бетон просядет, надломится, и я смогу прокопать лаз. Конечно, тут лес и старые деревья, и корневая система наверняка развита, это не страшно, с корнями я справлюсь. Буду рыть лаз, это займет меня и отвлечет от кислых мыслей, и вообще, я не какая-то там кошка. Кошка не смогла бы прорыться, а у меня сил хватит, башка-то пролезла.

Не очень хорошо пролезла, надо бы расширить лаз. Я сплюнул и принялся грызть бетон. Он был размокший и мягкий, довольно легко крошился под зубами, иногда я натыкался на старую арматурину и отгибал ее. Через полчаса я расчистил место для раскопа, сломал зуб, он добавился к кошачьим зубам на дне, ладно, пускай, жизнь – это путь потерь, надо двигаться дальше. Я обрадовался земле, она была подходящая – мягкая, с преобладанием песка и редких корней, довольно мягких, я их легко перекусывал. И копал.

Это было не очень сложно, в конце концов, копать не слишком интеллектуальное занятие, зато из головы все ненужные мысли выбивает. Вот я и копал.

Через два часа когти расслоились, еще через час сломались, я остановился и почувствовал боль. Лапы в крови и в земле, лапы сильно печет, пришлось выползти из норы. Я не только сломал ногти, я еще стер подушки, так что даже стоять было трудно, приходилось лежать на брюхе. Я прокопал около метра, под небольшим уклоном вверх, узкий лаз, в который можно было протиснуться с трудом. Ничего, нормально, можно выкопаться. Если бы не лапы, наверное, через пару суток я смог бы выбраться наружу, теперь же придется ждать, пока лапы восстановятся, хоть чуть, пусть хотя бы коростой покроются.

Я лег на бок и опять уснул, провалился в жаркий мучительный сон, в котором вокруг меня опять стояли коты, а еще ног у меня не было, вместо них красные горячие шары, в которых пульсировала боль. Хотелось проснуться, но я нарочно не просыпался, терпел, так что боль в конце концов рассосалась, сон победил.

Проснулся и попробовал повыть. Выть было легче, чем лаять, только все это опасно. Ну, услышат, ну, придут, заглянут. Так и вытаскивать меня не станут, зачем? Плюнут разве что. Так что зови не зови, вой не вой, только тоскливее делается, решил сидеть молча, одиноко. Вообще, это интересно – оказаться в яме. Мир исчезает, вот только что он был огромный и загадочный, простирался и все дела – и вот вдруг он сжимается до полутора метров вокруг тебя, делается мал и забит кошачьими костями.

Умирать в одиночестве – невеселое дело, конечно, мне не привыкать… Но все равно.

После полудня опять попробовал копать. Уже не получилось. То есть совсем никак – каждое движение вызывало боль, я перегрыз несколько корней и вернулся в колодец. Все. До завтра рыть не смогу. Может, и до послезавтра. Когда лапы зарастут, попробую еще – если хватит, конечно, сил. Или зубами попробовать?

Попробовал. Копать зубами оказалось не очень, земля, конечно, поддавалась, но… Кому непонятно, может попробовать.

Я вылез из норы и лег. Теперь дно колодца было засыпано почвой, и мха не осталось, пришлось лежать в земле. Свежая земля напоминала о могиле, настроение от этого не особенно улучшалось, но делать было нечего. Так прошел день, и стало темнеть. За день я не услышал ничего, то ли колодец на самом деле располагался далеко от лагеря, то ли в лагере больше не осталось никого. Я бы на месте руководства после лисьего нашествия уже давно вывез бы всех детей, подальше бы вывез, или вообще по домам отправил. Потому что птицы просто так не дохнут и лисы просто так не убегают, это ведь все знаки вполне себе недвусмысленные, любой разумный человек задумался бы.

Хрустнула ветка. Я насторожился. Ветка хрустнула вдруг, случайно. Кто-то подкрадывался. Именно подкрадывался – если бы он просто шагал, я бы уже давно знал о его приближении. Значит, он шагал осторожно, значит, намерения у него были не слишком добрые.

Камень. Он ударил в бетонную стенку колодца, отскочил и хлопнул меня в лоб. Едва не попал в глаз, больно, я едва не завыл, но удержался, и тут же в колодец попал еще один камень, и в этот раз он угодил мне в лапу. Это было еще больнее, я заорал.

Там, наверху хихикнули и защелкали, щелчки походили на велосипедную трещотку, а хихиканье я узнал.

Шерсть у меня немедленно встала дыбом. И сердце забилось. И все внутри заболело, и сердце, и легкие, и желудок, и, кажется, кровь даже заболела. Захотелось заорать и выпрыгнуть в окно, не было тут окна, об стену с разбега захотелось. Только разбежаться здесь было негде.

Они меня нашли.

Нашли. Я прокусил язык.

Камни падали почти до утра. Тварь таскала их с берега озера и кидала издали, к колодцу не приближалась – я ее так ни разу и не увидел. Только слышал. Иногда она смеялась, иногда начинала прищелкивать, иногда что-то говорила на непонятном языке, от которого у меня бежали по спине мурашки, щерились клыки, а кожа на переносице собиралась в складку. Я не понимал смысла слов, но самих слов было достаточно, эти слова могли свести с ума, могли убить, что-то древнее и темное.

Она не решалась напасть. Если бы я встретил ее в лесу, шансов у меня было бы мало, другое дело в колодце, в тесноте. Поэтому и не нападала. Камни иногда прилетали вполне себе изрядные, размером с грейпфрут. Я прятался в раскопе и прикидывал – если она накидает камней достаточно много, я смогу по ним выбраться. Если до этого она меня, конечно, не убьет.

Иногда она прекращала обстрел и приближалась, чтобы убедиться, прислушиваясь ко мне, к моему сердцу. Она слышала, что я еще жив, и смеялась.

Иногда я срывался. Не от страха, от безысходности – принимался бешено лаять и кидаться на стены. Тогда она смеялась громче и с удовольствием, ее забавляла моя ярость, и вместо камня она кидала в колодец шишку. Тогда я лаял, старался придать голосу побольше ярости. Чтобы не возникло искушения подойти и расстрелять меня с короткого расстояния.

Наверное, это подействовало – тварь так и не приблизилась, кидалась издали камнями, утром ушла. Перед этим приблизилась к краю колодца и заглянула. Я увидел темный силуэт на фоне звезд. Я думал, она что-нибудь скажет. Но она промолчала. Она вытянула руку и разжала ладонь. Я шарахнулся в сторону, почему-то подумал, что она мне подкинула гранату, но это оказалась не граната.

Просто мертвая птица.

Глава 5

…И заглянут в окна

Теперь они не оставят меня в покое. Тварь ушла, но я был уверен, что она вернется вечером, едва только начнет темнеть, и скорее всего вернется не одна. Они соберутся вместе, спустятся к озеру и наберут булыжников. А потом просто похоронят меня заживо, это в их обычаях, они ведь любят, когда смерть медленна и мучительна. После меня они займутся лагерем. Вообще, вряд ли им нужен я, нет, у них совсем другие интересы, но и меня они тоже не отпустят.

Ведь я их чую.

Я долго пытался понять – с чего это началось. Раньше ведь их не было, я точно помню. А потом…

Сначала одна. Одна, и я думал, что единственная. Что жара разбудила тварь, проникшую в мою семью, дремучее зло, зверя, охотившегося на людей тысячи лет назад. Оказалось, что я был не прав.

Их было много.

Я замечал их присутствие в больших городах, и в скромных поселках, и везде, где были они, пропадали люди.

Они приходили к людям, и начинали жить рядом. И никто не видел, что это не люди, глупые иволги упрямо выкармливали на свою голову кукушат. Иногда, пробираясь сквозь лес, я обнаруживал ямы, похожие на могилы, точно кто-то выбирался из-под земли. Иногда я слышал запах тварей в поездах, приходивших с юга. Иногда я их видел среди людей – с виду почти как все, почти неотличимы.

Если бы не запах.

А еще очень часто я встречал собак, обычно мертвых.

Возможно, пришло их время. Земля разверзлась и выпустила дремавшее зло, солнце жарило не прекращая много дней, вымерли птицы, и собаки перестали быть друзьями.

Так вот оно.

Так.

Я проснулся поздно после рассвета, с распухшими лапами, с распухшей головой, с закисшими глазами. Вчера, когда я пытался выкопаться из колодца на поверхность, я сильно засыпал глаза землей, и теперь они воспалились, болели и ныли. Расслоившиеся когти зудели и чесались, хотелось пить, но вся влага, собравшаяся на мху, к моменту моего пробуждения уже испарилась, и мох просох, я взялся его жевать, но и здесь влаги добыть не удалось. Конечно, это не очень смертельно для человека, однако для меня уже завтра может стать серьезной проблемой. В обезвоживании нет ничего хорошего, придется проснуться пораньше и ждать, пока на стенках начнет собираться влага. А сегодня придется помучиться, в последнее время я это только и делаю, наверное, оттого, что совсем немного мучился раньше, ничего, придется потерпеть.

И надо копать. Копать, только так можно спастись.

Я сунулся в откопанную вчера нору и попытался копать, и, конечно же, не получилось – лапы немедленно ответили горячей болью, так что пришлось вернуться в колодец. Некоторое время я лежал в земле, глядел в стену и старался не думать, что получалось не очень хорошо, думал как нарочно. Время текло медленно, как оно всегда течет в таких ситуациях. Снаружи все было, как всегда, тихо и мертво и от этого становилось страшнее. Вернее, плоше, страшнее – нет, совсем недавно я понял, что у страха есть всего две степени, собственно страх и ужас. И всё. Последнее время я часто находился в состоянии ужаса, так что страшнее мне не стало. Обидно просто – не хотел я вот так глупо и бесполезно, не в схватке, не в бою, а в яме. И ладно, если просто сдохнешь, так ведь до этого можно и с ума сойти.

Я снова решил спать. Делать все равно нечего, а выспаться никогда не помешает. Я устроился поудобнее у стены, подальше от камней, и снова уснул, закрыв больные глаза.

Собаки вообще спят при каждой возможности.

И снова мне приснился сон, только в этот раз мне явились запахи. Сначала лимон, потом мята и железо, и кактусы, а потом сразу соль и ветер, а еще песок и янтарь, он пах просто превосходно, почти так, как корица. Через миллион лет здесь будет море и дюны, и какие-нибудь уроды с мохнатыми ушами станут добывать этот янтарь и делать из него безвкусные бусы, и среди янтаря будут лежать наши кости и черепа, мои и кошек – что может быть хуже? И кто-нибудь возьмет мой гладкий белый череп и вставит в него янтарные глаза с дохлыми мухами.

– Бугер! Бугер!

Кто-то шел по лесу и звал какого-то Бугера, придурок Бугер не нашел другого места, чтобы потеряться.

– Бугер, ты где?!

Интересно, это кто?

Знакомый голос.

– Бугер!

– Да нет его тут. Давай спорить, а?

Второй голос мне тоже был знаком.

– Да еще немного поищем – и все, десять минут…

Они, Циркач и Пугливый. А Бугер это, кажется, я, ну в принципе на ту же букву.

– А почему Бугер? – спросил Пугливый.

– У соседей пса так звали, хороший был… Слышал – вчера Власов домой звонил. Просил родителей забрать его, говорил, что тут его убить хотят.

– Убить?

– Ага. Все про вампира твердит. Вампир его типа как выбрал, вампир его наметил, вампир за ним придет, вампир каждую ночь за ним наблюдает…

– А я ведь тоже видел, – перебил Пугливый.

– Что ты видел?

– Вампира. Ну, может, это не вампир был, а… Не знаю кто. Я вчера в бане полотенце оставил, сегодня с утра пошел забрать, а в кустах вроде как человек.

– Днем вампиры не ходят, – возразил Циркач.

– Это не совсем настоящий вампир, наверное. На бродягу похож, вся одежда лохматая и грязная. Я как его заметил, у меня сразу голова заболела сильно-сильно.

– Да… – протянул Циркач. – Странно все это. И вампир этот… И собака пропала.

– И лисы, – напомнил Пугливый. – Я про такое и не слышал. А в соседнем лагере зайцы. У нас лисы, а тут зайцы. Не то что-то происходит, животные с ума посходили. Сестра двоюродная мне звонила, у них в городе вообще бабочки.

– Бабочки?

– Ага, – подтвердил Пугливый. – Просто нашествие бабочек, говорит. Но не простых, а черных, и они стаями летают и на людей набрасываются.

– Зачем?

– Глаза стараются выпить.

Мальчишки замолчали, видимо, обдумывая про бабочек, раздирающих глаза, я тоже прикидывал – стоит ли мне погавкать, чтобы они услышали.

– Вранье, – сказал Циркач. – Вранье, наверное – ну, про бабочек… А может, и не вранье, с чего эти лисы побежали?

– А ты хвосты видел?

– Ага. Лисы хвост отбрасывают – вообще интересно, да? Как лоси рога. Ладно, пойдем, еще там поищем, у озера.

– А может, не стоит? – Пугливый вздохнул. – Он, наверное, убежал, когда лисы пришли, он не дурак ведь. И вообще, ты чего так к этим собакам привязан, а?

– Да так… – Циркач щелкнул зубом. – Просто такая собака мне жизнь спасла.

– Как это?

– Да тонул когда-то.

– В проруби?! – с непонятным восхищением спросил Пугливый.

– Почему в проруби? Нет. В пруду. Я с мостика свалился, на лягушек засмотрелся – и тонуть стал сразу. А тут как раз мимо собака пробегала, увидела, что я тону и сразу в воду прыгнула.

– И она тебя вытащила? – удивился Пугливый.

– Ну да. Она стала рядом плавать, а я за ее ошейник держался, пока взрослые не прибежали. С тех пор я таких собак уважаю, хотел даже завести, только у нас у матери кошки все время живут, мне не разрешают… Знаешь, я когда эту собаку увидел, я подумал, что это не случайно.

– Как это? – не понял Пугливый.

– Ну, так. Я думал, что таких собак уже не осталось, и вдруг тут… А теперь она потерялась.

Я гавкнул.

– Ты слышал? – спросил Пугливый.

– Вроде да… Лает вроде…

Они замолчали, прислушиваясь, а я стал лаять громче. В этом было что-то унизительное, совсем немного, но все-таки. Ладно, хочешь жить, забудь про гордость.

Захрустел сухой мох, над краем колодца показались две головы.

– Он здесь, – прошептал Пугливый. – Вот это да… Как он сюда попал?

– Провалился, – ответил Циркач. – Я же тебе говорил, тут полным-полно подземных ходов, тут подземелья всякие, могилы.

– А что теперь делать?

Циркач не ответил. Он думал. А я ждал. Я знал, что делать – надо незаметненько сбегать в лагерь и взять лестницу, лестницу спустить ко мне, а я как-нибудь вылезу. Конечно, я не дрессированная овчарка, но тут уж как-нибудь напрягусь и вскарабкаюсь, к тому же если поставить лестницу правильно, наклон будет не такой уж и крутой.

Главное, чтобы они не позвали физрука, завхоза или еще какого взрослого, если у них хватит ума… Надеюсь, что хватит. Хотя они еще совсем мелкие, что с них взять.

– Надо веревку достать, – неуверенно предложил Циркач. – Можно от бани, там белье сушится…

– И что с веревкой делать? – спросил Пугливый.

– Бросить ему…

– Ага, а он сам этой веревкой обвяжется.

Можно завязать в узел, чуть не выкрикнул я. Навязать большой такой узел, я за него ухвачусь зубами, а вы потянете, и в общем-то можно вылезти даже отсюда. А может, и нет – вряд ли им получится меня вытащить вдвоем, я здоровый, для меня таких трое надо.

– Да, – вздохнул Циркач. – А что тогда делать?

– Надо подумать. – Пугливый почесался.

Головы исчезли. Лестницу тащите, хотел крикнуть я, но вовремя решил помолчать, лучше их не пугать пока. Если честно, я совсем не мог придумать, как еще меня можно вытащить.

И вдруг я услышал, как они уходят. Оба, и Циркач и Пугливый. Если честно, я едва не завыл, с трудом удержался, кинулся на стенку, скрипнул зубами. Сел. Смотрел на небо, там летел самолет, кажется, бомбардировщик, моторов слишком много.

Я стал ждать. Они вернулись через час. Шагали тяжело, что-то тащили, я очень надеялся, что это лестница. Но оказалось нет, во всяком случае, они не стали ее ко мне спускать, что-то такое сбросили на землю, и задышали тяжело, отдыхая.

– Надо кому-то слезть, – сказал затем Пугливый. – То есть в яму спуститься.

– Зачем?

– Установить, что непонятного-то. А он по ним и выскочит.

– А если не выскочит?

– Он же не дурак, – усмехнулся Пугливый. – Знаешь, я читал, что такие собаки сообразительные, мне кажется, что он поймет. А сверху не установить, надо слезать. А ты с собаками лучше меня знаком.

Оба помолчали, покряхтели, что-то подвигали. Я их вполне понимал – кому хочется лезть в яму к такому, как я? Я бы сам не полез, и никому не советовал бы.

– Ладно, – сказал Циркач.

Он заглянул в колодец.

– Ты как? – спросил он. – Безобразничать не станешь?

Пришлось сыграть собачку. Это довольно унизительно, но иногда приходится, в самых безвыходных ситуациях, конечно. Я уселся на землю, свернул умильную просительную морду, повилял хвостом, и даже поскулил, что было уж совсем позорно.

– Да ничего он вроде, – сказал Циркач. – Жрать, кажется, хочет. Такие собаки всегда жрать хотят, они могут слона слопать.

– Смотри, чтобы он тебя не слопал, – усмехнулся Пугливый. – А то потом…

Циркач не ответил, полез в колодец. Достаточно ловко он это делал, видимо, гимнастикой занимался. На всякий случай, я сместился поближе к норе, а вдруг Циркач свалится мне на голову? Но он не свалился. Он спрыгнул на камни и повернулся ко мне.

– Привет, – сказал он и стал отряхивать колени, долго и тщательно отряхивал, со старанием.

Все-таки он немного боялся. И руки дрожали, и в глаза старался мне не смотреть. Чтобы его хоть как-то подбодрить, я улыбнулся и протянул ему лапу.

Это тоже производит впечатление, мальчишка не удержался и пожал. Это как условный рефлекс – если собака протягивает лапу – ее надо пожать – и наоборот, если просят, ты протягиваешь лапу.

– Ты как? – спросил Пугливый сверху. – Все в порядке? Спокойно?

– Угу. Давай ящики.

Пугливый начал опускать в колодец ящики из-под яблок, легкие деревянные ящики, которые Циркач устанавливал друг на друга. Через пару минут в колодце выстроилась пирамида, все понятно, умненькие детки.

– Надо лезть, – сказал мне Циркач. – Вот так примерно…

– Кто здесь?! – нервно спросил Пугливый. – Кто?!

Мы поглядели вверх, Пугливого не было видно, зато он нервно хлюпнул носом.

– Что такое? – спросил Циркач.

– Мне кажется, тут кто-то есть… – прошептал Пугливый. – Там шевельнулось…

– Да это ветер, – сквозь зубы сказал Циркач.

– Никакой это не ветер! – нервно прошептал Пугливый. – Не ветер! Там черное что-то было! Черное!

– Спокойно! – Циркач принялся устраивать ящик на ящик. – Спокойно, я уже лезу…

Он вскочил на ящик и ловко вылез из колодца и тут же позвал меня сверху:

– Бугер! Давай! Давай, лезь!

Я поставил лапы на коробку, собрался, оттолкнулся, перескочил на второй ящик, оттолкнулся еще и вылетел на поверхность. Свобода. Воздух. Свет. Запахи, много, и со всех сторон, за время сидения в колодце я привык к вязкому запаху земли, мха и корней, я зажмурился от ароматов, обрушившихся на меня, потерял дыхание, несколько секунд ушло на то, чтобы проморгаться и продышаться, и запустить голову.

А мальчишки стояли и смотрели в лес, не на меня. Обычный сосновый лес, деревья, смола, лето, с одной стороны лето, и кажется, что все хорошо, что ничего не происходит…

– Я видел! – кивнул Пугливый. – Там же что-то… Пошевелилось!

Я попробовал воздух. Странно. Лес, обычный сосновый лес, деревья, мох, а между ними воздух, бездвижимое пространство, заполненное дыханием деревьев. Но почему-то неприятно. Мир продолжал меняться, в нем что-то рушилось, рассыпалось и оседало, ткань мироздания растягивалась и дрожала, как воздух над перегретым асфальтом, наверное, от этого и возникали видения. Мне тоже казалось, что за нами наблюдают.

Или не казалось. Ведь твари добрались досюда.

– Это от жары, – объяснил Циркач. – Воздух разогревается, начинает подниматься – от этого и представляется… Рефракция называется. Или резонанс…

Циркач замолчал.

Все подростки отпетые реалисты, они верят во что угодно – в рефракцию, в дифракцию, в резонанс, во все, но только не в черта. А иногда стоит поверить и в черта.

– Что или? – насторожился Пугливый.

– Или наводнение. По телику показывали, что перед стихийными бедствиями люди видят призраков. Это от звука происходит.

В звук, в цвет, не в черта только.

– От какого еще звука? – не понял Пугливый.

– От инфракрасного, – ответил Циркач. – Этот звук люди не слышат, а вот животные слышат. И они от этого звука с ума сходят, на берег выбрасываются…

– Кто на берег выбрасывается?

– Киты, кто еще? Дельфины всякие, осьминоги. А лисы убегают.

Я зевнул, как мяукнул, челюсть при этом хрустнула, Циркач и Пугливый отвлеклись от леса и своих дум и уставились на меня.

– Смотри! – прошептал Циркач. – Смотри, у него лапы все обгрызены!

– Зачем он их обгрыз? – спросил другой, как всегда испуганный.

– Не знаю… Может, он сдвинулся? С ума сошел, пока в яме сидел. Я слышал, собаки отгрызают себе лапы, если сильно психуют.

Надо их шугануть. Рявкнуть, пусть бегут. Они все должны бежать, как можно быстрее, как можно дальше отсюда, теперь здесь небезопасно. Наоборот, лагерь «Лисий Лог» – чрезвычайно скверное место, чрезвычайно, потому что тварь совсем не зря здесь появилась, у нее планы. У них всегда планы.

– Он как-то нехорошо смотрит… Собака то есть..

– А ты как бы смотрел, если в колодце бы просидел?

– Ну да, наверное… Слушай, Власов говорит, он опять вампира видел.

Циркач хихикнул, но неуверенно, оглянулся при этом.

– Ну, хватит, – попросил Пугливый. – Вампира видел… А Бэтмена он не видел? Человек-паук еще, знаешь ли, он не заглядывал…

– Точно тебе говорю, – прошептал Циркач. – Он ведь даже обделался от страха, и из палаты не выходит.

Теперь хихикнули оба. Но тоже не очень весело, неприятно им.

– Власов черешней отравился, – возразил Циркач. – Вот его и пропоносило, всю бумагу извел…

– А испуган он по-настоящему, и это не от поноса, – хихикнул Пугливый. – Он говорит, что вчера вампир снова в окно палаты заглядывал, долго стоял, смотрел, и вроде как когтем по стеклу скреб.

– Я же говорю – черешней отравился. – Циркач снова оглянулся. – Вот его и заглючило.

– Власов говорит, что он на него смотрел, вроде как гипнотизировал. Он вроде как и голос у себя в голове слышал, этот голос его на улицу просил выйти. А наутро Власов у себя под кроватью нашел пучок веток, связанных красной ниткой!

Холод. Он пробежал по животу декабрьским сквозняком, я заворчал, мальчишки посмотрели на меня.

– Странно, – сказал Циркач. – Он как будто понимает. Ему не нравится, когда ты рассказываешь про вампира.

Я зарычал еще.

– Пойдем отсюда. – Пугливый взял Циркача за руку. – Тут что-то происходит. Эта собака, она тоже… Я слышал про таких…

– Может быть…

Циркач смотрел на меня. А я на него.

– Бегите, – сказал я.

– Рычит… – выдохнул Пугливый. – Пойдем, а?

– Наверное…

Они стали пятиться.

– Бегите, – сказал я.

Они не удержались и кинулись прочь. Циркач и Пугливый. Глупые мальчишки, они спасли мне жизнь, вытащили меня из смерти, я их запомню. Спасибо, Циркач и Пугливый. Циркач, он никогда не ел суп, потому что терпеть не мог жареный лук. Пугливый, он всегда носил в кармане маленького резинового дракончика, и любил жевать под одеялом хлеб. Они бежали в лагерь, и им было страшно – потому что вчера ночью к ним приходил вампир.

И мне было тоже страшно, потому что я знал – это правда.

Хотелось пить – я вдруг почувствовал жажду, роса-росой, но воды мне сильно не хватало, и я побрел к ручью. Я долго искал ручей. Старался его учуять, услышать по увеличивающейся влажности, но ни яичного запаха, ни влажности не слышал, я начал уже подозревать, что дело во мне. Что я утратил нюх и чутье, такие вещи случались, но никогда я не мог подумать, что это случится со мной.

Потом я его все-таки услышал. Пробрался через поникшие заросли непонятной травы красноватого цвета и спустился к ручью. Ручей пересох. Это было странно – еще недавно он был холодный и отчасти полноводный, теперь ужался почти в два раза, словно ночью заявился огромный безмозглый великан и выдул все, чтобы остудить свое разгневанное нутро.

Я осторожно попробовал воду. Теплая. Не то чтобы совсем, но совсем не такая, как раньше, хотя пить и можно. И лапы надо лечить, вытягивать лапы.

Лакал, стараясь не спешить, чтобы не повредить желудок и не отравиться, пил медленно, вода словно выцвела и не отличалась прежним вкусом, точно трехдневный забытый на подоконнике чай…

Я рыкнул и отступил – по воде медленно плыла кровавая клякса. Вообще-то кровь растворяется в воде, легко растворяется, но сейчас мимо меня проплыл кровавый сгусток размером с кулак, он походил на красного дохлого осьминога. Я шарахнулся в сторону. Откуда тут…

Еще. По воде плыл еще один сгусток, не сгусток даже, приглядевшись, я обнаружил, что это вообще не сгусток, а кусок мяса, из которого торчала длинная, чуть желтоватая жила. Я стоял в воде у берега, и смотрел на это. И очень хотел отсюда бежать, вот прямо сейчас.

Конечно, я знал, что я не побегу. Потому что если я убегу, то между Циркачом, Пугливым и тварями не останется никого. А кроме этих двух еще пятьдесят с лишним голов, вполне себе нормальных людей, которых я не люблю, но и бросить не могу.

Вурдалаки придут – и заглянут в окна, и никто их не встретит, потому что в них никто не верит, верят в резонанс. Вурдалаки придут, окружат здание и дождутся полночного часа, и никто не сможет уйти.

Конечно, я не боец. Какой я боец – я старый, со сломанными когтями, с истертыми лапами, со сбитым дыханием, со сломанными зубами. Я слаб, я слишком много видел, я знаю, как будет. Они заглянут в окна.

Этому не будет конца.

Я двинулся вверх по течению. Брел по воде, стараясь не ступать на песок, перешагивая коряги и камни. Ручей был пуст, стало меньше воды и исчезла рыба, и жемчужницы вылезли на берег, сдохли и протухли, птицы не сожрали их, и над ручьем в некоторых местах воняло, но я брел и брел. Там, впереди, меня ждало страшное, но я знал, что не могу это обойти, судьба. Наверное, судьба, точно, судьба, за поворотом, в глубине.

За поворотом овраг был шире, а берега более отлогие, ручей разливался и достигал метров трех, песок желтого цвета, и еще больше коряг, черных, неопрятных, похожих на ведьмины руки, с длинными лохмами водорослей. Среди этих коряг лежало черное и большое, сначала я испугался, что это человек – по размерам походило. И запах примерно такой же – тяжелая вонь протухшего мяса. Я долго не решался подойти. Во-первых, я не хотел видеть мертвеца, ничего хорошего в том, что ты увидел мертвеца, нет. Во-вторых, я опасался ловушки. После колодца мне совсем не хотелось угодить в западню, поэтому я и не торопился, нет, не торопился. В-третьих…

Я решил посмотреть все-таки. Приблизился.

Кабан. Довольно крупный и взрослый, судя по клыкам, как он там называется, секач? Никаких кабанов тут вроде не водилось, во всяком случае, я не замечал. Кабана я бы заметил, то есть следы точно, кабаны, кажется, землю роют, корни жрут, желуди всякие. Тут определенно их не водилось, тут лисы, да и то когда-то. Откуда тогда кабан?

Лежит недавно, но в такую жару все разлагается быстро, ладно, если черви не завелись. А может, и не завелись – мух почему-то нет. В боку, кажется, дыра, из нее кровавые сгустки, а еще из-под загривка торчит сук, причем прошел насквозь – воткнулся в бок, а выскочил из спины, похоже было, что кабан прыгнул сверху и напоролся на эту корягу. Сам, что ли?

Кабан-самоубийца, вот новость. Хотя по нынешним временам все может приключиться. Впрочем, вряд ли это осознанно получилось – скорее всего кабан попросту убегал, да на корягу и напоролся. И сдох в ручье, бывает, целая куча мяса, неплохо бы поесть.

Затошнило. Почему-то мне стало этого кабана сильно жаль. Глупое животное, жило себе в лесу, жевало желуди, коренья выкапывало, а потом раз – и страшно. Так страшно, что забыл он про свои коренья и кинулся бежать, бежал-бежал и на сук напоролся.

Совсем все плохо. Птицы передохли, ручьи пересохли, жара. Я выбрался на берег и вообще выбрался из оврага. Было слышно, откуда этот кабан пришлепал, я отправился по следу. В последнее время я совершал много разных поступков, в которых было трудно различить смысл, вот как сейчас.

Я шел по лесу и видел кабаньи следы. Сломанные ветки, кора, сорванная с деревьев, вырванный мох, кабан, как лиса, пер напрямую, не задерживаясь, до смерти. Так я брел, наверное, километра два или больше, пока не остановился, у камня, похожего на яйцо.

Я остановился и понял, что их четверо и они со всех сторон.

Они.

Это похоже на шахматы. Противники еще не успели сделать ни хода, но партия была разыграна, и финал был известен. У меня оставалось еще некоторое время, пока они не начали, и я думал. Почему они не напали сегодня на мальчишек. Это ведь так удобно – эти дурачки сами вышли в лес, подставились, легкая добыча. Но твари не напали, они так и остались в тени, потому что им нужен был я. Я оставался опасен, я мог поломать их план, и они решили со мной покончить.

Уже четверо, постепенно подтягиваются. Четверо. А к вечеру их тут больше десятка будет, а то и два, и голодные. Кабана загнали, а жрать не стали, видимо, просто для тренировки, а может, и этот кабан тоже им мешал чем-то. Или для удовольствия, хищники убивают для удовольствия, я же говорил. К тому же кабанятина не есть их главное блюдо.

Наверное, они все-таки вели меня от колодца. Ждали, пока я останусь один, знали, что я захочу напиться и не пройду мимо кабана, и я не прошел, тоже дурак. Ладно, все равно бы добрались, с кабаном – без кабана. Что дальше делать?

Бежать. Но не сразу, если рвануть сейчас, у них сыграет инстинкт, и они кинутся за мной, не удержатся, разорвут. Поэтому не надо их провоцировать. И надо увести их подальше от лагеря.

Я потянулся, всем своим видом показывая, что ничего не понимаю, что я лопух и готов к тому, чтобы меня разодрали, после чего поковылял, прихрамывая, от лагеря прочь.

Они двигались параллельно, держали меня в плотной коробочке, но как они ни старались, перемещаться совсем беззвучно у них не получалось. Они как-то громко дышали, раньше я за ними такого не замечал, раньше они были почти совсем беззвучные. Все меняется, все.

Я брел по лесу, останавливался, смотрел по сторонам, срывал едва начавшую алеть бруснику, жевал. Твари не отставали. Видимо, хотели того же, что и я. Я хотел увести их подальше от лагеря, они тоже этого хотели – чтобы разобраться со мной по-тихому, без свидетелей. Чтобы не спугнуть взрослых. Потому что лагерь они хотели оставить себе. Остальным – ведь скоро прибудут остальные.

Надо было выбрать мгновение для рывка. Я шагал, усиленно изображая лопуха, шагал и вдруг понял, что нечего тянуть – надо бежать вот прямо сейчас, в сию же секунду.

И я рванул. И охота началась.

Они сразу пустились по следу. Не спешили, растягивая удовольствие.

Почти сразу они разделились – одна вырвалась вперед и вела меня, три чуть подотстали, контролировали фланги, грамотно, как настоящие охотники. Как волки.

Я бежал, знал, что долго не продержусь. Я и недолго не продержусь, я скверный бегун, особенно сейчас. Она догоняла, и я слышал за спиной насекомье с присвистом дыхание, все ближе и ближе. И опять не было страшно, потому что когда бежишь, тебе уже не страшно, ужас – это чувство первых шагов, потом отпускает. Когда бежишь, не думаешь уже ни о чем.

Неожиданно лес изменился. Я почувствовал острый технический запах, природа посерела, и я заметил вдруг, что зелень покрылась пылью, только не смог понять почему. А дальше все происходило быстро. Настолько быстро, что я не успевал думать, успевал только реагировать. Когда я почувствовал, что тварь собирается прыгнуть мне на загривок, я дернул из последних сил.

Я продрался через вялый ивняк и выскочил на дорогу. Это было неожиданно, не думал, что тут есть дорога, здесь ведь глушь, хотя в последнее время дороги строили почти везде, я выскочил на дорогу, и сейчас же над ухом заревел сигнал. Грузовик, американский дорожный крейсер, двадцать тонн, или больше, красная кабина и много хрома, он заревел у меня над ухом, и завизжали тормоза. Я рванул, выдирая с корнем остатки когтей, тормоза уже завыли, в сантиметре за моим хвостом прошло колесо.

Удар, и хруст, и вопль.

В канаве на другой стороне было полно чертополоха, я пролетел через него, раздирая в кровь шкуру, оставляя на иглах шерсть и мясо, и в самом низу я влип в густую грязь. На дороге грохотало, машину разворачивало поперек дороги, а под колесами у нее верещало и рычало.

Машина остановилась, и придорожную канаву накрыло тучей оранжевой пыли, и я почти ничего не видел, кашлял только.

Наверху гудел грузовик, я откашлялся, полез к дороге, во второй раз пробираясь через колючки, во второй раз оставляя на них части себя.

На дороге оседала пыль, в дорожной пыли валялись зеленые яблоки, вывалившиеся из разорванного борта фургона, много яблок. Колеса грузовика были перемазаны черной дрянью, похожей на деготь, дрянь воняла мертвечиной. На дороге за машиной валялась тварь. Она походила на черного паука, неосторожно свившего гнездо в недрах швейной машинки. Машинка заработала, паука сломало и выбросило вон. Попадание под двадцатитонную фуру не смогла пережить даже тварь, в конце концов, она тоже часть природы.

Повезло.

Я вообще везунчик, иногда мне кажется, что это совсем не случайно. Меня могли убить много-много раз, и до сих пор не убили. Возможно, в этом на самом деле имелся смысл. Предназначение, то-се. Вот у моего брата было предназначение, все эти мышцы-сухожилия-зубы, вся эта мощь и скорость спрессовались в тридцать последних секунд, он жил ради этих тридцати секунд. Ну, и умер тоже.

А я нет.

Грузовик, машина продолжала поскрипывать и пощелкивать, пахло давлеными яблоками и соляркой, и разлитым кофе, и химической жидкостью из разорванной тормозной системы.

Из кабины вывалился водитель. По лбу у него текла кровь, видимо, рассек бровь. Водитель покачивался и тер переносицу, он увидел тварь и испуганно направился к ней. Мне кажется, он решил, что сбил бомжа. Во всяком случае, фигура в черных лохмотьях очень его напоминала. Не знаю, что подумал водитель про меня, возможно, просто не заметил, дальнобойщики не замечают собак, даже когда те наматываются у них на колеса.

Водитель, покачиваясь, приближался к твари. Он до сих пор не понимал, он думал, что это человек, и лишь подойдя почти вплотную, увидел. И на его лице обозначилось сначала омерзение, а потом ужас. Шофер огляделся и снова меня не заметил. Он собрался и сделал шаг, и нагнулся над тварью, и его тут же вырвало. Ноги у него заплелись, и он упал, запнувшись сам за себя. Весил шофер вполне по-дальнобойному, килограмм за сто, отчего его отползание на заднице выглядело смешно, я бы посмеялся, если бы не то, что лежало в пыли на дороге.

Шофер всхлипнул и понесся к машине. Он долго пытался забраться внутрь, и у него ничего не получалось, то ли ручка была скользкая, то ли еще чего, шофер срывался и падал в пыль. При этом он, кажется, еще и плакал. Наконец у него получилось, и он оказался в машине. Двигатель зафыркал и заработал, машина скрипнула, сдвинулась и, сильно заехав на обочину, покатилась по дороге. Тварь осталась лежать и вонять, тогда и я подошел посмотреть.

Редко когда увидишь мертвого демона.

Тварь. Теперь она была похожа на человека гораздо меньше, чем та, с которой я познакомился прежде. Не знаю из-за чего, возможно, эта была старше, возможно, она моталась по лесам, или еще чего, но одежда на ней оказалась изодрана в лохмотья, при всем при том, что тварь была обряжена в толстый джинсовый комбинезон. Колеса фуры весьма сильно ее перемололи, в разные стороны торчали обломанные черные кости, будто бы покрытые мелкой поблескивающей чешуей, да и сама форма этих костей весьма и весьма отличалась – кости были точно составные, сделанные из тонких черных трубок. Вокруг них вились жилы, толстые и на вид весьма крепкие, и мослы весьма сильные. Шкура еще, кожей я бы это не назвал.

Вонь. Ага, вонь сбежавшего из зоопарка ягуара, только больного, почти мертвого, лысого, заросшего паршой. Так могли вонять только они.

Машина уехала, пыхтя пневматикой и взрыкивая двигателем, я остался один на дороге. Хотя уже не один – кусты шевельнулись и из них появились остальные, три штуки. В покое я смог их разглядеть получше. Они напоминали эту, мертвую. Черные, тощие и узловатые. И не очень напоминали людей. То есть на ту, что мне не посчастливилось встретить ранее, они совсем не походили. С виду люди вроде бы. На первый взгляд. Голова, руки-ноги, одежда. Правда, драная, грязная и какая-то мешковатая, точно одежду эту сняли с более толстых и рослых людей и надели на дистрофиков. Или если бы эти рослые и крупные люди вдруг усохли бы почти в два раза, и от этого почернели. То есть приобрели какую-то синюшную черноту, светившую из глубины кожи, они точно поднялись в мир из шахт, из подземелий, никогда не видевших света. Череп, обтянутый кожей, глаза белые и выпуклые, с маленькими, в точку, зрачками. Коричневые, будто никогда не чищенные зубы, но не расхлябанные кое-как, а острые и злые, готовые к делу. В целом твари походили на оживших мертвецов из фильмов, которые так любила Ли. Вендиго. Какие они, к черту, вендиго…

Да какая разница?!

Они везде. Пугала. Я вдруг понял, что они походят на пугала. Точно пугала ожили и отправились бродить по миру, заглядывать в окна.

И эти пугала стояли у дороги, в зарослях непонятной растительности, на меня они не смотрели, их интересовал друг. Товарищ, не знаю, как там у них. Они выползли из зелени и окружили своего. Я вдруг стал им не нужен.

Я отступил. Я пробирался сквозь ссохшуюся растительность, распадающуюся от моих прикосновений в коричневый прах, и слышал за своей спиной чавканье и хрюканье.

