/ / Language: Русский / Genre:adv_history / Series: Чумные истории

Огненная дорога

Энн Бенсон

В четырнадцатом веке в Европе свирепствовала бубонная чума, не щадившая ни королей, ни нищих. Но уже тогда существовало средство защититься от нее. Алехандро Санчес и его приемная дочь остались единственными хранителями секрета, однако они вынуждены скитаться по Европе, скрываясь от многочисленных недоброжелателей. В этих странствиях в руки целителя случайно попадает рукопись древнего алхимика. Точный перевод мог бы спасти тысячи жизней. Но что будет, если он попадет в недобрые руки?

А много веков спустя, в начале третьего тысячелетия, миру грозит новая эпидемия. Доктор Джейни Кроув, занимаясь на свой страх и риск независимыми исследованиями, находит бесценную рукопись. Но Алехандро не успел закончить перевод…


Энн Бенсон

«Огненная дорога»

Элю Прайвесу и Линде Коэн Хорн, которые вдохновили меня.

Благодарности

Мэрил Глассман провела основательные, великолепные исследования средневековой Франции, без чего мне не удалось бы создать соответствующие реалиям и одновременно живые характеры персонажей четырнадцатого века. Чудесные люди из «Делакорт-пресс», в особенности мой драгоценный редактор Джеки Кантор, помогли реализации этого очень трудоемкого проекта, однако сам факт его осуществления был бы невозможен без Дженифер Робинсон, Питера Миллера и Делин Кормени из «PMA Literary» и «Film Management». Друзья и семья своей поддержкой внесли неоценимый вклад и подарили мне огромную радость. Я благодарна всем, кто так или иначе помогал мне на пути.

Один

1358

Когда Алехандро Санчесу последний раз довелось читать на том языке, каким написана лежащая перед ним рукопись? Спросонья вспомнить никак не удавалось.

«В Испании… — подумал он. — Нет, во Франции, когда я впервые оказался здесь. Ах да, — вспомнил он, — это было в Англии. Письмо отца, которое он оставил, когда мы спасались бегством».

Он силился мысленно вернуться в то время, сорвать завесу лет, поскольку под горькой мудростью зрелости скрывалась свежая пылкость мальчика, каким он был в пору, когда под испытующими взглядами родных изучал эти буквы при свете свечи. Он получал удовольствие от этого занятия, хотя сверстники его роптали.

«Что толку заучивать все это? — говорили они. — Скоро нас все равно заставят говорить по-испански».

«Если не убьют прежде», — думал он тогда.

С первой страницей было покончено, буквы наконец сложились в слова. Он почувствовал гордость, столь знакомую по воспоминаниям о том маленьком мальчике, и страстное, никогда не умирающее желание похвалы. До самой глубины своей бессмертной души он хотел продолжать, однако смертное тело, похоже, было полно решимости лишить его этого удовольствия. Что будет дальше? Он проснется в холодной лужице собственной слюны, с промокшей рукописью под щекой? Или, пока он спит, уронив голову на грудь, свеча догорит и воск закапает страницы? Нельзя допустить ни того ни другого.

Он вернулся к рукописи и перечитал то, что только что перевел. Символы, чистейшим золотом аккуратно выведенные на странице, читались справа налево.

«Еврей Авраам, принц, жрец, левит, астролог и философ, ко всем евреям, гневом Господа рассеянным среди галлов, с пожеланием здоровья».

Страницы сии, утверждал аптекарь, таят в себе великие секреты. И только огромная нужда, уверял этот мошенник, заставляет его расстаться с таким сокровищем. Услышав это, молодая женщина, которая называла Алехандро Санчеса «père»,[1] достала из кармана юбки золотую монету и обменяла ее на книгу. Недаром, значит, он настаивал на том, чтобы она всегда носила золото с собой, если ей случится отправиться куда-то одной. На этот раз Алехандро послал ее в аптеку за травами, а вернулась она с листками совсем другого рода. Она понимала, что это будет значить для него.

Он бросил взгляд на женщину, спящую у противоположной стены маленького дома, где они сейчас жили, улыбнулся и пробормотал:

— Значит, я хорошо тебя учил.

Молодая женщина зашевелилась. Зашуршала солома, и мягкий голос произнес нежно, но с укоризной:

— Père? Ты все еще не спишь?

— Да, дитя, — ответил он, — твоя книга не отпускает меня.

— Я больше не дитя, père. Называй меня «дочка» или по имени, как тебе больше нравится. Но не «дитя». И это твоя книга, хотя я начинаю жалеть, что купила ее для тебя. Ложись-ка спать и дай глазам отдохнуть.

— Мои глаза и так слишком много отдыхают. Они изголодались по тому, что написано на этих страницах. И не стоит жалеть об этой покупке.

Она приподнялась на локте и потерла лицо, прогоняя сон.

— Нет, я буду жалеть, если ты не внемлешь собственному предостережению о том, что долгое чтение губит глаза.

Сквозь полутьму он вглядывался в лицо молодой женщины, ставшей такой прекрасной, такой решительной, сильной и справедливой. Сейчас в ее облике оставался лишь легкий налет детского, но вскоре, понимал Алехандро, и это исчезнет — вместе с невинностью. Однако пока девичий румянец все еще цвел на ее щеках, и Алехандро втайне желал, чтобы он сохранился как можно дольше.

«Она стала совсем взрослой», — вынужден был признаться он самому себе. И понимание этого вызвало знакомое чувство, природу которого ему никогда не удавалось выразить словами, хотя, как он думал, «беспомощная радость» было ближе всего. Это чувство притаилось в его сердце с того самого дня десять лет назад, когда судьба вручила ему эту малышку, чтобы он вырастил ее; и становилось все отчетливее по мере того, как выяснялось, что, несмотря на все свои обширные знания, он подготовлен к этой роли не лучше любого необразованного простолюдина. Некоторые мужчины, казалось, каким-то образом знали, что и когда делать, но он не мог похвастаться, что выполняет родительские обязанности с естественной непринужденностью. Ему казалось, это жестокая шутка Бога — что «черная смерть» скосила так много женщин, ведь именно они наряду с врачами трудились, облегчая страдания своих умирающих мужей и детей, и поэтому во множестве погибали сами. Алехандро предпочел бы, чтобы умерло больше священников. Выживали в основном те, кто ради самосохранения запирался и не выходил из дома, пока их самоотверженные собратья гибли, помогая людям. И таких, кто думал лишь о самом себе, было оскорбительно много.

Он делал для девочки все, что мог, в одиночку, без жены, поскольку не хотел пятнать память о женщине, которую любил в Англии, женитьбой по расчету. И Кэт никогда не жаловалась на недостаток материнской заботы. Сейчас она стояла на пороге прелестной женственности и была готова в любой момент перешагнуть через него. Выросшая без материнской ласки, под опекой беглого еврея, она каким-то образом превратилась в ангельское создание, внушающее благоговение.

Прекрасное создание заговорило снова.

— Пожалуйста, père, умоляю, прислушайся к голосу разума. Ложись спать. А иначе, когда ты состаришься, мне придется читать тебе.

Эти слова заставили его улыбнуться.

— Может, Бог в своей мудрости дарует мне долгий век, я доживу до этого, и ты тогда все еще будешь со мной. — Он бережно закрыл рукопись. — Однако ты права, нужно поспать. Меня так и тянет прилечь.

Он отодвинул книгу в сторону, чтобы не закапать ее воском, оградил рукой пламя свечи и вдохнул, чтобы задуть ее.

И тут в дверь постучали.

Обе головы одновременно повернулись на стук, и Кэт испуганно прошептала:

— Père? Кто…

— Ш-ш-ш, дитя… молчи, — прошептал он в ответ, замерев в кресле.

Стук повторился. Потом послышался мужской голос, полный решимости.

— Умоляю, мне требуется помощь целителя… аптекарь послал меня сюда.

Алехандро бросил тревожный взгляд на Кэт, которая сидела на соломенной постели, дрожа и натянув до подбородка шерстяное одеяло. Наклонившись к девушке, он прошептал:

— Откуда он узнал, что я целитель?

— Он… Он думает, что это я целитель!

— Что за чушь?

— Надо же мне было что-то наплести аптекарю, père! — отчаянным шепотом ответила она. — Он так и сыпал вопросами. И это вовсе не чушь — ты сам учил меня искусству исцеления. Чтобы удовлетворить его любопытство, я и сказала, что я…

— Целительница! — снова послышалось из-за двери. — Пожалуйста! Заклинаю, откройте! Нам необходима ваша помощь!

Алехандро хотелось просто отечески пожурить ее, погрозить пальцем, сказать, чтобы никогда больше не вела себя так глупо, — и покончить с этим. Так бы и произошло, если бы не незнакомец за дверью.

— Почему ты ничего мне не рассказала? — спросил он.

— Я подумала, что в этом нет нужды, père, — торопливо объяснила она. — Когда аптекарь спросил, зачем мне травы, я сказала, что училась искусству исцеления. Поэтому он и показал мне книгу. Клянусь, я ни словом не обмолвилась о тебе.

Он увидел испуг в ее глазах и понял, что она боится его. Печальное открытие, заставившее его устыдиться. Ее усилия были направлены на то, чтобы, приобретя книгу, доставить ему удовольствие, но при этом никак не выдать его. Возмущение Алехандро угасло.

— Ладно. Что сделано, то сделано, — сказал он. — Нужно подумать, как нам поступить теперь.

Кэт отбросила одеяло и поднялась с соломенного тюфяка, вздрагивая в своей тонкой сорочке. Найдя шаль, она закуталась в нее.

— Можно просто не обращать внимания… — прошептала она. — Дверь вон какая прочная. В конце концов он сдастся и уйдет.

Снова послышался стук, еще настойчивей. Они испуганно переглянулись.

— Если его преследуют, ему некуда уйти.

— Тогда давай откроем и прогоним его! — еле слышно ответила Кэт.

— Может, так легко от него не отделаешься.

— Я скажу ему, что не могу помочь, и все. Он поймет, что настойчивостью тут ничего не добьешься.

Снова стук, и вслед за ним умоляющий голос.

— Целительница… пожалуйста, откройте! Я не причиню вам вреда… у меня тут раненый!

— Подождите немного, сэр! — ответила Кэт, лишая себя таким образом возможности затаиться. Заметив изумленное выражение на лице Алехандро, она прошептала: — Он говорит как человек образованный. Он не разбойник.

— Это не означает, что он не способен причинить вред. Или выдать нас. Какой-нибудь крестьянин вряд ли знает, что нас ищут. Другое дело, человек образованный.

Они перешептывались торопливо, охваченные паникой.

— Но к чему такие ухищрения? Разговоры о раненом? Почему бы просто не захватить нас, и дело с концом?

Раненый… работа для его рук. У Алехандро ожили инстинкты целителя, и все остальное отступило. В последнее время руки у него часто трепетали от желания заниматься привычным делом. И ведь не исключено, что этот человек действительно пришел сюда только потому, что ему требуется помощь.

Сердце Алехандро возликовало.

Он кивнул в сторону двери и прошептал:

— Бог не допустит, чтобы мы пожалели о сделанном.

Незнакомец между тем продолжал колотить в дверь и молить о помощи.

— Целительница!

— Ложись на свой тюфяк, père, — прошептала Кэт, — и накройся, чтобы он тебя не разглядел. Я сама поговорю с ним.

— Я не допущу, чтобы ты разговаривала с этим человеком наедине…

— Прошу тебя, успокойся! Ему нужна Целительница, ее они получат. Притворись немощным… если мне понадобится твоя помощь или совет, я скажу, что должна поухаживать за тобой. Встану рядом на колени, и мы пошепчемся, он ни о чем не догадается.

— Ладно. Когда это ты успела стать такой сообразительной и смелой? — Он обнял ее, испытывая тоску по той девочке, которой она когда-то была. — Да поможет нам Бог.

Он с неохотой отпустил ее.

Подняв повыше свечу, она вглядывалась в лицо стоящего на пороге человека, никакого не дьявола, как она ожидала, а испуганного, растерянного — и совершенно незнакомого; она определенно не встречала его ни в соседней деревне, ни во время их недавнего путешествия в Париж. А между тем внешность у него была приметная, она наверняка запомнила бы его, если бы видела раньше.

Его фигура почти целиком заполнила дверной проем. Чувствуя, что он рвется войти, Кэт, собрав все свое мужество, решительно преградила ему дорогу. По виду незнакомец был моложе отца, но старше ее самой, рыжеволосый, с умным, цепким взглядом и высоким лбом. Его одежда не свидетельствовала о бедности, но была в беспорядке и испачкана, так же как и волосы. Складывалось впечатление, что совсем недавно он участвовал в схватке.

На его настойчивость она ответила полным решимости взглядом.

— Сэр, аптекарь преувеличил мои умения, и я не…

Не дослушав, он оттолкнул ее в сторону и перетащил через порог волокушу, на которой лежали два человека — тяжелая ноша даже для мужчины гораздо более сильного.

— Они ранены! Помогите им!

Он наклонился к своим товарищам, один из которых корчился и стонал от боли. С его губ слетали слова:

— Гильом… Помоги мне, Гильом… Он проткнул меня… насквозь…

— Дайте света… ничего не разглядеть, — властным голосом обратился незнакомец к Кэт.

Она подняла повыше свечу, а он откинул одеяло, которым были накрыты раненые. Увидев то, что скрывалось под ним, она часто, тяжело задышала и забормотала молитву. Грязная, разорванная одежда обоих мужчин пропиталась кровью. На первый взгляд было невозможно сказать, чья это кровь, обоих или только одного раненого.

— Господь Всемогущий! — воскликнула Кэт. — Что, где-то был бой? — Она испуганно посмотрела на того, кого назвали Гильомом. — Рядом англичане?

Незнакомец бросил на нее подозрительный взгляд.

— Целительница, хотя, клянусь, вы слишком молоды для такого звания, с этими добрыми людьми разделались не псы-англичане, а солдаты Карла Наваррского, наши же соотечественники!

Испытывая острое чувство облегчения, она услышала, что Алехандро окликнул ее. Гильом мгновенно повернулся на голос, положив руку на рукоять пристегнутого к поясу ножа.

Это мой père, — торопливо объяснила Кэт. — Он нездоров.

Она метнулась к тюфяку Алехандро и опустилась рядом с ним на колени.

— Будь осторожна, — зашептал Алехандро, — тут, возможно, кроется опасность…

— Что мне делать? Он говорит, это не англичане.

— Никогда не знаешь, откуда могут появиться шпионы Эдуарда.

Один из раненых застонал. Кэт поднялась, собираясь вернуться к ним, но Алехандро удержал ее, схватив за край шали.

— Постой! Не предпринимай ничего, сначала посмотри, что он будет делать.

— Целительница! — окликнул ее Гильом. — Что вы там застряли? Идите сюда немедленно!

— Мой père… — начала она, но стоны раненых заглушили ее слова.

Алехандро не мог больше этого выносить. Бормоча проклятия, он отбросил одеяло, встал, подошел к раненым и опустился рядом с ними на колени.

— Посвети мне!

Гильом удивленно посмотрел на лекаря, потом перевел взгляд на его дочь.

— А вы не такая уж неумелая, — сказал он. — Смотрите, какое чудо сотворили с больным отцом, целительница. — Последнее слово он произнес с нескрываемой издевкой. — Хотя, может, мне сразу следовало обратиться к нему, а не к вам.

Окончив осмотр раненых, Алехандро резко встал и вытянул измазанную кровью руку. За долгие годы Кэт усвоила, что это означает, и дала ему тряпку. Он вытер руку и повернулся к молодому человеку.

— Может, вам и впрямь следовало сразу обратиться ко мне, но это не означает, что вы можете разговаривать с моей дочерью в таком тоне.

Они стояли, сверля друг друга взглядами. Ни один не хотел уступать, и все же первым сдался незнакомец.

— Я не хотел никого обидеть, — сказал Гильом Каль, — как не хотел причинить никому вреда. Я пришел к вам в надежде на помощь, рассчитывая найти всего лишь целительницу. Ваши дела меня не касаются. Мне нельзя попадаться кому-нибудь на глаза, поскольку все в округе знают меня, а, как вы сами видите, ночь выдалась… нелегкая. — Он кивнул в сторону своих товарищей. — Буду благодарен за все, что вы или ваша дочь сделаете для этих двоих. — Он сглотнул. — Вы ведь уже осмотрели их. Что скажете?

Алехандро слегка расслабился, бросил окровавленную тряпку на стол, взял Гильома за локоть и увел в дальнюю часть комнаты, чтобы раненые не могли их слышать.

— Один выживет, хотя придется отнять ему руку.

— Вы сможете сделать это?

Алехандро кивнул, медленно и устало.

— Я лекарь.

Каль с искренним удивлением воззрился на него.

— Тогда вы хорошо сумели затаиться, сэр. Мне сказали, что поблизости нет ни одного лекаря.

— Не слишком хорошо, по-моему, раз вы сумели найти меня. В противном случае вам пришлось бы самому отнять ему руку, можете не сомневаться.

— Не думаю, что способен на такое, — с сомнением ответил Каль. — А что второй?

Алехандро вздохнул и медленно покачал головой.

— Скажите, вы человек милосердный?

Гильом вскинул подбородок, словно его оскорбили.

— Даже чересчур.

— Тогда явите милосердие этому второму, убейте его быстро. Он проживет не больше нескольких часов, и, поверьте, это будет мучительная агония. У меня достаточно опия для того, кому придется отнять руку, но чтобы облегчить страдания другому, его не хватит. Быстрый, сильный удар меча — вот лучший способ избавить его от них.

Явно нервничая, Гильом глянул туда, где Кэт хлопотала над ранеными: вытирала пот, умывала лица холодной водой.

— У вас нет яда? — негромко спросил он.

Алехандро посмотрел ему в глаза и распознал в них то выражение, которое часто видел, глядясь в зеркало: выражение страха и неуверенности человека, за которым гонятся. Он решил, что ничего не потеряет, ответив честно.

— Я обучен искусству исцеления и дал клятву никому не причинять вреда. Теперь уж и не упомню, сколько раз я нарушал ее, но сейчас делать этого не собираюсь. Я не разбираюсь в ядах. Об этом лучше спросить аптекаря. Или алхимика. Это их дело, не мое.

— Я не хотел обидеть…

— Я и не обиделся. Этот человек ваш друг или я не прав?

Гильом с убитым видом опустил взгляд.

— Да. И очень достойный.

— Тогда будьте и вы достойны его дружбы. Убейте его.

На лице Гильома возникло выражение ужаса.

— В сражениях я убил немало солдат, но чтобы своего… Я видел, как это делается, но не уверен, что смогу…

Алехандро протянул руку и мягко коснулся ею груди Гильома, прямо над сердцем. Тот замер, но не отодвинулся.

— Приставьте меч горизонтально между вот этими ребрами, — нажатием пальцев Алехандро отметил нужное место, — а потом нанесите один быстрый удар.

Гильом Каль вздрогнул, как если бы меч вонзился между его собственными ребрами.

— Метод тот же, как если убиваешь кабана или другого крупного зверя, — с сочувствием продолжал Алехандро, — хотя, думаю, вам неприятна эта мысль. — Он посмотрел Калю в глаза. — Но нужно поторопиться. Как только душа умирающего отойдет к Богу, мы сможем вплотную заняться живым.

Понимая, что Алехандро прав, рыжеволосый воин кивнул.

Они подняли с волокуши того, кого рассчитывали спасти, и положили на стоящий в центре комнаты стол. Алехандро вручил Гильому окровавленное тряпье и прошептал:

— Прежде чем нанести удар, оберните меч, чтобы впиталась кровь. Когда будем отнимать второму руку, крови тут и без того будет предостаточно. Давайте, быстро, или мы потеряем обоих.

Гильом Каль стоял над своим смертельно раненным товарищем, с тряпкой в одной руке, мечом в другой. Когда он приставил кончик меча к груди умирающего, его глаза наполнились слезами. Он перекрестился и со всей силой надавил на меч. Несчастный дугой выгнул спину и резко выдохнул, но не издал ни звука, просто обмяк. Из открытого рта потекла струйка крови.

Алехандро сочувственно кивнул и сказал:

— Вы поступили мужественно. Это достойная смерть. Оттащите его в сторону; мне понадобится ваша помощь.

Потрясенный Гильом сделал, как ему было сказано, и вернулся к столу, за которым уже трудились Алехандро и Кэт. Они срезали рукав, обнажив искалеченную руку, и пытались замедлить кровотечение, крепко перетянув предплечье обрывком рукава. Теперь кровь не фонтанировала, а вытекала тонкой струйкой; тем не менее кожа выглядела ужасно бледной.

— Времени у нас мало, — заговорил лекарь. — Я дал ему опий, но его действие не продлится долго. Кое-что он все же будет чувствовать, поэтому вам придется навалиться ему на грудь, чтобы он не дергался. — Он коснулся губ пациента ручкой деревянной ложки, и тот инстинктивно прикусил ее. — Кричите, если так вам будет легче, только не выплевывайте деревяшку. Тогда никто снаружи вас не услышит. Я постараюсь сделать все как можно быстрее. — Он коснулся лба испуганного воина. — Бог да не оставит вас.

Гильом прижимал раненого к столу, но смотреть в исполненное ужаса лицо товарища у него не хватило мужества. Бесцельно бродя, его взгляд наткнулся на лежащие на краю стола инструменты; тоже не слишком приятное зрелище. Ему не раз приходилось видеть, как похожего вида предметы использовали, чтобы с медленной, намеренной жестокостью истязать человека. Лекарь, однако, действовал быстро и явно более умело, чем ожидал Каль; поразительно, но раненый не дергался. В конце концов он потерял сознание, за что Гильом безмолвно вознес благодарственную молитву.

— Вот и все. — Алехандро коснулся плеча Гильома. — Больше можете его не держать.

Он отошел к камину, вытащил лежащий на раскаленных углях железный стержень и прижал мерцающий кончик к кровоточащему обрубку. Послышалось шипение, в воздухе распространился тошнотворный запах, и все трое отвернулись. Сделав прижигание, Алехандро полил почерневший обрубок вином и наложил повязку из чистой тряпки.

Закончив операцию, он сел на лавку и закрыл лицо руками. Несколько раз глубоко вдохнул, посмотрел на двух других и сказал:

— Здесь воздух плохой. — Он подошел к двери, приоткрыл ее и выглянул наружу. — Все еще темно. — Он поманил к себе Гильома и Кэт. — Пошли на улицу, прочистить мозги.

Вслед за отцом девушка вышла в ночную прохладу. Алехандро обнял ее за плечи. Гильом чувствовал, что эта близость помогает им обоим успокоиться. Сквозь бархатистую тьму ночи он видел лишь их силуэты и удивился, только сейчас заметив, что молодая женщина выше мужчины, которого называла отцом. Она расплакалась, уткнувшись ему в плечо, а он успокаивающим, отеческим жестом гладил ее по волосам.

И хотя недавние события привели Гильома Каля в состояние, когда обычные мысли казались чем-то почти противоестественным, он не мог не удивиться тому, насколько эти двое не похожи.

Когда свет дня просочился в маленький дом, Гильом Каль сидел на скамье и следил взглядом за тем, как медленно вздымается и опускается грудь его товарища, все еще пребывающего без сознания. Обрубок его левой руки был замотан тряпкой, но кровь на ней выглядела не ярко-красной, а бледной, даже коричневатой. Это свидетельствовало о том, что все идет хорошо, насколько это вообще сейчас возможно.

Он оглянулся, позволив себе теперь, когда можно было никуда не торопиться, хотя бы отчасти удовлетворить одолевавшее его любопытство. Лекарь лежал на соломенном тюфяке и, по-видимому, спал, но, как говорится, вполглаза. У Каля возникло ощущение, что этот человек привык спать урывками. Позади него на своем тюфяке лежала девушка. Лекарь был худощавый, угловатый мужчина, с оливково-смуглой кожей и мягкими локонами угольно-черных волос. Он казался странно привлекательным — длинноногий, с изящными кистями рук. А у Кэт, тоже высокой и хорошо сложенной, облик был скорее нордический — белокурые волосы, розовая кожа; и Каль помнил, что ночью в свете свечи глаза ее искрились голубизной.

Как будто почувствовав его взгляд, лекарь зашевелился. Оперся на локоть, встретился взглядом с Калем и спросил:

— Ну, как ваш человек?

— Спит. Я не даю ему ворочаться, как вы велели.

Алехандро поднялся и бросил взгляд на повязку.

— Нового кровотечения нет. Это хороший знак.

Он достал из шкафа таз, наполнил его водой из большого, стоящего на краю камина кувшина, снял рубашку и начал мыться: сначала лицо, потом верхнюю часть тела и под конец, особенно тщательно, руки. Хотя Алехандро стоял под таким углом, что его грудь не была видна полностью, Каль заметил на ней нечто похожее на шрам. Он хотел спросить, что это, но потом решил проявить сдержанность.

Сам лекарь, однако, не счел нужным сдерживать свое любопытство. Одеваясь, он сказал:

— Я не слышал ни о каких сражениях поблизости. Как этих людей ранили? И вопреки тому, что, возможно, вы слышали, ходят слухи, что в соседнем городке есть лекарь. Почему вы не пошли к нему, а искали всего лишь целительницу?

— На какой вопрос мне ответить сначала? — настороженно спросил Каль.

— Как вам будет угодно, — не менее настороженно ответил Алехандро. — Однако ответьте на оба.

Рыжеволосый воин посмотрел прямо ему в глаза.

— Как пожелаете. Я готов, но учтите, у меня тоже есть вопросы.

— Не сомневаюсь, — сказал Алехандро. — Посмотрим, смогу ли я ответить на них. Однако не забывайте — на данный момент вы у меня в долгу, не я. — Он бросил взгляд на спящего раненого. — Расплатитесь, откровенно ответив. Для начала скажите, как вас зовут.

Незваный гость на мгновение заколебался, но потом сказал:

— Вы слышали, как мой человек называл меня ночью.

— Он называл вас Гильомом.

— Гильом Каль. — Он слегка поклонился. — Многие немало заплатили бы за то, чтобы знать, где я, — с горькой усмешкой добавил он. — Но вот я здесь и, как вы сказали, у вас в долгу. Окажите мне честь, назовите свое имя и объясните, почему вы тоже скрываетесь.

Такая быстрая, точная оценка их положения удивила лекаря. Он вскинул бровь.

— Все в свое время. Как пострадали эти люди?

Каль сделал глубокий вдох.

— Вместе со мной они боролись против гнета дворян. Ранения получили, отстаивая свое законное право на часть французской земли.

Алехандро увидел в глазах молодого человека фанатичный огонь, а на лице тяжкую усталость — неизбежную расплату за такой пыл.

— Разве во Франции еще есть что делить? — спросил он. — Разве не все отошло войскам?

— Они забрали все золото и серебро, — возмущенно ответил Каль. — Но сама Франция, добрая французская земля, по-прежнему существует и будет существовать всегда. Мы хотим лишь, чтобы каждый человек получил надел, который позволил бы ему жить достойно. Хотим избавления от непомерных налогов, которыми дворяне облагают нас, чтобы вести свои презренные войны.

— А! Понимаю, — откликнулся Алехандро. — Простые, в общем-то, требования.

Каль бросил на него язвительный взгляд.

— Нужно прятаться в шкафу, чтобы не знать о таких вещах. Как вам это удалось?

Губы Алехандро искривила легкая улыбка.

— Мы поговорим о моих делах, когда полностью разберемся с вашими.

Каль снова набрал в грудь побольше воздуха и продолжил:

— Этой ночью мы напали на королевский дворец в Мо. На Карла Наваррского. Однако он оказался гораздо лучше подготовлен к нашему нападению, чем мы ожидали. Кроме этих двоих, было много других раненых. Все, кто сумел, рассеялись по стране.

Алехандро мысленно представил себе дорогу на Мо. Он много раз ходил по ней. Без груза и при дневном свете путь занимал больше часа. Однако этот человек волоком тащил двух раненых товарищей, и всего лишь при тусклом свете луны! Мнение Алехандро о рыжеволосом бунтаре изменилось в лучшую сторону.

— Некоторые разбежались по домам, — продолжал между тем Каль. — И унесли столько раненых, сколько смогли, хотя далеко не всех. Один Бог знает, что будет с телами павших. Мы не могли задерживаться из-за них.

— А кто об этом позаботится? — Алехандро кивнул на покойника. — Пройдет совсем немного времени, и его присутствие здесь станет не слишком приятным.

Тело уже начало вздуваться по мере того, как разлагались внутренние органы.

— Я, надо полагать, кто же еще? — с видом покорности ответил Каль.

— Рядом с нашим домом его нельзя хоронить, — поспешно предупредил Алехандро.

Каль вздохнул.

— Тогда отнесу его в лес. — Он бросил взгляд на спящего товарища. — Вместе с рукой Жана.

За их спинами зашуршала солома — это проснулась Кэт.

— К северу отсюда в лесу есть полянка, — сказала она. — Ягодное место, но в последнее время я никого там не видела. Правда, это не святая земля, но в остальном вполне подходящая для погребения.

— Боюсь, во всей Франции святой земли не осталось, — ответил Каль. — Спасибо, что рассказали об этом месте.

Она кивнула в сторону умершего.

— Все храбрые люди заслуживают достойного конца, верно?

Некоторое время Гильом Каль пристально вглядывался в лицо Кэт и, казалось, вбирал в себя ее образ, потом неохотно отвел взгляд и посмотрел на Алехандро. Щеки у него пылали, точно его поймали на непристойных мыслях.

— Может, если вы согласитесь, ваш père позволит вам показать мне эту полянку, — еле слышно произнес он.

Алехандро не понравилось, что Кэт слишком горячо откликнулась на эту просьбу.

— С радостью.

— Мы пойдем туда все вместе, — заявил Алехандро.

— А как же мой человек? — спросил Карл.

— Прежде чем уйти, мы о нем позаботимся. Вымоем, дадим воды и немного оставшегося у меня опия. И крепко привяжем к столу. Так что, думаю, беспокоиться вам нечего.

«Не то что мне — когда придется оставить тебя наедине с Кэт», — подумал он.

Два

2007

Джейни Кроув подрезала кустарник на заднем дворе под неподражаемое пение Марии Каллас, когда в кармане у нее завибрировал мобильник. Она ожидала звонка, но полная погруженность в музыку заставила ее слегка подпрыгнуть, и, резко сдирая наушники, она зацепилась ими за прядь волос. Пока она выпутывала их, в незащищенные уши хлынул птичий гомон слишком теплого для весны дня. Она подняла взгляд на верхушки деревьев и крикнула:

— Замолчите!

На мгновение воцарилась тишина, а потом щебет зазвучал снова.

Однако эти птицы, которые ежедневно роняли на ее драгоценные цветы свой мерзкий помет, обладали одним замечательным свойством: они поедали огромных москитов, переносчиков самых разных заболеваний, которые мигрировали с севера в эту область Западного Массачусетса. Поскольку еды здесь было в изобилии и атмосфера стала заметно чище, птицы воспринимались как признак возвращения к нормальной жизни по сравнению с тем ужасом, который царил в этих местах всего несколько лет назад.

Она с сожалением сняла наушники. К несчастью, в обозримом будущем ожидать возвращения Марии Каллас не приходилось, как бы тщательно ни очищалась атмосфера и сколько бы москитов ни поедалось птицами.

«Было бы грандиозно вернуть ее к жизни, — мелькнула у Джейни мысль. — Она похоронена в Париже…»

Однако простые смертные вроде нее самой не могли рассчитывать на получение визы в Париж. И никаких больше раскопок, как настаивал адвокат Джейни. От них одни неприятности.

Вытаскивая из кармана сотовый телефон, она загадала желание, чтобы этот звонок был от того самого адвоката и чтобы, в виде исключения, он сообщил ей хорошие новости. Она откинула крышку аппарата и сказала тем ровным тоном, который он был обучен распознавать:

— Включение. — И потом, уже более дружески: — Алло.

Услышав знакомый, слегка усталый голос адвоката Тома Макалистера, Джейни подумала: «Наконец-то».

— Ты во дворе, — сказал он после того, как они обменялись приветствиями. — Птицы.

— Да. Подстригаю кусты, которые, похоже, собрались дотянуться до Флориды. Им эта теплая погода нравится гораздо больше, чем мне — на меня нападает вялость, а они счастливы. — Она опустилась в шезлонг. — Судя по тому, как звучит твой голос, ты тоже не слишком жизнерадостен. Кажется… чем-то встревожен.

— А ведь я был полон решимости сделать хорошую мину.

Она знала, что если бы сидела в доме перед экраном компьютера, на который выведен телефон, то увидела бы, что Том хмурится. Именно это она и услышала в его голосе.

— Может, с присяжными оно и срабатывает, Том, но я знаю тебя слишком хорошо.

— Неужели? — с иронией спросил он. — Тогда почему мне всегда хочется, чтобы мы узнали друг друга еще чуть-чуть лучше?

С игривым смешком она ответила:

— Существует только один способ узнать друг друга еще чуть-чуть лучше.

Он рассмеялся.

— У тебя или у меня?

— Ну вот, теперь ты больше похож на самого себя.

— Хорошо. — Он помолчал, а когда заговорил снова, его голос звучал предельно серьезно. — Есть новости из комитета по восстановлению в правах. Насчет твоего заявления.

Джейни оказалась права. Он был расстроен, и она тотчас расстроилась тоже. Когда-то, теперь казалось — в прошлой жизни, Джейни была неврологом, и неплохим. Все изменилось после Вспышек — когда чума, порожденная отбившимся от рук штаммом золотистого стафилококка (Доктора Сэма[2] — такой акроним придумал один журналист, позже упившийся до смерти), обрушилась всей своей тяжестью на неподготовленный мир.

Откуда им было знать? Как они могли подготовиться? Никто даже не представлял себе такого ужаса. Она едва вслушивалась в перечисляемые Томом детали того, как рассматривалось ее прошение о возвращении к прежней профессии. Том говорил сочувственно, но причины, по которым прошение было отвергнуто, она слышала от него не в первый раз. И в какой бы обертке он ни преподносил ей дурные вести, с каждым днем она воспринимала их все хуже. Под монолог Тома в ее сознании вспыхнула сцена из вчерашнего дня, и сколько она ни пыталась избавиться от этого воспоминания, ничего не получалось. Перед глазами так и стояли тело на тротуаре, полицейские машины, сгрудившиеся на парковке супермаркета, зеленые биозащитные костюмы, зеленая ограждающая тесьма и то, как потом, когда она медленно проезжала мимо с опущенным оконным стеклом, до нее долетели слова копа, сказанные по сотовому телефону: «Скажи там, чтобы отключили счетчики».

Она знала, какие счетчики он имеет в виду. Их уже отключали однажды. Это был крошечный шажок в длинной цепи событий, приведших к трагическим изменениям в ее жизни. Она была хорошей матерью, любящей женой, человеком, довольным жизнью и открывающимися впереди горизонтами. Однако все это у нее отняли — сначала семью, которую сгубила сама болезнь, и потом профессию, в результате вынужденной перестройки медицины во времена после Вспышек. А потом была эта роковая поездка в Лондон, которая, как предполагалось, поможет ей выйти на новую дорогу, построить многообещающую карьеру судебного археолога; поездка, ставшая самым большим фиаско в ее жизни. Теперь, с помощью прекрасного адвоката, своего давнего и близкого друга, она отчаянно пыталась вернуть себе хотя бы частичку прежней жизни.

Начинало казаться, что в конечном итоге этот процесс сам уничтожит ее.

До Джейни снова начал доходить смысл того, о чем говорил Том.

— Большое количество профессиональных и служебных прав было отменено во время первой волны, и дела, потенциально способные создать прецедент, все еще не решены в суде. Однако пока ни один групповой иск отозван не был, поэтому мой тебе совет продолжать. Будем и дальше бороться за индивидуальное восстановление твоей лицензии. Что сработает раньше, нам без разницы. Главное, чтобы ты смогла вернуться к работе, и не важно, каким путем это будет достигнуто.

— Господи, Том, у нас же есть билль о правах, конституция…

— Знаю. Все знают. Только не спрашивай меня, как получилось, что мы обо всем этом забыли.

— Разве не ради этого вы избираем конгрессменов — чтобы они следили за соблюдением наших прав?

— Твоя конгрессменша уже сказала, что не может ничем тебе помочь. И существует твердо устоявшийся прецедент — во времена чрезвычайной ситуации правительство получает самые широкие полномочия делать все, что сочтет необходимым, для «поддержания порядка». Что бы это ни означало.

— Чрезвычайная ситуация закончилась. Сканеры не применяются, изолированные палаты демонтированы…

— Знаю. — Он сделал паузу, гораздо более длительную, чем казалось нужным. — По крайней мере, в основном. И все же я не стал бы рассчитывать на то, что в самое ближайшее время права будут восстановлены.

— Почему, бога ради?

— Я много раз обсуждал это с самыми разными людьми, — в его голосе послышались нотки смирения, — но выводы всегда неутешительные. Есть мнение, что существует сильное сопротивление тому, чтобы ситуация снова стала такой, как прежде, — в особенности среди власть предержащих. Им ограничения по душе. Вспомни, что произошло, когда попытались уничтожить Большую базу?

Это был почти курьезный пример безнадежной борьбы. Коалиция людей, озабоченных соблюдением гражданских свобод, возбудила иск, требуя уничтожения универсальной генетической базы данных (так называемой Большой базы), медленно накапливавшейся на протяжении нескольких лет перед тем, как был принят моральный кодекс ДНК, и достигшей своего расцвета во время первой Вспышки. Она хранилась на каком-то гигантском сервере, со всеми своими опасными и коварными данными — как постоянное напоминание о том, что ничего по-настоящему личного и неприкосновенного больше не существует. В конечном счете, говорили сторонники ее сохранения, она скорее полезна, чем вредна. И учет болезней, утверждали они, совершенно необходим. Оппоненты отвечали на это шквалом демонстраций с размахиванием флагами и риторикой на тему защиты частной жизни, с чем Джейни, в общем и целом, была согласна. И учет болезней можно было вести другими, менее суровыми методами. Джейни помнила, какая оторопь ее взяла, когда Верховный суд с необыкновенной быстротой принял решение по этому делу, и удивившее ее саму ощущение страха, когда выяснилось, что они сочли эту базу данных неизбежным злом и позволили сохранить ее.

— Ты, наверное, вычитал все это в «желтой» прессе, — сказала она.

— Такие вещи ни в какой прессе не появляются.

Он стал экспертом в области медицинского законодательства много лет назад, задолго до того, как потребность в специалистах его профиля резко возросла в связи со сложностями и переменами, порожденными Вспышками. Во время первой волны он достиг небывалых высот как защитник тех, кого подвергали изоляции и карантину или просто остерегались. Потом, в более спокойный период, практика Тома продолжала расцветать, и он заключил множество потенциально выгодных альянсов, которые хранил про запас и, как было известно Джейни, всегда без опасений прибегал к ним в случае необходимости. Он поддерживал контакты с группами, занимавшимися поисками Вспышек этой зверской болезни, которая подбиралась к Соединенным Штатам, делал это, несмотря на страстные и непрекращающиеся возражения скептиков, не воспринимавших угрозу всерьез. А между тем им следовало бы быть осмотрительнее. Болезнь бушевала, подчиняясь исключительно собственным законам и вопреки постоянным усилиям медиков одолеть ее. Впервые явив себя миру и породив долгое царство ужаса, она в конце концов исчезла, подчиняясь собственному капризу и оставив позади множество сбитых с толку, подавленных специалистов.

Не говоря уж о тех, кто умер.

— И что, по-твоему, я должна делать? — устало спросила Джейни.

— Прямо сейчас? Абсолютно ничего.

— Том, я…

— Знаю, — прервал он ее, — терпение не числится среди твоих достоинств. К несчастью, выбора у тебя практически нет. И терпение — по-прежнему наилучший вариант.

Он предупреждал Джейни, что, скорее всего, ее прошение о возвращении к неврологической практике будет отвергнуто, и сейчас фактически лишь подтвердил это. Тем не менее слышать это было очень, очень огорчительно.

— Боже! Все в моей жизни словно заморожено. Не знаю, насколько еще у меня хватит сил проявлять терпение, — вырвалось у нее как стон, как жалоба.

— Что еще тебе остается, Джейни? Давить на этих людей бесполезно. Они по уши завалены прошениями. Знаешь, я бы выждал полгода, прежде чем подавать следующее.

— Не хочу я ждать так долго. Разве что в случае крайней необходимости.

— Я думаю, сейчас дело именно так и обстоит. Если только обстоятельства не изменятся самым драматическим образом. Ты могла бы вернуться в профессию прямо сейчас только в одном случае — если бы владела какой-нибудь уникальной специальностью… например, восстановление зрительных нервов или функций поврежденного мозга. Или чем-то в этом роде, равным образом для тебя недостижимым.

— Двадцать лет обучения и практики ничего не стоят?

— По-видимому, нет. Прости, знаю, это звучит ужасно. Однако наверху считают, что в стране сейчас больше неврологов общего профиля, чем требуется исходя из существующего народонаселения. Если бы во время Вспышек вас погибло больше, тогда другое дело. Но если бы ты все же решилась заняться инфекционными заболеваниями…

— Не надо об этом, Том.

— Я всего лишь говорю, что это очень востребованная специальность, дающая возможность быстрого восстановления. Если ты действительно хочешь снова стать практикующим врачом, стоит учиты…

— Нет. Не сейчас и, более того, никогда.

— Твои способности очень бы там пригодились, Джейни.

Джейни довольно долго молчала.

— Знаю. Но просто не могу.

— Ладно. Тогда тебе еще какое-то время придется довольствоваться исследовательской работой в своем фонде. Пока не умрут несколько стариков. Или просто ситуация не изменится к лучшему. Тогда мы предпримем новую попытку.

Она вздохнула, глубоко разочарованная.

— Это ужасно.

— Знаю. Но, по крайней мере, у тебя есть работа.

— Если можно так выразиться. Ненавижу свою работу. Это все равно что быть секретаршей. Я просто раскладываю все по полочкам, больше ничего.

Он сумел выдавить смешок.

— Ты всегда можешь заняться судебной археологией.

— И это говорит человек, который советует мне вообще забыть о раскопках! — Джейни закрыла глаза и потерла лоб, чувствуя, как боль охватывает голову. — Есть новости из иммиграционной службы?

— К сожалению, нет, — ответил Том. — Ты сама позвонишь Брюсу или хочешь, чтобы я это сделал?

— Нет. Я так и так собиралась звонить ему завтра. Если бы новости были хорошие, позвонила бы сегодня, а плохие могут и подождать.

Джейни сняла садовые перчатки и положила их в корзину с инструментами. Однако прежде чем вернуться домой, она зашла в гараж и постояла рядом со старым, но все еще вполне дееспособным «вольво», который купила тысячу лет назад новеньким и сияющим. Присутствие рядом хорошо знакомой машины действовало успокаивающе, и Джейни непроизвольно потерла ладонь, грезя о более легких временах. Ей никак не удавалось нащупать маленький имплантат в ладони около большого пальца; не осталось даже крошечной выпуклости. Сам чип, как и обещал офицер иммиграционной службы в Бостоне («Пройдет день-другой, и вы забудете, что он там»), окружающие ткани растворили, как если бы это было питательное вещество, но не раньше чем его электронные данные впитались в ее плоть. Это дозволенное законом физическое надругательство применялось теперь практически повсеместно; оно было спровоцировано чрезвычайно умелой деятельностью какого-то хакера, который, «взломав» соответствующий сервер и внеся в нужные места всего несколько кодов, отправил идентификацию по роговице глаза и отпечаткам пальцев туда, где на небесах зарезервировано место для архаичных, бесполезных технологий.

Однако время шло, и неприязнь к электронному вторжению стиралась, поскольку это оказалось очень удобно — иметь мгновенную идентификацию. До тех пор пока кредитоспособность Джейни находилась на должном уровне, она могла получить практически все, что нужно, простым прикосновением руки. Однако никакой гордости сродни той, которой когда-то сопровождалось получение номера социального страхования или водительских прав, она не испытывала. Напротив, всякий раз, глядя на маленькое красное пятнышко на ладони, она чувствовала мучительную тоску по двадцатому столетию.

Тогда ее возвращение из Англии в Соединенные Штаты едва не сорвалось, а последней каплей, окончательно приведшей ее в отчаяние, стал отказ в визе человеку, за которого она собиралась выйти замуж, как только они оба окажутся на другой стороне океана. Причина отказа состояла в том, что кому-то в Лондоне взбрело в голову наказать этого человека за несчастный случай, произошедший в институте, где он работал.

На самом деле несчастье, едва не приведшее к катастрофе, произошло из-за исследований образцов почвы, которыми занималась Джейни. Брюс не имел к этому проекту никакого отношения, если не считать того, что он работал в том отделе, где должны были сделать химический анализ образцов. Он был ни в чем не повинным свидетелем и оказался замешан в эту интригу, когда стал помогать Джейни выпутаться из неприятностей. Вдвоем с помощницей, одевшись во все черное, под покровом ночи они, точно грабители, добыли образцы почвы с частного участка, вопреки желанию того, кто был приставлен его охранять. И в почве этой оказался клочок ветхой ткани, между волокнами которой сохранилась бактерия в споровом состоянии, древняя бактерия, существующая и в наши дни, но значительно видоизмененная. Поначалу никто даже не понял, что это такое. Однако из-за случившейся в лаборатории небольшой аварии бактерия возродилась к жизни, и стало ясно, что это Yersinia pestis…

Возбудитель бубонной чумы. Бактерия быстро усвоила случайно попавшие на ткань питательные вещества и превратилась в настоящего монстра.

Приложив невероятные усилия, Джейни, ее помощнице Кэролайн и Брюсу удалось сдержать бактерию, когда она начала воспроизводиться с такой скоростью, как будто собиралась взять реванш за шестисотлетний простой. К их ужасу, несколько человек умерли, хотя на самом деле им следовало бы радоваться малому числу жертв — все могло закончиться куда хуже. Кэролайн тоже заболела и едва не умерла.

Благодаря умелым и разумным действиям Брюса Джейни удалось избежать расследования этого инцидента, хотя, по правде говоря, она была замешана в нем несравненно больше, чем он.

Она стояла, погрузившись в воспоминания и пытаясь загнать их обратно, в глубинные слои памяти, но они упрямо пробивались на поверхность. Взгляд скользнул в угол гаража, где в потрепанной брезентовой сумке лежали исследовательские инструменты, которые она привезла, возвращаясь из Лондона. Может, они там уже проржавели?

«Избавься от них», — не раз говорила она себе.

