/ / Language: Русский / Genre:sci_history

Химеры старого мира. Из истории психологической войны

Ефим Черняк

Пропаганда — это распространение знаний и связанных с ними воззрений. Соответственно под политической пропагандой понимают распространение политических знаний. Марксистско-ленинская пропаганда — это разъяснение и распространение идей научного коммунизма (и следовательно, научных взглядов на общество и законы его развития), политики коммунистических партий. Буржуазная пропаганда — орудие идейного разоружения масс, направленная на то, чтобы любыми Средствами продлить существование исторически обреченного капиталистического строя. Основная функция реакционной пропаганды — внедрение в сознание широких слоев общества убеждения, будто буржуазный строй отвечает их интересам, иными словами, укоренение идей, на которых основывается система духовного принуждения в странах капитала. Психологическая война — разновидность реакционной пропаганды, систематически и планомерно проводимой империалистическими кругами с помощью всех средств массовой информации как в военное, так и в мирное время для достижения осознанных и установленных политических целей.

Ефим Борисович Черняк

ХИМЕРЫ СТАРОГО МИРА

ИЗ ИСТОРИИ ПСИХОЛОГИЧЕСКОЙ ВОЙНЫ

ОТ АВТОРА

В эфире шумно, в нем разместился не смолкающий ни на минуту многоголосый радиовавилон, в котором смешались страны и языки. Из Японии доносится немецкая речь, а из Швейцарии — индийская. Ватикан говорит по — украински, а Лондон — по — итальянски. Почти из каждой столицы волны несут передачи на доброй дюжине наречий. «Голос Америки», Би — Би — Си, радио «Свободной Европы» вещают на десятках различных языков и по многу часов в день. В радиопрограммах соседствуют лекция видного ученого с популярной викториной, рецензии на новые книги и репортажи о последних модах. И главное — новости, водопад новостей и комментариев, как будто бы каждому жителю Джакарты важно узнать мнение Берна о мировых и местных новостях, а населению Африки не терпится познакомиться со скандальной хроникой Брюсселя.

Что плохого можно заподозрить в пересказе благожелательных комментариев английского астронома о полете очередной советской автоматической станции в космосе, в рассказе о премьере балетной труппы, в отчете о демонстрации новейших мод сезона, в статье о применении химии в сельском хозяйстве или, скажем, в сообщении об участии в конкурсе на знание джазовой музыки, победителям которого обещают набор новейших пластинок с самыми завлекательными названиями? Всегда ли разглядишь за всем этим лишь различные методы ведения вражеской пропаганды против тебя, твоего народа и твоей Родины?

Пропаганда — это распространение знаний и связанных с ними воззрений. Соответственно под политической пропагандой понимают распространение политических знаний. Марксистско — ленинская пропаганда — это разъяснение и распространение идей научного коммунизма (и следовательно, научных взглядов на общество и законы его развития), политики коммунистических партий. Такая пропаганда является могучим средством воздействия на сознание и настроения народных масс, воспитания их в коммунистическом духе.

В марксистско — ленинской пропаганде насущные интересы политического просвещения народа связаны с интересами прогрессивного развития общества. Напротив, буржуазная пропаганда — орудие идейного разоружения масс, направленная на то, чтобы любыми Средствами продлить существование исторически обреченного капиталистического строя. Основная функция реакционной пропаганды — внедрение в сознание широких слоев общества убеждения, будто буржуазный строй отвечает их интересам, иными словами, укоренение идей, на которых основывается система духовного принуждения в странах капитала.

Психологическая война — разновидность реакционной пропаганды, систематически и планомерно проводимой империалистическими кругами с помощью всех средств массовой информации как в военное, так и в мирное время для достижения осознанных и установленных политических целей. Она нацелена на идеологическую деморализацию противника путем подрыва его политических воззрений и навязывания своих идей.

Задача психологической войны — духовно подчинить объект пропаганды, заставить его предпринимать те или иные действия — допустим, отказаться от поддержки собственного правительства и, наоборот, добиться безоговорочного повиновения оккупационным войскам, отрицательно относиться к определенной партии, национальной группе, проживающей в данной стране, и т. п. Если речь идет о психологической войне против собственного народа, то задачей ставится его максимально полное подчинение политическому курсу правящих кругов. Во многих случаях одной из главных целей является подавление пропаганды противоположного лагеря[1].

В качестве орудия внешней и внутренней политики империалистических держав психологическая война обслуживает и дополняет меры экономического, политического, дипломатического и военного характера, а также тайную войну — деятельность разведок. В свою очередь, подобного рода мероприятия, включая опять‑таки шпионаж и диверсии, могут быть поставлены и ставятся на службу психологической войне, особенно, когда она становится главной формой претворения в жизнь основных стратегических целей империалистической реакции. В наши дни она рассчитывает с помощью психологической войны подорвать веру простого человека в коммунизм, изменить общественный строй в странах социалистического содружества, вторгнуться в сферу экономических и политических отношений между ними, в связи между коммунистическими партиями, чтобы таким путем изменить в пользу империализма соотношение сил на мировой арене.

Справедливо говорят, что история учит. История реакционной пропаганды изобличает. Изобличает современных организаторов психологической войны, которые широко используют в новом обличий старые методы обмана и одурманивания масс. Конечно, появилось много не только новых этикеток, но и тактических ходов в этой войне, но многое в ней унаследовано от прошлого. Уроки этой истории слишком важны для современности, чтобы о них можно было забывать или ими пренебрегать. Они необходимая опора для того, чтобы разобраться в сложных перипетиях идеологической борьбы, которая происходит в современном мире.

ПРОРОКИ И ЗОЛОТОЙ ТЕЛЕЦ

Первым организатором психологической войны иногда считают того самого змия, который в раю подтолкнул Еву отведать плод от древа познания. Впрочем, библейский искуситель выгодно отличался от своих последователей, которые не стремились научиться распознавать отличие добра от зла, а были озабочены скорее тем, чтобы выдать одно за другое. Библия знает и другие примеры ловко организованной пропаганды. В предсказаниях библейских пророков более поздние поколения, возможно, многое сочли бы образчиком первобытной психологической войны. Однако пророки неодобрительно относились к поклонению золотому тельцу и не ратовали за его почитание.

Элементы психологической войны можно различить уже в действиях жрецов Древнего Египта, которые, используя свой авторитет и эксплуатируя существовавшие суеверия, не раз провоцировали выступления толпы в борьбе за власть с фараонами. Аналогичные факты известны в истории Индии, Китая и других древних государств Азии. Значительное развитие получила политическая пропаганда в древнегреческих городах — государствах, особенно в Афинах в V и IV веках до нашей эры.

Греческого государственного деятеля и полководца Фемистокла (начало V в. до н. э.) иногда называют родоначальником «черной» пропаганды (ведущейся от имени подставных лиц). Историк

Геродот рассказывает, что во время греко — персидских войн Фемистокл около источника питьевой воды высек надпись на камне. Это было обращение к ионийским грекам, которых наступавшие персы включили в состав своей армии. Оно было составлено так, будто бы исходило от самих ионийцев, и призывало ионийских воинов не сражаться на стороне «варваров». Обращение ставило цель вызвать у персидского командования опасение за лояльность своих подневольных союзников. Надо добавить, что исторические сочинения самого Геродота некоторые историки склонны относить к одной из форм государственной пропаганды в древних Афинах.

Сторонники македонского царя Филиппа, стремившегося завоевать всю Грецию, развернули такую деятельную пропаганду, что знаменитый оратор Демосфен, отстаивавший независимость Афин, должен был оправдываться от обвинения в разжигании братоубийственной войны. Немалое значение имела политическая пропаганда в завоеваниях Александра Македонского и в последующем укреплении власти его преемников в захваченных странах Азии и Африки. Еще большую роль играла она в Древнем Риме в эпоху расцвета республики и первые века империи (приблизительно в III в. до н. э. — II в. н. э.). Пропагандистские мотивы окрашивали искусные речи Цицерона, воспоминания Юлия Цезаря, афоризмы императора Марка Аврелия. При раскопках древнеримского города Помпеи (погребенного под потоками лавы во время извержения Везувия в 79 г. н. э.) было найдено примерно 1600 объявлений на стенах, большая часть которых посвящена политическим вопросам. Интересам политической пропаганды во времена империи служили и знаменитые древнеримские зрелища — триумфальные возвращения победоносных полководцев, игры в цирках. Они ставили конечной целью превращение столичного плебса в опору и послушное орудие императорского деспотизма.

Христианство, заняв в IV веке положение господствующей государственной церкви в Римской империи, широко использовало свое влияние на массы верующих для осуществления различных политических планов.

Политическая пропаганда оказалась столь же эффективным оружием в распространении ислама и в завоевании арабами при Мухаммеде и его преемниках — калифах в VII‑VIII веках Ближнего и

Среднего Востока, Северной Африки и большей части Пиренейского полуострова.

ПУТЬ В КАНОССУ И ПУТЬ В ИЕРУСАЛИМ

В средние века католическая церковь, используя свое духовное господство, «окружила феодальный строй ореолом божественной благодати»[2].

Римской церкви, несомненно, принадлежит сомнительная честь начать широкое использование фальшивых документов в политической пропаганде. Первоначально речь шла о приписках в рукописях сочинений античных авторов — Иосифа Флавия, Тацита, Плиния Младшего, Светония, призванных засвидетельствовать самое историческое существование Христа, которое оспаривали язычники. Осуществляя эти вставки — «интерполяции», еще в первые века христианства благочестивые фальсификаторы руководствовались самыми лучшими побуждениями. Искренне убежденные в том, что вся история ведет к торжеству веры христовой, они не видели греха в том, чтобы представить историю пусть не такой точно, как она была, но зато какой ей должно было быть.

К тому же ведь картина «улучшенного» прошлого способствовала богоугодному делу распространения влияния и власти церкви!

Иной характер носили многочисленные фальшивки, которыми оперировал римский престол в средние века. В середине VIII века в канцелярии римского папы Стефана III (752–757) и его преемника Павла I (757–767) была сфабрикована фальшивка под названием «дар» («донация»), или «конституция Константина», имевшая большое политическое значение на протяжении целых семиста лет.

В ней повествуется о том, что папа Сильвестр (314–335) исцелил от проказы римского императора Константина, который превратил недавно еще гонимое христианство в государственную религию.

Благодарный за излечение Константин подтвердил права римского епископа как главы христианской церкви и передал ему верховную власть над городом Римом, Италией и западными провинциями империи, а сам удалился в свою новую столицу Византию (Константинополь). Веками папы и служившие им послушные юристы обосновывали этим мнимым пожалованием притязания римского престола на верховную власть над всей Западной Европой.

Дело, таким образом, шло о немалом. Составители фальшивки метили далеко! На этот документ ссылались как на обоснование своих притязаний десять пап. К фальшивой «донации Константина» были присоединены так называемые «лжеисидоровы декреталии» — сочиненные в IX столетии подложные письма римских пап начальных веков христианства. В письмах доказывалось, что римский первосвященник независим от любой власти на земле и имеет право назначать церковных чинов, не считаясь с мнением светских государей.

В «Божественной комедии» (Ад, XIX, 115–117) Данте оплакивал печальные последствия «донации Константина»:

О Константин, каким злосчастьем миру
Не к истине приход твой был чреват,
И этот дар твой пастырю и клиру!

Однако поэт не сомневался в том, что этот дар был действительным историческим фактом.

Попытки опровергнуть подлинность «донации Константина» не раз предпринимались противниками светской власти папства. Но только в середине XV столетия итальянский гуманист Лоренцо Валла неопровержимо доказал подложность «дара». Фальсификаторы плохо владели классической латынью, они не знали ни политической географии IV века, к которому отнесли свою фальшивку, ни римского быта того времени, ни истории правления Константина, а поэтому, допустив множество явных несообразностей и анахронизмов, заимствовали все свои сведения из «Жития папы Сильвестра», составленного в V веке.

Рим еще долгое время стремился сохранить «Константинов дар» в своем пропагандистском арсенале. Были выпущены в свет многочисленные труды, «опровергавшие» опровержение Валла, его трактат «Заявление о ложном и вымышленном дарении Константина» был в 1564 году внесен в список запрещенных сочинений. Лишь в конце XVI века римская курия скрепя сердце должна была признать — в работе своего официального историографа Барония, — что «донация» является подлогом. Однако и после этого церковь пыталась снять с себя вину за него и переложить ее на чужие плечи.

Важнейшие политические и военные события средневековья, связанные с борьбой папства с империей и крестовыми походами, особенно в период, когда они приобрели наибольший размах —

в XI — ХII веках, — способствовали быстрому по тому времени развитию политической пропаганды.

Конечно, в эту допечатную эпоху, когда грамотность была привилегией духовенства и очень узкого круга образованных мирян, когда так ограничены и нелегки были всякие связи не только между странами, но и отдельными областями, — в эти века феодальной раздробленности трудности в распространении пропаганды были очень велики. Тем не менее ее влияние оказалось очень значительным. Слои общества, которые могли подвергаться влиянию слова, записанного на дорогом пергаменте, в то время были очень малочисленны. Они состояли почти исключительно из социальных верхов, завоевать поддержку у которых в первую очередь стремились враждующие между собой папа и император. А речь или проповедь, обращенные к толпе, оказались столь же эффективно воздействующими на средневекового человека, как и на его более рафинированного потомка.

Пропагандистские сочинения, включая листовки или прокламации, если употребить понятия, относящиеся к значительно более позднему времени, составлялись в основном главным носителем тогдашней образованности — духовенством. Аудитория, к которой адресовались авторы полемических сочинений, была обширной — немецкие и итальянские города, рыцарство и князья. Эти сочинения переписывались за монастырскими стенами, а порой руками наемных писцов в скромных жилищах горожан, ремесленников и торговцев. Размноженные копии купцы перевозили запрятанными 9 тюках товаров через альпийские перевалы, по Рейну и Дунаю, их переносили странствующие монахи и бродячие школяры, пестрый люд, кочующий из города в город. Сравнительно широкое распространение этой литературы доказывается хотя бы тем, сколь много подобных произведений итальянских авторов обнаружено в различных германских городах. А о действенности такой пропаганды свидетельствуют многократные попытки конфисковывать и сжигать сочинения, исходившие от противной стороны.

Хотя пропагандистские сочинения всегда писались на латыни, есть много данных, говорящих, что содержание полемической литературы доводилось и до сведения людей, незнакомых с этим языком.

Обострение борьбы между папой Григорием VII и императором Генрихом IV в 1073–1085 годах привело к резкому количественному росту пропагандистских сочинений. Известно не менее 115 таких произведений, из которых 65 исходили от сторонников римского первосвященника, а 50 — от его противников. В начале этой борьбы настроения почти повсеместно склонялись в пользу Рима, и император должен был капитулировать — предстать босым в костюме кающегося грешника перед папой в его замке и просить прощения.

Умелая пропаганда римского престола немало способствовала тому, что императору пришлось пойти в Каноссу. Однако уже через несколько лет чаша весов стала склоняться в пользу императора Генриха. Перемене настроения в ряде районов Германии и Северной Италии в поддержку Генриха IV среди других причин способствовала и пропаганда партии противников папы.

Авторы памфлетов и листовок не церемонились, когда предъявляли обвинения противнику, будь то император или папа. Так, например, в одном из сочинений против Фридриха II, относящемся к 1245 году, император именовался «князем тирании, уничтожающим церковные догматы и культ, уничтожающим веру, вершителем злодейств, погубителем мира, опустошителем земли, бичом всего мира».

Психологическая война, сопровождавшая крестовые походы, приобрела еще большие масштабы и охватила самые широкие круги населения Западной Европы. Земельный голод, нищета крестьянства и одновременно обострение противоречий внутри феодального класса, порождавшее стремление найти новые источники доходов, новые владения и подневольную рабочую силу, — все эти и другие факторы принадлежали к числу многообразных причин крестовых походов. Но походы на Восток были бы невозможны без деятельной и постоянной помощи духовенства. Церковь вела интенсивную пропаганду «священной» войны. Знаменитая речь, которую произнес папа Урбан II 26 ноября 1095 года на соборе в городе Клермоне, послужившая сигналом к повсеместной агитации за крестовый поход, является ярким примером средневековых приемов психологической войны. Урбан обещал крестоносцам отпущение грехов, вечное райское блаженство на небесах и одновременно земные блага на богатом Востоке, где реки текут «медом и млеком». Для воздействия на бедняков был брошен клич: «Кто здесь горестны и бедны, там будут радостны и богаты!» Члены собора прервали эти слова папы, радостно восклицая: «Так хочет бог! Так хочет бог!»

Рыцарство папа прямо призвал «захватить… сокровища врагов»[3].

Пропагандистская кампания приобретала разнообразные формы, Римская курия рассылала циркулярные письма видным представителям духовной и светской власти, публиковались воззвания ко всему христианскому миру, папские энциклики и обращения к отдельным князьям, городам и провинциям. Специальные легаты, вроде архиепископа Майнцского, организовывали пропагандистские центры, которые снабжали нужными материалами рассылаемых повсеместно монахов — проповедников. Для размножения этих материалов стали использовать введенную в X! веке деревянную доску с вырезанными на ней словами очередного призыва к новому походу в Палестину.

В своей пропаганде, обращаясь прежде всего к религиозному чувству верующих, церковь постоянно пыталась соблазнить будущих воинов христовых и отпущением грехов, и обещанием различных земных благ, и обязательством позаботиться о безопасности семей «воинов креста». Уклонение от участия в крестовом походе объявлялось свидетельством нарушения христианами своих «вассальных» отношений с богом, которому они обязаны, как господину, оказывать поддержку и мечом и денежными приношениями.

Пропагандистский опыт крестовых походов оказал серьезное воздействие на различные стороны жизни средневековой Европы. Пропаганда стала оружием в ходе Столетней войны (1338–1453 гг.).

В начале XV века англичане заняли большую часть Франции. Малолетний английский король Генрих VI Плантагенет, матерью которого была французская принцесса, был коронован королем Франции. Чтобы убедить французов подчиняться новому монарху, английские власти приказали размножить и распространить рисунок, на котором был изображен французский король Людовик «Святой», умерший полтора столетия до этого, который с неба благословлял на царствование юного Плантагенета[4].

Психологическая война оказала заметное влияние на ход и исход узловых социальных и политических конфликтов в средневековой Европе.

КНИГОПЕЧАТАНИЕ И «МОЛОТ ВЕДЬМ»

Изобретение книгопечатания в середине XV века стало поворотным пунктом в истории политической пропаганды, но все значение его проявилось не сразу. В первые десятилетия после великого открытия Иоганна Гутенберга печатный станок применялся преимущественно для религиозной пропаганды.

Печатное слово было использовано для широкого распространения одного из самых уродливых суеверий, унесшего бесчисленные жизни, — охоты на ведьм, провозглашенной 5 декабря 1484 года в специальной булле папы Иннокентия VIII. В 1487 году два инквизитора, монахи доминиканского ордена Яков Шпренгер и Генрих Инститор (Гремпер), написали и еще через два года издали в Кёльне печально известный «Молот ведьм», получивший официальное одобрение императора. Свирепые «псы господни», как любили именовать себя доминиканцы, разделили свое сочинение на три части: первая касалась ведьмовства вообще, вторая — приемов его распознания, а третья — методов его обезвреживания (содержала руководство по применению пыток, оговоров и ведению судебного процесса, чтобы обеспечить строго по форме осуждение несчастной жервы). На протяжении трех столетий, пока продолжалось кровавое преследование ведьм, были изданы бесчисленные сочинения, обличающие осуждаемых на казнь и восхваляющие палачей, старавшиеся еще ярче разжечь мрачные костры инквизиции.

В XVI веке печатный станок становился все более важным орудием политической пропаганды.

Уже к 1500 году имелось более 1100 типографий в более чем 200 городах, было издано 36 тысяч книг различных названий общим тиражом в 12 миллионов экземпляров. Большая часть этих книг могла быть отнесена к произведениям, явно преследующим пропагандистские цели. В XVI веке количество пропагандистской литературы неизменно росло, причем во время крупных политических событий — Реформации и Крестьянской войны в Германии и других странах, религиозных войн во Франции, буржуазной революции в Нидерландах — рост приобретал скачкообразный характер. Так, например, если к началу Реформации, в 1517 году, в Германии было издано 37 новых сочинений, то в 1523 году уже 498, причем речь идет почти целиком о политической литературе.

В XVII веке начинает набирать силу периодическая печать.

И все же было бы неправильно преувеличивать роль печатного слова в это время. Пропагандистская литература доходила до значительных слоев народной массы почти исключительно в годы острых политических кризисов. В подобные времена наблюдалось и крутое повышение уровня грамотности населения, как, например, в Англии в конце XVI и первой половине XVII века, в канун буржуазной революции. Реакционные классы, которые уже не могли более управлять по — старому, должны были пытаться привлекать к политической жизни как раз отсталые слои народной массы, чтобы противопоставить их революционным силам. Но подъем сменялся упадком, и, как правило, политическая литература в течение долгих лет слабо проникала в народную гущу даже в передовых странах Западной Европы. Это было связано не только с высокой стоимостью книг и газет, которые нередко облагались специальным налогом, но и тем, что они адресовались образованному читателю и были недоступны человеку из народа, даже если он был грамотен.

К тому же темы, которые освещались в печати, касались преимущественно взаимоотношений между странами, борьбы внутри политических верхов. Выявить связь этих вопросов с тем, что волновало тогда народную массу, было нелегко. Так продолжалось вплоть до Великой французской революции и отчасти и после нее.

ИЕЗУИТСКИЙ ХРАМ СВОБОДЫ

В средние века, во время первых буржуазных революций XVI‑XVII столетий, когда религия неоспоримо играла господствующую роль в народном сознании, социально — политические и идеологические битвы происходили в религиозной одежде: для революционных сил этот костюм был неизбежным следствием исторических условий, напротив, у организаторов католической контрреформации религиозная форма, в которую они облекали борьбу против «ереси» в Германии, Нидерландах или Англии, выражала стремление скрыть классовый смысл происходившей борьбы.

Наступление католической реакции в условиях, когда социально — политический конфликт развертывался в религиозной оболочке, привело к невиданному влиянию духовенства. Церковные сановники заполняли высшие административные посты, оказывали влияние на вопросы государственной политики, на войны, которые велись под религиозным знаменем. Контрреформация учла возрастание роли печатного слова в психологической войне. Немецкий церковный деятель середины XVI века Канизиус писал, что борьба между католицизмом и протестантской ересью во многом решится исходом борьбы за контроль над типографиями и размерами выпуска агитационной литературы. «Ибо, — добавлял он, — в Германии один писатель стоит 10 профессоров». Канизиус даже додумался до создания специальной коллегии, призванной готовить католических публицистов для Германии, Он подробно разработал и составил пропагандистские катехизисы для каждого года обучения во всех школах и университетах.

Канизиус принадлежал к ордену иезуитов, который стал штурмовым отрядом контрреформации. Иезуиты! Это имя стало нарицательным на всех языках, превратилось в синоним бесстыдного лицемерия, зловещего коварства, тайных козней, действия по правилу, что «цель оправдывает средства». А целью всегда было и оставалось отстаивание интересов воинствующей католической реакции, не останавливаясь при этом ни перед каким попранием моральных норм, ложью, клятвопреступлениями, злодеяниями, использованием яда и кинжала наемного убийцы, перед преданием мечу тысяч и тысяч ни в чем не повинных людей.

Основателем иезуитского ордена был испанский офицер Игнатий Лойола. Тяжелое ранение в 1521 году приковало его надолго к постели. В лихорадочном бреду больному показалось, что ему ниспослано божественное откровение. Обуреваемый рвением, новый католический фанатик становится студентом богословского факультета в университетах Алкалы и Саламанки. С группой таких же, как и он, слепых ревнителей веры Лойола решил создать боевую организацию для распространения католицизма и истребления ереси.

Все, что мешало этой борьбе, должно было быть беспощадно отброшено прочь. Иезуитом — членом «Общества Иисуса» — мог стать лишь человек, который порвал все прежние социальные связи, «отряс прах родины от своих ног», отрекся от всех «мирских» привязанностей и обязательств. В отличие от монахов других орденов иезуиты не были обязаны замыкать себя в стены монастырей, носить рясу. Они могли облачиться в любой наряд, принимать любое обличье, лишь бы это способствовало планам ордена. Папа Павел III увидел в затее Лойолы перст божий и в 1540 году специальной буллой торжественно возвестил о создании «Общества Иисуса».

Новый орден был построен по — военному. Его глава — генерал иезуитов — имел неограниченные полномочия, член ордена обязан был безоговорочно подчиняться старшему по чину. Заповедь Лойолы гласит, что «иезуит должен смотреть на старшего, как на самого Христа». Основатель ордена учил: «Если церковь утверждает, что белое есть черное, надо в это верить!» Иезуиты считали, что любой дурной или похвальный поступок можно изображать так, как того требуют интересы церкви. Пропаганда вовсе не должна была говорить о том, что на деле стремились осуществить иезуиты. Лойола указывал своим ученикам: «Входите в мир кроткими овцами, действуйте там, как свирепые волки, и, когда вас будут гнать, как собак, умейте подползать, как змеи». Трудно лучше сформулировать исходные тактические правила, которыми руководствовалась иезуитская проповедь. Иезуиты научились в зависимости от обстановки менять тон своей пропагандистской литературы, варьируя ее от громоподобных призывов истреблять еретиков до мягких, дружеских увещеваний заблудшихся.

Особое значение придавал Лойола отбору подходящих людей для службы ордену. При этом учитывались все данные, обращалось большое внимание на внешность будущего члена «Общества

Иисуса», возможность превратить его в ловкого придворного, умеющего понравиться, на его способности к интриге и выполнению хитроумных заданий и щекотливых поручений, а главное — на верность ордену. Иезуит должен был быть начитанным человеком, готовым вести споры как на богословские, так и светские темы, быть в курсе политической жизни, обладать знаниями, требуемыми от хорошего проповедника и педагога. Иезуиты постарались усвоить и широко использовать все то, что создал в методике воспитания Ренессанс, против которого они. вели столь яростную борьбу с позиций средневекового мракобесия.

Иезуиты умело выбрали те сферы деятельности, которые обещали наибольший успех в достижении поставленной цели, оставив все остальные на долю прежних орденов. «Общество Иисуса» занялось, прежде всего, интенсивной подготовкой людей, способных выполнить сложные поручения римской курии. А эти задания представляли собой проникновение в высшие правительственные сферы и одновременно распространение влияния ордена на наиболее активные в политическом отношении группы населения различных европейских, а позднее и неевропейских стран. Иезуиты пытались воздействовать на монархов, на наиболее знатных вельмож, подвизаясь в роли королевских духовников, вербуя в свои ряды влиятельных придворных. Они стремились установить контроль над системой народного просвещения, организуя собственные школы и университеты или прибирая к рукам уже имевшиеся учебные заведения. Для них орден готовил опытных преподавателей. Иезуитам удавалось добиться через сеть своих школ влияния на представителей господствующих классов различных стран, будь то испанский гранд, французский аристократ, венецианский патриций, польский магнат или знатный пекинский мандарин. Один иезуит стал даже наставником китайского императора.

Иезуиты занялись созданием и распространением ученых сочинений, направленных на опровержение протестантской ереси — главного врага католической церкви. Уже к 1556 году, когда умер Лойола, орден создал 12 «провинций» — отделений в различных странах и 100 различных учреждений, включая коллегии и университеты; через тридцать лет, в 1586 году, число учреждений ордена достигло 257 и продолжало столь же быстро увеличиваться в последующие десятилетия. Таким образом, деятельность иезуитского ордена представляла собой переплетение политических интриг и религиозной пропаганды, преследовавшей четко намеченные политические цели. Строжайшая централизация ордена давала ему возможность заблаговременного сосредоточения сил в тех районах, которые приобретали ключевое значение в борьбе контрреформации против ее врагов. Вся долголетняя подготовительная работа позволяла иезуитским проповедникам в нужное время оказывать влияние на действия фанатизированной толпы, превращать ее в орудие далеко идущих планов «Общества Иисуса». Длительная и малозаметная пропаганда являлась часто лишь прелюдией к интенсивной психологической войне, которая в соединении с подготовлявшимися иезуитами дворцовыми переворотами, мятежами, тайными убийствами должна была обеспечить победу католической реакции. Разумеется, по одному этот обычный иезуитский набор сильнодействующих средств применялся в католических странах, где деятельность ордена была легализована, и по — иному в протестантских и других государствах, в которых сыны Лойолы действовали подпольно.

В первые полвека своего существования иезуитский орден активно поддерживал планы создания универсальной католической монархии с центром в Мадриде, установления в Европе гегемонии династии Габсбургов, представители которой занимали испанский престол и трон германского императора. Деятельность иезуитов поэтому с самого начала вступила в конфликт с правами европейских народов, с коренными интересами общественного прогресса.

В исторической литературе обращалось мало внимания на то, что использование реакционной буржуазией лозунга абстрактной «свободы» против прогрессивных сил общества вовсе не является изобретенным ею приемом идеологической борьбы. Мало изучен тот несомненный факт, что этот прием применялся в прошлом против самой буржуазии, когда она была передовым классом, рвущимся к власти, что он пускался в ход черными силами феодальной, клерикальной и монархической реакции. Эти силы, на деле защищавшие общество всеобщей политической и социальной несвободы, пытались таким путем найти пропагандистское оружие против революции, отстаивавшей политическую свободу и политическое равенство. Буржуазные историки имели все основания проходить мимо этой бросающейся в глаза параллели! Примеров подобной спекуляции противников буржуазной революции понятием «свободы» читатель найдет немало в последующем изложении. Пока же отметим, что на честь изобретения этого трюка могут претендовать члены «Общества Иисуса»[5]. Иезуитский орден первоначально счел практичным даже пойти еще дальше — до защиты идеи народного суверенитета!

Теории, которые создавали иезуитские идеологи, всегда оценивались орденом исключительно с точки зрения их пригодности для пропаганды и ведения психологической войны. В разных странах иезуиты проповедовали различные, нередко взаимоисключающие, взгляды. В протестантских странах, особенно в Англии, где королева являлась главой государственной (англиканской) церкви, иезуиты вслед за своим присяжным идеологом кардиналом Роберто Беллармино разъясняли, что долгом народа является свержение монарха, отпавшего от католической церкви. Ведь защита истинной веры является условием для сохранения законных прав на занимаемый престол. Таким образом, повиновение государственной власти ставилось иезуитами в прямую зависимость от сотрудничества этой власти с католической реакцией.

Итальянский иезуит Николо Серрариус писал: «Несомненно, что всякий вассал или подданный вправе убить правителя, доказавшего своими поступками, что он тиран; при этом подданный может не стесняться своей присягой и не ожидать приговора суда или судьи». А кардинал Беллармино подчеркивал еще одну сторону дела — осуществлять его следует чужими руками. «Священникам и монахам не приличествует убивать государей, и державные первосвященники чуждаются этого, средства для укрощения властелинов, — писал Беллармино. — Если отеческие увещевания их не возымеют действия, они исключают государей от общения с верующими через церковные таинства, освобождают подданных от присяги на верность и лишают виновных царской власти и достоинства, а затем казнь предоставляется уже недуховным лицам». Еще более ясно — если только это возможно — о том же писал другой видный иезуит, Суарец, в «Защите католической веры» (1614 г.):

«Монарх, низложенный папой, уже не король и не законный государь. Если и по низложении он не хочет покориться папе, то обращается в тирана, и первый встречный имеет право убить его.

Вообще всякий имеет право убить тирана, если того требует общественное благосостояние»[6].

Утверждая, что монархи получили свою власть в результате народного избрания, Жан Буше провозглашал: «Только одно условие ограничивает свободную волю народа, только одно ему воспрещено: принятие монарха — еретика, которое вызвало бы гнев божий».

Эту теорию орден распространял в листках, книгах, полемических трактатах, в речах и проповедях, на уроках в иезуитских школах, в пособиях для исповедников, тысячами других способов во время религиозных войн во Франции, в Нидерландах, переживавших эпоху революционной бури, в Англии, управляемой «еретичкой» Елизаветой. Впрочем, такой деспот, как Филипп II, не только поддерживал теории Беллармино, но и распространял их среди подданных, считая полезными в укреплении своей власти. Преданное духовенство наделяло Филиппа авторитетом в церковных делах, оправдывало его планы свержения с престола еретических или потворствующих ереси монархов, которые правили странами, являвшимися объектами испанской экспансии.

Беллармино пытался объединить идею народного суверенитета со старой средневековой теорией, которую отстаивало папство в борьбе с империей: римский первосвященник — глава церкви, назначенный непосредственно богом. Папа поэтому должен обладать верховной светской властью над отдельными государствами, подобно тому, как душа господствует над телом. Папа имеет право смещения государя, правление которого вредит спасению душ его подданных. Отстаивая эти взгляды, иезуиты даже отвергли другую традиционную теорию феодального общества — о божественном происхождении королевской власти. Беллармино разъяснял, что бог никому не предоставлял светской власти. Отсюда следовало, что она проистекала от воли народа, наделявшего властью одно лицо — монарха или нескольких лиц — при республике.

Реакционнейшее учение о папском главенстве оказалось искусно сплетенным с теорией народного суверенитета. Подобную смесь обосновывали ссылками на священное писание иезуитские профессора Франциск Суарец и Мариана, которые выводили из идеи народного суверенитета оправданность убийства «тирана». Разумеется, иезуиты обычно помалкивали об этих теориях в странах, где полностью господствовал католицизм. Под «тиранами» подразумевались лишь «еретики» на престоле, а также, впрочем, и католические монархи, если они становились препятствием в сложной политической игре главных столпов контрреформации — Испании и папства.

Подумай и запомни, читатель! Мучительно плутая, преодолевая многие препятствия, передовая революционная мысль шла к идее народного суверенитета, которая стала знаменем буржуазных революций, низвергнувших феодальный строй. И уже в самом начале этого долгого пути революционная идея была перехвачена, переделана, искажена, загрязнена иезуитами в интересах наиболее оголтелых сил социальной и политической реакции, использована в качестве идеологического оружия в войне против прогресса, против национальных прав европейских народов.

КРОВАВЫЕ СЛЕДЫ ЛИСЬЕГО ХВОСТА

Во время Нидерландской революции иезуитские коллегии в Антверпене, Дуэ, Брюгге, Маастрихте, Утрехте, Нимвегене, Бреде и других нидерландских городах создавали тайные запасы оружия для испанских войск, неоднократно пытались изнутри подорвать сопротивление повстанцев, изменнически сдать крепости врагу. А в своих проповедях иезуиты, особенно войсковые священники, оправдывали самые кровавые злодеяния и, конечно, невиданное решение инквизиции, приговорившей в 1568 году к смерти все население в Нидерландах — три миллиона человек, не только протестантов, но и католиков, не проявлявших рвения в борьбе с ересью.

Иезуитская пропаганда оказалась эффективным орудием разрыва единства между северными и южными провинциями Нидерландов.

В конечном счете, испанскому королю Филиппу II, подавлявшему ересь в своих нидерландских владениях, удалось сохранить за собой их южную часть, которая в силу ряда причин осталась верной католицизму. Разжигая католический фанатизм в южных провинциях, иезуиты находили нужных людей для осуществления диверсий и политического террора. Несколько раз организовывались попытки устранить принца Вильгельма Оранского, возглавлявшего повстанцев.

18 мая 1582 года в него стрелял агент иезуитов Жан Хаурегви. Через два года под внушением иезуитов Бальтазар Жерар решил повторить покушение. 10 июля 1584 года ему удалось у входа во дворец смертельно ранить Вильгельма Оранского. В 1595 году воспитанник иезуитов Петр Панне сумел проникнуть в Лейден, чтобы убить сына Вильгельма — принца Мориса Оранского, к которому перешло руководство нидерландскими войсками. Панне был схвачен еще до того, как приступил к выполнению своего замысла.

Эти покушения не сломили сопротивления восставших, как рассчитывали в Риме и Мадриде, однако отпадение южных провинций от революционного лагеря (к чему немало стараний приложила и пропагандистская кампания иезуитов) имело тяжелые последствия. Эта часть Нидерландов на целые два столетия осталась под чужеземным гнетом.

Особого внимания Ордена иезуитов удостоилась и Франция. Начиная с 60–х годов, она раздиралась религиозными войнами между католиками и протестантами (их называли во Франции гугенотами).

В 1572 году, наконец, забрезжила надежда на мир, которого так ждала истощенная страна. Во французскую столицу — одну из главных опор католической партии — съехались гугенотские руководители в сопровождении многочисленной свиты. 17 августа состоялось бракосочетание вождя гугенотов Генриха Наваррского с сестрой короля Карла IX, принцессой Маргаритой Валуа. А старый гугенотский воин адмирал Колиньи даже стал, по всей видимости, доверенным лицом Карла, он советовал сплотить французов, выступить против главного врага — Филиппа II, владения которого с трех сторон окружали Францию. Конечно, эти советы вызывали ненависть в Мадриде, они тревожили также союзников Филиппа II — римский престол, католиков в самой Франции во главе с честолюбивым герцогом Гизом и даже мать короля Карла IX, коварную Екатерину Медичи, опасавшуюся, что Колиньи сменит ее в роли главного советника сына. Именно Екатерине Медичи принадлежала мысль воспользоваться пребыванием гугенотских лидеров в Париже, чтобы разом покончить со всеми главарями мятежников, а затем потушить и пламя восстания. 23 августа решение в Лувре было принято. Правда, разом истребить несколько тысяч дворян — гугенотов, приехавших в столицу, дело не простое. Здесь не хватит аркебуз и шпаг королевской гвардии. Но у заговорщиков сколько угодно помощников, весь Париж. Да, весь Париж, населению которого предстоит принести еще тысячи жертв на алтарь религиозных войн. Но парижане об этом не думают — они готовы уничтожать еретиков. От каждого дома выставляют по вооруженному человеку, чьи‑то услужливые руки в короткие часы от вечера до полуночи, когда пробьет набатный колокол, успевают пометить дома, где проживают гугеноты. Проходит немного времени, и горожане вполне готовы по сигналу начать резню, которая получит в веках название Варфоломеевской ночи. Готовы, потому что им годами внушали мысль, что все зло от ереси, а выжечь ее можно лишь огнем. Многолетняя пропаганда религиозной ненависти, которую дружно вели иезуиты и другие католические ордена, принесла свои кровавые плоды. Варфоломеевская ночь в этом смысле была не случайностью, не изолированным взрывом фанатизма и даже не событием, связанным только с французскими религиозными войнами. Можно без преувеличения сказать, что вся психологическая война католической пропаганды на протяжении целого полувека была направлена на приготовление и осуществление Варфоломеевской ночи в масштабах всей Европы.

Герцог Гиз, объехав Париж, сам мог убедиться, что длительная подготовка, которую проводили его приверженцы, лучше всего показала себя в той готовности, с которой парижане взялись за приготовления к убийству протестантов. «Зверь в капкане, — с удовлетворением воскликнул Гиз, — теперь ему не спастись!»[7]

Тысячи гугенотов, включая адмирала Колиньи, пали под ударами убийц в Париже. За две недели во Франции погибло около 30 тысяч протестантов. Однако религиозные войны вспыхнули с новой силой. Пожары, опустошения, голод и эпидемии сопровождали их во всех французских провинциях, а католический фанатизм не угасал. Им были охвачены даже те, кто больше всех страдал от бушевавших религиозных войн. Сменивший на престоле Карла его брат Генрих III попытался в 1588 году договориться с Генрихом Наваррским. Но крайние католики, объединившиеся в Католическую лигу, подняли Париж против короля. Генрих III должен был покинуть столицу. Он вызвал к себе для переговоров главу лиги герцога Гиза. По приказу Генриха III в январе 1589 года герцог был зарезан в королевском дворце…

Иезуиты отлично сознавали различие между тактической (рассчитанной на быстрые частные успехи) и стратегической (преследующей дальние цели) пропагандой. Они понимали, что ближайшие и конечные результаты могут иногда вступать в конфликт друг с другом. Учитывая это, орден порой демонстративно отказывался от участия в тактической пропаганде, поручая это занятие отдельным своим членам. «Общество Иисуса» формально соблюдало нейтралитет в борьбе между Генрихом III и Католической лигой. Такая тактика позволяла ордену сохранять непосредственное влияние на политику Генриха, королевским духовником которого оставался иезуит Эдмон Оже. Это не мешало разведке «Общества Иисуса» осуществлять важнейшие поручения лиги и ее закулисного вдохновителя — испанского посла дона Мендоса, а иезуитские проповедники настраивали парижское население против короля, склоняющегося к соглашению с гугенотами.

Узнав об убийстве Гиза, фанатизированная парижская толпа громко потребовала свержения с престола Генриха III. Пропаганда иезуитов и их союзников снова принесла свои плоды. Для парижского населения, подвергшегося этой длительной идеологической обработке, вопрос был решен: убийство герцога Гиза лишало Генриха III прав на престол. При этом король должен был быть низложен не за многочисленные кровавые злодеяния, которые совершил в союзе с тем же Гизом, а только за умерщвление главы Католической лиги, за то, что он отказывался стать целиком игрушкой в руках сил, прямо покушавшихся на государственный суверенитет Франции. Под «святое» дело подведена была и теоретическая база.

7 января 1589 года на торжественном заседании теологического факультета парижского университета — Сорбонны было принято решение» «После зрелого и свободного обсуждения и заслушивания мнения всех профессоров, после того, как были приняты во внимание, большей частью дословно приводимые, многие и разнообразные доводы, вытекающие из священного писания, канонического (церковного) права и папских установлений, декан факультета без возражений постановил: во — первых, что народ этого королевства освобождается от присяги на верность и от послушания, оказывавшегося королю Генриху, далее, что французский народ без отягощения своей совести может объединяться, вооружаться, собирать деньги для утверждения римско — католической апостольской религии против гнусных мероприятий названного короля».

Проповедники в церквах громко прославляли богоугодное дело — возмездие королю — тирану. В такой накаленной атмосфере за убийцей дело не стало. Под внушением святых отцов молодой доминиканский монах Жак Клеман отправился в Сен — Клу, где находился двор. Клеману, уверявшему, что он является тайным гонцом от сторонников короля в Париже, удалось добиться приема у Генриха. Клеман подошел к королю, якобы передать важные бумаги, и вонзил ему нож в живот. Монах не пытался бежать, надеясь на обещанное ему чудесное избавление. Прибежавшие солдаты подняли убийцу на пики. Через сутки, 2 августа 1589 года, последний представитель династии Валуа Генрих III скончался.

Убийство Генриха III было широко использовано лагерем контрреформации в пропагандистских целях, в том числе и для восхваления таких убийств в будущем. В церквах служили благодарственные молебны, передавали слова папы, сказанные по поводу покушения: «Бог все‑таки не покидает свою Францию». Испанский иезуит Мариана открыто провозгласил, что Клеман «вечная краса Франции», что его «чудный, великий подвиг должен послужить уроком всем монархам» [8].

Очень интересно отметить, что политические теории и пропаганда сторонников Католической лиги — лигеров весьма напоминали политические взгляды гугенотов. Подобно своим противникам, лигеры выступали защитниками идеи гражданской свободы, первоначального договора между подданными и государями, против утверждения о том, что монарх обладает абсолютной властью и ответствен только перед богом. Однако в идеологии лигеров был один характерный пункт: они считали национальное государство лишь частью чего‑то более целого — католического христианства. Этой ссылкой на старую средневековую теорию «христианского мира» лигеры оправдывали свою политику подчинения Франции политическим планам испанского короля. Лигеры в своей пропагандистской литературе доказывали, что религиозная общность является главным объединяющим началом государства, нарушение ее еретиками (особенно монархом, не принадлежащим к католической церкви) является изменой против бога и основ общественного порядка [9].

Преемником последнего Валуа стал король Наваррский под именем Генриха IV.

Религиозные войны длились до 1594 года и окончились тем, что умный политик Генрих IV перешел в католичество, после чего Париж открыл ему свои ворота.

Победу Генриха IV обусловили различные причины: опасения господствующих классов, что окончательное расшатывание государственной власти снимет узду с народных масс, общее стремление предотвратить полное экономическое разорение страны и сила французского патриотизма, обратившаяся против попыток включения страны во вселенскую империю Габсбургов. В результате все более теряла эффективность и психологическая война контрреформации. Конечно, власть католической церкви над умами людей отнюдь не была подорвана — до этого было еще очень далеко. Исчезла не система идеологического принуждения: используемая феодальным классом для удержания своего господства, она продолжала действовать. Потерпела неудачу психологическая война, с помощью которой внешние силы долгое время стремились использовать религию в целях, прямо противоречивших национальным интересам Франции. И потерпела неудачу именно потому, что эти цели находились в прямом противоречии с неодолимыми тенденциями общественного развития.

После 1594 года Сорбонна быстро изменила свою позицию, ее профессора принесли присягу верности Генриху IV и даже выступили с резкой критикой иезуитов, которые еще недавно говорили их устами. Французские иезуиты некоторое время пытались маневрировать, не защищая открыто свои прежние теории, но и не думая отказываться от них. Орден явно рассчитывал, что очередной ход в тайной войне позволит снова развернуть наступление в психологической войне и восстановить утраченные политические позиции.

Проповедник Жан Коммоле, рассказывая своим слушателям историю, взятую из библейской книги Судей, о том, как Аод убил моавитянского царя, восклицал: «Нам нужен новый Аод, нам необходим второй Аод, будь он из монахов, воинов или пастухов» [10].

27 декабря 1595 года, когда Генрих IV принимал своих придворных, к нему приблизился какой‑то юноша и попытался поразить кинжалом в грудь. Генрих в это мгновение случайно нагнулся, удар пришелся в рот, и у короля оказался лишь вышибленным зуб. Преступник, некий Жан Шатель, был воспитанником иезуитского колледжа, а его подстрекателями — иезуиты Гиньяр и Гине. Первый из них угодил на виселицу. Иезуиты были осуждены как нарушители общественного спокойствия, растлители молодежи, им было предписано в течение двух (недель покинуть пределы Франции.

Толпа — еще недавно послушное орудие в руках орденских проповедников — в ярости едва не разрушила их колледжи и школы.

Через восемь лет, в 1603 году иезуитам было разрешено вернуться во Францию. Политическая обстановка к этому времени радикально изменилась. Папское отлучение, тяготевшее над Генрихом IV, было снято еще в 1595 году; с Испанией был заключен мир; Филипп II умер, и с ним были похоронены планы установления испанской гегемонии; Рим и иезуитский орден перестали в прежней степени связывать дело контрреформации с завоевательными планами Габсбургов. Вернувшиеся иезуиты стали публично проповедовать необходимость полного повиновения Генриху IV, который даже взял себе исповедником отца Коттона, видного члена ордена. (Надо сказать, что с этого времени иезуиты вообще прекратили заигрывать с идеей народного суверенитета — слишком опасным оружием становилась она в руках передовых сил, враждебных католической реакции.)

Однако на деле отношение иезуитов к королю, неизвестно уж сколько раз менявшему веру из политических соображений и издавшему эдикт о веротерпимости, остается прежним. И поэтому возникает растущая двусмысленность в пропаганде иезуитов, формально сохраняющих лояльность, а исподтишка стремящихся снова развернуть психологическую войну, которая позволила бы им, как и прежде, манипулировать фанатизируемой толпой ревностных католиков. Иезуиты избегали теперь открыто нападать на Генриха IV, их проповедники предпочитали, не называя имен, обличать потворство гугенотам, которые якобы готовят «Варфоломеевскую ночь» для католиков. Хотя эти проповеди не оказывали прежнего влияния, семена ненависти часто падали на благодатную почву среди населения, пережившего десятилетия религиозных войн.

14 мая 1610 года, незадолго до отъезда на войну против Габсбургов, Генрих в открытой коляске ехал по одной из узких парижских улиц. На подножку экипажа вскочил рыжий верзила, трижды ударивший короля кинжалом. Раны оказались смертельными…

Убийца, Франсуа Равальяк, полупомешанный католический фанатик, твердил и на суде и на эшафоте — он действовал в одиночку. Однако вполне возможно, что Равальяка подтолкнули к убийству так, чтобы ему казалось, будто решение было принято только им самим. Несомненно, что существовал заговор — нити вели к влиятельным придворным, к жене Генриха — Марии Медичи и ее фаворитам супругам Кончини, к испанскому вице — королю Неаполя графу Фуентесу.

ПОДПОЛЬНАЯ ТИПОГРАФИЯ МАРИИ СТЮАРТ

25 февраля 1570 года Пий V издал буллу, отлучающую английскую королеву Елизавету от католической церкви, к которой, впрочем, та и не принадлежала, и освобождавшую англичан от присяги верности их монарху. «Мы объявляем, — говорилось в этой булле, — указанную Елизавету еретичкой и подстрекательницей еретиков, и те, кто является ее приверженцем, также осуждаются и отделяются от христианского мира… Мы лишаем указанную Елизавету ее мнимых прав на королевство и всех остальных прав… Мы приказываем и запрещаем всем и каждому из ее дворян, подданных и народа, и кому бы то ни было оказывать любое повиновение ее властям, ее приказам или ее законам» [11].

Оригинал буллы остался в Ватиканском архиве — никто не осмелился вручить ее лично надменной повелительнице Англии. Да и не в этом был смысл — Рим попытался довести содержание буллы до сведения английских католиков. Сама булла была издана при получении папой известия о католическом восстании на севере Англии, которое к тому времени уже было потоплено в крови. Это, однако, не заставило контрреформацию отказаться от своих планов.

Центром католических интриг стала Мария Стюарт — королева Шотландии, изгнанная оттуда мятежными лордами и содержавшаяся в заключении в Англии. Мария Стюарт была дальней родственницей Елизаветы и с точки зрения католиков после папской буллы имела законные права на престол. Один за другим организуются заговоры с целью освобождения шотландской королевы и возведения ее на «вакантный», по мнению Рима, английский престол. И в каждом из этих заговоров сотрудничают испанская дипломатия и лазутчики «Общества Иисуса». Конспирации оканчиваются неудачей — у Елизаветы великолепная разведка, возглавляемая лордом Берли и сэром Френсисом Уолсингемом.

В 1580 году в Англии высадились два эмиссара «Общества Иисуса» — Парсонс, ставший в последующие годы одним из руководителей иезуитской разведки, и Кэмпион. Их задачей было вести пропаганду католицизма, активизировать действия местного католического духовенства, превратив его в эффективное орудие Рима в борьбе против протестантского правительства Англии. Хотя Елизавета была по — прежнему отлучена от церкви, иезуиты заявляли, что им предписано «ни в какой мере не вмешиваться в государственные дела и политику Англии» [12]. Вместе с тем, как писал Кэмпион, никакие преследования не заставят иезуитов отказаться от поставленной цели — реставрации католицизма на английской земле.

«Издержки учтены, дело начато, это божье дело, которому невозможно противостоять. Так утверждалась вера, так она должна быть восстановлена»[13].

Многократно меняя имена и местопребывание, скрываясь от преследовавших их полицейских агентов, Парсонс и Кэмпион ухитрились создать в окрестностях Лондона подпольную типографию, постоянно перемещавшуюся из одного католического дома в другой. Иезуиты отлично понимали, что сам факт издания их трактатов в Англии вопреки воле Елизаветы будет серьезным ударом по правительству и усилит надежды сторонников Марии Стюарт. Главной продукцией иезуитской типографии были памфлеты в защиту католической веры и полемика с ересью, Иезуиты вставляли в свои трактаты даже обращения к Елизавете с призывом вернуться к вере ее славных предков [14].

Это должно было, прежде всего, замаскировать роль иезуитов как союзников и прямого орудия испанских великодержавных планов, угрожавших национальной независимости Англии. Не пропагандировать же было иезуитам составленный Парсонсом план будущего устройства Англии после устранения еретической королевы: католические епископы должны были получить право назначать членов палаты общин английского парламента, предусматривалось также введение инквизиции… А одновременно продолжала ткаться паутина заговоров, причем иезуиты старались сами внешне оставаться в стороне, ограничиваясь ролью тайных подстрекателей и организаторов этих конспирации. В конце концов ищейки Уолсингема обнаружили Кэмпиона, который в декабре

1581 года вместе с несколькими своими помощниками кончил жизнь на эшафоте. Парсонсу удалось скрыться и возобновить из‑за границы тайную и пропагандистскую войну против Елизаветы. А поток иезуитских и других католических проповедников и лазутчиков, тайно высаживавшихся в Англии, не иссякал. «Английское дело» иезуитов не закончилось. Не прекращались попытки вести психологическую войну против протестантской Англии. Так продолжалось еще два десятилетия.

Шекспир, современник контрреформации, вкладывает в уста Молвы настоящую программу пропагандистской кампании:

Развесьте уши,
К вам пришла Молва.
А кто из вас не ловит жадно слухов!
Я быстро мчусь с востока на закат,
И лошадью в пути мне служит ветер.
Во все концы земли я разношу
Известья о делах земного шара.
Я сшила плащ себе из языков,
Чтоб ими лгать на всех наречьях мира.
Нет выдумки такой и клеветы,
Которой я б ушей не засорила.
Я говорю про мир в канун войны,
И я вооруженьями пугаю
В дни тишины, когда земля полна
Какой‑нибудь совсем другой заботы.
Молва — свирель. На ней играет страх,
Догадка, недоверчивость и зависть[15].