Уходить, надо уходить скорее.

Чем скорее, тем лучше, чем дальше, тем лучше, лучше бы на Северный полюс. Завербоваться ездовой собакой, хотя какая из меня ездовая собака, в лучшем случае возьмут тюрьму сторожить, а это не очень сладкое житие, почти всегда на цепи.

Надо что-то сделать. Надо что-то срочно придумать, срочно, когда они придут стаей, остановить их уже вряд ли получится. Кто их остановит? Физрук и завхоз? Так они ковер нормально выбить не могут… Пугливый и Циркач.

Ворваться в лагерь? Может, так? Изобразить свирепую псину, с рыканьем и брызганьем слюны, испугать повариху, куснуть – чего уж там – физрука – для увеличения эффекта. Завыть, ворваться в живой уголок, задавить шиншиллу. Конечно, это может и подействовать. Сначала бешеные лисы, затем бешеный я… Слишком долго. Для того чтобы поднялся шум, потребуется как минимум два дня, если не больше. А твари будут здесь уже к вечеру, та, что кидала в меня камни, явно разведчик, осматривалась здесь, разнюхивала тропы и наткнулась на меня. Это ее немного смутило. Или насторожило, во всяком случае, она поняла, что им здесь не будет легко, поперхнутся.

Ага, поперхнутся, как они поперхнутся – что я им смогу противопоставить? С одной и то не справиться, если же придет стая, шансов не будет вовсе. Я думал и не находил вариантов. В одиночку я вообще ничего сделать не смогу, сколько ни старайся…

И тут я услышал тарахтение. Громкое чихание, поскрипывание пружин амортизаторов и алюминиевое побрякивание – по дороге с натугой катил лагерный мотоцикл. Идея вспыхнула, и через секунду я уже несся ему вдогонку. То, что я придумал, было опасно. Весьма и весьма, но другого выхода я не видел, быстро и действенно.

Мотоцикл тащился по лесу с трудом, прицеп был забит полными молочными бидонами, двигатель стрекотал, постукивая клапанами, и погрохатывая глушителями. Скорость маленькая, километров, наверное, пятнадцать, я собрался, и, забыв про ободранные лапы, рванул через лес. Хотя это опять было больно. У меня вообще-то довольно высокий болевой порог, но все равно, для того чтобы когти подзажили, потребуется дня два. Ладно, потерплю.

Дорога виляла между деревьями, я бежал, стараясь обогнать мотоцикл, что оказалось не очень сложно – мотор чихал еле-еле.

Я обогнал его и выскочил перед мотоциклом, метров за двадцать. Наверное, я на самом деле выглядел плохо – водитель затормозил резко, со скрипом, бидоны грохнули и булькнули, водитель ругнулся. Он посмотрел через плечо, испугался, кажется. Меня часто пугаются, особенно в последнее время, после всей этой шумихи в газетах, после этих передач, молочник наверняка их видел. Он помахал мне рукой и сказал:

– Пошел вон!

Вполне так дружелюбно сказал, кстати.

Я сделал несколько шагов в его сторону, он бибикнул.

– Не подходи!

Молочник воткнул первую передачу и покатил прямо на меня, с сильно перепуганным лицом, с дрожащими руками, я немного разбежался и прыгнул.

Килограмм шестьдесят. Плюс моя скорость, плюс скорость мотоцикла. Этого оказалось больше чем достаточно, я только выставил перед собой лапы. Я не очень хорошо разбираюсь в математике, но, думаю, на молочника пришлось килограммов двести, из седла он вылетел легко. Мотоцикл еще некоторое время прокатился без водителя и врезался в дерево. Несильно.

Молочник тоже повредился не шибко, почти сразу поднялся и побежал, чуть приволакивая правую ногу, в сторону лагеря. Жить будет. Если вовремя уберется отсюда, подальше от лагеря, вообще подальше.

Я рявкнул ему вслед, еще пару раз, для придания скорости, это подействовало, молочник побежал резвее, оглядываясь и матерясь. Время терять было нельзя, я поспешил к мотоциклу.

Цилиндры потрескивали, остывая, я перехватил зубами бензошланг, сорвал его со штуцера, идущего к карбюратору. Бензин потек на землю, зазмеился мелким ручейком в сухую придорожную траву, сухая трава – лето жаркое, хотя бы что-то в этой жаре полезное. Когда земля промокла достаточно, я перевел шланг на выхлопную трубу. Бензин зашипел, испаряясь, но вспыхнул не сразу, трубы успели остыть, я уже испугался, что ничего не получится, но все-таки полыхнуло. Огонь побежал по цилиндрам, лизнул бак. Я отскочил в сторону. Пламя разбегалось по сторонам, занималась трава и кусты, и рванул бак, громко и мощно, я не ожидал, что так получится.

Пламя прыгнуло на ближайшую сосну, лето жаркое, смолы много, через минуту пламя поднялось до веток, еще через минуту дерево горело целиком, с жадным треском, плюясь смолой и разбрасывая в стороны горящую хвою. Трава тоже загорелась, и несколько деревьев вокруг, я пятился и пятился, огонь разбегался по кронам. Пожар. Самый настоящий пожар.

Лесные пожары – бич жаркого лета. Как начнутся, так и не остановишь, сначала лес, потом торфяники, потом все сразу. Когда начинается пожар, эвакуируют всех.

А потом – они не любят огонь. Твари. Они боятся огня, любая тварь его боится, я и то боюсь. Я уходил. Смотрел в небо. Пламя разбегалось с треском, я шагал под огненным куполом, это было красиво, честное слово. От дороги огонь начал расходиться в стороны, сначала медленно, затем все веселей и веселей. Воздух разогревался и поднимался, и на его место втягивался другой, холодный, он раздувал пламя, пожар раскручивал сам себя, лес давно ждал – или огня, или дождя, и явился огонь.

Глава 6

Встреча

Лагерь спасти не удалось. Пожар разбежался по лесу несколько быстрее, чем я рассчитывал. Огонь с нетерпением перепрыгивал с дерева на дерево, огонь хотел жрать. Через полчаса из города подкатили две пожарные машины и автобусы.

Я наблюдал издали. Выбрал безопасное место – рядом с водокачкой. Перед отъездом физрук открыл вентили, и из них до сих пор вытекала вода, она уже промочила весь холм и сбегала к лагерю ручьями, когда придет огонь, водокачка загорится не сразу, впрочем, огонь обойдет ее по сторонам и все равно возьмет свое.

Люди уходили. Детей торопливо загоняли в автобусы. Дети совсем не были испуганы, скорее наоборот – пожар стал для них развлечением, многие смеялись и снимали на телефоны поднимающийся над деревьями дым. Наверное, если им разрешили бы, они дождались бы и огня – чтобы получились красивые кадры.

Но пожарные знали, что надо делать, они подталкивали любителей прекрасного в спину и в течение нескольких минут затолкали их в автобусы, пересчитали по головам и отбыли. Последним отчалил физрук, он долго стоял, оглядывая лагерь, и мне казалось, что ему было грустно. Он был как капитан, прощался с тонущим кораблем, бросал последний взгляд на лагерь, обливался слезами сердца. Это было так трогательно, я сам едва не прослезился, честно.

И вдруг из автобуса выскочил Циркач с бумажным свертком. Циркач огляделся и побежал в мою сторону.

За Циркачом выбрался и Пугливый, он что-то кричал, указывая в сторону леса, и пытался вырваться, но грузная и уже знакомая мне повариха схватила его одной рукой и прижала силой к себе, и теперь Пугливый барахтался в ее корпусе и пытался выкарабкаться, но повариха была непреклонна, как Эверест. А Циркач тем временем раскладывал на скамейке котлеты. Рядом с ним стоял физрук, он орал что-то, и сжимал кулаки, и указывал в сторону, а потом ему надоело ждать, он схватил за шкирку Циркача, закинул его на плечо и потащил к автобусу.

А котлеты остались.

Они призывно лежали на скамейке, поджаристые и аппетитные, может, и не совсем свежие, но наверняка весьма вкусные, пусть и с луком.

Автобусы скрылись, я остался один в лагере, вода продолжала вытекать, она еще долго будет вытекать, очень долго, бак большой.

Лагерь выгорал. Занялась баня. Крыша была покрыта доисторической дранкой, такую изображают на старинных картинках, это выглядит весьма и весьма мило, ну и горит тоже неплохо. Баня вспыхнула, как костер, за ней клуб, за ним столовая, все просто молниеносно. Жилые корпуса были построены из кирпича и горели гораздо хуже. Зато деревья между домами горели гораздо шибче, чем лесные. За огнем можно наблюдать часами, я бы наблюдал, только котлеты отвлекали.

Начал трещать шифер, как стрельба прямо, я немного вздрагивал.

Огонь приближался. Котлеты звали. Я думал, что это, наверное, последние котлеты, которые мне удастся попробовать. Может, это вообще последняя человеческая еда, я не мог их отдать огню.

Я двинулся к котлетам. Успею, чего уж, чтобы смести десяток котлет, мне понадобится пара секунд, не больше.

По мере того, как я сходил с холма водокачки, становилось все жарче, я спускался точно в вулкан. Огонь окончательно сомкнулся над лагерем, до котлетной скамейки оставалось почти совсем ничего, метров двадцать.

Жар. Он тек навстречу, как лава, я чувствовал, как спекается шерсть у меня на загривке, но все равно шагал вперед, пробирался через горячий и плотный воздух. Когда до котлет оставалось метров пять, я прыгнул. Я почувствовал, что начинаю вариться живьем, и все, что было во мне животного, потребовало отступить, но все, что оставалось разумного, потребовало котлет, и разум победил – я подбежал к скамейке и принялся жевать. Несмотря на весьма неподходящую обстановку, я успел отметить, что котлеты вкусны, как всегда.

Кажется, я все-таки немного задымился – послышался характерный треск и запахло паленой шерстью, я проглотил последнюю котлету и кинулся к водокачке. Вода продолжала течь, я ворвался под струю и зашипел, как раскаленная чугунная болванка. От резкого перепада температур сердце едва не взорвалось, перед глазами поплыла красноватая муть, я оглянулся и заметил, что скамейка уже горит.

И я побежал. В очередной раз.

С тех пор я старался держаться подальше от людей вообще. Обходил даже деревни.

И правильно делал. Потому что в мире продолжало происходить страшное. Чума. Или другая болезнь, не знаю, мор, пагуба, мясоеда. Возможно, ее принесли твари. Возможно, она сама выползла из забытых африканских закоулков, убила птиц, свела с ума лис и кабанов, пробудила спящих чудовищ и отправила их бродить по миру и искать кровь и мясо. Какая разница? Мир разваливался, и я не мог ничего с этим сделать.

Леса были заполнены мертвечиной. Птицы, волки, кабаны, иногда и лисы, но мало, лисы успели уйти, ежи, эти дохли семьями, это было страшно. И реки. Я встретил реку, забитую гнилыми бобрами, ондатрами и выхухолями, они болтались вдоль берегов и воняли. А собак вот не было. Не знаю, чем это было вызвано, но дохлых собак почему-то я почти не встречал. То есть встречал совсем мало, и сдохших совсем не от болезни. Пристреленных, задушенных удавками, отравленных, ликвидированных в газовозках, они встречались как поодиночке, так и кучами. В канавах, во рвах, большими завалами, я обходил их подальше.

И везде я встречал их.

Я старался не приближаться, но не чуять их я не мог. Как не мог пройти мимо результатов их деятельности. Мне начинало казаться, что у них был план. Во всяком случае, многие действия выглядели продуманно и грамотно.

Они устраивали диверсии. Снимали рельсы и опрокидывали химический состав. Обычно это делалось возле небольшого городка, цистерны опрокидывались и заливали город хлором. Начиналась паника, жители спасались, бежали из своих домов, и в этой ситуации у тварей были развязаны руки. Люди исчезали, а в суматохе отступления этого никто не замечал.

Они начинали пожары – и хозяйничали в отрезанных огнем поселках.

Что творилось в больших городах, я не знал, но вряд ли там происходило что-то хорошее, большие города гораздо уязвимее, пара пожаров, прорыв плотины, и все, на дорогах пробки, и никто из города вырваться не может, конец.

Интересно, откуда их столько появилось?

Ведь это было как нашествие. Это и было нашествие. Вторжение. Когда-то человек вышел из пещер, приручил огонь и покорил мир, загнав тьму и ее порождений в ущелья и норы, и вот случилось наоборот, маятник качнулся в другую сторону, и теперь людям придется прятаться и быть начеку.

Все-таки интересно, откуда? Возможно, что-то с хромосомами, взбесившиеся гены, или еще что? Может, эти твари спали в людях и раньше. Там, в бесконечных спиралях ДНК, ожидая своего часа, дремали первобытные монстры. И вот час пробил, и человечество разделилось на волков и овец. И волков оказалось неожиданно много. Возможно.

Я уходил на север и знал, что возвращения скорее всего не будет.

Жара не прекращалась, мир был высушен и желт, лето слилось с осенью, и даже ночами было тепло и душно, точно на небе поселилось сразу два солнца. Кстати, порой мне действительно казалось, что это так – после заката совсем темно не становилось, небо продолжало светиться, причем достаточно ярко, Солнце тянуло к Земле свои горячие щупальца.

Впрочем, возможно, это просто выгорали города.

Иногда я думал. Про то, как оно будет дальше.

Иногда я вспоминал. Своих. И надеялся, что с ними все в порядке. С ними должно быть все хорошо. Вряд ли Па допустит…

Вряд ли. С ними ничего не случилось. Отец увез их подальше от всего этого, совсем далеко. У него есть знакомые моряки, он договорился, и вся моя семья погрузилась на атомный ледокол. И отправилась туда, где нет жары. В Арктику или в Антарктику. На год или на два, переждать это безумие.

Иногда я встречал людей. Некоторые впали в дикость и бродили по лесам и дорогам в озверении. Другие, напротив, были деловиты и собранны, они перемещались небольшими группами, как правило, на внедорожниках, и стреляли по всему, что двигалось. Я старался держаться подальше и от одних, и от других. Я бежал от каждого постороннего звука, потому что рядом с людьми всегда обнаруживалась опасность.

Леса стояли тихие, и в полях осела тишина, даже ветер не колыхал травы, звуки умерли, как птицы, время такое, без птиц.

Лето никак не могло закончиться, я сбился со счету дней, а потом и недель, я сбился с дороги и болтался по лесу между деревьями, я не видел людей и стал их забывать, я полюбил одиночество, в одиночестве безопасно. Сначала я видел самолеты. Раз или два в день они пролетали надо мной, некоторые высоко, в километрах от земли, другие – почти цепляя сосны. А потом самолеты исчезли, тишина доросла и до неба, и осталась там только синева, каждый день, впрочем, немного разная. Я не испытывал особых иллюзий, я знал, что рано или поздно они меня найдут. Или я на них наткнусь.

Поэтому я не очень удивился, когда возле растерзанного перевернутого поезда услышал знакомую вонь мертвечины.

Гораздо больше я удивился, когда услышал запах человека.

Потому что я его узнал.

Пугливый.

Мальчишка, который таскал в кармане дракончика, отлитого из дешевой китайской резины.

Мальчишка шагал по шпалам и, кажется, тащил за собой коляску – она по шпалам и лязгала. С каждым шагом он приближался к перевернутым вагонам, он хотел есть, я слышал, как бурчит у него в животе, да и выглядел он не очень – тощий и обезвоженный, я успел мельком заметить. Как он досюда добрался – непонятно. Наверное, повезло. Некоторым в жизни очень и очень везет, интересно, как там Циркач? Хорошо бы…

Пугливый остановился и стал оглядываться, тележку свою бросил.

Возможно, он что-то почуял, все-таки у людей тоже что-то такое есть – чувство скрытой опасности и тому подобное. Чувство чужого глаза. Правильно, сейчас на него целых две пары смотрели.

Перевернутые вагоны, разбросанные вещи, пластиковые бутылки и прочий мусор негромко похрустывали от всползшего в зенит солнца, это тоже было мне на пользу, звуковая завеса.

Тварь ждала. Ветер вроде затих, но воздух все равно перемещался, с закрытой тенью леса опушки он сползал к составу, нагревался на раскаленных вагонах и поднимался вверх, он напоминал мне одеяло, которое медленно, очень-очень медленно тянули над головой. В мою сторону. Поэтому я слышал тварь, она меня не слышала, она медленно кралась вдоль насыпи по той стороне, а я по этой. Между нами был мальчишка, который стоял на шпалах и думал.

Я ждал.

Другого не оставалось. Если я выскочу сейчас, уже ничего не получится. Мальчишка испугается окончательно и задаст деру, тварь кинется вдогон, и перехватить ее у меня уже не получится, не справлюсь я с ней.

Мальчишка вздохнул и снова двинулся в сторону состава, и тут случилось то, чего я не вполне ожидал. Тварь показалась из укрытия. Я предполагал, что она поступит по-другому – нет, сразу, конечно, не нападет, будет преследовать, гнать по лесу, выглядывать из-за деревьев, рычать, запугивать до смерти. Но она показалась сразу, вышла на насыпь, стряхнула с себя мусор, налипший на одежду за дни ожидания, и сказала:

– Здравствуй.

Своим этим пустым нечеловеческим разговором.

Тут возникла опасность, что она меня увидит. Вернее, почувствует, я ведь замер совсем недалеко, придержал дыхание, и даже смотреть старался в сторону, и не думать старался – чтобы мысли в голове не искрили.

Впрочем, мальчишка смердел так сильно и остро, что вряд ли она могла меня услышать. К тому же он испугался, и запах страха повис в воздухе так остро, что заглушил все, электричество его страха в разы перекрывало электричество моих мыслей. И тварь наслаждалась этим запахом, и ничего, кроме него, не слышала, ничего.

Хорошо. В этом есть преимущество… Какое-то. Я не знал, как им воспользоваться, пока не знал, тут требуется особая тактика.

– Здравствуй, – повторила тварь.

– Здравствуйте, – ответил Пугливый умершим голосом.

Он понял. Он пугливый, а не тупой, он понял, кто стоит перед ним, и испугался еще больше.

Тварь засмеялась. Она, видимо, пыталась сделать это приветливо и сердечно, но не получилось. Равнодушно и страшно – вот что получилось.

Ошибка.

Типичная, кстати. Животное нападает сразу, не разговаривая, а тварь так не может – она должна сначала как следует испугать. Желательно до полусмерти, чтобы человек обделался просто. И только после этого приступает к трапезе, упившись страхом досыта. Да я про это уже тысячу раз рассказывал, но все равно вспоминаю, потому что этот обычай мне в них омерзительнее всего.

– Здравствуй, – в очередной раз повторила она.

Они все говорили с акцентом. Он не походил ни на один знакомый мне акцент, ни из одного языка, потому что с таким акцентом говорили давным-давно, сорок тысяч лет назад, когда и слов-то наших еще не было.

А твари уже были.

Ладно, ее ошибка – наше везение.

– Ты хочешь кушать? – спросила тварь.

Пугливый промолчал, он не мог ничего ответить, настолько перепугался. Сердце его колотилось с таким грохотом, что слышно было издалека. И страх, тяжелый удушливый аромат ужаса распространился вокруг, залил обе стороны насыпи, я чуть не закашлялся.

– Ты хочешь кушать, – сказала тварь уже утвердительно.

Пугливый молчал.

Он, наверное, уже ничего не соображал, когда боишься с такой силой, уже ни о чем не думаешь.

– Пойдем со мной. Там можно много кушать.

Кажется, тварь взяла Пугливого за руку и повела вдоль линии. Пугливый запинался, у него отнялись ноги, во всяком случае, он их здорово приволакивал, ватные сделались.

Тварь была довольна, а Пугливый дрожал и почти стучал зубами.

Я крался сквозь чертополох. Медленно и осторожно, не как собака, а как какая-нибудь там пантера из семейства кошачьих, да уж, докатился.

Насыпь сделалась выше. То есть это яма под ней стала глубже, наискосок насыпи лежал опрокинутый купейный вагон, а сам склон оказался засыпан стеклом и железом.

Они остановились.

– Мне больно, – сказал Пугливый. – Отпустите руку…

– Сейчас будем кушать.

– Не надо… – попросил Пугливый.

Метра три. От края зарослей до вагона метра три, надо спрятаться там… Не успею. У твари наверняка мощное периферическое зрение, я кинусь, и она меня заметит.

Я вжался в землю. Ждать, лучше подождать.

– Так ты не хочешь кушать? – спросила тварь.

Пугливый промолчал.

– А я хочу, – сказала тварь. – Очень хочу кушать.

Пугливый шмыгнул носом. Это он зря. Ей ведь только этого и нужно. Страх для нее как кетчуп к картошке, с ним гораздо вкуснее.

Пугливый дернулся. Тварь рассмеялась. Она выпустила Пугливого, и он упал на рельсы. Решила поиграть. Она теперь уверена, что добыча никуда не денется, что пришло время полакомиться как следует.

Теперь все зависит от того, куда Пугливый шарахнется. Если в мою сторону насыпи – жизнь, если в другую – смерть. Это как монету подкинуть – решка или орел, судьба.

– Тебя как зовут? – спросила тварь.

Понятно. Это как молитва перед обедом.

– К-Костик, – ответил Пугливый, заикаясь.

Костик. Алиса, познакомься, это Пудинг, я вдруг вспомнил сказку, которую нам читала в детстве Ма. Только познакомились, а ты на него с ножом…

– Костик, – сказала тварь. – Костик, ты хочешь кушать?

Он шарахнулся в мою сторону и почти сразу запнулся и скатился по насыпи, цепляясь за стекло и за железо, а когда вскочил, от него уже сильно пахло кровью, кажется, он распорол ногу, во всяком случае, начал хромать.

– Ты куда? – усмехнулась тварь. – Ты куда? Подожди меня. Подожди меня.

Пугливый Костик прорвался сквозь чертополох и побежал в лес.

– Не спеши, – заклокала горлом тварь. – Не спеши, я сейчас уже. Иду.

Она постояла, дожидаясь, пока Костик отойдет далеко – чтобы наиграться вволю. Костик убегал через лес, ломился просто, я слышал каждый его шаг. Тварь тоже это слышала, когда Костик удалился на достаточное расстояние, она пустилась вдогонку.

Все получилось примерно так, как я рассчитал. Я знал, что мне с ней не справиться, тварь и сильней, и быстрей, поэтому я рассчитывал только на неожиданность. Она спускалась, прихохатывая и сыто прищелкивая горлом, и когда она оказалась рядом с чертополохом, я кинулся ей в ноги.

Я угодил, как и рассчитывал – в лодыжку. Ахиллесово сухожилие – оно есть у всех, кто ходит на двух ногах. Весьма уязвимая штука это ахиллесово сухожилие, я стиснул зубы, и разорвал его в секунду, и пролетел по инерции дальше.

Тварь сразу не поняла, она сделала еще несколько шагов, потом споткнулась и повалилась в стекло, зашипела, ощерилась зубатой пастью и тут же принялась подниматься. Ступня на правой ноге свернулась на бок, но она продолжала на нее опираться.

А я был уже далеко, метрах в десяти, и когда тварь попробовала кинуться на меня, отскочил еще дальше. Тварь снова упала в стекла. Отлично – ходить не может. Во всяком случае, в ближайшее время не сможет, будет ползать.

Тварь поползла ко мне, загребая туловищем стекло и железо, шипя и щелкая, я не стал ее дожидаться и побежал вслед за Костиком.

Тварь зарычала мне вслед. А пусть рычит. Конечно, стоило ее прикончить, только я не знал как, один на один мне с ней не справиться, а теперь она к себе близко не подпустит. Пусть, мое дело сейчас догнать пугливого Костика.

Он продолжал продираться сквозь лес, по воздуху тянулся отчетливый запах свежей крови, и догнать Костика оказалось легко. Я не спешил ему показываться, держался поодаль, метрах в тридцати. Он выдохся и выбился из сил через полчаса, успев со страху пройти почти пять километров, а затем просто свалился лицом в траву. Дышал, дышал, дышал.

Я немного подождал, затем показался из-за деревьев, приблизился и сел рядом. Костик уставился на меня с испугом. Я зевнул, долго и протяжно, вывалил язык и стал выглядеть мило и безопасно.

Не знаю, узнал он меня или нет. Для людей мы все на одну физиономию, разницы в нас не больше, чем в валенках одной фабрики. Но если и не узнал, то не испугался. Смотрел на меня спокойно, кажется, даже был мне рад.

Встречи, однако, не ожидал. Почему Пугливый, почему не Циркач?

А потому.

Но рассиживаться было нечего, Костик это понимал тоже, он поднялся и тут же сел снова, поморщился, задрал штанину. От колена спускался широкий разрез, стекло разрезало кожу, но прошло удачно, по кости, там, где почти нет мяса и мало сосудов, кровь текла, но не очень сильно, действительно повезло. А может, и нет, кто его знает, рана вроде чистая, но на самом деле, кто его знает… Человек существо нежное, может помереть от ржавого гвоздя, так что загадывать не стоит.

Костик всхлипнул, достал из рюкзака аптечку. Все-таки он солидный человек оказался – прихватил все, что надо. Сначала полил порез перекисью водорода. Рана запузырилась и зашипела, и в носу от перекиси у меня зачесалось, так что я не удержался и чихнул. Перекись – это здорово, пузырение грязь из раны вымоет, а водород, кажется, обеззараживает. Когда пузыриться перестало, Костик протер рану салфеткой, после чего водородную процедуру повторил, во второй раз шипело меньше. Костик вздохнул и достал пузырек с йодом. Долго отвинчивал крышку, потом плюнул и открутил зубами. Йод не зашипел. Зато зашипел Костик, скривился и принялся дуть на рану и скрипеть челюстями. Костик вздохнул и стал обматывать ногу бинтом.

Тут у Костика возникли проблемы, для заматывания нужен опыт, а его у Костика не имелось. Он обматывал ногу вкривь и вкось, получился кокон, на который с трудом налезла штанина. Сделал шаг, и тут же сморщился от боли, и плюхнулся обратно на кочку.

А я смотрел и ничего не мог сделать. Ни помочь, ни подсказать. И морда моя могла выражать лишь два чувства – подобострастие и равнодушие. Изображать подобострастие в данной ситуации было глупо.

Костик попробовал подняться снова, и снова свалился, и почти сразу заплакал, громко, навзрыд, почти захлебываясь. И плакал долго, не мог никак остановиться, наверное, вспоминал, а когда остановился, то сказал:

– Надо на север уходить, – сказал он. – Папа говорил… На север.

Он снова заплакал. На север. Это правильно.

Я терпеливо ждал. Ничего, проплачется, успокоится, люди не могут плакать бесконечно, у них просто физически не хватает слез, они заканчиваются гораздо раньше, чем плакательное настроение. Мальчишка на самом деле скоро успокоился, но это тоже выглядело невесело – он сидел и смотрел в одну точку, только тер красные щеки. А потом стал рассказывать.

Про то, что сначала все шло по-старому. Он вернулся из лагеря домой, и родители стали собираться в Турцию, потому что вокруг города было неспокойно, пропадали люди, и никто не мог их найти. Стали поговаривать о солнечном безумии, о том, что жара сводит людей с ума, что из-за температуры вскрылись скотомогильники, и кое-где появилась сибирская язва и вроде как чума, что в лесах объявилось бешенство и медведи-людоеды, что от рекордной жары многие люди забывают себя и уходят куда глаза глядят, а некоторые от сумасшествия поканчивают жизнь самоубийством. Отец заволновался и купил путевки аж на два месяца, они собирали чемоданы и выбирали снаряжение для подводного плавания.

Но в Турцию они так и не поехали, потому что отец работал на птицефабрике, а на ней неожиданно начался мор, все курицы, утки и перепелки вымерли буквально за одну ночь, и с этим надо было что-то делать. Отец остался решать проблему, и им пришлось остаться. Отец ночевал на работе, а они с мамой сидели дома, и однажды ночью мама исчезла. Костик просто спал, как в любой из дней, ему снились сны, и ничего необычного он не заметил, лишь проснувшись, обнаружил, что мамы нет. А входная дверь открыта.

Костик стал звонить отцу, но ничего не получилось, оказалось, что телефоны не работают, ни мобильные, ни обычные. Он остался один в доме и стал ждать, надеясь, что кто-то придет, или мать, или отец. Но никто не приходил, хотя Костик ждал и даже спал на первом этаже, возле дверей.

Через два дня отключили электричество, и все, что было в холодильнике, быстро испортилось из-за жары. Но дома все равно оставалось много еды, в подвале нашлись консервы, и Костик стал питаться ими. Без электричества было страшно, особенно по ночам, приходилось зажигать свечи, которые не очень помогали – при свечах Костик чувствовал себя провалившимся в прошлое. Зато на свечах можно было кипятить чай.

Время шло, Костик продолжал сидеть дома, опасаясь выйти наружу. Потому что снаружи происходило что-то нехорошее. Днем со стороны города слышались выстрелы и крики, а иногда земля вздрагивала, и под потолком начинали звенеть висюльки на люстре. А еще что-то горело – Костик брал бинокль, забирался на второй этаж и наблюдал, как над высотными кварталами поднимаются огненные столбы и черный резиновый дым, получающийся от сгорания покрышек. Но пугал Костика не огонь, а то, что пожарные не спешили этот огонь тушить. Ветра не было, и огонь распространялся, медленно переползая по улицам и лениво карабкаясь на многоэтажки, которые становились похожи на факелы. Костик почти не видел людей, и это тоже было странно. Совсем редко на улице появлялись потерянные фигуры или на большой скорости проезжали машины. И все.

Ночью пожар прижимался к земле. Небо над городом продолжало светиться так ярко, что сквозь зарево не просвечивались звезды.

Люди из соседних домов исчезли. На всей улице не осталось никого.

На пятый день Костик услышал писк. Что-то стрекотало в отцовском кабинете. Костик отправился посмотреть и обнаружил рацию. Это была старая рация, которую отец брал с собой на рыбалку. Мощный тяжелый аппарат, способный пробивать чуть ли не сорок километров. Рация лежала на подоконнике, издавала неприятное стрекотание и моргала желтой лампочкой.

Костик ответил.

Вызывал отец. Голос у него был больной и тихий, Костик поначалу и не узнал. Отец не стал спрашивать, как дела, не стал спрашивать, где мама и что с ней случилось, отец сразу велел уходить. Собирать еду, питье и одежду. И компас обязательно – это самое главное. Потому что идти надо на север, только на север, нигде подолгу не останавливаясь, не подходя к людям, только через лес. В лесу безопасно, гораздо безопаснее, чем вокруг городов, или вдоль дорог. Костик хотел сказать отцу, что собирается дождаться его, но отец приказал не дожидаться. Уходить, и все. На север, каждый день на север…

На другом конце связи замолчали. А потом отец закричал. Он кричал «Беги!!!»

Костик был послушный мальчик.

Глава 7

Подвал

Через два дня нога у Костика все-таки воспалилась. Он захромал и стал шагать медленно, запинаясь с каждым шагом и делая частые перерывы. Перерывы мне не нравились, они становились все дольше и дольше, я чувствовал, как нога набирает жар. Ну, хоть пахла не сильно, а если загниет, то ее слышно будет издали, гниль еще заметнее крови.

К полудню Костик стал ногу еще и подворачивать – чтобы не ставить на полную ступню. Это уже совсем плохо – сухожилия растянутся быстро, воспаление перекинется на них, а затем может добраться и до колена, и тогда нам придется туго, в лучшем случае Костик сможет передвигаться только с костылем. В худшем ходить он вообще не сможет.

Впрочем, до худшего доводить не стоит, поэтому нам нужна лежка. Костик достал карту и принялся в нее смотреть. Он неплохо разбирался в картах, но в этот раз он смотрел в бумагу долго. Нужно искать, где остановиться.

– Тут рядом деревня, кажется, – пробормотал Костик минут через пять. – Наверное, нам надо туда. Поискать… Поспать. Километров семь…

Семь километров растянулись почти на восемь часов, продвигались медленно, Костик то и дело валился и грыз губы от боли и плакал. Потом брели по ручью, стараясь сбить запах. Потом петляли. Не из-за запаха, заблудились просто. Компас у Костика был не очень точный, а может, сам Костик уже начал путаться, одним словом, в поселок мы вошли уже почти в сумерках. Так что выбирать особо не приходилось, я немного понюхал воздух и направился к тому дому, где пахло старушками. Костик спорить не стал, выглядел он плохо, с ног почти валился.

Дверь была закрыта, Костик достал плоскогубцы, старушки привесили хороший замок, вот только сама дверь оказалась хилой. Даже я мог выгрызть из нее пару досок, Костик с плоскогубцами выдрал бы замок за минуту. Но имелся и еще один путь, со стороны дровяного сарая, я его слышал вполне себе четко, через него старушки и уходили, кстати. Старушки – они ведь весьма предусмотрительные особы, любят строить запасные выходы, мало ли, вдруг что приключится? Пожар, наводнение, бандитское нападение опять же. А они потихоньку да огородами…

Я оказался прав, запасной выход в дровнике наличествовал, был замаскирован старой жестяной ванной, я ткнул ее носом и открылся ход. Вошли в дом.

Старушки были сестрами – на стене висела фотография. Жили аккуратно – даже покинутый дом выглядел опрятно, вещи лежат на своих местах, старый престарый телевизор накрыт кружевной салфеткой. Костик направился к постели, заправленной покрывалом в цветочек, но я гавкнул и потащил его в прихожую, где имелся ход в подпол. Его отыскать было проще простого – квадратная дырка для пролаза кошки, и впечатавшийся в дерево запах кошачьей шерсти.

Я гавкнул еще раз. Костик продолжал радовать догадливостью, кивнул и откинул крышку. В подвал вела широкая – под старушечью ногу – лестница с поручнями. Пахло землей, картошкой и луком.

– Ты думаешь, лучше туда спуститься? – спросил Костик.

Кивать я не стал, просто ступил на лестницу.

В подполе было светло – два маленьких вентиляционных окошечка пропускали свет и воздух в достаточном количестве. Да и сам подвал оказался неожиданно просторным и подготовленным к жизни. Вдоль стен тянулись дощатые полки с припасами. В основном стеклянные банки с самодельными консервами. Помидоры, огурцы, салаты какие-то, рубленные толстыми кусками кабачки. Причем банки явно разных урожаев, некоторые совсем запылившиеся, а другие свеженькие более-менее, прошлого лета. Мясные консервы, говядина, свинина, каши какие-то. Тоже много, всяких лет и разновидностей, много, можно долго продержаться, при виде этого изобилия у меня забурчало в животе, я бы умял пару банок прямо сейчас, но, пожалуй, этого делать не стоило – снаружи темнело, а в темноте не стоит рисковать и распространять мясной запах.

Кроме консервов имелась крупа, заботливо ссыпанная в двадцатилитровые стеклянные бутылки, в основном рис и пшено. Макароны в таких же бутылках. Сухари в бутылках. Запасы серьезные, хватит надолго.

С водой дело обстояло хуже, всего несколько пластиковых бутылок. Впрочем, воду заменял компот. Его тоже оказалось много, десятки трехлитровых банок, я и считать не стал, яблочный, вишневый и еще из ягод, напоминавших сливы, только мелкие.

Кроме того, в подвале имелись две раскладушки, застеленные ватниками. Старинный приемник с выдвижной антенной, фонарик, дрова, печка и огромные залежи журнала «Здоровье».

А в самом дальнем углу, за старинной ширмой с глазастыми и языкастыми драконами, обнаружился даже туалет. Бабушки были на самом деле запасливые. Неясно, чего они опасались, по мне так ядерной войны. А может, обычной войны, трудно сказать. Или к концу света готовились, думали, наступит, а они тут отсидятся до лучших времен.

Одним словом, нам с этими бабушками очень повезло, и, надо признать, с концом света они не сильно ошиблись, а то и совсем не ошиблись, угадали. Только вот куда сами делись?

Я решил не задаваться пустыми вопросами, нам очень сильно повезло – есть где отлежаться. Значит, надо отлеживаться.

– Да… – протянул Костик и закрыл за собой лаз.

Он расправил раскладушки, одну для себя, другую мне.

– Посидим тут пару дней, – сказал Костик и почти сразу заснул.

Я уснул далеко не так быстро, прислушивался. Ни мышей, ни сверчков, ни какого-либо движения. И снаружи тоже. Тишина почти полная – на окраине поселка скрипело что-то деревянное – и все. Не люблю замкнутых пространств, но пару дней продержаться можно.

Но в подвале мы просидели гораздо дольше. Нога у Костика воспалилась изрядно, краснота поползла по сторонам от раны, распухла и ступня, и колено, и ходить он никак не мог. Я опасался, что с ним приключится заражение крови, но с заражением, похоже, пронесло, просто воспаление.

На третий день воспаление достигло пика, колено стало похоже на мячик, Костик скрипел зубами и терпел. Аспирин не помогал, других лекарств не было, Костик лежал, стараясь не шевелить ногой, потому что каждое движение сопровождалось болью. Иногда он впадал в сон, похожий на бред, и снова начинал рассказывать то, что я уже слышал – про отца, про его рацию и про то, что надо уходить на север, только на север.

Ночь прошла неспокойно, я опасался, что Костик начнет кричать и привлечет внимание, однако он не кричал, а только все шептал и шептал, иногда совсем неразборчиво, понятно было лишь слово «север», а под утро он и вообще замолчал, а лишь только скрежетал зубами.

А дальше все наладилось. Следующим днем жар почти спал, да и рана начала заживать, не очень быстро, но все-таки, она затянулась гладкой прозрачной кожей, и Костик стал выздоравливать, спал и ел, питался консервами.

Ну и я.

Питались мы, кстати, неплохо.

Огня Костик благоразумно не разводил, еду готовил следующим образом – с вечера наливал в термос кружку воды, всыпал кружку крупы и хорошенько взбалтывал. К утру крупа разбухала, и Костик вываливал ее в котелок, после чего смешивал с тушенкой. Получалось много, как раз на двоих, мы делили получившуюся бурду пополам и обедали. Плотно ели один раз в день, потом пили компот.

Компоты были кисло-сладкие и не очень насыщенные, вкусные, в компотах старушки явно знали толк. После каждого обеда я вскрывал банку, бережно, чтобы не раздавить стеклянное горлышко, после чего Костик разливал компот по кружкам.

А вечером грызли сухари, оказавшиеся неожиданно вкусными.

Остальное время Костик лежал на раскладушке, повернувшись к пробивающемуся из окна свету. Он пил аспирин и читал журнал «Здоровье». А мне было скучно. Читать я не мог, к тому же журнал «Здоровье» мне никогда не нравился, а потом я не хотел смущать Костика – думаю, картина читающей собаки ему не очень понравилась бы. Поэтому в основном я дремал. Я устроил лежку на кирпичном фундаменте, возле основания деревянной стены. Здесь иногда двигался воздух – как-никак сквозняк, и я мог улавливать внешние запахи. Снаружи не приносило ничего опасного – горечь далеких лесных пожаров, аромат зацветшего по второму разу шиповника, пыль, ничего живого. Мир остановился. Кроме нас с Костиком в этом мире был лишь паук, свивший паутину в углу, между банками с вареньем.

Ближе к вечеру Костик включал приемник и бродил по волнам. В эфире стоял треск, и лишь на длинных концах всплывали китайские переговоры, Китай продолжал существовать. Впрочем, это могло быть и записью.

Перед сном Костик разматывал бинт и протирал ногу водкой. Опухоль рассасывалась медленно, и температура держалась, пусть хоть и небольшая, я чувствовал это даже издали. Сделать ничего было нельзя, только ждать.

Мы и ждали.