И пыталась сделать это, но не смогла. Они представляли собой связующее звено с чем-то, что она не была готова отринуть; и когда она летела из Лондона домой, созерцание их позволяло отвлечься, не сосредоточиваться на несравненно более необычном предмете, который в противном случае непременно завладел бы ее вниманием.

«Жаль, что нельзя было завернуть Брюса в белье и затолкать его в чемодан вместе с этим дневником…»

…С дневником, хранящим секреты древнего врача, чьи решительность и умение стали для Джейни своего рода «светом в конце туннеля», когда, казалось, все вокруг погрузилось в непроницаемый мрак.

Она вздохнула и покачала головой.

«Все было бы гораздо проще, получи я возможность заниматься каким-то стоящим делом…»

«Уникальная специальность», — сказал Том.

«Разве в этом мире осталось хоть что-то уникальное?» — уныло спрашивала себя Джейни, оставив мир грез и возвращаясь в дом.

В универсальной генетической базе данных, усердно пополнявшейся на протяжении последних лет, содержались полные геномы практически всех граждан США, включая правительственных чиновников самой высокой масти. Когда Джейни уселась перед компьютером, собираясь совершить очередное путешествие в недра этой базы, она, как обычно, почувствовала смятение и подавленность.

«Пора бы уже привыкнуть, — говорил инспектор в "Фонде новой алхимии", где она нынче трудилась. — Это просто часть работы».

Так оно и было, конечно, и Джейни вполне освоила технику сбора, сортировки и оценки данных, однако база, которую она собиралась открыть, воспринималась как пугающее, запретное место — хотя бы из-за одних ее размеров. Отношение Джейни к ней менялось ото дня ко дню. Иногда база казалась страной чудес, жаждущей, чтобы ее исследовали, а в другой раз — пустошью, через которую приходилось уныло тащиться, вооружившись сложным инструментарием, правда, не физического, а умственного свойства. И всегда, собираясь проникнуть внутрь, Джейни чувствовала себя кем-то вроде нарушителя, чужака — в общем, человека, не имеющего права там находиться. Это ощущение подкреплялось тем, что, открыв окно операционной системы, она видела не что-то вроде: «Приветствуем вас в Большой базе, заходите, будьте добры», а совсем другую надпись: «Остановитесь! Вы запрашиваете вход в защищенную базу данных. Пожалуйста, точно следуйте всем дальнейшим инструкциям. Нарушение этого требования может привести к немедленному отключению и аннулированию разрешения на вход в будущем. Это посещение будет зафиксировано во всей своей полноте».

«Когда-нибудь, — подумала она, — я наберусь смелости просто прогуляться по базе, изучая то, что подвернется под руку, не имея никакой конкретной цели…»

Но не сегодня. Джейни в точности выполнила все инструкции и инициализировала все команды. Приложила к экрану компьютера правую руку с невидимым, но безошибочно распознаваемым электронным чипом и подождала, пока сенсор обработает его. При этом она представляла себе, как где-то глубоко в недрах базы сделана пометка, что некая белая женщина средних лет, с высшим образованием и большим опытом работы, имеющая доход выше среднего и работающая на данном конкретном компьютере, закрепленном за «Фондом новой алхимии», вошла в систему в поисках информации. Возможно, кто-то когда-то заинтересуется этими сведениями, однако Джейни не хотелось бы встречаться с этим человеком. Никогда.

Экран окрасился желтым — слишком жизнерадостный фон для появившегося на нем сухого, строгого текста. Ей было предложено указать маршрут в базе данных, следуя которому она выйдет туда, куда желает. Она прикоснулась к входной точке на экране, с молчаливым изумлением глядя, как, следуя ее указаниям, продвигается поиск: сначала на юг по Бой-бульвару, затем на шоссе 13 и поворот влево на Уайт-стрит. Гораздо проще было бы набрать имя интересующего ее мальчика, Абрахама Прайвеса, но в этом, как казалось Джейни, было что-то отталкивающее, сродни насилию.

Потому что внутри у нее все леденело при мысли, что кто-то может вот так же ввести в базу данных ее имя и получить всю информацию сродни той, что собиралась затребовать она. Конечно, кто-то наверняка так и делал, может, и не один человек, по причинам, о которых ей не хотелось бы задумываться.

«C’est la vie,[3] — подумала она и постаралась выкинуть эти мысли из головы. — Но если когда-нибудь я смогу позволить себе быть непослушной девочкой…»

«Абрахам Прайвес» — вспыхнуло на экране, когда был найден соответствующий файл. Как холодно и безлично все это выглядело в электронном варианте! Появилась фотография, и Джейни прикоснулась к монитору, чтобы задержать изображение. Симпатичный, улыбающийся в камеру мальчик лет десяти-одиннадцати, умные карие глаза, хотя в них чувствуется некоторая сдержанность. Может, он немного застенчивый?

Ну, застенчивость, видимо, не мешала ему заниматься спортом. Он играл в футбол и во время игры столкнулся с другим игроком. Обычное дело, однако для Абрахама этот несчастный случай закончился тем, что он оказался на койке в Мемориальном госпитале Джеймсона, полностью утратив способность двигаться, с двумя позвонками, разлетевшимися на осколки, словно хрустальный бокал, отчего, естественно, сильно пострадал весь позвоночник. Загадочная травма, несоответствующая заурядной природе самого инцидента, и эта ненормальность подтолкнула кого-то из приемного покоя травматического отделения Джеймсоновского госпиталя связаться с «Фондом новой алхимии», где работала Джейни.

Она собиралась скачать этот файл туда, где хранила свои, имеющие отношение к фонду документы, чтобы позднее не спеша, подробно изучить его. Однако прежде чем сделать это и выйти из базы, пробежала взглядом по информации об Абрахаме, в надежде лучше представить его себе, пусть пока в самых общих чертах. База данных поведала ей, что коэффициент умственного развития у него девяносто четыре, что он полностью иммунизирован, что его отец умер во время Вспышек, но мать выжила. Он увлекался спортом, а в школе изучал русский язык. Симпатичный, самодостаточный тринадцатилетний парнишка поколения после Вспышек.

Прежде у него уже случался перелом — запястья, в прошлом году. Сложный, поставивший в тупик ортопеда и потребовавший необычно долгого периода восстановления. Ортопед проверил, нет ли у мальчика какого-то общего дефекта костеобразования, однако довольно редкие аномалии такого рода обычно проявляют себя вскоре после рождения, и результаты проверки у Абрахама, как и следовало ожидать, оказались отрицательные.

Мальчик всего месяц как снова вернулся к своему любимому футболу, когда произошла эта трагедия с позвоночником.

«Он упал, точно мешок с картошкой, и больше не двигался, — сказал его тренер, когда Джейни связалась с ним. — Я просто не понимаю…»

Джейни понимала — в особенности сравнение с мешком с картошкой. «Плохие вести…» — подумала она, прикоснувшись к «иконке» на экране и тем самым переслав файл в свой компьютер.

В ее списке дел в связи с ситуацией Абрахама Прайвеса значился разговор с человеком в больнице Джеймсона, который первоначально позвонил в фонд. Однако когда она попыталась связаться с ним, выяснилось, что никто в больнице такого сотрудника не знает. Она подумала, что, наверное, ее руководитель перепутал имя, и разозлилась на него; обычная реакция, учитывая их натянутые отношения. Хотя… в общем-то, не так уж это было и важно — кто именно позвонил; важно, что позвонил. Гоняться за вестниками, доставляющими плохие новости, и приканчивать их не входило в обязанности Джейни.

Прежде чем выйти из базы, она взглянула, как обстоят дела с вестниками судьбы — счетчиками болезней, и испытала сильное желание прикончить их. В основном все было так, как она ожидала: туберкулез слегка пошел на убыль, пневмония немного прибавила, СПИД, как всегда, коварно вырос. Однако когда она перешла к Доктору Сэму, появилось сообщение, что счетчик этого заболевания временно заблокирован.

В конечном счете все всегда сводилось к деньгам. По крайней мере, это не изменилось и, скорее всего, никогда не изменится.

— Послушай, это интересный случай, и я понимаю твое горячее желание заняться им, но бюджет у меня не резиновый, — сказал Честер Малин.

— Тогда зачем ты поручил мне заниматься этим?

— Кто-то позвонил, помнишь? Я же не мог проигнорировать звонок. Мы обязаны проверять всех потенциальных кандидатов, но кого брать, а кого нет, решаем не мы.

Джейни часто спрашивала себя, как этот человек стал начальником. В данный момент он сидел, балансируя на двух задних ножках кресла и скрестив руки на пухлом животе. Как всегда, рукава рубашки были закатаны, обнажая волосатые предплечья, на одном из которых красовалась татуировка в виде двух скрещенных револьверов. Человек-Обезьяна[4] — так за спиной называли его сослуживцы; не отдавая себе в этом отчета, он поддерживал жизнестойкость образа, имея привычку в моменты раздумий скрести пальцами лысый череп.

И хотя он не раз «клеился» к ней, Джейни относила его к разряду почетных членов своего личного клуба «Самых неподходящих мужчин на Земле».

Она постаралась не обращать внимания на его странности — убедить его казалось гораздо важнее.

— Ох, Чет, кто-то ведь счел, что этот случай соответствует нашему профилю! И вчера мне звонили из Северной больницы Бостона. В деталях я пока не разобралась, но выглядит очень похоже. У обоих детей так серьезно затронут позвоночник, что, по-моему, мы просто обязаны включить их в свой проект — пока кому-нибудь не пришло в голову спросить, почему мы этого не сделали. Нас даже могут обвинить в том, что мы пытаемся скрыть факты. Два случая — разве не странно? Что, если это какое-то новое заболевание? Подумай, что это могло бы означать для фонда. Наша репутация взлетит до…

— Никакое это не новое заболевание, — резко оборвал он ее. — Просто очень неудачный перелом. Может, тренер прикрывает собственные грешки — то, что он допустил возникновение опасной ситуации на поле.

— Я разговаривала с людьми, которые видели, как все произошло… тренер сам дал мне их имена. И они подтвердили его рассказ — что никакое это было не грубое столкновение, вообще ничего из ряда вон. Обычно дети в таких случаях вскакивают, отряхиваются и продолжают играть. Кстати, другой мальчик так и сделал. Но не Прайвес. Мне просто хотелось бы выяснить почему.

— Мне неприятно говорить тебе такое, но ты этого не выяснишь. Слишком дорого.

— Но должен же быть какой-то денежный фонд на случай таких вот непредвиденных обстоятельств. И мы тратим немалые суммы на тех, кто уже попал в проект… еще один человек погоды не сделает. Никто этого и не заметит.

— Шутишь? Наверху сидят орлы, не синички. Они замечают все.

— Думаешь, им эта идея не понравится?

— Да, именно так я и думаю.

— И ты не станешь поддерживать меня.

— Нет, если ты не представишь более убедительных причин, с какой стати я должен делать это.

Джейни в раздражении покинула его офис. Едва она ушла, Малин открыл на компьютере программу по учету кадров, сделал короткую запись и снова закрыл программу.

Джейни уже несколько месяцев не виделась со своим бывшим академическим куратором Джоном Сэндхаузом и удивилась, когда, позвонив ему, узнала, что он переехал из просторного дома в пригороде и теперь живет в одной из квартир Университетского общежития.

— Привет, рад видеть тебя, — улыбнулся он, открывая ей дверь.

— Взаимно. — Джейни обняла его. — Нужно чаще встречаться.

— Ты права. Просто моя жизнь катится вперед все быстрее и быстрее, такое складывается впечатление.

— Мне знакомо это чувство. — Она повела рукой вокруг. — Это все, наверное, очень ново для тебя.

— Начинаю привыкать помаленьку, — ответил он. — Может, со временем и полюблю. Кэти, по крайней мере, точно нравится. Знаешь, прошлой осенью я как-то смотрел в окно на листопад, и меня словно ударило: если сосчитать все время, что я потратил, сгребая листья, получится, скорее всего, не меньше полугода. Именно в тот момент до меня дошло, что я не могу больше этим заниматься. Никогда. Опадающая листва стала для меня символом ловушки, в которую загоняют нас жесткие поведенческие рамки современного общества. Подумать только! Я, тупица, тратил столько времени, пытаясь заставить природу вести себя, как мне того хочется. Вот мы и переехали. И теперь у нас есть неиссякаемый запас бебиситтеров прямо на дому и гарантия, что каждый сентябрь он будет возобновляться.

— Равно как неиссякаемый поток отупевших от пива юношей и девушек, который тоже будет постоянно возобновляться. Проблема в том, что их уже не отшлепаешь.

— Да? Однако посмотри на меня. Пока все в порядке. Нам нравится. Не думаю, что смог бы поселиться в одном из этих новых общежитий… слишком стерильно. Здесь, однако, мило. Напоминает то общежитие, где я жил, когда учился в Кембридже. И плата приемлемая, это уж точно.

— Надеюсь, ты получил за свой дом приличную цену…

— В разумных пределах. Рынок, знаешь ли, все еще наводнен предложениями. Честно говоря, я счастлив, что мы вообще сумели продать его.

— А вот я больше переезжать не собираюсь. Никогда. Разве что меня соскребут с кухонного пола.

— Конечно, тебя связывает с домом множество воспоминаний. Мы такого не пережили.

— Вам очень повезло.

— Да. — Джон помолчал. — Пойдем, я все тебе покажу.

Обойдя квартиру, они уселись на кухне, в подробностях рассказывая друг другу, что произошло с каждым за последние месяцы.

— Эта девушка, которая работала с тобой в Англии… — начал Джон.

— Кэролайн.

— Да. Как она?

— Гораздо лучше. Вообще-то пару месяцев назад она вышла замуж.

— Правда? Это замечательно! — Джон помолчал. — Вроде бы ты говорила, что к ней воспылал нежными чувствами какой-то английский коп. Это он?

— Он самый. Теперь он лейтенант Биопола в западном округе Массачусетса.

— Ух ты! Это впечатляет. Однако меня больше интересует ее… ну…

— Состояние здоровья, — с улыбкой закончила за него Джейни. — Оно все время улучшается. Заживление большого пальца на ноге идет полным ходом. Правда, время от времени он начинает побаливать… точно не знаю почему, а она никак не хочет обращаться к медикам…

— Ее можно понять.

— Да, наверное. И все же ей гораздо лучше. Она старается спускаться по лестнице, не хромая, и, слава богу, у нее получается, хотя это и нелегко. А вот что касается психики, я не уверена, что тут возможно полное исцеление. По счастью, Майкл человек понимающий. — Она усмехнулась. — Для биокопа. Никогда не думала, что она может выйти замуж за человека такой профессии. Однако они действительно любят друг друга, это по всему видно…

— Разве что-нибудь другое имеет значение? Даже копы влюбляться. Иногда я забываю, что внутри этих костюмов живые люди. Рад, что в последнее время их вроде бы стало меньше.

Когда Джон произнес эти слова, в сознании Джейни вспыхнул вопрос: а может, наоборот, в последнее время их стало больше? Временами складывалось именно такое впечатление.

— Это было суровое испытание — то, через что ей пришлось пройти, — продолжал Джон. — И тебе тоже.

— Да, правда. Думаю, мы обе в некотором роде все еще не до конца оправились.

— Просто не забывай, что все могло быть хуже. Гораздо хуже. Эй, а как тот парень, с которым ты там встретилась? Все еще пытаешься вытащить его сюда?

Джейни опустила взгляд, как будто внимательно изучая ручку кофейной кружки.

— Да, пытаюсь, но пока одни разочарования. Зато мой адвокат, наверное, разбогатеет.

— Том?

— Да.

— Что он говорит, каковы шансы?

— К несчастью, не очень велики. Главная трудность в том, что Брюс гражданин США. Прожил в Англии двадцать лет, но паспорт у него все еще американский.

— Не пойму, в чем тут проблема?

— Когда сканировали его паспорт, все у них там зазвенело и засвистело.

— А с твоим все было в порядке.

— Да. Невероятно, но факт.

— Везет же длинноногим. Ну, кто знает? Все еще может измениться, и он пробьется сюда.

— Не сказала бы, что жду быстрого успеха.

— Сейчас никто не ждет быстрого успеха. Да, ты сказала, когда звонила, что тебе нужны мои мозги…

Джейни села прямо; лицо у нее прояснилось.

— И твой компьютер, если не возражаешь.

— Меньше чем за миллион баксов я к компьютеру не прикоснусь.

— Я не имею в виду, что ты должен буквально прикасаться к нему, Джон, в смысле, пачкаться сам. Просто мне нужно узнать, куда обратиться кое за чем, вот и все.

— Что я такое знаю, имеющее отношение к компьютеру, чего не знаешь ты?

— Мне нужно узнать, как раздобыть денежную субсидию. По-моему, ты всегда имел неиссякаемый их источник, а я какое-то время была лишена доступа к этой информации… Ты ведь у нас Король Субсидий, правда? Или растерял свои связи?

— Ох, перестань, Джейни.

— Нет, в самом деле. Ты всегда умел достать деньги, притягивал их, как магнит.

— Для чего тебе деньги?

— Одного парнишку направили в наш фонд с тяжелой травмой позвоночника, но мой начальник не желает брать его. И есть еще один схожий случай в Бостоне, который мне тоже хотелось бы включить в наш проект. Но, по-видимому, у фонда нет денег.

Джон с любопытством взглянул на нее.

— Конечно есть. С такими-то пожертвованиями? Вы бы в жизни столько не имели, если бы были прибыльной компанией. — Он размешал кофе и постучал ложечкой по краю чашки. — Они просто не хотят тратить их. Надеюсь, тебя это не удивляет.

— На самом деле нет… Разочаровывает, конечно, но не удивляет.

— Хорошо. Мое высокое мнение о тебе слегка упало бы, если бы дело обстояло иначе.

— Однако есть и другая причина… — Она рассказала, что Том говорил о возобновлении лицензии. — Чем больше я узнаю об этом несчастном мальчике, тем больше мне кажется, что его случай в чем-то уникален.

— Но у него же сломана кость… это не неврология.

— У него сильно травмирован позвоночник. Это неврология. Послушай, я знаю, это не твоя сфера, поэтому ты, возможно, не видишь того, что я. Однако поверь, здесь точно есть что-то уникальное. Может, достаточно уникальное для того, чтобы я смогла вернуться к медицинской практике — если хорошенько постараюсь.

— Это так валено для тебя?

— Я терпеть не могу то, чем занимаюсь теперь. Совершенно бессмысленно. Я что-то вроде доярки, честное слово: выкачиваю информацию из одного места и переношу в другое, давая возможность нашим деятелям продемонстрировать, насколько эффективны их препараты.

— Ну и как, эффективны?

— Отчасти. Пара-тройка сулят серьезные перемены. А теперь, когда у них есть деньги и персонал, главная задача — чтобы все продолжало вертеться, не то получится, что уже сделанные вложения вроде как потрачены впустую. Ну что им стоит подключить моего парнишку?

— Никто не знает, почему такого рода организации делают то, что делают. У них, как и во всякой большой компании, есть совет директоров. Фактически это и есть большая компания, только заявляющая, что их цель не прибыль. По какой-то причине правительство позволяет им действовать таким образом. Слишком много политики, слишком мало науки.

— Эта идея заставляет меня чувствовать себя… ну, почти шлюхой. Однако, наверное, все так и есть. Я связалась с этим фондом, потому что мне нужна работа, все равно какая, лишь бы занять голову и не думать обо… всяком; но не только. Мне казалось, что там присутствует… совесть, что ли? По крайней мере, вначале. Теперь я, конечно, сомневаюсь.

Джон иронически усмехнулся.

— Когда я начинал здесь, у меня было такое же чувство, но теперь я смотрю на все иначе. Башня из Слоновой Кости… Нет, я не хотел быть просто еще одним наемным служащим, бредущим к пенсии. Но, увы, таков я и есть. Что поделаешь? Так уж устроен мир в наше время. — Он с улыбкой пожал плечами. — Мы можем делать только то, что можем, верно?

— Правильно. И ты можешь поискать для меня грант.

Как всегда по вечерам, когда Брюс уже спал в Лондоне, а она еще бодрствовала в Массачусетсе, чувствуя себя в особенности одинокой, Джейни страстно желала, чтобы он каким-то образом сумел перебраться сюда. Год назад в Лондоне она провела вместе с ним всего несколько спокойных вечеров, и, не считая самого начала, на пути их встреч одна за другой вставали бесконечные трудности. Однако она удивительно быстро приобрела вкус к таким вечерам и постоянно вызывала в воображении безопасные, трогательные картины того, как они проводили время, словно возлюбленные, которые прожили вместе не один год, хорошо знали и прощали друг другу все слабости. На самом деле между ними пролегала огромная неизведанная территория, на которой еще многое предстояло обнаружить.

И хотя Том не раз повторял Джейни, что для нее всякая связь с возникшей в Англии «проблемой» закончена, для Брюса эта опасность все еще существовала. Он жил там и по-прежнему находился под расследованием, хотя никаких обвинений ему не предъявляли и, скорее всего, не предъявят — британские биокопы пока не придумали ничего более страшного, чем держать проклятого янки при себе, не выпуская его из поля зрения. Однако они совершенно точно знали, что он причастен к одному очень запутанному делу, и старались всячески осложнить ему жизнь — видимо, компенсируя таким образом собственную некомпетентность.

Для Джейни это было странное, незнакомое ощущение — барахтаться во вредных испарениях жалости к себе. Глядя на опускающееся за ее обожаемый сад солнце, она приказала себе: «Прекрати. Ты выдержала и не такое». И это была правда — ее психика оказалась достаточно гибкой и сумела найти источники новых сил для возрождения. Просто в последнее время возникало чувство, что эти вновь обретенные навыки самозащиты отчасти стали утрачиваться.

Мелькнула мысль, что, возможно, у нее депрессия.

«Ничего удивительного — я ненавижу свою работу, а человек, которого я люблю, по ту сторону огромного океана».

Она сделала упражнения, очищающие дыхание, и переключила внимание на лежащий на коленях предмет. Хотя дневник совсем не пострадал, когда пересекал океан, завернутый в пропотевшую тенниску Джейни, его древность и хрупкость не вызывали сомнений. Судя по растрескавшемуся кожаному переплету и загрязненности пергаментных страниц, он, по мнению Джейни, представлял собой рабочую тетрадь, из тех, которые постоянно берут в руки, может, даже ежедневно. И делали это множество владельцев, которым тетрадь принадлежала на протяжении долгих лет. Каждый оставил на ее страницах свой след — записи, переводы, пометки здесь, пятна там, — начиная с фотографии последней перед Джейни владелицы и заканчивая выцветшими, истончившимися каракулями человека, для которого изначально и была переплетена эта тетрадь.

Интересно, спрашивала себя Джейни, сколько стоило изготовить такой переплет в те времена, шестьсот дет назад? И какой монетой какого королевства заплатил за нее отец молодого человека, для которого она предназначалась? Гордясь успехами сына, он, скорее всего, пошел к переплетчику и заказал ему тетрадь, чтобы Алехандро Санчес, покидая дом и отправляясь на учебу, имел возможность заносить в нее свои наблюдения по мере того, как расцветал его интеллект. Юноша учился в Монпелье и, делая там заметки, временами переходил с иврита на французский. В особенности тяжело Джейни давался перевод последних; она постоянно консультировалась с помощью Интернета с группой франкофилов, которые получали наслаждение, погружаясь в la langue française ancienne.[5] До сих пор она не показывала дневник никому, кроме Кэролайн.

Она уже много раз открывала тетрадь, читала и перечитывала ветхие страницы, и все равно немало вопросов оставалось без ответа. В последние месяцы, располагая массой свободного времени и имея острое желание отвлечься, она все чаще и чаще обращалась к дневнику, и постепенно очарование древних текстов завладевало ею.

— Почему ты так внезапно исчез из поля зрения? — вслух спросила она.

«В тысяча триста сорок восьмом году половина жителей Лондона умерли», — тут же всплыла в мозгу подсказка.

— А может, ты сбежал, как я?

«Но если он сбежал, то почему расстался с этой тетрадью, которая, несомненно, была очень важна для него?»

Почему-то этот древний врач не казался ей человеком, который мог с легкостью бросить или просто забыть нечто столь для себя драгоценное.

«Ну, во всяком случае, теперь ты точно мертв, так что покойся с миром».

Старое деревянное кресло-качалка ритмично поскрипывало, когда Джейни раскачивалась в нем с открытой тетрадью в руках.

«Я тоже рассталась с Брюсом, а ведь он очень важен для меня.

Но то были совсем другие времена.

Или нет?»

Три

В другие времена наверняка под рукой нашелся бы более подходящий материал, однако сейчас Кэт пришлось пойти на жертву, чтобы сделать то, что требовалось. Она с болью смотрела, как Алехандро разорвал одну из двух оставшихся у нее сорочек на длинные полосы, чтобы надежно закрепить раненого на столе.

— Мы купим тебе новую, — заверил он ее.

— И ты, конечно, уверен, что солдаты не тронули портних и те продолжают трудиться над женскими нарядами, — с горечью ответила она. — Раздобыть новую будет не так-то просто, père.

— Знаю, — с извиняющейся улыбкой сказал он. — Будь у меня лишняя рубашка, я использовал бы ее.

— А почему не одежду с мертвеца?

— Неужели мы допустим, чтобы он предстал перед Господом обнаженным? — запротестовал Каль. — Еще со времен Адама люди прикрывали перед Господом свою наготу.

Она тяжело вздохнула.

— Лучше было бы использовать что-то вроде веревки. Тут поблизости растет много виноградных лоз, которые еще не успели сжечь. — Она посмотрела на раненого в полубессознательном состоянии, который сейчас был надежно привязан к столу. — Во всяком случае, моя сорочка послужила благой цели.

— Да, — согласился Алехандро. — Если бы он начал вертеться, у него могло бы открыться кровотечение. — Он наклонился к раненому и прошептал ему на ухо, хотя и сомневался, что тот в состоянии его услышать: — Мы скоро вернемся. Здесь ты будешь в безопасности. Постарайся не кричать.

Он от всей души надеялся, что, вернувшись, они застанут этого человека живым, хотя и не был уверен в этом. Однако говорить о своих сомнениях не стал.

Когда они понесли волокушу с телом покойного по лесу, рассвет уже наступил, но среди деревьев все еще царил полумрак. Однако спустя некоторое время солнечные лучи пробились сквозь листву и идти стало легче. В кустах ежевики шуршали мелкие зверюшки, а когда маленький караван углубился в заповедную территорию, воздух заполнили протестующие крики птиц, не решавшихся, однако, покинуть верхушки деревьев. Возможно, их отпугивало отвратительное, раздувшееся тело покойника.

— Будь проклят твой конь, — проворчал Карл. — Жалкое, непослушное животное. Будь он мой, я бы отхлестал его как следует и добился своего.

— Ему никогда не нравился запах смерти, — объяснил Алехандро. — Поэтому он и уперся. А я знаю, что может натворить упирающийся конь, если на него давить, и не желаю повторения.

В памяти всплыло зрелище взбрыкнувшего осла и крик молодой испанки, когда из тележки, которую тащил осел, на мостовую выпал труп. То было начало долгого бегства Алехандро через всю Европу, которое закончилось в Лондоне. Он выбросил эти мысли из головы и покрепче взялся за деревянные жерди волокуши.

— Зачем нужно обязательно нести волокушу? — сказал он. — Может, легче тащить ее?

— Ага, и оставить за собой след, который сможет разглядеть даже любой дворянин, — усмехнулся Каль. — Даст бог, Наварра не пошлет своих людей искать меня до того, как мы вернемся за Жаном. Убегая нынче ночью, я, конечно, старался замести следы, но было уже темно, и я очень торопился. Не знаю, хорошо получилось или нет. — Он нервно оглянулся на четко различимую цепочку следов, которую они оставляли за собой. — Не знаю, как замаскировать эти следы.

— По-моему, нужно просто срезать ветку, — ответил Алехандро.

— Что ж, в этом есть толк. Как и в том, что я должен немного передохнуть.

Спустя несколько минут необычная троица возобновила путь. Кэт несла в одной руке маленькую лопату Алехандро, жалкую по сравнению с той тяжелой, железной, которую кузнец Карлос Альдерон когда-то выковал для него в Испании. Он использовал ее, чтобы выкопать тело покойника, и тяжко расплатился за этот «грех».

Муха лениво опустилась лекарю на нос. Он дунул вверх, она взлетела в поисках другой потной жертвы и в конце концов уселась на труп.

«Да и разве это грех — жажда знаний?» — спрашивал себя Алехандро.

Мерный, тяжелый шаг способствовал размышлениям.

«Почти десять лет прошло».

Эта мысль наполнила сожалением его душу, с каждым шагом он все глубже погружался в грустные воспоминания.

Полные хаоса годы, чума, всеобщая разруха и бегство. Вынужденный скитаться по всей Европе, он потратил это время, пытаясь избежать столкновения с войсками Эдуарда Плантагенета и огромного множества его родственников, из которых фактически состояла французская королевская семья. Казалось, никто из них не отдавал себе отчета в том, что истинный правитель Европы — бубонная чума, такая отвратительная, такая неумолимая болезнь, что даже Создатель наверняка трепещет в ее присутствии. На протяжении этого долгого десятилетия Алехандро наблюдал, как чума то ослабевала, то разгоралась с новой силой и так без конца, охватывая Францию, Англию, Испанию, Богемию и все другие страны, где могли существовать ее носители, крысы. Почти половина граждан этих так называемых «просвещенных» государств оказалась в могиле. На протяжении срока длиной в десятую часть столетия молодой врач с девочкой перемещались из одного «безопасного» места в другое, делая все, чтобы их не узнали — только ради того, чтобы убедиться: и это место недостаточно безопасно. Где бы они ни оказывались, всегда находились люди, которые, увидев рядом с золотоволосой девочкой смуглого мужчину, вопросительно вскидывали брови. Кем приходится ему эта маленькая красавица?

«Уж конечно, — говорили их обвиняющие взгляды, — она не может быть его дочерью. Ее лицо кажется таким знакомым… или она кого-то напоминает».

Первую холодную зиму они провели в пригородах Кале, переходя из одного покинутого дома в другой и всего на шаг-другой опережая тех, кто разыскивал их, соблазнившись изрядной суммой вознаграждения, назначенного за голову Алехандро. До него дошли слухи о гетто в Страсбурге, и они в отчаянной надежде поскакали туда.

Однако тем зимним днем они нашли не долгожданное безопасное убежище, a confutatis, maledictus.[6] Тысячи евреев из Базеля и Фридберга со своими пожитками сгрудились на городской площади, со всех сторон окруженные стоящими наготове лучниками и взбешенными христианами, выкрикивающими оскорбления и ни на чем не основанные обвинения в отравлении источников. Алехандро восхищался мужеством руководителей христианских общин Страсбурга, снова и снова повторявших, что им нет причин жаловаться на «своих» евреев, и молился Богу, чтобы этот мудрый подход возобладал.

Была пятница, тринадцатое. Он в ужасе смотрел, как разъяренная толпа вытащила из зала совета сочувствующих евреям руководителей христианских общин Страсбурга, заменив их своими сторонниками. Утром в День святого Валентина евреям предоставили выбор: баптизм или сожжение. Около тысячи вышли вперед, согласившись получить причастие святого Иоанна. Остальные, по слухам тысяч пятнадцать, были сожжены прямо в гетто, медленно поджарены на больших общих платформах; многие предпочли сами покончить с собой.

Даже сейчас он почти ощущал запах их витающего в воздухе пепла и слышал громкое ржание своего вставшего на дыбы коня. Грязь из-под копыт, казалось, снова летела в лицо, ослепляя, выжимая из глаз слезы. Алехандро погружался в этот ужас, взывая о милосердии, молясь об освобождении…

Из этой бездны его вырвал далекий голос Кэт.

— Père…

Она уже тысячу раз видела такое выражение на его лице и взгляд, подернутый поволокой боли. На него нередко вот так накатывало, казалось бы, совершенно неожиданно — точно тень огромной горы, спастись от которой можно было только с помощью света.

— Père, мы пришли.

Он выглядел сбитым с толку.

— Что? Куда?

— На поляну.

— А-а, ну да… — ломким голосом произнес он. — Так быстро?

Этот спокойный, явно не впервые практикуемый ритуал спасения отца дочерью не ускользнул от внимания их спутника.

«Им овладели какие-то ужасные воспоминания, и она вырвала его из них», — мысленно заключил он, опуская на землю концы жердей.

Алехандро, почти автоматически, сделал то же самое.

— Ну, не так уж быстро, — отозвался Гильом на его замечание, разминая затекшие руки. — Будете и дальше терзаться?

Лекарю понадобилось несколько мгновений, чтобы окончательно прийти в себя. Гильом внимательно вглядывался в его лицо. Алехандро потряс головой, прочищая мозги, и потер ладонями лицо.

— Нет, сейчас нам и без того забот хватит. — Он взял у Кэт лопату, приставил кончик к земле и надавил. — Похоже, почва тут мягкая. Давайте я буду копать, а вы оттаскивайте землю.

Гильом опустился на колени и голыми руками начал отбрасывать в сторону то, что выкапывал Алехандро. Кэт ему помогала, и очень быстро яма стала настолько глубока, что рыжеволосому французу пришлось спрыгнуть вниз и выбрасывать почву оттуда. Они прекратили работу, когда яма углубилась до уровня его груди.

— Хватит, я думаю, — сказал Гильом.

«Нет, нужно бы вырыть в полный человеческий рост, — подумал Алехандро, — а то звери разроют яму».

Ему, однако, приходилось видеть совсем неглубокие братские могилы, где лежали сотни погибших от чумы, едва присыпанные землей, и эта по сравнению с теми выглядела почти как королевский склеп. Он протянул Гильому руку, помог ему выкарабкаться наверх, и вдвоем они свалили тело в могилу, вместе с рукой раненого.

Когда яму забросали землей, мужчины в молчании замерли по сторонам могилы. Кэт удивило, что Гильом, так жаждущий предать тело товарища земле, как положено, сейчас, казалось бы, не проявлял никакого интереса к тому, чтобы позаботиться о его вечной душе. Пренебрежение Алехандро было объяснимым: он открыто презирал все христианские ритуалы. Однако девушка очень быстро поняла, в чем тут дело, поскольку еврей и француз примерно с равной степенью взаимного недоверия смотрели друг на друга. Молитвы о душе покойного были забыты.

«Ах, père, — с грустью подумала Кэт, — когда горечь перестанет разъедать тебе душу? И случится ли это когда-нибудь?»

Она знала — ему невероятно трудно проникнуться доверием к новому человеку, и он будет держать свои сокровенные мысли при себе, пока не почувствует, что ему ничто не угрожает.

Однако француз был не настолько осторожен или нерешителен.

— Ну, дело сделано, — сказал он. — Одному мне было не справиться, и я не могу выразить, как благодарен вам за помощь. А ведь вы меня совсем не знаете. Наверное, это говорит о родстве душ, о котором мы не догадываемся. — Он отошел к ближайшему дереву и отломил три длинные, покрытые листьями ветки. — Это чтобы заметать следы, когда пойдем обратно. — Он вручил ветки остальным. — И, может, по дороге мы сумеем разобраться, что же нас роднит. Думаю, для начала нужно рассказать друг другу, почему мы скрываемся.

Однако, пока они шли через лес, Алехандро и Кэт говорили мало; Гильом Каль не дал им такой возможности.

— Это было не сражение, а пародия на него, — рассказывал он. — Один купец как-то говорил мне, что есть такое словечко — фиаско — для описания того, когда все идет не так. Ну, хуже, чем в этом сражении, все пойти не могло. Противник превосходил нас числом, был лучше вооружен, и люди Наварры оказались гораздо более преданы ему, чем мы ожидали, хотя это казалось почти сверхъестественным — что этот изверг способен вызвать такое к себе отношение. — Он удрученно вздохнул. — Мы выступили против него вчера днем, когда узнали, что он собирается конфисковать у одного крестьянина приличный запас шерсти, которую тот благоразумно припрятал. Этот человек хотел продать ее и хорошо заработать на этом. А что, разве он не заслужил? Однако Наварра рассудил иначе. Он решил отослать шерсть ткачихам, на зимние туники для своих сторонников… мало ему, что отсюда и до Богемии он забирает себе каждый мешок пшеницы, каждую связку сосисок; теперь ему понадобилось и то последнее, благодаря чему эти несчастные могут прикрыть тело холодной зимой! И вдобавок ко всему королева и все ее дамы как раз были в замке. Объедались деликатесами, когда все крестьяне в округе умирают с голоду.

«Еда!»

Кэт почувствовала, что живот у нее свело. Вполуха слушая рассказ француза, она мечтала о золотистых булочках — в ранние времена их совместного путешествия Алехандро всегда извлекал их из какого-то потайного места в своей сумке — этой привычкой он был обязан давным-давно умершему товарищу, которым не раз восхищался.

«И я, маленькая дурочка, думала тогда, что здесь какая-то магия! Сейчас-то понятно, что это был простой здравый смысл».

Бросив взгляд на Алехандро, она заметила отрешенное выражение его лица.

«Наверное, тоже мечтает о магических булочках».

Гильом Каль продолжал говорить, на ходу оглядываясь и заметая следы веткой.

— Мы стояли твердо и, казалось, были близки к победе. — В его голосе послышалась ярость. — Но тут прямо ниоткуда возникли два рыцаря. Мы просто глазам своим не поверили! Кузены, один англичанин, другой француз, но оба поклялись не бросать леди в беде, и не важно, какого мерзкого плута она допустила к себе в постель. — В его словах отчетливо прозвучала горечь. — Это было для нас последней каплей. Они атаковали верхом, с мечами и луками; где нам выстоять против них со своими жалкими кольями и ножами? Не сомневаюсь, сейчас шерсть уже на пути к ткачихам Наварры, и кони, на которых ее увезли, проскакали прямо по телам тех, кто ее защищал.

Он, казалось, не знал усталости, подхлестываемый собственными словами.

— Они обращаются с крестьянами не намного лучше, чем с животными, и ждут, чтобы те работали, работали, работали! Однако во всей Франции не осталось ни одного плуга… хотя даже если бы они были, нет лошадей, кроме совсем дряхлых, чтобы тащить плуги. Но если бы каким-то чудом появились кони и плуги, ни у кого больше нет семян. Все съели…

Во время своих скитаний Алехандро и Кэт не раз слышали подобные сетования, но в силу необходимости ни во что не вмешивались, стараясь не обращать внимания на растущий хаос. Однако страстная речь Гильома вновь напомнила им об ужасном положении во Франции. Слушая его рассказ о борьбе за права жестоко угнетаемых крестьян, Кэт подумала, что он взвалил на свои плечи непосильную ношу и превратился в такого же гонимого, как они.

У него, однако, крепкие плечи, против воли обратила внимание она. Вообще он мужчина красивый и хорошо сложенный, хотя с необычной для француза фигурой: высокий, как люди в той стране, откуда она родом. Шагал Каль твердо и целеустремленно, в серых его глазах посверкивали искорки волнения; Кэт невольно загляделась на этого человека. Он, казалось, справился с пережитым этой ночью ужасом coup de grâce,[7] и в его голове роились новые планы.

Не успело солнце подняться высоко, как впереди стали видны знакомые приметы местности. Путники остановились в маленькой рощице, когда до дома оставалось шагов сто.

— Никаких признаков того, что здесь кто-то побывал, — глядя в прорехи между ветвями, заметил Алехандро, — однако само спокойствие настораживает.

— По сравнению с грохотом сражения это просто блаженство, — ответил Гильом и двинулся в сторону дома.

— Постойте! — Алехандро схватил его за руку.

— А как же Жан? Может, он нуждается в помощи?

Гильом попытался вырваться, но Алехандро держал крепко.

— Если ему суждено умереть от ран, сейчас он уже мертв. Потерпите немного. Угрозу часто сразу и не разглядишь. Чего не видят глаза, может почувствовать сердце. И моему сердцу эта мирная тишина кажется обманчивой.

Француз с явной неохотой снова присел на корточки и несколько мгновений сквозь ветки разглядывал местность.

— Ни глаза, ни сердце ничего мне не говорят, — буркнул он.

Алехандро с усмешкой посмотрел на него.

— Ваше сердце еще молодо. Доживете до моих лет и будете знать, что разбить его можно в одно мгновение. Когда-то у меня был друг, опытный воин. Он часто повторял, что такое безмятежное спокойствие должно настораживать.

Они еще несколько минут молча наблюдали за домом.

— Никого там нет, — в конце концов заявил Гильом. — Пошли, посмотрим на раненого. Если удастся, я отнесу его к родным, а потом попробую увидеться с теми, кто вчера уцелел.

И снова Алехандро сдержал пыл молодого человека.

— Ждите здесь. Я сам пойду и посмотрю, нет ли у нас незваных гостей. Мне почему-то кажется, что сейчас вас разыскивают упорнее, чем нас. — Он медленно встал. — Если никакой опасности нет, я вернусь за вами.

— А если есть? — после короткой паузы спросил Гильом.

— Тогда я закричу, как хищная птица. И вы возьмете мою дочь за руку и убежите. Она знает, где встретиться со мной снова. — Он улыбнулся молодой женщине и отеческим жестом погладил ее по щеке. — Уверен, все будет хорошо.

Он сделал несколько шагов в сторону дома, но потом остановился, вытащил из кармана маленький мешочек и вложил в руку Кэт. Звякнули монеты. Она сунула мешочек в карман юбки и понимающе кивнула. Алехандро устремил на дочь долгий взгляд, а потом сказал, обращаясь к Гильому:

— Пообещайте мне: если Господь пожелает разделить нас, вы сделаете все, чтобы мы снова воссоединились. И когда это произойдет, для вас же будет лучше, если Кэт ни на что не пожалуется.

Где бы они ни были во время своих скитаний с тех пор, как покинули Англию, им постоянно внушали беспокойство многочисленные окна в домах. Обозревая очередное выглядевшее покинутым жилище, они прежде всего задавались вопросом, не слишком ли много здесь способов заглянуть внутрь. Еврей-врач и его приемная дочь, христианка, поневоле приобрели немалый опыт в том, как укрыться от мира с помощью пергамента, или ткани, или деревянных планок. Он учил ее, успокаивал, а иногда и распекал в тусклом свете факелов и свечей. Оба страстно, почти отчаянно тосковали по дневному свету, но почти в совершенстве научились ориентироваться во тьме.

Однако сейчас он оказался в положении человека, желающего заглянуть внутрь собственного дома и посмотреть, изменилось ли что-нибудь за время их отсутствия. Сделать это можно было через единственное окно, занавешенное так тщательно, что заглянуть в него не представлялось возможным. Алехандро выругал себя за склонность делать хорошо все, за что бы ни брался.

Он прокрался между деревьями и проскользнул в конюшню. Упрямый конь был там, благодушно жевал траву, груду которой положили перед ним еще вчера. Вода в лотке кончилась, однако было ясно, что поход к ручью с ведром придется отложить до более благоприятного момента. Алехандро ласково погладил коня, тот в ответ негромко фыркнул — как будто понимая, что ржанием мог выдать местонахождение хозяина. Лекарь прошептал на ухо жеребцу несколько успокаивающих слов и снова выскользнул наружу.

Держась у самой стены, в тени, он крался вдоль дома. Добравшись до угла, присел на корточки и осторожно выглянул. Привязанных коней не обнаружилось, но на мягкой пыли виднелись следы копыт — множества копыт, — явно оставленные не одним конем; видимо, здесь побывал целый отряд верховых. Однако это, надо полагать, произошло давно, потому что пыль успела осесть.

«А ведь мы могли быть тогда здесь, — мелькнула не слишком приятная мысль, — если бы не похороны покойника. Но что, если они оставили кого-то внутри дома?»

Человеческих следов в направлении двери видно не было, но, может, их тоже затерли веткой, как делал он сам в лесу? Холод страха начал скапливаться внутри, хотя явного повода для этого не было. Дверь оставалась в том же положении, в каком была, когда они уходили, но это ни о чем не говорило: открыть и снова закрыть ее ни для кого не составило бы труда.

«И почему я не оставил на двери прутик, или камешек, или еще что-нибудь, как поступаю обычно, чтобы по возвращении сразу стало ясно, прикасались к ней или нет?»

Ответ был предельно прост: Алехандро так взволновало внезапное появление француза и то, как тот разглядывал Кэт, что все остальное выскочило из головы. Понимая, что эта промашка может дорого им обойтись, он клял себя на чем свет стоит.

Он прокрался вдоль передней стены, на пробу постучал в дверь и сделал шаг назад, дожидаясь, не последует ли изнутри какого-нибудь ответа, но услышал только стон привязанного к столу раненого. Вжавшись спиной в стену, Алехандро выждал еще несколько мгновений — это время показалось ему вечностью, — но никто не появился. Тогда он решительно — или безрассудно — сильным толчком распахнул дверь. Она со скрипом отворилась.

Он замер в нерешительности, опасаясь, что сейчас столкнется с каким-нибудь самодовольно ухмыляющимся рыцарем, предвкушающим, какой огромный выкуп получит за всех прячущихся тут. За голову француза наверняка назначена приличная награда, может, даже больше, чем за голову самого Алехандро. И вдобавок немалая сумма за королевскую дочь. В целом очень даже неплохая добыча.

Однако, слава богу, никого внутри не оказалось. Его встретили лишь стоны и мольбы однорукого раненого, которому повезло — если это слово было к нему применимо, — что он вообще еще дышал. Некому было помочь ему оправиться, поэтому он лежал в собственных нечистотах и пропитанных кровью повязках. В закрытом доме воздух пропитался запахом его выделений. И все же он был жив и имел силы стонать.

«Неплохой знак», — с облегчением подумал Алехандро.

Он вошел, настороженно оглядываясь; сначала посмотрел за дверью, никого там не обнаружил и закрыл ее за собой. Поворошил пепел в камине, нашел тлеющий уголек и зажег свечу. Дождался, когда глаза привыкнут к полумраку, и быстро оглядел все вокруг.

«Как будто ничего не тронуто, — подумал он, — но как-то, по-моему, уж слишком нетронуто».

Книга, которую он изучал прошлой ночью, по-прежнему лежала рядом с его тюфяком. Он сунул руку под тюфяк, нашарил металлическое кольцо и с огромным усилием потянул его вверх, подняв скрытую деревянную панель. Заглянул в подвал и увидел, что его драгоценная кожаная сумка по-прежнему на месте. Он поднял сумку; судя по тяжести, ее содержимое осталось неприкосновенным. Положил сумку и опустил крышку тайного подвала, облегченно улыбаясь и думая о том, что, когда они наконец осядут где-нибудь, он сможет купить Кэт любые сорочки, какие еще остались во Франции, — если она пожелает.