В 1603 году Елизавету сменил на престоле Яков I, сын казненной Марии Стюарт. Ярый сторонник подчинения церкви королевской власти, он не прекратил действия репрессивных законов против католиков. Иезуиты ответили организацией в 1605 году известного «порохового заговора» — плана взорвать здание палаты лордов, когда король будет открывать очередную парламентскую сессию.

Теорию Беллармино о праве «народа» свергать монархов — еретиков с престола папство пыталось применять не только против протестантских или склонявшихся к протестантству стран, но и католических государств, вызвавших почему‑либо неудовольствие в Риме.

В начале XVII века возник острый конфликт с Венецией, открыто отвергнувшей эти притязания папства. Павел V прибег к традиционному средству давления — в апреле 1606 года дож и сенат были отлучены от церкви, а поскольку виновные не выразили раскаяния, на «Республику св. Марка» был наложен интердикт — запрещение совершать религиозные службы. Но он остался мертвой буквой. Местное духовенство, повинуясь воле венецианского правительства, отказалось подчиниться приказу из Рима, а иезуиты и капуцины, пытавшиеся его провести в жизнь, были выдворены с территории республики. Затягивать конфликт было опасно, так как многоопытная венецианская дипломатия быстро нащупала бы почву для союза с протестантскими государствами. Римской курии пришлось отступить, удовлетворившись туманным заявлением Венеции, что она будет и впредь действовать с «обычным благочестием». Оставалось неясным, входит ли в это понятие прямое отрицание светской власти папы.

В конфликте с Венецией традиционные методы ведения психологической войны папства против католических стран оказались совершенно неэффективными.

Однако многие приемы пропаганды, унаследованные воинствующим католицизмом от средневековья, были впоследствии широко использованы не только Римом, но и другими реакционными силами при ведении психологической войны в новое время.

В XVII веке римский престол, пуская в ход оружие отлучения от церкви, уже не осмеливался объявлять подданных свободными от присяги и имеющими право на восстание против монарха — еретика. Так, когда в 1641 или 1642 году папе Урбану VIII предлагали отлучить от церкви французского короля Людовика XIII за его союз с протестантскими странами против католиков, папа в сердцах напомнил о булле 1570 года: «Разум предписывает нам не подражать Пию V»[16].

В эту эпоху к оружию психологической войны обращались лишь спорадически не только потому, что необходимость в ней для реакционных сил возникала тоже только в определенные моменты особого обострения классовой борьбы. Господствующие классы на практике убеждались, насколько опасным было для них любое приобщение народа к политической жизни, которое могло легко выйти за заранее установленные рамки. Опыт религиозных войн привел к тому, что французская абсолютная монархия в XVII веке стремилась даже во время напряженной борьбы с сепаратизмом вельмож не прибегать широко к оружию политической пропаганды. Так было в царствование Людовика XIII, когда фактическим правителем Франции был кардинал Ришелье. Так продолжалось и в первые годы правления его преемника кардинала Мазарини. Так было во второй половине XVII века при «короле — солнце» Людовике XIV и в царствование его наследника Людовика XV, занявшее большую часть XVIII века. Иначе обстояло дело в годы так называемой фронды (1648–1654 гг.). Она началась оппозиционными выступлениями столичной буржуазии, возникшими на волне крестьянских движений, но так и не вылилась в буржуазную революцию.

После капитуляции буржуазии народное недовольство старалась использовать в своих целях сепаратистски настроенная часть знати («фронда принцев»). Она пыталась хотя и с опаской, но небезуспешно, прибегать к оружию политической пропаганды.

КОНГРЕГАЦИЯ ПРОПАГАНДЫ ВЕРЫ

Большую роль в истории психологической войны сыграл пропагандистский центр папства, созданный в XVII столетии. Он возник во время Тридцатилетней войны (1618–1648), в начале которой успех был целиком на стороне католического габсбургского блока, являвшегося по — прежнему главной реакционной силой в Европе и снова стремившегося к завоеванию господства на континенте.

Именно в этих условиях и возникла в Риме мысль объединить в одних руках всю католическую пропаганду в Европе и за ее пределами как при длительном систематическом «уловлении душ», так и при ведении специальных кампаний в психологической войне для достижения тех или иных ближайших политических целей. Инициатива принадлежала молодому кардиналу Людовико Людовизи, воспитаннику иезуитов, племяннику престарелого папы Григория XV (1621–1623). Недаром в короткое правление Григория была подготовлена булла (опубликованная сразу же после смерти Григория его преемником Урбаном VIII) о причислении к лику святых Игнатия Лойолы и другого основателя ордена, Франциска Ксаверия, — организатора иезуитских миссий на Дальнем Востоке. Создание конгрегации пропаганды было призвано служить тем же целям, что и иезуитский орден, и быть столь же жестко централизованной организацией, как и «Общество Иисуса». Ока была формально создана 6 января 1622 года, получила название «Конгрегация пропаганды веры» и сразу же была наделена крупными денежными средствами. В ее состав вошли 13 кардиналов и 2 прелата.

Уже через неделю, 14 января, на первом своем заседании Конгрегация приняла ряд важных решений, затребовав от всех папских послов — нунциев и генералов церковных орденов подробные отчеты о том, как обстоит дело с обращением неверных и еретиков в различных странах и областях. В отправленных письмах нунциям, где содержались эти вопросы, одновременно предписывалось довести о создании Конгрегации пропаганды до сведения епископов и сановников церкви, а также правительств иностранных государств, не исключая и некоторые протестантские страны. Новая

Конгрегация вместе с тем пыталась сразу же формально отгородиться от других достаточно известных организаций воинствующего католицизма вроде инквизиции или Ордена иезуитов. Нунциям предписывалось разъяснять, что Конгрегация не собирается учреждать никаких трибуналов и судилищ или вообще прибегать к насильственным методам и будет действовать сугубо мягкими и мирными средствами: молитвами, проповедями, поучениями, призывами к соблюдению постов. Теперь в Ватикане додумались до разделения ролей, до попытки укрепить доверие к своему новому детищу путем отгораживания его от учреждений, вызывавших ненависть и страх у тех еретиков, за душами которых начинала охоту Конгрегация пропаганды. Вместе с тем деятельность Конгрегации должна была служить дополнением и прикрытием для репрессий инквизиции и политических интриг иезуитов.

Конгрегация подготовила текст папской буллы, которая в июне 1622 года возвестила о создании пропагандистского центра католицизма. В ней указывалось, что целью Конгрегации является завоевание в лоно католицизма не только неверных, но и населения областей, отторгнутых от царства Христова вследствие происков дьявола.

В распоряжение Конгрегации были предоставлены огромные финансовые средства; папа нередко сам присутствовал на заседаниях для придания большего веса ее решениям. Были приняты особые меры к налаживанию связи Конгрегации со всеми ее корреспондентами и агентами в различных странах. Папа издал в конце 1622 года еще одну буллу, в которой потребовал от почтовых чиновников всех стран бесплатно доставлять любые материалы, посылаемые Конгрегацией. Она разделила весь мир на районы, пропаганда в пределах которых руководилась назначаемыми из Рима церковными сановниками. Так, на нунция в Испании была возложена обязанность быть главой пропаганды не только в этой стране, но и в ее огромных владениях, охватывавших большую часть Южной и всю Центральную Америку. Представителю папы в Португалии поручалось осуществлять руководство в ней самой и ее колониях: нунцию в Брюсселе — в Голландии, Англии, Дании; нунцию в Вене — в Австрии, Венгрии, Южной Германии и т. д.

В сотрудничестве с орденами Конгрегация занялась засылкой католических миссий в различные страны, расширением числа коллегий, готовивших проповедников. Наряду с этими коллегиями и семинариями было организовано специальное управление Конгрегации пропаганды — Особая конгрегация, которая создала и расширила целую группу германских, английских и многих других учебных заведений в Риме, подготовлявших квалифицированных проповедников, хорошо знакомых с языком, обычаями стран, где им предстояло действовать. Не менее семи специальных школ в Риме в 1622 году готовили искусных полемистов для публичных, устных и печатных диспутов с протестантами.

Наконец, много внимания было уделено расширению деятельности папского издательства «Typographia Polyglotta», издававшего пропагандистскую литературу на множестве языков, включая языки стран Дальнего Востока.

Вся эта огромная машина была централизована. В Рим стекались детальные отчеты, а оттуда рассылались четкие указания о направлении и характере пропаганды. Ничего даже отдаленно напоминающего этот громадный разветвленный аппарат не было не только в XVII веке, но и в последующие два столетия ни в одном государстве мира.

Конгрегация пропаганды осуществляла контроль над деятельностью духовных миссий во всем мире, вплоть до Индии и Японии.

Мы не будем здесь рассказывать, как миссионеры шли рука об руку с колонизаторами, пытаясь изнутри подорвать сопротивление народов Азии, Латинской Америки и Африки иноземному порабощению. Это особая тема. Здесь важно напомнить, что именно Конгрегация рассматривала и одобряла поистине иезуитские приемы «ловли душ», практиковавшиеся миссионерами. Они принимали любое обличие, приспосабливались к местным обычаям, верованиям, предрассудкам, чтобы поставить их на службу своей пропаганде.

Конгрегации иногда все же приходилось одергивать чрезмерно усердных проповедников, которые, подобно иезуитам в Китае, настолько приспособились к местным обычаям, что выбрасывали за борт самые основные догматы католицизма. Именно против такой «опасности» предостерегал папский декрет, изданный в 1645 году.

Подобные декреты издавались в значительной мере из‑за непрекращавшейся грызни между миссионерами, принадлежавшими к различным церковным орденам, особенно между иезуитами и доминиканцами, без устали доносившими друг на друга начальству в Риме. Папский легат Турнон, инспектировавший деятельность миссионеров на Дальнем Востоке, писал в 1703 году, что иезуиты орудовали с помощью лжи и интриг, проявляя «абсолютное бесстыдство». Практика миссий, действовавших десятилетиями и веками в различных странах, послужила школой, отшлифовавшей искусство католических проповедников, привела к накоплению опыта, методов и приемов борьбы за умы людей, которые Ватикан широко использовал на решающих исторических поворотах. К их числу принадлежит внимательное изучение и использование особенностей психологического склада различных народов и отдельных социальных групп, умение играть на национальных, региональных и других подобных противоречиях, манипулировать религиозным фанатизмом, направляя его в каждом случае в угодном направлении, фальсифицировать достижения передовой мысли в интересах реакции, сочетать длительную, чуть ли не индивидуальную идеологическую обработку каждого человека с организацией интенсивных пропагандистских кампаний и т. д.

Отделив ведомство пропаганды от репрессивных органов церкви вроде инквизиции, Рим вскоре понял нецелесообразность подчинения проповеднической деятельности миссии задачам достижения временных политических выгод. Длительная идеологическая обработка населения преследовала далеко идущие политические цели римской курии. В Риме отлично поняли, что будничная деятельность миссий создает почву для развертывания в нужный момент психологической войны, решающей главные политические задачи.

Однако такой почвы могло и не возникнуть, если бы эта активность миссий оказалась скомпрометированной прямым обслуживанием текущих политических интересов тех или иных европейских и колониальных держав, которые далеко не всегда вполне совпадали с интересами католической церкви. В этой связи Конгрегация пропаганды веры издала в 1659 году декрет, запрещавший миссиям содействие видам различных политических группировок, непосредственное участие в органах государственного управления, нападки на существующие власти, обсуждение политических вопросов в проповедях и на различных религиозных собраниях (разрешалась с оговорками только подача советов монархам).

В сотрудничестве с Конгрегацией пропаганды «Общество Иисуса» задалось целью поставить на службу целям католицизма все существовавшие средства массового воздействия на умы людей. Поэтому нет ничего удивительного, что орден пытался организовать «контрреформацию в театре». Иезуитам удалось создать и снабдить соответствующим репертуаром целую сеть театров, занимавшихся церковной пропагандой. В Вене, например, такой театр вмещал 3 тысячи зрителей. Театры были созданы не только в Европе, но и при иезуитских миссиях в Мексике, Перу, Бразилии, Индии, Японии и других странах. Многие из этих театров продолжали действовать после того, как сама контрреформация отошла в область истории.

Церковь ясно осознавала не только значение в пропаганде книгопечатания, но и ту угрозу, которую оно представляло для господствующей идеологии. Еще до того как духовенство начало широко использовать печатное слово в своей собственной пропаганде, оно попыталось воспрепятствовать тому, чтобы этим оружием воспользовались его противники. Даже простое распространение священных книг Старого и Нового заветов на языках различных европейских народов считалось опасным, так как было способно плодить ереси, бывшие нередко выражением в религиозной оболочке общественного недовольства. Уже в 1482 году архиепископ Майнца Бертольд создал Цензурную коллегию. Архиепископ запрещал печатание любых переводов с греческого и латинского языков без специального разрешения университетских профессоров, которым он поручил осуществлять цензуру.

Реформация и последовавшее резкое обострение идеологической борьбы вызвали введение жесткой цензуры в подавляющем большинстве европейских государств. Наказания для уличенных в публикации недозволенных книг были суровыми. Так, в 1527 году в Лейпциге был обезглавлен за такую провинность книгопечатник Ганс Гергот. Вслед за организацией цензуры последовали официальные списки запрещенных книг, первый из которых, позднее систематически пополнявшийся, был опубликован по приказу германского императора Карла V в 1524 году. Уже через два года примеру императора последовал английский король Генрих VIII, а за ним и правительства Франции, Венеции и других государств. Однако вскоре католическая церковь далеко оставила позади светских государей. Изданный папой Пием IV в 1564 году индекс расширялся и дополнялся вплоть до наших дней. В специальной булле Пий IV установил десять главных причин, каждая из которых могла служить достаточным основанием для включения печатного издания в индекс. Правила были настолько широкими и расплывчатыми, что, по существу, позволяли запрещать любую неугодную книгу. Строгой цензуре подлежало по — прежнему издание переводов книг священного писания. В 1571 году папа Пий V создал так называемую Конгрегацию индекса, которая просуществовала до 1917 года.

Одной из особенностей политического курса Ватикана были гибкость тактики, умелая смена союзов, объединение в каждую историческую эпоху с наиболее влиятельными силами светской реакции.

Так, иезуиты, еще в начале правления Ришелье блокировавшиеся с его противниками, стремившимися сохранить свою независимость вельможами, потом сменили фронт. Духовник Людовика XIII отец Коссен, советовавший королю дать отставку всемогущему министру, слетел со своего поста. Тогда генерал ордена сурово осудил своего неудачливого подчиненного и предложил Ришелье услуги «Общества Иисуса», нисколько не смущаясь тем, что кардинал во внешней политике поддерживал немецких протестантских князей против любимого чада римской церкви — германского императора. Услуги ордена были приняты Ришелье, а потом его преемником — Мазарини. При Людовике XIV иезуиты стали ревностными слугами королевского абсолютизма. Так происходило и в других странах. И хотя дело не обошлось без отдельных конфликтов, вызвавших в XVIII веке изгнание иезуитов из Франции, Испании, Португалии и ряда других стран и даже временный роспуск «Общества Иисуса», в целом церковь стала ревностной слугой феодально — абсолютистских монархий против буржуазных революций.

В одной из песенок Беранже владыка ада в приказе своим слугам повторяет правила Ордена иезуитов:

Идите в самый шум столиц, И в города, и в села.

В пример возьмите тех лисиц, Которых дал Лойола.

Будь каждый с виду прост

И прячь подальше хвост.

В 1814 году после торжества феодально — монархической реакции Орден иезуитов, распущенный в XVIII столетии, был восстановлен. Иезуиты вернулись во Францию, Испанию и во многие другие страны Европы, захватили крепкие позиции в Америке.

— Вы откуда, совы, к нам?

— Из подземного жилища.

— Вы гнали нас когда‑то вон, Но воротились мы с кладбища…

Так откликнулся Беранже на возвращение иезуитов.

Впоследствии главные усилия ордена были направлены на организацию «психологического» наступления против сил прогресса, против социалистических стран, мирового рабочего и национально — освободительного движения.

ВАНДЕЯ

Весной 1793 года на севере Франции — в Вандее и Бретани запылала гражданская война. Она была разожжена против революции местным духовенством и дворянством, установившими тесную связь с контрреволюционной эмиграцией и получавшими материальную помощь из Лондона. Поводом для мятежа они избрали набор во французскую армию для борьбы против контрреволюционного нашествия коалиции во главе с буржуазной Англией.

Реакционный мятеж был начат под демагогическим лозунгом «Долой войну, долой набор в армию!». Уже при занятии в марте 1793 года небольших городов, в которых не было войск, вандейцы учиняли поголовную резню жителей — республиканцев. Так, в городке Машкуле было убито свыше 500 человек; такое же избиение повторилось в городе Шоле.

Религиозный фанатизм, без устали насаждавшийся католическим клиром, принес кровавые плоды. Священники уверяли своих прихожан, что пули не берут борцов за веру, показывали даже людей со шрамами на шее, якобы оживших после того, как их обезглавили на гильотине. В бой шли вместе с мужчинами женщины и дети. Опьяненные обещаниями священников, убежденные в собственной неуязвимости, готовые принять мученический венец, десятки тысяч людей безрассудно жертвовали жизнью во имя черного дела, глубоко противоречившего интересам нации. Невиданная свирепость, с которой вели войну вандейцы, подвергавшие пленных самым изощренным пыткам, закапывавшие патриотов живыми в землю, предававшие их долгой мучительной казни[17], вызвала ответное ожесточение республиканских войск [18].

Летом 1795 года в бухте Киберон англичане высадили армию дворян — эмигрантов. 30 июня стоявший во главе этих войск граф Жозеф Пюизе, который именовал себя «генерал — лейтенантом армий короля, главнокомандующим католической королевской армии в Бретани», издал обращение к французскому населению.

Он объявлял, что его армия «прибыла с мирными намерениями». Граф пытался играть на противоречиях в политике термидорианцев, пришедших к власти после свержения якобинской диктатуры в июле 1794 года. Жозеф Пюизе обвинял парижское правительство в том, что оно, декларируя свою «умеренность», не вступает в соглашение с роялистами, именовал руководителей всех течений, принимавших участие в революции, преступниками, отцеубийцами. Почему не освобожден из заключения сын казненного короля, не восстановлена свобода отправления католического культа?

Используя нападки термидорианцев на якобинцев, «Обращение» вопрошало, почему же новые правители Франции пожинают плоды преступления прежних. «Мы тоже стремимся к миру», — говорилось далее в декларации, — но стоит ли вступать в соглашение с людьми, которые не могут его гарантировать, поскольку после недолгого пребывания у власти они уступают ее очередной фракции? В устах революционеров слова о справедливости являются лишь «политическим шарлатанством», предлогом для пролития крови. «Божественная справедливость» уже покарала большинство этих преступников, скоро настанет очередь остальных.

В «Обращении» содержался призыв к республиканским войскам: «Генералы, офицеры и солдаты, не желающие оставаться орудием угнетения, отказывайтесь быть палачами ваших братьев».

Республиканским солдатам рекомендовалось переходить на сторону роялистов, чтобы «вернуть Франции ее старинное благоденствие» и стать «спасителями нашей родины»[19]. Все «Обращение» сочетало типичные лозунги монархической реакции с использованием фразеологического словаря революции, твердило об освобождении от власти тиранов.

На деле эмигранты не могли скрыть своего презрения и в отношении своих верных союзников — вандейцев. И даже эти заклятые враги республики быстро стали смотреть с открытым недоброжелательством на своих бывших сеньоров [20]. Через месяц, 21 июля 1795 года, роялистская авантюра закончилась полным крахом. Отряды эмигрантов были разгромлены республиканскими войсками под командованием генерала Гоша. Часть роялистов бежала на английских кораблях, остальные были взяты в плен вместе с запасами английского вооружения на армию в 40 тысяч человек [21]. Были обнаружены также прихваченные с собой эмигрантами фальшивые деньги более чем на 10 миллиардов ливров — недурной прообраз той «свободы», которой роялисты собирались облагодетельствовать Францию.

В годы Республики идея восстановления «старинной конституции» и старинных вольностей, получивших божественную санкцию и выражающих интересы исторического развития и совершенствования страны, стала любимой темой роялистской пропаганды. Разумеется, это вполне сочеталось с проповедью божественного права монарха, ограничиваемого лишь законами природы человека и религией. Монарх объявлялся воплощением воли народа, направленной на его спасение даже вопреки ему самому. Нередко сама идея народного суверенитета именно таким образом обращалась против революции и республики. Роялисты использовали в своей пропаганде также идею естественных прав человека, идею общественного договора, великие идеалы Просвещения, фальсифицированные и увязанные с восхвалением монархии, роли знати как «посредника» между королем и народом, традиционализма, религии как предпосылки политики, как гарантии справедливости и общественного порядка. Все это связывалось также с повторением теорий, изображавших государство в виде сложного организма, который может быть лишь разрушен революционными взрывами и потрясениями [22].

Около полумиллиона человек, павших в вандейских войнах[23], — такова цена, которую пришлось заплатить французскому народу за бешеную контрреволюционную агитацию дворянства и духовенства против Республики, не считая жертв других роялистских мятежей.

Это была далеко не единственная попытка в те годы обратить против революции религиозное рвение наиболее отсталых слоев крестьянства. Примеру Вандеи старались подражать в ряде районов Бельгии, в некоторых швейцарских кантонах.

В 1799 году кардинал Руффо навербовал на юге Италии из крестьян «армию веры», которую натравил на неаполитанских республиканцев, этих друзей «безбожников — французов», казнивших своего короля и изгнавших теперь его родственника — короля Неаполя Фердинанда. Для обмана солдат кардинал временно отменил некоторые налог и феодальные повинности. Когда французские войска, занявшие Неаполь, должны были отступить, «армия веры» учинила кровавую расправу над всеми противниками королевского абсолютизма. «Судили мужчин, женщин, стариков и безусых юношей, — писал один современник. — Самые уважаемые и справедливые люди карались смертью за то, что они оскорбили изображение короля, удившего рыбу и ловившего птиц (это было любимое занятие Фердинанда)… До 4000 людей, почитаемых за свою ученость и добродетели, были лишены таким образом жизни. Зато король щедро наградил палачей. Руффо получил земли и 10 тысяч дукатов пожизненной ренты».

Подобные «армии веры» не раз использовали испанские реакционеры против революции на протяжении всего XIX века, да и позднее.

УСПЕХ — ЛУЧШИЙ ОРАТОР

Переворот 18 брюмера (9 ноября 1799 г.) привел к власти Наполеона Бонапарта в качестве первого консула Французской республики. После установления военной диктатуры он был в декабре 1804 года провозглашен императором французов. От социальных завоеваний революции было сохранено лишь то, что соответствовало интересам буржуазии как класса, и отброшено все, что отражало требования общественных низов. Однако бонапартистская власть тщательно старалась замаскировать подлинную классовую суть своей политики, заигрывая с народными массами. Надо учитывать при этом, что среди народа были живы воспоминания о годах революции и требовались немалые усилия, чтобы обеспечить широкую опору новому правительству.

В силу ряда причин, и, прежде всего, вследствие позиции крестьянства, получившего землю в годы революции и опасавшегося феодальной реставрации, эта политика оказалась успешной, тем более что она сопровождалась целым рядом победоносных войн, разжигавших французский шовинизм. Сама природа бонапартизма и породившая его историческая обстановка способствовали возведению при нем пропаганды в ранг государственной политики и постоянному вниманию к вопросам идеологического воздействия на население. Главным в наполеоновской пропаганде было убедить французскую буржуазию в том, что режим империи обеспечивает ее интересы и от угрозы восстановления феодальных порядков, и от выступлений народных масс. И в то же время Наполеон изображался массам как олицетворение революции.

Недаром в течение целого пятилетия после установления империи Наполеон разрешал сохранять на монетах магическое название «Французская республика», столь много говорившее сердцу народа. Лишь находясь уже на самой вершине славы и могущества, рискнул Наполеон отказаться от этой маскировки. Свое невиданное по масштабам пропагандистское наступление на французское общество Наполеон сопровождал психологической войной против народов покоренных стран.

Как известно, наполеоновские войны, носившие империалистский характер и ставившие целью установление всеевропейской гегемонии французской буржуазии, сопровождались в части покоренных стран ломкой старого феодального строя. Главная задача наполеоновской пропаганды заключалась в том, чтобы завуалировать захватническую суть войн французского императора и доказать, что завоеватель заботится о коренных интересах порабощенных народов. Иначе говоря, в годы империи политика бонапартизма находила яркое отражение в пропаганде, рассчитанной не только на Францию, но и на население других европейских стран. Наполеон откровенно формулировал в беседах с приближенными принципы ведения психологической войны. «Правительство ничто, — отмечал он, — если оно не опирается на общественное мнение». Наибольшее значение он придавал всемерному пропагандистскому использованию одержанных военных и политических побед. «Лучший оратор в мире — это успех», — повторял император. Когда не имелось действительных побед, следовало, по его мнению, изобретать мнимые. «Правда и вполовину не столь важна, чем то, что люди считают правдой», — с цинизмом поучал Наполеон своих приближенных.

Можно без всякого преувеличения сказать, что вся наполеоновская администрация в большей или меньшей степени участвовала в ведении психологической войны. Сам Наполеон в качестве первого консула и позднее императора заполнял пропагандой послания Сенату и другим высшим правительственным учреждениям, свои приказы по армии и знаменитые военные бюллетени, а также публикуемые по его повелению письма вице — королям, министрам, маршалам обширной империи. Однако главная часть деятельности Наполеона на поприще пропаганды оставалась скрытой от глаз публики и выражалась в постоянном контроле над соответствующими отделами его огромной административной машины. Император давал подробные указания о ведении пропагандистской войны наместникам и вассалам: своим братьям — Людовику, королю Голландии, Жерому, королю Вестфалии, Жозефу, королю Неаполя, своему зятю Мюрату — великому герцогу Берга, а позднее неаполитанскому королю, военным губернаторам: в Гамбурге, Берлине, Вене, Варшаве, Риме и в далеких иллирийских провинциях. Пропагандистский характер носили многие речи в законодательных учреждениях: Сенате, Государственном совете, Трибунате, и заявления этих высших законодательных учреждений империи, а также резолюции и адреса генеральных советов департаментов и других органов местного управления.

Особое место в направлении политической пропаганды принадлежало министерству полиции, которое много лет возглавлял известный политический хамелеон, профессиональный предатель

Жозеф Фуше, герцог Отрантский, которого в 1810 году сменил на этом посту начальник жандармерии Савари, герцог Ровиго.

Помимо них, основную роль в руководстве аппаратом министерства и через него пропагандой играли Паскье, Реаль и Дюбуа, ставший префектом парижской полиции. В провинции эти функции выполняли префектуры полиции и отдельные полицейские чины. В министерство полиции входило и специальное бюро печати, во главе которого стоял Ф. Лагард. Министерство полиции включало также цензурное управление, которое осуществляло контроль над прессой. Кроме того, цензурное управление имелось в составе министерства почт, руководимого Лаваллетом.

Почтовому ведомству был поручен просмотр корреспонденции. Цензура министерства внутренних дел осуществляла наблюдение за издаваемыми книгами. Оно имело также отдел, контролировавший учебные заведения всех ступеней, а также театры. Различные пропагандистские обязанности возлагались на военное министерство, министерство иностранных дел, министерство религиозных культов, на генерального директора музеев, на императорскую музыкальную академию, даже на министерство финансов и другие, казалось бы, чисто экономические ведомства, а также на ряд высших сановников империи. Специальный чиновник Луи Рипо обязан был представлять Наполеону ежедневно отчет о неполитических газетах и журналах, раз в пять дней— о плакатах и Объявлениях и раз в десять дней — о появившихся книгах и памфлетах.

Аналогично была построена пропагандистская машина в вассальных государствах — в Голландии, герцогстве Варшавском, Итальянском королевстве, в Неаполе, в оккупированных областях Испании и т. д.[24].

Любимой темой наполеоновской пропаганды были уверения, что империя установила мир внутри Франции, закрепила принципы Свободы и Равенства, завоеванные в годы революции. Постоянно повторялись утверждения о единстве Франции, о полном доверии народа Наполеону, о процветании французской экономики, о безграничности ресурсов страны, о непобедимости ее армии, о блестящем внешнеполитическом положении империи. Особые старания прилагались к тому, чтобы развить у французов чувство гордости вследствие принадлежности к «великой нации», к «наиболее цивилизованной стране мира», показавшей пример другим странам в создании государственной системы.

Французская империя, уверяла бонапартистская пропаганда, сочетает выборность властей, равенство перед законом, свободу, порядок, гарантии от восстановления феодализма и, более того, наделяет этими благами другие народы. Неизменно подчеркивалось мнимое стремление Наполеона к миру, вина за войны возлагалась на противников — Англию, Россию, Австрию, Пруссию. Бонапартистская печать пыталась, мешая быль с небылицами, составить обвинительный акт против всех правительств, с которыми воевала тогда Франция. Нападки на народы враждебных стран перемежались с доказательствами, что они обмануты их правителями. Своих противников Наполеон обвинял в нарушении законов ведения войны, в убийстве пленных, в попрании принципов международного права, в игнорировании интересов нейтральных стран, в вероломном нарушении своих договорных обязательств, а также (в конце империи) в попытках реставрации Бурбонов, которая противоречила коренным интересам французского народа. В содержание психологической войны включались доказательства внутренней слабости врага, например, Англии. Подробно описывались внутренние конфликты во вражеских странах и столкновение интересов между участниками антинаполеоновских коалиций. Все континентальные страны, писала наполеоновская печать, имеют общие интересы, в корне противоположные интересам Англии — этого «врага челове — чества».

Отгораживаясь от «якобинизма», бонапартистская пропаганда старалась эксплуатировать справедливый, освободительный характер войн Французской революции и представлять в качестве их прямого продолжения империалистские войны Наполеона. Подчеркивались якобы оборонительная сущность наполеоновских войн и одновременно те прогрессивные буржуазные преобразования, которые следовали за французским завоеванием, при полном замалчивании насильственного, грабительского характера военных походов императора. В этой связи газеты, выходившие в каждом из оккупированных государств, обязаны были демонстрировать на примере собственной страны блага французского завоевания. Так, после занятия части Испании печать на контролируемых французами территориях писала о недостатках прежней администрации и необходимости важных преобразований, введения новой либеральной конституции в интересах страны и народа.

Французы, писал в 1800 году официальный орган наполеоновского правительства газета «Монитёр», обеспечили Италии мир, свободу, условия для быстрого развития промышленности, торговли, искусства и образования, ликвидировав последствия несчастий, которые жители Апеннинского полуострова терпели по вине Австрии и Англии.

Большое число газетных статей и памфлетов было написано лично Наполеоном или по приказу императора его приближенными, министрами, наместниками и генералами.

Учитывая недоверие части публики к официальной пропаганде, Наполеон уделял много внимания распространению выгодных слухов. Министр полиции Фуше имел триста агентов, в обязанность которых входило довести такие слухи до сведения парижан.

Во время кратковременного Амьенского мира с Англией (1802–1803) наполеоновский представитель Фиеве пытался подкупить отдельные английские газеты.

Разумеется, наполеоновская пропаганда вполне разделяла судьбу других попыток достигнуть с помощью психологической войны исторически недостижимые цели. Недаром императору доносили о крайне слабой эффективности публикуемой в испанской столице официальной «Gazette de Madrid» или «Journal du Capitole», издаваемой в Риме. Нельзя было убедить народы в благодетельности иноземного завоевания.

В наполеоновской пропаганде легко обнаружить в более или менее развитом виде многие характерные черты современной психологической войны — утверждения о единстве в собственном лагере и разладе у противников; дифференцированный подход к различным группам; замалчивание неблагоприятных известий и выпячивание выгодных, пусть и маловажных, новостей; использование доводов от соответствующим образом фальсифицированной истории; выдвижение легкодоступных лозунгов; постоянное повторение особенно полезных и удобных тезисов, включая и явные фальшивки; искажение сведений и аргументов враждебной печати; настойчивые попытки осмеяния неприятеля; обвинения его в собственных преступлениях или действиях, за которые несли в равной степени ответственность обе стороны, и т. д.

Характерно, что консульству и сменившей его в 1804 году Первой империи было присуще теснейшее переплетение психологической войны и тайной войны, в равной мере поставленных на службу захватническим устремлениям и специфически бонапартистской политике в самой Франции и в завоеванных ею странах. Внешне это выражалось в невиданном прежде систематическом объединении действий полиции, разведки и политической пропаганды, которые осуществлялись преимущественно одними и теми же ведомствами бонапартистской империи и очень часто одними и теми же лицами. Дело идет не только о руководителях полиции и разведки, министерства иностранных дел — о Фуше, Талейране, Дюбуа, Демаре, Савари, Лаваллете, о наполеоновских вице — королях и наместниках, вроде Жозефа Бонапарта, Евгения Богарнэ, Мюрата, Нея, Даву и других наполеоновских маршалах, генералах, высших сановниках империи. Совмещение функций, начинавшееся на верхах иерархической лестницы, нередко кончалось на самых ее низах. Доверенные агенты, которым поручалось выискивать следы роялистских заговорщиков в парижских салонах или недовольных французским владычеством в Рейнских областях Германии, одновременно были обязаны заниматься идеологической обработкой «изучаемого» ими общественного мнения. Разведчики, засылаемые во вражеский лагерь, вербовались из числа наемных памфлетистов и после выполнения порученной миссии приступали к описанию ее в официальной и официозной печати. Профессии тайного агента и агента психологической войны сплошь и рядом оказывались настолько смежными, что трудно было провести между ними разграничительную черту. В газетах печатались ложные сведения о ходе военных действий, которыми Наполеон стремился дезориентировать противника [25].

Антинаполеоновская пропаганда тоже не дремала. В противовес легенде о «маленьком капрале», спасителе страны, мудром правителе, непобедимом полководце, отце своих солдат, созданкой императорской пропагандой, вопреки этой наполеоновской легенде, которая в силу ряда обстоятельств десятилетиями жила сначала в либеральных, а потом консервативных кругах [26], возникла и противоположная антинаполеоновская легенда. Ее создала печать Англии и ряда других государств с помощью эмигрантов — роялистов. Согласно «черной легенде» Наполеон предстает исчадием революции и слугой сатаны, корсиканским убийцей, Аттилой и Чингисханом, кровожадным деспотом, чудовищем, живьем пожирающим грудных младенцев, душителем свободы, заклятым врагом французского народа, честолюбивым циником и эгоистом, сластолюбцем, трусом, тупицей, шарлатаном, обманщиком и даже совершенно бездарным генералом и т. д.[27]

СВЕТЛЫЕ ИДЕАЛЫ РАБОВЛАДЕЛЬЦЕВ

В 1861–1865 годах в США происходила гражданская война между Северными и Южными рабовладельческими штатами. Это была война между двумя системами — системой наемного труда и системой рабства. Плантаторы и развязали эту войну во имя сохранения и распространения рабства. Планы рабовладельцев были направлены не только на то, чтобы удержать в неволе негров, но и сохранить контроль над основной частью белого населения Южных штатов. «…300 000 рабовладельцев, — писал тогда К. Маркс, — ограниченная олигархия, которой противостоят многие миллионы так называемых «белых бедняков»…, масса которых постоянно возрастала вследствие концентрации землевладения… Только приобретением и надеждой на приобретение новых территорий, а также пиратскими набегами удается примирять интересы этих «белых бедняков» с интересами рабовладельцев, давать безопасное направление их беспокойной жажде деятельности и прельщать их перспективой самим когда‑нибудь стать рабовладельцами» [28].

Интенсивная пропагандистская кампания, которую задолго до начала гражданской войны развернули плантаторы, сводилась к апологетике рабства. Эта кампания не увенчалась успехом на Севере, но не осталась безрезультатной. На Юге же рабовладельцы успешно навязали нужные им взгляды подавляющему большинству белого населения. Более того, плантаторам удалось поддерживать стойкость своих войск на протяжении длительной войны, после того, как рухнули надежды на скорую победу. Сотни тысяч людей, никогда не бывших рабовладельцами, сражались и сложили головы за увековечивание гнусного рабства.

Сражались за сохранение власти плантаторской олигархии, мнившей себя утонченной аристократией, солью земли и презиравшей обманутых ею «белых бедняков» не меньше, чем северных мужланов — янки. Это пример того, как с помощью пропаганды удавалось заставить главную массу населения воевать за глубоко чуждые ей антинародные цели, вопиющая моральная несправедливость которых должна была, казалось, бросаться в глаза каждому здравомыслящему человеку.

Пропаганда южан носила все характерные черты психологической войны, хотя она не направлялась из одного центра. Его заменяло ясное осознание правящей верхушкой необходимости единства в собственных рядах и беспощадного отсечения всех инакомыслящих. Такое единство плантаторской олигархии, в свою очередь, определяло политическую позицию прессы, церкви, политиков, публицистов, священников, участвовавших в идейной обработке «белых бедняков».

Психологическая война велась по нескольким направлениям. Для южных пропагандистов было выгодно сместить представление о сути конфликта и представить рабство не главным или, во всяком случае, не единственным яблоком раздора между Севером и Югом. Для этого все спорные вопросы, возникавшие в связи с проблемой рабства, отрывались от породившей их почвы, представлялись в соответствующем свете и выдавались за исходную и основную причину столкновения. К числу таких вопросов принадлежал вопрос о «правах штатов». В первое десятилетие после того, как США обрели независимость, полномочия органов власти отдельных штатов отстаивали преимущественно фермеры и городская мелкая буржуазия. Они не желали расширения прерогатив президента и федерального конгресса, в котором преобладало влияние крупных собственников. Примерно с 30–х годов XIX столетия лозунг защиты «прав штатов» взяли на вооружение плантаторы, как формулу, позволявшую утверждать, что вопрос о рабстве относится исключительно к компетенции Юга. Всякую агитацию против рабства плантаторы отныне квалифицировали как нападение на демократические права жителей Юга, как ограничение законных полномочий властей штатов, принципов самоуправления, которые американцы отстаивали в своей революции — войне за независимость против Англии, и тому подобное. Отсюда был лишь один шаг до утверждения, что южане — особая нация, защищающая свою независимость и свой образ жизни от нападения со стороны Севера. Подобная пропаганда была тем удобнее для плантаторов, что она облегчала положение их сторонников и благожелателей на Севере и за океаном — в Англии и Франции, которым было неловко открыто выступать поборниками рабства.

Джефферсон Дэвис, будущий президент созданного плантаторами сепаратистского рабовладельческого государства Конфедерация Штатов Америки, выступая в 1858 году, за два года до начала войны, в Бостоне, на Севере, говорил: «Наши предки утвердили великий принцип — что народ имеет право выбирать свое правительство и что это правительство должно опираться на согласие управляемых… Это была американская декларация неотчуждаемых прав личности». Именно ее, по уверению Д. Дэвиса, и отстаивают южане, которые «носят в сердце дух революции». Они поэтому твердо решили положить конец нападению на «собственность» южан и духу разъединения, «подрывающему основу, на которой покоятся великие принципы Декларации независимости и конституции США» [29].

В начале гражданской войны в Южных штатах распевали «Южную марсельезу» — песню «Сыновья Юга, вас ждет слава!». Приведем ее заключительную строфу [30]:

Кто пламенно к свободе не стремится,
Кто не откликнется, ее заслышав зов?
Не испугают мрачные темницы
Неустрашимых вольности сынов.
Напрасно Юг сносил в былые годы,
Что Север его лживый угнетал.
Мы боремся за светлый идеал,
Наш щит и меч — в руках Свободы!

Все это исходило от людей, начавших мятеж и создавших государство, громогласно провозгласившее рабство краеугольным камнем своего общественного строя.

Апелляция к прогрессивным и революционным традициям народа во имя самых черных целей реакции — характерный прием, часто применявшийся в психологической войне.

После начала войны южанами на все лады обыгрывался и вымысел о «северной агрессии».

Сказку об «агрессии с Севера» охотно подхватили реакционные правительства Англии и Франции, которые строили планы вооруженной интервенции в пользу Юга.

Английский министр иностранных дел Д. Рассел заявил в парламенте, что южане борются за независимость, против империалистических притязаний Севера[31]. А газета «Таймс» призывала оказать помощь южанам, «которые столь мужественно и упорно сражаются за свою свободу против помеси разбойников и притеснителей» [32]. Эти пропагандистские доводы было невозможно изла — гать, совершенно не касаясь вопроса о рабстве, который лежал в основе конфликта. Поэтому еще задолго до начала гражданской войны плантаторы развернули усиливавшуюся с годами пропагандистскую кампанию для возвеличивания рабства. Главная роль в этой кампании принадлежала печати, политическим деятелям Южных штатов и духовенству. «Рабство, — заявил один из наиболее известных лидеров Юга, Д. Калхун, — является наиболее надежной и прочной основой свободного общественного строя»[33].

Тысячи и тысячи раз повторяла плантаторская пропаганда это фантастическое утверждение. В начале войны известный, южный политик Р. Брекенридж писал, что «институт рабства всегда являлся и будет являться единственной основой всякого республиканского правительства». Б. Палмер разъяснил, выступая в законодательном собрании штата Южная Каролина, что самое сохранение в мире республиканского строя «связано с судьбой нашей Конфедерации»[34]. Те же идеи развивал главный теоретический орган плантаторов «Южный литературный вестник»: «Рабство создало американскую гражданскую и религиозную свободу, и, по чести говоря, эти блага были недостижимы без его помощи». Этот вывод, напечатанный заглавными буквами, журнал «обосновывал» тем, что только там, где имеются рабы, возможно «процветание духа свободы и равенства»[35].

Такое установление фальшивой «связи» между рабством и демократическими традициями народа сопровождалось неизменными ссылками на конституцию США, которая не запрещала рабство. Нападки на рабство объявлялись южной пропагандой покушением на конституцию и права американских граждан. Первоначально эти доводы приводились для обоснования требований положить конец деятельности противников рабства. «Все белые жители Юга, — писал известный журнал «De Bow's Review» в декабре 1856 года, — преданны социальным институтам Юга — они будут защищать их, не щадя жизни; это вопрос, по которому южане являются единым народом». Когда же началась гражданская война, южные газеты стали теми же аргументами мотивировать необходимость всего белого населения взяться за оружие. Так, газета «Кентукки стейтсмен», издававшаяся в Лексингтоне, писала: «Заинтересованность белых на Юге в этом вопросе (в сохранении невольничества. — Е. Ч.) вызывается не долларами и центами. Приверженность южан к своему общественному строю покоится не на денежных расчетах, проистекает не из страха потери собственности… Южане считают рабство справедливым и благотворным учреждением. Его последствия ощущаются в обществе и создают такие настроения, вкусы и жизнь, которые вполне соответствуют идеалам и чувствам южан» [36].

Плантаторская пропаганда пыталась уверить, что социальное и политическое устройство Юга может послужить образцом для других народов и стран. Газета «Чарлстон мерккюри» писала в апреле 1860 года про контролируемую южанами часть демократической партии: «Основываясь на суверенитете штатов и на ясных положениях конституции, она способна не только благотворно управлять США, но и всем континентом Северной Америки. Ее великие принципы конфедерации и справедливости могут объять весь мир» [37].

Южная пропаганда старалась внушить одураченному «белому бедняку», что ему приходится сражаться чуть ли не за интересы всего мира. Один южный деятель объявил в начале войны, что «ставкой является прогресс человечества»[38].

А чтобы придать больший вес этим утверждениям, плантаторы твердили, что без хлопка, выращиваемого невольниками в Южных штатах, прекратилось бы промышленное производство не только на Севере, но и в западноевропейских странах. Без южного хлопка, уверял один из идеологов Юга, Янси, «вероятно, произошла бы рев люция в Англии и во всем мире. Цивилизованный мир не может позволить, чтобы поставки столь необходимого продукта зависели от случайностей, связанных со свободным трудом» [39].

Отыскались, понятно, и «научные аргументы», якобы доказывавшие расовую неполноценность негров, — фальсифицированные данные археологии и антропологии. В южных журналах помещались рисунки — статуя Аполлона Бельведерского и рядом карикатурно изображенный негр. Разве это не принципиально отличные типы людей? — вопрошала плантаторская пропаганда.

Соображения, подкрепленные ссылками на конституцию, экономику и науку, дополнялись доводами из священного писания. Неустанно приводились примеры из Ветхого завета, доказывающие, что патриархи владели рабами, или ссылки на евангелия, в которых санкционировалось оставление невольников в их прежнем положении. Один из апологетов Юга, Стринджфеллоу, в книге «Рабство с библейской и статистической точек зрения» и пастор Армстронг уверяли, что невольничество — великий христианский институт, что оно является способом, с помощью которого бог освобождает негров «от испорченности, являющейся последствием пребывания во грехе на протяжении поколений»[40]. Епископ Эллиот из Джорджии объявил рабство «великим миссионерским учреждением». Профессор Дью писал, что освобождение негров было бы противным христианской вере, так как оно «уничтожило бы довольство рабов своей долей, возбудило бы их смертоносные страсти, которые разрушили бы устои общества и привели бы к ночи мрака и смятения»[41]. Дью не случайно упомянул о «довольстве» невольников, это было любимым доводом южной пропаганды, призванным убедить любого сомневающегося в благотворности института рабства не только для общества, но и в первую очередь для самих негров.

Противникам рабства приписывалось, как мы уже убедились, безбожие. Как разъяснял «De Bow's Review», «провидение передало его (негра. — Е. Ч.) в наши руки для его же блага, и он оплачивает нам своим трудом за наше опекунство над ним». Между хозяином и рабом существовали, по утверждению южной пропаганды, отношения, подобные связи между отцом и его детьми. По словам профессора Дью, «нет во всем мире более веселого существа, чем негр — раб в Соединенных Штатах». Ему вторил губернатор Южной Каролины Макдафи: «Нет на земле другого класса людей в верхах или низах общества, столь полностью свободного от забот и тревог»[42].

Губернатор Гаммонд заявлял: «Рабы — самые счастливые три миллиона людей под солнцем» [43]. На Юге, писали апологеты рабства, осуществлена идея счастья всех людей, рай на земле, о приобщении к нему могут только мечтать рабочие на Севере или в Европе, для которых это был бы «самый замечательный акт освобождения» [44].

Южные идеологи демагогически критиковали капитализм, эксплуатацию рабочих. Плантатор же, по их словам, в собственных интересах заботится о здоровье раба. Один из главных идеологов Юга, Фицхью, договорился даже до того, что при рабовладельческом строе земля «в разной степени принадлежит всем»[45].

Отсюда было недалеко и до попытки использовать даже симпатии к социализму, который в его утопической форме приобрел тогда немало сторонников на американской земле. Этот набор заведомо лживых утверждений в различных вариациях годами вдалбливался в голову «белому бедняку» на Юге, превратив его в слепое орудие, рабовладельческой верхушки.

Пропагандистская война, которую вели плантаторы, позволила им, несмотря на поражение Конфедерации, уже в конце 60–х — начале 70–х годов восстановить свой политический контроль над

Южными штатами, организовать ку — клукс — клан и другие организации для подавления негритянского населения.

В годы гражданской войны правительство Конфедерации пыталось, опираясь на поддержку влиятельных кругов в Англии и Франции, развернуть там пропагандистскую кампанию в пользу Юга. В Париже южный агент Эдвин де Леон занялся подкупом газет, которые ранее не одобряли действия Конфедерации. После получения южного золота позиция этих изданий, понятно, изменилась…

Успешно действовал руководитель южной пропаганды в Англии Г. Готце. Этот молодой выходец из Швейцарии орудовал настолько ловко, что о маневрах южного эмиссара в Лондоне стало известно только спустя полвека, после опубликования в 1922 году его переписки. Готце первоначально занялся поставкой «материалов» (фактически готовых статей) журналистам, которые писали передовицы для основных лондонских газет. С 1 мая 1862 года он начал издавать еженедельник «Индекс», замаскированный под английское издание, сочувствующее Югу. Журнал имел ограниченный тираж, но к сотрудничеству в нем были привлечены «по совместительству» влиятельные публицисты, которые затем перепечатывали свои статьи из «Индекса» в «большой»

лондонской печати. Фактически «Индекс»», как признавал Готце, был средством маскировать подкуп нужных газетчиков. Впоследствии, уже после окончания войны и после трагической гибели Линкольна, лондонская газета «Morning Star» признавалась: «История укажет, к вечному стыду нашей страны, что влиятельная часть британской прессы превосходила Юг в клевете и выпадах против великого человека, которого столь гнусно убили; каждое его действие искажалось и представлялось как зло, каждое его благородное стремление выставлялось как жажда крови, карикатурно рисовался даже его внешний облик, его происхождение из низов являлось объектом презрения»[46]. Так, например, «Таймс» уверяла, что потомство отнесет Линкольна к числу «чудовищ, кровавых убийц и палачей»[47].

Сотрудники «Индекса» много писали в английской печати о попрании Севером конституционных прав Юга, но уклонялись от прямой апологетики рабства, к чему их подталкивал нетерпеливый Готце. Он горько жаловался (в секретной переписке), что издатели — «газетные тираны» — мешают ему поведать англичанам о преимуществах невольничества. «Газетные тираны» знали, что делали. Они отлично понимали, что откровенность может только помешать защите дела рабовладельческой Конфедерации [48].

Пропаганду в защиту рабства на Юге, а на Севере — за примирение с плантаторами вели влиятельные сановники католической церкви вроде епископа Джона Ингленда в Чарлстоне и архиепископа Джона Хьюза в Нью — Йорке. 3 октября 1863 года папа Пий IX направил послание южному президенту Джефферсону Дэвису, в котором выражал удовлетворение, что народ Конфедерации, как и римский первосвященник, «обуреваем тем же стремлением к миру и спокойствию». Он выражал надежду, что другие американские правители (то есть Авраам Линкольн и конгресс), серьезно осознав, насколько ужасна гражданская война и порождаемые ею бедствия, прислушаются к внушениям духа благоразумия и решительно вступят на путь мира [49].

Само собой разумеется, что мир означал признание Севером мятежной Конфедерации и попытку увековечить рабство на ее территории.

Большой размах приобрела южная пропаганда в Северных штатах. Правда, эти успехи были целиком связаны с деятельностью сторонников мира с Конфедерацией, так называемых «медноголовых». «Медянки» отражали настроения влиятельных кругов крупной северной буржуазии, экономически тесно связанных с рабовладельческими штатами. Те «медноголовые», которые создали тайные ордена «Рыцари золотого круга», «Американские рыцари» и сменившие их организацию «Сыновья свободы», были прямо связаны с южными разведчиками в Канаде, получали от них крупные суммы денег для организации мятежа в северо — западных штатах. Другие (сюда принадлежали многие лица из руководства оппозиционной демократической партии) играли ту же роль и без южных субсидий. В течение всех военных лет «медноголовые» «во имя свободы» пытались саботировать войну против рабовладельцев, апеллируя к политически отсталым слоям, разжигая расистские настроения, спекулируя на усталости от войны и на законном недовольстве, которое вызывали громадные прибыли капиталистов и армейских поставщиков, обогащавшихся на крови и жертвах народа. «Медянки» не брезговали ничем. Не было такого оскорбления, которое они бы сотни раз не повторяли в адрес президента Линкольна — «тиран», «убийца», «мясник», «отвратительный негодяй», «невежда» и многие другие, которые изо дня в день печатались в десятках газет, издававшихся «медноголовыми» по всей стране. Им удавалось провоцировать волнения, срывать набор в армию, особенно в Нью — Йорке, где дело дошло до кровопролитных стычек населения с войсками.

18 мая 1864 года две нью — йоркские газеты, «World» и «Journal of Commerce», опубликовали присланную им подложную прокламацию Линкольна о призыве под знамена еще 400 тысяч человек.

Ее целью было вызвать новые выступления против набора в армию, финансовые затруднения. Газеты были закрыты на несколько дней, но их издатели утверждали, что явились жертвой обмана, и вышли сухими из воды[50].

Многие северные газеты — не только те, которые издавались «медноголовыми», — специализировались на выдаче военных тайн. Главнокомандующий южан Роберт Ли тщательно изучал северную прессу. Командующие северными армиями генералы Грант и Шерман подумывали об отставке, так как газеты, выбалтывая тайны, мешали успеху военных операций. Узнав, что двое из корреспондентов пропали без вести, Шерман с удовлетворением заметил: «Ей — богу, они теперь будут доставлять до завтрака новости прямо из ада» [51].

Разбалтывание военных секретов случалось и на Юге, но, как правило, лишь в начале войны или же из пропагандистских соображений, в надежде укрепить моральный дух населения сведениями о намеченных ударах по врагу.

