/ / Language: Русский / Genre:love_history / Series: Любовь у подножия трона

Тиран-подкаблучник (император Павел I и его фаворитки)

Елена Арсеньева

Эта любовь не имела права на существование и была под запретом – любовь монархов и простых смертных. Но страсть, возникающая к чужой жене или мужу, стократ большая трагедия для тех, кто облечен властью и вознесен на ее вершину – на трон! И вот у подножия трона возникает любовная связь, которую невозможно сохранить в тайне. Она становится источником неисчислимых сплетен и слухов, обрастает невероятными домыслами, осуждается… и вызывает сочувствие в душах тех, кто сам любил и знает неодолимую силу запретной страсти! Мать Ивана Грозного Елена Глинская и ее возлюбленный, князь Иван Оболенский-Телепнев-Овчина, императрица Екатерина Великая и Александр Ланской, Николай Второй и Матильда Кшесинская – истории их любви и страсти читайте в новеллах Елены Арсеньевой…

2003 ru Roland doc2fb, FB Editor v2.0 2008-02-09 5964eb07-2892-102b-9d2a-1f07c3bd69d8 1.0 Любовь у подножия трона Эксмо Москва 2003 5-699-04439-6

Елена Арсеньева

Тиран-подкаблучник

– Господи Боже! – подумал дежурный. – Да ведь его мало не убило! Вот смех был бы, а? Император убит каблучком!»

И он, стиснув губы, вылупил во всю мочь глаза, чтобы никто не мог заметить рвущийся изнутри хохот…

Дело приключилось и впрямь смеху подобное. Некий молодой полковник был в тот вечер дежурным офицером в Гатчинском дворце. Около офицерской дежурной комнаты была обширная прихожая, в которой стоял караул. Вдруг раздался крик часового:

– На караул!

Это означало, что прибыл император.

Дежурный выбежал из своей комнаты и едва успел выхватить шпагу для салюта, а солдаты – вскинуть на плечо ружья, как распахнулась дверь и в прихожую поспешно вошел его величество государь Павел Петрович. Он был в шелковых чулках и башмаках, при шляпе и шпаге – видимо, только что прибыл с бала. Император неспешно проследовал в комнату, которой начинались покои, отведенные в Гатчинском дворце Катерине Ивановне Нелидовой, давней фаворитке его величества. В ту же секунду раздался какой-то странный звук, который полковник расценил бы как яростный вопль, кабы почтительность к августейшей персоне позволила ему это сделать.

И означенная персона вышла из комнаты, словно заходила туда лишь для того, чтобы сделать поворот «Налево кру-гом!». А вслед ему… А вслед ему из комнаты вылетел шелковый дамский башмачок с очень высоким каблучком. Башмачок пролетел мимо головы императора, едва не задев его.

Полковник сначала похолодел, вообразив, каково это было бы, кабы на его глазах император был убит башмачком своей фаворитки. А потом дежурного начал разбирать такой жуткий хохот, что пришлось скорчить самую бессмысленную гримасу, набрать в рот побольше воздуху и вытянуться во фрунт, чтобы скрыть хихиканья и конвульсии, в которые повергал его с трудом сдерживаемый смех.

Император, держась, как все невысокие мужчины, чрезвычайно прямо, с привычной важностью промаршировал в свой кабинет, не взглянув на полковника. Дверь в кабинет захлопнулась.

В ту же минуту из первой комнаты вышла госпожа Нелидова в одном только капоте и с распущенными волосами. Брови ее были высокомерно подняты, а губы поджаты, однако некрасивое смуглое лицо так и шло пятнами, словно от лютой ярости. Она прихрамывала, и это крайне изумило полковника, ибо фаворитка с юности славилась красотой своей походки, а уж в танцах ей и вовсе равных не было. Вот не далее как несколько дней тому назад она танцевала менуэт по просьбе императора. И государь пришел в полный восторг от ее грациозности.

Откуда же взялась хромота?!

И тут молодой полковник понял ее причину. Нелидова шла в одном лишь башмачке! Вторая нога ее не была обута.

Дойдя до валявшегося среди коридора брошенного башмака, Нелидова изящно подобрала его, прислонилась для удобства спиной к стене и, чуть тряхнув полами капота, высвободила ножку, обтянутую кружевным чулочком. Ножка, отметил полковник, который знал толк в таких делах, была преизумительная: стройная, сухощавая, крошечная. А ведь госпоже фаворитке было уже с лишком сорок лет. Надо же, в такие годы – и такое сохранение!

Между тем мадемуазель Нелидова обулась, потопала башмачком в пол, чтобы было удобнее, и с обычной важностью воротилась в свою комнату.

Молодой полковник осторожно, чтобы громко не фыркнуть, выпустил воздух изо рта и стал по стойке «вольно». Махнул солдатам. Те прислонили к стене ружья и сели по углам, низко опустив головы. Полковнику отчего-то показалось, что и нижние чины едва сдерживают смех… но, ей-богу, кто может осудить их за это? Только не он!

Однако из-за чего, подумал полковник с живым интересом, мог разгореться такой сыр-бор между государем и Катериной Ивановной, которая держала его в очень крепких ручках всю жизнь и даже умудрилась подружиться с императрицей Марьей Федоровной?

Стоп, стоп… Как он мог забыть! Ведь, по слухам, именно сегодня должна была прибыть в Петербург из Москвы некая Анна Петровна Лопухина – приехать, опять же по слухам, лишь для того, чтобы сделаться новой фавориткой государя! Неужели именно этим объясняется взрыв негодования Катерины Ивановны? А государь-то… он вел себя совершенно как виноватый супруг, признающий, что рыльце у него в пушку! Значит, насчет Лопухиной – это все правда…

Ай-яй, ну и ну, подумал молодой полковник, а ведь казалось, что власть госпожи Нелидовой над императором будет вечной!.. Тут он спохватился и превеликим усилием воли изгнал из головы мысли, недостойные благородного человека, дворянина и офицера.

* * *

Иван Иванович Бецкий,
Человек немецкий,
Носил мундир шведский,
Воспитатель детский,
Выпустил в свет
Шестьдесят кур —
Набитых дур!