Сейчас, ясное дело, им снова придется переселиться. Алехандро не сомневался — те, кто преследует француза, будут делать это со всей яростью и неотступностью.

«Каков он, однако, — мелькнула мысль. — Либо невероятно храбр, либо безрассудно глуп. Повел людей в атаку на замок, где находились женщины и дети королевских кровей. Такое не прощают».

— Вы, конечно, должны были осознавать, — говорил Алехандро Гильому, когда они шли через лес, — что слух о вашем нападении немедленно дойдет до всех рыцарей, где бы они ни были. Леди в опасности, а раз так, то можно забыть о разногласиях и раздорах. Любой рыцарь, будь он англичанин, француз или даже богемец, тут же бросится на помощь! Таков рыцарский долг.

— И откуда лекарю известно о таких вещах? — поинтересовался Карл.

— Я ученый человек. — Вот все, что Алехандро осмелился сказать, хотя мысленно добавил: «Ученый человек, которому сам король Англии обещал рыцарское звание и руку фрейлины принцессы Изабеллы…»

Раненый на столе снова вскрикнул от боли, и Алехандро выбросил из головы воспоминания. Бедняга вспотел, но, приложив руку к его лбу, лекарь не почувствовал жара.

«Он вспотел от боли, а не от лихорадки», — понял Алехандро.

Он влил в рот раненому немного воды и рукавом вытер потеки слюны на подбородке.

— Прости, но больше ничем не могу тебе помочь, — мягко сказал он.

Несчастный в конце концов смог заговорить.

— Я не чувствую боли в обрубке, но то, что раньше было и чего теперь нет, как будто горит огнем, — прохрипел он. — Словно моя рука горит в аду, но все еще связана со мной.

Алехандро уже приходилось слышать такое от тех, кто потерял руку или ногу, — как будто фантомная конечность продолжает жить собственной жизнью и не дает забыть о себе оставшемуся телу.

— Мы ее похоронили. Сожалею, что пришлось отнять ее, но не сделай я этого, ты уже был бы на пути к вечности.

— Если Наварра найдет нас, — в голосе человека зазвучал страх, — ему доставит удовольствие отнять мне вторую руку. — Он попытался приподнять голову и оглянуться. — А где Гильом? Если его схватят, нашему делу конец!

Алехандро вытер ему лоб.

— Ждет неподалеку отсюда вместе с моей дочерью. Я сделаю для тебя все, что смогу, а потом подам им знак возвращаться. Работать сподручнее, когда он не стоит за спиной. Он… отвлекает внимание, — приговаривал Алехандро, обтирая и осматривая пациента, на которого, казалось, его слова действовали успокаивающе. — И конечно, Наварра не причинит тебе вреда. Это был бы тяжкий грех — не проявить милосердия к тому, кто так сильно изувечен, в особенности после того, как мы потрудились, спасая тебя. За такой грех любого ждет Божья кара.

— Когда Наварра творит свои грязные дела, Бог смотрит в другую сторону.

— Бог никогда не смотрит в другую сторону, друг мой. Он видит все. Сейчас, к примеру, Он, безусловно, видит твою рану. И выражается это в том, что я здесь и стараюсь облегчить твои страдания.

Алехандро начал разматывать повязку на обрубке.

«Может, жизнь без рук хуже смерти?» — с содроганием подумал он.

И возблагодарил судьбу за то, что, скорее всего, никогда этого не узнает.

Внезапно в тишине ему почудился отдаленный стук копыт. Он замер, прислушиваясь. Звук, казалось, на мгновение исчез, но потом послышался еще громче и определеннее. Пациент в безмолвном страхе посмотрел на дверь. Он снова обмочился, понял Алехандро. Лекарь торопливо замотал ту же повязку, кляня свое невезение. Он даже руки не успел вымыть, а ведь недавно брался за мертвое тело.

«Но какое это будет иметь значение, если всадники не проскачут мимо? — подумал он, чувствуя, как заколотилось сердце. — Боже, сделай так, чтобы они вообще не заметили этого дома!»

Алехандро остановил свой выбор на нем именно из-за его уединенности; здесь, казалось ему, они будут в большей безопасности. Война и чума унесли так много жизней, что сейчас пустовали сотни домов. Однако Гильом Каль нашел их без особого труда и наверняка оставил какие-то следы, как ни пытался их скрыть.

«Неужели я не мог отыскать ничего получше?»

Он начал отвязывать жалобно бормочущего пациента, однако цокот копыт раздавался теперь совсем близко. Он достал из сапога нож и принялся разрезать полоски ткани, на которые разорвал сорочку Кэт. Однако за время его отсутствия льняная ткань, казалось, задубела, а нож необъяснимым образом затупился. Так и не освободив до конца пациента, Алехандро кинулся к окну, содрал с него занавеску, приложил руки ко рту «ковшиком» и издал крик сокола; ах, как ему сейчас хотелось действительно стать им! Схватив металлическое кольцо под тюфяком, он с силой дернул крышку подвала вверх и убедился, что внизу вполне достаточно места для двоих.

Однако ему помешала нехватка не места, а времени. Копыта грохотали, точно гром, стало слышно фырканье взмыленных коней. Как Господь рассудит — должен ли он спасаться прежде всего сам, если не ради себя, то ради Кэт? И ради всех тех страждущих, которым он еще может помочь в отпущенное ему время?

Обдумывать эту проблему не было времени. Он в отчаянии прошептал, обращаясь к раненому:

— Прости, мне очень жаль, до глубины души. Умоляю, не выдавай нас. Ради моей дочери. Бог да пребудет с тобой.

После чего юркнул в подвал и лег на землю рядом со своей сумкой. Крышка упала, вместе с ней тюфяк и все остальное. Прежде чем глаза освоились во мраке, всадники остановились рядом с домом. Стало слышно, как распахнулась дверь и мужские голоса заговорили по-французски. Внезапно возникло ощущение, что мочевой пузырь переполнился и вот-вот лопнет. Алехандро лежал, моля любого бога, который его слышит, чтобы еще хоть раз в жизни иметь возможность облегчиться стоя.

Четыре

Рядом с постелью Абрахама Прайвеса в Мемориальном госпитале Джеймсона сидела женщина, в которой любой безошибочно узнал бы мать мальчика, если не из-за их явного внешнего сходства, то по удрученному выражению ее лица. Джейни вскинула руку, собираясь постучать в приоткрытую дверь, но потом передумала. Миссис Прайвес сжимала руку сына и что-то негромко говорила ему; не стоило им мешать.

«Скорее всего, он все слышит», — с грустью подумала Джейни, хотя не была уверена, появится ли у нее возможность проверить слух мальчика.

А мать тем временем будет ждать — малейшего признака того, что сын слышит ее, и, более того, возвращения того мальчика, которого она знала. Она не одинока в этих чувствах; в мире всегда есть матери и отцы, ждущие возвращения своего ребенка, что бы под этим ни подразумевалось.

Несколько лет назад Джейни стояла у этой самой больницы, перед поспешно возведенной оградой — леденящей душу данью военному положению, с которым до Вспышки не сталкивались ни она, ни кто-либо из тех, кто тогда стоял рядом. На протяжении всей жизни Джейни не происходило ни войн, ни гражданских волнений, однако сама эта ограда воспринималась как чужеземный захватчик. Ненавистный барьер продолжал делать свое грязное дело и после того, как был убран, и его вид навсегда отпечатался в памяти Джейни. Она и сотни других людей умоляли пропустить их за него, но их не подпускали копы с ружьями наготове, выглядевшие такими же испуганными, как толпа, которую им вменялось в обязанность сдерживать. У многих из этих противостоящих друг другу людей в больнице лежали родственники, или друзья, или просто знакомые, которые внезапно стали жертвами смертоносной бактерии. Чума изменила все, всех, везде, и хотя сейчас условия стали гораздо легче и жизнь почти вошла в нормальную колею, она больше никогда не будет такой, как прежде.

Джейни стояла у входа в палату Прайвеса и ждала, рассеянно потирая ладонь и погрузившись в воспоминания о тех мрачных временах. Все словно снова ожило перед ней: ощущение холодных металлических звеньев заградительной цепи, металлический запах, который они оставляли на пальцах, мигалки на машинах «скорой помощи», караваном медленно тянущихся по девятому шоссе в сторону временного крематория, который так до сих пор и не демонтировали. В сырые дни Джейни иногда казалось, что она чувствует запах сажи — тела сжигали, чтобы зараза, сгубившая людей, не распространялась дальше. Однако она распространялась, а кое-где не угасла и до сих пор. Наверное, ее никогда не удастся искоренить полностью, можно лишь все время подавлять.

Среди погибших была и ее единственная дочь, которая никогда не вернется, сколько бы Джейни ни ждала.

Выждав еще несколько мгновений, она негромко постучала в дверь. Мать повернула голову.

— Миссис Прайвес?

Женщина кивнула.

— Я Джейни Кроув, из «Фонда новой алхимии». Мы… э-э…

Миссис Прайвес, рыхлая женщина с седеющими волосами, в очках с толстыми бифокальными стеклами, быстро вскочила, нервно пригладила блузку и сказала тоненьким голосом:

— Ох, да.

Джейни остановилась в дверях, не зная, что делать. Миссис Прайвес жестом пригласила ее войти.

— Я не хочу мешать…

Губы женщины тронула чуть заметная улыбка.

— У меня не один ребенок, так что я привыкла к этому. — Она повернулась к сыну. — Аби не… приходит в сознание, так мне кажется, поэтому вы вряд ли его побеспокоите.

Джейни подошла к постели.

— Этого никто никогда не знает. Надеюсь, что смогу побеспокоить его. И очень надеюсь, что это быстро выяснится — удалось мне побеспокоить его или нет.

Миссис Прайвес перевела взгляд с сына на Джейни.

— Это определенно стало бы шагом вперед. У вас есть новости… в смысле, вы хотите сообщить мне что-то?

Джейни понимала суть ее вопроса. Это очень грустно, но люди часто стесняются спросить о том, что имеют право знать. Как случилось, что эта манера увиливания так широко распространилась, стала практически повсеместной? Джейни сама нередко испытывала подобные чувства и ненавидела себя за это, потому что боязнь задать прямой вопрос могла основываться только на страхе.

— Я пытаюсь добиться, чтобы мы смогли забрать его в свой медицинский центр. Не скрою, я столкнулась с определенными трудностями. Нужно решить кое-какие финансовые проблемы.

Выражение горечи возникло на лице матери.

— Всегда так.

— Согласна. Мне очень жаль, в особенности если выяснится, что я обнадежила вас без достаточных на то оснований. Если это вас хоть немного утешит, вы не одиноки — мы пытаемся забрать к себе еще одного мальчика, у него схожая с Абрахамом проблема…

— В каком смысле схожая? — перебила ее миссис Прайвес.

— Раздробление костей примерно того же рода.

— А мне говорили, что такое случается редко.

— Да, так считается.

— А вы что думаете?

Джейни заколебалась; ей хотелось сформулировать ответ максимально четко, но по возможности не огорчая женщину.

— Вообще-то никто пока серьезных исследований в этом направлении не проводил. Я сейчас пытаюсь добиться разрешения произвести системный поиск схожих случаев.

— Это трудно?

— К несчастью — или к счастью, все зависит от точки зрения, — да, это трудно. Но не невозможно. Фонд располагает большими возможностями с точки зрения получения доступа к базе данных.

— А этот другой мальчик местный?

— Из Бостона.

— Ох! Тогда, наверное, это еще сложнее.

Джейни помолчала.

— Нет. Полагаю, что нет.

Она молча скрестила пальцы за то, чтобы позволение на доступ, запрос о котором она уже подала, было получено, и подумала: «Когда речь идет о таких случаях, местными можно считать всех, кто живет в том же полушарии».

Она так увлеклась телефонными звонками по поводу Абрахама, что почти забыла о своей дневной встрече. Однако в конце концов возникла более или менее свободная минутка, Джейни заглянула в рабочий блокнот, и вот она там — встреча, о которой она договорилась несколько дней назад и чуть не забыла.

Так можно и опоздать, спохватилась она, схватила сумочку и выскочила за дверь.

Лифт, в котором она спускалась, обитый темными панелями и отделанный латунью, выглядел так, как будто сохранился еще со времен коммерческого банка, когда-то занимавшего это здание, но не устоявшего под прожорливым натиском Доктора Сэма и так и не сумевшего возродиться. Это был классический случай времен Вспышки — когда большая корпоративная рыба пожирала маленькую рыбку и почти вся прибыль доставалась наиболее пробивным и удачливым акционерам, у которых хватило предусмотрительности сорвать банк, пока бушевал мор.

Джейни повезло больше обычного — когда она сбегала по гранитным ступеням, как раз подошел нужный автобус. Она приложила правую ладонь к сенсору у входа и поднялась в автобус, едва открылась дверь, жалея, что не может поехать на машине — это было бы намного быстрее. Едва данные обо всех поездках сегодняшнего дня поступят в Большую базу, в ее файле будет сделана пометка об этой автобусной поездке. Как женщина одинокая, бездетная и не имеющая иждивенцев, она попала в самую низкую категорию с точки зрения распределения топлива и уже использовала большую часть своего бензина на сомнительные прогулки. Большая база бдит, от нее не ускользает ничто. Джейни постаралась выкинуть эти мысли из головы.

«Может, если процесс иммиграции упростят, рабочих для производства топлива снова станет хватать, — с надеждой подумала она, когда автобус тронулся в путь. — Может, и Брюс смог бы приехать, если бы согласился работать на очистительном заводе…»

Если ее заокеанский любовник сумеет когда-нибудь вернуться в Соединенные Штаты, он заработает больше, занимаясь очисткой нефти, чем в качестве врача в какой-нибудь больнице. Эта мысль заставила ее иронически хмыкнуть.

Национальное хранилище еврейских книг находилось совсем неподалеку от остановки автобуса, среди буйно разросшихся деревьев в северном конце университетского кампуса. Гармонично вписываясь в окружающие его деревья, это потрясающе современное здание благодаря умелому дизайну, скрывающему его размеры, выглядело весьма скромно. Джейни проводила здесь исследования раньше и знала, что система безопасности в хранилище оборудована на самом высоком уровне; этого почти до неприличия настойчиво добивалась хранительница, с которой у нее сегодня была назначена встреча. Обшивка здания из грубо обтесанных досок скрывала непроницаемую для пуль, бомб и огня конструкцию из стали и бетона, защищающую бесценное содержимое хранилища от злонамеренных покушений, которые политически значимое учреждение подобного рода, несомненно, могло провоцировать.

Хранительница, Майра Росс, седоволосая женщина лет шестидесяти, обладала духом и личностными качествами, казавшимися несоразмерными ее миниатюрному облику. Когда пару недель назад они впервые встретились на открытии какой-то выставки, эта крошечная женщина смотрела снизу вверх на высокую, все еще темноволосую Джейни с нескрываемой завистью, но очень быстро очаровала ее умом, несомненным обаянием и интеллигентностью. В свете той энергии, которую излучала хранительница, ее зависть показалась Джейни забавной, поскольку, по ее представлениям, сама она такой жизненной силой не обладала.

Майра встретила Джейни в приемной, крепко пожала ей руку и повела в свое личное «логово» со словами:

— Должна признаться вам, доктор Кроув, в нашей практике редко случаются потенциальные дары, окруженные столь интригующими обстоятельствами. Обычно я хорошо представляю себе объекты, по поводу которых со мной входят в контакт. Однако вы меня ошеломили и, позвольте добавить, очаровали.

Она сделала жест в сторону удобного кресла, куда Джейни и опустилась.

Быстро оглянувшись, она увидела, что на стенах офиса висят впечатляющие дипломы и сертификаты вперемежку с фотографиями, где была изображена сама хранительница вместе с дарителями, среди которых узнавались очень, очень известные люди.

— Вы встречались с Барбарой Стрейзанд? — с благоговением спросила Джейни.

— Несколько раз. Ей очень нравится наше хранилище.

— И что она собой представляет?

— О, она замечательная женщина. Истинная леди, в отличие от некоторых наших дарителей. «Вот вам чек, а теперь мне пора» — только на это и хватает многих из них. На самом деле они хотят остаться в стороне. Однако Барбара лично организовала здесь прием. Это было потрясающе. И она все еще очень хороша собой. Нам всем не помешало бы выглядеть точно так же.

— Не в этой жизни, — с иронической улыбкой ответила Джейни.

— Ну, да… у каждого из нас своя ноша. Но у вас, насколько я понимаю, нет причин жаловаться. А теперь не будете ли так любезны рассказать чуть побольше об этой вашей книге. Как я уже говорила, вы меня заинтриговали.

— На самом деле это, скорее, дневник, — заговорила Джейни. — Первоначально он принадлежал еврею-врачу, жившему в четырнадцатом столетии. Впоследствии он прошел через руки множества людей, и все они использовали его по назначению — описывали случаи из своей врачебной практики. — Она помолчала. — По правде говоря, я удивилась бы, если бы выяснилось, что вы уже слышали об этом дневнике. До сих пор его практически никто не видел — по крайней мере, насколько мне известно. Более шестисот лет он пролежал в одном и том же месте, в маленьком доме в пригороде Лондона. Слово «интригующий», наверное, уместнее было бы применить к тому, каким образом он попал в мои руки, поэтому-то я и не слишком распространялась на эту тему.

— Вы должны рассказать мне о том, как получили его, доктор Кроув. Можете не сомневаться, все услышанное останется строго между нами.

— Понимаю. И уверена, что так оно и было бы. Однако в том, каким образом он попал ко мне в руки, есть элемент некоторой… нелегальности, так бы я выразилась. Не уверена, что вам следует знать об этом. По крайней мере, без особой необходимости. — Испытывая неловкость, она поерзала в кресле. — Однако в последнее время у меня возникло чувство, что дневник нужно хранить в более надежном месте, чем то, где он сейчас находится. Ну, я начала разузнавать, где бы это могло быть, и наткнулась на вас.

Майра Росс вперила в Джейни неожиданно суровый взгляд — как будто погрозила указательным пальцем.

— Если он украден, вы должны рассказать мне об этом. Потому что в этом случае, конечно, вы понимаете, мы не можем…

— Нет. Я его не украла. И не думаю, что это сделал кто-то другой. Как я уже сказала, долгие века он был потерян для мира. Пока… давайте просто ограничимся констатацией того факта, что его последний владелец мертв, сгорел во время пожара, дотла спалившего его дом. — Это была правда, пусть и не вся. — Наследников у него нет. Фактически я спасла дневник, когда все это произошло, а иначе и он сгорел бы. Поверьте, это была бы ужасная потеря.

— Если все так и есть, как вы говорите, то безусловно. — Откинувшись в кресле, Майра несколько мгновений вглядывалась в лицо Джейни. — Итак, вы хотите, чтобы дневник хранился здесь. Простите за прямоту, но я рискну предположить, что вы хотите получить что-то взамен. Так обычно делается.

— Я хочу получить гарантию того, что буду иметь к нему доступ всякий раз, когда пожелаю. И ваше обещание, что если вы когда-нибудь купите его у меня, то никому больше не продадите.

— Я могу обещать, что вы будете иметь к нему доступ в часы, когда хранилище открыто, и даже в другое время, если договоритесь об этом заранее. С учетом соображений безопасности, конечно.

— Да. Это понятно.

— А что касается покупки дневника… Если ваше право обладания им хоть в чем-то сомнительно, то проблемы будут и у нас, и мы при всем желании не сможем продать его снова. С другой стороны, если все, что вы рассказали, правда, то наше владение им особых вопросов не вызовет, так что, наверное, имеет смысл подумать о покупке. Существует множество вариантов. Первое, что приходит на ум, это соглашение, предпочитаемое многими учреждениями нашего типа, — так называемое «долговременное» хранение, закрепленное контрактом. В этом случае тетрадь всегда будет принадлежать вам. Мы будем хранить ее здесь, будем выставлять, но она останется вашей собственностью. Вы сможете одалживать ее кому-либо, если вам потребуются деньги, брать в личное пользование и так далее. Вы наверняка видели таблички в музеях, на которых написано что-то вроде «Из собрания такого-то».

— Видела. Но я не хочу, чтобы где-нибудь фигурировало мое имя.

— Тогда можно написать «Из анонимного собрания», если вы это предпочитаете.

— Так предпочтительнее, да.

— Никаких проблем. Это стандартная практика. Теперь, если вас устраивают наши условия, необходимо произвести оценку дневника, чтобы застраховать на соответствующую его ценности сумму. На сколько он застрахован у вас сейчас?

— Ни насколько, должна признаться к стыду своему. У меня просто обычная страховка на дом.

Хранительница окинула Джейни критическим взглядом.

— И как вам удается спать по ночам, доктор Кроув?

— Не знаю, — с виноватым видом ответила Джейни. — Честно говоря, некоторые ночи я совсем не сплю. Отчасти поэтому я здесь.

— Ну, так все оставлять нельзя, согласны? Приносите свое сокровище сюда, и чем скорее, тем лучше. И будьте осторожны.

Разница во времени — вот еще одна вещь, к которой Джейни никак не могла привыкнуть. Она все еще была на работе, а Брюс готовился ложиться спать. Они заранее договорились о разговоре, но она на несколько минут опоздала, и, когда наконец спохватилась, он уже ждал, улыбаясь ей с экрана компьютера — видение в клетчатой фланелевой пижаме.

— Симпатичная пижамка, — заметила она. — Новая?

— Да. Нравится?

— Ага.

— У «Харродза» была распродажа. Я и тебе кое-что купил. Из нижнего белья.

— Ох, покажи!

— Ни за что! Подождет до личной встречи.

— Которая состоится, рада тебе сообщить, в следующем месяце.

— Да ты что? Ох, господи, это замечательно! Где?

— Ни за что не догадаешься. В Исландии.

Восторг его несколько поубавился.

— Ты права. Что-что, а это мне никак не пришло бы в голову.

— Агент говорит, это очень спокойное и замечательное место.

— Джейни, это же просто большая скала у черта на рогах.

— Нас это волнует? Думаю, мы найдем чем заняться. И она обещала прислать мне буклет, так что в свободное время мы будем знать, куда пойти.

— На какое время ты можешь уехать?

— На пять или, может, шесть дней.

— Тогда нам не понадобятся никакие буклеты.

Джейни рассмеялась.

— Я тоже об этом подумала. Агент обещала, что окончательный маршрут будет уточнен через пару дней.

— Хорошо. Перешли его мне…

— Конечно, как только получу. — Она помолчала. — Как же я соскучилась по тебе. Понимаю, по телефону такие вещи не передашь, но, надеюсь, ты знаешь это, чувствуешь. Я очень хочу, чтобы ты почувствовал это.

— Я чувствую и тоже соскучился по тебе.

— Извини, что опоздала со звонком.

— Все в порядке. Я еще не спал. Уже пару ночей только беспокойно мечусь и ворочаюсь. Вроде как места себе не нахожу… столько нерастраченной энергии.

Она игриво усмехнулась.

— Проблемы с правой рукой?

— Ха-ха! Я левша, помнишь?

— Ох, да. Мы так давно не виделись, что я забыла. Прости. У меня была важная встреча. — Она снова помолчала. — Сегодня днем я ходила в хранилище еврейских книг.

Лицо Брюса слегка омрачилось.

— Зачем?

— Хочу передать им на хранение дневник.

— Ох, бога ради, снова об этом… ты же обещала, что не будешь зацикливаться на нем.

— Я и не зацикливаюсь. Просто… проявляю осторожность. Я беспокоюсь — вдруг с ним что-то случится? Я никогда не прощу себе.

— Джейни, ну что может случиться? У тебя же установлена сигнализация, и соседи, по твоим словам, приличные люди.

— Это так, но не так давно неподалеку отсюда произошло несколько ограблений. Мне страшно…

— И конечно, ворам позарез нужна заплесневелая старая тетрадь, хотя все твои драгоценности хранятся дома. Перестань. Вряд ли кто-то позарится на твой дневник.

— Может, и нет. Но я беспокоюсь.

— Ну, не вижу в этом смысла, однако делай, что считаешь нужным. Просто, мне кажется, ты могла бы тратить энергию на более важные вещи.

Внезапно в разговоре возникла пауза.

— Кстати, есть какие-нибудь новости? — в конце концов спросил Брюс.

— Есть, — со вздохом ответила Джейни. — Том сказал, мое прошение о восстановлении на работе снова отклонили.

— Мне очень жаль. — Брюс помолчал, прежде чем задать следующий вопрос. — А насчет остального что он говорит?

— Пока ничего не слышно.

— У него есть хоть какое-то представление о том, когда может быть принято решение?

— Нет.

— Ну, значит, это надолго.

На это Джейни возразить было нечего.

— По правде говоря, я думала, что к этому времени хоть что-то уже прояснится. Остается последовать совету Тома и «проявлять терпение».

— Наверное. Просто это так трудно… Но, мой бог, мы же увидимся в следующем месяце. Кажется, со времени нашей последней встречи прошла целая вечность. В смысле, личной встречи.

— Так оно и есть, — печально улыбнулась Джейни.

Разговор с Брюсом занял определенное время, и ей пришлось немного задержаться на работе, чтобы разобраться кое с какими тупыми мелочами, из которых, собственно, и состояла ее работа. Она заполнила журнал наблюдений, поставила дату и просмотрела свою корреспонденцию, главным образом электронную.

Когда она открыла свой почтовый ящик, на экране возникла обычная заставка: забавный маленький человечек в форме почтовой службы США, размахивающий пачкой писем — знак того, что есть новые сообщения. Она нажала несколько клавиш, и он выразил готовность удовлетворить все ее потребности в обслуживании электронной почты.

Если бы он мог к тому же удовлетворить ее потребности как мужчина…

Она написала и отправила все, что требовалось, потом открыла новые сообщения.

Как обычно, в основном это оказался спам. Короткое любовное послание, оставленное Брюсом еще до разговора с ней; приглашение принять участие в семинаре по медицинской технологии, спонсором которого был медицинский институт, где она училась; целая уйма рекламных объявлений, которые она с радостью уничтожила. И еще одно странное, короткое сообщение:

КТО ВЫ?

Джейни недоуменно смотрела на таинственное послание. Отправителем значился некто Вогел. Оно раздражало и интриговало, хотя она и не могла объяснить почему.

Она внимательно изучила послание, открыв вкладку «Свойства». Судя по отсутствию маркировки, оно было личное, не какая-нибудь рекламная штучка или замаскированная приманка. Однако ничего больше ей извлечь не удалось, поскольку дата и время отправки были заблокированы и обратный адрес (во всяком случае, видимый) отсутствовал. В сообщении имелась ссылка для ответа напрямую. Джейни могла бы сделать это, так и не узнав, куда ее ответ уйдет.

Зачем трудиться создавать ссылку по неизвестному адресу? Это достаточно сложный процесс, за который возьмется только человек, помешанный на всяких причудах электронной почты.

Значит, это либо не причуда, либо какая-то очень уж замысловатая причуда.

— Ладно, подыграю, — вслух сказала она и написала в ответ:

КТО СПРАШИВАЕТ?

Вогел. Такой псевдоним мог бы использовать кто-то из молодых, скорее всего — девушка.[8]

«Детки, — подумала Джейни. — Хитроумные детки. Слишком хитроумные».

Потом она сделала несколько коротких телефонных звонков, последний Джону Сэндхаузу.

— Я нашел кое-что. По-моему, стоит этим заинтересоваться, — сообщил он ей. — Мой студент рассказал мне об одном сайте. Ты сообщаешь им, что тебе нужно, а они подбирают список финансовых организаций, готовых выделить средства на такого рода дела. Весь процесс занимает пару дней.

— Как-то слишком просто, — скептически заметила Джейни.

— Ну да. Правда, тут есть одна хитрость. Они берут вознаграждение в размере одного процента от той суммы, которую ты реально получишь. И ничего, если дело не выгорит.

— По-моему, стоит попробовать. В особенности учитывая, что вознаграждение берется по завершении сделки. Если бы они требовали деньги вперед, я бы даже связываться с ними не стала.

— И я тоже. Может, не стоит откладывать дело в долгий ящик? Хочешь, заскочи ко мне, и я помогу тебе заполнить форму.

— Ты что, готов по доброй воле прикоснуться к компьютеру?

— О каком моем прикосновении к компьютеру идет речь? Заполнять, отправлять и все такое прочее будешь ты сама, а я просто дам тебе ценные указания. В конце концов, что ты теряешь?

Потенциально очередную небольшую долю сугубо личного, неприкосновенного — если вообще что-то такое осталось. В организации «Получи грант» не удовлетворились ее электронным адресом и описанием предполагаемой работы; они пожелали узнать о ней все, разве что размером обуви не поинтересовались.

— Тебя не волнует, что приходится сообщать им всю эту информацию о себе? — спросил Джон.

Допечатав последние данные, она ответила:

— Обо мне уже столько сведений в разных базах данных, что это почти не имеет значения. Вряд ли моя жизнь сколько-нибудь заметно изменится, если я отошлю еще и эту анкету.

«Хотя кто знает?» — добавила она мысленно.

Пять

Стук копыт достиг зарослей, где, сидя на корточках, прятались Кэт и Каль. Они в ужасе прислушались. Цоканье с каждой секундой становилось все громче, постепенно заглушая щебет птиц над головой.

Потом стук превратился в настоящий грохот, сквозь который тем не менее донесся сигнал Алехандро. Птицы тоже расслышали шум и на мгновение смолкли, но потом взлетели повыше и разразились такими громкими криками, что, наверное, смогли бы разбудить и беднягу, похороненного сегодня утром.

— Ох, père… — простонала Кэт.

Гильом Каль схватил ее за руку и попытался потащить в глубь леса.

Она, однако, сопротивлялась, выворачивала руку, и в конце концов ему пришлось тащить ее силой. Правда, когда фырканье и ржание коней раздалось, казалось, всего в нескольких шагах, до нее дошло, что у них нет выбора. Больше она не сопротивлялась, и они начали продираться сквозь чащу в направлении от дома, избегая полянок и троп. Кустарник подлеска в клочья рвал одежду, до крови царапал руки и ноги. Они бежали так долго, что стали задыхаться. Кэт с силой потянула Каля за рукав, чтобы задержать, потому что не могла бежать дальше без передышки. Сила ее рывка удивила его, и он так резко остановился, что она врезалась в него. Они зашатались, хватая ртом воздух и вцепившись друг в друга, чтобы обрести равновесие, а потом рухнули на колени, по-прежнему не разжимая рук и жадно вдыхая теплый, напоенный запахом сосны лесной воздух.

Человек, в облаке пыли спрыгнувший с коня, мог бы стать королем Франции, если бы все пошло в соответствии с его планами или, как он выражался в минуты раздражения, сталкиваясь с ограничениями своей власти, если бы только его мать была личностью. Однако его мать, дочь Луи X, была отстранена от центральной власти; ей отдали управление Наваррой, горной провинцией Франции, королем которой сейчас мог назвать себя и Карл, — королевство слишком незначительное и окраинное, чтобы удовлетворять его высокие амбиции.

Маленького роста, он тем не менее всем своим обликом внушал страх и, казалось, всегда был окружен атмосферой порочности, как будто постоянно замышлял какую-то пакость. Рассказывают, что, впервые услышав, как его называют Карлом Злым, молодой король Наварры улыбнулся.

— Пусть считают меня злым, — в восторге взревел он, — так будут больше бояться!

Это лишь поможет осуществлению его планов. Он ничего не добьется, если дворяне сочтут его слабым и уязвимым.

Он распахнул дверь и, с мечом наготове, вошел в маленький каменный дом. Во всем его облике ощущалась королевская самоуверенность, он даже не позволил сопровождавшему его рыцарю проверить сначала, нет ли внутри опасности. Бросив быстрый, пренебрежительный взгляд на распростертого на столе раненого, Карл Наваррский обошел все небольшое помещение, наугад тыча кончиком меча то туда, то сюда, и с удовлетворением пришел к выводу, что, кроме однорукого человека, здесь никого нет.

Подойдя к столу, он остановился над испуганным раненым, злобно усмехаясь ему.

— Так-так-так, ты только глянь-ка, — окликнул он своего спутника. — Похоже, Каль позаботился о том, чтобы мне было чем заняться. А я ведь не считал, что он способен на такое великодушие. — Он ткнул в кровоточащий обрубок кончиком меча, и раненый вскрикнул от боли. — Хотя, признаюсь, я предпочел бы выпытать его местонахождение у целого крестьянина, а не у какого-то жалкого калеки.

— Свинья, — сквозь зубы, но с вызовом прошипел раненый.

Наварра снова ткнул его, и человек заплакал от боли. Король наклонился над ним и понюхал воздух.

— От тебя смердит страхом, мсье Жак.[9] Точнее, от твоих штанов, так мне кажется. — Он злобно ухмыльнулся. — Не стоит бояться меня; я исполнен жалости и сочувствия. Расскажи все, что знаешь, и я позабочусь о тебе.

— Я ничего не знаю…

— Ох, брось! Ты что, считаешь меня тупицей? Даже жаки не станут ввязываться в сражение, не имея заранее разработанного плана бегства. Или этот сукин сын Каль так же самонадеян, как его пикардийские собратья, и вообразил, будто ему не понадобится такой план?

Сквозь тюфяк и деревянные планки до Алехандро донеслись рыдания и стоны несчастного.

— Ничего…

— Как? Ничего? Совсем ничего? Тогда я сообщу тебе кое-что новенькое. Отныне ты будешь лишен удовольствия почесать собственную задницу.

Алехандро услышал, как меч со свистом разрезал воздух и треснула кость, когда Наварра отсек лежащему на столе человеку вторую руку. Ударившись о стол, прекрасный клинок зазвенел, словно колокол. Раненый издал долгий, душераздирающий крик и смолк.

Рукавом отрезанной руки Карл Наваррский вытер кровь с меча, с силой воткнул его в набитый соломой тюфяк и выругался так нечестиво, что Алехандро в своей подземной темнице подумал, что одно это существенно уменьшает его шансы когда-нибудь попасть на христианские небеса.

Кончик меча застрял в деревянной планке. Алехандро отчаянно искал, за что бы удержать ее, а не то, когда Наварра будет вытаскивать меч, планка может подняться, открыв тайное убежище. В глаза попала пыль, просочившаяся сквозь трещины в планке, и он зажмурился, продолжая шарить в темноте. Нащупал отверстие от выпавшего сучка, сунул в него палец и изо всех сил потянул вниз, как раз перед тем, как Наварра выдернул меч. Милостью судьбы меч легко освободился, а Алехандро справился с непреодолимым желанием чихнуть из-за набившейся в нос пыли.

Наварра осмотрел кончик меча, убедился, что клинок не пострадал, и сунул его в богато украшенные ножны, пристегнутые к поясу. Его смуглое лицо исказилось, выражая отвращение.

— И снова этот негодяй ускользнул от нас, — сказал король рыцарю. — Сюда он не вернется, помяни мои слова. Понимает, что здесь для него теперь небезопасно. И в Мо возвращаться ему тоже нет смысла, поскольку его люди разбежались во все стороны! Почему они не стояли насмерть и не сражались как истинные рыцари? Почему трусливо сбежали и попрятались?

— Сир, они люди необученные, лишенные воинского духа, незнакомые с этикетом сражений… скверно экипированные, перепуганные…

— И тем не менее они каким-то образом сумели причинить нам серьезный вред! Мне стыдно, что мои лорды упорно проявляют такую почти сверхъестественную безмятежность, тем самым позволяя повстанцам добиваться успеха.

— Сир, о каком успехе вы говорите? — запротестовал рыцарь. — Мы разгромили их у Мо! Теперь, конечно, они оставят всякую надежду собрать сколько-нибудь значительные…

— Прежде чем мы «разгромили» их, как ты выражаешься, они чуть не захватили замок! Когда мы «громили» их, они, можно сказать, уже колотили в дверь! И, не появись неожиданно капитан де Бюш и граф Феб, они, может, ворвались бы внутрь и славно попировали бы с тремястами леди и детьми! И я был бы опозорен перед всей Францией! Если бы они захватили заложников, все отшатнулись бы от меня.

— Но, к счастью, сир…

— Не смей говорить о счастье — мне не знать его, пока Гильом Каль не будет мертв. Когда он попадет ко мне в руки, мы провозгласим его королем Жакерии и тут же свергнем, и его коронованная голова упадет к моим ногам, и я буду иметь удовольствие топтать ее. — Он хлопнул затянутыми в перчатки руками по столу, где лежал изувеченный человек, теряющий последние жизненные силы. — Этот нам больше ничего не скажет.

Наварра принялся вышагивать туда и обратно, в страшном возбуждении. Рыцарь, явно нервничая, напряженно провожал его взглядом и вздохнул с облегчением, когда Карл наконец остановился.

Его взгляд был прикован к предмету, неуместному в этой обстановке, — массивной, окантованной медью книге, лежащей у камина. Он опустился рядом с ней на колени, открыл и сделал рыцарю знак подойти.

— Что ты думаешь об этом?

— Сир, что я могу о ней думать? Это какой-то варварский язык. Я таким вещам не обучен.

Карл Наваррский перевернул страницу.

— Мне уже приходилось видеть такие записи. Это рука еврея.

— Разве они тут остались? — недоуменно спросил рыцарь.

— Я не знаю ни одного, — ответил Наварра. — А вот Каль, похоже, сумел найти какого-то и пришел к нему за поддержкой. Очень подходит тому человеку, в которого Каль превратился, — друг пахарей, нищих и поденщиц уж конечно должен был стать и другом евреев.

Однако книга не могла сообщить, где находится его враг, и Карл Наваррский оставил ее лежать, где лежит. В конце концов, пнув несколько раз ногой отрезанную руку и плюнув на умирающего солдата, он покинул дом, одним грациозным движением вскочил в седло, натянул поводья и пустил коня в галоп.

Молодой рыцарь со страхом наблюдал за ним. Он знал, что допустил ошибку, и не одну, за что будет наказан и очернен: позволил Карлу отправиться на поиски Гильома Каля, не поставив об этом в известность военных советников короля; более того, допустил, чтобы тот подвергал себя риску, обыскивая дом, где, возможно, укрылся бунтарь. Торопливо, даже не закрыв дверь, рыцарь выбежал из дома, сел на коня и поскакал следом за Наваррой, держась на расстоянии от вздымаемого им облака пыли. Что же делать, пусть бранят его — он не тот человек, чтобы удержать подверженного порывам Карла от совершенно безумных действий, на которые его толкало негодование. Даже передвигаясь со скоростью улитки, они добрались бы до крепости гораздо быстрее, чем хотелось рыцарю.

Алехандро осмелился поднять деревянную крышку своего подземного убежища лишь после того, как все смолкло и долгое время стояла тишина. Выбравшись на свет, он тут же удостоверился, что бедняге на столе ничем не поможешь. Несчастный теперь скорее походил на ствол дерева, чем на человека. Рука, которую Карл Наваррский так умело отсек, валялась в пыли под столом и уже начала привлекать к себе мух. Лишенный обеих рук воин побледнел и лежал почти без движения, но удивительным образом все еще дышал.

«Даже когда всякая надежда потеряна, мы продолжаем цепляться за ее иллюзию, — с грустью подумал Алехандро. — Какой ужас сейчас владеет им?»

Он стоял над изувеченным солдатом, который, возможно, проявил выдающуюся доблесть, раз сумел пережить то, что, по словам Гильома, было жесточайшим сражением.

«Бог даст, мне не придется испытать подобное».

Он — в который раз — отложил в сторону клятву Гиппократа и вытащил из сапога нож, давным-давно в Испании подаренный отцом.

— Я замолвлю за тебя словечко перед твоим богом, — прошептал он и нанес быстрый удар в сердце несчастного.

Жизнь покинула тело еще до того, как Алехандро вытер нож и сунул его за голенище сапога.

— А теперь в Париж, — громко произнес он, и звук собственного голоса удивил его.

Если Бог будет милостив и Гильом Каль окажется человеком слова, Алехандро найдет Кэт в Париже, в городе, где они часто бывали в пору ее детства. Он достал из подвала сумку и положил ее на пол. В ней находилось его богатство: золото семьи, золото, полученное от Папы, и золото, которым наградил его король Эдуард; за десять лет, пока они с Кэт находились в бегах, он практически к нему не прикасался. Этого золота хватило бы, чтобы покрыть все улицы Парижа изящными, прекрасно сотканными женскими сорочками — если только их наберется в достаточном количестве. Он положил в сумку немного еды, в последний раз оглянулся вокруг и увидел, что тяжелая рукописная книга все еще лежит около камина.

Не стоит оставлять ее здесь, как он поступил с другой книгой, убегая из Англии. Нельзя, чтобы описанные тут секреты попали не в те руки.

Когда Кэт сообщила, что местом встречи будет Париж, Гильом удивился, но не огорчился.

— Почему именно там? — спросил он. — Насколько я понял, вы и ваш отец в бегах, как и я. Мне Париж представляется опасным местом.

— Так оно и есть. Однако в наши времена нельзя быть уверенным, что любое другое место встречи вообще уцелеет. Сколько сожженных деревень и разрушенных замков разбросано по всей стране? Множество. Может то же самое случиться с Парижем? Никогда. Он всегда будет стоять. И я всегда смогу найти дорогу туда. Все дороги ведут в Париж, говорит père.

— Все дороги ведут в Рим, так говорит легенда.

— Ну, это же было сказано много веков назад, в пору расцвета Рима. В наше время Париж центр мира. И некоторые кварталы этого города я знаю очень хорошо.

— Откуда же, интересно?

— Мы подолгу жили там, когда я была девочкой.

— А мне показалось, что вы и сейчас еще девочка, — заявил Каль. — Боюсь, Париж сильно изменился с тех пор, как вы были там в последний раз.

— Мне семнадцать, — она вздернула подбородок, — и я веду хозяйство père.

— Хм-м… Какое там хозяйство!

Она погрозила ему пальцем.

— Какое-никакое, а мы сумели помочь вам и вашим людям. И теперь, из-за того, что вы тут появились, нам с père придется искать новый дом.

Каль счел упрек уместным и промолчал. Они отдыхали на берегу ручья, из которого сейчас пили кони — те, которые были им похищены из конюшни местного помещика. Кэт не хотела участвовать в таком деле, как воровство, но совсем устраниться не могла и стояла на страже снаружи. Пока все это происходило, Гильом сильно нервничал, не зная, как девушка поведет себя, если их схватят. Задушит ли разъяренного конюха белыми, длинными, красивыми пальцами? Или врежет ему в пах изящной ногой?

«Вряд ли, — думал он. — В лучшем случае предостережет меня криком».

Все, однако, прошло гладко, и сейчас Каль не спускал глаз с украденных коней, поскольку они не знали их с Кэт и потому были непредсказуемы. Дождавшись, пока кони хорошенько напились, он привязал их к дереву и решил сам освежиться.

Он набрал в пригоршню чистой, быстро бегущей воды, но не успел поднести ее ко рту, как Кэт остановила его, взяв за руку.

— Только умойтесь. Прежде чем пить, воду надо процедить сквозь ткань.

Он разжал пальцы, и вода пролилась на землю.

— Чушь какая-то.

— Вовсе не чушь. Напротив, очень мудро.

— Любопытная мудрость, — заметил он. — И явно нездешняя.

— В воде живут крошечные животные. Так père говорит. И еще он говорит, что люди часто страдают животом из-за того, что неосторожны с водой, которую пьют.

Гильом вперил в нее недоверчивый взгляд.

— Он что, видит этих животных или только воображает их?

— Он знает, что они там есть.

— Как он может это знать?

— Père изучает все, что видит. И не только то, что видит, но и то, что может вообразить, глубоко размышляя над увиденным. Он очень ученый человек, как он сам вам сказал. Он служил Папе, учился у лучших профессоров и заботился о здоровье… ну, многих важных особ.

Едва не проговорившись, она отвернулась, чтобы скрыть свое замешательство. Ее слова разожгли любопытство Гильома, но он постарался скрыть это. Снова повернувшись к нему, Кэт показала ему квадрат искусно вытканного шелка.

— Каждый из нас носит с собой такой платок, чтобы очищать воду, которую пьем. Если удается, мы даже кипятим воду.

— Господи, с какой стати? От этого вся жизненная сила из нее уходит.

— Как, по-вашему, есть на свете животное, все равно, большое или маленькое, способное пережить кипячение? — с улыбкой спросила она.

— Хм… Нет.

Теперь его одолевали вопросы. Это были очень смелые утверждения — что в воде живут какие-то маленькие животные, что ее отец служил Папе. Похоже, он человек очень необычный. Однако Гильом решил отложить свои расспросы до того времени, когда девушка проникнется к нему большим доверием. Он задумался над тем, как ускорить этот процесс.

«Прояви интерес, — мелькнула мысль. — Ни одна дама перед этим не устоит и примется молоть языком».

Собственное хитроумие порадовало его.

— И что, это излечивает от болезни живота?

— Не знаю, — с гордостью заявила она, — потому что я никогда животом не страдала.

Гильом недоверчиво вскинул брови. Он знал, что практически ни одному человеку не удалось избежать поноса, в особенности во время войны, когда реки и ручьи покраснели от крови.

— И вы всю воду всегда процеживаете через эту… тряпку?

— Да. — Она вручила ему платок. — Посмотрите, как плотно он соткан. Père говорит, такие вещи делают на другом конце земли, в месте под названием Ниппон.[10] Там эта ткань так же часто встречается, как у нас самая грубая шерсть. Он очень дорогой, и я поклялась, что не потеряю его. Пряди ткани задерживают всех грязных животных. Саму ткань я кипячу так часто, как удается.

— Удивительно. — Гильому не приходилось изображать интерес — услышанное и впрямь заинтриговало его. Он вернул Кэт тончайший кусок ткани. — Никогда не видел такого чуда.

— Père знает много такого, чего не знает никто.

— Он, кажется, человек необычный.

Кэт вздохнула и вытерла слезинку.

— Больше, чем вы можете себе представить. Он самый замечательный врач на свете. — Она с вызовом поглядела в глаза французу, понимая, что ему будет трудно поверить в ее слова. — Когда мне было семь лет от роду, он вылечил меня от чумы. А потом заболел сам, но тоже вылечился.

Немыслимо! Каль смотрел на нее во все глаза.

— Вы перенесли чуму и остались живы?

Она положила ткань на колени, медленно скинула шаль и обнажила белую шею, с обесцвеченными участками кожи в некоторых местах, окруженными крошечными шрамами — безошибочными знаками, которыми бубонная чума метит свои жертвы.