Пропаганда «медноголовых» ставила целью не только помешать военным усилиям Севера, но и добиться избрания президентом представителя умеренного крыла демократической партии, рассчитывающего достигнуть компромисса с Югом. Однако на выборах в ноябре 1864 года кандидат демократов генерал Мак — Клеллан потерпел поражение, Линкольн был переизбран на второй срок, что предопределило последовавшее через полгода полное поражение Юга. Однако незадолго до крушения Конфедерации южная пропаганда добилась важного успеха — под ее влиянием самовлюбленный вашингтонский актер Джон Уилкс Бут вообразил, что ему уготовлена роль Брута — спасителя страны от тирана. Бут стал южным шпионом, организовал группу диверсантов с целью похищения, а потом убийства Линкольна. 14 апреля 1865 года, через несколько дней после капитуляции главной южной армии, никем не остановленный Бут проник в ложу театра Форда, где сидел президент. Выстрелив в упор в Линкольна, убийца прыгнул в партер, выбежал через сцену на улицу, там он вскочил на ожидавшую его лошадь и вскоре был уже далеко за пределами столицы. Одновременно другой заговорщик, Л. Пейн, ворвался в дом государственного секретаря Стьюарда и, тяжело ранив его, сумел скрыться. Рана Линкольна оказалась смертельной.

Преследование преступников возглавил глава контрразведки полковник (потом генерал) Лафайет Бейкер. Бут был застрелен, когда его в ночь с 25 на 26 апреля разыскали вместе с другим заговорщиком на уединенной ферме. Тем временем арестовали остальных помощников Бута. 7 июля 1865 года четверо из них были повешены по приговору военного трибунала, другие четверо были присуждены к тюремному заключению, через несколько лет их помиловали. Несомненно, что это были простые исполнители приказов Бута. Имел ли актер влиятельных подстрекателей и покровителей? Свидетели обвинения на суде доказывали, что Бут якобы действовал по прямому приказанию лидера южной Конфедерации Дэвиса и главарей южной разведки. Впоследствии было установлено, что лица, утверждавшие это, были заведомыми лжесвидетелями, дававшими показания по приказу судей, которые были назначены военным министром Э. Стентоном. В политической борьбе и газетной войне последующих лет подозрения в причастности к заговору выдвигались против вице — президента Э. Джонсона, занявшего после убийства Линкольна пост главы государства. (В день убийства Бут зачем‑то написал записку Джонсону, как будто своему старому знакомому.) Джонсон отвечал на обвинения противников намеками, что они сами были в числе заговорщиков.

Прошло семьдесят лет. Незадолго до второй мировой войны вышла книга американского историка О. Эйзеншимля, считавшего, что за спиной заговорщиков стоял не кто иной, как сам военный министр Стентон [52]. В защиту теории Эйзеншимля написан ряд книг, особенно после убийства в 1963 году президента Д. Кеннеди, усилившего интерес к истории преступления в театре Форда.

Выяснились многие обстоятельства: Стентон не захотел выполнить просьбу Линкольна послать с ним в театр для охраны майора Экерта; министр покровительствовал пьянице полицейскому Паркеру, который попросту покинул свой пост у ложи президента. Стентон стремился, чтобы не был арестован один из заговорщиков — Джон Саррет, а когда тот скрылся за границу, мешал попыткам добиться его выдачи американским властям. Много непонятного было в организации побега Бута — создавалось впечатление, что ему тоже стремились помочь скрыться. При аресте убийца был застрелен, хотя его вполне можно было в соответствии с приказом захватить живым. Есть основание предполагать, что в найденном у Бута дневнике были вырваны несколько страниц. Возникали даже подозрения, что вместо Бута был убит кто‑то другой. Имелось много и других косвенных улик в пользу версии Эйзеншимля, но каждая из них допускала возможность двоякого толкования.

В 1960 году некий Р. А. Нефф, химик из Нью — Джерси, купил в Филадельфии в букинистическом магазине за полдоллара комплект старого английского военного журнала времен гражданской войны. На одной из страниц он обнаружил подпись «Л. С. Бейкер», на других подчеркнутые карандашом буквы.

С помощью экспертов по кодам Нефф установил, что речь идет о двух письмах Л. Бейкера, написанных им незадолго до его смерти в 1868 году, когда он рассорился и смертельно враждовал со Стентоном. В них глава контрразведки признавался, что был участником обширного заговора с целью убийства Линкольна. В числе заговорщиков были Э. Стентон и многие влиятельные политические деятели, банкиры и крупные военные.

Первоначально открытие Неффа расценили как не очень искусную мистификацию, однако ему удалось раскопать в городском архиве Филадельфии материалы судебного дела, связанного с наследством Л. Бейкера. Они дают основание подозревать, что генерал был отравлен, и запись в английском журнале действительно была сделана бывшим главой секретной службы.

Теперь очевидно, что Р. А. Нефф не повинен в мистификации, но этого нельзя сказать о самом Л. Бейкере, который, вообще говоря, был склонен к такого рода трюкам. Как бы то ни было, наука пока не располагает данными, которые бы окончательно выяснили, кто стоял за спиной Бута и его сподручных. Были ли они только орудиями южной разведки или еще и исполнителями воли влиятельных капиталистических кругов Севера и их представителей в вашингтонских коридорах власти?

ЭМССКАЯ ДЕПЕША

Проводя политику объединения Германии «сверху» «железом и кровью», Бисмарк придавал большое значение всесторонней пропагандистской обработке немецкого населения. Для управления послушной частью прессы у канцлера был заведен специальный денежный фонд, который его противники прозвали «рептильным фондом», намекая на «рептильное», «пресмыкающееся» поведение правительственной печати. Манипулируя послушными газетами, Бисмарк, в частности, не раз провоцировал в выгодные для него моменты припадки шовинистической истерии и военные тревоги в Европе.

Как‑то уже на закате жизни, в октябре 1892 года, Бисмарк, беседуя с известным журналистом М. Гарденом, заметил между прочим: «Как легко, ничего не искажая, а только опуская и вычеркивая, полностью изменить смысл чьей‑нибудь речи. Я однажды упражнялся в этом ремесле в качестве редактора «Эмсской депеши» [53]. Конечно, канцлер практиковался в этом ремесле не один, а множество раз, но случай с «Эмсской депешей» был действительно едва ли не самым известным из этих «упражнений».

…Лето 1870 года. И в Париже и в Берлине ищут предлоги к войне. Бисмарк использует для этого вопрос о кандидатуре прусского принца Леопольда Гогенцоллерна на испанский трон. Император Наполеон III в резкой форме требует отказа Пруссии от поддержки кандидатуры принца, занятие которым испанского престола привело бы к окружению Франции. Прусский король Вильгельм I решает отступить перед французским нажимом, но из Парижа приходят новые, все более вызывающие требования — дать формальное обязательство запретить Леопольду когда‑либо в будущем стать испанским монархом.

Французский посол Бенедетти вручил Вильгельму, отдыхавшему в Эмсе, это заведомо нелепое требование. Король, отказавшись его выполнить, тем не менее, обещал продолжить переговоры в Берлине. 13 июля Бисмарк получил подробную телеграмму о переговорах в Эмсе. Эта депеша застала его за обедом вместе е начальником главного штаба прусской армии Мольтке и военным министром Рооном. Все были удручены уступчивостью старого короля. Неожиданно Бисмарк обратился к своим гостям с вопросом, считают ли они, что Пруссии в случае войны гарантирована победа. Оба без колебаний дали утвердительный ответ. Тогда Бисмарк вышел в другую комнату и сократил текст телеграммы, оставив, по его словам, у нее «только голову и хвост». Вычеркнутыми оказались слова Вильгельма о готовности продолжать переговоры.

Получалось, что король, наоборот, отказался вообще более беседовать с послом. «Это будет красный платок для галльского быка», — заявил Бисмарк, прочитав свою фальшивку Мольтке и Роону, и тут же передал текст для опубликования в печати. Публикация «Эмсской депеши», как и ожидал Бисмарк, оказалась детонатором, вызвавшим взрыв. 20 июля 1870 года Франция объявила войну Пруссии, окончившуюся крахом империи Наполеона III.

В сентябре 1870 года Франция стала республикой, а в марте следующего года парижские рабочие взяли власть в свои руки, провозгласив бессмертную Коммуну.

Капиталистическая пресса всех стран вела злобную кампанию против Парижской коммуны — первого опыта создания правительства диктатуры пролетариата. Эта кампания приняла характер неистовства во французской и германской печати. Она сопровождалась потоком клеветы на Международное товарищество рабочих (I Интернационал), на его вождей и прежде всего Карла Маркса. После вступления версальцев в Париж начали одна за другой фабриковаться фальшивые «манифесты» и другие бесчисленные сенсационные вымыслы об Интернационале, «письма» Маркса и т. п., сочинявшиеся чуть ли не ежедневно парижской полицией и газетами, а вслед за ними повторявшиеся остальной европейской печатью [54]. Маркс с бичующим сарказмом и негодованием писал: «Разрешите спросить… что хуже: французская petite presse (бульварная печать. — Е. Ч.), которая, находясь на службе у полиции, фабрикует гнуснейшую клевету против коммунаров, — убитых, захваченных в плен или скрывающихся, — или же английская пресса, которая по сей день продолжает повторять эту самую клевету, несмотря на свое показное презрение к petite presse»[55].

Буржуазные газеты легко находили общий язык, когда дело шло о защите устоев капитализма.

БЕРЕЖЛИВАЯ АГНЕСА

В тысячах, десятках, сотнях тысяч статей, брошюр и книг буржуазная пропаганда пыталась «уничтожить» марксизм. Если в ученых трактатах нападали на диалектический материализм, материалистическое понимание истории, пытались опровергнуть учение о прибавочной стоимости — центральный пункт марксистской политической экономии, критиковали идею диктатуры пролетариата, то в изданиях, рассчитанных на массы, действовали грубее. Мобилизовывали вековые предрассудки, монархические иллюзии и благоговение перед властью, авторитет церкви и надежду на помощь буржуазного парламента.

Десятилетиями капиталистическая печать и в XIX и в XX веках утверждала, что революционеры намерены экспроприировать громадную массу трудящихся. Немецкий буржуазный политик Е. Рихтер написал даже специальное сочинение на сию тему. «В этой брошюре, — иронически отмечал В. И. Ленин, — Евгений Рихтер выдвинул свою знаменитую «бережливую Агнесу»: бедную швею, которая имела несколько десятков марок в сберегательной кассе и которая была ограблена злыми социалистами, захватившими государственную власть и превратившими банки в государственную собственность» [56].

Трудящимся внушалось, что они не способны без капиталистов и помещиков управлять экономикой и государством, что социальное неравенство существует извечно и будет существовать всегда, что попытки введения «социалистической утопии» способны вызвать лишь возвращение к варварству, ко всеобщей нищете, к развалу семьи и всех общественных связей и т. п.

На протяжении всего XIX века в наиболее промышленно развитой стране — Англии государственные деятели, печать, либеральные ораторы и священники без устали повторяли в разных формах и вариациях одни и те же, тесно связанные между собой утверждения: интересы хозяина и рабочего тождественны, что полезно одному, выгодно и другому; уровень заработной платы определяется естественными и вечными законами конкуренции — товаров, производимых рабочими, и самих рабочих, когда они выступают продавцами своего труда. Поэтому фабрикант бессилен увеличить заработную плату рабочим — иначе он разорится от конкуренции других фабрикантов и нанятые им рабочие окажутся без работы, Но зато хозяин, если бы даже и хотел, не в состоянии повредить своим рабочим — достаточно ему попытаться снизить заработную плату ниже естественного уровня, и его рабочих переманят к себе другие капиталисты. Пусть в жизни дело не всегда обстоит таким образом — к этому придет, когда восторжествует принцип «свободы торговли» — невмешательства государства в экономическую жизнь, в отношения между трудом и капиталом. Торжество принципа «свободы торговли» приведет к воцарению «естественного» строя, соответствующего якобы природе человека. Государству же останется быть только скромным «ночным» сторожем, охраняющим частную собственность граждан… Так или примерно так рассуждали английские либералы, а вслед за ними их единомышленники в других странах.

В свою либеральную веру буржуазия пыталась обратить рабочий класс, используя для этого все виды и возможности идеологического воздействия. С помощью указанных аргументов — хотя и в ущерб логике — либералы поддерживали законодательство, запрещавшее образование профсоюзов — они, мол, своими действиями могут стеснить «свободу» рабочих и хозяев при заключении договора о найме. Теми же доводами впоследствии доказывалась мнимая невозможность ограничения продолжительности рабочего дня, регулирования женского и детского труда, введения фабричного законодательства. Лицемерие либеральных поборников «свободы труда» постепенно все более осознавалось рабочим классом, который в результате упорной борьбы сумел вырвать ряд важных уступок у капиталистов. Мало помогли здесь либералам попытки подкрепить философию «свободы торговли» — фритредерства неправомерным применением (например, у Г. Спенсера) дарвинизма к социальным явлениям, изображением законов капиталистического строя как воплощения извечной борьбы за существование, которая неизбежно приводит к занятию наиболее достойными верхних ступеней общественной лестницы.

Вдобавок либерализм, устраивавший буржуазию в период домонополистического капитализма, стал терять для нее привлекательность в условиях новой, империалистической эпохи, эпохи, когда началась ожесточенная борьба за передел поделенного мира, когда невиданно обострились классовые противоречия и буржуазии потребовалось сильное государство для обуздания народа внутри страны и для борьбы против своих соперников за место под солнцем. Но в этих условиях капиталу было особенно важно заставить тех, кого он целое столетие обучал религии «свободы торговли», уверовать в новое евангелие от империализма. Как происходила эта смена вех, лучше всего видно на примере той же Англии, страны классического развития капитализма, где либеральная идеология завоевала еще в первой половине XIX века полное преобладание.

В 1894 году мелкий чиновник Бенджамин Кидд опубликовал свою книгу «Социальная эволюция», которая быстро сделала его знаменитостью. Она была пересказана на все лады печатью, переведена на многие языки, словом, как говорили, «сделала эпоху».

Причем отнюдь не из‑за научных или литературных достоинств, которыми эта книга вовсе не обладала, а благодаря тому, что она очень точно отвечала социальному заказу агрессивных и колониалистских кругов буржуазии. Открыто объявляя марксизм главным врагом, Кидд критиковал и фритредерский вариант социал — дарвинизма, считая, что он только ожесточает рабочий класс. Взамен «внутренней» борьбы за существование между индивидуумами Кидд выдвигал «неизбежную» «внешнюю» борьбу между нациями или расами [57].

При этом, конечно, наибольшие шансы выжить и победить в этой борьбе, по мнению Кидда, имела англо — саксонская (тевтонская) раса, при условии, если она смягчит «внутренние» конфликты путем проведения социальных реформ. Внутренние реформы для наилучшей подготовки внешней агрессии, дальнейшей колониальной экспансии и эти последние как средство решения «социального вопроса» у себя дома — рецепт, данный миллионером и колонизатором Сесилем Родсом, получил у Кидда квазинаучное обоснование. Именно это и определило успех «Социальной эволюции». Те же самые идеи развивал другой нашумевший тогда идеолог реакции, К. Пирсон, объявивший движущей силой истории борьбу «племени против племени, расы против расы», Прогресс человечества, вещал он, зависит «от выживания расы, более приспособленной к жизни» [58]. А известный историк Д. Крэмб разъяснял, что империализм — это «патриотизм, преобразованный в свете стремлений всего человечества»[59].

«Патриотизм», таким образом, по мнению Крэмба, должен выражаться в подчинении других народов и стран, в расширении империи.

Это лишь немногие имена среди целого сонма проповедников империализма в Англии, которым вторили столь же шумные голоса в США (А. Мэхен, Ф. Гиддинс и т. п.), вещания идеологов пангерманизма или французского колониализма по обоим берегам Рейна, проповедников реакции и агрессии во многих других странах — от Токио до Вены и от Рима до Гааги.

Основания «новой» идеологии империализма были заложены, вопрос заключался теперь в том, чтобы «продать» этот сомнительный товар массам, в том числе миллионам политически пассивных людей, которых реакции надо было привлечь на свою сторону в качестве противовеса передовой части рабочего класса.

НОРТКЛИФФ И ХЕРСТ У ДВЕРИ КОТТЕДЖА

Вспомните знаменитую повесть Роберта Луи Стивенсона «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда». Богатый доктор Джекил крупный ученый и вместе с тем сама доброта, любезность. Никто не знает, что ему приходится подавлять в себе инстинкты бессовестного негодяя и преступника. С помощью изобретенного им чудесного средства Джекил научился отделять от себя это свое гнусное второе «я», приобретшее физическое воплощение в уродливом свирепом чудовище и убийце Хайде. Цель реакционной пропаганды — скрыть отвратительный облик монополистического капитала — Хайда под обманчивой внешностью благообразного Джекила. Орудием этой пропаганды стала «дешевая» печать. Ее родиной были США, где вульгарные газеты, рассчитанные на самые низменные вкусы, плодились как грибы после дождя.

В Англии, напротив, еще господствовала «дорогая» печать — номер газеты стоил обычно четыре пенса, и она была доступна по цене только «среднему классу».

Английский радикальный публицист Коббет уже в начале XIX века писал о «большой» английской печати, что это «неописуемо подлая и пресмыкающаяся пресса». Среди этих газет первое место, конечно, занимала «Таймс», которую радикалы именовали «трусливейшей и беспринципной газетой»[60], а она себя неизменно величала «ведущей газетой Европы». Маркс приводил характерное признание одного лондонского политика: «Английский народ участвует в управлении страной, читая газету «Таймс», но добавлял, что это относится только к внешней политике[61].

Возникновение «дешевой» печати в Англии тесно связано с именем Альфреда Хармсуорса, более известного впоследствии под именем лорда Нортклиффа. Он создал новый тип газеты, откровенно рассчитанной на обывателя, потакающей самым низменным его инстинктам и предрассудкам. За борт были выброшены прежние «солидные» разделы, бывшие непременными атрибутами британских газет, — длинные стенографические отчеты о заседаниях парламента, тяжеловесные финансовые обзоры и тому подобные материалы. Главными темами газет Нортклиффа стали преступления, спорт, скачки, описания жизни «большого света», бракосочетаний и разводов. Газеты были рассчитаны на малоподготовленного читателя, который тратит на газету лишь немногие минуты своего занятого дня. Большинство новостей подавалось в кратком изложении, под бойкими заголовками, порой обращающими внимание только на мелочи, которые сопровождают то или иное событие; например, костюм министра финансов, представляющего новый бюджет. Первый же номер новой газеты Нортклиффа «Дейли мейл», появившийся 4 мая 1896 года, был распродан в количестве 367 тысяч экземпляров — очень большая цифра для того времени[62].

Бойкая манера подачи материала позволила не только резко расширить круг читателей, она увеличила возможности тенденциозной «обработки» новостей, сосредоточения внимания на том или ином политическом сюжете, который будет избран издателем газеты, превращения этой темы в предмет всеобщего интереса и разговоров повсюду: на улице, в подземке, в дешевом клубе или за семейным столом. Тщательно отобранную политическую тему «Дейли мейл» и другие подобные ей издания преподносили под гарниром рассказов об убийствах, свадьбах или сенсаций ипподрома.

Вдобавок Нортклифф умел убедить читателя, что он получает в его газетах сгусток беспристрастной информации, черпает только факты для самостоятельных выводов. В действительности же выводы подсказывались всей подборкой новостей, Не говоря уже о редакционных комментариях.

Главной темой новых «народных изданий» стала пропаганда Британской империи, ее «величия» и выгод, связанных с ней для рядового англичанина. Нортклифф, по словам одного его биографа, «приблизил империю, мир к двери коттеджа»[63].

Особенно неистовствовали газеты Нортклиффа и им подобные во времена международных кризисов, настаивая на осуществлении всех агрессивных планов английских колонизаторов. Так обстояло дело во время англо — бурской войны (1899–1902 гг.), которая знаменовала переход к новой, империалистической эпохе.

Аналогично вела себя пресса Херста и другая империалистическая печать в США во время испано — американской войны, также открывавшей эту новую эпоху исторического развития. Какие только предлоги и доводы не изобретала она, разжигая войну.

«Предназначение судьбы», уготовившей США «освободить» Кубу и Филиппины от власти Испании (а заодно аннексировать Гавайские острова); соображения о необходимости обойти английского соперника соседствовали с призывами к установлению англо — саксонского господства над миром, фразеология социал — дарвинизма с аргументами, почерпнутыми из сочинений отцов церкви. На одной из карикатур, опубликованных в газете «Call», которая издавалась в Сан — Франциско, была подпись: «Дядя Сэм подхватывает созревший плод». На рисунке был изображен дядя Сэм, сидящий под яблоней, в его шапку падало яблоко — Гавайи, тогда как Канада, Мексика, Куба и другие «плоды» свешивались с веток, дожидаясь своего часа. Эта весьма удобная «теория» десятки и сотни раз варьировалась в газетных и журнальных статьях [64].

15 февраля 1898 года на рейде Гаваны, столицы Кубы, был взорван американский крейсер «Мэн». Погибло 266 моряков. Причины катастрофы остались невыясненными. Испанские власти утверждали, что корабль пошел ко дну из‑за воспламенения снарядов, хранившихся в его трюме. Через тринадцать лет, когда корпус затонувшего судна был поднят на поверхность, часть американских экспертов также стала склоняться к мысли, что «Мэн» погиб от внутреннего взрыва. (После этого морские власти поспешили затопить остатки крейсера в более глубоком месте, сделав невозможным дальнейшее расследование — загадка так и осталась загадкой.) [65]

Однако в 1898 году большая часть американской печати, отражая настроения агрессивно настроенных кругов, начала кампанию за немедленное объявление войны под лозунгом «Помни о «Мэне».

К светским изданиям присоединили свой голос газеты и журналы, издававшиеся церковными кругами. «Во имя гуманности и христианской цивилизации, — писал, например, в апреле 1898 года журнал «Interior», — день господний, день страшного суда наступает… Пусть взрыв «Мэна» в гавани Гаваны останется в истории явственным знаком конца испанского дурного правления».

А другой церковный журнал, «Evangelist», ранее, 31 марта, провозгласил: «Если на то воля Всевышнего, чтобы путем войны были выметены из пределов западного полушария последние следы такой бесчеловечности человека к человеку, пусть грянет война» [66].

Под аккомпанемент шумной газетной кампании США развязали войну против Испании и в результате подчинили себе бывшие испанские владения — Филиппины, Кубу, Пуэрто — Рико, которые вашингтонское правительство столь торжественно обещало освободить от иностранного гнета.

Во второй половине XIX века большие газеты в промышленно развитых странах Запада превратились в крупнокапиталистические предприятия. Возникли газетные объединения для совместного добывания информации. Появились информационные агентства: «Рейтер» (в Англии), «Гавас» (во Франции), «Континентальная телеграфная компания» (в Германии) и другие. В Англии число ежедневных газет только за 1861–1867 годы возросло с 17 до 84, а всех периодических изданий — с 563 до 1294[67]. В США с 1860 до 1900 года это число увеличилось с 4051 до 21 235[68].

В начале XX века начался противоположный процесс сокращения числа органов периодической печати за счет их укрупнения, слияния, монополизации крупными газетными трестами.

Правящие классы быстро осознали значение «дешевой» прессы как орудия психологической войны. Не только для обеспечения политики империалистической экспансии, но и для осуществления реакционных планов внутри своих стран. Взять хотя бы для примера знаменитое «дело Дрейфуса» во Франции в конце XIX века, которое послужило для монархистов, шовинистов, реакционного духовенства предлогом для бешеной кампании против республики. Католическая церковь, принявшая деятельное участие в этой кампании, спешила использовать возможности, которые предоставляло распространение печатного слова, для отстаивания позиций воинствующего клерикализма. Не обошлось здесь дело и без совсем уж необычной пропагандистской кампании, тоже относящейся к последнему десятилетию прошлого века.

НЕОТРАЗИМАЯ ДОЧЬ САТАНЫ

В 1889 году в Париже появилась одна историческая работа, вызвавшая общее любопытство. Она была посвящена истории масонов — просветительной тайной организации, зародившейся в XVIII веке как союз свободомыслящего дворянства, образованных представителей буржуазии и интеллигенции. Несмотря на таинственность, какою окружали свою деятельность масонские ложи, они не угрожали существующим порядкам. Правда, часть членов этих лож обнаруживала антиклерикальные и республиканские наклонности. К 80–м годам XIX века масонские союзы были просто клубами, в которых состояли буржуазные политики и журналисты. Из масонских кругов нередко вербовались руководители либеральных партий и печати. Однако это не ослабило ненависть, которую питала против «безбожного масонства» католическая церковь.

И вот книга, подтверждавшая наихудшие подозрения и обвинения, выдвигавшиеся католическим духовенством. Она была озаглавлена «Масонские убийства» и производила впечатление тем, что один из ее авторов, Л. Таксиль (другим был некий П. Верден), еще недавно сам считался видным масоном и даже писал сочинения с нападками на папу, римский престол и самую веру христову. Теперь, порвав с прежними заблуждениями и во искупление содеянного им зла, Таксиль взялся разоблачить прегрешения и преступления своих бывших единомышленников.

В книге рассказывалось о том, что масоны создали террористическую организацию, которая прибегала ко всевозможным методам тайной войны, включая шпионаж и провокации. Вот уже целое столетие эта организация совершает политические убийства, приписывая их другим лицам и партиям. Жертвами масонских интриг пали принцесса Помбаль и герцог Филипп Орлеанский (Филипп Эгалите), окончившие свои дни в годы Великой французской революции, русский царь Павел I, убитый в результате дворцового заговора, и герцог Беррийский, заколотый ремесленником Лузелем в 1820 году. Масонским агентом был, как выясняется, итальянский революционер Орсини, организовавший покушение на французского императора Наполеона III. Известный французский буржуазный республиканец Гамбетта скончался в 1882 году, как считали, от болезни, вызванной случайным порезом на руке, но в книге категорически утверждалось: «Мы видим здесь руку франкмасонов» [69].

Разоблачению масонских преступлений против законов и морали были посвящены и многие другие произведения Таксиля: «Братья трех пунктов» — о тайной организации масонов; «Культ Великого зодчего» — об отвратительных оргиях, устраиваемых масонами в честь дьявола; «Масонские сестры»[70] — о женской организации масонов (книгу не рекомендовалось показывать несовершеннолетним). Одно из таких сочинений Таксиля, озаглавленное «Тайна франкмасонства» и содержащее новые, леденящие душу разоблачения, было одобрено самим папой и кардиналами, переведено на итальянский, испанский, английский, немецкий, голландский, венгерский языки и издано в десятках тысяч экземпляров. А чего стоили факты, содержащиеся в книге «Культ великого творца»![71] Или, допустим, в книге «Имеются ли женщины среди франкмасонов?» [72].

Неутомимый и беспощадный обличитель продолжал свою работу. Одни за другими появлялись «Поклонники Луны» — история одной масонской ложи; «Масонская Франция» — список 16 тысяч французских масонов; «Дополнение к Масонской Франции» — второй справочник, содержащий 9 тысяч имен; «Франкмасонство. Разоблачение и истолкование» — сведенные воедино старые и новые факты о масонских преступлениях; «Исповедь бывшего свободомыслящего» — воспоминания Лео Таксиля, история его заблуждений и чудесного прозрения, также переведенная на полдюжины европейских языков. И так далее и тому подобное.

Разоблачения Таксиля о существовании тайной всемирной организации масонов, совершающей бесчисленные злодеяния, нашли неожиданное подтверждение в объемистом труде доктора Батая «Дьявол в XIX веке».

Батай был корабельным врачом на французском торговом корабле, перевозившем товары на Дальний Восток. Находясь в плавании, Батай неоднократно встречался с итальянским коммерсантом Карбуччо, с которым он подружился. Однажды Батай застал своего приятеля чрезвычайно расстроенным и подумал, что тот понес серьезные финансовые потери. Оказалось, что неудачи, постигшие Карбуччо, совсем другого свойства. После некоторого колебания он раскрыл французу свою душу. Карбуччо поведал, что у себя на родине, в Неаполе, увлекаясь оккультными науками, он познакомился с неким Пейзиною, который, как выяснилось, был важным чином в тайной масонской организации и имел титул «владыки, великого командора и генерала, великого Пиерофанта верховного святилища древнего и первоначального восточного учения Мемфиса и Мизраима».

За деньги Карбуччо приобрел громкий масонский чин и получил пропуск во все сокровенные места собраний таинственного союза. После этого его жизнь круто изменилась. Пропуск открыл ему дорогу в загадочные восточные храмы, он видел страшные жертвоприношения, в которых участвовали тысячи индийских масонов в Калькутте и после которых происходили необъяснимые явления, когда людские черепа превращались 8 осколки стекла, а с потолка среди оглушающего грохота огня и серы возникала исполинская фигура самого Люцифера, впрочем, с виду красавца средних лет и говорившего чарующим голосом на чистейшем английском языке. В это мгновение яркий свет освещал, величественные своды храма. Сатана обещал своим верным скорую победу над суеверием, как он именовал христианскую религию, после чего свет гаснул и враг господний исчезал во внезапно воцарившейся тьме, Много еще необычайного сообщил вконец расстроенный Карбуччо, опасавшийся попасть в ад. Однако его рассказы возбудили у Батая лишь неистребимую жажду самому взглянуть на все чудеса, о которых он узнал от своего друга. Подобно Карбуччо, Батай через посредство Пейзино за деньги купил масонский чин и начал свое полное всяческих ужасов путешествие по Цейлону, Индии и Китаю. Мрачные подземелья, двухсотлетние старцы, сожжение или замуровывание в стены живых людей перед статуей дьявола Бзфомета, древние рукописи, в которых содержались заклинания, способные вызвать на землю все силы преисподней, говорящие скелеты, кровавые церемонии вроде «змеиного крещения» под Калькуттой, где в семи храмах, связанных длинными коридорами, пытали людей, проверяя их мужество и верность (подобные же зловещие обряды совершали, как установил Батай, и парижские люциферисты, только вместо настоящих ядовитых змей они использовали игрушечные, на пружинах). Посетил Батай и святилища люциферистов — или палладистов, как они себя называли, — в Европе и Соединенных Штатах. Особенно большим был храм в американском городе Чарлстоне, настоятелем которого являлся сам антипапа, как его называет Батай, американский масон Альберт Пайк. Люцифер не раз являлся своим поклонникам в этом храме, представляющем собой гигантский квадрат с круглым лабиринтом посредине.

Много чудес повидал Батай и в Европе, в Париже и Берлине — всюду, куда простиралась длинная рука палладистов, где существовали бесчисленные агенты этого поистине дьявольского сообщества, которому покровительствовали темные силы преисподней и которое не останавливалось ни перед какими преступлениями для борьбы против христианской церкви и государства.

Перед изумленными читателями возникла поистине леденящая душу картина. Всемирный тайный союз почитателей дьявола (палладизм — поклонение Люциферу), имеющий чуть ли не миллионы членов повсюду — от Китая до расположенной на утесе английской крепости Гибралтар, где в глубоких подземных пещерах были созданы гигантские мастерские для производства предметов проклятого масонского культа. Таинственные храмы в пустынных городах Индии и даже в Соединенных Штатах, в Южной Каролине, где проживал и верховный жрец палладизма, «первый Люциферов папа» Альберт Пайк, рассылавший свои приказы по всему свету.

И чего было более опасаться набожному католику — всепроникающей секретной организации палладистов, практикующей человеческие жертвоприношения и политические убийства из‑за угла, или верховной жрицы палладизма «Софи — Сафо» Вальдер, которая появлялась перед толпой в сопровождении волшебного змея, писавшего хвостом зловещие пророчества на ее спине? И главное — никакого сомнения в подлинности всех этих страшных разоблачений, которую гарантирует святая церковь, Орден иезуитов, кардиналы, сам римский первосвященник.

В 1895 году появилась книга ученого — теолога, доктора М, Германуса, написанная на основе материалов, любезно предоставленных Л. Таксилем. В книге под названием «Тайны ада, или Мисс Диана Воген» рассказывалось о том, что Диана — потомок алхимика, оксфордского профессора Томаса Вогена. Диана имела копию письменного договора, заключенного 25 марта 1645 года ее предком с дьяволом Битру, а сама вышла замуж за беса Асмодея и отправилась с ним повеселиться на Марс. Однако еще большую сенсацию сделало покаяние Дианы Воген. Она усомнилась в непогрешимости Иуды Искариота, за что бесы подвергли ее невыносимым пыткам. Они в точности напоминали те, которые использовала церковь для изгнания бесов из одержимых злыми духами.

Для борьбы со своей соперницей Софьей Вальдер Диана использовала святую воду Лурдского источника. Она накапала несколько капель, этой воды в лимонад Софьи, причинив бесовке невыразимые муки. Диана, раскаявшись, ушла в монастырь, предала анафеме свое бесовское происхождение и стала верной дочерью католической церкви.

Разоблачения одно страшнее другого все множились — и так из года в год, на протяжении целых 12 лет…

Легко понять поэтому, какое волнение вызвало нижеследующее объявление, направленное во многие крупнейшие газеты мира:

«Париж. Понедельник, 19 апреля 1897 г.

Большой зал Географического общества, Сен — Жерменский бульвар, 184.

Специально для прессы встреча с Дианой Воген».

Далее в объявлении указывалось, что билеты представители печати получат в соответствии с влиянием их газет и что вечер начнется розыгрышем в лотерею «весьма красивой пишущей машинки» из Нью — Йорка, принадлежащей Диане Воген (стоимость — 400 франков). После этого господин Лео Таксиль сделает доклад «12 лет под церковным знаменем», в котором он сообщит о причинах своего решения прекратить борьбу против масонства. Затем выступит Диана Воген на тему «Низвержение палладизма», объяснит, почему тот стремится оставаться тайной сектой еще 15 лет (до 25 марта 1912 г.), и докажет главные разоблачения относительно этого зловредного союза, что явится триумфом церкви над франкмасонскими ложами[73].

…Просторный зал Географического общества был переполнен. Черные сутаны священников контрастировали с вечерними туалетами дам. Вечер начался, как и было объявлено, лотереей. Счастливцем, выигравшим машинку, на которой дочь Битру рассылала свои послания епископам и кардиналам, оказался представитель какой‑то константинопольской газеты, некий Икдам.

А потом выступил Таксиль. Уже первые его слова вызвали удивленный ропот в зале, который по мере того, как докладчик продолжал свое выступление, то и дело перерастал в негодующий хор голосов, в угрожающие выкрики: «Иуда! Негодяй! Мошенник! Каналья! Бандит!», оскорбления и вопли бессильной ярости со стороны собравшегося духовенства. Только друзья докладчика, находившиеся вблизи трибуны, спасли его от физической расправы со стороны обезумевших патеров.

А Таксиль заявил, что он хочет положить конец мистификации, продолжавшейся целых 12 лет, и выразил ироническую благодарность католическим газетам и журналам, которые столь помогли в его осуществлении. Лео Таксиль — это литературный псевдоним Габриеля Антуана Жоган — Пажеса — писатель, еще ранее приобревший известность рядом антиклерикальных сочинений, в том числе: «Отравитель Лев XIII», «Святые любители порнографии», «Любовные похождения папы Пия IX». За последнюю работу Таксиль в 1881 году попал под суд — церковники состряпали процесс против него, обвинив в клевете. Таксиль задумал нанести ответный удар. Он решил проникнуть в стан врага и заставить его разоблачить самого себя в глазах миллионов образованных людей. Таков был план Таксиля. Писатель, бичевавший козни иезуитского ордена, решил бороться его же оружием. Прежде всего, для успеха своего плана Таксиль должен был вернуться в лоно католицизма, причем покаяться таким образом, чтобы у церкви не осталось ни малейшего сомнения в его разрыве е масонским прошлым[74].

Он избрал удобный момент, когда папа Лев XIII опубликовал в 1884 году энциклику «Род человеческий», который, как указывалось в ней, оказывается, разделен на два противоположных царства — на верных святой матери — церкви и приверженцев сатаны, штаб — квартирой которых являются масонские ложи. Таксиль явился к местному кюре и сказал, что глубоко раскаивается в сочинении антиклерикальных произведений, порвал с масонством и жаждет вернуться в лоно святой церкви, чтобы посильными трудами загладить причиненное им зло.

Друзья Таксиля были в полном недоумении, хотя он и загадочно заявил некоторым из самых близких приятелей, что «своим раскаянием он их не предает». Канцио, зятю Гарибальди, Таксиль сообщил о своих планах, но тот счел, что его хотят одурачить.

Даже жене Таксиль очень не скоро признался, что разыгрывает комедию. Вражда со стороны прежних друзей стала для Таксиля лучшим свидетельством искренности его обращения. Однако всего этого было еще недостаточно, чтобы преодолеть недоверие иезуитов, которых мистификатор просил наставлять его в правилах веры. Церковные власти поручили Таксиля самым опытным и хитрым братьям, провести которых оказалось нелегкой задачей.

Но Таксиль справился с ней и стал фабриковать одну за другой книги о «палладизме», развивая утверждение папы, что масоны — слуги дьявола. Все новые открытия, все большие бессмыслица и непристойности и все более шумное одобрение католической прессы, огромные тиражи, многочисленные иностранные переводы.

Во всеоружии такой подготовки в июне 1887 года Таксиль направился в главный штаб врага — в Ватикан. Раскаявшегося безбожника с почетом приняли кардиналы Пароки и Камполла, которые уверяли его, что им будто бы давно были известны изобретенные Таксилем козни Люцифера и его масонских приспешников [75]. Начало было многообещающим. Вскоре Таксиля, целое утро репетировавшего перед зеркалом свою роль экзальтированного католического фанатика, принял Лев XIII. Папа сказал, что жизнь Таксиля нужна церкви для борьбы против масонов, что он прочел все его книги, направленные против этой секты, и держит их постоянно в своей личной библиотеке. Особенное впечатление произвели на папу разоблачения относительно руководства «сатанинским движением» [76].

Вернувшись на родину, Таксиль мог теперь рассчитывать на полнейшую поддержку католического клира — и во Франции и за рубежом: мистификатор принялся как на конвейере выпускать свои антимасонские книги, которые безоговорочно одобрялись клерикальной прессой и выдавались за непреложную истину.

Вскоре Таксилю стало невмоготу одному нести бремя сочинительства. Он взял в компанию друга детства, корабельного врача Шарля Хакса, много поездившего по свету. Так появились разоблачения о «палладистах» в Индии и Китае, содержавшиеся в написанном обоими приятелями «Дьяволе в XIX веке». А когда была изобретена Диана Воген, разыгрывать ее роль Таксиль поручил специально нанятой для этого секретарше — американке, которая одновременно являлась торговым агентом нью — йоркской фирмы по продаже пишущих машинок. Она сначала восемь дней прожила за счет Таксиля в отеле в качестве Дианы Воген, а потом за 150 франков в месяц писала на машинке под диктовку многочисленные письма епископам и кардиналам о черных планах «палладистов», получая отеческие поощрения и благодарности от высших сановников церкви.

Чтобы скрыть источник писем, Таксиль прибегнул к нехитрому трюку: в самом Париже, в Нью — Йорке и других городах существовали специальные учреждения (их называли «агентствами по фабрикации алиби»), которые по желанию клиента, отправлявшего им свои письма, сдавали их в указанное число и в указанном городе на почту. Таким путем Таксиль создавал впечатление, что Диана, обладавшая рядом волшебных свойств, в том числе и способностью мгновенно покрывать тысячи миль, находилась то в Северной Америке, то в Юго — Восточной Азии, то в России и т. п.

Когда мисс Воген объявила о своем покаянии, клерикальные газеты раструбили об этом как о большом торжестве церкви, по сему поводу монсеньёр Лаззарески, представитель папы в антимасонском союзе, отслужил даже торжественную обедню в одном из римских соборов. А музыку, сочиненную Дианой Воген, во время католических праздников повсеместно исполняли наряду с церковными гимнами. В мистификацию включился и еще один приятель Таксиля, итальянец Д. Маржиотти, написавший книгу «Культ сатаны», в которой доказывалось, что Люцифер руководит всем революционным движением в мире. Книга была снабжена предисловием гренобльского епископа, а ее автор награжден церковным орденом.

Робкие попытки некоторых представителей духовенства опровергать в своих собственных интересах отдельные разоблачения Таксиля быстро пресекались римской курией. Так, католический епископ города Чарлстона Нортроп вздумал было уверять, что там не имеется грандиозного храма «палладистов», который с такими подробностями расписывали Таксиль и Диана Воген. Об этом прелат сам сообщил корреспондентам газет, отправляясь в Рим, чтобы осведомить папу о подлинном положении дел. Однако, вернувшись домой, епископ стал хранить мертвое молчание о «палладистах». А мисс Воген поспешила ответить на интервью монсеньера Нортропа, что он сам тайный масон. Когда появились сведения «доктора Батая» (то есть Таксиля и Хакса) о подземных мастерских в гибралтарской скале, глава местного католического духовенства попытался было опровергнуть эти известия, но вскоре тоже замолк и даже вступил в переписку с мисс Воген.

Мистификация росла как снежный ком. Раздавались настойчивые голоса, требовавшие причислить Диану Воген к лику святых.

А Таксиль для посрамления возможных скептиков послал отцам иезуитам в качестве доказательства существования «палладизма»… кусок хвоста беса Молоха[77]. Подарок был принят с благодарностью. Монсеньер Биллар объявил в октябре 1896 года любые сомнения в отношении рассказов Дианы Воген следствием «обычного маневра Отца лжи» (т. е. сатаны). «Портреты» Дианы висели на собраниях римского духовенства, в которых принимали участие кардиналы и епископы. То же самое происходило и на конгрессе международного антимасонского союза, собранном церковниками осенью 1896 года, где уже портрет самого Таксиля находился в ближайшем соседстве с ликами святых угодников.

Появление героя борьбы с масонством встречалось бурей аплодисментов. «Смотрите, смотрите, идет Таксиль, ранее дьявол, а теперь святой». Мистификатор с постным видом благословил толпу и проследовал в церковь — место заседания конгресса, где на него обрушился новый шквал овации. Изображая крайнее смирение, разоблачитель «палладизма» отклонил эти почести, говорил о своем желании загладить грехи и, опустившись на колени, поцеловал руку епископа, что вызвало еще одну бурю аплодисментов и криков: «Он святой, святой!» [78]

…На другой день после памятного вечера в Географическом обществе все газеты опубликовали отчеты о разоблачениях Таксиля. Их пополнили рассказы Хакса, еще ранее прекратившего участие в мистификации, и других героев этой авантюры. Излагая историю создания «Дьявола в XIX веке», Хакс писал: «Когда я выдумывал самые невероятные истории, например о дьяволе, который утром превращался в молодую даму, мечтавшую выйти замуж за масона, а вечером оборачивался крокодилом, игравшим на рояле, мои сотрудники, смеявшиеся до слез, говорили: «Вы заходите слишком далеко! Вы провалите всю шутку!» Я отвечал им: «Ничего, сойдет». И в самом деле, сходило».

Скандал все разрастался. В Германии политические противники католической партии центра сделали ряд язвительных запросов в прусском ландтаге. Но все заглушал гомерический хохот, прокатившийся по страницам мировой печати.

Клерикальные газеты, которые вначале ограничивались грубой бранью по адресу «негодяя» Таксиля, преданного анафеме, должны были перейти к изобретению благовидных объяснений случившегося казуса. Особенно пикантным был вопрос относительно недавно провозглашенного догмата о папской непогрешимости — уж очень трудно было совместить его со встречей Льва XIII с мистификатором и полным одобрением его деятельности.

Последовали объяснения, что папа беседовал с Таксилем всего лишь несколько минут, да, собственно, даже не с ним, а с сопровождавшим его священником, что Лев XIII всегда сомневался в разоблачениях, сделанных Дианой Воген, и благословил ее деятельность только из вежливости, что духовенство рассматривало рассказы о «палладизме» просто как забавную вещь, а не как откровение. Некоторые церковные деятели (например, в миланском журнале «Osservatore Cattolico» в мае 1897 г.) утверждали даже, что «палладисты» похитили настоящего Таксиля, а взамен него выставили какого‑то клеврета сатаны. А журнал «Христианская Франция» грозно вопрошал, «не отделался ли Таксиль от действительной Дианы Воген… В этом новом эпизоде борьбы против масонства остается раскрыть важную тайну»[79]. Французская клерикальная пресса даже сообщала о намерении некоторых жертв Таксиля привлечь его к суду за «обман», «мошенничество» и призывала последовать их примеру всех покупавших книги Таксиля о «палладизме»[80]. А потом католическая печать получила указание полностью замалчивать всю эту неприятную историю, которая оказалась во многом невольной пародией на «дело Дрейфуса», Л. Таксиль с полным основанием называл себя «королем мистификаторов». Еще молодым человеком в 1872 году он зло посмеялся над городскими властями Марселя и командиром местного гарнизона, тупым солдафоном генералом Эпиваном де Вильбоа, палачом Марсельской коммуны. Они всерьез приняли составленное Таксилем от имени каких‑то мифических рыбаков известие о нашествии на побережье акул — людоедов, для истребления которых были спешно вызваны воинские части. Через несколько лет, находясь в Женеве, Таксиль распустил слухи о существовании на дне Женевского озера древнего города, долго будоражившие археологов (некоторые из них убедили себя, что увидели под водой улицы и площадь, украшенную конной статуей[81]).

После памятного выступления в зале Географического общества Таксиль снова взялся за писание остроумных антиклерикальных сочинений, некоторые из них — наряду с его более ранними работами — переведены на русский язык и пользуются широкой известностью у нашего читателя («Священный вертеп», «Забавная библия», «Забавное евангелие»). Однако «Мистификация столетия», разыгранная Таксилем, нанеся определенный вред клерикалам, потом не без успеха применялась ими же в борьбе против прогрессивных сил. Вымыслы Таксиля и его друзей против революционного рабочего движения и социализма не раз использовались реакционерами (в частности, царской Россией, черносотенцами во время и после поражения революции 1905 года), которые, разумеется, ни словом не упоминали, что эти выдумки давно разоблачены теми, кто их пустил в оборот. Как отмечает один католический автор, «нельзя быть уверенным, что в наши дни некоторые христиане не считают «Тайны франкмасонства» за аутентичный документ» [82].

Мистификация Лео Таксиля против Ватикана нанесла мракобесию крайне болезненную, но неглубокую рану, куда менее важную, чем те удары по религии и церкви, какими являются антиклерикальные произведения этого писателя.

ЧАРЫ КОВАРНОГО АЛЬБИОНА

Огромное развитие получила психологическая война в годы первой мировой войны. Пресса всех воюющих стран возлагала ответственность за империалистическую войну только на врага, лживо внушала трудящимся массам, будто дело шло о защите свободы и независимости родины, а не о переделе мира, о перераспределении колоний. Обе стороны обвиняли друг друга в неоправданных жестокостях в отношении военнопленных и мирного населения. Это очень старый пропагандистский прием в психологической войне. К нему прибегали еще древние римляне, осуждая за жестокость карфагенского полководца Ганнибала (III в. до н. э.). Одним из наиболее ярких примеров пропагандистских преувеличений может служить история о том, как испанцы будто бы отрезали ухо английскому капитану Дженкинсу, которого подозревали в контрабандной торговле с их колониями в Южной Америке. В 1739 году началась англо — испанская война, получившая название «войны из‑за уха Дженкинса». Скептически настроенные историки склонны считать, что оба уха бравого капитана находились в полной сохранности, скрываясь под пышным модным париком. В годы гражданской войны в США южные газеты писали, что северяне используют головы павших солдат Конфедерации для игры в мяч. В 1871 году в ответ на справедливые утверждения, что прусские войска совершают кровавые расправы над населением на оккупированной ими французской территории, Бисмарк приказал немедленно опубликовать любые контробвинения, которые окажутся под рукой [83].

Тема немецких зверств заняла в антантовской пропаганде большое, едва ли не центральное, место. Кайзеровская армия действительно совершала немало кровавых злодеяний, преимущественно на Восточном фронте. Однако об этих действительных зверствах немецких войск за линией фронта антантовские пропагандисты, как правило, не имели достоверных известий и потому взамен изобретали мнимые и, разумеется, полностью замалчивали жестокости войск самой Антанты, изображая ее поборницей гуманизма.

Одним из ловких ходов англичан было именование ими своей пропаганды «информацией», что подразумевало ее мнимую правдивость и объективность. Германскую же пропаганду называли пропагандой. Этот трюк с тех пор неизменно используют пропагандистские ведомства Англии и США вплоть до наших дней.

У немцев тонким приемом пропаганды в нейтральных странах было изображение Германии в качестве поборницы окончания войны на Западе путем компромисса. Это вдобавок действительно соответствовало политическому курсу Берлина, потерявшего надежду на военную победу.

Особое значение для воюющих стран, тем более после того, как установилось известное равновесие сил на многочисленных фронтах, имела пропаганда в Америке. Антанта зависела от американского снабжения, и только вступление США в войну могло создать перевес в силах, достаточный для победы. Конечно, у американского империализма были собственные широкие агрессивные притязания, вплоть до завоевания мировой гегемонии, которые, в конечном счете, и обусловили вступление США в войну.

Однако было далеко не ясным, не вступят ли США в войну слишком поздно. Не было заранее очевидным также, удастся ли сторонникам вмешательства преодолеть сопротивление тех кругов американской буржуазии, которые считали более выгодным остаться вне конфликта, наживаясь на военных поставках, чтобы позднее заставить истощенные войной европейские страны принять выработанные в Вашингтоне условия окончания всемирной бойни.

Такую позицию занимала большая часть буржуазии, менее связанной с внешним рынком. Подобные настроения питались старыми счетами и торговым соперничеством с Англией, традиционным недоверием к бывшей метрополии и потерями, которые приходилось нести американским экспортерам из‑за британской морской блокады Германии. Народные массы в США были явно против вовлечения страны в войну.

В этих условиях антантовским пропагандистам предстояло решать нелегкую задачу, усложненную тем, что приходилось преодолевать влияние своих германских соперников, которые, опираясь на многочисленных немецких эмигрантов, также развернули активную деятельность. Правда, солдафонская грубость и неуклюжесть этих кайзеровских специалистов по пропаганде (оправдывавших, например, германские зверства в оккупированной Бельгии вроде разрушения старинного города Лувена и расстрелы мирных жителей «кровожадностью» гражданского населения!) скорее лили воду на мельницу Антанты. Английская пропаганда, значительно более ловкая и учитывающая психологию «среднего американца», через несколько месяцев после начала войны приняла значительные масштабы.

Ее руководитель, английский писатель Джилберт Паркер впоследствии рассказывал: «Мы снабжали 360 местных газет в США английской информацией, давая еженедельные обзоры и комментарий о ходе войны. Мы убедили многих людей написать нужные нам статьи, использовали услуги и помощь конфиденциальных друзей, получали донесения от сведущих американцев. Мы организовали общества, связанные с руководящими и знаменитыми людьми любой профессии всех слоев населения США, начиная от президентов университетов и колледжей, профессоров и ученых. По нашей просьбе друзья и корреспонденты устраивали доклады, дебаты и лекции силами американских граждан, но мы не поощряли поездку в Америку англичан для агитации за вступление в войну. Помимо обширной неофициальной связи с населением, мы посылали огромное количество документов и литературы в публичные библиотеки, молодежные организации, в университеты, колледжи, исторические общества, клубы, газеты».

Достигнуть подобного размаха эмиссарам «коварного Альбиона» не удалось бы при всей их оборотистости, если бы они не опирались на поддержку могущественных сил, которые стремились подготовить население США к вступлению в европейскую войну вопреки прочно укоренившимся историческим традициям «изоляционизма», уклонения от участия в распрях Старого Света.

С каждым месяцем американские экономические связи с Германией, отрезанной от Америки английской блокадой, ослабевали, а прибыли от военных поставок странам Антанты шли в гору.

К тому же союзный флот отрезал германских пропагандистов в США от их «тыла». Еще в августе 1914 года англичане перехватили германский океанский кабель и подключили его к своей системе связи. При слабом развитии радио Лондон этим фактически воздвиг эффективную преграду на пути передачи германских телеграфных сообщений за океан.

Англичане в пропагандистских целях перебросили в США несколько тысяч бельгийцев, бежавших из своей страны, оккупированной германскими войсками.

Дальнейшие грубые ошибки немецкой дипломатии и разведки еще более склонили чашу весов в психологической войне в пользу Антанты. Английская агентура сумела раздобыть доказательства того, что немцы подкупили ряд пацифистских обществ, а также газету «Нью — Йорк мейл». Получила огласку инструкция из Берлина склонить с помощью взяток к сотрудничеству влиятельных членов конгресса.

Берлин решил возместить неудачи в пропагандистской области успехами в тайной войне. Германская разведка получила приказ прервать поток военных материалов, шедший из‑за океана в английские и французские порты. Однако психологическая и тайная война переплелись в США иначе, чем рассчитывали в Берлине.