Через неделю я начал ощущать некоторое психическое угнетение. От потолка, от полумрака, от всего, что случилось раньше. Возможно, клаустрофобия. Все-таки последние месяцы своей жизни я жил на просторе, дышал воздухом, и такой резкий переход в подвал пользой не обернулся.

Можно было попробовать выйти на воздух и осмотреть окрестности, но я не спешил – не хотелось оставлять следы, зачем лишний риск? Поэтому я по большей части лежал. Развлекался тем, что наблюдал за пауком, который наблюдал за мной. Разговаривал с Костиком. То есть это он со мной разговаривал, а я ему поддакивал – сопел или урчал. Так и беседовали.

Еще через неделю нога почти зажила. Костик, впрочем, ходил плохо, прихрамывал и не наступал на пятку, в таком состоянии соваться наружу не следовало определенно. Стоило посидеть в подвале еще недельку, лучше посидеть сейчас, чем остановиться потом, Костик тоже это понимал и стал лечить свою ногу сильнее. Обнаружил в запасах бутылку с какими-то настойками и стал три раза в день прикладывать из этих настоек компресс. Кроме того, он жевал сырую свеклу и на ночь обкладывал этой жвачкой.

Дни тянулись медленно, сквозь полумрак и сквозь сон, одинаково и спокойно, и вот в один из дней я проснулся от странного ощущения. Что-то в мире было не то, только я долго не мог понять, что именно.

Голова вот болела. Начала еще вчера, а сегодня продолжила, прямо с утра. Что-то саднило в центре лба, точно кто-то очень и очень упорный собирался просверлить мне переносицу. Я вспомнил, что ночью меня беспокоили странные звуки в доме. Он точно ожил, скрипел половицами, потрескивал стеклами, вздыхал печкой, уснуть под такую музыку удалось далеко не сразу. Но постепенно привык, а когда открыл глаза, то увидел, что свет, пробивающийся из окошка, поменялся. Обычно желтый и насыщенный, он сделался серым и равномерным, я поднялся из ватника и выглянул.

В непривычном освещении мир казался чужим и посторонним, глаза, привыкшие к яркому и слепящему, не узнавали двор в мягком и блеклом. Сначала я вообще почти ничего не разглядел, только муть, точно все окружающее пространство залили молоком, красиво и спокойно, светло, и все предметы стали округлыми и потусторонними.

И вдруг я увидел тварь.

Она стояла у высохшей яблони и смотрела прямо на меня. Это было так неожиданно, что я чуть не сорвался с фундамента. Во всяком случае, едва удержался, чтобы не затявкать. Я сомневался, что она меня видела, просто чутье убийцы заставило ее остановиться возле нашего дома и проверить. Может, она стояла там уже несколько часов, сливаясь с выгоревшей черной корой, караулила, ждала движения или какого другого звука.

Я замер, стараясь унять дыхание и даже сердцебиение. Потому что тварь оказалась здесь явно не случайно. Она хотела есть, они ведь всегда хотят есть, они не остановятся, пока не сожрут всех, кто встретится у них на пути.

Нет, терпеливые они. Я думаю, они во многих городах сейчас сидят и караулят, ждут. Точно пауки.

Странно она стояла, необычно, я никак не мог понять, что именно меня смущало. И вдруг догадался. Как-то уж слишком расслабленно, как будто она спала стоя.

И еще что-то…

Что-то изменилось, я никак не мог понять, что именно.

– Бугер! – позвал меня Костик. – Бугер, ты чего?!

Я едва не завыл. Едва не откусил себе язык.

Потому что тварь услышала. Она чуть наклонила голову и повернула ухо в нашу сторону, хотя уха у нее, в общем-то, уже не было, так, какие-то гнилые обрывки.

– Бугер!

Тварь ожила окончательно и направилась к нам. Всё.

Тварь шагала по траве к нашему дому, и трава ломалась с хрустальным звуком. Как будто была из стекла. Я вдруг испугался, что мир остекленел, но потом до меня вдруг дошло то, что должно было дойти сразу, едва я открыл глаза.

Трава замерзла! Ночью прошел заморозок! Вот почему у меня болела голова, вот почему я туго соображал. Холод. Холод! В одну короткую ночь кончилось лето, и сразу, без перехода, наступила зима, я никогда такого не видел. С другой стороны, я вообще никогда не видел того, что происходило вокруг.

Тварь засмеялась своим довольным предвкушающим смехом, она чуяла добычу.

– Кто там?! – нервно спросил Костик.

Тварь приближалась по траве, хрустела льдом, выдыхала холодный пар.

Я ждал.

Тварь остановилась возле дома и постучала в стену пальцем, звук получился звонкий, какой может быть только в морозные дни.

Костик дернулся.

– Выходи, – произнес вкрадчивый голос. – Я знаю, ты здесь.

И снова постучала.

– Ты хочешь кушать?

Я уже это слышал. И от этого шерсть у меня на загривке поднялась, а нос сморщился, и вылезли зубы, я готов был уже зарычать, захлебнуться истерическим лаем, но удержался.

– Выходи, – ласково прошептала тварь. – Мне скучно.

Костик задрожал. То есть зубы у него застучали, и громко так.

– Мне скучно. Я тебя жду.

– Заткнись! – крикнул Костик. – Заткнись! Заткнись!

В ответ тварь расхохоталось, жирно, с удовольствием и, как я услышал, с искренней радостью. Они так долго могут, часами, наверное.

– Заткнись!

Тварь заскребла по бревнам, извлекая крайне неприятный скрежещущий звук, тоже знакомая штука, хорошо еще, что не по стеклу. Но даже если не по стеклу, впечатление производит. На Костика тоже произвела. Люди боятся темноты, красных глаз и скрежещущих звуков на генетическом уровне, мне кажется, в этом большая заслуга тварей. Костик допустил ошибку, отозвался.

А потом допустила ошибку тварь.

– Иди сюда, – сказал она. – Иди сюда.

И просунула руку в окошко. То есть лапу, конечно. Хотела напугать Костика до одурения. Чтобы он забился в дальний уголок подвала и сошел там с ума, медленно то есть сходил бы, а она наслаждалась, дышала бы страхом.

– Иди ко мне…

Она продолжала тянуть лапу, а мне почему-то казалось, что лапа эта вытягивается и вытягивается, как бы удлиняясь.

Не знаю, что с ней такое было – как она не учуяла меня. Впрочем, возможно, в этом был повинен Костик – перепугался он слишком сильно, так сильно, что запах его страха заглушил мой.

С лапы гнилыми рваными лоскутами слезала человечья кожа, когти были длинные и острые, пальцы сжимались в кулак и продвигалась к нам. Костя очнулся и смотрел на это, я видел, что сейчас он вот-вот закричит.

Тогда я сделал то, что мог. Я вцепился в запястье твари и дернул вбок. Кости хрустнули, но не сломались, брызнуло черным, тварь дернулась наружу, и ударила меня о стену, но я не отпустил, сдвинув зубы до звона. Она била меня о стену, а я не отпускал, я упертый тип, я не только не отпускал, но при любой возможности старался тянуть в сторону, в сторону, чтобы лапа шла на излом.

Она ударила в стену и завыла, а я не отпустил.

Сбоку подскочил Костик с ножом.

Нож у него был неплохой, лезвие с пилой поверху, этой пилой Костик и стал пилить. Тварь завизжала, лезвие врезалось в кость, я свалился с фундамента на землю, и лапа осталась у меня в зубах, я выронил ее, Костик отскочил к столбу, поддерживающему потолок, выставив перед собой клинок.

А на улице было уже тихо. Ну, почти, опять хрустела трава под ногами уходящей твари. Догнать!

Я кинулся к лестнице, влетел по ступеням, откинул лбом крышку люка и оказался в доме, затем через веранду, в кладовку, в дровник и наружу, на воздух.

И только здесь я ощутил холод. Температура упала здорово, если бы были лужи, они бы замерзли. На морде тотчас собралась изморозь, я совсем отвык от холода. Но и приятно тоже.

Я огляделся и послушал воздух. Нос мне сразу заложило, и ничего толком я не обнаружил, и твари тоже поблизости не было, исчезла, отправилась зализывать раны. А может, другую руку отращивать пошла, кто их поймет. Все, пора уходить. Конечно, Костик еще не восстановился, но теперь по-другому никак. Скоро тут будут остальные. Хотя это странно – что она не напала снова. Подумаешь, рука, мало ли…

Показался Костик, спросил:

– Он где?

Я не ответил.

Где. Где-то здесь, вряд ли далеко.

– Наверное, нам надо идти отсюда, – Костик попробовал присесть, проверить.

Нога хрустнула в колене. Нехорошо. Жидкости в организме мало, оно понятно, много сидели и мало пили.

– Я пойду, соберу чего-нибудь… – сказал Костик и побежал в дом, а я остался снаружи, наблюдал за окрестностями. Спокойно все вроде. Тварь исчезла, во всяком случае, я ее совсем не слышал.

Хорошо. Наверное, у нас есть сутки – чтобы хотя бы немного оторваться. Пока тварь доберется до своих, пока они вернутся сюда. Сможем оторваться.

Если только поблизости у них нет гнезда. Если есть… Тогда они здесь будут через полчаса, значит, можно не спешить вообще.

Костик вернулся через десять минут с рюкзаком. Собрался правильно. Из еды одних консервов взял. Бутылку компота. Бутылку водки для обеззараживания. Ватник. Все. Отрываться надо налегке.

– Холодно стало. – Костик поежился. – А нам на север еще… Где этот север…

Костик достал компас, определил направление.

И мы опять пошли на север. Все дальше и дальше.

Глава 8

Зима

Тушенка кончилась через десять дней, а еще через три дня, ближе к вечеру, я вдруг совершенно ясно осознал, что мы, наверное, умрем.

Всё.

Сидя в подвале, мы неплохо отдохнули и отъелись, поэтому особого голода не ощущали, даже несмотря на довольно длинные ежедневные переходы – километров по тридцать. Вечером открывали банку, делили пополам. После чего Костик забирался на дерево, я оставался внизу, закапывался в мох, а утром сразу в путь, с морозца, бодренько так.

Днем делали небольшую остановку, отдыхали и молчали.

Никого. Только лес, ручьи и реки, по мере продвижения на север все более частые и широкие. А еще болота, которые продвижение тормозили. Болота встречались огромные, иногда мы обходили их сутками, отбиваясь от комаров и мошки. Хотя в болотах имелся и свой плюс, по болотным опушкам росли, невзирая на жару, ягоды. Брусника, черника, мы останавливались на двадцать минут, наедались и торопились дальше. Часто Костик останавливался, сверялся с картой и задумчиво почесывал голову. Потому что мы заблудились, в этом не было никаких сомнений. Уже давно, дня три как. Карта слишком крупная, ничего не видать, а реки все одинаковые, загогулины одни. Заблудились. И сориентироваться никак – никаких населенных пунктов, ни даже дорог, глушь страшная, такая, что можно идти-идти и никуда не прийти. Никуда и никогда, и компас показывает в разные стороны. Года через два выбредешь к Ледовитому океану. А то и не выбредешь вовсе, так и останешься.

Твари не отставали. Я знал, что они идут за нами, не слышал и не видел, просто знал, они ведь настырные, они нас не оставят. Если бы я был один, а с Костиком…

Зачем тогда уходить на север? Если они все равно не отстанут? Я не знал. Знал только, что пока мы были в движении, мы оставались живы. Наверное, это понимал и Костик, он скрипел и хрустел зубами, и старался прибавить шагу, только не очень хорошо получалось.

С каждым днем становилось все холоднее и холоднее. Ночи удлинялись и темнели, если раньше мне казалось, что в небе висят чуть ли не два солнца и жарят вовсю, сейчас представлялось, что и одного там нет. Впрочем, я мерз не особо, спасал подшерсток. У Костика дела обстояли хуже. Костик стал дольше спать, и по утрам мне приходилось его будить, а после просыпания он еще долго лежал, старался прийти в себя, собраться, взять ноги в руки. Я ругался, а Костик, наоборот, улыбался. Он вообще стал еще больше молчать и чаще оглядываться, а в карту, наоборот, посматривал реже. Ну, и останавливаться. Каждый раз, когда Костик хотел остановиться, я поворачивался в сторону и начинал рычать и морщить нос, этого хватало, Костик тут же передумывал и торопился.

Тушенка закончилась через десять дней, через двенадцать дней Костик стал уставать. Я знал, что так случится. Потому что молодой. Да не молодой даже, сопляк. В его годы пережить такое… И болезнь. Да, мы передохнули в подвале, отъелись и компотом обпились, но дыра в ноге – это не шутки, на то, чтобы ее затянуть, слишком много сил потратилось. К тому же холод, в холод человек слабеет, хорошо хоть снега пока нет. Но, судя по всему, долго ждать его не придется.

Странная погода, я давно подозревал – что-то сломалось в космическом устройстве. Возможно, Земля соскочила с орбиты, и планеты перемешались друг с другом, и нет порядка даже в небе, нет ни лета, ни зимы, вернее, есть, но какие-то бестолковые.

На тринадцатый день начались овраги. Это случилось неожиданно, ну, насколько неожиданными могут быть овраги. С утра я почувствовал воду, ручей небольшой, но вполне себе чистый, он протекал по дну небольшого, только что начавшегося оврага.

Когда-то ручей был шире, но за месяцы дикого лета он усох и сжался, так что по сторонам остались глиняные откосы, поросшие коротенькой травкой, шагать по которой оказалось вполне удобно. Кроме того, ручей, если верить компасу, тек почти прямиком на север, с небольшими изгибами. Конечно, я вполне представлял себе, что путешествия вдоль лесных ручьев чреваты встречей с медведями, росомахами и прочими лесными ребятами, однако очень скоро выяснил, что лесные жители к ручью не приближаются. Или этих лесных жителей в окрестностях попросту нет, ни живых, ни мертвых.

К полудню ручей изменил направление, свернул на восток. Мы остановились и немного отдохнули на старой сгнившей сосне, лежавшей поперек и густо поросшей опятами, оказавшимися вполне себе съедобными, только слегка хрустящими от мороза. По вкусу они оказались ничего, кстати, немного напоминали жеваную бумагу, зато отлично заполняли желудок. Костик тоже ел грибы, правда, без особого аппетита и странно – откусывал шляпки и жевал в задумчивости, ножки отбрасывал в сторону. Была еще банка тушенки, но Костик благоразумно решил оставить ее на черный день, хотя если бы добавить тушенку к грибам… И черный день, он длился уже давно.

После опят мы выбрались из оврага и потянулись на север, немного прошагали по лесу и погрузились в другой овраг, а потом в следующий, а потом лес превратился в лабиринт, состоящий из заросших распадков, ям, пересохших ручьев и поваленных деревьев, и все это походило на настоящую засечную черту. Мне пробираться через всю эту чехарду было довольно просто, в основном я подныривал под стволы, потому что елки и палки все лежали на уровне человеческих плеч, отчего Костику приходилось сложней. Подлезать ему было неудобно, приходилось перелезать. На некоторых деревьях успела замерзнуть роса, отчего они сделались скользкими, Костик обрывался и падал, цеплялся ватником за сучки. Телогрейка уже изрядно обтрепалась, из дыр торчали клочья утеплителя, я представил, сколько за время нашего похода мы оставили ватных следов на деревьях, и загрустил – твари пройдут по ним, как по указателям. Тут слепой пройдет, а они ой как не слепы.

А к вечеру мы остановились совсем. Даже не к вечеру, раньше, солнце начало скатываться за полдень, и стало стремительно холодать, видимо, с севера сползал сильный заморозок. Костик прятал руки в рукавах, часто дышал в ладони и стучал зубами. Ватник, конечно, вещь хорошая, но вот валенки в подвале он взять не догадался, пережить зиму в кедах вряд ли получится. И эту ночь тоже.

Наверное, Костик это понимал. Он совсем погрустнел и ссутулился, дышать стал громко и часто. Прихрамывать опять начал, и в конце концов поскользнулся на очередном дереве, закатился под вывернутый корень. Я полез за ним и обнаружил, что Костик уснул – под корнями был собран мох и сопревшие еловые ветки, видимо, когда-то раньше здесь располагалась лежка. Или волк, или медведь, запах почти растворился, я чувствовал только давнего зверя, да и то уже совсем смутно. Только бурая шерсть клоками. Костик свалился на мох и теперь спал, свернувшись калачиком, я попробовал его разбудить. Бесполезно, отключился.

Нехорошее место. Темное какое-то. Я выбрал не до конца поваленную сосну, верхушкой покоившуюся на другом дереве, и попробовал на нее взобраться. Дерево лежало достаточно полого, сучья начинались выше, и у меня получилось подняться метра на три от земли.

Я видел перед собой поломанный сине-черный лес, ночной, неподвижный. Там, в глубине этого леса, нас ждало что-то страшное и чужое, и я знал, что обойти это не получится.

Кора съехала из-под когтей, я едва не сорвался, с трудом удержал равновесие. Возвращаться на землю пришлось пятясь.

Костик спал, с хрипом выдыхал воздух.

Наверное, его все-таки можно было разбудить, например, немного прикусить за ухо – вскочит, никуда не денется. Но я не стал этого делать, лег рядом. Пусть. Если заморозок будет настоящим, сильным, то скорее всего…

Костик улыбался во сне.

Я свернулся почти в клубок, подобрал под себя лапы, спрятал морду. Лесные звери очень хорошо умели делать себе лежки, тепло и сухо. Можно перезимовать. Уснуть и спать до весны, скоро выпадет снег, и спрячет нас под корнем, и вообще все спрячет, весь мир, останутся только сны, земляника воспоминаний, рассыпанная по забытым полянам детства.

Яблочное варенье. С корицей, прозрачное, с золотистыми ломтиками, густое и вкусное, однажды Па уронил пластиковую банку на кухне, она растеклась по полу, и пока он бегал за тряпкой, мы с Айком успели подобрать почти все. Вкусно.

И теплые носки. Осенью у меня ныли лапы, и Ли надевала мне свои шерстяные носки, и я ходил по дому, поскальзываясь на паркете и стукаясь об углы. А Айк завидовал, и по ночам воровал носки у Па, и натянуть пытался, только туп он был, туп, не мог он их надеть.

Весна, ветреные деньки, когда опадает яблоневый цвет, а воздухом нельзя надышаться.

Это не повторится уже никогда. Уже почти и не снится, сколько глаза ни закрывай.

Я закрыл глаза, а проснулся уже от крика.

Если честно, то я не очень надеялся на пробуждение – заморозок ведь, зима, холодно, очень холодно. А Костик орал где-то неподалеку.

Я открыл глаза и увидел звезду, в морозном воздухе казалось, что небо опустилось еще ниже и давит на затылок, и острые верхушки сосен чуть сгибаются влево под тяжестью ночи. Луна вывешивалась над горизонтом

Я кинулся на крик.

Голос отражался от деревьев, и от живых, и от поваленных, и доносился с разных сторон, точно в лесу был не один, а сразу несколько перепуганных мальчишек, я выбрал ближнего и направился к нему.

Костик продолжал кричать. А я продолжал его искать, потому что там, где я ожидал его встретить, само собой, никого не оказалось. Но я заметил на сосне клочок ваты, а неподалеку еще один. Вата пахла потом и страхом, но Костик вообще пах потом и страхом…

Он крикнул совсем рядом, я повернулся и увидел – он стоял под деревом, вжался в него и кричал. Точно, с ума сошел, свихнулся, кажется. Я подскочил и рявкнул на него, он вздрогнул и отлип от ствола. Левый глаз дергался вместе со щекой, Костик указал пальцем, я посмотрел.

Мне показалось, что это деревья – в морозном лунном свете было сложно различить, лучи дробились сквозь кроны сосен, свет мешался с тенью, полутона и резкие тени, и я почти ничего не мог различить, все-таки человеческое зрение гораздо лучше, я не видел и решил подойти поближе.

Костик всхлипнул и поплелся за мной.

– Я услышал… – шептал он. – Услышал… отца. Он меня хвалил, я хотел плаванием заниматься… И вдруг я слышу – он зовет. Вот так и зовет, как будто рядом где-то, и зовет – и зовет, и зовет, я и проснулся. А он зовет, как настоящий, я и не удержался, пошел… А его все нету и нету, только голос. А потом я и увидел… Тут нет папы вовсе. Ты видишь?!

Теперь я видел.

Тут тоже был овраг, но не продолговатый, а круглый и широкий, словно и не овраг, а воронка, в которой росли деревья, не сосны, какие-то другие, с толстыми ветвями, расположенными довольно низко. Деревья высохшие, в лунном свете слишком черные, и на этих черных деревьях висели мешки. Так я сначала подумал, висят, вытянувшиеся почти до земли, словно какие-то странные черные плоды.

– Они тут… – сказал он. – Тут все…

На меня обрушился запах. Как-то разом, вдруг, со всех сторон, а особенно сверху, вонь стекла с деревьев и заполняла все вокруг, так густо, что стало трудно дышать, в горле словно застряла вонючая плотная тряпка.

На ветках висели люди. Головами вниз. Как колбаса. Как запасы. Их было много, на каждом дереве человека два-три, на коротких веревках, и руки вытянуты вниз, и вообще люди вытянулись, в каждом, наверное, по два метра росту сделалось, и под силой тяжести мясо и кровь слезли под кожей вниз, люди стали похожи на капли, на черную смолу, свисавшую с деревьев.

Логово.

Гнездо.

Вот куда делись все жители села. Они тут висели все. Наверное, твари устраивали такое возле каждого более-менее крупного населенного пункта, только ведь мы вроде ушли… От того села, где сидели в подвале. Почти тринадцать дней мы бродили по лесу, старались оторваться – и не оторвались. Хуже – мы, как дураки, сами явились к ним в пасть. Впрочем, может быть, это было не случайно, может, они заморочили нас еще давно, и все это время они вели нас сюда. Чтобы повесить нас вверх ногами. Впрочем, я им вряд ли был нужен, они выпасали Костика. Он оторвался от них, причем не один раз, и оставить это они не могли никак – они мстительны, как любое порождение тьмы.

Наверное, возле Лисьего Лога они собирались устроить приблизительно это же, там тоже лес, и тоже деревья, только вот пожар помешал. А здесь пожар им не помешает, да и вообще, место тихое.

– Это они, – прошептал вдруг Костик. – Старушки… Как на фотографии. Вместе висят… бабушки… те самые, у которых половики…

Я не стал смотреть на то, как бабушки висят вместе, хватит, насмотрелся я на все на это. Скоро сами повиснем, и вот так же стечем к земле мертвыми каплями, хотя не успеем, нет, замерзнем.

Смех. Звонкий и рассыпчатый. Дети луны ударили по струнам из жил человеческих, отыскали живых своими красными глазами, ну вот оно, началось.

Капли вокруг нас колыхнулись, и лес вокруг нас наполнился движением, Костик закрыл глаза и сел на колени. Луна стала светить ярче, и каким-то красноватым цветом, и ее лучи разрезали лес на острые края.

Костик съежился и втянул голову в плечи, я вдруг увидел, что его волосы поблескивают лунным.

Тогда я заорал на него, так громко, как я только мог.

А они рассмеялись громче, они выглядывали из-за деревьев, улыбались мне черными зубами, и подвешенные люди продолжали покачиваться, и тогда я откусил Костику ухо. Верхнюю половину, она хрустнула на моих зубах, я ее тут же выплюнул, успев ощутить на языке соленый вкус человеческой крови.

Костик очнулся и кинулся бежать. Не глядя, почти сразу он наткнулся на труп, свисающий с ветки. Мне показалось, что мертвец схватил мальчишку за плечо, Костик замер и заверещал. На самом деле просто растрепанная фуфайка зацепилась за свисающие с руки покойника часы, но Костик этого не понял. Он рванулся, мертвец не отпустил.

Твари хохотали вокруг. Как гиены, я вдруг вспомнил, что видел передачу про гиен, добивавших раненых антилоп, так вот, эти гиены хохотали точно так. Окружив уже беззащитную добычу, чувствуя кровь и мясо.

Костик дернулся еще, затем вывернулся из фуфайки и побежал дальше в одной ветровке, а мертвец покачивался, поводя по сторонам рукой с растопыренными пальцами.

Он бежал, всхлипывая, запинаясь и оглядываясь, дотрагиваясь до уха, размазывая по щеке кровь.

Я за ним.

Тварь вылетела сбоку и ударила в холку, сбила с ног, я кувырнулся и почувствовал, как сломались ребра и обломки зацепились друг за друга. В голове полыхнула белая, как молния, боль, я вскочил на ноги, и меня сбили снова, и через секунду я оказался в воздухе, меня схватили за шкирку и просто подбросили в воздух.

Как щенка.

Я попытался извернуться в воздухе, но, конечно, не получилось, и я упал в мох, густой и мягкий, наверное, поэтому не сломал позвоночник. Только отключился на секунду и сразу поднялся на лапы, я всегда поднимаюсь, и тварь уже стояла рядом, черная и смрадная, и когти, и пасть, и в этот раз прыгнул уже я.

Это оказалось неожиданно легко, финт, обманка, я оказался у нее почти за спиной и вцепился в правое колено, в связки. Они оказались крепкими, очень крепкими, но не такими крепкими, как мои зубы. К тому же справа два зуба у меня были недавно сломаны, и я действовал этими острыми краями. Сухожилия разошлись под зубами, я зацепил часть хряща и дернул, успев напрячь шею, и через секунду я уже был в стороне.

Тварь упала. Нога у нее подломилась, сложилась в колене, только в обратную сторону, как у кузнечика, тварь завалилась. Кажется, я попал еще и в артерию – потому что через секунду после того, как она упала, из-под колена фонтаном ударила черная кровь.

Что-то изменилось. В первые мгновения я не понял, а потом вдруг до меня дошло. Скорость. Изменилась скорость. Твари стали гораздо медленнее. Я за ними почти успевал! Да что там – я успевал! Они не стали слабее, но они стали медленнее.

Из-за мороза, больше не из-за чего. Черная дрянь в их теле замерзала, и вместе с ней замерзали они.

Они стали медленнее.

Я кинулся догонять Костика.

В тишине. В холодном лесу слышалось лишь мое дыхание, всхлипы Костика и треск веток у него под ногами, и ребра мои хрустели, отдавая в уши острыми ударами. Стало гораздо яснее, просветы между соснами сделались шире, или поле, или река. Река вернее – какое поле среди оврагов? Костик это, кажется, тоже понял, повернул и дернул к реке, причитая и бормоча что-то про своего отца и про север.

Твари очнулись. И снова послышался смех, холодный и равнодушный, и снова они были почти вокруг, но почему-то нападать не торопились, может, стали опасаться, не знаю.

Впереди поблескивала река. Явно река, что еще? К реке пошел склон, Костик запнулся и покатился по нему, подскакивая и подпрыгивая на кочках.

Твари опять замолчали. Я слетел по склону, догнал Костика. Он уже поднялся, стоял у самой кромки.

Река оказалась затянута льдом. С первого взгляда это никак нельзя было определить, потому что лед был совсем прозрачный и гладкий, и только приглядевшись, я обнаружил тонкую сетку трещинок и скопления воздушных пузырьков, похожих на лягушачью икру.

Костик потрогал лед ногой, оглянулся, ступил на поверхность, поскользнулся, но удержался. Справа за деревьями защелкало, и я снова рявкнул на него, оскалив зубы. Он шарахнулся к другому берегу. Неправильно, кто же так по льду бегает, как по стадиону, надо скользить, а не топать! Скользить!

Я крикнул ему это вслед, но он не услышал и не оглянулся, бежал. Правильно! Беги! Беги, лед держит, наверное, сантиметр намерз, наверное, повезло.

– Ах, – сказали у меня за спиной.

Я резко развернулся. Тварь стояла метрах в пяти. Невысокая и нескладная, с выпуклыми желтоватыми глазами, я попятился, тут же почувствовал под ногами гладкое и холодное. Необычно. Щекотно почему-то.

Костик поскользнулся и с размаху хлопнулся, он был почти на середине реки, но я и оттуда услышал, как затрещал под ним лед.

Я начал отступать. Пятиться, стараясь не упустить из виду стоящую передо мной тварь.

Костик опять поскользнулся. Я услышал, как он хлопнулся, только в этот раз затрещал не лед. Я быстро оглянулся. Костик лежал ничком, лицом в лед, и не шевелился. До противоположного берега он не дотянул метров тридцать.

Я устремился к нему. Бежать по скользкому было не очень легко, я разъезжался и то и дело шлепался на брюхо.

Впрочем, тварям было не лучше. Три штуки вылезли на лед и теперь двигались за мной, не быстро, но и не медленно, размахивая лапами.

Лед крепкий. Лед слишком крепкий, будь он проклят! Они должны были уже несколько раз провалиться, но лед держал, весь трещеватый и пузырьковатый, но держал, не ломался.

Костик не вставал. Лежал и лежал, наверное, все-таки головой ударился, потерял сознание. Я доберусь до него первым и по льду дотащу до берега…

И ничего это не даст. То есть ничего совсем, они перейдут реку и на твердой земле они с нами справятся легко.

Я добежал до середины реки, остановился. Лапы тут же начали подмерзать, и мне приходилось пританцовывать.

Я стал его звать, но Костик так и не поднялся. Не слышал.

Ну, я и вернулся. Навстречу этим.

Тварь приблизилась ко мне, выставив в стороны руки, перебирая длинными когтистыми пальцами. И другая, справа. И слева. Треугольником, в центре которого оказался я. Неторопливые.

Мороз связал их движения, закрепостил мышцы и притупил реакцию, теперь они были почти как я. Но этого «почти» им вполне бы хватило.

Я понял это и подпрыгнул.

Я не очень любил всю эту собачью физкультуру, особенно прыжки, во-первых, это выглядит глупо, во-вторых, может искалечить скакательный сустав. Айк любил прыгать, я нет, я не лягушка. К тому же прыгать со сломанными ребрами не очень приятно.

Я подпрыгнул и хлопнулся на лед, всей своей массой. И еще раз. Твари успели переглянуться, и тут я подпрыгнул третий раз.

Лед разошелся подо мной, треснул на тысячу мелких осколков, я оказался в воде. Мне почудилось, что я провалился в кипяток, ошпарило всего, до кончиков ушей.

Но твари провалились вместе со мною. Все три.

Они утонули сразу, как гвозди, бульк, и все, нету, ушли, вода не терпит нечистых, надеюсь, что они погибли совсем, захлебнулись и легли на дно. Я барахтался, старался выползти на лед, зная, что это бесполезно. Человек в состоянии выбраться из полыньи, если не впадет в истерику. Собака вылезти не может. Совсем. Никак. В истерике, без истерики, никак. Нет у нее рук. Поэтому барахтаться можно долго.

Минут пять.

Я стал барахтаться. Это было довольно сложно – течение упорно затягивало меня под лед, я так же упорно ему сопротивлялся, даже зубами старался прихватиться, кстати, совсем бесполезно – лед крошился, как стекло, резал десны и язык. Костик продолжал лежать на льду не двигаясь.

Я опять позвал. Почти ничего из этого не получилось, я только хрипел и плевался кровью – видимо, ребра все-таки пробили легкие. Зато не больно – холодная вода прекрасное обезболивающе средство. Наверное, ты успеешь замерзнуть раньше, чем утонешь, сердце остановится, и ты преспокойно пойдешь ко дну, без особых каких-то мыслей, без сожалений. Собственно, неплохая смерть. Не самая плохая, конечно, есть гораздо хуже и мучительней.

Плохо, что ни о чем толком подумать не получается – когда изо всех сил скребешь по льду передними лапами, никакие мысли в голову не лезут. То есть лезут – поскорей бы все это закончилось, поскорее.

В груди кольнуло. То ли ребро окончательно пробило легкое, то ли все-таки сердце, какая разница, не очень сильно. Правда левая передняя лапа повисла, я перестал ее чувствовать, она повисла, и я снова уцепился за лед зубами, и удержался секунд двадцать. После чего лед, конечно же, раскололся.

Ну, а я утонул.

Ага, так оно и получилось.

Глава 9

Ожидание

– Бродяга!

Я открыл глаза.

Фельдшер здешний, воняет мхом. У него и фамилия подходящая, не то Машков, не то Мошков, одним словом, человек дремучих просторов. Человек.

– Бродяга…

Фельдшер улыбнулся.

Интересно, как догадался?

– Морозец сегодня – лапы отваливаются.

Это он так шутит.

Фельдшер по привычке подергал меня за передние лапы.

– Все с тобой ясно, – зевнул Фельдшер. – Скоро как новенький станешь. Ладно, посмотрим на Кузю…

Фельдшер вытянул из кармана мороженую рябину, просунул в клетку Кузе. Кузя – это снегирь. Толстый, ленивый и наглый. Но рябину любит, сразу клевать стал.

– Я и тебе принес, кстати.

Фельдшер достал кусок сахара, протянул мне. Я не взял – он бы еще зубом прицыкнул, ага, сейчас, не буду с рук, я не Разбегай какой. Фельдшер улыбнулся и положил сахар на подоконник.

– Ладно, потом возьмешь. Сахар тебе нужен.

Фельдшер ушел, я поднялся. Левая лапа не работала. То есть она попросту висела, и я ее совсем не чувствовал, она сделалась как тряпка, то есть совсем как тряпка, волочилась за мной везде и только мешала, ее бы отгрызть. Фельдшер говорит, что восстановится, однако я знаю, что так не будет, это навсегда. Впрочем, легко отделался.

Не удержался и собрал со стола сахар.

Показался Костик с автоматом – он теперь без него никуда.

– Как дела? – спросил.

Я кивнул.

А он ухо свое автоматически потрогал. Вряд ли он на меня как-то серьезно обижается, но все равно.

– У меня тоже. На кухне сегодня дежурил, вот.

Костик притащил мне кусок пирога с картошкой, вкусно.

– Через двадцать минут собрание, – сказал Костик. – В ангаре. Всем велено быть.

Непонятно, кому он это сказал, то ли мне, то ли вообще, сказал и вышел. Я подобрал крошки от пирога и тоже поковылял через весь лагерь к ангару. Он сильно засыпан снегом и похож на огромный сугроб, из которого с чего-то торчат трубы, похожие на валенки. И пахнет вкусно – пиленой древесиной. Наверное, здесь раньше располагалась лесопилка, и теперь тут всегда будет пахнуть смолой и стульями.

Люди уже все собрались, и устроились на скамейках, и сидели, держа на коленях карабины, и автоматы, и ружья, а под ногами у них были рюкзаки с припасами, и все выглядели решительно.

Я занял свое постоянное место на ящике с опилками. Фельдшер постучал в сковородку, затем пересчитал всех по головам. Сто восемь человек, и я сто девятый. В конце ангара, под самодельной керосиновой люстрой из старых ящиков, был сложен помост, на него взобрался Репей, он у нас предводитель.

Репей вооружился указкой и стал говорить. Говорил он плохо. То есть старался он говорить хорошо, красиво, но получалось у него плохо. Наверное, поэтому он часто делал паузы и в этих паузах мычал, подыскивая правильные слова. Но все его слушали, потому что он был очень уважаемым человеком. Он, кстати, меня и спас. Прыгнул в полынью и вытащил. Это он только с виду такой невзрачный, а на деле сильный – кузнецом работал, лапы – как клещи.

– Так вот оно, – начал Репей. – Все, значит, потихоньку и прояснилось, да-да. Позавчера сюда пришла группа, вы все знаете…

Репей указал в стену.

– С ними пришел человек один, – продолжал Репей, улыбаясь. – Он работал в правительстве и все рассказал… Они уже давно подбирались, потихоньку, и везде они были, в каждом городе, а некоторые и в семьи пролезли… Вот ко мне…

Репей поморщился носом.

– Такое по всей стране у нас. – Репей обвел пальцем окрестности. – Везде…

– Так кто они? – спросил кто-то из людей. – Откуда?

– Это эксперимент вроде такой, – ответил Репей. – Его запустили в пятидесятых, изучали…

Репей поглядел на Фельдшера.

– Ретрогеном, – пояснил Фельдшер.

– Ага, ретрогеном. Эти ретрогеномщики, они как бы будили в человеке темные начала… Хотели создать суперменов, так вот…

Репей закурил.

– Этих суперсолдат много наделали, – продолжил рассказывать он. – Их хотели в войне использовать, но нормальной войны так и не случилось, вот их на подземных базах и держали. А потом они взбесились и разбежались… Э-ээ… а сам проект… Его как бы закрыли и забыли… А эти стрыги потихоньку себе жили в лесах и потихоньку их становилось все больше и больше…

Репей почесался и опять забыл, о чем следует рассказывать.

– Они жили в лесу и создали что-то вроде…

– Цивилизации, – пояснил Фельдшер.

– Во-во, – кивнул Репей. – Они там жили, а все думали, что их нет. Думали, что это все бродяги. А они постепенно пробирались… в эту…

– Инфильтрация в политическую элиту, – сказал Фельдшер.

– Ну да, внедрение. В политику, в армию. И вообще… Законы себе удобные принимали. Собак вот перебили, эпидемии распространяли…

Тут все поглядели на меня.

Я в нашем отряде пользуюсь большим уважением. Потому что я последний пес. Многие считают, что вообще самый последний – что другие все погибли, твари нашли их и уничтожили. А я себя последним не считаю, так крайним немного.

Может, и правда, не знаю. Знаю, что меня все любят и подкармливают. Я не против.

– Говорят, что некоторые из них забрались очень высоко, – сказал Репей. – Очень-очень. И вроде как эксперимент опять запустили…

Не то. Я знал, что не то. Никаких лабораторий, никаких секретных исследований, какой, к черту, ретрогеном, чушь все это. Это просто… Другие. Они всегда были среди нас.

Те, кто любит мясо.

Были те, кто выкапывал коренья, и были те, кто ходил в лес за мясом. Охотники. А потом пришел холод, сполз ледник, и мяса не стало совсем, и хищники спрятались, ушли в землю, в глубины, остались собиратели. Они вырубили леса, засеяли поля и построили города там, где раньше жили мясоеды. А в этом году пришла жара. Температурные рекорды. Такой не было в последнюю тысячу лет, или в пять тысяч? Короче, не было никогда, солнце проснулось и проникло в самые глубокие щели, и разбудило тех, кто спал слишком долго.

И они хотели есть.

Все просто.

– Но Господь милостив. – Репей поглядел в потолок ангара, и все остальные тоже туда поглядели. – Он послал нам холод – и чудовища уснули. И теперь у нас есть время. Мы возвращаемся на свою землю. Туда…

Репей сновал указал на стену, на юг.

– Мы отправимся туда и очистим еще один город. А потом другой. Вот так вот. Я все сказал.

Он слез с помоста. Остальные начали собираться, надевали шапки, надевали рукавицы, закидывали за плечи винтовки, закуривали папиросы. Отряд уходил на зачистку.

Я оставался. На трех ногах не очень-то побегаешь, и вообще, я стар, дряхл и не готов. В поход идут молодые и сильные. Я останусь здесь и буду охранять лагерь. Вскарабкаюсь кое-как на лабаз и стану слушать окрестности.

Собственно, в этом теперь и состоит моя работа – нюхать да гавкать. Хотя гавкать совсем не приходится – за последние несколько месяцев к лагерю приближались только люди. Много людей, не думал, что столько осталось. И каждый день приходят, бредут через снег, являются полуобмороженные и полуживые, Репей всех принимает. Так что теперь нас много, почти сто человек. А сейчас они отправляются обратно, к югу.

Они отправляются к югу. Фельдшер, Репей, все остальные. Костик с ними. У каждого по два ружья и патроны, много патронов. А еще ножи, топоры, взрывчатка. Остаются только совсем малые да женщины. И я.

Они уйдут, снег заметет следы, я залезу в лабаз и буду слушать воздух. Это очень хорошо – слушать воздух и ждать своих. Они уходят, а я их дожидаюсь. И знаю, что дождусь.