У Алехандро на груди тоже был шрам, Каль вспомнил, что видел его, когда врач мылся.

— Но… как?

— Он давал мне ужасно невкусное лекарство и ухаживал за мной, и через две недели я выздоровела.

В это было трудно, почти невозможно поверить. Однако… у Кэт действительно были шрамы. Он неуверенно протянул руку к ее шее, не зная, позволит ли она прикоснуться к себе, но она не отодвинулась. Кончиками пальцев он нащупал затвердение под одним из шрамов.

— Простите мою вольность. — Он отдернул руку. — Просто очень трудно поверить. Никогда не слышал о человеке, который выжил, заболев бубонной чумой. Хотя есть такие, кто почему-то не заболел.

— Это редкость, знаю. Père говорит, выживают те, кому Бог пожелает сохранить жизнь. У некоторых людей внутри есть вроде как защита против чумы. Их тела сражаются с ней, почти как если бы бились на мечах. Он не понимает почему.

— Нельзя же понимать все.

— Не стоит недооценивать его. Я сильно болела и ни за что не выжила бы, если бы не он. — Кэт задумчиво отвела взгляд. — Я мало что помню, только что père все время был рядом… — Она помолчала. — Думаю, меня вылечило лекарство, о котором он от кого-то узнал.

Убежденность в ее голосе заставляла поверить в невероятную историю, которую она рассказала. И хотя Каль понимал, что Кэт очень огорчена разлукой со своим предполагаемым отцом, он не считал, что от этого она не в себе.

— Многие женщины по присущей им слабости характера легко впадают в заблуждения, — заметил он, — но вы вроде бы этим не страдаете. Мне кажется, вы верите, что все так и было.

Она взглянула на него с вызовом.

— Какая мне выгода обманывать вас?

— Не знаю, — ответил Каль.

«Какая фантастическая история!» Ему страстно хотелось расспрашивать дальше, но он с неохотой придержал язык.

«Не стоит пугать ее, а то еще замолчит, — предостерег он себя. — Ведь, похоже, ей есть о чем рассказать».

Он удовольствовался тем, что какое-то время просто смотрел на прелестную золотоволосую девочку-женщину, с которой его так неожиданно свела судьба.

«Природа не часто создает такие чудеса».

Он перевел взгляд на коней.

— Я ужасно проголодалась, — сказала она. — В животе бурчит. У вас есть что-нибудь?

— Ни кусочка.

Раньше они пробегали через фруктовый сад, но, опасаясь преследования, Каль не решился остановиться. К великому сожалению, сад остался далеко позади.

— А оружие, чтобы охотиться?

— Только меч.

— Тогда нам пригодится вот это.

Она приподняла край юбки и вытащила из-за края чулка нож, маленький, тонкий, с блестящим и, как показалось Гильому, очень острым лезвием.

— Вы полны сюрпризов, девушка, — заметил он.

— Père всегда учил меня, что я должна уметь выжить в любых условиях. Он говорит, что неожиданности подстерегают на каждом шагу.

— Похоже, этот человек изрекает только мудрости! В жизни не сказал ничего глупого или бессмысленного?

Она усмехнулась.

— Он вообще не так уж много говорит, и каждое его слово — жемчужина. Однако давайте сейчас не будем об этом. Поймайте кого-нибудь, а я освежую. — Она достала из кармана маленький кусочек стекла для разведения огня. — И зажарю.

— Боюсь, я не слишком опытный охотник. Этот меч по большей части рассекал шеи людей, не животных.

— А до того как вы вооружились мечом, вам приходилось стрелять из лука?

— Разве что в детстве. Меня по договору отдали в помощники счетоводу, служившему одному пикардийскому дворянину. До того как примкнуть к этому восстанию, я в основном имел дело с цифрами и в лесу бывал редко. Я многому научился в счетоводстве. Еще знаю французские и латинские буквы, но лучше всего управляюсь с цифрами.

— Уверена, вас ценили еще и за скромность, — с улыбкой заметила Кэт.

— Я работал, как и всякий другой.

— Не сомневаюсь. И притом задешево. Хозяин на вас прилично зарабатывал.

— Верно. На трудах своих подчиненных всегда зарабатывают лорды и леди. Я копил деньги и не раз предлагал их хозяину, чтобы он отпустил меня на свободу. Счастье еще, что я не женился и не должен был содержать жену и детей. Однако я хотел продвижения по службе в надежде, что тогда смогу обзавестись семьей. Но он всегда отказывал мне.

В голосе Гильома звучали горечь и сожаление; Кэт тут же прониклась сочувствием к нему.

— Это было скверно с его стороны… Однако прямо сейчас нам нужно добыть какую-нибудь еду. Если вы думаете, что не сможете, так прямо и скажите.

Его молчание было красноречивее всяких слов, и с удрученным вздохом Кэт встала.

— Я смастерю самую простую ловушку, и, если Бог поможет, мы поймаем кролика. Лично мне больше нравится хорошо прожаренная самка. Правда, находить внутри нее детенышей неприятно, но есть их не обязательно. Хотя если сильно проголодаешься, наверное, и они покажутся вкусными…

Гильом порадовался, когда она ушла в кусты и прекратила свои рассуждения о том, как вкусны могут быть зародыши кроликов. Он с любопытством смотрел, как она срезала маленькие ветки, а потом умело начала сплетать из них похожую на корзину ловушку. Наконец она замахала ему рукой, шикнула и сделала знак спрятаться. Он тоже углубился в заросли и вскоре услышал, как она зашелестела ветвями где-то рядом, издавая особый, видимо, призывный звук. Спустя некоторое время из подлеска выскочил толстый кролик — прямо в плетеную ловушку Кэт. Миг, и она перерезала ему горло.

— Самец, — заявила она, оглядев его брюхо. — Жаль. Ну, это не помешает нам набить животы.

Гильом в немом изумлении смотрел, как золотоволосая богиня, молодая женщина, которую, как предполагалось, он должен защищать, сноровисто разожгла костер и приготовила добычу, которую сама только что поймала и убила. Она в мгновение ока освежевала незадачливого зверька, выпотрошила и насадила на заостренную ветку, пока ее спутник истекал слюной.

— Мех такой мягкий. — Она погладила шкуркой щеку. — Жаль, что нельзя сохранить его, чтобы сделать перчатки. Не тащить же его с собой? — Она завернула в шкурку лапы и внутренности кролика и забросила их на другую сторону ручья. — Когда мы уйдем отсюда, сеньора лисица полакомится ими.

Вскоре воздух наполнился восхитительным запахом жареного мяса, и Гильом выразил опасение, что это может привлечь нежелательное внимание.

— Нужно взять еду с собой и поесть где-нибудь подальше отсюда, — сказал он.

Она кивнула и потыкала в мясо ножом.

— По-моему, готово. — Она сняла с огня вертел с шипящим мясом и, не выпуская его из рук, вскарабкалась на коня. — Мы кого боимся — медведей или дворян?

— И тех и других, — ответил Гильом. — По правде говоря, я съел бы кролика сырым.

— Père говорит, что мясо всегда следует хорошо прожаривать, потому что…

— В зверях тоже живут крошечные животные? — насмешливо спросил он.

— Да, — совершенно серьезно ответила она. — Как вы догадались? В особенности в мелких, покрытых мехом. Он запретил мне есть крыс. Говорит, лучше голодать. Видите ли, когда мы едим больших животных, то рискуем проглотить и маленьких…

Гильом снова прервал ее.

— Большие животные всегда поедают маленьких, не важно, ядовитые они или нет. И редко позволяют себе роскошь зажарить их. На все воля Божья. Чтобы понять это, никаких особенных знаний не требуется.

Он развернул коня и поскакал по дороге, рассчитывая найти уединенное местечко, где можно будет в безопасности насладиться нежным кроличьим мясом, не думая о том, есть там крошечные звери или нет.

Мясной сок стекал у Гильома по подбородку.

— Наверняка это то, что ест Бог, — сказал он. — Поэтому Он и Бог. Потому что ест такую вкуснейшую пищу. — Гильом отшвырнул обглоданную кость и облизал с пальцев жир. — Жаль, что Он не догадался сделать кроликов покрупнее. Я бы съел еще одного.

— Или двух, — согласилась Кэти встала. — А теперь мне нужно заняться кое-какими женскими делами.

«Что она имеет в виду? Что еще за женские дела?»

— Куда вы? — спросил он.

— К пруду тут, неподалеку.

— Здесь есть пруд? Как вы узнали?

Она засмеялась.

— Гуси. Слышите? Может, если повезет, поймаем одного и зажарим.

Он прислушался и вскоре действительно стал различать приглушенные звуки, очень похожие на крики диких гусей. Конечно, он и прежде мог слышать их, но голод мешал ему сообразить, что они означают. Он отбросил кость, которую обгладывал, и встал.

— Я пойду с вами.

Щеки у нее слегка порозовели.

— Простите, но мне нужно побыть одной.

— Но я же должен приглядывать за вами, — взволновался Гильом. — Я обещал вашему отцу.

— Поверьте, я вернусь целая и невредимая. Просто хочу помыться. В уединении.

— Я отвернусь, но буду неподалеку.

— Как пожелаете, — ответила она с явным неудовольствием, — но, пожалуйста, уважьте меня. Время от времени женщине нужно побыть в тишине и спокойствии.

У него едва не вырвалось: «Ты еще девочка, не женщина!», но она уже отвернулась и пошла в том направлении, куда указывала. Он проследил за ней взглядом и заметил, что движется она совсем не по-девичьи. Он отвязал коней и повел их по высокой траве.

Сквозь густой кустарник они пробрались к краю небольшого пруда. В угасающем свете дня было видно, что в центре его бьет ключ. Это было прекрасное зрелище, и Кэт не удержалась от вздоха восхищения.

— Père говорит, что воздух остывает быстрее воды и вытягивает из нее тепло. Вот почему лучше всего купаться в это время дня. Что я и делаю.

— Вы собираетесь купаться здесь? — удивился Гильом. — Вы же сказали, что просто хотите помыться.

— А как лучше сделать это, если не выкупаться?

— Это не повредит вашему здоровью? — встревоженно спросил он.

— Поверьте, я стану лишь здоровее. Ну, вы обещали мне уединение. Или забыли?

Он без единого слова отвернулся и вскоре услышал шелест снимаемой одежды. Потом послышался негромкий всплеск — когда Кэт входила в воду, — а спустя какое-то время звуки, свидетельствующие о том, что она поплыла.

«Сейчас она полностью в воде, и я могу посмотреть», — мелькнула мысль.

Только он начал поворачивать голову, как мимо, рассекая воздух, пронеслось что-то большое, серое и мокрое; он резко присел, и это нечто едва не задело его. Плоская, округлая рыба шлепнулась в траву и забилась на ней.

— Завтрак! — крикнула Кэт смеющимся голосом, со своим занятным английским акцентом. — Пока я плаваю, проследите, чтобы мадам Рыба не ускакала обратно в воду. А иначе будете сами добывать себе завтрак.

Кэт выжала из волос воду и теперь сушила их в тепле костра. Они расположились на маленькой полянке, окруженной очень высокими деревьями, — так, чтобы дым от костра рассеивался еще среди ветвей и его нельзя было заметить, если кто-то наблюдал со стены замка. Развесив выстиранную одежду для просушки на ближайших ветвях, Кэт сидела, завернувшись только в шаль.

— Бог даст, ночью никто нас не потревожит, а то мне придется скакать, прикрываясь только волосами да шалью.

Возникшая перед мысленным взором Гильома картина доставила ему удовольствие. Тем не менее он прошептал себе под нос:

— Бог не допустит этого.

Неподалеку от пруда они набрели на одинокую яблоню и нарвали столько яблок, сколько смогли унести в мокрой одежде Кэт. Еще не успев выбрать место для ночевки, они перемазали руки и лица соком кислых фруктов, но тем не менее животы набили. Кэт ножом разрезала одно яблоко пополам и выковыряла середину, превратив половинки в две маленькие чашки, из которых можно пить. Сквозь шелковую ткань вода просачивалась в одну из этих яблочных чашек, и, когда она наполнилась, девушка протянула ее Гильому. Тот жадно напился.

— Père говорит, что, оказавшись у источника свежей воды, всегда нужно напиться. Хотя сейчас живот у меня так набит яблоками, что, кажется, для воды уже места нет.

Гильом помолчал, подставляя яблочную чашку под капающую сквозь ткань воду. Потом посмотрел в глаза Кэт и заявил решительно:

— Он вам не отец. Не могут родственники быть так не похожи друг на друга.

Она неловко заерзала, поплотнее закутываясь в шаль, и посмотрела в сторону, явно не желая встречаться с ним взглядом.

— Как вы можете говорить такое? Вы ничего не знаете о нас.

— Где ваша мать?

Казалось, этот вопрос застал ее врасплох, но после мгновенного колебания Кэт ответила, сухо, почти безжизненно:

— Умерла.

— От чего?

— От чумы.

И судя по выражению боли на ее лице, Гильом понял, что она говорит правду — как и тогда, когда заявляла, что этот человек вылечил ее, а потом и самого себя.

«Тогда почему он не вылечил мать?»

Словно прочтя его мысли, Кэт объяснила:

— Она заболела до того, как он закончил изготовление лекарства. Однако она прожила две недели, но потом все равно умерла. Представляете? Целых две недели!

На миг лицо Кэт осветилось от дорогих ее сердцу воспоминаний, но потом снова погасло. Поскольку она так и не ответила на его первое смелое заявление, Гильом повторил его.

— Я стою на том, что он вам не отец.

Она вперила в него сердитый взгляд поверх пылающего костра. Освещенное оранжевым светом, ее лицо превратилось, как показалось Гильому, в маску ненависти. Пауза затягивалась, и, не в силах выносить ее, он — ужасная глупость! — обрушил на Кэт обвинения.

— Я не верю, что в вашем прекрасном теле есть хоть капля его темной крови. И дочери простых врачей не получают такого образования, как вы. Вы говорите с английским акцентом, выглядите как англичанка, а французский у вас такой, на каком говорят при дворе. И вы сказали, что умеете читать. Женщины не умеют читать, если только они не из знатной семьи!

— Père учил меня. И, уверяю вас, он не из знатной семьи.

— Но он человек образованный. И в его французской речи слышен отзвук испанского языка. Видимо, оттуда он и родом, учитывая его христианское имя — Алехандро.

До этого она неотрывно смотрела на Гильома, но тут внезапно отвела взгляд и опустила голову, как будто не в силах больше выносить этот допрос. Однако когда она снова посмотрела на него, в ее взгляде читался откровенный вызов.

— Надо же, какой вы проницательный! Столько всего успели заметить.

— Я человек чести и просто пытаюсь понять, что представляет собой девушка, вверенная моему попечению. Я намерен сдержать слово, данное человеку, который просил меня позаботиться о вашем благополучии, кем бы он вам ни приходился. Но я гораздо успешнее справлюсь с этой задачей, если буду лучше осведомлен о ваших обстоятельствах. — Он помешал угли веткой, чтобы усилить тепло затухающего костра, поскольку воздух стал заметно прохладнее. — И, должен признаться, я человек любопытный. Вы кажетесь такой необычной парой.

Кэт молча наблюдала за его действиями, за его уверенными, но осторожными движениями; он сумел разворошить костер, не подняв снопа искр, который заставил бы их отодвинуться. Когда она наконец заговорила, в ее голосе все еще чувствовалась горечь, но не такая острая, как прежде.

— Вы правы — на самом деле он мне не отец. Однако человек, почти насильно заронивший свое семя в лоно моей матери, да покоится она в мире, был мне не больше отцом, чем крыса — лилии. Да, я знатного происхождения, но в доме человека, которому я обязана своим появлением на свет, была просто пылью под его кроватью — и так же легко меня вымели. Père делает для меня все, что должен делать настоящий отец, и даже больше! И только потому, что любит меня. Он не обязан мне ничем, просто у него доброе сердце. Это благословение Божье — что меня вырастил и воспитал такой отец, как он.

Она отвернулась и легла на сосновые ветки, тем самым давая понять, что разговор окончен. Шаль прикрывала все, что следовало прикрывать, но была из тонкой ткани и вряд ли хорошо согревала Кэт. Одежда ее еще не высохла, и Гильом забеспокоился, как бы она не простудилась. Человек, которого она называла отцом, поручил ему позаботиться о ее жизни и благополучии. Храбрая, умелая, она, в конце концов, была всего лишь юной девушкой в бегах, наедине с мужчиной, которого едва знала, страстно желающей и надеющейся снова обрести семью, состоящую из одного-единственного загадочного человека, который не был ее подлинным родителем.

«Это тяжкая ноша для столь юной девушки, — с сочувствием подумал Каль. — И слишком много секретов».

— Простите, если мои расспросы огорчили вас, — мягко сказал он. — Мне просто любопытно. Ваша жизнь кажется такой… необычной.

— Ох, ее вправду можно так назвать, — вздохнула она. — Но все так и есть.

Она вздрогнула от ночного воздуха.

— Становится холоднее, — сказал Гильом. — Воздух вытянул все тепло из пруда и превратил его в огромные белые облака. — Он усмехнулся в надежде, что шутка позабавит ее. Однако она промолчала. — И вы дрожите.

Он подвинулся ближе к ней.

— Я всегда мерзну, — приглушенно ответила она. — Такое чувство, будто до конца никогда не согреюсь.

И вдруг она горько расплакалась.

Гильом потихоньку подвинулся совсем близко к ней и лег рядом. Ее тело слегка напряглось, но она не оттолкнула его, когда он прижался животом к ее спине и поерзал, устраиваясь поудобнее. Потом он обнял девушку, щедро делясь с ней своим теплом, и спустя какое-то время почувствовал, что она расслабилась и уснула. Он лежал без сна, вдыхая аромат ее пахнущих дымом волос и прислушиваясь к тому, как неистово колотится в груди сердце.

Шесть

Когда на следующее утро Джейни пришла в исследовательский центр, Человек-Обезьяна вручил ей листок, на котором было что-то напечатано, и вперил в нее яростный взгляд, отчетливо требуя: «Объясни!»

Она, напротив, наградила его самым невинным из своих взглядов и молча проглядела текст, пытаясь скрыть волнение, с таким видом, как если бы прочитанное для нее самой было совершеннейшей загадкой. Однако когда она добралась до конца страницы, притворное удивление сменилось подлинным.

— О господи, Чет… мой запрос на широкий системный поиск удовлетворен.

— Я и сам читать умею. Интересно другое: я даже понятия не имел, что ты подавала такой запрос. — Он не одобрял ее действий и не скрывал этого. — Мне казалось, мы вчера уже все обсудили.

— Ну да. Однако, как мне показалось, ни к какому соглашению не пришли, и я подумала, что вреда не будет, если подать заявку, просто на всякий случай. Если не хочешь, можем вообще не воспользоваться этим разрешением. Но если мы так поступим, то…

— По-видимому, ты в таких делах разбираешься хуже, чем я думал, — презрительно заявил он. — Все такие заявки отслеживаются, чтобы ты знала. Поэтому, если ты запрашиваешь разрешение на поиск и получаешь его, но ничего не делаешь, в твоем электронном досье появляется миленькая такая пометочка. Типа «работник не использовал выделенное ему время поиска» или что-то в этом роде. Господи, Джейни, нельзя сделать запрос, заставить людей потрудиться, решая эту проблему, а потом просто отмахнуться и сказать: «Обойдусь»!

Ее заинтересовало, каких «людей» он имеет в виду, но спрашивать она не стала, поскольку в долгосрочном плане это не имело значения.

— Ну, остается еще шанс, что…

— Что? Те, кто сидит наверху, вдруг ни с того ни с сего раскошелятся? Я совершенно точно помню, что говорил тебе: вероятность этого ничтожно мала.

Говорил, она не могла отрицать. Могла лишь надеяться утихомирить его гнев.

— Возможно, мне удастся получить грант, хотя это пока точно неизвестно. И все равно мне кажется, что ты должен поднять этот вопрос там, наверху. Ну что плохого они тебе сделают?

— Что бы ни сделали, пострадаю я, не ты. Может, просто поджарят мою тупую задницу за то, что я вообще поднял этот вопрос.

«Ага, твою тупую и к тому же наверняка волосатую задницу, хотя этого я, надеюсь, никогда точно не узнаю».

— Никто тебя поджаривать не собирается. И вообще, они же могут сказать «да».

— Послушай, Джейни, насчет Прайвеса они мне однозначно скажут «нет». Это слишком рискованно. Если мы возьмем его, а он не среагирует на лечение, рейтинг нашего успеха понизится. А это означает одно: мы получим на продолжение своих работ гораздо меньше денег, чем сейчас. Думаю, ты и сама понимаешь, что это означает для всех здесь.

Сокращение пожертвований, урезание бюджета, потенциальные увольнения, падение популярности. Доктора и специалисты, которые, возможно, призадумаются, не стоит ли переключиться на работу на сборочном конвейере. И она сама среди них. Джейни тяжело вздохнула.

— Понимаю.

Но что, если они добьются успеха? Это сулит огромные выплаты. Джейни с вызовом улыбнулась Чету и спросила:

— Тебе не приходило в голову, что произойдет, если наши лекарства и процедуры сработают конкретно на этом мальчике? Ведь пока еще неизвестно, сколько других, схожих случаев.

— Речь идет о редком типе травмы. Очень редком. Откуда возьмутся другие?

— Пока не знаю. Но выясню, когда осуществлю поиск.

— Никакого поиска ты делать не будешь.

— Н-но… Ты же сам только что сказал… Это означало бы, что мы не воспользовались полученным разрешением.

— Воспользуйся им, — ответил он, — но для поисков какой-нибудь ерунды. Выясни, к примеру, сколько ангелов могут танцевать на кончике булавки. И больше ничего такого не предпринимай, не спросив сначала меня.

Последовала долгая, напряженная пауза.

— Ты не знаешь, что я могу найти, если осуществлю этот поиск, Чет. Просто не можешь знать.

— Наверное, но в данный момент меня это не волнует. Здесь ведутся серьезные, перспективные разработки, и мне ни к чему безнадежные случаи, которые могут все загубить. И еще мне доподлинно известно, что я буду выглядеть идиотом в глазах тех, кто наверху, потому что они решат, будто я санкционировал всю эту бодягу. Не хочу наводить их на мысль, будто я способен ввязываться в истории такого рода, с непредсказуемым результатом.

— Может, мне следует обратиться к кому-то другому за поддержкой, — сказала Джейни. — Представь только, какие объяснения ты будешь давать своим начальникам, если у меня все получится, а ты окажешься тут ни при чем.

Честер хмуро посмотрел на нее.

— Если бы запрос был не от твоего имени, я бы сделал все сам и покончил с этим. А теперь иди, залезь в базу и выясни, сколько Пап были католиками. И не забудь написать мне отчет о результатах поисков. И больше на свой страх и риск ничего не предпринимай. Не выставляй нас в дурацком свете.

Несмотря на гнев и отвращение, от которых Джейни буквально трясло, она сумела закрыть дверь своего крошечного офиса, не сорвав ее с петель. Следующие несколько минут она бормотала под нос ругательства в адрес Честера Малина, настолько неприличные, что произнеси она их вслух, да еще прилюдно, и ее непременно обвинили бы в нарушении общественного порядка. В конце концов, достаточно поостыв, чтобы заняться делами, она некоторое время наводила порядок на письменном столе, пытаясь очистить мозги от всякой шелухи, которую подобные стычки всегда оставляли.

«Вот свинья, — думала она. — Наверняка он услужил кому-то, чтобы получить эту работу. Но, милостью Божьей, туда пойду я».

Она выбросила из головы все свои огорчения.

— Черт тебя побери, Чет, — сказала она вслух. — Туда пойду я. Поймай меня, если сможешь.

Она несколько раз сжала и разжала пальцы, чтобы придать им гибкость, и вошла в базу данных, однако едва получила доступ к информации, в голове зазвучал строгий, но одновременно дружеский голос Тома Макалистера.

«Больше никаких раскопок».

— О чем ты, мой ангел-хранитель? — прошептала она.

Перед ее мысленным взором возник Том, ухмыляющийся ей из головки огромной булавки, готовой пришпилить ее. Однако она постаралась выкинуть эти картины из головы.

Как обычно, на экране высветилось предостережение базы данных, потом оно поблекло, и в конце концов она получила разрешение ввести критерий поиска. Его результатом стали десятки страниц. Она пробежала взглядом по списку и, как и ожидала, увидела имена Абрахама Прайвеса и другого мальчика, из Бостона. Однако информация выглядела все еще неопределенной, поэтому она попросила базу выделить лишь те случаи, где кость была расщеплена или раздроблена.

Она ожидала, что на поиск уйдет несколько секунд, поскольку, если в базе не находилось ни одного соответствующего запросу случая или находилось очень мало, программа допускала наличие ошибки и автоматически перепроверяла сама себя, что приводило к некоторой задержке. Однако результат был получен почти мгновенно. Джейни с удивлением изучала список почти из тридцати имен.

Расширив зону поиска на год вперед и назад, она получила более ста имен.

— А ведь это уже нечто, — сказала она, обращаясь к компьютеру. — Поищи взаимосвязи и распечатай по дате получения травмы. Так, так, так… — приговаривала она, изучая окончательный результат. — Посмотрим, что у нас тут.

Джейни позвонила Тому Макалистеру, чтобы договориться о встрече.

— Сегодня слишком хороший день, чтобы торчать в офисе. Давай встретимся в сквере. Мне, кстати, тоже нужно кое о чем с тобой поговорить.

— Начинай ты, — сказала она, когда спустя час они встретились.

— Мне казалось, даму следует пропускать вперед.

— Ошибаешься. Дама решает, вот как правильно.

— Ладно. Может, тебе не понравится то, что я скажу, но выслушай меня, прежде чем начать визжать.

— Я когда-нибудь визжу?

— Бывает. Возможно, это как раз такой случай. Я продолжаю заниматься иммиграционной проблемой Брюса, и у меня такое чувство, будто я бьюсь в непробиваемую стену. Мне кажется, все в подобной ситуации натыкаются на эту стену, и ничего особенно страшного тут нет, в долговременном плане проблема решаемая. Однако я не слишком сведущ в вопросах иммиграции и плохо представляю себе, как преодолеть эту стену. Не уверен, что мне следует и дальше оставаться твоим адвокатом.

Говоря все это, он отводил взгляд, и у Джейни возник естественный вопрос о причинах. Может, он лжет или скрывает что-то такое, что, по его мнению, ей не хотелось бы услышать? Может, у него есть какое-то личное суждение относительно ее ситуации, которое ей не понравилось бы? Том обычно такой прямой. Сейчас его поведение слегка нервировало Джейни.

Но что бы его ни волновало, она всегда доверяла ему и не видела причин менять свое отношение.

— Я верю в тебя, — сказала она.

Он снова посмотрел ей в глаза; как всегда, ей почудилась в его взгляде напряженность.

— Знаю. И в обычной ситуации я чувствовал бы себя польщенным, вот только… Брюс не… в смысле, мой клиент ты, и — я просто обязан быть честным — иммиграционные законы не моя специфика. Я хорошо владею законодательством в области медицины и биотехники, но в остальном не чувствую себя уверенно. Может, тебе лучше найти кого-то более сведущего в этих проблемах.

Он оказался прав — ей захотелось завизжать. Однако он явно не в первый раз обдумывал этот вопрос, был, очевидно, обеспокоен тем, что, как он считал, у него пока ничего не получается, и Джейни стало почти жаль его. Во всем его облике ощущалось чувство разочарования в себе. И пожалуй, впервые она заметила у него на лбу продольные морщины.

Они подошли к скамейке и сели. Джейни взяла своего давнего друга за руку и слегка пожала ее.

— Ты мой адвокат, Том. И я уверена — если понадобится проконсультироваться со специалистом, ты это сделаешь. Не хочу я ни с кем другим иметь дело, в особенности сейчас, когда столько всего идет… наперекосяк. — Она улыбнулась ему. — И кроме всего прочего, я привыкла к твоему лицу или что-то в этом роде… ну, ты понимаешь.

Он коротко улыбнулся ей и со вздохом покачал головой.

— Ты просто королева штампов.

— Извини.

— Да ладно, я тебя прощаю. Однако я говорил совершенно серьезно. Иммиграция за пределами сферы моей компетенции — по крайней мере, на таком уровне. И к тому же внезапно у меня возникли некоторые другие обязательства, не подлежащие обсуждению, и появилось чувство, будто я взвалил на себя слишком много.

— Что это? — полюбопытствовала Джейни.

— Мне предложили работу консультанта в биотехническом исследовательском центре. По какой-то причине они решили, что неплохо бы иметь собственного юриста. По-видимому, речь идет о биопатентных проблемах.

— Том, это же замечательно…

Он широко улыбнулся.

— Конечно. Это то, что мне на самом деле нравится; область, в которой я чувствую себя как рыба в воде. Однако понадобится некоторое дополнительное время, прежде чем я войду в ритм. Вот мне и кажется — не могу я брать у тебя деньги, если не в состоянии сделать то, за что они заплачены.

— Господи, как старомодно!

— Такой уж я, извини. — Он кивнул на торговый автомат. — Хочешь хот-дог?

— М-м… Нет, спасибо. Ты знаешь, из чего их делают?

— Ага. Из дерьма разного рода. Буквально.

— И все равно ешь их?

— Даже с удовольствием.

— Господи, Том, и ты еще отчитываешь меня за штампы. С каждым годом твои шутки становятся все более глупыми.

— Как и я сам, моя дорогая.

— Да, мы все медленно катимся вниз, такова жизнь. Послушай, я тронута твоей искренностью насчет и твоей, и моей ситуации. Однако сейчас у меня нет желания менять адвоката. Поручи кому-то делать реальную работу, если сам не сможешь, и я заплачу ему, но разговаривать напрямую я хочу только с тобой. Ты единственный адвокат, которого я в состоянии выносить. Будь моим буфером. Вот чего я хочу.

— Ладно. — Он улыбнулся, как показалось Джейни, с оттенком грусти. — Если ты уверена.

— Уверена.

Улыбка на лице Тома погасла, на мгновение сменившись выражением нерешительности. Джейни хотела спросить, что еще его тревожит, но так же быстро это выражение исчезло, и перед ней снова сидел тот человек, которого она знала с самого детства.

— Ну, я поныл и похныкал насчет своей профессиональной неадекватности. Насчет чего тебе хочется поныть и похныкать?

— На самом деле нет ничего такого. Напротив, я хочу показать тебе кое-что, скорее, очень возбуждающее.

Он улыбнулся, украдкой оглянулся и наклонился к ней поближе.

— Прямо здесь? В смысле, я, конечно, трепещу, но мы, что ни говори, в общественном…

Джейни не смогла не рассмеяться.

— Успокойся, слышишь? В прошлый раз ты говорил о том, что неплохо бы мне иметь какую-то уникальную специальность. Как, по-твоему, если я решу уникальную проблему, пусть и не по своей специализации, это может произвести тот же эффект с точки зрения возвращения в профессию?

— Все зависит от проблемы, но да, может. Ты на что-то наткнулась?

— Думаю, да. И не исключено, что на новый синдром. — Она протянула ему список имен. — У всех этих детей одна и та же так называемая «очень редкая» проблема: не то чтобы сломанные, но буквально раздробленные кости. Я добыла это в Большой базе — и не волнуйся, у меня было разрешение.

— Ну, по крайней мере, это радует.

— Я не копалась там нелегально. Стараюсь не делать таких вещей… по совету своего адвоката.

— Абсолютно уверен, что твой адвокат всячески одобряет такую позицию.

— Если не считать того, что от этого, возможно, пострадает его доход.

— Это он переживет.

— Уверена, что да — со мной или без меня. Как бы то ни было, я выявила определенную схему. Как я уже сказала, кости не просто сломаны, они расщеплены, раздроблены. Сходство слишком бросается в глаза, чтобы его не заметить. Я отсортировала все случаи по дате — глянь-ка сюда. — Она вручила ему соответствующую диаграмму. — Видишь? Вот это внезапное возрастание частоты. — На диаграмме был виден драматический пик. — И во всех случаях, о которых я пока читала, самое поразительное сходство состоит в том, что сама по себе травма не могла создать столь серьезной проблемы.

— Что ты хочешь сказать?

— Что здесь налицо какой-то врожденный недостаток. Что-то, делающее организм предрасположенным к неожиданному, необъяснимому раздроблению кости. Может, это генетика. Но не исключено, что в основе лежит какая-то болезнь. И, судя по медицинским записям в картах этих детей, нет никаких признаков, что кто-то другой исследовал проблему. Разве это не делает ее уникальной?

— Похоже на то. Тебе нужно связаться со специалистом в области костных проблем.

— По-твоему, это так просто? Найду кого-нибудь на нефтяной вышке и выдерну оттуда.

Она думала, Том рассмеется, но он вместо того нахмурился.

— Джейни, поищешь и найдешь, не сомневаюсь. Идея исследовать эту проблему, по-моему, неплохая, но я должен быть уверен, что ты будешь информировать меня обо всем, что делаешь. Однако использовать это как средство для восстановления твоей лицензии… не знаю. По-моему, это перебор.

Она задумалась, но потом ее лицо приняло решительное выражение.

— Может, и так. Но, черт побери, мне нужно же чем-то заниматься! Моя нынешняя «работа» не значит для меня абсолютно ничего. Приведет это к восстановлению лицензии или нет, есть шанс сделать доброе дело. В свое время именно это соображение подтолкнуло меня пойти в медицину, просто с годами я как-то подзабыла об этом. А теперь вспомнила и больше забывать не собираюсь.

Кэролайн Портер Розов сидела в кресле рядом с кухонным столом, вытянув правую ногу и положив ступню на кусок ткани, покрывающий колени Джейни. Она слегка повернула ногу, чтобы Джейни был лучше виден все еще чувствительный обрубок мизинца, удаленного почти год назад. Джейни, в бионепроницаемых перчатках, легонько двигала обрубок из стороны в сторону.

Изучая его, она болтала, отчасти чтобы отвлечь Кэролайн, у которой осмотр, наверное, вызывал не очень приятные ощущения, а отчасти потому, что у нее были новости, которыми хотелось поделиться. После того, что им пришлось вместе пережить, они стали больше чем подругами, и секретов между ними практически не было.

— Похоже, меня снова ожидает секс.

— Надеюсь, ты не купила одну из этих… штучек?

— Нет, умница ты моя. Агент по туризму сказала, что получить визу в Исландию не составит труда. Вот там мы с Брюсом и встретимся… в следующем месяце.

— Джейни, это же здорово…

— Еще бы! Я в восторге. Правда, Брюс был немного разочарован, когда узнал, что речь идет об Исландии.

— Главная их «фишка» — вулканы… так что не забудь прихватить зонтик. Да побольше и огнеупорный. Это случайно не та же агентша, которая организовывала поездку в Лондон?

Джейни принялась сгибать и разгибать другой палец на ноге Кэролайн, чуть более сильно, чем обрубок.

— Она самая.

— Ничего себе!

— Да брось ты! Что там может произойти? Это же просто кусок скалы. Там раскопками при всем желании не займешься. — Она начала работать со всей передней частью ноги Кэролайн. — Так не больно?

— Совсем немного. — Кэролайн слегка вздрогнула и поерзала в кресле, как будто изменение положения могло сказаться на ощущениях в ступне. — Господи, ведь именно тогда все это у вас и началось. Сколько времени прошло с тех пор?

— Четыре месяца. После Мехико. И, поверь, Исландия по сравнению с этим определенно шаг вперед. — Теперь Джейни сгибала и разгибала все пальцы. — Сейчас болит сильнее, чем на прошлой неделе?

— Нет. — Кэролайн снова вздрогнула. — Я соврала. Да. Однако болит, в основном, когда идет дождь. И когда двигаешь пальцем.

— А до болезни он тоже болел в дождь?

— Иногда.

— А-а… Ну, может, вот и объяснение. Удивительный феномен фантомной боли. — Раздвинув пальцы на ногах Кэролайн, Джейни внимательно изучила пространство между ними. — Тут небольшое покраснение, что меня не радует. Тебе туфли не жмут?

— Все еще жмут.

— Даже с губчатой прокладкой?

— Почти никакой разницы. Немного помогает, но я по-прежнему все чувствую. Господи, я готова пойти на убийство, только бы снова получить возможность носить симпатичные туфли на шпильках.

— Боюсь, эти дни для тебя в прошлом, детка. Очень жаль. По крайней мере, ты не потеряла ногу… и можешь носить ажурные чулки — если будет настроение. — Она ласково похлопала по ступне Кэролайн и отпустила ее. — А теперь покажи руку.

Кэролайн протянула ей покрытую веснушками левую руку, явно выставляя на обозрение обручальное кольцо, растопырила пальцы и засмеялась. Джейни слегка шлепнула ее, взяла ее руку в свою и наклонилась поближе, внимательно изучая.

— Ты своего добилась, я завидую, — сказала она. — Довольна? Твой парень здесь, а мой нет. Твой женился на тебе. Мой говорит, что женится на мне, если сумеет оказаться здесь. Но разве у меня есть кольцо? Нет.

Кэролайн снова засмеялась и покачала головой.

— Ох, господи, мы иногда бываем так эгоцентричны… хотя вообще-то тебе нужно одно — другая работа.

— Да уж. — Джейни иронически усмехнулась, перевернула руку Кэролайн и принялась разглядывать ладонь, где не увидела ничего неожиданного — темные пятна давно сошли, и остались лишь еле заметные шрамы на месте немногочисленных бубонов. — Выглядит неплохо. Я опасалась повышенной реакции, когда тебе вводили идентификационный датчик, поскольку иммунная система слишком сильно пострадала от чумы. Но все просто прекрасно.

Внезапно Кэролайн отдернула руку.

— Это было почти год назад. Почему ты до сих пор даже не заикнулась о своих опасениях?

После недолгой паузы Джейни ответила:

— Не хотела беспокоить тебя. Я ведь говорила, что ты должна находиться под наблюдением, верно?

— Да, но не объяснила, что это может означать.

— Ну, ничего не произошло. Значит, и беспокоиться нечего.

— Я беспокоюсь из-за всего, ты же знаешь.

— Бог помогает тем, у кого есть дети. — Джейни понизила голос, чтобы не услышал Майкл, муж Кэролайн. — Кстати о детях, у тебя были месячные?

На лице Кэролайн возникло выражение неуверенности, она покачала головой.

— Здорово! Может… На сколько задержка?

— Всего на день.

— Буду держать за тебя кулачки.

— Спасибо.

Кэролайн в Лондоне тяжко переболела чумой, и Джейни опасалась, что это может плохо сказаться на всем ее организме; по правде говоря, почки у нее были сейчас совсем не в том состоянии, что раньше.

— Когда забеременеешь, — говорила она Кэролайн, — то будешь не вылезать из туалета.

Однако Кэролайн не забеременела, хотя вот уже на протяжении восьми месяцев усердствовала в этом направлении ежедневно, а то и дважды в день, с учетом своего цикла и никак не предохраняясь. Не слишком хороший знак.

«Она упала и сильно разбилась, — говорили они работнику иммиграционной службы в лондонском аэропорту. — Поцарапала руку».

Это объясняло синяки, повязки, хромоту и слабость Кэролайн.

«У нее легкое сотрясение мозга, голова до сих пор кружится», — растолковывала Джейни агенту иммиграционной службы уже в Бостоне.

И хотя странное состояние Кэролайн вызвало недоуменные взгляды, сенсоры никаких сигналов не подавали, поскольку перед отъездом из Британии Кэролайн хорошенько продезинфицировали. Джейни затаила дыхание, когда та проходила через вирусоискатель, но все обошлось.

— Теперь, что касается твоей ноги. Палец не так уж меня радует. Похоже, он по-прежнему сохраняет чувствительность.

— Да, есть немного.

— Ты все время ходишь в носках?

— Если не в сандалиях, то да.

— Нельзя, чтобы палец был открыт, понимаешь? Если ты поцарапаешь или стукнешь его обо что-то, может возникнуть проблема. Ты часто меняешь носки?

— Да.

— Стираешь их в большом количестве воды с хлоркой?

— Конечно.

— И новые тоже стираешь, прежде чем надеть?

Молчание.

— Кэролайн, это важно.

— Знаю. Но иногда забываю.

— Постарайся не забывать, пожалуйста. Многие из них импортные и не проходят такую проверку, как в США.

— Поэтому я и могу позволить себе покупать их. Ладно, буду поосторожней.

Кэролайн надела чистый носок на пострадавшую ногу, а Джейни сняла перчатки и положила в пластиковый мешок, чтобы позже избавиться от них. Моя руки над кухонной раковиной, она сказала:

— Итак, твой принц по-прежнему очарователен…

— Да, но он жалуется, что нам не хватает величия.

— Что, он никогда не слышал о Кеннеди?

— Он слишком ирландец, чтобы интересоваться такими вещами.

— Ох, бедняжка! Он по-прежнему добивается, чтобы ты готовила ему йоркширский пудинг?

— Думаю, что касается этого, он скоро отступится. На прошлой неделе я снова пыталась приготовить этот его пудинг, но просто не в состоянии класть туда столько масла. Ну, он и получился сухой. Майкл был явно разочарован.

— Он по-прежнему не хочет, чтобы ты работала?

— Да, — ответила Кэролайн. — И, по правде говоря, меня это вполне устраивает.

— Ты уже, наверное, привыкла. — Джейни вытерла руки бумажным полотенцем и бросила его в мусорную корзину. — В смысле, я могу это себе представить, хотя сама реально не помню, что при этом чувствуешь, — последний раз я не работала или не училась, когда Бетси была младенцем. И продолжалось это всего несколько недель.

Последовала долгая пауза. Видя, какие противоречивые чувства владеют Джейни, Кэролайн сказала сочувственно:

— Сидеть дома — это не для всякого. У тебя была любимая работа.

— Надеюсь, будет снова.

— О! Есть новости?

— Фактически есть. По-моему, я нашла кое-что достаточно уникальное, что поможет мне вернуться к работе. — Она еще раз рассказала обо всем, что обнаружила, и, по мере того как говорила, все больше убеждалась, что этим стоит заняться. — Дело в том, однако, что мне понадобится кое-какая помощь. В смысле поиска данных. Внимательно изучив полученные результаты, я вижу пару аспектов, которые требуют более пристального изучения.

— И это…

— Ну, для начала, почему все произошло так внезапно? Может, до этого неожиданного всплеска были, по крайней мере, несколько других?

— Может, и были, но никто не обратил на них внимания. А может, они происходили еще до базы данных. Иногда я просто забываю, что эта база данных была не всегда.

— Да. И хоть мы и стремимся видеть старые добрые времена исключительно в розовом цвете, тогда тоже было много скверного. Может, в те времена бывали похожие случаи, но никто не связывал их между собой. Или, может, кто-то связывал и даже додумался до чего-то, но во времена Вспышек все отошло на второй план и было заброшено.

— Разумное предположение.

— Меня беспокоит, как быстро это нарастает, поскольку я подозреваю наличие тут генетической проблемы. Или, по крайней мере, генетической предрасположенности.

— Что наводит тебя на такие мысли?

Джейни достала из сумки список имен и протянула его Кэролайн.

— Взгляни и скажи, если что-нибудь заметишь.

Кэролайн взяла список и начала читать вслух имена.

— Давид Аарансон, Эллиот Бернштейн, Майкл Коэн… — Она подняла взгляд и недоуменно пожала плечами.

— Все эти мальчики евреи.

Кэролайн задумалась.

— Ну и к кому ты собираешься обратиться за помощью?

— К твоему принцу, моя дорогая. К твоему возлюбленному, который наполовину еврей.

Майкл Розов, в прошлом британский биокоп, нещадно преследовавший международных биопреступников — одним из которых, так уж получилось, оказалась его нынешняя жена, — сын отца-еврея и матери-христианки, не выразил ни малейшего восторга по поводу идеи Джейни.

— Моему королю это не понравится, — решительно заявил он.

— Твой король вряд ли осознает, что он король. Он даже не поймет, если Лох-Несское чудовище вынырнет и проглотит его. И тебе, по-хорошему, нет дела до того, что он думает или не думает. Ты же в ближайшее время не собираешься туда возвращаться. Поэтому давай говори начистоту, что тебя действительно беспокоит в связи с моим предложением.

Майкл задумался.

— Я боюсь, что меня поймают, вот и все.

У Джейни заранее были заготовлены возражения на случай такого ответа.

— Это я могу понять. И меня удивило бы, если бы ты не волновался по этому поводу. Но ты согласишься, если мы придумаем способ, как сделать так, чтобы тебя не поймали?

— Не знаю.

— Можно было бы использовать идентификацию какого-то другого человека.

Майкл вперил в Джейни осуждающий взгляд.

— Что, просто отрезать кому-то руку?

Джейни содрогнулась, вспомнив тот жуткий эпизод в Лондоне, на который намекал Майкл.

— Нет. Это я не имела в виду.

— Конечно, — сказал Майкл. — Ты хочешь выждать по крайней мере год после того случая. Вполне разумно.

В конечном счете, после длительной пикировки и бесконечных придирок со стороны Майкла — так Джейни, по крайней мере, казалось — он проговорился, что если кто-то вошел в компьютерную систему, идентифицировавшись, то потом можно проникнуть в базу данных анонимно, с помощью специализированного инфракрасного устройства, которым были оснащены миниатюрные компьютеры-наладонники, являющиеся частью стандартного снаряжения биокопа. В этом случае база отнесет вход в нее на счет того человека, чей датчик первоначально активировал компьютер, и отследить «контрабандиста» не представится никакой возможности.

— Могу я раздобыть такой наладонник? — спросила Джейни.

— Шутишь? У меня он есть только потому, что я лейтенант. Никому рангом ниже использовать их не дозволяется.

«Так, — подумала она, — значит, у него эта штука есть».

Осталось лишь найти ни о чем не подозревающего сообщника.

Возвращаясь домой, Джейни остановилась перед одним из симпатичных компьютерных баров, на который не раз обращала внимание прежде, но куда никогда не заходила. Этим вечером снаружи очереди не было, поэтому она быстро провела расческой по волосам, привела в порядок одежду и вошла внутрь.

Внутри были сплошное стекло и хром, освещение неяркое, кое-какая еда и выпивка — в общем-то, Джейни этого и ожидала, хотя как раз это заведение отличалось от прочих явным присутствием вкуса благодаря стараниям и щедрости высокопоставленного спонсора. Сейчас как раз был разгар «счастливого часа», и тут толклась целая толпа молодых нуворишей техноэлиты, проматывая денежки, новые электронные доллары, на дорогущую выпивку по ценам, которые насторожили бы и Рокфеллера. Они сидели за нумерованными терминалами и анонимно обменивались остротами с симпатичными посетителями у других терминалов. И хотя у Джейни не было причин волноваться за свою техническую грамотность и все это сверкание вокруг не производило на нее особого впечатления, она почувствовала себя не на месте, поскольку была на добрые двадцать лет старше любой находящейся тут женщины.

