/ / Language: Русский / Genre:sf_fantasy / Series: Трон дракона

Империя звёзд

Элисон Бэрд

Камень Звезд… Таинственное сокровище, обладающее великой магической силой. Согласно древнему пророчеству, тот, кто обладает Камнем Звезд, держит в своих руках судьбу мира… Пророчество — это всего лишь красивая легенда? Но в мрачные времена, когда безумный тиран-завоеватель и его союзник — принц драконов-оборотней, владеющий могущественной драконьей магией, — собирают огромную армию, готовую вторгнуться в мирные земли, — времени на поиски истины в легенде остается все меньше. Юные храбрецы, уже неоднократно спасавшие жизнь противостоящей Тьме принцессы Эйлии, принимают командование над армией последних защитников Света — а сама принцесса вступает в смертельно опасную игру с принцем драконов…

Элисон Бэрд

«Империя звёзд»

ПРОЛОГ

(Выдержки из «Истории Арайнии» Мауриана)

Нам, изучающим эти анналы, трудно представить себе описанные в них события и персонажи — настолько фантастичны для нас эти события, настолько далеки и даже богоподобны действующие в них лица. Однако мы не должны упускать из виду, что эти существа были такими же людьми, как мы, — по крайней мере внешне. Эйлия и Дамион, Морлин и Ана жили и дышали, знали слабости, сомнения и страхи, присущие нам, смертным. А потому главная задача любого хрониста той странной и чудесной эпохи — облечь эти имена плотью. Что до их истории, она приведена полностью в других источниках, нам же для наших целей достаточно будет краткого изложения.

Когда королева Эларайния, почитаемая на планете Арайния как воплощение богини этого мира, родила дочь, народ возрадовался, увидев в том осуществление пророчества: Трина Лиа, принцесса Звезд, родилась в смертном обличье, дабы избавить вселенную от козней темного бога Модриана-Валдура. Когда принцесса Элмирия была еще совсем крошкой, мать увезла ее с родной планеты и с помощью волшебства перенесла на соседнюю планету Мера, чтобы укрыть от опасности, ибо Морлин, воплощение Валдура, знал, что когда-нибудь она бросит вызов его владычеству. Кроме того, именно на Мере лежал Камень Звезд. Только этот волшебный самоцвет мог дать Трине Лиа силу победить предвечного ее врага. Но во время прибытия на Меру королева Эларайния пропала, и маленькая принцесса осталась не на попечении благочестивых монахов острова Яна, как полагали впоследствии и друзья, и враги, но куда севернее — на берегах Большого острова, где ее нашла бедная семья — корабельщик и его жена. Они приняли найденыша и воспитали как свою дочь. Став старше, девочка не стала доискиваться до своего происхождения, потому что приемные родители не мешали ей верить, что они ее истинные отец и мать.

На семнадцатом году Эйлия (как назвали девушку) со многими другими островитянами пустилась в путь, спасаясь от вторжения армий царя Халазара — зимбурийского тирана. Вместе со своей семьей Эйлия обрела убежище в стране Маурайнин, и в Королевской Академии Раймара она впервые встретила Дамиона Атариэля — священника Веры Орендиловой. Девушка тайно влюбилась в него, хотя такая любовь была запретной, но она не гадала тогда, что волею судьбы их жизненные пути переплетутся.

И многих еще связал с ней рок. Среди них была пожилая женщина, известная только под именем Ана, жившая в прибрежных горах и слывшая ведьмой. Ковен, который возглавляла Ана, на самом деле был группой немереев — чародеев и ясновидцев, хранивших магию прежних дней. Это Ана рассказала отцу Дамиону об обычаях немереев и о предназначенной правительнице, которая когда-нибудь снизойдет со звезд. В то время Триной Лиа считали девушку по имени Лорелин, успевшую вместе с Дамионом покинуть остров Яна, когда туда вторглись орды зимбурийцев. Дамион впоследствии снова пришел на помощь Лорелин, когда принц-чародей Морлин, называвший себя тогда именем Мандрагор, похитил ее и заключил в глубине развалин старейшей крепости Маурайнии.

После этого зимбурийский царь, веривший, что судьба предназначила ему владеть Камнем Звезд и победить Трину Лиа, захватил в плен Лорелин, а с нею Дамиона, Ану и Эйлию. Со своими пленниками он пустился в дальний путь к забытому далекому острову Тринисия, ибо там лежал священный самоцвет, ждущий, чтобы им завладели либо Трина Лиа, либо поборник темного бога Валдура. Но Ана своим волшебством освободила пленников после высадки на остров, и они сбежали. С ними ушел Йомар, раб-полукровка, ненавидевший своих зимбурийских хозяев и обрадовавшийся возможности лишить их добычи. Камень лежал среди руин священного города Лиамара, высоко на вершине Священной горы Элендор, и Лорелин с ее отрядом были решительно настроены найти его, опередив зимбурийцев.

Но путь их был полон опасностей. Им угрожали не только мстительный царь и его солдаты, но и уродливые злобные зверолюди, жившие на острове, и драконы, устроившие себе логово на вершине Элендора. Морлин, волшебством принявший облик громадного дракона, впоследствии возглавил нападение на отряд Аны. Ибо желание его было в том, чтобы никто никогда не приблизился к Камню, не пробудил его чудодейственной силы.

Но, хотя ему удалось отделить Ану от ее подопечных и хотя он сражался с Йомаром и Дамионом в пещере, где хранил он Камень, и сумел снова похитить юную Лорелин, планы его были разрушены Эйлией. Девушка, которую он считал безобидной дочерью корабельщика, сумела одна пробраться в пещеру и взять оттуда священный Камень. Ей помогал в бегстве с Элендора огромный золотистый дракон, слуга небесного царства, освобожденный ею от цепи, которой связал его Морлин. Полубожественные Стражи, чьим священным долгом было хранить Камень, пока не придет владеть им Трина Лиа, спасли ее оставшихся спутников. Все они пронеслись через небеса и встретились на далекой Арайнии — в мире, который для них был до того всего лишь мифом.

Морлин встретил их там и еще раз попытался бросить им вызов, не давая войти в королевский дворец Халмирион. Но тут, под удивленными взглядами своих спутников, Эйлия извлекла Камень Звезд и освободила его силу, которая обратила в бегство мага-дракона. Так открылась ее истинная суть, и на глазах народа Арайнии она вернулась на свой трон.

Но впереди ждали бесчисленные опасности, потому что Эйлия не уничтожила своего предвечного врага, и на других мирах много было жестоких и сильных созданий, которых мог он призвать себе на помощь в битве с нею.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ТРИНА ЛИА

1. ПРИНЦ ДРАКОНОВ

Огненно-красный дракон вырвался из Эфира в верхних слоях атмосферы, сверкнул в небесах планеты красной вспышкой, которую вряд ли можно было разглядеть в многоцветных переливах полярных сияний. Земли под ним лежали безмолвные и тихие, скованные льдом зимней тьмы. Ничто не шевелилось здесь, кроме него да нескольких скрытно передвигающихся созданий в укрытых снегом лесах, и еще — далеких сполохов северного сияния. Нечувствительный к морозу, пробирающему до костей, он летел к своей цели — одиноко стоящей горе, будто судьбою выделенной для той роли, которую суждено ей было играть в истории. Двойная гранитная вершина ее не достигала той высоты, что у пронизывающих облака окрестных пиков, но куда выше была ее слава. В давние дни называли ее Элендор, Священная гора.

Для народа элеев, жившего когда-то ниже в долине, эти два пика стояли часовыми — пара огромных зверей или сторожевых великанов, надзирающих за городом, что находился между ними на вершине горы. Но давно уже лежал в развалинах Лиамар, и только обломки степ и зданий выступали кое-где из тени. Ничего уже не охраняли каменные часовые, и давно уже не было людей на этом острове. Все легендарные сокровища элеев лежали грудой в огромной пещере в толще горы: их поместили туда много веков назад, и теперь, когда древняя раса исчезла, дракон объявил их своими.

Он спланировал на более низкую из двух вершин, сложил крылья и стал смотреть на развалины.

В небе над ним раздались крики, высокие и дикие: другие лоананы — небесные драконы — приветствовали его на лету, признавая его власть. Он был для них Тринолоанан — господин и повелитель. Они считали его одним из своих. И никто не догадывался о его родстве с теми, кто жил когда-то внизу, в городе, никто не знал, что даже в этом облике он обладает душой человека. Тайну своей двойной природы он хранил так же ревниво, как груду своих сокровищ. Но в этом облике она терзала и мучила его, будто тело его и разум боролись друг с другом, стараясь друг от друга избавиться. Когда-то он жил человеком среди людей, наследником далекого царства, принцем Морлином из Маурайнии. В той далекой стране до сих пор знали его имя, история его стала легендой.

Он помнил времена, когда город внизу кипел жизнью, ибо он был стар, по крайней мере по людскому счету: пять веков прошло с его рождения, хотя по драконьим меркам он еще и зрелости не достиг, и даже в человеческом облике сохранил живость молодости. Здесь, в Лиамаре, элей хранили Камень Звезд, который ценили превыше других сокровищ: зачарованный камень богов, упавший с Небес в последней великой битве. На самом деле город вырос вокруг него, храмы, дома и укрепления расходились концентрическими кругами от того места, где он упал. Но пуст был сейчас Лиамар — оправа, лишенная своей драгоценности. Дракон был здесь, в Тринисии, когда обрушился на мир дождь комет, и без сожаления смотрел он, как превращается в развалины царство элеев. Камень изъяли из святилища и спрятали в потаенной пещере. И там хранил его дракон, когда ушли люди, и поставил других драконов охранять Камень в свое отсутствие. И там лежал Камень веками… пока не рухнули все планы дракона.

Ему вспомнились другие картины, более недавние. Он видел солдат далекой земли, преследующих двух мужчин и одну старуху, которая несла в руке Камень Звезд. Крылатые звери — не драконы, но странные создания, полуорлы-полульвы, — склонялись над вооруженными людьми, а те бежали за пленниками, стремящимися на крышу главного храма. Прогнав преследователей, крылатые взяли носительницу Камня и ее спутников и унесли прочь, в безопасное место. Последней он видел девушку, бегущую по вершине высокого пика, напротив места, где он сейчас расположился, и за ней тоже гнались солдаты. На его глазах она покинула гору на спине золотого дракона, опережая стрелы своих врагов.

Образы таяли перед его внутренним взором, призраки возвращались в прошлое.

Трина Лиа. Пятьсот лет была она для него безликой фигурой, провозвещенным противником, как говорили воспитавшие его зимбурийские жрецы. За протекшие столетия он мог и забыть о ней, но теперь смутные угрозы стали явью. И все же на эти пугающие мысли накладывались его воспоминания об этой девушке, которую он впервые встретил в Маурайнии, потом снова на острове Тринисия: обыкновенная с виду девчонка, бесхитростная, наивная, совершенно не ведающая о своем предназначении. Но в руках старой Аны и ее заговорщиков-чародеев юная Эйлия испортится, из нее тщательно скуют живое оружие, которое когда-нибудь станет угрожать царству слуг бога Валдура и — если следует верить пророчеству — его, Морлина, собственной жизни. И у нее здесь нет выбора. В глазах немереев она обречена своей судьбе так же верно, как и он, и нет ни у кого из них иного выхода, кроме смерти другого. Он должен найти способ вытащить ее из ее родного мира в другой, где сила ее не будет столь велика. Пророчество гласит, что она явится на Меру со своей армией, дабы вырвать этот мир из рук слуг Валдура. Если бы он только мог поторопить ее, заставить попытаться выполнить пророчество раньше, чем разовьется ее сила, тогда он мог бы и победить ее.

Дракон взмыл с пика и воспарил в небо на крыльях цвета пламени, будто пытаясь оставить за спиной собственные мысли. Ибо если бы он продолжал свои размышления, то мог бы и пожалеть Эйлию, а жалость в борьбе — та роскошь, которой он себе позволить не может. Он и так потратил ценное время на эти мрачные раздумья. Другие драконы развернулись и попытались последовать за ним, но он предостерег их рычанием, и они неохотно удалились. Его ждал далекий путь, ждали союзники, которых надо обрести далеко за замерзшим морем. Быстрее любого ветра этого мира летел он на юг, и солнце вернулось на небо, но он летел и летел, почти не останавливаясь, чтобы отдохнуть. Позади остались вращающиеся звезды полюса, склонилась над ним луна в тропиках и наконец остановилась, перевернутая, посреди ярко горящих созвездий Антиподов.

В Зимбуре, на вершине самой высокой башни каменной твердыни, творил заклинание царь Халазар.

Стояла ночь, и комната была погружена в тень. В окне сверкали звезды — единственный источник света помимо нескольких оплывших свечей. Их неровный свет играл на россыпи любопытных предметов на полках вдоль стен: переплетенные тома по некромантии, пучки сухих трав, деревянные жезлы, астролябии и планетарии, хрустальные шары разных размеров. Были там кости птиц и животных, несколько человеческих черепов безмолвно смотрели пустыми глазницами из темных углов. На большом дубовом столе выстроились все инструменты алхимического ремесла: пробирки, кол бы, тигли, но все это было покрыто пылью и затянуто паутиной. Владыка Зимбуры сидел на полу посреди комнаты, скрестив ноги. Распущенные черные волосы и борода, чуть тронутые сединой, изборожденное морщинами лицо, ставшее несколько мясистым от подступающей старости. Рука его, которой он кровью чертил магический круг на полу, никак не хотела перестать дрожать. Заклинание было новым, и слишком многое зависело от его успеха.

— Ахатал, азгарал, Гурушакан рамак та-вир… Заклинание вызова призрака Гуруши, древнего царя-демона Зимбуры: для необходимой работы не годился бы ни один младший дух. Если Халазар не добьется успеха, то он точно не та аватара, которую ищет его народ.

Все было неладно в его молодой империи. Северные равнины и леса, бывшие ранее страной Шурканой, принадлежали ему, с их обильным урожаем зерна и древесины. Но шурканские бандиты, обосновавшиеся в горах, продолжали досаждать его войскам. Архипелаги Каана принадлежали ему, но на западе лежал непокоренный континент. Народы этого континента победили его народ в древней битве и могут опять это сделать. Ему принадлежал северный остров Тринисия, но океаны, отделявшие его от Зимбуры, непроходимы зимой, и населен этот остров лишь страшными и враждебными дикарями. Возрождающаяся Зимбурийская империя растянулась до предела своих сил, тонкая, уязвимая, и немногочисленные ее войска не способны контролировать беспокойное и горячее население покоренных стран.

А теперь даже в столице, Фелизии, вспыхивают голодные бунты и восстания, как очаги лесных пожаров. Позарез нужны союзники, но нет их ни одного во всем этом мире. И потому Халазар обратил взгляд к единственному другому миру, о котором он знал: к миру духов. День и ночь творил он заклинания, предназначенные для вызова сверхъестественной помощи. Но ни один дух пока не ответил на его призыв, ни один даже самый мелкий бесенок или инкуб.

Много лет уже верил Халазар, что он не простой смертный, а земное воплощение бога — и не какого-нибудь мелкого божка, но величайшего из всех божеств, главного бога своего народа: Валдура Великого. Годами он ни разу не усомнился в собственной божественности. Мальчиком он улыбался про себя, когда слышал, как жрецы Валдура говорят о грядущем воплощении бога, и знал, что он и есть это воплощение, что он уже пришел. Он презирал своего предшественника, царя Зедекару, даже когда служил ему, поскольку этот монарх просто прикидывался божественным, чтобы увлекать толпу. Восстав вместе с соратниками против правления Зедекары, Халазар не сомневался в победе и не удивился, когда обрел ее. И когда ему сообщили, что Камень Звезд — зачарованный самоцвет, предназначенный во владение аватаре Валдура, — наконец найден, он в этом увидел лишь еще один знак, что предназначение его близко.

Но он утерял Камень. Его захватила какая-то старуха, ведьма, обладающая властью вызывать устрашающих крылатых джиннов с небес, и среди ее спутников была девушка, называющая себя Триной Лиа, дочерью царицы Ночи, воплотившейся в человеческом облике. Когда они сбежали, Халазар вернулся домой и впал в отчаяние, но потом его осенило, что и это было в пророчестве — другие боги пантеона готовы были на все, чтобы не дать Валдуру взять верх, и Трина Лиа — выбранный ими воин. Аватара Валдура должна противостать ей — и разве тогда ее появление не является подтверждением его сути?

Но если он и есть аватара, шептал мучающий его внутренний голос, почему же он не смог призвать джиннов себе на помощь? Разве воплощенный Валдур не должен обладать властью и над миром духов? Может быть, он все же не Валдур?

И эта мысль не давала ему покоя, пока он бодрствовал. Он обратился к некромантии, ища совета у духов умерших, которые, как всем известно, посвящены в тайны, недоступные живым. Много месяцев он произносил заклинания над трупами (их нетрудно было найти в беспокойной стране), но ни одного не заставил говорить. Сейчас, в растущем отчаянии, он обратился к другому виду некромантии — вызову духов из загробного царства.

Во время произнесения заклинания ему вдруг показалось, что в комнате что-то шелестит, но он не решился прервать ритуал. И только закончив заклинание должным образом, Халазар опустил руки и открыл глаза. Комната осталась пустой и безмолвной, как и была. Выругавшись, он встал и готов был уже выйти из магического круга, но какое-то едва слышное движение в углу заставило его резко обернуться.

В темноте у дальней стены стояла фигура: высокий человек — или тень человека, облаченного в плащ с капюшоном темнее той тени, в которой он стоял. Дверь была заперта изнутри на засов, и пришелец не мог через нее войти. Окно открыто, но на четырнадцатом этаже над землей и на гладких стенах башни никакой опоры не было. Халазар стоял, разинув рот, а пришелец беззвучно двинулся к нему. Безбородое лицо под капюшоном было бледнее смерти, а глаза призрака горели желтым огнем, и под этим неземным светом царь содрогнулся. Дух, без сомнения, не мог быть Гурушей: не зимбурийское лицо было под капюшоном.

— Прочь! Изыди! — закричал Халазар, съежившись в круге. — Изыди, я не призывал тебя!

Призрак откинул капюшон, и длинные волосы цвета львиной гривы рассыпались по плечам.

— Брось, Халазар, — произнес незнакомец глубоким вибрирующим голосом. — Не в том ты положении, чтобы отвергать какую бы то ни было помощь. Будь разумен.

— Кто ты? — просипел царь, не имея возможности отступить далее, не покидая круга.

— Морлин мое имя, — ответил призрак. — Я был принцем великой славы в давние времена. Наверняка даже вы здесь, в Зимбуре, обо мне слышали?

Морлин. Темный принц-чародей Маурайнии, мертвый уже пять веков. Даже обливаясь потом и дрожа перед этим странным явлением, Халазар ощутил мгновенную вспышку восторга. Он вызвал призрака! Не того, которого стремился вызвать, но все равно — настоящего призрака, и великого — дух воина и архимага! Еле слышный победный смешок слетел с его трясущихся губ.

— Ну? — произнесло видение, складывая закрытые плащом руки на груди. — Тебе нечего сказать мне, царь, когда я явился к тебе? Что ты хотел бы, чтобы я сделал?

— Сокруши… сокруши моих врагов, — прохрипел Халазар.

— Работа не малая. У тебя их, кажется, в избытке. — Назвавший себя Морлином медленно обошел периметр магического круга, и огненные глаза его, не отрываясь, насмешливо смотрели на Халазара. — Начать мне с шурканцев? С Западного Содружества? И уж не стоит упоминать тех, кто здесь, в Зимбуре, строит планы на твой трон? Да, еще эта мелочишка с Триной Лиа.

Халазар пугливо вертелся, стараясь все время быть лицом к Морлину. В книге заклинаний говорилось, что духи всегда послушны своему заклинателю, но вот этот как-то никакого уважения не выказывал.

— Чем ты можешь мне помочь? — спросил он, вложив в голос толику властности.

— Мы друг другу можем помочь, Халазар. Объединиться против нашего общего врага. Я не питаю любви к Трине Лиа и рад буду видеть гибель ее и ее соратников. Примешь ты мое предложение?

Халазар в задумчивости смотрел на пришельца. Тяжело вздохнув, темный призрак шагнул вперед и весьма подчеркнуто поставил сапог внутрь круга крови. Царь с криком отшатнулся, но длинные пальцы сомкнулась у него на локте, не давая уйти. Он забился, обуреваемый ужасом и возмущением. Этого не может быть! Ни один дух не может войти в магический круг — и эти пальцы у него на руке явно из плоти и крови! Глядя в мертвенно-белое лицо, Халазар увидел, что «горящие» глаза просто отражают свечи, как у кошки, а на самом деле они золотистые, со щелевидными зрачками — глаза не джинна и не человека, но зверя.

— Кто ты такой?

— Твой союзник, Халазар Зимбурийский.

На миг Халазару подумалось, что он теряет сознание: стены закружились вокруг него. Потом он заморгал, оглушенный, не веря своим глазам. Комната исчезла, с ней исчез замок и, кажется, Зимбура тоже. Он и его нечеловеческий спутник летели в непостижимой тьме, пронизанной лишь серебряными точками звезд. Звезд над головой — и под ногами!

— Где мы? — дико вскрикнул царь.

— Не страшись, Халазар, — ты все еще в своей комнате, по крайней мере тело твое в ней. Мы теперь путешествуем духом сквозь великую пустоту, окружающую этот мир. Смотри.

Протянулась длинная рука, и Халазар, проследив за ней взглядом, увидел большой голубой шар, висящий в темноте и наполовину затененный.

— Это, царь, мир, который ты знаешь, — мир, который будет принадлежать тебе. А теперь — оглядись вокруг! Вот — великая Ночь, и звезды лежат в ней густо, как пыль. Они — солнца, и многие из них больше и ярче того солнца, которое ты знаешь, и многие окружены мирами, такими же, как твой. Как же мало твое честолюбие, если ты готов довольствоваться только одним миром! — Рука протянулась снова. — Далеко отсюда, так далеко, что тебе не видно, есть другое, меньшее солнце, вращающееся вокруг твоего, и вокруг него вращается планета Авар, в честь которой ты назван. Ты зря терял время, пытаясь призвать мелких бесенят земли и воздуха, когда великие духи, суверенные повелители сфер, ждут твоего призыва. Элазар, Эломбар — правитель планеты, кружащей вокруг красной звезды Утара, — все небесные рабы Валдура живут в этих высотах. Но у тебя есть здесь и враги.

И снова взмах руки в плаще.

— Видишь ли вон ту планету, возле солнца, — ту, что сияет так ярко бело-голубым светом?

— Я вижу ее, дух.

— Это Арайния, которую вы в своем мире зовете Утренней звездой. Но она тоже мир, планета, и там обитает величайший из твоих врагов.

И снова Халазар ощутил головокружение, снова заморгал и стал оглядываться. Звезды исчезли. Он стоял ясным днем в парке, среди пышной зелени, и ветвистые кроны колыхались на фоне неба, и вокруг были деревья в светлой зелени и распускающихся цветах. За ними высились башни города, да такого, который и не снился Халазару: огромный и просторный, выстроенный по какому-то плану, не окруженный защитной стеной. Изящные дома, парки, солнце играет в пылающих струях фонтанов.

Морлин повел его по дороге к воротам парка, вывел в город. Халазар шел как в забытьи. Хотя он вроде бы шагал, но ничего не ощущал под ногами, и ни он, ни его высокий спутник не отбрасывали тени. Улицы, по которым они шли, были полны людьми в одеждах ярких цветов, высокими, изящными людьми, подобных которым он в жизни не видел.

— Что это за город? — воскликнул Халазар, а странные люди проходили сквозь него, не задевая. — Я никогда не видел подобного…

Морлин повел его к воротам какого-то особняка.

— Смотри, — сказал он тихо. — Ворота золотые, Халазар, — из золота, которого в этом мире столько, что его даже на детские игрушки пускают. А вот столбы ворот, погруженные в мрамор, — видишь этот многоцветный узор, цвет очный рисунок? Приглядись, и ты увидишь, что каждый лист, каждый лепесток — это драгоценный камень: изумруд, рубин, ляпис-лазурь. Одни эти ворота стоят целого города Зимбуры, а ведь это всего лишь дом скромного купца.

Зимбурийский царь тщетно попытался вынуть блестящий изумрудный лепесток из оправы и выругался от досады, когда его призрачные пальцы прошли насквозь.

— Смотри! — Морлин махнул рукой в сторону крыш, и Халазар, подняв глаза, увидел огромный дворец с башнями, достигающими солнца, весь бронзовый и золотой. Он стоял на вершине высокого холма, как парусный корабль, оседлавший гребень волны. — Это, о царь, Халмирион — дворец величайшей волшебницы этого мира Трины Лиа. Она совсем не та простая девушка, которую ты встретил на Тринисии: это, я боюсь, была ошибка. Истинная принцесса обитает здесь: Эйлия Элмирия, дочь Эларайнии, королевы Ночи.

Халазар молчал, охваченный внезапным ужасом, и глядел на эти башни, такие яркие под солнцем, такие непоколебимые. Сколько раз уверял он себя, что его враг — всего лишь женщина, а значит, слабее его умом и телом. Встреться он с ней в битве один на один, наверняка успех был бы на его стороне. Но сейчас у него упало сердце. Кто может победить монарха такой силы, обладающего таким необозримым богатством? Ей вообще незачем с ним встречаться: наверняка она может послать сотню армий на одну его и полностью разгромить его на поле битвы. Да еще у нее есть союзники, вроде тех страшных джиннов, что видел он на Тринисии…

— Помоги мне, — сказал он, с трудом отводя взгляд от ненавистного зрелища. — Если есть у тебя сила, помоги мне победить эту злую колдунью!

— Мою помощь ты получишь, — ответил Морлин. — И помощь валеев, слуг Валдура в других сферах, кто ненавидит этот мир Арайнии и его обитателей так, как тебе и не снилось. Но у тебя тоже есть сила, Халазар: она в твоих армиях, в преданности, которую ты умеешь им внушать. Когда твои армии объединятся с армиями валеев, это будет сила, которой могут испугаться сами Небеса, о аватара Валдура! Этот мир настолько богат и прекрасен, насколько пустынна и безводна Зимбура. Лишь делай то, что я скажу тебе, и золото, драгоценности, леса и дичь этого мира, его народ — и его принцесса — все это будет твоим.

— Согласен! — вскричал царь.

И эхо этого крика отразилось от каменных стен его комнаты — он вернулся в свой дворец, в свое тело.

Халазар обернулся. Никакой фигуры в темном плаще с ним не было, и даже возник соблазн предположить, что это была иллюзия или сон. Но из-за окна снова раздался тот же шелестящий звук, будто крылья птицы взмахнули в ночном воздухе.

2. ПРИЗРАК НА ПИРУ

Кто я?

Она лежала неподвижно, мутными со сна глазами уставясь в белый балдахин. В первые дни здесь, в Халмирионе, она, просыпаясь, прежде всего думала, где она, а после этого приходил другой вопрос, куда более тревожный. На первый вопрос ответить было просто, как только полностью возвращалась память, и со временем он перестал возникать, но второй продолжал беспокоить. Она уже не была Эйлией Корабельщик, и от этого факта было не уйти, хотя она все еще цеплялась за это знакомое имя вместо истинного — Элмирия. Ощущение собственного «Я», такого же постоянного и привычного, как черты лица, улетело в миг, оставив девушку в растерянности и замешательстве. Эйлия Корабельщик была воспитана в ином мире в буквальном смысле слова, семьей, которую она до сих пор не могла считать чужой. Ее «родители» Нелла и Даннор, ее «двоюродные брат и сестра» — Джеймон и Джемма — теперь для нее утеряны. Они — на той стороне пустоты, через которую нет дорог, как через любое море, только куда более протяженной — такого расстояния она до сих пор себе и представить не могла. Но не только это отделяло ее от прежней семьи. Их не объединяла общая кровь — она всегда была чужой среди них.

И все равно она по ним скучала и беспокоилась о них. Ана ей сказала, что община немереев на Мере свяжется с ее приемной семьей и сообщит, что Эйлия в безопасности. Но им никогда не понять, где она сейчас, и, наверное, они о ней тоже беспокоятся — пусть даже Нелла с Даннором знали, что она не их родная дочь и когда-нибудь должна вернуться к своему роду. Эйлия вздохнула. Нелла и остальные первые сказали бы ей, как практичные островитяне, что нет толку лежать и обдумывать это снова и снова. Где бы она ни выросла, здесь ее родной мир, жизнь, которую ей теперь следует вести. Сегодня же — годовщина ее рождения, то есть официальное празднество, в котором она обязана принимать участие.

Эйлия выбралась из кровати, раздвинула белые шторы и встала, оглядывая свою спальню. Это была просторная круглая комната, повторяющая форму цветка, с окнами, выходящими на три стороны. На мраморном столике рядом с кроватью лежали игрушки из ее детства, которых Эйлия не помнила: заводная птица в золотой клетке, кукольный дом, построенный ремесленниками города, с миниатюрными окнами в свинцовых переплетах и крошечной мебелью. Игрушки стояли точно там, где она оставила их, когда мать увозила ее из дворца более двадцати лет назад. У Эйлии не хватало духу их убрать: это была связь с ее далеким прошлым. Ведь должны же у нее быть какие-то смутные воспоминания о тех днях? Не юный возраст, а душевное потрясение стерло ее ранние воспоминания — так говорили придворные врачи. Дело в том, что среди них — страшная память о бурном море, о пробитом тонущем корабле…

Эйлия оделась, подошла к глубокому окну и выглянула на улицу. Крыши дворца заполняли весь вид: нагромождение башен, куполов, золотых шпилей и флагштоков, где полоскались длинные флаги. Отсюда небо казалось совсем рядом, и ночью на нем сияли яркие звезды, маленькая голубая луна Мирия, и арка небес (на самом деле — система колец вокруг планеты) мерцающим мостом опоясывала небо от края до края. Эйлия жила в этом мире всего три его коротких года, но уже трудно было вспомнить время под другими небесами, лишенными таких чудес. Небесами с более тусклыми звездами, большой белой луной и без сияющей арки, где солнце казалось меньше, потому что не было так близко, и поднималось не на западе, а на востоке. Мир, где она была не Триной Лиа, провозвещенной правительницей элеев, но простой девушкой с Большого острова, для которой дворцы были несбыточной мечтой. До сих пор ей иногда казалось, что она — персонаж когда-то прочитанной книги, в которой негодяи подменили сына владетельного дворянина, годами жившего в роскоши, пока не вернулся истинный наследник.

— Я все еще жду, что появится настоящая Трина Лиа, — сознавалась она неохотно своим друзьям, — и выгонит меня из своего дворца.

Но она не говорила, что иногда ей этого очень хочется.

Несмотря на свой титул, она не была правителем в полном смысле слова. Титул у нее, как у ее отца, в основном означал почет. Высокий совет собирался в большом зале города, состоял из представителей всей Элдимии, территории и островов, и этот совет определял государственную политику. Вопросами духовными занимались религиозные вожди многочисленных вер Арайнии. На самом деле, как поняла с чувством унижения Эйлия, ей мало что оставалось делать, кроме как читать иногда речи (написанные другими), утверждать каждое действие совета (чистая формальность) и устраивать приемы для сановников. Население ее почти не видело: для людей она была так же далека, как луна, полубогиня, живущая во дворце на обнесенном стеной холме, недоступная людям этого мира. Во многих смыслах Эйлия и ее вассалы ступали по тонкому льду: до времени правления ее матери у народа Элдимии не было монархии, и хотя существовали высокородные и благородные семейства, их титулы также были всего лишь почетными и не давали реальной власти. Хотя все арайнийцы знали пророчество о Трине Лиа, некоторые считали его легендой или аллегорией. Такие люди хмурились, когда королеву Эларайнию провозгласили богиней после нескольких «чудес». Да, волшебные способности у нее были выдающиеся, но такие способности не так редки в этом мире, как на Мере.

Те, кто возражал против коронации и обожествления Эларайнии, испытали облегчение, когда она покинула планету, забрав с собой свою столь же почитаемую дочь. Возвращение Эйлии и восхождение ее на трон вызвало недовольство этой части граждан. Их возражения несколько ослабли, когда стало ясно, что Эйлия не собирается злоупотреблять своим положением в личных целях. Уж скорее она была испугана обожанием толпы. Быстро составили документ, ограничивающий ее влияние и гарантирующий, что она будет на самом деле только символом. Хотя все это не имело значения. Верующих было куда больше, чем неверующих, а первые повиновались бы любому эдикту, который ей бы захотелось издать, невзирая на любое сопротивление светских чиновников. Этот факт, как она с беспокойством отметила про себя, должен весьма тревожить некоторые политические силы, хотя она никак не собралась им пользоваться.

В башне поменьше рядом с ее башней находилась кордегардия, куда часто захаживали ее друзья Йомар и Лорелин поиграть в кости со свободными от службы гвардейцами, и Эйлия, завидев их в окно, высовывалась и звала их. Но сейчас их там не было. Дальше стояла круглая башня с высоким стрельчатым окном, выходившим навстречу ее окну: это была комната Дамиона. Ночью можно было видеть, как горит у него лампа, и знать, что он там. Эта мысль была приятной. Дамион… Она всегда представляла его себе таким, каким увидела его впервые в Церкви Паладинов: в белой рясе священника, сияющего в золотом свете, будто именно он, а не священный огонь в алтаре, был источником этого света. Сперва этот образ показался ей ангельским, а не человеческим. Но впоследствии она восхищалась не внешностью, а внутренним миром Дамиона: его добротой, храбростью, беззаветной преданностью друзьям. Когда-то она робко обожала его издалека, сейчас он стал ей другом дороже любого другого. И все же этого было мало.

Она подумала, где сейчас Дамион — у себя в комнате, в садах дворца или за стенами, в городе? Дамион в отличие от нее был волен идти куда хочет, Йомар и Лорелин — тоже. Эйлия надеялась, что хоть один из них во дворце, потому что ей сегодня хотелось дружеского общения. Ведь не скажешь же, что ей одиноко — во дворце с тремя сотнями придворных и слуг.

Она вышла из спальни и пошла по другим комнатам своих покоев. Все они были просторные и роскошно обставленные.

И все же Эйлия ходила по ним беспокойно, как заключенный по камере. Халмирион — клетка из бархата, мрамора и золота, и сегодня Эйлия сильнее обычного ощущала ее решетки. Она остановилась около трюмо взглянуть на отражение в золоченной раме. С прибытия на Арайнию девушка слегка выросла — эффект чуть более слабого тяготения планеты, — и арайнийское жаркое солнце добавило золота в волосы, хотя закрученные кончики (их Эйлия заметила с огорчением) все еще не хотели расти ниже талии. Она небрежно оделась в повседневное платье с высокой талией и простыми узкими рукавами, но сшито было платье из полотна цвета сапфира, более легкого, чем могло даже присниться девушке с острова.

Собака-имитатор, вытянувшаяся как меховой коврик на полу, подняла голову и посмотрела на Эйлию большими карими, почти человеческими глазами. Эйлия присела рядом, обняла массивную шею с густой рыжей шерстью и погладила длинную морду, очень похожую на собачью. Собака-имитатор — это арайнийский зверь, забавное сочетание собаки с обезьяной, который ценился за преданность и веселость. Эти создания можно было обучить любым фокусам и даже простой домашней работе — они ловко выполняли ее, действуя лапами, похожими на руки. Они же были идеальными игрушками и няньками для малышей, и этот когда-то был стражем Эйлии. Она его не помнила, но он явно не забыл молодую хозяйку.

— Гулять пойдем, Безни? — предложила Эйлия.

Зверь вскочил, размахивая хвостом.

Стоявшие в коридоре часовые в сине-золотых мундирах тут же вытянулись в струнку, вытаращив глаза.

— Ваше высочество! — прошелестели они, склоняя головы, когда она проходила.

Эйлия почувствовала их благоговение: Трина Лиа, официальная глава всех церквей Арайнии, номинальный глава государства, по верованиям большинства — смертная дочь воплощенной богини. Ей было неловко, идя по коридору, ощущать на себе их взгляды. Один из часовых был с виду не старше нее.

Возле первой двери справа она на секунду остановилась, перед тем как войти. Эти покои были так же изящно убраны, как ее собственные, с такими же фресками и лепными потолками. Розовые занавески висели на окнах и того же оттенка ковер покрывал пол. Воздух благоухал ароматом свежих лилий, поставленных в вазе на мраморный стол под большим ростовым портретом.

В этой комнате Эйлия родилась, и вполне естественно было прийти сюда в день рождения.

Она подошла к портрету и остановилась, разглядывая его. Изображенная на нем женщина вполне могла бы быть самой Эйлией — идеализированной Эйлией, более красивой, одухотворенной, безмятежной. Только глаза у этой женщины были синие, как платье, в которое Эйлия была одета, а не серо-фиолетовые, как у Эйлии, и восхитительные волосы до пят чуть посветлее. Но черты лица были будто отражением черт Эйлии, как и бледный цвет кожи, и изящная грациозная шея. Женщина на портрете стояла в садах дворца на фоне туманных синих цветов и зелени. Эларайния, провозглашенная королева Элдимии, названная элеями по имени богини, величайшая в истории волшебница. Глядящий на этот портрет тонул в его спокойствии, хотя для Эйлии он всегда отзывался и ноющей болью. Ее мать исчезла много лет назад на планете Мера, и большинство теперь склонялось к мысли, что она мертва.

Эта комната да локон белокурых волос, хранимый в украшенной раке в церкви, — вот и все, что осталось от королевы. Когда-то, когда никого рядом не было, Эйлия достала священную реликвию и прильнула щекой к мягкому шелку волос. На миг проснулись смутные воспоминания и впечатления раннего детства — длинные волосы цвета меда, щекочущие лицо, мягкая теплота объятий, в которых уютно устроилась девочка — когда-то, давным-давно. Глаза Эйлии затуманились.