Елена Усачева

Дом забытых кошмаров

Глава 1

Дом, в котором…

Она уверенно протопала по улице и сразу повернула к Дому. Миновала тополя, прошуршала теннисными туфлями в переросшей и уже начавшей подсыхать траве, остановилась около прудика.

Им сверху хорошо было видно, что прудик имеет форму креста. Равновеликий крест с пухлыми откормленными перекладинами. Метра два в обе стороны, не больше. Как раз, чтобы упасть, раскинув руки. Затянутая ряской вода колышется вровень с потрескавшимся асфальтом, с одного края бордюр зарос травой. Какие-то ненормальные забросали прудик пивными банками. От страха. Здесь все боятся. Особенно по вечерам.

Солнце садилось. Косые лучи били сквозь листву тополей, окрашивали Дом розоватым цветом. Там, где еще сохранилась штукатурка. Там, где штукатурки не было, виднелся кирпич. Его можно было и не окрашивать. Он уже был красный.

Девчонка приклеилась к прудику. Стояла. Смотрела. Шевельнулась только для того, чтобы пнуть камешек. Ряска без звука приняла подношение. Качнулся зеленый ковер, короткая волна омыла низкий берег.

И это запомнится. Здесь ничего не забывается.

Девчонка оторвалась от изучения прудика – он длиной-то был чуть больше ее роста – и повернулась к Дому.

Сама она была темная, с выбеленной челкой, косо падающей на глаза, длинная клетчатая рубаха с коротким рукавом и старые потертые джинсы с россыпью значков на левом колене. Кеды с местами отошедшей окантовкой.

Порванные кеды первым рассмотрел Ворон. Он самый глазастый. Ну и шустрый, как все представители врановых.

А Белобрысая уже стояла около правых перил, смотрела в разбитое окно. Чего там смотреть? Окно – оно и есть окно. Такое же с левой стороны. И перила там не менее раздолбанные, чем справа.

Дом симметричный. Три этажа, правое и левое крыло. Две лестницы нависают над землей двумя полукружьями, как сурово насупленные брови. Ступеньки начинаются от подвального окна, вросшего в землю аккурат по центру Дома. Лестницы ведут одна направо, другая налево и на уровне первого этажа, пройдя вдоль высоких, сильно вытянутых вверх окон, заворачивают за угол. Там двери, запертые на ключ, заколоченные. Выбитые стеклянные вставки окон гостеприимно приглашают внутрь.

Обычно поднимались через подвал. Лаз в него между лестницами, где полукруглое окно, на нем еще сохранилась узорчато выложенная окантовка. Раньше там стояла решетка, и протискивался сквозь нее один лишь тощий Скелет. Решетка исчезла однажды утром, словно кто специально приглашал в Дом. Теперь даже Чудовище пролезала.

А Белобрысая оказалась не дура, отошла от лестницы и присела на корточки около полукруглого окна, ведущего в подвал. Нормально башка варит. Сообразила, что из подвала должен быть ход на верхние этажи.

В Доме все не как у нормальных людей. Облезлая штукатурка, высаженные стекла, расписанные стены. И даже в таком виде он смотрится грозно. К нему и в солнечный день подходить неприятно, не то что в сумерки.

Когда вечерний свет четче обрисовывает выступающую трехгранную центральную часть Дома, его тяжелые старомодные рамы, когда в сохранившихся стеклах третьего этажа начинает играть обманный отсвет вечерней зари, кажется, что там кто-то стоит. Прижался лицом к окну. Оставил в пыли на стекле отпечаток пятерни.

Быстрее бежать! Прочь, прочь! Без оглядки! До ближайшей границы – с Литвой, кажется. В бывшем городе Тильзит, а ныне Советск. В этих краях много что носит приставку «бывшее». Только не этот Дом. Он был и есть всегда.

Янус поднялся бесшумно. Чудовище замахала на него кулаком, но на нее замахали в ответ, и она перестала изображать мельницу. Янус скользнул к лестнице. Только у него получалось тихо ходить по битому кирпичу, стеклу и известке. Он был как будто весь собран на шарнирах. Так и виделось, что его руки или ноги вот-вот примутся действовать отдельно друг от друга, а главное – отдельно от тела. Вроде бы он стоит спиной, но в любую секунду может повернуть голову на сто восемьдесят градусов и посмотреть совиными, чуть навыкате глазами.

Янус нашел кирпич, послал им прощальную улыбку и провалился в скособоченный дверной проем.

Белобрысая стояла около окна, с подозрением глядя на соседский дом. Он тоже выглядел неважно. Такой же заброшенный и облупившийся, тоже трехэтажный, но без крыльев лестницы и выступающей центральной части. Обыкновенный, и это сразу бросалось в глаза. Даже если какой-нибудь чудак сделал бы перед ним крестообразный пруд, эти заброшенные развалины все равно остались бы никакими. Дом так просто повторить было нельзя.

Белобрысая уже почти нырнула головой в подвал, когда по всему Дому пронеслось гулкое эхо. На это Янус был специалист. А то последнее время к Дому стало много всякой шушары таскаться, все стены испоганили невнятными надписями. И кто только таких грамотных в школе писать учит?

Шибко грамотные они и шибко пугливые. Их шуганешь разочек – все, больше не появляются. Ползут по городу новые слухи о проклятом Доме, какие там упыри обитают да сколько крови у зазевавшихся девушек они выпили. Тогда-то и появляются на Доме новые знаки, а в сумерках звучит странная музыка. Но это ненадолго. До вечерней зари, потом все психи предпочитают перебираться в более спокойные места.

Обычно нормальные люди после такой встречи – шум, падение камней, дрожание стен – бегут без оглядки, роняя баллончики с краской и маркеры. Ради развлечения им еще разрешается искупаться в прудике. Он неглубокий. Ряска из волос потом вычищается плохо. Особенно настойчивым Янчик врубал «Песню реки Стикс», как он сам ее называл. Вздохи, ахи, охи, бульканье, долгие эхо, вскрики, прихохатывания. Всё, визиты не повторяются. Никому не хочется встретиться с Хароном и разок прокатиться на его лодке по реке Забвения. Дорого он за это берет. Жизнь – одна штука, воспоминаний – мешок. Из таких путешествий не возвращаются. Зато на ближайшую неделю – Дом в их распоряжении. Ни любопытствующих, ни зевак. А готам и местных кладбищ хватает, так что они сюда не лезут.

Дом гудел от вздохов, подрагивал потревоженными стенами, но девчонка как сидела на корточках около подвала, так и осталась около него. Кажется, ногу одну вниз спустила – ее было уже плохо видно. Чтобы все рассмотреть, пришлось бы вылезти на крышу или ползти по торчащей балке, а это шумно. Даже Янус на такую эквилибристику не пошел бы.

К эху добавились тяжелые шаги, стены Дома задрожали.

Ну же, беги!

Белобрысой не было. Скелет глянул на Ворона, глаза того нехорошо блеснули. Качнул головой, показывая: никто не проскочил через темнеющий парк, никто не торопился оказаться на улице среди людей и машин, среди привычных звуков и голосов. Девчонка осталась около подвала (если уже туда не зашла), тем самым подписав себе смертный приговор. Сейчас Янус ее запугает до икоты и чертиков в глазах.

Чудовище негромко ахнула, предусмотрительно заткнув рот ладошкой. И правильно сделала, а то бы ее кто-нибудь другой заткнул. Потому как нечего сочувствовать непрошеным гостям. Если на заборе не висит табличка: «Осторожно, злая собака!», это еще не значит, что ее нет. Их там, скорее всего, три штуки, на всех табличек не хватило.

С шипением посыпались крошки кирпича – Янус пошел на крайние меры. Сейчас будет образцово-показательный спектакль под названием «Последний день Помпеи». Одним словом – не стой под стрелой, а то «снег, башка, совсем больной будешь».

Все замерли около дверного прохода. Только знающий человек пройдет по лестнице так, чтобы не споткнуться, чтобы под ногой не хрустнул камень, чтобы ничего не спихнуть вниз.

Выход из подвала наверх по развороченной лестнице, усыпанной кирпичами. В середине лестницы ступени почти сточены, надо красться по стеночке или прыгать. Янус крадется, неуклюжий Скелет прыгает. Галантный Ворон тащит пыхтящую Чудовище. Ворон Чудовищу покровительствует, а так бы ее давно выгнали. Хотя куда ее погонишь – разболтает. Легче уронить с третьего этажа. Они уже потеряли Синеглазку, и теперь каждый раз, видя около Дома новое лицо, невольно думается, что это ее работа, она навела: все рассказала, все объяснила и теперь вновь пришедший ничего не боится.

Первый этаж – две просторные комнаты, куда выводят двери с лестниц. Скрипучая лестница наверх, где в темноте прячутся закутки комнат. На третий сможет подняться только тот, кто знает. Потому что дверь туда заколочена, да еще навесной замок присобачен. Лишь посвященный человек без опаски потянет на себя ручку, заставляя бутафорские гвоздики выйти из пазов, а дужку распасться на две части. Где-то там, около двери, сейчас стоял Янус и пугал.

Он все делал правильно, но Белобрысую ничего не брало.

С шелестом обрушился камень, и сразу за этим наступила тишина. Было непонятно, кто кого больше пугает – они ее или она их. За шорохами все чудились шаги – она идет, преодолела все ловушки и вот-вот окажется на третьем этаже.

Ворон выпустил руку Чудовища и потянул с плеч куртку. Черную. На обороте еще и с серебряной ниткой, чтобы вампиры не докучали. Когда он набрасывал ее изнанкой на голову, становился очень похож на привидение, модненькое такое, с переливами.

Скелет кивнул, нехорошо улыбаясь. Сейчас все эти шорохи и шумы сменятся визгами. Они ее выкурят. Убежит как миленькая! Не в первый раз.

Ворон нырнул в дверной проем.

Завывание тяжело отразилось от влажных утомленных стен, отзвуки топота заметались по Дому. Вот-вот к этой какофонии звуков присоединится Янус, и дело будет сделано. Чудовище тихо хихикнула. Она любила эти шоу. Скелет для приличия осклабился.

Грохот еще сотрясал старые стены Дома, внизу что-то падало, ухало, скрипели ступени. Двор медленно погружался во мрак. Прудик наливался чернотой, на фоне светлого асфальта четче выделялась его необычная форма.

Звякнул навесной замок. Кто-то возвращался. Судя по шуму, не Янус. Тот являлся из ниоткуда, просто оказываясь рядом. Значит, Ворон летит с охоты.

– Через задний двор пробежала, – нарушил тишину Скелет. Ему не нравилась пустота перед Домом, не нравилось, что никто не мчится с криками и проклятьями прочь.

– Или шею свернула, – кровожадно предположила Чудовище. Она была мастером на добрые предсказания.

В дверном проеме завозилась темная фигура.

– Вы кто?

Темнота выплюнула белую челку, остальное приберегла для себя. Ну, и еще глаза. Они у девчонки были огромные, пронзительные, цвета спелой вишни.

– Ты какого сюда приперлась? – грубо ответил Скелет. Чудовище тщетно пыталась спрятаться за его тощую спину.

– А вы здесь что делаете?

Они молчали. Стояли спиной к небольшому окну, не давая тусклому вечернему солнцу осветить себя, и молчали. Белобрысая сделала шаг. Все это выглядело так, словно она пытается их столкнуть, выбросить из Дома. А внизу асфальт и крошечный прудик. Им вдвоем не поместиться.

– Убирайся! – выкрикнула из своего укрытия Чудовище. – Катись отсюда.

Белобрысая смотрела на них, кривя губы в презрительной усмешке. За ее спиной появился Янус. Она не услышала. Вспыхнувшие радостью глаза Чудовища выдали его. Белобрысая резко присела, уходя в сторону. Рука Януса мазнула пустоту. Ценную секунду она потеряла, вставая, Янус почти коснулся ее. Сейчас он задушит нахалку своими цепкими тонкими пальцами. Ввалившийся Ворон подсек отвлекшегося Януса, и тот упал.

– Это моя добыча! – пророкотал Ворон, распахивая куртку над головой. Синтетическая ткань наэлектризованно захрустела.

– Больные, что ли? – коротко бросила Белобрысая.

– Если среди нас и есть больной, то только один. – Янус сидел на полу и раздраженно встряхивал отбитой при падении рукой. – Черный! Ты придурок!

Ворон довольно тянул губы. Редко кому удавалось сбить с ног Януса.

Но Янус и не думал долго обижаться. Его холодный взгляд остановился на Белобрысой.

– У тебя два пути – через окно или по лестнице. Оба болезненны, но один из них более травмоопасный.

– Дом не ваш! – с вызовом крикнула Белобрысая.

– И не твой! – припечатал Янус. – Убирайся.

– Мой! – Белобрысая выпрямилась и даже как будто выпятила нижнюю челюсть, что в девчачьем исполнении выглядело скорее комично, чем устрашающе. Уж лучше бы она заплакала, ее бы жалко стало. А так – один смех.

– С чего вдруг? – подскочил Ворон. Он снова натянул куртку и стал похож на обгорелого до черных угольков колобка – маленький, кругленький, юркий.

– С того! Мой, и все.

– С тем же успехом, как и мой. – Янус стоял рядом со Скелетом и Чудовищем. Как он поднялся, никто не заметил.

– Тебе документы показать?

Девчонка словно притащила с собой парочку тонн льда Антарктики – столько в ее словах и взгляде было холода и презрения.

– Писа́ть и я умею. – Янус не уступал ей.

Внизу с шорохом обвалились камешки. Чудовище приникла к более надежному и объемному Ворону.

Шаги становились явственней. Кто-то поднимался тяжелой старческой походкой. Шипел песок, катились вниз обломки кирпича.

Янус улыбнулся. Его худое лицо раздалось от этой улыбки, стало добрым и приветливым. С такой улыбкой Фредди Крюгер подходил к своей жертве.

– Если Дом твой, то это к тебе.

Его силуэт на мгновение мелькнул в оконном проеме. Скрипнуло под легкой ногой старое железо, шваркнул ботинок о край крыши. Он был уже на втором этаже. Ловкий, черт.

Тяжелые шаги приближались.

Белобрысая недоверчиво посмотрела на замерших Скелета, Ворона и нервно вздрагивающую Чудовище.

– Там еще кто-то? – коротко спросила она.

– Это уже свои, – добродушно отозвался Скелет.

Он тоже начал отступать к окну, даже выглянул наружу – фокус Януса повторять было сродни самоубийству, никто бы не решился.

– Ой, мамочки, ой, мамочки, – запричитала Чудовище.

– Заткнись, – отстранил ее Ворон, зачем-то снова стягивая с себя куртку.

– Из ваших, что ли? – Белобрысая была невозмутима, но ей уже никто не ответил. Все с ужасом смотрели на дверной проем, откуда, пульсируя, наступала темнота.

Топ, топ, топ.

Тишина резанула по ушам, холод от пола передался через ботинки в ноги, стрельнул по напряженным телам. Чудовище зажмурилась.

За порогом крутанулись на пятках. Шуршащий звук, легкое восклицание.

– Видел? – подался вперед Скелет.

– С вами увидишь! – Появившийся в дверях Янус демонстрировал недовольство. – Вы так орете, что любое привидение напугаете.

– Но оно было? – с тайной надеждой спросил Ворон.

– Было, было. – Янус утомленно сунул руки в карманы и нахохлился, будто у него кончились батарейки, сил больше ни на что нет. – Барздук. Темная тень. На стене никаких отражений. Стояла около двери.

– А потом? – пискнула Чудовище.

– Суп с котом. В стену всосалось. Нет ничего.

– Вы о чем? – напомнила о себе Белобрысая.

Янус расплылся в кровожадной улыбке.

– Ворон! – коротко приказал он. – Давай, живенько, электровеником, собирайся!

– А чего опять я? – затянул свою любимую песню Ворон. – Чудовище разбросала, а я собирай.

– И Чудовище забирай.

Янус не спускал глаз с Белобрысой. Она стояла невозмутимо, как памятник самой себе. Лицо напряженное. Готова выскочить из кожи и продемонстрировать свою сущность.

Ворча про несправедливость, всяких мерзких товарищей, которые в тяжелую годину способны бросить друга, и про наступающее глобальное потепление, Ворон схватил за кончик покрывало. Зазвенели разбегающиеся чашки, плеснулось недопитое кофе, бутылка шипучки покатилась, задевая ложечки и сахарницу.

– И магнитофон не забудь, – Янус пошел к выходу.

Бросив покрывало, Ворон дернул магнитофон. Размотавшийся провод зацепился за трещинку в полу. Магнитофон вырвался из пальцев Ворона, грохнулся на пол, потревожив и без того обиженные на жизнь чашки.

– Если он не будет работать, я тебя задушу, – предупредил из темноты Янус.

– Так он же не от сети работает! – с готовностью доложил Ворон.

Всхлипывающая Чудовище стала паковать добро, демонстративно долго разглядывая на умирающий свет заляпанные салфетки. Скелет с любопытством смотрел на Белобрысую. Та все еще пыталась сохранить лицо, но пару раз оно у нее все же дернулось.

И это было только начало.

Ворон причитал, доказывая связь между шнуром и работой магнитофона. Чудовище закончила складывать салфетки и взялась за пересчет чашек. Янус появился в дверном проеме. Скелет нагнулся, сгреб покрывало вместе с чашками, салфетками, посыпавшимся сахаром и звякнувшим термосом и, перешагнув злополучный магнитофон, отправился на выход. Притихший Ворон подхватил магнитофон и помчался следом. Шнур за ним волочился, задевая за все неровности пола, подпрыгивая на камешках. Чудовище пробежала последний раз по комнате, два раза обогнула Белобрысую и скрылась на лестнице. Из темного провала грохнула музыка, стократ отраженная облупившимися стенами.

– Ну, вот видишь, работает, – проблеял Ворон во внезапно наступившей тишине.

Посыпались камешки, и все стихло.

Белобрысая осторожно прошла по комнате. Похожая на бункер, невысокая, потолок скошен с двух сторон. Скаты теряются в темноте, и кажется, что там есть продолжение, что стены раздвигаются, утопая в бесконечности. Два узких прямоугольника окна с остатками стекол. Ветер треплет обрывки бумаги на подоконнике.

Рядом вздохнули, но когда Белобрысая повернулась, никого не увидела. С треском вздрогнула старая газета на окне. Под ногой хрустнул камень.

– Эй! – позвала Белобрысая.

Звуки прыгали по трещинкам стен, по грязному полу. В нос ударил запах пролитого кофе. Бесконечное «эй» не хочет замирать, а носится и носится по кругу, как бешеный хомяк в барабане.

– Вы ушли?

Белобрысая неуверенно выглянула в дверной проем. Навстречу выступила темнота. Абсолютная, в какой никогда ничего невозможно увидеть. Зато в ней хорошо все слышно. Шаги. Кто-то уверенно поднимался по ступенькам. Шаг, еще, следующий. Он шел и шел. Неминуемый, как гром после молнии. Преодолел уже, наверное, ступеней двадцать. Перевалил третий десяток, и, видимо, настроился так шагать еще ступеней сто. Забраться на Эйфелеву башню, а потом и на самый высокий небоскреб Лондона. А там и до неба рукой подать.

– Кто тут? – Впервые голос Белобрысой выдал волнение. Она завертела башкой, отошла к окну. Но шаги заставили ее вернуться к дверному проему.

Топ, топ, топ… И как обрыв сердца – тишина. Уши заложило от ожидания.

И снова этот вздох. Прямо в ухо. Белобрысая успела повернуться. Ей показалось, что сумерки заползли в комнату, сгустились в углу, подбираются – сотня ножек, обутых в красные ботиночки, стучат по полу, передвигая массивное тело, чтобы прижать жертву в угол и задушить.

– А-а-а-а!

Белобрысая дернулась бежать. Путь был только на лестницу, а там стоит некто, что не отбрасывает тени, что умеет всасываться в стены. Что любит убивать. Как сказал парень? Барздук? Из узких окон на нее смотрел равнодушный сумрак. Он ждал, что выберет жертва, какую смерть.

Окно, дверь… Окно, дверь…

Белобрысая решилась. Он рванула к двери, зажмурившись, проскочила голый дверной проем, несколько ступенек, ведущие вниз, всем телом ударилась о дверь, выпала на второй этаж. И бегом, бегом, не оглядываясь. Сдирая ладони в кровь, обламывая ногти, набивая синяки на коленях, оставляя кровавые следы на стенах. Там, где не смогла вписаться в поворот, где ударилась, оцарапалась, стукнулась, содрала кожу в кровь.

Янус стоял около соседнего дома и изучал его неинтересные ободранные стены.

– Здесь тоже живет привидение? – шепотом спросил Ворон, устав ждать, когда вожак отомрет и уже что-то скажет.

– Везде живут привидения, – философски изрек Янус.

– Потому что в каждом доме кого-то убили? – От восторга Ворон стал захлебываться собственной слюной.

– Нет. – Янус наградил его свирепым взглядом. – Потому что в каждом доме в стену вмурован труп. Это был такой суровый прусский обычай. Ни один дом при строительстве не обходился без трупа.

– У нас в доме привидений нет, – доверительно сообщил Скелет.

– Ты крепко спишь. – Янус был невозмутим. – Или сам уже давно стал привидением, затерялся среди своих.

Многоголосое эхо выбросило из Дома испуганный крик, посыпался кирпич.

– Привидения есть везде, – довольно повторил Янус и пошел обратно к прудику. – Что это за дом, где нет привидений?

– А как же Москва?

– Москва – это другое дело. Там сами люди привидения.

– А Челябинск? – пискнула Чудовище и посмотрела на Януса своими огромными светлыми глазами.

– Так ведь Челябинска нет, его придумали.

– Разве бывают города-привидения? – прошептал Ворон.

– Бывают.

В окне первого этажа Дома появилась Белобрысая. Секунду помедлила и прыгнула вниз. Чудовище ахнуло.

– Вообще-то там не очень высоко, – заметил все это время молчащий Скелет.

– А ты, болван, весь кофе пролил, – вздохнул Янус. – Что мы теперь пить будем? Воду из прудика?

– Остается пить кровь болванов, – хмыкнул Скелет.

Белобрысая отбежала от Дома и остановилась.

Дом как Дом, ничего особенного. Черные провалы пустых рам, облезлая штукатурка на стенах. Все как всегда.

– Ну вот, можно возвращаться. – Янус медленно двинулся обратно к Дому.

– Там кто-то есть! – заорала Белобрысая.

Былого спокойствия нет. Глаза огромные, на бледных щеках румянец, челку смахивает, чтобы не мешала смотреть.

Янус не удостоил ее ответом, спокойно прошел к полукруглому подвальному окну, присел на корточки.

– Здесь всегда кто-то есть. В этом Доме наверняка бродит злобный барздук, плошки свои пересчитывает, – изрек он уже из темноты подвала.

– Но этот Дом наш! – зло крикнула Белобрысая.

Скелет демонстративно громко хохотнул и тоже скрылся в полукруглом окне. Ворон, по-деловому сопя, протопал мимо.

– Как это ваш? – Чудовище сделала невинное лицо. Большие глаза, тонкие скулы, нос, изящные губы – она была похожа на эльфа и в своей красоте словно светилась изнутри.

– Он принадлежал моему деду! Мы приехали оформлять документы.

Сказанное не удивило Чудовище, она только еще нежнее улыбнулась.

– А как же привидение? Его вы тоже заберете?

– Нет здесь никакого привидения!

– От кого же ты тогда сбежала?

– Чудь, ты где? – крикнули с третьего этажа.

Но Чудовище не отвлекалась. Какие могут быть возвращения, когда перед ней стояло ТАКОЕ чудо!

– Я просто ушла. – Белобрысая старалась сохранить порядком потрепанное достоинство. Губы прыгали, от этого слова звучали неубедительно.

– Оно там есть, – Чудовище говорила спокойно. Она обошла прудик, встав так, чтобы оказаться с незнакомкой на разных концах одной перекладины креста. – Привидение. И в соседнем доме тоже. И вообще в каждом доме этого города. Он полон тайн… и призраков прошлого.

– Ерунда! – Белобрысой очень хотелось выглядеть независимо, но испуг еще не прошел, улыбка получалась жалкой.

– Как знаешь! Мое дело предупредить.

И Чудовище скрылась в полукруглом окне подвала. Ворон ждал ее на выходе к первому этажу. У его ног расплывался мутно-желтый отсвет фонарика.

– Ну, и чего она?

– Говорит, Дом ее. Вместе с привидением.

– Ну-ну, – хмыкнул из пыльной темноты Янус.

Чудовище пробежала мимо Ворона и устремилась к вожаку.

– Ты же ее прогонишь, да, прогонишь? – заторопилась она.

– Сама уйдет. – Янус был невозмутим.

Наверху Скелет уже расстелил покрывало, расставил посуду и теперь вертел в руках чашку с отбитой ручкой. Вид у него был такой, как будто он сейчас заплачет. Тихо бормотало радио. Янус бесшумно появился за его спиной.

– Мы все равно останемся здесь, – заверил он печальную фигуру с чашкой.

Скелет мотнул головой, так что светлые волосы упали на лицо, закрыв его до подбородка. Из-под растрепанных прядей глянули злые темные глаза. Янус вынул у него из рук чашку и, подойдя к окну, выбросил на улицу.

– Ты что, а вдруг в нее? – подбежала к низкому подоконнику Чудовище.

Белобрысая стояла около прудика, смотрела вверх.

– Ничего с ней не станет, – прошептал Янус.

Чудовище что-то оттолкнуло от окна.

– А как это – Дом ее?

Янус поморщился.

– Не местная. Приехала откуда-то. Вполне возможно, ее предки здесь жили, и теперь они решили переоформить Дом. Но у них все равно ничего не получится.

– Почему? – Чудовище смотрела на Януса как на божество, вдруг спустившееся с небес.

– Потому что у Дома уже есть хозяин, и он их не пустит.

Янус взял с покрывала сушку, отошел к дверному проему.

– Это тебе, Дом! – крикнул он в темноту и бросил угощение.

Чудовище замерла, готовясь услышать глухой звук падения. Но его не было. Она даже качнулась, став на мгновение той самой сушкой, которая так и не долетела до пола, пропав в призрачном кулаке. Чуть не задохнулась от несбывшегося ожидания услышать звук падения. Но, кажется, никто этого не увидел.

– Любое привидение надо подкармливать, – прокомментировал свои действия Янус. – Особенно наше. Оно сегодня хорошо поработало.

– А разве привидения не питаются человеческими душами? Это же только домовые едят людскую еду.

– Здесь нет домовых, – заторопился всегда все знающий Ворон. – Здесь живут альпы и бородатые гномы барздуки. Если их кормить, они станут следить за хозяйством, мышей гонять, чужаков отваживать.

– Уж лучше мы сами, – буркнула Чудовище, слишком ярко представив бородатого гнома – маленький, страшненький. Ой, только не это!

– Никто не может быть хозяином того, чего нет, – философски изрек Скелет.

– А чего нет? – поинтересовался Ворон и еще голову набок склонил – слушать приготовился.

– Она говорит, что им принадлежал Дом. Но тогда он стоял на улице Эрнст-Вихерт-штрассе. Сейчас этой улицы нет. Теперь она называется улица Гоголя. Тот еще был мистик.

– Так что же это выходит? – заторопился Ворон, собирая вокруг себя камешки. – Мы есть, а ее нет?

– Никого нет. – Янус смотрел в окно.

Чудовище передернула плечами. Как-то все это выходило… не так. Как будто две реальности накладывались друг на друга. И все вроде совпадает. Но вот здесь они есть, а там их нет и быть не могло.

– Скелет, спой что-нибудь, – попросил загрустивший Ворон, видимо, тоже представивший себе такую картинку – мир, но без них.

Словно из воздуха у Скелета в руках появилась губная гармошка. Она запела песню «Длинного вечера».

Они сидели на покрывале около окна и смотрели на улицу. Там, за кронами старых тополей, как за границей, начиналась жизнь. Бежали машины, шаркали шаги поздних прохожих, на той стороне улицы в домах загорались огни. И только этот Дом, как притихший вор с добычей, равнодушно смотрел пустыми глазницами окон в темнеющее небо. Он дремал, вернувшись в прошлое. Где звучали другие шаги, где по-другому гудели машины, не так громко смеялись, не на том языке говорили.

Белобрысая стояла под тополями. Она никогда ничего не боялась, и сейчас ей было непонятно, что такого произошло с ней в этом Доме, что она не смогла побродить по этажам, которые теперь принадлежат ей. Через неделю, через две здесь появятся рабочие, Дом наполнится голосами, шварканьем инструментов, звоном железа. Месяца не пройдет, как он превратится в розовостенного красавца с блестящими окнами, с веселым многоголосьем коридоров, с вызывающе красной черепичной крышей.

Она достала из кармана старую затертую фотографию. Под тополями было темно, и что там, на этой мятой картонке, не разобрать. Но она и так знала. Там был Дом с двумя тугими бровями лестниц, ведущих на первый этаж, с густо заросшим палисадником, с матовой поверхностью пруда, по которому плывут белоснежные цветы кувшинок. Из-за Дома выглядывает старик-дуб, тянет к крыше корявые ветки. Под деревом почти невидимый стоит дворник. А на первом плане девочка с огромным бантом, в тугом крахмальном платье, прижимает к груди мишку чуть ли не в рост себе. У нее большие немного испуганные глаза.

Папа обещал, ее Дом будет таким же, как прежде. И никакой улицы Гоголя! Только Эрнст-Вихерт-штрассе.

Белобрысая с ненавистью посмотрела на мрачную развалину. Совсем скоро все изменится. И нечего ее пугать. Нет никаких привидений. У них тут в Калининграде о чем ни заговоришь, все сводится к привидениям. Они в каждом доме, за каждым углом. Но ведь так не бывает!

Глава 2

Дом, с которым…

Утро выдалось ясное. От реки веяло прохладой. Смиля потянулась, вспоминая стремительно ускользающий сон. Там было что-то про Ворона, про печальное привидение и про непонятную девочку, столько времени проторчавшую под окнами Дома. Смиле снилось, что она кружит по разбитым комнатам Дома почему-то одна. Наверное, остальные поблизости, потому что без них она бы и шагу по Дому не сделала. Но она идет и идет, заглядывает в комнату, перевешивается через перила, вслушивается в умирающие звуки. Никого. Она бежит по коридору, замирает перед поворотом, понимая, что ее сейчас там встретит нечто страшное. Навалится, не даст дышать, подавит, и Смиля уже никогда не выберется из своего сна.

Мысль о том, что это сон, на мгновение выдернула ее из кошмара – колотится сердце, сбивается дыхание, подушка влажная, одеяло жаркое и тяжелое. Она понимала, что вот-вот проснется, но сон захватил ее снова, опустив на новый уровень, где почти невозможно ходить, где призрак неминуемо настигал ее, хватал липкими руками.

Смиля задохнулась… и открыла глаза. Солнце, лето. Она откинулась на подушку. Всего лишь сон.

Какое неприятное пробуждении… как бьется сердце. Волнение вместе с непонятным сном уплывало из ее памяти, просачиваясь сквозь наволочку и подушку, застревало холодным сквозняком в волосах. Что ее так напугало? Что произошло? Что заставило сердце стучать?

Забылось. Значит, не так все это и важно!

Солнце выгнало холод из рук и груди, и уже хотелось улыбаться, а не вспоминать виденное, гадая о тайных знаках и приметах.

Дурацкий Дом, месяц не отпускавший ее от себя, снова манил. Улица Гоголя, почти центр, район богатых особняков, и вдруг – развалины, которые не спешат обзаводиться хозяевами. Где такое еще увидишь? Почему этот Дом никто не покупает, не строит на этом месте крутой особняк, какие возвышаются справа и слева? Почему никто не берется ремонтировать старые стены, вставлять в оконные проемы стекла, не штукатурит фасад? Не чистит прудик? Не подстригает кусты? Не обрезает ветки на деревьях?

То-то и оно! Без скелета в шкафу не обошлось. Видать, плюнула пролетающая мимо ведьма и заколдовала. Бродят туда-сюда легенды, шепчут в уши напуганных людей разное. А улица-то тихая, машина лишний раз не проедет. А все почему? Боятся… Знать – не знают, но стараются обходить стороной.

Слухи, сплетни, а то и легенды роятся над линялыми крышами старых домов. Был и военный оркестр с выбросившимся из окна горнистом, и полковник, покончивший с собой, и тридцатилетнее запустение. Вот и деревья ухитрились вырасти так, что Дом год от года становится все незаметней. И ладно бы в этом Доме жило какое-нибудь зло, как любят показывать во всех этих глупых фильмах. Нет ничего. Были они там и днем, и ночью. Ни проклятий, ни тайного убийства. А секреты – так они в каждом старом доме хранятся. Кёнигсберг местные жители оставляли в двадцать четыре часа. По контрибуции земли Восточной Пруссии отходили победившему во Второй мировой войне Советскому Союзу, всех немцев и зажиточных пруссаков отсюда выгнали за сутки. А потом долго гоняли по подвалам потерявшихся мальчишек, отлавливали, вышвыривали из страны. Все, что не успели взять с собой, закопали. Может, напоследок кто из местных, в спешке увязывая тюки, и проклял завоевателей. Сами виноваты, нечего было в войну вступать, фашистов поддерживать. Так что все их проклятия пустые. Живут люди в домах, ничего не происходит. Ну да, бродят где-то призраки оставленных духов, бормочут недовольно, скрипят старыми ступенями. Но что могут призраки? Ничего.

Смиля вздохнула, выбираясь из одеяла. Перевернула подушку. Пускай все кошмары остаются здесь. Посидят в одиночестве, посидят, заскучают и уйдут. А Смиле в следующий раз приснится что-нибудь радостное. Например, как Янус признается ей в любви. Ну, или хотя бы Скелет. На Скелета она тоже согласна. А на Ворона? Нет, Ворон может спать спокойно. Не нужен он никому.

Неприятное впечатление от сна улетучилось, Смиля побежала умываться, одеваться и ставить чайник. Обо всем этом надо было срочно рассказать Вере. И бежать к ней стоило прямо сейчас, пока она куда-нибудь не учесала. Говорить по телефону – всего и не расскажешь. К тому же Вера последнее время старательно забывала мобилу в разных неподходящих местах: в кармане куртки, а потом вешала эту куртку в шкаф, так что звонка слышно не было; под подушкой и еще закидывала эту подушку одеялом и покрывалами; в микроволновке. Это была отдельная история. С микроволновкой.

Для очищения совести Смиля все же позвонила, послушала веселенький рингтон, немного потанцевала, решила, что на этот раз несчастный Верин сотовый нашел приют на дне посудомоечной машины, и дала отбой. Придется искать страдальца по свежим следам.

Утро было чудесным, Смиля не заметила, как добежала до подруги. Подъездный домофон, как всегда, сломан.

Вперед и вверх!

Звонок.

Вера открыла, не спрашивая. Распахнула дверь и отступила назад. Ждала кого-то? Или заранее знала, что придет Смиля. Кто ее разгадает? Она последнее время какая-то странная. Хотя последнее время все вокруг странные. Явные признаки глобального потепления.

– Где он? – ворвалась в Верину квартиру Смиля. – Где этот монстр?

У Веры небесно-голубые глаза с длинными ресницами. Пшеничные волосы падают на плечи (до лопаток), челка прикрывает высокий лоб. Все, больше смотреть не на что. Достаточно глаз и длинной челки. Синеглазка. Этим все сказано.

– Пока монстр здесь только один.

Из голубых глаз льется настороженность.

– Куда ты дела этого несчастного?

Смиля покопалась в разворошенной Вериной постели, заглянула под коврик на полу, сунула нос на книжные полки и прямым ходом, как гончая, взявшая след зайца, направилась на кухню. В чем-то она, конечно, шла на запах. Обворожительные ароматы плыли по коридору, заставляя желудок нервно сжиматься. Завтрак! Тебя сегодня не было.

На сковородке что-то жарилось.

– Что это? – приподняла Смиля крышку. Было похоже на сырники, но в Верином исполнении это могло быть и бланманже с киселем. Звучит красиво, неизвестно, как может выглядеть.

– Ты это искала? – холодно осведомилась Вера.

– Сотовый искала. Но готова и позавтракать.

Рядом знакомо пискнуло – Верин мобильный сообщал о пропущенном звонке.

Направление – цветы на подоконнике. А вернее, кактус. Он победно распушился, растопырил иголки, напыжился, издавая не свойственные ему звуки.

Пиииик.

– Я тебе звонила! – Смиля выудила находку из-за колючек.

– Мне много кто звонил.

Вера возилась около столика, расставляла чашки, колдовала с заваркой. Сейчас она в чайничек добавит душицу, мяту, чабрец, три раза плюнет, произнесет волшебное слово, и чай получится просто загляденье. Это была хорошая идея, завалиться на чаек к Вере.

– И кто же тебе звонит?

Смиля заерзала на табуретке, роняя сидушку и теряя тапочку.

Вера наградила ее осколками неба. Презрительного, холодного неба. Январского. В январе бывают такие прозрачные солнечные дни.

– Вот именно! – торжественно произнесла Смиля. – Никто тебе давно не звонит, а ты все прячешься.

Вера смотрела на нее в упор, и под этим взглядом захотелось куда-нибудь деться, скрыться, забиться под половичок, а лучше свернуться калачиком под крышкой в сковородке и сидеть тихо-тихо, неслышно поедая вкусняшки.

– Чего, правда звонят? – перестала ерничать Смиля.

– А ты все таскаешься с этими ненормальными на улицу Гоголя? – парировала Вера.

– И никакие они не ненормальные, – изобразила обиду Смиля. – Сама была в Янчика влюблена.

– А ты в кого сейчас влюблена? В Матвейку?

– С чего вдруг? – заторопилась Смиля, хоть сердце ее и заколошматилось, в голове поднялось гулкое эхо, собственных мыслей не слышно.

А Вера все била и била, найдя невероятно болезненное место.

– Иначе зачем?

Ответа на вопрос «зачем?» не существовало в принципе. Смиля и родителям сколько раз пыталась объяснить, что не обязательно иметь цель, чтобы куда-то ходить. Что иногда тебе куда-то просто хочется прийти. Словно какое сверхсущество зовет, приказывает быть именно там, с этими людьми. Смилю тянуло в загадочный Дом на улице Гоголя. С Верой этого уже не было. Ей хотелось сидеть на своей кухне и вздрагивать от звонка мобильного.

– Зачем туда ходить? – Задавая подобные вопросы, Вера начинала бледнеть. – Большое удовольствие сидеть на грязных подоконниках и слушать страшные сказки на ночь?

– Мне нравится! – Смиля смотрела в пол. Носки вчерашние, забыла достать новые, а эти уже запылились. В Доме запылились.

– Все ты врешь! Ничего тебе там не нравится. Кроме разве что Эрика. Больше и нравиться никто не может.

– Я не виновата, что ты испугалась! – закричала Смиля. – Никто больше этого не увидел.

И замолчала, с тревогой глядя на подругу. Могла и не стараться. Вера изучала картинку за окном, нежно поглаживая кактус. На полном серьезе – проводила пальцами по колючкам. Хоть бы что! Хоть бы руку отдергивала. Нет, так и чесала, с нажимом на желтые иголочки. Смотреть на это было невыносимо.

– Ничего, скоро с Домом будет покончено! – специально грубо произнесла Смиля.

– Его наконец-то снесут? – буркнула Вера, оставляя кактус в покое.

– Хуже! – демонически произнесла она – так, по крайней мере, Смиле показалось.