Она уселась в конце стойки, потихоньку потягивая «Пино нуар», а заигрывания вокруг разгорались все жарче. Она внимательно наблюдала за всеми действиями лощеных кибер-юнцов, ловя любые детали, которые могли бы породить какую-нибудь идею.

И в конце концов ее терпение было вознаграждено, но не благодаря некоей неожиданности, а вследствие того, что она уловила общую схему. Понимание пришло постепенно, где-то в середине третьего стакана вина, который она нахально позволила себе, потому что домой должна была возвращаться на автобусе — одна, но, в виде исключения, не чувствуя себя несчастной. Джейни заметила, что люди сначала устанавливали контакт на своих терминалах, и если кто-то проявлял к ним интерес, он или она вставали, не выключая терминал, и подходили к реальному человеку. Компьютер оставался в рабочем состоянии еще пять минут, в программу можно было войти, и работавший на нем человек имел бы алиби. Обвинить его было бы невозможно.

Она одним глотком допила оставшееся вино и покинула бар, так и не перемолвившись ни с кем ни единым словом.

— Я хочу, чтобы завтра вечером мы с тобой кое-куда сходили, — сказала она по телефону Кэролайн, вернувшись домой, когда туман в голове немного рассеялся. — Только ты и я.

— Что-то случилось?

— Нет. Пока. Но я работаю над этим.

И Джейни изложила свой план. Кэролайн, пусть и неохотно, согласилась помочь и сделала предложение, на которое рассчитывала Джейни.

— Кэролайн, это замечательно… ты просто не представляешь, как я благодарна тебе за помощь в этом деле.

— Я только надеюсь, что результат будет лучше, чем в прошлый раз, когда мы устроили маскарад, чтобы заполучить то, к чему кое-кто не хотел тебя подпускать.

Семь

Конь Алехандро весь день вел себя беспокойно — из-за запаха смерти, избавиться от которого было невозможно. Дорогу усеивали вздувшиеся тела тех, кто погиб, спасаясь от гнева Карла Наваррского. Потом Алехандро попался участок дороги, где тела были обуглены, как если бы какой-то великодушный благодетель полил их маслом, без которого трупы не горели бы так долго, чтобы, по крайней мере, к ним не могли подобраться животные.

Он уже видел такое десять лет назад, по дороге в Англию, когда скакал мимо Парижа, направляясь в Кале. Гуляя по Европе, чума изрядно потрудилась во Франции, запечатлев свой смертоносный поцелуй на лбу чуть ли ни каждого встретившегося ей человека. Вдобавок война тогда еще не так бушевала, а масла было в изобилии, по крайней мере больше, чем сильных рук, которые могли рыть могилы. Поэтому тела просто сжигали прямо там, где они лежали, и перед внутренним взором Алехандро до сих пор стояли эти погребальные костры. Одну такую дорогу он описал когда-то в своей давным-давно утраченной «книге мудрости».

Кто читает ее ныне? И читает ли кто-нибудь? Кто узнал из нее тайны его жизни, откровения души, которые он запечатлевал на пергаменте? Этого он не узнает, пока не вернется в Англию, что казалось невозможным.

Он скакал прямо по пылающим телам, шепотом молясь за души мертвых. В конце концов он увел недовольного таким соседством коня в лес и поскакал параллельно дороге, тревожась главным образом о том, чтобы ни у кого в памяти не осталось и следа встречи с ним.

Он останавливался у каждого водоема, и если вода казалась ему хорошей, процеживал ее через кусок шелковой ткани и пил, сколько влезет. В одном месте вода была уж очень свежа и чиста, поэтому он нацедил ее в специальный кожаный мех и выпил столько, что под конец стало казаться, будто он вот-вот лопнет.

Вскоре они добрались до следующего водоема, и хотя самому Алехандро пить не хотелось, он подвел к воде коня. В ней было много ила, берег скользкий, и никаких признаков рыбы, лягушек и насекомых. Конь не проявил к воде ни малейшего интереса.

— Что, друг мой? Ты так уверен, что вскоре опять будет водоем, что можешь позволить себе пренебречь этим? Значит, ты умнее своего всадника.

Алехандро спрыгнул на землю, взял в руки поводья и подвел коня к самому краю воды, но тот все равно пить не стал.

— Выходит, правду говорят, что коня следует подводить к воде. — Он погладил коня по шее. — Так и в колдовские рассказы поверишь.

Он опустился на колени рядом с водой и провел по ней пальцами, ощутив при этом знакомый запах. Сера. Тот самый запах, который ощущался у дома матушки Сары около Лондона.

Он наклонился поближе, принюхиваясь. Так оно и есть — а он-то думал, что никогда больше не найдет серы! Алехандро побежал к коню, схватил мех для воды, отпил из него, сколько смог, а остальное вылил. И, не процеживая, наполнил мех желтоватой магической жидкостью, пробивающейся из-под земли.

Для питьевой воды придется раздобыть другой мех, но это не имело значения. Пройти мимо было никак нельзя.

— К этому времени мы уже должны быть в Париже, — с несчастным видом сказала Кэт.

— До него совсем недалеко.

— Но мы все скачем и скачем, а туда никак не доберемся. Не понимаю, почему ты выбрал эту дорогу. Père будет беспокоиться.

Она уже не в первый раз протестовала против того, что они едут окольным путем, и, как и прежде, Гильом постарался отвлечь ее. А когда из этого ничего не получилось, пустился в запутанные, малопонятные объяснения.

— Твой père велел мне доставить тебя живой и здоровой. О том, какой дорогой ехать, он ничего не говорил. Как и о сроке.

— С каждой лигой мне все неспокойнее. И с какой стати мы так часто останавливаемся в крестьянских домах? Ты исчезаешь внутри, а меня оставляешь снаружи напоказ всему миру.

Так или иначе, ему всегда удавалось ее успокоить, но не настолько, чтобы она совсем перестала поднимать этот вопрос. Так и получилось, что она, волнуясь и негодуя, дожидалась его то у одного дома, то у другого, а Каль заходил внутрь, рассказывал новости, получал сообщения, обсуждал дальнейшие планы восстания. Иногда он возвращался с едой, но гораздо чаще делился с обитателями очередного дома тем немногим, что имел сам.

На этот раз он вышел из дома с половиной каравая хлеба, разломил его надвое и протянул Кэт ее часть. Хлеб был несвежий, но она жадно впилась в него зубами.

— Были бы мы в Париже, — с презрительным смешком сказала она, — ели бы хлеб с вареньем. И вовсе не от случая к случаю.

— Скоро, скоро мы там будем, и ты сможешь есть любые лакомства, какие найдешь. — Он бросил на нее осуждающий взгляд. — Скажите, какая принцесса! Варенье ей подавай.

Она почувствовала, что краснеет.

— Да не нужно мне варенье. Просто иногда помечтать о чем-то хорошем и то приятно. Разве я этим причиняю кому-то вред? На самом деле меня волнует одно — как бы поскорее встретиться с père.

— Скоро, совсем скоро, — повторил Гильом.

В конце концов эти постоянные задержки начали превышать меру ее терпения.

— Наверное, мне надо расстаться с тобой и скакать прямо в Париж, — заявила она на третий день их путешествия. — Тогда ты сможешь заниматься своим важным делом, а я своим.

Она с горделивым видом сидела на коне, ожидая благодарности за то, что скоро ему не нужно будет заботиться о ее безопасности.

Однако ничуть не бывало. Тоном крайнего удивления Гильом спросил:

— Ты сошла с ума? Одинокая девушка — легкая добыча для любого странствующего рыцаря, а их тут очень много. — Он усмехнулся. — Готов признать, ты неплохо владеешь своим маленьким ножом, однако против меча он ничто.

— Ни один истинный рыцарь не причинит мне вреда!

Конь Гильома до сих пор не привык к незнакомому всаднику, а тут и вовсе встал на дыбы, почувствовав, что тот взволнован.

— А что сделает тот, кого нельзя назвать истинным рыцарем? Этого не знает никто! Как получилось, что ты совсем не представляешь себе, что творится в мире в наше время? Что, père держал тебя взаперти в шкафу?

Кэт смущенно отвела взгляд. У нее не было объяснения причин той изоляции, в которой жили они с Алехандро.

— Давай-ка я просвещу тебя насчет того, как рыцари, даже самые что ни на есть истинные, ведут себя в наши дни, — продолжал француз. — Они шатаются по всей Франции, не подчиняясь никому. Их лорды предпочитают жиреть на дармовых хлебах при дворе Эдуарда, хотя фактически они его заложники. И если вдруг у какого-то из них хватит глупости предпочесть свободу роскошной жизни при английском дворе и вернуться во Францию, где царит хаос, у его вассалов нет средств, чтобы содержать его. Сейчас рыцари готовы стать вассалами кого угодно. Эти «герои» воруют все, что плохо лежит, в том числе и женщин, которых используют в свое удовольствие, а потом выбрасывают за ненадобностью.

— Я не верю тебе! Не могут все они быть такими извергами…

— Прости, — с иронией ответил он. — Я преувеличиваю. Один-другой пришли к нам. Есть и такие, для кого Бог превыше короля, они не участвуют в осквернении Франции. Зато остальных тебе следует опасаться. Если ты будешь одна.

Как она могла оправдать свое неведение, всю глубину которого начала понимать только сейчас? Надо было придумать хоть какое-то правдоподобное объяснение.

— Я много времени уделяла изучению… м-м… искусства исцеления.

— Что толку от твоих занятий, если ты будешь лежать мертвая на краю дороги, растерзанная каким-нибудь якобы «благородным» рыцарем? Если хочешь принести своим умением пользу людям, нужно постараться уцелеть. От тебя может быть большая помощь нашему делу — если то, что ты говоришь, правда. — Он с вызовом посмотрел на нее. — Поехали со мной, сама все увидишь.

Он пришпорил коня и поскакал прочь. И вопреки всему, что казалось ей осмысленным, она последовала за ним.

На этот раз Гильом не оставил ее дожидаться снаружи. На пороге маленького, ветхого каменного дома их встретила женщина с мрачным лицом, тонкими, как веточки, руками и заметно выступающим животом. Судя по впалым щекам, дитя высасывало из матери все соки, мало что оставляя ей.

«Дай Бог, чтобы я никогда не знала такой нужды», — мысленно взмолилась Кэт, удивленно разглядывая женщину.

Хозяйка, в свою очередь, с великим подозрением смотрела на Кэт, но Каль поручился за нее, и только после этого их пригласили в дом.

Мебель в доме имелась только самая простейшая; за отсутствием свечей внутри было полутемно и за отсутствием огня в камине — холодно. В воздухе ощущался влажный запах болезни.

— Bonjour, madame,[11] — сказала Кэт и вежливо кивнула.

К ее удивлению, истощенная женщина слегка присела и с надеждой посмотрела на Гильома.

— Ну, как твой муж? — спросил он.

Хозяйка сделала жест в сторону набитого соломой тюфяка у остывшего камина. Ее муж лежал там — молча, неподвижно, тощий, как ветка, бледный, как луна.

— Он встает, только чтобы облегчиться, — сказала женщина. — И слава богу, что пока у него хватает сил на это, потому что мне его теперь не поднять. Все, что ни съест, тут же выходит из него грязной водой. Хотя он и не ест почти ничего.

— А что малыш? — спросил Гильом, оглядываясь.

Женщина сделала жест в сторону темного угла. Оттуда пустыми, ничего не выражающими глазами на них глядел маленький мальчик, который не думал ни о чем, кроме еды.

— Он не заболел, слава тебе, Господи, но ничуть не подрос с позапрошлого лета. И больше не разговаривает, — с болью в голосе ответила женщина. — Боюсь, у него в голове помутилось.

Кэт оглянулась, но больше никого не увидела.

— Есть и еще дети? — спросила она.

Женщина прижала к груди тонкие руки и разрыдалась:

— Был один, да его чума взяла!

Кэт и Гильом обменялись взглядами.

— Что, тут есть чума? — спросил Гильом.

Женщина сказала сквозь слезы:

— Она то и дело возвращается и каждый раз забирает кого-нибудь, прежде чем снова убраться в свою нору.

Кэт подошла к женщине и положила руку ей на плечо; возникло ощущение, что под рваной одеждой лишь кости, покрытые тонкой кожей.

— Когда умер ваш ребенок?

— Одну луну назад.

— И вы похоронили его?

— Как смогла… Вырыла неглубокую яму на западном краю поля, положила его туда и засыпала камнями, молясь, чтобы звери не добрались до него.

— Мадам, у вас тут много крыс?

Взгляд запавших глаз женщины был прикован к лицу Кэт.

— Зачем вам это?

— Я спрашиваю, потому что лекари думают, что чуму разносят крысы.

— Значит, мы все умрем, потому что вынуждены есть их.

Кэт чуть не стошнило.

— А ваш умерший сын? Он ел крыс?

— Наверное. Точно не могу сказать. Он был в том возрасте, когда сам мог охотиться. И мы уже до того дошли, что не всегда делились друг с другом тем, что сумели поймать. — Женщина быстро перекрестилась. — Может, мальчик был так голоден, что поймал крысу и съел ее сам, не принес домой. Но точно я не знаю.

«Даже не сварив», — подумала Кэт.

— Нельзя есть крыс, — твердо сказала она. — Это почти верная смерть.

— Мы все равно все умрем, — безнадежно ответила женщина.

На это Кэт нечего было сказать. Отчаянное положение обитателей дома ужасало ее. Она отдала женщине последнее яблоко и внезапно устыдилась своей здоровой, цветущей плоти.

— У вас хоть хлеб есть? — спросила она.

— Откуда? Плуг забрали, поэтому нет пшеницы и, значит, муки. И копать землю муж не в состоянии, нам не удалось вырастить даже репу. А весь наш скот отобрал Наварра!

Женщина яростно сплюнула на пыльный пол и снова заплакала. Тут из темного угла вышел мальчик и вцепился в ее юбку.

— Как мы дошли до этого? — рыдала женщина. — Ведь у нас было и что есть, и что продать, а теперь не осталось ничего!

Гильом наклонился к Кэт и прошептал ей на ухо:

— Можешь что-нибудь сделать для ее мужа, целительница?

Она испуганно, неуверенно взглянула на него, однако подошла к тюфяку крестьянина, истощенного, с бледно-желтой кожей, и склонилась над ним, разглядывая, но не прикасаясь, из страха, что болезнь может перейти на нее.

«Холера», — решила она.

Алехандро часто описывал симптомы этой болезни; в частности, с горечью и нежностью рассказывал о своем старом друге-солдате, который до глубины души боялся холеры, но вместо этого пал жертвой чумы.

— Здесь мало что можно сделать, — прошептала она Гильому. — И все же попытаться нужно. — Она перевела взгляд на женщину. — Соберите все дрова, которые сможете, потому что вашему мужу нельзя давать некипяченую воду. А он должен пить как можно больше. Видите, какая у него сухая кожа? — Кэт посмотрела на мальчика. — Знаешь, как выглядят одуванчики?

Он кивнул.

— Тогда набери их побольше, потому что это поможет твоему отцу поправиться. Принеси листья maman, и она сварит из них чай. — Кэт снова обратилась к хозяйке. — Чай из листьев одуванчика укрепит его желудок. Может, ваш муж сумеет удержать внутри хоть какую-то еду, если будет его пить. — Кэт положила руку на раздутый живот женщины. — А листья, которые останутся от чая, вы должны высушить, растолочь и принимать как порошок. В них есть магическая сила, которая поможет и вам, и ребенку.

Женщина, по виду почти вдвое старше Кэт, дающей ей советы, подозрительно посмотрела на Гильома. Тот, в свою очередь, перевел взгляд на девушку. Поняв их колебания, она твердо заявила:

— Père многому научил меня, — и прошептала на ухо Гильому: — Когда разговаривал со мной через дверь шкафа, где я сидела.

Гильом не сумел сдержать улыбки, хотя и попытался скрыть ее от измученной женщины.

— Это хороший совет, — сказал он ей, — и ты должна выполнять его.

— Но она такая молодая…

— Ее отец лекарь. И хотя эта целительница очень молода, она многому научилась у него.

Этот ответ, похоже, удовлетворил женщину. Она обняла сына и отправила его собирать листья одуванчика.

— За домом еще остались дрова.

Она закутала хрупкие плечи в рваную шаль. Вслед за хозяйкой они вышли наружу и принесли в дом столько дров, сколько смогли. На этом Гильом попрощался с женщиной.

— Я буду каждый день молиться за твоего мужа.

Они покинули дом и его несчастных обитателей.

— Почему она сделала реверанс, увидев меня? — спросила Кэт, забираясь на коня.

— Потому что она уже очень давно не видела здоровых людей вроде тебя. Ты, наверное, показалась ей кем-то вроде богини. — Гильом усмехнулся. — Или принцессы.

Она в смятении посмотрела на него, но потом поняла, что это шутка. Внезапно ею овладело настойчивое, почти непреодолимое желание. Поискав взглядом солнце, она определила направление и взмахнула рукой.

— Вон туда, на запад.

Она развернула коня.

— Куда ты? — крикнул Гильом и поскакал следом.

— К западному краю поля.

Могилу они нашли легко. Некоторые камни были сдвинуты, но зверю, который сделал это, завершить свою работу не удалось. И все равно Кэт порадовалась, что ей не придется растаскивать все камни.

Гильом с благоговейным ужасом смотрел, как она убирает оставшиеся, и даже хотел подойти ближе, но Кэт замахала на него рукой.

— Стой там… тогда тебя нельзя будет обвинить в соучастии.

— Наказание за это смерть! — воскликнул он. — Прекрати!

Расшвыривая камни, она ответила:

— Не могу. Это очень важно.

— Но зачем? Зачем девушке…

— Сейчас я не девушка, а целительница. Стой на страже…

Груда камней рядом с ней становилась все больше, и у Кэт мелькнула мысль, что могила не такая уж неглубокая, но тут она наткнулась на уже тронутую гнилью плоть бедра. Отбросив еще несколько камней, она обнаружила покоившуюся на бедре руку мертвого ребенка. И потом на глазах у застывшего от ужаса Гильома она достала свой маленький нож, отсекла руку от тела на уровне запястья и завернула ее в кусок шали, решительным движением оторвав его. Поднялась, мертвенно-бледная, в полуобморочном состоянии, сотрясаясь от рвотных позывов.

Их взгляды встретились, и на миг Гильом увидел в ее глазах страх загнанного животного.

— Сумасшедшая… — прошипел он.

Однако спустя миг перед ним снова была девушка, в полной мере отдающая себе отчет в том, что делает.

— Говори тише, не то Бог тебя услышит. Поверь, нам очень повезло, что мы нашли это. — Она кивнула на сверток в руке. — Но еще больше нам повезло, что запаха больше нет.

Алехандро, сидя у маленького окна чердачной комнаты на улице Роз, наблюдал за тем, как старая женщина в простом сером платье и белом фартуке встречает новый день с метлой в одной руке и ведром в другой. Сначала она смахнула с камней нападавший за ночь мусор, отмела его подальше от крыльца, к водосточному желобу, бормоча при этом проклятия. Потом вылила на камни воду из ведра и снова принялась яростно скрести метлой, стараясь, чтобы совсем ничего не осталось. И вчера она делала то же самое, и позавчера, Алехандро видел.

«Будь жители Лондона так аккуратны, — с сожалением подумал он, — может, их больше уцелело бы…»

Хотя… еще во время первой волны «черной смерти» умерло огромное количество парижан, несмотря на то, что город поддерживался в относительной чистоте; значит, грязь в Лондоне — не единственная причина произведенного там опустошения. Многие считают, что англичане вообще не такие, как французы, более дикие, почти варвары. И, по правде говоря, он не мог припомнить, чтобы какая-нибудь англичанка боролась с грязью на булыжной лондонской мостовой с такой же яростью, как эта старуха-парижанка. И все же он не соглашался с широко распространенным среди французов мнением, что все англичане лентяи, поскольку во многих других случаях они боролись, и очень даже яростно.

С французами, например. При любой возможности. Губы Алехандро тронула легкая улыбка.

Сейчас старая женщина деятельно открывала ставни, которые по ночам защищали ее круги сыра и горшки от тех, кто мог покуситься на них, от sans sou.[12] Из-за войны еда очень вздорожала, и добрая порция сыра стала роскошью, которую могли позволить себе только очень богатые или очень ушлые. Когда ставни были открыты, по улице поплыл острый запах створожившегося молока; Алехандро мгновенно почувствовал голод и покинул свое сырое, убогое временное пристанище, чтобы поискать, чем набить живот.

У входа в крошечный магазин висела большая деревянная вывеска в форме клина, выкрашенная желтым, с вырезанной на ее поверхностью надписью «Сыры». В углублениях прорезей скопились копоть и грязь, но вывеска висела слишком высоко, чтобы старая женщина могла отмыть ее. У Алехандро мелькнула мысль помочь ей — исключительно от доброго сердца, ведь даже после всего пережитого он оставался добрым человеком.

Однако этой глупости он не сделал — поскольку такая редкая доброта запечатлела бы его образ в памяти женщины. Дважды с момента прибытия в Париж Алехандро удерживался от подобного искушения, позволяя себе лишь наблюдать за живущими поблизости. Больше он ничего не делал — если не считать чтения книги Авраама — и удивлялся тому, как много успел заметить: темпераментная молодая женщина снова и снова водила мужчин к себе вверх по темной лестнице, и днем и ночью; мальчишки играли в палочки, ссорились и даже дрались, в общем, беззлобно, но, случалось, и до крови; застенчивая молодая вдова в черном тянула за собой сопящего ребенка, с корзиной в другой руке, всегда выглядевшей такой пустой. Он уже знал всех этих людей, хотя прожил рядом с ними всего несколько дней. Интересно, сколько пройдет времени, прежде чем кто-то из них заметит его?

Вчера он услышал нежный голосок маленькой девочки, которая воскликнула:

— Père!

И от этого крика у него перехватило дыхание. Он резко обернулся и увидел счастливого отца, возвращающегося домой с покупками для своей малышки — и любовью к ней, переполнявшей его сердце. Отец подхватил смеющуюся девочку на руки и принялся целовать розовое личико; Алехандро с завистью наблюдал за этой сценой.

«Он еще не знает, как быстро бежит время, как скоро она станет женщиной и больше не будет нуждаться в нем».

Алехандро заходил то в одну лавку, то в другую, стараясь нигде подолгу не задерживаться. Однако всегда зорко поглядывал по сторонам, поскольку знал, что именно на этой улице, в одном из этих маленьких магазинчиков и рынков, среди последних парижских евреев Кэт будет разыскивать его.

Пока он не беспокоился, что она еще не появилась, ведь он-то скакал верхом, а ей предстояло добираться сюда на собственных ногах. А может, они как-то сумели раздобыть коней? И по-прежнему ли уместно здесь слово «они»? Что Алехандро беспокоило, что подхлестывало его нетерпение, так это мысль о том, можно ли доверять Калю, или он удрал вместе с золотом, которое получил от Алехандро, и бросил Кэт. У нее было собственное золото в секретном кармане юбки, застегивающемся на пуговицу, чтобы оно случайно не выпало. Он учил ее, что никогда не нужно жалеть денег на то, что необходимо для выживания. За одну золотую монету — если тратить ее с умом — можно было объехать половину Европы, а девушка выросла бережливой. Из нее получится хорошая жена, с гордостью считал Алехандро, несмотря на их скитальческую жизнь. Когда придет время и она выйдет замуж, то, несомненно, будет хорошо ухаживать за мужем, вести хозяйство, заботиться о детях и учить их.

«Может, Бог даст, мир снова обретет здравый смысл, и она сможет познать простые радости жизни».

Оказывается, задумавшись, он застыл перед прилавком с сырами, и старая женщина в сером платье спрашивала его, что он желает. Он выбрал самый скромный вариант, расплатился мелкими монетами, с улыбкой поблагодарил хозяйку быстро пересек улицу и направился в булочную, где купил длинный золотистый батон еще теплого хлеба. С того момента, как оставил свою комнату, и до самого возвращения он ни с кем не перекинулся ни словом.

Снова усевшись у окна, он возобновил свои наблюдения.

По дороге Кэт была спокойна и едва произнесла несколько слов до очередной остановки у ручья.

— Какие ужасы эта женщина рассказывала — стыдно слушать, что такое происходит! Красть у человека вообще недостойно, — заговорила она, процеживая воду через шелк, но ограбить его так, чтобы он лишился всех средств содержать семью, совсем другое дело. Это самое ужасное воровство.

— Они украли у этих крестьян все. Жак Боном[13] — добрый крестьянин. Самый тяжкий его грех в том, что он родился не богачом.

— Мы все рождаемся во грехе, но родиться бедным вовсе не грешно. Грешно не стараться приумножить свое добро.

— Французские лорды лишили своих подданных этой возможности.

— Тогда я тоже восстала бы, если бы со мной так обращались, — сказала Кэт, — а то стыдно было бы предстать перед лицом Господа. Не могу понять, почему Он не позволил вам победить. — Она в недоумении покачала головой. — Наверное, ваше поражение — часть какого-то плана, какого-то великого замысла, поскольку Бог наверняка не спускает с вас глаз. Нам неведомы Его пути.

Ее слова, казалось, рассердили Гильома.

— Бог тут ни при чем, просто нам не повезло! Если бы не появились эти два рыцаря, мы захватили бы жену королевского сына и запросили немало за ее голову.

— Не может быть, чтобы вы так поступили с леди!

— Почему? Только потому, что она родилась в королевской семье? Ее муж запросто поступает так со своими подданными, часто совсем по пустячному поводу. Почему бы ей не разделить их судьбу? Если ценой ее головы мы могли купить тысячу плугов, по-моему, такой обмен был бы только разумен.

Молодая женщина, чье пленение могло обеспечить покупку куда больше тысячи плугов, невольно приложила руку к шее и сказала:

— Может, для тебя это честный обмен. Но, уверяю тебя, она вспахала бы все французские земли собственными руками, лишь бы ее голова осталась на шее.

Гильом усмехнулся.

— Нужно жить ее жизнью, чтобы понять эту точку зрения. Теперь она под защитой Наварры, и у меня нет возможности выяснить, так ли это. Пока. Однако подождем и увидим.

Алехандро все чаще грызло беспокойство, и единственное, что позволяло отвлечься, хотя бы отчасти, это бесценная книга, которую купила ему Кэт. Только что он изучал страницы в надежде узнать что-то новое, важное, и вот уже его взгляд снова прикован к улице, а сердце переполнено надеждой. Сгорбившись, он в свете дня сидел над древним томом, но все чаще, хмуря брови, переводил взгляд на улицу, перебегая им с одной молодой женщины на другую и мечтая о том, чтобы следующей оказалась та, кого он ждет.

Увы, мимо проходила одна незнакомка за другой, и Алехандро охватило чувство разочарования. Тем не менее работа над книгой продвигалась вперед как бы по собственной воле и вскоре стала его единственной радостью. Строчка за строчкой он постигал смысл символов, из которых складывались слова, намертво запечатлеваясь в памяти. Однако от этого его беспокойство лишь усиливалось: что толку понять и запомнить всю эту премудрость, если евреи, Божьей волей рассеянные по Галлии, никогда ее не узнают, поскольку она останется заключенной в его голове?

«И что, если… — подумал он с содроганием, — что, если я умру до того, как поделюсь с кем-то своими новыми знаниями?»

Нельзя допустить, чтобы, раз выйдя на свободу, они пропали втуне. По крайней мере, это не вызывало у него сомнений.

Он купил перо и чернильницу. Но на чем писать перевод? Разве что на самой рукописи?

«Кощунство! — возопила совесть. — Портить такую красоту своими каракулями! Рукопись принадлежит не мне, а тем несчастным евреям, ради которых и была написана».

Однако разум тут же возразил: «А разве я не один из них?»

И в конце концов разум победил.

«Все мои усилия пропадут даром, если я этого не сделаю».

«Итак, — подумал он, отчасти даже с внутренней усмешкой, — этот спор решен, причем в мою пользу».

Солнце достигло высшей точки в небе, и Алехандро внезапно понял, что за весь день не произнес ни единого слова.

— Господь всемилостивый, — вслух взмолился он, — пожалуйста, даруй мне собеседника. Стыд какой! Я уже разговариваю сам с собой.

Он начал писать перевод на лицевой стороне страниц. Вряд ли стоит писать на иврите, этом устаревшем языке, недоступном многим даже образованным евреям, решил он. Лучше всего на французском, поскольку этот язык всегда будет самым значительным в мире, и всегда найдутся евреи, способные понимать его.

Интересно, как это сокровище попало к аптекарю? Уж конечно, не от самого Авраама, поскольку книга очень древняя. Алехандро не сомневался, что умный и знающий автор рукописи давным-давно умер и покоится в мире в компании теней своих предков. Может, мошенник, продавший книгу Кэт за золотую крону, выкрал ее из чьей-то дорожной сумы, а может, купил за горстку пенни у несчастной вдовы, отчаявшейся накормить своих детей?

Нет, никогда ему не узнать судьбу этой книги до того, как она попала к нему в руки. В одном он не сомневался — золотую крону она стоила, а может, и больше.

«Надеюсь, Авраам, — думал он, — Бог даровал тебе мир, за такую-то прекрасную работу. И книга обрела вторую жизнь благодаря девушке-христианке, сумевшей каким-то образом понять ее значимость».

Вот сюрприз для древнего, давно умершего священника, если он видит это, сидя сейчас на Небесах бок о бок с пророками.

Однако откровения левита были не всегда понятны. После первоначального приветствия последовала цепь суровых предостережений по поводу возможного неправильного толкования и использования изложенных в книге мудрых истин. «Maranatha», — писал автор, слово, которое Алехандро, выступающий сейчас в роли одновременно и лекаря, и писца, не знал, как перевести, хотя само его звучание производило сильное впечатление. Оно то и дело встречалось на странице среди резких предостережений, но попытка понять его смысл, увязывая с соседними словами, ни к чему не привела.

«Горе тому, кто, не будучи ни Писцом, ни Жертвователем, посмеет бросить взгляд на эти страницы. Maranatha!»

Что это значит? Конечно, в данный момент Алехандро мог рассматривать себя как писца, но что такое «жертвователь»? Стоит ли продолжать, не разобравшись в этом? Какое проклятие сулит ему чтение древнего текста?

«Поистине, я уже пережил столько бедствий, что еще одного можно и не опасаться», — думал он.

Глаза начали уставать, и он потер их, снимая напряжение. Припомнилось, как Кэт советовала не утомлять глаза слишком сильно. Алехандро откинул с лица прядь волос, и несколько волосинок выпали на страницы рукописи. Он попытался подцепить и выбросить их, но пальцы оказались слишком неловкими.

«В конце концов они сами рассыплются в прах», — решил он и оставил все как есть.

Бережно положил книгу в сумку, бросил последний взгляд в окно и покинул комнату, отправившись на поиски кого-то, кто мог бы растолковать ему значение таинственного слова. И хотя в глубине души он считал всех священников шарлатанами, паразитирующими на чувствах верующих, почему-то ему казалось, что, возможно, один из них даст ответ.

«Они знают имена всех своих врагов», — вспомнил он.

Конечно, найдется и такой, кто понимает значение этого слова. Если спрашивать с умом, это не вызовет особых подозрений. Он может представиться, скажем, ученым…

«Ах, это мысль! Может, вообще лучше расспросить ученого!»

В университете их хватает, и это совсем рядом. Там его расспросы уж точно не вызовут никаких подозрений.

«Может, удастся даже с кем-то поговорить…»

Кэт рано или поздно появится, понимал Алехандро в глубине души, и ни своим беспокойством, ни усилием воли он не сможет ускорить момент ее прибытия. Он будет отсутствовать недолго, скорее всего, несколько часов, и если она придет на место встречи и не обнаружит его, то просто подождет. Он понимал, что нет никакой необходимости проглядывать глаза, сидя сиднем на одном месте и поджидая ее. Только страстное желание скорой встречи заставляло его делать это.

Восемь

Когда Кэролайн Розов вошла в компьютерный бар и оглянулась, на ее лице возникло смешанное выражение любопытства и пренебрежения.

— Совсем не то, чего я ожидала.

— А чего ты ожидала? — наклонившись к ней, спросила Джейни.

— Сама не знаю. Но не этого. Здесь так… уныло.

— Между прочим… я рада, что ты здесь, — сказала Джейни. — Я боялась, что ты можешь передумать.

— Чуть не передумала. Майкл пришел домой ужасно взволнованный, и я не знала, останется он на вечер или нет. Если бы он снова ушел, ему мог бы понадобиться наладонник.

— У него на работе что-то произошло?

— Да, хотя не конкретно с ним. Но что-то случилось, это точно. — Кэролайн помолчала. — Они нашли еще одного сегодня. Время от времени такое случается. Майкл пришел домой очень расстроенный. Сказал, что уже забыл, как жутко они выглядят. По-видимому, этот парень не обращался ни за какой медицинской помощью. — Она тяжело вздохнула. — Майкл сказал, что к тому времени, когда он умер, у него не было пальцев на руках и ногах.

— Ну и ну… — Джейни подумала, что, может, речь идет о том несчастном, которого она видела около супермаркета, но решила умолчать об этом. — Откуда он?

— Из Кендалла.

— Господи, это же совсем рядом.

— Знаю. Майкл сказал, что этот парень принадлежал к общине, где принципиально избегали медицинской помощи, обращаясь за ней только при совсем уж крайней необходимости.

— Разве Доктор Сэм не крайняя необходимость?

— Может, все произошло слишком быстро.

— Так всегда бывает с этой болезнью.

— Однако даже тупице, в угоду своим иррациональным верованиям доведшему себя до смерти, можно посочувствовать.

Джейни услышала звук открывающейся двери и быстро обернулась.

— По-моему, неплохой вариант, — негромко сказала она и отступила в тень.

Перед ней, правда в сугубо американском стиле, разворачивалось маленькое представление, из тех, которые каждый день бессчетное число раз повторяются по всему миру с самыми разными людьми, каков бы ни был цвет их кожи. Кэролайн, умопомрачительно одетая, с прекрасным макияжем и очаровательной прической, ослепительно улыбнулась молодому человеку, когда тот проходил мимо. Он слегка замедлил шаг, улыбнулся в ответ и оглядел ее сверху донизу, явно одобрительно, после чего продолжил путь к свободному терминалу.

Кэролайн сделала то же самое. Джейни заметила, что она слегка прихрамывает, опустила взгляд на ноги подруги и в изумлении открыла рот: оказывается, та надела старые, но очень эффектные туфли на высоких каблуках.

— Вот черт, — пробормотала Джейни себе под нос. — Кэролайн, что ты вытворяешь?

Однако та, вопреки желанию Джейни, меньше всего думала о своих ногах. Едва устроившись перед терминалом, молодая женщина быстро вошла в систему, и прошло не более трех минут, прежде чем она потерла ухо — заранее оговоренный сигнал о том, что она вошла в контакт с кем-то за другим терминалом. И самодовольно усмехнулась, из чего Джейни заключила, что это тот самый проходивший мимо парень, на которого они обратили внимание.

Кэролайн негромко сказала что-то, надо полагать сексуальным голосом, хотя в баре стоял такой глум, что слов было не разобрать. Как и следовало ожидать, на другом конце комнаты молодой человек оторвался от своего терминала и небрежной походкой направился в сторону Кэролайн, с победоносной улыбкой на лице и бутылкой вина в руке. Отодвинув соседнее с ней кресло, он сел и протянул для приветствия руку.

— Нет, не пожимай ее, — прошептала Джейни.

Однако Кэролайн сделала это, заставив Джейни испуганно прикрыть рот рукой. А вдруг останутся следы?

«Господи боже, Кроув, не сходи с ума…»

Она закрыла глаза и попыталась избавиться от растущего чувства тревоги, а когда снова открыла их, Кэролайн оживленно беседовала со своим «уловом», очень высоким, худощавым, но тем не менее по-своему симпатичным молодым человеком. На вид ему было под или чуть за тридцать, на голове густая, светлая, с рыжеватым отливом шевелюра, и еще у него имелась нелепая бородка — эспаньолка того типа, какие вошли в моду в конце прошлого столетия.

— Давай, отвлеки его на несколько минут, — прошептала Джейни, встала со стоящего в сторонке стула и через весь бар зашагала к покинутому молодым человеком терминалу.

Уселась на некотором расстоянии от него и достала из сумки «позаимствованный» у Майкла наладонник. Открыла его и ввела сообщенный Кэролайн пользовательский номер, открывающий доступ к любой базе данных. Без ввода этих цифр ее немедленно арестовали бы. Джейни нацелила инфракрасный транслятор в направлении покинутого терминала, и спустя несколько мгновений произошло электронное сопряжение компьютера с его сигналом.

Джейни взглянула на таймер на экране: еще три минуты, и терминал перейдет в «спящий» режим.

— Я должна сделать это, — полная решимости, прошептала она.

И внимательно, продуманно защелкала по клавишам, поскольку наладонник не реагировал на ее голос. Спустя несколько секунд его экран вспыхнул желтым и на нем появилось знакомое предостережение Большой базы.

Она заранее выучила наизусть необходимые команды и сейчас ввела их в таком темпе, как будто обезвреживала атомную мину замедленного действия. Прикусив губу, порхая пальцами по клавишам, она все глубже проникала в базу данных, пока не нашла то, что требовалось.

Экран заполнили названия файлов. Их оказалось очень много, и она засомневалась, что память наладонника вместит их, но выбросила эти мысли из головы, потому что надо было сделать все возможное, а там будь что будет — другого варианта все равно не существовало. Что бы она ни раздобыла во время своего незаконного вторжения, все пригодится.

Таймер неумолимо отсчитывал время, и в конце концов, когда оставалось меньше десяти секунд, последний файл перетек в наладонник.

Когда она захлопнула его крышку, оставалось всего шесть секунд.

— Он такой милый, — сказала Кэролайн.

— Хотя выглядит необычно, — заметила Джейни.

— Может, но все равно парень симпатичный. Раньше он был компьютерным асом, а сейчас помощник баскетбольного тренера в университете.

— Забавно. Это как-то не вяжется с его обликом. Высокий, да, но на вид слишком умный…

— Он такой и есть, по-моему, — сказала Кэролайн. — Мне он понравился. Очень даже.

Джейни как раз закончила перекачивать похищенные файлы с данными в свой ноутбук и осуждающе покачала головой.

— Как бы то ни было, на этом все, миссис Розов. Развлеклась немного и хватит. Как-никак ты замужняя дама.

На все еще ярко-алых губах Кэролайн возникла сладострастная улыбка. Одной рукой миссис Розов взбила волосы, другую соблазнительным жестом приложила к губам.

— И как должна себя вести замужняя дама?

Джейни закрыла крышку ноутбука и вздохнула.

— Не очень хорошо помню. Но, скорее всего, не так, как ты сейчас.

Кофеин сделал свое дело, и в два часа пополуночи Джейни все еще не спала, глядя, как ее программа биостатистики сортирует, систематизирует и обрабатывает данные. Конечно, если бы она использовала для этих целей механизмы самой Большой базы, все прошло бы легче и быстрее, однако было что-то почти опьяняющее в том, чтобы работать с сырым материалом, не запятнанным прикосновением того, кто понятия не имеет, как его интерпретировать. Цифры, упорядоченные списки и коды ДНК говорили с Джейни на своем собственном языке, недвусмысленно сообщая ей: «Здесь кое-что есть, просто приглядись повнимательней».

Джейни ждала, пока компьютер закончит работу. Ей нравилось то удивление, которое возникает, когда становится ясен смысл, кроющийся в данных. Для нее это была азартная игра, порождающая острое чувство предвкушения, другими способами недостижимое. В процессе такой работы некая сердитая древняя богиня просыпалась и проникала глубоко в ее психику, после тысячелетней спячки ожидая возможности дать волю своей созидательной ярости и направить ее на поиски ускользающей истины.

Джейни бросала взгляд то туда, то сюда, подмечая определенные схемы, но в какой-то момент наткнулась на препятствие, которое с ходу никак не могла себе объяснить. Похоже, никто из родителей мальчиков не страдал выходящими за рамки обычного переломами костей, выпавшими на долю их детей.

Она глянула на настенные часы. Брюс в Лондоне недавно проснулся и сейчас выполнял обычные утренние процедуры.

Она позвонила ему по телефону, не через компьютер. Как всегда, он терпеливо и вдумчиво выслушал ее рассуждения по поводу возникшей проблемы.

— Я думала, это генетика, — сказала Джейни, — но теперь не уверена. Может, все дело в окружающей среде.

— Из твоих данных можно извлечь демографическую информацию? Где они живут, чем занимаются?

— Да. Не устаю поражаться тому, как много я раздобыла за столь короткое время.

— Нанеси их на карту, — посоветовал Брюс. — Может, что-нибудь и выявишь.

Логично!

— Замечательная идея. Я всегда знала, что существует причина, почему я люблю тебя.

— Мы хорошая команда, даже если находимся по разные стороны океана.

Джейни вздохнула. Внезапно ей страшно захотелось обнять его, прикоснуться к нему. Где-то на уровне фона она слышала звук бегущей воды.

— Ты бреешься?

— Да.

— Хотелось бы мне почувствовать запах крема, которым ты пользуешься.

— Мне тоже хотелось бы, чтобы ты могла почувствовать этот запах.

— Исландия, — прошептала она.

— Жду не дождусь.

Когда на следующее утро, после практически бессонной ночи Джейни позвонила Тому, то снова услышала, как бежит вода и лезвие скребет кожу. Усевшись за столик, где они договорились встретиться за завтраком, она остро почувствовала запах его крема для бритья, показавшийся ей замечательным.

По-видимому, она изголодалась по мужским запахам сильнее, чем осознавала, поскольку почувствовала, что краснеет, и постаралась отвлечь внимание от этого, широко улыбнувшись Тому.

«Воспринимай его как священника, — сказала она себе. — Тогда эти низменные потребности быстро сойдут на нет».

Она набрала в грудь побольше воздуха и сделала первое признание.

— Благослови меня, отец, ибо я согрешила.

— Ох, Джейни, мне прямо плохо делается, когда ты таким образом начинаешь разговор. Ладно, что ты натворила на этот раз?

— Я снова занялась раскопками. Однако не в земле.

— Уже легче, по крайней мере…

— Может, и нет. Я… позаимствовала кое-какие данные в Большой базе.

— Джейни! Какого черта… — Он перегнулся через стол и понизил голос. — Ничего не хочу слышать об этом!

— Ты сам сказал, чтобы я рассказывала тебе обо всем, что делаю…

— Все, что имеет отношение к твоему прошению о восстановлении на работе.

— Это имеет отношение, пусть даже не прямое.

— В прошении нельзя делать ссылку на информацию, полученную нелегально. Я имел в виду только твою легальную деятельность.

Она помолчала, огорченная его резкой отповедью.

— Если бы все, что я делаю, было легально, зачем ты вообще мне нужен?

Том сделал глубокий вдох. Джейни не сомневалась, что он считает до десяти. Он выпрямился, стараясь взять себя в руки, и когда заговорил снова, то вполне владел собой.

— Я тебе и не нужен — если тебя не волнует, как провести оставшуюся жизнь. Не нужен — если ты довольна своей нынешней профессиональной ситуацией. Не нужен — если тебя устраивает секс по телефону, хотя, как я уже говорил, кто-то другой, возможно, успешнее меня уладил бы иммиграционную проблему. Если ты абсолютно уверена, что случившееся в Лондоне не будет иметь никаких последствий…

Он замолчал. Джейни, чувствуя себя чуть ли не преступницей, тоже не произносила ни слова.

— Знаешь, какой вопрос стоит под номером один в списке тех, которые юрист не должен никогда задавать клиенту? — спросил он в конце концов.

— Нет.

— Так я тебе скажу. «Вы это сделали?» — вот какой. И я объясню почему. Если кто-то спросит: «Мистер адвокат, ваш клиент виновен?», мы имеем возможность не просто бросить: «Без комментариев», а ответить: «Лично мне ничего об этом не известно».

— Том…

— Поэтому, если кто-то в Биополе пожелает разузнать о твоей несанкционированной экскурсии в их базу данных, что, как тебе несомненно известно, карается законом, я смогу с чистой совестью ответить: «Лично мне ничего об этом не известно». — Он помолчал, явно раздраженный, собираясь с мыслями. — Просто поверить не могу, что Кэролайн принимала в этом участие.

— Похоже, она не думала, что это так уж рискованно.

— Конечно рискованно. Все, что связано с этими идиотами, рискованно.

Она выждала, пока неожиданная эмоциональная пыль осядет, и сказала:

— Мне очень жаль. Просто я никогда не думала, что нужно утаивать что-то от тебя. Прежде у нас не было секретов друг от друга.

— Когда вы с Гарри были женаты, у вас были секреты друг от друга?

— Конечно. Немного.

— Вот и здесь то же самое.

Это прозвучало как последнее слово.

Мгновение Джейни боролась с искушением напомнить ему, что некоторые вещи, которые она в прошлом утаивала от Гарри, были связаны с самим Томом. Кое-какие совместные неблагоразумные юношеские поступки, оставившие по себе сладко-горькие воспоминания. Торопливо загашенная сигарета с марихуаной, выброшенная пивная бутылка. Копы застукали Джейни и Тома, которые припарковали свою машину на пустынной сельской дороге; в те времена в общине, где они вместе росли, люди еще занимались сельским хозяйством, относились к жизни серьезно и были бы, наверное, оскорблены, наткнувшись на них, пребывающих в таком состоянии. Унижение, которое они испытали, когда их заставили выйти из машины, едва одетыми, и коп пробегал лучом фонарика вверх и вниз по их молодым телам, от чего они почувствовали себя окончательно пристыженными. Одеяло на побережье в Велфлите, туман, проникающий под него — и на много миль вокруг никого, кроме одинокого, увлеченного своим делом серфингиста, — где они ласкали друг друга с юношеским восторгом и благоговением.

Однако вряд ли в данный момент имело смысл ворошить прошлое.

— Как бы то ни было, теперь ты знаешь.

— Знаю, — удрученно сказал он. — И мне это не нравится. Будь осторожна, когда тобой вновь овладеет любопытство. Пожалуйста. Никогда не известно, кто крутится поблизости.

Она не совсем поняла, что он имеет в виду, но пообещала:

— Ладно, буду осторожна.