— Она была красива, — внезапно произнес голос за спиной.

Эйлия обернулась. В дверях стоял отец.

— Прости, что помешал тебе, — сказал он. — Нет-нет, и не говори ничего больше. Я понимаю твои чувства.

Эйлия и король Тирон неловко замолчали. Им по-прежнему было слегка неуютно друг с другом — мешала пропасть времени и расстояния, проложенная между ними ее матерью. Трудно было восполнить столько упущенного времени.

— Она была красива, — повторил он после долгой паузы, входя в комнату. Темные глаза его со скорбью смотрели на портрет. — Но истинная красота была в ее душе: сострадание, доброта, мудрость. Они — они освещали ее, как свеча, вставленная в фонарь. Неудивительно, что люди считали ее богиней. Они превратили бы эту комнату в святилище, если бы я позволил. Но мне нужно было место, где я мог бы остаться наедине с ее памятью.

Эйлия нерешительно спросила:

— Отец… ты не думаешь, что она может быть еще жива?

Он положил руку ей на плечо.

— Мне хочется верить, что это так. Но разум подсказывает, что она не могла пережить крушение летающего корабля…

— Я тоже не должна была выжить, но я выжила. — Эйлия снова посмотрела на портрет. — И как бы могла я выжить одна, если была всего лишь младенцем, почти грудным? Если она погибла, как могла бы я выбраться на берег живой и невредимой?

— Не знаю. Это тайна, и может остаться тайной навсегда.

— Если бы я только лучше знала ее! — вырвалось у Эйлии.

Все ее знали, кажется, — отец, придворные, народ, даже собака-имитатор помнила ласковые руки королевы, видела ее прекрасное лицо. Клирики города провозглашали, что божественная Эларайния перешла обратно в царство бессмертных и духом осталась со своим народом, — так они утешали себя самих и верующих. Но Эйлии нужна была та смертная, что была ее матерью.

— Ты редко говоришь о ней, отец, — сказала она. — Я не спрашивала тебя, зная, что тебе больно вспоминать. Но я так мало о ней помню.

Тирон посмотрел на нее печально:

— Я всегда был эгоистичен. Ты потеряла мать, пусть даже я потерял жену, и твое право — знать о ней. Но если бы ты могла что-нибудь о ней вспомнить, дочь, ты бы поняла, почему мое горе о ней не утихает.

Он замолчал, и она подумала, что он ничего больше не скажет. Но он заговорил снова тихим голосом:

— Она жила на Южном берегу Элдимии, в диких полях — как все истинные элеи.

— Лесные элеи ведь сильно отличаются от городских? — спросила Эйлия.

— Да. В нашей части Элдимии волшебный народ жил среди мереев — истинных людей — много поколений, вступал с ними в браки и рожал детей смешанной крови, таких как мы. Но те, кто остался в лесах, с остальным человечеством контактов не имеют. Не ведут торговли, только для себя изготовляют украшения, которые и не думают продавать. Они даже не занимаются земледелием. Каждый берет для себя все, что ему нужно, прямо из леса. Он дает им фрукты и овощи, коренья и орехи, а многие травы, цветы и даже кора определенных деревьев обладают целительными свойствами. Одежду они изготовляют из волокнистых растений; кое-кто окрашивает их натуральными красителями, но в основном просто оставляют белыми.

Много лет назад я поехал туда путешествовать, чтобы больше о них узнать. Ушел глубоко в леса, даже в тень Хиелантии, страны Облаков…

— Я слышала о ней. Где это?

— Возле берега, где когда-то было широкое плоскогорье. За много веков его почти смыло дождями, остались лишь несколько громадных каменных столбов и плато. Давным-давно там жили древние, как гласят легенды, и еще множество странных тварей, зверей и птиц исчезли с тех пор с планеты. Элеи почитают эту страну как место обитания своей богини. Там жила твоя мать, у подножия одного из гороподобных столбов. Жилище ее было в пещере на обрыве, выстеленной мхом и укрытой вьющимися растениями. Неподалеку есть бухта, расцвеченная коралловыми рифами, и там она любила плавать по утрам. У нее не было родственников, не было друзей, кроме нескольких зверей, приходивших к ней, — у нее был дар привлекать к себе любых созданий, мохнатых или пернатых, с плавниками или чешуей. Лесные элеи почитали ее как божество — они воистину считали ее богиней и спрашивали ее совета о многом. Узнав о ней, я загорелся любопытством и тоже захотел ее найти.

Я полагал, что увижу старую мудрую колдунью вроде тех, что бывают в лесных общинах: знающую науку трав из многолетнего опыта. Но я увидел женщину молодую и прекрасную, с золотыми волосами до пят. И сразу был поражен в самое сердце, хотя у меня не было надежды… Пусть теперь меня называют королем, но во мне нет ни королевской, ни благородной крови. Я даже не самый красивый из мужчин, а она… как только я увидел ее, вдруг наконец понял, что значит «небесная красота».

Я спросил ее о родителях, но она будто не поняла меня. Слово «отец» не вызвало никакой реакции, а на вопрос о матери она только показала в небо и сказала: «Она там». Либо она хотела сказать, что мать ее на Небесах, либо что верит в какую-то небесную богиню, покровительствующую ей. Я решил, что она осиротела в раннем детстве из-за какой-то трагической случайности и не помнит, как это было, потому что ее совершенно не волновало собственное одиночество. Я присоединился к ее почитателям, сел у ее ног и днями и ночами стал слушать ее речи. Прошли недели, и она сказала мне, что отвечает на мою любовь, — я не поверил собственным ушам. Как будто богиня снизошла до любви к простому смертному.

Голос Тирона задрожал, и он не смог говорить дальше.

Они оба молчали. Отец погрузился в воспоминания, созерцая портрет, а Безни дергал поводок у его ног. Эйлия погрузилась в собственные мысли.

По молчаливому согласию день рождения Эйлии всегда считался всенародным праздником. Никто не издавал по этому поводу никаких указов, но народ Элдимии просто оставлял работу и каждый год радостно выходил в этот день на улицы. Халмирион всегда отмечал этот день балом и вечерним пиром.

Эйлия смотрелась в зеркало, пока ее фрейлины хлопотали, одевая ее, заплетая косы и тщательно укладывая их в корону, С такой прической она казалась старше, и Эйлии это нравилось. Сегодня ей не надо было надевать официальные регалии, и на ней было легкое ярко-голубое платье с газовой накидкой, спускающейся ниже талии. На правой руке кольцо с сапфировой звездой, принадлежавшее когда-то ее матери, а на шее — подарок Дамиона на день рождения: серебряная цепочка с большой белой жемчужиной. Дамион, подумала она, будет сегодня на балу и должен хоть раз взглянуть на нее — не на принцессу или друга, но на женщину. Только Дамион, знавший ее еще тогда, когда она сама не знала, кто она, может любить ее ради нее самой.

Если бы только он любил ее!

Старая няня Бениа вошла в комнату и просияла:

— О, милая моя, это прекрасно! Ты великолепно выглядишь.

Эйлия улыбнулась. Бениа все еще ворчала на злую судьбу, отобравшую у нее «ее» девочку столько лет назад, и Эйлия, зная об этом, разрешала ей над собой хлопотать. Честно говоря, она радовалась, что кто-то иногда обращается с ней по-матерински.

С няней вместе вошла графиня Лира, главная фрейлина. В руках у нее что-то блестело инеем.

— Вам необходимо надеть хотя бы тиару, ваше высочество.

Три года назад Эйлия радостно вскрикнула бы при виде такой драгоценности, сегодня же она только почувствовала раздражение.

— Необходимо? Нельзя ли мне хоть один вечер побыть просто самой собой?

— Вы — Трина Лиа, — напомнила ей графиня Лира. — И вы всегда должны быть ею.

Эта маленькая, похожая на птицу женщина с блестящими глазами, с копной рыжеватых волос и острым носом имела невероятно властный вид, компенсировавший недостаток роста. Она твердой рукой прикрепила тиару перед короной кос Эйлии, а принцесса покорно это вытерпела.

— Она принадлежала твоей матери, — сказала Бениа, и глаза ее заблестели от слез при виде драгоценности.

Эйлия провела рукой по тиаре, украшенной жемчугами и бриллиантами в золотой оправе. Значит, Эларайния тоже носила ее. И на миг Эйлия ощутила близость к матери.

На улице раздался треск, за ним взрыв и вспышка красного света. Эйлия подошла к окну и выглянула в сад. Королевский фейерверк разгорался, и ночь заполнялась огненными контурами: огромные свечи, спускающиеся с неба, как с потолка, и медленно угасающие, искрящиеся кометы и вспышки разноцветных молний, сопровождаемые раскатами искусственного грома. Внизу на земле играли огненные узоры, били пламенные фонтаны и каскады, каждая капля в которых искрилась огнем, и дрожали в декоративных прудах отражения колес белого пламени под громкую стройную музыку.

Эйлия открыла окно и глубоко вдохнула вечерний воздух, насыщенный запахами цветов. Мирия, маленькая голубая луна, уже взошла — та луна, чье имя носила девушка. То есть это луна была названа ее именем. Эйлия знала древний миф о происхождении этой луны: как богиня-мать Эларайния поместила ее в ночное небо для развлечения любимой дочери. И правдой было, что у этой луны есть атмосфера, потому что в подзорную трубу был и видны леса и воды. В те времена, когда элеи летали среди звезд, они посетили Мирию — по крайней мере так рассказывали. Теперь же туда было не добраться. Что за цветы там цветут, что за ароматы напитывают воздух?

Эйлия снова посмотрела на земные сады. Всегда ей приходилось подавлять дрожь, когда она смотрела туда, на восточный склон холма, где пал раненый Морлин в обличье дракона, изрезав землю и уничтожив растительность. Все следы давно уже убрали, но воспоминание было живо. Принц Морлин, самый опасный ее враг — он все еще жив, где-то скрывается, и сказано было, что ей придется когда-нибудь снова встретиться с ним — быть может, когда он явится во главе армии вторжения…

— Вы готовы, Трина Лиа? — спросила другая фрейлина, заглянув из-за двери.

Эйлия отодвинулась от окна и закрыла его.

— Никогда я не чувствую себя готовой к этим церемониям. Любая мелочь может все испортить. Если вы, скажем, наступите себе на юбку — это будет небольшой конфуз. Если я это сделаю, наутро весь мир узнает.

— Эйлия, милая… — начала Бениа.

— Соберутся советы, — продолжала Эйлия подчеркнуто спокойным голосом, — дабы обсудить последствия инцидентов. Вера народа будет подорвана, мои политические противники восстанут, и у меня не будет иного выхода, как покинуть дворец и жить всю оставшуюся жизнь в лесах, питаясь кореньями и…

— Чушь, ваше высочество, — резко, как всегда, прервала ее фрейлина Лира. — Пойдемте.

Сопровождаемая фрейлинами Эйлия вышла в зал, семеня на каблуках, специально изготовленных для увеличения роста. Поскольку она почти всю свою юность провела на Мере, где тяготение намного сильнее, рост ее был несколько неприличен по меркам Арайнии. Перед ней шли закрытые вуалями пророчицы с серебряными канделябрами, распевая:

— Владычица Света близится! Дорогу дочери Небес Трине Лиа!

Этот ритуал Казался Эйлии донельзя нелепым, но она не осмеливалась попросить их перестать.

Отец уже ждал в бальном зале, приветствуя гостей вместе со своими родителями и бабкой, стоящими сбоку от него. С ними была и Ана, старуха, которая помогла Эйлии и ее спутникам найти на Мере Камень Звезд. Рядом с другими она казалась крошечной и сгорбленной, но Эйлия видела, что все обращаются с ней уважительно — даже благоговейно. Ибо на самом деле Ана была королевой Элианой — немерейкой, великой волшебницей, прожившей более пятисот лет. На руках она держала свою кошку, Серую Метелку. Кошка рассеянно подергивала серебристо-серым хвостом, глядя на праздничную суету. Там клубилась масса роскошных платьев и уборов, голов в серебре и золоте, белых рук и шей, украшенных браслетами и ожерельями с настоящими драгоценностями. На Мере, где драгоценности были отличительными признаками богатства, такое сборище показалось бы почти вульгарным. Но Арайния изобиловала самоцветами, и были среди них даже неизвестные на Мере: например, сориг морской зелени, который добывали на крайнем юге, огненно-желтый рефламбин и чудесный бледный венудор, сияющий в темноте собственным внутренним светом. Их здесь ценили просто за красоту, хотя некоторые элеи почитали «силу», которую полагали присущей им: духи, живущие в кристаллических решетках натуральных самоцветов, превращали их в проводники между царством материи и высшими сферами. Считалось, что сам Камень Звезд служит домом для духа, проявляющего себя в виде огненной птицы, — Элмира. Многие сторонники этой теории клялись, что видели, как он поднимается, подобно фениксу, из глубин кристалла.

Эйлия остановилась перед массивными дверями, слушая менестрелей и людской гомон. Побывав на нескольких таких приемах, она научилась преодолевать природную стеснительность, выделяя в толпе несколько знакомых лиц. Сегодня это будет нетрудно: есть только одно лицо, которое она по-настоящему хотела бы увидеть. Эйлия сделала глубокий вдох и плавно вошла в зал — шаль развевалась за ее спиной газовыми крыльями. Голоса мгновенно смолкли, и все глаза одновременно обратились к ней, но она видела только Дамиона. Он стоял возле высокого окна, одетый ради торжественного случая в придворные одежды: небесно-голубой камзол с белыми бриджами и сапогами. С ним стояла Лорелин, и платье на ней было красное — ярко-алое, неслыханный цвет даже для праздника. Белая стена, рядом с которой она стояла, окрашивалась отраженным светом, будто краснея от смелости девушки. Но платье ей почему-то шло. Она смотрелась как экзотический дикий цветок, дерзновенно проросший среди пастельных лепестков сада. Дамион посмотрел в сторону Эйлии и тут же быстро отвернулся к Лорелин. Уязвленная Эйлия тоже отвела глаза и продолжала приветствовать гостей, стараясь изобразить воодушевление. Но все равно временами косилась на Дамиона. Как он красив — эти белокурые волосы, тонкие черты лица, — к нему обращаются взгляды даже в мире, где красота — явление обыденное. Эйлия неслышно вздохнула. Три коротких слова, которые так легко произнести — было бы легко, если бы не эта непреодолимая пропасть между умом и языком. Я тебя люблю. На Мере девушек учили никогда не говорить мужчине этих слов, если он не произнес их первым; но арайнийские девушки, как знала Эйлия, не так стеснительны. И все равно она не могла этого сказать. Ей тут же представлялось, как она говорит эти слова, и знакомые черты Дамиона искажаются удивлением, неловкостью, смущением. Может быть, он даже будет ее избегать потом, стараясь не оставаться с нею наедине.

«Терять дружбу Дамиона я не могу, — подумала она, охваченная внезапной паникой. — Не могу, и все!»

Но тут какой-то музыкант заиграл соло на элейской арфе в рост человека, и ноты, сорванные им со струн, долетали до Эйлии, как лепестки с цветущего дерева. Все элеи, как она знала, одарены музыкально — сами они верили, что это наследие ангелов. Женский голос запел:

Гляжу в лицо твое — и мне
Невольно чудится, о милый,
Что некогда, в иной стране,
Тебя я знала и любила.

То было в дальнем далеке,
До сотворения, в начале:
Бродили мы, рука в руке,
И мир еще не знал печали.

Пускай мы здесь разделены
Преградою неодолимой,
Но жизнь пройдет — и вновь должны
Нас небеса свести, любимый.[1]

Это была старая песня с Меры, записанная неизвестным Бардом из Блиссона. При дворе не уставали слушать песни и сказки с Меры: Эйлия часто рассказывала своим фрейлинам давно забытые народные легенды и волшебные сказки этого далекого мира, и уж просто глупо было бы пускать слезы, слушая их. Она села и стала смотреть на начавшиеся танцы — элейские танцы, которые так же приятно было наблюдать, как и участвовать в них, выстраиваясь в изощренные переплетения узоров. Ни в одном из них Дамион не пригласил Эйлию к себе в партнерши, хотя несколько раз танцевал с Лорелин.

— Что за славная пара твои друзья, моя милая!

Эйлия обернулась к своей прабабке и проследила за ее взглядом. Даме было больше ста пятидесяти лет, потому что в ней была элейская кровь: волосы полностью седые, и все равно она выглядела куда моложе, чем меранская женщина лет в восемьдесят. Взгляд у нее был по-прежнему острый, а ум проницательный.

— Они оба такие высокие, такие светловолосые! — воскликнула она, улыбаясь.

Эйлия только кивнула, боясь выдать себя дрожью в голосе. Может ли быть, чтобы эти двое…

Зазвенел звонок, и гости потянулись из бального зала в пиршественный. Дамион и Лорелин шли вместе.

Это был блестящий пир в элейском стиле, который требовал, чтобы еда была так же прекрасна на вид, как и на вкус, и потому ломтики фруктов были выложены в виде яркокрылых бабочек и пышных цветов, корка дынь изрезана рисунками, и все охлаждалось кусками льда в виде дельфинов, лебедей или танцующих дев — это поразило тех из гостей, кто в жизни не видел замерзшей воды. Синие яйца зимородков лежали в зеленых гнездах мха, маленькие пирожки в виде полумесяцев покрыты были слоями съедобного золота или серебра. Эйлия почувствовала, что настроение у нее слегка улучшилось. Приятно угощать людей, смотреть, как они разговаривают и наслаждаются вкусной едой, приготовленной королевскими поварами.

Она подняла глаза и увидела входящего в зал Йомара: ее не удивило, что он опаздывает, потому что он терпеть не мог дворцовых приемов. Не будь это ее день рождения, он мог бы и вообще не появиться. С ним была большая собака на поводке — то есть он был на одном конце поводка, а пес — на другом, и они будто выясняли по дороге, кто кого ведет.

— А зачем собака, Йо? — спросил Дамион. — Я думал, ты не настолько зверей любишь.

— Это ей, — ответил Йомар, махнув рукой в сторону Эйлии. — Мой подарок на день рождения. Води всегда этого пса с собой, — сказал он принцессе. — Я его натаскал бросаться на каждого, кто попытается на тебя напасть или тебя похитить.

Пес радостно напрыгнул на Эйлию, потом на Дамиона, покрывая их слюнявыми поцелуями.

— Понял. Он натаскан зализывать до смерти, — сказал Дамион, пытаясь избавиться от назойливого внимания собаки.

— Не будь дураком, он злобный только на тех, кто нападает, — огрызнулся Йомар. — Смотри! Эй, я нападаю!

Он направился вперед со зловещим видом. Пес с веселым визгом бросился вперед, стараясь лизнуть его в лицо. Йомар высказал свои предположения о родословной пса — совершенно верные, но непроизносимые в приличном обществе. Остальные трое рассмеялись.

— Ну, значит, его еще надо натаскивать, — невозмутимо произнес Йомар.

— Ты думаешь, здесь может быть опасно, Йо? — спросила Лорелин. — Элдимия кажется такой мирной…

— Пока кажется, — скептически ответил Йомар.

Но Эйлия подумала, что права Лорелин: этот новый элдимийский год начинался как все предыдущие — в нерушимом мире и согласии. Арайния меньше Меры и по размерам, и по населению, и события здесь тоже меньшего масштаба: происходят мелкие драмы, которые случаются всюду, где есть люди, но ни войн, ни народных бунтов не наблюдалось. И все же на сердце у Эйлии было неспокойно.

— А правда здорово мы живем? — продолжала Лорелин, ничуть не обескураженная хмурым лицом Йомара. — Как в тех книгах, что ты нам пересказывала, Эйлия. Правда, будто мы просто попали в такую?

— Да, — согласилась Эйлия. — Я часто думала, что жизнь подобна книге, только люди, в ней живущие, сами ее пишут. От них тоже зависит, что будет дальше и чем все кончится.

Лорелин задумалась.

— Никогда в голову не приходило. И как бы ты написала собственную историю, Эйлия?

— Не знаю. Пока что, кажется, ее пишут за меня.

И Эйлия замолчала.

Йомар с отвращением оглядел пиршественный стол.

— Мяса нет. И выпить нечего. Не могу я такого терпеть!

— Выпей нектара, Йо, — предложил Дамион, протягивая стакан прозрачной золотистой жидкости. — На вкус отлично, и не пьянеешь.

— А что тогда толку? — буркнул Йомар. Но сел на стул и стал накладывать себе еду.

— Что с тобой такое, Йо? — напрямую спросила его Лорелин.

Йомар мрачно посмотрел на тарелку, бесцельно перебирая пальцами ломтики фруктов.

— На таких пирах я все думаю о Зимбуре, о всех рабах, что мучаются там в трудовых лагерях. Неужто мы ничего не можем сделать? Отправиться и освободить их с боем?

Эйлия ничего не сказала — она снова подумала о своей приемной семье на Мере. Остались они на Западном континенте или вернулись на Большой остров? Ни там, ни там они не будут в безопасности, если царь Зимбуры двинет свои армии на завоевание мира.

— Вспомни, Йомар, — возразил Дамион, — в этом мире никто не умеет драться. Здесь сотни лет не было войны.

— И еще вопрос, как нам преодолеть пустоту, отделяющую нас от Меры, — добавил король Тирон. — Только королеве это удалось. Никто другой не знает, как построить летающий корабль, даже немереи. И нам не помогут драконы или херувимы. Сейчас любую армию мы можем создать только для своей защиты, на случай вторжения.

Эйлия хотела бы сменить тему — слишком это напоминала пророчество о ней самой.

«Мне — вести армии на Меру? Будто бы я смогу! — подумала она. — Но народ верит, что я сделаю это когда-нибудь. А я себя чувствую гнусной обманщицей».

После пира были и другие увеселения. Выступали жонглеры, певцы, и наконец — демонстрация магии, которую выполнили немереи в белых мантиях из академии чародеев в Мелнемероне. Таких превосходных фокусов еще никто никогда не видел. Стаи радужных птиц и огненные шары, появляющиеся из пустоты бьющие фонтаны, тут же исчезающие по мановению руки фокусника. В какую-то минуту пиршественный зал обратился в лес: расписной потолок сменился зелеными кронами, возле обеденных столов выросли деревья, а посередине скрывшегося под дерном пола заструился журчащий ручей. Потом иллюзорный пейзаж исчез, люди, моргая, разглядывали вернувшуюся обстановку.

— Ну, — сказал Дамион, когда стихли аплодисменты, — эти ребята оставили бы без работы всех заклинателей Меры?

— А кто вообще такие эти немереи? — спросил Йомар несколько презрительно. — Просто фокусники чуть поумнее и порукастее?

— Вовсе нет. Немереи не только хитрыми фокусами занимаются.

Это был мастер By, старый и почтенный придворный волшебник. Низкорослый крепкий мужчина каанского происхождения, он щеголял серебристой бородой до пояса. Никто не знал, сколько ему лет: он жил в Мирамаре давно, а до того был преподавателем в Мелнемероне. Как всегда он был одет пестро, для торжественного случая выбрав мантию из бордового шелка, расшитого серебряными звездами и рунами, и остроконечную шапку с тем же орнаментом. Но он был немереем немалой силы, и Эйлия давно привыкла уважать его мудрость и совет.

— Наша сила вполне настоящая, — сообщил волшебник Йомару с легким упреком. — Немереи — целители, предсказатели, воины, послы. Когда еще не было жрецов — посредников между богами и смертными, — до рассвета философии и целительства немереи уже были. Мы присутствуем во всех мирах, среди всех народов, во все времена. Древние жители Меры называли наших предшественников разными именами: пророки, шаманы, колдуны, ведьмы.

— Но как вы все это делаете? — с любопытством спросила Лорелин.

— Источник того, что вы называете магией, лежит в плоскости Эфира. Некоторые из нас ее смутно ощущают, другие осознают ее полностью, и немногие умеют черпать из нее силу. Немереи стоят на границе двух реальностей, используя одну, чтобы влиять на другую. Мы умеем эфирной силой лечить физические раны, провидеть возможные события, читать чужие мысли.

— Но любая сила может быть использована во зло, — сказала Ана своим тихим голосом.

By склонил голову.

— Воистину так, королева Элиана. Магия может ранить так же легко, как и исцелять. Король Меры Андарион создал орден паладинов, чтобы противостоять жестокости других вооруженных рыцарей. Точно так же пришлось объединиться немереям против тех, кто злоупотреблял магией. Чародей много раз подумает, прежде чем обратить магию во зло, если будет знать, что он понесет наказание. Истинные немереи всегда должны быть бдительны.

Они замолчали, и стали слышны обрывки разговоров других гостей за столом:

— …страшные видения — звезды падают с неба, драконы парят над головой…

Йомар повернулся лицом к говорящему:

— Видения? Что еще за видения? Вам, немереям, все время что-то мерещится.

Ответила ему главная прорицательница Марима. Она за ужином откинула покрывало прорицательницы, и молодое, но одновременно и мудрое элейское лицо ее было торжественно серьезно.

— Многие иногда видят вещие сны, но когда так много людей видят похожие сны, это само по себе предзнаменование, которое нельзя не замечать. Великая Комета, появившаяся в наших небесах, была всего лишь предупреждением. Какое-то зло действует в нашем мире — возможно, влияние зловещей звезды или планеты.

— Звезды и планеты, полагаю, — возразил By.

Эйлия уставилась на них:

— Вы имеете в виду Азар и Азарах? — В элейских преданиях говорилось о маленькой тусклой звезде с планетой, кружащей вокруг этого солнца, в далеких глубинах пустоты. — Мастер By, пожалуйста, расскажите подробнее.

Но что собирался сказать в ответ By, так и осталось неизвестным. Ярко блеснула гигантская вспышка, подобная молнии, и в середине зала выросла человеческая фигура. Она была облачена в мантию, на голове — какая-то странная корона, черная борода обрамляла бледное лицо, глаза светились адским огнем.

— Я Халазар Зимбурийский! — прозвучал громовой голос.

Серая Метелка взвыла и вспрыгнула Ане на плечи. Тирон вскочил в гневе.

— Что это такое? Кто вызвал эту иллюзию? — спросил он сурово.

Но немереи в белых мантиях были удивлены не меньше остальных.

— Это не их работа, — заявил By, тоже поднимаясь.

— Это на самом деле Халазар! — Йомар прыгнул вперед, отшвырнув стул. — Стража! Взять его! — крикнул он.

— Это невозможно, — прозвучал спокойный голос Аны. Только она осталась спокойно сидеть, поглаживая ощетинившуюся кошку. — Его здесь на самом деле нет, Йомар. Это его эфирный двойник — проекция его изображения.

Темный царь приблизился, и стало видно, что он действительно нематериален и прозрачен — за его алой мантией с золотым шитьем можно было разглядеть предметы. Призрачные глаза со злостью глядели на Эйлию.

— Злобная колдунья! Дни твоего нечестивого правления сочтены! Мои армии обрушатся на твою планету, сокрушат и покорят ее, а мужчин вырежут всех, до грудных младенцев. Арайния будет принадлежать мне — со всеми ее городами и богатствами, женщинами и скотом. А ты, ведьма, слетишь со своего трона!

Он распахнул мантию, сверкнул перевязью, скрытой за ее золотым шитьем, и торжествующе выхватил огромный ятаган.

Эйлия каким-то чудом обрела голос.

— Почему? — спросила она, а Дамион и ее отец встали по обе стороны от нее, будто хотели защитить. — Что мы тебе сделали?

Призрачная фигура уже начала таять, как туман на солнце.

— Я ухожу, ведьма, — крикнул пришелец хриплым голосом, — но я вернусь в полной мощи, во главе своих армий!

И эфирный образ исчез, оставив пирующих таращиться в пустоту.

3. ПОВЕЛИТЕЛИ ВЕТРА И ВОДЫ

По императорскому приказу великий совет лоананов собрался на обычном месте — в алмазном дворце императора. Это был самый большой из многих подобных дворцов, построенных древними, и, как все они, гордился башнями и шпилями, поднимавшимися величественно и высоко, сверкающим, подобно бриллиантам. Они были вырезаны из хрусталя, чистого и прозрачного, как тонкое стекло, и никакое оружие не могло бы оставить на нем даже царапины. Как и многие из таких же дворцов, этот был построен без фундамента и мог быть поднят с места волшебством. Бескрылые создания, посещавшие это чудо, дивились, глядя сквозь полы, прозрачные, как окна: головокружительное зрелище долин и хребтов под ногами, изгибы морских берегов, облачные шапки. Дворец императора сейчас висел в небесах Алфарана, родного мира. Под ним простиралось море синевы, золотых и пурпурных облаков, а на горизонте виднелась багровеющая воронка бури. Суши не видно было за туманной завесой, лишь воздушные пропасти с облачным дном: облака над облаками. Далеко внизу оставалась поверхность планеты, где никто не жил. На таких планетах живые организмы обитали не на поверхности, а в верхней атмосфере. Геральдические ласточки и орлы Алфарана, гигантские духи в облике птиц, реяли среди облачных вихрей и ветвистых молний столетних бурь, в воронках которых могли бы затеряться сотни планет поменьше. Там же обретались и чешуеголовые сафаты, прилетавшие отложить яйца в воздух. Жемчужные шары плавали на ветрах, легкие, как пузыри, и молодые сафаты, едва вылупившись, уже умели летать. Алфаран — мир крылатых.

Тысячелетиями прилетали лоананы на эту планету играть в ее многоцветной облачной мантии, но сейчас настроение в стенах хрустального дворца было серьезным. Все монархи Империи драконов собрались в просторном центральном зале — короли и королевы четырех рас, получившие имена по тем местам, где они обитают: живущие в пещерах драконы Земли, водяные драконы из рек, озер и глубин океана, небесные драконы с возвышенных горных пиков и эфирные драконы, почти всегда живущие в верхней плоскости, далеко от миров, состоящих из материи. Пятая раса, имперские драконы, была специально выведена лоананами для защиты межзвездного царства во времена раздоров. Шесть представителей этой касты воинов сейчас следили за Орбионом, императором лоананов и повелителем миров. Других монархов окружали их собственные помощники и стражи.

Драконы мерцали в хрустальном зале как радуга в призме, и у каждой расы был свой отличительный оттенок. Небесные драконы — синие, как ляпис-лазурь; водяные — изумрудно-зеленые; драконы Земли — красные, как расплавленные огни недр. Эфирные же драконы были белы как снег, имперские драконы — золотые. Но если присмотреться, не было ни одного одноцветного лоанана. Чешуя небесных драконов чуть отливала фиолетовым, как переливаются крылья синей бабочки; у зеленых крылья играли серебристым инеем, земные драконы отливали золотом. Сменяли друг друга, мерцая, жемчужные радуги на шкуре белых драконов. А глаза лоананов сверкали как самоцветы: рубиновые у водяных драконов, сапфирные у эфирных, изумрудные у стражей империи и дымящийся топаз у тех, кто обитает в толще земли. Во лбу каждого дракона находился круглый кристалл драконтия, сияющий опаловым огнем.

Император драконов заговорил трубным голосом, и остальные замолчали. Он был древним эфирным драконом, грива и борода — как свежевыпавший снег, воздетые высоко над головой перламутровые крылья шелковой кроной окружали трон. По его призыву к нему приблизился один из имперских драконов, и шкура его блестела, как чешуйки зеркального карпа, всплывающего со дна пруда. Он встал в почтительную позу, низко склонив рогатую голову к ногам императора. Глаза Орбиона, холодно-синие, как горное озеро, надолго остановились на золотом драконе. И он заговорил на языке лоананов:

— Говори, Аурон. Ты сказал, что у тебя есть новости величайшей важности, но ты не осмеливаешься говорить мысленно.

— Да, мой император. Это слишком важное дело, и враг мог подслушать меня в Эфире.

— Теперь, когда ты здесь, мне судить, был ли ты прав. Здесь нет врагов. Говори!

Имперский дракон повиновался и поднял на императора взгляд сине-зеленых глаз.

— Вот что желал я сказать тебе, о Сын Неба: я теперь уверен. Она действительно та, и в этом нет сомнений.

По собранию лоананов прошел говор и шелест крыльев, легкий ветерок от которого пробежал по хрустальному залу. Но старый император не шевельнулся.

— Та женщина, что ты спас на Мере? — спросил он. — Почему ты уверен?

— Мы спасли друг друга, Сын Неба, — почтительно поправил золотой дракон. — Я никогда бы не смог улететь с той горы без ее помощи.

— Да, ты был связан железом, насколько я помню. Беспечность с твоей стороны, Аурон.

— Непростительная беспечность, мой император, — ответил дракон, склонив голову. — Много дней пробыл я на той вершине, охраняя врата неба и ожидая путников, о которых говорил херувим. И я очень устал. Морлин пришел и приковал меня, пока я спал перед вратами, лишил меня возможности летать, изменять форму и даже разговаривать мысленно с херувимом. Эта девушка, Эйлия, стала моим спасением. Она не знала тогда, что я — мыслящее существо, как и она. Она считала меня просто зверем, только самым большим из всех, которых она видела. То, что она сделала, требовало не только обычного сочувствия, но и необычайного мужества. Это она, мой император: я заподозрил это с самого начала. С тех пор я наблюдаю за ней на Арайнии, принимая различные формы, естественные для той планеты. Среди них и человеческое обличье.

Тихое шипение раздалось из пасти императора.

— Опас-с-с-но.

Аурон снова склонил голову:

— Я принял все предосторожности: никто не догадывается о моей истинной сути.

Наступило молчание, нарушаемое лишь пронзительными вскриками геральдических ласточек, пронизывающих комнаты дворца под невообразимо высокими потолками. Они были похожи на меранских ласточек, но у них не было ног: всю жизнь они проводили на крыльях, питаясь летающими насекомыми, не способные приземлиться даже во сне. Сквозь стеклистую крышу били свирепые лучи белого солнца. Девятьсот лет назад такие же лучи пронзили полупрозрачную скорлупу яйца и вызвали Аурона к жизни, к исполнению долга перед Небесной Империей. Более семисот лет прошло, как Аурон оставил свою родную звезду и через многие странствия добрался до планеты Мера, где был тогда золотой век. И там веками охранял дворец элеев на острове Тринисия.

Но когда наступило буйство Темных Веков, небесный император запретил любое общение с людьми, даже с элеями. Чужая, беспокойная раса — он счел за лучшее предоставить их собственной судьбе. Все же лоананы продолжали наблюдать за Мерой и Арайнией, и иногда лоанан получал разрешение жить среди их обитателей под волшебной личиной. Многие среди людей забыли со временем лоананов, и никто не знал о тайном наблюдении драконов.

Вперед шагнул красный дракон Земли.

— Ты не представил доказательств своего утверждения.

На глазах императора и собрания Аурон повернулся лицом к красному дракону, опустив голову и крылья, но эта почтительная поза не соответствовала его словам.

— Каких доказательств ты требуешь, король Торок? А может быть, ты предпочитаешь идти за принцем Морлином?

Я видел много драконов твоей расы, сопровождавших его в небе Меры. Он и тебя обманул и совратил?

Царь земных драконов издал рычание, похожее на рокот из жерла вулкана. Он вытянул шею, принял позу нападения, расправив багровые крылья.

— Мой народ свободен поступать так, как ему хочется. Мы, лоананы Земли, не подчинимся чужой власти. И многие среди нас желают избирать предводителя старым способом, по доблести в бою.

Он с лязгом захлопнул пасть, и стук мощных зубов эхом загремел в хрустальном зале.

Тревожный шелест и говор пробежали по рядам драконов при виде столь неожиданной воинственности. Это было примитивное, атавистическое, тяжелое напоминание об их происхождении. Сто миллионов лет назад их предки парили над первобытными морями на малой луне, где можно было летать, не левитируя. Качаться на океанских ветрах, хватать морских рыб и змей из волн, драться друг с другом за территорию и подруг. Природа создала лоананов хищниками, не знающими себе равных. Но потомки их давным-давно бросили охоту, открыв в волшебстве куда более надежный источник пищи: лоананы стали просвещенной расой, презирающей насилие.

— Ты хочешь вернуться к варварству, король Торок? — спокойно и сухо спросил его император. — Предлагаешь нам вернуться к убийствам и пожиранию сырого мяса? Дракам за самок? Выбирать предводителей из молодых и бесшабашных, а не из опытных и мудрых?

— Быть может, то, что ты называешь варварством, — и есть та жизнь, что нам предназначена, — возразил красный король. Но крылья сложил и склонил шею, не желая бросать вызов императору — или его страже.

— Ваше величество говорит словами зверя, — сказал Аурон Тороку. — Мы давно оставили это позади, обратившись к царству мудрости.

— И это говоришь ты, воин Империи?

Аурон испустил глубокое горловое рычание:

— Я воюю, когда нет другого выхода — или по приказу императора.

Красный дракон снова обнажил все зубы:

— А что ты скажешь нам о Мераалии — Камне Звезд? Многие из нас надеялись, что это всего лишь миф. Было сказано, что владеющий им будет править Империей. Теперь он найден, и ты хочешь вручить правление обыкновенному человеку?

— Этому человеку — да. Ей я доверяю безоговорочно, ваше величество. Совершенно ясно, что древние предназначили этот Камень для нее. И я говорю вам, что она — истинная наследница их царства — нашего царства. Если правы люди ее мира, то мать ее была совсем не их породы, она была архоном — одной из последних представительниц этой расы во всех мирах. И Эйлия законно может претендовать на Небесную Империю.

— Невозможно! — отрезал король Торок. — Наш род древнее и выше ее рода, какая бы кровь ни текла в ее жилах. Космос был наш задолго до того, как вообще появились люди. Мы что, станем ее домашними животными?

Раздалось шумное хлопанье крыльев и шипение. Кто-то вспрыгнул и залетал в возбуждении по залу.