Вера на эти слова не обернулась, продолжая демонстрировать спину. Спина у нее была надменная, ничего не желающая знать. Кудрявый затылок. Впрочем, затылок не был столь категоричен. Но все равно Смиле пришлось заговорить первой:

– У Дома появилась хозяйка.

– Ты, что ли?

Смиля чуть не навернулась с табуретки от хохота. Опасно накренившись, она подхватила сидушку и сунула себе под попу.

– Хуже!

Вера выгрузила на тарелку нечто со сковородки и пододвинула Смиле. В глазах по тонне презрения.

– Пойдем вместе, увидишь, – расставляла силки и капканы Смиля.

Вера молчала. Помешивала ложечкой в чашке. Янтарный цвет чая заранее настраивал на вкусное времяпрепровождение. Смиля не выдержала. Сделала большой глоток и затараторила:

– Представляешь, заявилась такая наглая, белобрысая, с дурацкой высветленной челкой, говорит, Дом принадлежит ей.

– Эрик ее решил напугать, а она ни в какую, – закончила за подругу Вера, не отрывая глаз от дрожащей поверхности чая в своей чашке. Но при этом еле заметно поморщилась.

– Синеглазка! Ну чего ты? – заволновалась Смиля.

– Я с тобой никуда не пойду! – отрезала Вера, выходя из-за стола. – Хватит, находилась!

– Нет, ну, правда!

– Кривда! Эрик может сколько угодно строить из себя повелителя джунглей! Я никуда не пойду! Развлекайтесь своими привидениями без меня. Если вы считаете, что я все выдумала, – в путь! Я останусь со своими фантазиями, а вы со своими.

Голубое небо заволокло тучами. На землю обрушился настоящий водопад. Потоки слез затопили платье, стол, залили дрожащие руки. Спасайся, кто может, стройте плоты, тащите из речки Му-Му, рубите причалы для Мазая с зайцами, конец света близок.

Вера внимательно посмотрела на свою чашку. Курился белесый парок. Разговор был окончен.

Смиля сунула в карманы два куска пирога, с третьим куском в руке выскочила в коридор и уже оттуда заканючила, пытаясь для приличия утешить подругу:

– Все еще может измениться.

Не помогло.

– Хочешь, я к тебе Януса пришлю?

Ноль эмоции, тонна презрения.

– А хочешь, Скелет придет, сыграет тебе что-нибудь?

Плечо подозрительно дернулось.

– Синеглазка!

Это была ошибка. Вера метнула в ее сторону голубые стрелы. Выстрел был не хуже робин-гудовского, не просто в яблочко, но еще и предыдущую стрелу пополам вдоль древка разрубило.

– Я тебе не собака, чтобы меня по кличке звать! – вспылила Вера.

Приличия были соблюдены, подруга безутешно рыдала, и пока в нее не полетели более тяжелые предметы, чем слова, Чудовище решила ретироваться. Из вредности Смиля выложила обнаруженный в кактусе сотовый на подзеркальник в прихожей и выскользнула за дверь. Пускай Янус звонит и наводит порядок. У него это хорошо получается.

Выйдя на берег Преголя, Чудовище набрала Ворона. После трех сигналов Генрих сбросил звонок. Скелет поступил так же. Янусу можно было и не звонить. Если Ворон мчится к Дому, то вожак давно там. А если вожак там, то армия умирает, но не сдается. Они придумают, как выкурить этих внезапно свалившихся хозяев из Дома. Не в первый раз!

Смиля заторопилась. Бежала, не глядя на свинцовую воду Преголя, проскочила по двум гулким мостам, пересекла центральную площадь и помчалась по тенистой стороне улицы Фрунзе. Все дальше и дальше, через круговую Тельмана к Гоголя.

Около Дома стояло несколько машин – все больше крутые иномарки, особенно выделялся белоснежный «Нисан», и один экскаватор веселенькой желтенькой расцветки. Он был совершенно новый, только что из магазина, даже колеса особенно не испачкались. За веревочку его держал карапуз в тугих вельветовых шортах.

Видения настолько ошарашили, что Чудовище чуть надкусанный пирог не уронила.

Незнакомые люди бродили по заросшему травой палисаднику, тыкали палкой в прудик, обламывали ветки разросшихся кустов, рыли под левой лестницей. Судя по вялой траве рядом со свежевыкопанной землей, ковырялись пришельцы здесь давно.

Белобрысая сидела на ступеньках, возвышаясь над работающими. Впередсмотрящие на кораблях себя, наверное, так же вели – внизу все бегают, суетятся, паруса натягивают, тросы крепят, а эти стоят, семечки грызут, шелуху на головы собратьев бросают.

Девчонка ничего, конечно, не грызла, но если бы подвернулась косточка-другая, непременно метнула, например, в Чудовище. Взгляд, которым она наградила ее, был тяжелее сообщения о городовой контрольной по геометрии.

Чудовище с трудом прожевала последний кусок пирога и стала отступать к ближайшим кустам акации. Чуть не затоптала отвлекшегося Скелета. Скелет зашипел, изобразив из себя Змея Горыныча у реки Смородины под Калиновым мостом.

– Давно они здесь? – Чудовище сунулась в карманы за гостинцами, только сейчас заметив, что пироги оставили жирные следы на сарафане.

– Час возятся.

Скелет заглотил свой кусок в один прием и кровожадно посмотрел на оставшийся. Янус с сомнением изучал угощение.

– Это от Синеглазки, – покачала ладонью с пирогом Чудовище.

Они кинулись к пирогу одновременно, но Янус успел не только выпечку подхватить, но и по рукам Скелету дать. Скелет заскулил, отворачиваясь.

– Я, между прочим, первым их здесь засек и к Янусу побежал, – неприятным голосом выводил он. – Вы бы сюда только к вечеру пришли, а вместо Дома пустырь. Вон как они здесь все перекопали.

– Чего делим? – Ворон приближался вальяжной походкой очень довольного жизнью человека. Эдакий колобок после обморожения.

– Уже ничего, – облизал испачканные пальцы Янус. – Какие новости?

– Зовут их Томиловы, – с ходу стал докладывать Ворон. – Бабка носила фамилию Майер. И ей действительно принадлежал этот дом на улице Эрнст-Вихерт-штрассе. Из Пруссии они уехали в Германию, потом в Польшу. Ее сын женился на эстонке, и жену потянуло на историческую родину. Внук, вот этот самый Томилов, уже сносно говорил на русском и учился в Москве. Жена его бросила и с дочкой уехала куда-то. Потом неожиданно вернула девочку, а сама скрылась. Умирая, бабка сказала, что в ее родовом имении закопано несметное сокровище, под вторым львом слева. Вот они и примчались.

– Это сколько лет бабке? – быстро подсчитал Скелет. – Сто, что ли?

– Чего там в Германии не жить-то? Живи – не хочу! – философски изрек Ворон, который дальше Светлогорска никуда не выбирался.

Все с бо́льшим интересом посмотрели на копателей.

– Ее зовут Снежана, – докладывал последнюю информацию Ворон. – Отца Милослав. А младшего Никодим.

– Как? – прыснула Чудовище.

– Ка́ком! – Ворон обиделся, что его никто не спешит носить на руках за добытую информацию. – Русское народное имя, между прочим.

– Ага, особенно Снежана, – не унималась Чудовище. Белобрысая ей не нравилась все больше и больше.

– Снежана имя славянское, – проявил осведомленность Ворон. – Так же как и твое. Ну, скажем, западнославянское. А я, кстати, типичный ариец. – И грудь выпятил.

– Может, они все выкопают и уедут? – предположил Скелет, прерывая бестолковый спор. В кулаке он сжимал губную гармошку. Налицо явные признаки сильного волнения. Сейчас играть начнет.

– Не может, – мрачно покачал головой Янус.

– Эх, я как чувствовал! – раздосадовано стукнул кулаком по ладони Ворон. – Надо было сюда с металлоискателем приходить. Чего мы целый месяц ерундой занимались?

– Их можно прогнать, – негромко произнес Скелет, между словами негромко поигрывая на губной гармошке. Получался задумчивый, еле слышный звук. – Они не знают, что это за Дом. Если им рассказать, они сами уберутся. Причем очень быстро.

Около Дома загалдели, сухие шваркающие звуки лопаты о землю прервались, послышался звонкий звук, как будто железо встретилось с чем-то металлическим.

– А еще там может быть бомба, – все так же спокойно изрек Скелет. – Следы войны. Рванет так, что никакого Дома не останется.

Крики копателей стали подозрительно громкими. Ворон коротко взвизгнул и скрылся в кустах.

– Вы можете отсюда уходить!

Голос, казалось, раздался оттуда же, куда умчался Ворон.

– Ничего, мы останемся и посмотрим, как вы будете драпать, – с презрением, сквозь губу процедил Скелет.

Снежана выступила из-за акации. На ней был длинный белый, расшитый белыми же нитками сарафан с завязками на шее. Волосы собраны в высокий хвост, подхваченный широкой шелковой белой лентой. Косая белая челка прикрывала лоб и глаза.

– С чего это мы отсюда уйдем? – с торжеством спросила она.

– Не вы первые, не вы последние, – равнодушно пожал плечами Скелет.

– Снежана, – весомо добавила Чудовище.

– И кто же был до нас?

Скелет бросил короткий взгляд на стоящего в стороне Януса.

– Достаточно! – заторопилась Чудовище, которой самой хотелось осадить эту гордячку, наконец-то увидеть в ее глазах испуг. – Отсюда кто только не сбегал!

– Ну, кто, кто? – начала заводиться Белобрысая.

Чудовище набрала в грудь побольше воздуха. Она уже не первый раз рассказывала эту историю, но всегда до того входила в роль, что у нее начинала кружиться голова.

– После войны сюда поселили военный оркестр, но они очень быстро съехали, потому что по ночам кто-то постоянно трогал их инструменты, перекладывал их с места на место, прятал. По утрам им приходилось инструменты все время искать.

– Чушь!

– А еще они по ночам слышали музыку: на их инструментах кто-то играл. Соседям шум мешал спать по ночам.

– Этого не может быть, это выдумки!

– И вот однажды музыканты проснулись от грохота. До утра они боялись выйти из своих спален. Как только взошло солнце, они выбрались в коридор и увидели, что все барабаны пробиты, у скрипок и альтов порваны струны. А один трубач не выдержал и среди ночи выбросился из окна. Можешь посмотреть, в парке еще виден холм его могилы. Музыканты ушли и больше в Дом не возвращались.

– Сказки! – В глазах Белобрысой сидело презрение. Как вчера. Неужели его невозможно превратить в испуг?

– А потом в Доме поселили генерала, – голосом злой вещуньи продолжила Чудовище. – Он не прожил и месяц, повесился. Говорят, ему являлись все убитые им солдаты. И с тех пор кто ни переходил порог дома, в панике бежал прочь. Прямо как ты вчера.

Белобрысая поджала губы. Она не верила. Она и не собиралась слушать этих ненормальных. Ей только хотелось посмотреть на их растерянные лица, на проигравших соперников.

Через кусты акации с треском проломился Ворон.

– Фигня там какая-то, – заторопился он с докладом. – Черепки. Говорят, сервиз был закопан. Но он раскололся еще в земле, от времени.

Белобрысая попятилась. Взгляд Януса стал насмешливым.

– Не советую приходить сюда в сумерках! – крикнул он. – Сумерки – время лжи. Дом вам припомнит эти черепки! Дракон, охраняющий клад, вселяется в того, кто клад потревожит. Считайте, что он среди вас.

Из подъездной аллеи вырулил Никодим со своим невероятно-желтым экскаватором. Он насуплено посмотрел на спрятавшихся в кустах взрослых и уплыл обратно к Дому. Оттуда слышался смех и легкий перезвон.

Белобрысая обиженно дула губы. Вроде бы пора уходить, но как сделать это с достоинством, чтобы уход не воспринимался как бегство?

– И еще! – Скелет сделал два быстрых шага к Снежане. Она вздрогнула и явно сдержалась, чтобы не отпрыгнуть в сторону. – Не забывайте кормить нашего домового. – Он сунул Белобрысой в онемевшую руку пакет с сушками. – Утром, днем и вечером. Оставляйте по кусочку около каждой двери. Он, когда голоден, сам не свой. Может начать буянить.

– Да, – по-стариковски поджал губы Ворон и так активно закивал, словно решил проверить шею на прочность. – Он такой… – Поискал слово. Глаза хитро блеснули. – Безобразник. Вы его не обижайте. По стенам постучит, в трубах повоет, камешки побросает. А еще любит кошек в пруду топить.

Кажется, Белобрысая очень любила кошек.

– Идиоты, – буркнула она, бросая пакет на землю. – Клиника! – Она помчалась прочь. Обернулась: – Вам всем лечиться надо!

Это был достойный уход. Янус довольно улыбнулся. А Ворон все продолжал мелко кивать. В лице масса невысказанного.

– Слушай, а ты чего про дракона загнул? – с волнением спросил он.

– К слову пришлось, – пожал плечами Янус. – Образ красивый. Наш Дом, а вокруг него обвился огромный дракон. И пламя из пасти.

– Они теперь отсюда никогда не уйдут, – расстроенно прошептала Чудовище.

– Нет, не уйдут, – качнул головой Скелет. В голосе ни грамма тоски-печали.

Янус понимающе посмотрел на него.

– Не уйдут, – согласился он.

Ворон открыл рот.

– Убегут, – завершил свою мысль Скелет. – Причем очень скоро.

– Правильно, – победно улыбнулся Янус, – всегда приятно, когда тебя понимают с полуслова. Пошли в библиотеку.

Подглядывающая за друзьями Белобрысая разочарованно засопела. Эта странная четверка уходила. Они что-то затеяли. И она не успела услышать – что. Пошли в какую-то библиотеку. Что за дикие люди? Кто в наше время таскается по пыльным складам книг? Кто в наше время вообще читает? Единственный, кто ей понравился, – черноволосый. Может, через него удастся что-нибудь узнать?

Библиотека имени Горького располагалась в старинном трехэтажном особняке на улице Лермонтова. Как многие дома в центре Калининграда, кирпич дома потемнел, а местами и выцвел. Вероятно, когда-то давно здесь, еще на улице Лёнсштрассе, жило очень много людей. Порой казалось, что внутри до сих пор витает эхо шагов бывших обитателей, и от этого библиотека выглядела слегка приосанившейся. Как будто наложили два времени, сейчас и тогда. Все эти тени, шорохи, неразличимые слова – оттуда, из того времени.

Безликий куб, пристроенный к библиотеке недавно, загораживал здание, заставляя забыть, что особняк собой представляет на самом деле. Не забывалось. Обитатели библиотеки с уважением относились к привидениям и отзвукам давно умерших шагов.

Даже говорливый Ворон перед входом замолк, а Чудовище сбавила шаг. Ей туда идти не хочется. Она отлично помнит свою предыдущую встречу – страх, одеревеневшие ноги, пыль, заменившую воздух.

Прихожая, холл, гардероб, стенды с информацией. Дверь в основное здание, убегающие направо-налево коридоры, лестница, карабкающаяся наверх.

– Издалека мне кричат: закрывайте двери, во́роги идут. А это всего лишь вы!

Елена Александровна недовольно глянула на Януса. Янус ответил ей одной из своих фирменных ухмылочек. Заведующая библиотеки не была строгой, но с Янусом пыталась держаться солидно. Когда успевала. Обычно ее хватало только на быстрое замечание, и она тут же скрывалась в своем царстве книг. Она всегда спешила. От книг, к книгам, от читателей к читателям. Готовила встречи, проводила встречи, ругалась после встречи. Невысокая, крепкая, с коротко стриженными светлыми волосами, светлыми лукавыми глазами. Ходила она быстро и, что самое удивительное, бесшумно – это у них, видимо, было семейное. Легко взрывалась неожиданно звонким смехом.

– Тетя Лен, а пустите нас в читальный зал.

Непривычно было слышать в голосе Януса просительные интонации. Он даже застыл в непривычной выжидательной позе.

– Эрик, опять?

Янус не отвел взгляда. Он просто ждал, когда ему разрешат. А в том, что разрешат, он не сомневался.

– Не забудьте поздороваться, – сдалась Елена Александровна. Чудовище только сейчас заметила, что к груди она прижимает две очень большие книги. Наверняка тяжеленные, но в руках заведующей они казались пушинками.

– Обязательно!

Янус первый бросился к лестнице. Своими длиннющими ногами он сразу перепрыгивал через три ступеньки, за ним несся вечно любопытный Ворон, чинно, но так же через три ступеньки вышагивал Скелет.

– Спасибо, – буркнула Чудовище, под внимательным взглядом Елены Александровны неизменно теряющаяся.

– И не засиживайтесь долго, – напомнила заведующая. – Мы работаем до шести.

– Спасибо, – повторила Чудовище, оборачиваясь. Как раз вовремя, чтобы поймать очень странный взгляд. Елена Александровна смотрела так, как будто все знала заранее – зачем пришли, что ищут, куда понесут найденные сведения. Так и подмывало спросить: чем все кончится? И услышать в ответ: плохо все кончится, поэтому дышать вам лучше через раз, по улице ходить, оглядываясь.

– Иди, иди, – движением бровей подогнала ее заведующая. – Поздороваться не забудь.

– Спасибо. – Чудовище побежала наверх. Шагов уже слышно не было, значит, все зашли. И получается, что два пролета ей идти одной.

Это было неприятно, словно чудовищу не на один этаж предстояло подняться, а в одиночестве против дивизии врагов выступить.

Ступеньки были скрипучие, крутые и неудобные. Пролет, еще. Прежде чем взяться за ручку двери, за которой уже скрылись все, набрала в легкие побольше воздуха, про себя несколько раз пробормотала скороговоркой: «Здравствуйте! Здравствуйте! Здравствуйте!» и незаметно добавила: «Извините!»

Читальный зал большой, с высокими потолками. По центру стол с новинками, пара столов в стороне для жаждущих скоротать время в библиотеке, пустая конторка библиотекаря, а за ней полки, полки, полки.

Чудовищу показалось, что у нее над плечом вздохнули. Крутанулась. Дверь медленно закрывалась, выплевывая в зал остатки свежего воздуха с лестницы.

Скелет уже сидел на подоконнике, глядя на широкую улицу Лермонтова, гладил тонкими длинными пальцами свою губную гармошку. Высунув язык от старания, Ворон листал здоровенную книжку с цветными иллюстрациями – очередной рассказ про старый Кёнигсберг.

Чудовище встала поближе к Янусу. Пускай заметит, что она пришла и наконец скажет уже что-то ободряющее. А то она, как Синеглазка, перепугается, и окажется в их компании на одного человека меньше.

Находиться рядом с Янусом безопасно. Он здесь вроде как свой. Елена Александровна ему родная тетка. А значит, на Януса распространялась ее защита от всего нехорошего, что могло затесаться в эти края. А бродили здесь многие – альпы, вилктати, бородатые стражи жилищ, барздуки. После ухода из этих земель хозяев пруссов бесприютные духи расползлись кто куда, забились в норы, заполнили собой все щели.

Истории о живущем в библиотеке привидении манили и пугали одновременно. Елена Александровна сама рассказывала о вечерних шагах на третьем этаже, о говорливой лестнице, о тяжелых вздохах из темных углов, о пропадающих, а потом объявляющихся в неожиданных местах книгах. О том, как спотыкаются люди на ровном месте, как летят на пол тома. Как появляются закладки в старых, давно не читанных фолиантах.

Третий этаж – читальный зал, это здесь. Янус специально ходит в библиотеку, говорит, что спрашивает совета у духов. Хотя на самом деле просто листает книги.

Книг много, и если нет других посетителей, то можно громко переговариваться, показывать друг другу находки. Даже Ворон, после «Букваря» в первом классе никаких других книжек в руках не державший, здесь становится серьезней, ревностно выбирает себе что потолще и забивается в угол, чтобы без свидетелей смотреть картинки. Один Скелет хранит гордое равнодушие. Утверждает, что все нужные книги давно прочел.

Сейчас из его кулака раздается приглушенный стон губной гармошки. Закрыть глаза – так и видишь тощую сгорбленную фигуру какого-нибудь древнепрусского демона, готовую рассыпаться от собственной дряхлости.

– Что мы здесь ищем? – тихо спросил Скелет.

– Именно, что мы! – важно выпятил грудь Ворон, намекая на то, что Скелет под обобщающее местоимение не попадает.

Под пальцами Ворона мелькает журнал по авиаконструированию. И он вовремя эти самые пальцы убирает, потому что Янус бухает перед ним на стол убедительную стопку книг.

– Мы, – вожак особенно подчеркнул местоимение, – ищем какие-нибудь упоминания улицы Гоголя, она же Эрнст-Вихерт-штрассе, а еще о местных духах и привидениях. Смерти, убийства, необъяснимые явления. Падения метеоритов, явление инопланетян – все сгодится. До вечера есть время. Тогда мы вернемся в Дом и устроим новый спектакль. Думаю, у ее папочки нервы покрепче, надо придумать что-то более основательное.

– Чего тут искать? – Между фразами Скелет выдавал новый плачущий звук. – Выключи свет, хлопни погромче дверью, к тебе все сами придут и расскажут. Будешь ли ты этому рад?

Янус поморщился.

– Я не верю в существование призраков и духов.

– А сам здороваешься, – обиженно заметила Чудовище.

Она не просто верила, она боялась. Вот сейчас резко повернется, а оно стоит, смотрит, дышит в затылок. И что делать? Кричать: «Караул!» и падать в обморок?

– От моих здоровканий только воздух сотрясается. Духи не появляются просто так. Им нужен повод. Даже если здесь кто-то есть, какое ему дело до посетителей? Будет он на них тратиться?

– Судя по всему, местным мы не очень-то нравимся, – пробормотал Ворон, снова уткнувшийся в свой журнал. – Может, они мизантропы и вообще не любят людей?

Чудовище молчала, но очень выразительно сопела. Когда они впервые пришли в Дом, там тоже не на кого было тратиться. И все же какой-то злобный альп или айтварас, а то, может, и бородатый барздук, сильно заинтересовался Синеглазкой. Они почти поднялись на третий этаж, когда Синеглазка закричала. Ее крик отражался от стен, заставлял спотыкаться на кривых ступеньках. Вверх-вниз. Они обследовали каждый кирпичик, заглянули в каждый угол, Янус вылезал через окно, чтобы убедиться, что никто, кроме него, этот трюк проделать не мог. Они даже сбегали к ней домой, но Синеглазка не возвращалась. Янус стучал по стенам Дома, обещая, что сломает его.

И вдруг она вернулась из небытия.

Все сидели на третьем этаже, смотрели в небо, Ворон рассуждал о том, что надо принести святую воду и побрызгать по углам.

Сначала раздались шаги. Кто-то спускался по ступенькам в подвал. Ворон кинулся к дверям, Янус высунулся в окно. Синеглазка появилась на левой лестнице, спокойно сошла на землю, сделала три шага до прудика. Кажется, у нее зазвонил сотовый. Когда они слетели вниз, никого не было. Только экран брошенного в траву телефона догорал умирающим светом.

Синеглазка нашлась дома, в одежде сидела в душе и отказывалась что-либо объяснять. На ее сотовый постоянно звонили, номер не определялся. Янус ответил. На том конце сопели, вздыхали и даже как будто негромко подвывали. И так раз за разом, словно телефон, с которого шел звонок, проглотил огромный зверь, и теперь маялся животом, кишками или чем там, нажимая на кнопки.

Больше Синеглазка никуда не ходила. И по мобильному не отвечала. Янус бродил мрачный. Несколько раз заглядывал к Вере в гости.

«Вера, Верочка, Верунчик, ну не расстраивайся, все прошло. Тебе показалось. Больше ничего тебя не испугает. Ну, не плачь, не надо… Верь, все пройдет».

Фи, какая пошлая игра слов!

И зачем-то опять: «Ну, Синеглазка!»

В ответ молчание или крики, чтобы ее не звали собачьей кличкой. А как без этого обходиться, если условия игры такие? Ворон придумал. Не звать никого по именам, только прозвища. Знание настоящих имен подчиняет человека демону, злым силам. А так – кличка, никакого подчинения. Они и думать друг про друга стали кличками, когда находились около Дома. Но как только возвращались в квартиры к родителям, становились сами собой. Или не становились?

Ох, необычно все это.

От Веры Эрик приходил мрачнее тучи. Ничего не рассказывал. Наверняка они были влюблены друг в друга. Кто ж их напрямую спрашивал об этом? Ворон мог, но не интересовался. Может, сам мечтал о взаимности? При такой конкуренции хитрому Эрику даже выгодно, что Вера сидит дома, пироги печет.

– Нам надо придумать, как из Дома выкурить пришельцев, – флегматично рассуждал Янус. – Все говорят, что там водится привидение. Знает улица, знает весь город. Но это Томиловых не остановило. Им либо плевать, либо они еще не владеют этой ценной информацией, не догадываются, насколько все это опасно. И в том и в другом случае их можно остановить.

– Если они уже оформили Дом на себя, что их может остановить? – спросила Чудовище. – Они приведут мастеров, и через месяц-другой Дом будет как новенький.

– Есть деньги на Дом, есть деньги и на ремонт, – зачем-то поддержал ее Скелет.

– Есть деньги на могильщиков и пышные похороны. – Янус довольно жмурился, представляя то, о чем говорил. – Повешенные были, выбросившиеся из окна. На очереди утопленники. Пора запасаться зонтиками и плавками.

– Пускай сами убедятся, что жить в этом месте нельзя, – заторопился сказать свое веское Ворон.

– Это надо делать вечером, – не согласился Скелет. – А до вечера они торчать не будут.

– Это не работает без доказательств! – вдруг разгорячился Янус. – Нам нужно найти эти доказательства. И все.

На фоне книжных полок размахивающий руками худой Янус выглядел великолепно. Сквозь пыльные стекла падал мягкий свет. Чудовище им залюбовалась. А еще эта заунывная музыка… Брр… Хичкок отдыхает.

– Может, дракон? – пробормотал Скелет. Слезы, почти рыдания в его исполнении хватали за душу. Страшноватенько так получалось, тревожненько.

– При чем здесь дракон? – Ворон с тем же азартом, что перед этим журнал, теперь листал книжку. Картинки искал. Не находил. – Вы уже со своим драконом…

– Дракона мы не соорудим, – покачал головой Янус. Он с сомнением смотрел на стопку книг. – Это должно быть очень убедительно.

– Если в доме зарыт клад – а в Калининграде, что ни дом, то клад, – то его должен кто-нибудь охранять. Чаще всего это делают домовые… – с азартом делился своими знаниями Ворон.

– Какие домовые, если зарывали еще при пруссах, – проворчал Скелет. – Они тут должны по-другому называться. Альпы или айтварас…

– Вот этих других и надо найти, – произнес Янус. – А главное – ищите, как они действуют.

Ворон перестал шуршать страницами.

– Слушай, какие-то они тут не очень…

Чудовище на цыпочках подошла к столу. Ворон растерянно тыкал в картинку, где было изображено нечто, вылезающее из-под земли.

– Какая чудесная репродукция! – изрек Скелет, не удосужившись повернуть голову в сторону книги. Наоборот, он закрыл глаза и выжал из гармошки три плачущих звука.

– А зачем нам выгонять их из Дома? – невинно поинтересовалась Чудовище.

Ворон чуть книжку не уронил, гармошка Скелета подавилась звуками.

– Не можем же мы выгонять людей только за то, что они захотели жить в Доме. Он всегда кому-то принадлежал, ну… пока кто-нибудь в нем не умирал. Было понятно, что его в конце концов купят и наши посиделки закончатся.

Все на нее посмотрели как на священника, читающего вслух Библию в разгар вакханалии.

– Ты столько времени провела в Доме и не поняла, что это такое? – спокойно спросил Янус.

– Это просто место.

– Это место. Но не просто.

– О! – вставил свое солидное замечание Ворон.

– Там, без сомнения, что-то есть. И это что-то вредит неподготовленным. Пересечение реальностей. Считай, что мы их спасаем. Сломать шею, навернувшись на лестнице, недолго.

– А если они нас спасают? Может, мы должны свернуть шею, а они нам не дают это сделать?

– Что-то они на спасателей не тянут, – торопился с комментариями Ворон. Сейчас он как никогда был похож на свою кличку – темный, вертлявый. Так и виделось, что вот-вот вместо носа у него вытянется клюв.

– Не забывай Синеглазку, – Янус похлопал Чудовище по плечу. – Она кого-то увидела. Ты хочешь, чтобы твои новые друзья так же стали пугаться звонков сотовых телефонов и безвылазно сидели дома? Но только не в этом, а в каком-нибудь другом. С решетками на окнах. Все просто. Мы найдем причину и поможем им избежать ошибки. Поэтому все дружно читают! – Янус захлопнул книгу, снова чуть не отдавив Ворону пальцы. – Найдете что интересное, говорите. Ты тоже не сачкуй! – Он глянул на Чудовище, которая от переполнявших ее эмоций встала на цыпочки. – Возьми себе пару книг.

– Легче поискать в Инете. Что вы там накопаете? – Скелет вдруг проявил интерес к поискам, достал сотовый и углубился в изучение картинок, появляющихся на экране.

– Интернет нам тоже подойдет, но книги будут надежней. Нам нужно все. Все, что может пригодиться. Малейшие упоминания, ссылки. Может быть, там жила какая-нибудь ведьма. Или на этом месте было древнее капище? Не ленитесь!

Скелет важно кивал в такт его словам.

Чудовище устроилась на ковре под столом, разложила вокруг себя три фолианта. Выбрала тонкую коричневую книженцию с черным рисунком на обложке. На первом плане, спиной к зрителям, был нарисован рыцарь. Он смотрел на замок с развевающимися штандартами. Пикси, тролли, гоблины. Чтение обещало быть долгим. Надо у Синеглазки побольше пирогов натаскать.

Когда Елена Александровна заглянула на третий этаж, перед этим по привычке поздоровавшись с порогом, каждый был занят своим делом. Матвей, наигрывая на губной гармошке, что-то читал с экрана телефона. Под столом лежала Смиляна и, низко склонившись к страницам, сосредоточенно вгрызалась в текст. Эрик, развалившись на хлипком кресле библиотекаря, копался в ящиках каталога. Генрих около стеллажей воровато перелистывал журнал с комиксами.

Странные они были ребята. Очень странные.

– Смотрите, какую красивую легенду я нашла, – нарушила тишину Чудовище и шмыгнула носом, расчувствовавшись от прочитанного. Читать стала быстро, без пауз. – О земле Аистов ходили легенды. Говорили, что найти ее невозможно. Но встречались смельчаки, что утверждали – они дойдут до таинственных земель. Они уходили, и больше их никто не видел. Поговаривали, что, всего раз увидев землю Аистов, оторваться от нее уже невозможно. Другие утверждали, что, ослепленные красотой раскрывшейся перед ними земли, путники просто срывались с обрыва, ведь дорога туда была опасна. Но нашелся один человек, решивший обхитрить таинственную землю. Когда он забрался на скалу, за которой начиналась земля Аистов, он привязал себя веревкой к камню и так пересек границу. Никто не знает, что он там увидел, но когда он вернулся, был печален, постоянно вздыхал и частенько смотрел на горизонт, но больше никогда никуда не ходил.

– Про «никогда не ходил» – это хорошо, – согласился Янус, отправляя ящик с каталожными карточками на место. – Вот бы еще сделать, чтобы и не приходили никогда… Что же, в путь, по дороге обсудим.

Янус ринулся к двери, оставив за спиной разворошенный стол библиотекаря – карточки, каталоги, открытые журналы. Скелет, оказывается, уже давно стоял там, ждал друга. Бормоча под нос какую-то песенку, Ворон протопал через зал. Чудовище последний раз глянула на обложку книги. Неприятный коричневый переплет. Бежевое прямоугольное пятно рисунка. Черный силуэт всадника. Клякса замка на горизонте. В какую-то секунду показалось, что флаг на башне трепыхнулся. Раздался щелчок резко дернувшейся ткани.

Чудовище вздрогнула. На пороге стояла женщина с туго собранными в пучок волосами. Худое лицо. Темные глаза.

– О господи! – выдохнула Чудовище. Воздух слишком громко вышел из легких. – Извините.

Быстрый топоток. К двери подлетел кто-то маленький, больше похожий на мохнатый шарик. Взвились вверх две тонкие ручки. Они ухватили застывшую женщину, словно старый постер, дернули ее изображение вниз. Картинка с женщиной пошла рябью и пропала. Вместе с лохматым мячиком. Только дробь шагов тяжелым эхом отдавалась по комнате.

Придя в себя, Чудовище поняла, что снова смотрит на обложку книги. Всадник все так же стоял к ней спиной, все так же понуро свесил голову конь. Флаг не двигался.

Ху-у-у-у-у, – явственно услышала она над своим ухом.

Шею парализовало. Холод сковал левую половину лица. Как раз ту, с какой стороны дунули.

– Мамочки, – пискнула Чудовище, выныривая из-под стола. До двери расстояние в два хороших прыжка. Но, как во сне, ей кажется, что она не сможет их преодолеть, что она завязнет в искусственном ворсе ковра, что сердце не выдержит, колени подломятся.

Фух! – пронеслось у нее над головой.

Спазм перехватил горло, а то бы она непременно заорала. Монстр, огромный, страшный, гнался за ней, тянул свои чудовищные лапы, чтобы схватить за шею, сдавить, оторвать голову.

– Я могу? – начал человек, внезапно появившийся в дверях.

Неприятный коротконогий и сутулый старик с бородой, красные слезящиеся глаза, старый затертый пиджак.

– Это читальный зал? – прокаркал старик.

Чудовище промчалась мимо него, на всякий случай зажмурившись и втянув голову в плечи. Спустилась ли она сама, или кувырком прошлась по лестнице – не помнила.

Жух, жух – стучало в груди сердце.

Перед глазами картинка пульсировала, норовя выключиться. Вместо «до свидания» смогла только пискнуть что-то невразумительное проходящей по коридору Елена Александровне. Вывалилась на улицу.

Они стояли здесь. Все трое. Негромко переговариваясь. Ворон для солидности размахивал руками. Скелет посмотрел на Чудовище вопросительно. И Чудовище вдруг ясно поняла, что эти трое ее не любят. Что им все равно, что с ней могло произойти. Они ушли, даже не обернувшись. Их больше заботит Дом. Эта мрачная развалина, годная разве что для свалки истории.

Всхлип пробил сдавливающий горло спазм, и она заплакала.

Мальчишки не шевельнулись.

Смиля поскорее отвернулась. Незачем им смотреть на ее слезы. А то опять «Чудовищем» обзовут, как уже однажды случилось.

Она себя всегда представляла Красавицей, в чем-то была похожа на мультяшный прообраз – тонкое лицо, светлые волнистые волосы. В тот день, когда Янус дал ей кличку, она загремела на лестнице и громко плакала.

«Чудовище!» – сказал он. Так и осталось.

Глава 3

Дом, из которого…

Солнце неспешно валилось за крыши домов. Железные и черепичные головы рассверкивали вокруг себя остатки небесного света. Тяжелые, напитавшиеся временем кирпичи строений жадно заглатывали отблески дня. Город, разукрашенный кружевом теней, взмывал над землей, готовясь провалиться в ад ночи.

Сначала вокруг Дома крутились две девицы. Фотографировались. Около Дома любили бывать якобы загадочные натуры. В вечернем свете Дом выглядел великолепно. Он, как океанский бриг, пер на волну жизни, загребая носом в колючую воду, гордо вытягивая вверх бушприт, демонстрируя небесам свой длинный, изъетый ветрами и солью язык.

Из верхнего окна действительно торчал длинный брус. Когда-то давно обвалилась балка, ее попытались выкинуть, дотащили до окна, наполовину выставили да так и бросили. С другого конца балка была завалена досками и кирпичами. Груз был тяжелый, вполне выдерживал, если кто-нибудь, например, тощий Скелет, выбирался из окна на бушприт и дохлой кошкой свешивался вниз. В этот момент гордый бушприт превращался в кат-балку с разнежившимся якорем. Понимая, что его, как якорь, в какой-то момент могут бросить в море, Скелет цепко держался ногами за подоконник.

Девицы назойливо крутились на лестнице, выглядывали из слепых окон первого этажа. Одна с фотоаппаратом. Вторая в длинном черном бесформенном балахоне. Черные волосы до плеч. Готессу изображает. Она картинно полежала на гнутых перилах правой лестницы, присела на битый подоконник, распласталась по стене, аккурат под неприличной надписью, сделанной черной краской из баллончика.

Янус стоял под тополями, сунув руки в карманы. Таких было тяжело прогонять. Они либо начинали ругаться, либо принимались дружить. И то, и другое было ужасно и сильно мешало.

– Часа два, – прошептал за спиной Януса Скелет.

Янус дернул губами, пытаясь изобразить демонический оскал, но скорее продемонстрировал усталость. Они слишком много сегодня провозились в библиотеке.

Тополя зашелестели, роняя на головы пришедших древесный мусор.

– Часа через два станет темно, и они уберутся, – снова дал о себе знать Скелет.

Ворон нервно дышал в затылок приятелю. Чудовище равнодушно смотрела на улицу. Сейчас ей очень не хватало Веры. Летом они всегда были вместе. Дом, как старый шкаф с привидением, развел их. Вот бы пойти к ней, посидеть в прогретой солнцем кухне, послушать бесконечные повествования Вериного отца, любителя исторических изысканий и прекрасного рассказчика. Древние пруссы, войны, кровь, пролитая за эту землю, уходящие в прошлое, а местами и забытые боги и покровители пруссов.

Девицы бродили внутри Дома, скрипели старыми досками, шуршали камнями, громко переговаривались, разбрасывая вокруг себя гулкое эхо. Эти звуки летели в небо, вызывая недовольство. На мгновение показалось, что сквозь тучи пробился луч солнца. Он расколол действительность, а может, наоборот, склеил ее с чем-то еще. Стало прохладней, поднялся ветер. Принес незнакомый запах, далекий звук паровозного гудка. Откуда он здесь? Тополя стали как будто ниже и зеленее, в асфальте под ногами появились новые выщерблинки. Накатили голоса и отхлынули.

Из всей этой круговерти перед Домом соткалась тетка. Она внезапно появилась на правой лестнице. Вот ее не было, а вот она стоит. Все равно что одну действительность наложили на другую. Светлая кофта, узкая, пеналом, юбка до колен из какого-то грубого материала, черные глухие старомодные туфли со шнурками. Лицо круглое, пухлощекое, обрамлено симпатичными кудряшками. В руке она держит… сушку. Больше того. Выйдя на улицу, она от этой сушки откусила. Хруст оказался неожиданно звонким, словно над головами, да и над самим Домом сломали сухую, хорошо вылежанную доску.

– Ты чего, не убрал, что ли? – прошептал Янус.

– Да все я забирал! – Скелет вытянул шею. Неужели по запаху пытается определить, его это сушки или не его?

– С собой принесла, – быстро сообразил Ворон. – Или девка утренняя домовых покормила. – Он хрипло захихикал, подражая какому-то киношному монстру. – Ну эта, которая с челкой.

«Белобрысая», – мысленно подсказала Чудовище, но вслух говорить не стала. А ну как уже все в нее поголовно влюблены, а тут она со своими комментариями.

Тетка снова звучно хрустнула сушкой. Чудовище передернула плечами. Нет, это не ее ломали, это был всего лишь пересушенный хлеб. Но ощущения весьма и весьма неприятные.

На хруст выскочили девицы с фотоаппаратом.

– Ой, а мы думали, что здесь никого нет, – заверещала владелица сложной техники. Тетка головы в их сторону не повернула.

– Слушай, это, наверное, хозяйка, – догадался Ворон. – Мать Белобрысой. Она как-то не по-нашему выглядит. Как их там? Томиловы. Те, что томятся…

– Со своими сушками приехала, – хмыкнул Скелет. Упрек в том, что он что-то не убрал, его здорово задел.