Эти стишки собственноручно накропал попечитель и руководитель Смольного института благородных девиц в честь первого выпуска, состоявшегося в этом учебном заведении. Он не делал исключения ни для кого из этих хорошеньких девиц и дурнушек, которые изучали в институте закон Божий и рукоделие, несколько языков и лепку, историю и архитектуру, физику и геральдику, арифметику и пение, танцевание и географию, токарное дело и рисование – в самом пестром смешении основ этих предметов, но ровно ничего не успевали узнать о реальной жизни, как если бы они были милыми цветочками, выросшими в парнике. Или – вот именно! – курами редкостной породы, произраставшими в теплом курятнике.

А впрочем, зачем им была реальная жизнь? Как правило, барышни были из богатых семей, им предстояло после института как можно скорее выйти замуж, опять же за людей отнюдь не бедных… Конечно, были и девочки, которые либо воспитывались на казенный счет, либо родители которых тянулись из последних сил, чтобы дать им образование и воспитание в институте, основанном самой императрицей Екатериной Алексеевной. Именно среди таких девочек и можно было найти парочку-другую не вполне кур и не очень дур. К числу подобных редкостей и принадлежала Катенька Нелидова – прилежная ученица, умница, певунья, танцорка, пересмешница-актерка, как называли ее подружки, ибо у барышни Нелидовой имелся и некоторый актерский талант.

Семейство ее обитало в Смоленской губернии, имело деревеньку и пять тысяч душ крестьян, так что считалось если не богатым, то достаточным. Люди, осведомленные в русской истории, при имени Нелидовых пожимали плечами и поджимали губы, ибо один из Самозванцев, присвоивших себе имя царевича Димитрия, сына Ивана Грозного, происходил именно из рода Нелидовых-Отрепьевых.[1]

А впрочем, дурная слава дальнего и давнего родственника Катеньку никак не волновала. Гораздо сильнее ее заботило другое. Прежде всего то, что, блистая талантами, девица Нелидова отнюдь не блистала красотой. Строго говоря, ее подвижное личико трудно было даже назвать хорошеньким! Однако она была настолько приятна и грациозна, настолько мило умела держать себя, что понравилась самой императрице. Наслышанная о ее способностях, Екатерина увидела, как тезка танцует менуэт, пришла в восхищение от ее грации и ума и подарила Нелидовой бриллиантовый перстень, а также заказала известному художнику Левицкому ее портрет: именно танцующей менуэт. После всего этого снисходительное общество пришло к выводу, что малышка Нелидова если и не хороша собой, то очень приятна. Именно из таких умненьких дурнушек и получались самые лучшие фрейлины.

Отныне путь Катеньки казался ясным и простым: в 1775 году она была выпущена из института и определена в штат фрейлин великой княгини Натальи Алексеевны – бывшей принцессы Вильгельмины, ныне супруги цесаревича Павла Петровича, наследника престола.

Фрейлина Нелидова не зря славилась среди институток как отменная актерка. Никто в свите великой княгини, и прежде всего сама Наталья Алексеевна, и заподозрить не мог, как именно относилась эта маленькая невзрачная фрейлина к своей красивой, веселой, очаровательной и легкомысленной госпоже. Катенька была прекрасно осведомлена об истинных отношениях своей госпожи и графа Андрея Кирилловича Разумовского, которого Павел Петрович называл своим «fidèle et sincère ami»[2]. Впрочем, его обычное прозвище – шалунишка Андре – было в данном случае гораздо более кстати, ибо он бесстрашно сделался любовником великой княжны еще во время ее пути к жениху. С другой стороны, должен же был граф Андрей удостоверить, что невеста дорогому другу Полю досталась не порченая! И он это удостоверил – да так, что Наталья Алексеевна влюбилась в него по уши. К чести графа Разумовского, надобно сказать только, что и он был истинно влюблен, так что наставляли они с Натальей рога цесаревичу, опаивали его опием, чтоб не мешал уединяться, зачали ребенка, которого выдавали за истинного сына Павла Петровича, по великой взаимной любви. Именно эта любовь и свела в могилу злополучную Вильгельмину-Наталью, которая не смогла разрешиться от бремени и умерла в мучениях.

Надобно сказать, что при дворе к этой истории относились различно. Кто осуждал любовников, кто посмеивался над ними, кто им сочувствовал. Фрейлинам великой княгини вроде бы по должности полагалось быть на стороне своей госпожи. Однако среди них оказалась некая особа, которая не просто осуждала великую княгиню, но и ненавидела ее. Это была Нелидова.

Она осуждала любовников не столько за адюльтер, сколько за то, что жертвой этого адюльтера сделался именно великий князь Павел Петрович.

Нелидова его втихомолку обожала. Его курносый нос, его неровный, порою истерический нрав, его вспыльчивость и непоседливость, даже его маленький рост – все казалось ей обворожительным. Обычно дурнушки влюбляются в несказанных красавцев, которые в жизни на них не взглянут. Нелидова была к красавцам равнодушна. Она не сомневалась, что красота редко сочетается с умом и благородством. Граф Андрей, конечно, писаный красавец и при этом человек умнейший, однако благородством в его натуре и не пахло. Другое дело цесаревич… Настолько непривлекательный внешне человек не может не быть кладезем превеликих душевных достоинств! Вот взять хотя бы ее, фрейлину Нелидову. Она нехороша, глупо отрицать. Зато какова умна! Зато какова добра и сердечна! Ах, кабы великий князь обратил на нее хоть небольшое, хоть самое крошечное внимание!

Увы, ей ничего не светило. За ней закрепилось снисходительное прозвище «маленькая смуглянка». Причем произносилось это с особенным выражением, под которым подразумевалось: «маленькая уродина». Павлу она казалась просто отталкивающей. А впрочем, он почти не обращал внимания на Нелидову, которая между тем вместе со всем штатом фрейлин перешла к новой великой княгине, второй жене цесаревича – Софье-Доротее Вюртембергской, в православном крещении Марии Федоровне. Фрейлин новая жена получила, словно капот и комнатные туфли прежней, по наследству.

Отныне Катеньке Нелидовой пришлось утешаться хотя бы тем, что избранник ее сердца истинно счастлив во втором супружестве. Сначала между супругами царила истинная идиллия, не нарушаемая и свекровью. Мария Федоровна умела всем понравиться. Правда, в желании угодить она слегка перестаралась, когда написала портрет молодого и очаровательного фаворита Екатерины, Александра Ланского. Она сделала это для удовольствия императрицы, которая страстно любила кареглазого красавца. Однако портрет вызвал яростное неудовольствие Павла, который относился к увлечениям своей матушки просто люто. Его страшно возмущало, что Екатерина нипочем не желает стариться. Мало того, что она почему-то не отрекается от престола в пользу сына и не уходит в монастырь. Она еще и грешит напропалую! А Мария Федоровна, получается, этот разврат одобряет.