— Тишина! — скомандовал Орбион, и от его громового голоса стихла буря гнева. — Послушайте себя! Бывало ли, чтобы так бранились между собой лоананы? Один только раз — много веков назад, когда Валдур разделил нас и бросил в битву друг с другом.

— Не мог ли взять Камень кто-нибудь из херувимов, о Сын Неба? — спросил кто-то из небесных драконов. — Они тоже считают свой род от архонов. Так что они, вполне возможно, сочли Камень своим, раз он снова найден.

Император промолчал, но ответил Аурон:

— Ни один херувим не претендовал ни на Камень, ни на титул наследника, королева Каури. Они с охотой пойдут служить новому правителю, но никто из них не хочет быть этим правителем.

— Ты отлично знаешь, что лоананы, т'кири, херувимы и древние расы поклялись повиноваться тому, кто владеет Камнем. Если ты ошибся, ты обратишь нас в рабов каприза глупой девчонки!

— Вашему величеству не довелось ее видеть, — ответил Аурон, — так, может быть, не стоит так о ней судить? — Он повернулся к императору: — Я почтительнейше прошу позволить мне и дальше защищать ее, Сын Неба. Наши враги также знают о ней, и она в большой опасности.

— Тебе позволено вернуться на Арайнию, Аурон, и наблюдать дальше за этим человеческим созданием, — ответил император. — Но не открывай ей себя, какая бы опасность ни угрожала ей. Ибо я все еще не до конца уверен, что она — та, кого мы ищем. И если не появятся доказательства, что именно ее мы ожидаем, я буду искать своего преемника в иных местах.

По голосу и осанке было ясно, что Орбион не станет вступать в спор. Аурон склонил голову, взметнул золотые крылья и покинул тронный зал.

Перед троном дракона на Неморе выстроились молчаливыми рядами с тысячу человек.

Посторонний наблюдатель принял бы их за людей, но все это были лоанеи — дети драконов. Зал, где они стояли, украшали бесчисленные фрески, отчасти тронутые временем и плесенью. Они в картинах рассказывали древнюю дивную историю этой расы, падения этой Империи. Начинались фрески с ее возникновения, когда драконы приняли человеческий облик, чтобы сочетаться браком с мужчинами и женщинами (ради любви, как говорили некоторые, хотя лоанеи утверждали, что их человеческие предки были избраны среди лучших из лучших). Потом появились первые люди, обладающие всей мощью лоананов, умеющие по желанию управлять стихиями, свободно странствовать между мирами и — что самое чудесное — принимать облик дракона, когда только захочется. Они были изображены в виде богоподобных фигур, принимающих почести от своих вассалов-людей. В нынешний век таких созданий уже не было: лишь немногие лоанеи, самые старые, могли принимать облик дракона, да и то ненадолго. Дети Ветра и Воды стали малочисленны, выродились от близкородственных браков, и магическая сила их осталась лишь бледной тенью мощи их предков. Многих лоананов возмущала мысль о родстве с людьми. В прошлые века они стремились уничтожить расу лоанеев — не истребив их, но рассеяв по множеству миров и вынудив спариваться лишь с обыкновенными людьми. С каждым новым поколением люди-драконы проявляли все меньше и меньше признаков своего драконьего происхождения, в том числе и силы, которую оно давало, но все так же считали себя высшей расой. Лоанеями.

Здесь собрались самые сильные представители рассеянной когда-то расы, одаренные и искушенные в волшебстве. На эту планету Немора, к развалинам гордых башен городов своих предков, они прибыли, чтобы стать свидетелями казни.

Приглушенный свет с затянутого туманом неба струился в заросшие плющом щелевидные окна, тускло мерцая на позолоченном троне в конце зала, на вышитых шафрановых одеждах сидящего на нем. Только самый сильный волшебник мог претендовать на титул великого дракона. Обладатель этого звания сидел на троне с безмятежной уверенностью, глядя на пленника, стоящего лицом к нему меж двух стражников. Закованный в железо человек был молод и высок, каштановые волосы спадали на широкие плечи. Сам же повелитель Комора был тощ и стар, с изборожденным морщинами лицом, с глазами, почти исчезавшими за складками век. Но среди лоанеев ценилась не молодость, а старость. Чем моложе лоаней, тем сильнее разбавлена в нем драконья кровь человеческими предками. Великий дракон Комора — почти двухсот лет от роду — был ближе других к драконьим предкам, и кровь его сильнее заряжена была магией лоананов. И ум его не ослаб с возрастом, скорее укрепился мудростью и опытом. Он сидел, теребя лохматую бороду — все еще, несмотря на возраст, более серую, чем белую, — и ничего не говорил. Какое-то время он издали наблюдал за этим драконом-чародеем: сила и растущее влияние этого молодого человека Коморе не слишком нравились.

Мандрагор стоял молча, не отводя взора под взглядом старика. Много лет он хотел быть среди лоанеев, с тех самых пор, как узнал, что некоторые представители этой древней расы скрываются от драконов в потайных местах и пользуются своей неослабевшей силой, чтобы поддерживать связь с теми, в чьих жилах еще течет запретная кровь. Но Мандрагору они навстречу не шли. Как будто этот народ — его народ — и не ведал о его происхождении и не подозревал, что на самом деле он — принц Морлин. Они хитроумно скрывали свои убежища от его многовековых поисков, и было очевидно, что по своим причинам они не желают, чтобы он их нашел. Когда сила его открылась в столкновении с Триной Лиа на Арайнии, они стали ставить ему ловушки, чтобы захватить его в плен. Даже другие маги-драконы считали его угрозой.

От первых их попыток его поймать он уклонился с легкостью. Но сейчас он дал себя схватить, потому что это казалось единственной возможностью наконец-то встретиться с ними в их тайном месте сбора. На этой планете они недавно, как он предположил, — всего лишь век или два. Он и сам жил на Неморе лет двести назад, привлеченный слухом, что лоанеи все еще обитают в разрушенных городах. Прочесывая заросшие развалины, он обнаружил, к своему разочарованию, что слухи его снова обманули: хотя скульптуры, изображающие людей его народа, глядели на него с разбитых стен, живых людей-драконов здесь не осталось.

Но они наконец вернулись сюда, и даже трудно было не дать своему восторгу затуманить мысль. А затуманивать было нельзя, потому что опасность была реальной. В этих железных оковах он не сможет использовать магию, и если план его не удастся, он поплатится собственной жизнью. В этом, очевидно, и была причина, что лоанеи избегали его прежде: повелитель Комора и его предшественники явно видели в нем потенциального соперника в борьбе за власть. Удачно получилось, что Комора собрал весь народ вместе, и аргументы Мандрагора получат широкую огласку. Но сейчас еще рано было обращаться к народу. Даже для приговоренного преступника этикет обязателен: властитель должен заговорить первым.

Наконец Комора перестал поглаживать бороду и выпрямился на троне.

— Несомненно, тебе интересно, Мандрагор, для какой цели ты был привезен на Немору. Но, быть может, лучше этого не знать.

Интонация была достаточно зловещей.

— Расскажи, повелитель, — ответил Мандрагор ровным голосом и не отводя взгляда.

— Говорится в нашем народе, — начал Комора, — что свежепролитую кровь дракона можно перегнать в магическое зелье, передающее свою силу тому, кто его выпьет. Дабы зелье возымело действие, кровь должна быть взята из сердца, так что, боюсь, тот, кто даст кровь, должен быть убит. Нас слишком мало, чтобы кто-нибудь из нас мог принести такую жертву даже ради столь благородного дела. Вот в чем причина того, что я искал тебя, Мандрагор, и приказал доставить тебя ко мне.

«Досужие басни и суеверия, — подумал с отвращением Мандрагор. — Неужто мой народ дошел до такого?»

Но он стал тщательно подбирать слова, зная, насколько велика опасность.

— В этом, повелитель, ты ошибся, — ответил он, сохраняя уважительный тон. — Я не в облике дракона, как ты, несомненно, видишь. Я — человек. Если ты убьешь меня в этом облике, пользы не будет.

— Ты хитер, — улыбнулся Комора. — Я бы даже хотел, чтобы можно было тебя не убивать, а сохранить как союзника. Однако ядовитую змею не сделаешь домашним зверьком. Я знаю, что ты — истинный оборотень и умеешь принимать облик дракона по желанию. Вот почему тебя назвали Мандрагор на этом неуклюжем меранском языке! Ты думал, я не догадаюсь о значении этого имени? Я стар и, помимо многого другого, знаю языки.

Как вышло, что столь юный умеет принимать облик дракона, я не знаю. Может быть, ты нашел какое-то заклинание, сокрытое от мудрых, — но это не важно. Ты оборотень, и твоя кровь так же сильна в этом облике, как и в том, и будет твое сердце, пронзенное ножом, сердцем человека или дракона — результат одинаков. Зелье приму я, и твоя сила перейдет ко мне, укрепит меня и позволит лучше служить моему народу. Так что утешься, смерть твоя будет не напрасна. — Он махнул слугам: — Принесите кинжал и чашу и разведите огонь для тигля.

Время вежливости миновало.

— Кем же мы стали? — воскликнул Мандрагор, когда слуги побежали исполнять приказ повелителя. — Разве у нас, лоанеев, мало врагов, что мы убиваем друг друга? Разве не должны мы сплотиться против общего противника?

— Ради битвы с этим противником и нужно мне кровавое зелье. Я стар и силен, но сильны и наши враги.

Слуги вернулись, принеся большую бронзовую чашу и кривой кинжал. С глубоким поклоном они положили принесенное к ногам повелителя.

— Не убивай меня как скотину! — воскликнул Мандрагор, когда Комора взялся за кинжал. — Позволь мне умереть в битве, ты же знаешь, что я не выстою против тебя, повелитель.

Комора приподнял серебристые брови:

— Тогда зачем биться? Только трус пытается оттянуть неизбежное.

— Смерть в битве придаст мне достоинства и чести. Неужто лоанеи забыли значение этих слов?

Мандрагор выпрямился и оглядел собрание. Его слова тронули их — видно было по лицам. Сохранились еще какие-то остатки гордости у этой древней расы.

И старый повелитель тоже уловил в воздухе предвестие бунта и нахмурился. Теперь он понимал, что лучше было убить этого молодого лоанея на месте, не привозя сюда. Сам он в кровавое зелье не верил: это был лишь удобный повод, чтобы истинный мотив — страх перед соперником — не был слишком очевиден. Но Мандрагор высказался, и действие его слов необратимо. Комора оказался вынужден проявить бесстрашие. Если он не станет сражаться, могут подумать, что он не осмелился.

Старый властелин не сумел бы прожить так долго, пользуясь только волшебством. Тонкий ум уже оценил ситуацию, прикинул возможные выходы и увидел возможные выгоды.

Да, он даст своему сопернику высочайшую оценку, вызвав его на поединок. Это все равно будет казнь, прав Мандрагор: у него нет надежды на победу. Так что Комора завоюет уважение подданных еще и тем, что победит в единоборстве, — старая традиция выбора предводителей у лоанеев. А само убийство еще и продемонстрирует его мощь. Пусть тогда осмелятся посягнуть потенциальные претенденты на царство!

Он молча встал и жестом велел стражам вывести пленника наружу. Сам великий дракон пошел следом, и за ним лоанеи толпой повалили во двор.

Никто не расчищал заросли, покрывавшие стены и крыши древнего города, потому что так они вызвали бы меньше подозрений у лоананов, если те будут пролетать сверху. Но в переднем дворике лианы расчистили и оставили мощеную площадку — достаточную, чтобы на ней поместилось все собрание лоанеев. В наступившей тишине правитель велел стражам снять с пленника цепи. Их унесли со двора, чтобы сила сражающихся не была ослаблена железом.

Первым начал действовать Комора. Подняв тощие руки в раздувающихся шафрановых рукавах, он призвал силу из воздуха. Ослепительная молния выгнулась между облачным небом и пленником. Но молодой соперник отбил ее в сторону быстрым жестом, направив в деревья за двором. Деревья с ревом вспыхнули. Комора вздернул руку к небу, туман над ним заклубился и закипел, выпустив ливень, чтобы залить пламя. Но противник выпрямился, развел руки в стороны — а волосы его развевало ветром волшебства великого дракона, — и туман успокоился, а дождь тут же перестал. По толпе лоанеев прошел говор.

Комора его услышал. Он был поражен, хотя и не смел этого показать. Неужто столь молодой чародей обладает силой, равной его силе, — умением, которое он совершенствовал почти целый век? Объяснение могло быть только одно: у него среди ближайших предков есть лоанан. Это объясняло и умение принимать облик дракона.

На морщинистом лбу старика выступил пот, но он знал, что нельзя терять ни секунды.

Разведя руки как крылья, он обратился в огромную птицу с головой дракона, которая с криком налетела на юношу, схватила его когтистыми лапами и взмыла в воздух. Мандрагор тут же изменился сам — он превратился в змеедракона, и кольца его обвили крылья птицы. Оба создания устремились вниз и с плеском рухнули в затянутый ряской декоративный бассейн. Птица превратилась в рыбу-дракона, и скользкое тело ее легко выскользнуло из колец змеи. Извернувшись, она напала на змею, разинув пасть, полную острых акульих зубов, — но в тот же миг преобразилась и змея, превратившись в огромную черепаху с головой дракона. Зубы рыбы не могли оставить на панцире даже царапины. А черепаха мотнула головой, сомкнула капкан зубов на хребте рыбы. Потом тяжело выползла из бассейна и положила тяжело дышащую добычу на его борт.

Противники снова обратились в людей. Комору охватило отчаяние. Он уже потерял лицо — и не однажды, а трижды за последние минуты. Он горько упрекнул себя за глупую гордость, что принял вызов молодого лоанея, а просто не убил его, пока тот был закован. Надо сейчас быстро с ним покончить. Но даже если это удастся, вернется ли тот благоговейный страх, который раньше испытывал к нему народ?

Он превратился в дракона с зеленой чешуей, взмыл в воздух в грохоте хлопающих крыльев и ринулся оттуда на врага. Но тот вдруг обратился в огненно-красного дракона и метнулся ему навстречу, перехватив в воздухе. Они столкнулись, впиваясь зубами в бронированные бока друг друга, и тут же скрылись в тумане.

И там, над серой пустотой, вылетели в ослепительную прозрачность верхней атмосферы. Два солнца горели над ними и три луны; под ними во все стороны стелился серовато-белый туман, изрезанный глубокими ущельями и медленно катящимися волнами. Огромные кучевые облака воздвигали закругленные вершины. Драконы, как дерущиеся ястребы, кружили по небу, налетали и отскакивали, пытаясь пробить защиту противника, задеть глаз или крыло. Иногда они к своей силе присоединяли латентную силу воздуха, ударяя молнией друг в друга, направляя порывы ветра в крылья, чтобы сбить противника. Атаки зеленого дракона становились все яростнее, красный дракон уже не просто защищался, а дрался за собственную жизнь.

Еще раз сцепились они клубком и рухнули в облачные слои. Молнии сверкали и трещали вокруг, озаряя серый туман. Далеко внизу появилось большое темное пятно: джунгли поднимались навстречу. Красный дракон вывернул шею и сумел схватить плещущее зеленое крыло — со всей мощи разорвав перепонку.

Раненое крыло сложилось, и зеленый дракон с криком понесся к земле, на лету превращаясь в старого человека. Комора со всего размаху рухнул на камни замкового двора, с хрустом сломалась его спина, будто кто-то наступил на вязанку хвороста. Со стоном вырвался последний вздох великого дракона — и невидящие глаза уставились в серое небо, где кружил его победоносный противник.

В толпе ахнули, кто-то даже вскрикнул. Но никто не оплакивал уход старика — у лоанеев не было жалости к слабым. Все поклонились победителю, который приземлился и в мгновение ока принял человеческий облик.

И заговорил:

— Я — принц Морлин, сын Морианы.

Снова ахнули в толпе. Если это правда — а не было причины не верить, — то этому лоанею, который выглядит так молодо, не менее пятисот лет.

— Я не хотел этого делать, — продолжал победитель. — Но мы, лоанеи, должны сплотиться, или нас уничтожат. Я хотел лишь предупредить вашего повелителя об опасности, но не знал, где его тайное жилище, и не мог перед ним предстать. Мне пришлось дать захватить себя в плен и привезти сюда — только так я мог увидеться с ним. Но монарх Комора не хотел меня слушать и лишь угрожал моей жизни. Что ж — теперь он мертв, а я снова могу предупредить вас.

Золотистые глаза Морлина наполнились холодным огнем.

— Нашему народу очередной раз грозит истребление. Нас ищут лоананы, и Камень Звезд покинул свое хранилище на Мере, попав в руки той, что провозгласила себя Триной Лиа. Но если мы соединимся со слугами Валдура, то победим ее и ее союзников.

Какая-то убедительная сила звучала в его голосе. Даже если бы не было демонстрации его силы, лоанеи не могли бы усомниться в его словах.

— Что же нам делать? — вышел вперед молодой лоаней. — Скажи, что нам делать, чтобы сохранить свободу!

— Прежде всего, — ответил Мандрагор, бросив небрежный взгляд на труп Коморы, — вам необходим новый вождь…

В тронном зале Халазара на Мере стояли, оглядываясь, два существа странного вида. Больше в огромном зале с его золочеными красными стенами и украшенным самоцветами троном не было никого. Одно из этих созданий было гоблином, изуродованным, как вся его порода: такой сутулый, что казался горбатым, с колтунами слипшихся волос на круглой голове, с остроконечными кривыми ушами и плоским обезьяньим носом. И тонкого шитья желтая мантия с пурпурным шлейфом только подчеркивала его уродство. А второй был настолько искривлен и сморщен грузом годов, что его можно было принять и за гоблина, и за необычайно уродливого человека, или за помесь того и другого. На нем была простая черная мантия, а на шее — тяжелая золотая цепь.

— Сколько еще нас заставят ждать? — произнес он, закипая от гнева и начиная расхаживать по залу.

— Не терпится, Наугра? Валеи ждали появления этой аватары тысячи лет, а ты ворчишь из-за нескольких секунд? — сказал второй собеседник, пожимая сгорбленными плечами.

Первый глянул на него презрительно:

— Чего стоит твое время? Ты всего лишь вожак черни, и вежливость тебе не положена. Но я — регент Омбара и не слуга никому, чтобы ждать.

— А это небольшой трюк Мандрагора. Он не питает уважения ни к кому и дает нам это понять.

Гоблин подошел не спеша к трону зимбурийского монарха, где на алой подушке лежали корона и скипетр. Взойдя по мраморным ступеням, он поднял золотые регалии и сел на трон.

Второй был к нему спиной в это время, но когда Наугра повернулся и увидел это, он остановился как вкопанный и зарычал:

— Дурак! Вон с трона!

— Это ты хмуришься на меня, Наугра? — спросил гоблин. — Знаешь, при такой роже, как у тебя, трудно понять.

Он возложил корону себе на голову. Она оказалась велика и съехала на одно ухо.

Регент зашагал к нему.

— Брысь оттуда, Роглаг! — прошипел он. — Или я тебя сам вышвырну!

Он поднял скрученную ревматизмом руку в угрожающем жесте.

Царь гоблинов осклабился, спрыгнул с трона и обезьяньей шаркающей походкой направился к нему навстречу.

— А ты уверен, что не хотел бы видеть меня на месте этой твоей аватары? Мне бы эта должность подошла.

— Кощунствуешь! — прорычал регент. — Наш бог и господин никогда бы не опустился до твоей мерзкой оболочки.

— Просто шутка, — ответил Роглаг. — Но не вижу, чем Мандрагор лучше. Я его хорошо знаю: он всего лишь пользуется привилегиями и защитой, которые ты ему дал.

— Мы его признали своим правителем, — сухо сказал регент.

— Но он же не правит, — возразил Роглаг, поигрывая скипетром. — Что от него толку? Отчего бы не найти кого-нибудь более подходящего?

— Наши авгуры сказали свое слово, и мы не можем теперь объявить, что они ошиблись, — буркнул Наугра.

— Ну так скажем, что Валдур передумал. Или можно к Мандрагору подослать убийц, а потом найти замену.

— Кого, например? — спросил новый голос.

Собеседники резко обернулись. В углу стоял высокий мужчина, и его алые одежды почти сливались со стеной. Холодными золотистыми глазами он смотрел на Роглага.

Роглаг взвыл и бросился плашмя на пол. Корона слетела с его головы и покатилась по алому ковру.

— Я же не хотел… я только пошутил! Клянусь…

— Пустое, Рог, — перебил его Мандрагор. — Я не в обиде. Ничего другого я от тебя и не ожидал. Теперь скажи, что там делается в Омбаре? Как идет кампания?

Он подошел к трону, подняв по дороге корону и скипетр, и положил их на сиденье.

— Я победил, — ответил Роглаг, несколько придя в себя, но не поднимаясь с пола. — Моего соперника больше нет. Я — самый могучий гоблин в Омбаре. Царь Угаг привлек на свою сторону огров, а они поумнее моих троллей. Ну, червяки вообще поумнее троллей, но уж приходится обходиться тем, что есть. Гули ничью сторону не приняли — они предпочитают после боя все подчищать. И бой они любят. — Роглаг захихикал, Мандрагора передернуло. — Но Угаг думал, что его умные солдаты обеспечат ему победу.

— Очевидно, он ошибся? — приподнял бровь Мандрагор.

Гоблин кивнул:

— Вот потому, что они такие умные, огры поняли, в какую бойню их ведут, и дезертировали пачками. А мои тролли — скотинка послушная, прямым ходом зашагали в бой. И я его просто численностью задавил.

— Ах ты, моругей! — засмеялся Мандрагор. — Не лезь ты в аватары, Рог; только общий враг может объединить ваши сварливые народы. К счастью, он у вас есть.

— Это кто же?

— Да Трина Лиа, дурак! — рявкнул на него регент.

— Сама по себе Трина Лиа меньше всего нас беспокоит, — ответил Мандрагор, — Я ее видел. Это тихая девочка, которая больше всего любит играть с котятами и щенками. Ласковое кроткое создание — вы в вашем мире таких называете слабаками.

— И поделом, — с надеждой сказал царь гоблинов. — Слабое сердце — слабые мозги, как у нас говорят.

— В настоящий момент юная принцесса Эйлия интереса не представляет. Бояться надо ее сторонников — армий, готовящихся в великий крестовый поход во имя нее, чтобы очистить космос от зла — то есть от нас. И когда они пойдут по другим мирам Империи, правитель царства валеев будет их целью — особенно если его сторонники объявят его воплощением Валдура. — Роглага снова затрясло. — Так что пока вы, моругеи, тут грызлись друг с другом, я приобретал новых союзников. Я теперь предводитель лоанеев.

— Той малости, что от них осталась! — фыркнул Наугра. — И от силы их тоже остались одни ошметки.

— Верно, — невозмутимо согласился Мандрагор, — и потому я нашел и другую подмогу нашему делу: зимбурийцы, также последователи Валдура. Но их я не поведу в бой. Эту задачу надо поручить другому.

— Я ответил на твой призыв, принц, — произнес регент бесцветным голосом, — поскольку тоже ищу способ разгромить Трину Лиа. Но нам нужно, чтобы наши армии вела к победе истинная аватара.

— Мне это не интересно — нет-нет, избавь меня от перечисления всех этих мелодраматических пророчеств, что были сделаны при моем рождении, — быстро добавил Мандрагор, не успел еще регент раскрыть морщинистых губ. — Надоело мне уже их слышать. Вот Роглаг готов был сделать тебе одолжение и взять на себя роль аватары, но, кажется, передумал.

— Я бы ему и не дал этой роли, — презрительно бросил регент. — Он свою пользу принес: разгромил своего соперника, объединил моругеев. Я лишь воспользовался его амбициями.

— Ни один моругеи в здравом рассудке не согласится быть этой твоей аватарой, — продолжал Мандрагор, — теперь, когда Трина Лиа сидит на лунном троне. Я тоже с благодарностью отклоняю эту честь, значит, вам нужен другой спаситель.

— И ты можешь кого-то предложить? — сухо спросил регент.

— Да. О мой царь! — Мандрагор повернулся к входу в зал. — Отчего ты не входишь?

Раздались медленные шаги, и у входа в зал появился царь Халазар. При виде Роглага и регента он отпрянул к двери.

— Что за дьяволов ты призвал? — вскрикнул он, съеживаясь.

Царь Роглаг припал к земле — воплощенное самоуничижение.

— Я не дьявол, о государь, я всего лишь недостойный моругей, преклоняющийся перед тобой.

— Моругей? Семя демонское! — сказал Халазар, не входя в зал. — Значит, правдивы рассказы об этих существах? Откуда же они явились?

— Царь Роглаг и регент Наугра обитают на Омбаре — планете, обращающейся вокруг красной звезды Утара в Энтаре — созвездии Модриана-Валдура. Моя же родная планета называется Немора, и она тоже далеко отсюда, среди внешних звезд.

— Вы все пришли из Звездной сферы? — спросил Халазар, оглядывая их с невольным благоговением. — Разве может кто-нибудь — даже дух-нежить — взойти на высочайшее небо?

— Вне сомнения, ваше величество, — ответил Мандрагор. — И вы тоже на это способны. Я говорил, что могу доставить вас на Утреннюю звезду — отчего же не на другие звезды и планеты? Разве вы — не воплощение Валдура?

— Так говорят пророчества, — выдохнул Халазар. — Царь-бог, что будет править всем творением. Я принимаю вас в свои вассалы, о духи неба. Отныне вам выпадает честь выполнять мои приказы.

— Ваше величество слишком добры, — пролепетал Роглаг.

Мандрагор бросил на него предостерегающий взгляд.

Наугра нетерпеливо фыркнул и шагнул вперед. Подняв морщинистые руки, он что-то коротко пропел и махнул в угол комнаты, куда не доставал свет ламп. Воздух сгустился, заклубился, задрожал, как от жара, как отражение на поверхности потревоженного пруда. Из тени материализовались две эфирные фигуры. Одна — высокая, в мантии, угрюмая, другая — покруглее, с почти свиным рылом вместо лица, тяжелыми челюстями и толстыми губами, из-под которых торчали клыки. Они нависли над стоявшими в комнате, громоздясь выше любого живущего человека.

Мандрагору это не понравилось: Наугра слишком далеко зашел с этими детскими иллюзиями, и Халазар испугался.

— Я — Эломбар, — произнес тот, кто был повыше, — слуга звездного духа Элутара, раб Валдура.

— Я — Элазар, — загремел второй демон, — дух, правящий звездой Азар. Я присутствовал при рождении этого мира, видел всю его историю. Когда-то зелен он был и полон жизни, и тогда правил я там, великий царь джиннов, для коих смертные были лишь ничтожными рабами. Я правил всепланетным царством таких размеров, что никогда не ведали ни Мера, ни Арайния; я посылал армии среди звезд воевать с другими богами, и мне поклонялись мои смертные подданные. О, эти храмы из золота и серебра, сладкий аромат благовоний, ежедневные жертвы! Дни моей славы. Но на мой мир обрушились мириады падающих звезд, и смертные обитатели его мерли как мухи. Теперь Азар погиб, земли его стали пустыней, моря — пылью, гор ода — развалинами. Но эта жертва была необходима. Ибо проход Азараха сквозь облако комет вызвал великую катастрофу и положил конец элейскому правлению на Мере.

— Люди погибли, ты сказал? Ты не мог спасти их? — спросил Халазар.

Элазар глянул на него презрительно:

— Это были всего лишь смертные, и они свою задачу выполнили. Зачем мне было бы их спасать?

— Но твоя сила ослабла. Чего стоит король или царь без множества рабов, что служат ему и возвеличению его славы?

Образ Элазара остановил долгий взгляд на богоцаре.

— Я ошибся в тебе, Халазар. Воистину ты и есть аватара, которую мы ждали.

Халазар испустил вой свирепой радости.

— А тогда, — произнес он, оборачиваясь к образу Эломбара, — когда нападем мы на Трину Лиа? Ибо, сдается мне, мы собрали такую силу, что даже она не сможет выстоять.

— Терпение, — произнесла высокая фигура низким глубоким голосом. — Нельзя наносить удар преждевременно. Ибо много великих сил служат дочери Ночи.

Оба видения низко поклонились и исчезли.

— Но что же мне делать? — с досадой спросил Халазар, поворачиваясь к своим смертным вассалам.

— Ждать вашего времени, ваше величество, — вмешался Мандрагор. — Народы Омбара и Неморы ждали даже больше всего вашего народа, чтобы увидеть падение врага. Теперь уже недолго. В наступивший день вас посетят духи и дадут совет.

— Да будет так!

Халазар повернулся и важно вышел из зала. Наступила тишина.

— Понимаешь? — обратился Мандрагор к Наугре. — Эти люди сделают то, на что не осмелится ни один моругей: они бросят вызов союзникам этой Трины Лиа, вытащат ее с родной планеты, где сила ее уменьшится, потому что нападать на нее в ее родной сфере — бессмысленно. Я уже помог Халазару послать один вызов, на который она наверняка ответит. Но остальное может быть труднее. Пока что лоананы не снюхались с людьми Меры и Арайнии, но они все же наблюдают за этими планетами. Если они поверят, что Эйлия и вправду персонаж из их пророчеств, они явятся ее людям и заключат с ними союз. Тогда ее армии будут уж никак не слабее всех ваших моругейских армий. — Он обошел золоченый трон, остановился, задумчиво на него глядя. — Впрочем, мне это безразлично. Судьба ваших народов — не моя забота. Но если Эйлия станет править всеми звездами, то для меня и моего народа не останется безопасного места. Так что мы союзники, по крайней мере на время, — валеи и лоанеи. Только не пойми меня неправильно: я не люблю почитателей Валдура и никогда их не любил.

— Можешь отвергать свое предназначение, принц, — возвысил голос регент, — но оно в конце концов тебя настигнет. Играй с этим своим игрушечным царьком людей, если тебе хочется, принеси его в жертву. Но в конце концов и ты взойдешь на алтарь Валдура, как бы ни хотел избежать этого.

Мандрагор резко повернулся, но слова регента были последним выстрелом отступающего: он уже вышел в двери. Роглаг метнулся за ним, не желая оставаться с принцем наедине. И снова воцарилась в тронном зале тяжелая тишина.

4. СОБИРАЕТСЯ БУРЯ

— Он просто пустышка, как бы ни хвастался, — сказала Ана, оглядывая всех членов совета серыми незрячими глазами. — Халазар — не немерей. У него нет власти вызвать себе на помощь армии валеев из их миров. Но у него не должно было бы быть и власти послать сюда свой образ сквозь пустоту меж Мерой и Арайнией.

Мировой совет был спешно собран, чтобы обсудить появление царя Халазара и угрозу, которую он представляет. Ану пригласили выступить перед высшими сановниками, которые расселись вокруг широкого круглого стола в зале совещаний — все, кроме Эйлии, сидевшей в стороне на резном деревянном троне под синим балдахином. Так было сделано, чтобы и удовлетворить почитателей Эйлии, и не возмутить тех, кто был против ее правления: отдельное место указывало на особый статус и в то же время выводило Эйлию из круга советников. Она сидела на троне молча, напряженно, в царственном одеянии: белом платье и звездной мантии, с косами, уложенными короной на голове. Трое ее друзей и отец сидели в креслах по обе стороны от нее и тоже ничего не говорили — только смотрели и слушали.

— Я вижу в этом руку Мандрагора, — закончила Ана.

— Мандрагора! — воскликнул канцлер Дефара. — Тот самый человек, которого Эйлия изгнала из Халмириона!

— Тот самый, — мрачно сказал король Тирон, — если только можно назвать его человеком.

— Кто такой этот Мандрагор? — спросил Гвентин, губернатор внешних территорий.

— Любопытное создание, — ответила Ана. — Совершенно уникальное во многих смыслах. Он сын Браннара Андариона с Меры…

— Андариона! — ахнула Рамониа, губернатор Гавани Средних Морей, и на ее смуглом лице глаза стали шире. — То есть не тот же… не тот Андарион с Меры, что жил пятьсот лет назад? Маурийский король?

— Именно тот монстр, о котором говорится в анналах Меры, — сказал Тирон. — Принц Морлин, червь-оборотень, как его иногда называют, потому что мать его была лоанейкой.

Эйлия поежилась, как всегда бывало с ней при звуках этого имени. Морлин — имя из далекого прошлого, омраченного ужасом и переживаниями. И вот сейчас это имя обрело плоть — кошмар стал явью. Она оглядела зал, будто ища выход, но выхода не было, даже для глаз. Окна зала слишком высоко, из них ничего не видно, кроме тусклого золота заката и перистых крон высоких пальм.

— Но ведь ему тогда должно быть пятьсот лет, — возразил канцлер Дефара. — Даже элеи так долго не живут!

— Маги немереев умеют управлять природными ритмами своего тела, и многие из них продлевали себе жизнь. Самой королеве Элиане больше пятисот лет, — напомнила главная прорицательница Марима.

Губернатор Гвентин поднял седеющие брови:

— В голове не укладывается.

— Как же тогда ты объяснишь древние легенды, из которых совершенно ясно, что Элиана правила несколько веков?

— Ба! Многие монархи передавали свои имена наследникам. Наверняка было много королев с именем Элиана, а историки их всех соединили в одну.

— Друзья, друзья! — торопливо произнес канцлер, видя, как сдерживается Марима. — Не допустим среди нас пререканий.

— Я знаю, что многое в наших словах кажется невероятным, воспринимается как миф или волшебная сказка, — произнесла Ана своим спокойным голосом. — Но каждое из этих слов — правда. Вы воспринимаете как должное необыкновенную силу немерейских магов на Арайнии, их ясновидение и так далее, а на Мере эти же самые способности отвергаются как суеверия. Меня тоже на моей родной планете считают мифом: для меранцев фея Элиана — персонаж старых сказок. Но вот я здесь, перед вами.

— Но вы хотя бы — прошу прощения, конечно, — выглядите пожилой, — возразила Рамониа. — А видевшие Мандрагора утверждают, что он молод.

Ана кивнула:

— Своей долгой жизнью Мандрагор обязан наследственности. Лоананы живут по тысяче и более лет.

— Я его видел, — вмешался в разговор Дамион. — У меня на Тринисии было видение, я увидел Катастрофу. И он был там и выглядел точно так же, как сейчас.

Гвентин дунул себе в усы.

— Не станем же мы верить в детские сказки! — фыркнул он.

— Ты хочешь обвинить нас в лжесвидетельстве? — блеснула темными глазами Марима. Главная прорицательница оглядела сидящих за столом. — Мы все собственными глазами видели, как этот колдун перекинулся из человека в дракона прямо перед воротами дворца.

— И Мандрагор необычайно силен даже для лоанея, — добавила Ана. — В некоторых источниках указывается, что его мать Мориана сбежала из дворца Андариона, обернувшись лоананом, имея во чреве младенца, и вернулась в человеческий облик. Это могло повлиять на Мандрагора непредсказуемым образом. Например, глаза его больше похожи на глаза дракона, нежели человека, и в детстве он отращивал когти на пальцах. Не следует также забывать, что сам государь тоже был человеком лишь наполовину. В нем текла кровь фей — то есть он был потомком древних.

— Но, ваше величество, позвольте спросить! Я привыкла считать, что этот самый Морлин был убит сэром Ингардом Храбрым, — сказала Рамониа. — И так говорится во всех легендах.

— Так считалось много сотен лет, — ответил ей Тирон с угрюмым лицом. — Похоже, что сказители Меры ошиблись, и Морлин остался жив.

— Что еще ты можешь сказать нам об этом создании, королева Элиана? — настойчиво спросила Рамониа.

Ана минутку помолчала, затуманенный взор обратился внутрь, к древним воспоминаниям. Потом она медленно заговорила:

— Морлин был рожден в тайном месте в Зимбуре, когда его мать-лоанейка сбежала из Маурайнии. Там, в небольшом ковене уцелевших почитателей Валдура, Мориана родила сына. Жрецы приняли младенца, которого считали своим темным мессией, и назвали его Морлин — Ночное Небо, во имя Звездной Империи, которой будут когда-нибудь править. Дело его матери было родить его, а после этого она уже не нужна была рабам Валдура. Они не лечили ее, но дали ей умереть. — Ана покачала головой. — Так вознаграждает Темный Владыка тех, кто ему служит.

Эти жрецы скрывались, потому что Андарион запретил их религию, а зимбурийский народ, избавленный от ярма, преследовал оставшихся ее адептов. И принц Морлин воспитывался втайне. Его стражи не на шутку его боялись: зимбурийка, которая впоследствии созналась, что нянчила его, говорила, что с рождения он был покрыт чешуей и сбросил ее потом, как сбрасывают кожу змеи. Он был бодр и разумен с самого рождения и в младенчестве научился ходить и говорить — чего и следовало ожидать, если подумать, потому что драконята выходят из яйца полностью разумными и активными.

Жрецы Валдура постоянно кочевали вместе со своим подопечным, чтобы их не обнаружили, но все же их поймали, и собственные соплеменники казнили их. Многие хотели убить и Морлина, потому что жрецы говорили, будто он, когда вырастет, станет новым воплощением Валдура. Однако Морлину удалось сбежать, и он жил, скрываясь до тех пор, пока его не нашла я.

— И ты его не уничтожила? — воскликнула возмущенная Рамония.

Лицо Аны стало задумчивым.

— Нас, немереев, учат, что у ребенка нет души — он всего лишь дикий и пустой сосуд, лишенный разума, тело, ждущее прихода хозяина, который возьмет на себя власть. Когда я увидела, что на самом деле у него есть разум и свободная воля, я не смогла оправдать его уничтожение. — Голос ее потеплел, — Он был жалким маленьким созданием, уродцем, выращенным без любви и понимания. Из жестоких рук жрецов он ушел в жизнь, полную страха и погонь, был объявлен чудовищем, за ним охотились, как за животным. Я поняла, что не его природа, а ненависть зимбурийцев сделала из него дикаря. Когда я увидела его в пещере, его единственном убежище, маленького, изголодавшегося и перепуганного, я не смогла найти в себе силы причинить ему вред.