Девицы с фотоаппаратом спешно ретировались.

Ничего необычного в тетке не было, разве только сушка. Она была, судя по всему, огромна – тетка все хрустела и хрустела ею. Но стоило девицам скрыться, как про хлебобулочное изделие было забыто. Тетка опустила руку и прямо посмотрела на тополя.

– Что же вы там стоите? – ласково произнесла она. Голос самый обыкновенный. Такой у дикторов бывает. Чистый и ровный, без акцента.

Ворон дернулся, чтобы выйти из-под дерева, Янус удержал его.

– Молчи, – прошипел он сквозь зубы.

– Я вас вижу! – Тетка улыбнулась. Ага, волки так улыбаются – зубы показала, а не улыбнулась.

– А мы тебя нет, – зачем-то прошептал Скелет.

– Давайте пойдем отсюда, – попросила Чудовище.

Ей не нравилась ни эта тетка, ни то, что вокруг происходит. Да и хватало с нее явлений на сегодня. И призрачных и не призрачных.

Она пятилась, старательно утаскивая с собой за рукав Ворона. Тот и не упирался особенно. Он всегда был не дурак вовремя сбежать.

А тетка уже шла к ним, протягивая на ладони несколько сушек. Директор сушечной фабрики, что ли?

– Зачем мы вам?

Янусу, хлебом не корми, дай с чудаковатыми тетками поговорить. И главное – как ловко: то всем молчать велел, а теперь вперед полез, комиссар тоже нашелся.

Чудовище вздрогнула, прогоняя подкатывающее раздражение. С чего она вдруг так на Януса? Он был таким, как всегда. Командиром, руководителем, фюрером. Может, с ней что не так?

– Ты чего?

Глаза Ворона огромные и подозрительно черные. Это у него зрачок так распахнулся. Видать, от страха. Но смотрит он не на Дом и не на тетку с Янусом, а на нее, на Чудовище.

– Руку-то отпусти, – легонько стукнул ее по пальцам Ворон. – Больно. Руку, говорю, отпусти! Шальная!

На запястье легла холодная ладонь Скелета, и Чудовище разжала пальцы. Ворон преувеличенно затряс рукой.

– Чуть не сломала.

Тревога иголочками прошерстила окрестности груди, кольнула в сердце. Им бы уйти, бросить все, забыть про заброшенный Дом, но было уже поздно.

– Кто это с тобой? – пел медовый голос. – Ребята, идите к нам.

– Ребят себе тоже нашла, – проворчал Ворон, все еще разминая пострадавшую руку. Но интерес в голосе появился. Сейчас тоже туда почешет.

– Пойдем отсюда, – зашептала Чудовище, повисая на Скелете. Его худое вытянутое лицо равнодушно. Не послушается. Побежит знакомиться. – Чего нам эта тетка? Хозяева поставили, ругаться будет.

– Ну, где вы? – настойчиво звала женщина.

– Уже идем, – отозвался Ворон, все еще тряся покалеченной рукой.

Нырнул под ветки деревьев. Какое-то время еще были слышны его шаги, а потом все стихло.

Скелет пожал плечами. Ему было все равно, куда и зачем идти. Вот он и пошел. К Дому.

Оставшись одна, Чудовище почувствовала себя неуютно. Словно ее вновь бросили в читальном зале библиотеки, и вот-вот в спину задышит страшное нечто.

Нет, хватит с нее на сегодня одиночества и призраков. На мгновение привиделось, что друзей у нее больше нет. Что там, за деревом, тетка уже пилит их тупым ножом.

Никто никого не пилил, все мирно поднимались по ступенькам. Впереди тетка, за ней послушной куклой вышагивал Янус, Ворон нетерпеливым щенком вился сзади.

– Не теряйся! – Скелет выступил из тени деревьев, так что Чудовище внутренне ахнула. Ей казалось, что он уже в Доме. – А то потеряешься, и мы тебя потеряем.

Тетка прошустрила по правой лестнице и скрылась за поворотом. Януса с Вороном видно не было. Скелет уныло брел к ступенькам – вроде бы как не хочет, но вынужден это делать. В этот момент он как-то по-особенному ссутулился. Перила, наоборот, выпрямились, ступеньки стали ровнее. В двери мелькнул отблеск стекла. Неужели успели поставить? Выходит, что Томиловы совсем и не томились тут.

Комната первого этажа, куда приводили ступеньки, преобразилась. Ни кирпичей, ни осколков, ни остатков буйных пиршеств смелых подростков. Кто-то прошелся по полу заботливым веником, а потом и тряпкой. Мусор исчез. Даже стены стали чище, словно им вернули прежние обои – что-то невзрачное с размытым рисунком. На окнах, и правда, стекла. А еще шторы. Тяжелые, темно-зеленые, бархатные. Чудовище подошла, потрогала – и правда, шторы. Вот это оперативность! В углу появился небольшой столик на колесиках, заставленный тарелками с бутербродами. Невероятный для этого места чайный сервиз толпился на краешке. Огромный пузатый заварочный чайник, а вокруг него, как цыплята около наседки, чашки. Что-то бело-хрупкое, с лиловыми цветочками и пупочками узора. Как это могли сюда принести? И зачем? Одно неосторожное движение – и красоте конец. А в том, что это движение непременно последует, сомнений не было.

– Заходите, заходите, не стесняйтесь, – мягко звала женщина. – Я вас еще утром приметила.

– Вы мама Снежаны? – вступила в светскую беседу Чудовище, сдерживаясь, чтобы не назвать вчерашнюю вредину Белобрысой. Кличка как нельзя лучше подходила девчонке. Надо бы узаконить.

Все было непонятно, а главное – тревожно. Еще Янус, который так себя ведет, словно знает эту тетку сто лет.

Женщина отряхнула руки. Чудовище отлично помнила, что в кулаке у незнакомки были сушки. Такие Скелет покупает каждое утро в местном магазине. Но сейчас с ладоней хозяйки почему-то посыпалось зерно. Веселые крепенькие ядрышки радостно запрыгали по чистому полу.

– Я – Лаума, – медленно произнесла женщина и с интересом уставилась на гостей, вероятно ожидая, что при упоминании этого имени они радостно закивают или, наоборот, в ужасе бросятся бежать.

Ничего не произошло. Янус жизнерадостно улыбался, Ворон тоже изображал что-то среднее между терпеливым ожиданием и любопытством. Скелет лениво потянул из кармана сотовый. Чудовище снова почувствовала внутреннее напряжение. И имя какое-то заковыристое, и все здесь пыльным мешком стукнутые. Почему они себя так по-идиотски держат?

– Меня оставили как бы за хозяйку, – произнесла Лаума. – А вы, я так понимаю, частенько здесь бываете? И как же вас зовут?

Янус, как самый воспитанный, уже и рот открыл, чтобы представиться, но Скелет сдвинул его в сторону и, галантно подхватив ручку Лаумы, изобразил манерный поцелуй.

– Скелет, – с несвойственным ему придыханием, произнес он. – А это, – неопределенный жест за спину, – мои друзья. Янус Многоликий, Ворон Чернокрылый и Обыкновенное Чудовище.

Женщина по очереди посмотрела на каждого, коротко кивая и закрывая глаза, словно сбрасывая полученное изображение с сетчатки глаза в базу памяти. На Чудовище она задержалась.

– Что же ты позволяешь себя обижать? – проворковала она. – Такая красивая девочка, и вдруг…

– Никто и не обижается, – попятилась Чудовище. – Я сама.

Она глянула на Януса. «Ну же, скажи! Это ведь была твоя игра!» Но Янус уже высматривал на столе добычу – они весь день не ели.

Лаума перехватила ее взгляд.

– Он тебе нравится?

Вопрос застал врасплох. Об этом ее уже спрашивали. Сегодня. Синеглазка.

– Я всем нравлюсь! – Не услышать вопрос было невозможно, а Янусу не прокомментировать его – так это просто перестать быть самим собой

Глаза у Лаумы были неожиданного зеленого цвета с коричневыми всполохами. Смотреть в них неприятно. Они засасывали, как болото.

– Вот еще, – отвернулась Чудовище. – Было бы чему нравиться.

– Не передергивай, красотка! – фыркнул Янус. – Любовь правит миром!

Ага! Сейчас! И решила для себя, что Янус не в ее вкусе. Ну ни капельки.

– Ты права, тут есть чему нравиться, – зачем-то произнесла Лаума.

В ответ Янус изобразил улыбку вампира в тридцать три зуба. Ворон довольно хихикнул, придвигаясь к столу. Скелет что-то набивал в телефоне. А Лаума на всех смотрела. Очень внимательно. Как сканировала.

– Угощайтесь, молодые люди! – словно опомнилась она, чуть поправляя тарелки на столе.

Звуки от слова «угощайтесь» еще не ударились о стены, как следом за ними полетели более приземленное чавканье и сопение. Мальчишки накинулись на еду. Чудовище обошла стол, встав ближе к чашкам. Они были невероятные. Тончайший фарфор. Сквозь него просвечивал умирающий дневной свет. На донышке стояло клеймо и что-то было написано на немецком. Язык легко узнавался по точкам над гласными, умлаутам.

– Чаю?

Лаума оказалась совсем близко. В сухих руках цепко держала большой пузатый заварочный чайник. Без усилий. Хотя в чайнике было, наверное, не меньше полутора литров.

Чудовище не успела ответить, а Лаума уже наливала пахучую жидкость в выбранную чашку. Пришлось держать ее ровнее и крепче, боясь, что от такого напряжения хрупкая ручка отколется.

– Я заварила с васильком и душицей. Тебе понравится.

– Почему? – Чудовище с сомнением смотрела в чашку. Чай и чай. Возможно, что и с васильком. Возможно, что и с душицей.

– Приворотное зелье.

Чудовище, отпившая глоток, поперхнулась.

– Шучу. Просто полезная штука.

Чудовище вновь опустила глаза в чашку. Чай как чай. Ну да, есть травки какие-то.

– Теперь отдай чашку тому, кто тебе нравится, – прошептала Лаума. – И он навеки будет твой.

Чудовище так и зависла, прижав к себе чашку. А ну как и правда выпьет какой-нибудь Ворон, а ты потом всю жизнь мучайся.

– Спасибо. Я подумаю. – Сразу захотелось эту чашку грохнуть об пол, чтобы никому не досталось.

– Ну, подумай, – Лаума отошла. – Не стесняйтесь, молодые люди, не стесняйтесь. Все свежее, только что с рынка.

В голову полезли нехорошие ассоциации со сказками. Сейчас баба-яга их накормит, напоит, в бане попарит, а потом и съест. Нет, не съест, заколдует сердца, и они станут ле-дя-ны-ми.

– Так что вы делаете в этом Доме? – Лаума присела на подоконник. – Клад ищете?

– А он здесь есть? – Ворон всегда умел слышать то, что ему было нужно.

– Кто ищет, тот всегда найдет. Знаю я одну травку… Любые клады открывает. – И без перехода, без паузы, просто резко повернув голову и в упор посмотрев на Януса: – Это же была твоя идея, не так ли? Прийти в этот Дом?

Янус не торопился. Он спокойно дожевал бутерброд, спокойно отложил взятый следующий бутерброд и только потом заговорил:

– Мы не черные копатели, мадам, мы уважаем традиции. Считайте, что мы этот Дом охраняли, старались не пускать сюда ненужных людей.

– Похвально, похвально, – пробормотала женщина. – Но вы ведь теперь лишитесь места встреч?

– Ничего. Нас объединял не только этот Дом.

– Как смело!

Женщина произнесла это громко, с вызовом, так что Чудовище снова подавилась чаем. Раздражение внутри распушилось. Не терпелось запустить руку за пазуху и поскрести кожу ногтями, чтобы выгнать непонятно как забравшееся туда волнительное чувство.

Но тут Лаума перевела взгляд на Ворона, который между едой не забывал внимательно слушать, о чем говорят.

– А ведь это ты нашел Дом? – Лаума сверкнула лукавым взглядом.

– Вы неплохо обо всем осведомлены. – Ворону явно льстило, что его тоже отметили. До этого его таланты добытчика информации были объектом острот и подколок, а никак не благодарностей.

– Это несложно было сделать, – буркнул Скелет, не отрываясь от сотового.

Что он там искал? План спасения от грызунов?

В холодном свете экрана мобильного лицо его выглядело злым и насупленным. Чудовище подавила в себе желание подсунуть свою чашку ему. Интересно было посмотреть, каким станет Скелет, когда влюбится. Может, хоть оживет?

– Ты так думаешь? – Лаума пропустила комментарии Скелета. – Не преуменьшай своих талантов. Ты же сам себя считаешь удачливым парнем. Так и есть. Среди всех ты самый везучий. Дай мне свою руку.

– Зачем? – спросил Ворон, уже протягивая раскрытую ладонь.

– Я тебе скажу, так ли это.

– Найти пустующий дом было несложно. – Скелет стал нервно постукивать телефоном по ладони. – На улице всего две развалюхи. Чего тут искать? Это сегодня искали. Клад. Вы видели? Кажется, там тоже был сервиз?

Как только Скелет заговорил, Ворон, опомнившись, потер ладонь о коленку и предпочел взять этой рукой бутерброд.

– Тоже, – согласилась Лаума, недовольно сузив глаза. – Но не этот. Этот древнее. Он из моего дома. Одной известной немецкой фирмы.

– Немецкой? – Скелет взял в руки чашку, словно хотел убедиться в истинности ее слов.

– Знаете, – начала осторожно Лаума. – Мне тоже не нравится, когда вокруг Дома ходят незнакомые люди, что-то ищут, выкапывают. Клады открываются только тем, для кого они предназначены.

– И для кого предназначались те черепки? – ехидно спросил Скелет. Чудовищу все хотелось одернуть друга, остановить. Так и виделось, что Лаума обрывает его, говорит гадость, прогоняет их отсюда насовсем.

– Для тех, кто их нашел.

Скелет с Лаумой секунду смотрели в глаза друг другу, меряясь силами. И оба отступили. Скелет мотнул головой, отгоняя от себя какую-то мысль.

– А для других есть что-то другое? – Теперь и Янус с настороженностью смотрел на Лауму.

– Конечно, есть! – воскликнул Ворон. – Наследство умершей бабки. Третий лев от заката, пятый от горизонта.

– Здесь нет львов, – прошипела Чудовище. Со всеми творилось непонятное. Вроде бы чая приворотного не пили. Что стряслось?

– Все здесь есть, – сухо ответила женщина.

– Призраки с домовыми тоже? – усмехнулся Скелет. – А еще привидения.

– Нет, домовых нет! Вы зря бросали свои сушки.

– Ничего, барздуки подберут, – возразил Скелет. – Они тоже поесть любят.

Янус поднял брови – и про сушки знает? Ворон перестал жевать.

Скелет сунул под нос Чудовищу телефон. Поисковая система была открыта на слове «Лаума». «В восточнобалтийской мифологии женское божество, небесная ведьма, покровительница мертвых. По ночам Лаума душит спящих, вызывает кошмары».

«Ну и что?» – одними губами спросила Чудовище.

Скелет пожал плечами, мол, «ничего».

– Простое совпадение, – прошептала Чудовище, стараясь осторожно рассмотреть женщину. Не было в ней ничего бесовского. Женщина и женщина. Мало ли как человека назовут… От нее даже пахло какими-то духами, немного резковатыми. Разве привидения душатся? Хотя если это надо для того, чтобы отбить какой-нибудь неприятный запах, например, тления…

«Как скажешь!» – дернул уголками рта Скелет и взял чашку. Но пить не стал. Крутил в руках, рисунок разглядывал. Эстет.

Лаума снова уставилась на Ворона.

– Ну, так что, будем гадать? На удачу?

– Ага! – Ворон дожевывал бутерброд, спешно обтирая о джинсы пальцы.

Лаума успела быстро глянуть на его ладонь, когда Скелет, опершись о шаткий столик, заголосил, протягивая руку:

– Мне! Мне погадайте!

Столик опрокинулся. Взлетела вверх тарелка, с легким перезвоном рухнул на пол исторический фарфор. И, вторя ему, на улице громыхнуло. По ногам потянуло сквозняком, затхлостью давно непроветриваемой нелюдимой комнаты.

– Опять разбились, – сокрушенно пробормотал Скелет. – Совсем как утром.

– Ты чего, ошалел, что ли? – пробормотал опешивший Ворон. Осколки его задели больше всего.

Чудовище вжала голову в плечи, понимая, что их сейчас будут ругать. Еще бы – такой сервиз грохнули. Тяжело дышал Янус, возмущенно сопел Ворон.

– Где она? – прошептала Чудовище.

Лаума пропала. Не было на полу и осколков сервиза.

– Ничего себе – сиганула? – крикнул Ворон, свешиваясь в окно.

Что-то прошуршало под ногами. Как змея. Чудовище взвизгнула, переступая.

– Куда она пошла? – Скелет спрятал телефон в карман.

– К лестнице! – кричал Ворон, явно собираясь вывалиться из окна. Высоты никакой, зато внизу крапива.

– Да нет, она просто исчезла! – Янус не шевелился. Смотрел на пол. Он тоже видел змею?

– А осколки тогда где же? – Скелет засуетился, оглядываясь. – Осколки должны быть!

– Они там, где и были! – негромко произнес Янус.

Скелет первым выскочил на улицу, затрещал кустами.

– Смотрите!

Яма, вяло присыпанная землей, обломки деревянного ящика, обрывки бумаги, а вокруг, словно кусочки льдышек, белые фарфоровые осколки. Белые, холодные, под пальцами чувствовалась неровность рисунка. Лиловые цветы, объемные веточки.

Всхлип получился непроизвольно. Кусочек выпал из дрогнувших пальцев. Ветер принес непривычные для этой улицы шумы – стук копыт, ржание лошади, звонкое подскакивание чего-то железного.

– Вон она!

На верхнем этаже появилось бледное лицо, яркое пятно белой блузки.

Янус с Вороном нырнули в полукруглое окно подвала, Дом наполнился их шагами и криками.

– Кто это? – От страха даже голос у Чудовища дрожал.

– Ты успела прочитать, – усмехнулся невозмутимый Скелет. – Повелительница мертвых.

– Что за бред? Какая повелительница! Просто тетка. Я уже слышала это имя.

– Когда еще раз встретимся, скажи ей об этом.

– О чем?

– Что ее выдумали.

– Нет никого! – свесился с третьего этажа Ворон.

– Шустрая, – прошептал Скелет. – Вот тебе и дом с привидениями. Как на заказ. – Он склонился над полукруглым окном. – Идешь?

Чудовище попятилась, замотала головой.

– А чего она тебя про любовь спрашивала? – вдруг спросил Скелет, передумавший лезть в подвал. – Ты влюбилась в кого?

Чудовище зло глянула на него, отходя к прудику. Тоже нашелся герой-любовник. Себя, что ли, хочет предложить в кавалеры?

Ряска заволновалась. Чудовище шарахнулась.

– Ты разве не видишь? Отсюда надо уходить! – заорала она. – Это уже не смешно. Мы только что разговаривали с ведьмой. С настоящей!

– Ну и что? – мотнул башкой Скелет.

– Как что? – Голос пропал. Стала хрипеть. – Она же дух, привидение!

– Мы всегда знали, что здесь кто-то есть. – Скелет улыбался. – Вот она и пришла. Время наступило.

– Псих!

– Хорош ломаться, Чудовище, пошли!

Кличка неожиданно показалась неприятной, неуместной.

– Не зови меня так! Я тебе не собака!

Лицо Скелета стало серьезным.

– Что с тобой?

– Ничего!

Она их ненавидела. Всех! А Скелета особенно! Будет война – пускай он умрет первым.

В воздухе послышался легкий смешок, захотелось отмахнуться от него, как от надоедливой мухи.

– Дураки вы и много себе понимаете! Она вас убьет! Не понарошку, а на самом деле! Это вас закопают там, за Домом! Будет война!

Вода в прудике плеснулась. Кто-то пробовал выбраться наружу, но ряска не пускала его.

Ворон, свесившийся из окна, цеплялся за торчащую балку. Ссора его развлекала.

Лаума появилась за его спиной. Рука медленно опустилась на балку. Лицо Ворона изменилось, он почувствовал, что падает.

Чудовище завизжала. Обрушивая и без того древнюю кладку, Скелет нырнул в подвал.

Ворон падал. Наклонившаяся балка стаскивала его вниз. Он пытался задержать свое падение за козырек над окнами второго этажа, но старое железо гнулось под его рукой. Тяжелой каплей он соскользнул вниз, кувыркнулся через карниз.

Чудовище зажмурилось. Шорох падения, дрожание веток. И снова этот звон копыт, смех, незнакомые гортанные выкрики.

– А я крут, скажи, – прошептали рядом с Чудовищем.

Ворон тер поцарапанные ладони.

– Как я, а? Янус должен завидовать!

Чудовище сглотнула, понимая, что если сейчас сама не сядет, упадет.

– Она тебя хотела убить, – прошептала Чудовище.

– Да не, я сам навернулся. А потом за козырек, на второй этаж, а оттуда на лестницу.

– Я видела.

Чудовище отходила, готовая к тому, что за плечом Ворона или около кустов снова увидит бледное лицо.

Хмыкнула пустота. Чудовище крутанулась. Никого.

– Мне на роду написано сто лет прожить! – хохотнул Ворон. – Вот и Лаума сказала.

– Она тебе ничего не сказала!

– Ты не слышала, я услышал. – Благодушный настрой Ворона сбить было невозможно.

– Ну, чего у вас там? – крикнули сверху.

Чудовище втянула голову в плечи и пошла прочь.

– Эй! Ты куда? – забеспокоился Ворон. – Она еще сказала, что ты меня любишь!

– Дурак!

– Что это? Как вы смеете? Варвары!

На дорожке под липами стоял бородатый старичок. Ветхий совсем, в драных брюках и ветхом пиджаке, ботинки стоптаны. На бледном сморщенном лице ярость. Трясет сжатым кулачком. Дрожит борода.

– Как вы смеете здесь хулиганить? Это старый дом. А вы!.. А вы-и-ии?

Чудовище попыталась проскочить мимо сумасшедшего, но он цепко схватил ее за плечо. Пальцы ледяные и твердые, как камень.

– Убирайтесь отсюда! – крикнул он Чудовищу в лицо. Изо рта его неприятно пахло, от него самого несло старческой кислинкой.

Чудовище дернулась, пытаясь освободиться. Старик держал. Красные слезящиеся глаза, длинная борода. Тот же самый? Из библиотеки?

– И не смейте сюда приходить!

Боль стрельнула по плечам. Что же он так вцепился? Тревога комочком завертелась в животе.

– Пустите! – резко отклонилась Чудовище и чуть не упала, потому что старик ее внезапно отпустил.

Она отвернулась, пытаясь прогнать из памяти красные глазки, морщинистую мордочку, дрожащую бороденку. Что же за день-то такой! И от жалости к самой себе заплакала.

Старик еще что-то кричал ей в спину. Не по-русски, слов не разобрать. Слезы мешали разглядеть дорогу. Ей казалось, что она видит белое пятно рубашки, а в ушах все еще стоял смешок. Кто же это над ними издевается? Дед еще этот.

Загудела машина, свистнули колеса. Ничего себе! Она идет посередине дороги!

Чудовище остановилась. Улица Гоголя позади. Особняки сменились многоэтажными домами. Они загородили эту страшную развалину, готовую проглотить ее. И тогда Чудовище снова заплакала. Громко. Навзрыд. Потому что все только начиналось, и она не знала, что делать дальше.

Глава 4

Дом, из-за которого…

Звонил Янус, звонил Ворон. Смиля не подходила к телефону. Это только в плохих фильмах ужасов герои, поняв, что дом, куда герои приехали на выходные, нехороший, дружно лезут его изучать. А потом еще играют в игру – давайте разделимся и погуляем по подвалам. Нет-нет, она не торопилась никуда идти и ничего выяснять. Все, Дом для них потерян. У него теперь есть хозяин, вот пускай он и выясняет, кто у него там командует.

Вспоминалась Белобрысая. Так ей и надо. Не будет задаваться. Они ее предупреждали, что у Дома непростая история.

Хрусть…

Стоило закрыть глаза, как она видела: женщина на ступеньках, в тонкой руке сушка. Зачем она ее ела? Зачем предлагала им? На столе сушек не было. Приворотный чай с душицей и васильком… Кто его следом за ней выпил? Он пролился на пол, впитался в перекрытия. Неужели она теперь с этим Домом навсегда завязана? Почему Лаума так настойчиво спрашивала, кто ей нравится? Что она хотела узнать? Говорила, что у нее есть травки, открывающие все клады. А Скелет-то хорош! Сразу в Инет полез, все узнал. Умница. Жаль, так и осталось непонятным, кто она на самом деле. Вполне могла испугаться и просто сбежать. Почему бы и нет. Испуганный человек и не на такое способен. Вон как Ворон вывернулся. А ведь мог и разбиться.

Этот прыжок снился ей всю ночь. Она то открывала глаза, то закрывала. В какой-то момент показалось, что сон с реальностью перемешались. Прямо над собой увидела напряженное лицо Лаумы. Бледное, оно плыло в жарком мареве, хотя никакой жары в комнате не было.

Сон… Конечно, сон… Смиля подняла руку, чтобы убедиться, что все еще спит. От этого движения ее обдало холодом. Не спит. Все видит. Страх бросился в глаза черными точками, забухало сердце. Смиля села в кровати. Показалось, что стучит не только сердце. Что кто-то еще отбивает быструю испуганную чечетку.

Топ-топ-топ-топ…

Шевельнулась штора, на фоне окна нарисовался черный силуэт. Пока Смиля боролась с внезапной вялостью, силуэт исчез, оставив после себя знакомый столбик уличного фонаря с желтушным светом, пробивающимся сквозь темную ткань.

Смиля тяжело оперлась о кровать. Мрак-то какой. Надо же, как ее долбануло вчера – жутики стали видеться.

Утром от тяжелого сна остался серый комочек тревоги, забравшийся в груди и основательно там закопавшийся. Волнение шуровало под сердцем, удобней там устраивалось. Так щенок долго не может успокоиться, все носится и носится кругами, дерет когтями коврик, ворчит, роняет слюну. Но вот затихает.

Смиля настолько погрузилась в саму себя и в попытки разобраться со сном, что чуть не подпрыгнула, когда дал о себе знать оглушительный звонок в дверь.

Вдруг поняла (кто подсказал?): нельзя открывать! Кто бы там ни стоял!

Остановить маму не успела. Спрыгнула с кровати и как раз добежала до коридора, чтобы встретить Эрика. В черных брюках, в черной рубашке, с темными, чуть вьющимися волосами, весь словно собирающийся и разбирающийся на ходу. Ему бы еще черные глаза… Но нет, они были серыми.

– Доброе утро! – Эрик был сама галантность. – Можно поговорить со Смиляной?

Мама растеряна. Еще бы! К ним до недавних пор не захаживали такие парни. Извини, мамочка, все когда-то начинается.

– Да вот она и сама, – пробормотала мама, а Эрик уже шел на Смилю, как неизбежность.

– У тебя тоже боязнь телефонов началась? – зло прошипел он, и Смилина любовь к нему тут же улетучилась.

– А чего?

– Ничего! – Смилю впихнули в комнату и захлопнули двери. Щенок в груди подпрыгнул и вонзил когти в коврик.

– Что случилось-то? – Смиля отступала до окна, уперлась в подоконник и замерла.

– Какого ты мне это подсунула?

Эрик бросил к ее ногам что-то мелкое. Сразу и не разглядишь. Смиля вдруг испугалась, что это мелкое вполне может взорваться. Но оно всего лишь тонко зазвенело, запрыгало. Смиля испуганно схватилась за левую руку. Колечко! Мама подарила. С маленьким фианитиком, все еще думали, что это бриллиант! Его нет.

«Мышка, мышка, поиграй и назад отдай!» – машинально произнесла она детскую считалочку. А потом стала вглядываться в пол, встав на цыпочки, чтобы не затоптать.

– Где ты это нашел? – прошептала. Колечка нигде не было. Показалось? Она его все-таки потеряла.

– В кармане! Где еще?

Вот оно! Смиля рухнула на колени, накрыла серебряный ободок ладошками.

– Зачем ты мне его подсунула?

Спросил хлестко, точно нашел в кармане не обыкновенное колечко, а как минимум дохлую мышь.

– Я не совала тебе ничего!

Колечко было холодное, как будто полгода пролежало в ледяной речке. Зато пальцу сразу стало тепло и уютно – и как она не заметила пропажи? И вот уже все обиды забыты. Смиля прижалась к Эрику.

– Спасибо, что нашел!

– Да иди ты! – Эрик оттолкнул ее, зашагал по комнате. – Я уж подумал, чертовщина какая-то. Не успела эта тетка про любовь наговорить – и вот оно – кольцо в кармане. Когда ты успела мне его сунуть?

– Я его потеряла! Там, в Доме! Когда Матвей стол опрокинул. Или на улице. А ты нашел!

– Ага, и заработал провалы в памяти, – огрызнулся Эрик. Он стоял, ссутулившись, сунув руки в карманы. Сам уже не понимая, на что злится. Ведь Смиля так натурально удивлена. Так искренне говорит… – Ты чего на звонки не отвечаешь?

Это был неприятный вопрос. Смиля потупилась. Сейчас, когда Эрик принес ей любимое колечко, говорить правду было особенно трудно. Она видела, что он звонит. Видела и не подходила. Потому что…

– Я не буду больше ходить в Дом. И вообще больше не стану играть во все эти привидения. Доигрались, нам уже непонятно что видится.

– А что нам видится? – напрягся Эрик, оглядываясь. Снова стало тревожно. Да что же это происходит?

– Я вообще-то про Лауму, – осторожно произнесла Смиля. – Она и правда ведьма? Зачем она появилась? Сначала мы пугали, теперь нас пугают?

– Я бы задал вопрос – почему именно сейчас?

– Почему? – машинально переспросила Смиля.

– Не знаю. Это надо у Скелета спрашивать. Он у нас умный. Или у Ворона, он может найти любую информацию. Кажется, так нас разделили?

– Иди и спроси. – Смиля впервые подумала, что все, происходящее вокруг, какое-то ненормальное. Зачем к ней пришел Эрик, когда мог спокойно прислать Геру, а обо всем поговорить с Матвеем? – Я тут при чем? Я вообще сейчас к Вере пойду, скажу, что она была права. Вы все трое идиоты, что торчали в этом Доме.

– Я не могу спросить у них. Мы больше не разговариваем. Когда ты убежала, мы поссорились.

«Колечко, колечко, выйди на крылечко».

Откуда это? И почему Смиля это вспомнила?

– И где теперь все? – поинтересовалась она. Как все забавно складывается. В один день – новые обитатели, явление ведьмы, ссора. Не много ли для простого дня? И что тогда ждать от дня сегодняшнего?

– Ворон, убежденный, что он самый умный и фартовый, вероятно, следит за Домом. Ему кажется, что в Доме есть клад. Он собирается его найти.

– И вы ему позволили?

Эрик опустился на кровать, как-то сразу ссутулившись, точно устал от всего.

– А Матвей? – прошептала Смиля.

– Матвей прошерстил всю восточнобалтийскую мифологию и собирается предупреждать Томиловых о грядущей опасности, чтобы они ничего с Домом не делали. От вновь въехавших Дом неизменно берет по одной жертве. Этого можно избежать.

– Мы их предупредили, – Смиля устроилась рядом. – Что можно сделать, если они уже деньги заплатили? Прийти и сказать: «Извините, вы должны попрощаться со своими миллионами»?

– Зачем им нужны будут эти миллионы на том свете?

Эрик беспомощно посмотрел на Смилю. Взгляд его замер. Зрачок превратился в булавочную головку. Он так пристально смотрел, что Смиля подумала – сейчас поцелует. Именно так смотрят на своих избранниц киношные красавцы. Она даже успела немного побороться со своей совестью, потому как поцеловаться с Эриком очень хотелось, но делать это без любви не стоило. К тому же он вроде как с ее подружкой Верой, и вставать на пути их счастья тоже вроде как нехорошо. И вот этот вопрос между хочется и не стоит… что выбрать… А что будет потом… Позовет ли на свидание…

Целовать он не стал. Наоборот, откинулся назад, нахмурился.

– Ты ничего не слышишь? Вроде ходит кто-то.

Эрик съежился, поджал ноги. Взгляд уперся в темноту под столом.

– Мама, наверное.

Теперь и Смиле показалось, что кто-то ходит. Быстрый, еле слышный топоток, как будто тяжелый мячик пропрыгал в угол комнаты и там затих.

– Ты меня пытаешься своим глюком заразить? – забеспокоилась Смиля. Она тоже подобрала ноги и стала с тревогой смотреть на пол.

– Молоко есть?

– Зачем? Ты голодный? – Упоминания о еде сейчас были настолько неуместны, что в Смиле проснулось вчерашнее раздражение.

– Не я. – И снова кивок под стол.

– У меня нет кошки, – стала злиться Смиля.

Эрик посмотрел на нее невидящими глазами.

– Апокалипсис какой-то, – пробормотал он.

– При чем здесь это?

Смиля глянула на дверь. А ну как Эрик буянить начнет. Посидит-посидит и накинется? Это надо в «Скорую» звонить, в полицию.

– В момент апокалипсиса силы дьявола начинают побеждать силы добра. Будет война.

– С кем?

– Они сначала армию соберут, – быстро зашептал Эрик. – Всякая нечисть станет показываться людям. А потом они набросятся. Состоится большое сражение. И все погибнут.

Смиля представила вчерашнюю Лауму. В то, что она набросится, верилось с трудом.

– Я сейчас молоко принесу.

Может, он газов каких надышался на улице, пока шел? Молоко, говорят, оттягивает, от разных отравлений помогает.

Целый пакет, только что открытый. А к нему чашка, керамическая кружка и тарелка с печеньем. Эрик печенье смахнул на кровать, налил молоко в тарелку. Это было до того страшно, что Смиля снова покосилась на дверь. Бывает же так: то ничего-ничего, а то человек начинает молоко из тарелки лакать, как кошка. И зовет он себя кошкой. Хотя лучше бы Эрик стал прикидываться тараканом. Тараканы живучи. Говорят, они единственные, кто выживет после ядерного взрыва. Ну и еще мелкие бактерии. Но до бактерий Эрику было далеко. Потому что ни одна бактерия в здравом уме и твердой памяти не полезет с тарелкой молока под стол. А Эрик полез. Его тощий зад в черных джинсах беспомощно торчал за стулом.

– Слушай, у тебя ничего не болит? – Так и тянуло по этому заду врезать, но Смиля сдержалась. Как-то не пристало приличной девушке так себя вести. А что если все-таки в нее влюблены…

– Еще, знаешь, что происходит в апокалипсис? Граница между миром живых и миром мертвых исчезает, и все мертвые приходят сюда.

Если бы он с такими речами заявился к Скелету, то был бы вторично послан в грубой форме. А у Смили может вполне получить дружескую поддержку. Вот и пришел.

– С чего ты взял, что апокалипсис случится в Калининграде?

– Где-то он ведь должен начаться, – как само собой разумеющееся сообщил Эрик.

Смиля посмотрела на него долгим взглядом. На горизонте прошла мысль – правильно она сделала, что не стала в него влюбляться. Шальной он какой-то. И целоваться она с ним не будет.

– Ты спать не пробовал?

Эрик покосился на Смилю с обидой, словно она предложила ему что-то непристойное. Например, сесть заняться алгеброй или физикой. Это в разгар лета!

– Пойду я, – пробормотал Эрик, потирая лоб ладонью, будто грязь хотел стереть. – Голова болит. Что-то я запутался. Я зачем пришел-то?

– Кольцо мне отдал, – растерянно пробормотала Смиля.

– Зачем?

Теперь она смотрела на своего вожака во все глаза. Такого с Эриком еще не случалось. Это и правда было похоже на провал в памяти. Причем такой… капитальный. А Эрик уже топал к выходу. У двери остановился, уперся взглядом в косяк. В вампиры подался? Нет, вампиры просят разрешение на вход, а тут человек выйти не может. Усмехнулся рваной, болезненной улыбкой.

– Знаешь, – заговорил он умирающим голосом, – мне кажется, что все это неспроста. Сначала мы всех отгоняли от Дома, теперь нас… выгоняют. Все логично. Только мы это делали любительски, а они обратились к профессионалам. Какой-нибудь Копперфильд устраивает фокусы, разыгрывает спектакли. А мы, вместо того чтобы аплодировать, бегаем, по кустам жмемся. Ты чего испугалась-то?

– Где? – Вопрос напряг. Лучше бы спросил, где и когда она не пугалась.

– Вчера в библиотеке. Увидела чего?

Смиля молчала. Смотрела на Эрика и поджимала губы, чтобы ничего лишнего с них не сорвалось.

– Ну, вот и ты… – Эрик тяжело вздохнул. – Верка тоже не рассказывает.

И вышел. Без объяснений. Без тронной речи и прощальных слов.

Хлопнула дверь. Сквозняком потянуло по ногам. Смиля стояла в коридоре и озадаченно смотрела, как покачивается около зеркала в прихожей колокольчик из толстых полых трубочек. И до того засмотрелась – не сразу поняла, что давно уже слышит совершенно неуместный для их квартиры звук. Кто-то играл в мячик. Увесистый такой мячик. Он мелко прыгал по полу, выстукивая по паркету тяжелую дробь. И по ковру – тоже дробь.

Дыхание сбилось. Смиля поймала себя на том, что боится оглянуться. Пока стоишь и смотришь на колокольчик – ничего. Стоит шевельнуться – появится. Задышит в затылок, просверлит макушку взглядом. Кто? Да хоть кто!

«Ходит кто-то», – всплыли в памяти слова.

А ведь и правда не прыжки. Топоток. Кто-то двигался по комнате мелкими перебежками. Уверенно. Почему-то представилась лошадь, вышагивающая на задних копытах. Смиля сама не поняла, откуда взялся этот образ.

На всякий случай позвала:

– Мама!

Топоток прекратился. «Пришел», – догадалась Смиля.

– Чего? – с заметным опозданием отозвалась мама.

– Ничего, – дернула плечом Смиля. – А что она могла сказать? Что у нее в комнате лошадь чечетку бьет?

Образ лошади убил тревогу, оставив влажную слабость в теле. Чего-то у нее сегодня с фантазией не того… слишком буйная. Кофе с утра перепила, вот и чудится разное. Хотя какое кофе? Она еще не завтракала.

Лошади, конечно, не было. Здесь вообще никого не было. Может, за окном? Распластался там по стене, человек-паук недоделанный!

Дверной звонок заставил подпрыгнуть, зачем-то схватиться за стул, а потом его еще и уронить. Снова мама поторопилась. Дверь распахнула, гостя впустила.

– Добрый день! – соловьем пел Гера. Мало что по-гусарски каблуками не щелкнул и к ручке маминой не приложился. – Мне бы со Смиляной повидаться.

И оттуда только такие слова знает? Он ведь книжек в жизни не читал.

– Да, если она свободна, – опешила мама. – У нее был гость.

– Сейчас мы этого гостя…

Смиля успела представить напряженное злое лицо Генриха, а потом он и сам появился. Точно с таким выражением лица, какое она себе нарисовала.

– Где он?

И вылетел из пещеры страшный Змей о трех головах, из ноздрей пар валит, из пасти огонь пышет.

Смиля попыталась улыбнуться приветливо.

– Ушел! Или не пришел. Ты о ком?

– Конкурентов не потерплю!

Или это они все вместе газом надышались? Чего на одного Эрика валить? Вместе вчера были: и в библиотеке, и в Доме.