Павел публично демонстрировал жене свою холодность. В этом – в демонстрации – он не знал себе равных. Вел он себя порою как заправский фельдфебель-дебошир. Впрочем, по сути своей этот бедолага всегда оставался сущим фельдфебелем… Он даже несколько раз довел великую княгиню до обморока!

Но вот что Павел заметил. В то время как все фрейлины наперебой кудахтали над своей госпожой и даже пытались перенести ее, беспамятную, в опочивальню (что было крайне сложно, ибо Мария Федоровна всю жизнь была, как бы это поизящнее выразиться, весьма увесиста!), а Матильда Бенкендорф и вовсе не удержалась от упреков, – итак, в это время лишь одна из фрейлин смотрела на великого князя с горячим сочувствием, пониманием и одобрением. Это была дурнушка, здорово смахивающая на мартышку. Как ее там… ах да, Нелидова.

Вскоре в Павловске разыгрывали спектакль «Зина, или Сумасшествие от любви». Нелидова играла главную роль. Великий князь был сражен ее мастерством и внезапно открывшейся прелестью.

После этого Павел удостоил барышню несколькими словами. И был изумлен, обнаружив, что это отнюдь не мило чирикающая пташка, а существо вполне разумное, начитанное, образованное, умеющее не только премило танцевать (Нелидову по-прежнему никто не мог превзойти в этом искусстве), но и вести очаровательную беседу.

Настолько очаровательную, что вскоре Павел даже признавал за Катенькой право ласково пенять ему, когда ей что-то не нравилось в его действиях. А это дозволялось очень немногим! Великий князь до сих пор не мог забыть слов своего адъютанта Федора Вадковского и барона Остен-Сакена о том, что он пляшет под дудку великой княгини. Со времен усопшей супруги Натальи Алексеевны, которая вертела мужем как хотела, Павел болезненно относился к упрекам такого рода, хотя, по сути натуры, был самым настоящим подкаблучником. Другое дело, что забираться он готов был отнюдь не под всякий каблучок. Однако у Катеньки Нелидовой каблучок оказался самый что ни на есть подходящий.

Постепенно Павел забыл о том, что еще недавно сравнивал эту особу с мартышкой. Она, одна она его понимала! Ну почему его жена дружит со скандальными бабами вроде Тилли Бенкендорф? Эта дама воинственно заступилась за великую княгиню в истории с портретом, а милейшую Нелидову почему-то назвала злобной интриганкой и petit monstre[3]. Это Катенька-то интриганка? Это Катенька-то маленький монстр? Да это сама Тилли – сущий монстр. А Нелидова сущий petit ange![4]

За оскорбление ангела Тилли Бенкендорф была немедленно удалена от двора.

Когда Мария Федоровна этим возмутилась и намекнула, что видит в случившемся происки своей фрейлины Нелидовой, Павел разъярился страшно и стал упрекать жену, что она готовит ему участь императора Петра III. Как известно, император был убит в Ропше…

И тут Мария Федоровна призадумалась. До сего момента она вполне миролюбиво смотрела на сладкую болтовню своего супруга со страшненькой фрейлиной. Однако теперь почуяла опасность. Мария Федоровна пока толком не поняла, в чем суть опасности. Она не отдавала себя отчета в том, что муж ее вечно стремился к недостижимому идеалу. Как у всех неумных, но обремененных избытком прочитанного людей, идеал сей был далек от действительности и располагался если и не на небесах, то где-то на полпути к ним. Павлу вдруг осточертела его пышнотелая, нежная, чувственная и чувствительная, томная и подчас грубоватая, смешливая и одновременно плаксивая сладкоежка-супруга. Его как-то вдруг стала раздражать ее тяжелая походка, от которой сотрясались античные вазы, расставленные на шкафах. А Нелидова порхала, словно райская птичка. Воистину с ангельской легкостью. Только так и можно вознестись к поднебесному идеалу.

А ее натура? Великая княгиня так уныло-спокойна, так рассудительна! Нелидова же очаровательно вспыльчива. Мария Федоровна вечно читает какие-то дурацкие стишки и вздыхает. Нелидова всегда разумна, твердо знает, что надо и чего не надо делать…

Павел уже сам себе противоречил в оценках жены и ее антипода – Нелидовой. Теперь он уже не Катеньку подравнивал к своему идеалу, а идеал подгонял под мерки ее субтильной фигурки.

Единожды обретя идеал, с ним уже не хочется расставаться. Не только мысленно и духовно, но и телесно.

Более того! Им хочется обладать!

Мария Федоровна была очень непунктуальна. Это всегда раздражало ее супруга, который любил не просто точность, но сверхточность. А она опаздывала, всегда и везде опаздывала. Вот и теперь опоздала со своим предчувствием опасности…

В то, что Павел и Нелидова сделались любовниками, долгое время никто не мог поверить. Даже проницательная императрица Екатерина. Когда измученная ревнивыми предположениями Мария Федоровна дошла до того, что разрыдалась перед нелюбимой свекровью и пожаловалась на судьбу, императрица взяла ее за руку, подвела к зеркалу и сказала великодушно:

– Посмотри на себе и вспомни лицо petit monstre.

Нет, ну в самом деле! В случившемся не было никакой логики! И прежде Павел Петрович был отнюдь не чужд «садов Цитеры»[5] и охотно собирал там плоды с тех самых пор, как фаворит матери Григорий Орлов – ба-альшой шутник, когда дело касалось воспитания детей! – отводил цесаревича в комнаты фрейлин и вместе с ним подсматривал, как барышни переодеваются. София Чарторыйская обучила его азам страсти нежной и даже родила в свое время от молодого любовника сына, который под именем Семена Великого воспитывался в Англии. От любви – или нелюбви? – к наследнику фрейлина Марья Васильевна Шкурина даже постриглась в монастырь.

А Ольга Жеребцова, ненадолго привлекшая пылкое внимание цесаревича? О, это была поистине феерическая особа.