Едва разделавшись с текущей работой, Джейни открыла в компьютере фонда свою программу с данными, произнесла все необходимые магические слова, и на экране возникла усыпанная красными точками карта, на которой каждый значок обозначал местожительство одного из ее «объектов».

Увиденное изумило ее. Карта изображала все Соединенные Штаты, но точки, за небольшими исключениями, были сгруппированы на северо-востоке. Одна-две на западном побережье в огромном Лос-Анджелесе и всего одна на Среднем Западе, в Сент-Поле, Миннесота.

Однако все обитали в городах, и по большей части на востоке. Самая большая группа сосредоточилась между Нью-Йорком и западным Массачусетсом, где жила сама Джейни.

Фамилии у всех были еврейские. Никто из родителей не имел таких проблем, с какими столкнулись их сыновья, — по-видимому, они досаждали лишь молодому поколению.

Пора поговорить с кем-нибудь из них.

Телефон у пояса резко зажужжал, разрушив сосредоточенность Джейни. Она быстро ответила, выслушала, что ей было сказано, и перевела свою программу в «спящий» режим. Ее желал видеть Человек-Обезьяна.

— Я по-прежнему жду отчета о Папах-католиках, — заявил он.

— Я была слишком занята, Чет.

— Чем?

— Работой, которую, как предполагается, я должна выполнять, чем же еще?

— Я просто проверяю. Не хочу, чтобы ты сделала очередную глупость.

— Чет, все, чем я тут занимаюсь, ужасно глупо.

Малин, похоже, был шокирован тем, что она ему перечит, и на миг утратил дар речи.

— Ладно, — в конце концов сказал он, — просто будь осторожна. Несанкционированные глупости могут повлечь за собой много неприятностей.

— Постараюсь запомнить.

Жаль, что начальник не санкционировал ее действия. Джейни чувствовала, что могла бы с энтузиазмом погрузиться в то, что обнаружила, и не сомневалась, что нашла нечто крайне интригующее. Она решила связаться с семьями на свой страх и риск, надеясь, что даже простой разговор может подсказать стоящую идею. Как все хорошие врачи, практикующие или нет, она знала, что лучше всего начинать лечение со знакомства со всей историей пациента. И у нее возникло множество вопросов, ответ на которые нельзя было извлечь из полученных данных.

С учетом принятого решения визит к Абрахаму Прайвесу был вполне оправдан, хотя, может, и не в блестящих маленьких глазах Честера Малина, но… пусть и не мечтает удержать ее на привязи.

Добравшись до Мемориального госпиталя Джеймсона, она, как обычно, вошла туда через запасной вход, потому что нужно было прихватить результаты анализов тканей и, кроме того, оттуда до палаты Прайвеса было ближе всего. Внутри стояла суматоха, все бежали куда-то. По обеим сторонам ведущего в главное здание коридора тянулись одноместные палаты, каждая с потенциально герметически запирающейся дверью и непрозрачной занавеской, которую опускали в случае необходимости. Проходя по коридору, Джейни вертела головой из стороны в сторону; видела мальчиков в пневмокорсетах, стариков под капельницами, мужчину, похожего на строителя, с окровавленной повязкой на руке — обычный набор больных.

А потом она увидела копов в зеленых костюмах, которые держали…

Она остановилась. Это не обычный пациент, поняла она, заглянув в палату. Конечно, на пунктах первой помощи люди иногда бьются на полу в конвульсиях, однако присутствие биокопов придавало всему другую окраску.

Один из «зеленых» увидел ее и рывком опустил непрозрачную штору.

Затаив дыхание, она пробежала оставшуюся часть коридора и, только когда дверь лифта закрылась, снова задышала.

«Если это Доктор Сэм, палата будет закрыта до тех пор, пока ее не обдерут до каменного основания, — думала она, пока лифт нес ее вверх. — Господи, пожалуйста, пусть это будет что-то другое».

Выйдя из лифта на этаже Абрахама, она села в кресло в небольшом зале ожидания, глубоко подышала до тех пор, пока не успокоилась, и только после этого вошла в палату, серьезная и сосредоточенная.

Миссис Прайвес сидела точно на том же месте, что и в прошлый раз — в кресле рядом с постелью, — и разговаривала с сыном, по-прежнему никак не реагировавшим на ее слова. Увидев Джейни, она обрушила на нее град вопросов.

— Очень жаль, но пока мне нечего вам сказать, — ответила та. — Денег я еще не нашла, но не сдалась и продолжаю поиски. На это нужно время.

— Похоже, время нужно на все.

— Понимаю, как это тяжело для вас. — Джейни помолчала. — Что говорят врачи Абрахама?

— Что прямо сейчас для него мало что можно сделать. По крайней мере, пока не спадет опухоль.

— Скорее всего, так оно и есть. До тех пор нет смысла предпринимать что-либо. Опухоль — вот главный виновник его нынешнего состояния. Позвоночник просто стал слишком велик для того пространства, которое для него предназначено. Поэтому подход «подождем — увидим» сейчас самый разумный.

— В таком случае зачем вы здесь, — с горечью спросила женщина, — если пока ничего нельзя сделать?

— Я не сказала, что ничего нельзя сделать, просто прямо сейчас предпочтительнее не делать ничего. А я здесь потому, что хочу задать вам несколько вопросов. Конечно, исключительно на добровольной основе. Если пожелаете, можете указать мне на дверь.

— Нет, — устало ответила мать. — Я не буду указывать вам на дверь. Простите, что рявкнула на вас. В эти дни я на всех бросаюсь.

— Прекрасно вас понимаю. — Джейни в общих чертах обрисовала женщине картину обнаруженного, не упоминая, однако, о том, что удивительно большое количество жертв имеют сходные проблемы. И перешла к вопросам. — Из базы данных я выяснила, что вы живете в этом городе около пяти лет.

— У меня семья здесь неподалеку. И школьная система мне нравится. После смерти мужа мне не хотелось оставаться там, где мы тогда жили.

— И где это?

— Хай-Фолс, штат Нью-Йорк. Захолустный городок в долине реки Гудзон. Муж преподавал в колледже Вассара. Это совсем рядом — на другой стороне реки. Там было замечательно.

— Я знаю эти места, кое-где там и вправду очень хорошо. Абрахам родился, когда вы жили в этом городе?

— На самом деле он родился на Манхэттене. Мы переехали в Хай-Фолс, когда ему было около двух лет. — Женщина бросила взгляд на сына. — Помню, поначалу было трудновато; я привыкла, чтобы все было рядом, под рукой. Но потом начала лучше узнавать эти места и полюбила их. Привыкла никуда не торопиться. И детишек, с которыми мог играть Абрахам, там легко было найти. Со временем мне стало казаться, что это просто рай.

Джейни достала из кармана блокнот и написала на первой странице: «Хай-Фолс, штат Нью-Йорк».

— Когда вы жили там, возникали ли какие-нибудь необычные проблемы, связанные с внешней средой?

Миссис Прайвес сосредоточенно нахмурилась.

— Нет, ничего такого не припоминаю. Муж — вот он мог бы. Он постоянно читал газеты, больше, чем я, и всегда обращал внимание на такие вещи. Мне с детьми хватало хлопот, я не очень-то обращала внимание на то, что происходит вокруг.

— Но, может, что-то отложилось в сознании? Типа проблем с водой или загрязнением окружающей среды?

— Мы, конечно, пили бутылочную воду, но можно было этого и не делать. Воду там все время проверяли. Она была очень жесткая — помню, я добавляла какое-то средство во время стирки, чтобы машина не портилась, — но никакого загрязнения не было.

«Жесткая вода», записала Джейни, хотя сомневалась, что это имеет значение. Почти во всех штатах страны можно найти воду с высоким содержанием минералов. И она не делает кости хрупкими — скорее, наоборот, укрепляет их, предотвращая переломы.

— Еще я видела в истории болезни Абрахама, что он полностью иммунизирован. Были ли у него какие-то необычные болезни, которые не попали в базу данных?

— Ничего не припоминаю. Он всегда был такой здоровый, вот почему с этим так трудно смириться. — Миссис Прайвес снова бросила взгляд на сына. — И невероятно активный. Любил ходить пешком, плавать и… — Она на секунду замолчала, напрягая память. — Однажды Абрахам был в лагере и плавал в пруду, в котором оказались какие-то бактерии, связанные с бобрами, их обнаружили позже. Чтобы предотвратить желудочно-кишечную инфекцию в лагере, всем мальчикам сделали инъекцию антибиотика. Это я помню точно, потому что мне звонили и просили разрешения. Он терпеть не может уколы. Я даже хотела съездить туда — это рядом с границей штата, на нашей стороне.

В голове Джейни вспыхнул маленький костер, но она постаралась сдержать себя.

«Может, это ничего не значит».

— Сколько лет ему тогда было?

— Шесть, по-моему. Да, шесть. Он тогда первый раз был в лагере. И слава богу, что он туда попал, потому что после Вспышек лагерь на пару лет закрыли… его владельцы умерли, и никто из их родственников не хотел с этим возиться. Правда, через два года они все же кого-то нашли.

— И Абрахам снова ездил туда?

— Да. Мы отправляли его туда каждый год — когда было возможно. Это религиозный лагерь для мальчиков, изучающих иврит. Хотя мы все не такие уж религиозные, по правде говоря.

Женщина снова поглядела на сына и печально вздохнула. Джейни задала еще несколько несущественных вопросов, просто из вежливости, записала услышанное и только потом спросила о том, что в действительности имело для нее значение.

— Кстати, возможно, мне понадобится узнать название того антибиотика и для этого войти в контакт с людьми в лагере. Могу я при этом сослаться на вас?

— Конечно, конечно, если это может помочь, — ответила миссис Прайвес. — Лагерь «Мейр», в честь Голды Мейр, в маленьком приграничном городке, который называется Огненная Дорога.

Поеживаясь от ночного холода, Джейни сидела на качелях с древней тетрадью на коленях.

«Огненная Дорога, — думала она, — почти невероятное совпадение».

«…И часто тела не находили упокоения в земле, поскольку не хватало ни места, ни людей, способных копать могилы. Тела складывали по краям дороги и потом сжигали прямо там… бывали дни, когда казалось, что пылает сама дорога».

— Представляю, что ты чувствовал, — сказала Джейни, обращаясь к своему давным-давно умершему коллеге, врачу, чьим изящным почерком были написаны эти слова.

«Кажется, даже сейчас дороги горят повсюду. Куда ни повернешься, непременно увидишь еще одну».

На качелях рядом с ней лежала газета. В короткой заметке на второй странице говорилось о трех новых незначительных вспышках заболевания, порожденного разгулом Доктора Сэма. Доктор Джейни содрогнулась, снова перечитывая сообщение.

Иногда ночью Джейни просыпалась от ночного кошмара, в котором она прокладывала свой путь между погребальными кострами, и поэтому, очнувшись, вначале всегда испытывала чувство радости из-за того, что все кончилось. Однако на этот раз чувство радости быстро сменилось другим — когда она осознала, что именно вырвало ее из одного ада, чтобы, возможно, открыть дверь в другой, гораздо более близкий и реальный. Негромкий звук разбившегося стекла, донесшийся с кухни, вот что это было. Ледяные пальцы ужаса скользнули по ее позвоночнику, она инстинктивно протянула руку к выключателю. Однако дверь в коридор была приоткрыта, поэтому звук оказался достаточно громким, чтобы разбудить ее.

«Они увидят свет», — дошло до нее.

Она села на постели, натянула одеяло до подбородка и некоторое время просто смотрела в темноту, всеми фибрами своего существа желая, чтобы ей было к кому протянуть руку и разбудить.

Новые звуки, трудноопределимые, но несомненно пугающие, донеслись со стороны кухни, окна которой выходили не на улицу, а в лес. Дрожа, Джейни нащупала рядом с постелью телефонную трубку и набрала 911, однако гудка не услышала.

«Где мой сотовый?»

На кухне, заряжается от сети, потому что она забыла оставить его на свету и батарейка полностью разрядилась. Он лежал в уголке, не на виду — а теперь и за пределами досягаемости.

Мучительно медленно, стараясь не шуметь, Джейни выбралась из постели, на цыпочках прошла по покрытому ковром полу, юркнула в ванну и заперла за собой дверь, безмолвно поблагодарив божество петель за то, что при этом не раздалось скрипа. На Джейни была только тонкая ночная рубашка, и, вздрагивая от прохлады и страха, она завернулась в большое махровое полотенце.

Так она и сидела, трепеща, и только запертая деревянная дверь отделяла ее от проникшего в дом незваного гостя. Прижав ухо к стене между ванной и коридором, она вслушивалась, безошибочно понимая, что в доме идут поиски. Только по прошествии пятнадцати минут полной тишины она осмелилась снова открыть дверь.

Когда она наконец добралась до своего сотового и произнесла имя Кэролайн, голос так дрожал, что телефон не распознал ее. Пришлось посмотреть в телефонную книжку и набрать номер на кнопках. Потом она точно так же позвонила Тому.

Только после этого Джейни включила в кухне свет и увидела, что там творится. Выдвижные ящики вытащены, их содержимое вывалено на пол, кресла разбросаны, на письменном столе все перерыто — и ноутбук исчез! Они унесли его.

«Зачем, бога ради? Они сейчас такие дешевые…»

И потом до нее дошло — там находилась информация, та информация, часть которой она добыла не совсем законным путем. На мгновение она запаниковала, но потом вспомнила, что все же получила разрешение, так что большая часть проделанной ею работы совершенно легальна. И она скопировала данные на диск, чтобы отнести его в офис. Диск лежал в сумочке, висящей, как обычно, на крючке на внутренней стороне шкафа для верхней одежды, и по счастливой случайности вор ее не заметил.

Она бросилась в гостиную — там тоже все было вверх дном — и устремила взгляд на книжную полку.

Он лежал на своем месте — дневник Алехандро. Она ринулась к нему, схватила с полки и прижала к груди.

Все приехали почти одновременно — Майкл, Том и полиция. Их присутствие мало повлияло на ужасное, тошнотворное ощущение осквернения, все сильнее овладевавшее Джейни по мере того, как она медленно осознавала, что произошло. Она сидела в кресле в гостиной, с полотенцем на плечах, и покачивалась из стороны в сторону, прижимая к груди дневник. Том успокаивающе положил ей на плечо теплую руку.

В течение часа стало ясно, что тот, кто проник в дом, был достаточно хорошо знаком с техникой расследований, чтобы не оставить практически никаких следов.

— Хотелось бы заверить тебя, что мы найдем этого ублюдка, но сильно сомневаюсь, — сказал Майкл. — Этот тип, по-видимому, действовал в гидрокостюме. Нет ни волоска, ни перхоти, ни отпечатков, ничего. Никакой зацепки. Единственное, что нам может помочь схватить его, — это добыча. Чего, по-твоему, недостает?

— Только компьютера, — ответила Джейни. — Насколько я могу судить. — Она подняла взгляд и увидела, что Майкл обеспокоенно смотрит на нее. — Он даже не потрудился заглянуть в спальню. И слава богу, потому что не знаю, что бы я тогда делала. Все мои драгоценности хранятся там, хотя, конечно, ничего из ряда вон у меня нет.

— Но, может, вор хотя бы заглянул туда? — спросил Том.

— Он не взял и столовое серебро, оно мне от бабушки досталось и лежит в серебряном ящичке на буфете. Стоит, наверное, целое состояние.

Майкл вздохнул и сел на кушетку.

— Значит, он хотел только заполучить компьютер.

— И еще напугать меня, — сказала Джейни. — Сильно напугать.

Следователи из полиции еще немного покрутились, но практически без толку, и уехали, когда первый утренний свет проглянул сквозь верхушки деревьев.

— Кэролайн сказала, чтобы ты со мной поехала к нам, — твердо заявил Майкл. — Может, тебе нужно что-нибудь собрать?

— Нет, за меня не беспокойся, — ответила Джейни и кивнула на окно. — Уже утро. Я ненадолго пойду к себе в фонд, только сначала приведу себя в порядок. Не думаю, что сейчас смогу уснуть. Слишком взбудоражена.

— Если хочешь, я приготовлю тебе завтрак, — предложил Том, — а потом отвезу в фонд.

Она благодарно улыбнулась ему.

— В данный момент ты мой герой, и это очень приятно. — Она посмотрела на Майкла. — Но непременно скажи Кэролайн, что я ее люблю, и не только из-за приглашения. И еще заверь ее, что со мной все будет в порядке.

Том чувствовал себя в ее большой кухне как дома, и, пока Джейни в душе тщетно пыталась смыть с себя мерзкое чувство осквернения, соорудил знаменитый мексиканский омлет, а еще тосты и фруктовый салат. Покончив с едой, она почувствовала себя почти нормально.

Однако ощущения безопасности у нее не возникло. Пока Том приводил в порядок кухню, Джейни пошла в гостиную и взяла дневник с полки, куда положила его раньше. Потом заглянула в шкаф для верхней одежды и достала из сумочки диск с данными, сунула его под обложку дневника, а последний — в большой конверт из кислотостойкой бумаги.

— Можешь положить это в свой офисный сейф?

— Конечно. Что…

— Кое-что лично для меня очень важное. Только до тех пор, пока я сама не обзаведусь сейфом.

— Он тебя напугал?

— Ох, да.

Они в молчании ехали через деловые кварталы города, Том — за рулем, Джейни — на пассажирском сиденье. У порога фонда он пообещал вскоре проверить, как она там, «клюнул» ее в щеку и ободряюще улыбнулся. Поднимаясь по ступенькам, она чувствовала, что он провожает ее взглядом. Возникло неоправданно сильное желание обернуться и помахать ему, но она сдержалась и повернулась только тогда, когда услышала шум отъезжающей машины. Теперь, понимала она, скорее всего, он смотрит не на нее, а на дорогу, и она может позволить себе проводить его взглядом. Что и сделала, удивляясь самой себе.

Интересно, почему она позвонила ему этой ночью, хотя Майкл гораздо лучше годится на роль защитника и к тому же лицо официальное?

«Казалось, это так естественно — позвонить Тому», — сказала она себе.

Кроме того, он ведь ее адвокат.

Дверь лифта открылась, и Джейни вошла внутрь; снова со всех сторон ее окружала блестящая полированная бронза. В офисе ощущение безопасности почти вернулось — что сейчас было для нее очень важно. Джейни села к компьютеру и погрузилась в текущую работу. Проверила все, что требовалось проверить, и с огромным облегчением выяснила, что на сегодня никаких встреч не назначено. Оставалось лишь прочесть бумаги внутреннего пользования.

Однако существовала еще электронная почта. Маленький почтовый человечек приветствовал ее на экране компьютера, размахивая зажатой в руке пачкой писем. Первое было от Кэролайн.

«Позвони, если тебе что-нибудь понадобится. В "Компьютерном рае" сейчас распродажа ноутбуков, можно купить взамен твоего. Если захочешь выйти, я могу отвезти тебя. Майкл оставил мне много топлива».

Еще одно от автомеханика:

«Пора сменить масло».

Письмо от Брюса:

«Люблю, скучаю, поговорим позже, пока».

Он еще не знал о том, что произошло этой ночью, и она не жаждала рассказывать ему: непременно начнет казниться из-за того, что не был здесь, когда она нуждалась в нем.

И было еще одно послание.

«Не бойся» — вот что в нем говорилось. И подпись: «Вогел».

Девять

Все утро Карл Наваррский стоял на башне замка де Куси и смотрел, как нескончаемый поток придворных вливается сквозь прочные ворота во внутренний двор. Все они пришли к нему в надежде заключить союз, поскольку хаос во Франции достиг небывалых размеров и срочно требовалось каким-то образом обуздать его. И хотя дворяне, ныне жаждущие, чтобы он стал во главе их, умело расправились с крестьянами, взбунтовавшимися против них в Мо, король Наварры знал, что благоприятный исход этого столкновения отнюдь не был предопределен до того, как оно началось. Если бы у мятежников оказался более способный лидер, они могли победить. Восстание крестьян, получившее название Жакерия, подошло слишком близко к победе, чтобы любой французский дворянин мог спокойно спать, и все те, чьи владения пока оставалась в неприкосновенности, соглашались с тем, что удар должен быть нанесен быстро и решительно — если они хотят сохранить свое право властвовать и собирать налоги.

День был ясный, с легким приятным ветерком, небо голубело над головой, а солнце светило так ярко, что Карлу пришлось защищать от него глаза. Глядя на богатейшие владения хозяина замка и понимая, как умело они размещены, Карл испытывал чувство зависти. Правда, одного взгляда на цветущие сельские угодья барона де Куси было достаточно, чтобы понять, каким образом этот храбрый и чертовски привлекательный человек унаследовал свои богатства. Однако вот вопрос: каким образом, погрязнув в неописуемой бедности и лишениях, жалкие нищие, которые трудятся на де Куси, смогут и дальше платить налоги? Даже Карл Злой, самый презираемый деспот во всей Франции, понимал, что из камня крови не выжать.

И тем не менее он и вся остальная братия только этим и занимались. На самом деле он не мог винить бедняков за то, что они восстали, как и буржуазию за то, что она поддерживала их, как и некоторых дворян за очевидное нежелание втаптывать их в грязь. В такие тяжкие времена любой мятеж оправдан.

Тем не менее мириться с этим нельзя, ни сейчас, да и никогда. Карл верил, что таков его священный долг — собрать силы, подавить восстание и объединить под своей мощной властью всех дворян, сумевших пережить этот кромешный ад. Это право, а может, и обязанность дарованы ему Богом через деда, самого великого Луи. Он готов с радостью ответить на этот вызов, поскольку королевство Наварра слишком мелко для его амбиций: затерянное в предгорьях Пиренеев, оно находилось чересчур далеко от центров власти и богатства, чтобы устраивать его.

«Будь проклят дофин, — думал он, глядя на продолжающийся парад дворян, — и пусть его ничтожный отец жиреет и тупеет при дворе этого идиота Эдуарда, который держит его как пленника. Чтоб он сдох на этом сыром, жалком острове!»

Гильом Каль не мог отвести взгляда от ужасного зрелища, открывшегося ему.

— Нет! — воскликнул он и спрыгнул с коня. — Только не это опять!

Кэт осталась на коне, с такой силой сжимая поводья, что побелели костяшки пальцев. Крепко зажмурившись, она начала молиться.

— Славься Мария, полная благодати, Господь с тобою…

Каль заговорил громко, яростно, перекрывая ее бормотание:

— Злобный ублюдок! Похоже, он собирается прикончить всех нас! — Он потряс в воздухе кулаком. — Сам Сатана не мог придумать более жестокой пытки!

— …ныне и вовеки веков, — закончила Кэт, перекрестилась дрожащей рукой и вытерла слезы. — Аминь.

Перед ними было тело тощего крестьянина, стоймя привязанного к дереву за заведенные за спину руки и прижатые к стволу ноги. Чудом уцелевшая голова свешивалась на грудь, и широко раскрытые, невидящие глаза «смотрели» вниз, на внутренности несчастного, вытянутые из тела на расстояние не меньше трех шагов. Они лежали на земле, в луже крови, и были слегка обгрызены каким-то голодным зверем.

— Здесь побывал волк. — Карл на негнущихся ногах подошел поближе к ужасной находке. — С каждым днем они становятся все смелее, потому что люди слабеют от голода. И они достаточно умны, чтобы чувствовать в нас запах страха.

А может, в ночи сюда прокралась ласка или лисица, чтобы пообедать несчастным? Кэт никак не могла выкинуть из головы мысль о том, сколько времени, прежде чем потерять сознание, этот человек смотрел, как лесные животные с глазами, горящими во тьме, точно угли, грызутся за его внутренности.

В конце концов она собрала все свое мужество и спешилась, как раз в тот момент, когда Гильом отвернулся от жуткого зрелища и его вырвало.

— Это дело рук Наварры, — с горечью сказал он, вытирая рот, и сплюнул на землю. — Но как, интересно, ему удается быть одновременно везде?

— Может, это сделал один из его сторонников.

— Все равно это он обучил их своим жестоким выходкам!

Едва ли час назад они натолкнулись на другую несчастную жертву Наварры: человек сидел, прислонившись к прогнившей дождевой бочке, а его отрубленная голова аккуратно лежала у него на коленях. За день до этого они похоронили трех других, одного распятого, другого поджаренного, третьего с выколотыми глазами и отрезанным языком. Каждая последующая могила, которую они выкапывали жалкими палками и осколками камней, оказывалась мельче предыдущей; возникло ощущение, что их путешествие так никогда и не закончится, превратившись в вереницу похорон. Они отвязали труп от дерева, и кончиком сапога Гильом пододвинул внутренности под его живот, даже не попытавшись затолкать их внутрь.

— Почему, Бога ради, они так калечат этих несчастных крестьян? — спросила Кэт. — Почему просто не убивают их?

— На этот вопрос, может, и сам Бог не знает ответа. Наварра превратил своих рыцарей в банду убийц. — Гильом бросил на Кэт мрачный взгляд. — Ну что, будем и этого хоронить?

— У тебя есть силы? У меня так точно нет.

— Нельзя же просто бросить его здесь.

— Если мы будем хоронить всех изуродованных, на кого наткнемся, то никогда не доберемся до Парижа!

Гильом понимал, что Кэт права. С усталым видом он сел на упавшее дерево.

— Как с этим бороться, а? По-моему, наше дело безнадежно.

Она опустилась рядом с ним, немного помолчала и потом сказала:

— С огнем можно бороться только огнем.

Гильом бросил на нее бесконечно усталый взгляд.

— Не понимаю. Мы — всего лишь крошечные свечи, которые можно погасить одним дуновением, а Наварра — пылающий факел, и его трудно загасить.

Она успокаивающим жестом положила ему на плечо руку.

— Это понятно. Однако лучший способ ответить на нападение — напасть самому. По-моему, это логично. — Она помолчала. — Я расскажу тебе кое-что, о чем мне говорил père.

Гильом застонал.

— Не слишком подходящее время для рассказов твоего père.

— Сначала выслушай, а судить будешь потом. Помнишь, я говорила, что он исцелил меня от чумы?

— Ага. Твоя чумная история. Но я пока не решил, правда ли это.

Ее лицо окаменело.

— Зря ты сомневаешься. И в этой истории содержится очень важный урок, который может принести тебе большую пользу, если ты достаточно умен, чтобы понять его. Видишь ли, по словам père, чтобы исцелить меня, он использовал прах мертвых — высушенную и истолченную в порошок плоть тех, кто умер от той же болезни. Вот зачем я взяла с собой руку ребенка, умершего от чумы. Этот секрет поведала ему очень знающая целительница, та самая, которая принимала роды у моей матери, когда я появилась на свет.

Гильом со вздохом уткнулся лицом в ладони.

— Уверен, ты искренне считаешь, что эти сокровища целительства могут каким-то образом помочь мне, но я пока не понимаю…

— Подумай, Гильом, — прервала его Кэт. — Вникни в то, о чем я говорю. Использовать чуму, чтобы бороться с чумой, — что может быть изобретательнее? Так же нужно поступить и с этим чумным Наваррой.

— Что, наслать на него болезнь? — с иронией спросил он.

— Может, это не так уж и глупо, как тебе кажется. Однако я имею в виду другое. — В ее глазах вспыхнула недевичья решимость. — Вы должны стать для него таким же бедствием, как он для вас. Его войска хорошо организованы, вооружены и действуют военными методами. Значит, вы должны делать то же самое.

— Это невозможно для нас!

— Ваш ответ должен быть точно таким же по своей природе, в той степени, в какой это возможно. Вот что вы должны делать, а не разбегаться, точно крысы перед стаей псов.

Рыжеволосый бунтарь надолго задумался над ее словами. В наступившей тишине было слышно, как над трупом жужжат мухи, откладывая яйца в еще не засохшую рану. Неподалеку громко закаркала ворона, созывая своих далеких собратьев на пир.

— Ты должен объединить своих сторонников, — продолжала втолковывать ему Кэт. — Договориться встретиться в каком-то месте, прихватив с собой все, что можно назвать оружием. Найди что-то, что может послужить знаменем, и представь это, когда все соберутся. Тогда они тоже почувствуют себя солдатами — и действовать станут так, будто они и есть солдаты!

До сих пор эта мысль не приходила ему в голову. Они — Жакерия и, значит, уж никак не солдаты.

— Эти люди простые крестьяне и знать ничего не знают о таких вещах.

— Так научи их! — быстро ответила она. — Любого крестьянина можно обучить солдатскому делу, если взяться за это с умом.

— Но кто… Как?

— Не стоит недооценивать себя, Гильом. И своих приверженцев тоже. Чего-чего, а таких действий ваш враг никак не ожидает. Это даст вам преимущество, которого вы не имели прежде.

Даже у Мо, несмотря на то что их было много, в большой степени собственная неумелость мятежников стала причиной поражения. Однако они едва не добились успеха! Может, они победили бы, если бы наступали как истинная армия — строем, с командирами во главе, используя стратегию войны?

Каль сам удивился, подумав: «А что? Вполне возможно».

Поразительно просто и так очевидно. Почему он раньше, не додумался до этого? Ужасная оплошность с его стороны, и в результате столько погибших в бою, а еще больше — от последовавшей за ним жестокой расправы. Может, сейчас эти люди были бы живы?

— Ты во всем права, — взволнованно сказал француз, вглядываясь в юное лицо Кэт и недоумевая, откуда к ней могли прийти все эти знания. — Как получилось, что ты, девушка, так хорошо разбираешься в воинских делах?

На ее лице возникло выражение грусти.

— Когда я была маленькой, люди, которые часто бывали у нас, только и говорили, что о войне. Если я спрашивала их о чем-то другом, они просто отмахивались от меня. Но вот слушать их или нет — в этом у меня не было выбора. Все они толковали о войне, об оружии, о стратегии, о солдатских делах. Может, кое-что и застряло в голове.

— Запросто. И благодаря тебе дошло и до меня. — Каль встал, потирая руки. — И сейчас мне совершенно ясно, что нам следует делать. То, на чем ты все время настаивала, — как можно быстрее ехать в Париж. Там есть люди, которые помогут мне разработать стратегию.

— Наконец-то! — воскликнула Кэт, даже не пытаясь скрыть радость.

— Это самый логичный вывод. Ты сумела убедить меня в том, что сам, в одиночку, я больше ничего не могу сделать. Мне требуются совет и помощь Этьена Марселя.

— Кого?

Он бросил на нее недоумевающий взгляд.

— Марселя. Неужели ты, такая образованная девушка, не знаешь, как зовут парижского прево?[14]

Она с веселыми искорками в глазах пожала плечами.

— Père всегда расстраивался из-за политики и не разговаривал со мной о ней, пока я сидела в шкафу.

— Тогда я расскажу тебе кое-что по дороге. Ты должна знать.

Он сложил ладони и подставил ей. Она поняла его, поставила ногу на сцепленные руки и забралась на коня. Он сделал то же самое.

— И когда в Париже мы встретимся с твоим père, я скажу ему, что нельзя держать тебя в неведении относительно того, что происходит в мире.

Она бросила последний взгляд на мертвого крестьянина.

— Думаю, я уже знаю об этом больше, чем хотелось бы.

Алехандро шел по улице Роз в направлении улицы Старого Замка, вглядываясь во все дверные проемы в поисках мезуз,[15] когда-то украшавших их. Увы, все они исчезли, остались лишь еле различимые следы клея или гвоздей на косяках, часто стыдливо закрашенные известкой, если хозяева могли позволить себе такую роскошь. Он спрашивал себя, какие мыс ли бродили в головах еврейских домохозяек Парижа, когда они убирали эти знаки, грозившие бедой тому, кто жил внутри. Как это происходило? Высыпали они все на улицы и вместе оплакивали свою судьбу? Или выбирали момент, когда никто не мог застать их за этим занятием, и грустили в одиночку. Да какая разница? Факт, что надписи исчезли. Парижские евреи не хотели, чтобы было известно об их принадлежности к этому народу, поскольку это могло принести только страдания.

Однако тот, кто умел смотреть, все еще мог обнаружить следы их присутствия здесь. Путем вежливых расспросов Алехандро нашел этот парижский квартал много лет назад, после того как они с Кэт чудом избежали сожжения в Страсбурге, и знал, что, если понадобится, он сможет затеряться среди живущих тут людей, по крайней мере на время. Снова и снова он ощущал запахи, или слышал, или просто чувствовал нечто такое, что возвращало его в прошлое. И всякий раз, когда это происходило, сердце болело от одиночества, но он все равной искал и жаждал столкновения с этими осколками прошлой жизни.

Он свернул на улицу Старого Замка, потом свернул еще раз и пошел вдоль реки, поражаясь разнице между относительной чистотой Сены и прискорбной грязью Темзы. Он хорошо помнил свое впечатление от этой реки, когда впервые приехал в Лондон: плавающие в вонючей воде тела, отвратительное зловоние, поднимавшееся до планок высокого моста, и гребцы, обмотавшие рты и носы кусками ткани. И тем не менее англичане продолжали заниматься своими делами как ни в чем не бывало, как будто не жили на берегах выгребной ямы. В Париже можно пересечь Сену по любому из множества мостов без того, чтобы тебя вырвало, поскольку парижане не потерпели бы такого надругательства над своей прекрасной рекой.

«И все же лишь безрассудный человек станет пить эту воду», — подумал Алехандро.

На мосту попадались почти исключительно пешие люди, поскольку лошади нынче стали очень дороги. Он прилично заплатил за то, чтобы оставить своего жеребца в конюшне на окраине города, и пообещал конюху еще больше по возвращении — больше, чем тот мог рассчитывать выручить, продав коня. Дворяне сидели по домам или вообще покинули город, поэтому кареты в поле зрения можно было пересчитать по пальцам. Один раз ему встретилась подвода, которую тащил мул, но в основном все шли на собственных ногах.

Перейдя на остров, он остановился, глядя на кафедральный собор Парижской Богоматери, впечатляющий своей величиной и христианской мощью, сквозь которую проглядывала чистейшая красота. Алехандро разрывался между восхищением и пониманием того, что это здание в себе воплощало. По его мнению, сейчас строительство собора уже должно было закончиться. Когда десять лет назад он скакал через Францию, сопровождавшие его папские охранники рассуждали на эту тему и горько сетовали, что вряд ли смогут увидеть храм во всей красоте. По их описанию, запечатлевшемуся в его памяти, тогда одна башня была выстроена полностью, а вторая лишь отчасти. Повертев головой, он сравнил их между собой и пришел к выводу, что сейчас высота их одинакова.

Мелькнула мысль: «Как, учитывая принесенное чумой опустошение, удалось найти опытных, умелых исполнителей этой работы? Наверное, тех, кто умел делать такие вещи, просто заставили, не спрашивая их согласия».

Он знал — христианские священники умеют «убеждать» свою паству трудиться во имя Бога. Для этого у них есть множество способов.

Во всяком случае, священников он тут должен найти. Сейчас во многих церквях Франции служить было некому, однако жемчужина короны французского христианского мира наверняка была наводнена священниками. Он не завидовал прихожанам.

Пересекая большую открытую площадь и обходя вездесущих голубей, он удивлялся тому, как это их до сих пор не переловили и не съели. С каждым шагом собор, казалось, все больше нависал над ним. Дрожь пробежала по спине Алехандро, когда тень здания упала на него; возникло чувство, будто христианский Бог протянул с небес руки и всей своей тяжестью давит ему на плечи. Сквозь подошвы ботинок Алехандро внезапно ощутил холод каменной мостовой и остановился.

Из распахнутой двери огромной церкви доносились монотонные звуки песнопений. Алехандро стоял, слушал, и, вопреки неприятию всего христианского, эти пленительные, гармоничные звуки овладевали его душой. Почему их музыка так чертовски прекрасна, если все остальное просто отвратительно? Его возлюбленная Адель часто исповедовалась в грехах под такое колдовское пение, и однажды, дожидаясь ее, он и сам подпал под очарование навязчивой мелодии.

Однако сейчас никакой кающейся грешницы он не ждал и не мог допустить, чтобы музыка завладела им, не мог позволить себе такой чувственной роскоши, по крайней мере в данный момент. Он пришел сюда, чтобы узнать смысл таинственного слова.

— Скажите, — обратился к первому же проходящему мимо священнику, — что означает «маранафа»?

Однако священник, выглядевший ужасно неряшливо для служителя такого собора, только глянул на него и пошел дальше.

Следующий, по крайней мере, улыбнулся и сказал:

— Бог знает, сын мой, но уж точно не я.

Алехандро поблагодарил его, оставшись тем не менее разочарован тем, что не получил на свой вопрос ответа. Третий священник просто покачал головой.

«Значит, лучше пойти в университет», — разочарованно подумал Алехандро.

Мысль о том, чтобы отправиться туда, приятно волновала его, и в то же время он хотел как можно быстрее вернуться на улицу Роз. Он глянул на солнце. Оно все еще стояло высоко; значит, можно позволить себе короткую прогулку на другой берег Сены. Он вышел из тени собора Парижской Богоматери и зашагал в сторону моста.

Удивительно, что даже в такие времена кто-то еще стремился к знаниям, но тем не менее это, несомненно, было так. Народу здесь было определенно меньше, чем в мирные времена, и все же ему то и дело попадались молодые люди в простых одеяниях студентов. И некоторые из них несли книги! Ему доводилось слышать о книгах под названием инкунабулы; страницы в них делались из тонких срезов дерева, а чернила — из жира и сажи. Однако он думал, что такие чудеса существуют только на Востоке. Может, в руках у этих юношей они и были? Вот было бы замечательно! Студенты сидели за маленькими столиками, пили самое дешевое вино, которое продавалось в кафе, и спорили с непробиваемой самоуверенностью неискушенной юности, хотя как такое возможно, чтобы молодежь будто понятия не имела о чуме, войне и голоде, было выше понимания Алехандро. Потом ему припомнились собственные славные студенческие деньки, и все встало на свои места. Тогда он чувствовал себя бессмертным, несокрушимым и даже не предполагал, что ждет его впереди.

Проходя мимо прекрасного особняка, выглядевшего таким современным, таким новым среди окружающих его древних зданий, он на минуту остановился в восхищении. Его поразила прочность каменной кладки, заинтриговали изящные детали отделки. Он увидел стекло — стекло! — во всех окнах. Те, кто жил в этом особняке, могли наслаждаться светом, не страдая от порывов ветра.

Налюбовавшись новым зданием, он направился в сторону Сорбонны. Со всех сторон слышалась латынь, поскольку студенты, собравшиеся в Париже со всего мира, могли разговаривать друг с другом только на этом древнем, вечном языке. Алехандро говорил на многих языках, но этот был самый любимый; он слетал с губ мягко, точно поцелуй, и легко проникал в уши слушателя. И только благодаря тому, что он бегло говорил на латыни, ему удалось освоить трудный, скучный язык англичан, которые с необыкновенной легкостью заимствовали чужие слова. И почему английский заполучил такую популярность? Алехандро не понимал. Все были согласны с тем, что он слишком беден и прост для любезного разговора. Кэт говорила на этом языке хорошо, но в ее французском проскальзывали его отзвуки, и Алехандро не раз предостерегал ее о необходимости противостоять этому влиянию.

«Интересно, есть в английском языке слово или фраза, которые передают значение таинственного "маранафа"? — подумал он. — Скорее всего, нет. Безусловно, скажется недостаток глубины. Другое дело латынь».

Он прошел мимо группки ученых, замедлил шаг и оглянулся; некоторые стояли к нему спиной. Неподалеку маячили два солдата, со скучающим видом и явно чувствуя себя не на месте. Алехандро подумал, что они наверняка не понимают ни слова из того, о чем рассуждают ученые. Да им и неинтересно.

«Тогда почему бы не спросить?»

Ему ничто не угрожает, если вопрос будет задан на латыни. Может, ученые примут его за одного из них, за путешествующего учителя, скажем, учитывая, как бедно он одет. А потом, когда загадка будет разрешена, он сможет вернуться на улицу Роз, раствориться в ее знакомой безопасности и дождаться Кэт.

Он вернулся к ученым, извинился за то, что вмешивается в разговор, и пожелал всем доброго здоровья. И хотя ответили ему вежливо, он чувствовал, как взгляды этих людей буравят его лицо; их любопытство ощущалось, словно уколы острого кинжала, пытающегося ковырнуть в тех местах, которые помогут обнаружить его сущность.

«Все равно я уже здесь, — подумал он, преодолевая неуверенность, — и, раз так, спрошу».

— Маранафа, — сказал он, тщательно выговаривая каждый слог, и добавил на латыни: — Я наткнулся на это слово в рукописи и не понимаю его значения. Надеюсь, кто-нибудь из вас может пролить свет на эту загадку.

К его удивлению, ответ прозвучал по-французски, и, даже не успев разглядеть лица говорящего, он узнал голос.

— Это искаженное «Venez, mon dieu», — сказал Ги де Шальяк. — Грубо говоря, «Приди, о Господи». Это арамейский язык, я неплохо изучил его в процессе своих занятий. И позвольте сказать, коллега: «Добро пожаловать в Париж». Давненько мы не виделись.

Ги де Шальяк всего лишь щелкнул пальцами и кивнул в сторону Алехандро, и тут же два скучающих солдата — надо полагать, личная стража французского сановника — накинулись на него, напав сзади. Он боролся, как мог, но где ему было одолеть двух сильных мужчин. Тем не менее он вырывался, словно дикий зверь, на что элегантный де Шальяк среагировал выражением отвращения на лице и взмахом руки. В результате Алехандро с силой ударили по затылку, и он рухнул на руки и колени. Вцепившись в свой драгоценный мешок, он попытался проползти между ногами солдат, но его схватили за одежду сзади и окончательно сбили на землю.

Потом два грубых галла потащили его по улицам. Процессию возглавлял величавый де Шальяк, неся все богатство, которым Алехандро владел в этом мире. Точно самого обычного преступника, его волокли по разбросанным на булыжной мостовой грудам конского навоза, толпа раздавалась перед ними, и парижане глазели на него. Ничего удивительного: вопя, точно безумный, весь в пыли и крови, он вряд ли представлял собой приятное зрелище. Ярость бушевала в нем, и сильнее ее был только стыд.

Стоя наверху лестницы, де Шальяк смотрел, как его головорезы швырнули Алехандро вниз, и, пересчитав все ступени, он скатился на влажный каменный пол чего-то вроде склепа. От удара весь воздух вырвался из его груди, и он остался лежать, ошеломленный падением и внезапным поворотом фортуны.

Постепенно дыхание восстановилось, он приподнялся на локтях и оглянулся. В глазах все расплывалось, в голове гудело, однако спустя какое-то время он стал видеть яснее. Хорошо хоть, что из расположенного у самого потолка узкого окошка проникало немного света: когда десять лет назад, перед тем как покинуть Испанию, он попал в темницу, света там не было вовсе. Он разглядел длинный камень прямоугольной формы, в верхней части которого был вырезан простой крест.

«Это надгробие. Похоже, я в склепе».

Безмолвно извинившись перед тем, кто покоился внутри, он ухватился за каменный край и попытался встать, но с огорчением обнаружил, что одна нога подворачивается. Он снова сел, вздрагивая, ощупал ногу и с облегчением пришел к выводу, что кость не сломана. Однако щиколотка начала опухать, и следовало ее перевязать.

Он снял рубашку и только собрался оторвать рукав, чтобы использовать его в качестве повязки, как дверь наверху лестницы отворилась. Подняв голову, он увидел силуэты спускающихся к нему солдат и торопливо натянул рубашку. Солдаты подхватили его под руки и рывком подняли на ноги.

Проведя через склеп, они потащили его вверх по лестнице. Выйдя наружу, он понял, что находится во внутреннем дворе того самого особняка, которым восхищался совсем недавно. И почему, спрашивается, он не споткнулся тут о каменную мостовую, почему его не пробрала дрожь, когда он проходил мимо, — учитывая, кто, оказывается, проживает в этом здании?

Хозяин ждал его в отделанной деревянными панелями большой комнате, красиво меблированной и богато украшенной вышитыми драпировками. Алехандро грубо швырнули на прекрасный тканый ковер перед знатным врачом, сидящим в кресле с высокой спинкой и разглядывающим его с очевидным злорадством, молчаливо требуя объяснений тому, что произошло за последние десять лет.

«Он не поверит, если я расскажу, через что мне пришлось пройти. Решит, что я сошел с ума».

Поэтому Алехандро промолчал, оглянулся по сторонам и, к своему удивлению, обнаружил, что в комнате полно книг. Стараясь по возможности сохранять достоинство, он разглядывал полки с книгами и пытался хотя бы примерно оценить их количество. Наверное, их тут сотни, и хотя ему приходилось слышать, что в библиотеке Кордовы томов больше, чем человек может сосчитать за неделю, со времен своего ученичества в университете Монпелье он никогда не видел такого огромного собрания, как сейчас. Библиотека короля Эдуарда в Виндзорском замке была вполовину меньше.

— Вижу, вам нравится моя библиотека, лекарь, — заметил де Шальяк. — Меня это не удивляет. Здесь множество прекрасных томов, собранных за долгие годы.

Алехандро смотрел на него, не зная, что и сказать. В конце концов он с насмешливой улыбкой произнес:

— Приветствую вас, мосье… ах, пардон! Я имею в виду Доктор де Шальяк. Мы оба стали старше, но вынужден признать, что годы пошли вам на пользу и выглядите вы отменно здоровым!

— Мерси, доктор Санчес. Вы недолго учились у меня, но я помню, что вы всегда отличались наблюдательностью.

Конечно, де Шальяк узнал, каково его подлинное имя. От испанских солдат, прибывших в Авиньон, чтобы арестовать его, но обнаруживших, что он успел скрыться.

— А как поживает ваш патрон, его святейшество Папа Клемент?

«Очень мило, что вы интересуетесь этим, но что за странный вопрос? Вы, должно быть, прожили эти годы где-нибудь в пещере» — вот что, по мнению Алехандро, должен был ответить ему де Шальяк.

Однако вместо этого тот сказал:

— Сожалею, сообщая вам печальную весть, но мой благочестивый патрон погиб от удара молнии вскоре после того, как отослал вас в Англию. Увы, я не смог спасти его, как ни пытался. Вся кровь в нем вскипела от силы этого удара. Непривлекательное зрелище, должен признаться. Это был, скажем так, несчастный случай.

«Ирония слишком очевидна, чтобы поверить в нее», — подумал Алехандро.

— Такая трагедия… в особенности после того, как вам удавалось так долго сохранять ему здоровье.