— Несомненно, что сам Валдур именно на это и рассчитывал, — заметил мастер By, качнув седой головой.

— Вероятно, так. Но кто может сказать, что я поступила наихудшим образом? Убить ребенка — любого ребенка — значило бы предать все, ради чего я жила — и во что верили немереи. Быть может, действительная цель Валдура в том и была — создать этого ребенка, чтобы вынудить нас совершить омерзительный акт его убийства, запятнать наши одежды и честь невинной кровью. Намерения нашего врага не всегда таковы, как мы полагаем.

Поэтому я оставила Морлина в живых и приручила его. Хотя тогда ему было всего десять меранских лет, я увидела в нем великий потенциал. Наследственность — полуэлей-полулоаней — давала ему невероятную силу. Я его привезла с собой на Тринисию и поручила заботам немереев Лиамара. Когда он был как следует обучен элейским понятиям справедливости и милосердия, я отвезла его в Маурайнию к его отцу. Сперва все было хорошо. Но в глубине души Андарион боялся сына. Он не мог справиться с собой и не видеть в юноше-драконе неестественный плод нечестивого союза. А остальное, — Ана вздохнула, — уже стало легендой.

Наступила тишина. Эйлия беспокойно глянула на Ану. Какой старой она кажется в уходящем свете дня, с выцветшими бельмами глаз и лицом, изборожденным морщинами лет и скорби! И ощущалась в ней усталость, которой не было раньше. Эйлию кольнуло страхом в сердце: вопреки своей хрупкой внешности Ана была здесь величайшим немереем, олицетворением силы и знания. Как же быть, если… если ее больше здесь не будет?

Наконец заговорил канцлер:

— Если этот червь-оборотень — человек-дракон, как он сам себя называет, — еще жив, то его следует убить или поймать, пока он больше ничего не натворил.

— Но как ловить существо, свободно перемещающееся среди звезд и по желанию меняющее облик? — возразила Рамониа.

— В этом мире он определенно не появится, — сказала Ана. — В сфере Арайнии уменьшается его сила. Что до преодоления пустоты между мирами, это можно сделать многими способами: маги Мелнемерона уже изучают средства внепланетных путешествий. Можно также призвать нам на помощь херувимов и небесных лоананов. Как правило, они не вмешиваются в дела людей, но они защитят Камень Звезд и ту, которая избрана им владеть.

Канцлер задумался.

— А ты не могла бы договориться с этим Морлином? — спросил он.

Ана покачала головой.

— Мы когда-то были близки, и еще несколько лет назад он бы ответил мне, если бы я позвала его через Эфир. Он не забыл, что я спасла его когда-то. Но теперь, когда я стала союзницей Трины Лиа, он считает меня врагом. Какая бы ни была между нами связь, она разорвана. И пусть он спас Трину Лиа и ее спутников на Элендоре, это он сделал не из сочувствия. Может быть, ему доставляло какое-то удовольствие иметь возле себя других людей, с которыми можно разговаривать. Но в то же время он похитил Лорелин, чтобы использовать ее, а остальных оставил на милость безжалостных зимбурийцев. Долгая жизнь, да еще в одиночестве, охладила его сердце. Вряд ли он сейчас человек — в том смысле, в каком мы понимаем это слово.

— Но это ужасно! — воскликнула Рамония. — Как воевать с существом столь древним и сильным? В котором течет кровь древних и лоананов, кто может повелевать драконами и даже становиться драконом, если захочет? Какими только искусствами зла не овладел он за эти века? Как же сражаться с ним?

— Это будет трудно, — согласилась Ана. — В других мирах есть существа, готовые идти за Валдуром, — моругеи, например, и многие из них верят, что принц Морлин — предсказанная аватара их бога. Он это знает, и можно не сомневаться, что сумеет использовать. Также ясно, что он воспользуется народом Зимбуры на Мере.

— Это ему не поможет. Если он сюда придет, то ему надо будет сокрушить силу матери-богини, на что он не способен.

Это сказала благородная дама Синдра Волхв, глава немереев, устроивших праздничное зрелище. До сих пор она молчала. Ана обратила внимание на многочисленные украшения, висевшие у нее на шее и руках: для волшебницы драгоценности — не суетные побрякушки, но место обитания фамилиаров-духов, чья сила укрепляет ее собственную. На шее ее висел крупный резной камень, испускающий желтые лучи в свете уходящего дня.

— И не следует забывать, — продолжала Синдра, — что хотя наш народ и не знает искусства войны, но у многих есть врожденный талант, и они со временем могут стать немереями.

— Времени у нас может и не быть, — возразил Йомар. Он нетерпеливо ерзал во время всего этого обсуждения, а сейчас встал и шагнул вперед. — Зачем нам ждать, пока враг придет и нападет на нас. Почему нам не выследить Мандрагора? Если Ана права, то он должен быть на Мере.

Гвентин сердито посмотрел на него:

— Почему мы должны терпеть, что нас постоянно перебивают? Друзья Трины Лиа не имеют права говорить на этом собрании.

Эйлия посмотрела на кипящего Йомара.

— Пусть говорит, — сказала она повелительно, подавшись вперед на троне.

Обрети язык одна из мраморных кариатид, подпирающих потолок, советники не были бы поражены сильнее. Никогда до сих пор Трина Лиа не прибегала к своему праву совещательного голоса. Наступило ошеломленное молчание, которым Йомар тут же воспользовался.

— Я знаю, о чем я говорю, — без обиняков заявил он. — Вы не воевали, а я воевал. Я знаю зимбурийцев и я видел Мандрагора. С такими, как он, договориться невозможно — можно только драться.

— Бесполезный разговор — чтобы мы сражались с червем, — ответила Синдра. — Пророчество гласит ясно: только Трина Лиа может сразить аватару Валдура.

Наступило напряженное молчание. Эйлия побледнела. Не все из присутствующих верили в Трину Лиа или в пророчество. Увидев выражение ее лица, Йомар гневно повернулся к чародейке.

— Чушь и ерунда! — отрезал он. — Не впутывайте сюда Эйлию. Слушайте, что я вам говорю: мы должны послать против Мандрагора армию — я могу ее повести и показать, что делать. Ваши немереи пусть найдут путь через пустоту на Меру, а остальное я сделаю.

— Тогда агрессором будем мы, — возразил канцлер.

— Совершенно верно. Бить врага на его территории до того, как он придет и станет разрушать твою.

— Но мы все же можем убедить их словами разума, — выступила Рамония, глянув на Синдру Волхв. — Если они могут говорить с нами через пустоту, то наши немереи могут говорить с ними. Предложить их царю мир.

— Да он слушать не станет! — Йомар стиснул кулаки. — Вы что, не понимаете? Да видели бы вы половину того, что я видел… — Глаза его горели, и Эйлия подумала, какие ужасы мог он пережить, какие зверства, невообразимые для жителей Арайнии, — Дайте мне хоть обучить людей, научить их драться. Каждой стране нужна армия для самозащиты.

— Это вполне позволительно, — сказал канцлер после долгой паузы, которую не нарушил ни один голос протеста. — С условием, что они останутся на Арайнии и будут служить только нашей защите. — Головы за столом склонились в знак согласия. — Значит, решено. Немереи будут посылать свои сообщения, а тем временем будет обучаться армия — хотя только из предосторожности.

— Эйлию также надо обучить, — сказала Синдра. — Пусть маги Мелнемерона обучат ее путям немереев.

— Эта мысль и мне пришла в голову, — сказал мастер By. — И там ей заодно будет безопаснее.

— Мы рады принять ее. Вы согласны, ваше высочество?

Темные глаза Синдры обернулись к Эйлии.

Действительно ли была в ее словах едва заметная саркастическая пауза перед словом «высочество»? Действительно ли она смерила Эйлию взглядом, отмечая недостаток роста? Нет. Эйлия решила, что из-за тревожности ей померещилось, и она видит скрытый смысл там, где его нет. А может быть, эта женщина была разочарована: многие ожидали, что Трина Лиа будет выше, красивее. Она с любопытством посмотрела в гордое лицо волшебницы, на ее развевающиеся иссиня-черные волосы. Синдре на вид было не больше двадцати пяти лет, но для чистокровных элеев, живущих где-то два арайнийских столетия, «молодой» означало «моложе шестидесяти».

Главная прорицательница Марима посмотрела искоса на Синдру и на By.

— Трину Лиа учить нечему! Она не просто волшебница, она посланница Божественного. Сила выполнить предназначенную ей задачу заложена в ней самой. И народ будет в недоумении, если ее отошлют куда-то учиться, как простую смертную.

By на секунду задумался.

— Тогда мы скажем, что она просто решила погостить в Мелнемероне, поделиться с немереями своей мудростью.

— Это, на мой вкус, слишком близко к обману. На этом пути ничего хорошего мы не достигнем. — Главная прорицательница помолчала и заговорила снова: — Делайте что хотите, — сказала она, обведя взглядом зал, — но все ваши усилия, военные и дипломатические, будут ни к чему. В этом Синдра Волхв права: для той угрозы, что встала перед нами, есть только одно решение. Только Трина Лиа может победить Морлина и его армии и только когда для этого наступит время.

Когда совет закончился, Эйлия осталась сидеть на троне, бессмысленно глядя в сгущающуюся темноту неосвещенного зала. Ана подошла к ней, положила руку ей на плечо.

— Эйлия, милая…

Эйлия обернулась к старухе, вгляделась ей в лицо.

— Ана — это правда? То, что говорит Марима? Насчет меня и Мандрагора?

— Таково пророчество, — ответила Ана, — Валеи, дети Тьмы — сторонники Валдура, — пожелают сделать Мандрагора своим правителем, и сказано, что Трина Лиа и аватара Валдура встретятся в бою… — Она замялась.

— И один из них будет убит, — прошептала Эйлия.

— Но не вы, ваше высочество, я в этом уверена, — сказала Марима.

— Я не могу, Ана! — простонала Эйлия. — Мне никогда не убить его! Никогда!

— Конечно, сейчас вы не способны совершить это деяние, ваше высочество, — рассудительно произнес мастер By, подходя ближе. — Ваша немерейская мощь еще не развита. Но вы показали свою силу, когда выступили против него у ворот дворца. И у вас хватило мощи его изгнать.

— Вы не понимаете! Не в том дело, что я боюсь встретиться с ним в бою, то есть я боюсь, но дело не только в этом. — Слезы выступили у нее на глазах. — Я никогда никого не убивала, даже животных. Я не могу отнять жизнь у человека — даже у него!

— Пусть даже судьба миров будет брошена на весы? — спросила Марима.

Эйлия отвернулась:

— Я же говорю, что это бесполезно — я просто не могу!

Настало короткое молчание, и снова заговорила Ана:

— Эйлия, милая, послушай меня. Мандрагор слишком умен, чтобы служить кому-то безоговорочно. И потому темная Сила старается овладеть им медленно, постепенно, незаметно для него. Чем дольше будет продолжаться это совращение, тем меньше Мандрагор будет Мандрагором. В конце концов он утеряет все, что осталось в нем от человека, и станет тем, чем стал Валдур, станет отражением своего господина. Ты еще молода, Эйлия, и все еще веришь, что смерть — худшая участь из всех. Но я тебе скажу, что бывает судьба и похуже, что потерять жизнь; это куда лучше, чем потерять душу. Теперь ты понимаешь, милая, как я могу хотеть добра Мандрагору и при этом желать его смерти? Чтобы он погиб, пока он — еще он, и сможет упокоиться в мире, а не станет орудием темной Силы? Это моя вина, что сейчас он жив и угрожает тебе. Ради тебя я жалею, что не обошлась с ним по-другому, когда впервые его нашла.

— О нет! — в ужасе сказала Эйлия. — Ты не могла убить ребенка! И я совсем тебя не обвиняю: я бы поступила так же.

Ана иссохшей рукой взяла девушку за гладкий подбородок.

— У тебя нежное сердце и благородная душа. Пусть же волею Великих Сил эти качества послужат твоему спасению, а не твоей гибели. То, что кажется жестокостью, Эйлия, может быть добротой, а видимость доброты может обернуться жестокостью. Жизнь Мандрагора не была для него радостью, как и для многих, кому он принес вред. За это вина лежит на мне. Когда придет твой черед встретиться с ним, я надеюсь, что ты не падешь жертвой моей ошибки и не повторишь ее.

Эйлия не ответила. Она знала, что сказать уже нечего, и ощущение грусти и несчастья окутало ее вместе с наступающей темнотой.

В этот вечер был праздник элиров, Высоких Богов, и город звенел музыкой и смехом. Фонарики и свечи украсили дома, мосты, изгороди садов, даже деревья, символизируя звезды Неба. Элдимия в эту ночь стала отражением звездного царства.

Тысячи горожан, веселящихся на празднике, ничего не знали о явлении Халазара три дня назад. Советники очень постарались, чтобы об этом не стало известно, и участники пира были приведены к молчанию клятвой. Дамион задумчиво рассматривал ликующие улицы: сияющие лица людей, которые ничего не знали и не хотели знать о войне, о религиозных расколах на Мере и вражде народов. Для элеев у Бога было не одно лицо, но множество их. Божественное неделимо и неназываемо, но оно отражается во всем, что им порождено: в камне и дерезе, в звере и птице, в человеке и в духе. Тысячи храмов и святилищ было в Элдимии, да еще священные деревья, источники и холмы. Ошибка идолопоклонства — это определить Божественное одним образом и отвергнуть все другие, а потом почитать этот образ вместо того, несовершенным представлением чего он был. Множественность образов богов в культуре Арайнии должна была препятствовать идолопоклонству, а не насаждать его. Эти образы — как оттенки единого света, грани одного драгоценного камня. В этом мире Дамион снова обрел свою веру. Бог его прежних верований не уменьшился, а даже вырос в силе и величии.

Сейчас Дамион возвращался с богослужения, где прославлялся архангел Атариэль, которого почитали паладины. Древний рыцарский орден здесь, на Арайнии, продолжал существовать. Сперва это была лишь небольшая группа, посвятившая себя добрым делам, по после появления Эйлии ряды ордена стали расти как на дрожжах за счет воодушевленных юношей и девушек, которым грезились доблесть и слава. Молодежи нравилось носить доспехи и устраивать настоящие турниры, а Дамиона и Йомара они почти боготворили — эти люди бывали на Мере и видели настоящие битвы. Великий магистр пригласил Йомара главным учителем фехтования, а Дамион согласился стать капелланом. Сегодня он проводил службу и еще не успел снять рясу и пелерину с шестилучевой синей звездой на груди. Орден паладинов на Мере исчез, хотя многие еще тешили себя надеждами его восстановить, в частности, отец Дамиона Артон. И Дамион часто вспоминал о нем, посещая монастырь паладинов. Но его интересовали не столько идеи, сколько их носитель. Что за человек был Артон?

— Я думаю, что он был незаконнорожденным, как почти все сироты монастыря, — сказал он как-то Ане с невеселой улыбкой.

Ана посмотрела с интересом:

— Ну, я бы так не сказала. Твоя мать действительно не придавала значения таким мелочам, живя в диких и свободных горах, но твой отец весьма уважал условности. Не может быть, чтобы он не настоял на какой-то церемонии.

Сейчас он, шагая по широким прямым улицам города, глазел вокруг. Город казался и незнакомым, и привычным, архитектура его представляла собой смешение меранского и элейского стилей: приземистые арки и толстые колонны напоминали о большей силе притяжения на Мере, создавая контраст более обычным для Арайнии шпилям и островерхим крышам. На многих крышах сидели крылатые фигуры — быть может, ангелы и крылатые победы, столь обычные в меранских городах, но скорее — изображения волшебников древних. Как будто мелькала перед глазами какая-то возможная история Меры, в которой элейская культура не исчезла, но передала свою любовь к миру и красоте другим народам. Дамиону вспомнились элейские руины Тринисии и Маурайнии, заброшенные и заросшие, и с грустью подумалось, что и эта цивилизация тоже обречена.

Тем временем Эйлия удалилась в сады Халмириона. Обычно она старалась уйти в самые глухие уголки, где деревья росли тесно, где ручьи бежали, как хотели, а звери королевской охоты бродили свободно. Мать ее тоже любила эти уголки сада. Говорили, что звери подходили к ней и играли у ее ног, когда она здесь гуляла. Но сегодня в дикие рощи парка Эйлия не пошла, ей нужно было спокойствие. Она выбрала аллею с удобными скамейками, сверкающими на солнце прудами и гладким бархатом лужаек, со стройными кипарисами и скульптурными гротами. Она шла одна, если не считать фейрийской собаки, подарка Йомара, и еще Безни бежал за ней. Уставая, Эйлия присаживалась на бортик фонтана, где водяная дуга струилась, журча, из пасти бронзового льва. Так все красиво и так мирно, думала Эйлия, поглаживая спутанный мех собаки-имитатора. Трудно было представить себе, что армия вторжения с Меры положит конец всему этому — навсегда уничтожит спокойствие и гармонию.

В лицо Эйлии дунул свежий ароматный ветерок. Была весна, королевские сады полны цветов — магнолия, гардения, жасмин. Аромат плыл, как ладан от курильниц, наполняя сумерки чудесными запахами. Вечнозеленые кусты были подстрижены причудливыми формами — свернувшиеся змеи, птицы, кубы, шары, пирамиды. Эоловы арфы, спрятанные в зарослях, издавали странные мелодии, и они сливались с мелодичным плеском бесчисленных фонтанов и водяных часов, колеса которых отсчитывали минуту за минутой.

Спустилась ночь, прогулочная дорожка осветилась живым сиянием Арайнии: мелкими светлячками, золотыми роями вертящимися в воздухе, как ожившие искры кузнечного горна, ночными сверкающими птицами с призрачно сияющими зеленью перьями. Свет звезд и небесной арки становился ярче, серебрил деревья. Наконец поднялась в своем сапфировом великолепии Мирия. Ее свет поначалу играл отражением спрятанного солнца, потом стал обычным синим и полился вниз, преображая Арайнию.

— А, вот ты где.

Она обернулась и увидела невдалеке Дамиона.

Он подошел и сел рядом. Ему подумалось, что она здесь хорошо смотрится: принцесса мирного царства. И к тому же она красива — царственное облачение она сменила на светло-зеленое платье, вышитое цветами. Волосы все еще лежали короной, но в них были вплетены цветы. Дамион поймал себя на том, что думает об Эйлии, вспоминает ее на балу, как она плыла по залу в фиолетовом платье, и волосы уложены под сверкающей тиарой. Он тогда уставился на нее, разинув рот, как дурак, а потом в смущении отвернулся. Но она в ту ночь была совсем другой — царственно-холодной, изящной, даже прекрасной. Он всегда думал о ней с нежностью — как о младшей сестренке, которой у него никогда не было, а вот теперь она стала взрослой женщиной, и более того — принцессой. Там, на балу, он испытывал что-то вроде благоговения, нечто такое, что не позволяло вот так просто подойти и заговорить. Он печально улыбнулся, вспомнив эту реакцию. Что она могла о нем подумать?

Она улыбнулась ему своей быстрой милой улыбкой, и он улыбнулся в ответ, обрадовавшись: это была та Эйлия, которую он знал, а не ледяная богиня из бального зала или монархиня на троне.

— Привет, Дамион! А тебе к лицу это облачение. Синий цвет тебя красит, — добавила она с легким ехидством.

— А ты как, Эйлия? — спросил он. — На заседании совета ты была бледновата. Я даже подумал, не захворала ли ты.

Большие серо-сиреневые глаза Эйлии казались еще больше от залегших под ними теней.

— Ой, Дамион, я, кажется, с ума сойду. — Но говорила она вполне жизнерадостно. — Посольство из Внутренней Элдимии просило меня устроить на их земле дождь — а то у них уже которую неделю засуха. Я сказала, что не умею, а они ответили, что богиня совершит такое чудо, только они меня просят замолвить за них словечко. А если дождя не будет, я могу сказать, что богиня решила не удовлетворять их просьбу. А тут еще и Халазар — если даже рассказать народу, никто бы не обеспокоился. Они верят в меня, верят, что я все за них сделаю правильно. Хотела бы я тоже в это верить. И еще я хотела бы сделать хоть что-нибудь, чтобы заслужить ту любовь, которую они ко мне питают.

— Любовь — не награда за заслугу, Эйлия. Любовь — это дар.

Ока бросила на него быстрый взгляд и отвернулась снова. Он смотрел на нее с нежностью. Многим девушкам такой его взгляд окончательно вскружил бы голову, но не Эйлии.

— Я просто любовалась звездами. Мера восходит — вон, видишь?

Они посмотрели на серебристо-голубую звезду, поднимающуюся над кронами, — это была планета Мера, везущая своих пассажиров-людей по кругу нового беспокойного года.

— Трудно поверить, что все, что мы знали, осталось там, в этой световой точечке, — заметила Эйлия.

— А я как раз подумал, до чего она мирно выглядит. Даже представить трудно, что там вообще велись войны.

Эйлия встала, и они оба пошли по лужайкам. Луна светила так ярко, что свет казался какой-то стихией, через которую шли они вдвоем, ощутимой стихией, подобной воде. Где-то в садах пронзительно кричал павлин. А потом тихий и далекий голос завел песню, тонкую трель, которая поднималась и опускалась, поднималась и опускалась, доносясь откуда-то с темной ветки дерева.

— Кто это? — спросил Дамион. — Я часто слышал эту мелодию, но понятия не имею, что за птица поет.

— Аранийская птица, — ответила Эйлия. — Она называется аттажен.

— По сравнению с ней соловей — ворона. Они живут в неволе?

— Нет. Их пытались приручить, но неудачно. В клетке аттажен не поет.

Она вздохнула, озадачив Дамиона: сказано было почти с тоской, будто образ птицы в клетке пробудил у нее какие-то не слишком приятные мысли.

Они подошли к большому фонтану, который Эйлия видела, когда первый раз оказалась в Халмирионе. Она села на бортик, а Дамион остался стоять, глядя на сверкающие каскады и струи, бьющие из пастей морских чудовищ. Они оба долго молчали.

— Мне бы хотелось, чтобы со мной в Мелнемероне кто-нибудь был, — сказала наконец Эйлия. — Меня туда пошлют через несколько дней, как мне сказали.

— Но ведь By и Лира будут там с тобой?

— Я имею в виду — кто-нибудь из друзей. Я знаю, что ты обещал Йо помочь организовать армию…

Дамион кивнул.

— Только мы с ним в этом мире и видели настоящую битву, Эйлия.

— Но разве Лори тоже должна быть с вами? — настаивала она. — Она немерейка, и ей тоже надо пройти обучение.

«И если она будет в Мелнемероне, мне не придется мучиться, гадая каждую минуту, что между вами происходит», — подумала она виновато.

Она внимательно смотрела на Дамиона, ожидая его реакции.

Он улыбнулся.

— Лори хочет быть не чародеем, а воином, и Йо решил пойти ей пока навстречу. В Мелнемероне ей не понравилось бы.

«Мне тоже — но кто считается с моими чувствами?»

Эйлия прикусила язык, чтобы не высказать этот укор вслух, и тут же разозлилась на себя, что так подумала. Это значило бы обвинить Дамиона в черствости, хотя на самом деле он был одним из самых чутких людей, которых она знала. Он не мог понять, что значит для нее его присутствие, потому что она даже сейчас не посмела бы ему сказать.

— Кстати, мне сообщили из храма Орендила, что могут освободить меня от обета мира, и я смогу идти на войну, если надо будет. — Он оглянулся с серьезным лицом. — Чем больше я смотрю на этот мир и этот народ, Эйлия, тем больше мне хочется его защитить. Сражаться за него — и за тебя.

Он действительно подчеркнул последние слова — вложил в них какое-то тепло, даже нежность? Он что хотел сказать — что будет защищать Трину Лиа или кого-то, кто ему лично дорог? Она ведь часто обманывала себя, думая о Дамионе, воображала, что слышит больше, чем на самом деле было сказано, пыталась проникнуть в глубинный смысл его слов, который хотела в них найти. Нет, она тешит себя иллюзиями. Если бы он к ней что-нибудь чувствовал, он бы уже проявил это — например, остался бы с ней в Мелнемероне. Его способности немерея давали ему для этого идеальный повод. Вдруг ей стало страшно глядеть в его честные глаза — она боялась не найти там то, что ей страстно хотелось увидеть в этой чистой синей глубине. И более чем равнодушия она боялась жалости.

— Ваше высочество? — Они оба обернулись — неподалеку стояла благородная дама Лира, и с ней Марима. — Вам пора облачаться для королевского приема.

Не говоря ни слова, Эйлия пошла к ним, потупив глаза, гончая и собака-имитатор направились за ней. Лира повела ее обратно во дворец, Марима осталась, поглядывая на Дамиона через прозрачную вуаль.

— Отец Дамион, — вдруг сказала она, — я вас должна спросить об одной вещи.

— Да, ваше преподобие? — поклонился он.

— Каковы ваши намерения относительно Трины Лиа?

— Намерения? — недоуменно повторил Дамион. — Боюсь, я вас не совсем понял…

— Вы, по-видимому, привязаны к ней. Мы знаем, что в прошлом вы были близкими друзьями, но… вы же не думаете о свадьбе с нею?

— Свадьбе? — поразился Дамион. — Я никогда… да как это вам пришло на ум?

— Следовательно, у вас нет таких намерений? Это удачно, поскольку иначе моим долгом было бы вам сказать, чтобы вы их оставили. Трине Лиа не подобает выходить замуж как простолюдинке.

Дамион уставился на нее. Ни от кого из священников в этом мире не требовалось целомудрие, и он был свободен жениться, если захочет. Марима вообразила, что он ухаживает за самой Триной Лиа? Для элеев соединение двух жизней союзом любви не было простым делом — ни легким капризом, ни заключением контракта на общее хозяйство. И целью такого союза не были исключительно дети. Элеи — долгоживущая раса на небольшой планете, и они не могут позволить себе слишком увеличивать население. Поэтому моногамия соблюдалась строго, повторный брак допускался лишь при условии смерти одного из супругов, а зачастую не допускался и тогда. Такой взгляд был усвоен подавляющим большинством немереев, живших в этом же мире. Эйлия, насколько знал Дамион, не одобряла это: она всегда была несколько романтична. Для нее запрет на брак казался жестоким.

— Ее мать была замужем, — напомнил он.

Марима кивнула. Лицо ее под вуалью было непроницаемым.

— Об этом говорилось в пророчестве, и это ожидалось. Но Эйлию люди воспринимают и как образ матери, и как богиню-девственницу.

— Разве это не парадокс?

— Да, это божественный парадокс, придающий ей великую силу. Она — мать своего народа, потому что она девственница — потому что у нее нет других детей, кроме них. Выйди она замуж, чтобы любить только одного смертного, и — хуже того — заведи она собственных детей, это навеки изменит образ, который сложился в преданных ей умах.

— Вы… вы ей этого не говорили?

— Еще нет. Она еще молода — по меркам элеев, едва вышла из детства. Мы не затронем эту тему, пока ей не исполнится лет пятьдесят. Но жестоко было бы поощрять в ней романтические желания. Мы надеемся со временем примирить ее с той ролью, которую ей должно сыграть.

Дамион почувствовал некоторое раздражение.

— Я полагаю, у нее в этом вопросе нет права голоса? — спросил он очень холодно.

Лицо за вуалью не изменилось.

— Мы все должны выполнять волю Сил, отец Дамион, — сказала она, и Дамион понял, что означают эти слова и для него, и для Эйлии.

В этот вечер, когда Эйлия вела открытый прием в тронном зале, город и окрестности потрясла самая сильная за все лето гроза.

О своем приближении она сообщила гневным рокотом грома, который эхом отдался в далеких горах, подкатываясь ближе, как приближаются шаги огромного зверя. Громады туч, рядом с которыми горы казались карликовыми, поднялись над хребтом Мириендори, темные, многобашенные, протянувшиеся на много лиг. Приближающийся грозовой фронт наползал, освещаемый изнутри взрывами молний, будто передразнивающими праздничные фейерверки, происходившие три дня назад. За считанные минуты туча поглотила луну, звезды и арку; могучий ветер прилетел с ней вместе и засвистел вокруг башен Халмириона.

Дамион нашел себе место близ входа в зал и встал, глядя на вливающиеся толпы, растекающиеся от стены к стене. В просторном зале было темно, светили только яркие звезды да перевернутый серп луны позади хрустального трона — Мелдрамирия. А на тропе сидела фигура в белом, в мантии темной синевы, струившейся по ступеням, и в правой руке у нее был скипетр с наконечником в виде звезды, а на голове — корона из серебра. Во лбу ее сгустком чистого огня сиял в оправе Камень Звезд. Это было точно рассчитанное зрелище, долженствующее вызывать у зрителя благоговейный восторг. Звезды в шлейфе Эйлии светились, ибо были вытканы из светящихся нитей, а сияние лунного трона подсвечивало ее волосы, образуя нимб. Никто не замечал ее худобы или весьма не впечатляющего роста — царственное облачение и приподнятый трон отвлекали внимание от таких мелочей. Дамион посмотрел на Ану, стоявшую неподалеку. Черты ее лица были абсолютно спокойны, но он достаточно хорошо знал старуху, чтобы ощутить ее скрытое волнение. Сама же Эйлия, как ему подумалось, держалась скованно: было видно, как она стискивает скипетр, и хотелось как-то ее подбодрить.

Камень во время церемонии ярко сиял. Никто не мог точно сказать, что это за самоцвет и какая сила кроется в его прозрачной глубине, что создает это сияние и другие странные явления, окружающие его, но его явная симпатия к этой девушке была дополнительным фактором, удерживающим ее на троне. Куда ни посмотри, всюду видны были восхищенные, обожающие лица — как всегда. Дети любили ее безгранично — быть может, из-за того, что она сама была так молода, женщины — и девы, и матроны — видели в этой девственной и все же материнской фигуре свое отражение, а для мужчин она была любимой матерью-дочерью. И даже суровые, закаленные, не сентиментальные люди, крестьяне и шахтеры с внешних территорий, могли прослезиться при одном взгляде на нее. Она была символом бесконечной мощи.

Эфирное пение хора в глубине зала стихло. Эйлия поднялась с трона и направилась к краю помоста. В кругу своих весталок ока смотрелась как королева улья, окруженная трутнями. Ее чистый голос зазвенел над головами собравшихся.

— Услышьте меня! Наш древний враг снова восстал, чтобы угрожать нам! Началась осада нашего мира!

По толпе прошел говор, и Дамион с Аной переглянулись. Эйлия должна была наизусть прочесть приготовленную речь. Что же она такое делает?

Трина Лиа покачивалась из стороны в сторону, подняв руки. Правая рука размахивала скипетром, а Камень в короне сиял как маяк.

— Ночь дурных знамений! — выкрикнула она высоким, неестественным голосом. — Канун рокового дня! Призовите силу свою, немереи! Азарах выпустил против нас рой смертоносных стрел!

Прорицательницы в белом заклубились вокруг нее, как волны морские возле утеса, и на глазах Дамиона они двинулись к задней двери, увлекая с собой принцессу: через миг стал виден лишь ее звездный шлейф, задевший трон на пути, потом и он исчез. А толпа тем временем ревела в ответ на ее слова.

Дамион вспрыгнул на помост, вслед за процессией женщин рванулся в коридор и за поворотом увидел их. Они суетились вокруг, а Марима и еще одна прорицательница пытались посадить Эйлию. Девушка обмякла в их руках, голова ее упала на грудь, глаза закрылись. Скипетр у нее из руки вынули, но никто не осмеливался дотронуться до короны со священным Камнем.

— Она в обмороке! — воскликнул Дамион, пробиваясь вперед.

— Это невозможно! Трина Лиа не может упасть в обморок, как простая смертная! — возразила одна из прорицательниц. — Она в трансе экстаза…

Дамион склонился к девушке, не обращая внимания на протесты прорицательницы, и нащупал пульс. Лицо Эйлии было белым, как ее платье, и покрыто испариной, глаза затуманились.

— Она без сознания, говорю вам! — сердито сказал Дамион. — Расстегните ей мантию, снимите корону. И расступитесь, дайте дышать!

Обескураженные его напором, они не попытались ему помешать. Он освободил Эйлию от диадемы и тяжелой мантии, подсунул ей руки под колени, поднял и понес по коридору. Прорицательницы пошли за ним толпой, а он отнес лежащую в обмороке девушку в ближайшую комнату и положил на диван.

— Кто-нибудь, воды принесите! — велел он, укладывая Эйлию. — Эйлия, Эйлия! Ты меня слышишь?

Она услышала. Ее разум из темноты обморока вернулся к полному сознанию, глаза открылись, и она увидела над собой лицо Дамиона. Были и другие лица — она увидела отца, бабушку, Лиру, но лицо Дамиона было ближе всех и полностью привлекло ее внимание.

— Ой… что случилось? Я упала в обморок? Вдруг все стало темно…

— Все в порядке, — успокоил он ее.

— Что случилось? — снова спросила она.

— А ты не помнишь? — нахмурился он.

— Я… я собиралась произнести речь, — ответила она, морща лоб. — И тут все стало темно. Я же не упала на глазах у всех? — спросила она озабоченно.

— Нет, тебя успели вовремя увести. А ты — ты не помнишь, что ты говорила?

Эйлия посмотрела на него в удивлении, потом перевела взгляд на прорицательницу в белом.

— Говорила? — повторила она. — Я не помню, чтобы что-нибудь говорила, я так и не произнесла речь. Дамион! Что я говорила?

Она села, вцепившись в его руку.

— Ничего особенного — не волнуйся, — ответил он самым мягким голосом.

Эйлия откинулась на спину, закрыла глаза. Дамион смотрел на ее тонкую фигурку, бледное лицо — она казалась очень хрупкой, как статуэтка тончайшего фарфора, до которой страшно дотронуться, чтобы не сломать. У нее был припадок, какой-то нервный срыв? Неудивительно: у нее столько врагов, столько причин для тревоги. Как может кто-нибудь хотеть ей зла — этой невинной юной девушке, которая никогда никому ничего плохого и не думала делать? В Дамионе стал закипать гнев. Тому, кто желает ей зла, поклялся он, придется сначала убить его.

А Эйлии уже было намного лучше. У нее болела голова, но ничего удивительного: серебряная корона была тяжела, и даже после того, как ее сняли, пульсирующая боль в висках еще не прошла, будто тяжесть осталась: фантомная корона, которую снять нельзя. А в остальном все было в порядке, но так приятно было, что Дамион рядом и смотрит на нее, что она решила не приходить в себя слишком быстро.

— Я только чуть-чуть полежу, — сказала она и позволила себе утонуть в подушках, слушая шум бури. Такой буре Эйлия в другое время порадовалась бы, в глубине души сливаясь с этой силой, с этой дикостью и мощью. Но сейчас, лежа на кушетке и глядя на хлещущие в окно струи дождя, слушая несдержанную силу бури, она начинала ощущать беспокойство, тревогу.

Прорицательницы и придворные переместились в соседнюю комнату. В основном они прилипли к окнам, глядя на бурю, терзающую сад, сгибающую деревья и тревожащую гладкую поверхность прудов. От то и дело вспыхивающих молний ночь казалась светлее дня, представляя все в невероятных подробностях.

— Вот это да! — заметила Лорелин. — Только что молния совсем рядом ударила! Я такой бури не видела с самой Тринисии — Йо, ты помнишь? Ана сказала тогда, что ее наколдовал Мандрагор, чтобы прогнать нас с гор.

Какое-то движение за спиной заставило их обернуться. Раймон из Лотена, один из молодых придворных, вошел в комнату. Бархатный плащ на нем промок, волосы растрепались, глаза смотрели дико. Остальные обернулись к нему с тревогой.

— В жизни такого не видел! — выдохнул он.

— Действительно, сильная буря, — начал Тирон.

— Буря! — воскликнул Раймон. — Там, в воздухе, дикий огонь — не молния, а какое-то призрачное пламя перепрыгивает с крыши на крышу и ничего не поджигает. — Он свалился в ближайшее кресло. — В городе говорят, что это знак, предупреждение Небес.

В комнату вошла Марима с усталым лицом.

— В последние два часа я говорила мысленно со всеми немереями Элдимии и территорий. Они докладывают о чудесах по всей стране, о людях, впадающих в пророческий экстаз и предсказывающих несчастья, о животных, которые щетинятся и таращатся в пустоту, — в основном это кошки и арайнийские звери. Они видят духов — так говорят в народе. У некоторых немереев были видения о войне звезд в небесах, о планетах, сорванных с орбит свирепой звездой ада, летящей между ними.

— Но какова же причина всего этого? — воскликнул Тирон.

— Это началось, когда Трина Лиа заговорила в храме.

— Эйлия? Эйлия это все вызвала? — поразилась Лорелин. — Но как это может быть?

— У Эйлии задатки очень сильного немерея, — сказал мастер By. — Если она унаследовала хотя бы часть таланта своей матери, то когда-нибудь станет силой, с которой придется считаться. Но пока что эти силы еще дремлют, не сосредоточенные и не развитые. Мне кажется, что эта буря — всего лишь первое проявление пробуждающейся силы Эйлии, ответ на ее внутренние страхи и тревоги. Вряд ли она знает, что сама является источником силы. Такая мощь опасна, если ее должным образом не дисциплинировать.

На лицах присутствующих отразилось благоговение.

— Так что мы можем сделать, королева Элиана? — спросил Тирон, поворачиваясь к Ане.

— Ее надо немедленно отправить к немереям в Мелнемерон, — сказал мастер By. Круглое бородатое лицо коротышки-архимага стало серьезным. — Не через несколько дней, а сегодня же. Там ее защитят. Объединенной силе этих немереев не страшен ни один враг. Пока она будет там, они ее могут и обучать.

Ана задумалась.