В своем роде она была достойна брата – Платона Зубова, последнего возлюбленного императрицы Екатерины. Отличаясь редкостным умом, Ольга была игрушкой своего пылкого и страстного темперамента. Еще в провинции выскочила она замуж за некоего Александра Жеребцова, происходившего из старинного дворянского рода, а более никакими особенными достоинствами не блиставшего. Ольга очень скоро пожалела о своем необдуманном браке, но развода муж ей так и не дал, тем паче что получил чин действительного статского советника, чем весьма гордился. Несмотря ни на что, красавица вела жизнь свободной, незамужней девушки – с той лишь разницей, что потерь девических понести уже не могла… Это и придавало ей особенное очарование в глазах мужчин!

Когда Зубов возвысился, он перетащил в Петербург всю родню, в том числе и любимую сестру. В петербургском свете сумели оценить ее замечательную красоту, главным достоинством которой были не столько безупречные черты (встречались обладательницы классической внешности, при виде которых мужчины начинали откровенно зевать!), но прежде всего – внутренний огонь, горевший в каждом взгляде Ольги, сквозивший в каждом ее движении. Целый рой поклонников окружил новое светило прелести.

Всеобщее поклонение, новый, разгульный образ жизни разбудили в Ольге дремавшие дотоле страсти, не удовлетворенные неудачным супружеством. Обожателей у Ольги было много, в их числе оказался и великий князь Павел. Правда, его очень строго приструнила императрица, принудив оставить Ольгу Александровну в покое. Мало кто знал, что сделала это Екатерина по просьбе Платона Зубова (которого умолила о помощи сестра, считавшая, что в мужчине главное – не титул, а внешность и темперамент).

Словом, любовницы и предметы обожания Павла всегда были хороши собой и очаровательны. Ну не может, не может быть, чтобы мартышка Нелидова… Она старая дева! Ей уже за тридцать!

Или она все-таки уже больше не дева?

Вот именно.

При дворе находились, конечно, наивные или, напротив, циничные люди, которые бились об заклад, что великий князь со своей страшненькой фавориткой не спит, а исключительно обсуждает высокие материи. Сам Павел из кожи вон лез, чтобы мнение у окружающих складывалось именно такое. Ведь с идеалом предполагаются только идеальные, возвышенные отношения, но никак не физически низменные. Екатерина Ивановна и Павел ночью делили ложе, а днем усиленно создавали ощущение полного платонизма. Павел даже патетически писал матери:

«Относительно этой связи клянусь тем судилищем, перед которым мы все должны явиться… Клянусь еще раз всем, что есть священного. Клянусь торжественно и свидетельствую, что нас соединяла дружба священная и нежная, но невинная и чистая. Свидетель тому Бог».

Ну какой мужчина станет утверждать противоположное в письме к матери и таким образом позорить себя, любовницу и жену? Разумеется, Павел должен был криком кричать о невиновности своей и невинности своей подруги!

А уж какие спектакли разыгрывались для подтверждения этого! Павел вообще был склонен к дешевой театральщине. Как-то раз он вошел в комнату Нелидовой в Смольном (после какой-то ссоры с августейшим семейством она на время лишила их счастья своего присутствия) и почти буквально воспроизвел сцену из «Фауста», когда герой оказывается в спальне Маргариты. Он отдернул занавес кровати и воскликнул:

– Это храм непорочности! Это храм добродетели! Это божество в образе человеческом!

Ну, коли божество в образе человеческом… Коли так, Мария Федоровна скрепила сердце и помирилась с мужем и с его фавориткой.

Время показало, что великая княгиня поступила совершенно верно. Она вернула расположение мужа, а в дополнение к этому приобрела… подругу.

Екатерина Нелидова тем временем обнаружила, что в предмете ее обожания, великом князе, куда больше недостатков, чем достоинств. Она была умна, а он вел себя порою как круглый дурак. Жестокий, непоследовательный, эгоистичный, ненавидящий ту страну, которой ему предстоит управлять… Да он словно и не думал, что ему скоро предстоит взойти на престол. Нелидова вполне разделяла мнение камергера Федора Растопчина:

– Нельзя без сожаления и ужаса смотреть на все, что делает великий князь отец… Можно сказать, что он придумывает средство, чтобы заставить себя ненавидеть!

Однако Катерина Ивановна не отвернулась от друга, а попыталась сделать все, чтобы в меру сил смягчить его действия. Только ей, ей одной удалось заставить Павла присутствовать на бракосочетании Александра Павловича с принцессой Луизой, Елизаветой Алексеевной. Поскольку брак устраивала императрица Екатерина, а Павел перманентно находился с ней в самых дурных отношениях, он решил устроить обструкцию родному сыну. К счастью, Нелидовой удалось предотвратить скандал.

Разумеется, у нее умишка не хватило бы знать все и следить за всем. Но она сдружилась с адъютантом Вадковским, сдружилась с камердинером Павла Кутайсовым (между прочим, бывшим пленным турком и бывшим цирюльником), тактично пыталась внушить великому князю разумные решения и поступки, и даже когда он командовал войском во время неразумной войны с Финляндией (уже сделавшись императором), Нелидова пыталась влиять на «дорогого Павлушку», которого, по ее уверению, так хорошо, как она, не знал никто.

Впрочем, судя по тому, что эта бессмысленная война была все же развязана, влияние Катерины Ивановны носило порой характер бессмысленных припарок. И однажды, придя в полное отчаяние от «дорогого Павлушки», она даже удалилась от двора в Смольный, где жила снабженная всем, что только могут придумать тонкий вкус и богатство. В это же время Нелидова поссорилась и с Кутайсовым, который не замедлил отомстить и свел своего господина с хорошенькой и весьма востренькой фрейлиной Натальей Федоровной Веригиной. Вряд ли «просто друг» был способен на такую вспышку ревности, которую закатила Катерина Ивановна! Такие сцены могут устраивать только ревнивые любовницы.

Впрочем, нашлись злые языки, которые утверждали, что дело тут вовсе не в ссоре влюбленных. Просто именно в это время императрица Екатерина окончательно утвердилась в намерении лишить сына престола и сделать наследником Александра – в обход Павла. И Нелидова вдруг испугалась, что напрасно тратит силы. Одно дело – обтесывать это бревно, называемое Павлом, и ждать, что он станет императором, но совсем другое дело – стараться ради вечного великого князя, который, конечно, кончит когда-нибудь сущим маразмом от неудовлетворенной злости…

Однако тут внезапно – и очень вовремя, с точки зрения Павла! – Екатерину настиг удар. Она так и не успела убедить Александра принять престол. Наследником остался Павел. И Нелидова мгновенно почувствовала, что ей следует вернуться в Зимний, к «дорогому Павлушке», который сделался теперь императором.