В марте 1915 года из нейтральной Норвегии отплыл в США пароход, в числе его пассажиров находился коммерсант Эмиль Гаше из нейтральной Швейцарии. Гаше удалось без осложнений пройти строгую проверку, которой подвергали англичане пассажиров нейтральных судов. Однако под именем Гаше скрывался германский разведчик, капитан Франц фон Ринтелен, доставлявший в немецкое посольство в Вашингтоне новый, особо секретный шифр.

Главным заданием, которое получил Ринтелен, была организация диверсий на кораблях, перевозивших военное снаряжение Антанте. С помощью судовладельцев и промышленников — выходцев из Германии Ринтелен наладил производство «сигар» — металлических трубок с медным диском посредине, которые заполнялись пикриновой и серной кислотами. Они постепенно разъедали медный диск и при соединении воспламенялись. Время, когда вспыхивал пожар, зависело от толщины диска. Такие адские машины новейшей марки Ринтелен фабриковал на одном из интернированных германских пароходов. Немецкие агенты организовали также диверсии на военных заводах; 30 июля 1916 года в Нью — Йоркской гавани были подожжены 2 миллиона фунтов пороха, произошел взрыв, от которого пострадали десятки зданий, грохот был слышен на расстоянии в сто миль.

Многие из действий немецкой секретной службы были раскрыты только после войны, но часть из них сразу же стала благодарным материалом для антантовской пропаганды. В июле 1915 года в руках американских властей оказались секретные бумаги германского коммерческого агента Альберта. В них точно указывалось, кому были переданы 28 миллионов долларов, истраченных немцами на диверсии и пропаганду в США. Эти сведения были преданы широкой огласке. Что касается Ринтелена, то англичане, имевшие в своем распоряжении главные немецкие шифры, послали телеграмму об отзыве капитана из США. По дороге Ринтелен был сразу же опознан и остаток войны провел в британском лагере для военнопленных.

Надо сказать, что наряду с диверсиями Ринтелен усердно пытался осуществить еще один план, задуманный в Берлине, — спровоцировать военный конфликт между США и Мексикой, где в это время бушевала гражданская война и которая уже являлась объектом интервенции со стороны американского империализма. Побудить американцев отвлечься конфликтом в Мексике, чтобы они не могли вмешаться в европейские дела, — таков был немецкий план. Для его осуществления Ринтелен пытался использовать бывшего диктатора Мексики, продажного реакционера и авантюриста генерала Уэрту, находившегося в США. Эти действия немецкой разведки быстро стали известны вашингтонскому кабинету, но Германия не собиралась отказываться от них и после отъезда Ринтелена. Кайзеровское командование в 1916 году пришло к выводу, что единственным путем к победе будет неограниченная подводная война против коммерческого судоходства, которая принудит Англию, полностью зависящую от подвоза сырья и продовольствия, к капитуляции в течение нескольких месяцев. Но такая подводная война означала потопление без предупреждения американских торговых судов в районах военной зоны, а это почти неизбежно означало разрыв с Вашингтоном. В Берлине знали и сознательно шли на это, но рассчитывали отдалить объявление войны или, по крайней мере, активное участие США в боевых действиях до того момента, когда будет уже обеспечена германская победа. Именно поэтому немецкое правительство снова обратилось к своему «мексиканскому» плану…

17 января 1917 года в здании морского министерства в Лондоне, в комнате № 40, два гражданских служащих рассматривали только что полученную бумагу, которая содержала ряды четырех- и пятизначных цифр. Помещение, носившее заурядное название «комнаты № 40», являлось местом, тайны которого принадлежали к числу наиболее тщательно оберегаемых секретов Великобритании. От их сохранения в немалой степени зависели успехи или неудачи на фронтах мировой войны. Недаром руководитель разведки английского адмиралтейства адмирал Холл только после капитуляции Германии разрешил уборщицам зайти в эту святая святых, чтобы вытереть пыль, не убиравшуюся все четыре долгих года с начала войны.

Опытным сотрудникам адмирала Холла не потребовалось много времени, чтобы раскрыть код, которым было зашифровано перехваченное вражеское послание. Это был уже раскрытый англичанами вариант известного им немецкого дипломатического шифра 13040. Предполагая, что речь идет об обычной дипломатической депеше, английские контрразведчики взялись, как обычно, за ее расшифровку. Однако по мере того, как продвигалась работа, росло их изумление — содержание телеграммы было поразительно, его можно было счесть совершенно неправдоподобным, если бы не путь, которым зашифрованный текст попал в «комнату № 40».

Вскоре документ уже лежал на столе адмирала Холла. Это была телеграмма министра иностранных дел Циммермана немецкому послу в Вашингтоне графу Бернсторфу с указанием, в свою очередь, переслать ее германскому посланнику в Мексике фон Экхарту. Немецкие дипломаты ставились в известность, что через две недели, 1 февраля 1917 года, Германия начнет неограниченную подводную войну. Чтобы заставить США сохранять нейтралитет, необходимо подтолкнуть Мексику к военным действиям против своего северного соседа, обещая за это возвращение территории Техаса, Аризоны и Нью — Мексико, захваченных у нее американцами в прошлом веке; рекомендовалось побудить мексиканское правительство к вступлению в переговоры с новым соперником США — Японией, предложить ей порвать с Антантой, на стороне которой она выступила в 1914 году, и начать войну против американцев.

Не нужно было особого ума, чтобы оценить все значение перехваченной телеграммы. Конечно, содержавшиеся в ней предложения звучали фантастично и свидетельствовали о растущей авантюристичности политики кайзеровского правительства, пытавшегося отыскать средства избежать поражения в войне. Однако США, в то время не содержавшие массовой армии в мирное время, были достаточно чувствительны к планам, которые излагались в телеграмме Циммермана. И наконец, телеграмма могла стать козырным тузом в пропаганде, которую вели сторонники присоединения к Антанте. К их числу принадлежал и американский посол в Лондоне У. X. Пейдж, который по получении от Холла Телеграммы Циммермана сразу же переслал ее текст в государственный департамент.

Правда, было одно существенное затруднение. Англичане требовали, чтобы Вашингтон не ссылался на них как на источник, откуда была получена телеграмма. Это было невыгодно им, потому что, во — первых, немцы поняли бы, что англичане овладели германским кодом (Ринтелен еще ранее предупреждал Берлин об этом, но ему не поверили); во — вторых, ссылка на Лондон могла заставить усомниться в аутентичности телеграммы, в том, не является ли она ловкой фальшивкой, рассчитанной на вовлечение США в войну на стороне Англии. Президент Вильсон, правда, быстро поверил в подлинность текста, но для убеждения сомневающихся была изобретена довольно сложная процедура. Немецкий посол Бернсторф переслал по телеграфу (разумеется, в зашифрованном виде) полученную депешу немецкому посланнику в Мексике. Копия телеграммы Бернсторфа оказалась в распоряжении государственного департамента, ее отправили в американское посольство в Лондоне. Там ее снова расшифровали в помещении посольства с помощью английских специалистов. Теперь правительство США, передав текст телеграммы для опубликования в печати, могло утверждать, что она была расшифрована американскими официальными лицами. 1 марта 1917 года американские газеты под аршинными заголовками опубликовали текст телеграммы, вызвавший, как с удовлетворением отметил государственный секретарь Лансинг, «огромную сенсацию»[84].

Тем не менее в первые дни голоса скептиков звучали очень громко. Германофильские элементы доказывали, что телеграмма не является явно враждебным актом, поскольку она предусматривает действия, которые следовало бы предпринять только в случае, если США открыто присоединятся к Антанте. Скептикам не было известно, что англичане передали в Вашингтон еще одну немецкую правительственную телеграмму, предписывающую немедленно приступить к переговорам с мексиканским правительством.

Но в Берлине, казалось, потеряли голову. Циммерман считал, что голословное отрицание никого не убедит и приведет лишь к дальнейшей потере престижа. Кайзеровский министр иностранных дел публично признал аутентичность телеграммы. Это было в начале марта 1917 года. Через месяц, 6 апреля 1917 года, конгресс США большинством в 90 процентов голосов принял решение объявить войну Германии. Понятно, не телеграмма Циммермана привела к этому результату. К участию в войне США влекли собственные захватнические планы американских империалистов.

Однако трудно переоценить значение этой телеграммы для психологической обработки американского населения, для идеологической подготовки к войне. Можно сказать, что тайная война, которая велась англичанами в США, была поставлена на службу психологической войне. Напротив, у немцев пропаганда на американской почве превратилась в немалой мере в подсобное средство для диверсантов. Конечно, это во многом определялось объективной обстановкой, но англичане лучше учли сложившуюся обстановку. В тесно переплетенной пропагандистской и тайной войне Антанта одержала одну из наиболее важных побед над своим империалистическим соперником — кайзеровской Германией.

Адмиралу Холлу удалось убедить немцев, что в руки антантовской разведки попал уже расшифрованный текст телеграммы Циммермана, переданный кем‑то из сотрудников германского посольства в США или в Мексике. Фон Экхарт сообщал в депешах в Берлин, что, опасаясь чужих ушей, он в собственном кабинете с ближайшими сотрудниками разговаривает только шепотом. Депеши шифровались прежним кодом и, естественно, расшифровывались в «комнате № 40». В своих мемуарах Ринтелен утверждаем будто адмирал Холл поместил в газете «Дейли мейл» статью, критиковавшую английскую разведку за то, что она не смогла расшифровать текст телеграммы Циммермана, который был прочитан американцами. В действительности такая статья была подготовлена, но так и не увидела света — Холл побоялся, что ее опубликование подорвет престиж британского адмиралтейства [85].

ГАЗЕТНЫЕ ФАЛЬШИВКИ И ФАЛЬШИВЫЕ ГАЗЕТЫ

Зато в других случаях Холл без колебаний использовал пропагандистские материалы в печати, вернее имитацию таких материалов, для тайной войны… В середине сентября 1916 года неожиданно на день было прервано сообщение Англии с нейтральной Голландией. Перед этим почта как раз успела доставить по обычным адресам дюжину номеров английской газеты «Дейли мейл» за 12 сентября. Надо сказать, что в числе постоянных подписчиков на английскую прессу были агенты германской разведки.

Они сразу же обратили внимание на одно обстоятельство — в этом номере «Дейли мейл» черной краской был вымаран целый абзац. Было очевидно, что в нем сообщалось что‑то вызвавшее недовольство английской военной цензуры, но что именно? Определить это оказалось несложным, даже не прибегая к услугам химической лаборатории, специализировавшейся на прочтении подобных текстов. Англичане, видимо, спохватились только в самую последнюю минуту — добрая половина экземпляров «Дейли мейл», проникших в Голландию, не побывала в руках цензора.

А в абзаце, который вызвал его опасения, говорилось следующее:

«На Восточном побережье все готово.

Крупные военные приготовления.

Плоскодонные суда.

От нашего специального корреспондента Г. У. Вилсона.

База на Восточном побережье, понедельник.

Все указывает здесь на приближение важных событий. Я сегодня закончил поездку по восточным и юго — восточным графствам и могу сказать, что на побережье сконцентрированы крупные силы. Приготовления проведены в таких размерах, что общественность вправе ожидать нечто более радостное, чем просто защита побережья. Командующий южной группой армий в последние несколько дней многократно посещал войска. Большинству подразделений выдано новое снаряжение. Кое‑кто ворчит, строится много предположений, все отпуска неожиданно отменены.

Я был поражен количеством больших плоскодонных судов в ряде гаваней, но осторожность помешала мне задавать вопросы, Харидж и Дувр сейчас неподходящие места для корреспондента с пытливым умом»[86].

В Берлине, куда спешно была протелеграфирована эта газетная заметка, сочли, что им уже давно известно предназначение собранной эскадры — об этом говорилось в перехваченных английских шифрованных телеграммах, которые были прочтены с помощью похищенного немцами британского кода. Тогда еще не было воздушной разведки и было невозможно быстро проверить сведения о концентрации английских судов. Однако имевшиеся доказательства были сочтены достаточными для того, чтобы германское командование стало спешно оттягивать с фронта резервы для отражения английской атаки. Немцы были очень далеки от мысли, что «британский код» являлся сознательно подброшенной фальшивкой, что попавшие к ним в руки экземпляры «Дейли мейл» были составлены и отпечатаны всего в 24 экземплярах и отличались от остального тиража, продававшегося 12 сентября в газетных киосках Лондона, тем, что имели «пропущенную» цензурой корреспонденцию из Дувра. Самое интересное, что немецкие приготовления были замечены другими разведывательными ведомствами Антанты и очень встревожили английское командование, которое не было посвящено в сложные манипуляции адмирала Холла. Началось подтягивание войск к побережью, подготовка к эвакуации гражданского населения. А адмирал Холл и его сотрудники боялись оказаться в положении обманутого обманщика. Им приходилось решать настоящую головоломку — действительно ли немцев удалось провести, или они только притворялись, будто клюнули на приманку, а на деле собирались произвести высадку в Англии. Поддельная корреспонденция в «Дейли мейл» оказалась настоящим бумерангом, несмотря на то, что в «комнате № 40» и на этот раз удалось перехитрить германскую разведку.

Подлоги в газетах дополнялись изданием фальшивых газет. Например, французы в пропагандистских целях напечатали фальшивые номера «Страсбургской почты» от 29 августа 1916 года и 16 октября 1917 года, которые являлись откровенной пародией на этот рупор тевтонского шовинизма и германизации. Аналогичные цели преследовала подделка в 1917 году одного из июньских номеров известной немецкой газеты «Франкфуртер цейтунг».

24 октября 1917 года развернулось большое наступление германских и австро — венгерских войск на итальянском фронте. Началась известная битва при Капоретто. Хотя об ее подготовке антантовские разведки узнали заблаговременно, итальянское командование не сумело подготовиться к отпору, многие части вражеская атака застигла врасплох. Еще большее значение имел подрыв боеспособности наиболее стойких дивизий, набранных в Пьемонте (Северная Италия). Все это было следствием умелой пропагандистской диверсии австрийской разведки. На итальянские окопы перед началом австро — германского наступления посыпался дождь свежих номеров наиболее распространенных итальянских газет, особенно выходивших в Пьемонте. В газетах сообщалось о массовых столкновениях населения с полицией, печатались списки убитых и раненых, их местожительство, занимаемые должности. Солдаты могли узнать фамилии родных, соседей, знакомых. Эти заранее тщательно собранные сведения помогли рассеять всякие сомнения в подлинности фальшивок — газеты были подделкой, состряпанной австрийской секретной службой. Итальянские потери в сражении при Капоретто достигли 800 тысяч человек, половина из них приходилась на пленных. Антанте пришлось спешно перебросить в Италию французские и английские войска, чтобы приостановить дальнейшее продвижение неприятеля и предотвратить выход Италии из войны.

Впрочем, фальшивые газеты мало отличались по «объективности» своих материалов от «обычной» прессы военных лет, особенно от газет, рассчитанных на неприятельские войска и население.

Характерным примером может служить «Gazette des Ardennes», которую немецкие власти издавали для населения оккупированных департаментов Франции, Эта газета усердно возлагала всю ответственность за войну на Антанту, восхваляла мнимую заботу германских солдат о жителях занятых местностей и даже рассуждала о «безнравственности» патриотизма, разжигающего воинственность, которая противна духу религии и морали». В ответ французы доставляли различными путями в районы, занятые немцами, газету «La Voix du Pays» («Голос страны»), обещавшую скорое избавление от вражеской оккупации.

ТАЙНЫ ДОМА КРЮ

В феврале 1918 года премьер — министр Ллойд Джордж назначил лорда Нортклиффа руководителем английской пропаганды в неприятельских странах. Газетный магнат, заняв этот пост, писал, что «бомбардировка сознания немцев почти так же важна, как бомбардировка артиллерией»[87]. Нортклифф постарался достигнуть координации действий всех главных стран Антанты а области пропаганды. Для этой цели 14 августа 1918 года по инициативе английского кабинета было созвано совещание, на котором присутствовали представители правительств Великобритании, Франции, Италии и США. На совещании были согласованы директивы по ведению психологической войны против каждой из вражеских держав, с тем чтобы антантовские пропагандистские ведомства, отстаивая интересы собственного правительства, не подрывали бы усилия своих союзников [88].

Обстановка, в которой приходилось действовать опытному по части оболванивания масс хозяину «Дейли мейл» (кстати, в 1907 году купившему и «Таймс»), определялась прежде всего быстрым ростом недовольства империалистической войной. После победы Октября во всей Западной Европе явственно ощущалось приближавшееся дыхание пролетарской революции. Нортклифф отлично понимал, какую смертельную опасность представляло нарастание революционных настроений для военного противника Антанты — германского и австро — венгерского империализма. Однако газетный король, ставший шефом психологической войны, менее всего был склонен даже во имя победы Антанты поощрять пропаганду, которая могла бы привести к «большевизации Германии». Нортклифф уже в начале 1918 года рассчитывал своей пропагандой оказывать такое идейное воздействие на население вражеских стран, которое способствовало бы его отказу от участия в войне, вместе с тем делало бы его менее восприимчивым к «большевистским идеям».

Этой цели должно было служить обычное для противников центральных держав противопоставление германского милитаризма и якобы миролюбивой, демократической Антанты. Вместе с тем Нортклифф решил более настойчиво и систематически вводить новые мотивы в эту уже порядком надоевшую всем песню.

Поскольку дело шло об Австро — Венгрии, он предложил (и получил на это полное одобрение британского военного кабинета) сосредоточить все силы на том, чтобы изобразить Антанту горячей поборницей национальных интересов угнетенных славянских и других народов Габсбургской монархии. Здесь, однако, возникли неожиданные трудности, поскольку по тайному Лондонскому договору, заключенному в апреле 1915 года, значительная часть южнославянских земель Австро — Венгрии была уступлена Антантой Италии. Английской дипломатии пришлось даже побудить Италию договориться с сербским правительством о будущих границах. После этого в Риме с 7 по 9 апреля 1918 года был проведен съезд народов, порабощенных Габсбургами. Съезд стал пропагандистским предприятием[89].

На нем выступали руководители итальянского правительства и связанные с Антантой представители буржуазно — националистических кругов. Нортклифф в своем меморандуме министру иностранных дел Балфуру открыто писал, что пропагандистское поощрение национальных стремлений народов Австро — Венгрии приходится пускать в дело, поскольку лопнули надежды на сепаратный мир с Веной, и что, если понадобится, можно будет вполне сочетать данные обещания с курсом на сохранение в реформированном виде лоскутной монархии Габсбургов[90].

Для главного противника — Германии, где игра на национальных противоречиях не могла дать нужного результата, у «дома Крю» — здания, в котором размещалось ведомство Нортклиффа, — был припасен другой, столь же, впрочем, гнилой товар.

Основной задачей стало убедить германских солдат, что Антанта, особенно после вступления в войну «демократической» Америки, чуть ли не воюет за интересы самого немецкого народа. Ведь германский милитаризм является угрозой для немецкого народа ничуть не меньше, чем для других народов и стран. (Интересно, что эту пропаганду Нортклифф сопровождал ежедневным изобличением в своих английских газетах всех немцев как уголовных преступников и закоренелых убийц.)

Всячески пытаясь поддержать «гражданский мир» в своих странах, антантовские руководители «психологического наступления» пытались расшатать его в Германии. А поскольку немецкие правые социал — демократы являлись ревностными защитниками этого «гражданского мира», люди Нортклиффа стали осторожно прибегать к использованию материалов, исходивших от германских левых социалистов, например, даже писем и статей Карла Либкнехта, хотя распространение подобных же революционных материалов среди антантовских солдат считалось тяжким преступлением. Расчет Нортклиффа сводился к тому, что такая тщательно отобранная литература, подаваемая в обрамлении бесчисленных фарисейских разглагольствований Ллойда Джорджа, Вильсона и других руководителей Антанты о «справедливом, демократическом» мире, приведет не к революционному просвещению германских рабочих в солдатских мундирах, а к подрыву боевого духа кайзеровской армии и в самом крайнем случае к перевороту в Германии, не выходящему за буржуазные рамки. Наряду с этим постоянно обыгрывался тезис о бесперспективности войны для немцев. Писалось, что ее продолжение приведет лишь к новым жертвам, что победа Антанты, имеющей огромное превосходство в силах, предрешена.

«Дом Крю» сбрасывал с помощью авиации на немецкие окопы миллионы листовок с картами, сообщавшими о продвижении войск Антанты на различных фронтах, со сведениями о военных приготовлениях США, о голоде и продовольственных волнениях в германском тылу. Особое внимание уделялось тому, чтобы соблюсти видимость строгого следования истине, полного беспристрастия. Один из помощников Нортклиффа писал: «Поскольку пропаганда направлена против неприятеля, постольку действия лица, осуществляющего пропаганду, не должны казаться пропагандистскими. За редкими исключениями, вызываемыми особыми обстоятельствами, происхождение пропаганды должно быть тщательно завуалировано» [91]. Надо добавить, что пропагандист в таком случае стремится, как правило, выдать себя за благожелателя, порой за друга неприятеля, являющегося объектом психологической войны. Нортклифф издавал даже специальную «Окопную газету», в заголовке которой помещался портрет кайзера Вильгельма II. Эту газету германский солдат мог легко принять за немецкое «патриотическое» издание. В газете сообщались сведения, которые британская пропаганда считала полезным довести до сведения германских войск[92].

Германское командование вскоре почувствовало эффективность этой пропагандистской тактики Нортклиффа. Так, 15 августа 1918 года принц Руппрехт Баварский писал принцу Максу Бадекскому: «Масса пропагандистских листовок была обрушена врагом на наши войска, сильно подорвав моральный дух наших усталых солдат…»[93] Немецкий главнокомандующий Гинденбург писал о пропаганде: «Это новое средство борьбы, о котором не знали раньше, по крайней мере в таком масштабе и в таком безудержном применении…

На фронте — опасность, трудности сражения и усталость, а с родины — жалобы на действительную, а иногда и воображаемую нужду. В то же время неприятель говорит и пишет в своих листках, разбрасываемых с аэропланов, что он вовсе не хочет нам зла, если мы будем благоразумны и отдадим то или другое из завоеванного. Тогда все быстро пойдет на лад. И мы можем жить в мире, в вечном мире с народами. О мире внутри, на родине, позаботятся новые люди, новые правительства. Это будет благословенный мир после теперешней борьбы. Война, следовательно, бесцельна» [94].

Аналогичные признания можно найти и в мемуарах другого руководителя немецкого командования, генерала Людендорфа: «Постепенно мы были так искусно опутаны неприятельской пропагандой, устной и письменной, шедшей к нам из нейтральных государств… и, наконец, воздушным путем, что в скором времени многие перестали различать, что являлось неприятельской пропагандой, а что было их собственным ощущением»[95].

Германская пропаганда среди войск Антанты оказалась менее эффективной (за исключением итальянского фронта). В большинстве нейтральных стран Антанта также имела серьезный перевес.

«Наши политические цели и решения, — жалуется в своих «Воспоминаниях» Людендорф, — казались часто грубыми и нелогичными, так как они преподносились миру с поражающей неожиданностью» [96].

По мере того как ухудшалось военное положение армий Германии и ее союзников, увеличивался перевес антантовской пропаганды, что приобретало все большее военное и политическое значение.

КОГДА ДУШИТ ЗЛОБА

На протяжении десятилетий буржуазная пропаганда твердила о невозможности для рабочего класса завоевать власть в промышленно развитых странах. Пролетариат остального мира вообще еще не рассматривался как реальная угроза для капиталистического строя. «Исключение» было временно сделано для России — во время московского вооруженного восстания в декабре 1905 года. Тогда вся европейская буржуазная печать выступила в защиту «порядка», против российского революционного пролетариата и его борьбы за гегемонию в революции.

Через 12 лет Россия стала страной, в которой впервые в истории победила социалистическая революция.

Сложными оказались пути социальной революции в XX веке. Пролетариат впервые взял власть в экономически отсталой, разоренной войной России, стране с преобладающим численно крестьянством. Сколько лет буржуазная и реформистская печать пыталась извлечь всевозможные пропагандистские выгоды из этого факта! Сам Октябрь объявляли исторической случайностью или следствием «русской исключительности». Оппортунисты всех мастей отрицали социалистический характер Октябрьской революции, ее изображали «солдатским» или «крестьянским» бунтом. На пролетарскую власть демагогически сваливали ответственность за то, что экономическая отсталость России и послевоенная разруха замедляли рост уровня жизни. Ставились в строку новой власти неизбежные жертвы, которые пришлось принести ради строительства нового общества. Годами, десятилетиями паразитировала буржуазная пропаганда на этой теме, скрывая истину о гигантских успехах, которых тем временем достиг советский народ в создании материально — технической базы социалистического общества и позднее — в строительстве коммунизма.

В годы гражданской войны едва ли не главную ставку антисоветская пропаганда в капиталистических странах делала на полную неосведомленность населения, отдаленного от Советской России не только огненным кольцом фронтов, но и плотной пеленой лжи.

«Россия — это Азия», ни в чем не похожая на Западную Европу и США, «большевики — германские агенты» (пропаганда в странах Антанты), большевистское «варварство», «уничтожение культуры», «террор», «национализация женщин» — вот примерно главные темы этой антисоветской стряпни в первые годы после Октября.

…В начале марта 1918 года Петроград переживал тревожные дни — наступление кайзеровских войск было приостановлено, но германская угроза все еще нависала над городом, ставшим колыбелью великой социалистической революции. Раскольническая деятельность «левых» коммунистов, авантюристический курс левых эсеров, подрывные действия белогвардейского подполья… Но и в такой накаленной обстановке все же невозможно понять, каким образом никто не обратил внимания на то, что в ночь с 2 на 3 марта налету подвергся Смольный институт. Да, именно то здание, где размещалось Советское правительство и руководство большевистской партии! Впрочем, мистер Эдгар Сиссон, бывший редактор газеты «Чикаго трибюн», журнала «Кольерс» и других изданий, возглавлявший тогда американский пропагандистский центр в России, и не задавался таким вопросом. Он с благодарностью принял от некоего господина Евгения Семенова, бывшего репортера одной вечерней петроградской газеты, и нескольких его друзей объемистый пакет с документами, похищенными, по словам этой компании, в «архивах Смольного». Стороны уже хорошо знали друг друга. Семенов, помимо денег, уплаченных ему британской разведкой, получил от американца немалую толику долларов за фотокопии части этих документов, оригиналы которых были переданы теперь Сиссону и его помощнику Артуру Балларду. У всех присутствовавших, вспоминал позднее Сиссон, было торжественное настроение, «кто‑то предложил провозгласить тост, чтобы отметить такое «историческое событие». Я подумал, что история сумеет позаботиться о себе, а нам лучше всего проделать то же в отношении нас самих».

Вскоре Сиссон и Баллард покинули берега Невы, а еще через несколько месяцев, в ноябре 1918 года, в США появилась официальная правительственная публикация документов о германо — большевистских отношениях под названием «Немецко — советский заговор». Чего там только не было! Взять хотя бы таинственное Осведомительное бюро германского генерального штаба, располагавшееся в Петрограде и день за днем отдававшее детальные «приказы» советскому правительству и всем советским государственным учреждениям. Между прочим, приказы, воспроизведенные в американской публикации, печатались по — русски на пишущей машинке с русским шрифтом, и даже немцы Рауш, Бауэр и другие деятели этого вездесущего бюро тоже расписывались русскими буквами. Из документов явствовало, что брестские переговоры велись кайзером и большевиками только для отвода глаз, так как немцы все заранее решили и предписали через то же Осведомительное бюро. Было много и другой всякой всячины, которая объявлялась подтверждением, что большевики — «германские агенты». Объявлялось и американской и другой империалистической печатью много лет подряд. А у самих «документов Сиссона» оказалась прямо‑таки удивительная судьба. Таинственным образом изъятые из «архивов Смольного», они столь же чудесным образом исчезли в вашингтонских архивах, как в воду канули. Сначала президент Вильсон держал столь ценные бумаги у себя в сейфе, не допуская к ним никого, кто желал бы проверить их подлинность.

После прихода в Белый дом нового президента Гардинга всякие следы «документов Сиссона» и вовсе потерялись на целые десятилетия.

После разгрома Германии во второй мировой войне профессор Оксфордского университета 3. Земан специально изучал трофейные немецкие архивные фонды, тщетно надеясь найти — и, конечно, не обнаружив — какие‑либо свидетельства «связи» большевиков с кайзеровским правительством[97].

Понятно, что к этому времени «документы Сиссона», хотя их время от времени и цитировали в антисоветской пропагандистской литературе, способны были лишь компрометировать тех, кто ими пользовался. Но все эти документы опять чудесным образом нашлись через тридцать два года, в самый разгар «холодной войны». Их обнаружили в декабре 1952 года, когда президент Трумэн готовился уступить место в Белом доме своему преемнику Эйзенхауэру. Правда, охотников воспользоваться очень уж залежалым клеветническим товаром так и не нашлось. А в 1956 году известный буржуазный историк Д. Кеннан опубликовал статью, в которой без труда показал, что «документы Сиссона» кишат несуразностями, содержат массу заведомо фальшивых подписей, неправильных дат и прочих доказательств грубого подлога. В другой своей работе Кеннан писал, что «эти документы являются, бесспорно, подделкой от начала до конца»[98].

Таков конец всех фальшивок, но сколько лет до этого они служили орудием отравленной пропаганды, и как часто на смену одним «устаревшим» подлогам приходят новые, столь же клеветнические вымыслы — неотъемлемая часть империалистической стратегии лжи.

В годы иностранной вооруженной интервенции и гражданской войны буржуазная пресса много писала о том, что вмешательство во внутренние дела России — акт филантропии. Одна из наиболее влиятельных буржуазных американских газет, «Нью — Йорк Таймс», писала 1 декабря 1918 года об интервенции: «Это благотворительная миссия спасения бесчисленных жизней мужчин и женщин. Она взывает к чувству гуманности всех друзей верного русского народа»[99].

А в эти же самые дни и недели правительство США составило совместно с Англией подробные планы расчленения России и насаждения правительств, зависимых от империалистических государств. В 1918 году президент Вильсон опубликовал свои известные «Четырнадцать пунктов» мира. Задуманные как реклама мнимого миролюбия США, «Четырнадцать пунктов» вместе с тем в замаскированном виде содержали экспансионистскую программу американского империализма. В официальном комментарии к «Четырнадцати пунктам», составленном в октябре 1918 года по поручению Вильсона полковником Хаузом, уже более открыто, хотя тоже под флером лицемерных фраз о демократии и самоопределении, выдвигались планы расчленения Советской России и превращения ее в колонию империалистических держав. В «Великороссии и Сибири», после того как от них будут отделены все другие области бывшей России, предписывалось создать «достаточно представительное» (читай: белогвардейское) правительство. В качестве практической политики в комментариях Хауза рекомендовалось признание временных белых правительств и оказание им помощи, рассматривать вопрос о Кавказе «как часть проблемы Турецкой империи» (потерпевшей поражение и оккупированной войсками Антанты), Среднюю Азию предлагалось передать одной из держав Антанты «для управления на основе протектората»![100]. Интервенты чинили на временно оккупированной территории кровавую расправу над советскими людьми.

Составной частью антисоветской пропаганды было рекламирование всех белогвардейских сил: от крайних монархистов до меньшевиков, эсеров, буржуазных националистов всех толков. Не прекращался поток известий о близком, неминуемом крахе Советской власти, о взятии белыми Москвы и Петрограда (в «Нью — Йорк Таймс» сообщения об этом за годы гражданской войны появлялись свыше 90 раз). Очень характерной была терминология антисоветской пропаганды: белогвардейцы неизменно именовались «русскими», сражавшимися против красных «банд», «полчищ» и т. п. И еще одна тема постоянно присутствовала в реакционной пропаганде этих лет: рупоры вооруженной интервенции годами кричали о большевистской угрозе «миру и цивилизации»[101].

Эта кампания в самой реакционной печати дополнялась нападками на буржуазных деятелей типа Ллойда Джорджа, которые предпочитали политику лавирования, отдельных уступок массам, чтобы сбить революционную волну. Нортклифф, сторонник жесткой линии, недовольно уверял, будто Ллойд Джордж «идет прямым путем к тому, чтобы создать большевизм в Англии»[102].

В психологической войне против Советской России Антанта потерпела полное поражение. Ей не удалось ни обмануть наш народ, ни помешать подъему могучего движения рабочей солидарности, проходившего под лозунгом «Руки прочь от Советской России!».

Все ухищрения антантовской пропаганды не помешали воздействию большевистской правды даже на сами войска интервентов. «Эта победа, которую мы одержали, вынудив убрать английские и французские войска, — говорил В. И. Ленин, — была самой главной победой, которую мы одержали над Антантой. Мы у нее отняли ее солдат. Мы на ее бесконечное военное и техническое превосходство ответили тем, что отняли это превосходство солидарностью трудящихся против империалистических правительств»[103].

Одна из наиболее характерных черт психологической войны против социалистических революций вполне выявилась уже во время и в первые годы после победы Октября. Это поддержка партий, стоящих «непосредственно» правее Коммунистической, чтобы добиться перехода власти в их руки, который открыл бы дорогу торжеству открытой контрреволюции. Именно так действовала Антанта, развертывая пропагандистскую кампанию против Венгерской советской республики в 1919 году. Эта тактика тесно координировалась с соответствующими политическими маневрами, которые привели к переходу власти к якобы «левым» профсоюзным лидерам, что оказалось лишь краткой прелюдией к установлению на целые четверть века монархо — фашистской диктатуры Хорти.

Непреодолимый порыв сочувствия молодой республике трудящихся, энтузиазма рабочих масс в связи с победами Красной Армии над войсками Пилсудского, могучая сила рабочей солидарности, особенно ярко проявившая себя летом 1920 года и сорвавшая новые интервенционистские планы Лондона и Парижа, — все это побудило реакционную печать еще более усилить и вместе с тем усовершенствовать свою кампанию антисоветской лжи и клеветы.

Движение солидарности с Россией объявлялось следствием «обмана», «непонимания», даже подкупа! Вот один номер главной газеты треста Нортклиффа «Дейли мейл», вышедший осенью 1920 года. Первая полоса «Большевики посылают золото и бриллианты за границу, чтобы путем подкупа побудить иностранные газеты поддерживать их систему, разжигать революцию в цивилизованных странах». Задача передовой статьи того же номера — используя отрицательное отношение правых лидеров профсоюзов и многих либеральных интеллигентов к Советской России или по крайней мере их неверие в ее будущее (при замалчивании других дружественных нашей стране голосов), внушить читателю мысль, будто большевизм быстро идет к собственной гибели. «Почти без исключения все английские рабочие лидеры и представители прогрессивного крыла, — указывалось в передовой, — которые недавно посетили Россию, вернувшись, утверждают, что большевистский режим обречен. Бертран Рассел, пламенный выразитель передовой мысли, идет еще далее, заявляя, что этот режим уже находится при смерти»[104].

А в тот же день в передовой статье другой консервативной газеты, «Морнинг пост», можно было прочесть, что было бы глупостью вести торговлю с Россией. «Потребовалось много веков, — писал этот орган «твердолобых», — чтобы люди поняли — не может быть ни торговли, ни цивилизации, если строго не соблюдаются некоторые моральные соглашения. Изымите их, и мы вернемся к методам пещерных людей». Само собой разумеется, под витиеватым понятием «моральные соглашения» подразумевались соглашения не покушаться на частную собственность [105].

Можно просмотреть всю «большую печать» Лондона за то же число, обнаружив только постоянные вариации на уже знакомую нам тему. А еще через два дня «Дейли мейл» обнаружила еще один «довод» в пользу отказа от всяких переговоров с большевиками — раскол оппортунистами рабочего движения. Другим аргументом были сохранявшиеся надежды белогвардейщины — Врангель еще удерживал Крым. «Нельзя быть слишком осторожным, — писал в передовой рупор Нортклиффа, маскирующийся под газету для народа, — и необходимо избегать всего того, что может быть воспринято как признание большевистского строя в момент, когда его осуждают французские социалисты и французские профсоюзные деятели и когда среди самих русских растет сопротивление ему…»[106] Кстати о «растущем сопротивлении» — в тот же день в солидном «Таймс» (он, напомним, тогда принадлежал тому же Нортклиффу) обсуждаются слухи о восстании в Кронштадте, об уличных боях в Петрограде[107]. Что это очередная «утка» или пророчество (английская пословица рекомендует: «не прорицайте, пока точно не разузнаете»)? Ведь через полгода во вспыхнувшем мятеже в Кронштадте достаточно ощутимой оказалась рука антантовской агентуры.

Пересечем Ла — Манш — на берегах Сены мы услышим те же песни, может быть, с еще более откровенными призывами к интервенциям. А в «нейтральной» Швейцарии буржуазная печать пишет не только о «распадении» большевизма, она пытается увидеть «конец» влияния Великого Октября на Европу. «Журналь де Женев» предрекает скорую смену большевиков «другим сильным режимом, который снова возобновит деятельность, осуществлявшуюся прежним самодержавием». Швейцарская газета тоже извлекла все возможное из позиции оппортунистических лидеров II Интернационала и риторически вопрошала в передовице: «Имеется уже моральная изоляция большевизма в Европе? На такой вопрос можно ответить утвердительно. Легенда о русских революционерах, изобретших новое общество, исчезает с каждым днем под беспощадным давлением фактов»[108].

В течение всего, теперь уже более полувекового, существования Страны Советов буржуазная пропаганда будет повторять снова и снова этот вопрос и, конечно, давать утвердительный ответ. Зачем? Чтобы снова и снова этим ныне уже совсем иступившимся «психологическим оружием» пытаться остановить победное шествие ленинских идей, возрастающий авторитет Советского Союза среди трудящихся масс всего мира, подорвать веру советского народа в правоту и неодолимость коммунистического мировоззрения.

ВЕСЕННИЕ ОЖИДАНИЯ

На X съезде партии Ленин привел данные о кампании клеветы, развернутой буржуазной печатью против Советского государства в связи с кронштадтским восстанием. Редко даже в капиталистической западноевропейской прессе можно было узреть такую вакханалию лжи, такое массовое производство измышлений о Советской России, как в первой половине марта 1921 года. Ежедневно все буржуазные газеты публиковали потоки фантастических известий о восстаниях в России. Так, 2 марта английские газеты опубликовали телеграммы о восстаниях в Петрограде и Москве, о захвате 14 тысячами рабочих московского арсенала, о том, что Васильевский остров в Петрограде целиком в руках восставших. На следующий день агентство Рейтер усиленно распространяло новые известия о восстании в Петрограде. 7 марта ряд европейских газет торжественно объявил, что Москва и Петроград в руках антибольшевистских сил. Парижская «Матэн» поспешила сообщить, что над Кремлем висит белый флаг. В последующие дни английские газеты передавали, что Петроград взят «на три четверти» или весь, за исключением железнодорожных вокзалов. Французские газеты сообщали о восстании кубанских и донских казаков, о присоединении к ним около Орла кавалерии Буденного, об успешных контрреволюционных восстаниях в Саратове и других городах Поволжья, в Одессе, Пскове, Чернигове, в Минской губернии и так далее без конца[109].

«Универсальность и планомерность этой кампании, — подчеркивал В. И. Ленин, — показывает, что в этом проявляется какой‑то широко задуманный план всех руководящих правительств. 2–го марта Foreign Office через посредство «Press Association» заявил, что считает публикуемые известия неправдоподобными, а сейчас же после этого Foreign Office от себя опубликовал известие о восстании в Петрограде, о бомбардировке Петрограда кронштадтским флотом и о боях на улицах Москвы» [110].

Целью этого похода реакционной печати было прежде всего сорвать начавшиеся или наметившиеся торговые переговоры Советской России с другими странами, не допустить выхода молодого Советского государства из кольца изоляции и блокады. Нелепость измышлений буржуазной пропаганды, противоречащих одно другому, была настолько очевидной, что в США группа противников этой клеветнической кампании собрала воедино вымыслы, печатавшиеся в течение нескольких месяцев американской прессой, и издала в одной книге. Эта подборка служила убийственным доказательством против продажной буржуазной печати[111].

Кронштадтские мятежники выступали с якобы революционными лозунгами (от пресловутого «Советы без коммунистов» до всяких анархистских фраз). С безошибочным классовым инстинктом буржуазная печать вопреки этим фразам видела в кронштадтцах своих союзников и поэтому с готовностью расточала им похвалы как истинным «народным революционерам». А скрывавшиеся здесь расчеты сформулировал известный буржуазно — радикальный журнал «Нейшн». Если бы мятежники выиграли, писал он, «то это был бы первый шаг назад к реакции. Затем могли прийти на короткое время Керенский, Чернов и Мартов, а после двери уже были бы открыты для кровавого восстановления капитализма»[112].

На X съезде В. И. Ленин выдвинул свой гениальный тактический план перехода от военного коммунизма к новой экономической политике для движения по пути к социализму. Известно, что военный коммунизм не являлся и не является необходимым этапом в развитии социалистической революции. Это был комплекс временных мероприятий, принятых в условиях экономически отсталой страны, разоренной четырехлетней империалистической войной, вынужденной, как в осажденной крепости, напрягать все силы для обороны от войск белогвардейцев и интервентов. Это была единственно возможная и правильная в условиях тех лет политика, позволившая советскому народу разгромить всех врагов. «Военный коммунизм, — указывал В. И. Ленин, — был вынужден войной и разорением. Он не был и не мог быть отвечающей хозяйственным задачам пролетариата политикой. Он был временной мерой» [113].

X съезд партии одобрил доклад В. И. Ленина о замене продразверстки продовольственным налогом, о допущении в известных пределах свободной торговли и деятельности частного капитала при сохранении командных экономических высот в руках государства.

Сущность новой экономической политики (нэпа), как подчеркивал В. И. Ленин, заключалась в укреплении союза рабочего класса с широкими массами крестьянства и упрочении на этой основе диктатуры пролетариата. Это было в известном смысле отступление для подготовки нового наступления. Это была политика, ориентированная на победу социалистических элементов в борьбе с капиталистическими и построение социализма в нашей стране.

В течение всего периода гражданской войны и иностранной интервенции буржуазная печать отождествляла военный коммунизм с условиями развитого социалистического или даже коммунистического общества. Все лишения, которые пришлось переносить рабочим и крестьянам в эти годы, буржуазная печать — рупор интервентов — с поразительным цинизмом относила на счет коммунизма. И конечно, переход от военного коммунизма к нэпу был сразу же провозглашен буржуазной печатью свидетельством неудачи «коммунистического эксперимента». Уинстон Черчилль, еще недавно хваставший, что он организует вооруженный поход 14 государств против Советской России, теперь стал активно развивать этот взгляд на нэп. Ленин, заявил Черчилль, очень поздно признал основы политической экономии (под этим подразумевалась «экономическая невозможность» иного строя, кроме капиталистического). «Урок России, начертанный пылающими письменами, — уверял Черчилль, — свидетельствует о полном крахе социалистической и коммунистической теории» [114].

Буржуазная печать лживо утверждала, что якобы сам В. И. Ленин «признал» факт крушения большевистской теории и этим мотивировал переход к нэпу. Газета «Таймс» уверяла, будто В. И. Ленин «открыто и без оговорок признает, что диктатура пролетариата потерпела фиаско и что нет другого средства против тех ужасных бедствий, которые она причинила и причиняет, кроме немедленного возвращения к капитализму в главных отраслях русской народной жизни»[115]. Какая бездна лжи, какая масса наглых подлогов в одном только абзаце статьи и притом напечатанной в газете, доброе столетие кичившейся своей «неподкупностью», «объективностью», «солидностью», «вескостью своих суждений» и кучей прочих превосходных качеств!

Нашему читателю, очевидно, нет особой нужды доказывать, что нигде В. И. Ленин не говорил, что «диктатура пролетариата потерпела фиаско». Наоборот, он как раз в это время дал глубокий анализ причин того, что она, преодолев бесчисленные невероятные сложности, выдержала все испытания. Ленинский гений нашел верный путь для дальнейшего упрочения диктатуры пролетариата и для постепенного вытеснения временно допускаемых элементов капитализма, о возвращении к которому мечтала «Таймс». Эти мечты кочевали из одной передовой статьи в другую.

10 мая передовица под заголовком «Безумие большевизма» разъясняла: «Единственный способ восстанозить Россию — возвращение к основным принципам того строя, разрушение которого было в течение трех лет ее официальной политикой»[116]. Еще одна передовая — и опять мечты о том, как только начнется возрождение российской экономики, «в России не останется места для фанатиков» (это наиболее «мягкий» термин, которым сдержанная «Таймс» именовала теперь большевиков)[117]. Впрочем, это не только и даже не столько мечты, сколько попытка создать у британской общественности определенную картину развития событий в России, внести свою лепту в пропаганду антикоммунизма. На этой же ниве усердно трудились и другие органы «твердолобых». Так, «Морнинг пост» требовала прекратить всякие переговоры с большевиками — это была бы поддержка режиму, «доживающему последние дни». Газета торжествующе писала, что если раньше говорили о свержении капитализма в Европе с помощью Советской России, то теперь о спасении капиталистической Европой Советской России[118].

Поводом для этих широковещательных деклараций послужило решение X съезда партии пойти на предоставление отдельных концессий зарубежным фирмам. Сделать отсюда вывод о том, что «перестали говорить» о свержении капитализма, — конечно, в духе правой печати, пытавшейся найти любые доводы для «доказательства» бесперспективности революционного рабочего движения.

Интервенция окончилась, но влиятельные круги, особенно во Франции, строили планы ее возобновления силами восточноевропейских государств — вассалов Антанты и при поддержке Японии, продолжавшей оккупировать часть советского Дальнего Востока.

А осенью 1921 года надежды интервенционистов еще более оживились — пришли известия о страшном стихийном бедствии, засухе и голоде в Поволжье. Спекуляция на голоде — прямом следствии технической отсталости крестьянского хозяйства, разрушенного к тому же войной и интервенцией, но который изображался как «следствие коммунизма», — красной нитью проходит через буржуазную печать в последние месяцы 1921 года. И надежда, что голод заставит большевиков капитулировать. «Голод их душит, — писала «Дейли мейл». — …Религиозное движение усиливается» [119]. В хор ненавистников Советской России уже тогда вплелись истошные вопли немецких нацистов. В 1921 году гитлеровская партия, действовавшая в Мюнхене, объявила: «Мы, германские национал — социалисты, требуем, чтобы русскому народу была оказана помощь не путем поддержки нынешнего правительства, а путем уничтожения большевиков» [120]. В переводе на обычный язык: мы не за помощь голодающим, а за новую антисоветскую интервенцию.

В России новая мобилизация, пишет буржуазная пресса, призывают всех мужчин в возрасте до 48 лет, чтобы напасть на Европу [121]. Какой довод в пользу «превентивной» интервенции, потирают руки изобретатели этой выдумки.

Чтобы избежать катастрофы, большевики собираются пойти на создание коалиционного правительства, вещают «Морнинг пост» и «Таймс»[122]. «Дейли ньюс» сообщает о взятии белогвардейцами Петрограда [123], «Таймс» — о свержении Советской власти в Баку[124] и так без конца.

Наступила весна 1922 года. Усилился голод в Поволжье, несмотря на героические меры, принимавшиеся страной для помощи голодающим. Усиливается ликование в стане врагов молодой Республики Советов.

Среди наибольших ненавистников Советской России по — прежнему были газеты Нортклиффа. Почти ежедневно, даже когда он сам находился за границей, от Нортклиффа поступали «коммюнике» — инструкции его изданиям, содержащие поощрения и выговоры за прошлые номера, оценку, которую следует давать актуальным политическим вопросам. Именно эти «коммюнике» определяли кампанию газет Нортклиффа против «капитулянтской» позиции правительства Ллойд Джорджа в отношении большевизма. Инструкции всегда строго исполнялись — даже весной и летом 1922 года, когда у Нортклиффа обнаружилось явное помрачение ума уже не в политическом, а в самом что ни на есть медицинском смысле.

Посыпались странные распоряжения и указания шефа главным редакторам газет, нелепые назначения и требования публикации собственных сочинений газетного магната, явно обнаруживавшие манию преследования[125]. То бросаясь с кочергой на санитара, то горько жалуясь на бедность, помешавшую ему починить развалившиеся ботинки, миллионер оставался миллионером, отдавая приказы [126]. А «Таймс», с олимпийским величием изображавшая себя совестью и здравомыслием британской нации, и «народная» «Дейли мейл» и другие издания концерна не переставали неукоснительно осуществлять повеления впавшего в безумие хозяина, пока врачи не приказали отключить его телефоны. Несколько недель Нортклифф выкрикивал в мертвые аппараты свои распоряжения, 19 июня 1922 года Нортклифф дорвался до одного работавшего телефона в его доме и послал последнюю по счету инструкцию: «они следят за мной», требовал прислать репортеров, которым он изложит все обстоятельства дела[127]. После кончины Нортклиффа один из приближенных газетного короля, Г. Суэфер, откровенно разъяснил, что владелец «Таймс» и «Дейли мейл» сошел с ума очень задолго до того, как это осмелились заметить[128].

И именно тогда «Таймс» и «Дейли мейл» продолжали заносчиво поучать мир насчет «безумия коммунизма»…

Мы все еще в 1922 году. Не оставлены мысли о вооруженной интервенции против Советской страны. В это время старая пропагандистская погудка, что большевики «распродали Россию» (то ли немцам, то ли еще кому), стала бессмыслицей, очевидной даже для слабоумных. Поэтому ее сменяет другая выдумка — этой лжи предстоит долгая жизнь — о том, что большевики продолжают агрессивную политику царизма. Об этом пишут газеты тех самых кругов, которые содержат в эмиграции большую белогвардейскую армию, возглавляемую царскими генералами, чтобы в удобный момент снова бросить ее на Республику Советов. А тем временем появляются статьи, например в известной французской буржуазной газете «Журналь де деба», под громким заголовком «Советский милитаризм и панславизм». Народный комиссар Чичерин, говорилось в статье, предлагает мир и разоружение, но не доверяйте большевикам, они уже заключили военные союзы с Германией и Турцией (новая ложь!). И главное, Ленин будто бы объявил, что окончание гражданской войны позволяет для «укрепления революции» начать ведение наступательных войн[129]. Разумеется, В. И. Ленин ничего подобного не заявлял, а многократно утверждал прямо противоположное, последовательно выступая за проведение политики мирного сосуществования. Но реакционерам нужна была новая ложь для дискредитации Советского Союза, и они нашли ее в вымысле о «возрождении панславизма», который с тех пор тысячи раз повторялся и повторяется доныне антисоветской пропагандой.

Следует добавить, что фальшивая интерпретация характера Октябрьской революции уже в 20–е годы перешла из сферы научных и политических Исследований в область повседневной пропагандистской обработки населения. Капиталистическая печать по — прежнему преимущественно делала упор на случайность Октябрьской революции, на то, что она эпизод в тысячелетней истории России, что это дань «азиатской природе» этой страны. Если бы не ошибки Временного правительства и западных держав, большевики не одержали победу, писала либеральная «Манчестер гардиен»[130].

Очень часто противопоставлялся демократический Февраль «насильственному» Октябрю. Так, по случаю юбилея Февральской революции «Нью — Йорк геральд трибюн» заверяла своих читателей: «То же начало, которое уничтожило царизм, в конечном счете уничтожит большевизм»[131]. Вывод: неизбежна реставрация капитализма. Многоголосый оркестр буржуазной пропаганды годами наигрывал один и тот же мотив — пролетариат уже «потерял революцию»[132]. Эти заклинания повторялись даже когда стали для всех очевидной нелепостью.

Капиталистической пропаганде вторила социал — демократическая печать. Часть социал — демократических газет (особенно в Австрии) уверяла, что, мол, Октябрьская революция, может быть, и была пролетарской, но, так как Россия не созрела для социализма, наступило буржуазное перерождение. Эту версию с готовностью подхватили и «ультралевые» крикуны. Очень показательно, что гнусные фальшивки, которые и поныне повторяются троцкистами и сектантскими, раскольническими элементами о «перерождении» большевиков после смерти Ленина, широко распространялись мелкобуржуазными авантюристами и при жизни Владимира Ильича.

Об этом еще тогда твердила, например, «Германская коммунистическая рабочая партия», в 1919 году отколовшаяся от Германской компартии и довольно скоро превратившаяся в озлобленную кучку сектантов. Орган КАПГ «Пролетарий» писал в июне 1921 года, что Октябрь был «по сути дела буржуазной революцией», а в следующем июльском номере уже предрекал установление в Советской стране «диктатуры буржуазии над пролетариатом» и т. п.![133] «Каписты» объявляли, что борьба компартий за массы — это… защита «русских государственных целей», что Коминтерн стал «орудием капиталистической реставрации» и т. п.[134]. Они призывали к расколу международного коммунистического движения и — вскоре к ним присоединились и троцкисты — к созданию нового «Интернационала», построенного на отказе от союза пролетариата с крестьянством, от завоевания большинства рабочего класса на сторону революции, от ленинских принципов построения партии и пр. «Каписты» несли несусветную чепуху, что, мол, лучше отдалиться от масс, чем от «революции», клеветали, что Советский Союз выступает за «капиталистические войны»[135] и т. п.