— Мандрагор за ней следит, и то предупреждение, которое он послал с Халазаром, — скорее всего попытка заставить ее торопиться, раньше срока пустить в ход свою силу, поспешить на бой. Если мы обучим ее как немерея, то, быть может, подвергнем опасности ее жизнь. Пока она не представляет для него угрозы, он против нее не выступит.

— Но она хотя бы должна научиться защищать себя от него и его слуг. Он вообще может передумать и попытаться ее убить, — возразил Тирон.

— Я не вижу особого смысла в упражнении сил, которые могут быть погашены куском холодного железа. Она не должна слишком сильно надеяться на магию.

— Но и оставлять ее беспомощной тоже нельзя, — сказал By. — Она не боец. Силы, определившие ее судьбу, не одарили ее телесной мощью. Ей предопределено быть волшебницей, а не воином.

— Мы не знаем, как будет достигнута ее победа, Может быть, ее дар — вдохновлять силу других. А мы всегда можем дать ей больших и сильных телохранителей.

— Так мы и сделаем, — сказал By. — Но для нее нет более безопасного места в этом мире, чем Мелнемерон. Я только надеюсь, что еще не поздно. У ее врага были сотни лет на подготовку, а у нее будет лишь несколько месяцев. И она — единственная наша надежда: с ней мы выстоим или с ней падем.

5. ЧЕРНАЯ ЗВЕЗДА

В пиршественном зале царского дворца в Зимбуре царило радостное настроение — отчасти потому, что царя Халазара там не было. Труппа акробатов проделывала свои трюки, уворачиваясь от корок и объедков, летевших в них из-за стола. Чем свободнее лилось вино, тем чаще летели куски, и наконец пол стал похож на мусорную свалку. Йегоси, главный евнух, мрачно смотрел на веселящихся из-за своего высокого стола и не спешил к ним присоединиться. Рядом с ним сидел старый седой воин в зимбурийской военной одежде — генерал Гемала, из северных зимбуринцев, пришедший под знамена Халазара и помогший ему свергнуть царя Зедекару.

Гемала стоял и во главе армий, завоевавших Шуркану. Он был храбр, тверд и бесконечно предан своему царю. Поэтому, как мрачно подумал Йегоси, ему осталось жить не очень долго: смелые походы, предпринятые во славу его повелителя, привлекли к нему слишком много народного обожания, что Халазару совсем не нравится. Когда именно Халазару покажется, что популярность генерала угрожает ему, — только вопрос времени, а тогда Гемала будет предан смерти под тем или иным предлогом. Не проводи он так много времени в долгих походах, он бы не успел так поседеть.

Сейчас генерал недовольно смотрел на Мандрагора, сидящего на диване за высоким столом.

— А это кто? — спросил Гемала у Йегоси, не давая себе труда понизить голос.

— Новый придворный волшебник, господин, — ответил евнух.

— Да знаю я, что он волшебник, дурак! Я хочу знать, что это за чушь насчет того, что он там какой-то дух или что.

— Господин, умоляю вас, говорите тише!

— Ха! Он далеко, не слышит. Так что, наш царь поверил этому шарлатану?

— Уж не допускаете ли вы, что аватару бога можно обмануть? — язвительно поинтересовался Йегоси. Двор — не место для честного человека: Халазар был бы в ярости, узнай он про этот разговор. — Этот человек действительно необычен. Эти его глаза…

— Врожденное уродство, только и всего. Он такой же дух, как и я. Уж скорее он из этих мерзких тварей с Тринисии, из антропофагов, которых наши экспедиции привозили в клетках. Вон один такой рядом с ним сидит.

Он показал на Роглага, нагнувшегося над высоким столом и пожиравшего изысканные блюда.

— Тише! Это не антропофаг, это гоблин — весьма могущественное создание, потомок джиннов. Он к нам спустился из самой Звездной сферы!

— Это новый маг нам так говорит.

Мандрагор слышал каждое слово этого разговора. Слух у него был неестественно острый — еще одно преимущество лоанейской крови, как он обнаружил очень давно, при дворе Андариона, когда другие придворные его обсуждали, думая, что он не слышит. Сперва это его уязвляло, ему казалось, что так они проявляют свое презрение, и только потом он понял, что они просто думали, будто их слова ему не слышны. Для этого собрания он слегка изменил свою внешность с помощью магии. Густую копну волос он так и оставил, потому что она отлично скрывала по-драконьи заостренные уши. Но кожа стала румяной, а не бледной, черты лица смягчились, и в сочетании с роскошными красно-золотыми одеждами это создавало впечатление ветрености и самовлюбленности. Он желал, чтобы его недооценивали — при зимбурийском дворе очень разумная предосторожность, — и из подслушанного разговора понял, что у него получилось.

Он бросил желчный взгляд на придворных. Этот бесконечный парад людей, как всегда, наполнил его скукой. Иногда, когда он ходил по улицам современных меранских городов, ему казалось, что он узнает какое-то лицо в толпе, но тут же становилось ясно, что не лицо он узнал, а тип. Пухлая массивная матрона, тощий юнец, лысеющий ученый, цветущая девушка. Столько на его глазах прелестных дев увяли и превратились в старых ведьм, что женская красота более его не привлекала. Глядя на прекрасную молодую женщину, он видел только, какой старухой она неизбежно станет: гладкие щеки обвиснут, морщины избороздят свежую кожу, потускнеют яркие глаза.

Генерал все еще мрачно смотрел на него, но Мандрагора это не волновало. На фоне махинаций лоанеев и моругеев хмурые взгляды старого генерала вряд ли могли его встревожить. Мысленно Мандрагор обратился к Роглагу, хотя на гоблина не смотрел.

Ну, Рог, что ты думаешь о наших зимбурийских друзьях?

Я среди них как дома, — жизнерадостно отозвался гоблин, отливая себе в кубок из кубка соседа.

Вряд ли они воспримут это как похвалу, но я готов с тобой согласиться. Только не таращись на женщин, если увидишь: зимбурийское наказание за взгляды на чужую жену весьма неприятно.

Роглаг шумно припал к кубку.

А жаль! Я тут заметил ничего себе дамочек — приятное зрелище для того, кому последнее время пришлось видеть только моругеек — и много лет подряд. Ладно, зато еда хороша, и представление тоже.

Мысли у него ползли неуклюже и медленно, и Мандрагор бросил на него острый взгляд.

Ты пьян? Лучше держи себя в руках, Рог: зимбурийский двор — место очень опасное.

Это для тех, у кого волшебной силы нет, — буркнул мысленно гоблин.

Волшебство тебе против яда не поможет. У них есть зелья, которые человека убивают на месте.

Яды?

Роглаг перестал пить и подозрительно уставился на свой кубок.

Яды, — повторил Мандрагор. — Я бы на твоем месте смотрел, из чьего кубка пью. Просто на всякий случай.

Вдруг в зале стало тихо. Мандрагор обернулся и увидел, что портьеры у двери раздвинуты, и в зал входит царь Халазар. За ним шагал единственный оставшийся в живых его сын принц Йари — мальчик лет десяти. Старшие братья несколько лет назад были казнены по обвинению в заговоре с целью захвата трона. За царем и принцем шла немногочисленная свита. Сдавленный звук пробежал по залу, будто листья зашелестели в порыве ветра, и снова наступила тишина. Халазар уселся за высокий стол и жестом велел свите последовать его примеру. В дальнем конце зала, за прозрачным занавесом, показались жены и наложницы короля. Процессия была длинной. В царском гареме были и бывшие жены Зедекары, и много женщин, доставленных жрецами Валдура, имевшими право входить в любой дом и уводить любую его обитательницу для царя. Каждый год десятки этих похищенных девушек привозили в столицу и проводили перед Халазаром, который выбирал в свой гарем тех, что ему понравились. Остальных не освобождали, а обращали в рабынь. Предполагалось, что участь жен и наложниц предпочтительнее, хотя по их лицам этого нельзя было сказать. Они были не более чем имуществом своего мужа-царя, немыми символами его величия.

В переднем ряду, вблизи занавеса, чтобы придворные могли хотя бы догадаться о ее красоте, сидела очередная фаворитка монарха — стройная четырнадцатилетняя красавица по имени Йемина со своей личной рабыней. В последней Мандрагор узнал принцессу Марьяну, дочь низложенного царя Шурканы. Она сидела тихо, опустив глаза, и на шее у нее был ошейник. Несомненно, Халазару было приятно унижение царственной принцессы.

— Да будет ведомо, — прогремел голос Халазара, — что Халазар, царь Зимбуры, — истинный и единственный бог-царь. В нашей царственной особе исполнены все пророчества, и под нашею рукою ходят джинны и духи Ночи! — Он показал на Мандрагора и Роглага. — И мы, по нашей воле, подняты были на высоты, где все тайны Небес открылись нам. И видели мы небесное тело, которое называется Утренней звездой, и видели на ней сияющую сферу волшебной страны, истинный рай, богатый зерном и лесом, золотом и самоцветами, где дикие звери столь приручены, что можно подойти к ним и сразить их с легкостью. Что же до городов — никогда я не видел ни такого блеска, ни такого беззакония. Но порочность людей того мира ничто в сравнении с порочностью их правительницы, ибо в раю, о котором говорю я, правит злобная колдунья Трина Лиа, дочь королевы Ночи.

Бог-царь обратил свое внимание на главное блюдо стола: жареного павлина, изысканно убранного собственными перьями. Мандрагор с отвращением увидел, как жирные, усаженные кольцами руки царя сдернул и перья и разорвали тушку на части.

— Но недолго осталось ей править. Многие джинны и существа великой мощи встали против нее, готовые повиноваться нашей воле. С их помощью свергнем мы принцессу-ведьму, и богатства ее мира попадут в наши руки. Наши армии вторгнутся на Арайнию с помощью главного джинна Азара — да, именно той планеты, имя которой я ношу, — видите, как плетет свои нити судьба! Азар — соперник Арайнии, и с его помощью сокрушим мы все города Утренней звезды, перебьем их жителей, низложим ее правителя. И тогда мы разделим между нашими людьми такие трофеи, каких никогда раньше никто не видел. Золото и драгоценности, скот и рабы, богатые земли и их урожай — все будет принадлежать зимбурийцам! А эту Трину Лиа прогоню я, как жгучее солнце прогоняет с неба звезды ночи!

Он показал на царский герб у себя над креслом — золотое лицо, окруженное лучами, и ударил в герб жирным кулаком.

— Узрите же нас! Мы, аватара Голоса Божьего, Бессмертного, мы, воплощение Валдура!

Снова шелест листьев пробежал по собранию. Разве Зедекара и его предшественники не делали таких же заявлений? Мандрагор посмотрел на высокие окна зала и сосредоточился. Придворные дружно ахнули, когда над зубчатой стеной хлестнула молния, и так близко, что синий свет полыхнул почти одновременно с оглушительным раскатом грома. В собравшейся на улице толпе раздались крики, потому что небо над стеной было безоблачно.

Придворные съежились, и страх их был реален, как едкая вонь дыма. Халазар тоже пошатнулся и сейчас старался вернуть себе величественную позу.

— Глядите же! Это было знамение. Пусть герольды разойдутся по городу, разъедутся во все страны, завоеванные нами. Да станет известно, какие чудеса совершили мы. Да узнают люди, что истинный бог-царь явился! Прежде всего я сокрушу Маурайнию и Содружество. Затем, когда весь этот мир будет у моих ног, я вознесусь в небо и возьму Арайнию! И знамя Черной звезды да взовьется над ее землями!

Герольды, пожалуй, лишнее, подумал про себя Мандрагор, прислушиваясь к суматохе на улицах. Народ, от крестьян до придворных, сам разнесет вести. Караваны торговцев понесут известие о «знамении» по всем соседним землям, а шпионы Содружества уведомят западного монарха о том, что здесь произошло. Три тысячи лет назад одинокая молния в Маурайнии подвигла козопаса стать пророком и создала веру, распространившуюся по миру, как пожар. Кто знает, что могла сделать его нынешняя молния для этого мрачного деспота и его опустошительных орд?

«Ну вот, Эйлия, — подумал он, — что же ты будешь делать? Останешься на Арайнии, в безопасности, — или придешь на помощь миру, который когда-то называла родным?»

— Вперед! — проревел Йомар, вытянув перед собой обнаженный меч и пришпорив боевого коня.

В ответ ему его армия с ревом бросилась через каменную гряду. Внизу, в пустыне, находился противник численностью до трехсот человек пеших копьеносцев, поддержанных колесницами и конницей. Заходящее солнце пылало на наконечниках копий и обнаженных мечах, будто оружие уже окрасилось кровью. Но никто из людей Йомара не дрогнул. Они бросились в схватку, замелькали мечи и копья. Воздух звенел ударами мечей о щиты, выкриками и стонами умирающих, ржанием перепуганных коней.

Йомар отъехал чуть в сторону от битвы, несколько минут внимательно присматривался, потом поднял правую руку.

— Все! Хватит! — крикнул он.

Одетый в мантию немерей на ближайшем гребне холма поднял руку в знак понимания. Тут же вражеские солдаты исчезли, как мираж в пустыне — бронированные фигуры растаяли в воздухе, — и остались только люди Йомара. Они обернулись к нему с любопытством и ожиданием.

— Уже лучше, — сказал он и с этой скупой похвалой спрыгнул с седла.

Со своими арайнийцами — сплошь добровольцами — он приехал в эту пустынную сухую местность, слегка напоминающую пустыни Зимбуры, чтобы обучать их как силу вторжения. Люди Элдимии, напуганные после припадка пророчества у Эйлии, хотели, чтобы она повела армию, как было предсказано, но этого ее отец и телохранители не позволили бы. Ходили слушки, что Эйлия разыграла этот «припадок», чтобы получить под командование предсказанную армию, и хотя мало кто верил этому обвинению, не слишком бы хорошо выглядело, если бы она имела к этому какое-то отношение. А эти люди научились выносить жару, двигаться по пересеченной местности, а пессимистические предсказания Йомара, что большая часть из них запросится обратно, не пройдет и двух недель, не оправдались.

— Может, они ничего не знают о том, как драться, — признался он Дамиону, когда они вдвоем лезли обратно на холм, — но дух у них есть, надо отдать им должное. Лотар! — взревел он, останавливаясь и упираясь руками в бока. — Ты чего тут делаешь?

Молодой элейский рыцарь вскочил с валуна с виноватым видом, что его застали сидящим.

— Виноват, господин начальник! Я убит.

Йомар с досадой поморщился:

— Опять? Который уже раз за эту неделю?

— Шестой, господин начальник!

— И как на этот раз?

— Копьем в глаз, господин начальник! Смертельная рана.

— Убили один раз — это может быть случайностью. Шесть раз — это значит, ты беспечен. В бою тебе полагается стараться не быть убитым. Не знаю, что ты там делал, но больше этого не делай.

— Никак нет! То есть так точно, господин начальник.

Неподалеку несколько рыцарей упражнялись в фехтовании на мечах, двигаясь с таким изяществом, что это казалось танцем, а не боем, даже с тяжестями, которые Йомар заставил их привязать к ногам для воспроизведения более сильной гравитации на Мере. С ними была Лорелин. Она дралась, как мангуст с коброй — металась вокруг противника, бросалась вперед и назад, вызывала противника на выпад и уходила в сторону, заставляя его терять равновесие. Она обращала превосходство противника в силе и весе против него, используя приемы, усвоенные — как ни странно — в каанском монастыре, где она воспитывалась. Каанский народ, низкорослый по сравнению с другими, выработал приемы сражения, позволяющие побеждать врага больше и тяжелее себя. Бин-йара учила больше полагаться на скорость и ловкость, чем на грубую силу, и построена была на основе движений, подсмотренных у диких зверей, птиц, камышей, склоняющихся на ветру. Со временем эти движения усвоили каанские жрецы, потому что при их медленном исполнении в сопровождении медитации они достигали и другой цели: дисциплина тела и духа. Лорелин явно как следует изучила бин-йару, пока жила у каанских монахов, и Йомар не мог не отметить, что это сделало ее отличным бойцом. Он окинул взглядом учебное поле, глядя на гибкие тела, нападающие и парирующие удары. Они были хорошими бойцами, эти серьезные молодые люди, гордые своими доспехами.

Но достаточно ли хорошими? На Арайнии искусство войны стало искусством в буквальном смысле, как музыка или танцы. Лучники стреляли в цель, не обучаясь убивать, а соревнуясь в умении. Фехтование на мечах превратилось в вид спорта, потешные поединки стали праздничным представлением. На большом ипподроме Мирамара цирковые лошади вставали на дыбы, лягались и отскакивали в сторону, как в конном балете, и мало кто помнил, что изначально это были движения боевых коней в схватке — для защиты всадника от врага. Как будто арайнийцы за много веков превратили бой в какую-то разновидность красоты.

Все боевые искусства в этом мире существовали, но когда наступит время, смогут ли арайнийцы ранить и убивать противника? Эти вот ребята хотя бы научились «убивать» иллюзорного врага, состряпанного магами — призрачных воинов, которые умели орать, кричать и стонать, — но мальчики знали, что это всего лишь фантомы. А смогут ли они всадить меч в настоящее тело, убить живого человека?

— Должен быть у них где-то глубоко инстинкт убийства, — буркнул он. — А может, не так уж глубоко. Загляни в душу человека — найдешь зверя.

Дамион вспомнил череп огненного дракона, оскаливший в насмешке зубы. Такого монстра человек способен убить, а монстра внутри себя — способен ли?

— В общем, верно, — согласился он мрачно. — Но, Йо, важно ли, чтобы они умели убивать? Ведь по приказу совета нам никакой реальный бой не светит.

— Наплюй ты на этот совет. Народ напуган, а маги изучают способы вторжения на Меру. И я не пошлю туда ребят, которые себя защитить не смогут. Раймон! — гаркнул Йомар. — Опять беспечным становишься? Ринальд тебя убивать не хочет, но когда-нибудь тебе попадется противник, который всерьез решит тебя убить!

Человек в темном кивнул, но не ответил и не поднял забрало шлема.

— Раймон, ты не на сцене! Прекрати дурачиться и слушай! — заревел Йомар.

Рыцарь убрал меч и повернулся, послушно сняв шлем. На свет явилась копна черных волос и мальчишеское лицо — да, Раймон Лотенский был еще почти мальчишкой.

— Прошу прощения, господин начальник! — тоном упрека произнес он. — Я говорил вам, что хочу быть Неизвестным Рыцарем.

— Я его сам в рыцари посвящу, — пробормотал Йомар себе под нос, отходя в сторону. — Мечом плашмя — по заднице. Сопляк дурной!

— А как там с этими местными верблюдами? — спросил Дамион, проходя вместе с Йомаром по гребню холма. Йомар обнаружил, что местные копытные звери, живущие в Пустошах и называемые ипотриллы, отлично выживают в суровом климате. Это были крупные неповоротливые создания с длинными шеями, горбатыми спинами и змеевидными хвостами. Он велел Мелнемерону поймать их сколько получится и отдать немереям, закликающим зверей. Дрессировка их оказалась медленным делом, потому что звери эти, хотя и не свирепые, отличались верблюжьим упрямством. Еще у них были острые клыки, торчащие из нижней челюсти, и этими клыками ипотриллы протыкали пустынные растения, похожие на кактусы, внутри которых была вода. Когда на зверей находило мрачное настроение, они вполне могли теми же клыками тяпнуть и человека.

— Немереи мне говорят, что приручили небольшое стадо, — ответил Йомар. — Лошадей мы тоже возьмем, но ипотриллы в пустыне будут полезнее, а почти вся Зимбура — пустыня.

Вдруг ему захотелось побыстрее там оказаться. Сколько раз ему в детстве мечталось вернуться в трудовой лагерь во главе армии, освободить всех рабов, а зимбурийцев прогнать! Детская мечта, выросшая из беспомощности и страха, он еще и тогда это знал, когда она являлась ему. Но вот сейчас Эйлия дает ему в руки целую армию и ставит его во главе. Генерал Йомар! Звучит, однако.

К нему подбежала Лорелин, раскрасневшись от борьбы и победы.

— Ну? — спросила она.

— Что «ну»?

— Да ладно, Йо, сам знаешь! Ты меня прогнал через такие испытания, которых здесь никто не проходил, и я их все выдержала. Ты меня берешь с собой на Меру?

— Нет.

Синие глаза блеснули негодованием.

— Почему?

— Потому что это слишком опасно.

Она сложила на груди руки.

— Йо, я отличный боец. С этим ты не поспоришь!

— И не собирался.

— Так в чем же дело?

— Дело, — буркнул он, — в твоем отношении. Ты слишком рвешься вперед, а это значит, что не относишься к делу достаточно серьезно.

— Эйлия говорила, что это будет миротворческая миссия, а не нападение.

— И она права. Нам твои бойцовские навыки будут не нужны.

— Ну, значит, это не опасно, и я могу лететь.

Спорить с Лорелин — это всегда значило ходить по кругу. Йомар посмотрел на нее усталым взглядом.

— Поговори с ней ты, — бросил он Дамиону и пошел дальше.

На пустоши сражались его бойцы. Да, действительно, если они отправятся на Меру, то лишь для того, чтобы напугать бога-царя и его союзников. Но у Йомара не было иллюзий, будто Халазар или Мандрагор послушно отступят. Вот если бы можно было поймать кого-то из них или обоих, а не рубить целые батальоны их солдат, которых принудительно берут в армию! В молодости Йомар рвался убить зимбурийского царя, а потом Зедекару свергли, и ненависть Йомара переключилась на его преемника Халазара; теперь же основным врагом стал Мандрагор, и он же — основной угрозой. Иногда же Йомару казалось, что враг на самом деле один: какая-то затаившаяся темная сила, рядящаяся в тела людей, как в маски, и меняющая их, когда носителя убивают.

— Драться нам придется, Дамион, — убеждал он друга несколько позже, когда они смотрели на учения рыцарей. Йомар показал на конных, скачущих гуськом по пустыне, поднимающих клубы рыжей пыли. — Но ведь они на самом деле не готовы. Эти вот паладины с их рыцарскими именами! Ринальд Железная Рука или там Раймон Львиное Сердце — детская игра! А Мартан Доблестный — это вообще предел! Он из тех, которых убивают первыми, — храбрый юный воин, который просится в первые ряды, веря, что добьется чести и славы, как в легендах. Верит в свою несокрушимость — и потому погибает. Я это сто раз видел.

Но драться рыцари все же умели. Годы обучения на ипподроме и ежегодные турниры как следует закалили их. Некоторым удалось спешить своих противников, а молодой Мартам вообще поражал их — хотя Дамион понимал, что в нем не нравится Йомару. Он слишком рисковал, слишком самоуверенно действовал. Юное лицо под светлым нимбом волос больше напоминало лик святого, а не воина. Раймон тоже проявил себя в своем стиле: его сшибли с седла, и пришлось его без особого достоинства уносить к целителям, но потом он снова вышел и сумел сбить с лошади рыцаря, который сбил его.

При виде этих боев надежда рождалась в сердце Дамиона. Может быть, арайнийцы все же не так беспомощны, как кажутся. Остается только проверить, как они смогут выстоять против свирепых воинов Зимбуры, если придется им встретиться в бою.

Эйлия поплотнее завернулась в меховую накидку — холодно было. К этому холоду привыкнуть удавалось не сразу — она забыла, каково это, когда зябко. И еще она устала, но это было проявление горной болезни, о которой ее предупредили, когда она приехала. С самого приезда она плохо спала и дышала неглубоко и часто, но пока, что головных болей, сопровождающих горную болезнь, у нее не было. Немереи, наверное, к этим вещам привыкли или они нашли бы способ с ними бороться. Сейчас она была одета в простую белую рясу, как все немереи, потому что в Мелнемероне у нее особого положения не было. Белый цвет, как ей объяснили, выбрали за то, что он отражает весь свет, а остальные цвета — только часть. А черный вообще удерживает весь получаемый свет, ничего не отдавая. Ряса не была особенно теплой. Зато хотя бы были меха — снятые с животных, умерших естественной смертью, как она знала, потому что на арайнийских зверей никому охотиться не дозволялось.

Вокруг высились горы; зазубренные короны их были вдвое выше любой горы на Мере, но снегом покрывались только зимой. Водопады, окруженные туманами, падали с такой высоты, что казались колоннами облаков. Здесь тоже водились дикие животные Арайнии. Птица, которую Эйлия вначале приняла за орла, парила над снежными гребнями хребта, и лишь когда она села на пик, хлопая огромными крыльями, девушка оценила ее огромные размеры. Птица рох! И еще она заметила на утесах множество барсов с пятнистыми меховыми перепонками от передних до задних лап. Когда они перепрыгивали с камня на камень, эти перепонки расправлялись в воздухе крыльями, как у белок-летяг на Мере. Довольно комично выглядели эти большие кошки в полете — как летящая леопардовая шкура. Звуков здесь, наверху, было мало, и слухи из низин сюда не доходили. Как будто земля, поднимаясь вверх, притягивала к себе тишину небес. Но время от времени раздавалась едва слышная нота, будто пение рога, эхом доносящаяся с горных пиков. Там, как говорили немереи, живет немой зверь, у которого на голове растет единственный ветвистый рог с трубками на концах. Когда это создание стоит в потоке ветра, воздух звучит в этих трубках, создавая музыку, служащую зверю вместо голоса.

Эйлии вспомнилась вершина Элендора на Тринисии, хотя здесь, в горной долине, было всего несколько соединенных зданий, но уж никак не город. Строения состояли из того же серого гранита, что и горные пики, — не сложенные из обтесанных плит, а вырезанные прямо из живого камня, и потому они казались его продолжением, будто башни, стены и арки окон созданы водой и ветром, а не инструментами в человеческой руке. Мелнемерон был действительно такой же древний, как и сама гора. Выделялся один золотой купол, сияя на солнце, а остальная часть комплекса идеально сливалась с окружением, будто исчезая в граните. Этот купол, как сообщили Эйлии, был обсерваторией. Тысячи лет подряд немереи изучали здесь звезды — не так, как меранские астрономы, астрологи или навигаторы, по как черты небесного царства, знакомого им не хуже окружающего ландшафта. В небесах этой планеты видно куда больше звезд, чем с Меры, а здесь, в горах, где атмосфера разреженнее, существовали идеальные условия для их изучения. Многие из этих звезд имели свои миры-планеты, и говорилось, что когда-то арайнийцы летали к ним и могли бы полететь снова, если бы только современные немереи сумели найти способ отомкнуть врата Эфира. Взгляд Эйлии скользнул к соседнему шпилю, торчащему из склона горы и отделяющему ее вершину от головокружительной пропасти. Наверху башенки стояла пара каменных статуи: два серых дракона, и каждый обернулся вокруг высокой колонны. Это были врата духов, вроде тех, что она уже видела на Мере. Узкий каменный мостик соединял башенку с вершиной.

Эйлии было жутко одиноко. Отец остался в Мирамаре, друзья уехали в Пустоши. Только By и Лира поехали сюда с нею.

Она стояла и смотрела, как меняется свет от золотого к розовому на восточных стенах башен и склонах гор, когда у нее за спиной раздался чей-то голос, и Эйлия слегка вздрогнула.

— Драконы — повелители Ветра и Волны, — произнесла благородная дама Синдра тихим голосом. Она стояла в нескольких шагах за спиной девушки, тоже глядя на врата. — Но они же — повелители Эфира. Самые древние существа во всем Творении после самих древних. Сказано, что они витают над жилищами богов в Небесах и парят над течениями магии, что невидимо струятся сквозь нашу физическую плоскость. Никто не смеет войти в царство Эфира без их согласия, и в умах их содержится вся мудрость веков, коей они могут одарить лишь тех смертных, которых сочтут того достойными. Немногие немереи были удостоены чести быть учениками лоанана. Но уже много столетий ни один арайниец не лицезрел ни одного лоанана. Сейчас драконов здесь нет. Хотя никто не знает, где может оказаться дракон.

Эйлия вздрогнула, вспомнив страшное превращение Мандрагора. Синдра посмотрела на нее внимательно.

— Мне говорили, что ваше высочество и ваши спутники видели драконов.

— Да. И надеюсь еще когда-нибудь увидеть. — Эйлия вспомнила золотого дракона, который ее спас. — Но тогда я думала, что они — всего лишь животные. Скажите мне, Волхв, из этих врат магия ушла навеки? Я слышала, что немереи не могут их открыть.

Синдра повернулась к башенке.

— Ах эти Врата Земли и Неба! В самих этих статуях магии нет: они то, чем кажутся, — просто резной камень. Врата служат знаком, указывают наличие трещины, которая ведет из этого мира на какую-то дорогу Эфира. Лоананы — стражи и главные пользователи таких троп, и потому многие называют их путями драконов, но большинство из них сделаны древними. Они состоят из квинтэссенции и работают на магии, а ведут они через Эфир, подобно сети дорог на любом из других миров прежней Империи. Но арайнийские врата закрыты лоананами давным-давно, и меранские тоже, и никогда люди из наших миров не войдут снова в плоскость Эфира.

— Но почему? — спросила Эйлия.

— Мне неизвестно. Несомненно, у лоананов были причины, достаточно веские для них. — Но Эйлия уловила возбужденный блеск серых глаз отвернувшейся Синдры. — Здесь холодно, ваше высочество, вам следует отправиться к себе в комнату. Вон ваша горничная вас ищет.

Эйлия последовала за Синдрой обратно к главному входу, где их ждала графиня Лира. Длинный каменный коридор был весь покрыт резьбой и фресками на сюжеты элейских преданий: крылатые создания, герои в колесницах, запряженных крылатыми конями или херувимами. Много было стилизованных изображений драконов — влетающих и вылетающих из нарисованных туч, держащих на чешуйчатых спинах воздушные дворцы, плывущих по морям с пенными гребнями. Из их тел исходили волнистые линии — может быть, стрелы молний или лучи магической силы. Синдра остановилась и рукой показала на фрески с изображением ангелоподобных фигур в величественном зале:

— А вот это — древние при небесном дворе. Рядом с троном Эларайнии стоит ее дочь Элмирия: она готовится к сошествию в мир смертных. — Одеяние крылатой фигуры было белоснежный, длинным, развевающимся, а в волосах — звезды, подобно лепесткам цветов, под ногами — лунный серп. — Она предсказала свое пришествие немерейскому мистику Зартору три тысячи лет назад. И предсказала, что бросит вызов аватаре Валдура.

Синдра показала на другую фреску, где та же фигура билась с огромным драконом.

Лира бросила на немерейку острый взгляд.

— Принцесса Элмирия присутствует здесь, — перебила она, — почему же вы говорите о ней в третьем лице?

Синдра склонила голову.

— О, непростительная глупость с моей стороны. Мне до сих пор странно, что та, о ком говорят самые древние письмена, ходит по земле в образе человека. Конечно же, ваше высочество, вы помните точные слова, которые говорили Зартору.

Эйлия, ничего такого не помня, сделала смущенный жест, боясь, что Синдра ждет от нее повторения этих слов. Это какое-то испытание?

— И теперь, когда вы явились во плоти, ваше высочество, — сказала Синдра, — окончательная победа над врагами в ваших руках, как написано. Ваша сила, не наша, спасет миры.

Эйлии снова стало неуютно. Ей послышался какой-то невысказанный вопрос в этих словах, даже вызов, быть может. И трудно было смотреть в агатово-серые глаза элейки.

— Простите, — сказала она, сворачивая в боковой коридор, — мне нужно идти. Я кое-что вспомнила…

— Ваше высочество! — окликнула ее Лира. — Разве вы не пойдете к себе?

— Одну секунду, графиня. Мне бы хотелось увидеть одну вещь сейчас, когда село солнце.

Эйлия быстро направилась к обсерватории по прохладному камню коридора. Под просторным куполом больше никого не было, и она села перед огромным телескопом с золотой облицовкой. Она уже много раз смотрела в него с тех пор, как приехала, разглядывая звезды и планеты, но чаще всего направляла этот дальновидящий огромный глаз в сторону Меры. Глядя на синие моря и знакомые континенты первой своей родины, она мучительно гадала, что там происходит. Где теперь ее приемная семья, беспокоятся ли о ней — или уже сочли ее погибшей?

Глядя сейчас в окуляр, она заметила, что телескопом недавно пользовались: объектив смотрел на тройку звезд в созвездии Дракона. Она уставилась на три светлые круглые точки, сверкающие на темно-синем поле, и попыталась себе представить их как могучие солнца, пылающие в небесах своих планет. Этот мир и Мера были лишь самыми мелкими королевствами. За пределами неба лежала огромная вселенная света и тьмы, огня и пустоты — Империя Звезд. Когда-то люди по-настоящему летали к этим чужим землям, ходили по ним, видели их чудеса…

Тихий звук шагов заставил ее оторваться от телескопа глазами и от небес мыслями. Рядом стоял мастер By, глядя на нее.

— На что вы смотрите, ваше высочество?

— Мастер By, — сказала она, поднимаясь и поворачиваясь к нему, — можете ли вы рассказать мне о звездах и планетах и про Империю, которая, как вы говорите, их объединяла?

— О Талмиреннии — Небесной Империи? Да, ваше высочество. Я собирался какое-то время вашего обучения посвятить космологии. Так что именно вы хотите знать?

— Все, — просто ответила она.

— Все? Гм! Это серьезное заявление, когда речь идет о космосе.

Он сделал какое-то движение рукой, и вдруг исчез круглый зал обсерватории — Эйлия и мастер By парили в звездном небе. Быстро глянув под ноги, Эйлия не увидела земли. Ока знала, что это всего лишь наведенный мысленно образ, но иллюзия была полной.

— Оглянитесь, — велел наставник, слегка улыбаясь.

Она оглянулась — и ахнула. Точка наблюдения была поднята на много лиг над планетой. Вдалеке виднелся синий шар, испещренный узорами облаков — длинными лошадиными хвостами перистых облаков, предвещающих дождь, совсем не так выглядящих сверху, как снизу. И всего в нескольких лигах оказалась арка небес. Отсюда видно было, что она все-таки не сплошная, но состоит из многих слоев ледяных обломков, лежащих в плоскости экватора. Обломки всех размеров — от величественных бело-синих гор размером с Халмирион и до мелких градинок — висели в невесомости над планетой, будто волшебством помещенные сюда. Солнце палило, не ослабленное завесой облаков или воздуха, и лучи его сверкали на ледяных поверхностях, когда ледяные горы поворачивались и кувыркались на лету. Это и было причиной алмазного блеска, который так часто она видела над аркой… и тут, хотя окружающая действительность не изменилась, но изменилась точка наблюдения: Эйлия вдруг поняла, что она смотрит не на мир, над которым воздвигли арку, а на планету, окруженную кольцом. В великой внешней Ночи Мирия смотрелась светло-синим полушарием, но виден был и пепельный блеск ее темной стороны при свете звезд, мшистые побеги растительности в нимбе солнечного света. Никогда больше Эйлия не будет думать о Мирии как о луне. Это полноправная, хоть и маленькая, планета.

— Ваш друг Велессан Странник очень многое понял неправильно, — объяснил By. — Он был человеком своего времени и находился в плену ошибочных маурийских теорий о концентрических хрустальных сферах, о планетной системе, в центре которой его мир, а не солнце. Но то, что представилось ему в его видении в храме, было достаточно реально — неверной была лишь его интерпретация виденного. В пророческом видении, подаренном ему прорицательницами, он вообразил, что движется внутрь Неба, хотя на самом деле он двигался наружу, в пространство.

Арайния исчезла. Вместо нее в пустоте вырос огненно-желтый шар.

— Что это? — спросила Эйлия.

— Аркурион, — ответил By, — ближайшая к солнцу планета. Не слишком приятное место: там идут дожди из кислоты, озера состоят из расплавленной серы, реки — из расплавленного камня. Но саламандрам это нравится.

— Они… они не люди?

Она тут же поняла, что вопрос глуп: ни один человек не смог бы жить в раскаленном тигле этого мира.

— Нет. Любопытные создания, похожие с виду на рептилий, с чешуйчатыми боками и чем-то вроде руна на спине, защищающего от солнечного жара. Когда-то ваш народ высоко ценил шерсть и чешую саламандр, потому что они устойчивы даже к пламени огненных драконов. Кроме того, молодые особи плетут коконы — из которых элеи делали легчайшую материю, выдерживающую самый свирепый жар.

Видите ли, ваше высочество, существовали архоны, имевшие пристрастие к определенной среде. Древние воистину были искусными оборотнями — они первые открыли это умение.

Некоторым нравилась вода, другие любили парить в воздухе, а третьи — прятаться в глубинах земли. Ундинам нравился облик с рыбьим хвостом вместо ног. Кобольды, жившие на Валдисе, приобрели приземистое мощное строение, более удобное в мирах с высокой гравитацией, а сильфы, освоившие воздушные океаны, создали себе изящные тела и широкие легкие крылья. Те же, кто водился с обитателями Аркуриона, переняли их подобие и название: саламандры. Здесь, на Арайнии, они были серафимами — людьми с птичьими крыльями. Кое-кто из этих элементалов привел людей в свои миры — кроме, конечно, Аркуриона, потому что ни один человек там жить бы не смог. Получеловеческие потомки ундин, гномов и сильфов похожи были на своих предков-элементалов.

Желтая сфера исчезла, сменившись другой — ослепительно белой.

— Таландрия, мир ундин. Когда Велессан «прибыл» сюда, он увидел водную планету и подумал, что находится в небесном царстве, состоящем только из этой стихии. Но на самом деле, естественно, он видел лишь глубины мира, состоящего из одного океана. Такова была Таландрия в его время, когда здесь жил морской народ. Но Великая Катастрофа изменила ее путь вокруг солнца, и моря ее вымерзли. Может быть, какая-то жизнь еще копошится под саваном льда, или останки древних существ лежат нетленные в холодных трещинах. Но направимся дальше.