И любовь втроем, на которую, кажется, был обречен Павел во все периоды своей жизни, возобновилась – теперь уже в Зимнем дворце.

Была ли Нелидова истинно корыстна? Судя по ее письмам, она старательно боролась с чрезмерной щедростью к ней Павла. Она очень неохотно приняла от него простой фарфоровый сервиз для завтрака и отказалась от предложенной ей при этом тысячи душ. Однако некий кавалер Уитворт, английский посол в Петербурге (между прочим, любовник Ольги Жеребцовой – как все-таки тесен этот мир!), в депеше своему правительству упоминал о сумме в 30 тысяч рублей, тайно уплаченной им Нелидовой за посредничество в заключении торгового договора, выгодного для Англии. Камергер Кутайсов получил за те же услуги 20 тысяч.

Увы, Катерине Ивановне приходилось пробавляться мелкими взятками, которые создавали иллюзию того, будто она имеет какой-то вес в государстве. Ей постепенно пришлось усвоить: «дорогой Павлушка», сделавшись императором, отнюдь не намерен слушаться ее благочестивых, добрых, но отнюдь не всегда разумных советов. Он вообще как-то вдруг обнаружил, что женщине ум только вредит. Жена должна рожать от него детей, любовница – делать свое постельное дело, а как управлять страной – он лучше знает. Он и вправду «знал лучше», и в этом могли убедиться его подданные в первый же день нового царствования. В полках и гарнизонах с нетерпением вскрывали конверты с первым указом нового императора. В нем определялась вышина гусарского султана и был приложен собственноручный рисунок его величества, изображавший соотнесение высоты кивера и султана. Ну и так далее…

К слову сказать, отныне ни одна из фавориток Павла не имела никакого влияния на ход государственных дел. А впрочем, ни одна из них и не обладала нужными для этого способностями. В том числе и Нелидова.

Ну что ж, она старалась хотя бы утихомирить бурный нрав императора: «Будьте добрым, будьте самим собой, потому что истинная черта вашего характера – доброта!», «Государи созданы более для того, чтобы жертвовать своим временем, чем для того, чтобы им пользоваться!»

Сдерживать, смягчать Павла – ради этого она была готова на все.

Порой ей приходилось дергать государя за полу мундира, чтобы заставить его сдержать гнев! И ей это удавалось настолько хорошо, что Мария Федоровна даже прибегала к ее помощи, чтобы примириться с мужем. Это приводило в бешенство Александра и Елизавету.

– Какие глупости делает мама́! – в ужасе восклицал наследник. – Она совершенно не умеет себя вести!

А впрочем, и Нелидова, и липнувшая к ней императрица вовсе не были семи пядей во лбу и натворили множество глупостей. Они покровительствовали католической и иезуитской пропаганде в стране, они поощряли Юлия Литту, посланника Мальтийского ордена, и в конце концов в России возросло количество иезуитских школ, а сам император сделался гроссмейстером ордена.

В конце концов все это стало весьма беспокоить тех, кто недавно еще находил нужным быть с Нелидовой в союзе: Кутайсова, Растопчина, канцлера Безбородко. Они стали искать случая свести влияние фаворитки вообще до нуля. И, как ни странно, помогло им именно то, что так старательно декларировали в свое время Павел и его petit ange: якобы платонизм их отношений.

Дело в том, что как раз именно в это время Мария Федоровна родила своего десятого ребенка, и лейб-медик Иосиф Моренгейм констатировал, что во имя сохранения жизни и здоровья императрицы рожать ей больше нельзя. Ни-ког-да!

А это означало, что ночи ее отныне должны быть безгрешны. На-всег-да!

Эти два наречия, очень может быть, звучали бы не столь категорично, когда бы в спину Моренгейму не дышали вышеназванные господа, от камердинера до канцлера. Интрига, задуманная ими (придать женскому влиянию на императора совсем иной характер!), имела тем больший успех, что именно в это время Мария Федоровна получила известие о смерти своей горячо любимой матушки – и была так расстроена, что даже не смогла сопровождать мужа в его поездке в Москву, а затем в Казань. Разумеется, с ней в Петербурге остался и ее штат фрейлин – вместе с Нелидовой. Таким образом, Павел вырвался из-под присмотра жены и фаворитки – и…

Ему нужна была женщина. Жена больна, фаворитка безнадежно усохла, преждевременно постарела и больше не влекла к себе. И еще он хотел, чтобы с постелью сочеталась возвышенная, романтическая любовь…

Кутайсов, Растопчин и Безбородко знали, что делали, когда настаивали на этой поездке в Москву. Ведь именно там жила Анна Лопухина.

Собственно, эту юную особу Павел уже видел два-три года назад, во время какой-то прошлой поездки во вторую столицу. Тогда мадемуазель Лопухиной было лишь шестнадцать. Она отчего-то вдруг принялась безумно кокетничать с императором, не сводя с него своих прелестных черных глаз. Нет, они и впрямь были прелестны. Все остальное могло с натяжкой считаться хорошеньким, не более того.

Еще тогда Растопчин заметил как бы в шутку:

– Она потеряла из-за вас голову!

Павел рассмеялся:

– Она совсем еще ребенок!

Однако «ребенок» имел уже вполне сформировавшийся стан, да и действовал с натиском записной кокотки. Это насторожило Марию Федоровну и Нелидову – и они соединенными усилиями сократили время московского визита. И вот теперь Павел прибыл сюда вновь – уже без присмотра.

Официальной целью поездки Павла было участие в маневрах. В честь этих маневров в Лефортовском дворце императором был дан бал для московской знати. На этот бал были приглашены сенатор Петр Васильевич Лопухин с женой и дочерью Анной. Тем самым «ребенком».

Теперь «ребенок» настолько повзрослел, что вновь привлек внимание императора. Благосклонное мужское внимание… Кажется, это было то, что надо! Он спросил совета у трех своих ближайших друзей. Поскольку Лопухина была их, выражаясь по-старинному, креатура, а проще сказать, протеже, триумвират ответил, что лучше и быть не может, заодно разобрав по косточкам все стати барышни – с самыми благоприятными комментариями.