Однако, стоя здесь, в окружении впечатляющего собрания мудрости, заключенной во всех этих книгах, Алехандро, вопреки себе, не мог хотя бы отчасти не восхищаться бывшим папским доктором. Несмотря на зло, которое ныне погибший Клемент и де Шальяк причинили ему, отослав в Англию, он за довольно короткое время многому научился у этого своего учителя.

— Вы должны сделать все, чтобы полностью изолировать своих подопечных, — говорил де Шальяк, готовя его к путешествию. — Основываясь на наблюдениях, я пришел к выводу, что болезнь передается невидимыми парами. Больной выдыхает эти пары в атмосферу, распространяя вокруг себя эти мельчайшие частицы, которые затем настигают новую жертву. Один Бог видит и знает, каким образом передается чума, а мы можем только пытаться представить себе это. Однако она существует, и это так же неоспоримо, как семь дней Творения. И если будет угодно Господу, когда-нибудь и мы сможем увидеть эти вредоносные испарения.

Алехандро знал, что в воде есть крошечные животные; подобно ему, де Шальяк подозревал наличие крошечных животных в воздухе.

— Все дело в крысах, — выпалил Алехандро.

Де Шальяк вскинул бровь и наклонился вперед.

— Пардон?

— В крысах, — повторил Алехандро.

Взгляд голубых глаз де Шальяка метнулся в угол комнаты.

— Уверяю вас, здесь нет крыс. На кухне, может быть, но и то где-нибудь в подвале. — К удивлению Алехандро, в его голосе послышался оттенок обиды. — Я думал, что моя коллекция произведет на вас большее впечатление.

— Нет! — воскликнул Алехандро. — В смысле, да! Ваша библиотека… — Он постарался найти подходящее слово. — Она изумительна! Такого я никогда не видел.

Удовлетворенная улыбка расплылась на лице де Шальяка, однако потом, может, даже вопреки собственному желанию, он нахмурился и спросил с оттенком неуверенности:

— Тогда с какой стати вы заговорили о крысах?

— Зараза! — взволнованно ответил Алехандро. — Чумная зараза. Ее переносят крысы, я уверен в этом!

Некоторое время де Шальяк пристально вглядывался в его лицо, потом издал смешок, другой, третий, все громче и громче, пока не разразился бурным, насмешливым хохотом. Вскоре он схватился за бока. Даже охранники у двери не смогли сохранить своего обычного хладнокровия.

— Я уверен в этом! — прокричал Алехандро, и смех оборвался.

Де Шальяк медленно, величественно поднялся из кресла во весь свой немалый рост, подошел к Алехандро, почти вплотную приблизил к его лицу свое и произнес низким, ровным голосом:

— Вы в моем доме гость, мсье, и не должны возвышать свой голос. Я полагаю это дурным тоном.

Алехандро молчал. Услышав слово «гость», он воспринял это как напоминание, что он пленник, что в любой момент де Шальяк может отправить его обратно в ужасный склеп, и решил, что ни в коем случае больше не возвысит голос.

— Прошу прощения, мсье, — покаянно сказал он. — В мои намерения не входило злоупотреблять вашим гостеприимством. Лишь огромное желание поделиться с вами своим знанием заставило меня возвысить голос.

Де Шальяк по-прежнему не сводил с него глаз, и Алехандро увидел в них что-то, чего не понимал. Было ли это… но нет. Невозможно. На одно краткое мгновение ему показалось, что он разглядел в этих голубых глазах выражение сродни печали. Как если бы де Шальяк чувствовал, что его… предали.

Внезапно тот отвернулся, взял с ближайшего стола груду аккуратно сложенной одежды и подвинул ее к Алехандро.

— Это вам. Мы обсудим вашу безумную теорию за обедом. — Он ткнул пальцем в сторону испачканных штанов Алехандро. — Только сначала приведите себя в порядок. От вас несет.

И де Шальяк величественно выплыл из комнаты, оставив Алехандро наедине с охранниками и книгами. Насладиться последними, однако, возможности не представилось. Охранники тут же заставили его покинуть комнату и по длинным, изгибающимся коридорам и переходам повели через весь особняк, имеющий, казалось, бесчисленное множество комнат. Алехандро попытался запомнить дорогу, но понял, что любая попытка бегства может быть пресечена во множестве точек пути через дом. Путешествие закончилось в маленькой комнате на самом верхнем этаже. Когда деревянная дверь захлопнулась за ним, он огляделся. Окно с окантованным деревом прозрачным стеклом было достаточно велико, чтобы сквозь него протиснуться, однако, открыв его и глянув вниз, он почувствовал легкое головокружение и понял, что вряд ли уцелеет, прыгнув вниз. Люди сплошным потоком шли по улице, и даже если он не сломает обе ноги, его, несомненно, схватят. И что потом?

Нет. Он подождет и хорошенько пораскинет мозгами, прежде чем что-либо предпринимать.

Высунувшись из окна и изогнув шею, он с трудом нашел взглядом реку. На том берегу, в квартале, получившем название «Болото»,[16] находилась улица Роз с ее относительной безопасностью. Может, Кэт уже добралась туда и сейчас тщетно ожидает его? Если да, то лишь он один в этом виноват. Им двигало исключительно любопытство относительно смысла странного нового слова, а на поверку выяснилось, что этот смысл не столь важен по сравнению с бедствиями, которые навлекли на Алехандро его поиски.

«Горе тому…», — с содроганием припомнил он слова рукописи.

Похоже, этот Авраам был еще и пророком.

«Божье проклятие, вот что такое мое любопытство, — уныло думал он. — Вечно от него одни неприятности».

Если бы не любопытство и не желание узнать, от чего точно умер Карлос Альдерон, Алехандро не стал бы вскрывать его труп и ему не пришлось бы бежать из Испании.

Если бы не стремление узнать, как именно практикуют врачи в Авиньоне, де Шальяк, в те времена доверенное лицо хитрого, умелого манипулятора Папы Клемента VI, и знать не знал бы о его существовании, не призвал бы к себе и не отправил бы в Англию охранять здоровье королевского семейства.

И снова, если бы не любопытство, побудившее выяснить, какое лекарство от чумы нашла английская целительница, не пришлось бы бежать во Францию.

«Но тогда Кэт не выжила бы. И я тоже».

И с учетом такого исхода обмен казался стоящим. Алехандро сел в кресло, постарался собраться с мыслями и тут, в тишине и сосредоточенности, почувствовал собственный, не слишком приятный запах — результат того, что его волочили по улицам. На столе стоял кувшин с водой, рядом лежал кусок ткани. Следуя совету де Шальяка, Алехандро помылся, как смог, и надел свежую одежду; при этом он снова вспоминал события этого дня, в особенности окончание своего разговора с де Шальяком. И несмотря на все неприятности, испытал неожиданное чувство удовольствия оттого, что впервые за много дней его речь была обращена не к себе самому, а к кому-то другому: сначала к священникам, потом к ученым и, в конце концов, к бывшему учителю. Что-то, сказанное де Шальяком, застряло в сознании, словно мясное сухожилие между зубами. Что это было? О крошечных животных в воздухе? Он никак не мог припомнить и знал, что не успокоится, пока это не произойдет.

Поскольку, несмотря на все сложности своего положения, снова находился во власти любопытства.

Десять

«Лагерь "Мейр"», — напечатала Джейни задание поисковой системе. Ее снедало любопытство; кроме того, она надеялась, что поиски могут привести туда, где обнаружатся ответы хотя бы на некоторые вопросы.

Первой оказалась ссылка на буклет, рекламирующий лагерь родителям, желающим отправить детей на летний отдых. Джейни внимательно изучила его, даже просмотрела все ссылки, возвращаясь назад, если требовалось. Тут имелись прекрасные фотографии идиллических пейзажей и жилых помещений, таких чистеньких и аккуратных, какими, не сомневалась Джейни, в реальной жизни они никогда не выглядели: ни паутины, ни слепней, ни влажных полотенец, забытых на койках. Эти фотографии наверняка понравятся родителям, однако их дети лучше знают, как все обстоит на самом деле. Еще там было приведено меню, сопровождающееся восторженными отзывами директора и контролирующих работников. Цветущего вида воспитатели в одинаковых голубых теннисках и шортах цвета хаки, взявшись за руки, улыбались с групповой фотографии. И конечно, имелись снимки крепеньких мальчиков с белозубыми улыбками и чистыми, загорелыми лицами; ни одной рваной рубашки, боже упаси. Счастливые дети в замечательном летнем лагере, все до одного.

На втором сайте лагерь «Мейр» стоял в списке летних лагерей, где учили иврит; тут же имелась ссылка на сайт, который Джейни только что просматривала. Третий представлял собой просто справочник летних лагерей штата Нью-Йорк, и Джейни лишь бегло проглядела его.

Четвертая и последняя страница оказалась самой интересной. Она принадлежала четырнадцатилетнему мальчику, имевшему множество всяких увлечений, о которых он с воодушевлением писал, и, среди прочего, побывавшему в лагере «Мейр». Он хотел связаться с другими приятелями по лагерю. На странице была и фотография мальчика; улыбаясь, он сидел в инвалидной коляске.

Джейни сделала закладку этой страницы, распечатала ее и сунула листок в свою сумку.

Миссис Прайвес, с тем же утомленным видом и в той же позе, как и прежде, когда Джейни приходила сюда, сидела у постели сына. Мелькнула мысль: выходит ли бедная женщина куда-нибудь, кроме туалета, и есть ли кто-то из числа друзей, родственников, соседей, кто приносит ей из дома свежую одежду? Если нет, решила Джейни, она предложит сделать это сама.

Только она хотела поздороваться, как женщина повернулась, и Джейни удивилась тому, как поразительно изменилось выражение ее лица.

— Ему стало лучше, — взволнованно сказала мать. — Временами он приходит в сознание.

В ее улыбке сквозила трогательная надежда.

Джейни ответила не сразу. То, что мальчик приходит в сознание, это, конечно, хороший знак, но он вовсе не обязательно свидетельствует об улучшении с точки зрения повреждения позвоночника. Однако она решила не высказываться по этому поводу и вложила в улыбку всю искренность, на какую была способна.

— Это замечательно, — сказала она, отошла к двери, выглянула в коридор, никого в поле зрения не обнаружила и плотно закрыла дверь.

Снова вернувшись к постели, она взглядом попросила у матери разрешения, и та энергично закивала в ответ.

Она быстро осмотрела мальчика, ища малейшие признаки подлинного улучшения. Однако в целом все выглядело точно так же, как прежде. Потом Джейни взяла у него небольшой соскоб кожи, положила в пластиковый мешок и тщательно запечатала. В ногах постели был укреплен дисплей с данными о текущем состоянии больного, но, к разочарованию Джейни, ее идентификационный чип не относился к числу тех, которые имели право открывать программу просмотра. Даже если миссис Прайвес не будет возражать против этого, отсутствие у Джейни официального статуса не позволит убедить администрацию больницы открыть ей доступ к файлу. И Честер Малин в этом помогать уж точно не станет. Хуже того, он будет всячески мешать ей.

Однако она выкинула эти мысли из головы, поскольку сильно сомневалась, что извлечет из электронного файла намного больше того, что уже знала. И у нее не хватило мужества сказать полной надежды матери, что бессознательное состояние — отнюдь не самая тяжкая проблема Абрахама.

«Пока был без сознания, он, по крайней мере, не понимал, что парализован, — подумала она, — зато теперь…»

Тем не менее это, безусловно, радость для матери, заслуживающей того, чтобы ее ноша стала легче, хотя бы ненамного.

Поэтому Джейни снова оставила свои мысли при себе и перешла к другой проблеме.

— Этот лагерь, куда ездил Абрахам и где ему делали инъекцию… Я бы хотела получше разобраться с этим, если не возражаете.

— Зачем?

— По тому, что вы рассказывали, я могу предположить, что он подвергся воздействию лямблий. Эти организмы способны вызвать серьезное заболевание и распространяются через источник воды, где обитают. Симптомы временами трудно определить, — солгала Джейни, — но иногда случаются последствия, выявляющиеся позднее. Бывает, что и спустя годы.

Она бросила многозначительный взгляд на Абрахама. Улыбка миссис Прайвес увяла.

— Ох, дорогая, я и понятия не имела… никто и словом не заикался ни о чем таком.

— Ну, это не очень широко известно, и, по правде говоря, во времена Вспышек мы мало задумывались о лямблиях. Нашим вниманием полностью завладел Доктор Сэм. Но меня вот что интересует: не осталось ли у вас с тех пор каких-либо медицинских справок или других документов?

— Нет, когда мы в последний раз переезжали, я взяла только самое необходимое. Со временем, знаете ли, надоедает таскать за собой скарб, а после Вспышек эти бумаги казались… не такими уж важными, если вы понимаете, что я имею в виду.

— Понимаю.

— Не помню, чтобы мне попадалось что-то такое, когда я последний раз делала генеральную уборку.

— Не возражаете, если я свяжусь с лагерем и попрошу у них медицинскую карту Абрахама?

— Конечно не возражаю. — Миссис Прайвес помолчала с задумчивым и обеспокоенным видом, а потом посмотрела Джейни в глаза. — Вы же не думаете…

У нее, казалось, не хватало сил закончить вопрос.

«…Что его пребывание в лагере имеет отношение к тому, что с ним сейчас? Держу пари, что это так, но точно пока не знаю».

И снова Джейни солгала.

— Сомневаюсь. И не хочу строить необоснованных предположений. Хотя, мне кажется, покопаться в этом стоит. Мне понадобится письмо, подтверждающее ваше согласие. — Она достала из сумки листок бумаги и ручку. — Я принесла его, в надежде, что…

Миссис Прайвес взяла ручку и подписала письмо, не читая.

— Я согласна на все, что, по-вашему, может помочь. — Она вернула письмо. — Как там насчет фонда… ничего не слышно?

— Нет. Мне очень жаль. Но я все еще занимаюсь этим и буду продолжать, пока не иссякнет всякая возможность. До этого еще далеко.

— Хорошо. Спасибо, что не отступаетесь.

— Давайте просто надеяться, что все получится… Так что вам сказали здесь насчет того, что Абрахам очнулся?

— Они вообще мне ничего не говорили.

Взглядом Джейни спросила: «Тогда как?..»

— Доктор Кроув, я же его мать. Мать знает свое дитя.

На это нечего было возразить.

Она была раздражена из-за недосыпания и вообще сбита с толку событиями прошедшей ночи. Следовало просто пойти домой, перекусить и вздремнуть, чтобы, когда она проснется, голова работала как следует и можно было уловить хоть какой-то смысл в том безумном водовороте, в центре которого она внезапно оказалась.

«Пожалуйста, пусть я просто усну, а когда снова открою глаза, пусть уже будет Рождество, и все проблемы останутся позади».

В сознании против воли зазвучала рождественская мелодия, но с незнакомыми словами…

«Снова все прямо как в Лондоне…»

Живот у нее свело.

«Ох, пожалуйста, только не это, не как в Лондоне. Пусть будет что угодно, только не как в Лондоне…»

…с его «компудоками», и биокопами, и дружески улыбающимися людьми, которые за каждый чих без носового платка сдают тебя полиции, прежде, однако, вежливо предложив чаю. Сначала город показался ей таким благородным, таким цивилизованным, таким опрятным, однако к тому времени, когда она оттуда сбежала, в голове билась одна мысль: «Нет места лучше дома, нет места лучше дома…»

Однако сегодня даже само понятие дома утратило свою обычную притягательность, по причинам, о которых Джейни была не в состоянии думать. Подчиняясь требованию полусонного сознания, она отправилась в ближайшее кафе, чтобы выпить кофе и, может быть, что-нибудь съесть.

В обычный день она уселась бы за самый уединенный столик в углу, который смогла найти, открыла бы ноутбук и, откусывая сэндвич, ознакомилась бы по Интернету с последними новостями. Перескакивала бы с международных новостей на местные, на новости науки и спорта, а потом, если было бы время, заглянула (ругая себя) на сайт таблоида «Пипл». Таков был предсказуемый, до боли знакомый, обычный ежедневный ритуал, но сейчас он оказался нарушен внезапным исчезновением ноутбука.

И каждый раз, когда Джон Сэндхауз разглагольствовал о том, что компьютеры забрали слишком много власти над людьми, и предсказывал, что в конце концов они станут новыми большевиками; каждый раз, когда он всячески обзывал свой компьютер и молился о том, чтобы Большая база, которая, казалось, знала все обо всех, провалилась в тартарары, Джейни грозила ему пальцем и говорила: «Прикуси язык, неандерталец. Как бы мы жили без компьютеров?»

Теперь она ответила на собственный вопрос тем, что купила газету.

Печальный факт, однако, состоял в том, что «газета» представляла собой Интернет-терминал с возможностью печати. Чтобы расплатиться, Джейни прижала руку с ИД-датчиком к распознающему устройству, а потом, нажав кнопку, стояла и смотрела, как машина печатает копию местной газеты, информация в которой обновлялась каждый час. Некоторые новейшие машины такого типа даже складывали газеты.

Но не эта. Джейни сложила газету сама, получая удовольствие от знакомого, успокаивающего хруста бумаги. Сунув под мышку все еще теплую газету, она взяла со стойки сэндвич, кофе и пошла, лавируя между столиками в поисках более или менее уединенного места. Найдя его, она села, внезапно почувствовав себя старой и усталой.

Положила на столик газету и прочла выделенный жирным шрифтом заголовок:

МЕДИКИ ОПАСАЮТСЯ НОВОЙ ВСПЫШКИ

Дыхание у нее перехватило. За много, много дней она видела всего второе такое сообщение, однако чума до такой степени стала неотъемлемой частью жизни, что редко удостаивалась упоминания на первых полосах газет. Это происходило лишь тогда, когда болезнь наносила сильный, быстрый удар.

Джейни поставила кофейную чашку.

Значит, это серьезно.

«Администрация города вынуждена закрыть единственную начальную школу вплоть до…» — прочитала она.

«Ох, нет, не дети, пожалуйста, пусть больше не страдают дети!»

То, о чем говорилось в газете, произошло в тысяче миль отсюда. Однако пострадавший, о котором рассказывала Кэролайн, жил на расстоянии не больше двадцати миль. Мили Вспышек очень, очень коротки и зависят от перемещения носителя болезни.

«Должны же быть хоть какие-то хорошие новости», — огорченно подумала Джейни, развернула газету и прочла следующий заголовок:

ПОМОЩНИК ПОПУЛЯРНОГО ТРЕНЕРА

ПОГИБ В РЕЗУЛЬТАТЕ НЕСЧАСТНОГО СЛУЧАЯ

ВО ВРЕМЯ ВЕЛОСИПЕДНОЙ ПРОГУЛКИ

И подзаголовок:

Должностные лица университета

настаивают на тщательном расследовании

необъяснимого несчастного случая

Еще тут имелась фотография, сделанная, наверное, два-три года назад. Бородка клинышком отсутствовала, волосы были длиннее, но, вне всякого сомнения, это был тот самый человек, которого Кэролайн очаровывала несколько вечеров назад с целью вынудить его отойти от компьютерного терминала.

Волна адреналина захлестнула Джейни, и хотя желудок давно переварил приготовленный Томом завтрак, возникло сильнейшее желание избавиться даже от воспоминаний о еде.

Приступ тошноты сопровождался выступившим по всему телу липким холодным потом. Газета выскользнула из рук и с шумом спланировала на пол.

Люди вокруг моментально обернулись в ее сторону, на что она отреагировала почти злобным взглядом, говорящим: «Не ваше дело». Когда интерес к ней угас, она закрыла глаза и прижала ко лбу руку. Потом заставила себя поднять газету и прочесть статью, хотя испытывала страх перед тем, что может там обнаружить.

«…Опытный велосипедист, никогда не нарушавший правил уличного движения… обычной дорогой возвращался с работы домой… на безлюдном участке… по необъяснимой причине съехал в котлован… шлем спас голову от повреждений, однако шея оказалась сломана, и, по-видимому, он умер мгновенно».

Джейни достала из сумки сотовый телефон и произнесла имя Кэролайн, хотя сомневалась, что он распознает ее дрожащий голос. Распознал. Кэролайн ответила после второго гудка.

— Нужно рассказать Майклу, — сказала она, услышав новости.

— Конечно, — ответила Джейни, заранее страшась его реакции.

Она не согласилась прийти в полицейский участок, настояв на встрече в сквере, где никто не мог их подслушать.

— Господи! — воскликнул Майкл, прочтя статью. — И что?

— Как «что»? Этот человек погиб, причем внезапно. И мы общались с ним всего несколько дней назад.

— Может, это всего лишь невероятное совпадение, — ответил Майкл, пытаясь неумело сложить газету.

— Майкл, пожалуйста. Ты же коп и знаешь, что таких совпадений не бывает. В мой дом вломились, но не унесли ничего, кроме компьютера, в котором по чистой случайности были украденные данные. А потом парень, принимавший участие в краже этих данных…

— Он же не знал об этом, значит, и рассказать никому не мог…

— Этого и не требовалось. Компьютерный терминал в баре зафиксировал его идентификационный пароль. В смысле, я того и добивалась — чтобы подумали на него, если незаконное проникновение будет обнаружено, однако меня беспокоило официальное расследование. Мне даже в голову не приходило, что может случиться такое… и мы действовали очень осторожно, не желая подставлять его. Я хотела лишь получить эти данные, а теперь… о господи!

— Джейни, аварии с велосипедистами происходят сплошь и рядом, люди постоянно гибнут в них, и сломанная шея — один из самых распространенных вариантов.

— Майкл, почему ты здесь? — неожиданно спросила Джейни.

— Потому что ты позвонила мне, — с недоуменным видом ответил он, — и попросила встретиться с тобой.

— Нет. Я имею в виду, почему ты оказался в этой стране?

— Какое отношение это имеет…

— Я объясню тебе какое. Ты здесь, потому что, когда в Лондоне люди внезапно начали умирать от чумы и под ногтями одной из жертв обнаружились ДНК Кэролайн, ты не счел это простым совпадением.

Он не сводил с нее пристального взгляда.

— Потому что, как большинство людей, у которых имеется в наличии хотя бы половина мозгов, ты убежден, что истинные совпадения — вещь чрезвычайно редкая. А ведь я тебе даже еще не все рассказала. Сегодня утром по электронной почте я получила странное сообщение без обратного адреса. Между прочим, уже второе с тем же псевдонимом — Вогел. В первом было просто «Кто ты?», и я подумала, что оно послано наобум или, может, какой-то слишком башковитый ребенок развлекается. Но в сегодняшнем письме сказано «Не бойся». — Джейни помолчала. — Оно пришло как раз в тот момент, когда я тряслась от страха. Не думаю, что это случайность.

Майкл не стал открыто соглашаться с ее гипотезой, но и аргументов против у него не нашлось.

— Я могу провести расследование и попытаться выяснить, что скрывает в себе это сообщение. Иногда внутри них есть нечто, недоступное простому прочтению.

— Шутишь? А я так верю в новые средства связи.

— Прости, милая, — ответил Майкл. — Не надо понимать все буквально. — Вздохнув и иронически глядя на нее, он добавил: — Знаешь, ты застала меня немного врасплох со всем этим.

Он был так добр к ней! По-хорошему, он должен был накричать на нее — за то, что они стащили его прибор. С искренним раскаянием Джейни сказала:

— Майкл, мне очень жаль. Я понимаю, что это было…

— Забудь, — оборвал он ее. — На твоем месте я, наверное, поступил бы так же. Вот что… это сообщение… какой там псевдоним?

— Вогел, — с облегчением ответила Джейни. — И больше ничего.

Когда позже тем же днем она вошла в приемную юридической фирмы Тома, выражение усталой озабоченности на ее лице было так заметно, что секретарша Тома спросила, хорошо ли она себя чувствует. Джейни ответила утвердительно — хотя на самом деле это было не так — и попыталась дать неуклюжее объяснение:

— Не выспалась ночью, вот и все.

Женщина, которая в общих чертах знала о произошедшем, сочувственно кивнула ей.

— Мне очень жаль. Для вас, наверное, сейчас трудное время, но, уверена, скоро все наладится. Мистер Макалистер усиленно занимается вашим делом.

«Правильнее сказать, делами, — подумала Джейни, — и, может, будут и новые».

— Знаю. И полностью доверяю ему. Послушайте, мне не назначено, но я займу не больше пары минут. Я дала мистеру Макалистеру кое-что, чтобы спрятать в сейф, а сейчас хочу забрать это, будьте так любезны.

— Может, присядете? А я пока выясню, чем он занимается.

Джейни была жутко взвинчена и, скорее, походила бы туда-сюда, чтобы выпустить энергию, но тем не менее послушалась. Кресло было такое удобное и мягкое, что, когда несколько минут спустя Том вышел из своего офиса, она почти засыпала. Он мягко дотронулся до ее плеча.

— Эй, соня!

Джейни мгновенно очнулась, резко выпрямилась, протерла глаза и провела рукой по волосам.

— А ведь этого следовало ожидать, верно?

— Ладно, не расстраивайся. — Он тепло улыбнулся и похлопал ее по плечу. — Даже сверхчеловеку время от времени требуется сон. Моника говорит, ты хочешь забрать из сейфа свои вещи.

— Да. Хотя… не вещи, а вещь. В этом конверте их две, одна пусть останется здесь. Но я, наверное, вскоре заберу и ее, просто сначала мне нужно кое-что организовать.

— Хорошо. Пошли со мной в святая святых.

Джейни встала и вслед за Томом прошла через его офис. Она бывала тут неоднократно и воспринимала его кабинет почти как свой собственный, но он нравился ей гораздо больше. Все здесь дышало той же умеренностью, которой отличался и сам Том, — ничего ненужного, ничего нефункционального. Мебель дорогая, тщательно подобранная, но неброская; как-никак Том успешно трудился на благо своих клиентов и прилично зарабатывал.

Он прямиком направился к деревянному шкафу позади письменного стола и открыл его медным ключом. Стал виден встроенный в шкаф серый металлический сейф.

— Отвернись, — сказал он, — чтобы никому не пришло в голову пытать тебя, добиваясь комбинации.

— Ну, если это заставит меня проснуться…

Он засмеялся, нажал на панели нужные кнопки, и внутренняя дверца открылась; он повторил с ней ту же операцию.

— Ничего себе сейф, — сказала Джейни, все еще стоя спиной к нему и прислушиваясь. — Что ты там держишь, особо важные секреты?

— Только твои, — ответил он. — Других таких интересных клиентов у меня нет. — Он пошарил внутри сейфа, достал конверт, повернулся и протянул его Джейни. — Хочешь чашку кофе? Может, это тебя взбодрит.

Как бы не слыша его, она взяла конверт двумя руками и ощупала содержимое пальцами. Положила конверт на колени, расстегнула зажим, осторожно вытащила дневник и с благоговением раскрыла старую тетрадь. Зачарованный, Том смотрел, как она вынула спрятанный среди страниц четырнадцатого столетия диск века двадцать первого.

— И что ты собираешься сейчас забрать?

— Диск, но только для того, чтобы скопировать его, и тут же верну обратно. А дневник оставлю здесь, может, еще на несколько дней. Если не возражаешь.

— Конечно не возражаю. И, если пожелаешь, можно скопировать диск прямо сейчас, а оригинал оставить в сейфе.

Она настолько плохо соображала, что даже не подумала сама попросить об этом.

— Это замечательно… и избавит меня от хлопот.

Том нажал кнопку внутренней связи, и в дверном проеме возникла секретарша.

— Пожалуйста, возьмите этот диск и снимите с него копию.

Потом он снова предложил Джейни кофе.

— Спасибо, но, думаю, мне лучше просто взять диск и уйти. Я так устала, что едва соображаю. Безумный день.

— Ночь, ты хочешь сказать.

— Нет, именно день… сегодня еще кое-что случилось…

— Хочешь об этом поговорить? — спросил Том.

— Да. Некоторые вещи мне просто необходимо обсудить с тобой, но не прямо сейчас. Пусть сначала все уляжется. Может, завтра.

Вернулась Моника с двумя дисками. Джейни положила один в конверт, другой в свою сумку и отдала конверт Тому, который снова убрал его в сейф.

— Ладно, — сказала она, — с этим покончено. Пойду-ка я домой, пока прямо тут не рухнула. Не очень-то мне хочется, по правде говоря, но, наверное, так будет лучше. — Она усмехнулась. — В конце концов, я там живу.

— Я тебя отвезу. На сегодня все дела у меня закончены.

— Правда?

— Да. Здесь мне больше делать нечего. Я должен просто сосредоточиться и подумать, а дома это получается лучше, чем здесь.

— Ты слишком добр ко мне, Том. Спасибо. Я боялась, что засну в автобусе.

— Нет уж. Только этого не хватало.

Дом не ощущался как дом, когда она вошла внутрь. Казалось, он был загажен, даже осквернен. Джейни знала, что со временем это чувство пройдет, но не скоро. Открыв дверь ключом, она вошла внутрь; Том по пятам за ней.

Беспорядок еще оставался, но был не слишком велик; копы, которых привел с собой Майкл, многое подобрали, перевернули и поставили на место. Однако, чтобы привести дом в привычный для Джейни вид, ей предстояло потрудиться самой с ведром, веником и скребком. И Марией Каллас.

«Может, пригласить экзорциста…»

Но здесь по-прежнему была постель, ее постель, с чистыми, прохладными простынями, и пуховыми подушками, и одеялом в шелковом пододеяльнике.

Джейни сняла телефонную трубку, и гудок известил ее о том, что телефонная компания выполнила свое обещание. Она оглянулась вокруг и с удрученным видом посмотрела на Тома.

— Знаешь что? Я просто возьму и лягу. Даже думать не могу о том, чтобы убираться прямо сейчас.

Он подвинул стоящее у кухонного стола кресло и сел.

— Я побуду здесь, пока ты не уснешь.

— У тебя есть на это время? А как же работа?

— У меня в машине портфель. Не беспокойся, все в порядке.

— Ты только тем и занимаешься, что спасаешь мне жизнь. Я всегда спрашиваю себя, чем заслужила такое отношение. — Джейни зевнула и потерла лоб. — Я предложила бы приготовить тебе что-нибудь поесть, но не думаю, что сейчас у меня хорошо получится.

— Выброси это из головы. Я не голоден и перекушу позже, когда уеду.

— Ладно. В таком случае доброй ночи.

Она повернулась и пошла по коридору.

— Джейни…

— Что?

Последовала крошечная пауза, и потом Том сказал:

— Оставь дверь приоткрытой, чтобы я мог видеть тебя и понять, когда можно уходить.

Том уже собирался покинуть дом, когда зазвонил телефон. Звонили, конечно, не ему, но естественное желание ответить взяло верх. Он снял трубку еще до второго звонка.

— Дом доктора Кроув.

Последовала краткая пауза, и потом удивленный мужской голос произнес:

— Кто это?

— Адвокат доктора Кроув.

— Том?

— Да…

— Это Брюс.

— Ох! Привет.

Новая пауза.

— Джейни здесь?

— Да, но она спит.

Брюс, казалось, на мгновение утратил дар речи.

— Это… что… у вас сейчас ведь семь часов? Или я перепутал?

— Нет, не перепутал. Семь часов восемь минут, точнее говоря. Просто нынешней ночью возникла небольшая проблема.

Даже на расстоянии почувствовалось, как встревожился Брюс.

— Что за проблема?

— Кто-то вломился сюда.

— О господи, с ней все в порядке?

— Все нормально. Она спряталась в ванной… этот тип туда заглядывать не стал. Правда, она вся измотана… это случилось вскоре после двух, и копы оставались тут до рассвета. Ей просто нужно как следует выспаться, хотя она, конечно, перенесла шок.

— Ну, это… в смысле, кто…

— Пока неизвестно. Сюда сразу же приехал Майкл Розов, но никаких следов они не нашли и, по-моему, не рассчитывают поймать этого типа. И кстати, он взял только ее компьютер. Надо думать, все произошло очень быстро, хотя для нее, наверное, растянулось на часы.

Несколько мгновений Брюс переваривал услышанное.

— Ты уверен, что с ней все в порядке?

— В порядке — насколько это возможно при данных обстоятельствах. Я привез ее домой из своего офиса и как раз… собирался уходить.

— Можешь сначала оставить ей записку от моего имени?

— Конечно.

— Напиши, что я звонил. Нет… постой. Еще напиши, что я ее люблю.

Том старательно вывел на листке блокнота: «Звонил Брюс», и добавил: «Я люблю тебя». Положил листок на стол, чтобы он сразу попал в поле зрения Джейни, и ушел.

Одиннадцать

Бдительные городские правители столетиями укрепляли стены Парижа, и проникнуть в город стало нелегкой задачей. На протяжении нескольких предыдущих дней ворота закрылись одни за другими, и все, кто пытался войти, оказались отданы на милость грубых охранников. Однако Гильом, осторожно расспросив, нашел среди них тайно сочувствующих, и один из этих людей согласился пропустить их. Они оставили ему своих коней, пообещав хорошо заплатить за уход за ними, и договорились, что, если в обусловленный срок не вернутся, он возьмет коней себе. В любом случае этот человек выигрывал и поэтому был рад угодить им.

Кэт объяснила, где находится заранее оговоренное место встречи.

— С какой стати он назначил тебе встречу там? — спросил Гильом. — Это же квартал, где живут евреи.

Полная колебаний и неуверенности относительно того, какое именно дать объяснение, Кэт ответила:

— Потому что никому не придет в голову искать там.

Гильом все еще не знал, почему они в бегах.

— Давай-ка расскажи мне, — потребовал он, — кому может понадобиться вас искать.

— Я оставлю это père, — с улыбкой ответила она.

Ее улыбка неожиданно доставила ему удовольствие, отвлекла хотя бы на короткое время от войны и страданий.

«Мне будет недоставать звука ее голоса, когда она уйдет, — осознал он. — И ее сверхъестественной сообразительности».

Однако он оставил эти мысли при себе, понимая, что для него гораздо лучше, чтобы она ушла. Он должен целиком посвятить себя делу, а она будет отвлекать его, и чем дальше, тем больше. Его ждут опасности, и у него нет времени защищать женщину в условиях назревающего мятежа.

«В смысле, девушку».

Так или иначе, особу женского пола, а с ними, как известно, всегда много хлопот.

Однако время шло, тени заметно удлинились, и он начал задаваться вопросом, освободится наконец от забот о ней или нет.

— Ты уверена, что это то самое место?

— Никаких сомнений.

— И давно вы последний раз были здесь?

— Много лет назад, но с тех пор мало что изменилось. — Она кивнула на желтую вывеску в форме клина над лавкой, где торговали сырами. — Она и тогда висела здесь.

Видя ее уверенность, он решил воздержаться от дальнейших расспросов. Однако чем ближе к концу дня, тем сильнее становилось нетерпение Гильома. В конце концов он не выдержал.

— Что, если он задержался в пути? Мы можем прождать здесь всю ночь.

— Тебе нет нужды ждать, ты свое обязательство выполнил. Однако верни мне деньги, пожалуйста.

Она протянула руку.

Такой поворот событий удивил его.

— Как у тебя поворачивается язык оскорблять меня после всего, через что мы вместе прошли? Думаешь, я способен украсть твои деньги и оставить тебя ни с чем?

Его вспышка застала ее врасплох.

— Я… Прости… Я не хотела тебя обидеть… но я же не останусь ни с чем.

«Может, это страх заставляет ее вести себя с напускной храбростью? Может, она таким образом пытается скрыть его? Нужно быть с ней помягче».

— Может, твой père не успел войти в город до того, как закрыли ворота.

— Он должен был добраться сюда гораздо раньше нас. В любом случае он найдет способ проникнуть внутрь. Он очень умный.

— По твоим словам.

— Это правда. И я умная только благодаря ему.

— Тем не менее я не оставлю тебя одну до его прихода.

— Как пожелаешь, — ответила она.

Наконец солнце скрылось за самым высоким зданием на улице.

— Мне нужно идти к Марселю, — сказал в конце концов Гильом.

— Так иди, — ответила Кэт. — И спасибо за то, что проводил меня. И за хорошую компанию.

Она снова протянула руку за деньгами. Он не знал, что делать, — темнота сгущается, Кэт не устроена на ночлег, а ведь она молодая женщина, совсем одна…

…и пока он вовсе не жаждал расставаться с ней.

— Мне претит оставлять тебя здесь, — сказал он. — Это как-то недостойно, учитывая, что я обещал позаботиться о тебе. Пошли со мной в дом прево. Он даст нам приют на ночь, а утром вернемся сюда. Скоро станет слишком темно, чтобы разглядеть твоего отца, даже если он появится. И, уверен, он не хотел бы, чтобы ты оставалась здесь одна.

Сквозь решительное выражение ее лица проглядывала тревога, как и он, девушка не была уверена, что делать дальше.

— Пожалуйста, — добавил Гильом.

— Ладно, — в конце концов согласилась она, — но смотри, ты пообещал мне вернуться сюда утром.

Облегчение охватило Каля, но он постарался, чтобы Кэт этого не заметила.

— Я тебя не подведу, — торжественно заявил он, взял ее за руку и повел в сторону реки.

— Ах, доктор Санчес, — воскликнул де Шальяк, когда его умытый, переодетый в чистое, но прихрамывающий пленник вошел в освещенный свечами обеденный зал, — присаживайтесь. — Он сделал жест в сторону кресла напротив. — Вашей ноге нужен покой.

Охранники остались за дверью. Алехандро проковылял к креслу.

— Вы уже выяснили, что у вас с ногой? — спросил француз.

— Не думаю, что кость сломана, — ответил его «гость». — Через несколько дней все будет нормально.

— Прекрасно, прекрасно! Но, конечно, я хотел бы сам осмотреть вас. Пока вы предоставлены моим заботам. Не хочу, чтобы вы хоть сколько-нибудь пострадали. Сделаем это после обеда.

— Как вам будет угодно, де Шальяк, но уверяю вас, кость цела.

— По моим наблюдениям, у евреев вообще хрупкие кости, должен сказать. Еще в Монпелье я пришел к заключению, что переломы — дело для них обычное, в особенности у стариков.

— Нас не так легко сломить, как вам, возможно, кажется.

— Ах, я прекрасно помню, что вы всегда были сильны духом, и мне это нравится. Особенно приятно находиться в вашей компании, когда вы встревожены. — По взмаху руки де Шальяка в комнате возник слуга с бутылкой и наполнил бокалы темным, ароматным вином. Де Шальяк в знак приветствия поднял свой бокал и широко улыбнулся. — Я предлагаю тост за предстоящие нам искрометные беседы. И за возвращение блудного сына.

— Я слышал эту притчу о вашем Христе, но никогда не понимал ее.

— Ну да! Как не поняли, что означает «маранафа».

Алехандро заерзал в кресле, оказавшемся гораздо менее удобным, чем оно выглядело.

«Он играет со мной, — подумал он, — и ему это нравится».

— Я вам объясню, — продолжал де Шальяк. — Сын получает свою долю отцовского богатства, уходит в дальние края и там проматывает его. Он становится нищим, но отец радостно встречает его, когда тот возвращается, не попрекая беспутным поведением.

Чувствуя все большую неловкость, Алехандро ответил:

— Способность прощать, бесспорно, качество хорошее, в особенности когда речь идет об отце и сыне. Однако я не промотал богатство отца, и у меня нет сыновей, поэтому в чем смысл этой притчи применительно ко мне, я по-прежнему не понимаю.

Пристально вглядываясь в его лицо, де Шальяк сказал:

— К нам из Англии дошли слухи, что есть некая особа, которую можно назвать вашей дочерью.

Алехандро пронзило холодное копье страха.

Заметив это, де Шальяк улыбнулся, почти злорадно.

— Впрочем, эта притча не о сыновьях или дочерях, а, скорее, о даре, который не был использован с умом. Видите ли, в Авиньоне вы получили дар, от меня самого, от его святейшества Папы — и промотали этот дар.

Он поставил бокал и кивнул слуге, который тут же принес тарелку с едой и водрузил ее на стол между собеседниками.

Де Шальяк понюхал исходящий от кушанья пар.

— Прекрасно. — Наслаждаясь ароматом грибов и специй, он на мгновение прикрыл глаза. — Однако давайте временно отложим этот разговор. Он слишком волнующий, а это вредит пищеварению. В наши дни такие деликатесы — большая редкость, поверьте мне. — Он взял нож, отрезал кусок мяса и положил его в рот. — Пожалуйста, ешьте. Хотя вы выглядите в общем неплохо, но прибавить жирку вам не помешает.

Алехандро в молчании принялся за мясо, подозрительно следя взглядом за хозяином и думая: «Такое впечатление, будто он планировал мое возвращение».

— Теперь вы должны рассказать мне о своих странствиях, лекарь. После вашего бегства из Кентербери мы о вас почти ничего не слышали.

«Мы?» Кто, собственно говоря, эти «мы»? Наполовину бессознательно Алехандро крепче стиснул нож, так что вены на руке набухли. Мелькнула мысль вскочить и вонзить лезвие в горло этого опасного, высокомерного человека, захватившего его в плен.

Опасаясь насторожить хозяина, Алехандро положил нож на стол, но руку все время держал рядом. Что, если все же… Это можно сделать в мгновение ока, однако охранники тут же набросятся на него, и что он выиграет?

Более того, так мог поступить зверь, не человек. В отличие от этого мерзавца, испанского епископа, де Шальяк обладал умом, который стоило сохранить для человечества.

«И я до мозга костей устал от всех этих смертей, — признался сам себе Алехандро. — Нет, должен быть другой способ».

Он убрал руку от ножа и вздохнул.

— Мои странствия — история долгая и печальная. Вряд ли она развлечет вас.

Однако де Шальяк широко улыбнулся.

— А вот я думаю иначе — если вы не изменились с тех пор, когда мы разговаривали с вами в последний раз. Однако я вижу признаки того, что некоторые качества по-прежнему при вас. Вы все еще человек-загадка. Иначе откуда та Рукопись, которая была с вами, когда я нашел вас?

При упоминании о рукописи на лице Алехандро возникло выражение тревоги.

— Не бойтесь, — продолжал де Шальяк. — Вы не можете не понимать, что я больше, чем кто-либо другой, пекусь о сохранности таких вещей. И буду обращаться с ней очень бережно.

Алехандро немного расслабился.

— Начните с Кентербери. Что было до этого, мне, в общем, известно. При любом европейском дворе вы услышали бы немало песен, слагаемых о вас трубадурами. Вы стали чем-то вроде легенды, знаете ли.

Гильом Каль выжидал, пока совсем стемнеет и парижане, по крайней мере те, у кого есть чем подкрепиться, разойдутся по домам на ужин.

— Даже в такие недобрые времена те, кто патрулирует улицы, сделают перерыв, чтобы немного перекусить, — сказал он. — Париж не до конца утратил свою цивилизованность.

Тем не менее у него хватило ума не входить через главные ворота Дома с колоннами,[17] где Этьен Марсель жил после того, как стал купеческим старшиной и парижским прево; искушать судьбу не имело смысла. Вместо этого они прокрались к двери кухни, заглянули в окно и увидели служанку, стоящую у плиты и старательно помешивающую содержимое железного горшка.

Гильом трижды постучал по стеклу. Однако служанка повернула голову не к окну, а к двери; на ее лице возникло выражение радостного ожидания.

— Наверное, у нее есть любовник, — прошептал он. — Думаю, стук — это их условный сигнал.

Так оно, скорее всего, и было, поскольку девушка быстро вытерла о фартук руки и пригладила волосы.

— Держи наготове свой нож, — велел Гильом Кэт.

— Гильом! — в ужасе прошептала она. — Это же просто девушка! Она даже моложе меня…

— Я не собираюсь причинить ей вред, хочу просто припугнуть ее. Убеждать и одновременно угрожать ей ножом я не могу. Все, что от нее требуется, — это чтобы она отвела нас к Марселю.

— Ты что, не знаешь Марселя в лицо?

— Никогда не встречался с ним, хотя мы и братья по духу.

Больше Кэт не успела сказать ни слова, потому что девушка распахнула кухонную дверь, выглянула из нее и вышла наружу, предвкушая, что ее заключат в объятия.

Не дав ей издать ни звука, Гильом схватил служанку и зажал ей рот рукой.

— Нож! — приказал он.

Кэт вытащила его из чулка и, заметно нервничая, ткнула девушке под нос. Глаза той расширились от ужаса, и, к удивлению Кэт, она не заметила, как дрожит рука с ножом.

— Марсель дома? — грубым шепотом спросил Гильом.

Поскольку его рука все еще прикрывала ей рот, девушка истово закивала.

— Отведи нас к нему, — потребовал он. — Я не хочу причинять тебе вреда, но меня никто не должен видеть, и, защищаясь, я пойду на все. Сейчас я уберу руку, но если закричишь, тебе будет очень больно, не сомневайся.

Повинуясь молчаливому приказу спутника, Кэт прижала кончик ножа к шее девушки сзади. Гильом убрал руку, перехватил нож, свел руки служанки за спиной и подтолкнул ее вперед.

— Веди нас.

По узкой, темной лестнице она повела их в глубь освещенного факелами особняка, и там, в большом зале, они увидели сидящего к ним спиной человека. Он склонился над каким-то пергаментом, читая при свете ярко горящих свечей.

— Мсье прево, — пролепетала девушка.

— Да? — рассеянно ответил он.

— Здесь к вам… гости пришли.

Этьен Марсель отложил письмо, повернул голову и, увидев, кто захватил служанку, резко встал, твердо глядя на пришельцев и положив руку на рукоять короткого меча.

— Отпустите ее! — приказал он. — Только трус прячется за женщиной.

— Я не трус, мсье, и пришел к вам с добром. Однако откуда мне знать, какая встреча меня ожидает? Вот я и постарался, чтобы все прошло гладко. Никто не пострадает, уверяю вас.

Гильом отпустил руки девушки, она тут же отскочила от него и в страхе прижалась к хозяину. Гильом вскинул руки, показывая, что у него только нож, и сделал знак Кэт, стоящей у него за спиной. Она взяла маленький нож и сунула его за чулок.

— Вы Марсель, так я понимаю, — сказал Гильом.

Этьен Марсель, все еще не убирая руку с меча, кивнул в знак подтверждения.

— А вы кто?

— Я Гильом Каль.

Марсель с радостным видом протянул ему руку.

— Бог мой! — воскликнул он, энергично встряхивая руку Каля. — Вот уж кого я меньше всего ожидал увидеть здесь! — Он повернулся к недоумевающей служанке. — Не стой, принеси вина, да побольше!

Она выбежала исполнять поручение, а Марсель указал им на кресла.

— Наконец-то Бог решил, что нам пора встретиться.