Эйлия узнала, что у каждой планеты своя уникальная атмосфера и свои характеристики и каждая из них так же безжизнена, как и предыдущая. На Валдисе — иссушенный скудный пустынный ландшафт поблескивал в ночи разбросанными камнями. Но, как сказал By, кобольдам и их потомкам это не мешало, потому что жили они не на поверхности, а в глубоких пещерах, согреваемых расплавленным ядром. По этой причине они не слишком пострадали в Катастрофе, но им пришлось променять свой мир на другие миры Небесной Империи, где еще не были вычерпаны залежи руд и самоцветов. Ианта, пусть и прекрасная золотом клубящихся облаков, была необитаема, как и ее пять голых лун.

— Верхние слои атмосферы Ианты способны поддерживать жизнь, — сказал By, — но мир этот газообразный, сложенный из облачных слоев. Это и есть «небо воздуха и облаков», в котором Велессан видел крылатых сильфов. Но они прилетали на Ианту лишь играть на ветрах верхней атмосферы, а жили они на лунах с твердой поверхностью, как у Арайнии, и были так легки, что летать им было просто. Но Великая Катастрофа разрушила эти маленькие миры, и сильфам пришлось их покинуть.

Потом он показал полеты длиннохвостых комет, выпущенных разрушительным проходом Азараха. Сорвавшись в незапамятные времена со своих мест на небе, некоторые из них только теперь пересекали пути внутренних планет, а столкновение с такой кометой было бы для мира смертельно.

— Это все началось еще до знаменитого пророчества королевы Элианы на Старой Тринисии, — объяснил мастер By, — потому что на самом деле она вовсе не пророчествовала, а только предупредила о том, что будет. Мы, немереи, ищем способ изменить курсы этих комет и обезвредить их.

За пределами чародейства и махинаций людей и лоананов, кажется, развивался конфликт более масштабный, более древний и более страшный, начавшийся с первых правителей вселенной. By показал Эйлии пугающий ландшафт Азара, пустой и холодный под злобным солнцем. Над этой картиной нависло угрюмое лицо Азараха — в небе, цвет которого из-за разреженности атмосферы был почти угольно-черен. Красный карлик миллиарды лет давал лишь скудное тепло и едва различимый свет своей единственной планете, и отсюда Мера и Арайния были едва-едва видимы. Огромное солнце Аурии, согревающее эти планеты, было лишь далекой желтой звездой в небе Азара, и далекое ее сияние не могло дать ни капли тепла поверхности. Мелкая луна неправильной формы кувыркалась в небе, как запущенный великаном булыжник, но тоже света давала мало. Равнины пестрели оспинами кратеров и похожи были на безжизненную луну, но над ними возвышались разрушенные стены строений, а почву вблизи усеивали кости созданий, живших так давно, что эти кости превратились в камень. Невдалеке Эйлия увидела скелет с черепом и все еще не отвалившимися конечностями; позвонки образовывали крепкую колонну с торчащими отростками, на тяжелом черепе выступали надбровные дуги, массивные челюсти выдавались почти звериной мордой. Но все же чем-то этот скелет кошмарно и гротескно напоминал человеческий.

— Это… это животное? — спросила Эйлия. — Большая обезьяна?

Но она знала, что это не так. Среди костей валялось оружие, большие каменные топоры, и один из них — неподалеку от руки скелета.

— Нет, — ответил By. — Это были люди — или их предки. Их называли троллями. Все расы моругеев происходят от людей, которых давным-давно вывезли на планету, называемую Омбар. Со временем жители Омбара… изменились. Одни говорят, что они смешались с архонами зла, другие — что изменились из-за условий этого мира. Многие расселились по другим планетам, включая Азар, который тогда был форпостом империи Валдура. Они вымерли, когда Азар прошел через кометное облако.

Эйлия не могла оторвать глаз от скелета. Мысль, что эти существа — ее родня, пусть даже очень далекая, наполняла ее ужасом и восхищением. By махнул рукой, и страшная сцена исчезла. Снова они плыли в звездной пустоте.

— За системой нашего солнца лежит кометное облако, а дальше — ничего, кроме Великой Ночи, пока не доберешься до ближайшей звезды. Звезды, как вы знаете, не вечны, хоть это утверждают поэты. У них есть свой срок жизни, как у людей, животных и деревьев: просто они существуют очень долго, миллиарды лет. Возраст звезды определяется по ее цвету. Молодые звезды — голубые, потом они постепенно белеют, желтеют и, наконец, остывая, становятся красными. Потом некоторые сжимаются в тлеющие угли, а другие — большие, быстро вращающиеся и не имеющие собственных планет — взрываются и разбрасывают вещество по галактике, способствуя этим созданию новых планет. Есть такие, что превращаются в бледные звезды-призраки, или… — Он запнулся. — Если пристально посмотреть на созвездие Модриана-Валдура Энтар — Большой Червь, — можно увидеть звезду, называемую Лотара.

— Я ее знаю. Хвост Червя. Недалеко от звезды, называемой Глаз Червя, потому что, как считается, Валдур пожирает собственный хвост.

— Если вы посмотрите на Лотару в ваш большой телескоп, увидите, что она не круглая, как другие, а имеет странную форму.

Из звездного поля выплыла пара звезд, пылая ярче — ближе. Одна была красна, как раскаленный уголь в очаге, другая — светло-синяя с белым. И вторая звезда привлекла внимание Эйлии, потому что была вытянута или сдавлена до формы яйца или капли, и с острого конца высовывался язык огня, текущего сквозь пустоту, а потом в конце заворачивался кольцом.

— Видите? Энергия этого солнца вылетает из него с этого конца, а потом… исчезает.

Что-то в его голосе заставило девушку поежиться и закутаться плотнее в меха.

— Исчезают? Как это? Как может исчезнуть огонь звезды?

— Дело в том, что ее пожирают.

Тут уж Эйлия перепугалась, не понимая почему. Будто тень легла на ее разум.

— Пожирают? Кто или что? — спросила она тихо, будто не зная, хочется ли ей услышать ответ.

Он ответил не сразу, будто ему не хотелось говорить.

— Вы слышали легенды о Валтаре, черной звезде? Так это не легенды. Бывают в космосе такие вещи. Помните старую маурайнийскую басню о прожорливом чудовище, которое в конце концов пожрало само себя, пока не осталось ничего, кроме разинутой пасти? Некоторые звезды — их очень немного — делают что-то вроде этого. Они не взрываются в конце жизни, а коллапсируют, сжимаются. Такая звезда поглощает сама себя, собственный огонь и свет, и свет других звезд, и все, до чего может дотянуться. Валтара — звезда такого типа, черная звезда. Ее нельзя увидеть, потому что она ничего не излучает. Но когда она присасывается к сфере своей звезды-спутника Лотары, она окружает себя светом украденной энергии, и это кольцо огня выдает ее местонахождение.

Эйлия невольно глянула на пылающий круг в конце потока. У него был черный центр, как жерло водоворота, и оно невольно притягивало взгляд, увлекало.

— И вот, — сказал By, — она называется Пасть Червя. Некоторые называют ее Пасть Ада.

Эйлия ощутила, будто качается на краю ямы. Она читала все мифологические упоминания Модриана-Валдура и о темном царстве Погибели, где он правит. Некоторые старинные авторы описывали ее как бездонную черную яму, а художники рисовали в виде разверстой пасти чудовища. Адовой Пасти. Действительно есть такое место? Валдур царствовал там сперва как ангел, если верить преданиям, потом как отвратительный дракон с короной на голове. Это тоже может быть мифом, а может и не быть. Ей вспомнилось, что говорил Мандрагор о древних и их способности менять облик, о крылатой форме, которую принимали они на Арайнии и на Мере, об их невероятно долгой жизни. Значит, может быть и правда в этих кошмарных фантазиях? Валдур, говорил Мандрагор, и вправду существовал, а Ана говорила о враге так, будто он до сих пор жив. Но разве может какое бы то ни было создание жить тысячи тысяч лет?

— А Валдур… он существует? — спросила она.

— Я думаю, он существовал. Создание, которое мы называем Модрианом-Валдуром, существовало много веков назад, так давно, что его история потерялась в мифах и легендах. Он жил в те времена вместе с теми своими сородичами, что тоже стали потом легендами.

Эйлия спросила слабым голосом:

— А эта черная звезда — она все поглотит? И наш мир, и весь космос?

— Нет, ваше высочество. Она может переварить лишь то, что попадает ей в пасть. Пока мы не будем подходить близко, нам ничего не грозит.

Эйлия глубоко и с облегчением вздохнула: темная дыра в небесах уже стала наполнять ее ужасом. И по-прежнему трудно было оторвать от нее взгляд. By махнул пухлой ручкой, изгоняя образ и удаляя звездное поле, и они вернулись в обсерваторию.

— Но такие звезды очень редки. Большинство подобны тем, что видны в ночном небе, изливающим свет в космос. Свет есть жизнь: наши предки это почувствовали, когда увидели, как растения вянут без света и люди чахнут без солнца. Ваше солнце — звезда, и звезды — солнца, многие обладают планетными системами, где может существовать жизнь. Без звезд не было бы не только света во вселенной, но и планет, а потому и живых существ. Дело в том, что планеты рождаются во чреве звезд, а живые существа на них пестует свет. Такова природа вещей: свет есть жизнь и бытие, а тьма — смерть и небытие. Это не поэтическая метафора, это реальность.

— На Мере, — сказала Эйлия, — почитатели Модриана закапывались в пещеры под землю, чтобы никогда не видеть ни света, ни мира, который он освещает.

— Да, такова философия валеев: ненависть к творению. Некоторые из их главных чародеев мечтали когда-нибудь уничтожить сами звезды — погасить весь свет, а потому — всю жизнь, изгнать ее из космоса. Но вы дрожите, ваше высочество, — заботливо заметил By. — Может быть, вам стоит уйти к себе и согреться?

— А Камень Звезд, — спросила Эйлия, уже шагая с мастером By по коридору, — это действительно творение архонов?

— Это объяснило бы легенду о его создании. Сокровище богов.

— Он кажется почти живым, — сказала Эйлия.

Мастер By задумался.

— У драконов есть кристаллы драконтия, входящие в состав тела. Но Камень Звезд — не живой, я полагаю. Это искусственно изготовленный Камень — старейший искусственный Камень в нашей вселенной. Не только его грани, но даже кристаллическая решетка сделаны по продуманному проекту. А его вещество кажется подобным алмазу, «хрусталю архонов».

— А сияющий свет?

— Этого я объяснить не могу. Сила какого-то рода, не из нашей плоскости.

Они приблизились к комнате Эйлии. Она отворила дверь в скромную келью и подошла к столику возле кровати. Открыла алебастровый футляр, в котором лежала драгоценность.

Ее вынули из королевской короны и положили на обивку синего бархата. By вошел следом, и оба они в молчании уставились на самоцвет. Камень лежал, поблескивая огромной каплей воды: в нем не было изъянов — ни трещины, ни цветовые вкрапления не нарушали его совершенной прозрачности. Сейчас он не светился своим лишенным тепла сиянием, будто успокоился. «Камень» — слишком грубым казалось это слово для такого исключительного предмета. Только игра света и отражений на гранях делала его доступным глазу, будто это был воздух, обрамленный радугой, но при этом алмаз ломался об его края. Он просто существо вал, отвергая все объяснения.

— Я его почти что боюсь. Не могу понять, зачем из всех людей выбрали меня. Я не могу его защитить и не смею использовать.

— Вам не предназначено его защищать — совсем наоборот: это он создан, чтобы защитить вас. Как — я не знаю. Не думаю, чтобы содержащуюся в нем силу можно было использовать во зло, хотя вещество, из которого он сделан, все же принадлежит материальной плоскости и потому само по себе не является ни добром, ни злом — как всякий камень. Этим самоцветом может владеть кто угодно — иначе ни Модриан-Валдур, ни зимбурийский царь Гуруша не могли бы его присвоить. Наши враги желают его у нас похитить, и мы не знаем зачем, потому что использовать его они не могут. Может быть, они просто хотят, чтобы сила, в нем содержащаяся, стала вам недоступна.

— Когда я его трогаю, происходят странные вещи, — сказала Эйлия.

— Какие?

— У меня возникают… странные ощущения. Образы в голове, ускользающие, когда я хочу их рассмотреть. Вы пытались когда-нибудь, проснувшись, вспомнить сон, а это не получается? Вот такие вот. Предсказательницы мне говорят, что духи, хранящие Камень, посылают мне видения. Если так, то хотелось бы, чтобы они говорили яснее.

Но Эйлия вопреки своим словам ощутила облегчение. Когда By говорил о Камне так спокойно и обыденно, Камень переставал быть загадочным и путающим. О нем можно рассуждать, даже, быть может, объяснить.

— В ночь большой бури в Мирамаре, я думаю, Камень как-то овладел мною.

— В некотором смысле так оно и было. Мы с Аной ощутили, что он пропускает сквозь вас энергию Эфира. То есть энергию, посылаемую из Эфира кем-то или чем-то неизвестным.

— Я не умею призывать свою силу по желанию, как немереи. Просто что-то происходит, и у меня нет над этим власти. Мастер, магия меня пугает. Что, если я, пользуясь ею, сотворю что-то ужасное?

By снова улыбнулся.

— Если это ваша самая большая тревога, — сказал он, — то я бы не стал об этом беспокоиться.

— Но сейчас я все равно ничего не могу сделать. Я даже не умею слышать мысленно, как Лорелин, а она это много лет делает.

— Вы понимаете каанский язык, принцесса? — вдруг спросил By.

— Каанский? — повторила Эйлия, озадаченная сменой темы. — Да нет. Лорелин на нем разговаривает, и Дамион немножко знает, а я — ни слова.

— Очень интересно. Потому что, видите ли, именно на нем я сейчас с вами говорю, и говорю уже двадцать минут. И вы каждое слово понимаете. — Она повернулась к нему, разинув рот. Он рассмеялся. — Видите? Вы уже слушаете мысленно, а не только ушами. Вы ощущаете мысль в оболочке произнесенных слов. Может быть, испытания раннего детства заморозили развитие ваших способностей. Или ваша мать своей силой подавила их, чтобы вы на Мере не выдали себя в младенчестве, используя магию. — Он запнулся. — Эйлия… я вам должен сказать одну вещь.

Лицо у него было, как всегда, невозмутимое, но что-то в его голосе Эйлию насторожило.

— Что именно, мастер? Что вы должны мне сказать?

— Некоторые немереи считают, что ваша мать вообще не была человеком.

— То есть они считают, что она была богиней?

— Не совсем так. Они думают, что она могла быть архоном.

— Архоном! — ахнула Эйлия.

— Да, последним. Несколько сотен лет назад на Мере, вероятно, еще жили последние из древних — отсюда все ваши легенды о детях, зачатых от демонов, фей или падших ангелов. Древних тогда уже было мало, но раса вымерла не до конца. Один из них мог принять образ и подобие человека. Отсутствие у вашей матери родственников и ее неимоверные силы склоняют к мысли, что она могла быть одним из уцелевших архонов — может быть, даже вождем архонов этого мира. Ибо она взяла имя Эларайния и приняла титул королевы.

Эйлия села на кровать и схватилась за голову.

— Моя мать не была человеком! — Живописный портрет золотоволосой женщины поплыл у нее перед глазами. Ее мать — древняя, архон. Как это может быть? — Но… но кто тогда я? — крикнула Эйлия в отчаянии.

By сел рядом и положил ей на плечо пухлую ладошку.

— Ну, ну! Я же не говорю, что это правда, и уж точно никто этого не может знать наверняка. Но я думал, что лучше будет вам знать.

Она сидела, отвернувшись от него.

«Я в это не верю. Не верю».

6. ДРАКОН И ФЕНИКС

— Войдите! — сказал Мандрагор.

Роглаг повиновался не сразу: в тоне принца слышалось что-то такое, от чего гоблин покрылся гусиной кожей. Он отворил тяжелую дверь и сделал три шага в комнату, но тут же резко остановился. Мандрагор сидел у широкого полированного стола из черного дерева, стоящего на лапах с когтями у дальней стены, и внимательно читал какой-то выцветший свиток пергамента. Свинцовые переплеты окон за ним были распахнуты настежь, некоторые разбиты, и осколки стекла поблескивали на каменном полу. А пол был забрызган кровью.

Мандрагор заговорил спокойно, не поднимая глаз:

— Если ищешь своего посланца, то его здесь нет. С ним произошел несчастный случай. Честно, Рог, мог бы сообразить, что не стоит посылать меня убивать кое-как обученного зимбурийца.

— Убивать? — Роглаг рухнул на колени в неподдельном ужасе. — На тебя кто-то напал? Но я никого не посылал!

На полу лежал кинжал — Роглаг его только заметил, — и лезвие его блестело среди осколков.

— Избавь меня от оправданий, Рог. Он сказал, что ты его послал. — Гоблин потянулся взять кинжал, и Мандрагор добавил, по-прежнему не поднимая глаз: — И острие смазано ядом — я смотрю, ты мои уроки усвоил.

Роглаг отдернул руку от оружия.

— Честно говорю, это не я! — взвыл он.

Наконец-то Мандрагор поднял глаза и посмотрел острым взглядом:

— Ладно, поверю на этот раз, что ты говоришь правду. Но если не ты, кто тогда?

— Кто-то, кто не сообразил, это ясно!

Мандрагор поднялся, хмурясь.

— Валеям моя смерть ни к чему, Халазару тоже нет смысла меня убивать, да он вообще верит, что я бессмертный дух. Значит, кто-то из его бесчисленных врагов? Но ведь если бы кто-то смог заслать убийцу в Йануван, первой жертвой стал бы сам царь.

Роглаг задрожал.

— Не знаю, кто это, но меня он тоже ненавидит! Он хотел, чтобы я оказался виновен, если ты выживешь!

— Это не обязательно означает личную неприязнь к тебе: он тебя мог выбрать просто козлом отпущения. Я тут кое-что должен выяснить. А ты поищи стекольщика: пусть починят разбитое окно.

Мандрагор вздохнул вслед выскочившему гоблину. Значит, есть еще один враг, неизвестный. Не слишком большая неприятность, но все же ненужная. Кусачая муха в момент битвы с опасным врагом — мелочь, но может помешать сосредоточиться. Надо будет что-то с этим сделать, но сейчас есть заботы более срочные.

На Арайнию снова был послан вызов, и снова ничего не произошло. Эйлию необходимо вытащить с Арайнии, и поскорее — пока не кончилось ее обучение в Мелнемероне. Немора, новый престол его власти, будет лучшим местом для столкновения с ней: у него будет явное преимущество. Но более чем маловероятно, что ее удастся туда заманить: ее стражи никогда этого не допустят, и в любом случае не нужны ему ее армии на его планете. Лоанеи достаточно перетерпели, и нападение на их родной мир им не нужно. Мера вполне подошла бы — с Халазаром в качестве приманки: Эйлия должна поверить, что предназначенная судьбой битва ждет ее в этой сфере, и должна там оказаться, пока ее немерейское умение еще не окрепло. На самом деле она его не очень тревожила — пока что: сейчас она с почти трогательной неуклюжестью пыталась понять свою силу и научиться ею управлять. Чем-то она напоминала орленка, большеглазого, нескладного, покрытого пухом, который путается в собственных лапках и хлопает зачатками крыльев в пародии полета. Жалкое создание; и убить ее сейчас — мало удовольствия. Но хотя он предпочел бы сразить матерого орла в расцвете сил, в честной битве двух равных умений, Мандрагор знал, что должен нанести удар раньше. После всех этих столетий заманчиво было бы применить свою силу против по-настоящему достойного противника, но он не прожил бы столько столетий, если бы рисковал без необходимости.

И уговаривать себя быть терпеливым он тоже уже не может. Время поджимает: он должен знать, что происходит на Арайнии.

Сев на низенький диван и положив руки на колени, он сделал несколько глубоких вдохов — не сосредоточиваясь для медитации, но наоборот — посылая собственные мысли прочь из тела, в Эфирную плоскость, где могут встречаться разумы.

И она ответила в быстром повиновении, потому что оба они знали, что такая передача — риск. Немереев на Арайнии много, и любой из них мог перехватить такое эфирное послание. Он не стал посылать в тот мир свой образ — вместо этого она пришла к нему, ее эфирная форма соткалась перед ним в недвижном воздухе комнаты подобно призраку. Высокая женская фигура, одетая в красное, с ниспадающими темными волосами.

Придворная дама Синдра Волхв.

— Приветствую, принц, мой господин, — произнесла она, склоняя голову.

— Вы несколько месяцев не докладывали, — сказал Мандрагор. — Как она развивается?

Синдра изменилась в лице.

— Я сделала все, чтобы замедлить ее обучение. Я делала вид, что посылаю ей в разум слова и изображения, и выражала удивление, что она ничего не видит и не слышит. Но у нее есть дар, и этот старый учитель By раскрывает его. Самое большее, что я могу сделать, это создавать у нее впечатление, что силы ее непостоянны, в чем-то они действуют, в чем-то нет. Простолюдины с колыбели слышат сказки о чудесной Трине Лиа, — голос ее стал желчным, — и приучаются поклоняться ее человеческому воплощению. Я сама верила, что Дочь Матери, приняв плоть, явится могущественной и величественной, живой богиней, полной сил, а не жалким птенцом, претендующим ныне на трон Халмириона!

«А про себя ты ей все равно завидуешь, — подумал Мандрагор. — Ты бы сменила свое великолепное тело на ее, чтобы хоть раз почувствовать силу, которой она обладает, и ощутить обожание толпы».

Синдра говорила дальше:

— Она не истинная Дочь, как она может ею быть? Как могут люди не видеть, кто на самом деле эта мелкая самозванка, рвущаяся к власти? Нас всех обманули, обманула она и ее безбожные родители, а люди слепы! Они думают, что никогда в жизни не видели ничего более чудесного, и она купается в их обожании и сама верит в собственную ложь! Ее появление в городе приманивает несчетные толпы глазеющих паломников, а купцы жиреют и богатеют. Те, кто противостоит ее правлению, немногочисленны, несмотря на все мои усилия.

— Тогда следует заставить ее покинуть эту планету. Вы получили свиток от лоанеев? Никто не видел моего дракона, который его доставил?

— Никто. Свиток был там, где вы сказали, и я передала его предводителю немереев. Они теперь знают, как открыть врата неба и земли и послать армию на Меру. Но Элиана не позволит Эйлии возглавить идущую в бой армию, да у нее и нет такого намерения. Она желает уничтожить вас и всех валеев, но пока не решается на попытку. Эйлия все так же слаба и труслива, несмотря на магию: она пошлет на смерть других, но сама жизнью рисковать не станет.

— Тогда я потерпел неудачу. Моя единственная надежда была, что возвышение вскружит ей голову и сделает неосмотрительной.

— Есть и другая надежда, принц. У нее есть еще одна слабость, которую вы можете использовать. Я следила за ней и узнала еще одну ее тайну. Эта девушка совершенно прозрачна, когда дело касается именно этого. Она думает, что никто об этом не знает, но она влюблена в священника, Дамиона Атариэля. Достаточно видеть ее лицо, когда произносится его имя. И я знаю, что он подумывает вступить в армию. Если вы захватите этого Дамиона, она будет полностью в вашей власти. Ради него, я думаю, она сделает все.

— Очень хорошо. Но сейчас так же далеко до этого священника, как и до самой Эйлии. Продолжайте за ней наблюдать. Но будьте предельно осторожны, ее окружают очень сильные немереи, и они могут догадаться, что у вас на уме.

Призрак снова поклонился и исчез. Мандрагор какое-то время сидел неподвижно, глядя в пространство. Очень удачно вышло, что Синдра честолюбива и стремится к власти: в ней нетрудно оказалось пробудить зависть. Повинна в этом меранская кровь ее отца, ибо она обрекла Синдру на меньшую силу и более короткую жизнь, чем у чистокровных элеев. Если бы она воспитывалась среди меранцев, то могла бы возвыситься, но она росла на родине своей матери, среди элеев, чья сила превосходила ее. Уже одно это могло быть достаточным, чтобы она выросла такой.

А тут еще появилась эта Трина Лиа, на которую излилось обожание всей планеты, — Эйлия Элмирия, отец которой тоже был меранским полукровкой. Однако маги и правители со всей Арайнии съезжались поклониться ей, когда она была еще младенцем, и авгуры объявили, что ее немерейская сила не уменьшится из-за крови ее отца, но будет столь же великой, как у ее матери. Синдра не могла не возненавидеть этого вундеркинда, и ржавчина зависти стала разъедать ей душу, превратившись со временем в жгучую ненависть, такую острую, что Синдра с помощью своей силы обратилась через Эфир к одному из старейших врагов Арайнии, тому единственному, который мог быть угрозой для Трины Лиа.

Архонесса Эларайнии почувствовала что-то, потому что покинула свой мир, прихватив с собой свое человеческое дитя. И для Синдры было величайшим потрясением, что Эйлия вернулась на свой трон. Она начала за ней шпионить и оттого стала опаснее для себя и для Мандрагора: в конце концов она себя выдаст, и маги Мелнемерона обнаружат ее с ним связь.

— Мандрагор!

Он вздрогнул, услышав мысленный голос, поднял глаза и увидел нового призрака: маленькая хрупкая фигурка с волосами такими же белыми, как ее платье. Он вскочил, глазам своим не веря. Элиана!

— Чего тебе нужно, старуха? — спросил он сурово, подавляя страх. Не подслушала ли она его разговор с Синдрой?

— Я пришла к тебе призвать тебя пересмотреть твой образ действий, — ответила она спокойно. — Мандрагор, ты приближаешься к точке, откуда уже не будет возврата. Вернись к нам, к немереям. Еще не поздно, даже сейчас.

Она ничего не сказала о Синдре — значит ничего о ней не знает. Элиана теряет силу: было время, когда ничто не ускользало от нее. Он всмотрелся в постаревшее лицо, вспоминая его молодым, и вместе с этими воспоминаниями пришли и другие: тихий голос, длинные полосы у него на щеке, объятия, в которых было так спокойно… Со злобой встряхнувшись, он отогнал воспоминания. Не ради любви спасла она его, сказал он себе, но ради своих драгоценных принципов, а еще — чтобы смягчить его и подчинить себе.

Мандрагор посмотрел на явление холодным взглядом.

— Бесполезно, Ана, — сказал он. — Ты утратила власть над моей душой. Я никогда к тебе не вернусь.

При этих словах призрак Аны будто слегка расплылся, но когда она заговорил, голос прозвучал твердо.

— Мандрагор, я вскоре возвращаюсь на Меру. Мне не хочется воевать с тобой, но не сомневайся: я стану сражаться, если ты не оставишь мне выбора. Причинить вред Трине Лиа я тебе не позволю.

И она исчезла, оставив его в азарте какого-то предвкушения, за которым пряталась боль потери. Но оба эти ощущения он отбросил.

«Наконец. Наконец я от нее свободен».

Флот Халазара готовился отплыть. Против одной только Армады Содружество устояло бы, но сейчас у царя-бога была поддержка в виде армий из моругейских миров. Эти армии Содружество не могло надеяться разбить — даже один вид таких тварей, давно изгнанных в царство мифов, лишит мужества любого маурийского солдата.

Узнав это, Йомар вернулся в совет Арайнии, на этот раз в официальном статусе назначенного Эйлией генерала, и решительно заявил, что нельзя стоять в стороне, когда страдает братская планета. Одно дело — не сражаться за себя, совсем другое — не слышать чужой мольбы. Из Мелнемерона пришли новости, что немереи узнали наконец, как открыть воздушные врата в Эфир: Синдра Волхв, как говорилось, нашла давно утерянный свиток, содержащий древние предания. Совет после долгих обсуждений неохотно согласился, что армию можно переправить на Меру с помощью немереев, по пути, ведущему за эфирный портал. Но никаких боевых действий. Само присутствие этой армии в Зимбуре заставит перепуганных подданных Халазара восстать против него и свергнуть, при этом армия даже ни одной стрелы не выпустит. Йомару пришлось пойти на этот компромисс. Но он добился от совета разрешения для войск сражаться ради собственной защиты в случае нападения сил царя-бога, одновременно организуя эвакуацию на родную планету.

Те, кто обучался на паладинов, принесли официальные обеты в храме Мелнемерона, стоя в полном боевом вооружении и в плащах-мантиях ордена. Всю ночь они держали бдение при свечах перед алтарем Элмира, молились над своим оружием, а на рассвете Эйлия посвятила их в рыцари. Стоя перед алтарем — золотой птицей, держащей на крыльях мраморную плиту, — она взяла с этой плиты церемониальный меч и коснулась склоненной головы каждого из коленопреклоненных рыцарей. Меч был легок, так как не предназначался для боя, и лишь один раз задрожали руки Трины Лиа на его драгоценной рукояти. И в голосе ее тоже послышалась дрожь при словах:

— Встань, сэр Дамион Атариэль!

После церемонии придворная дама Синдра Волхв предложила всем гостям совершить прогулку по склону горы.

— Я покажу вам храмовую рощу, где тысячелетние деревья растут выше башен, и много еще других чудес, — сказала она.

Эйлия сменила официальное платье и венец на простую одежду для прогулок и вместе с отцом и друзьями последовала за Синдрой и мастером By вниз, к опушке.

— Армия будет здесь через день-другой. А эти чернокнижники действительно могут переправить меня с моими людьми аж до самой Меры? — спросил Йомар.

— Немереям удалось снова открыть проем во вратах, — ответил ему By. — Пустота опять стала проходимой, хотя к добру или к беде, еще предстоит нам узнать.

Тирон улыбнулся.

— Мастер By, я считаю себя человеком достаточно ученым, но просто не могу понять эти ваши эфирные переходы. Вы мне говорите, что они здесь, и в то же время их здесь нет. Как это может быть?

— Гм… — By наморщил лоб. — Позвольте мне небольшую аналогию, ваше величество. Представьте себе, что вселенная — это огромный круглый фрукт. Теперь представьте себе, что все существа материальной плоскости — это крошечные муравьи, ползающие по его кожуре. Они ничего не знают о внутренности фрукта, знают лишь внешнюю поверхность, кожуру. Однажды один из муравьев натыкается на дыру, проеденную каким-нибудь предприимчивым червяком, и входит в длинный туннель, пробитый в теле фрукта. Он ползет по нему через сердцевину и наконец вылезает из другой дыры в конце туннеля и оказывается на другой стороне плода. Остальные муравьи поражены, увидев своего собрата, возникшего из ниоткуда. Он им рассказывает про дыру от червяка, рассказывает, как по ней полз. Они поражены — ведь ничего нет, кроме кожуры, говорят они, и нет способа попасть с той стороны фрукта на эту, не проползя по его поверхности. И что это странное создание называет непонятным словом «внутри»? Насекомому-авантюристу никто не поверит, пока сам не проползет в дыру и не увидит туннель.

— Кажется, я понял, — ответил Тирон, подумав. — Да… материальная плоскость — это кожура, Эфир — внутренность, а эти ворота — вход в проеденный червяком ход, путь дракона.

— С помощью которого мы можем обогнуть материальную плоскость, как тот муравей обогнул кожуру. Но есть и другой вопрос, ваше величество: где расположен центр этого плода?

Король удивился:

— Центр? В сердцевине, естественно.

— Вот именно! И вы теперь понимаете, что муравьи, никогда не бывшие внутри фрукта, никогда и не видели центр вселенной: для них у нее центра нет. То же самое и у нас. Материальная плоскость центра не имеет, потому что представляет собой только часть реальности. Сердцевина всех вещей лежит не в ней, но вне ее. Можно всю жизнь лететь через Великую Пустоту и не достичь ее.

— Тогда не только наши армии могут достичь Меры, но и любой из нас может отправиться на любой мир Талмиреннии?

By склонил голову в знак согласия.

— И все же Эфир таит многие опасности, и весьма мудро будет не входить в него без проводника-немерея.

При этих словах Эйлию кольнула досада — она знала, что ей такое путешествие не светит. В грядущие годы через эти врата будут проходить посланцы других миров, но для Эйлии еще какое-то время — десятилетия, наверное, — путь этот будет закрыт. Ее долг — оставаться здесь, в безопасности, учась наращивать свою силу и тем защищать народ Арайнии. Но летать за пределы неба, в другие солнечные системы, к чужим солнцам и планетам! Видеть людей, с которыми уже сотни лет никто из уроженцев Меры или Арайнии не общался… Опять она, как давным-давно на Большом острове, отрезана, посажена в клетку, лишена странствий и знаний, к которым стремится ее дух.

«Если бы я только не была той, кто я есть! Может быть, все-таки это ошибка, и даже сейчас они ошибаются? Если во мне, в моих силах, нет ничего особенного? Я же как личность вполне ординарна. И что мать моя была из архонов — это чушь…»

Она честно старалась разбудить дремлющие способности, усердно училась и впитывала эликсир амброзии, который навевал ей сонные видения — они могли быть правдой, а могли и не быть. Ока научилась владеть своим телом, как и умом, по своей воле управлять всеми ритмами его жизни — от дыхания до течения крови в жилах. Волосы у нее отросли, падали почти до бедер — небольшая вольность, которую она с некоторым чувством вины себе позволила. Столько нужно было исследовать новых путей, столько проверить своих новых возможностей, что по временам она терялась. И неизбежно присутствовало искушение: так легко было тайно проследить за кем угодно. Можно было точно знать, где сейчас Лорелин и Дамион, например, вместе они или нет… И хотя Эйлия не поддавалась этому соблазну, бессонницей она из-за него мучилась. Путем долгих сеансов медитации под пристальным наблюдением ей удалось восстановить несколько очень ранних воспоминаний: лицо матери и ее голос, катание на мохнатой спине собаки-имитатора под снисходительным взглядом Бении, тогда еще молодой. Она смогла вспомнить, как поднимали ее руки отца, чтобы показать фейерверк в честь дня рождения… давно забытые сцены раннего детства, куда более драгоценные для нее, чем любые успехи в чародействе. Только однажды ока осмелилась увидеть будущее — так велик был ее страх перед ним. В глубоком трансе под амброзией она увидела фигуру Мандрагора, одетую в царственные одежды, стоящую вроде бы на крыше огромной башни. В темном небе над ним висела полная золотая луна — луна какого-то чужого мира, как решила она, и при свете этой луны лицо Мандрагора было ясно видно. Он смотрел прямо на нее, и в нечеловеческих глазах горели вражда и ненависть.

При этом воспоминании Эйлия задрожала. By пытался потом ее успокоить, объясняя, что не все видения будущего сбываются: они не предопределены, это просто «проекции вероятности», вырастающие из текущих ситуаций и событий. Она от всей души надеялась, что By прав, что ей никогда не придется встретиться с этим ужасом лицом к лицу. Но если придется, ей точно понадобится вся сила, которую она сможет обрести, куда больше, чем есть сейчас.

«Я даже драться не умею, не то что Лорелин».

Эйлия вздрогнула. Она уже давно утратила представление о войне как о деянии возвышающем и героическом. Рассказы Йомара о битвах, в которых он сражался, полностью его рассеяли. Сейчас при упоминании войны в воображении всплывали сцены кровопролитий и хаоса: дым, мелькающие копья, смятение, орущие лошади и вопящие люди, мертвые тела, разбросанные на вытоптанной земле. Иногда ей хотелось быть какой-нибудь великой риаланской королевой-воительницей, храбро летящей на колеснице в окружении своих войск прямо в гущу битвы. Беда в том, что у нее, как она сама понимала, слишком богатое воображение для хорошего воина. Она будет заранее переживать не только свои раны, но и те, что нанесет своим врагам, и горе и раскаяние после этого! Она припомнила страдания Дамиона в лесу Тринисии после убийства антропофагов. Как можно жить, зная, что отнял жизнь человека, даже врага, даже при самозащите?

А эти молодые рыцари и солдаты Арайнии, только что завершившие обучение, — они понимают, что им когда-нибудь придется делать?

— Большинство. Но некоторые до сих пор думают, что все это игра, — ответил Йомар, когда она задала этот вопрос вслух.

Эйлия вздохнула.

— Они еще так наивны, они все думают, что война — это потрясающее приключение. Я очень рада, что у нас есть ты, Йо. Ты — единственный испытанный воин во всем этом мире, единственный, кто может сказать нам, что делать и чего ждать. Правда, любопытно: эти боевые испытания были для тебя ужасны, но ими спасутся бессчетные массы людей в двух мирах. Истинный спаситель ты, а не я. — Вдруг в горле у нее застрял ком, она импульсивно обернулась и обняла его. — Возвращайся, Йо, возвращайся целый и невредимый, прошу тебя!

— Постараюсь, — ответил он, смущенный такой демонстрацией чувств.

— А как там Лори? — спросила Эйлия, быстро меняя тему. — Она все еще хочет быть солдатом?

Эйлия помахала рукой высокой блондинке, что шла рядом с Дамионом. Лорелин не присутствовала на церемонии посвящения в рыцари и появилась только на пикник из-за своего «ослиного упрямства», по выражению Йомара.

Он тяжело вздохнул:

— Похоже, она все еще надеется, что я сдамся и возьму ее на Меру. А я не возьму. Дело все-таки может кончиться войной, а война — не женское дело.

— Риаланские женщины воевали плечом к плечу со своими мужчинами, давным-давно, а у меня такое чувство, что Лори по происхождению риаланка. Наверное, это у нее в крови.

Лорелин заметила, что они на нее смотрят.

— Я все равно думаю, что ты не прав, что меня не берешь, — сказала она.

— Женщины не воюют, — буркнул в ответ Йомар.

— Единственная цель моей жизни — защита Трины Лиа. Так сказала Ана.

Лорелин повернулась, указывая на старую меранскую королеву, которая шла неподалеку в сопровождении своей серой кошки.

— Ты ее уже защитила, заменив собой там, на Мере. Это Ана тоже говорила.

Лорелин встала перед ним, скрестив руки на груди и сверкая глазами.