Теперь предстояло договориться с семейством. Было сделано самое недвусмысленное предложение: все Лопухины переезжают в Петербург. Там Петр Васильевич получает княжеское достоинство, титул его светлости, миллионное богатство. Если он этого получить не хочет, то может «отправиться путешествовать в Сибирь – ловить соболей». Этот эвфемизм означал опалу и ссылку.

Что взамен? Ах да… сами понимаете!

Дольше всех сопротивлялась жена Лопухина, мачеха Анны. О нет, не стоит обольщаться: ее заботило вовсе не целомудрие падчерицы и не откровенный позор семейства. Непременным условием переезда в столицу она ставила переезд и некоего Федора Уварова, молодого человека, которому она покровительствовала. Попросту говоря, Уваров был ее любовником.

Эта незначительная фигура едва не стала камнем преткновения и не исчерпала терпения Кутайсова, который вел переговоры. В самую последнюю минуту, когда он уже отчаялся сладить с дурой-бабой, в комнату, где велись переговоры, ворвалась сама Анна Петровна и сообщила, что хочет ехать в Петербург.

«Маменьке» пришлось затаиться. Впрочем, Кутайсов был настолько доволен, что не надобно искать новую протеже, что переговоры, зашедшие было в тупик, из него все же вышли: на радостях он дал согласие на переезд Уварова – только не со всем семейством, а чуть попозже. Дабы соблюсти приличия.

В то время, пока шли переговоры, Павел откладывал свой отъезд в Казань. Экипажи и свита ждали у крыльца, генералы и штаб-офицеры переминались в нетерпении тут же. Всем было не по себе, пуще всего – статс-секретарю императора Обрескову, на которого в первую очередь обрушивался монарший гнев. Обресков прекрасно знал, что, если Кутайсов привезет отрицательный ответ, на промысел соболей придется отправиться не одному Лопухину.

Вдруг все увидели – мчится карета, кони летят во всю прыть. Чуть не на ходу из кареты вывалился Кутайсов, мигнул Обрескову: «Наша взяла!» и ринулся докладывать императору. Через несколько минут руководитель маневров Салтыков, которому Павел доселе слова доброго не сказал, а мимикой выражал одно неудовольствие, был заключен государем в объятия и выслушал массу приятных слов насчет этих самых маневров. Благодарность получили также все московские офицеры.

С тех пор у них осталось самое умиленное отношение к той, кого петербургский свет откровенно презирал.

Строго говоря, Анна Лопухина была самой обычной женщиной, искательницей удачи, игрушкой мужских страстей. Презирали не столько ее, сколько ее властелина – императора.

Слухи, которым свойственно опережать сильных мира сего, на сей раз опоздали, так что императрица и Катенька Нелидова встречали «дорогого Павлушку» в Тихвине, не ведая беды. Однако он недолго оставлял их в неведении и как-то за обедом сообщил, что «пригласил» Анну Петровну для украшения своего досуга.

Мария Федоровна при этом известии утратила всякую сдержанность и так разошлась, что император приказал ей покинуть столовую комнату. Нелидова последовала за императрицей.

– Останьтесь, сударыня! – выкрикнул Павел.

– Государь, я знаю свои обязанности!

Ну да, она ведь по должности была фрейлиной.

Павел попытался помириться с «маленьким ангелом», однако чуть не получил шелковым башмачком по голове. Ангел превратился в монстра. Ну что ж, теперь у Павла были вполне развязаны руки!

Правда, тут же с ним попыталась примириться императрица. Она сказала, что ей наплевать на предписания врачей и она готова возобновить со своим милым Паульхеном нежные отношения. Император страшно покраснел, затрепетал и несвязно соврал, что потребность в физической близости у него уже иссякла. Вообще, он совершенно парализован в этом отношении!

И тут же выскочил вон из комнаты.

Ну, или одно, или другое. Или парализован, или приезжает новая фаворитка. Мария Федоровна решила остановить этот приезд и написала Лопухиной угрожающее письмо, запретив ей являться в Петербург. Результатом этого был такой гнев «парализованного» супруга, что императрице пришлось умолять мужа пощадить ее «хотя бы публично». Ее Павел пощадил, но отправил в ссылку всех ее друзей и ставленников, которые, как он вполне справедливо считал, настраивали жену против него.

Среди прочих был сослан граф Буксгевден, с женой которого дружила Катерина Нелидова. Она попыталась угомонить разошедшегося «Павлушку», однако все… время ее кончилось! Дойдя до крайности, Нелидова сообщила, что желает разделить изгнание подруги.

– Вольному воля, – угрюмо ответил император, и бывшая фаворитка отправилась в замок Лоде в Эстляндии, в то время как Анна Петровна Лопухина въезжала в свои покои, соединенные запасным ходом с покоями императора. Одновременно она стала фрейлиной, а ее мачеха – статс-дамой императрицы. Дать такую же должность Анне Петровне было невозможно при всей щедрости к ней императора, ибо статс-дамой могла сделаться только замужняя особа.

Отец Лопухиной получил должность генерал-прокурора – сверх того, что было ему обещано. Как ни странно, он оказался вполне честным и порядочным человеком и более седин своих не запятнал. Хотя… куда уж больше пятнать-то!

3 октября 1798 года новая фаворитка, появившись на балу, была в первый раз допущена к царскому столу, и ее положение приняло почти официальный статус. Между прочим, она ничуть не была похожа на свою тщеславную мачеху, любительницу молодых военных. Анна Петровна была девушка предобрая, но почти не пользовалась своим влиянием на Павла, разве что иногда плакала и жаловалась, что какого-то человека притесняют и обращаются с ним несправедливо. Император старался угождать ей.

Вообще он относился к новой возлюбленной со страстным – и одновременно рыцарским поклонением. Это было каким-то любовным помешательством. Однако здесь не обошлось без обычных его причуд. Он просто не мог без этого! К примеру, заставлял великого князя Александра и его жену сопровождать его на интимные ужины с Анной. А когда гордячка Елизавета принялась манкировать этими приглашениями и не пришла под предлогом нездоровья, Павел, словно по нечаянности, запер сына вместе с сестрой Анны, Екатериной Демидовой. Павел Петрович хотел досадить невестке и сблизиться с сыном, соблазнив его прелестями Демидовой.

Не удалось.

Поскольку император стоял во главе Мальтийского ордена, то дал мальтийский крест и Анне, хотя награждение женщины было против всех правил.