Как можно описать это время, даже имея своим собеседником человека с таким острым умом, как де Шальяк? Все, что Алехандро видел; все места, где побывал; ад на земле — или, может, это и есть небеса? Ему встречались такие дикие комбинации того и другого, какие прежде казались невозможными…

Видя нерешительность Алехандро, де Шальяк задал вопрос, на который нельзя было не ответить:

— Как вы рискнули взять с собой ребенка?

Вопрос вывел Алехандро из состояния задумчивой меланхолии.

— Потому что и она, и ее няня умоляли меня сделать это. Обе страшились гнева Изабеллы, и, думаю, не без оснований. — Он поглядел в глаза де Шальяку. — Вы были правы, предостерегая насчет Изабеллы. Мне следовало быть бдительнее.

Де Шальяк цинично усмехнулся.

— Даже Адам не сумел распознать змею.

Услышав этот комментарий, Алехандро сдержанно улыбнулся и продолжил свой рассказ.

— Покинув Англию, мы постоянно перемещались; где бы мы ни оказывались, везде на глаза нам попадались английские солдаты. Знаю, у них много других причин находиться во Франции, но меня не покидала мысль, что они ищут нас. Я не мог позволить Кэт — так зовут девочку — говорить, поскольку она могла выдать себя. Она была очаровательным, очень разговорчивым ребенком, и меня сильно огорчала необходимость заставлять ее помалкивать.

— Вы, похоже, тепло относитесь к ней.

Алехандро вздохнул.

— Как если бы она была моей дочерью. Я уже отчаялся вложить свою душу в собственное дитя, поэтому она очень много значит для меня.

Может, под воздействием вина, но де Шальяк больше не язвил; скорее, в нем ощущалось сочувствие.

— Но вы же еще молоды, — сказал он. — По крайней мере, гораздо моложе меня. И конечно, если мы сумеем пережить это ужасное время, ничто не мешает нам обзавестись детьми. В Париже полным-полно беременных женщин, хотя один Бог знает, многие ли из них доживут до родов. Однако жизнь продолжается, доктор, как всегда было и, если Бог пожелает, всегда будет. И хотя многие говорят, что евреев следует уничтожить раз и навсегда, я с этим не согласен. В Божьем мире есть место для всех. Недаром Бог позаботился о том, чтобы Ной прихватил в свой ковчег каждой твари по паре. А раз так, вряд ли в Его планы входило полное изничтожение евреев.

Дружеская атмосфера, возникшая между ними, при этих словах растворилась без следа.

«Значит, мы для него «твари», животные, — подумал Алехандро. — Однако ясно одно — убивать меня он не собирается. И то хорошо. Но что дальше? Какие у него планы относительно меня?»

— И если уж евреям суждено плодиться и размножаться, — закончил де Шальяк, — я предпочел бы, чтобы они были похожи на вас.

— То есть не выглядели и не вели себя как евреи?

— Чтобы они были людьми умными и здравомыслящими. Людьми, которые понимают мир и то, каким он должен быть.

— Мир должен быть лучше, — заметил Алехандро.

— Вы правы, коллега. Такое впечатление, будто мы все, и христиане, и евреи, игрушки в руках Сатаны, который со злобной радостью смотрит на нас с высоты. Я верю, что со временем это изменится… Однако продолжайте свой рассказ.

Преодолев снова охватившую его нерешительность, Алехандро так и сделал.

— После первой зимы мы отправились в Страсбург.

— О! — Де Шальяк грустно покачал головой. — Очень печально — то, что случилось там.

— Думаю, это еще мягко сказано. Помрачение ума, так будет вернее. Но как ни назови эту трагедию, оставаться там мы не могли. Отправились в Париж и некоторое время жили в Болоте среди евреев.

— Вы были здесь, в Париже?

Алехандро кивнул.

— А потом снова сбежали на север.

— Куда именно?

— Легче назвать место, где мы не были, — со вздохом ответил Алехандро. — Поселиться в какой-нибудь деревне и тем самым выдать себя мы никак не могли. Смотрите! Вот они мы, презренный еврей, сбежавший от английской принцессы, и незаконная дочь короля Эдуарда, похищенная по собственному настоянию у ее жестокого отца! У кого при виде такой пары возникло бы любое другое желание, кроме как получить за нас выкуп?

— Тогда как же вы жили? Уж конечно, никто не пустил бы вас к себе.

— В заброшенных домах никогда недостатка не было. Мы всегда выбирали самый уединенный и оставались там до тех пор, пока, как казалось, нас не заметили. Тогда мы перебирались в следующий, унося с собой все, что имели, а это не так уж много, как вам известно, поскольку все мое богатство сейчас у вас.

Де Шальяк хмыкнул.

— Ну, не так уж и мало. У вас есть золото, часть которого, не сомневаюсь, вы получили еще от моего святого патрона. Вы, евреи, бережливый народ.

— Да — когда иначе не выживешь.

— И вы все это время не практиковали медицину? В вашей сумке есть кое-какие превосходные инструменты.

— Очень мало, — с сожалением ответил Алехандро.

Де Шальяк откинулся в кресле.

— Видите? Вы впустую растратили свой дар.

— Я передал мой дар девочке, научив ее всему, что знал сам, — возразил Алехандро. — Она стала прекрасной целительницей. И если кто-то всерьез нуждался в моей помощи, я всегда оказывал ее. Однако каждый раз, когда после этого о нас становилось известно, мы были вынуждены снова бежать. Риск того, что нас поймают, слишком увеличивался.

— Возможно, вам нет причин так уж волноваться из-за этого, по крайней мере теперь. — Де Шальяк наклонился вперед, опершись подбородком на сложенные руки. — Я расскажу вам, что слышал от своих шпионов. Первый год охота на вас действительно велась активно, в особенности пока был жив Клемент. Он, естественно, был разочарован, когда узнал, кто вы такой на самом деле; и хотя некоторые называли его приверженцем евреев, его не покидало чувство, что, послав вас в Англию, он каким-то образом унизил себя. Я, конечно, пытался защищать вас, как мог, подчеркивая, что вы очень успешно справились со своей миссией. Ни один член английской королевской семьи не умер от чумы. Тем не менее это его не успокоило.

— Значит, мы и вправду были в опасности.

— Какое-то время. Однако после смерти Клемента только Изабелла имела на вас зуб — ее отца гораздо больше занимали дела государства. Она еще несколько лет продолжала охотиться на вас, однако чем больше Эдуард втягивался во все продолжавшуюся войну, тем меньше у него оставалось желания потакать ее прихотям.

— Ему всегда было трудно ей сопротивляться.

— Да. Он просто души в ней не чаял. Однако сейчас, по правде говоря, он мечтает об одном — как бы выдать Изабеллу замуж.

— Что? Она все еще не замужем? Но ведь ей сейчас, наверное, уже двадцать шесть или двадцать семь.

Де Шальяк рассмеялся.

— Почему это вас удивляет? Мегера королевских кровей все равно мегера. Она ухитрилась добиться согласия своего брата Эдуарда продолжить охоту на вас, а он бывает во Франции гораздо чаще отца. Он превратился в грозного воина… сейчас его называют Черным принцем — из-за доспехов, которые он предпочитает. Во время одного своего приезда сюда он расспрашивал меня о вас, но его интерес не показался мне искренним. Возникло чувство, будто он преследует вас только по настоянию сестры. Они по какой-то причине питают нежные чувства друг к другу.

— Знаю. Меня всегда это удивляло.

— Да уж. Так вот, он полностью отказался от охоты на вас. — Де Шальяк увидел выражение облегчения на лице Алехандро, и это ему не понравилось. — Однако их брат Лайонел совсем не в такой степени увлечен войной. Сейчас он в Париже, со всем своим семейством. Меня как-то вызывали оказать помощь его родным. У духовенства я вышел из милости, а вот королевским семействам все еще требуются мои услуги. — Увидев беспокойство на лице гостя, де Шальяк рассмеялся. — Не бойтесь. Лайонел вас не помнит. Я осторожно расспросил его об этом, вызвав, между прочим, немалое раздражение. Некоторые слуги, бывшие при нем в Виндзоре к концу вашего пребывания там, вот они, возможно, видели вас, но сам Лайонел во время разгара чумы был в Элтхеме с Гэддсдоном. И, отправляясь сюда, слуг он с собой не взял.

— Хм-м… Несравненный мастер Гэддсдон, — заметил Алехандро.

— Идиот, — отрезал де Шальяк. — Никто не в состоянии понять, почему Эдуард так верит ему.

«Привезите нам доказательства, — сказал Гэддсдон, когда Алехандро умолял его о встрече с королем Эдуардом, — и вас услышат».

— Он не поверил мне насчет крыс.

Де Шальяк ногтем выковырял застрявший между зубов кусочек мяса и наклонился вперед.

— Ах да, крысы. Простите, что я прежде насмехался над вами. На первый взгляд ваша теория показалась мне ужасно глупой, но я всегда готов выслушать доводы. Будьте любезны, изложите их. Я весь внимание.

— Как прикажете, — сказал Алехандро.

Вечерняя прохлада была приятна после жаркого дня, и парижане высыпали на улицы, однако Этьен Марсель и Гильом Каль остались дома, в духоте: слишком многое им нужно было срочно — и притом по секрету — обсудить.

Кэт страдала от жары вместе с ними, то и дело призывая их говорить тише, поскольку окна были широко открыты.

«Как быстро эти двое нашли общий язык, — думала она. — Только что познакомились, а уже спорят, точно закадычные Друзья».

— Наварра — всего лишь еще один дворянин, — настаивал Каль, — хотя и называет себя королем. Однако он и в самом деле может стать королем Франции, от чего нам всем придется несладко. По крайней мере, будет не лучше того, что у нас есть сейчас.

— Не согласен, друг мой. Он гораздо лучше нынешнего монарха. Сильнее, по крайней мере.

— Видел я доказательства его силы. Избавь нас от них Бог.

Марсель сердито нахмурился.

— Мы можем его использовать. Он готов сражаться с другими дворянами и сделает это за нас, и гораздо лучше, чем если бы мы стали действовать самостоятельно. Поэтому имеет смысл помочь ему в этом.

— Он злобный мерзавец, и ему нельзя доверять!

— Нет, ему можно доверять, пока он преследует собственные интересы и пока наши и его интересы совпадают.

— Не понимаю, как наши интересы могут совпадать? Он добьется того, что станет новым владыкой, причем гораздо более жестоким, чем тот слабовольный, который претендует на трон сейчас. И он не сделает ничего, чтобы остановить войну, поскольку она служит его целям! Это война всех со всеми: Иоанн[18] против Эдуарда, Наварра против дофина, крестьяне против дворян, дворяне друг против друга! Франция в состоянии полной анархии, в каком никогда не бывала прежде. Мы должны поднять восстание, пока есть шанс, и захватить власть!

— Все, что вы говорите, правильно, мсье Каль, но не слишком хорошо обдумано, — возразил Марсель. — Подумайте вот о чем: если мы пообещаем Наварре поддержку в его борьбе против дофина, дворянство передерется не на жизнь, а на смерть. При этом мы окажемся тут как тут и будем при оружии! Когда битва закончится, их число заметно сократится. Они ослабеют, и мы сможем нанести роковой удар.

Примерно то же самое излагала Гильому Кэт. И хотя ему претила идея поддерживать Наварру даже в собственных интересах, по всему выходило, что эта самая выгодная позиция для него и его людей, чтобы в конечном счете поднять восстание против Наварры.

— Должен признать, — сказал он, — что в этом есть смысл.

— Ну наконец-то мы пришли к согласию! — воскликнул Марсель и сделал знак служанке, которая, получив извинения от Гильома и Кэт за их грубое вторжение, стояла наготове. — Налей нам еще вина! Выпьем за то, чтобы дворяне перебили друг друга и оставили Францию нам!

Девушка подошла к столу и наполнила их бокалы.

Марсель произнес тост:

— За низвержение дворянства!

Они с Калем чокнулись.

— И за то, чтобы в конце концов Наварра тоже оказался в числе низвергнутых, — добавил Каль. — Клянусь, я скорее лишусь головы, чем назову его королем!

Марсель слегка приподнялся и погрозил ему пальцем.

— Мы используем его к своей выгоде, а вы глупец, если не понимаете, какой это умный ход!

Воздух, казалось, искрил от их споров. Они соглашались и тут же расходились во мнениях, оскорбляли друг друга и снова мирились. И пили, пили, пили.

«Истинные французы», — думала Кэт, глядя, как они соревнуются, кто кого переспорит и перепьет.

Они поднимали бокалы и осыпали друг друга проклятиями почти без передышки, перебрасываясь теориями мятежа, словно горячими угольями, и каждый новый удар порождал еще более мощный ответ. В конце концов Кэт не смогла больше держать язык за зубами.

— Джентльмены! — воскликнула она. — Вы же, что ни говори, сражаетесь на одной стороне! Мсье Марсель прав, и Гильом прав. Но, мне кажется, Каль чуть больше прав.

— Видите? — взревел Каль. — Даже женщина в состоянии понять.

Марсель с трудом разлепил полузакрытые глаза и уставился на нее.

— А? Что за чушь несет ваша служанка?

— Эта «служанка» своими глазами видела, что творит Наварра, — ответила Кэт. — И на месте любого крестьянина я скорее вступила бы в сговор с дьяволом, чем согласилась зависеть от прихоти Карла Наваррского.

Марсель вперил в нее любопытный, пьяный взгляд.

— Но ты и есть крестьянка. И премиленькая, как мне кажется.

Каль с пьяным видом подмигнул Кэт и поднял бокал.

— Тост за прекрасную служанку!

Она не знала, как это воспринять, то ли с благодарностью, то ли как оскорбление.

Они выпили за нее, а потом спор разгорелся с новой силой — по мере того как все больше затмевался разум. В конце концов Кэт снова не выдержала и вскинула руки.

— Господа! — прошипела она. — В вас говорит только вино и потому слова почти лишены смысла!

Марсель пьяно воззрился на нее.

— Прекрасная и дерзкая. — Он перевел мутный взгляд на Каля. — Где, говорите, вы нашли ее?

Каль взял Кэт за руку и притянул к себе. Какое-то время она сопротивлялась, но в конце концов оказалась у него на коленях.

— Она не служанка, — с гордостью заявил он. — Она целительница. И мне доверил позаботиться о ней ее отец.

Кэт пронзил ужас. Неужели Гильом настолько пьян, что выдаст ее?

Однако Марсель громко расхохотался и хлопнул ладонями по столу.

— Ну конечно! Просто с пьяных глаз я принял ее за не столь уж давний плод трудов какой-то повитухи. Она же чистый младенец на вид. Свеженькая, розовая и пухленькая, как новорожденная, разве нет?

Кэт вспыхнула от стыда и возмущения. Как смеют эти пьяные дурни рассуждать с такой легкостью о ее призвании и вообще говорить о ней так, словно она их не слышит? Она переводила яростный взгляд с одного на другого. Гильом ничего не замечал, поскольку глаза у него уже смотрели в разные стороны.

Марсель снова рассмеялся.

— Ладно, пьяным дурням и впрямь пора спать.

Он сделал попытку встать, но потом решил, что не стоит трудиться. Рухнул в кресло, опустил голову на руки, закрыл глаза и спустя несколько мгновений захрапел.

Служанка унесла бокалы и вернулась с парой зажженных свечей, с видом искреннего неодобрения перевела взгляд с одного мужчины на другого и презрительно покачала головой.

— Идите за мной, — сказала она Кэт, — и своего джентльмена ведите.

— Он не мой джентльмен. — Кэт высвободилась из объятий Гильома, слезла с его колен и с трудом, то толчками, то рывками, заставила встать на ноги. — В данный момент он больше похож на куль муки, и толку от него столько же.

— Я не куль муки, — пьяно пробормотал он.

Кэт закинула его руку себе на плечи, стараясь не вдыхать запах немытого тела и крепкого красного вина, и вслед за служанкой повела Каля вверх по узкой лестнице.

В крошечной комнатке на самом верху не было ничего, кроме кровати с соломенным тюфяком и ночного горшка в углу. Здесь даже едва хватало места, чтобы воспользоваться им. Увидев выражение смятения на лице Кэт, служанка сказала:

— Больше ничего нет, только комната господина.

«Куда этот самый господин нынче ночью не попадет, разве что его туда отнесут. И служанке это явно не по силам. Значит, в его просторной постели будет нежиться какой-то слуга, а мне придется ютиться тут, рядом с этой пьяной свиньей».

— Пожалуйста, помоги мне затащить его на постель, — попросила Кэт.

Общими усилиями молодые женщины ухитрились взгромоздить могучего Каля на соломенный тюфяк. Кэт распахнула ставни маленького окна.

— Сможешь принести немного воды и кусок ткани? Я не в состоянии лечь рядом с этим псом, пока хоть немного не приведу его в порядок, а ведь мне нужно встать с петухами.

Мария — так звали служанку — принесла то, о чем ее просили, и удалилась, наградив Кэт иронической сестринской улыбкой.

— Приятно провести время, мадемуазель.

Оставшись наедине со своим бесславным героем, Кэт с великими трудностями принялась раздевать его, поднимая при необходимости руки, ноги и рывками стаскивая предметы одежды. С сапогами возникли особые трудности, поскольку старая кожа за долгие годы приняла форму ног. Встав в конце постели, Кэт тянула и тянула, освобождая сначала одну ногу, потом другую; обе покрылись волдырями и ссадинами от долгого путешествия. Как и ее собственные ноги, хотя она носила не такую тесную обувь. Штаны пришлось расшнуровывать, и когда она этим занималась, Гильом пьяно пытался увернуться, так что одной рукой ей пришлось придерживать его, чтобы он не ерзал. Когда она через голову стягивала с него жакет, волосы зацепились за разлохматившиеся пряди поношенного наряда, которому, безусловно, требовалась серьезная починка, если Каль и дальше собирался его носить. Одежда была грязная, пропотевшая и жутко воняла, и Кэт сложила ее около окна. Француз лежал на тюфяке, обнаженный и беспомощный, даже не осознавая, какую добрую услугу оказала ему молодая женщина, которой, повернись судьба по-другому…

Кэт разглядывала его в свете свечи, восхищаясь сильным телом и чувствуя, как пылают щеки. Неожиданно ей показалось, что в комнате очень жарко. Кэт окунула пальцы в кувшин с водой и смочила лоб, но это мало помогло.

Если бы père увидел ее сейчас… что бы он сказал? Отругал бы за то, что она раздела беднягу и глазела на него, зная, что он лишен возможности прикрыться?

«Он понял бы. Ведь это все ради опрятности, а père так любит опрятность…»

В комнату проник лунный луч, и Кэт задула свечи; теперь скромность Гильома была уязвлена не так сильно. Налив воды в чашу, девушка смочила в ней ткань, отжала ее и начала смывать грязь с мужского тела.

Он застонал во сне, и она подумала, что, может, прикосновение влажной тряпки его беспокоит. Однако, наклонившись, она разглядела, что, хотя его глаза по-прежнему закрыты, на губах расплылась блаженная улыбка.

«Прохлада воды приятна его коже», — рассудила она, страстно желая поскорее вымыться самой.

Она продолжала трудиться над ним и уже добралась до груди, когда ее внимание привлекло какое-то движение.

«Бог мой, — подумала она, — так вот что имеют в виду, говоря о…»

Она сидела, с настороженным восхищением глядя, как поднимается плоть Гильома, и чувствуя прилив тепла в той части тела, где никогда прежде его не ощущала. Она всмотрелась в его лицо, но он полностью погрузился в свой пьяный мир. Очень медленно, чувствуя, как дрожат пальцы, она протянула руку и прикоснулась к вздыбившейся плоти.

Внезапно эта часть его тела снова пришла в движение. Кэт отдернула руку и прижала ее к груди.

Однако пальцы все еще сохраняли ощущение его кожи. Кэт вытянула руку и внимательно всмотрелась в нее. Она выглядела, как и раньше, — ее собственная, хорошо знакомая рука. Тем не менее ощущение было какое-то новое.

Вздрогнув, она как можно лучше прополоскала грязную тряпку, вылила в окно использованную воду и налила в чашу свежую. Сняла одежду и вымылась сама, время от времени оглядываясь через плечо на своего нежданного «кавалера». Натянула нижнюю сорочку и легла, и, когда солома при этом зашелестела, Гильом потянулся к ней, как будто это была самая естественная вещь — обнять ее. На миг он приоткрыл глаза и невнятно пробормотал:

— Я сплю или и впрямь обнимаю тебя?

После короткой паузы она ответила:

— От тебя несло, и я тебя вымыла. Нам предложили всего одну постель.

Вид у него сделался смущенный.

Рука Гильома на ее плече была теплой, прикосновение нежным, и вопреки собственной воле Кэт почувствовала к нему расположение. Однако она тут же взяла себя в руки и сказала строго:

— У нас нет выбора, придется спать вместе. Я верю в твое благородство, а иначе мне придется вылить на тебя остатки воды.

— Что ты… — забормотал он. — Я могу поклясться…

Кэт приложила палец к его губам.

— Ты пьян, Гильом, — прошептала она. — Давай спи дальше.

Он закрыл глаза и начал засыпать.

— Пьян… да… ты права… — Он произносил слова так невнятно, что она едва понимала их, однако последняя фраза прозвучала на удивление разборчиво: — А ты прекрасна.

Почувствовав, что сыт, Алехандро невольно ощутил себя виноватым при мысли о Кэт, которая, может быть, в этот момент бродит голодная где-то по улицам, пока он объедается в роскошном особняке.

«Где она сейчас? Понимает ли этот грубый француз, как следует о ней заботиться?»

Еще он задавался вопросом, стыдится ли хоть отчасти де Шальяк богатства своего стола, когда крестьяне по всей стране голодают, и решил, что вряд ли: не тот он человек, чтобы обременять себя подобными вещами.

«Но он, безусловно, хочет услышать от меня слова восхищения».

— Благодарю за гостеприимство, — сказал Алехандро, с трудом преодолевая чувство горечи. — Такого я не ел со времен пребывания при дворе Эдуарда.

— Я польщен, доктор, поскольку Эдуард известен своим гостеприимством. — Де Шальяк вскинул бровь. — Конечно, вы и сами могли бы жить очень даже неплохо.

«А теперь не смогу, поскольку мое богатство в твоих руках, и ты, надо думать, воспользуешься им сам».

— Это не проблема экономии, — сказал Алехандро. — Я не хотел привлекать внимание вызывающим поведением.

— Расходование денег на еду вряд ли можно счесть вызывающим поведением. Не забывайте, вы во Франции. Здесь все питаются так хорошо, как могут. Одни лучше, другие хуже, конечно.

Алехандро спрашивал себя, имеет ли де Шальяк вообще представление о царящем во Франции голоде. Гнев заклокотал внутри, однако каким-то чудом он сумел сдержать его усилием воли, внешне оставаясь спокойным. Единственное, что его по-настоящему волновало сейчас, это как сбежать и встретиться с Кэт. И если не удастся вернуть свое золото, что же… так тому и быть. Он выживет.

Да, есть же еще книга Авраама, как с ней? Несомненно, де Шальяк понимает ее ценность и будет обращаться с ней бережно, но если она останется у него, люди, для которых она предназначена, так и не узнают скрытых в ней сокровищ мудрости.

«Может, он все же вернет ее мне…»

Нет. Глупо даже спрашивать. Де Шальяк ни за что не согласится.

«Однако без помощи еврея секреты книги останутся для него за семью печатями, а единственный еврей, который у него есть, это я».

Какой смысл спорить с самим собой, когда рядом сидит человек, от которого…

— Рукопись, которая была при мне, — начал Алехандро, тщательно подбирая слова.

— Ах да. — Де Шальяк откинулся в кресле, ожидая продолжения.

— Она очень много для меня значит.

— Прекрасная книга, должен признать, но, как мне представляется, не более ценная, чем любая другая. В чем ее значение?

Де Шальяк снова играл с ним, это ясно, поскольку даже переведенного отрывка достаточно, чтобы понять природу скрытых в книге секретов.

«Он хочет услышать это от меня».

— В ней сокрыто послание мудрости, предназначенное для моих соотечественников.

— Послание от вашего бога?

— Нет.

— Тогда от кого? — В голосе де Шальяка внезапно послышались нотки раздражения.

Алехандро молчал.

— Повторяю вопрос: от кого?

— Не знаю я, от кого! — почти прокричал Алехандро. — Знаю лишь, что ее написал человек по имени Авраам, который называет себя священником или левитом.

— На некоторых страницах есть алхимические символы, коллега. Этот Авраам… он разбирается в искусстве алхимии?

— Я расшифровал недостаточно, чтобы ответить на ваш вопрос.

Некоторое время элегантный француз с задумчивым видом сидел в резном кресле и глядел в пространство, по-видимому забыв о госте. Потом он поднялся и начал расхаживать по комнате, но в конце концов остановился и посмотрел на Алехандро.

— Завтра я приглашу кое-каких гостей отобедать со мной. Среди них будет человек, знакомый с искусством алхимии.

Алехандро вперил в де Шальяка ледяной взгляд.

«Завтра? — подумал он. — Нет, не завтра, поскольку завтра я сбегу отсюда, даже если это будет стоить мне сломанной ноги».

Вслух же он сказал:

— Как пожелаете. Буду с нетерпением ждать.

Когда сменившиеся охранники снова отвели Алехандро в крошечную комнатушку, он с великим огорчением обнаружил, что окно заколочено редкими деревянными планками. Работа явно была сделана на скорую руку, плотник даже оставил на полу маленькие обрезки дерева. Алехандро поднял один из них и повертел в пальцах.

«Значит, де Шальяк намерен и дальше держать меня здесь, — подумал он. — Властям выдавать не собирается».

Горький смех сорвался с его губ.

«Сейчас и властей-то никаких нет».

Он попытался выглянуть наружу, но голова не пролезала между планками.

«По крайней мере, одно он мне оставил, — мелькнула горькая мысль. — Вид на реку. Значит, остается и надежда».

Двенадцать

Птицы. Солнечный свет. Запах кофе.

«Вчера, прежде чем уйти, Том запрограммировал кофеварку, — подумала Джейни, испытывая жгучую благодарность к нему. Мелькнула мысль, удивившая ее саму: — Жаль, что его здесь нет, а то снова приготовил бы завтрак».

Но потом ее внимание привлек изумительный аромат свежеиспеченных оладий.

«Он остался».

Эта мысль была неожиданно приятна. Может, спал на кушетке. Она надела поверх ночной рубашки халат и пошла на запах — в кухню.

На столе тарелка с золотистыми оладьями, на которых таял кусочек масла, рядом — кружка с кофе, накрытая блюдцем. И около нее лежала записка.

«Звонил Брюс… Я тебя люблю».

Джейни вытянула записку на длину руки, прочла ее.

И тут услышала шум в гостиной.

— Том?

Никакого ответа. Сжимая в руке записку и рассчитывая услышать «доброе утро», Джейни направилась в гостиную, большую, полную света комнату с высоким потолком.

Однако это оказался не Том, давний друг и адвокат. Вместо него она увидела абсолютно незнакомую молодую женщину, лет, наверное, двадцати с небольшим; если память не изменяла Джейни, она никогда ее прежде не видела, и уж точно не в своем доме. Негромко напевая, девушка приводила в порядок остатки вчерашнего разгрома. Длинноногая, худощавая, с густыми, вьющимися светлыми волосами, перевязанными банданой, и в фартуке. На вид добродушная, деятельная — ни дать ни взять хозяйка или служанка за домашней работой.

Тем не менее она была тут посторонняя. Джейни потрясенно выругалась и, все еще сжимая в руке записку, бегом вернулась на кухню в поисках чего-нибудь режущего, колющего… в общем, достаточно устрашающего.

Девушка выронила вещи, которые только что подняла, и бросилась следом.

— Постойте!

Оказавшись на кухне, незнакомка увидела Джейни, вскинувшую в поднятой руке блестящий изогнутый нож.

— Убирайтесь отсюда!

— Нет, постойте, это совсем не то, что вы думаете…

— Вам мало того, что вы унесли в прошлый раз?

Джейни взмахнула ножом.

— Доктор Кроув, подождите минуточку… я не вор… может, вы положите…

Джейни снова взмахнула ножом, на этот раз более угрожающе. Молодая женщина в страхе отшатнулась.

— Кто вы?

Возникла напряженная пауза.

— Я задавала вам тот же вопрос.

— Никаких вопросов вы мне не задавали. Мы никогда не встречались прежде.

— Лично нет. Пожалуйста, положите нож.

— Нет — пока вы не объясните мне, какого черта делаете здесь. — Голос Джейни дрожал от страха, но она не собиралась сдавать позиции. — И я сама буду решать, использовать его или нет.

Девушка отступила чуть дальше, оборонительным жестом выставив перед собой руки.

— Не бойтесь, — негромко сказала она.

— Что?

— Я сказала: не бойтесь.

Электронная почта. Видимо, именно эта девушка отправила ей то послание.

— О господи!

Джейни и девушка, не отрываясь, смотрели друг на друга. Спустя несколько мгновений Джейни медленно положила нож на стол, не отнимая, однако, руки от его рукоятки и взглядом говоря незнакомке: «Не делайте никаких глупостей».

Девушка выдохнула; чувствовалось, что несколько мгновений она вообще боялась дышать. Снова продемонстрировав пустые руки, она сказала:

— Я безоружна. У меня нет даже пилки для ногтей.

Это, однако, никак не объясняло ее присутствие здесь.

— Продолжайте, — сказала Джейни.

— Хорошо. Просто… расслабьтесь. Меня зовут Кристина Вогел. — Она настороженно сделала шаг вперед и протянула Джейни руку. — Я давно жду встречи с вами.

Джейни не была готова пожимать незнакомке руку; она отступила и поплотнее запахнула халат.

Вогел. Ну конечно.

— Значит, это вы…

Кристина улыбнулась.

— Да, все правильно.

— Что вы делаете у меня в кухне?

Как если бы этот вопрос удивил ее, Кристина сделала жест в сторону тарелки с оладьями и кофейной кружки.

— Я приготовила вам завтрак, — с невинным видом ответила она. — Подумала, что вы проголодаетесь. — Она повернула голову в сторону гостиной. — И еще я подумала, что стоит немного убраться, но как раз хотела разбудить вас, потому что есть вещи, которые не знаю, куда класть, да и оладьи были уже готовы…

— Остановитесь. Просто остановитесь. — В сознании Джейни вспыхнул образ: она просыпается и обнаруживает стоящую над ней незнакомку. И не успокаивал даже тот факт, что Кристина казалась такой… молодой. — Я хочу знать, как вы оказались здесь.

— Просто толкнула дверь. Она оказалась незаперта.

«Незаперта? Невозможно, — подумала Джейни. — Том в жизни не оставил бы дверь незапертой».

Она прищурилась, подозрительно глядя на девушку.

— Это Том послал вас?

— Кто такой Том?

Проснувшись, Джейни испытывала почти зверский голод, но утренние события так ошеломили ее, что она лишь отщипнула оладью, даже не почувствовав ее вкуса. Записка Тома с ее очаровательной двусмысленностью была мгновенно забыта.

В конце концов Джейни удалось добиться более или менее внятного ответа.

— Лагерь «Мейр», — сказала Кристина. — Вот почему я здесь. Своими расспросами вы попали не в бровь, а в глаз. Нужно же было что-то сделать в ответ.

— Но… вас кто-то послал или это ваша собственная инициатива?

— Нет, меня послали. — Кристина отпила глоток кофе.

— Кто?

— Вы правда хотите это знать?

— Конечно!

— Мне очень жаль… пока я не могу вам ответить. Сначала нужно кое-что выяснить. У вас.

Джейни сердито смотрела на свою гостью. Какое нахальство, какая бесцеремонность!

«Какое бесстрашие, — подумала она. — И как сильно девушка похожа на Бетси!»

— Если вам известно о моих расспросах насчет лагеря, вы, надо думать, пристально следили за мной.

— На самом деле — нет. На самом деле это вы нашли нас. Вы заглянули на некий веб-сайт, а мы просто отследили это.

— Думаю, его посещают множество людей.

— Вы единственная, у кого нет детей.

Выждав, пока утихнет боль, вызванная этим замечанием, Джейни сказала:

— Бросьте. Уверена, на этот сайт не раз натыкались люди, не имеющие к тому серьезных оснований.

— Натыкались, смотрели и уходили. Вы же проглядели другие связанные с ним сайты. И один даже распечатали.

Джейни почувствовала, как подскочило давление.

— Значит, вы отслеживали мои поиски в Сети… отсюда явно следует, что вы очень много обо мне знаете.

— Кое-что. То, что можно узнать таким способом. Однако у компьютеров есть свои ограничения, знаете ли. Нам по-прежнему непонятно, каким образом вы вышли на лагерь «Мейр».

— Вышла? Я не выходила на него. Мне о нем рассказали, а я просто проверила эти сведения, потому что делаю кое-что для мальчика, когда-то отдыхавшего там.

В глазах Кристины промелькнуло выражение понимания; Джейни даже подумала, что вот-вот услышит имя Абрахама Прайвеса. Однако она была разочарована. Кристина сказала лишь:

— Вы распечатали сайт с мальчиком в инвалидной коляске. Из вашего резюме нам известно…

— Постойте-ка… Вы все время говорите «нам», «мы»… Кто эти «мы»?

Кристина Вогел, по-видимому, не привыкла, чтобы ее перебивали, и не испытывала удовольствия по этому поводу.

— Минуточку, — с нотками возмущения в голосе сказала она, — я боюсь потерять мысль. Как уже было сказано, мы ознакомились с вашим резюме, с другими вашими работами и пришли к выводу, что вы умная женщина и основательный, наблюдательный ученый. Ваши труды в области нейрохирургии можно назвать блестящими. Кстати, в связи со всем этим мы считаем позором тот факт, что у вас возникла проблема с возобновлением лицензии.

Джейни поражение смотрела на молодую женщину, продолжающую детально излагать ее, Джейни, историю.

— А что касается исследования почвы в Лондоне… насколько я могу судить, это просто замечательная работа. Очень впечатляющая.

— Я ее пока не публиковала.

Кристина на секунду растерялась.

— Да? Как бы то ни было, я ее читала, понятия не имея, что она не опубликована.

— Она на жестком диске моего компьютера. Того самого, который украли. И на моем рабочем компьютере, и еще отпечатанная копия хранится у моего адвоката.

— Ну, в общем, не важно, каким образом…

— Напротив, важно. Для меня, по крайней мере.

Вымученно улыбнувшись, Кристина продолжала гнуть свою линию, пропустив мимо ушей выпады Джейни.

— Не важно, каким образом мы узнали о ваших качествах ученого. Важно, что узнали. И естественно, сделали вывод, что, заинтересовавшись лагерем «Мейр», вы сложили два и два и получили пятьдесят три. Или любую другую сумму.

— Это можно допустить.

Джейни устремила долгий взгляд на сидящую напротив молодую женщину, не в силах отделаться от мысли, что ее собственной дочери Бетси через месяц исполнилось бы двадцать — если бы она не пала жертвой чумы.

«Этой девушке примерно столько же».

Джейни попыталась представить себе Бетси, сидящую за кухонным столом совершенно незнакомой женщины, к которой она явилась без приглашения, и чувствующей себя при этом абсолютно спокойно. А что? Картина казалась вполне реальной. Бетси была энергичным ребенком, просто судьба не дала ей возможности полностью раскрыть свой потенциал.

И откуда такая юная женщина черпает свое бесстрашие? Многие пережившие Вспышки молодые люди стали более смелыми, даже более жесткими… в их среде огромным успехом пользуются всякие культы силы. Но можно ли сказать, что этой девушке присуща жесткость?

«Нет. Смелость — да; сила, может быть».

Однако не жесткость. Напротив, здесь ощущалась даже некоторая уязвимость, некоторая жажда одобрения.

— Думаю, пора объяснить наконец, кто такие «мы».

Кристина выглядела сбитой с толку.

— Мы?

— Да, мы. Вы только что говорили: «мы узнали то, мы узнали это, мы сделали вывод…» и прочее. Я спрашиваю, кто такие «мы».

— Ну-у…

— Не можете вспомнить?

У Кристины сделался такой вид, точно она усиленно напрягает память. Как будто, пока Джейни задумалась, она мысленно уплыла куда-то.

Потом ее лицо озарил свет понимания.

— Ох, да! Мы.

Оправившись от своего недолгого забытья, Кристина сделала глубокий вдох, как бы готовясь произнести речь. Однако ее объяснение оказалось таким коротким и механическим, что у Джейни сложилось впечатление, будто оно было тщательно заготовлено заранее и заучено наизусть.

— Мы — агентство обеспокоенных граждан-добровольцев, занимающееся расследованием случаев, которые, возможно, связаны с незаконными генетическими манипуляциями.

«Простенько, но со вкусом», — подумала Джейни.

— Правительственное агентство?

Вопрос, казалось, почти оскорбил Кристину.

— Нет, нет. Частное. Полностью независимое. Добровольцы, как я сказала.

— Кто вас спонсирует?

Девушка ответила не сразу, как бы решая, что именно сказать; складывалось впечатление, что этот вопрос не был предусмотрен сценарием.

— У нас есть свои методы. — Вот и все, что она выдала в конце концов. — Но пусть это вас не беспокоит, по крайней мере в данный момент.

— Меня это беспокоит, что бы вы ни думали по этому поводу. Точно так же, как меня беспокоит, каким образом вы получили доступ к моим лондонским запискам. Однако еще больше и прежде всего меня беспокоит, зачем вообще вы здесь. Это никак не может быть данью моей научной проницательности. И плохо верится, что вас прислал кто-то из лагеря «Мейр».

— Вот это уж точно нет.

— Значит, вам что-то от меня нужно.

— М-м… да.

— И что именно?

— Мы хотим, чтобы вы кое-что для нас сделали.

«Вот это сюрприз».

— Что именно?

— Небольшое расследование.

— Я не специалист по расследованиям. Безусловно, есть множество людей, гораздо более сведущих в этой сфере. Почему бы вам не обратиться к ним?

— Потому что мы не доверяем никому из них.

— А мне доверяете?

— Да. Вас нам… рекомендовали.

— Вы не будете возражать, если я поинтересуюсь кто?

— Думаю, на данном этапе раскрывать это неразумно.

«Она играет со мной, как кошка с мышкой. Какая нелепость!»

— Ох, бога ради…

Кристина просто отмахнулась от возражений Джейни.

— У нас есть собственная база данных, и кое-какие люди в ней помечены как возможные жертвы генетических манипуляций. Вы наткнулись на некоторых из них, и у вас достаточно умения, чтобы помочь нам выяснить, что на самом деле происходит.

— Но я не генетик.

— Это несущественно. Я неплохо знакома с генетикой. У нас есть и другие люди, которые помогут разобраться с той информацией, которую вы добудете в…

— В Большой базе, надо полагать?

Кристина кивнула, достала из кармана маленький сложенный листок бумаги, развернула его и прочла, что там написано.

— Абрахам Прайвес. Можно только поражаться точности вашей интуиции. Вот мы и решили, что стоит присмотреться к вам. И когда присмотрелись, нам понравилось то, что мы увидели.

Джейни сделала жест в сторону гостиной.

— Можно было действовать поделикатнее.

— В чем мы проявили неделикатность?

— Прошлой ночью… это проникновение.

— Это не мы, — очень взвешенно и серьезно ответила Кристина. — Это как раз то, почему я сегодня здесь. Мы пришли к выводу, что ждать больше нельзя.

Поначалу Джейни не верила, что Кристина и ее группа не имеют отношения к событиям прошлой ночи, однако девушка стояла на своем. И потом, почти против воли и уж точно вопреки здравому смыслу, Джейни начала прислушиваться к ее доводам.

— Тогда кто это мог быть?

— Вот этого мы не знаем, хотя очень хотели бы знать. Слишком уж много совпадений: вы находите способ тайком добыть данные, и компьютер с этими данными оказывается единственной вещью, которую тут же украли в вашем доме. — Кристина наклонилась вперед, с вызовом глядя в глаза Джейни. — У вас есть умение, мотивация и упорство, чтобы выяснить, кто старается защитить секреты лагеря «Мейр» и почему. Однако я должна предостеречь вас — возможно, это дело опасное. Если вы решите помочь нам, на что мы очень надеемся, вам на всякий случай следует привести свои дела в порядок.

Джейни снова насторожилась.

— По-вашему, кто-то может попытаться причинить мне вред?

— Скорее всего, не физически. Однако вам лучше копировать все материалы и то, что у вас есть ценного, хранить в надежном месте. Просто на всякий случай.

— Когда я должна сообщить вам о результатах?

— Как можно быстрее.

— Как мне связаться с вами?

— Мы сами с вами свяжемся.

И на этом Кристина отбыла, уехала в маленьком автомобиле, который ночью припарковала на подъездной дорожке.

Провожая его взглядом, Джейни спрашивала себя, во что ввязывается.

Потом она сидела на кухне, собираясь с мыслями. Записка от Брюса, написанная Томом, по-прежнему лежала на столе. Джейни уставилась на нее, словно ожидая, что та заговорит. Однако записка стоически молчала и даже еще больше запутывала ситуацию.

Это не было их обычное время звонка, но ей очень требовалось разобраться в том, что происходит. По счастью, Брюс все еще был у себя в офисе.

— Ты не поверишь, что произошло за последние двадцать четыре часа.

Брюс выслушал ее, не перебивая. По ее возбужденному тону было ясно — она рассчитывает, что он поймет, насколько притягательна для нее вся эта история в целом. Однако его реакция охладила ее энтузиазм.

— Я знаю, тебе не понравится то, что я скажу, — заявил он, — но мне все это совсем не нравится. На протяжении двух дней в твоем доме дважды объявляются незнакомцы. Кто-то «приглядывается» к тебе. Джейни… я обеспокоен… все это очень странно, и, по-моему, тебе следует быть менее опрометчивой. Такое впечатление, что ты готова погрузиться в это дело с головой. Может, разумнее выйти из игры… раздобыть визу, куда получится, и убраться к чертям подальше. Плюнуть на свою работу и просто уехать. Куда угодно.

— Брюс, о чем ты говоришь? Я не могу просто уехать… в смысле, я с радостью плюнула бы на свою работу, но вот все остальное… Нет, я не могу просто сбежать.

— Почему?

— Потому что… потому что у меня есть чувство ответственности, вот почему.

— Ради чего такого уж важного стоит подвергать себя опасности?

«Ради счастья делать что-то, имеющее смысл, — вспыхнуло в ее сознании. — Ради выброса адреналина, которым это сопровождается. Ради Абрахама Прайвеса, а может, и ради других мальчиков».

Однако ничего этого она не сказала.

— Прежде всего я вовсе не уверена, что мне угрожает реальная опасность.

— Человек мертв, в твой дом вломились. Появляется очаровательная незнакомка — по чистой случайности, разумеется, возраста твоей покойной дочери, что, конечно, глубоко затрагивает твои чувства, и пытается втянуть тебя во что-то, сильно отдающее нарушением законности. Это опасно.

— Со мной все будет в порядке, я в состоянии позаботиться о себе…

— А как насчет нас? Если у тебя возникнут новые проблемы, это затронет нас обоих. Не исключено, что тогда мы вообще не сможем быть вместе… ты этого хочешь?

По ее мнению, она достаточно ясно дала ему понять, что жаждет их воссоединения. Как только ему могла прийти в голову мысль, что это для нее не важно? То, что он заговорил об этом, ужасно нервировало.

— Нет, конечно нет, — ответила она после паузы. — А как насчет моей ответственности по отношению к самой себе? Это Может стать чем-то, что я хочу делать. Вот почему это так… важно.

— Знаю. Ты ненавидишь свою нынешнюю работу, я понимаю. Но ты же знаешь, это временно, пока не наладится нормальная жизнь.

— Не похоже, что это произойдет скоро.

— Джейни, пожалуйста, брось все это.

— Брюс… пожалуйста, не проси меня об этом. Я уже влезла во все это.

Услышав его вздох, она почти обрадовалась, что он не видит ее.

— Том оставил тебе записку, как я его просил?

— Да.

— Там все чистая правда. Я люблю тебя и просто хочу, чтобы все у нас было хорошо.

Закончив разговор, Джейни скомкала записку и бросила ее в мусорную корзину. Настало время привести в порядок свои дела, как выразилась Кристина.

Сначала она позвонила в хранилище еврейских книг. Майра Росс ужасно обрадовалась тому, что услышала.

— В любое время, — сказала она. — Позвоните мне, как только дневник будет у вас. — В ее голосе послышались восторженные нотки. — Это замечательно, просто замечательно! Жду с нетерпением.

Позвонив Тому и убедившись, что он в офисе, Джейни потратила драгоценное топливо на поездку к нему. Она взяла с собой целую сумку личных вещей, главным образом драгоценностей: обручальное кольцо, подаренное ныне покойным мужем, кое-какие недорогие, но бесценные для нее безделки, оставшиеся от матери, тоже павшей жертвой чумы, бабушкин серебряный сервиз. Маленький конверт с молочными зубами Бетси и локоном ее золотистых волос. Еще один диск с копией фотоальбома и коллекцией домашних видеозаписей, где была запечатлена ее жизнь до того, как все пошло прахом.

— Мне понадобится сейф побольше, если ты и дальше будешь приносить свои вещи, — заявил Том, когда она приехала. — Может, тебе просто переехать сюда?

— Жаль, я не влезу в сейф, а то стоило бы обдумать эту идею. Послушай, Том, когда я в последний раз меняла свое завещание?

— Три месяца назад.

— Ох, ну да. Я забыла.

На лице Тома возникло выражение беспокойства.

— Голова у тебя сейчас, конечно, забита, но обычно ты не забываешь о вещах такого рода, так что для меня удивительно…

Это замечание заставило Джейни вспомнить о сбое в памяти Кристины Вогел.

Может, это заразно?

— И копии моих страховых полисов тоже у тебя?

Лицо Тома еще больше омрачилось.

— Ты о чем-то недоговариваешь, да? Ты еще вчера сказала, что хочешь поговорить. Сейчас у меня есть время.

Джейни смотрела на него, спрашивая себя, стоит ли рассказывать об утреннем событии. Она доверяла ему все; почему не это?

— Нет, — в конце концов ответила она, хотя испытывала странное чувство печали, произнося это слово. — Все, в общем, свелось к пустякам. Просто от усталости разыгралось воображение. — Она улыбнулась. — Ты же меня знаешь. Всего лишь страх перед еще одной ночью. Не хочу, чтобы пропали важные для меня вещи. Иногда я думаю, это будет все, что останется у меня, когда я состарюсь. Если состарюсь.

— Может, ты немножко паникерша?

— Нет, — твердо ответила она. — Не думаю.