— Она не говорила, что это все, что мне предстояло сделать. И я все еще понятия не имею, кто я и кто были мои родители. Как я оказалась в каанском монастыре? Откуда я узнала, что моя Цель — спасти кого-то другого? Я хочу вернуться на Меру и найти там ответы.

Йомар пожал плечами.

— Может быть, когда-нибудь ты туда полетишь. Но не сейчас и не воевать. Если ты погибнешь в бою, ты никогда своих родных не найдешь. И вообще Эйлия сказала, что ты решила вступить в ее дворцовую стражу.

При этих словах лицо Лорелин слегка прояснилось.

— Да, я завтра возвращаюсь в Мирамар для обучения и чтобы мундир подогнать. Но это не то же самое: мне там не придется увидеть битву. Вряд ли вообще когда-нибудь враг прорвется к Элдимии.

Произнеся эти исполненные пессимизма слова, она повернулась и зашагала прочь.

Ана подошла, когда они еще спорили, но в разговор вступать не стала. Затуманенные глаза будто устремились куда-то вдаль, к местам и событиям, совершенно к данному моменту не относящимся.

— Боюсь, я тоже должна лететь, — сказала она, помолчав. — Немереи Меры не смогут воевать с Мандрагором одни.

— Ана, ты не можешь нас оставить! — воскликнула Эйлия. — Ты мудрее всех нас. Я надеялась, что ты останешься здесь и поможешь нам!

— Прости, дорогая, — ответила старая волшебница, нежно кладя руку ей на плечо. — Но Мера — моя родина, и я нужна ей. Однако не страшись: я оставляю тебя в самых надежных руках. Здесь есть силы, вполне способные противостоять Мандрагору и его союзникам.

Эйлия только глядела на нее с отчаянием, не в силах ответить.

Они вышли на поляну, где водопад падал в горное озеро, и к нему собрались на водопой звери и птицы. Такая сцена могла бы разыграться на Мере, в Антиподах. Но звери были незнакомые: собаки-имитаторы, длинношеие камелеопарды, похожие на миниатюрных жирафов, четырехрогие музимоны и напоминающие антилоп-гну катоблепазы, покрытые, подобно броненосцам, чешуей. Посреди озера бултыхалось семейство бегемотов — здоровенные серые звери с тяжелыми головами и тупыми рылами с торчащими неровными зубами. И птицы: сверкающие пурпурные трагопаны, увенчанные не короной перьев, а похожим на рог костным выступом, белые каладруизы, выгибающие грациозные лебединые шеи. Они бродили среди зверей, даже нагло вспрыгивали им на спины. Когда люди приблизились, один зверь поднялся из воды и пошел им навстречу. Зверь напоминал рысь — если только может быть рысь величиной со льва. Йомар выругался, и рука его сама собой потянулась к оружию, которое он сегодня даже не думал надевать.

Мастер By удержал его руку.

— Это всего лишь гулон. Он не причинит тебе вреда: он не похож на ваших меранских зверей, мастер Йомар. В этом мире нет плотоядных существ, если не считать падальщиков.

Огромный кот смотрел на людей с любопытством и без малейшего страха. Теперь, когда они тоже перестали бояться, стало видно, что зверь прекрасен: длинная роскошная шерсть, тепло-золотистый окрас. Кошка Аны бесстрашно подошла к гулону и подняла голову, тыкаясь розовым носом в морду зверя. Он обнюхал ее, махнул длинным пушистым хвостом, повернулся и побрел обратно в воду.

Эйлия и ее молодые меранские друзья смотрели и дивились. Отличие этого мира от их родного заключалось не только в непривычных формах зверей. Мир и покой, царившие здесь, были нормой, не временным перемирием из-за общей нужды в воде, но нерушимым и постоянным миром. Дикие звери наклонялись к воде попить, будто целовали свое отражение, и не оглядывались нервно, не вздергивали настороженно головы, пили сколько хотели, ничего не боясь. Худощавый леопард улегся у края воды, лакая длинным языком. Будь это меранский зверь, шкура его несла бы защитную окраску, позволяющую подкрадываться к добыче. Но здесь ему не нужно было охотиться, чтобы выжить, и леопард был весело раскрашен павлиньими оттенками, радужными пятнами на белоснежной шкуре. Пара удодов, самец и самка, беспрепятственно переходили дорожку, сопровождаемые выводком птенцов. Самочка была такая же цветастая, как самец, за ней тянулся шлейф перьев. На Мере оперение у нее было бы тускло-коричневым и серым, чтобы не выдавать ее, когда она сидит на яйцах. Но здесь, на Арайнии, защитная окраска была просто не нужна.

— Но ведь звери должны размножиться сверх меры и начать голодать? — спросил в недоумении Йомар у By.

— Отнюдь. На Мере живые существа лихорадочно размножаются, потому что скоро им предстоит погибнуть, а из детенышей тоже выживут немногие. Арайнийские создания такой необходимости не испытывают. Они размножаются только для поддержания численности и живут куда дольше меранских. Их цель — не просто выживание, но радость бытия.

— На Мере хищники убивают слабых и больных, — возразил Йомар. — Это улучшает стадо — усиливает его.

— Не сомневаюсь, — улыбнулся By. — Но здесь у нас множество растений с лечебными свойствами и источники с регенеративной силой, укрепляющие защитные силы организма против болезни. Такие же источники есть на Нумии, меранской луне: Эйлия сама в таком умывалась.

— Да, — подтвердила девушка. — Это вроде горячего источника, и от той воды я… взбодрилась как-то. И еще — там был замок странного вида. Это не постройка архонов?

— Без сомнения, — согласился By. — Нумия была среди их колоний. Они своей силой преобразовали ее из мертвого спутника в плодородную гостеприимную планету. То же самое они сделали с вашей маленькой луной Мирией. Но Нумия была опустошена Великой Катастрофой и с тех пор необитаема.

— Я там даже чуть ли не видела кого-то в замке — кто-то высокий шел по двору. Наверное, мне почудилось.

— Вполне возможно, что некоторые существа еще ее посещают. Давным-давно Нумия использовалась как некий аналог карантина, где меранцы отмывались в целительных источниках перед прибытием на Арайнию. Так гарантировалось, что они не занесут в эту сферу свои болезни. И арайнийцы тоже как следует купались в своих водах перед тем, как пуститься через пустоту на Меру.

Любопытно, подумала Эйлия. Как будто эта планета — живая, сознательная сущность, активно действующая от имени своих обитателей. Она в своей сфере сопротивляется хищничеству, болезням и другим источникам страданий и каким-то таинственным влиянием преобразовала живущих на ней людей в добрых и почти святых арайнийцев. Она сама по себе была живым существом, огромным, сложным, со многими личностями. Мать, подумалось Эйлии, и ей показалось, что она поняла наконец теологию почитающих богиню элеев.

Интересно, что обо всем этом думает Дамион. Он все время, пока они шли, молчал, едва отвечая на вопросы, будто погруженный в какой-то спор с самим собой. Она подумала, каков мог бы быть источник этого конфликта, но не хотела обращаться к Дамиону прямо и потому повернулась к Йомару:

— А… а Дамион? Он на самом деле летит с вами на Меру?

— Надеюсь, — ответил Йомар. — Я бы хотел, чтобы он был рядом, потому что ему уже приходилось драться с зимбурийскими солдатами.

Она вздрогнула от образов, нахлынувших на нее при этих словах.

— Ты думаешь, там действительно будет бой?

— Надеюсь, — снова ответил он. — Что-то надо делать с Халазаром. В конце концов, он представляет для нас угрозу, и даже если бы не представлял, нельзя сидеть сложа руки и дать ему захватить всю Меру.

— Йо, ты меня устыдил, — сказала Эйлия, глядя на собственные руки. — Да, конечно, нужно помочь людям Меры, даже воевать, если потребуется. Я только… мне хотелось бы, чтобы был какой-то другой способ.

— Да не волнуйся так, — успокоил ее Йомар, неправильно поняв ее волнение. — Тебе воевать не придется. Для этого есть мы.

— Тогда что от меня пользы? — с отчаянием произнесла Эйлия.

Никто ей не ответил.

Не в силах более выносить собственные мысли, она отвернулась и пошла в рощу. Никто за ней не последовал, поняв, очевидно, что ей нужно побыть одной. В конце концов, в этих рощах ей ничего не грозило: ни ядовитые змеи, ни жалящие скорпионы, ни клыкастые хищники. Прошагав несколько минут, Эйлия остановилась и огляделась. Деревья на диких склонах росли настоящие арайнийские: раскидистый тенистый периндеус, ветви которого всегда дрожат и переливаются от крыльев порхающих голубей, привлеченных ароматными белыми цветами, древо жизни, где, переплетаясь, рассыпаются по темной коре ствола цветы и плоды, как звезды и золотые солнца. На Мере Эйлия и ее друзья видели деревья этой породы, но на меранской почве они растут низкие и тощие, здесь же — высокие и мощные, как могучие дубы. Сейчас она пораженно смотрела на необъятные стволы, что взметались в небо в облаках развевающейся листвы, опускала взгляд на мощные корни, похожие на лежачие меранские деревья. Будто лес из волшебных сказок, где живут великаны. Здесь, под сучьями, листья превращали свет солнца в игру зеленого золота. Непрестанное жужжание, которое Эйлия поначалу отнесла на счет насекомых или сверчков, исходило от густой листвы какого-то другого дерева, трепетавшей на ветру. И к хору этих поющих рощ присоединялись и другие звуки. Горный поток, питавший озеро, шумел невдалеке водопадом. Вода — всегда вода, где бы она ни была, и поет она здесь так же, как и на Мере. От этой мысли становилось спокойнее.

И еще — пели птицы. В этом горном лесу, кажется, не было пернатых меньше голубя и тусклее попугая, и все они пели, и каждая песня была так мелодична, так звучна, так полна чувства, что казалось, будто это не просто обращение к подругам и соперникам, но истинное пение, как у человеческих менестрелей. Одна песня более других привлекла внимание Эйлии, выделяясь из общего музыкального фока птиц, воды и листьев как чистый однотонный инструмент, доминирующий в оркестре. Такой настойчивой была эта песня, такой радостной, так живо повторялся ее припев из пяти пот, что Эйлия не могла избавиться от фантазии, будто поет не просто птица, но какое-то разумное существо, радующееся мощи и красоте своего голоса. Она машинально пошла на звук через подлесок, выискивая его источник.

Наконец ей удалось увидеть певца, сидящего на мшистой ветке гигантского периндеуса футах в тридцати от земли. Птица была размером с орла, но по строению напоминала фазана — длинные хвостовые перья свисали подобием королевского шлейфа. Тело и голову покрывали алые перья, вдоль по шее сбегал золотистый гребень из перьев, тонких, как волосы женщины. Кроющие перья крыльев были желтые, перья поменьше — алые, под стать оперению тела, главные и дополнительные перья хвоста переливались фиолетово-синим. Под кроющими перьями висели невероятно длинные зеленые перья плюмажа, усыпанные павлиньими «глазами». Плюмаж, как у многих тропических птиц, казался нарисованным: подсвеченный единственным лучом солнца, он пылал всеми цветами радуги.

Сидели на сучьях и ветвях и другие птицы, но они были молчаливы и неподвижны, будто зачарованные пением.

Эйлия стояла и глазела, заслушавшись в восторге, но тут ветер пошевелил верхушки, и зеленые кроны взревели, как морской прибой. Все птицы, в том числе певец, тут же вспорхнули, на миг закрыв небо сверкающей радугой. Эйлия смотрела им вслед, разинув рот. Что могло бросить их в этот сияющий полет?

«На Мере, — подумала девушка, — я бы сказала, что их что-то вспугнуло, но здесь же такого не может быть…»

И тут неожиданно раздался шум, свист, и листва над головой вспыхнула пламенем.

Эйлия попятилась, потрясенная, не в силах оторвать глаз от пылающих сучьев. Разноцветная птица металась над головой, песня ее сменилась пронзительными отрывистыми криками. Что-то огромное, темное хлопало крыльями в небе, раздался раздирающий душу рев, и еще одно дерево охватил огонь. Что-то летало над кронами и поджигало их. Эйлия глянула вверх и увидела огромный силуэт, черный на фоне солнца, похожий на невероятную летучую мышь.

Огненный дракон.

Он поджигал лес, пытаясь окружить Эйлию стенами пламени. С верхних ветвей сыпались угли, задымились опавшие листья. Эйлия сначала остолбенела, но потом с криком животного ужаса подхватила юбки и бросилась туда, откуда пришла, не понимая, что этого и добивалось чудовище: выгнать ее на открытое место, где она станет легкой добычей.

Выбегая на альпийский луг, она вроде бы слышала тревожные крики, но очень далекие, слишком далекие, чтобы те, кто издавал их, могли бы прийти на помощь… Сейчас она вырвалась из огненной западни, но зато оказалась на виду, беззащитная.

Эйлия рвалась вперед, но длинные юбки путались в ногах, потом она пошатнулась, чуть не свалилась от порыва ветра, а крылатая тварь поджигала траву вокруг, хлопая кожистыми крыльями. Девушка не удержалась и обернулась посмотреть.

Чудовище взмыло вверх с горного луга, оставив вонь дыма и падали. Когда-то в Тринисии она видала скелет огненного дракона — теперь этот скелет ожил, облачась в темную чешую. Для огненного дракона он был маловат, всего лишь чуть больше слона. Но вид у него был омерзительный: в отличие от лоананов у этого существа не было мохнатой гривы или остроконечных ушей, а было оно полностью покрыто чешуей. Тело сверху угольно-черное, снизу — кроваво-красное. Жар его дыхания обжигал как из печи, и воздух дрожал перед гигантской пастью зверя. У его ног съеживалась и горела трава.

Эйлия снова попыталась бежать, не веря на самом деле, что сможет удрать от чудовища или ускользнуть от выдыхаемого пламени.

— Спасите! — крикнула она хрипло. — Спасите меня!

Послышалась мелодичная трель — откуда-то с неба. Эйлия подняла глаза и увидела ту многоцветную птицу, чье пение недавно зачаровало ее в лесу. Она спикировала вихрем золотого и красного прямо в лицо девушки, и Эйлии пришлось уворачиваться от ее клюва и когтей. Горное озеро было прямо перед ней вместе со зверями, которые только начали разбегаться в стороны. Эйлия вильнула, чтобы не упасть в воду, но птица снова спикировала на нее, и девушка с криком свалилась в озеро. Вынырнула, отфыркиваясь и пытаясь отвести волосы от глаз. Над ней парила птица, молотя крыльями воздух. Эйлия сжалась, но птица больше не проявляла враждебности.

А была ли враждебность? Что, если птица загнала ее в воду намеренно, чтобы спасти от огня дракона?

Черное чудище снова развернулось в ее сторону, изрыгивая струи пламени, и птица снова бросилась вниз с пронзительным воплем, запорхала над головой. Но Эйлия уже сделала глубокий вдох и нырнула.

Когда ей стало уже невозможно больше задерживать дыхание, она вынырнула, на этот раз медленно и осторожно, выглянула меж камышей на краю озера. Птица все еще кружила над ней, будто не замечая, как это опасно и для нее тоже. В реве огненного дракона послышались такие нотки ненависти, что Эйлия нырнула снова. Донеслось рычание и новый порыв ветра, и огненный дракон глянул вверх — слишком поздно. Что-то огромное и сияющее спикировало сверху и оказалось между ним и его жертвой.

На миг показалось, будто само солнце спустилось на поляну, — так ярко горело огромное существо, спустившееся с небес. В полном изумлении Эйлия узнала золотого дракона, что спас ей жизнь на Тринисии. Он резко спустился, хлопая крыльями, и приземлился прямо перед огненным драконом. Тот зарычал в ярости и изрыгнул клуб оранжевого пламени.

Имперский дракон не шевельнулся. Глядя на летящий к нему огонь, золотистый зверь заревел с вызовом и насмешкой. Языки пламени налетели на невидимый барьер, стали распадаться, рассеиваться в воздухе, так и не дойдя до цели. Огненный дракон вытаращил глаза — при всей его силе и свирепости эта тварь не отличалась большим умом, — а золотой встал на дыбы и опустил когтистые передние лапы на спину врага, прижав его к земле. Бешено колотя хвостом, огненный дракон зашипел и задергался в попытке освободиться. Как-то он сумел поднять уродливую голову и попытался вонзить зубы в переднюю лапу противника. Золотой дракон отдернул ее, и огненный дракон сумел вывернуться и ударить когтями в бок своего врага. На глазах затаившей дыхание Эйлии ее заступник отпрыгнул в сторону, а огненный дракон развернулся и бросился к ней — сплошная черная пасть, пышущая жаром.

Но золотой дракон крепко прижал передней лапой хвост черного дракона и остановил его, когда тот еще и полпути до Эйлии не преодолел. Черный извернулся с криком, снова нападая на лоанана. Золотой дракон нанес удар, от которого враг покатился по земле. На этот раз из его ноздрей уже вырывалось не пламя, а лишь поток темной крови. Огненный дракон испустил долгий, прерывистый вздох, крылья конвульсивно дернулись. И он застыл.

Имперский дракон встал над ним. Распахнув пасть, он испустил громкий рев — то ли гнева, то ли триумфа. И вдруг начался дождь: грибной дождик при солнце из туч над вершиной горы. Он падал только на лес, гася очаги огня в зелени.

Птица вытянула шею вверх и снова запела. Потом она метнулась вниз и села рядом с драконом. Что-то будто замерцало, и — Эйлия моргнула — птицы больше не было. Рядом с драконом стояла миниатюрная рыжая женщина.

— Лира! — прошептала Эйлия. Ее фрейлина — оборотень!

Она обернулась к дракону. Его форма тоже менялась, превращалась в туманное сияние в воздухе, потом исчезла, и там, где он стоял, остался лишь пульсирующий бледный свет. Он тускнел, становился плотнее и превратился наконец в маленького старичка в белой мантии. Мастер By.

— Непростительная небрежность, Аурон, — сказала Лира, указывая на мертвого дракона огня. — Этот был молодой, слава богам, иначе могло быть куда хуже. Я и представить себе не могу, откуда он взялся. Но в будущем нам надо быть бдительнее.

Эйлия выбралась на берег, подошла к двум знакомым фигурам. Они замолчали, обернувшись к ней.

— Вы… — выдохнула она, глядя на мастера By, — вы были… драконом, который меня спас на Элендоре! Только это был не дракон, это все время были вы! А вы… — она повернулась к Лире, — вы тоже немерей! Я видела, как вы меняли облик!

— Мне кажется, что вы в плену заблуждения, ваше высочество. — Человек, которого она называла By, прокашлялся. — Да, мы немереи, но не люди. Я — тот, кого вы только что видели, имперский лоанан. И действительно, истинный, облик Лиры — тот, что вы только что созерцали, тот облик, который она носит в своем мире.

Эйлия вытаращила на фрейлину глаза.

— В своем мире? — прошептала она.

— Я происхожу из рода т'кири, людей-птиц, — пояснила Лира, и ее лицо и голос были такими же спокойными и почтительными, как всегда. — Из огненных птиц, или фениксов, как иногда называет нас ваш род. Этот нелепый облик всего лишь личина для меня.

By улыбнулся.

— Он нелеп лишь потому, что ты его таким сделала. Вполне понятно, что для тебя клюв — признак красоты, но должен тебе сказать, что люди в большинстве своем не в восторге от длинных носов.

Лира бросила на него неприязненный взгляд.

— А ты, Аурон? Тебе действительно необходимо притворяться фигляром?

— Эйлия!

Принцесса обернулась на голос. По все еще дымящейся роще к ней спешили ее придворные, а впереди бежал бледный Тирон, за ним Йомар и Лорелин. Следом за ними шли Дамион, Ана и несколько немереев. При виде мертвого дракона Синдра побелела и остановилась как вкопанная.

— Ой… это что? — воскликнула Лорелин, таращась на свернувшееся кольцами чудовище.

— Огненный дракон, — ответила Ана так спокойно, будто речь шла о погоде.

Тирон подошел к трупу и с ужасом оглядел его.

— Давно уже подобные существа не появлялись в нашем мире. Я мог бы поклясться, что ни одного такого не осталось.

Ана кивнула:

— Огненные драконы вымерли и на Мере, и на Арайнии много веков назад. Этот, я думаю, пришел извне — из какого-нибудь мира, захваченного Валдуром.

Пока все стояли, глазея в зачарованном ужасе на мертвое чудовище, Ана подошла к By и Лире. Серая Метелка уже была рядом с ними и терлась об их ноги в знак явного одобрения.

— Дракон и феникс, — сказала Ана. — Твои небесные покровители, Эйлия.

«Откуда она знает? Ее же здесь не было, когда они превратились», — подумала Эйлия.

— Я не говорила раньше, потому что очевидно было, что вы не хотите раскрывать эту тайну. Но я так понимаю, ваш народ теперь убежден в том, что она — Та Самая? Так, лоанан?

— Я убежден, ваше величество, — ответил By с поклоном. — И надеюсь теперь убедить и других. Будь у меня хоть малейшие сомнения после бури в Мирамаре, нападение вот этого существа, — By показал на огненного дракона, — их бы развеяло. Наши враги боятся Эйлии, и одно это уже подтверждает то, в чем я давно убедился. — Он повернулся к принцессе и опустился на одно колено. — Ваш слуга, ваше высочество, отныне и навсегда.

— Как и я, — добавила Лира, изящно приседая. — Если будет ваше соизволение, ваше высочество, я останусь у вас на службе, и мы с Ауроном отныне пребудем вашими телохранителями.

Эйлия раскрыла рот, но ничего не смогла сказать.

— Тогда я могу вернуться на Меру, — Ана нагнулась и подобрала кошку, — к той работе, что там меня ждет.

— Лоананы с радостью доставят тебя в твой родной мир, — произнес человек, который не был человеком, поднимаясь с колен. — Не страшись за Эйлию. Лоананы признали ее, и вся Империя последует нашему примеру. Среди ее сторонников будет множество людей с далеких миров.

Он еще раз поклонился в сторону Эйлии. И какое-то время на горном лугу слышалось лишь пение птиц да журчание потока. Потом Синдра Волхв тихо вскрикнула, резко повернулась и побежала в лес.

7. ВРАТА НЕБА И ЗЕМЛИ

Аурон пронизывал облака с приятным ощущением возвращенной свободы. Как приятно было снова принять свою естественную форму после столь долгого пребывания в тесном и ограниченном облике человека! На миг он отдался чувству полета, рычанию ветра в ушах, бесстрашному падению сквозь толщу атмосферы. Он вырвался из облачного слоя в чистый воздух, вышел из пике и выровнял полет, расправив крылья на все их шестьдесят аршин, и стал планировать над лунной поверхностью.

Мирия когда-то была безвоздушной пустыней, как свидетельствовали ее бесчисленные кратеры. Но мощнейший приступ волшебства в древние времена создал условия обитания для дышащих существ, превратил кратеры в круглые озера и озерца, одел сухую землю плодородной почвой для зеленых растений — если можно так назвать растения, которые на самом деле были светло-синими. Аурон скользил в воздухе над лунным лесом, над гигантскими деревьями, отбрасывающими еще более гигантские тени на синие луга, потом спустился к кратерному озеру, где лежали, полупогрузившись в воду, несколько лоананов. Когда до земли оставалось меньше длины крыла, он расправил маховые перья и опустился, мягко приземлившись на кончики когтей. Прозрачный разреженный воздух и резко очерченный горизонт создавали ощущение, будто он сел на горное плато. На гребне каменной гряды стояли два столба драконьих ворот, и на холме подальше поднимал к небу точеные башни мраморный дворец. В темно-синем небе висела Арайния, ярко-лазурная с освещенной стороны, окруженная мерцающими кольцами, и ее отражение переливалось в воде кратерного озера. Как красиво смотрятся планеты из пустоты, подумал он, и какими хрупкими они кажутся, будто их можно смять неосторожным прикосновением, как яичную скорлупу, расплескать бесценную жизнь, хранящуюся в ней.

Он прошел по пологому склону кратера и приблизился к императору, развалившемуся возле берега круглого озера. Орбион поднял глаза, и Аурон принял драконью позу подчинения, вытянув передние лапы и опустив голову к земле.

— Ваше величество, у меня есть доказательство, которое вы искали.

Император Орбион складчатым хвостом плеснул себе воды на серебристый бок.

— Рассказывай.

— Доказательством, которое я хочу представить, является молодой огненный дракон. Он напал на Эйлию в окрестности академии Мелнемерона. Если бы Талира и я не оказались рядом, она, несомненно, погибла бы. Мы едва не потеряли ее. Сотни лет уже ни один огненный дракон не живет на Арайнии, и не может быть случайностью, что этот выбрал Эйлию мишенью для своего нападения. За этим стоят наши враги, в чем я уверен. Они страшатся ее, и это доказывает ее подлинность.

Синие глаза задумчиво прищурились.

— Ты говоришь, что она едва не погибла. Как это может быть, если эта твоя принцесса была причиной великой бури в Элдимии? Будь она воистину Триной Лиа, разве не могла бы ока противостоять любому огненному дракону — тем более молодому?

Золотой дракон смотрел на правителя, не отводя глаз.

— Принцесса сама молода, и ее сила еще не раскрылась. Бурю она вызвала не по собственной воле: это была бессознательная реакция на страх перед Морлином и его союзниками. Когда огнедракон напал, она оцепенела от столь близкой опасности, у ее разума не было временя отреагировать. Это еще одна причина, чтобы защитить ее. И она теперь знает, кто я, ибо я не мог спасти ее, не обнаружив своей истинной формы. Далее скрываться нет смысла. Сын Неба, невозможно теперь сомневаться, что она — та, кого мы ждали. Талира в этом убедилась, и уже некоторое время назад. Народ т'кири признает Эйлию как Трину Лиа. Давайте же возобновим связи с людьми, снова примем их в нашу Империю.

Император и его гвардия зашевелились в воде, взбив в пену ее безмятежную синеву. Отражение Арайнии задрожало и поплыло, разбиваясь на осколочки света. Аурон отвернулся, глядя на стоящий поодаль белый дворец. Арайницы задумали его как дополнительную резиденцию для предсказанной предводительницы, как место отдыха на покрытой садами луне, носящей ее имя. Но до окончания строительства Лунного дворца разразилась Великая Катастрофа, и строители-люди более не могли вернуться в эту сферу. Это неправильно получилось, подумал Аурон, и в нем зашевелилась злость. Это просто расточительно — вот так заключить их в их собственных разделенных мирах, отрезав от лоананов и друг от друга.

— Люди все еще беспокоят меня, Аурон, — произнес наконец император драконов. — И те их деяния, что я видел на Мере, это беспокойство увеличивают. Они опять собираются воевать друг с другом, пока их миры не превратятся в пустыни. И я слышал, что теперь открыты ворота близ Мелнемерона.

— Да. Одна из немереев, придворная дама Синдра, нашла средства их отрыть. Я говорю «нашла», но выходит, что ей помогал кто-то в поисках этих старых знаний. Когда провалилось нападение огнедракона и я открыл свою суть, она сбежала из дворца. Мы все думали, что она всего лишь испугалась, но потом видели, как она бросилась в портал, который раскрылся, чтобы ее принять. Что с ней сталось, мне неизвестно — Эфир полок опасностей, и она, быть может, никогда из него не вернется. Но я подозреваю, что огнедракона позвала она, и она велела ему найти Эйлию. Причем я не думаю, что она была бы в состоянии проделать такое своими силами. У меня есть уверенность, что ее совратил Морлин. И потому я молю ваше величество: позвольте мне защитить Эйлию, потому что он обязательно опять нанесет удар. Позвольте мне доставить ее в один из наших миров, где ей ничего не будет грозить.

Долгая пауза. Орбион размышлял, Аурон нетерпеливо ждал.

— Хорошо, — сказал наконец император, поднимаясь из озера и отряхивая влагу с крыльев. — Да будет так, как ты просишь. Смысла хранить тайну больше нет. Возьми девушку под защиту и охраняй не за страх, а за совесть. А другим лоананам я скажу, что они могут открываться арайнийцам.

— Уж кто-кто, но Синдра Волхв! Кто мог подумать, что она предаст? Немерейка, родилась на Арайнии, кто бы мог подумать?

Король Тирон взволнованно расхаживал по комнате.

— Я должна была предусмотреть, — сказала Ана. — Я же знала, что Трину Лиа будут осаждать все виды зла, что есть на свете.

— И этот самый By, который вообще не человек! — Тирон передернулся. — И Лира, прислужница Эйлии…

— Да. И это наше счастье, что они оказались друзьями, а не врагами. Но надо сознаться, я их обоих какое-то время подозревала.

— И ничего не сказала? — воскликнул Тирон.

Ана с безмятежным лицом продолжала гладить кошку.

— Не моя это была тайна, и не мне ее выдавать.

— Невероятно! Здесь никто, даже самые высшие маги, не умеют перекидываться, — сказала Эйлия.

Она тихо сидела в кресле возле окна, слушая спор Аны с отцом.

— Но эта практика хорошо известна на Мере и на Арайнии, как подтверждают ваши старые предания, — ответила Ана. — Маги людей научились этому от архонов.

Эйлия снова замолчала. Ей не хотелось размышлять о способностях архонов менять облик. Еще с тех пор, как By впервые сказал о неприятной теории немереев, она почувствовала себя еще дальше от утраченной матери, ощутила даже легкое отчуждение от себя самой. Утренние мысли о том, кто она такая, сменились мыслями о том, что же она такое. Если эта теория верна, то она утратила не только прежнее свое имя Эйлии Корабельщик, но и саму свою человеческую суть. Отец, когда она ему об этом сказала, заявил, что не верит. «И я не верю», — продолжала она твердить в своем сердце. Но ум не хотел оставить этот вопрос в покое.

— Шпионы — повсюду шпионы и предатели, всех видов и форм! — воскликнул отец. — И как нам надеяться оборонить Эйлию?

«Я — Трина Лиа, — подумала девушка. — Это мне полагается всех оборонять».

Тут кто-то тихо постучал в дверь. Знакомый голос окликнул:

— Ваше высочество?

Голос мастера By — нет, не By, напомнила она себе. Дверь отворилась, и за ней стоял низкорослый пухлый маг, а рядом с ним Лира. Эйлия внимательно посмотрела на них. Лира была одета в пунцовое платье и пелерину из золотистого меха гулона. Старый колдун был облачен в ярко-синюю мантию, вышитую серебряными рунами, а поверх набросил шкуру леопарда в радужных пятнах. Такая же меховая шапка сидела у него на голове чуть набекрень. Это он нарочно так оделся, чтобы она чувствовала себя свободно? Как взрослый, собирающийся играть с ребенком? Эйлия смотрела, не в силах оторваться, на тоненькие линии морщин, расходящиеся от его глаз, на чахлый клок белых волос, выбившихся из-под шапки. Потом перевела глаза на ухоженные ручки и роскошные рыжеватые волосы Лиры. Все, все говорило ей, что перед нею — два человеческих существа, но они оба старше, чем может прожить человек, даже элей, даже Ана — и действительно, в человеческом образе они были старше любого живого существа на Арайнии, кроме разве что деревьев в горных лесах, накопивших тысячи годовых колец.

— Я уж не знаю, как вас теперь называть, — сказала она, отводя глаза.

— Ваше высочество может по-прежнему называть меня Лирой, если пожелает, — ответила женщина. — Мое имя — Талира, что очень похоже по звучанию.

Имя она произнесла так певуче, что Эйлия вспомнила птичью песнь.

— А меня зовут Аурон, — произнес мужчина. — Это настолько близко к истинному произношению, насколько способен человеческий язык. В моей родной речи оно звучит примерно как рычание льва: Орр-ронг.

— Хорошо, пусть будет Талира и Аурон. — Тирон стоял и смотрел, как человек-дракон садится в пустое кресло. Талира осталась стоять, сложив руки, — идеал образцовой фрейлины. — Скажите, давно ли вы… следите за моей дочерью?

— Я слежу за ней, — ответил Аурон, — с того самого дня, как доставил ее на Арайнию. Талира — не столь долго.

Эйлия перевела взгляд на женщину-птицу:

— Да-да, ты же появилась два года назад? И Аурон исчез, оставив меня в Халмирионе. — Она повернулась к нему: — А когда ты был By, я тебя лишь изредка видела.

Он улыбнулся.

— Но я не все время был By. Я принимал множество форм помимо этой, человеческой. Иногда я был птицей в ветвях у тебя над головой, карпом в пруду, пятнистой ящерицей на стене.

— Ты шпионил за ней! — воскликнул Тирон.

— Боюсь, что да. Но причины тому были достохвальные. Я полагал, что вашей дочери грозит смертельная опасность, и вы теперь видите, что я был прав. Мой правитель запретил мне показываться в истинном облике, и даже в человеческом виде я не мог быть с нею повсюду, так что приходилось принимать и другие формы.

— Но я на Мере видела твою истинную форму, — сказала Эйлия.

Он снял пятнистую меховую шапку и стал бессознательно вертеть ее в руках.

— А, да, тут уж я ничего не мог поделать. Принц Морлин держал меня в плену холодным железом, и я не мог изменить облик.

— А я думала, что он тебя приручил как верхового зверя. И не знала, что ты — мыслящее существо, как и я. Не обижайся, но я думала, что ты — всего лишь зверь. Он взмахнул пухлой ладошкой.

— Я не обижаюсь. Я оказался на Элендоре, чтобы встретить твой отряд. Херувим, который надзирал за Тринисией, предупредил нас, лоананов, что какие-то люди хотят отыскать Камень, и я знал, что может означать осуществление древних пророчеств. Поэтому я сразу же вылетел на Меру. И еще я хотел отогнать мятежных лоананов, которые летали вокруг Священной горы, хотя тогда и не знал, что ими предводительствует принц Морлин в образе дракона. Когда я прилетел, он спрятался, а потом захватил меня, когда я отдыхал в развалинах храма, где ждал тебя и твоих спутников. И он сковал меня во сне холодным железом. Он весьма хитер.

Круглое лицо помрачнело.

— Он знает учение немереев и совратил с пути немало приверженцев Белой Магии, людей и лоананов, переманив их на свою сторону. Он прожил много сотен ваших лет и за это время накопил множество знаний. Мой народ одно время надеялся изловить его и связать железом, как он связал меня на Элендоре, но ему каждый раз удавалось ускользнуть, а сейчас он нашел себе сильных союзников среди тех, кто служит Валдуру, Ни в коем случае нельзя недооценивать его, ваше высочество, как и переоценивать вашу способность ему противостоять.

Но тут мрачное выражение на лице By сменилось улыбкой, и он воскликнул:

— Но что это я? У вас же есть много и других вопросов к нам обоим!

Эйлия посмотрела на отца, на Ану.

— Есть. Но я не знаю, с чего начать.

Аурон сделал рукой неопределенный жест.

— Начните с чего угодно, и посмотрим, к чему мы придем.

— Ну хорошо… почему вы решили мне помочь там, на Элендоре?

— Когда Морлин меня приковал, я не мог убежать или мысленно связаться с херувимами. Они решили оставить Камень там, где он лежал, поскольку это была идеальная проверка той, кому он принадлежит: выбрать священный самоцвет среди массы драгоценных камней сокровищницы. Когда ты освободила меня, я, конечно, мог уже обратиться к ним. Они сказали, что ощутили прикосновение к Камню, но не знают еще, кто его коснулся. Я не видел тебя с камнем, но подумал, что ты можешь оказаться той, кого мы ждем. Я бы в любом случае тебе помог, раз ты меня освободила, но решил, что лучше всего будет доставить тебя на Арайнию — остановившись сперва на луне для очищения. Однако херувимы были по-прежнему не уверены. В конце концов, после некоторых споров, они решили доставить Камень на Арайнию, как и твоих спутников, и чтобы ты прошла испытание там. Если бы ты не доказала свое право, они бы вернулись за ним и отнесли бы его обратно на Меру — ожидать истинного хозяина.

— У меня есть вопрос, — сказал Тирон. — Почему лоананы все это время прятались от людей, хотя нам были бы очень полезны ваши знания?

— Мы прячемся не от всех людей, сир. Есть ваши сородичи, живущие ныне среди звезд, дальние ваши родственники на далеких мирах, с которыми мы поддерживаем тесный контакт. Это от мереев, жителей Меры, и их близкой родни на Арайнии нам велено скрываться и разрешено лишь наблюдать за ними издали.

— После Великой Катастрофы, — добавила Талира, — народ Меры отверг чародейство, опасаясь, что это оно навлекло на людей гибель. В каком-то смысле они имели право бояться, поскольку всегда есть те, кто употребляют магию во зло. Также говорилось в те времена, что, если применение магии станет обыденным, люди обленятся и перестанут трудиться, не будут зарабатывать себе на хлеб, и честный усердный труд перестанет быть в почете.

— И это правда, — согласилась Ана. — Опасности магии так же велики, как ее дары.

— Правитель моего народа рассудил, что мы слишком активно вмешивались в историю Меры, — продолжал Аурон. — Что мы дали ее народам знание, к которому люди готовы не были. Посему мы повиновались его словам и на время отстранились, наблюдая за вами лишь издали. Человечество — очень любопытная раса, одна из самых интересных. Вы зародились не на Мере, а попали труда с другой планеты.

— Да? А что это была за планета? — спросила заинтересованная Эйлия.

Аурон и Талира одновременно покачали головой.

— Мы не знаем, — ответил человек-дракон. — Те, что доставили оттуда ваших предков, искали другую планету, как можно более похожую на их мир: третью планету возле одинокого желтого солнца, с большой луной. Вероятность, что две такие похожие планеты окажутся рядом, весьма мала, и потому мы полагаем, что ваш родной мир очень далеко. Мера вполне отвечала целям этих древних чародеев, хотя климат на ней суров, и жили там лишь немногие создания: свирепые либбарды, винторогие йалы и еще некоторые виды. Чародеи согрели воздух Меры и смягчили климат, чтобы ваша раса смогла там жить, а аборигенные виды мигрировали к полюсам. Там и стала жить и процветать человеческая раса и многие виды, привезенные с родной планеты.