К 1923 году стало уже невозможно отрицать успехи нэпа, игнорировать то, что удалось достигнуть партии и народу в залечивании ран, нанесенных войной. Соответственно стала меняться и тактика антисоветской пропаганды. Ее целью было по — прежнему дискредитация Советской России и социализма в глазах трудящихся масс. Однако если раньше главные усилия сводились к доказательству, что коммунизм и диктатура пролетариата приводят к разрухе, то теперь стало доказываться, что Советская власть якобы не имеет никакого отношения к ликвидации этой разрухи и вдобавок вовсе не является властью трудящихся. Буржуазная печать ловит любое проявление недовольства среди отсталой части рабочих, еще не разобравшихся в сущности политики нэпа, а чаще просто прибегает по привычке к досужим вымыслам.

«Эко де Пари» писала, например: русские рабочие жалуются, что, моя, нет диктатуры пролетариата, что приходится обслуживать нэпманов [136]. Это, как мы видим, «новый» ход по сравнению с той частью буржуазной печати, которая (ссылаясь на мнение какого‑нибудь безымянного сторожа при заброшенной фабрике или тому подобных «свидетелей») уверяла, будто русские рабочие ждут, не дождутся, возвращения капиталистов [137].

Экономика страны тогда еще не достигла предвоенного уровня, что определяло и уровень жизни населения. Буржуазная печать всячески обыгрывала этот факт, делая выводы в пользу капитализма. Не обходилось и без самых нелепых вымыслов. Та же «Эко де Пари» подсчитала, что крестьяне находятся в 41 раз (ни больше и ни меньше!) в худшем положении, чем при царизме[138]. В этой же связи появилась и другая тема в буржуазной пропаганде. Газеты денежного мешка стали высказывать лицемерное сожаление, что в России «происходит возвращение к крайнему неравенству». Снова возникло крайнее неравенство, как если бы вовсе не было великой русской революции, — писала одна швейцарская газета. — Природа берет свое, но после скольких страданий! [139] Разве не ясно, мол, что только «переход» нэпа в капитализм может поправить дело. Даже подробно излагая проходившие тогда процессы белобандитов и убийц — кулаков — ярых врагов советского строя, нередко прямых агентов империализма, буржуазные газеты добавляли: «Советы имеют преступников, которых заслуживают» [140].

Успехи нэпа были успехами политики большевистской партии, под руководством которой рабочий класс нашей страны, как первооткрыватель, преодолевал огромные трудности, прокладывал путь к социализму. А буржуазная печать успехи нэпа выдавала за поражение социализма. Одна нью — йоркская газета утверждала даже, что «во всех смыслах Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика исчезает»[141]. А «Таймс» сделала еще одно сногсшибательное открытие. Послушайте: «Фактически марксизм является словом, ныне не упоминаемым в высоких большевистских сферах. Его заменил «ленинизм»[142].

Что это, спросит читатель, воинствующее невежество, которого поднабрались корреспонденты «Таймс» за время работы на лорда Нортклиффа? Отчасти, но главное совсем в другом.

Все первые годы после Октября реформистская печать уверяла, будто политика большевиков является «отходом от марксизма».

Теперь в эту кампанию подключилась и тяжелая артиллерия буржуазной прессы, пытавшаяся «доказать» рабочему классу капиталистических стран: ленинизм — сугубо российское явление, он не имеет ничего общего с марксизмом и приходит к тому, что в России «коммунизм выходит из моды». Нет, это не просто невежество, это планомерно осуществляемая пропагандистская диверсия против рабочего класса. Пройдет еще год — два, и буржуазные лжецы начнут повторять троцкистскую клевету, будто политика КПСС представляет собой «отход от ленинизма».

Но это придет впоследствии, а пока — при жизни В. И. Ленина — буржуазная пропаганда поет другие песни. Впрочем, она не только в попытке оторвать Ленина от Маркса предвосхищает фальшивые ухищрения организаторов психологической войны против нашей Родины, которые кажутся изобретением второй половины XX века. Мы помним, что часть буржуазной печати сокрушалась по поводу «исчезновения» власти рабочего класса из‑за появления нэпманов. Другие органы капитала внушали своим читателям, что в России нет диктатуры пролетариата, так как у власти находится Коммунистическая партия. Буржуазная пропаганда популяризировала нападки на партию со стороны «рабочей оппозиции» и группы «децистов» Сапронова[143]. «Таймс», например, утверждала, будто нахождение рабочих на партийных и государственных постах якобы приводит к тому, что они неизбежно теряют пролетарскую психологию и приобретают в крайних формах «бюрократическое мировоззрение»[144]. Таким образом, буржуазная пропаганда вполне синхронно с антиленинскими группами стала широко разрабатывать «бюрократическую тему» в попытках дискредитации партийного аппарата. Вместе с тем широко использовались требования Троцкого о «милитаризации труда» для вымыслов о «советском милитаризме». Обыгрывались все экономические трудности, переживавшиеся нашей страной, такие, как «ножницы» — разрыв в уровне цен на промышленные и сельскохозяйственные товары, — и другие. На подобной основе стал «разрабатываться» вымысел, что, мол, большевики, как писала парижская газета «Журналь де деба», «полностью потеряв свою веру в коммунизм…, стали империалистами и империалистами восточного типа», что они стремятся завоевать весь мир, присоединив его к своей «восточной империи»[145]. У этой антисоветской выдумки тоже длинная история — ее будут на все лады повторять гитлеровцы, после второй мировой войны реакционные советологи за океаном облекут ее в псевдонаучные одежды, превратят в толстые тома якобы изысканий и псевдоисследований. Но ложь останется ложью при всех переодеваниях…

Буржуазная пропаганда заимствовала у реформистов и троцкистов также еще одну лживую выдумку, которая гуляла по страницам реакционных изданий все годы нэпа. А именно о том, что социалистическая революция в России развивается по тому же образцу, что и французская буржуазная революция. Вслед за эпохой якобинского Конвента, разъясняла «Трибюн де Женев», Россия переживает теперь время Директории и уже начинается оргия «новой буржуазии»[146]. В качестве доказательства, понятно, фигурируют те же «гримасы нэпа», но под эту схему подгоняется любой факт экономической и политической жизни. Допустим, Советская власть решительно проводит отделение церкви от государства, в стране развертывается антирелигиозная пропаганда, разрабатываются основы нового законодательства о браке и семье. Сообщая об этих фактах, буржуазная печать добавляет дежурную присказку: «Пример французской революции показывает, чем все это заканчивается»[147]. Или буржуазный корреспондент нашел какого‑то «коммуниста Б.» (приводится первая буква фамилии), который «влюблен» в Наполеона. Это ли не сползание к диктатуре сабли?[148] Говоря о тогдашней антисоветской кампании во французской буржуазной печати, коммунистическая газета «Юманите» саркастически замечала: «Даже в клевете нужно быть серьезными. Это основа искусства тартюфов» [149].

В 1923 году, несмотря на империалистические наскоки вроде «ультиматума Керзона», казалось, угроза непосредственного возобновления интервенции против Советского Союза отодвинулась. Но наиболее реакционная часть буржуазной прессы никак не желала расстаться с надеждой на скорое возобновление вооруженной борьбы против Советов. А предлогом для этого должны были послужить контрреволюционные восстания и диверсии, направляемые из‑за границы. Еще с 1921 года капиталистическая печать стала усердно рекламировать банды «зеленых». Твердолобая «Морнинг пост», например, выражала надежду, что они утратят «свой хаотический характер и вырастут в серьезную революционную силу, в которой могли бы принять участие и классы, не поддающиеся влиянию простого бандитизма»[150]. Но пока и «простой бандитизм» хорош, даже просто необходим на антисоветской пропагандистской кухне. Шансы «зеленых» в этом отношении все время взволнованно обсуждаются самыми респектабельными газетами, вроде «Тан»[151]. В тесной связи с такими надеждами присутствует тема о «крахе коммунистической пропаганды среди крестьянства» [152].

Это вполне совпадало с антисоветской агитацией внутри Советского Союза. Она была призвана посеять семена неверия и пораженчества среди рабочих и вместе с тем приободрить вражеские элементы, имевшие еще тогда достаточно широкую социальную опору у представителей ликвидированных революцией эксплуататорских классов, кулачества и нэпманов. Свержение Советской власти мыслилось ими, конечно, с помощью новой иностранной интервенции, но обязательно поддержанной активным выступлением внутренней контрреволюции, без которого внешнее вторжение имело мало шансов на успех. Только учитывая эти интервенционистские планы империализма, становится понятным то. исключительное внимание, которое уделялось западной пропагандой белогвардейскому подполью в России, всяческое его возвеличивание и попросту раздувание его значения. В условиях быстрого укрепления советского строя для интервенционистского лагеря были крайне важны любые факты, свидетельствующие о продолжении внутренними антисоветскими силами активной кампании террора и всяких других форм борьбы против власти пролетариата. Между тем особенно похвастаться здесь антисоветским элементам было нечем.

К этому времени ВЧК раскрыла и разгромила главные подпольные контрреволюционные группировки: «Тактический центр» и «Национальный центр», а несколько позднее террористическую организацию партии эсеров.

Но западная пропаганда продолжала шуметь в первые годы нэпа вокруг действий некоего тайного союза, пытаясь сильно поднять его акции и тем самым доказать, что деятельность союза имеет широкую поддержку у крестьянских масс. Так, в парижской «Эклер» появилась характерная статья (одна из многих подобных) под названием: «Против большевизма. Для борьбы против Красной России после «белой» армии — движение «зеленых». В ней говорилось, что белые не являлись, мол, подлинным народным движением, а «зеленые» им якобы являются и они теперь получили единый штаб [153].

Речь шла о контрреволюционном «Союзе защите родины и революции», приобретшем известность еще в годы гражданской войны во главе с Борисом Савинковым. (Кстати, он и был автором только что указанной статьи.) В этом случае борьба против контрреволюционной пропаганды и «тайной войны» империалистов оказалась тесно переплетенной. В 1924 году в результате умело проведенной операции органами ВЧК Савинков был арестован на территории Советского Союза.

ТВЕРДОЛОБЫЕ И УЛЬТРАЛЕВЫЕ

1924 год. Смерть Ленина. Великая скорбь советского народа, утратившего своего гениального вождя, и ничем не поколебимая решимость идти по ленинскому пути. А в антисоветском стане злорадное торжество. Буржуазные газеты вроде той же «Дейли мейл» предрекают, что кончина Ленина приведет к «распаду» большевистской партии. «Со смертью Ленина большевизм не сможет остаться у власти», — кричит заголовок в «Матэн», собравшей для доказательства этого интервью у всех столпов белой эмиграции [154]. Буржуазная пропаганда пыталась спекулировать на величии Ленина — миллионы раз оклеветанного той же капиталистической печатью, — чтобы доказывать, подобно «Матэн»: что только престиж Ленина был в состоянии воспрепятствовать действию центробежных сил внутри советского общества [155]. «Таймс» уже вскоре «воочию» узрела, что «процесс развала внутри русской Коммунистической партии… ныне снова демонстрирует недвусмысленные признаки быстрого развития»[156]. Газета «левых» реформистов «Арбейтер цейтунг» в статье «После смерти Ленина», ссылаясь на примеры английской и французской революций, предсказывает большевизму что‑то около девяти месяцев жизни[157].

Этот венский орган II Интернационала даже неожиданно рекомендовал большевикам «следовать примеру Ленина», который, мол, отказался от политики военного коммунизма и теперь покончит с… диктатурой пролетариата. «Приобрели ли ленинцы от Ленина способность к перестройке и приспособлениям, с помощью которых он в 1921 году спас революцию?»[158] — вопрошала социал — демократическая газета.

Фальшивая апелляция к великому авторитету только что скончавшегося вождя мирового революционного движения потребовалась, как это вскоре выяснилось, реформистским идеологам для того, чтобы выдать за «подлинных ленинцев» антипартийную фракцию Троцкого и его сторонников. Уже прикидывалось не только то, что будет с большевиками после смерти Ленина, но и что будет «после большевиков». Нет, не возвращение к царизму, писала «Нью — Йорк геральд» в передовице «Будущее России».

Просто Красная Армия «свергнет» власть большевистской «старой гвардии» и Троцкий будет от этого в выигрыше. И при любых условиях будет усиливаться «экономическая свобода» (синоним капитализма)[159]. Этот «прогноз» совсем не случайное гадание на кофейной гуще, а твердо выкристаллизовавшаяся линия антисоветской пропаганды. К этому времени ее организаторы уже считали троцкистскую оппозицию, особенно активизировавшуюся с осени 1923 года, своим желанным союзником. «Внутрипартийная полемика, — констатировала тогда газета «Известия», — рисуется озлобленной фантазии белой эмиграции как кризис советского правительства»[160].

Такую же позицию занимала и большая часть буржуазной печати. Характерна в этом отношении корреспонденция из Лондона, опубликованная в одной из ведущих немецких либеральных газет, «Фоссише цейтунг». «Политические интересы английских газет, а также информированных во внешних делах кругов, — говорилось в ней, — в настоящее время сосредоточены… в первую очередь на вопросе о судьбе Троцкого. Все слухи, которые циркулируют в какой‑либо из европейских или азиатских столиц, телеграфируются в Лондон и становятся предметом подробных спекуляций и предположений. Такое внимание имеет причину, несомненно, имеющую серьезное политическое значение.

Те британские круги, которые заинтересованы в экономическом восстановлении России, и представители английских подданных и фирм, потерпевших ущерб в России, видят в Троцком подходящую фигуру, способную произвести модификации в хозяйственной политике, которые необходимы, чтобы создать надежный базис для заключения с Россией договоров о концессиях и кредитах»[161]. Другая известная немецкая газета, орган промышленного магната Стиннеса, многозначительно писала о том же: «Противоречия в Коммунистической партии России приближаются к развязке, которая может иметь очень большое значение не только для бывшей империи царей, но и для международной политики, для дальнейшего развития европейских стран»[162].

Международный капитал, таким образом, через ультралевую фразеологию троцкистов легко узрел сущность их платформы. Это определило оценку буржуазной пропагандой борьбы большевистской партии против троцкистской оппозиции. Недаром, например, влиятельная швейцарская газета «Нейе Цюрихер цейтунг» воспроизводила все троцкистские измышления относительно позиции Ленина по важнейшим вопросам теории и политики.

Борьба против Троцкого, добавляла тут же эта газета, отражает, мол, «бессмысленность» Октябрьской революции и социалистического строительства в СССР [163].

Важно не столько то, за что хвалила троцкистскую оппозицию буржуазная и реформистская печать — это ведь определялось задачами идеологического воздействия на пролетариат и трудящиеся массы «своих» стран, — сколько сама неизменность этих похвал. Так, например, в 1924 году много писалось о том, что троцкисты, мол, представляют здоровое национальное начало[164].

Потом, воспроизводя демагогию самих троцкистов, стали чаще говорить, что они олицетворяют, наоборот, «интернациональное начало» и борются против «впадения в национализм».

Буржуазная пропаганда брала на вооружение все лозунги троцкистской оппозиции, рекламировала ее нападки на партию.

Троцкисты говорят о свободе фракций, писала газета «Франкфуртер цейтунг», но за этим скрывается лозунг «пролетарской демократки». Газета, конечно, целиком была за этот лозунг, отлично понимая, что на деле он означал лишь призыв к ликвидации диктатуры пролетариата и предоставлению полного простора для действия антисоветских сил. Газета трубила, что, мол, в России якобы сама диктатура пролетариата, как показала дискуссия, пробуждает и усиливает стремление к такой «свободе»[165]. Той же темой особенно усердно занималась социал — демократическая печать, поспешившая оповестить о «кризисе диктатуры» и т. п.[166]. Постоянно выражалась уверенность в том, что борьба с оппозицией расшатает все партийные организации, вызовет отход от партии рабочих и молодежи[167]. Одновременно реформистская печать протаскивала идею, что якобы троцкисты выступают за восстановление идеалов Октябрьской революции, когда она, мол, еще имела характер рабочей революции и не «обюрократилась» и т. д.[168].

Было немало попыток представить борьбу оппозиции против партии как «конфликт поколений» (полное воспроизведение демагогии Троцкого о молодежи, как «барометре» партии). Возникло новое послереволюционное поколение, требующее участия во власти, уверяла немецкая буржуазная газета «Фоссише цейтунг», именно их настроения якобы и выражает Троцкий[169]. Это первая еще попытка буржуазной пропаганды «обыграть» в антисоветских целях тему молодежи. Сколько таких попыток будет предпринято в последующие годы по любому поводу и вовсе без повода!

Буржуазная печать помещала массу ложных материалов о якобы широкой поддержке, которую встретила оппозиция среди рабочих в партии и в стране. Так, «Эко де Пари» напечатала полностью вымышленное утверждение, будто большинство принятых в партию во время ленинского призыва «выступило решительно на стороне оппозиции»[170]. «Троцкий постоянно увеличивает влияние во всех слоях общества коммунистической России», — писала лондонская «Дейли экспресс»[171]. «Влияние Троцкого постоянно возрастает», — почти в тех же словах вторила ей парижская «Тан»[172]

и так далее.

Один из вымыслов, месяцами кочевавший по страницам буржуазной печати, сводился к тому, что якобы Красная Армия высказалась за троцкистов. «Дейли экспресс» торжествующе заявляла, что Троцкий, опираясь на армию, «порывает с красными»; «Таймс» писала о волнениях в Красной Армии;

«Дейли телеграф» — что «троцкистски настроенные части» выступят против Советского правительства. Это все примеры из лондонской печати. Возьмем немецкую, допустим, за декабрь

1924 года: «Красная Армия решительно выступает за Троцкого»[173].

В это же время «Морнинг пост» передавала о готовящемся общем восстании «Красной Армии» совместно с троцкистами и белыми![174] А за океаном «Нью — Йорк Таймс» уже начала с такой же регулярностью печатать фальшивки о «восстаниях» в поддержку Троцкого [175], с какой она десятки раз в годы гражданской войны сообщала о занятии белогвардейцами Москвы и Петрограда.

Характерно, что это сопровождалось пространными рассуждениями о том, сыграет ли Троцкий роль «Наполеона русской революции».

Он, во всяком случае, сумеет «пустить в ход картечь», «если случится повод для такого использования артиллерии», — писала «Нью — Йорк Таймс» [176].

Буржуазная печать жадно ловила сведения и расписывала подпольные листки, фабриковавшиеся оппозиционерами, постоянно создавала впечатление, что возрастает их поддержка со стороны всех слоев общества [177].

С безошибочным классовым чутьем капиталистическая пресса выделила в троцкистской программе нападки на старую ленинскую гвардию и на партийный аппарат. (В западных газетах даже замелькало невиданное ранее слово «apparatchiki».) Еще недавно обличавшие Октябрьскую революцию за «анархию», те же буржуазные газеты теперь переключились на обличение «бюрократии», которую именовали даже «новой аристократией, носительницей всех пороков, столь обличаемых у буржуазии»[178]. Под «бюрократией», конечно, подразумевались не подлинные проявления бюрократизма, а ленинские нормы партийной и государственной жизни. И разве не характерно, что, выдавая себя, буржуазные публицисты тут же осуждали эту «бюрократию» за «революционный психоз», что на языке этих злобствующих ненавистников нашей родины просто означало верность ленинизму[179].

Появление «новой», зиновьевской оппозиции вызвало и новую волну активности антисоветских пропагандистов и немедленное использование «новых» нападок на генеральную линию партии.

Смысл появления «новой» оппозиции, уверяла буржуазная пресса, в том, что она свидетельствует, по словам «Морнинг пост», разумеется, «о крахе коммунистического эксперимента и осознании того, что его следует полностью прекратить»[180]. Мошеннический трюк реакционной пропаганды заключался в том, что вслед за оппозицией, кричавшей о собственной «левизне» и «перерождении» партии, подобное убеждение в крахе «коммунистического эксперимента» лживо приписывалось ленинскому руководящему ядру РКП (члены Центрального Комитета, проводившие линию партии, одним этим становились объектом клеветы и нападок, например М, В. Фрунзе, как командующий Красной Армией) [181].

Именно в таких красках обрисовывала капиталистическая печать работу XIV съезда партии. Белогвардейская газета «Руль» 1 января 1926 года заявила, что «совершилось девятое термидора». Эхо аналогичных утверждений раздалось во многих органах буржуазной печати[182]

Социал — демократическая «Форвертс» объявила о победе «оппортунистического течения»[183], а, скажем, правая парижская газета «Котидьен» фантазировала насчет победы «Советского правительства над Коммунистическим Интернационалом» и утверждения «национал — большевизма»[184]. Что касается «Нейе Цюрхер цейтунг», то она уже усмотрела в том, что партия осуществляет заветы Ленина о строительстве социализма.» «полную капитуляцию перед капитализмом в России и в Европе»[185].

По сути дела, это было буквальное повторение криков зиновьевцев о том, что осуществление гениальной ленинской идеи построения социализма в СССР — это «пораженчество» и национальная ограниченность», а вот капитулянтское неверие в силы советского рабочего класса — это самый доподлинный «интернационализм». Нам легко ныне, рассматривая события в исторической ретроспективе, лишь усмехнуться, читая подобные вздорные «пророчества». Не стоит только забывать, каким отравленным оружием они были в психологической войне против Советского Союза и международного коммунистического движения тогда, в середине Буржуазная пропаганда, заимствуя демагогические доводы оппозиции, нисколько не беспокоилась, что они иногда слабо сходились с открыто реакционными нападками на советский строй.

Параллельно с повторением выкриков оппозиционеров о том, что партия якобы из рабочей превращается в крестьянскую, шли прежним потоком рассуждения об «угнетении» крестьянства большевиками. Так, настроения кулаков отождествлялись с позицией всей деревни. Если скороговоркой упоминались мероприятия Советского правительства по оказанию помощи крестьянству, то тут же объявлялось, что это «взятка» деревне, «враждебной всем теориям Ленина». И добавлялось, что эту «взятку» крестьяне и не примут от безбожников — большевиков. Ведь отмечал же большой «знаток» славянской души и «бывший марксист» С. Булгаков, что «священная лампада еще не погасла» [186].

В буржуазных газетах нельзя было найти даже самых скудных данных о той огромной работе по повышению материального уровня жизни трудящихся, которую повседневно проводила Советская власть, о мерах, способствовавших росту культуры и образования. Зато, напротив, то и дело публиковались — и опять в один голос с оппозицией — сведения об имевшихся будто бы намерениях снизить заработную плату, закрыть дома отдыха для трудящихся, рабочие клубы[187] и высказывались надежды, что рабочие, мол, наконец поймут, «что такое большевизм», и опомнятся…[188]

Отработанная технология производства и утилизирования провокационных слухов — сколько ей лет, а она и поныне на вооружении антисоветских пропагандистов всех мастей!

Буржуазная пропаганда видела полезное орудие в любых, называющих себя левыми лицах и группировках, под какими бы лозунгами они ни выступали против ленинизма. Используя троцкистов и зиновьевцев, не забывают и о «рабочей оппозиции», о «децистах». А какую шумную рекламу создавала реакционная печать ренегатам различного толка! Один пример из многих подобных. Анархистка Эмма Голдмен, ранее благоприятно высказывавшаяся о Советах, в конце 1924 года выступила с нападками на нашу страну. Ей немедленно стали отводить целые полосы в ведущих газетах. На страницах «Нью — Йорк геральд трибюн» она объявила, что большевики «предали русскую революцию», а в «Нью — Йорк Таймс» — что не считает большевиков революционерами. Лондонская «Дейли телеграф» передавала излияния Голдмен насчет того, что большевики осуществляют «диктатуру над пролетариатом» и даже «абсолютно разрушили в России достижения рода человеческого за сотни лет…»[189]

Все эти годы буржуазная пресса проливала слезы по поводу «преследования религии» в Советской России, организовывала шумные кампании, когда было произведено изъятие церковных ценностей. Но вот к 1925 году выяснилось, что часть православного духовенства готова отказаться от политической оппозиции к рабочей власти, от неповиновения советским законам. И тут же обнаружилось, что буржуазную пропаганду интересует не религия, а продолжение антисоветской деятельности служителей культа. Газета «Морнинг пост», обличая «красный занавес» — мы еще узнаем о многих таких «занавесах», сшитых в пропагандистских мастерских империализма, — клялась, что коммунисты, являясь атеистами, тем самым враги человечества, пытаются вызвать повсюду крах религии и всеобщий хаос[190].

А вывод, который делала отсюда английская консервативная печать, — никакого сотрудничества с властью, «одержимой бесами». Так прямо говорилось и печаталось в самых что ни на есть солидных изданиях.

ПОДЛОГ НА ЭЙЗЕНАХЕРШТРАССЕ

1924 и 1925 годы были «годами признания» Советской страны, установления дипломатических отношений между СССР и рядом капиталистических стран, включая Англию, Францию, Японию, В оценке внешней политики СССР особенно четко проступали особые интересы буржуазии каждой из капиталистических стран, находившие отражение в деятельности ее пропагандистского аппарата. Вместе с тем во всем буржуазном лагере в целом боролись два течения — поборники интервенционизма и бойкота Советского Союза и более или менее последовательные сторонники мирных отношений и торговли с нашей страной. Это, конечно, нарушало единую линию буржуазной печати. Однако характерно, что по крайней мере в пропагандистской области защитники и того и другого курса открыто говорили, что ставят целью уничтожение советского строя. Одни считают, писала «Дейли телеграф», что, поддерживая бойкот России, «мы заставим ее отказаться от нынешней формы правительства и экономических теорий и вернуться на стезю капитализма… Тогда как позиция сторонников сотрудничества сводится к следующему… Мы должны настолько пропитать Россию нашими идеалами благожелательства, справедливости, компромисса и честной игры, что она по собственной воле откажется от теорий и практики коммунизма и национализации[191].

Вместе с тем обыгрывалась и тема о якобы невозможности или крайней трудности поддержания отношений с Советским Союзом из‑за деятельности Коммунистического Интернационала. Как можно верить Советскому правительству, заявляющему, что оно стремится к миру, если оно признает право наций на самоопределение, провокационно вопрошали английские консервативные газеты[192].

И вдобавок когда, добавляли эти газеты, Коминтерн одобряет и активно поддерживает революционеров в Китае и Индии?.

«Нью — Йорк Таймс» шла еще дальше, считая даже создание советских республик в Средней Азии равнозначным недозволенной «инфильтрации в страны Востока большевистских идей» [193].

В то же время либеральные газеты стали неожиданно лицемерно радеть об интересах Советского Союза, которые, мол, требуют нормализации отношений с Западом и якобы «страдают» от политики, проводимой международным коммунистическим движением, А правая печать громила тех, кого подозревала в уступчивости «красным».

Так, нападая на лейбористское правительство Макдональда, торийские газеты прямо писали, что главная его вина — «потворство» Советской России. «Мы боремся не против Рамсея Макдональда, когда он поступает разумно, а против русских большевиков и тени Ленина», — заявил британский газетный магнат, владелец «Дейли экспресс» лорд Бивербрук[194].

Буржуазная пропаганда организовывала в удобные моменты специальные кампании против «козней Коминтерна». Достаточно вспомнить подложное «письмо президиума Коминтерна» английским коммунистам, которое осенью британские консерваторы использовали как козырь накануне парламентских выборов.

24 октября 1924 года, за четыре дня до выборов, «Дейли мейл» вышла под громадными заголовками: «План организации социалистическими главарями гражданской войны. — Вчера раскрыт заговор, ставящий целью парализовать армию и военно — морской флот. — А мистер Макдональд собирается одалживать России наши деньги». Вся консервативная печать включилась в разжигание антисоветской истерии, которая помогла тори сменить лейбористов у кормила правления.

…Прошло 42 года, 18 октября 1966 года в приложении к воскресной лондонской газете «Санди Таймс» появились интервью с вдовой одного белого эмигранта и материалы расследования, про — изведенного в связи с этим двумя корреспондентами газеты. Дочь богатого бобруйского помещика в эмиграции вышла замуж за гвардейского офицера Алексея Бельгарда. Муж Ирины Бельгард ярый монархист, состоял в аристократическом Ордене святого Георгия, созданном для борьбы против большевиков. Другими членами этого ордена, куда допускались только представители дворянской знати, являлись некий Гуманский и брат Ирины — Жемчужников. Небезынтересна дальнейшая судьба этих «рыцарей Георгия Победоносца». Гуманский, давно уже продавший свои услуги всем разведкам Европы (ему даже в эмигрантских кругах дали прозвище «провокатор»), позднее тайно поступил на службу в гестапо и исчез в 1938 году, по всей видимости, «ликвидированный» своими нанимателями. Алексей Бельгард служил в американском консульстве в Берлине, затем тоже стал агентом фашистской разведки — абвера и одновременно (а может быть, и раньше) поступил на службу в английскую Интеллидженс сервис. Весной 1945 года ему удалось бежать из гитлеровского рейха через Швецию в Англию, где он и умер. Таковы были главные действующие лица, вернее, главные исполнители плана фабрикации подложного «письма Коминтерна». Местом совершения преступления была квартира Бельгардов в доме № 117 по улице Эйзенахерштрассе, Шарлоттенбург в Берлине. Заказ рыцари «Святого Георгия» получили через английского шпиона В. П. Орлова. (Это тоже характерная фигура. В июле 1929 года он попал под суд в Берлине за фабрикацию подложных «документов», якобы свидетельствовавших, что американский сенатор У. Бора, выступавший за дипломатическое признание СССР, был подкуплен советскими властями.) Как разъяснил Орлов, он действовал по поручению «одного авторитетного лица», проживающего в британской столице. Орлов явно подсказал и содержание фальшивки. Подготовка подлога свелась к изучению стиля некоторых подлинных документов Коминтерна и краже с помощью белогвардейца Дружеловского нужных сортов бумаги из советского полпредства в Берлине. После сочинения «письма» для окончательной шлифовки товара был привлечен латыш Эдвард Фриде, участник белогвардейских «добровольческих отрядов», умевший за бутылкой водки ловко подделывать чужие подписи…

Запоздалое признание Ирины Бельгард вносит немного нового в то, что стало известно еще в 20–е годы. Уже в заявлении народного комиссара иностранных дел СССР Г. В. Чичерина в 1925 и в 1928 годах были прямо названы по именам составители фальшивки: Бельгард, Гуманский, Жемчужников, Дружеловский.

Однако какое «авторитетное лицо» в Лондоне стояло за спиной белогвардейских фальшивомонетчиков? По всей видимости, им был Д. Грегори, заведующий так называемым северным отделом английского министерства иностранных дел — Форин Оффиса, ведавший сношениями с Советским Союзом, Стоит добавить, что и Д. Грегори не избег впоследствии суда за мошеннические операции с ценными бумагами. Словом, рыбак рыбака… Но мы еще вернемся к Д. Грегори, а сейчас надо сказать, что и он был лишь исполнителем. В 1966 году всплыла новая подробность: из государственного архива исчезло само «письмо». Потом выяснилось, что оригинала письма вообще не было в архиве, оно таинственным образом испарилось в 1924 году. На другой день после публикации интервью Ирины Бельгард, 19 октября 1966 года, лейбористский министр иностранных дел Д. Браун объявил в парламенте, что потеряно не «письмо», а оригинал ноты, которую собирались направить советскому посольству с резолюцией лейбористского премьер — министра Р. Макдональда: не заявлять протеста, пока не будет выяснена подлинность «письма». Однако вскоре Макдональд вышел в отставку, началась избирательная горячка, и руки Д. Грегори были развязаны. А куда исчез из архива документ, так и осталось неизвестным. Но это еще не все. В «Санди Таймс» появились длинные выдержки из секретного дневника бизнесмена из Сити и разведчика, некоего Дональда Им Тэрна за октябрь 1924 года. Из них явствовало, что он с согласия члена парламента тори Ги Киндерсли и других лиц от штаб — квартиры консервативной партии получил от нее 5 тысяч фунтов стерлингов для уплаты некоему «мистеру X» за услуги, связанные с получением «письма». Имя Дональда Им Тэрна тоже связывалось с фабрикацией письма еще в 20–е годы.

Консервативный премьер — министр С. Болдуин, выступая в марте 1928 года в парламенте, доказывал, что Д. Им Тэрн — честный патриот, передавший из самых благородных побуждений документ в «Дейли мейл». Организаторы провокации сознательно сначала сделали обладателем «письма» официальную инстанцию — Форин Оффис, с тем, чтобы консервативная печать могла ссылаться на нее, доказывая подлинность документа [195].

Вслед за публикацией в «Санди Таймс» выступил консерватор Джеральд Наборро, женатый на племяннице Д. Им Тэрна. Он уверял, что, мол, «письмо» было подлинным, но коммунистам как‑то удалось уничтожить оригинал, и оставались лишь его копии. Кстати, в некоторых копиях тогдашний руководитель Английской коммунистической партии Мак — Манус назван адресатом, а он задержался в Москве и оставался там и 15 сентября 1924 года, которым датировано «письмо». В других копиях Мак — Манус уже фигурирует как один из подписавших «письмо» [196]. Между прочим, как тогда же отмечал Мак — Манус, его могли привлечь за «письмо» к суду по обвинению в государственной мене. Однако тори, конечно, не осмелились этого сделать — в ходе процесса можно было бы легко доказать подложность «письма».

В декабре 1966 года лейборист М. Фут потребовал расследования дела. Д. Браун ответил, что он не видит ничего удивительного в уплате консерваторами 5 тысяч фунтов стерлингов, так как это, мол, в нравах тори, но от проведения расследования отказался… Подлог был очевиден для всех сколько‑нибудь беспристрастных лиц и в октябре 1924 года, хотя правдолюбцы из «Таймс» опубликовали фарисейскую передовицу: «Наконец, истина»[197]. Советское правительство предлагало третейское разбирательство. Консервативный кабинет поспешил ответить отказом. Министр иностранных дел О. Чемберлен заявил, будто «сведения, находящиеся в распоряжении правительства, не оставляют сомнения» в подлинности очевидной фальшивки [198].

В 1925 году один из авторов фальшивки, Дружеловский, и его достойные коллеги создали настоящие подпольные предприятия для производства «советских документов». Впрочем, подпольными эти фабрики подлогов были лишь формально. Нарком иностранных дел Г. В. Чичерин подчеркнул тогда: «Связанные с правительствами организации частью сознательно пользуются подобными фальсификатами и оплачивают их. В настоящий тревожный момент, когда самые крайние из враждебных нам элементов в различных государствах требуют крестового похода против СССР, есть все основания ожидать опубликования этими элементами новых сенсационных фальшивых документов, имеющих целью обосновать борьбу против нас»[199].

Такие «документы» действительно появились — позднее их происхождением должны были заняться даже буржуазные суды. А пока их использовали в полной мере, чтобы раздуть пропагандистскую истерию вокруг причастности «агентов Коминтерна» сегодня к восстанию в Марокко против колонизаторов, завтра — к политическим событиям в Болгарии или Румынии и тому подобное. Даже правая немецкая газета «Дейче альгемейне цейтунг» писала: «Документы из Москвы, обнаруженные как раз в нужный момент, становятся, по — видимому, постоянным подсобным средством для тех правительств, которые предпринимают сомнительную авантюру, не имея под рукой лучшей оговорки» [200].

Яростная антисоветская и антирабочая кампания в консервативной печати была характерной чертой внутриполитической обстановки в Англии в недели, предшествовавшие всеобщей стачке 1926 года.

Начало забастовки, как известно, было спровоцировано консервативным правительством Болдуина, которое до этого с помощью уступок в течение девяти месяцев оттягивало схватку, вместе с тем лихорадочно готовясь к борьбе. Вечером 2 мая рабочие типографии «Дейли мейл» отказались набирать передовую статью, содержавшую грубые клеветнические нападки на профсоюзы. Консервативный кабинет воспользовался этим как предлогом, предъявив, по существу, ультиматум британскому конгрессу тред — юнионов, включающий, в частности, осуждение действий наборщиков «Дейли мейл».

А когда началась всеобщая забастовка, охватившая в числе других также рабочих — печатников, правительство с помощью «добровольцев» из буржуазии стало издавать в типографии другой консервативной газеты «Морнинг пост» официальную «Британскую газету», редактором которой был Уинстон Черчилль, а директором — распорядителем — бывший глава военно — морской разведки адмирал Холл [201]. Начав с поддельных номеров «Дейли мейл» для одурачивания германского командования, он кончил изданием газеты, пытавшейся запугать и одурачить английский рабочий класс в самые ответственные дни его сражения с капиталом.

В 1926 и 1927 годах сказались результаты дальновидной ленинской политики партии. Заканчивался восстановительный период.

Крупная социалистическая промышленность выросла за 1926/27 хозяйственный год на 18 процентов. Промышленность и сельское хозяйство превысили довоенный уровень. Началось строительство

Днепрогэса, Сталинградского тракторного завода и других индустриальных гигантов. Быстрый рост экономики, далеко обгонявший по темпам развитие капиталистических стран, наглядно выявлял преимущества социализма. На базе роста социалистической индустрии происходило вытеснение капиталистических элементов. Создавались материальные предпосылки для ликвидации кулачества. Доля частного сектора в промышленности сократилась до 14 процентов и быстро снижалась в торговле. Обо всем этом очень скудно сообщала капиталистическая печать, вдобавок до крайности искажая немногие сведения, которые все же проникали на ее страницы. Успехи социалистического строительства, по утверждению печати, например «Морнинг пост», стали возможными не «благодаря, а несмотря на существующую форму правления»[202]. С редким цинизмом она пыталась выдавать неизбежные издержки, связанные с временным допущением деятельности капиталистических элементов, за «пороки социализма». В центре стояло пропагандистское обыгрывание факта обострения классовой борьбы в СССР, связанного с попытками капиталистических элементов помешать строительству социализма. И конечно, отражение этой классовой борьбы внутри партии, которое выразилось в создании оппозиционного троцкистско — зиновьевского блока. Поддержка буржуазной пропагандой антипартийных действий этого блока была развитием прежней линии капиталистической печати в отношении всех антиленинских группировок. Во — первых, постоянно вопреки фактам сообщалось об увеличении сил и влияния оппозиции, что она якобы, как уверяла «Матэн»[203], «все более завоевывает симпатии в рабочих кругах». Рабочие под руководством оппозиции поведут борьбу против «советской иерархии», ликовала нью — йоркская «Уорлд»[204]. Буржуазная пресса предрекала возобновление гражданской войны[205]. Социал — демократический «Форвертс» писал об оппозиции: «Борьба будет продолжаться — диктатура не останется вечно».

Правда, все эти утверждения никак не вязались с фактом, что против оппозиции высказывалось подавляющее большинство, свыше 99 процентов, коммунистов, как показали итоги голосования накануне XV съезда партии. Ложь о поддержке рабочим классом оппозиции служила «основанием» для вымысла, что оппозиция — результат «заката», «банкротства» большевизма [206] и т. д. Даже слова‑то выбирались одни и те же, где бы ни сочинялись эти небылицы: в Лондоне, Париже, Нью — Йорке или Берлине.

Вторая линия буржуазной пропаганды — сокрытие существа споров партии с троцкистами, уверения, что вообще, мол, невозможно понять «оккультное значение этих споров по непонятным вопросам коммунистической тактики и теории»,[207] как писала та же «Таймс»[208].

Однако буржуазные организаторы антисоветской кампании сами‑то вполне уразумели, о каких «непонятных вопросах» шла речь. Именно поэтому они и сделали акцент на воспроизведении лживой версии оппозиции о смысле и характере ее борьбы против партии. В эти годы реакционная пропаганда главным оружием для дискредитации Советского Союза в глазах трудящихся масс Запада окончательно избрала клевету, будто победа над троцкистско — зиновьевской оппозицией означает торжество «консерватизма», «явный отход от воинствующего большевизма Ленина»[209]. Каким же образом разгром антиленинской оппозиции являлся «отходом»? Курс на строительство социализма — это, оказывается, «неверие» в победу революции в других странах. Знакомые троцкистские вымыслы, даже если их повторяет благочестивая газета «Крисчен сайенс монитор»[210]. «Тан» кричала о «начале конца революционной политики»[211], венская «Нейе фрейе прессе» — о «шовинизме» [212], «Нейе Цюрхер цейтунг» — о «национал — большевизме»[213].

Можно было подумать, что у антисоветской пропаганды нет более дорогой цели, чем защита идеи мировой революции от большевиков, которые вот никак не хотят за нее бороться, а если и утверждают противоположное, то только, как открыла «Нью — Йорк геральд трибюн», «для внутреннего употребления»[214]. Это, впрочем, не мешало той же прессе обвинять большевистскую партию и Коминтерн в «разжигании» восстаний в Сирии и Алжире, революции в Китае и всеобщей стачки в Англии и на основании неудачи этих массовых выступлений делать вывод, что «коммунизм вернулся к его довоенному статусу академической гипотезы»[215]. Это не мешало также одновременно с пылом обличать Советскую Россию за то, что она якобы в целях революционной агитации среди западных рабочих утверждает, будто ей угрожает нападение капиталистических стран[216]. Это «мания преследования» уверяла «Нью — Йорк пост» как раз вскоре после разрыва английским торийским кабинетом дипломатических отношений с СССР[217]. Оппозиция, отрицая «военную опасность», «совершенно права», заявляла газета «Нью — Йорк геральд трибюн» [218].

Та самая газета, которая незадолго до этого передавала из Вашингтона: «многие видные наблюдатели считают серьезной угрозу войны». Социал — демократическая печать постоянно обвиняла коммунистов в искусственном разжигании «психоза — страха перед угрозой войны»[219]. И вдобавок ко всему, не смущаясь никакими логическими противоречиями, буржуазная печать то и дело начинала провокационные кампании, утверждая, что не капитализм, а «коммунизм — это война»[220]. Публиковались для подобных целей даже специальные издания вроде «Международного антибольшевистского обозрения», органа «Международной Антанты для борьбы против Третьего Интернационала». (Через несколько лет подобные «антанты» поступят на службу германскому нацизму.)

Сокрушаясь по поводу «отказа» большевиков от поддержки международной революции, антисоветская пропаганда проливала крокодиловы слезы и по поводу мнимой утери большевиками характера пролетарской партии и превращения в крестьянскую партию (которая в изображении этой пропаганды была тождественна партии кулаков). Победа над оппозицией — это «неизбежная победа» крестьянина над рабочим, превращение Советов в «националистический крестьянский режим», многократно писала «Нью — Йорк Таймс» и предрекала, что придется помириться и с капиталистами в городе[221]. Для большей убедительности сия ведущая буржуазная газета предоставила дополнительно излагать на своих страницах ту же антисоветскую клевету троцкисту Истмену[222]. Все это сопровождалось непрерывными утверждениями об ускоренном движении «советского режима к капитализму», как писал «Журналь де деба»[223].

«Дейли телеграф» тоже сообщала о движении от коммунизма времен Ленина (неожиданное признание для торийской газеты!) к капитализму, только «медленно и неохотно»[224], о возвращении к периоду «до того, когда Ленин пришел к власти» [225]. Газета «Морнинг пост» даже создала свою «теорию» этого движения от «чистого коммунизма» к «государственному социализму» и, наконец, к «промышленному государственному капитализму» [226]. Скоро большевикам придется отменить монополию внешней торговли, предрекала американская печать, что окажется «окончательным ударом по всей социалистической философии и мировоззрению, основанному на учении Карла Маркса» [227].

Нэп «оказался смертельным ударом для коммунизма», утверждала передовица «Таймс»[228].

Антисоветская пропаганда во второй половине 20–х годов стала делать вид, будто вовсе не твердила раньше о том, что Октябрьская революция это «путч». Теперь эта ложь отброшена в сторону, как будто ее не существовало. Теперь неожиданно разъясняется в консервативной «Дейли телеграф», что при Ленине, мол, действительно речь шла о создании коммунизма, а ныне это лишь фраза [229].

Как будто это пишет не орган английских «твердолобых», какой- нибудь «ультралевый» листок (таких много развелось в 20–е годы в Германии, Франции и других странах), сначала в 1921 году нападавший на самого Ленина за «отход от Октября», а теперь на партию — за «отход от Ленина». В «Дейли телеграф», которая годами клялась, что вся Россия против большевиков, можно было прочесть: «Большевизм, который был встречен с энтузиазмом на своих первых стадиях, теперь явно теряет почву»[230]. Позднее, в конце 30–х годов, буржуазная пресса признает «энтузиазм» во время первой пятилетки, а в 50–е годы — героизм 40–х и так далее, всегда с неизменно лживым припевом — так было прежде, а вот теперь‑то уж большевизм «явно теряет почву». Запомним этот постоянно применяемый прием в психологической войне против Советской страны!

Окончательный разгром на XV съезде партии троцкистско — зиновьевской оппозиции нисколько не ослабил пропагандистских усилий по использованию ее в качестве орудия для попыток дискредитации Советского Союза, большевистской партии и международного коммунистического движения. Вопреки очевидности, точнее — в расчете на неосведомленность читателя, даже газеты типа «Манчестер гардиан» или «Берлинер тагеблатт» (время от времени помещавшие относительно объективные материалы об СССР) продолжали писать о мнимой «поддержке» разгромленной оппозиции рабочим классом[231]. «Форвертс» снова поднял шум насчет «диктатуры аппаратчиков» и «недемократичности» исключения из партии руководителей оппозиции, вставших на путь прямой антисоветской деятельности[232].

Одновременно периодически снова и снова начинались пропагандистские кампании, призванные убедить читателя в том, что Советскому Союзу угрожает гражданская война, как, например, дружно сообщали в январе 1929 года твердолобая «Дейли мейл» и либеральная «Дейли ньюс»[233]. «Дейли экспресс» писала о перевороте, который вот — вот произойдет[234] и т. д.

В начале 1929 года Троцкий за контрреволюционную деятельность был выслан за границу. Сразу же он стал объектом дружеского внимания антисоветских пропагандистов. Сотни и тысячи газет стали печатать бесчисленное количество материалов о нем и его «революционной» программе. Троцкий продал серию статей тресту «Консолидентед пресс». С 27 февраля «Дейли экспресс» начала публиковать его статьи «История моей высылки из России». Буржуазная пресса много раз припоминала утверждения Троцкого о том, будто история Советской России это «керенщина наизнанку». Ем. Ярославский справедливо писал тогда в «Правде», что снова и снова выявлялся очевидный факт — левая мишура троцкистов нисколько не смущала международный империализм, учитывая объективную роль оппозиции в борьбе против строительства социализма в СССР. Советская печать тогда высмеяла буржуазных лжецов (например, из газеты «Стокгольме тиднинген»), утверждавших, будто в знак протеста против высылки Троцкого произошли какие‑то мифические забастовки, Москва осталась без электричества[235] и т. д.

В связи с появлением в твердолобой «Дейли экспресс» статей Троцкого возник даже любопытный эпизод, весьма характерный для буржуазной пропаганды. Кое‑кто из менее искушенных в деле одурачивания масс стал порицать редакцию за публикацию статей «бывшего коммуниста». В ответ газета лорда Бивербрука изобразила себя в качестве беспристрастного летописца. «В своей роли историка современности, — заявила она в передовице, — газета будет продолжать публиковать любые искренние документы, бросающие свет на сложные переплетения общественной жизни, даже если число критиков, осуждающих нас за это внутри страны и за рубежом, возрастет в тысячу раз»[236].

Конечно, под понятием искренности «Дейли экспресс» подразумевала антисоветскую направленность публикуемых ею писаний и исходить они должны были от коммунистов только в случае, если те становились «бывшими коммунистами». Но об этом, понятно, не говорилось вслух — умалчивание об этом и составляло суть игры в беспристрастие.

Создавая рекламу Троцкому и троцкизму, буржуазная пресса сознательно пыталась оспаривать правильную квалификацию его взглядов как разновидности меньшевизма. Помилуйте, о каком меньшевизме может идти речь? — вопрошала «Берлинер тагеблатт», если «даже в советской печати борьба против троцкистов» и «борьба против «левых» используются как равнозначные понятия»[237]. Берлинская газета попросту мошенничала, поскольку печать в нашей стране давно уже заклеймила «ультралевую», а по сути дела мнимо — левую, «левую» в кавычках, капитулянтскую линию троцкистско — зиновьевской оппозиции. Буржуазная пропаганда пыталась настойчиво в сотнях статей внушить читателям, что Троцкий выслан не как контрреволюционер, а потому, что он «слишком большевик» («Дейли мейл»), сторонник «не национального, а интернационального коммунизма» («Нейе фрейе прессе»). «Большая печать» повторяла утверждения Троцкого, что он, отрицая строительство социализма в одной стране, якобы следует Ленину[238] и т. д.

Вместе с тем буржуазная пресса подняла лживую шумиху насчет того, будто, намечая программу коллективизации, ЦК ВКП(б) следовал… капитулянтским и авантюристическим планам троцкистов, решительно отвергнутых и осужденных партией[239].

КРЕСТОВЫЙ ПОХОД ПРОТИВ ПЯТИЛЕТКИ

Казалось, в 1929 году, в условиях развернутого наступления против капиталистических элементов, смешно было по — прежнему говорить о том, что в России вот — вот восторжествует буржуазный строй. Однако антисоветская пропаганда продолжала кричать об этом на всех перекрестках. Накануне ликвидации кулачества как класса она видела уже близкую реставрацию капитализма в факте существования неравенства в деревне. В тот самый год, когда быстро сокращался до незначительного минимума частный сектор не только в промышленности, но и торговле, на Западе продолжали писать о том, что «новая буржуазия возникает рядом с остатками старой». В то время когда набирала темпы социалистическая индустриализация, реакционная печать пророчествовала, или даже уже фиксировала, «неудачу государственного индустриализма» по всем линиям, и добавлялось: «Остаются две альтернативы — или Россия будет деградировать все больше и больше, превратившись в страну бедных крестьян, или большевистская партия должна выбросить за борт ее самые дорогие политические и экономические принципы, вернуться к частной торговле и частному контролю над капиталом»[240].

Все это писалось буквально в то самое время, когда советский народ под руководством партии приступал к осуществлению героического плана первой пятилетки. Цитаты взяты из серии статей московского корреспондента «Дейли телеграф» Е. Ашмид — Бартлетта, которого газета «Известия» тогда справедливо охарактеризовала как «сплетника» и «невежду». Как же следовало тогда назвать его коллег из английской «Дейли ньюс», итальянской «Корриера дела Сера», французской «Энформасион» и многих других, которые объявляли себя «московскими корреспондентами», не переступив границ Советской страны[241]. Например, один из них, Ф. А. Маккензи, объяснил, что коммунисты мечтают превратить всех крестьян в батраков, чтобы они работали на них, как прежде на помещиков [242].

Считая начало коллективизации концом нэпа, буржуазная пропаганда выкинула новый трюк. Восемь лет подряд она твердила, что нэп — свидетельство «крушения коммунистического эксперимента». И вдруг совершается поворот на 180 градусов — логика вообще не в почете у организаторов психологической войны, рассчитывающих на короткую память людей. Теперь объявляется, что отказ от нэпа — это, как пишет широко читаемый лондонский журнал «Экономист», «в действительности признак слабости». Оказывается, успешное вытеснение капиталистических элементов доказывает только одно — что коммунисты их боятся![243] Замечательная пропагандистская «логика», согласно которой можно объявить «слабостью» рабочего класса и его успехи в борьбе за свержение власти капитала и построение коммунизма. Первые пропагандистские выстрелы против пятилетки были целиком построены на этой «логике» наизнанку. В дополнение только ее именовали то «одним из величайших блефов, которые знает история» («Файнэншл Таймс»), то слепым подражанием… американским методам («Каррент хистори»), или даже — чему бы вы думали? — прусскому преклонению перед государством[244] и т. п.

Славные легендарные годы первой пятилетки, незабвенные в памяти нашего народа! Героическим трудом советского рабочего класса за три года вместо пяти был выполнен план по машиностроению, которое выросло в четыре раза, что вывело СССР в этой важнейшей отрасли тяжелой индустрии на второе место в мире после США. Развернулось широкое перевооружение всей промышленности и сельского хозяйства. Вступили в строй 1500 новых заводов и фабрик. Была создана автомобильная, тракторная, авиационная промышленность, значительно двинулась вперед энергетика, заметно выросла черная и цветная металлургия. Объем промышленного производства возрос в три раза. Советский Союз превратился из аграрной страны в индустриальную, стал мощной промышленной державой. Сельское хозяйство получило 120 тысяч тракторов, явившихся технической базой нового крупного сельскохозяйственного производства. Колхозный строй одержал решительную победу. Был ликвидирован последний эксплуататорский класс — кулачество. За годы пятилетки было подготовлено около 100 тысяч специалистов с высшим и средним техническим образованием, сотни тысяч квалифицированных рабочих для крупной промышленности. Началась коренная реконструкция Москвы и других городов. Все шире развертывалась культурная революция. В нашей стране был построен фундамент социализма, неизмеримо расширилась и упрочилась социальная база диктатуры пролетариата, опиравшаяся на нерушимый союз с колхозным крестьянством. К началу 1933 года пятилетний план был выполнен. Страна приступила к осуществлению второго пятилетнего плана, годы которого стали периодом завершения социалистической реконструкции народного хозяйства — временем новых, поистине богатырских свершений советского народа.