Смиля потянулась к молоку и стала пить прямо из пакета, из разреза.

– Проголодалась? – сразу смягчился Гера.

Смиля кивнула.

– Это хорошо, – благодушничал Гера.

Смиля кивнула.

– Люблю, когда у девушек хороший аппетит.

Смиля подавилась.

– Влюбился, что ли? – перешла она сразу к делу.

– Ну, – расплылся в глупой улыбке Гера. – Все взаимно.

И на свет появился мятый листок бумаги. Его мало что не пожевали, но в кулаке потискали изрядно.

– Кому взаимно?

Хотелось прочитать, но что-то останавливало. Щенок в душе выл и рвался на свободу. Генрих, угадывая ее желания, сам расправил письмо, сунул Смиле под нос.

Это был ее почерк. Ее наклон, ее точки в месте соединения с «л».

«Люблю. Очень за тебя вчера волновалась!»

Без подписи. Но и так, без дешифратора понятно, – писала она.

Щенок в душе тявкнул, мазнул хвостом. Что-то смутное стало вспоминаться. Лист бумаги, ручка, резкие движения. Зачеркивала. Несколько раз рвала.

Смиля вздрогнула. Воспоминания уплыли, оставив после себя пустоту. Не было ничего. Не писала она таких глупых записок. Ну да, когда Ворон свои кульбиты устраивал, пару раз ойкнула, два раза вскрикнула. Но это еще не повод признаваться в любви. Сам написал?

Смиля поглядела на довольную физиономию Генриха. В принципе он мог. Его идиотский слог. Но подделать почерк? Да и зачем нарываться? Стоит Смиле пожаловаться Эрику… Нет, лучше Матвею. О! Защитников – легион!

А Гера стоял, ждал похвал, фанфар, хвалебных отзывов, бурных изъявлений чувств – короче, надеялся на что-то.

– Ну, супер, – выдавила из себя Смиля. – Дальше что?

– Встречаться давай. Я согласен.

– А мне уже Янус встречаться предложил.

На Геру посмотрела исподлобья. Вроде в драку кидаться не спешил.

– Ну и что. Ты же его послала? Чего сегодня делаешь-то?

Смиля еще немного отпила из пакета. Прислушалась к себе. Как дает о себе знать отравление ядовитыми газами? С глюками она уже разобралась. А в организме что? Головокружение? Бурчит в животе? Учащенное сердцебиение?

И тут она вдруг вспомнила про блюдце.

Сунув пакет в руки Геры, полезла под стол.

– Это ты чего? – забеспокоился кавалер.

– Знаешь, – забормотала она из своего «подземелья», – ты пока иди, я тебе позвоню.

Молока не было. Она вертела в руке тарелочку, надеясь найти трещинку, через которую все вытекло. Потрогала пол. Чисто. Сухо. И в блюдечке – сухо. Смиля сдержалась, чтобы не лизнуть, проверить, а было ли молоко. Вдруг молоко ей тоже показалось, как и письмо. Замкнутое пространство стало давить, и она вылезла из-под стола. Отобрала у Ворона пакет, отпила. Если молоко в комнате, значит, и Эрик его в блюдце наливал. Связь прямая, но бездоказательная.

– Ты чего такая?

– Какая? – Смиля потрогала лицо. Все ли на месте? Вроде бы все. Заметных сдвигов не отмечалось.

– Чудная. Я тебя спрашиваю, что делать сегодня будем, а ты под стол.

Гера был спокоен. Даже улыбался. Может, ему в лоб дать, улыбаться перестанет.

– Как ты считаешь, куда могло деться молоко? – Смиля повертела перед собой блюдечком.

– Судя по тому, какая у тебя жажда, – выпила.

– Я? – Молоко из Смили запросилось обратно. Она поджала губы, не пуская его, и тяжело засопела. – Так, хорошо. А тебе чего?

В лице Геры появилось сомнение, что он вообще пришел по адресу. Но тут губы его расплылись в довольной улыбке.

– Ты чего! Я как твою записку прочитал, сразу все понял, и, смотри, что тебе принес.

Он долго копался в карманах, словно у него там были залежи царя Соломона. Роняя бумажки, железки и бутылочные пробки, Гера, наконец, вытащил кулак и явил на свет… небольшую фигурку птички. Прозрачный янтарь запотел на ладони. Птичка тянула длинную шею, задирая клюв. Цапля. Вон какие ноги длинные.

– Это у тебя чего? – спросила Смиля, отмечая, что сегодня какой-то ненормальный день на находки.

– Аист, – сообщил Гера, как будто и без уточнения было не понятно.

– А дальше?

– Тебе, – цедил слова Гера.

– Откуда?

– Клад нашел.

На несколько секунд Смиля забыла, как дышать, но организм напомнил ей об этом, заставив закашляться.

– Где нашел? – хрипло спросила она.

– В Доме! Я же тебе говорил: второй лев от третьего заката.

– Там нет львов.

– Значит, тигр.

– Ну что ты темнишь! – бросилась на него с кулаками Смиля. – Говори толком! Что за клад? Где? Янус знает?

– Янусу знать не положено. Мы поссорились. Он начал гнуть, что самый-самый, ну, я его и послал. Скелет тоже прошелся на тему, кто тут главный… Короче, разбежались мы в разные стороны. Я уже почти до Тельмана дошел, а потом подумал – какого черта я буду кого-то слушать. Если им так хочется, пускай бегут, куда глаза глядят. Вот я и вернулся. Там покопался, сям, в подвал залез. Там не видно ни черта. Я чуть башку не сломал. Вот тогда-то я на этот кирпич и налетел. Эти лопухи вчера искали на улице, а клад-то внутри дома был. Кирпичик отодвинул, а там кладка. Я руку засунул, фигурку нашел. Монеты. Надо сегодня с фонарем идти и мешком. Я уверен, там много чего найти можно!

Щенок проснулся окончательно. Носился, лаял, впивался ногтями в душу.

– Не ходил бы ты туда, – посоветовала Смиля, борясь с желанием растереть грудь, надавить на нее посильнее, чтобы выгнать непрошеную тревогу. Что он там прыгает? Чего добивается? Чтобы его выгнали? За ушко и на солнышко?

– И ты туда же? – обиделся Гера. Светящаяся радость, которая била от него во все стороны, когда он только появился, исчезла. Он заметно скис и загрустил. О записке забыл, она так и валялась на столе. – Сначала Эрик все мозги полоскал. Матвей тоже пальцы гнул. Теперь – ты. Зачем записку писала, раз тебе все равно?

– Ладно, уговорил, мне не все равно! – заторопилась Смиля – уж больно у Генриха вид был побитый.

– Понял я все… понял…

Он уходил. Медленно повернулся к двери, растерянно постоял секундочку, на мгновение придя в себя, наклонился, поднимая выпавшие из кармана бумажки и железяки.

– Отдай! – Отобрал фигурку и скрылся в коридоре.

Как будто гнал кто.

Когда Смиля выбралась из комнаты, колокольчик еще слабо позванивал потревоженными трубочками, сообщая о чьем-то стремительном уходе.

Смиля поморщилась. В голову ни одна мысль не шла. Зато в руке она все еще держала тарелочку. Без молока.

«Словно кто гнал…» – вспомнила она свою недавнюю мысль. Ахнула, прижимая блюдце к груди.

А кто гнал? Да понятно, кто гнал. Тот, кто выпил молоко и заморочил всем голову. И Ворон, и Янус весьма бодрые входили в дом и совершенно чумные выходили. И если двое уже были… то, как гласит народная мудрость…

Кинулась в свою комнату, выглянула в окно. Так и есть. Шагает. Чеканит шаг. Довольный такой. Красивый. Светлые волосы развеваются на ветру.

На секунду Смиля зависла на подоконнике. Признание в любви от Матвея – что может быть заманчивей. Но сейчас этого не хотелось. Хотелось понять, что происходит.

– Мама! Закрой за мной окно! – крикнула Смиля в коридор, перекинула ноги через подоконник и нырнула в кусты шиповника. Не очень мягко. Не очень приятно. Трещат еще, заразы! И она вся такая – в тапочках и с тарелкой в руках… Вроде как погулять вышла.

Матвей скрылся за поворотом. На посторонние шумы не отвлекался. Интересно, что он сделает, когда узнает, что ее дома нет. Кстати, мог бы и предупредить о приходе столь важной персоны. Видимо, с телефоном перестала дружить не только Синеглазка, но и все остальные. Или это она телефон свой куда-то засунула, так что теперь не слышит его?

Бежать в тапочках неудобно – на каждом шагу они норовили соскочить с ноги, тяжелые задники шлепали по пяткам, заставляя напрягать стопу, чтобы вообще их не потерять. Мания еще проснулась, что на нее все смотрят. Так она и шлепала – в тапочках, в компании мании, с блюдцем под мышкой.

Вроде бы идти недалеко. Чего там? Три поворота, четыре перекрестка, но на каждом, как назло, горел красный. Долго так горел, настойчиво. Опустивший руки полыхающий человечек мало что не подмигивал, чтобы показать свое превосходство – как он здесь стоит, никого не пускает, а вы там топчетесь на месте, ждете, вот и дальше ждите.

– Вы мне не поможете?

Старик рядом с ней был высок, худ, бородат. Смотрит в небо, почти закатив глаза под брови. Словно взлетевшая стая белых голубей привлекла его внимание.

Какие голуби? Почему вверх?

– Мне надо перейти дорогу.

Полыхающий человечек тут же согласно мигнул, добродушно позеленел, важно зашагал, предлагая всем последовать его примеру.

Смиля на всякий случай глянула вокруг, потому как если он слеп, то как догадался, что рядом кто-то стоит. И где белая палка слепого, без которой он не смог бы сделать ни шагу. А если без палки, то где сопровождающие? Кто там может быть, собака-поводырь? Все радостно убежали вслед за зеленым человечком, идущие с противоположной стороны дороги до них еще не дошли. Они одни. Открытие печальное, но не смертельное.

– Пойдемте, – согласилась Смиля, протягивая руку. Никогда не водила слепых. Что делать-то? За что хватать?

Старик сам не потерялся. Бодро вцепился в Смилину руку, будто заранее знал, что она протянута, и ступил на проезжую часть. Шел довольно уверенно. На тротуаре руку отпускать не спешил, стоял, слепо глядя в небо.

– Спасибо, – прошелестел старик.

– Пожалуйста, – культурного запаса в Смиле оказалось не так много, она начала вырываться. – Я пойду.

– А знаете?.. – весьма бодро начал бородач.

– Извините, – вклинился старческий голос, – вы мне не поможете?

Очередной старичок был похож на лесника. Невысокий, крепкий, в брезентовой куртке, штанах и черных кирзовых сапогах. Широкая ладонь с короткими крепкими пальцами. Глаза ясные. Чисто выбритое лицо с глубокими морщинами.

– Давно не был в городе. Мне б туда.

Он показал на другую сторону дороги и, завершая движение, положил руку поверх руки бородача. Бородач неожиданно прозрел. Взгляд его уперся в лесника.

– Мне надо… – начал он решительно.

– Всем надо, – отрезал лесник и спустился на проезжую часть.

Взвизгнула колесами машина. Полыхающий человечек в светофоре как-то подозрительно быстро оплыл зеленой слезой бодро шагающего пешехода.

– У! Басурмане! – Лесник погрозил широким кулаком машине. – Ездят тут.

Не чувствуя под собой ног, Смиля поплелась через дорогу. Кто кого ведет, непонятно. Смиля отставала от широкого шага лесника.

– Ты-то чего в таком виде? – ворчал лесник, который в силу своего роста мог хорошо рассмотреть совсем не уличную обувку Милы. – Домой иди. Дома и стены защищают.

– От чего?

– Да от всего!

Пискнул светофор у них над головами. Красный человечек налился злобой, упер руки в боки.

«Бежать!»

Мысль толкнулась в голове, прошуршала по груди и упала в ноги.

Не так чтобы и крепко старик держал. Достаточно было резко повести руку вниз, отпрыгнуть.

Хорошо, машин не было, потому что Смиля ухитрилась выскочить на проезжую часть, кругом обогнуть переход и снова выскочить на тротуар.

– Цветок такой есть, бессмертник. Слышала? – зачем-то спросил лесник.

Смиля замотала головой и припустила прочь, с трудом обходя прохожих. Много их было. Словно специально такой толпой пошли. Не пускали, возвращали обратно.

Она все оборачивалась и оборачивалась, пока не врезалась.

Больно так. Головой в жесткие ребра. Еще и блюдце уронила.

– Ты не меня ищешь? – вкрадчиво спросил Скелет.

– Вообще-то нет, – не стала скрывать Чудовище.

– А я вот – тебя, Смиляна. – Скелет улыбался. Улыбка у него была жутковатая.

То ли она от имени своего отвыкла, то ли звучать оно стало неправильно, то ли Скелет его как-то не так произносит.

– Давай обойдемся без имен, – поморщилась Смиля.

– Да, без имен, – согласился Матвей. – Кстати, знаешь, что смиляна – это цветок бессмертника в Восточной Европе.

– Как? – тупо переспросила Смиля.

Глава пятая

Дом, над которым…

Тучи сгущались, обещая дождь. Ветер рвал с головы капюшон, бил под коленки, норовя уронить. Тапочки шлепали набравшими грязь задниками.

– Ты, типа, на минуту? – кивнул на обувку Смили Скелет.

– Типа, от тебя бежала.

– И как?

– Земля круглая. Вернулась.

Матвей посмотрел на нее внимательно.

– Это правда?

– Честное слово! Нам так в школе сказали! И глобус показывали.

– Янус под большим секретом сообщил, что ты в меня влюблена и готова умереть, если я не отвечу взаимностью.

Рот у Смили открылся. Предыдущие две версии признаний были не столь унизительные. Этот вариант вышел каким-то уже совсем…

– Давно сказал?

– Вчера. Когда мы ругались. В запале крикнул. Я не стал его слова подвергать сомнению. В таком состоянии обычно не врут.

«Слова подвергать сомнению…» Ворон тоже как-то заковыристо высказывался. Это у них теперь семейное?

– Ну… круто. – Смиля потерялась окончательно. Ни в школе, ни дома ее не учили, как вести себя, если сразу три парня в один день признаются тебе в любви. И ко всем троим ты, в общем-то, неплохо относишься.

– Так это правда?

Смиля смотрела на белый диск солнца на фоне сплошных облаков. Хотелось загнуть что-нибудь патетическое: есть ли правда на земле и что из того, что правда сейчас, будет правдой через пять минут.

Матвей ждал ответа. Терпеливо так. Смотрел в никуда, погоду прогнозировал.

– А чего вчера поссорились? – пустилась на обходной маневр Смиля.

– Ну… Ворон находчивый. Янус главный. А я вроде как не у дел. Еще Эрик стал кричать, что ты меня выбрала, а не его. Как всегда, во всем виновата женщина.

Матвей говорил снисходительно. Но это сейчас было и не важно. Щенок в душе ворочался, бил хвостом по сердцу, шерсть застряла в горле, отчего постоянно хотелось сглотнуть.

– Чего сразу женщина? – неловко стала защищаться Смиля. – В Дом вы первые примчались. То ли ты, то ли Янус. Ворон уже потом пришел.

– А вот и нет! Прочисти свою память, когда станешь стирать тапочки. Первой о Доме рассказала Вера Николаевна Нежданова. Прилетела с огромными голубыми глазами и сообщила, что видела нечто удивительное. – Матвей выдержал выразительную паузу. Разговорчив он сегодня. Не к добру. – Потом первая же и слиняла. Янус вцепился в это место, и тут же придумал, как отваживать любопытных. Были слухи о привидениях – он их оживил. Странно, что о них успели забыть. Месяц всего прошел. Коллективно какой порошок глотали?

– Скорее газа нанюхались, – вспомнились утренние мысли о глюках Януса.

– Неважно. Дракон сероводорот выдыхает. Вот все и угорели.

Смиля с тревогой покосилась на своего вероятного парня. Что-то он стал заговариваться. Драконы чудятся. Уж не к снегу ли?

– У тебя ничего не болит?

Матвей поморщился, как от боли. Челку не убрал, словно она ему и не мешала. Глаза не видны. Только обкусанные губы. Заговорил:

– Герка убежден, что в Доме спрятан клад и его кто-то охраняет. Если дракон, то выдыхает он обычно сероводород, он образуется при гниении белков.

Что-то тревожное рождалось в голове. Во всем этом была неправильная шероховинка. Потянуть бы за нее, чтобы вытащить всю занозу.

Вот оно! Почему идут к ней, если Синеглазка красивее? Это все признавали с самого начала.

– Мне всегда казалось, что тебе Нежданова нравится.

Матвей помотал головой, взлетели белые лохмы:

– Это привилегия Януса – грустить по голубоглазой красавице. А мне и тебя хватает. Я не гордый.

Смиля насупилась. Матвей вел себя так, как будто находился на рынке: торговался, выбирал, приценивался. Ну, сейчас ему Смиля устроит. И до него все приходили, а потом быстренько сматывались. Надо на Матвее проверить испытанный способ.

– Все должно иметь пару, – бормотал между тем Матвей. – Легенда о божественных близнецах. Юлис, дух зерна, сам по себе двойчатка. Зерно легко делится на две половинки. Священное дерево. Персонифицированный огонь – Габия, повелитель ветра Вейопатис, бородатые гномы барздуки, любители наводить свои порядки в доме. Если я правильно произношу. Вероятно, тоже ходят парой. «Мы с Тамарой санитары…»

Смиля бросила взгляд на спутника. До этого они шли, говорили, она, как всегда, немного забегала вперед, не задумываясь о том, что там рисуется на лице собеседника. А рисовалось очень даже интересное явление. Идет человек, бормочет себе под нос, лицо каменное, взгляд остановившийся. Он не здесь. Но говорит. А потом опомнился, встряхнулся. В глазах появилась тоска, лицо некрасиво дернулось, светлая челка снова упала на глаза.

– Ты меня любишь? – прошептал Матвей уже совсем другим голосом.

Смиля открыла рот, чтобы сказать: «Да, конечно, люблю, еще как!»

А врать-то нехорошо. Особенно в делах сердечных. Вот так один раз обманешь, потом всю жизнь в невезении проведешь. Да и Матвей почувствует вранье. Восприимчивый, зараза.

Впереди показался знакомый перекресток. Издалека было видно, как напыжился красный человечек на светофоре, намереваясь никого никогда не пропустить через дорогу. Около зебры знакомых стариков не было, но Смиля была уверена, что они непременно появятся, чтобы разорвать ее на две половинки прямо тут, на дороге.

Нет, не будет она сейчас отпускать Матвея. Ходят тут разные… Без защитников никак.

«Мышка, мышка…» А то заведет лучше домового, пускай хозяйничает, чтобы никто чужой не заявился.

– Слушай, а пойдем чайку попьем, – вцепилась Матвею в локоть Смиля. – Сушек купим.

– Значит, не любишь, – скривился Матвей. Или она ногтями впилась ему в кожу?

– Если скажу, что люблю, пойдешь?

В ответ хищная ухмылка в тридцать два зуба и десяток запасных.

– Соответствовать будешь – пойду, – произнес угрожающе. Ну вот, начинается.

– А что надо будет делать? – спросила Смиля осторожно.

– Любить. Быть со мной. Всегда.

– Я и так со всеми вами всегда. Или тебе персональную ночь подавай?

– С ночью мы потом разберемся.

– Тогда с тебя сушки.

Матвей покорно купил сушки, при этом не выпуская Смилю из рук. То за подол футболки ее держал, то за плечо, то за локоть. А то просто клал свою ладонь на ее макушку.

Мама ушла на работу, но записка гласила, что ключ у соседки. Поэтому они и войти смогли, и чай заварить. Смиля метнула горсть сушек в коридор. Через плечо бросила, как будто кто подсказал, что делать надо именно так. С утра уже подсказывал – что гостей надо гнать, что от Матвея бежать, что стариков через дорогу вести.

Скелет продолжал ухмыляться.

– Это ты зачем?

– Хозяина кормлю. Ты ведь в Доме сушки бросал.

– Я привидению.

– Привидения хлебом не питаются, им души подавай. Сам говорил.

Они уставились друг на друга. Чайник вскипел. Обливные бока запотели. Газ под горелым днищем дергался неровным танцующим пламенем. Скелет вздохнул и перестал улыбаться.

– А ты где была-то с утра? Я заходил.

– К Вере бегала, – на едином дыхании соврала Смиля.

– И как она? – высказал сомнение Матвей.

– Нормально.

Чайник недовольно свистнул, словно они задумали у него на глазах целоваться, и он заранее предупреждал, что делать этого не стоит. Но они ни о чем таком и не думали. Просто пили чай. Гость смотрел в окно, скучал, во взгляде вопрос: «Что я здесь делаю?» Уже забыл, значит… Быстро он.

Когда Скелет уходил, сушек в коридоре не было. Тоскливых взглядов, очередных признаний – тоже. Гость хмуро кивнул и закрыл за собой дверь. При этом лицо у него было такое, как будто он так и не вспомнил, что здесь делает. В любви признался, и завод кончился.

Смиля подкинула на ладони сушку, сжала пальцы. Перед глазами все на мгновение потемнело. Голова, что ли, закружилась?

Хрусть…

Сушка вывалилась из ладони. Целая. Она не успела ее сломать.

Хрусть…

Не может быть! Лаума?

Качнулся колокольчик, глухо ухнули полые трубочки, волнуемые сквозняком. Откуда? С улицы? Лошадиный перестук, грохот – повозка едет.

Хрусть…

На кухне.

Смиля остановила трубочки, подержала в дрожащих пальцах язычок колокольчика.

Тихо, только очень тихо и осторожно.

Смиля кралась, ступала на мыски. От напряжения снова заныли ступни, что-то болезненно щелкнуло в подъеме. Нога неловко подвернулась, и Смиля брякнулась на пол, неудачно проехав на скользком паркете до угла.

На кухне сидел маленький и верткий. Ногами до пола не доставал. Ножки в лапоточках болтались в воздухе. В руке блюдце. Пьет с шумом, причмокивая. В чае плавают четвертинки сушек. Как Смиля увидела, непонятно, смотрела-то снизу. Но перед глазами все предстало ясно.

А вот мужичок на нее не смотрел. Пил чай, сосредоточенно дул, вытягивая красные губы трубочкой, гонял в беззубом рту кусок сахара – открытая коробка стояла тут же, на столе. И как нашел? Никому не нужный сахар в кусочках давным-давно был запрятан далеко-далеко, за все пакеты и упаковки, и всеми забыт.

Мужичок хлюпнул чаю, пристроил блюдце рядом с чашкой, наполнил его, проливая на стол.

Это он чью чашку-то схватил? Матвея, что ли?

Было в этом мужичке что-то сказочное и на первый взгляд уютное. Нафаня, домовенок Кузька, носатая баба-яга с непослушной избушкой…

– Ну, что сидим? – совсем не по-сказочному, а зло и даже раздраженно спросил гость. Спросил, не шевеля губами, продолжая пить чай, дуя на блюдечко. Голос отчетливо звучал в голове Смили. – Чайник-то поставь еще.

Мужичок шумно, с прихлебом отпил, зажмурился. Лицо маленькое, заросшее волосами, глаз не видно из-под кустистых бровей. Только губы полыхают промеж седых волос.

– У-у-у-у! – недовольно вытянул губы старичок. – Плохие мысли. Грязные. – Он плеснул чай в угол. – Свежего давай! Да поменьше вопросов! Ты, что же, хочешь, чтобы я тут навек поселился? Нет уж! Ты меня туда неси! Порядок наводить будем. А если что – и в драку полезем. А то распустились. Не на своей земле свои порядки наводить. Как переселять-то меня, знаешь?

Смиля и до этого ничего не поняла, но тут уж уверенно замотала головой, крышка чайника запрыгала в руках, звякнула.

– Ладно, – старичок отставил блюдце, пожевал губами. Из-под бровей полыхнуло черным лезвием. – За парнем твоим послежу. Не я первый начал. Силы-то пока на нашей стороне.

– Какие силы?

Все, запас прочности закончился, и Смиля упала на табуретку.

– Вы кто? К маме?

– К папе! – огрызнулся старик. – Лапоть неси! – Он шваркнул кулаком по столу. Плеснулся чай из опрокинутой чашки. – Плохо кормишь. Так и уйти – дорогу найду. Указывать не надо. Ну, что сидишь? Или мне так ничего и не дождаться?

– Сейчас?

– Вчера! – Старик опустил пятерню в лужицу чая на столе. Вода вокруг пальцев закипела. Забормотал:

– Заговариваю белым соколом, черным небом, дымными мыслями…

В панике вывалилась в коридор, пока на кухне еще какое представление не началось.

А ну как на столе вода покипит-покипит, а потом из пара кто полезет.

Спотыкаясь, побрела по квартире.

Лапоть, лапоть, лапоть… Какой у деда размер-то? В голове точно радио включили. Вредный старик все говорил и говорил:

– Добро становится добром, только если есть зло, счастье познается в несчастье, смерть может быть только в паре с жизнью, есть правый, значит, есть и левый, югу противостоит север, а востоку запад, есть молодой, значит, есть и старый, все, что далеко, может стать близким, у любой земли есть небо, после ночи всегда приходит день. Все это есть, но рядом стоять не может – смерть и жизнь не терпят соседство – либо одно, либо другое, правый и левый – в разные стороны. Но есть одна противоположность, которая не просто может находиться рядом, а нуждается в таком соседстве, – мужское и женское. Одно без другого живет, но теряет смысл. Вот что с тобой сотворить хотели – пару. Для ее ведьминских нужд. Чтобы два мира соединить – ее, прошлое, и твое, сегодняшнее, женское и мужское.

Хрусть…

Сломалась еще одна сушка. В комнате словно шевельнулся воздух. Смиля медленно оглядела знакомые стены.

«Мышка-мышка, поиграй и назад отдай…»

Мышка? Проводник между миром живых и мертвых. Но это у славян, а у балтов как? У нас домовой, а у них айтварас – дух дома. Ну и еще с десяток альп на кончик иглы – этих злых духов везде было навалом. Домовой появился, когда его стали подкармливать, а до этого местные развлекались. Барздуки. Она в книжке видела картинку – старик с бородой, сидит за столом, большой ложкой кашу уплетает. Тоже поесть любит. Так вот кто ее у перекрестка встретил – барздук и домовой. Через нее отношения свои стали выяснять.

Мелькнула серая тень, ртутным хвостиком втянулась в комнату родителей. Не помня себя, Смиля прошла туда. Дневной свет пробивался сквозь шторы и как будто специально высвечивал на стене два лапотка, скрепленные между собой ленточкой. На любовь, на согласие, чтобы пара была, как два лапотка, неразлучна. В смысле мама с папой. Как же она их разорвет?

А на кухне набухало недовольство. Она его чувствовала. Диковинный старичок возмущенно бухтел, ронял табуретку, гремел крышечкой чайника. Решил себе сам чай заварить? Самостоятельный!

Смиля вынула из стены булавку, высвобождая оберег. Дернула бантик. Ленточка побежала. Соломенный лапоток сам скользнул в ладонь.

Папа-мама, извините.

«Ну, поехали!» – мысленно произнесла Смиля. На кухне грохнул чайник. В голову толкнулось чужое раздражение, ворчливое недовольство.

Объясните кто-нибудь, что происходит! С чего тут вдруг заповедный лес завелся? Откуда Калиновы мосты да река Смородина со Змеем Горынычем?

«Ага, сказки! – заворчал старик. – Внимательней книжки читать надо было! Не могли для игры сказку повеселее выбрать».

– Ничего мы не выбирали! – чуть не заплакала Смиля.

«Обратили в реальность призрачное зло. Тоже мне, герои! Мы рождены, чтоб сказку сделать былью? Так, кажется? Теперь получайте свою быль, написанную по мотивам страшной сказки. Вы этого хотели!»

– Ничего мы не хотели! – взвизгнула Смиля.

Ей никто не ответил. Она вдруг ощутила неприятную ватность в руках и ногах. Привалилась к стене.

Хотели… не хотели… Хотели, как лучше. Чтобы лето весело прошло, чтобы было, что в школе рассказать, – еще бы, скоро выпускные, что-то хорошее о беззаботном детстве в памяти оставить. Чтобы не как у всех. Чтобы не с папами-мамами на курорте, а по-взрослому. Своя игра. Тайная, никому не известная. Организация, способная повелевать. Четвертая империя. Вот и доигрались. Клички друг другу дали, роли распределили… Но никто никого не приглашал в кошмар, не открывал дверь в иную реальность.

Что же она сидит? Надо торопиться! Нашла телефон. Десять неотвеченных звонков. Ого! Она бьет рекорды! Раньше бы от любопытства – кто звонил да зачем – с ума сошла. А теперь – сбросила информацию. Не до любопытства. Набрала номер Синеглазки. Как же ей хотелось, чтобы кто-нибудь помог, подсказал, побыл рядом.

Синеглазка не ответила. Кто б удивился. Она вышла из игры. Интересно, а игра вышла из Синеглазки? Или время ее выхода еще не пришло?

Смиля медленно переоделась, выбрала самые удобные сандалии и вышла на улицу. На душе мерзопакостно, в кармане лапоток словно тонну весит, ткань вот-вот треснет.

Небо хмурилось, ворчало, недовольно похлопывая в ладоши. Перкунас, балтийский бог молний и грома, злился. Ему не нравилось то, что происходило в его владениях. Может, и не Перкунас, а Илья-Пророк. Забрали пруссы, уезжая, своих богов? Или им пришлось потесниться, чтобы пустить на свои земли богов славянских? А в том, что славянские боги здесь обитали, Смиля не сомневалась.

В ответ ее мыслям что-то тяжелое толкнулось в кармане. Тут же тревожно забилось сердце. На ногах по стопудовой гире – не поднять. Впереди бородатый горбун, голова гнется к земле, длинные руки, чуть ли не до земли, безвольно болтаются. Рубаха навыпуск, пиджак, стоптанные ботинки.

Смиля моргнула, раз, другой. Нет никакого бородача, а прямо по тому месту, где он стоял, широко шагает наследный принц угольных шахт, ресторанов, газет и одного маленького клада с драконом – Милослав Томилов-старший собственной персоной. Шагает уверенно, а вот вид у него не очень. Помятый он какой-то, глаза красные, взгляд бегает.

– Это же ты! – Он резко остановился около Смили.

– Я, – заверила Смиля, потому как в собственной принадлежности самой себе она не сомневалась. Ответила и с любопытством посмотрела на нового хозяина Дома.

– В смысле – это вы… – Томилов смутился.

Смиля дернула плечом. Она не прочь, чтобы к ней и на «вы».

– Ну те, что в Доме сидели. Мне дочь рассказывала. Она познакомилась с мальчиком… – И Томилов снова замялся, пытаясь рукой показать, что за таинственный субъект выдал все их тайны. – Таким… черненьким.

Ну да, кто бы сомневался. Кое-кому захотелось приобщиться к кладу, а через кого его можно получить? Смиля отказалась, он помчался дальше. Не к Синеглазке же идти. Осталась Белобрысая.

– Он сказал, что вы играли в Доме. Всем рассказывали про привидения и все такое. – Томилов перестал дергаться. – Я прошу больше в Дом не ходить. Не знаю, правда это или нет, но Снежана поверила вам, ночь не спала, все ей слышалось, что кто-то ходит.

– Это местные, – не думая, ответила Смиля.

– Какие местные? – Томилов стал злиться. С нервами у него не очень. Вон как дергается. Еще и кулаки жмет. В драку, что ли, полезет? – Хватит! Я этот Дом покупаю. Сделка скоро будет оформлена. И нечего рядом отираться. Увижу – вызову полицию! Это без пяти минут частная собственность.

От такой яростной речи Смиля попятилась. Не то чтобы она боялась, что ее ударят – пусть только попробуют, – но безопасность никогда не бывает лишней.

– Извините, а откуда вы знаете, где я живу?

Вопрос был вполне логичный – с чего вдруг Белобрысин папенька примчался сюда? Они от Дома стрелки не рисовали, кто и куда расходится на ночь, на перекрестке не кричали.

– Генрих рассказывал. А потом как-то так само получилось. Шел и вдруг вижу – ты идешь.

Смиля закивала. Ну, конечно, так ведь обычно и происходит. Подумал ты о человеке: «Дай-ка я его встречу», и он тут же на горизонте рисуется. Надо будет в следующий раз подумать о Тимберлейке. Что-то она его давно на улицах Калининграда не видела.

Вроде бы они с Томиловым попрощались. Смиля уже не помнила. Она брела, понимая, что совсем ничего не понимает. Бородатый – это барздук, привел Томилова к ней. Он же, бородатый, вчера выгнал Смилю из читального зала, а потом орал, чтобы они не лазили в Дом. Теперь вот Томилов тоже гонит. Кому они помешали? Явно не Томилову. Ему помешать они еще не успели. Или успели?

Стало знобко, и Смиля плотнее закуталась в куртку. Все было до невозможности путанным. А главное – не покидало ощущение, что ее преследуют образы прошлого, как будто какая-то сила пытается утянуть на сто лет назад.

Смиля пропустила машину, за ней шумный, пыльный грузовик, перебежала зеленый пятачок кругового движения и чуть не растянулась посреди мостовой.

Перед ней была тихая улица Гоголя, присмиревшая, как после сурового наказания школьница. Она глянула на Смилю виноватыми глазами крайних домов, пошуршала тяжелой листвой тополей, говоря – еще немного, и ты будешь у цели.

У какой цели? Разве она сюда шла? Не к Вере? Поболтать, чайку попить?

Это как глубоко надо задуматься, чтобы помчаться чуть ли не через весь город и даже не заметить этого.

Смиля посмотрела себе на ноги: «Эй! Вы там не устали?»

Ни зудения, ни тяжести – не устали. Бежали легко, без запинок. И готовы еще столько же пробежать.

Вздох из груди вырвался со всхлипом. Попятилась, сползла с зеленого пятачка. Испуганно загудела машина, под колеса которой пыталась попасть Смиля.

Быстро осмотрелась, боясь увидеть того, кто так настойчиво гнал ее в этот район. Никого. Прихлопнула карман.

«Не отвлекайся!» – услышала в своей голове. И вдруг вспомнила. Ни к какой Вере она не шла. Она шла именно сюда, на эту улицу, чтобы… чтобы… Сквозь ватное непонимание происходящего стали пробиваться ростки тревоги. Раньше у нее провалов в памяти не было. Откуда вдруг все это? Она сходит с ума? Это неизлечимо?

«Иди! – вспыхнуло в голове. – Неси!»

Только без паники… Ну, бывает… Задумалась, не заметила. Авитаминоз – штука непредсказуемая! День сегодня такой, сложный.

– Сейчас, – пробормотала, разворачиваясь. – Сейчас отнесу. Минутку.

Как же ей не хотелось идти в этот Дом. Где все непонятно, где комнаты по мановению волшебной палочки убираются, где ходят призрачные духи.

Она пропустила очередной пыльный грузовик и пошла прочь. Отсюда минут двадцать, и будет она у Веры. У нее уже, наверное, обед, можно будет вкусно перекусить. Вера невероятно вкусно готовит. Будь она на месте Скелета или Януса, непременно бы влюбилась – шутка ли: всю жизнь прожить сытно и вкусно. А может, Янус со Скелетом вчера сначала к Вере отправились со своими признаниями, получили там от ворот поворот и после этого к ней, к Смиле? Может, Вера уже всем отказала, понимая, что ничего хорошего из этого не выйдет?

И какого небесного бога они прогневали, что попали в такую заварушку?

Мимо прошумел пыльный грузовик, Смиля перебежала на зеленый пятачок кругового движения.

Это было даже не смешно. Она снова стояла перед улицей Гоголя. Какая-то услужливая мышка в очередной раз запутала ее и привела сюда.

– И что дальше? – в никуда спросила Смиля, не ожидая, что последует ответ.

«Отнеси!»

Какого черта, в конце концов? Почему она не может позвать на помощь подругу? Почему должна все делать она?

«Иди!»

– У! Вредный! – скорее чтобы подбодрить себя, чем домового, проворчала Смиля. В следующий раз без объяснений никаких поручений выполнять не будет.

В ответ хмыкнули.

Так, значит? Никакой своей воли?

Можно было в очередной раз отправиться к Вере, поминая, что древние духи все любили делать три раза. Уйти, чтобы снова оказаться здесь же и наконец-то быть раздавленной самосвалом?

Смиля сдержалась, чтобы не попятиться, потому что сзади на нее непременно должен был наехать очередной грузовик, не пуская назад, не давая просто зажмуриться и побежать домой.

Главное – не оглядываться. Повернешь голову, а там стоит кто-то лохматый, клацает вставной челюстью, вращает красными от бессонной ночи глазами. Посмотришь в белое лицо и забудешь себя – кто ты, куда шел, зачем вообще на этот свет появился.

Только не бежать!

Чудовище широкими шагами помчалась вверх по улице Гоголя, к Дому, к стенам, способным как убить, так и защитить.

До этого все бегала – ничего, а тут силы оставили. Еле дыша, она добрела до тополей перед входом. Уже виднелись между стволов выцветшие стены, уже колыхался в вечной ряске крестообразный прудик.

В тополь врезался новенький «Ниссан». Четко посередине капота. Блестящее железо вздыбилось и погнулось. Машину успело припорошить листвой – авария случилась не только что, скорее всего вечером. Кто-то кого-то не выпускал? Или не впускал? Крыша машины выглядела как после маленького камнепада. Чудовище подняла голову. Бросали с третьего этажа. Под ногами обломки кирпича. Значит, гнали, а он не успел уехать. Дом обзавелся новой достопримечательностью? Счастливым при этом не выглядит, нахохлившийся и притихший. Незваных гостей выгнал, а тут – здрасте – опять заявились. Не ждали!

Чудовище подошла ближе, ожидая, что ноги ее сами понесут дальше. Нет, никто больше под локоть не толкал, под коленки не дул. Ее вели сюда и вот привели. Ладно, силу воли в следующий раз испытаем.

Смиля вытерла вспотевшие ладони. Организм больше не слушался ее. Шел сам, куда ему велели. А кто-то, значит, этому мешал. Иначе бы в голове не возникло столько путаницы. Кто же ее сейчас будет останавливать? Кто кинет камень?

Внимание привлек шаркающий звук. Дом не был пустым. Он все же принял гостя. Так-так… Интересно, кто это?

Забыв о страхе, Чудовище заспешила влево, мимо лестницы, в заросший парк. Было похоже… Было похоже, как будто копали. Ритмично вгоняли лопату в землю. Сухую землю, которую давно не поливал дождь.

Кстати, тучи ходят, а дождя все нет и нет.

– Привет!

Чудовище настолько погрузилась в собственные мысли, что пропустила появление Белобрысой. А она тут как тут. Стоит, засунула кулачки в карманы штанов цвета хаки, облегающая зеленая маечка, волосы собраны в хвост. На ногах армейские ботинки. Из всей этой военизированной красоты выбивается челка. Вытравленная аммиаком. Не к лицу она ей.

– Ты зачем пришла?

Взгляд злой. В каждом глазу по угольку – вот-вот прожжет.

– Это мой Дом!

С чего Скелет решил, что Томиловы больше не появятся? Вот вам, пожалуйста, яркий представитель семейства.

– Дальше что? – как можно равнодушнее произнесла Чудовище. Какой леший ее сюда понес? Забросила бы лапоток в Дом – и восвояси. Нет, пошла смотреть. Тоже – изыскатель нашлась. – Что это вы тут копаете?

– Что надо, то и копаем.

Чудовище остановилась. А правда, чего она на Белобрысую накинулась? Если они Дом купили, то могут тут хоть метро прорыть.