Имени «Анна» теперь приписывали мистический смысл. Орден Святой Анны, прежде самый незначительный из всех российских орденов, сделался самым почетным. Стоило предмету императорских вздохов сознаться, что ей очень нравится красно-малиновый цвет мальтийских супервестов, как весь двор переоделся в малиновое. На этой почве от переизбытка любви Павел начал даже изменять Анне Петровне…

Впрочем, об этом речь ниже.

Пока между любовниками царила полная идиллия. Кстати сказать, многие дамы были фаворитке откровенно благодарны. Когда умерла Екатерина, Павел, ненавидевший всякую память о матери, отменил русский придворный костюм, заменив его какой-то униформой. Но она сковывала движения, мешала танцевать. А Лопухина обожала танцевать. Именно ее усилиями был «прощен» и вновь попал в монаршую милость вальс, который прежде Павел считал неприличным и оттого запретил на придворных балах. Вина вальса состояла также в том, что его самозабвенно танцевала вся Франция, которую Павел ненавидел: там все были «проклятые якобинцы». Итак, вальс требовал свободы движений. И Анна Петровна умолила любовника вернуть прежний придворный костюм.

Все дамы были в восторге – кроме императрицы, причем единственно потому, что она была обязана этим фаворитке.

Павлу Петровичу между тем не давало покоя слишком низкое официальное звание Анны Петровны. Ну что такое фрейлина! И он решил выдать ее замуж, чтобы назначить статс-дамой. Сначала на роль супруга был выбран молодой флигель-адъютант Александр Рибопьер, удивительный красавец, на которого томно поглядывали все дамы, в том числе и Анна Петровна. Однако замуж за Рибопьера она не захотела, и Александр отбыл в Вену, где получил роскошную синекуру. Но Павел не оставил своих матримониальных намерений. Анна подсказала, что ее некогда связывали нежные чувства с князем Павлом Гагариным… Немедленно молодой человек был вызван из Италии, где служил под началом Суворова. Его женили, облагодетельствовали, и он сделался соискателем должности вице-канцлера.

Впрочем, с молодой женой он увиделся, кажется, только при венчании. А потом она опять отъехала в дом, купленный ей Павлом и находившийся на набережной Невы. Строго говоря, это были три дома, соединенные вместе. Неподалеку располагалось жилище любовницы Кутайсова мадам Шевалье, поэтому господин и слуга частенько отправлялись на поиски любовных приключений за компанию. Две кареты, почти неотличимые одна от другой, обе ярко-красного «мальтийского» цвета, следовали из Зимнего дворца к заветным особнякам, причем часовым и полиции строго-настрого было запрещено обращать на них внимание. Павел, требовавший к своей персоне поистине азиатского почтения (например, всем лицам мужского пола предписывалось при прохождении мимо резиденций императора обнажать голову во всякую погоду, а при встрече с его экипажами опускаться на колени, хоть бы и в грязь; дамам же было велено непременно выскакивать из повозок и делать реверанс), порою любил прикинуться страусом: предполагалось, что если государь велит его не замечать, все незамедлительно становятся слепыми!

О мадам Шевалье стоит сказать особо.

Муж ее был директором труппы французского театра, блиставшей при дворе. Павел, своего рода актер, питал особую любовь к театральному миру. Господин Шевалье беспримерной наглостью превосходил самых нахальных людей. Со званием директора театра он соединял чин пехотного майора и носил мальтийский мундир. Его супруга, дочь какого-то лионского ткача, возвысившаяся благодаря своей исключительной красоте и доступности до того, что в республиканских празднествах в 1792 году в Париже она выступала в роли богини Разума, обрела в России свое истинное призвание. Здесь Луиза Шевалье не столько изображала Федру или Ифигению, сколько ублажала Ивана Кутайсова. Этот бывший брадобрей был ныне шталмейстер и Андреевский кавалер. Разумеется, что ложи на выступления его протеже стоили до тысячи рублей.

Как-то раз Луиза, желая сделать приятное фаворитке императора, надела красно-малиновое платье, исполняя роль Федры, которая ей вообще-то весьма удавалась. На сей раз она произвела такое впечатление на Павла, что он стал навещать поочередно Анну Петровну и певицу. Само собой, что Кутайсов в эти дни к ней не являлся.

Внезапное возвеличение этой особы произвело при дворе фурор! Анна Лопухина была хотя бы хорошего происхождения. Но Луиза!..

Между прочим, императора частенько тянуло на «простую народную еду». Он не пропускал не только хорошеньких дам, но и хорошеньких горничных. К примеру, у Лопухиной была гувернантка мадам Губер, за которой Павел изрядно приволокнулся, после чего она стала зваться компаньонкой фаворитки.

Итак, Луиза Шевалье. Ее значение при дворе как-то вдруг отчаянно возросло. И она им пользовалась с размахом!

Широко обсуждался такой случай.

Генеральша Кутузова, муж которой, Михаил Илларионович, некоторое время был послом при турецком дворе, получила в подарок из Стамбула четыре нити дорогих жемчугов. Но поскольку генерал стал нуждаться в протекциях, чтобы поддержать себя при дворе императора Павла, генеральша взялась искать этой протекции у мадам Шевалье, которая сделалась влиятельнейшей особой. На каком-то музыкальном вечере госпожа Кутузова подарила два ряда этих жемчугов мадам певичке, а остальные две нити в ее присутствии отдала своим дочерям. Спустя несколько дней при дворе давали оперу «Панург». Мадам Шевалье, само собой, должна была там петь. И накануне представления она послала к Кутузовой с просьбой одолжить ей на этот вечер остальные жемчуга. Отказать не было никакой возможности: генеральша очень надеялась на протекцию француженки. Жемчуг был передан актрисе – но один вечер совершенно незаметно перелился во многие – в навсегда. Короче говоря, оперная принцесса начисто забыла вернуть драгоценности хозяйке, ну а генеральша, опасаясь повредить делам своего супруга (всем было известно, что Луиза мстительна!), не осмеливалась напомнить мадам Шевалье о «забытых» драгоценностях.

Настал 1801 год. Нелидова вернулась из Эстляндии и поселилась в Смольном, однако при дворе больше не появлялась. Павел о ней не вспоминал, всецело окунувшись в свои причуды. Россия все больше ужасалась им. Например, у императора вдруг возникла идея усыновить и сделать наследником принца Евгения Вюртембергского, отстранив от престола всех своих сыновей, затем развестись с Марией Федоровной и жениться на Анне Гагариной (она в это время была от императора беременна; кстати, одновременно с ней была беременна от того же господина камер-юнгфера, а попросту – горничная императрицы, госпожа Юрьева) или на мадам Шевалье. Император еще точно не решил, кто станет его новой супругой. То, что эти дамы были как бы замужем, Павла нисколько не останавливало. Для решения этих проблем у него был архиепископ Амвросий, который носил мальтийский крест (православный епископ!) и был готов по воле государя разводить, а потом венчать кого угодно и с кем угодно. И сколько угодно!