Успехи советского народа были еще более разительными на фоне невиданного по силе, глубине и размаху мирового экономического кризиса 1929–1933 годов, охватившего весь капиталистический мир. Объем промышленного производства в крупнейшей стране капитализма США сократился более чем вдвое, число безработных достигало 17 миллионов человек. Миллионы доведенных до крайней нищеты безработных насчитывались в Германии и других западноевропейских странах. Чрезвычайной остроты достигли классовые противоречия. Империалистическая буржуазия все более стала делать ставку на установление открыто террористической диктатуры фашистского типа. В январе 1933 года в Германии власть перешла в руки нацистов.

Антисоветская пропагандистская война в годы первой пятилетки приняла невиданные прежде масштабы. Попытки реакционной печати оболгать пятилетку велись с разных сторон. В 1930 году еще преобладала линия наигранного скепсиса. Верить в успех пятилетки все равно, что верить в чудеса — такой вывод сделала серия статей, опубликованных лондонской «Дейли ньюс»[245]. Подчеркивая гигантские трудности, которые предстоит преодолеть Советам, и годы, которые нужны для этого, «Нью — Йорк Таймс» писала об «опиуме пятилетки»[246]. Вместе с тем тут же отмечалось, что якобы при капитализме подобный рост промышленности протекал бы более гладко и быстро[247]. Это был прямой обман, особо вопиющий, поскольку как раз тогда капитализм проявил свои способности к чудовищному разрушению производительных сил общества. Кроме того, даже в наилучшие для капитализма годы рост производства в буржуазных странах происходил во много раз медленнее, чем в Советском Союзе во время первой пятилетки.

Антисоветской пропагандой в данном случае руководило не только стремление принизить советские темпы. В обстановке невиданного экономического кризиса в части буржуазной печати стали проглядывать ростки новых взглядов, которые впоследствии, через три десятилетия, получили название теории конвергенции — сближения капитализма и социализма [248]. В западной прессе публиковалась масса материалов, представляющих дело таким образом, что в России просто, мол, развертывается промышленная революция, которая в Западной Европе происходила в XVIII и XIX веках. О том, что в итоге промышленной революции было создано капиталистическое общество с его непримиримыми классовыми противоречиями, а в ходе пятилетки закладывался фундамент социализма, — такую «мелочь» просто игнорировали. «Вероятно, промышленная революция, единственная настоящая революция в новой истории — это единственное, что останется от героических усилий Советов» [249], — писала американская печать.

Чтобы ослабить бурно возраставшую в годы пятилетки притягательную силу советского примера для трудящихся масс, изобреталось немало и других пропагандистских ухищрений. Красочно расписывались те неизбежные жертвы, на которые добровольно шли советские люди во имя светлого будущего своего народа и своей страны. Реакционная пропаганда всячески пыталась убедить трудящихся капиталистических стран в том, что советский рабочий класс «против» или хотя бы «равнодушен» к пятилетке. Как ранее годами твердилось, будто бы советские рабочие были на стороне троцкистско — зиновьевского антипартийного блока, так теперь объявлялось об их мнимой поддержке правой оппозиции. Корреспондент «Таймс», сумевший выискать неверие в будущее плана у большинства рабочих, тут же добавлял, что, вероятно, к власти придут правые, «имеющие опору» в рабочем классе [250]. «Дейли мейл» (по — английски «Ежедневная почта»), которую в Англии прозвали «Дейли лай» — «ежедневной ложью», регулярно сообщала о крахе пятилетки[251], «Дейли экспресс» сделала даже открытие, что «рабочие саботируют пятилетку» [252].

Впрочем, накануне появления этого «открытия» другая лондонская твердолобая газета, «Дейли телеграф», писала о «невиданном в истории» «пламенном энтузиазме» советских людей, чтобы тут же добавить, будто он привел все же к провалу пятилетнего плана. Россия, заключала эта газета, или отбросит «самоубийственное экономическое безумие коммунистического доктринерства», или наступит «полный крах индустриализации России»[253]. Знакомые слова! Их как заклинания повторяла реакционная пропаганда на каждом новом этапе развития советского общества, обещая ему всяческие беды, если оно не отречется от марксизма — ленинизма. А параллельно — тоже уже неизвестно в который раз — обсуждается тема «отречения». «Ленинская программа отброшена», — кричит заголовок в «Нью — Йорк сан»[254] на втором году пятилетки. «Отход от коммунизма», — гласит название передовой «Таймс» незадолго до досрочного выполнения пятилетнего плана [255]. «Отступление от Маркса», — резюмирует через несколько месяцев «Нью — Йорк геральд трибюн»[256], правда, уже в качестве рекомендации Советам.

И нэп объявлялся «отходом», и то, что буржуазная печать называла «ликвидацией нэпа». Если в середине 20–х годов «отречением от ленинизма» именовали якобы недостаточное противодействие развитию частного сектора в экономике, то теперь за то же «отречение» выдается политика полного вытеснения этих элементов из промышленности, сельского хозяйства и торговли страны.

Но вот пятилетка успешно завершена — реакционная печать пытается начать новую песню, что машины, может быть, у большевиков и появились, а умения ими пользоваться нет![257]. «Морнинг пост» даже утверждала, что тракторы в сельском хозяйстве надежд не оправдали и «имели большой успех только в качестве кинопропаганды»[258]. Вторая пятилетка, мол, объявлена вообще, чтобы скрыть неудачу первой, «догадывались» многие реакционные газеты[259].

Впрочем, у буржуазной пропаганды имелся и «запасной вариант». Если пятилетки будут успешными и приведут к росту благосостояния советского народа, заявляла «Нью — Йорк Таймс», то это якобы заставит его отказаться от коммунизма[260]. Этому вымыслу судьба уготовила тоже долгую жизнь — сколько раз его использовали в идеологической войне против СССР в 60–е годы. Впрочем, вряд ли даже самые тупые из западных пропагандистов сейчас повторят тогдашнюю «теорию», согласно которой колхозник, овладев новой техникой, «на тракторе въедет в Кремль» для борьбы против большевиков [261].

Создавая «санитарный кордон» лжи вокруг Страны Советов, буржуазная печать постоянно обрушивалась на рабочие делегации, посещавшие СССР и стремившиеся разорвать завесу клеветы.

Даже либеральные газеты дружно обвиняли членов делегаций в «легковерии», «наивности», неспособности понять увиденное и тому подобных грехах[262].

Аналогичным нападкам подвергались книги и высказывания таких известных писателей и общественных деятелей, как Бернард Шоу или супруги Вебб, пытавшихся объективно оценить героический труд и победы советского народа.

Выступления буржуазной печати против СССР не руководились из какого‑то единого центра, подобная направляющая рука была видна лишь во время той или иной особенно ожесточенной газетной кампании в течение определенного времени и в одной стране. Причем если речь шла не о фашистских, государствах с их «унифицированной» прессой, то очередной приступ антисоветской истерии охватывал не все периодические издания. Антисоветская линия печати менялась в зависимости от взаимоотношений данной буржуазной страны в данный период времени с Советским Союзом, от внешнеполитической программы различных партий и других аналогичных причин. Эти же факторы способствовали иногда появлению относительно объективных материалов, являвшихся данью настроениям трудящихся масс и отчасти результатом стремления честных журналистов и общественных деятелей без предвзятости разобраться в советской жизни. Однако очень часто подобные правдивые материалы были лишь ложкой меда в бочке дегтя, которым буржуазная печать пыталась окрасить нашу страну в сознании миллионов своих читателей. Антисоветская кампания, несмотря на особенности, которые она приобрела в отдельных странах, и на то, что буржуазные издания сами противоречили себе и опровергали друг друга, сводилась на каждом этапе к пропаганде нескольких, всегда лживых, утверждений о нашей стране, которые вполне отвечали социальному заказу, полученному этой печатью от капитала, иногда в виде простого приказа газетных королей.

Бурный рост советской экономики привел к быстрому увеличению оборонной мощи нашей страны. Реакционная печать, постоянно обсуждая эту тему, и здесь опровергала себя на каждом шагу. С одной стороны, это было время довольно открытых призывов к новой интервенции, для чего требовалось всячески принижать силу Красной Армии. Так, например, «Дейли телеграф» опубликовала серию антисоветских статей известного писателя А. Беннета, который утверждал, что во время своей поездки по СССР он видел часового, заснувшего на посту, и неточную учебную стрельбу военных кораблей. Вывод: «Я думаю, что любая европейская армия разгромит русскую армию в течение нескольких месяцев» [263]. Английские газеты писали: большевики могут купить самолеты (в создание советской авиационной промышленности вначале вовсе не хотели верить), но им не обучить собственных летчиков [264], и т. п.

С другой стороны, шло запугивание «красным милитаризмом». Если одна часть буржуазной печати годами призывала к новой интервенции против Советского Союза, то другая часть все это время продолжала кричать о «военном психозе» в нашей стране и что даже чисто оборонные меры с ее стороны могут вызвать лишь гонку вооружений у «пацифистской» буржуазной Европы[265].

Говоря о любом событии внутриполитической жизни, например о разгроме правой оппозиции, антисоветчики уверяли, что он «усиливает сторонников войны» в СССР. Каждая годовщина Октябрьской революции служила поводом, чтобы напомнить о мнимом намерении СССР «свергнуть силой все правительства на земле»[266].

Советский Союз, проводивший последовательную политику мира, изображался «реальной угрозой для Восточной и Центральной Европы в военном смысле», которая, моя, мешает восстановить «международное доверие»[267]. В Советском Союзе наблюдается «военный психоз», в тысячный раз повторил осенью 1932 года лондонский «Экономист» [268].

Нередко те же самые газеты, например «Дейли телеграф», и одобряли планы интервенции и пытались осмеять «страх» Советского Союза перед «капиталистической агрессией» [269].

Газета «Ивнинг ньюс» уверяла: советскому правительству, «как и всему миру, отлично известно, что никто не собирается вести войну против России»[270]. В тот же день в еще одной английской газете, «Бирмингем пост», можно было прочесть: «Сказки о планируемой иностранной агрессии. Да, это просто сказки, и ничего более. Советская Россия не имеет соседей, чьей враждебности следовало бы опасаться» [271]. Эти заявления отделяют менее чем три недели от установления гитлеровской диктатуры в Германии.

Поистине иногда и в лживых заявлениях бывает заключен поучительный исторический урок! А после захвата власти гитлеровцами стали помещаться статьи, в которых уже доказывалось, что коммунисты — сторонники войны: «Если для нацистов и фашистов война — это религия, то для большевиков она, если это возможно еще, нечто большее — вечный и основной инстинкт, столь же естественный, как дыхание», — беспардонно лгала британская реакционная газета [272].

В условиях, когда гитлеровская Германия развернула активную подготовку к войне, часть английской консервативной печати в один голос с нацистами стала обвинять СССР в том, что якобы он «натравливает» европейские страны друг на друга[273].

Между прочим, вскоре после прихода Гитлера к власти в реакционных изданиях начинают появляться статьи явно провокационного толка, что, мол, Советское правительство боится войны, «допустило» установление нацистской диктатуры и что это подрывает авторитет Кремля «в глазах русской молодежи»[274].

Советская молодежь! Сколько места уделялось ей годами в реакционной печати! Ей приписывали «оппозиционность» советскому строю и вражду к западной цивилизации, «разочарованность» и «фанатизм», «отравленность пропагандой» и равнодушие ко всему, кроме техники, разрыв с национальными традициями и национализм. Всего не перечислишь. Старые расчеты на молодежь, каждый раз оказывавшиеся просчетами врагов социализма!

После 1933 года центр антисоветской пропаганды переместился в нацистскую Германию, ставшую и главным очагом военной опасности. Однако и реакционная печать других западных стран не прекратила своих усилий на поприще пропагандистской войны против Советского Союза. Теперь она стала частью политики поощрения фашистской агрессии, подталкивания ее на Восток россказнями о «слабости» СССР, воспроизведением о нем всех мыслимых клеветнических небылиц. Антисоветская и антикоммунистическая пропаганда была той идеологической оболочкой, в которой французские реакционеры совершили во второй половине 30–х годов поворот от прежнего «немцеедства» к потворству нацистской агрессии, а впоследствии к выдаче самой Франции гитлеровским захватчикам [275]. Такой же путь проделали и реакционные правящие круги ряда европейских стран.

ПРИШЕСТВИЕ БОЛЬШОЙ ЛЖИ

К числу своих упущенных возможностей выиграть первую мировую войну германские милитаристы относили промахи и недостатки немецкой пропаганды. Признания Гинденбурга и Людендорфа на этот счет были хорошо усвоены как урок на будущее.

Во введении к одному из трудов по теории пропаганды, изданному тогда в Германии, так характеризовалось ее значение: «Орудие, которым нас победили, орудие, которое осталось за нами, орудие, которое завоюет нам вновь подъем» [276]. Учитывая опыт войны, Людендорф, ставший вместе с Гитлером участником пресловутого фашистского «пивного путча» в Баварии в 1923 году, писал: «Хорошо поставленная пропаганда должна далеко обгонять развитие политических событий. Она должна расчищать дорогу для политики и подготовлять общественное мнение незаметно для него самого. Прежде чем политические намерения превратятся в действия, надо убедить мир в их необходимости и моральной оправданности»[277].

Один из немецких буржуазных специалистов по пропаганде, Ф. Шенеман, в книге «Искусство влияния на массы в США» добавлял: «Вопрос об «абсолютной» или чистой правде в пропаганде такой же праздный, как старый знакомый вопрос — сколько ангелов могут танцевать на острие иглы. Мы должны выступать с нашей правдой» [278].

Гитлер в «Майн кампф» тоже заявлял тогда, что нельзя допустить положения, сложившегося в годы войны, когда «в Англии… пропаганда была первоклассным оружием, а у нас она давала занятие безработным политикам».

Еще в 20–е годы были испробованы главные приемы фашистской пропаганды. Геббельс, являвшийся главарем берлинской организации нацистской партии, заполнял ее орган — газету «Ангрифф» статьями о защите интересов угнетенных против эксплуататоров.

Именно тогда были отработаны «принципы» вульгарности, беспринципной лжи и клеветы на всех противников, создания мнимых героев и мучеников вроде штурмовика Хорста Весселя. «Задача пропаганды, — изрекал Гитлер, — не излагать с доктринерской точностью правду, если она благоприятна для противника, а непрерывно служить собственной стороне»[279]. Пропаганда «должна ограничиваться немногими темами и их повторять без конца»[280].

Гитлер проповедовал необходимость «большой лжи» — настолько огромной, что народ не поверит в возможность такой лжи и примет ее за правду.

Принципом фашистской пропаганды была крайняя беспринципность. Нацисты могли с полным основанием изображать себя перед буржуазией в качестве антипролетарской и консервативной силы, вместе с тем выступая перед трудящимися массами под маской антикапиталистической революционной партии, они одновременно рекламировали себя и как националистов и как социалистов. Грубой пропагандистской ложью было само название гитлеровской организации — «национал — социалистическая рабочая партия». Герман Раушнинг, одно время являвшийся приближенным Гитлера, писал: «Для национал — социалистов чем противоречивее и иррациональнее учение, тем лучше, тем эффективнее оно. Национал — социалистское руководство полностью отдавало себе отчет в том, что его сторонники воспринимают какую‑либо одну сторону учения, что масса никогда не в состоянии охватить его целиком»[281]. Еще до прихода к власти, обращаясь к представителям крупной буржуазии Гамбурга, Гитлер цинично разъяснил: «Прежде всего, необходимо покончить с мнением, будто толпу можно удовлетворить с помощью мировоззренческих построений. Познание — это неустойчивая платформа для масс. Стабильное чувство — ненависть… Массе нужен человек с кирасирскими сапогами, который говорит: этот путь правилен!» [282]

Для фашистских главарей было характерно презрительное отношение к народной массе, для которой изготовлялось идеологическое варево, именовавшееся «национал — социалистской доктриной».

Напротив, себя нацистская верхушка считала элитой, стоявшей выше этой доктрины, рассчитанной на уровень понимания плебса.

Его, конечно, не посвящали в людоедские «идеологические» мудрствования, которыми любили порой заниматься нацистские главари в тесном кругу. Это, конечно, не мешало фашистской пропаганде тысячекратно рекламировать и черпать доводы из старого идеологического арсенала германской реакции, особенно из геополитики, — теорий «естественных границ» и «жизненного пространства», «вождизма» и, конечно, прежде всего оголтелого расизма. А выводы, которые делались нацистами из этой людоедской теории, провозгласившими немцев расой господ, хорошо известны. Гиммлер объявил низшие расы сборищем недочеловеков. «Недочеловек, — уверял он, — это биологически на первый взгляд полностью идентичное человеку создание природы с руками, своего рода мозгом, глазами и ртом. Но это совсем иное, ужасное создание. Это лишь подобие человека, с человекоподобными чертами лица, находящееся в духовном отношении гораздо ниже, чем зверь».

Гиммлер говорил: «Живут ли другие народы в изобилии или дохнут с голоду, интересует меня лишь в той степени, в какой мы нуждаемся в рабах».

В идеологической обработке германского населения гитлеровцы использовали чувство национального унижения, которое испытывали многие немцы в условиях, когда страны Антанты открыто не считались с интересами побежденной Германии, предъявляли оскорбительные требования, подчеркивавшие ее неравноправное положение на международной арене. Это чувство тем более усиливалось, что подавляющее большинство населения не было согласно с тезисом об единоличной вине Германии за первую мировую войну, снимавшим ответственность с империалистов Антанты. Фашистская пропаганда отлично использовала то обстоятельство, что попытки германских либералов и социал — демократов добиться путем переговоров с западными державами удовлетворения насущных требований Германии не привели к желанным результатам. Это делало внешне убедительными утверждения нацистов, что только сила сможет помочь Германии снова занять ее законное место в мире.

Внутри Германии пропаганда войны велась с открытым забралом. Мысль о войне внутренне присуща немецкому народу, внушал читателям журнал «Deutsche Wehr» в декабре 1935 года.

«Эта мысль является его единственной страстью, его единственным наслаждением, его пороком и его спортом, словом, это его подлинная одержимость»[283].

Формально обращаясь к логике, фашистская пропаганда на деле апеллировала к психологии немцев. Стремясь завоевать их на свою сторону, она сообщала им то, что они хотели бы услышать, не скупилась на любые обещания. Гитлеровская пропаганда — это циничное оперирование «большой ложью», спекуляция на политической отсталости и предрассудках значительной части немецкого населения и тупости обывателя, это игра на глупости, низменных инстинктах, это искажение доводов противника, подмена опровержения его аргументов личными нападками, сопровождавшимися безудержным самовосхвалением. Не менее характерно для фашистской психологической войны ее монопольное положение, интенсивность, концентрация всех средств воздействия на народ: печати, радио, речей на массовых митингах, церковных проповедей, школьных уроков и так далее. Фашистская пропаганда пыталась заставить население поверить в те или иные утверждения нацистского правительства, которые, кстати сказать, обосновывались одними и теми же унифицированными «аргументами».

Гитлеровская пропаганда сопровождалась цепью политических и социально — экономических мероприятий для доказательства того, что нацисты выполняют данные ими обещания. Лихорадочное вооружение, введение всеобщей воинской повинности и другие аналогичные меры в условиях завершившегося циклического кризиса способствовали относительно быстрому рассасыванию безработицы.

Были проведены мероприятия, которые (сугубо временно) способствовали укреплению положения части ремесленников и зажиточной верхушки деревни. Все это в соединении с шовинистическим дурманом с перспективой получить свою долю от ограбления чужих народов и стран оказывало деморализующее влияние даже на социальные слои, которые ранее слабо поддавались нацистской агитации.

Одним из первых мероприятий нацистов после прихода к власти была централизация политической пропаганды. В марте 1933 года был обнародован подписанный президентом Гинденбургом и рейхсканцлером Гитлером декрет о создании министерства «народного просвещения и пропаганды». Ему были подчинены вся печать, радио, книгоиздательства, театры, киностудии, музеи, научные институты, специализирующиеся в области социальных наук, и другие учреждения, связанные с идеологическим влиянием на население. Новому министерству была поручена заграничная пропаганда (ранее направлявшаяся министерством иностранных дел), вся деятельность (как было сказано в декрете) по «духовному воздействию на другие нации».

«Унификация» прессы означала не просто, что печать проводила фашистские взгляды, министерство пропаганды ежедневно все годы нацистского господства предписывало самые тонкие изменения и нюансы в освещении и оценке событий — вплоть до шрифта, которым набирались заголовки. (С 1940 года эти предписания называли «лозунгами дня».) Так, например, в мае 1936 года газета «8 Uhr Abendblatt» была конфискована за слишком откровенный заголовок «Потребуется дополнительный миллиардный налог». Даже «Ангрифф» вызвала гнев Геббельса, поместив после захвата Чехословакии в 1939 году корреспонденцию под названием: «Франция не видит причин для вмешательства». Такое название могло привести к мысли, что рейх опасается французских действий, когда, мол, все вопросы фюрер решает мановением руки[284].

Сотрудникам газет, не угодившим начальству, угрожало исключение из списка журналистов и полная невозможность найти работу по специальности, а при более тяжких «проступках» — отправка в концлагерь, Впрочем, подчиняя себе прессу, Геббельс стремился к тому, чтобы внешне не была вполне ясной степень «унификации». Так, при разгроме и закрытии в 1933 году большого числа нефашистских газет была оставлена либеральная «Франкфуртер цейтунг» (продолжавшая выходить до августа 1943 г.). Она сохранила отчасти свою прежнюю либеральную фразеологию, в которую, однако, облекалось чисто нацистское содержание. Геббельс предоставил такое особое положение «Франкфуртер цейтунг», поскольку ее широко читали за границей, а также в кругах германской интеллигенции. Газета, таким образом, превратилась в орудие воздействия на те слои, которые слабо воспринимали открытую фашистскую пропаганду.

В 30–е годы приобретает большое значение радиопропаганда. Систематически политическая пропаганда по радио в Англии велась с 1932 года (так называемая «имперская служба» английского радиовещания). Франция начала передачи для своих колоний еще в 1931 году. Особый размах приобрела радиопропаганда в фашистских государствах, рассчитанная не только на население этих государств, но и на зарубежную аудиторию. Так, итальянские радиостанции передавали программы на 18 языках[285].

Радио стало в руках Геббельса наряду с прессой главным орудием в психологической войне против немецкого народа и народов других стран.

Объектом зарубежной пропаганды Геббельса были в первую очередь 27 миллионов немцев, проживавших тогда за пределами германских границ, и, конечно, народы тех стран, которые должны были стать жертвами нацистской агрессии.

Часто нацистская пропаганда механически использовала приемы, приносившие результаты внутри Германии, в материалах, рассчитанных на зарубежного слушателя и читателя, что сильно снижало ее эффективность даже там, где у Геббельса были все основания рассчитывать на успех — прежде всего путем использования страха правящих классов перед коммунизмом.

ФИАСКО В ЛЕЙПЦИГЕ

Гитлеровцы пришли к власти, усиленно раздувая кадило антикоммунизма. Поддержание антикоммунистического психоза внутри Германии стало для них формой укрепления своего кровавого господства, подавления всякой оппозиции перевооружению Германии и выторговывания все новых и новых уступок от реакционных кругов западных держав во имя укрепления рейха как оплота против большевизма. В рамках этого политического курса и была замыслена и осуществлена преступная провокация — поджог германского рейхстага, который должен был создать предлог для развязывания кампании террора против всех противников нацизма. Инсценировка процесса над коммунистами, которых лживо обвинили в поджоге, была призвана придать бешеной пропагандистской кампании международный характер, превратить ее в постоянно действующее орудие гитлеровской политики агрессии. Как известно, события на процессе развернулись совсем не так, как рассчитывали Гитлер, Геринг и Геббельс. Для истории психологической войны интересно отметить, что эту пропагандистскую кампанию, начатую Геббельсом для усиления власти нацистов, через четверть века попытались повторить в Западной Германии для их реабилитации.

В мае 1967 года в печати среди массы текущих новостей промелькнуло сообщение из Западного Берлина — местный суд по просьбе некоего ван дер Люббе пересмотрел дело его брата Маринуса, казненного в январе 1934 года гитлеровцами по обвинению в «государственной измене и умышленном поджоге, угрожавшем жизни людей»[286].

С Маринуса ван дер Люббе было снято обвинение в государственной измене и оставлена лишь ответственность за признанный неоднократно им самим поджог зданий рейхстага.

Люди старшего поколения читали о ван дер Люббе в газетах во время Лейпцигского процесса, происходившего с 21 сентября по 23 декабря 1933 года; другие знали о нем из исторических работ. Почему же все‑таки почти через четверть века после судилища в Лейпциге западноберлинская юстиция проявила заинтересованность в частичном оправдании этого голландского анархиста, умственного дегенерата, вольно или невольно сыгравшего на руку фашистским провокаторам? Чтобы ответить на этот вопрос, надо вернуться на несколько лет назад.

В 1959 году и начале 1960 года известный западногерманский журнал «Шпигель» опубликовал в ряде номеров работу о поджоге рейхстага, написанную, как было сказано, «на основании рукописи» Фритца Тобиаса, в то время правительственного советника земли Нижняя Саксония в ФРГ[287].

Она подана как разоблачение «исторической легенды». Нет, не о поджоге 27 февраля 1933 года рейхстага коммунистами. С этой лживой выдумкой фашистов было покончено тогда же, в памятном 1933 году. Георгий Димитров, арестованный германскими фашистами, не оставил камня на камне от этого клеветнического вымысла, изобретенного гитлеровцами.

«Шпигель» и не пытался прямо пересказать ложь гитлеровцев. Он «только» стремился оправдать самих нацистов, которых Димитров перед всем миром заклеймил как действительных поджигателей!

Что же старались представить в виде «легенды» реакционные журналисты и историки в ФРГ, обращаясь к материалам Лейпцигского процесса? «Шпигель» дает на это прямой ответ. Ему бы хотелось отрицать неопровержимый факт поджога рейхстага гитлеровцами, который неразрывно связан в сознании человечества с разжиганием фашистской Германией пожара второй мировой войны. Именно поэтому в отравленной ядовитыми парами милитаризма и реваншизма атмосфере Западной Германии и родилось стремление изменить вердикт истории, смыть с нацистской банды клеймо поджигателей рейхстага. И все это, разумеется, проделывало» якобы исключительно в интересах исторической истины, с лицемерными ссылками на то, что репутация гитлеровских преступников, мол, все равно не изменится от того, являются ли они поджигателями рейхстага.

Кто же тогда подпалил здание рейхстага? Ответ Фритца Тобиаса — и многих последовавших по его стопам в боннской публицистике — категоричен: Маринус ван дер Люббе, и только он один. Именно он пробрался (не замеченный никем!) в рейхстаг и поджег его с помощью принесенных материалов сразу в тридцати и более местах. Причем все это проделал полуслепой человек почти на глазах у почему‑то ослепшей охраны![288]

К великому сожалению для новейших опровергателей «легенды», им очень мешают усилия, предпринимавшиеся накануне и во время Лейпцигского процесса теми самыми гитлеровцами, для реабилитации которых и были затеяны все эти мнимые поиски исторической истины. Сообщив об аресте ван дер Люббе, нацисты поспешили объявить его членом Голландской компартии и (заодно, чтобы обосновать волну кровавого террора, развернутого не только против коммунистов, но и против социал — демократов) «имеющим связи» с социал — демократической партией Германии[289].

Германские полицейские власти, осуществляя задуманную антикоммунистическую провокацию, усердно собирали свидетельства того, что ван дер Люббе не действовал, да и не мог действовать, в одиночку. Подобное доказательство было необходимо подручным Геринга и Геббельса, чтобы обосновать сфабрикованную ими ложь: голландец «совершил поджог по заданию компартии с целью дать сигнал к свержению в Германии существующего строя». Слишком поздно сообразили заправилы процесса, что эти розыски сообщников ван дер Люббе — в условиях, когда Димитров и его соратники беспощадно разоблачали нацистские фальшивки, когда немецкие коммунисты, не только рискуя, а прямо‑таки жертвуя жизнью, давали правдивые свидетельские показания на суде — могут привести к самым неожиданным и неприятным для нацистов открытиям. Димитров сразу же и до конца использовал этот промах врагов, что помогло внести ясность в вопрос, кто являлся поджигателем рейхстага.

Димитров еще при чтении обвинительного акта обратил внимание на одно обстоятельство, которое потом было подтверждено показаниями всех свидетелей — крайне быстрое распространение огня. Менее чем за полчаса пламя охватило массивное каменное здание, в котором не было легковоспламеняющихся предметов, обрушился даже стеклянный купол над залом пленарных заседаний, и огонь вырвался наружу. Вызванные в середине процесса три эксперта дали заключение, что рейхстаг был подожжен несколькими лицами, действовавшими очень умело и с помощью многих технических средств (например, большого количества жидкого горючего и различных химических препаратов, от которых только и могли быстро загореться обшивка стен зала заседаний и дубовая мебель). Критически анализируя свидетельские показания, в том числе и явно сфабрикованные данные допроса ван дер Люббе, на предварительном следствии, Димитров установил, что в здании рейхстага были произведены два поджога. Один небольшой пожар был действительно вызван ван дер Люббе в помещении ресторана при помощи угольных разжигалок, салфеток, занавесок. Но этот небольшой пожар, который бы погас сам собой, не имел отношения к поджогу, от которого пламя охватило все здание. Главный пожар был вызван поджогом в зале пленарных заседаний с использованием технических средств[290].

Следует добавить, что пожар имел 30–40 очагов, его удалось погасить только через два часа.

Ван дер Люббе утверждал, что действовал в одиночку. Но на предварительном следствии он говорил и о «других». На суде у него однажды вырвалось: «Я слышал голоса в соседнем помещении».

В ходе судебного следствия выясняется возможность, что поджигатели проникли через подземный ход. Это был настоящий лабиринт, в котором могли разобраться лишь люди, хорошо знакомые со зданием, а не полуслепой ван дер Люббе. Одно из ответвлений подземного хода заканчивалось непосредственно у швейцарской дворца Геринга, там постоянно дежурили эсэсовцы и штурмовики.

Этот вывод Димитрова, который был сделан еще на суде, позже получил многочисленные подтверждения. Сохранилось письмо, написанное главарем берлинских штурмовиков Карлом Эрнстом, который вскоре в числе других нацистов, оппозиционных в отношении Гитлера, был убит в «ночь длинных ножей», летом 1934 года. По утверждению Эрнста, он участвовал в совещании вместе с Герингом, Геббельсом и начальником берлинской полиции графом Гельдорфом. На этом совещании обсуждались различные варианты политической провокации, которая послужила бы удобным предлогом для развязывания кампании террора против коммунистов. Отвергнув первоначальный план — инсценировку покушения на Гитлера, — нацистские главари решили поджечь рейхстаг с помощью надежных людей, которые проникнут в здание через подземный ход, оканчивающийся у резиденции Геринга.

Через некоторое время после совещания Эрнсту было сообщено, что нашли лицо — голландца ван дер Люббе, которого решили выдать за коммуниста и свалить на него вину за поджог.

Это признание Эрнста дополняется свидетельством некоего Джона Каэна, который проживал в 1933 году в Германии, а потом бежал в Англию. В его письме, которое опубликовала 20 марта 1961 года газета «Дейли телеграф», говорится, что Каэн присутствовал на сеансе «прорицателя» Яна Гануссена, пользовавшегося известностью среди суеверных нацистских верхов. Гануссен заранее узнал у Эрнста о готовившемся поджоге. Гельдорф вручил Гануссену запечатанный пакет, где находилась бумага, содержащая вопрос: «Достигнет ли в ближайшие несколько дней цели группа с тщательно разработанным планом?» Шарлатан в ответ написал: «План группы вполне удастся, вижу, как горит объятый пламенем знаменитый Валлотт». Зданием Валлотт берлинцы именовали рейхстаг. Немногие дни отделяли эти «пророчества» от поджога рейхстага. (Гануссен был арестован через несколько недель после этого и убит. Гельдорф был повешен после раскрытия «генеральского заговора» против Гитлера в 1944 г.)[291].

Президент данцигского сената Раушнинг в книге «Беседы с Гитлером» рассказывает, что он, вызванный к фюреру, слышал в приемной беседу между Гиммлером, Герингом и другими видными нацистами. «Геринг рассказал им о подробностях пожара в рейхстаге, — пишет Раушнинг. — В то время в партийных кругах еще тщательно хранилась тайна о пожаре… Только из этого разговора я узнал, что рейхстаг был подожжен самим нацистским руководством… Геринг говорил, как «его парни» пробрались в здание рейхстага подземным ходом из президентского дворца, как у них было лишь несколько минут времени и как их едва не застигли. Он выразил сожаление о том, что «все место» не было совершенно сожжено. В спешке они не смогли сделать «всю работу полностью».

На Нюрнбергском процессе главных немецких военных преступников начальник германского генерального штаба Гальдер признал, что в 1942 году во время обеда в день рождения Гитлера слышал, как Геринг цинично хвастал: «Я единственный, кто действительно знает рейхстаг. В конце концов, поджег его я».

Журнал «Шпигель» пытался разными путями опорочить эти показания или тенденциозно истолковать таким образом, чтобы они не противоречили теории о непричастности нацистов к поджогу.

Из материалов процесса и разысканных архивных документов отбиралось лишь то, что способно поддерживать версию о ван дер Люббе как единственном поджигателе. С самым серьезным видом в качестве доказательства приводились показания нацистов и полицейских в 1933 году и позднее, разумеется, всячески пытавшихся заметать следы.

В 1969 году группа авторитетных французских и западногерманских деятелей привела новые доказательства несостоятельности попыток снять с нацистов обвинение в поджоге рейхстага, но к этому времени эти попытки имели уже десять лет от роду…

Так сомкнулись через десятилетия две пропагандистские акции: одна фашистская, другая профашистская и неофашистская. Нельзя сравнивать их по размаху и по политическому значению, но по своему смыслу они очень близки, будучи направленными на обслуживание реакционной внутренней и экспансионистской внешней политики германского империализма.

МИР НА УСТАХ МИНИСТРА РЕЙХСПРОПАГАНДЫ

Накануне прихода к власти Гитлер говорил своим приближенным: «Мы никогда не добьемся мирового господства, если в центре нашего развития не будет создано мощное, твердое как сталь ядро из 80 или 100 миллионов немцев». Территорию этого «ядра», помимо Германии, должны были составить Австрия, Чехословакия и западная часть Польши. «Великогерманский рейх» должен был быть окружен цепью стран — сателлитов — Венгрия, Румыния, Сербия, Хорватия, Польша, Финляндия, Прибалтика, Украина, ряд государств на Кавказе и т. д. После этого предстояло захватить Бразилию, Аргентину, Мексику, потом другие латиноамериканские страны, за которыми наступила бы очередь США, где, по словам Гитлера, нацисты установили бы «преобладание наших германо — американцев». Одновременно под немецкий контроль должны были перейти все английские, французские и голландские колонии, то есть Африка, Индия, Индонезия и десятки других территорий и стран.

Нацистский фюрер поучал своих сподручных, что пропагандистская канонада должна предшествовать наступлению, подобно артиллерийской подготовке. «Врага следует деморализовать и привести в состояние пассивности… — заявлял фашистский главарь. — Наша стратегия должна подорвать врага изнутри, завоевать с его же помощью. Духовное смятение, противоречия чувств, нерешительность, паника — вот наше оружие» [292].

В нацистские радиопередачи неизменно включалась пропаганда «непобедимости» рейха, распространение пораженческих настроений путем подчеркивания жертв, связанных с сопротивлением Германии, отрицание до самого последнего момента агрессивных намерений Берлина в отношении данной страны, уверение, что ее союзники в действительности скрытые враги, и т. п. В беседах с Раушнингом Гитлер добавлял, что начинать он будет с жестов примирения, заключения любых договоров, которые позволят получить время для перевооружения. «Я буду двигаться этапами», — подчеркнул Гитлер.

После прихода нацистов к власти в январе 1933 года начался первый «этап».

В первые месяцы после установления фашистской диктатуры в Германии гитлеровское правительство было занято подавлением своих политических противников внутри страны. Кровавый террор против всех антифашистов гитлеровцы сопровождали разъяснениями, что они заняты спасением не только Германии, но и всей Европы от «коммунистической угрозы».

1 февраля 1933 года нацистское правительство сформулировало свою внешнеполитическую программу в двух сознательно неопределенных принципах: 1) «утверждение права на жизнь», 2) «восстановление свободы». Фашистская пропаганда поспешила разъяснить, что Германия борется только за равноправие, которое, кроме всего прочего, является залогом того, что она сможет сыграть свою роль в борьбе против большевизма. В удовлетворении германских требований, заявил Гитлер корреспонденту «Дейли мейл» 7 февраля 1933 года, заинтересован весь мир. Вместе с тем фюрер уверял, что он хочет прийти к всестороннему соглашению по всем неурегулированным вопросам с Францией, Англией и США. Получалось так, будто Гитлер недоволен даже Версальским договором главным образом потому, что он мешает Германии сыграть подобающую ей роль в ликвидации мирового коммунизма. Гитлеровцы стремились выиграть время для перевооружения и подготовки к агрессии. Фашистская пропаганда в это время ставила одной из главных задач — усыпить подозрения встревоженных европейских народов, убедить их, что людоедская программа Гитлера, изложенная им в книге «Моя борьба», лишь «теоретические» размышления, к тому же относящиеся к прошлому и не влияющие на курс внешней политики Германии.

В сентябре 1933 года в Женеву — место, где происходили заседания Лиги наций, — явился собственной персоной министр пропаганды доктор Геббельс. Он произнес речь перед иностранными журналистами, которую потом тысячекратным эхом повторяла, уточняла, дополняла, комментировала, восхваляла нацистская печать и радио. С опытностью профессионального шулера Геббельс старался представить нацизм как респектабельное, хотя и «революционное», движение, выражающее желание нации, чтобы ею управляли «с силой и волей». Он много распространялся о том, что нацизм якобы не предназначен для экспорта, что это «чисто немецкое» явление, что Германия целиком занята внутренними делами и поэтому менее всего склонна осуществлять какие‑то акции за рубежом. Но главное, конечно, Геббельс привычно размахивал антикоммунистическим кадилом: «Мы считаем, что будущая Европа, — вещал он, — будет в долгу перед нами за то, что мы создали крепкую стену против анархии и хаоса. Если Германия станет добычей большевизма, его нельзя будет остановить, и он затопит всю западную цивилизацию».

Уста прожженного демагога источали потоки лицемерного доброжелательства ко всем европейским соседям «третьего рейха».

Геббельс клялся, что Германия стремится только решить вопросы собственного национального существования, что она готова принять участие в ликвидации болезней, от которых страдает Европа.

«Это не имеет ничего общего с мщением и войной, — говорил он, — и было бы хорошо, если эти два слова были бы исключены из лексикона во время переговоров между народами… Пусть объединятся все, кто соединяет добрую волю с благородным стремлением врачевать те недуги, от которых страдают народы, и служить общему благополучию». Что же касается гитлеровской Германии, то она, по уверению Геббельса, была «готова с полной искренностью сотрудничать во имя мира во всем мире»[293].

Даже видевшие виды буржуазные журналисты протирали глаза от удивления при зрелище нацистского волка, с такой помпой облачившегося в овечью шкуру. Конечно, среди европейских политиков были обмануты лишь те, кто хотел быть обманутым, кому антикоммунизм окончательно ослепил взор и лишил рассудка, кто был готов, всячески подкармливая фашистского зверя, натравить его на Советский Союз. Но как раз эти круги оказывали едва ли не решающее влияние на «большую» капиталистическую прессу, которая поэтому — пусть для приличия с различно дозированными оговорками — сделала вид, что всерьез приняла медоточивые речи Геббельса и таким образом прямо подпевала унифицированной печати «третьей империи». А на значительную часть европейского общественного мнения, которое формировалось прежде всего этой прессой, такая оценка намерений гитлеровского рейха оказала усыпляющее влияние, расчищая путь для нацистских агрессоров.

Прошли немногие дни после излияний Геббельса в Женеве, и Германия, хлопнув дверью, вышла из Лиги наций. За этим последовала опять пропагандистская канонада, кампания по демонстрации миролюбия. «Кёльнише цейтунг» даже ссылалась на печальные для капиталистического мира результаты войны 1914–1918 годов и добавляла: «Нет никаких гарантий, что вторая мировая война принесет лучшие результаты, чем первая, и именно поэтому в Германии никто не помышляет о реванше»[294].

Германия, объявил Геббельс 18 февраля 1934 года, целиком посвятила себя внутренним задачам и уже дала вполне достаточно доказательств своих мирных намерений, поэтому пора удовлетворить ее право на «равенство» среди других народов. На обычном языке это означало требование не препятствовать германским вооружениям.

…30 июня 1934 года, кровавая «ночь длинных ножей», во время которой Гитлер расправился с руководителем штурмовиков Ремом и многими сотнями его подчиненных, а также заодно с другими неугодными лицами вроде генерала Шлейхера. На другой день вечером по радио выступил Геббельс, восхваляя фюрера за «геройскую» ликвидацию изменнических происков. «Ночь длинных ножей», воочию продемонстрировавшая звериный облик фашизма перед народами мира, вызвала шок и чувство гадливого отвращения даже у части западной буржуазной печати, и до и после 30 июня весьма благоволившей к нацистам.

Отлично зная цену этому «возмущению», Геббельс произнес 10 июля еще одну радиоречь: «30 июня в зарубежном зеркале».

Он пытался уверить, что события в Германии послужили объектом «лжи, клеветы и искажений, почти не имеющих подобных в истории журналистики». Министр пропаганды уверял своих слушателей, что эти события произошли «гладко и без потрясений». Просто — напросто фюрер благодаря «своему авторитету и поразительному мужеству» с молниеносной быстротой покарал небольшую кучку саботажников и карьеристов. При этом Геббельс всячески пытался затушевать действительный смысл событий — расправу с неустойчивыми мелкобуржуазными союзниками гитлеровской диктатуры, метал громы и молнии против заграничных «вымыслов» о том, что будто теперь главной опорой нацистов стал рейхсвер (что вполне соответствовало действительности). Конечно, в зарубежных откликах на 30 июня имелись отдельные ложные известия — не сразу удалось установить фамилии всех тех, кто был расстрелян.

Геббельс выпячивал два — три таких неверных сообщения — о гибели генерала фон Фритча и фон Гаммерштейна, — громогласно объявив, что они находятся в полном здравии. При этом рейхсминистр забывал, конечно, упомянуть о сотнях и сотнях казней в Мюнхене и Берлине.

В этой речи Геббельс окончательно распоясался. Министр, член правительства рейха в официальном выступлении нагло прокричал по адресу других держав: «А пошли они к черту!» (Pfui, Teufel). Эта саморазоблачительная грубость была сочтена серьезной ошибкой конкурентами Геббельса. А. Розенберг, главный редактор органа нацистской партии «Фёлькишер беобахтер» отметил позднее, 2 августа, в дневнике: «Я прервал свой отпуск, чтобы в связи с внешнеполитической обстановкой поговорить с Гессом. Я отправился на автомобиле в Мюнхен и со всей настойчивостью, на какую только был способен, заявил, что такие внешнеполитические речи, как речь доктора Геббельса, подвергают германскую империю тяжелой опасности только из‑за того, что один человек, лишенный чувства меры, дает волю своему языку и своему самолюбованию. Затем я стал ходатайствовать о передаче мне генеральных полномочий в области внешней политики всего нацистского движения» [295].

Позиции Розенберга как руководителя внешнеполитического отдела нацистской партии усилились, но главные рычаги в управлении нацистской пропагандой остались в руках Геббельса.

В январе 1935 года к Германии была присоединена Саарская область, до этого находившаяся под контролем Лиги наций. Хотя Гитлер заявил в речи по радио, что это его последнее территориальное требование, фашистские газеты начали кампанию за «возвращение» в рейх «немецких областей», входивших в состав Франции, Дании, Чехословакии, Польши и Литвы. Одновременно в мировой печати появилась масса материалов, свидетельствовавших о том, что Германия интенсивно вооружается, в частности, ведет лихорадочное строительство авиационных заводов, создает крупный военно — воздушный флот. Геринг провозгласил лозунг «Пушки вместо масла». Геббельсовская пропаганда первоначально делала упор на «беззащитность Германии». Еще 24 июня 1933 года министерство пропаганды сфабриковало фальшивку о том, что якобы над Берлином летали иностранные самолеты, сбросившие «вражеские» листовки, и что отсутствие военно — воздушных сил помешало немцам наказать нарушителей суверенитета страны.

Позднее акцент был перенесен на восхваление, без всякой конкретизации, возрождающейся мощи фатерлянда, что должно было еще больше подогреть опасения за рубежом. 16 марта 1935 года гитлеровская Германия официально объявила о введении в стране всеобщей воинской повинности, запрещенной Версальским договором.

Решившись на открытое попрание международных соглашений, гитлеровское правительство прежде всего рассчитывало на «умиротворителей» в Лондоне и Париже, мечтавших повернуть фашистскую агрессию против СССР. Однако, учитывая, что растущая озабоченность народов угрозой германской агрессии может заставить правительства Англии и Франции принять жесткие меры против еще не готового к борьбе «третьего рейха», гитлеровское правительство решило начать новое «мирное наступление». Параллельно с соответствующими дипломатическими шагами началась шумная пропагандистская «операция». Уже 16 марта Геббельс поспешил заявить, что опасения, существовавшие в отношении немецких намерений, возникли в результате секретности, которую должна была соблюдать Германия, скованная Версальским договором, в вопросе о вооружении. Теперь якобы эти опасения должны рассеяться. «Не вооруженная, а безоружная Германия вызывала беспокойство Европы», — уверял Геббельс. Ныне же восстановлено равновесие, «необходимое для того, чтобы приступить к плодотворным переговорам по основным нерешенным проблемам мировой политики». Он клялся, будто Германия стремится «к мирному сотрудничеству. Это необходимо нам столь же, сколь и другим народам». 19 марта 1935 года министр пропаганды заявил, что никто находящийся в здравом уме не может думать, что вред, нанесенный прошедшей мировой войной и не возмещенный семнадцатью годами мира, может быть ликвидирован новой войной. Через два дня, 21 марта, с подобными же миролюбивыми декларациями выступил в рейхстаге Гитлер, его выступление послужило сигналом к еще более интенсивной атаке на общественное мнение в Германии и за рубежом. 1 апреля — подходящее число для подобных речей — последовало новое выступление Геббельса: «Германия не стремится к войне. Мы рассматриваем постоянные разговоры о войне как преступление. Неправда, будто Германия потребовала передачи ей (польского) коридора, части Чехословакии, Австрии, Эльзас — Лотарингии или какой‑либо другой территории. Мы не угрожаем никому, но мы также не позволим угрожать нам. Мы придерживаемся того мнения, что несколько меньше болтовни и несколько больше разумного подхода было бы очень полезно для мира».

В своей статье Геббельс не только ставил очередную дымовую завесу, скрывавшую агрессивные планы как раз в отношении всех этих территорий. Он пытался представить угрозой миру любые попытки воспрепятствовать полному возрождению германского милитаризма. Под аккомпанемент этой пропагандистской шумихи гитлеровская Германия продолжала интенсивно вооружаться, а нацистская дипломатия вымогала у парижских и лондонских умиротворителей все новые уступки и срывала попытки создания европейской системы безопасности, которая могла бы воспрепятствовать нацистской агрессии.

Ни на минуту не прекращалась разнузданная антикоммунистическая пропаганда. Под покровительством Геббельса был создан Антикоминтерн — Союз германских антикоммунистических обществ. Аналогичные «общества» стали насаждать и за границей, как центры нацистской пропаганды и подрывной деятельности.

Подготовляя осуществление своих разбойничьих империалистических планов, нацисты старались приписать такие планы… Советскому Союзу и коммунистическим партиям. В связи с 18–летней годовщиной Октябрьской революции 10 ноября 1935 года геббельсовская пресса опубликовала «манифест», в котором говорилось, что повсюду «объединяются силы для защиты против империалистических притязаний на власть, выдвигаемых III Интернационалом».

В устах фашистских борзописцев борьба рабочего класса во главе с коммунистами против реакции и фашизма в своих странах являлась, таким образом, «империалистическими притязаниями».

8 сентября 1936 года в Нюрнберге открылась выставка «Враг человечества № 1 — мировой большевизм». На этой и других подобных «выставках», о которых трубила фашистская печать, Германия рекламировалась как крепость против большевизма.

Сознательной целью гитлеровской верхушки было нагнетание антикоммунистической истерии в Европе, подобной той, которая была организована в Германии в 1932 году и столь способствовала установлению гитлеровской диктатуры. Этот антикоммунистический психоз теперь должен был способствовать осуществлению захватнических планов фашистских государств. Военный союз агрессивных держав Германии, Италии и Японии был оформлен договором, который был демонстративно назван антикоминтерновским пактом.

В октябре 1937 года для нагнетания антикоммунистической атмосферы германская фашистская печать получила приказ обсуждать «большевизацию колониальных империй».

Второй неизменной темой было прославление «мощи» и «миролюбия» рейха, для чего нацистская пропаганда, в частности, широко использовала происходившую в Берлине всемирную спортивную олимпиаду. «Миролюбивая» фразеология приносила до поры до времени такие жирные дивиденды, что Геббельс считал нужным одергивать те органы нацистской прессы, которые открыто выступали в пользу ревизии европейских границ. Так, в директиве от 21 апреля 1936 года министерство пропаганды указывало: «В последнее время в немецкой печати заметны проявления тенденций пангерманизма. Высшие инстанции указали, что такие статьи наносят серьезный ущерб германской внешней политике. Имперское правительство всегда подчеркивало культурную общность немцев в какой бы стране они ни проживали, но оно никогда не требовало их политического объединения». Впрочем, эта инструкция была издана уже в ходе новой, на этот раз значительно более резкой кампании в прессе против врагов рейха. Она развернулась после демилитаризации Рейнской области, являвшейся началом целой серии почти непрерывных агрессивных актов. Правда, каждый из них неизменно сопровождался уверениями в миролюбии.

Введение 7 марта 1936 года германских войск в Рейнскую область — новое нарушение Версальского договора — было мотивировано… заключением франко — советского пакта о взаимной помощи. Гитлер заявил, что этот шаг предпринят «в осуществление элементарного права народа обеспечить безопасность своих границ и возможность их обороны». Фашистская пресса временно стала даже использовать пацифистскую фразеологию, появлялись туманные намеки на возможное возвращение Германии в Лигу наций. В день ввода войск в Рейнскую область нацистский фюрер объявил в рейхстаге, что «обязуется стремиться к взаимопониманию между народами Европы, особенно проживающими на Западе». Ларчик открывался просто — Германия была по — прежнему не готова к большой войне, достаточно было бы Парижу ультимативно потребовать отвода немецких войск, и Гитлер был бы принужден к унизительному отступлению. Весь расчет нацистов покоился на том, что подобного требования со стороны французского правительства (в котором задавали тон покровители фашистской агрессии) не последует. Способствовать этому и стремились в поте лица нацистские заправилы психологической войны.

Геббельс издал директиву временно не печатать никаких материалов, которые бы подали повод к тревоге, и еще больше писать о «коммунистической угрозе» и о роли Германии в качестве «крепости против большевизма». 18 ноября 1936 года Геббельс принял группу бельгийских журналистов и начал очередную декламацию на тему, что, мол, большевизм строит планы мирового господства, а, напротив, нацистская Германия уважает «особый характер каждой нации, стремясь к постоянному европейскому сотрудничеству».

18 июля 1936 года вспыхнул фашистский мятеж в Испании, и уже через две недели началась вооруженная интервенция Германии и Италии против законного республиканского правительства. Нацистская пресса получила указание дополнять «миролюбивые» декларации разъяснениями, что помощь мятежникам генерала Франко следует рассматривать как борьбу против «большевистской экспансии». Лейтмотивом должно было стать утверждение, что «Германия — великая держава, являющаяся гарантом мира».

С обычным бесстыдством на съезде нацистской партии в Нюрнберге 9 сентября 1937 года Геббельс заявил, что причина испанских событий — «большевистский империализм», который стремится завоевать плацдарм для нападения на Западную Европу и западное полушарие! Эту побившую все рекорды «большую ложь», использовать которую так горячо рекомендовал фюрер, Геббельс назвал «Правдой об Испании»…

Хотя нацистская пропаганда продолжала дудеть в прежнюю трубу, ее тон становился все более наглым, рассуждения о борьбе Германии за «новую Европу» — все более угрожающими, псевдо — романтические декламации о «национальном единстве» и величии исторической миссии германского народа все чаще замешивались на тесте откровенных призывов к агрессии, «праве» на подчинении слабого и других догматах расистской теории.