Землекопом работал Ворон. Она узнала его темную куртку, кудлатую голову. Что он тут делает? Какого?..

– Клад нашел? – крикнула она в согнутую спину, вспоминая, что именно Ворон выдал их компанию Томилову-старшему. Видать, в сердцах он свою машину-то и разбил.

Ворон тяжело оперся о лопату. Ярко-красная рукоять. С собой такую не потащишь. Хозяева дали. Недавно купили и сразу выдали. Добрые какие.

– Катись отсюда, – устало произнес он и стал рыхлить землю – постукивать острым краем лопаты по песчаному, с камешками, дну. Неглубокая у него яма пока получилась. До колена даже не докопал. Не получится из него кладоискатель. Ленивый.

Подул ветерок, принеся с собой кисловатый запах еще далекой осени, шелест листьев… легкое тревожное покалывание в груди.

Лаума бесшумно выступила из кустов. Бледное лицо. Серая прямая юбка. Кулаки напряженно прижаты к бокам.

– О! – только и успела сказать Чудовище.

Лицо Лаумы вытянулось, челюсть пошла вниз, неестественно отваливаясь, как хэллоуинская маска. Крик на уровне ультразвука заставил зажмуриться и зажать уши.

Что-то толкнуло Чудовище в грудь. Она качнулась, взмахивая руками и открывая глаза.

Лопата уже пролетела половину траектории, собираясь закончить свое движение где-нибудь между глаз Чудовища.

Ноги подкосились. Она упала, согнувшись. Просвистело над головой железо.

– Не трогай его! – Белобрысая кинулась на Чудовище.

Новый крик Лаумы. Ворон рывком выкинул себя из ямы. Даже на лопату не оперся. Дернул головой, точно она у него была на шарнирах – движение резкое, неправильное. Словно он вдруг превратился в куклу. Посмотрел исподлобья. Взгляд пустой. В глазах вообще ничего не было, как будто живое глазное яблоко заменили стеклярусной подделкой. Смиля никогда не подозревала, что за привычной в общем-то фразой «пустой взгляд» скрывается такая страшная правда. Медленно стекленеющая радужка, зрачок поглощает свет. И улыбка. Деревянная.

– Отвянь! – визжала Белобрысая. – Генрих мой!

Смиля успела увидеть, как к ней приближаются скрюченные пальцы с острыми накрашенными коготками. Увернулась. Удар пришелся на плечо. Изогнулась, зашипев от боли. Шоркнула лопата, врезаясь в землю около ее пяток. Смиля подпрыгнула. Выпал из кармана лапоть. Наклониться, схватить и через разбитое окно забросить в Дом. Не успела подумать – зачем. Мысль пришла – очень надо.

Присела. Лопата с хрустом вошла в землю, содрав на костяшках руки кожу. Еще бы сантиметр, и нет пальца. Ничего себе – шуточки!

– Уйди!!!

Белобрысая все же дотянулась, рванула за воротник куртки. Чудовище на мгновение задохнулась. Вспыхнули в глазах искры. Опрокинулась, подхватывая лапоть, пряча его в кулак. Получила удар тяжелым ботинком в бедро, крутанулась на месте, отбегая подальше.

– Только тронь еще! – Чудовище отступала, внимательно глядя на противницу. Драться не хотелось. Ей бы сбежать. Но что-то заставляло ее быть здесь, сжимать кулаки, выплевывать ругательства. Заставляло драться.

– Вон! – зашла в новую атаку Белобрысая.

– Лучше – уйди, – хрипло прошептал Ворон, сдувая непокорную челку, и удобней перехватил лопату.

В душе словно струна оборвалась. Никто больше не гнал, не заставлял. Она была свободна. Бежать!

– На что они тебя купили? – крикнула она уже от прудика.

– Купили за то, что ты не дашь.

Смиля перевела глаза на Белобрысую. Она была такая же противная, какой показалась в первый день. Когда это было? Вчера? Неделю назад? А может, месяц? Сейчас, наверное, немножко попротивней.

– Убирайся! – победно крикнула Белобрысая. – Это мой Дом!

– Вот заладила, – прошептала Чудовище, потирая пострадавшую руку. – Твой да твой! А вот не твой!

Она сунула руку в карман. Лапоток. Помощник! Сила против силы.

В два прыжка оказалась около полуподвального окошка.

– Помоги! – прошептала в кулачок.

Пальцы разжались. Лапоток беззвучно ухнул в черный провал.

За Домом снова зашоркала лопата. С таким рвением к утру Ворон перекопает весь сад. Тоже джентльмен удачи нашелся!

– Что ты туда бросила? – заволновалась Белобрысая.

– Гранату, – устало прошептала Чудовище. – Чтобы у тебя тут все взорвалось.

– Что ты туда бросила? – Белобрысую не на шутку затрясло.

Из подвала вылетела пестрая кошка. Она зло мявкнула, будто на закорках у нее сидело с десяток паразитов. Вслед ей что-то полетело. Камешек, что ли? Кошка зашипела, словно в нее попали. Но попасть не могли. Чудовище сама видела – камень мимо пролетел. Значит, что-то другое задело.

Откуда здесь кошка? В подвале отродясь не было кошек. Они за версту обходили Дом.

Вода в прудике плеснулась через низкий бортик. Чудовище попятилась. Кошка завопила знакомым, противным голосом.

– Что это было? – орала Белобрысая, хватаясь за голову.

– Ничего особенного, – растерялась Чудовище. Неужели подействовало? Неужели одна нечисть выгонит из Дома другую?

– Что?

Испытывать себя на прочность Чудовище не хотела. Она бы сбежала, если бы не боязнь повернуться к этой сумасшедшей спиной.

Белобрысая сделала шаг и… споткнулась. На ровном месте. То ли корень под ногой оказался, то ли камень подкатился. Белобрысая мало что не зарычала от ярости, бросилась на Чудовище. Она и успела-то всего ничего – зажмуриться и руки к лицу поднять. Белобрысая точно в невидимую стену врезалась – остановилась, согнувшись, бормоча проклятья, потерла ногу.

Больше сомнений не было. Камень. Большой, серый. Подпрыгнул и ударил Белобрысую в коленку. Чудовище попятилась. То, что Белобрысая до нее не добралась, хорошо, но кидающиеся под ноги булыжники, сама собой выплескивающаяся из прудика вода, бородатые субъекты…

Хватит!

Смиля нырнула под тополя, не сразу поняв, в какую сторону ей бежать. Да хоть в какую, только бы подальше отсюда!

Судя по грохоту, Белобрысая ухнулась всеми своими костями на камень дорожки. Ее бы еще головой в ряску опустить – вот жизнь бы стала тихая…

Не выдержала, посмотрела назад, и страх обручем сдавил горло. В окнах верхнего этажа стояла Лаума. Белая блузка, жуткая серая юбка. Ведьма, кажется, собиралась выйти прямо через окно, чтобы задавить собой тех, кто остался внизу.

Досматривать представление до конца Чудовище не стала. Это кино вполне могло обойтись и без зрителей. К тому же к Дому вновь приближался Томилов-старший. Его лицо… Да у кого было время рассматривать его лицо?

Чуть не врезалась в покореженную машину и вдруг поняла, что произошло. Отсюда пытались сбежать. Умчаться на предельной скорости. Не пустили. Затянули в свои сети. И теперь уже никуда никогда…

Врезалась в старушку. Какие-то старушки последнее время пошли неуклюжие, все норовят под ноги попасть.

– Гартенштрассе где?

– Чего? – То ли от волнений, то ли еще от чего, но со слухом наметились явные непорядки.

– Гартенштрассе, – пропела старушка.

Ярость накрыла мгновенно, в глазах потемнело, кровь ударила в голову.

– А идите вы со своими штрассами! – гаркнула Смиля. – Нет здесь таких улиц! Нет! И не было!

Старушка пожевала губами. Хотелось ее чем-нибудь прибить. Чтобы не стояла, не морщилась, не щурила глаза.

Топнула, отбив подошву, и побежала прочь. Боль иголочками пробежала по икре, скопилась в коленке.

– Гартенштрассе, – беспомощно произнесла старушка, глядя себе под ноги. – Ее еще в сорок восьмом Линейной назвали, а потом Северная Садовая, а потом Фурманова. Сейчас разве не переименовали?

«Дура!» – вспыхнуло в голове. Откуда взялась эта старушенция? Из прошлого века?

Из прошлого века.

Смиля остановилась. В лицо ударил ветерок, принеся с собой взметнувшийся песок, крики, цокот копыт по мощеной улице.

Старушки не было. Сквозняком унесло? Улетела в прошлое вместе со странными запахами и лошадиным топотом.

Попятилась. Побежала. Жуть какая!

Не чуя под собой ног, Смиля промчалась все нужные и парочку ненужных перекрестков, старательно глядя на таблички улиц.

Все в порядке. Все хорошо. Знакомые названия. Никаких изменений.

То ли от бега, то ли от самовнушения, но стало легче. Как все-таки хорошо жить на свете! Сделала небольшой крюк, вбежала в родной подъезд. Никто ее больше не путал и не водил. От нее отстали. Она была свободна!

Когда дверь за ее спиной захлопнулась, погрузив в привычный стылый полумрак парадной, Смиля обрадовалась. Подойти бы ближе к стене, погладить ладонью такой знакомый кирпич, провести пальцами по облупившейся краске дверных косяков.

Стоило сделать шаг в темноту, показалось: в этом узком пространстве она не одна. Кто-то был еще. Кто-то, что так настойчиво кружил ее по городу, то заставляя идти к улице Гоголя, то прогоняя от нее. Кто-то, из-за кого родной дом перестал быть крепостью, надежной защитой, прочным убежищем… чем он там еще мог быть?

Шорохи, запахи, легкие движения. В голову неожиданно полезли старые истории про черные пятна, красные руки, крокодилов под кроватями и Черных женщин за темными шторами. Детские страхи радостно вынырнули из небытия и довольно потерли лапками, готовые напасть, вцепиться, напитав каждый атом трепетом.

Не помня себя, Смиля проскользнула в коридорную дверь, трясущимися руками открыла замок, ввалилась в квартиру. Равнодушно звякнул колокольчик – полые деревянные трубочки глухо отозвались на прикосновение деревянного язычка.

Смиля подняла руку, чтобы остановить это долгое раскачивание. Колокольчик замер. Но тревожный звук все плыл и плыл по коридору, заглядывал в комнаты.

– Мама! – на всякий случай позвала Смиля, хотя знала, что родители на работе.

Если только чудом…

Если чудеса на сегодня и были запланированы, то появление родителей в них не входило.

Топоток прокатился у нее прямо под ногами, Смиля крутанулась на месте. Пусто. Никого. Топот словно забрался в голову, поселился под волосами.

Вот снова! И опять никого!

Взвизгнув «Ой, мамочки!», Смиля рванула в свою комнату. Паркет встал перед ней стеной. Споткнувшись о воздух, Смиля со всего маху рухнула на пол, отбив колени и ладони. Во рту появился вкус крови. Пока соображала, чем таким приложилась и не откусила ли себе язык, топоток прошел совсем близко. Под чьими-то тяжелыми ногами дрогнул паркет. Качнулся воздух. Вот-вот перед ней кто-то появится, вот-вот коснется лица, вот-вот…

Из взметнувшейся пыли возникло невысокое бородатое существо. Коротенькая тощая лапка потянулась к Смиле. Все это было настолько неожиданно, что заставило забыть о сопротивлении. Ей ничего не стоило вскочить, заорать, оттолкнуть эту руку, но она не шевелилась. Смотрела, как маленький корявый пальчик приближается и, кажется, не дышала.

Человечек вдруг остановился, в его глазах, до этого добродушно улыбающихся, появилось тяжелое презрение. Перед тем как исчезнуть, он что-то в Смилю бросил. Смиля дернулась, крепче сжимая в кулаке сотовый. Звонко цокнула о лоб сушка, весело покатилась по паркету.

Ладони стали влажными. В дрожащих пальцах зазвонил телефон.

Синеглазка? Сама позвонила!

– Ладно, я тебе расскажу, что я увидела в Доме, – забормотала она. – Может, это тебя остановит. Может, тогда вы оттуда уберетесь!

– Вера, – начала Смиля. Не сейчас. Потом. Когда-нибудь. Когда все будут живы, а на небе засияет солнце.

– Я увидела, как Генрих убивает Эрика.

– Не надо! – взмолилась Смиля.

– Просто убивает. Как на войне. Люди друг друга не знают, но все равно стреляют. Без причин. Так и они. Просто убивали друг друга, и Гера победил.

– А ты? Что делала ты? – заорала Смиля.

– Я была там и хотела, чтобы Гера убил. И испугалась этого.

– Но ведь этого никогда не случится, – прошептала Смиля. – Они не будут убивать друг друга. – И сама не поверила своим словам.

– Это зависит от меня, – холодно отрезала Вера. – Вот что мне показал Дом. Не ходи туда! И вообще – забудь! Спасайся! Беги!

Вера завизжала, словно ей вдруг стало больно. Пискнул, отключаясь, телефон.

– То ли есть надо меньше, то ли спать больше, – пробормотала Смиля, на четвереньках отползая подальше от техники, несущей с собой столько боли.

Телефон снова медленно набряк светом, завибрировал, выплевывая из динамиков позывные. Два звонка и отбой. Условный сигнал. Кто-то предлагал собраться в установленном месте. Смиля осторожно приблизилась к трубке. В пропущенных звонках значился Ворон.

Этого еще не хватало. Гера звал ее к Дому. Лопату наточил? Белобрысая обзавелась парочкой кинжалов? Хотят осуществить Верин кошмар и уже кого-нибудь укокошить?

Смиля пинком ноги отправила мобильный в угол. Он вякнул, сообщая об смс. Или отругал хозяйку за своеволие?

«Я люблю тебя» – пришло от Януса.

Миленько. Очень. Бесконечный сериал, вписанный в один неправильно длинный день. Он бы еще добавил: «И хочу умереть с тобой в один час» – тогда бы все было вообще как нужно. Кому-то там.

Смиля поискала, куда бы засунуть мобильник, чтобы он вроде как был, но, с другой стороны, немного потерялся. Выключить – примчатся выяснять, что случилось. А так – не услышала. Очень хорошая отговорка.

Лучше места, чем карман банного халата, висящего под всеми полотенцами в ванной, найти было нельзя. Обзвонись теперь!

Заворчал гром, по подоконнику застучали быстрые капли. В гости, что ли, просятся?

Квартира недовольно засопела, наполнилась звуками, электрическим перемигиванием за окном. Ага! Не нравится!

В ее комнате что-то грохнуло, и Смиля свернула по коридору к себе. Толкнула дверь. Она обо что-то ударилась, качнулась обратно, но и в этот небольшой кусочек времени Смиля успела увидеть, что в комнате все перевернуто. Опрокинутый музыкальный центр беззвучно мигает огоньками.

Смиля осторожно прикрыла дверь.

Это была чья-то месть. Кто-то забрался сюда, чтобы наказать. Она унесла домового, теперь их дом остался без охраны.

Прошла по комнатам к кухне, врубила все телевизоры и музыкальные центры. Отыскала у папы радио и его включила. Оживила проигрыватели, нашла в компьютере самую шумную музыкальную группу. Звуковая завеса выгнала из головы ненужные мысли, заставила спрятаться страх. В грохоте, множестве разговоров и какофонии звуков ей стало хорошо. Она растворилась в этом. Может, кто и звонил. Может, куда-то и надо было идти. Смиле было все равно. За окном барабанил дождь.

Глава 6

Дом, около которого…

Грохот в голове звучал и после того, как ушла полиция.

Кто залез? Почему перевернул только одну комнату, все разбил, но ничего не унес – вопросов было много. Мама пыталась убраться. Смиля этого не видела. В наушниках звучала бесконечная музыка. За ней не было слышно ничьих голосов. Особенно родительских. Они ругались.

И вдруг… как будто штору отдернули: Смиля поняла, что проснулась и что находится в полной тишине. Не открывая глаз, лежала в кровати.

Темно. Тихо.

Ночь, наверное.

Тревога ледяной волной прошлась по телу, взболтала мозги.

Тишина! Ее не должно быть! В тишине слишком хорошо слышно, что в комнате есть еще кто-то.

Смиля быстро открыла глаза и чуть не заорала от ужаса. Над ней стояла Лаума. Чуть согнувшись, разведя руки. Рукава белой рубашки вытянулись и полоскались по воздуху, словно в них было вставлено по вентилятору.

В груди что-то болезненно защемило. Неужели и правда вынимают душу? Смиля прижала к себе одеяло, отползая на подушку.

Крикнуть? Что сказать? В горле пересохло, язык распух и не шевелится.

Лаума подняла голову.

– Вы чего? – икнув на первом звуке, пробормотала Смиля.

– Защищаешься? – по-змеиному прошептала Лаума. – Помощника нашла?

– Какого помощника? – Горло дернулось, руки задрожали, захотелось завыть.

– От пары отказалась? – шипела Лаума. – От мира моего отворачиваешься?

Рот она не открывала! Слова вспыхивали в голове болезненным красным цветом. Это делало происходящее не просто страшным, а убивающее страшным. Ни шевельнуться, ни позвать на помощь.

– Воевать хочешь?

Смиля замотала головой. Мысленно замотала, сама и на миллиметр двинуться не смогла.

– Будет тебе война. И жертвы будут, – голосом доброй сказочницы вещала Лаума. – Не хочешь уйти, все забыв, значит, умрешь, прихватив свой мир. Еще много кто умрет. Из-за тебя.

Угроза была слишком абстрактная, чтобы увидеть тех самых людей, что должны уйти в небытие. Лаума прищурилась, взвешивая свои шансы на победу, и перешла к приказам.

– Прогони защитника, отдай мне жертву – и все успокоится. Миры перестанут проникать друг в друга. Все будет как раньше. Тихо.

Она выставила ладонь перед Смилей. Гладкая, восковая, без единой морщинки. Не было у Лаумы ни линии будущего, ни жизни, ни судьбы, ни здоровья.

Дышать стало тяжело, в глазах запрыгали перепуганные цветные пятна. Ведьма придвинула ладонь к Смилиному носу, и Чудовище оказалась в Доме.

Мрачная громадина недовольно пыжилась, выплевывая из окон сгустки черноты. Ночь заполняла этажи. Шаг вперед – и тьма набросится, засосет. Ночь не пуста, в ней кто-то находится. Это Ворон, он хочет убить… Напротив него – Скелет! Он готов защищаться. Ну же, не медли! Ворон открыт, он тебя не видит. Бей! Через тьму несется истеричный, разрывающий барабанные перепонки, крик. Ворон что-то бросает. Скелет неловко падает, подминая руку, голова неестественно вывернута, изо рта вытекает кровь. Глаза пустые. Он умер.

Жуткая картина заставила задохнуться. Мертвый! Скелет! По ногам мазнуло знакомым топотком. Отвлекая, путая мысли.

То ли вспомнила, то ли увидела: вихрь носится по ее комнате, сшибает мебель, крушит компьютер, музыкальный центр. Взлетает в воздух кресло, сбивает люстру. Сначала кажется, что крушителей много, десяток, но потом становится заметно, что он один. Двигается с такой скоростью, что одновременно видится во всех углах, с десятком конечностей, множеством голов. Невысокий бородатый старик со злым лицом. Длинные руки, широкие ладони. Стул падает на музыкальный центр, летит по комнате пластик.

Ладонь толкает Смилю в грудь, и она падает, но уже опять в Доме. Пол холодный, в кожу впиваются кусочки битого кирпича.

– А голова на что? – ворчит скрипучий голос. Или Смиле только показалось, что кто-то что-то сказал? – Думать надо!

Смилю с легкой отмашкой прямо по лбу бьет старичок, заросший волосами по самые брови. Тот, что пил чай. Тот, что переселился в лапотке.

Рука у него сухая и горячая. Удар получился звонкий.

– Кладу на тебя печать, – буркает старичок и уверенно топает в темноту. – Не посрами! – оборачивается он напоследок.

Но Смиле некогда смотреть на старичка. Она вертится, ей надо видеть Лауму, чтобы ведьма больше не подходила, чтобы не сделала ничего плохого.

Ее нет. Ушла? Наконец-то!

Холод пронзил иголками, заставив неестественно выгнуться, больно удариться спиной об острый бортик кровати. Квартира! Дорогая! Все закончилось? Но нет. Лаума стоит около окна, пытаясь слиться с занавеской. Черная фигура. Зловещая. Вот-вот убьет.

Она делает шаг, раскидывает руки, дико вытаращив глаза. Взгляд вынимает душу. Ветер выстуживает память. Не удержишься, сорвешься, провалишься в бездну.

Лаума подходит вплотную. Она теперь может сделать что угодно, хоть голыми руками задушить.

Но пока она просто стоит. Просто смотрит. И уже кажется, что это призрак, тень подзабытого кошмара.

Бежать!

Одевалась не глядя. Что-то брала, что-то роняла. Дверца шкафа перекошена, открыть невозможно, а там теплый свитер – видно, что на улице ветер, хлещет дождь.

Дождь… вода. Забрела в ванную, натянула халат, туго подпоясалась. Драться! Да! Она будет драться! Она выгонит нечисть! Поганой метлой всех!

Сапоги. Холодно. Улица.

Вперед! Время не ждет! Скоро все решится. В душе азарт, кулаки сжимаются. Ух, как она сейчас со всеми разберется!

Шагала, впечатывая сапоги в лужи. Чавкало под ногами. Ветер гнал в спину, светили фонари.

Дом мокрый, как курица, жалкий. С кем здесь воевать? Старые тополя, дряхлый прудик, запущенный сад с мертвыми деревьями. Покажитесь только! Последние ветки так затрещат.

Улыбалась. Долго, с остервенением. Почувствовала, как заломило мышцы лица. Сжала зубы и еще сильнее оскалилась.

Три раза прошла дозором туда-сюда. Никого.

Только суньтесь.

Никого.

Постояла под тополями. Туго затянутый промокший от дождя пояс врезался под ребра, сапоги натерли ногу. Зашумели деревья, посыпали голову Чудовища сухими листьями.

– Отстаньте! – махнула она над собой, а когда опускала руку, вдруг почувствовала, как за рукав потекла вода, как холодный озноб прошелся по спине.

Где это она?

Каркнула в тополях потревоженная ворона, скрипнуло старое дерево.

Страх закрутился в животе предощущением нехорошего исхода, упал ледяной водой в ноги, сделав их ватными, неподатливыми. Ночь подступила, заглянула в глаза.

«Что ты здесь делаешь, девочка?» – спрашивала она. Чудовище не знала, что на это ответить.

Она плотнее запахнула на себе банный халат и бросилась бежать. Прочь, прочь, прочь. Куда подевался боевой азарт? Кого она собралась побеждать среди ночи в пустом Доме?

Улица Тельмана. Как ярко светится табличка «Тельмана улица, ранее Стрелковая, ранее Герцог-Альбрехталле». Ранее, ранее. Показалось, что она сейчас нырнет в это «ранее», растворится в ночи, исчезнет.

Сунула руку в карман. Сотовый. Откуда?

Экран вспыхнул. Пропущенные звонки, эсэмэски. Кому звонить? Маме? В полицию?

Палец дернулся, посылая вызов.

И тут она остановилась. Перед ней возвышался Дом. Ее снова стали кружить. Кто-то не хотел выпускать из своей власти.

– Чудовище! Ты – Чудовище! – ревели в трубке.

Каркнула ворона. Ставшей вдруг тяжелой рукой Чудовище поднесла трубку в уху.

– С-скелет, спаси меня. Пожалуйста.

– Баженова? – В его голосе пробилась тревога. – Где ты?

– Я тут…

Из Дома выступил кто-то черный. Рука упала, не в силах больше держать тяжелый сотовый.

Кажется, она собиралась драться. А вот и противник.

Когда Скелет примчался к Дому, Чудовище сидела на ступеньках, уронив голову на колени. В первое мгновение Матвей подумал, что она умерла. На шум шагов Чудовище выпрямилась, блаженно улыбнувшись, словно вместе со Скелетом в ее мир пришло утро.

А еще были слезы. Много-много спасительных слез.

От слез голова раскалывалась. Звенящая в висках боль мешала слушать то четко проявляющийся, то уплывающий голос Матвея.

– Жрецы, хорошо известные у пруссов: вайделоты, нерути, гадавшие о погоде и возможностях рыбной ловли, тулисоны и лагашоны принимали участие в обрядах восхваления умерших.

Матвей перевернул страницу, посмотрел оборот и, не найдя там ничего интересного, вернулся.

– Что у нас есть еще? – спросил он книжку и тяжело вздохнул. – Добрые духи дома кауки, благожелательные людям женские духи дейве и лауме, бог вражды Жалус, ведьмы раганы и духи, вызывающие кошмары и наваждения, – мани. О! Они!

Смиля всхлипнула и устало откинулась на подушку. Они уже давно и безрезультатно пытались понять, кто так зло над ними подшучивает. Одни вопросы и никаких ответов.

– Ты понимаешь… – стучала зубами о край стакана с водой Смиля, – ты умер. Там!

– Это всего лишь сон.

– У меня раньше не было таких снов. – Смиля упала горячим лбом в подтянутые к животу колени.

– Тебя напугала эта тетка. Ходит, глазами вращает. Какие после такого сны? Только кошмары.

Матвей тушевался. Он не очень представлял, что теперь делать с гостьей. Как все мужчины, терялся перед женскими слезами. Вроде бы все аргументы приведены, пора бы уже и успокоиться, а она все плачет и плачет. Стакан чуть не сгрызла. То положит голову на подушку, то в клубок свернется. А ну как в обморок грохнется? «Скорую», что ли, вызывать? Сумасшествие налицо – гуляла по городу в банном халате.

Смиля вскинулась, с ужасом посмотрела в такие спокойные, как ей казалось, глаза Матвея. Он ни о чем не догадывается! Ему надо все немедленно рассказать!

– Ты знаешь, почему Вера больше не ходит в Дом? – прошептала быстро.

– Почему? – поморщился Матвей.

– Она видела, что в Доме погибнет Янчик. И что в этом будет виновата она!

Кривая ухмылка застыла на лице.

– Он, что же, для этого должен из окна выпрыгнуть?

– Дом сам заставляет нас драться! Ворон уже бегал за мной с лопатой. Если появишься ты или Ян, он нападет на вас. Как на войне – наша армия и армия противников. Он теперь выступает на вражеской стороне.

– А мы? – быстро спросил Матвей.

– И мы на какой-то, – скисла Смиля. Она быстро уставала. Ухитрялась дремать между фразами.

Матвей захлопнул книгу.

– Ну ладно, предположим, Ворон охмурил хозяйскую дочку, и она ему показала карту острова сокровищ. Он выкопал три черепушки, пять обломков и один горшок с прахом. Куда он с этим барахлом денется? В ломбард? Его обманет первый встречный. Все находки надо нести в полицию, а он туда не пойдет. Это тупик.

– Значит, он пойдет к тебе или Янусу, и вы подеретесь. – Смиля подпрыгнула на месте. – Слушай! А может, он все это делает специально? Обманывает Белобрысую. Сдалась она ему? Все узнает, все разведает и к нам придет.

Матвей оглядел комнату, прикидывая вероятность появления здесь Ворона.

Узкий пенал плохо освещенного пространства. Кушетка, книжные полки, стол, встроенный шкаф, полуоборванные темно-красные шторы, пыльный плафон, пыльный ковер с парой медалей и россыпью значков (Матвей занимался борьбой?), в голове кушетки вместо подушки продавленный когда-то мягкий, а теперь кирпично-твердый мишка.

– Маловероятно. Гера болтун, но не актер, он на этих сокровищах помешан. С самого начала хотел что-нибудь найти. И судя по твоим словам, девчонка его здорово зацепила. Иначе бы он не стал на тебя кидаться.

– Ге-ра, – на последнем издыхании истерики всхлипнула Смиля. – А почему ты нас Лауме представлял по кличкам? Янус хотел по именам, а ты его опередил.

– Так спокойней. Помнишь, в «Волшебнике Земноморья»? Знать настоящее имя человека – значит подчинить его себе. А так, по кличкам, – никакой силы над тобой никто иметь не будет.

– Какую силу могут иметь над нами их боги? – взвыла Смиля. – У нас своих – веником не разгрести! Помнишь, Янус в Доме сушки бросал, домовых кормил? А потом пришел ко мне, в блюдце молока налил, и его кто-то выпил. И лапоть. Дед сидит, чай пьет. И я даже не знаю, что произошло, – он заставил меня взять лапоть и в Дом его отнести. А в лапте – домовой. Из моей квартиры. И я это сделала! Словно кто под локоть толкал. Сказки, да? Про курочку рябу? Нафаня, Кузька – они все были другими! С чего все началось, если никто никому ничьих имен не говорил? Янус сказал – сначала мы прогоняли, теперь нас прогоняют. Кому мы помешали? Дед этот ночью… Лаума все твердит про каких-то защитников. Родичи у меня ругаться стали. Это потому, что я у них оберег забрала и домового из квартиры увела. И я уже не знаю, куда идти, и… и… А сегодня – я отлично помню – сама собралась, сама пошла. Драться. С кем?

Слез больше не было, Чудовище обреченно всхлипывала, мечтая о минутной передышке. Чтобы не думать. Чтобы не знать.

– Действительно… – пробормотал Матвей и завис.

Душевно так завис, минут на пять. Смотрел в свою волшебную книгу, дул в кулак, бегал глазами по окрестностям. Потом что-то у него в компьютере перегрузилось, и он вернулся к действительности.

– А знаешь, ты права. Даже красивые женские головы способны генерировать мудрые мысли.

Смиля решила на глупости не реагировать. Пускай он ее хоть горшком называет, только в печку не кладет.

– Если американцы у себя там проводят Хэллоуин, каких духов они могут встретить? Гоблинов, гномов, орков. А если тот же праздник отмечают у нас? Вряд ли гоблины берут у себя путевку на устрашение славянских дурачков в деревне. Нет, к нам, как на Ивана Купалу, приходят наши – домовые, лешие, банники, сенники. Еще русалки с бабками-ёжками. Потому что они у нас всегда были. А в нашем Калининграде изначально были пруссы со своими духами и богами. Потом уже здесь потопталось христианство, но духи-то остались. И вот сюда приехали русские, всякие там бабки из деревень, и в лаптях привезли своих домовых, сенников и банников. Вроде бы тоже нечисть. Но вряд ли они так уж мирно отнеслись к завоеванным коллегам.

– Но ведь было-то все тихо! – по новой взвыла Смиля. – Чего она вдруг?

– Значит, не вдруг, а по причине. Что произошло?

– Ворон клад стал искать.

– Нет.

– У Дома хозяин появился.

– Возможно. Перед этим было два хозяина, и каждый оставил Дому свою жертву. У музыкантов кто-то из окна выбросился, генерал застрелился. От новых они тоже ждут жертвы.

– Вот пускай и берут! – заторопилась Смиля.

– Не могут. Им кто-то мешает.

– Мы, что ли?

Несерьезно так сказала, легкомысленно. Взгляд Матвея заставил замереть. Он соглашался. И даже был весьма доволен, что Смиля обо всем догадалась сама.

– Да мы им просто надоели, – попыталась поддержать легкий тон Смиля. Но слова ее легли тяжелым камнем. И она вновь ощутила нарастающую тревогу – будет что-то плохое.

– Или у нас появилось что-то, что им не понравилось, – изрек Матвей – вот уж кто не собирался паниковать.

– Что это у нас появилось, чего раньше не было?

Смиля закрыла глаза и откинулась на кровать. Понятия она не имеет, что такого у них появилось. И думать ей об этом не хотелось. Ей хотелось слушать. Умного, сильного, ловкого Скелета. Пускай он решает. Пускай он говорит. Да пускай хоть просто книгу читает. До заката. А потом и до рассвета. Родители искать не будут. У них сейчас другие проблемы, они ругаются.

– Ах, вот в чем дело! – простонал Матвей. – Эта девчонка!

– Белобрысая?

– Она понравилась Ворону. Вот с чего все началось. Ты говорила про пары. Ворон пару нашел, и Дом ему открыл свои клады. Ну, третий столб от заката, пятая колонна от рассвета. Подо львом.

Смиля кивнула, а организм еще и судорожно вздохнул.

– А при чем здесь пара?

Матвей глубокомысленно пролистал книгу. Потом еще пролистал. Потом быстро прогнал страницы между пальцами.

– Понятия не имею, – наконец честно признался он. – С одной стороны, пара – это сила. А с другой, пара – это «слабое звено».

– Почему – слабое?

– Любовь, так же как и любое увлечение, делает человека слабее, – углубился в философские выкладки Матвей. – Один ты сам за себя отвечаешь. Хочешь – жертвуй свой жизнью, хочешь – себе оставь. А когда рядом с тобой кто-то, ты уже за него отвечаешь, и твоя жизнь уже вроде как не совсем твоя. Все эти дети, жены – их тут же берут в заложники, и герой вынужден делать то, что в нормальной жизни никогда бы не сделал. А будь он один…

Смиля глядела в окно. День набухал. Он был такой чисто отмытый после вчерашнего дождя, такой радостный, что на этом фоне ее персональная трагедия виделась особенно болезненной.

– А может, она хочет нас принести в жертву? – прошептала Смиля. По-другому привязанность к Дому она объяснить не могла. – Ты не знаешь, человеческие жертвы древние пруссы приносили?

– Конечно, приносили, куда без этого? – пробормотал Матвей. Теперь и он смотрел в окно. И лицо его при этом не выражало ничего хорошего.

Лаума! Она. Больше некому здесь гадостями заниматься. Стоит рядом, пудрит мозги. Как там сказал домовой? «Грязные мысли!» Вот и сейчас у Матвея мысли были такие – грязные. По лицу видно.

Смиля бросилась к окну. Через двор шел Янус. Шел быстро. Уверенно. Он знал, куда и зачем идет. Вернее – кто-то ему об этом сказал, толкнул под локоть, нашептал в темноте.

– Не открывай! – взмолилась Смиля. – Не делай этого!

Звонок домофона заставил вещи в квартире замереть. Хорошо, что нет родителей, – вот был бы трам-тарарам. А так – нет их, в очередной поход укатили. Скелет самостоятельный, часто бывает один.

Матвей отодвинул Смилю к дивану. Она зажмурилась, пытаясь успокоиться. Это же Янус, добрый старый Янус. Что опасного в нем может быть?

– Да? – медово пропел Скелет в домофонную трубку. – Нет. Сплю. Не видел. Не сейчас.

И отключился. Посмотрел на побледневшую Смилю.

– Тебя ищет, – победно сообщил он. – Уверен, что ты у меня.

– Его Лаума прислала.

– Зачем?

Так бывает. Что-то неприятно-болезненное сжимается в груди, бездомный щенок скребется, поскуливает. И такое чувство, что ты что-то упустил. Должен был сделать – но нет, память в истерике бьет тарелки с кластерами информации, устраивает образцово-показательный скандал с переворачиванием шкафов. Тревога расползается по венам, забирается в кончики пальцев, до ломоты.

Прячась за шторой, Смиля изучала стоящего в подъезде Эрика, и тянущая тоска выворачивала душу.

– Надо идти к Ворону, узнать, что произошло, – решительно произнесла она. – Надо действовать. Что-то делать. Нельзя сидеть.

– В обеденный перерыв пойдем. Мы на осадном положении, – Матвей кивнул в окно. – Если ты, конечно, не передумала и согласна с ним встретиться.

Янус устроился на лавочке во дворе. Вольготно так расположился, будто собирался проторчать здесь весь день. Набирал что-то на своем мобильном. Запел сотовый.

Янус искал Смилю.

– Подскажи мне, почему мы ему тебя не показываем? – пробормотал Матвей.

– Не знаю, – мотнула она головой. – Я вдруг испугалась. Нет, я уверена – вам нельзя встречаться. Будет плохо. Смерть. Не хочу, чтобы с тобой что-то произошло! Правда! – И чуть не добавила, что любит. Любит и хочет, чтобы спас. Он – больше никто.

– Да что ты! – Матвей не верил. Он был из породы недоверчивых.

Сотовый брякнул, сообщая об смс.

«Я тебя люблю».

Смиля развернула телефон экраном к Матвею. О! Она хорошо знала эту ухмылку, этот оскал. Злится. Да она сама готова Эрика порвать. Зачем он это делает?

– Что же ты ему не отвечаешь? – процедил Матвей сквозь зубы. – И при чем здесь я?

– Ты когда-нибудь замечал, чтобы Янус меня любил? – поинтересовалась Смиля, понимая – все напрасно. Ни от кого она не спасется. Все кончено.

– Вчера заметил.

– И что?

Снова эта ухмылка. Холодная. Равнодушная.

– При чем здесь я, если у вас любовь?

Неделя, три, месяц – вернитесь. Всего два дня назад еще было хорошо. Они сидели на третьем этаже Дома, часами молчали, смотрели закаты, Скелет играл на губной гармошке, Ворон заваривал кофе, Янус что-нибудь вещал. Они были равны. Им было хорошо вместе. Они спасались от долгого пустого лета в грязном уюте Дома, бежали от мира. И вот теперь их мир рухнул. Им никогда не быть вместе, не сидеть, не слушать, не смотреть. Матвей не простит Смиле смс от Эрика. А Янус не пустит Матвея вперед себя. Все закончилось. Они проиграли.

Смиля встала, сунула ноги в сапоги, подтянула спадающие треники (и футболку и кофту со штанами выдал Матвей), вышла на лестничную клетку. Скелет не останавливал ее. Это было правильно. Дурацкое чувство, что ты нигде больше не будешь спокоен, что тебе никто не рад. Ударила ладонью по холодному кафелю, но от этого стало только больно и обидно, горечь не прошла.

Выбралась на улицу и, глядя четко перед собой, зашагала через двор.

«Меня нет, меня нет, меня нет…» – как заклинание про себя бормотала Смиля. Глупое лето! Завершись!

– Привет! – услышала она голос Януса. – А Матвей сказал, тебя нет.

– Не зови его по имени! – заорала Смиля, стискивая кулаки.

Убила бы глупого, непонятливого дурака. И остановилась, глядя на встающего Януса.

Что с ней? Откуда столько злости?

– Не трогай ее! – вырвался из подъезда Матвей. – Это все ты! Это не она.

Чудовище успела обернуться. Всегда спокойный, всегда осторожный Матвей сейчас клокотал от ярости. Он налетел на Януса, сбивая его с ног. Привставший со своего места Эрик потерял равновесие и ухнул спиной вперед через лавочку. Что-то звонко цокнуло, словно его голова встретилась с камнем. Взметнулись переплетенные ноги.

– Остановитесь! – перепугалась Смиля.

Она никогда не видела такой драки. Страшной, остервенелой. Бывшие друзья молча катались в грязи, нанося друг другу глухие удары. Они даже не пытались встать. В ход шли ноги, кулаки, зубы. Смиля сунулась разнимать. Но ее затолкали, чуть саму не сбив с ног.

Кто-то прошел. За спиной? Рядом? За дерущимися? Смутная тень. В памяти задержалась улыбка на веселом моложавом лице. И окрик: «Жми, ребята!»

Показалось? Никого нигде нет. Пыхтят уже уставшие мальчишки.

Секунда, и что-то откинуло их друг от друга.

– Я тебя убью! – первым взвыл Эрик. Черное перепачканное лицо. По скуле бежит кровяной след.

– Сначала сдохнешь ты! – коротко бросил Матвей. Языком ощупывает зубы. Левой рукой трет плечо, кривится. Белая домашняя рубашка порвана.

– Не дождешься! – Эрик сплюнул. Красный сгусток утонул в месиве под ногами. – Тебя пропущу.

– Только сунься к ней!