В глазах света Павел был способен абсолютно на все для удовлетворения своих страстей и причуд. Императора откровенно считали сумасшедшим. Он сеял вокруг себя страх, смятение и некое общее предчувствие пугающих, но желанных событий. Всюду звучало одно: «Это не может дольше продолжаться!» Сам Константин Павлович, его средний сын, как-то сказал горько:

– Мой отец объявил войну здравому смыслу с твердым намерением никогда не заключать мир!

Вообще-то вся царская семья всегда желала, чтобы Павла кто-нибудь сверг. Даже преданный Павлу Растопчин цинично писал в это время: «Великий князь Александр ненавидит отца, великий князь Константин его боится; дочери, воспитанные матерью, смотрят на него с отвращением, и все это улыбается и желало бы видеть его обращенным во прах».

…В тот вечер Павел не уходил от своей любовницы долее обыкновенного. Он даже написал у нее несколько писем, в том числе – графу Ливену, военному министру. Анна Гагарина наконец-то добилась от императора серьезного подарка: он решился заменить Ливена мужем фаворитки. Князь Гагарин кропал чувствительные, хотя и маловразумительные стишки и был чрезвычайно снисходителен к милым шалостям супруги и императора.

Однако князю не судьба была вступить в должность военного министра! После многообещающего вечера настала ночь – роковая ночь 11 марта 1801 года, когда группа офицеров, предводительствуемая графом фон дер Паленом, совершила государственный переворот и возвела на престол великого князя Александра, сделав его императором Александром I.

Прежний император… скончался от апоплексического удара, как было объявлено народу, чтобы соблюсти максимальный декорум. В ночь переворота жена тирана-подкаблучника несколько раз чередовала истерические причитания по поводу кончины Паульхена с восклицаниями:

– Ich will regieren![6]

А другие его женщины?

Ольга Жеребцова была одной из активнейших вдохновительниц переворота. Вся столица знала ее дом на Английской набережной, где можно было весело провести вечер, ничем не рискуя. Благодаря неиссякаемому кошельку благородного лорда Уит-ворта, ее возлюбленного, шампанское лилось рекой, гости наслаждались всеми затеями французской гастрономии. Разумеется, если бы император знал про эти сборища, он не потерпел бы их, но он ничего не знал и знать не мог: одним из частых посетителей и давних поклонников Ольги Александровны был граф фон дер Пален, военный губернатор Петербурга. Тайная полиция работала под его начальством, все донесения агентов проходили через его руки, и Пален давал движение только тем доносам, в которых не упоминались имена Жеребцовой и ее гостей. Так что именно здесь и вызрел заговор, в котором принимали участие все трое Зубовых – братья Ольги Александровны.

Анна Петровна Гагарина родила дочь. Уточнять, кто ее отец, не приходилось. Князь Гагарин, конечно, дал ребенку свое имя, однако девочка вскоре умерла. Князь держался с женой так, что спустя пять лет она умерла от чахотки. Иные, впрочем, утверждают, что она умерла от родов, к которым ее супруг вновь не имел никакого отношения.

Petit monstre – или petit ange, на выбор! – Катерина Ивановна Нелидова прожила еще долго. Она стала как бы фамильным привидением Смольного. Жена великого князя Николая Павловича, Шарлотта Прусская, будущая императрица Александра Федоровна, не без ужаса встретилась с ней в одно из посещений этого учебного заведения. Конечно, она не предполагала, что племянница Катерины Ивановны, Варвара Аркадьевна, сыграет в ее судьбе примерно ту же роль, что играла тетушка в жизни ее свекрови.

Осталось сказать о мадам Шевалье.

Ее из России никто не изгонял, она сама решила уехать. Хотя Александр восхищался ее голосом не меньше, чем его покойный отец, так что она могла бы еще долго дурачить почтенную публику и пополнять карманы свои и своего предприимчивого супруга. Конечно, у нее отняли перстень с вензелями покойного императора, некоторые его послания, а также бланки с его подписью, но должен же был сын блюсти некое подобие приличий, если этого не смог сделать отец! В ночь государственного переворота обыск проводил плац-майор Иван Горголи, который ничем не погрешил против нравственности и не допустил никакого насилия в отношении особы, которую все презирали. Похоже, это и озлило мадам Шевалье до такой степени, что она решилась поскорей покинуть Россию. Ходили слухи, Горголи застал ее в дезабилье[7]… и она не позаботилась одеться во все время, пока длился обыск. Конечно, Горголи был большой любитель прекрасного пола, сказать попросту – записной волокита, но с благодарностью подъедать остатки с царского блюда считалось почетным только в варварские эпохи русской истории…

Как ни странно, память об этой особе была хранима русским народом довольно долго. После переворота частенько можно было увидеть толпу горожан, собравшуюся вокруг какого-нибудь мужика, который тягал туда-сюда на веревке заморенную собачонку, то и дело азартно крича ей:

– А ну, сучка, покажь, как это делает мадам Шевалье!

Особенно мужик упирал на слово это.

В следующее мгновение собачонка хлопалась на спину и раскидывала во все стороны лапки.

Зрители так и заходились от смеха! В шапку хозяина летели гроши да полушки, кто-то кидал и копеечку.

– А ну, – выбивался из толпы какой-нибудь ухарь, – меня она послушает?

– За показ пятачок, – строго предупреждал хозяин.

– Да ты озверел, мужик?! – шалел парень, однако, если крепко попала вожжа под хвост, вскоре соглашался: – А, ладно, подавись! Где наша не пропадала! – Швырял пятак в шапку. – Ну, кажи, как мадам Шевалье, сука хранцузская, это делает?

Собачка вновь опрокидывалась на спину и дергала растопыренными лапками. Особенно старательно разводила она нижние лапы, что заставляло толпу просто-таки рыдать от восторга.

Да, память о мадам Шевалье сохранилась довольно-таки своеобразная… Однако благодаря ей все же худо-бедно вспоминали и тирана-подкаблучника императора Павла.