Подготовка к войне проводилась ускоренными темпами. «Умиротворители» шли на все новые уступки нацистам. Очередную пропагандистскую кампанию начал Гитлер своей речью 20 февраля 1938 года в рейхстаге. Фашистский главарь с угрозой объявил, что «не потерпит дальнейших нападок европейской печати на Германию… Германия не может оставаться безучастной к судьбе 10 миллионов немцев, которые живут в двух соседних странах». Речь шла об Австрии и Чехословакии. Фашистская печать повела психологическую подготовку к аншлюсу. Геббельс приказал мобилизовать в защиту запланированной «акции» все мыслимые доводы, начиная от расистских «аргументов» и кончая даже ссылками на борьбу немецких демократов в 1848 году за единую Германию. 18 марта 1938 года Австрия была оккупирована гитлеровскими войсками.

Первое время после аншлюса германская печать соблюдала умеренный тон в отношении Чехословакии. Однако уже в апреле Геббельс дал директиву о начале травли чехов. В гитлеровских газетах замелькали под крупными заголовками сообщения о «терроре» против немцев в Судетской области (так преподносились инциденты, спровоцированные местными нацистами по приказу из Берлина). Кампания шла нарастающими темпами, особенно в июле 1938 года. Газеты получили директиву убедить читателей, что, подобно «красной Испании», Чехословакия якобы стала «оплотом большевизма». В августе кампания приобрела невиданные размеры. 30 августа газета «Ангрифф» вышла под аншлагом «Кровавый террор чешских банд». Немецко — фашистские газеты печатали сведения, будто чешские рабочие — коммунисты создали отряды, «занятые убийствами и грабежом». Геббельс требовал от своей печати «сдержанности и агрессивности». 10 сентября он объявил на очередном нюрнбергском сборище: «Прага представляет собой центр большевистских заговоров против Европы». Фашистская пресса помещала сотни материалов о мнимых зверствах, печатала демонстративно без комментариев «списки убитых немцев», заполнялась угрожающими статьями под заголовками «Последнее предупреждение Праге» и т. п.

В конце сентября состоялась позорная мюнхенская сделка — правительства Чемберлена и Даладье согласились на включение части чехословацкой территории в состав Германии. Гитлер обычно очень настороженно относился к журналистам (самовлюбленный до безумия позер не мог, по собственному признанию, простить насмешек над его особой в германской прессе, которые помещались до установления фашистской диктатуры), Однако теперь он счел нужным выразить свое удовлетворение усердием и проворством сподручных доктора Геббельса. В обращении к ним 10 ноября с обычной помпезностью Гитлер заявил: «Господа, на этот раз мы получили 10 миллионов человек и 100 тысяч квадратных километров территории с помощью пропаганды, поставленной на службу идее. Это нечто гигантское». Фюрер мог бы с не меньшей похвалой отозваться об усилиях «мюнхенской» печати в Англии, Франции и США, столь облегчившей Чемберлену и Даладье преступный сговор с нацистами.

На другой день после мюнхенской конференции, 30 октября, министерство пропаганды издало директиву — сосредоточить усилия на популяризации утверждения, что «фюрер еще раз добился успеха в сохранении мира во всем мире». Инструкция 30 октября предписывала временно прекратить печатание сказок об убийствах и насилии над немцами в Чехословакии. Несколько месяцев по приказу Геббельса немецко — фашистская печать почти не упоминала об ампутированном, но все еще существовавшем чехословацком государстве. Это была маскировка подготовки к полному захвату страны.

12 марта 1939 года по команде Геббельса началась новая кампания — опять запестрели сообщения о преследовании немцев.

Через два дня Чехословакия была занята германскими войсками. Гитлеровская печать, годами писавшая о стремлении Германии вернуть лишь земли, населенные немцами, запела другие песни.

Захват Чехословакии, оказывается, был произведен во имя удовлетворения, как заявил Геббельс, «практических нужд немецкого и чешского народа». Выяснилось, что это необходимо для торжества «нового порядка» и, конечно, для ликвидации все тех же «большевистских козней». Занятие Богемии и Моравии было объявлено «внутренним немецким делом». В ответ на заявления из‑за границы, что этот захват является попранием национального принципа, Геббельс говорил 19 марта на очередной пресс — конференции со свойственным ему безудержным циничным бесстыдством:

«Шесть лет мы подвергаемся обвинениям за защиту расовой теории, а теперь наши враги становятся расистами и упрекают нас в ее нарушении. Это верх лицемерия», — закончил он свои поучения редакторам газет. 21 марта 1939 года последовала новая инструкция: «Главная идея: подобно старой деве, Англия чопорно сидит на своем стуле и через глазок в окне наблюдает с осуждением и морализируя за каждой молоденькой девушкой на улице, позабыв о собственном прошлом». Эта «основная идея» развивалась во множестве газетных и журнальных статей. Одновременно было приказано неустанно внедрять в сознание немцев и заграничной аудитории мысль о «гениальности» фюрера или, как писала 17 марта 1939 года кичившаяся своей респектабельностью «Франкфуртер цейтунг», «блестящем мастерстве государственного деятеля».

Последние предвоенные месяцы. «Мюнхенцами» предана республиканская Испания. Фашистская Италия захватывает Албанию. Все шире разгорается пламя вооруженного конфликта на Дальнем Востоке, Но главный очаг агрессии, конечно, в Берлине.

Под давлением своих народов английское и французское правительства вынуждены начать переговоры с Советским Союзом о создании системы коллективной безопасности для отпора фашистским агрессорам. Но эти переговоры не продвигаются вперед ни на шаг из‑за саботажа западных держав. Ведь покровители фашистской агрессии по — прежнему мечтают «канализировать» ее против СССР. Переговоры с Москвой им нужны для успокоения общественного мнения и чтобы набить себе цену в ходе одновременно происходящих тайных переговоров с гитлеровскими эмиссарами в Берлине, Лондоне и Париже.

Польское буржуазно — помещичье правительство, ослепленное своей ненавистью к коммунизму и мечтавшее о захвате Украины, все эти годы вело преступную антинародную политику поддержки и прямого соучастия в агрессивных действиях гитлеровской Германии. Теперь пришел час расплаты. В Берлине открыто потребовали «возвращения» в рейх западной части польского государства.

По ставшему уже привычным шаблону нацистская пресса фабрикует сообщения о «терроре» против немецкого меньшинства в Польше. Это происходило теперь под аккомпанемент истошных криков о проводимой Лондоном и Парижем политике «окружения» Германии — этим словечком немецкие милитаристы не раз запугивали обывателя с начала XX века. А ныне, добавляла печать Геббельса, речь идет не просто об «окружении», но и о поощрении «большевистской экспансии» в Европе — довод, к которому были столь чувствительны Чемберлен, Даладье и их единомышленники.

Готовясь к непосредственному захвату большой части Европы и решив не останавливаться перед развязыванием мировой воины, гитлеровцы продолжали вещать во всех «унифицированных» газетах и на всех радиоволнах о своем неизменном миролюбии. Еще в феврале 1939 года была напечатана статья Геббельса «Война на горизонте», в которой он разъяснял, что Германия хочет мира, который был бы совместим с ее «правом на существование» и что «третий рейх» не желает более принадлежать к числу неимущих.

1 апреля — опять это число, придающее иронический оттенок зловещим пропагандистским операциям нацизма, — появляется новая статья Геббельса: «Кто хочет войны?» В ней он издевается над «военным психозом» в Париже, Лондоне и Вашингтоне. Сколько раз буржуазные политики и журналисты в этих столицах, самодовольно посмеиваясь, отвергали предупреждения Советского

Союза о надвигающейся военной опасности! Теперь Геббельс пожинал плоды этой годами проводившейся политики усыпления бдительности европейских народов. Повторяя «доводы» мюнхенцев, твердивших, что не стоит «умирать за Австрию», «умирать за Чехословакию», «умирать за Данциг», Геббельс распространялся о том, что средний человек в западных странах вряд ли знает по карте, где Вена, а где Прага. Прожженный демагог обращался даже ко всем «людям доброй воли», требуя от них «прямо взглянуть на факты и предоставить без словопрений законные права молодому борющемуся народу и таким образом встать на путь обеспечения действительного мира».

Блудливая демагогия Геббельса была рассчитана не только на заграницу. В самой Германии имелось немало людей, которые не поддались нацистскому дурману. Они знали, что первую мировую войну вызвало империалистическое соперничество, не забывали о классовой борьбе против капитала, о революции 1918 года. Миллионы немцев хорошо помнили страдания и ужасы прошлой войны. Это не могла не учитывать пропагандистская машина фашизма. 3 июня 1939 года в «Фёлькишер беобахтер» появилась статья Геббельса под вопрошающим заголовком «Классовая борьба народов?». Воровски используя и искажая понятия, издавна привычные для немецкого рабочего, Геббельс разъяснял, что целью такой «классовой борьбы» не может быть сохранение статус — кво, а нужна, мол, борьба за «конструктивный мир», который «превратит хаос, царящий в Европе, в недвусмысленный порядок». Оказывается, для мира необходимо решение этой «классовой борьбы народов, борьбы, которая угрожает нам всем. Мир, который надо достигнуть, — это новый международный порядок, имеющий целью благоденствие и счастье всех». При ближайшем рассмотрении мир оказывался равнозначным или войне, или «мирному» удовлетворению хищнических аппетитов гитлеровского рейха, которое обеспечило бы его полное господство в Европе. Ну, а что спланированное в Берлине лишение независимости всех европейских стран, физическое истребление десятков миллионов людей именовалось «счастьем для всех», то это уже принадлежало к особенностям стиля доктора Геббельса. Конечно, не только его одного, но и всей нацистской печати, которая летом 1939 года многословно писала об этом «настоящем мире», заранее возлагая ответственность за войну на врагов рейха.

КОРРЕСПОНДЕНЦИИ ИЗ ТОКИО

Двенадцать лет Геббельс был верховным бесконтрольным хозяином обширной газетной и радиоимперии, отравлявшей сознание не только 75 миллионов немцев, но и народов многих других стран, особенно тех, которые временно подпали под власть кровавого нацизма. Чудовищная, хорошо отлаженная машина фашистской пропаганды годами изо дня в день лгала, клеветала, восхваляла насилие, нагнетала шовинистический психоз, разжигала военную истерию, пыталась сковать людей цепями грязной демагогии, окутать липкой пеленой страха, превратить в послушное орудие каннибальских планов гитлеровской клики. Ни один голос правды не должен был прорваться сквозь эту завесу лжи или тем более зазвучать на страницах «унифицированной» прессы.

И все же один голос раздался, он звучал на протяжении более чем половины времени, отведенного историей «третьему рейху», и принадлежал немецкому коммунисту — подпольщику, бесстрашному советскому разведчику Рихарду Зорге.

…Зорге приехал в Токио в качестве корреспондента нескольких германских периодических изданий и прежде всего газеты «Франкфуртер цейтунг». Этот старый орган германских финансовых кругов и вместе с тем германского либерализма занимал, как мы уже знаем, особое место в фашистской печати. Геббельс сознательно разрешил «Франкфуртер цейтунг» игру в некоторую видимую независимость. Газета должна была влиять на интеллигентские круги, которым претили казарменные манеры, вульгарность и примитивность других изданий геббельсовского министерства. «Франкфуртер цейтунг» проповедовала официальную линию со сдержанностью, с якобы многозначительными умолчаниями или легким налетом сомнения в возможности или особой полезности тех или иных мероприятий нацистских властей. Геббельс ценил эту газету как своего рода вывеску нацистской Германии за границей — «Франкфуртер цейтунг» по традиции читали во многих европейских столицах, где брезгливо отворачивались от грязной стряпни «Фёлькишер беобахтер», «Ангриффа» или «Штюрмера».

Статьи Зорге появлялись в «Франкфуртер цейтунг», «Цейтшрифт фюр геополитик» и ряде других газет и журналов. Статьи о Японии — стране, в которой Зорге находился в качестве корреспондента и глубоким знатоком которой он с полным основанием считался в международных журналистских кругах. Конечно, эта работа журналиста была для Зорге прежде всего маскировкой его деятельности советского разведчика, но он не рассматривал ее лишь как прикрытие, а придавал самостоятельное значение, как одной из форм выполнения своего долга революционера.

Как же, однако, можно было не только писать правду, но и добиваться, чтобы ее печатали на страницах тогдашней германской печати и, кроме того, чтобы эта правда не раскрывала подлинные взгляды коммуниста Зорге, не мешала, а помогала его борьбе против фашизма, в защиту первого в мире социалистического государства? Зорге удалось блестяще разрешить эту, казалось бы, неразрешимую задачу. Помогли всестороннее знание Японии, глубокий марксистско — ленинский анализ отношений, складывавшихся между двумя агрессорами — японским милитаризмом и германским фашизмом. Зорге понял, что статьи надо писать так, чтобы они по — разному выглядели для гитлеровских заправил, для офицеров вермахта, для чиновников министерства пропаганды или иностранных дел — и для рядовых читателей фашистской прессы, пусть даже одурманенных ядом нацистской демагогии. Из корреспонденции Зорге предстает подлинная картина Японии того времени. 9 апреля 1936 года «Франкфуртер цейтунг» опубликовала его статью, в которой говорилось: «Масса японского населения чрезвычайно бедна, сконцентрирована на ничтожном пространстве. Им противостоит лишь горстка людей, которые получают экономические преимущества от экономического развития и внешнеполитической экспансии Японии». В статье, опубликованной в «Цейтшрифт фюр геополитик» (1937 г., № 1), Зорге подвергает анализу причины нищеты основной части японского народа. Япония уже перестала быть чисто аграрной страной и вошла в число восьмерки крупнейших промышленных держав, отмечал Зорге. Фабричные рабочие составляют растущий процент населения. Рабочая сила стоит очень дешево, в деревне — совсем гроши. Промышленный подъем Японии тесно связан с аграрным перенаселением, с избытком рабочих рук. Эта страна имеет два лица, точнее, это две формы существования страны. Половина населения по — прежнему живет вне связи с современной техникой, денежным хозяйством и противоречиями в жизни современного общества. Технически сельское хозяйство осталось почти таким же, как сотни лет назад. Страшный бич деревни — малоземелье, 71 процент хозяйств может лишь при благоприятном стечении обстоятельств или вообще не может свести концы с концами. Только 2 процента принадлежит к зажиточным и богатым крестьянам, а помещики составляют лишь сотую часть общего числа сельских хозяев. Но именно они заправляют всем в деревне, связаны с банками, выступают в роли ростовщиков. «Очень часто они оказывают и сильное влияние на политику», — добавлял Зорге. В другой статье в том же журнале (1935, № 8) он писал: «Противоречие между «феодальным» сельским хозяйством и мощно развивающейся промышленностью и финансами, обостренное стихийными бедствиями, проявляется как раз в эти годы в прямо угрожающем виде. За счет крестьянства осуществлялась поразительная индустриализация, крестьяне являются жертвами более богатых и мощных финансовых учреждений и купцов, несут на себе главную тяжесть налогового бремени, которое относительно сильнее затрагивает сельское хозяйство». Подробно, с безупречной логикой и силой научного анализа Зорге рассматривал социальные причины, которые гнали нищего, темного, забитого крестьянина в ряды армии, а там побуждали с доверием относиться к вдалбливаемым ему в голову вымыслам о необходимости завоевания «жизненного пространства», к шовинистическим теориям о превосходстве японцев над другими народами мира. Перед читателем возникали социальные пружины японского варианта пресловутого нацистского лозунга «народ без пространства», лозунга, о котором на всех углах истошно вопила гитлеровская пропаганда. Но Зорге решается на еще более смелый шаг — он последовательно вскрывает полную несостоятельность и демагогический характер этого лозунга. Рисуя обстановку в Японии накануне ее нападения на Китай, он писал в статье, опубликованной в 1937 году в третьем (мартовском) номере «Цейтшрифт фюр геополитик»: «Некоторые находят фаталистическое утешение в магической формуле «перенаселение» и видят единственный выход в такой экспансии. Они слишком охотно забывают, что экспансия до сих пор не принесла японскому крестьянину никакого облегчения или помощи… Они, далее, забывают, что Япония может сама с помощью «внутренней колонизации» в самой Японии обеспечить миллионы крестьян землей и продовольствием, разумеется, только при условии крупных финансовых ассигнований».

Выявляя социальные причины японской агрессии, Зорге подробно рассказывал о политическом строе Японии, который он определял как «тоталитарную монархию» (статья в журнале «Цейтшрифт фюр геополитик», 1939, № 8–9); он детально показывал, что основная часть японского народа была лишена всяких политических прав, что государственный аппарат, правящая бюрократия служили господствующим классам для подавления масс и налогового грабежа. Особое внимание уделял Зорге роли японской военщины, подчеркивая, что она постоянно держит курс на «обеспечение безопасности» империи путем раздвижения ее границ.

Во многих статьях Зорге анализировал и вскрывал причины временных успехов и серьезных неудач японской армии, подробно разбирал противоречия, свойственные военной экономике Японии, выявлял роль важнейших монополий, писал о лишениях, которые обрушивала агрессивная война на народные массы. Зорге даже находил форму, чтобы трезво оценить состояние японского революционного рабочего движения. «В Японии, — отмечал он еще в 1935 году, — никогда не было революции «снизу». Однако отсутствие большой революционной традиции еще не означает отсутствия революционных течений и настроений. Правильным будет сказать прямо противоположное». Вместе с тем Зорге в ряде статей указывал, что оппозиционным и революционным элементам еще не хватает единства и сплоченности, и достаточно ясно давал понять, какую тяжелую цену приходится платить стране за эту слабость сил, противостоящих политическому курсу правящих кругов.

Да, эти и аналогичные мысли Зорге высказывал в фашистской печати! И не однажды, а на протяжении целых шести лет в десятках корреспонденции; только в «Франкфуртер цейтунг» появилось 163 его статьи, в «Цейтшрифт фюр геополитик» — 11 статей, в «Дейче гетрейдецейтунг» — 14 статей и т. д.[296].

К этому достаточно обширному списку надо прибавить статьи Зорге, которые публиковались без указания фамилии их автора и которые в своем большинстве и доныне не выявлены историками. И снова встает вопрос: как же все‑таки рказалось возможным это невероятное достижение? (В него ведь просто трудно было бы поверить, если бы не сохранившиеся бесспорные доказательства в виде комплектов немецких газет и журналов тех предвоенных и первых военных лет.)

Зорге умел в статьях использовать свои обширные познания в области экономической и политической жизни Японии. Его корреспонденции, в частности для «Франкфуртер цейтунг», служили образцом основательности и журналистского мастерства, а именно в качестве такой «респектабельной» (в глазах заграницы) витрины и сохранял Геббельс эту газету, уцелевшую при массовом запрете других подобных ей изданий. Конечно, статьи Зорге содержали — иногда между строк, а иногда прямо без оговорок — немало критических замечаний по адресу японского союзника гитлеровской Германии. Но Зорге, вполне осведомленный через своих знакомых нацистских дипломатов о состоянии отношений между обеими агрессивными державами, отлично знал, насколько они были проникнуты взаимными подозрениями, плохо скрываемым презрением и злобой, желанием превратить партнера в орудие собственных планов. В таких условиях критический тон статей Зорге воспринимался фашистскими верхами как очередная подножка японцам в серии подвохов и препирательств между Берлином и Токио.

А невольно возникавшие при чтении этих статей параллели воспринимались как безобидная случайность, тем более что Зорге виртуозно умел балансировать на опасной черте. Материал, наталкивавший на сопоставления, неизменно сопровождался замечаниями и соображениями, подчеркивавшими японскую специфику рассматриваемого явления. То здесь, то там были рассыпаны подчеркнутые противопоставления ситуации в Германии и Японии. Что общего, например, может быть между наследием восточного средневековья, «тоталитарной монархией» в Японии и германским нацизмом, являвшимся (по официальной версии) «революционным» воплощением тевтонского духа? Или между положением Японии, втянутой в затяжной бесперспективный конфликт, и Германией, до 1939 года вовсе не воевавшей, а потом одерживавшей «молниеносные» победы над своими врагами?

Характерно, что высокопоставленный нацистский дипломат Г. Штумм, которому после получения в Берлине известия об аресте японской контрразведкой Рихарда Зорге было поручено расследование дела «корреспондента «Франкфуртер цейтунг», первым делом заподозрил: в Токио решили избавиться от неудобного журналиста. Поступавшие от Зорге «строго объективные и тем самым несвободные также порой от критики корреспонденции вызвали недовольство в стране его пребывания»[297].

Смелый риск, но риск сто раз продуманный, выверенный, основанный на четком, хладнокровном расчете, на знании психологии и ограниченности нацистской верхушки, огромное самообладание, неустанный труд — вот что было оружием непоколебимого борца.

Оно позволило превратить сотрудничество Зорге в германских газетах, служившее лишь средством для его главной деятельности, в еще один способ борьбы с ненавистным фашизмом, борьбы за освобождение немецкого народа от яда нацистской пропаганды.

МАСКИ СТРАННОЙ ВОЙНЫ

Поводом к нападению на Польшу и началу второй мировой войны в сентябре 1939 года нацисты избрали организованную ими «пропагандистскую» провокацию. Гитлеровцы в форме польских военнослужащих захватили радиостанцию в городе Глейвице на германской территории и объявили, что поляки уже приступили к враждебным действиям против рейха.

Первые недели войны, блицкриг на польской земле… Геббельс трубит о непобедимости германского вермахта, а заодно и о мни — мой правдивости германской пропаганды. Разве она не сообщала изо дня в день о приближавшемся крахе польского сопротивления, которое отрицали вражеские сводки, пока оставалось место, где их можно было публиковать. Геббельс отдает приказ кончать каждую передачу лозунгом, что Германия борется за ликвидацию несправедливости, а другие — за ее сохранение.

В течение всей польской кампании нацистские пропагандисты кричат на всех перекрестках о неприступности укреплений на границе с Францией — линии Зигфрида. Для французских правящих кругов, среди которых кишат сторонники соглашения с Гитлером, это повод, чтобы отсиживаться за укреплениями линии Мажино, не предпринимать наступление против очень слабых германских сил прикрытия, оставленных на Западе, и предоставить Польшу ее судьбе.

Потекли месяцы «странной войны». Английские самолеты получают приказ сбрасывать над германской территорией только пропагандистские листовки, к тому же достаточно беззубые по содержанию. Немецкая радиопропаганда пытается убедить французов, что англичане готовы воевать до последнего французского солдата. На самом деле в Лондоне и в Париже еще не оставили надежды изменить направление войны, повернуть острие гитлеровской агрессии против Советского Союза, готовят антисоветскую интервенцию. На протяжении всего периода «странной войны» германское радио пыталось использовать то недовольство, которое вызывала политика Чемберлена и Даладье, занятых более планами интервенции против Советского Союза, чем борьбой против фашизма. Нацистский агент У. Джойс, известный под кличкой лорд Хау — Хау, постоянно говорил по берлинскому радио о тупости и неспособности «твердолобых», за которые расплачивается английский народ.

Еще во время германо — итальянской фашистской интервенции в Испании (1936–1939 гг.) специальная группа нацистского министерства пропаганды организовала там передачи якобы «подпольной» радиостанции. В сентябре 1939 года германские радиостанции, маскируясь под польские, с первого дня гитлеровского наступления стали передавать сообщения о поражении, будто бы уже понесенном поляками. Передатчик в Бреславле (Вроцлаве) стал вещать на той же волне, что и радио Варшавы, и для полной имитации даже перемежал известия с исполнением музыки польских композиторов. В октябре 1939 года Геббельс приказал создать «подпольные» радиопередатчики, которые вступили в строй в феврале 1940 года. Один из них присвоил себе название «Юманите» — газеты Французской коммунистической партии, которая была запрещена правительством Даладье и выходила нелегально. Используя это обстоятельство, геббельсовские оборотни выдавали себя за «подпольную коммунистическую радиостанцию», которая, разумеется, вела передачи в соответствии с планами нацистов и, кроме всего прочего, должна была скомпрометировать Французскую коммунистическую партию. Велись передачи и от имени «ирландских борцов за свободу». В июле 1940 года против Англии вещали уже пять тайных передатчиков, наиболее мощный из которых назывался «Новая Британская радиовещательная станция».

Были созданы «специальные отделы» для подготовки соответствующих программ. Всем подпольным радиовещанием ведало особое управление под кодовым названием «Конкордия», которое, как правило, ежедневно получало личные указания Геббельса[298].

В апреле 1940 года гитлеровские войска занимают Данию и Норвегию, как уверяет Геббельс, для предотвращения их захвата англо — французскими войсками. Инструкция для прессы: ни в коем случае не писать о том, что Германия стремилась таким путем обеспечить себе доставку скандинавской руды или плацдармы для последующих военных операций. О намеченных следующих жертвах— Бельгии и Голландии директивой от 11 апреля было запрещено писать вовсе. А инструкция от 8 мая‑за два дня до вторжения нацистов на территорию Бельгии и Голландии — предписывала высмеивать как вымысел слухи о готовившейся немецкой агрессии против этих стран.

10 мая гитлеровские армии переходят в наступление на Западе, быстро захватывают Бельгию и Голландию. В Дюнкерке окружены англо — французские войска, британский экспедиционный корпус, бросив все снаряжение, эвакуируется на кораблях — вполне возможно, что Гитлер, приостановив движение своих танковых дивизий, рассчитывает таким образом облегчить соглашение с Англией и развязать себе руки для предстоящего похода на Восток. Но пока главная цель — французская армия.

Нацисты пытались создать представление о всемогуществе своей «пятой колонны», самое существование которой они отрицали в других случаях. Немецкое радио, например, заполняло эфир сообщениями якобы от имени голландских властей о германских солдатах, действующих в голландских мундирах или даже переодетых монахинями местных монастырей. Еще до нападения на Бельгию германская пропаганда вела «пропаганду с помощью слухов» о слабости обороны страны и невозможности помешать гитлеровскому блицкригу. Теперь же фашистские радиопередатчики, маскируясь под французские станции, распространяли панические сведения, чтобы вызвать массовое бегство населения, которое затопило бы все дороги и мешало передвижению французских резервов к линии фронта.

В июне вермахт начинает новое наступление, а геббельсовская пресса неистовствует, изобличая Францию, «ее садистские негроидные методы». В газетах припоминаются все «грехи» Франции против Германии, начиная с Вестфальского мира 1648 года. Впрочем, скоро тон снижается — «могильщики Франции» идут на капитуляцию. Нацистская печать пытается скрыть от своих читателей подлинные причины поражения Франции, которую профашистские силы предали и выдали врагу. Об этом — ни слова, взамен, следуя директиве от 14 июня 1940 года, печать и радио рейха разъясняют, почему в несколько недель обеспечено то, чего не удалось в первую мировую войну достичь за долгие четыре года — просто ныне немцы имели «лучшее оружие», «лучшее руководство» (подразумевался не только «военный гений» фюрера, но и то, что Германия избежала войны на два фронта) и, наконец, «лучший тыл». Это связывали с ликвидацией всякой легальной оппозиции внутри Германии и полным нацистским контролем над страной.

После поражения Франции Геббельс приказал перенести главный пропагандистский огонь против Англии. Вначале муссировались сведения о разрушении Лондона, об исчерпании английских резервов, о «тщетных надеждах Черчилля». Германское радио заканчивало свои передачи новым лозунгом: «Англия объявила войну, ее закончит победа Германии». Впрочем, даже в этих пропагандистских материалах проглядывало стремление нащупать пути сговора с английской реакцией. Оно наложило свой отпечаток и на официальную версию неожиданного полета заместителя Гитлера по руководству партией Рудольфа Гесса 10 мая 1941 года в Англию с целью добиться соглашения о совместных действиях против Советского Союза. В официальном немецком сообщении об этой поездке Гесса говорилось как об акте безумия бескорыстного идеалиста. 14 мая 1941 года министерство пропаганды предписало — в самой Германии о «случае Гесса» не публиковать ничего, кроме этого официального сообщения. В материалах же, рассчитанных на заграницу, предписывалось указывать: «хотя Гесс был путаником, он, однако, имел намерение заключить мир, исходя при этом из твердого убеждения, что Германия непобедима и дальнейшее кровопролитие было бы бесцельным» [299].

Одновременно Геббельс использовал пропагандистские каналы для прикрытия подготовки к осуществлению «плана Барбароссы» — плана гитлеровского нападения на СССР. В марте 1941 года в еженедельнике «Дас райх» появилась очередная статья Геббельса под лирическим названием «Когда в горы приходит весна». В ней прозрачно намекалось, что вскоре неизбежно последует вторжение на Британские острова.

БЛИЦКРИГ В ЭФИРЕ И РАДИО «КОНКОРДИЯ»

Наступило 22 июня 1941 года. Оно было совершенно неожиданным, для немецкого населения, которому до этого столько раз напоминали о «мудрой предусмотрительности фюрера», заключившего пакт о ненападении с Советской Россией и предотвращавшего войну на два фронта. Нацистской пропаганде было приказано совершить поворот на 180 градусов и провозгласить «крестовый поход против большевизма». Поход этот, разумеется, лживо объясняли как «оборону от грозившей опасности с Востока», как превентивную войну, предупредившую якобы уже подготовленное «советское нападение» на Германию. Громоздя вымысел на ложь и клевету на подлог, пропагандистская машина Геббельса разжигала страх перед выдуманной угрозой советского нападения. Человеческое воображение не может себе представить, кричал Геббельс, что произошло бы, если бы большевистские орды «затопили Германию и Западную Европу». Ядовитая фашистская пропаганда сеяла ненависть к советским людям, которых фашистские убийцы именовали «восточными недочеловеками». Гитлеровскую армию подручные Геббельса называли не иначе как «истинными спасителями европейской культуры и цивилизации», несущими в руках факел, «чтобы не погас свет, исходящий от человечества». Ну и далее в таком же духе.

Используя преимущества, связанные с полной мобилизацией своей армии, с внезапностью нападения, гитлеровская армия добилась временных успехов, глубоко вклинившись на советскую землю. Однако первую неделю после 22 июня сводки верховного командования вермахта носили сознательно туманный характер, до предела взвинчивая тревожное ожидание в стране. Наконец 29 июня последовал запланированный нацистами шумный пропагандистский спектакль.

29 июня радиостанции рейха и оккупированной части Европы предупредили, что последуют сообщения исторической важности.

Опять потекли часы ожидания, во время которого эфир сотрясала медь военных оркестров. Наконец радио стало передавать победные реляции — не сразу, с получасовыми перерывами, до отказа заполненными бравурными маршами. Всего последовала целая дюжина — ни больше ни меньше — специальных коммюнике вермахта, в которых с чудовищными преувеличениями сообщалось об успешном продвижении германских войск на Востоке и о «разгроме» большей части Советской Армии. Впрочем, даже в эти дни полного умопомрачения от успехов гитлеровская печать, включая

«Фёлькишер беобахтер», должна была сквозь зубы признать невиданную стойкость советских солдат, конечно, чтобы тут же объявить, что в этих условиях еще более ясной становится «непобедимость» гитлеровских войск.

Шли тяжелые для нашего народа летние месяцы 1941 года. Опиравшийся на промышленный потенциал всей Европы, германский вермахт продолжал свое наступление. Но за каждый шаг в походе на Восток гитлеровцы платили кровью своих ударных дивизий. Первоначальные надежды в шесть недель или три месяца «разделаться» с Советской страной быстро померкли, и Геббельс даже вынужден был распорядиться, чтобы печать и радио перестали упоминать о блицкриге. Вместо этого специальные «роты пропаганды», прикомандированные к воинским частям, стали вставлять в свои фронтовые корреспонденции упоминания об упорстве противника и ожесточенности борьбы, очень мало вязавшиеся с общим безудержным бахвальством и обычными фашистскими утверждениями о «большевистском колоссе на глиняных ногах».

Наступила осень. Немецкое население, оглушаемое победными воплями геббельсовской пропаганды, все ощутимее сознавало, что за ними нельзя различить действительной победы. Гитлеру доносили, что это уже привело к заметному снижению морального духа войск и населения. В этих условиях спесивый фюрер в начале октября сделал заявление, которое Геббельс считал наиболее тяжелой пропагандистской ошибкой за всю войну. Вернувшись с Восточного фронта, Гитлер 3 октября сообщил немецкому народу, что большевистский противник уже повержен на землю и больше никогда не поднимется. В министерстве пропаганды шеф нацистской прессы О. Дитрих поспешил добавить, что с Советами «покончено в военном отношении». Фашистская печать и радио тысячекратно повторили эти утверждения. 10 октября 1941 года «Фёлькишер беобахтер» вышла под огромным заголовком: «Великий час пробил. Судьба кампании на Востоке решена». Началось германское наступление на Москву. «Прорыв на Востоке» расширяется, сообщил 11 октября фашистский официоз. А назавтра, 12 октября, читатели этой газеты узнали еще более сенсационную новость: «Уничтожение советских армий почти завершено». Однако германское наступление замедлялось с каждым днем. Уже 14 октября населению рейха было просто сообщено, что операции происходят «по плану», 16 октября — что они «идут, как было предусмотрено». Гитлеровские сводки и тут лгали — операции шли вовсе не «как было предусмотрено» фашистским командованием. Первым из нацистской верхушки это сообразил Геббельс, воспользовавшийся неуместным хвастовством Дитриха (впрочем, лишь повторявшего фюрера), чтобы подставить ножку своему слишком напористому заместителю.

Гитлеровское наступление еще продолжалось, нацистские полчища вплотную подошли к Москве, но оставшиеся немногие километры оказались для них непреодолимыми. Геббельс ощутил тяжелое дыхание измотанных в боях фашистских армий. На всякий случай он решил перестраховаться. 9 ноября 1941 года — еще до начала сокрушительного советского контрнаступления — он опубликовал очередную статью в «Дас райх», в которой заговорил совсем необычным тоном. Глава министерства пропаганды писал о необходимости приложить гигантские усилия для выигрыша войны, не задаваясь праздными вопросами, когда она закончится.

Чтобы замаскировать мощь контрударов «разбитой» Советской Армии, нацистские газеты по приказу Геббельса стали писать о «главном противнике — генерале Зима», была развернута шумная кампания сбора теплых вещей для армии («зимняя помощь»). Вместе с тем на все лады разочарованному и встревоженному обывателю внушалось, что фюреру в России удалось избежать ошибок Наполеона.

В декабре 1941 года и январе 1942 года развернулось мощное наступление Советской Армии, приведшее к разгрому германо — фашистских войск под Москвой. В январе берлинское радио, не заикаясь об этом, лишь торжественно уведомило немцев о том, что «германская зимняя линия фронта, занятая по плану, остается непоколебимой от Шлюссельбурга до Крыма». Геббельсовская пропаганда объявила, что немецкие войска уже привыкли к русской зиме и «могут ныне выдерживать массовые атаки русских в сознании своего превосходства в военном и техническом отношении». Но главные усилия на протяжении этих месяцев ведомство Геббельса прилагало к тому, чтобы отвлечь внимание населения рейха и оккупированных стран от событий на советско — германском фронте. Основное место на газетных полосах уделялось сообщениям об успехах немецких подводных лодок в Атлантическом океане, а также о вступлении Японии в войну и поражениях американских и английских войск на Дальнем Востоке.

24 февраля 1942 года Геббельс записал в своем дневнике, что следует изменить тон пропаганды. В фашистских газетах стали писать, что если вопреки всякой вероятности России удалось устоять, то следующее большое наступление с ней уже наверняка покончит. «Недалек тот день, когда германские войска сметут остатки русской армии с лица земли», — объявило берлинское радио в марте 1942 года. В передаче на Англию упомянутый лорд Хау — Хау угрожал: «Германия Гитлера ныне подготовляет одно из величайших наступлений — вероятно величайшее в истории, — которое определит судьбы мира на тысячелетие вперед». Это было рассчитано и на то, чтобы снабдить аргументами те английские круги, которые выступали против открытия второго фронта в Западной Европе.

Геббельсовское министерство практиковало в самых широких масштабах «черную пропаганду» — от имени подставных или просто вымышленных организаций, которой руководило управление «Конкордия». Нацисты пытались таким образом осуществлять воздействие на те круги, которые оказывались невосприимчивыми к «открытой» нацистской демагогии. На Англию вещали «Новая Би — Би — Си», «Рабочий призыв», «Радио — Каледония», «Христианское движение за мир». Среди многих передатчиков, рассчитанных на слушателей в странах Британской империи, особенно усердствовали радио «Свободный Египет», «Свободная Индия» и другие. После высадки англо — американских войск в Северной Африке появились мнимые радиостанции движения «Сражающейся Франции» — «Браззавиль № 2» (работавшая на той же волне, что и подлинная станция в Браззавиле), «Голос правды», «Голос родины». Они распространяли сведения о противоречиях между союзниками, пытались подорвать моральный дух войск «Сражающейся Франции», муссировали всяческие слухи, вроде быстрого распространения тифа в американских войсках в Северной Африке. Несколько «черных» радиостанций, которые вели передачи на арабском языке, были созданы марионеточным правительством Виши. «Радио Гималаи» вещало из столицы фашистской Италии, Рима, «Радио индийской независимости» — из Токио[300]. Нацисты пытались также дублировать в провокационных целях тайные радиостанции, созданные антифашистским движением Сопротивления.

В первый период «черное» радио использовалось нацистами главным образом для создания паники во время вторжения вермахта на территорию той или иной страны. Позднее, по мере растущих новых поражений гитлеровских войск на советско — германском фронте и растущей дискредитации официальной фашистской пропаганды, «черным» радиопередатчикам отводилась все большая роль, которую они, впрочем, играли все с меньшим успехом.

Фашистская пропаганда использовалась и для «тайной войны». Так, в мае 1942 года по приказу Геббельса в одной нацистской газете были опубликованы соображения по поводу военных возможностей нового наступления на Москву. Номер был конфискован, и редактор изруган на очередной конференции в министерстве пропаганды. Целью этой «операции» было отвлечь внимание от подготовлявшегося гитлеровцами наступления на Волгу и Кавказ[301].

Воспользовавшись отсутствием второго фронта, гитлеровцы начали это наступление в мае 1942 года. Гитлеровская пропаганда вновь стала одурманивать население иллюзией приближающейся победы. Правда, по указанию Геббельса, остерегались возобновлять разговоры о блицкриге, зато на все лады расписывались огромные ресурсы России, которые теперь будут поставлены на службу немецкой армии и населения Германии. Широко рекламировалась возможность получения каждым немцем земельных владений на Востоке.

Особенно много стараний Геббельс прилагал в эти месяцы к тому, чтобы отыскать какие‑то подходящие с точки зрения гитлеровцев объяснения высоких боевых качеств советского воина.

Немецкие газеты и радиостанции по взмаху дирижерской палочки стали дружно и многословно рассуждать на тему о тайнах «русской души». В одной из речей по радио Геббельс пытался уменьшить впечатление, которое производила беспримерная стойкость красноармейцев. «Большевистский солдат, — уверял нацистский главарь, — демонстрирует порой действительно поразительное равнодушие к смерти, которое было бы слишком большой честью именовать храбростью».

Германское продвижение еще не было сдержано, но до окончательной победы было дальше, чем когда‑либо ранее. Развернувшаяся битва на Волге была поэтому первоначально воспринята министерством пропаганды как желанный символ, который должен был снова возродить в Германии прежнюю уверенность во всемогуществе гитлеровской армии. Поэтому Гитлер самолично решил приковать внимание Европы к Сталинградскому сражению, которое он заранее считал выигранным немцами. 30 сентября 1942 года Гитлер заявил: «Занятие. Сталинграда будет завершено, и вы можете быть уверены, что никто не изгонит нас оттуда». Более чем через месяц то же хвастовство: «Фактом является, что мы захватили его». Сталинград продолжал сражаться. Нацистская пропаганда пыталась объяснить это тем, что русские пытаются оттянуть неизбежный конец и не считаются со страданиями населения, что дни Сталинграда сочтены, что речь идет лишь об очищении руин города, что этот город оказался не просто крепостью, а целой системой крепостей. По радио стали звучать и другие ноты, что немецкая сторона, мол, никогда не рассчитывала на скорое падение Сталинграда и не устанавливала даты завершения борьбы…

А потом последовал, как всем известно, ошеломляющий контрудар советских войск, шестая армия Паулюса в Сталинграде попала в «котел», были успешно ликвидированы отчаянные попытки ударных танковых дивизий фельдмаршала Манштейна прорваться на помощь окруженным войскам. В начале советского контрнаступления германское радио и печать пытались скрыть от населения наступивший коренной поворот в ходе Сталинградской битвы, находя самые фантастические объяснения для фактов, которые уже не поддавались замалчиванию. Комментатор берлинского радио придумал такое истолкование советского наступления: «Одним из основных принципов германской стратегии — открывать время от времени бреши, в которые большевики имели бы искушение врываться и подвергаться риску быть уничтоженными. Можно с уверенностью сказать, что именно это происходило за последние одну — две недели в излучине Дона».

По мере того как сужалось кольцо окружения вокруг войск Паулюса, усилия фашистских комментаторов найти приемлемые объяснения случившемуся стали явно побивать друг друга. Одни комментаторы снова и снова талдычили о «генерале Зима», тогда как другие спешили порадовать слушателей, что на фронте температура остается на нуле. Правая рука Геббельса в это время Ганс Фриче утешал немцев тем, что решающие сражения войны происходят вдалеке от германских границ, а в середине января 1943 года генерал Гессе объяснял, что прорывы, которых удается добиться русским зимою, не имеют серьезного стратегического значения и будут легко ликвидированы с наступлением тепла. Вместо мифа о непреодолимости вермахта в наступлении слушателям теперь преподносился подправленный вариант легенды о непреодолимости атак гитлеровской армии в летние месяцы и, конечно, о неспособности советских войск наступать иначе, чем в зимние холода. «Посмотрим, весна покажет, что осталось от советской ударной мощи», — подбадривал генерал Гессе свою аудиторию.

Через две недели закончилось Сталинградское сражение — закончилось самой крупной военной катастрофой в истории Германии, многими тысячами убитых, раненых и попавших в плен. Германские средства информации лишь глухо сообщили о прекращении борьбы в Сталинграде, «потерявшей военный смысл». Официально было запрещено упоминать о том, что кто‑либо из трехсоттысячной армии Паулюса остался в живых и попал в плен, подразумевалось, что все они сложили голову за фюрера. Даже в своем дневнике Геббельс кривлялся и стремился скрыть истину: «Мы восторжествовали в борьбе за спасение от гибели на Востоке». И еще он заносит в дневник слова, сказанные в беседе с ним по — прежнему бахвалившимся Гитлером. «Сейчас его беспокоит, — сказал он, — только состояние его здоровья…»[302]

Геббельс, конечно, отлично понимал, насколько неубедительны официозные объяснения обстоятельств, приведших к разгрому под Сталинградом. Опытный демагог, он счел более полезным отказаться далее вообще от каких‑либо истолкований беспримерного поражения и утопить напрашивавшиеся вопросы в тоже невиданных по масштабам траурных торжествах. Они были выдержаны в духе мрачного поминания умерших в древнегерманском эпосе, или, точнее, в трагических операх Вагнера, и по своему размаху и помпезности напоминали победные празднества летом 1940 года после капитуляции Франции. Эта новая пропагандистская постановка была рассчитана, прежде всего, на то, чтобы увести немецкий народ от мыслей о причинах катастрофы. Геббельс обещал, что они будут изучены позднее, но, мол, что уже сейчас ясно — «жертва» шестой армии под Сталинградом имеет огромное историческое значение (такое значение действительно имела советская победа, определившая коренной поворот в ходе войны!). В речи, произнесенной на собрании функционеров нацистской партии, Геббельс уверял, что гибель шестой армии «не была напрасной. Почему? Это покажет будущее». Уклонившись при помощи такого наглого трюка от всяких объяснений, Геббельс с не меньшим цинизмом уверял, будто народу сообщена вся правда, ибо он может выстоять, узнав всю правду. Геббельс голословно отрицал сведения, что немцы устали от войны и утеряли веру в победу. Он задавал тщательно подобранной, нафанатизированной до предела толпе заранее составленные вопросы: хотите ли вы вести тотальную войну, готовы ли вы воевать до победного конца? и т. д. В ответ раздавался тысячеголосый рев: «Да, да, да!», который, как и вся эта сцена, был донесен радио до каждого немецкого дома, до каждой семьи.

Началась «тотальная мобилизация» всех людских и материальных ресурсов. В связи с этим германская пропаганда изобрела, наконец, и объяснение поражения под Сталинградом: все дело, оказывается, было в том, что советские войска обладали огромным численным превосходством — это была новая, неизвестно уж какая по счету ложь. Но главное, из нее делался вывод, что Германия может изменить положение в свою пользу, если, как говорил Геббельс, перестанет вести войну «одной левой рукой» (ею неожиданно оказался цвет вермахта, перемолотый советскими войсками на Восточном фронте). Главным оружием большевиков было их численное превосходство, развивал по радио эту линию главный военный комментатор генерал — лейтенант Дитмар.

«Пришел момент, когда мы можем и должны дать Советам достаточную дозу их собственного крепкого лекарства. Законная основа для мобилизации резервов создана, но проводимые меры требуют внутреннего согласия на них всего народа». Далее следовали излияния о превратностях войны, приличествующая скорбь о погибших, уверения, будто Сталинград только исключение из правила, подтверждающее это «правило», что победа будет принадлежать Германии. Лозунгом стало, что тотальная война приведет к тотальной победе. Одновременно Геббельс приказал развернуть пропаганду будущего возмездия англичанам и американцам за бомбардировки германских городов и особенно пропаганду страха — страха перед советским народом, с прозрачными намеками на то, что действия, совершенные нацистскими войсками, ожесточили русских и наверняка породили у них стремление отплатить той же монетой и даже с лихвой немецкому народу.

В феврале 1943 года Фриче утверждал в своем радиообзоре, что «Советы планируют, как во времена переселения народов и монгольского нашествия, заполонить Европу, разрушить ее цивилизацию, выселить ее население, чтобы обеспечить себя рабским трудом для освоения сибирской тундры». Эти фантастические измышления имели, между прочим, одну характерную особенность, представляя собой отражение действительно существовавших людоедских нацистских планов физического истребления одних народов и переселения других в интересах утверждения «тысячелетнего господства» германской расы, — планов, к осуществлению которых гитлеровцы уже приступили в оккупированных странах.

Личный врач и доверенное лицо главаря СС и гестапо Гиммлера Керстен рассказывает в своих мемуарах, что, например, в 1941 году Гитлер собирался «очистить» территорию Нидерландов от голландцев, переселив половину из них на Украину, а куда остальных, там видно будет. «Фюреру надоело допускать дальнейшее существование истеричной, дегенерировавшей Франции», — передает далее Керстен со слов Гиммлера. Французов, согласных с новым порядком, Гитлер предполагал объединить в государство «Бургундию», а менее благонадежных — в другое вассальное государство, «Галлию»[303]. «Приказ об организации и функциях военной администрации в Англии» от 9 сентября 1940 года за подписью главнокомандующего гитлеровской армии генерала Браухича предусматривал после занятия Британских островов депортацию из страны почти всех взрослых мужчин [304]. Более страшная участь была уготовлена полякам и другим славянским народам, в особенности русскому. Розенберг планировал уничтожение русского населения и вытеснение его из Европы. Начальник управления колонизации министерства восточных областей, возглавлявшегося Розенбергом, писал: «Речь идет не только о разгроме государства с центром в Москве. Достижение этой исторической цели никогда не означало бы полного решения проблемы. Дело заключается, скорее всего, в том, чтобы разгромить русских как народ, разобщить их»[305].

На территории Советского Союза нацистские полчища сожгли 1710 городов и более 70 тысяч других населенных пунктов, предали мучительной смерти более 6 миллионов людей. Всего в нацистских лагерях смерти было уничтожено не менее 12 миллионов человек.

Клеветнически приписывая Стране Советов бесчеловечные планы нацистов, Геббельс одновременно решил более активно, чем прежде, заполнять мехи своей пропаганды фразеологией сторонников «объединения Европы», Этот заряд был рассчитан не только на немцев, но также на население оккупированных стран и государств — сателлитов.

ДОКТОР ГЕББЕЛЬС — ЗАЩИТНИК «СВОБОДЫ»

Уже во время Сталинградского сражения Геббельс разразился целой серией статей в духе проекта Пан — Европы. 4 октября в «Дас райх» появилась его статья «Новая Европа». Кровавый фашистский зверь, заливший кровью весь континент, снова прикидывался невинной овечкой, только и мечтающей о примирении и добрососедском сотрудничестве народов. Геббельс уверял, что новая Европа — добровольное объединение, что она будет приносить народам взамен небольших уступок в области суверенитета порядок, «обеспечивающий экономическую, социальную и общественную безопасность»[306]. Прибегал Геббельс и к своему излюбленному оружию социальной демагогии, обращаясь как раз к тем слоям населения, настроения которых в особенно большой степени определялись событиями на советско — германском фронте и которые, может быть, вспоминая опыт 1918 года, начинали задумываться о приближавшемся конце фашизма. 1 ноября 1942 года в «Дас райх» Геббельс печатает статью «Война как социальная революция», в которой делает очередной обманный маневр: «Как некогда мы должны были потерпеть поражение в мировой войне, чтобы начать революцию, так же ныне мы должны выиграть эту войну, чтобы иметь возможность довести революцию до конца»[307].

Итак, оказывается, ноябрьская революция 1918 года, совершенная, как тысячи раз утверждали нацисты, «марксистскими изменниками», была лишь прологом к войне, развязанной гитлеровцами тоже «во имя революции». Мошенническое фиглярство, чтобы поставить ненавистные фашистам революционные традиции на службу грабительской войне против Страны Советов, против свободы всех народов! Нет, это не исторический курьез и не анекдотическая поза нацистского убийцы, ошалевшего от ударов, нанесенных Советской Армией германскому вермахту. Вернее, не только это, а и давнишний, с холодным цинизмом осуществляемый прием ведения психологической войны.

«Революционную» демагогию Геббельс пытался использовать и в своих «паневропейских» проповедях». Новые неблагоприятные вести с Восточного фронта — и 11 ноября в «Дас райх» еще одна статья — «Видение новой Европы». В ней уже идут заклинания: «Ни Европа не может существовать без нас, ни мы — выжить без Европы». Оказывается, цель гитлеровской Германии только одна: «создать Европу в духе товарищества и взаимоуважения». А поскольку гитлеровцы — «революционеры», то они имеют право выступать за единство обновленной и чуть ли не социалистической Европы! Однако как же быть с общеизвестными нацистскими планами полного подчинения Европы новоявленной «расе господ», физического истребления целых народов и низведения других до роли рабов в самом буквальном и варварском смысле этого слова? От этого напрашивавшегося вопроса Геббельс предпочитал, конечно, отмахнуться с помощью своего обычного оружия «большой лжи». Как само собой разумеющееся он сообщает читателям, что в войне речь идет «не столько» о гегемонии определенной группировки на континенте, сколько о том, «удастся ли спасти западные народы от полной гибели» [308]. Гитлеровцы терпят разгром под Сталинградом, и вся эта «паневропейская» стряпня немедленно мобилизуется для того, чтобы навязать порабощенным народам убеждение, будто шестая армия вела бои за их безопасность, отстаивая «интересы континента» и выступая «форпостом Европы для ее защиты от степи» (статья «Суровый урок», 7 февраля 1943 г.).

Муссолини при встрече с Гитлером в апреле 1943 года в Зальцбурге предлагал провозгласить «Европейскую хартию», утверждающую, что фашистские державы ведут «революционную войну».

Гитлер отклонил это предложение, считая, что такой пропагандистский ход может вызвать впечатление о неуверенности Германии и Италии в своих силах и привести к падению их престижа [309].

Но демагогия о «спасении» Европы не смолкала ни на минуту. Как подсчитали английские эксперты, в январе 1943 года в среднем треть всех немецких коротковолновых передач, рассчитанных на Великобританию и США, была посвящена расписыванию «большевистской угрозы». Словоизвержение Геббельса повторялось до бесконечности подконтрольными гитлеровцам газетами и радиостанциями от Норвегии до Греции и от Франции до Польши, его пересказывала и пережевывала фашистская печать в воюющей Италии и «нейтральной» франкистской Испании, пославшей «голубую дивизию» на советско — германский фронт.

Фашистскую ложь исподтишка повторяли то эзоповским языком, то лишь чуть — чуть изменив фразеологию, «мюнхенские» голоса за океаном. В день, когда гитлеровские орды вторглись на советскую землю, в Вашингтоне начальник генерального штаба генерал Маршалл (впоследствии один из инициаторов «холодной войны») собрал сто столичных корреспондентов американских газет. Потребовав, чтобы не упоминалось его имя, генерал предсказал, что нацисты одержат решительную победу в течение одного месяца. Аналогичные заявления делались десятками других видных политиков и широко воспроизводились всей буржуазной печатью США. Газета «Нью — Йорк пост» 27 июня 1941 года писала, что «спасти красных от предстоящего их разгрома в самом близком будущем может только чудо, подобное библейским чудесам». Хорошо известны слова сенатора Г. Трумэна, впоследствии президента США, сказанные на другой день после гитлеровского нападения на СССР: «Если мы увидим, что выигрывает Германия, то нам следует помогать России, а если выигрывать будет Россия, то нам следует помогать Германии, и таким образом пусть они убивают как можно больше». Подобные же рекомендации поспешили дать бывший президент Гувер, конгрессмены Фиш, Рич, Кокс, Робинзон и десятки других реакционеров. В газетах, например в «Нью — Йорк геральд трибюн», помещались десятки и сотни карикатур, пропагандирующих этот излюбленный план империалистических кругов США. В феврале 1942 года, уже после вступления США в войну, одна из херстовских газет, «Нью — Йорк миррор», начала печатать серию статей, критикующих итальянский фашизм. Редактор газеты Д. Лейт получил лаконичное предписание от шефа: «Серия мне не нравится. Зарежьте ее». 31 января 1944 года газеты треста Херста получили письменное указание хозяина развернуть провокационную кампанию под лозунгом: «Россия — союзник Японии»[310]. На протяжении почти трех лет реакционная печать в США вела открытую кампанию против второго фронта. Можно без всякого преувеличения сказать, что эта пресса и министерство пропаганды Геббельса действовали так, как если бы они управлялись из одного центра. Впрочем, такой «центр» действительно существовал — в исступленном антикоммунизме. Если Геббельс кричал о мнимой неприступности «Атлантического вала», то пресса Херста и его единомышленников среди газетных королей, опираясь на эти крики, подсчитывала, каких астрономических потерь будет стоить преодоление таких укреплений (в значительной мере существовавших только на бумаге!). Постоянно сообщалось о якобы происходившей переброске германских дивизий с Восточного фронта для усиления «вала», тогда как в действительности происходило как раз обратное — систематическая концентрация основной части гитлеровского вермахта на советско — германском фронте. 11 марта 1943 года Геббельс с удовлетворением записал в дневнике, что даже по признанию английских газет германская антибольшевистская пропаганда способна «вызвать смятение в Англии и США»[311].

Наиболее реакционная часть американской печати не прекращала своей антисоветской и профашистской пропаганды все годы войны. Недаром гитлеровцы перепечатывали из этих газет статьи и сбрасывали в виде листовок на позиции союзнических войск. Так, американский 805–й танковый истребительный батальон подвергся обстрелу 105–миллиметровыми немецкими снарядами, которые содержали статьи из известного реакционного журнала «Ридерс дайджест».

Психологическая война против советского народа, героически сражавшегося все еще, по существу, один на один против военной машины гитлеровцев, ведется с максимальным размахом. Обмануть, одурачить, сыграть на предрассудках, посеять сомнение, подорвать решимость в борьбе против фашизма — цель этой ни днем ни ночью не смолкающей радио- и газетной канонады.

Опыт Геббельса позже почти целиком воспримут его преемники, иногда вплоть до буквального повторения фразеологии и лживых «доводов».

Весной 1943 года гитлеровцы еще по — прежнему не собираются расставаться со своими захватническими планами. 8 мая Геббельс записывает в дневнике: «Фюрер выразил свою непоколебимую уверенность, что рейх будет хозяином всей Европы»[312].

В месяцы после Сталинграда гитлеровская пропаганда снова пыталась убедить немцев, что летом счастье изменится, откроется новая глава в истории войны. 5 июля 1943 года германское командование начинает наступление на Курской дуге, Министерство пропаганды бьет во все фанфары. Но на этот раз совсем недолго: чуть ли не через сутки получен приказ отрицать самый факт начала крупного немецкого наступления. Ведь так‑то лучше, чем признать его провал, что немцам удалось ценой огромных потерь вклиниться в советскую оборону только на 15–30 километров. Уже через неделю, 12 июля, нанеся врагу огромные потери в оборонительных боях, советские войска перешли в контрнаступление, происходившее нарастающими темпами. В первой половине августа были очищены от гитлеровцев Орел и Белгород. Через две недели Советская Армия освободила Харьков. Это произошло 23 августа 1943 года, а 29 августа Геббельс опубликовал статью о «Невозместимости свободы». Да, именно так вдохновитель лагерей уничтожения, адвокат разбойничьих войн, апологет самого кровавого террора, который только знала история, идеолог расизма и обращения в рабство всего человечества, вдруг заговорил о «свободе». Что же, он был не первый и не последний в бесконечном ряду реакционеров, спекулирующих понятием «свобода» для защиты феодальной, клерикальной, колониальной, капиталистической, монархической или фашистской неволи. Когда говорят о фашистской пропаганде, к сожалению, нередко не замечают, какое место в этой демагогии, прикрывавшей планы и политику нацистских каннибалов, занимали разглагольствования об отстаивании «свободы» — «свободы» всех немцев, Германии, даже всей Европы и всего мира (чего уж тут скромничать — доктор Геббельс был всегда предельно щедрым в этом отношении!). Конечно, эти декларации по — разному редактировались в годы легких внешнеполитических успехов и побед гитлеровской Германии и во время быстро надвигавшегося краха под ударами советских войск. Однако подобные тирады в большей или меньшей мере неизменно присутствовали в продукции, изготовляемой нацистским министерством пропаганды. Геббельс здесь непосредственно принял эстафету от таких своих предшественников, как Нортклифф или Херст, и цепко держал ее до того апрельского дня 1945 года, когда он вслед за Гитлером покончил самоубийством, чтобы избежать суда за свои неисчислимые преступления перед народами и в том числе перед немецким народом, который он обманывал и развращал на протяжении стольких лет.

Во — первых, Геббельс старался уверить, что фашистское рабство и есть свобода. Эта свобода оказывается у него «свободой государства», свободой осуществлять разбойничью политику фашизма.

Во время революции 1918 года, разъяснял Геббельс, немцы были свободны по отношению к государству, но самое государство не было свободно. «За эту оргию внутренней свободы мы дорого заплатили беспримерным внешнеполитическим порабощением».

Итак, сражайтесь за «свободу» нацистского государства и отвергайте борьбу за свободу, которую ведут антифашисты, ибо она означает «внешнее поражение». Путем мошеннического манипулирования понятиями, придавая им противоположный общепринятому смысл, Геббельс доказывал немцам — речь идет не о нацизме, не о государственном строе Германии. Враг «целится исключительно в нашу свободу». Конечно, война принесла много горя, кое‑что еще предстоит вытерпеть и в будущем, писал он в заключение, но это нужно вытерпеть, «не теряя чего‑то невозместимого. А невозместимой в последнем счете является только свобода» [313]. (Еще до этого, 8 апреля 1943 года, прессе и радио было запрещено упоминать заявления союзников, что они ведут войну против нацистской тирании, а не против германского народа.)

Инструкции насчет наилучшей утилизации «свободы» получили пропагандистские филиалы ведомства Геббельса во всех оккупированных странах. В статьях и радиопередачах, составленных согласно директиве, французам и датчанам, чехам и полякам разъяснялось, что германский вермахт отстаивает не только «западную цивилизацию» и «свободу Европы», но и их собственную свободу. Получалось не очень складно, даже просто дико, но Геббельс никогда не гнался за логичностью своей пропаганды, он ведь стремился оглушить, одурманить обывателя «большой ложью», предоставляя тех, кто чрезмерно тяготел к логике, вниманию гестапо и эсэсовских карателей.

16 ноября 1943 года Геббельс заносит в дневник: «Я приказал всем пропагандистским службам начать новую большую антибольшевистскую кампанию»[314]. После Сталинграда Геббельс счел опасным обойти своим вниманием и советский народ.

«АКЦИЯ ВЛАСОВ»

С самого начала «восточного похода» нацистская пропаганда на русском языке твердила об «освобождении от большевиков», а на языках других народов нашей страны — «от власти русских».

Таково было содержание 400 миллионов фашистских листовок, сброшенных с июня по октябрь 1941 года на позиции советских войск. Вдаваться в детали, говорить в какой то ни было форме о будущем Советской страны после «освобождения» категорически запрещалось — опьяненные временными успехами гитлеровцы не считали нужным изобретать какую‑то пропагандистскую программу, которая прикрывала бы их планы расчленения России, передачи немцам в качестве помещиков русской земли и превращения той части советских людей, которая останется в живых после нацистского геноцида, в «сельскохозяйственный инвентарь» (так буквально писали Гиммлер, Розенберг и их сподручные) новых господ.

Впрочем, уже через неделю после 22 июня 1941 года вступила в действие секретная радиостанция, специализировавшаяся на «черной пропаганде» против СССР. Во главе ее Геббельс поставил ренегата рабочего движения Торглера, а его помощниками подобных же субъектов. Станция имела три политических отдела и выходила в эфир, прикрываясь тремя различными обличиями: во — первых, маской станции, ведущей антисоветскую пропаганду на чуть подновленной белогвардейской «платформе»; во — вторых, «голоса» троцкистов, наконец, в — третьих, «национал — большевистского» радиопередатчика, уверявшего, что Кремль стал «рабом капиталистов и продал социалистическое Отечество плутократам»[315].

Официальная же пропаганда больше напирала на «неполноценность» славян и историческую миссию арийской расы подчинить себе «животную массу», населявшую восточные земли (так указывалось в приказах Гитлера от 2 октября и других распоряжениях фашистских генералов и гауляйтеров). После разгрома гитлеровцев под Москвой появились новые веяния — конечно, не в фашистских людоедских планах, а лишь в пропагандистском камуфляже.

Для пропаганды на временно оккупированных советских территориях были созданы радиогруппы «Восток», передатчики которой были расположены в Риге, Каунасе, Минске и других городах, а также «Украина», главная станция которой вещала из Винницы, и ряд армейских передатчиков — «Зигфрид», «Густав», «Урсула» и «X». Издавалось много газет, например, «Немецкая газета для Востока» (в Риге), «Германский информационный вестник» (в Киеве), «Немецко — украинская газета». Ряд фашистских газет носил названия, привычные для советских людей, — «Правда», «Новый путь» и т. п. Широко демонстрировались фашистские пропагандистские фильмы и кинохроника, призванные убедить в «непобедимости» вермахта. Выпускалась масса пропагандистских брошюр, патефонных пластинок, «антипартизанских» плакатов, сборников песен, фотографий, карикатур, на языках многих народов СССР печатались фальшивки о том, что эти народы советских республик подвергаются «угнетению» со стороны русских[316].

Нацистские пропагандисты, кричавшие до хрипоты о том, что они спасают Запад от коммунизма, пытались на временно оккупированных территориях СССР играть на ненависти людей к капиталистической эксплуатации, корчить из себя (в печати) самых доподлинных социалистов.

Большое количество нацистских радиопередач было направлено на тщетную попытку утилизировать то законное недовольство, которое испытывали советские люди в связи с оттяжкой Англией и США на месяцы и годы открытия второго фронта. Гитлеровские радиокомментаторы неожиданно вспомнили об интервенции США и Англии против молодой Советской республики (забывая, конечно, упомянуть о германской оккупации Украины и Крыма в 1918 году, не говоря уже о нацистских злодеяниях на временно захваченных территориях нашей страны, осуществлявшихся как раз в те дни и часы, когда раздавались эти рулады в эфире).

Фашистские стратеги, планируя свою психологическую войну против нашей страны, не могли расстаться с собственным вымыслом о политической незрелости советских людей. Правда, под влиянием поражений они пытались усложнить свои обманные маневры, играя на действительно существовавших у реакционеров США и Англии планах установления после войны англосаксонского господства над миром, обескровливания Советского Союза. В нашей стране учитывали существование этих планов, но лишь с презрением отвергали «предложения» не стремиться к разгрому гитлеровской Германии и ее сателлитов, прекратить настойчивую борьбу за сплочение антифашистской коалиции, создание которой выражало коренные интересы народов всех стран.

Радио Токио — Япония тогда еще не находилась в состоянии войны против СССР, — обильно цитируя американскую реакционную печать, пыталось уверить советских людей, что им не следует добиваться поражения фашистских держав в войне. Геббельс решил для этой же цели использовать радиостанцию, которая именовала себя рупором подпольной «левой» коммунистической оппозиции против Советского правительства. Один из наемников министерства пропаганды, изображавший из себя «ветерана — коммуниста», кричал в микрофон: «Не давайте себя обманывать правителям из Кремля! Англичане и американцы не собираются открывать второй фронт. Ни сегодня, ни завтра — никогда. Они не заботятся о том, что случится с матушкой Россией. Они только желают, чтобы мы, русские, проливали кровь для спасения Британской империи и защиты разжигающего войну американского правительства» [317].

Конечно, невежественный фашистский лицедей то и дело сбивался в своих речах на родной жаргон фашистских погромщиков и головорезов, но это уже было плодом нерасторопности соответствующего отдела в ведомстве Геббельса, в спешке не нашедшего чуть более грамотного провокатора. А одновременно нацистский передатчик, выдававший себя за «революционную радиостанцию» английских рабочих, пытался спекулировать на их горячих симпатиях к советскому народу и требовании, чтобы Англия выполнила свое обязательство об открытии второго фронта. Геббельсовский радиокомментатор, напяливший на себя маску ультрареволюционера, выражал «сочувствие» этим требованиям, но предостерегал: «Россия желает открытия второго фронта в Западной Европе, но она не желает получить его от капиталистов. Английские рабочие, организуйте забастовки ради второго фронта!» Расчет был на то, что, обманутый такой фразеологией, британский пролетарий не поймет, что дело идет просто о подрыве английского военного производства (к чему якобы во имя «классовой борьбы» прямо призывали тогда в Великобритании и США другие «ультрареволюционеры» — троцкисты). Но это еще не все. Возможно, прямо из соседней студии, опять‑таки в то же самое время, диктор другой «подпольной» английской радиостанции вновь и вновь пытался разжечь страх мелкобуржуазного обывателя перед коммунизмом, уверяя, что русские и их единомышленники хотят открытия второго фронта «для спасения большевизма», не интересуясь тем, какого числа жизней британцев это потребует[318].

В 1942 году Гитлер разрешил использовать в пропагандистских целях предателя генерала Власова, сдавшегося в плен и решившего делать карьеру на службе у оккупантов. Одобряя «акцию Власов» в области пропаганды, фюрер, однако, до сокрушающих поражений своих войск на советско-германском фронте опасался создавать воинские части из изменников, навербованных в лагерях для военнопленных. С точки зрения гитлеровцев, их затея с Власовым имела то преимущество, что можно было не просто повторять в листовках тщетные призывы к советским воинам дезертировать из рядов армии, а предложить целую «программу». Эта лживая программа, которая, по мнению гитлеровцев, должна была стать эффективным психологическим оружием, состояла из 13 пунктов, включая прекращение войны и увеличение выпуска товаров широкого потребления. В разгар Сталинградского сражения, 27 декабря 1942 года, от имени Власова и других подобных ему предателей был опубликован даже Смоленский манифест, содержащий эту программу. (Его написал в действительности балтийский немец Гроте.) Сразу после разгрома фашистских войск под Сталинградом 12 февраля 1943 года один из ближайших сподручных «министра восточных областей» Розенберга, Г. Лейбрандт, рекомендовал объявить, «что все народы Советского Союза являются равноправными партнерами европейской семьи народов». Власову разрешили выступать в оккупированных городах с речами, составленными под диктовку Гроте, в которых предатель призывал к «почетному миру» с гитлеровской Германией, для чего нужно «только» свергнуть власть большевиков. Гитлеровцы стали издавать власовские газеты: «Заря» — для гражданского населения и «Доброволец» — для отрядов изменников Родины, сколоченных усилиями эсэсовцев, контрреволюционной организацией НТС («Народно — трудовой союз») и ее филиалами вроде «Русской нацистской партии» и тому подобными шпионско — диверсионными организациями, находящимися на службе у германских фашистов.

Немецкие «советники» Власова изобрели даже благовидный предлог для расчленения Советского Союза — все его части будут включены в «Объединенную Европу». В марте 1943 года Геббельс собственноручно сочинил обращение «Ко всем народам» Восточной Европы и Советского Союза. В нем шеф нацистской пропаганды, как обычно, обещал все и всем, поскольку ни одно из этих обещаний и не предполагалось выполнить. А предлагал Геббельс включиться в борьбу против большевизма за «свободу индивидуума, свободу религии и совести, за собственность и свободное крестьянство на собственной земле, за ваши собственные жилища и свободу труда». Впрочем, даже Геббельс не рискнул опубликовать это обращение, хотя и в дальнейшем время от времени обращался к мысли, как хорошо бы все было, если только удалось обмануть русских, убедив их, что Германия воюет не против них, а лишь против большевиков.

«Власовский эксперимент» потерпел полное крушение, не найдя никакой поддержки у советских людей. Впрочем, в обстановке приближавшегося разгрома гитлеровской Германии в ноябре 1944 года Гиммлер создал с большим шумом «Комитет освобождения народов России» (KQHP) во главе с Власовым — к этому времени «нацистские освободители» уже были выметены железной метлой с советской земли. Сумевшие еле — еле унести ноги из нашей страны эсэсовские эксперты издали «манифест КОНРа», в котором почти не упоминали ненавистный советским людям гитлеровский рейх, а призывали к борьбе против коммунистов для защиты «тех прав, которые были завоеваны в народной революции в 1917 году». Однако составители «манифеста» уже и сами не верили в то, что «призыв» стоит той бумаги, на которой был написан. В 1946 году советский суд воздал должное Власову и другим изменникам — участникам «акции».

ТЕАТР РОЛАНДА ФРЕЙСЛЕРА

Но вернемся к упражнениям доктора Геббельса, который после разгрома германских войск под Курском и неуклонно развивавшегося сокрушительного наступления Советской Армии пытался несколько раз менять тактику. Одно время упор делался на «оружие возмездия», которое поразит если не Советский Союз, то Англию. Это оружие готовили долго, что совсем подрывало доверие к геббельсовской пропаганде. А когда «чудо — оружие» — управляемые снаряды «фау-1» и «фау-2» — вступили в строй, никакие преувеличения в пропагандистских рассказах о разрушениях в Лондоне не могли скрыть того, что новое оружие бессильно изменить ход войны.

Летом 1944 года весь центр гитлеровских армий на Восточном фронте подвергся полному разгрому. Вслед за очищением от гитлеровцев Украины пришло время изгнания захватчиков из Белоруссии. В Северной Франции высадились англо — американские войска. Безнадежность положения гитлеровской Германии становилась ясной для всякого, не желавшего закрывать глаза на очевидные факты. В этих условиях главным орудием Геббельса стало уже не обещание возмездия врагу, а нагнетание страха перед возмездием, которое ожидает немцев за преступления, совершенные по приказу гитлеровской банды. Запугивание будущим возмездием дополнялось разгулом эсэсовского террора, призванного подавить всякую оппозицию рушившемуся нацистскому режиму.

…20 июля 1944 года полковник Штауффенберг, вызванный в ставку Гитлера в Растенбурге, подложил портфель с бомбой замедленного действия под стол в комнате, где Гитлер проводил совещание руководителей вермахта. Один из присутствовавших, задев ногой портфель, передвинул его на другую сторону дубовых подпорок стола. Это и спасло Гитлера, он получил ожоги, временно потерял слух, у него была парализована правая рука. Несколько человек из свиты фюрера были убиты и ранены.

Услышав взрыв, Штауффенберг, уже сидевший в автомашине, решил, что Гитлер убит. Полковник сумел миновать контрольные посты и вылететь в Берлин.

Заговор был организован группой гитлеровских офицеров, чиновников и дипломатов. Вполне сочувствуя захватническим планам Гитлера, они стали выражать недовольство его политикой, когда выяснилось, что она потерпела решающие неудачи.

Наряду с реакционным крылом заговорщиков имелось значительно менее влиятельное, но состоявшее из очень активных людей, антифашистское крыло. Оно включало полковника К. Штауффенберга, Йорка фон Вартенбурга, Г. Мольтке, более или менее последовательно стремившихся найти выход для Германии на путях решительного разрыва с нацистской скверной, искавших связи с рабочими, антифашистскими организациями.

Действия участников заговора, пытавшихся овладеть правительственными зданиями, оказались безуспешными, не хватало единства, решимости, быстроты.

26 июля Геббельс произнес по германскому радио речь о раскрытом «сатанинском заговоре», участников которого он поносил как трусов, предателей, именовал их жалкими ничтожествами и невеждами, прославлял «чудесное избавление» фюрера, без которого, мол, погибли бы миллионы немцев. При этом Геббельс заботливо стремился создать впечатление, что армия в целом не была связана с этой «горсткой предателей» (что отчасти соответствовало истине) и по — прежнему безгранично верит в победу (что уже являлось явной ложью).

По приказу Гитлера была создана специальная комиссия во главе с шефом гестапо Мюллером и с многочисленным чиновничьим аппаратом для расследования всех обстоятельств заговора.

Было произведено примерно семь тысяч арестов, около пяти тысяч человек было казнено по делу о 20 июля, многие из них не имели никакого прямого отношения к заговору[319]. Большинство заговорщиков расстреливали в тюрьмах и концлагерях. Однако руководителей заговора было решено судить формально «открытым судом». Если ранее печати запрещалось даже упоминать о раскрытии подпольных антифашистских организаций в Германии, то теперь ведомству Геббельса было предписано совместно с нацистской «юстицией» превратить этот суд в устрашающее пропагандистское зрелище, с которым должно быть ознакомлено все немецкое население.

…В молодости Роланд Фрейслер собирался делать карьеру в рядах рабочих партий — Германия после ноября 1918 года переживала бурное революционное время. Буржуазный строй тогда устоял, а Фрейслер в 1925 году вступил в ряды нацистов. Бесцеремонности и беззастенчивости ему было не занимать. После установления гитлеровской диктатуры Фрейслер, отталкивая локтями соперников, стал пробиваться к высшим государственным постам. Он пытался при этом использовать и прирожденное бесстыдство, и свой длинный язык демагога, и привычку к словесным потасовкам, и умение хладнокровно лицедействовать в судебном зале, изображая горящего заботой о народном благе ревностного жреца правосудия. Некоторое время Фрейслер занимал пост заместителя прусского министра юстиции, а когда в 1942 году он был сделан председателем созданного гитлеровцами народного суда, Фрейслер, нацелившийся /же на пост министра юстиции «третьей империи», счел такое назначение досадным срывом в своем продвижении по нацистской иерархической лестнице. Тем с большей радостью ухватился Фрейслер за поручение фюрера и Гиммлера юридически оформить физическое истребление участников генеральского путча.

Гитлер потребовал, чтобы суд происходил с молниеносной быстротой, чтобы подсудимым не разрешалось произносить речей, чтобы приговор был один — смертная казнь через повешение — и чтобы он приводился в исполнение не более чем через два часа [320].

Весь ход процессов по приказу Гитлера фиксировался на кинопленку (снятый фильм фюрер намеревался показать германскому зрителю, но Геббельс запротестовал, считая, что подобная «кинохроника» может еще более скомпрометировать нацистский режим).

Подсудимых, сопровождаемых вооруженными полицейскими, одного за другим ставили перед Фрейслером, который разражался очередным потоком брани, издевательских вопросов и угроз по адресу своих жертв. Действия обвиняемых, заявил Фрейслер, «выходят за рамки преступлений, до сих пор предусматривавшихся законами» [321].

Первый процесс происходил 7 и 8 августа 1944 года над восемью военными заговорщиками: фельдмаршалом фон Витцлебеном, генерал — полковником Гепнером, генерал — лейтенантом фон Хазе, генерал — майором Штифом и несколькими офицерами, включая лейтенанта Йорка фон Вартенбурга, принадлежавшего наряду с Штауффенбергом к антифашистскому крылу заговорщиков. И очень характерно, что именно Йорк едва ли не единственный среди подсудимых, которые все умели по — солдатски твердо смотреть в глаза смерти, оказался противником, в схватке с которым Фрейслер потерпел полное поражение. Йорк прямо заявил, что никогда не принадлежал к национал — социалистской партии и не поддерживал идеологию и политику гитлеровских палачей. На его полные достоинства ответы Фрейслер мог противопоставить лишь разглагольствования о «моральной концепции» национал — социализма и о том, что неразделяющие ее не являются людьми чести[322]. Председатель суда доказывал вину заговорщиков, покушавшихся на Гитлера, утверждением, что, мол, «фюрер — это народ»[323]. Второй процесс состоялся 7 и 8 сентября.

Нацистская верхушка постаралась свалить на заговорщиков вину за катастрофические поражения на фронтах. Пример подал Гитлер, 4 августа 1944 года объявивший, что не может быть полностью убежденным в успехе, так как «не уверен, что в тылу царят полная безопасность, глубокая вера и тесное сотрудничество». Этот лживый тезис повторялся тем чаще, чем сокрушительнее становились удары, обрушившиеся на вермахт. Началась усиленная разработка новой легенды об «ударе кинжалом в спину», с помощью которой немецкие милитаристы объясняли поражение Германии в первой мировой войне. 20 января 1945 года шеф прессы О. Дитрих заявил на конференции: «Страшно даже подумать о связи между 20 июля и последовавшими военными событиями. Хотя многое еще остается неясным, очевидно, что заговор нанес не поддающийся измерению ущерб военным усилиям». Гитлер старался возложить на генералов — заговорщиков ответственность за все свои провалы, Бесноватому главарю нацистов тогда вряд ли приходило в голову, что немецкие генералы отплатят ему после войны той же фальшивой монетой, объявив Гитлера единственным виновником разгрома германского рейха. (Например, западногерманский историк К. Рикер опубликовал в 1955 году книгу под характерным названием: «Один человек проиграл мировую войну»[324].)

Главный акцент Гитлер и Геббельс приказали делать на том, что, избавившись от заговорщиков, Германия, наконец, приобрела условия для того, чтобы выиграть войну. Это составляло часть «стратегии утешения», которая все более превращалась в лейтмотив газетных статей и радиопередач. Она сводилась к обещанию «чуда», которое разом повернет события в пользу Германии. Первоначально упор делали на «стратегический гений» фюрера.

16 декабря 1944 года немецкие ударные танковые соединения прорвали в Арденнах фронт шириной в 100 километров и заставили американские войска начать паническое отступление. Гитлер ликующе объявил в новогодней речи о возрождении Германии «подобно фениксу из пепла», а Геббельс 5 января 1945 года в «Дас райх» писал о полном изменении всей картины войны.

Расчеты гитлеровцев были снова сорваны мощным наступлением Советской Армии, приведшим к разгрому всего германского фронта от Карпатских гор до Балтийского моря. Наиболее боеспособные части, участвовавшие в Арденнском сражении, были поспешно сняты с Запада и брошены навстречу неудержимо надвигавшейся лавине советских войск, которые в конце января 1945 года форсировали Эльбу и двинулись на Берлин. О германском наступлении на Западе после этого гитлеровцам нельзя было даже упоминать. Тем не менее, 24 февраля 1945 года Гитлер выступил по радио с «пророчеством» о скорой победе.

В политической области расчеты гитлеровцев повторяли планы заговорщиков и сводились к надежде на раскол между англосаксонскими странами и Советским Союзом. В марте 1945 года Геббельс уверял, что чем больше военные успехи союзников, тем бесперспективнее положение антифашистской коалиции.

В статье «Год 2000–й» («Дас райх», 25 февраля 1945 г.) Геббельс, запугивая США и Англию, предрекал в случае поражения Германии полную «большевизацию Европы». Именно в этой статье он пустил в ход клевету о «железном занавесе», которую через год повторит Черчилль. Но это произойдет уже после окончания войны.

Иногда ожидавшееся «чудо» трактовали как секретное оружие невиданной силы. 4 апреля 1945 года в фашистских газетах появились статьи об этом новом оружии, которое все изменит к лучшему, хотя, мол, пока нельзя дать ответ ни на вопрос о его характере, ни о сроках, когда оно будет введено в действие.

В радиоречи, произнесенной в конце февраля, Геббельс неожиданно предложил немцам учиться на примере… Советского Союза, который, мол, осенью 1941 года, когда создалась угроза окружения Москвы, успешно преодолел возникший военный кризис, а тогда тоже все, за исключением самих русских, «считали их положение безнадежным».

Пожалуй, в наиболее концентрированном виде «стратегию утешения» выразила статья Геббельса, опубликованная в «Дас райх» несколько ранее — 4 февраля 1945 года. В ней он сравнивал Германию со спортсменом, участвующим в марафонском беге: он пробежал уже почти все расстояние, устал, но лишь немногие метры отделяют его от победы и лавров… Рекомендуя немцам смотреть на события в «должной перспективе», Геббельс как раз в эти самые дни, например 7 февраля 1945 года, в личных разговорах признавал, что все надежды на благоприятный или терпимый исход войны уже потеряны. А тем временем «стратегия утешения» продолжалась. 11 марта 1945 года Геббельс обещал в очередной статье милость всевышнего: «В решающий момент эта власть Провидения, которая остается необъяснимой для человека, осуществляет своевременное вмешательство». В других статьях Геббельс лирически ворковал о счастливом будущем и примирении европейских народов после окончания войны при сохранении, конечно, нацистского господства в Германии. Фашистская печать то и дело вспоминала прусского короля Фридриха II, который в Семилетнюю войну (1756–1763 гг.) тоже оказался на краю пропасти, но удержался и был спасен неожиданной кончиной русской императрицы Елизаветы. Таким «чудом» в бункере под имперской канцелярией, где разместились Гитлер и Геббельс, посчитали смерть президента Рузвельта. Кажется, в это время нацистские главари в страхе перед неумолимо приближающимся концом сами стали рабами собственной пропаганды. «Война приближается к концу», — заявил по радио Геббельс, уверяя, что судьба, мол, недаром спасла Гитлера от рук заговорщиков и покарала Рузвельта за «извращенную коалицию между плутократией и большевизмом».

«Стратегия утешения» сопровождалась новым усилением кампании страха, утверждением, что поражение равнозначно гибели десятков миллионов немецких женщин, стариков и детей, которых отошлют «рабами в Сибирь». Поэтому, писал Геббельс в «Ангрифф» 1 марта 1945 года, «лучше умереть, чем капитулировать». Министр пропаганды приказал, нагнетая ужас среди немецкого населения, описывать как действительно происшедшие события то, что якобы «могло произойти».

Не стоит преуменьшать значение этого последнего этапа психологической войны нацистов против немецкого народа. Она — а не только террор гестапо и эсэсовцев — удерживала на военных заводах миллионы немцев и тех, кто верил фашистской демагогии, и тех, кто доверял ей хотя бы частично и не находил поэтому в себе сил и мужества, чтобы отказаться от участия в преступной попытке продлить любой ценой дни нацистского рейха. Эта пропагандистская кампания продолжалась действительно и в самые последние дни германского фашизма. Еще 16 апреля 1945 года Гитлер обещал, что под Берлином русские «потерпят самое кровавое поражение». 19 апреля, выступая по берлинскому радио, Геббельс клялся, что Германия жертвует всем для «спасения западного мира от большевистской угрозы» и, обращаясь к реакционным кругам США и Англии, заклинал их, пока не поздно, выступить против «общего врага». На следующий день, 20 апреля, советская артиллерия начала обстрел фашистских позиций в самом Берлине — конец быстро приближался…

Утром 21 апреля состоялась последняя пресс — конференция, созванная министерством пропаганды. Она проходила в кинозале дома Геббельса на улице Германа Геринга. В душном и темном помещении, где стекла давно уже были заменены деревянными щитами, несколько свечей бросали тусклый колеблющийся свет. Геббельс появился, как обычно, фатовски одетым и стал, не садясь, говорить громким голосом, как будто он выступал на одном из нацистских сборищ в Нюрнберге или Берлинском Дворце спорта.

Темой была опять измена клики старых офицеров. Присутствовавшие несколько десятков чиновников министерства пропаганды молча слушали истерические выкрики тщедушного человечка, все еще пытавшегося угрожать, обманывать, удерживать в духовном рабстве немецкий народ. Уже почти не осталось средств информации, была нарушена связь, не было возможности передать из окруженного Берлина директивы немногим еще печатавшимся газетам и продолжавшие функционировать радиостанциям. Геббельсовская «империя лжи» уже рухнула, а кровавый уродливый фигляр все еще продолжал, как в припадке опьянения, говорить и говорить… 23 апреля выходит последний номер лейб — органа Геббельса — газета «Ангрифф», сообщивший, что со всех сторон части вермахта приближаются к окруженному Берлину, что близка победа. Через неделю после этого, опасаясь расплаты, Геббельс последовал примеру Гитлера, который раздавил во рту ампулу с крысиным ядом, выражая лишь сожаление, что ему не удалось утянуть за собой в могилу весь немецкий народ.

…А кто подсчитает, во сколько миллионов жизней обошлась человечеству нацистская психологическая война, обильно сдобренная призывами к уничтожению коммунизма во имя «свободы», «цивилизации» и «объединения Европы»?

АДВОКАТЫ ДЬЯВОЛА У МИКРОФОНА

Не успела закончиться вторая мировая война, как развернулась «холодная война» западных держав против Советского Союза. Она включала и «атомный шантаж», опиравшийся на временную американскую монополию в обладании ядерным оружием и на столь же интенсивное использование экономической мощи США, которые находились за много тысяч километров от театров военных действий и промышленность которых получила огромный стимул от гигантских заказов на вооружение. На этой основе возникли мечты об «американском веке» — об установлении мирового главенства США, не только открыто проповедовавшиеся в печати, но и получившие отражение в официальных правительственных декларациях. В послании президента Трумэна конгрессу, датированном 19 декабря 1945 года, говорилось, что на США возложено «бремя постоянной ответственности за руководство миром». Трумэн являлся представителем демократической партии, его конкуренты — республиканцы выражались еще более недвусмысленно. В 1950 году вышла в свет книга видного деятеля республиканской партии, впоследствии государственного секретаря США Джона Фостера Даллеса «Мир или война». В ней автор уверял, что США призваны «выполнить всемирную миссию», «руководить миром», что «события сами требуют от нас руководства».

С помощью «плана Маршалла» США пытались экономически подчинить Западную Европу и укрепить там пошатнувшиеся устои капитализма. Вашингтон взял курс на восстановление германского милитаризма. США стали главным оплотом распадавшейся колониальной системы. Многие сотни американских военных баз были рассеяны по всему миру как опорные пункты экспансии и агрессии.

Адвокаты империалистической реакции развернули пропагандистскую войну против социализма, вскоре оставившую далеко позади усилия министерства Геббельса. Американская пропаганда уже в годы второй мировой войны исподволь вела подготовку к открытой идеологической войне против Советского Союза.

С этой целью была поднята на щит теория тоталитаризма. Понятие «тоталитаризм» было взято на вооружение нацистами, но потом перехвачено у них пропагандистской машиной Англии и США.

Этот термин стали употреблять в смысле полного подчинения индивидуума правящим кругам, под которым подразумевалось наделение центральной власти полномочиями принуждать любого человека к тем или иным действиям во имя государственных интересов. Нацисты использовали понятие тоталитаризма для критики буржуазной демократии справа, для обоснования неограниченной власти Гитлера, его «права» не считаться с правами граждан, «тотального» вовлечения всего населения в гитлеровскую военную машину. Англо — американская пропаганда военного времени ухватилась за термин «тоталитаризм», поскольку он создавал для нее возможность уклоняться от анализа классовой сущности фашизма как одной из разновидностей диктатуры монополистического капитала. А также потому — и это становилось главным, — что этот термин создавал удобный предлог для объединения критиков буржуазной демократии справа и слева, позволял доказывать, будто «все равно», уступает ли она место фашистским режимам или заменяется в результате пролетарской революции более высоким общественным и политическим строем. Речь, мол, во всех случаях идет о «тоталитарном бунте против демократии». Иначе говоря, теория «тоталитаризма» позволяла не замечать классовой общности фашизма с другими формами диктатуры монополий и клеветнически объявлять его «подобным» коммунизму. Но такое объединение под одним термином в корне противоположных социальных явлений и является фальсификацией, циничным трюком, рассчитанным на политическую незрелость людей, одурманиваемых реакционной пропагандой. Энгельс, характеризуя подобные «обобщения», иронически заметил: «От того, что сапожную щетку мы зачислим в единую категорию с млекопитающими, — от этого у нее еще не вырастут молочные железы»[325]. Запугивание «тоталитаризмом» стало одним из главных приемов ведения «холодной войны».

Под флагом антикоммунизма и мнимой «борьбы за свободу» американский империализм выступал в роли мирового жандарма, открыто или скрыто поддерживал западноевропейских колонизаторов, пытавшихся огнем и мечом подавить борьбу угнетенных народов за независимость, душил революционные движения повсеместно от Греции до Чили, от Италии до Филиппин, выступал прямым застрельщиком вооруженного «экспорта контрреволюции» в Китае, Вьетнаме, Корее, организатором реакционных заговоров в странах Центральной и Юго — Восточной Европы, где утвердился народно — демократический строй. В Советском Союзе империалисты США видели главное препятствие для осуществления своих планов утверждения мирового господства.

Едва умолкли пушки в Европе, уже в первые же недели после капитуляции нацистской Германии, когда еще продолжались боевые действия в Тихом океане, реакционная печать США стала дебатировать вопрос о третьей мировой войне. Так, газета «Чикаго трибюн» объявила, что «Советский Союз является единственным агрессором в мире». Ее достойный партнер — газета «Нью — Йорк дейли ньюс» призывала американцев готовиться для отражения советского вторжения на Аляску и Алеутские острова. 11 июня 1945 года журнал «Тайм» уже декларировал: «За последнюю неделю возможность третьей мировой войны все более и более ужасала мировую общественность»[326].

В 1947 году волна антисоветской истерии в США поднялась еще более высоко. Влиятельный сектор американской прессы вел прямую подстрекательскую кампанию, требуя немедленного использования американского атомного оружия. Так, в июне газета «Чикаго трибюн» писала в передовой статье, что, мол, США должны уничтожить Советскую власть, «пока мы это можем сделать. Это может быть сделано за 48 часов с ужасающими результатами». Конечно, раздавались в печати и голоса, выступавшие против этого безумия, но не надо забывать, что в большинстве американских городов соотношение числа изданий и тиражей открыто реакционной и либеральной печати было как 10: 1, а еще чаще как 50:1, а во многих местах печатались только крайне правые газеты и журналы[327].

На протяжении того же июня и июля 1947 года с неприкрытыми призывами к войне выступали сенатор Истленд и адмирал Нимиц, генерал Соммервил и командующий военно — воздушными силами адмирал Спаатс. Газеты передавали их утверждения, что война разразится в течение одного года, максимум двух лет. Большая часть «новостей» в западной печати — это воспроизведение заявлений реакционных политиков. Такими «новостями» была до краев заполнена буржуазная американская, английская, французская, итальянская пресса. Они создали «психологический климат» для перехода реакции в наступление, для принятия антикоммунистических законов в США, для вытеснения коммунистов из правительства во Франции, Италии и других западноевропейских странах, для развязывания колониальных войн, для осуществления «плана Маршалла» и подготовки к образованию Североатлантического блока. Одним словом, для похода против коренных интересов народных масс, для ликвидации их социальных завоеваний.

Антисоветская пропаганда брала на вооружение все возможные фальшивки о положении и внешней политике Советского Союза. Другой пример. Гигантские шапки газет в большинстве капиталистических стран 15 и 16 января 1948 года сообщили о «протоколе М», исходящем из Коминформа (так называли на Западе Информационное бюро коммунистических и рабочих партий).

В «протоколе» содержалось предписание поднять «восстания рабочих» и добиться, в частности, полного разрушения промышленности Рура. Свою уверенность в подлинности документа выразили английское министерство иностранных дел устами государственного министра Гектора Макнейла и государственный департамент США. Прошло несколько месяцев, в течение которых «документ М» служил предметом оживленных комментариев в реакционной печати и удобным предлогом для пропагандистской кампании за превращение Западной Германии в «оплот против коммунизма».

Однако в апреле 1948 года все же в печать просочились сведения, что «протокол М» был сфабрикован… в самой Западной Германии явно с целью принять от Геббельса эстафету в раздувании антикоммунистической истерии. Сходство с нацистской провокацией — поджогом рейхстага — буквально било в глаза. Г. Макнейлу пришлось скороговоркой признать в парламенте в апреле 1948 года, что в результате дополнительно проведенного расследования «подлинность документа вызывает сомнение». Сообщение об этом было задвинуто на задние полосы, а большинство реакционных газет вообще предпочло не упоминать о вынужденном признании подлога. К этому времени пропагандистские дивиденды от фальшивки были уже получены, можно было приступать к использованию новых подделок. Они не замедлили появиться. 13 июня 1948 года лондонская «Санди диспетч» уже сообщала на первой полосе под аршинным заголовком «Западные державы обнаружили советский план вторжения во Францию и Италию…»[328] «Бедный Геббельс, — иронически писал в 1948 году американский публицист У. Кэррол. — Как бы он был ошарашен, если бы знал, что американская свободная пресса начнет использовать его тему большевистского пугала с такой энергией и глубиной чувств, которых он никогда так и не смог добиться от подобострастной немецкой печати»[329].

США все громче бряцали оружием, все чаще угрожая широко использовать атомные бомбы в войне против Советского Союза. Например, вашингтонская газета «Таймс геральд» писала в 1950 году: «Мы пошлем самолеты, которые будут летать на высоте 40 тысяч футов, мы снабдим их бомбами — атомными, зажигательными, бактериологическими». Так заявляла не только пресса.

Западные газеты продолжали пестреть заявлениями высокопоставленных американских генералов и политиков, призывавших к атомной войне против СССР. В 1949 году генерал Джеймс Дулитл писал: «Мы готовы физически, умственно и морально бросить атомные бомбы на русские центры…» За применение атомного оружия выступил и президент Трумэн. И все это всегда и неизменно, по рецепту доктора Геббельса, «оправдывалось» ссылками на необходимость «защитить свободу» США и Латинской Америки, Западной Европы и Юго — Восточной Азии, одним словом, всего земного шара от «происков международного коммунизма», от несуществующей «советской экспансии». Джон Фостер Даллес сразу после занятия поста государственного секретаря США заявил: «У нас есть враги, которые замышляют нас уничтожить. Эти враги — русские коммунисты и их союзники в других странах» [330].

Еще ранее этим же стандартным предлогом мотивировали и создание в апреле 1949 года под американской эгидой агрессивного Североатлантического союза (НАТО) и других аналогичных империалистических блоков (СЕАТО, СЕНТО и т. д.). В марте 1951 года, говоря о все той же угрозе «советской агрессии», главнокомандующий вооруженных сил НАТО генерал Эйзенхауэр, вскоре ставший президентом США, прямо объявил о необходимости использовать атомную бомбу. «Я немедленно применю ее, — откровенно заявил он, — если буду считать, что выгода на моей стороне».

В ДНИ ТРЕТЬЕЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ

А весной 1952 года действительно разразилась «советская агрессия». Началась третья мировая война. Красная Армия заняла Западную Европу, но была разбита американской ядерной мощью. Советский Союз, города которого были разрушены атомными бомбардировками, был оккупирован американскими войсками по уполномочию Организации Объединенных Наций. Выпущена карта Советского Союза с броским заголовком: «Россия, потерпевшая поражение и оккупированная в 1952–1960 годах». А на фоне карты портрет американского солдата в каске с эмблемой Организации Объединенных Наций и надпись: «Военная полиция, оккупационные войска».

Известный американский экономист С. Чейз составил обстоятельный отчет о судьбе советской промышленности — большая часть ее была передана крупным американским монополиям, кое‑что получили и другие частные хозяева. Масса изменений произошла в полуразрушенной Москве — местопребывании штаба оккупационных войск, где многое стало напоминать XIX век. Впрочем, не все — взамен коммунистической печати жители прежней столицы теперь могли приобретать журналы «Субботняя вечерняя почта», «Читательское обозрение», «Жизнь», «Время». Речь идет о русских изданиях «Сатердей ивнинг пост», «Ридерс дайджест», «Лайф», «Тайм», «Кольерс»… Читатель, может быть, уже догадался, что все приведенные подробности заимствованы как раз из «Кольерс», из его печально известного номера от 27 октября 1951 года, где на 136 страницах светила буржуазной публицистики, истории, экономики и литературы (помимо Чейза, X. Болдуин, М. Хиггинс, А. Кестлер, Р. Шервуд, будущий глава информационного агентства США Э. Мэрроу и другие) рисовали будущую войну против Советского Союза и ее результаты. В объявлении, помещенном в газете «Нью — Йорк Таймс» 24 октября 1951 года, говорилось: «Никому и никогда не удавалось еще произвести на свет шедевр журналистского мастерства, подобный этому номеру «Кольерс».

Надо сказать, что этот «шедевр» вызвал громкий протест даже в самих США. Хотя «Кольерс» прикрывался тем, что он «документально» освещает «перспективы войны, которую мы не желаем», было слишком очевидно, что он с наглядностью изобразил действительные планы и вожделения крайней реакции. Это было настолько очевидным саморазоблачением американских маньяков атомной войны, что даже французская буржуазная газета «Монд» иронически выразила предположение: не был ли номер «Кольерс» коварным маневром Кремля…[331].

Ведь задача пропаганды заключалась как раз в сокрытии агрессивных планов, чтобы придать хотя какую‑то убедительность истошной антисоветской клевете, призывам к свержению социалистического строя, которыми были заполнены передачи «Голоса Америки» и других натовских радиостанций на всех языках на протяжении всего периода «холодной войны». Еще более разнузданно по сравнению с этой «белой» (то есть официальной) пропагандой вели себя адепты «серой» пропаганды — радиостанции типа «Свободная Европа» и «Освобождение», формально действовавшие на пожертвования частных лиц, а в действительности получавшие с самого начала крупные субсидии от Центрального разведывательного управления США.

(Эти связи с ЦРУ, являвшиеся, впрочем, давно уже секретом Полишинеля, были документально доказаны в 1967 году и сейчас уже их, по существу, перестали отрицать.) Активизировалась и «черная» пропаганда — от имени мнимых лиц. Так, американский радиопередатчик на острове Окинава был замаскирован под станцию, вещавшую откуда‑то из Сибири, и т. п.

Мечты американских реакционеров о «сокрушении» Советского Союза пришлись особенно по вкусу западногерманским реваншистам. Боннские политики и генералы многократно заявляли о необходимости расширения границ «объединенной» (то есть капиталистической) Европы до Урала. Уже в 1953 году, всего через восемь лет после разгрома фашизма, западногерманский журнал «Геополитика» объявлял: «Единственно, что может дать Советский Союз Западной Европе — это… жизненное пространство. А так как бедственное положение современной Европы объясняется перенаселением, то Европа должна… насильственно расширить свое жизненное пространство». Воинствующий клерикализм, заменивший нацизм в качестве главной идеологической доктрины германских империалистов, декларировал в 1954 году устами епископа Дибелиуса: «С позиций учения Христа применение ядерной бомбы не является большим злом, ибо все мы стремимся к вечной жизни. И если одна ядерная бомба умертвит сразу миллион людей, то тем скорее они обретут рай вечной жизни»[332].

В США была создана даже специальная «академия свободы», которую справедливо называют «академией холодной войны». В составе членов ее консультативного совета насчитывается 15 сенаторов, 38 членов палаты представителей, 12 губернаторов штатов [333].

Какие только агрессивные антикоммунистические доктрины американского империализма не расписывала пропагандистская машина США! И доктрину «сдерживания коммунизма», и «политику с позиции силы», и «политику балансирования на грани войны», и доктрину «отбрасывания коммунизма», «массированного воздействия» и «гибкого реагирования», «постепенной эскалации войны» и «локальных войн», «наведения мостов», «размывания» социализма, «конвергенции» и сколько еще там их всех подобных концепций.

Многие из них уже выброшены на свалку истории, другие все еще пускаются в ход империалистическими стратегами. Американская пропаганда активно участвовала в «психологическом» обеспечении всей экспансионистской политики США, всех агрессивных акций Вашингтона. Это длинный, очень длинный список. Восстановление германского империализма и милитаризма, сколачивание агрессивных блоков, вооруженное вторжение на территорию Китая, подавление революционного движения на Филиппинах, захватническая война в Корее, соучастие в колониальных войнах Англии, Голландии, Франции, Бельгии, интервенция в Гватемале, поддержка тройственной агрессии против Египта в 1956 году, попытка удушения кубинской революции, интервенция в Ливане, интервенция в Доминиканской Республике, соучастие в подготовке реакционных переворотов в Венесуэле и Судане, Греции и Бразилии, в десятках других стран Азии, Африки, Латинской Америки, поощрение израильской агрессии против арабских стран… Этот позорный реестр, который, бесспорно, увенчивает многолетняя кровавая война против вьетнамского народа, кажется поистине бесконечным. А ведь в него не входят неисчислимые действия, направленные на поощрение реакции во всем мире, на организацию контрреволюционных заговоров в странах, вступивших на путь строительства социализма, непрерывная подрывная деятельность против международного рабочего и коммунистического движения.

О каждой из этих «линий» американской политики и их пропагандистском прикрытии уже написаны книги. Нет смысла пытаться здесь хотя бы кратко пересказывать их содержание. Достаточно проследить главные этапы в развитии психологической войны американского империализма и империализма в целом против стран социалистического содружества, против революционных и демократических сил во всем мире.

Первый этап этой борьбы охватывает примерно десятилетие после 1945 года и получил название времени «холодной войны».

В этот период империалистическая пропаганда не только не скрывала, но более или менее открыто восхваляла интервенционистский курс, рассчитанный на ликвидацию народно — демократических стран Европы и Азии, не считала нужным утаивать, что ее цель — «уничтожение коммунизма». Империалистическая пропаганда пыталась изо дня в день обыгрывать те трудности, которые приходилось преодолевать советскому народу в первые послевоенные годы, когда надо было поднимать из руин десятки городов и десятки тысяч населенных пунктов, промышленных предприятий, шахт, электростанций, разрушенных гитлеровскими оккупантами. Циничная спекуляция на жертвах, которые нес в связи с этим наш народ, потерявший во время войны миллионы и миллионы своих лучших сынов, — вот что составляло главный «нерв» американской пропаганды в эти годы. Спекуляция, служившая отправным пунктом для бешеных нападок на основы государственного и политического строя в нашей стране. Аналогично каждая трудность в строительстве нового строя в народно — демократических странах вызывала все новые кампании по пропагандистскому очернению социализма, по оклеветанию коммунистических партий в этих странах[334].

Так обстояло дело на первом этапе «послевоенной» психологической войны против социализма. Изменения начались в конце 50–х годов.

НОВАЯ УПАКОВКА СТАРЬЯ

Ведению психологической войны в большой мере способствует концентрация в немногих руках всех средств массовой информации. По данным ЮНЕСКО, в мире имеется примерно 400 миллионов радиоприемников и более 150 миллионов телевизоров. В капиталистических странах ежедневно печатается 200 миллионов экземпляров утренних и вечерних газет, 99 процентов из которых являются частнокапиталистическими предприятиями, а примерно половина принадлежит двум — трем десяткам монополий: Херста, Ганнета, Ньюхауза — в США, Ротемира, Бивербрука, Томсона — в Англии, Шпрингера — в ФРГ и т. д. Не меньшая степень концентрации в области радиовещания и телевидения, где часть станций сосредоточена в руках правительства, а остальные, как правило, прямо или косвенно находятся под контролем финансового капитала[335]. «Голос Америки» располагает ныне более чем 100 радиостанциями, свыше половины из которых находится за пределами США. Ведется строительство десятков новых мощных радиопередатчиков. К этому числу надо прибавить станции, относящиеся, по американской классификации, к «серой» и «черной» пропаганде — радиостанцию РИАС в Западном Берлине, свыше 30 радиопередатчиков станции «Свободная Европа», вещающих из‑под Лиссабона в Португалии и Мюнхена в Западной Германии, «Радио Свобода», распространяющая круглосуточно передачи на 17 языках народов СССР, и т. д. Эти радиосистемы формально созданы на пожертвования частных лиц — отдельных американских капиталистов и «фондов» Рокфеллера, Карнеги и других миллиардеров. Однако одновременно щедрые финансовые ассигнования идут также из сейфов Центрального разведывательного управления. Это теперь, как уже отмечалось выше, открыто признают даже сами деятели американской пропаганды в работах, рассчитанных на узкий круг читателей — специалистов [336].

Мы не будем останавливаться здесь на организационной структуре информационного агентства США — ЮСИА и других пропагандистских центров империализма, на сети печатных изданий, которые они издают в десятках стран мира — от Франции до Японии, от Сенегала до Индии, от Чили до Таиланда и Филиппин, на роли, которую играют в пропаганде оголтелого антикоммунизма такие организации, как американский «Корпус мира» или аналогичная западногерманская правительственная организация, именующая себя «немецкая служба развития». Не будем специально говорить и о том, насколько тесно переплетаются функции пропагандистской и просто шпионской агентуры империализма[337]. Достаточно напомнить, например, документально доказанную в 1968 году тесную связь между Би — Би — Си и, в частности, ее восточноевропейским отделом и английской разведкой, в результате чего в радиопрограммы должны включаться по требованию Интеллидженс сервис специальные зашифрованные сигналы британским шпионам и диверсантам в социалистических странах. Би — Би — Си обязалась передавать разведке все получаемые ею письма, которые она призывает присылать ей граждан социалистических стран и т. д.[338].