— Скажи мне, зачем вы, лоананы, закрыли порталы на Мере и Арайнии? Вы считаете, что люди дурно влияют на другие миры? — спросил Тирон. Он все еще злился, судя по голосу.

— Нет-нет. В Эфир должно быть нелегко войти даже посвященному, а волшебство все еще очень ново для человечества. Древние меранцы открыли слишком много врат и слишком во многих местах: неопытные маги тех времен видели в драконьих путях всего лишь удобство, быстрый способ добраться из страны в страну. Я надеюсь когда-нибудь увидеть часть этих врат вновь открытыми, но это время еще не скоро наступит.

— Это снова напоминает мне старые легенды, что есть множество самых разных невидимых дверей в миры фей и джиннов, их только надо найти. Но Эфир — ты говоришь, что он не безопасен? — спросила Эйлия.

— Не совсем. Тело там разрушено быть не может, потому что в той плоскости оно преобразуется в чистую квинтэссенцию. Но разум может подвергнуться нападению: он может быть введен в заблуждение или же порабощен. В Эфире твой разум является единственным твоим оружием: доблестнейший из воинов не может там полагаться на силу мышц, поскольку они остаются позади. Чтобы войти туда без опаски, нужна сила ума, не тела. Но все же лишь немногие из эйдолонов, встреченных там, будут враждебными.

— Эйдолоны? Что это?

— Эйдолон — образ обыденной вещи. Это появляющиеся в Эфире формы, подобие живых существ: зверей, птиц, других созданий. Некоторые считают, что это — замаскированные боги или ангелы, которые появляются, чтобы испытать нас. Другие говорят, что это всего лишь образы, созданные нашим разумом. Некоторые из них по виду обладают разумом, как могут подтвердить те, кто с ними сталкивался. Адепты чародейства, которые «призывают духов» в ваш мир, на самом деле переносят эйдолон в материальную плоскость. Эйдолоны могут выполнять приказы, и они создают впечатление, что полностью разумны. Но мы не хотим, чтобы они вырвались из-под нашего контроля и захватили нашу плоскость. Поэтому мы закрыли врата.

Эйлию страшно заинтересовало это царство, где ее слабое тело не будет обузой, царство, где она раз в жизни сможет быть наравне с воинами.

— Ну хорошо, — сказала Ана, — а со своим императором ты говорил, Аурон? Что он сказал?

— Императором? — эхом повторил Тирон.

— Орбион, император Небес, — пояснил Аурон. — Он правит всеми мирами и царствами Небесной Империи.

— А что он за существо? — спросил Тирон.

— Он лоанан. Вначале, когда архоны склонились к упадку и исчезли из Талмиреннии, решено было, что император будет избираться из одной из четырех древнейших рас: лоананы, т'кири, танравины и херувимы. Император Орбион правит уже почти тысячу лет. — Аурон снова посмотрел на Эйлию. — Мне было дано его разрешение доставить Трину Лиа через Эфир в мой родной мир, Темендри Альфаран. Он находится в созвездии, которое вы называете Драконом.

— Нет! — Тирон подскочил к круглому коротышке. — Ана, этого нельзя допустить! Ты же сама говорила, что на Арайнии ее сила непревзойденна, а что может ждать ее в другом мире, какие опасности? Может быть, этого и хочет Морлин: увести ее отсюда, лишить защиты от его нападения!

— Она уже чуть не пала жертвой врага, — ответила Ана. — Я со многими другими хотела ее защитить и чуть не потерпела поражение. На Темендри Альфаране, окруженная величайшими и мудрейшими магами драконов, она будет в большей, а не меньшей безопасности.

— Там до нее не сможет добраться ни предатель, ни шпион Морлина, — согласился Аурон. — Ей не будет необходимости оставаться там навсегда — только лишь пока она не обретет достаточную силу для битвы с врагами. Что до народа Арайнии, вы его можете убедить. Потому что вам, сир, боюсь, придется остаться. Лоананы сделают исключение только для Эйлии, но больше ни для одного человека с Арайнии или Меры — пока император и монархи не дадут своего разрешения.

Тирон опустился на трон и склонил голову.

— Нет. Второй раз мне этого не вынести. Как тогда, когда ушла она — оставила дворец, взяв наше дитя, оставила меня.

— Отец!

Эйлия опустилась на колени рядом с троном, взяла отца за руку, всмотрелась в опущенные глаза. Сейчас они были рядом. Она полюбила его сперва за доброту и мягкость, потом за все, что было у них общего — например, тяга к знанию. Если и оставались у нее сомнения, что он ее настоящий отец, они давно развеялись. Теперь, глядя в искаженное душевной мукой лицо, она без немерейского чародейства видела, как он страдает. Однажды он уже потерял ее, потерял на долгие годы, потом обрел снова — только чтобы узнать, что она о нем не помнит и любовь ее принадлежит другой семье. И сейчас, когда они наконец-то начали строить мост через разделяющую их пропасть, ее снова у него отберут. И у нее от мысли о разлуке тоже мучительно заныло сердце. Но она знала, что Аурон прав. Он не может защитить ее, и Тирон тоже не может. И трудно было сказать слова, которые Эйлия знала, что должна сказать, и еще труднее было подобрать правильные слова.

— Отец, они правы. Может быть, потом ты сможешь ко мне прилететь. Но я должна лететь с ними, прочь отсюда.

Сейчас, когда вот-вот исполнится ее желание увидеть иные миры, наполняли ее только горе и страх.

Позже в тот же вечер Дамион увидел ее, сидящую одиноко на парапете, окружающем плато. Она завернулась от холода в меховой плащ и глядела в небо, сидя спиной к Дамиону, и потому не видела, как он подошел. Кажется, она его и не слышала, потому что не обернулась, а все так же пристально смотрела на звездное небо. Дамион постоял, глядя на нее, не желая вторгаться в мысли, которые так овладели ею, и не желая говорить того, что пришел сказать. Еще он ощущал нахлынувшую на него волну нежности и жалости к этой девушке, зная, как она на его слова отреагирует. Она совсем рядом, но скоро их разделит такое расстояние, что даже представить себе невозможно, и годы и годы пройдут, пока они снова увидятся. И это если судьба разрешит им увидеться снова… Дамион поймал себя на желании, чтобы Эйлия обернулась и увидела его, и он тогда сможет заговорить, не нарушая ее покоя, который она здесь, быть может, нашла.

Но Эйлия все так же спокойно созерцала небеса, не замечая ни Дамиона, ни вообще окружающего мира.

Наконец у него кончилось терпение, он шагнул вперед и прокашлялся.

— Эйлия? Хорошо ли, что ты здесь одна? — спросил он.

— Я не одна. — Она показала на силуэт, похожий на облако, только силуэт этот двигался быстрее любого облака, скользил поперек арки небес. — Видишь — это лоанан. И еще несколько где-то рядом, замаскированные под другие создания, и они меня охраняют.

Она встала и повернулась взглянуть на врата Земли и Неба, нависающие на фоне облаков.

— Ана уехала. Я видела, как она уходила. Она прошла сквозь портал — и исчезла. Мне она сказала, что оставалась на Арайнии только присмотреть за мной, пока меня не согласились охранять лоананы. Как-то она знала или догадалась, что они на эту тему думают и рано или поздно примут решение. Так что сейчас она на Мере, и когда туда пройдет армия Йо, немереи для надежности запечатают портал. Аурой говорит, что есть и другая щель высоко в воздухе, куда только лоанан может добраться, и мы с ним двинемся тем путем.

Она снова подняла глаза к небу.

— Когда-то в детстве, на Большом острове, я любила смотреть на звезды и воображать, как буду летать среди них. И вот я действительно лечу к звездам. До сих пор не могу поверить.

— Вот там тебе действительно не будет ничего грозить, и потом будет о чем рассказать. — Дамион замолчал на секунду, потом сказал так: — Эйлия, я решил участвовать в кампании Йо на Мере.

Она не отвела глаз от неба.

— Да. Я боялась, что ты это сделаешь. Он подошел, встал у парапета рядом с ней.

— Йомар — мой друг, Мера — мой мир. Я должен помочь им. Халазару надо дать отпор.

Теперь она повернулась к нему лицом. В свете звезд, как показалось ей, он был еще красивее с этим бледным лицом и почти горящими глазами — как архангел, чье имя он носил. И на лице его читалась спокойная решимость, которую можно увидеть у ангелов на фресках.

— Понимаю, — сказала она. — Но… но ты же не воин, Дамион. Я видела твое состояние, когда ты убил антропофагов на Мере! — Очень не хотелось ему напоминать, но Эйлия пришла в отчаяние. — Ты не рожден, чтобы сражаться и убивать. Помочь Арайнии ты можешь и по-другому.

Он очень мягко попытался заставить ее понять.

— У меня есть опыт, я прошел обучение. Не могу я самую трудную работу перекладывать на других. Я никогда бы себе не простил, если бы отпустил Йо и других навстречу опасности, а сам остался бы здесь, в мире и покое.

— А мне-то каково тогда? — крикнула она. Руки ее стиснули край парапета. — Я все время думаю, что будь я на самом деле королевой-воительницей из пророчества, я бы сама положила конец этой вражде, а не свалила бы эту работу на других!

— Ты еще недостаточно сильна.

— Но я надеюсь многому научиться у народа Аурона, стать когда-нибудь чародейкой. И тогда я смогу освободить Меру.

— Халазар не станет гадать, пока ты будешь готова, — и Мандрагор тоже не будет. Сейчас многим невинным людям грозит опасность, и что-то надо делать. И помни, войны еще может и не быть. Мандрагор не отступит, но Халазар может испугаться и оставить свои мечты о завоеваниях. Но как бы ни повернулось дело, я хочу быть рядом с Йо.

— Наверное, что бы я ни говорила, ты уже не передумаешь, — беспомощно вздохнула Эйлия. — Но я все равно не могу не сказать: Дамион, не надо! Не иди на войну.

Вот сейчас самое время — сказать, что она любит его, что без него не может, что ей невыносима мысль потерять его. Этого хватит, чтобы его удержать? — жалобно подумала про себя Эйлия, и вдруг ей стало страшно говорить.

Он вытащил из-за пояса украшенный кинжал и протянул ей рукоятью вперед.

— Вот, возьми. Я хочу, чтобы он был у тебя.

Эйлия отшатнулась, как от змеи.

— Нет-нет! Я никогда не смогу пустить его в ход. Я ненавижу оружие.

— Эйлия, даже у роз есть шипы для защиты. Не дай боги, но когда-нибудь ты можешь оказаться в ситуации, где чародейство тебе не поможет. Мне будет спокойнее, если он у тебя будет. Прошу тебя.

Она неохотно взяла кинжал. Ощутила твердость рукояти; тяжесть оружия.

— Хорошо. Я его назову Шипом. Когда… когда вы выступаете?

— Армия отправляется завтра утром. Я еду как заместитель Йомара. Немереи откроют портал и переместят нас через Эфир на Меру. Мы должны попасть в пустыню в окрестности Фелизии — столицы. Драконы будут охранять нас с воздуха и предупредят о нападении с земли.

— Там будет Мандрагор, — почти прошептала она.

— Не беспокойся. С нами отправляется достаточно немереев. — Он отвернулся. — Сейчас мне пора. Наши силы собираются на склоне горы.

— Значит, ты приходил попрощаться.

Он взял ее руку, долго молча смотрел на нее, потом наклонил голову. У нее перехватило дыхание, щеки загорелись, но он поцеловал ее в щеку, не в губы. Отпустив ее руку и не сказав больше ни слова, он широкими шагами удалился в сторону склона. И ни разу не оглянулся.

Она смотрела ему вслед сквозь туман в глазах. Как только он скрылся, Эйлия подобрала юбки и быстро ушла в дом.

Оказавшись в своей келье, она закрыла дверь и подошла к столику. Достала из ящичка серебристую фляжку. Сняв крышку, плеснула немного золотистой жидкости в бокал. Как ученице немереев ей было позволено принимать амброзию когда хочется, но сейчас рука ее дрожала, когда девушка осушала бокал. Никогда она не принимала столько эликсира за один раз.

«Но мне его много понадобится, учитывая, куда я иду…»

Она проглотила последние капли жидкости, легла на кровать. Сердце у нее колотилось. Мало было надежды преуспеть там, где уже провалились усилия лучших дипломатов Мелнемерона, но она должна была попытаться. Вскоре Эйлия ощутила, что она плывет… разум отделяется от тела, ускользает… в Эфир. «Зимбура, — подумала она. — Фелизия, Йануван…»

И перед ее мысленным взором возникла громадная крепость из камня песочного цвета, с крутыми стенами, построенными древними руками. Она исчезла, ее сменил длинный зал с высоким потолком, весь красный с золотом, иностранный двор, заполненный придворными в ярких одеждах. Мандрагора она не видела. На облицованном золотом троне, инкрустированном самоцветами, сидел Халазар: она узнала тяжелое лицо в черной бороде, как было у его эфирного призрака. Но сейчас не он, а она была фантомным гостем. Где-то позади завизжала женщина, головы повернулись к ней, и Эйлия поняла, что ее видят.

— Что это? Кто это? — закричали голоса.

Эйлия глянула вниз, увидела собственный воздушный силуэт в белом платье.

— Не бойтесь, — обратилась она к людям.

Снова подняв голову, она пошла вперед, раскинув руки умиротворяющим жестом. Сквозь суматоху тронного зала шла она на нематериальных ногах и остановилась перед помостом. Она обратится к его двору, как он обращался к ее, но совсем по-другому.

— Народ Зимбуры! — начала она.

Один из телохранителей Халазара заорал и метнул в нее копье. Трудно было не сморгнуть, но она заставила себя стоять неподвижно, и оружие пролетело через ее эфирный контур, не причинив вреда. Придворные разбежались в стороны, а копье со стуком ударилось об пол и проехало вперед под вопли ужаса. У Халазара глаза готовы были выскочить из орбит.

— Дух! Это дух! — крикнул кто-то.

Эйлия возвысила голос:

— Я — Трина Лиа. — Двор ахнул в сотню глоток. Эйлия продолжала обращаться к сидящему на троне. — Зачем ты воюешь со мной, царь? Зачем встал на путь, который несет лишь смерть и разрушение? Я тебе ничего не сделала. Я хочу лишь мира для обоих наших народов.

— Злая колдунья! — вскрикнул Халазар, отшатываясь назад. — Изыди! Изыди! Джинны, я призываю вас!

— Царь Халазар, послушай меня…

— Морлин! Роглаг! Элазар! Приказываю вам явиться! — ревел Халазар. Изо рта у него шла пена, лицо побагровело, как его мантия, и казалось, его вот-вот хватит удар.

Эйлия вдруг поняла, что это бесполезно: этот человек глух к рассуждениям. Она лишь наполнила его душу страхом. В отчаянии она отпрянула назад, прочь от Йанувана и Зимбуры. Тронный зал растаял, и Эйлия увидела перед глазами потолок собственной кельи.

«О, Дамион, я пыталась…»

Йомар поднял глаза на колонны портала, высвеченные утренним светом на вершине пика. Даже показалось — или это была игра воображения? — что какое-то марево колышется между каменными драконами, будто зеркало миража. Рассудок говорил ему, что на том конце этих зияющих ворот — пустое небо и крутой обрыв к альпийским лугам, но немереи заверили его, что его люди не полетят через врата навстречу смерти, но пройдут в Эфирную плоскость и оттуда — на Меру. Насчет этого самого Эфира Йомар не очень разбирался, но это была не главная его проблема.

Лоананы. Почему-то от них у него мурашки ползли по коже. В истинном своем виде они были достаточно внушительны, но хуже всего — эта их способность маскироваться под человека. Если так легко смогли обмануть его Мандрагор и Аурон, то сколько еще драконов может скрываться в этом мире? Нескольких он видел после саморазоблачения By: высокие изящные люди вида абсолютно человеческого, хотя иногда не утруждавшие себя деталями маскировки. Бывало, они забывали сделать себе морщинки вокруг глаз или на костяшках пальцев. От этого Йомару бывало жутковато. Но все же они благоволили людям и уже оказали немереям огромную помощь.

Йомар сделал глубокий вдох.

— Готовы? — крикнул он Дамиону.

— Готовы, генерал! — крикнул в ответ Дамион и подъехал к Йомару. Тот повернулся, оглядел построенные ряды солдат и кавалерии. Остался доволен. Нехватку опыта солдаты компенсировали силой тела и духа. Отовсюду на генерала смотрели молодые лица, сверкала броня, мотались гривы лошадей, рвущихся в бой, как и их наездники. Более сотни колесниц, несколько батальонов пехоты, пятьдесят обученных рыцарей, кавалерия и несколько самых сильных из волшебников — хотя Йомар более склонен был полагаться на солдат. И еще много целителей-немереев. Йомар почувствовал, как растет в нем надежда. Даже если дойдет до битвы, есть шанс на победу.

— Слушайте меня! — крикнул он своим войскам. Вдали послышались голоса немереев: они мысленно улавливали его слова и повторяли тем, кто стоял слишком далеко. — Вы все знаете, зачем мы идем на Меру. Это будет по-настоящему, вам понятно? И пусть лишь те, кто хочет сражаться, идут за мной. — Он замолчал, слушая, как немерей повторяют его слова многоголосым эхом, отражающимся от обрыва. Потом наступила мертвая тишина. Пойдут ли за ним эти люди? Или страх лишит кого-то мужества, страх при виде узкого каменного моста и страшной пропасти за вратами?

Никто не промолвил ни слова, не шевельнулся. Потом приветственный крик взлетел над строем, сперва неровный, потом он усилился, подхваченный другими, и перешел в рев.

Йомар свирепо осклабился.

— Отлично! Тогда вперед!

Как единое целое двинулась армия — колесницы, рыцари и впереди кавалерия. Грянули фанфары, заржали в ответ кони. Камень зазвенел под ударами сапог и копыт, и каждый ощутил себя частицей несокрушимой силы — камнем в лавине. Армия шагала к мосту, к вратам. Один за другим проходили люди каменный пролет портала и исчезали с лица планеты.

8. ТЕМЕНДРИ АЛЬФАРАН

Драконий путь оказался светящимся бело-золотистым туннелем, закругленным и извилистым, как змея: все время впереди был поворот, скрывающий дорогу. Спеша вперед со своей крохотной пассажиркой, Аурой ощущал растущий наплыв чувств: он был все ближе и ближе к дому. После многих лет добровольного изгнания он стосковался по родному миру, по обществу своих сородичей. Но он понимал, что везет Эйлию в изгнание, изгнание такое же одинокое, потому что было договорено, что она почти все свое время будет проводить с лоананами.

Поначалу Эйлия почти ничего не говорила, только цеплялась за его гриву.

Очень странное ощущение. Почему я не могу вспомнить, как тогда летела с тобой через Эфир? — сказала она наконец, общаясь мысленно. — Мы же должны были там пролетать по дороге с Меры на Арайнию.

Он повернулся к ней огромным изумрудным глазом.

Трудно запомнить место-которого-нет, — ответил он. — Когда мы выйдем на той стороне, мысль о нем снова ускользнет от тебя, ты это почувствуешь, хотя ты — обученный немерей и потому не забудешь полностью. А насчет странного ощущения — это тебя переносят. Ты стала эфирной, тело превратилось в чистую квинтэссенцию, как у эйдолона.

Эйлия тронула себя за лицо, пощупала складки платья. Он это заметил и сказал:

Ты видишь и ощущаешь тело, потому что твой разум к этому привык. На самом деле мы с тобой сейчас всего лишь части квинтэссенции, летящие через высшую плоскость.

Эти слова Эйлии не очень понравились. Она прижалась к хризантемового цвета гриве, цепляясь за рога дракона. Крылья дракон прижал к бокам, потому что на самом деле он не летел — наверное, поэтому, подумала девушка, на древних картинах небесные драконы иногда изображены без крыльев.

На что они похожи, эти люди других миров? — спросила она, помолчав.

Есть такие же, как меранцы и элеи, чуть отличающиеся от жителей Меры и Арайнии, — ответил дракон. — Есть и… другого вида. Понимаешь, принцесса, очень много времени прошло с тех пор, как твои предки были расселены архонами со своих родных планет на другие планеты древней Империи. Они — твоя кровная родня, но жизнь на других мирах и иной климат сказались на их облике. Есть еще и те, кого архонты намеренно изменили, и их вид покажется тебе сперва… несколько гротескным.

Впереди вспыхнул свет, золотистое сияние сменилось на игру ярких цветов — лиловый и индиговый, мазки темно-розового, все это вертелось и переливалось, как масляные круги на воде.

Смотри, — сказал Аурон. — Это моя родина!

Эйлия моргнула, у нее закружилась голова от резкой перемены вида. Они вынырнули из Эфира и снова оказались в знакомой материальной плоскости. Но это не была Великая Пустота, издавна знакомая, холодный черный вакуум, скудно присыпанный звездами: здесь звезды соединялись в густые рои и огненные тучи, а за ними лежали области разноцветного сияния. Это, как сказал ей Аурон, была большая туманность, возбужденная к свечению звездами. Среди этих звезд были голубые и ослепительно яркие, проявляющие свою крайнюю молодость на путях вселенной, другие были едва ли не зародышами, бесформенными светящимися комками, сгущающимися из плаценты пылевых облаков туманности. Небольшая группа звезд, полностью сформировавшихся, все еще соединялись друг с другом пылающими синими нитями. Весь этот участок небес был звездной детской.

Эйлия не сразу смогла обнаружить планету на фоне этого радужного сияющего моря. Она, как и Арайния, сверкала ледяными кольцами, но облачная мантия у нее была непрозрачна и меняла цвета. По сфере шли горизонтальные полосы синего и золотого, фиолетового и светло-зеленого, там и тут вдруг вспыхивало горящим глазом красное пятно. Планету окружали яркие самоцветы лун, а в далеком небе пылала звезда, служившая планете солнцем. Эйлии показалось, что она не только видит планету, но и слышит — глубокий рокот, похожий на дальний гром, постоянный, как водопад, безмятежный, как храмовый хор, он будто отдавался в мозгу. Музыка планетной сферы, величественно плывущей в космосе.

Какой красивый мир! — ахнула Эйлия. — И какой огромный!

Планета заполняла почти все небо впереди.

Да, это почти звезда. И стала бы звездой, будь она чуть побольше. Это Альфаран, планета-родина, — объяснил Аурон. — Темендри Альфаран, куда мы летим, как раз под нами. Это одна из лун Альфарана. Держись крепче, принцесса, — добавил Аурон, — потому что здесь почти нет воздуха, кроме той капельки, что вокруг меня.

Эйлия вцепилась покрепче, Золотой дракон метеором летел по чужому небу, прижав крылья к бокам. Девушка в изумлении смотрела на раскинувшийся внизу пейзаж, будто нарисованный ребенком или безумцем: резкие яркие цвета — синие, оранжевые и сернисто-желтые деревья, поля красной травы, светящиеся розовым озера и реки, лиловая вода. Потом только она сообразила, что вода, конечно же, отражает пылающие цвета туманности. Но деревья… в такой массе они скорее напоминали веселые клумбы, чем леса. За ними лишь мазок зеленого — не растительного, но как будто горная гряда с изумрудными пиками полупрозрачного камня.

Может быть, они и в самом деле изумрудные…

Дракон уже спустился ниже и сбавил скорость. Он расправил огромные золотистые крылья, но не хлопал ими, а продолжал только парить, используя набранную при спуске инерцию. К востоку лежала вода, широкая бухта одного из лунных морей Темендри Альфарана, и она сверкала под солнцем. Вдоль берегов бухты что-то блестело: формы хрустальных и металлических конструкций. Это был город — но такой город, который никогда не строили люди и никогда бы им такой не приснился. Самые красивые из человеческих городов кажутся хаотичным нагромождением, когда смотришь на них с воздуха, но этот город был построен существами летающими и построен так, чтобы он и с воздуха был красив. Купола, шпили и площади расходились радиальным узором, как лучи от звезды, и многочисленные фонтаны и бассейны переливались в бесчисленных оттенках небесных отсветов, как сапфиры или аметисты. Их окружали резные каменные конструкции, и казалось, что вода в руках лоананов — как драгоценный камень в руках ювелира.

Наконец-то крылья дракона пришли в движение, и он полетел еще медленнее. Город внизу уплывал назад, его сменила поверхность океана. Лоанан грациозно парил над бухтой поменьше, и его отражение казалось каким-то золотым драконом Воды.

Добро пожаловать на Темендри Альфаран, ваше высочество, — сказал мысленно дракон, приземляясь на ковер мягкого розового мха прямо у белого берега.

Эйлия тихо-тихо сидела на шее дракона, оглядываясь вокруг. Над верхушками деревьев виднелись шпили города, а за ними еще выше поднимались голубовато-зеленые хрустальные пики гор, почти прозрачные у верхушек, где их пронизывало солнце. Это зрелище внушало благоговение, потому что пики были выше любых гор, которые девушка в жизни видела, даже гор Арайнии, но и они казались карликами рядом с огромными сестрами-лунами Темендри Альфарана и колоссальной окольцованной планетой в ярких полосах облаков и пятнах бурь.

Эти луны и планета висели в небе как фигурки мобиля или обнаженный внутренний механизм гигантских часов. Здесь действительно не нужны были бы часы — по крайней мере в ясные дни, — при таком росте и ущербе лун и их тенях, отмечающих каждый прошедший час. А дальше виднелась туманность — исполинским, никогда не гаснущим полярным сиянием — или закатом, приснившимся безумному живописцу. Среди водоворотов и арабесок фиалкового, красно-розового и синего многие звезды были видны отчетливо, большие и сверкающие сквозь горячее белое солнце, стоящее высоко над горизонтом.

— Сколько же здесь должно быть затмений! — заметила Эйлия. — И какое яркое тут солнце!

— Эта звезда моложе вашего солнца, — ответил дракон. — Ее называют Анатарва.

— Да, я знаю Анатарву! Одна из самых ярких звезд на небе. Только думать, что она еще и солнце…

Эйлия соскользнула по спине Аурона на мох и встала, стиснув рукой шкатулку, где лежал Камень Звезд. Другого багажа при ней не было: Аурон ей сказал, что все нужное ей здесь будет, хотя ей как-то неуютно было без своих вещей. В воздухе стоял слабый сладковатый запах, как от плодов или цветов, накладывающийся на какую-то неизвестную пряность.

— Никто не знает, что мы здесь? — спросила она, оглядываясь. В непривычном пейзаже никого не было.

— Я думал, что лучше не афишировать твое прибытие, — ответил Аурон. — Просто на случай, если где-нибудь здесь затаился враг.

Эйлия снова оглянулась на город. Среди шпилей роились драконы: такие маленькие на далеком расстоянии, они производили впечатление не силы, а изящества. Прозрачные крылья и длинные стройные тела напоминали стрекоз. И цвета тоже были стрекозиные: металлический красный и зеленый, синий и золотой.

— Мы идем в город? — спросила Эйлия, показав рукой.

— Пока нет, — ответил Аурон. — Тебе небезопасно в городе: там живет много существ, слишком много, чтобы нам за всеми следить. Ты останешься пока в гостевом доме лоананов.

Он пошел вперед, показывая дорогу, по полям розового мха, направляясь к чему-то вроде парка, где мимо ярких цветных деревьев бежала тропинка. Теперь Эйлия видела, что они не просто напоминают цветы, но и являются ими — стройные растения, высокие, как вязы, с гладкими зеленовато-белыми стволами и разноцветными лепестками размером с подсолнухи. От них-то и шел сладкий аромат.

— Твоя родина прекрасна, Аурон! — воскликнула девушка.

Он улыбнулся.

— Ты еще почти ничего не видела.

Тропу обступали эти древоподобные растения, и запах сгустился в теплом и влажном воздухе. Эйлия и дракон миновали рощицу более низких растений, у которых сучья склонялись чуть не до земли. Их отягощали огромные коробочки, некоторые из них уже лопнули, и из трещин вываливалась белая шерстистая масса.

— Что-то вроде хлопковых растений, — сказала Эйлия, подойдя поближе. — Но какие они большие!

Самые маленькие коробочки были ей по пояс.

— Это боромец, — ответил Аурон. Видно было, что ему ее интерес приятен.

Послышалось шуршание за деревом, и Эйлия заглянула за него. Там почти рядом стояло какое-то животное, белое, размером с овцу, и мирно паслось. Таких зверей Эйлия никогда не видела: вместо глаз — два ровных зеленых овала, и морда тоже светло-зеленая. Подойдя из любопытства ближе, Эйлия увидела, что создание это вроде бы зацепилось за ветку. Оно пыталось освободиться, но гладкий зеленый стебель держал как привязь. Присмотревшись, девушка увидела, что зверь вовсе не зацепился за ветку: он вырастал из его спины.

«Или само животное выросло из ветки!» — сообразила Эйлия, увидев вокруг белого зверя рассыпанную шелуху большой коробочки. Она протянула руку, потрогала спину животного. Хлопок — руно состояло из хлопка!

Она засмеялась от радостного удивления.

— Древесный агнец! — Она процитировала слова Бендулуса: — «Зверь сей не рождается живым, ниже из яйца вылупляется, но вырастает вместо того на древе, подобно плодам и орехам. В начале жизни своей слеплен он с ветвью, на коей вырос, и траву поедает у корней древа того».

Аурон улыбнулся.

— Да, здесь это создание называют «боромец», но действительно — ты видишь перед собой то, из чего Бендулус взял своего «древесного агнца».

Теперь Эйлия заметила несколько таких созданий, бродивших вокруг и поедающих мох. Из мохнатых спин торчали обломанные стебли. Растения или животные? Вроде бы и то, и другое — и в то же время ни то, ни другое.

— Это истинные обитатели Темендри Альфарана, — объяснил ей Аурон, когда они двинулись дальше. — Прежний мир лоананов давно перестал быть пригоден для жизни. Мы его покинули тридцать миллионов лет назад, прихватив с собой кое-каких животных и некоторые растения, но стараемся не мешать ходу естественной жизни на планетах, где селимся.

Аурон поднял руку, приветствуя троих людей, вышедших из леса. В среднем можно было безошибочно узнать элея: мужчина средних лет, гладкое лицо, светлые волосы, одет во что-то вроде мантии из белого полотна до щиколоток. Но у его спутников был более экзотический вид. Один из них был пожилой мужчина с длинной белой бородой, но такой низкорослый, что макушкой едва доставал первому до пояса. Третьей была женщина в светлом развевающемся платье — во всяком случае, лицо и фигура у нее были женские, но была она неимоверно худой и хрупкой, хотя все разно изящной. С ее плеч спадала переливающаяся радужная пелерина, метущая дорогу. Эйлия подошла ближе, и «пелерина» заиграла и зарябила, разделяясь на четыре части, отошедшие в стороны — по две с каждой стороны.

— Крылья! У нее крылья! — прошептала Эйлия.

— Это сильфида, — шепнул Аурон в ответ.

Трое вежливо поклонились, когда девушка и дракон прошли мимо, гном будто бородой подмел землю. Эйлия поймала себя на том, что по-дурацки уставилась на него, и вспомнила, что говорил ей Аурон: люди по-разному развивались на планетах, на которые их вывезли. И можно было ожидать даже таких крайних расхождений.

Ее взгляд обратился к женщине в белой одежде, идущей по дороге впереди.

— Отчего у нее волосы зеленые? — спросила Эйлия, понизив голос.

— Она — дриада. Легенда говорит, что ее народ происходит от союзов между людьми и гамадриадами — духами, населяющими деревья. Как бы там ни было, а они очень хорошо чувствуют деревья и другие растения. Волосы зеленые, потому что в них заводится микроскопическое растение, называемое водорослью.

— А посмотри, вот человек вполне обыкновенного вида, — зашептала Эйлия почти с облегчением, увидев пожилого седовласого мужчину, выходящего из дверей низкого белого здания среди деревьев справа от дороги. Он махнул рукой, приветствуя Аурона.

— Внешность бывает обманчива, — ответил Аурон с улыбкой и повел Эйлию к этому зданию. — Привет, друг мой Хада! Рад нашей встрече. Это принцесса Эйлия.

Стены в доме, были покрыты резной мозаикой, колонны — золотым листом, а в центре атриума играл фонтан.

— Очень рад видеть тебя снова, — с тяжелой одышкой ответил старик и сдержанно поклонился.

— Кстати, менять облик ради нас не было необходимости, — сказал Аурон.

— Весьма благодарен. Должен сказать, что в моем возрасте перекидываться весьма утомительно, — ответил человек, и вдруг его контуры зарябили и растаяли. На его месте появилась снежно-белая лиса размером с волкодава.

— Как жизнь, Хада?

Лиса оскалилась длинной волчьей улыбкой.

— Перед тобой прилетала делегация драконов и обвинила эту твою Трину Лиа в агитации за войну против их народа и меранских зимбурийцев. Я так понимаю, что это она?

— Да, — ответил Аурон, и лис наклонил голову.

— Зимбурийцев? — вскинулась Эйлия. — Это же они нам угрожали!

Лис кивнул вытянутой мордой.

— Да, но лакеи Морлина это отрицают, естественно. — Улыбка стала шире. Он улыбался как человек, или это выражение означало у его породы что-то другое? — Он хочет выставить тебя агрессором, строителем Империи, скрыв таким образом собственные подобные стремления.

— А принца Морлина уже видели? — спросил Аурон.

— Не здесь. Он использует других как шпионов и как свои орудия, наблюдает и выбирает время. Ходят слухи, что он стал предводителем лоанеев и открыл свое истинное имя тем лоананам, что идут за ним.

— Спасибо, старый друг. Надеюсь, ты будешь с нами, когда мы вскроем эту ложь.

— Ни за что на свете не упустил бы такую возможность, — ответил лис и коротко взлаял, что было очень похоже на смех. — Мне тут только надо кое-что сделать, но я вскоре к вам вернусь.

Он повернулся и затрусил в глубь дома. Эйлия с удивлением увидела, что фонтан и мозаика исчезли, а дворик превратился в небольшой мшистый сад с аккуратно разложенными камнями и миниатюрными кустиками.

— Он тоже лоанан? — спросила Эйлия, когда они пошли дальше.

— Нет, это его истинная форма, — ответил Аурон. — Он кицунэ — из лисьего народа. Они великолепно умеют принимать людской облик и наводить иллюзии. На самом деле дом у него очень простой и скромный, но он любит менять его вид просто ради собственного удовольствия. Кицунэ любят разнообразие.

— Но как могут люди быть лисами? С какого они мира?

— С того же, откуда твои предки. Архоны не только людей вывезли с Изначального мира. Многих других созданий они тоже взяли с собой и некоторых поселили на чужих планетах. Их потомки развивались не так, как их родичи на Мере. Примитивные создания, превратившиеся в лис, барсуков, змей, тюленей, лошадей, кошек и волков на Мере, стали на других мирах кицунэ, тануки, нагами, селками, пьюками, кошкодаками и ликантропами. Как и людской род, эти создания приобрели способность мыслить, а также силу немереев. Ради удобства они часто принимают людской облик.

— Но… но ведь их предки были животными!

— Как и ваши на самом-то деле, — сказал Аурон. — То же верно и для всех рас. Например, мы, лоананы, происходим от морских рептилий, которые миллионы лет назад жили на нашей родной планете.

И киты с дельфинами, которые плавают в морях Меры, тоже разумны, сколько бы вы, люди, ни считали их просто животными. Элеи это знали и научились издавна с ними общаться. В океанах этой планеты тоже есть дельфины и киты, потому что между водами планет, как и между сушами, тоже есть эфирные порталы. Я постараюсь тебя представить некоторым из китов.

Быть представленной киту!

— Как будто все древние сказки ожили — говорящие животные, волшебные растения…

— Все мы — говорящие животные. Все мифы растут из семечка правды, — сказал Аурон. — Элеи и меранцы все еще смутно помнят дни, когда они жили бок о бок с этими народами Империи. И может быть, что в далеких мирах вещуны-немереи видят другие миры и расы и представляют себе, как видят их. Ты еще не видела большинство рас, обычных для этого мира: многие из них даже отдаленным родством с человечеством не связаны.

Здесь все, как заметила Эйлия, говорили по-элейски, хотя произношение иногда слегка отличалось. Архоны, объяснил ей Аурон, научили этому языку каждую встреченную молодую расу — может быть, чтобы облегчить потом общение между ними.

Цветочный лес сменился открытым пространством. Там стояли дома, построенные из мрамора и алмаза. Они вполне могли быть творением рук человека, но Аурон объяснил, что их построили драконы. Эйлия вздохнула. Как аристократы играют в крестьян, напяливая на себя сермягу и проводя каникулы в сельских домиках, так и лоананы, очевидно, играют в людей: вряд ли это для них больше, чем досужее занятие, снисходительная забава. Зачем им принимать людской облик, если их разум помещен в такое прекрасное, огромное, сильное и грациозное тело? И что они думают о том человеческом облике, который временно принимают? Их забавляют эти голые, нескладные, неуклюжие тела, такие маленькие, слабые и невзрачные по сравнению с их настоящими? Ей вспомнилась лекция в Королевской Академии на Мере, и как живой зазвучал занудливый голос магистра Севера, цитирующий слова философа Элониуса: «И я заявляю, что Человек есть не менее чем Образец для Природы: ради суверенной Красоты его Формы, ради Благородства его Внешности и Достоинства его Осанки, но главным образом — за его владение Разумом, коий поднимает его до уровня Ангелов». Эйлия никогда не испытывала особой видовой гордости, особенно если ею оправдывалось жестокое обращение с животными. Но сейчас она не могла не ощутить некоторый укол этой гордости.

— У вас, лоананов, столько всего, — заметила она с некоторой горечью. — Интеллект, магия, сила, умение летать. Зачем вам вообще принимать наш облик?

— Потому что мы завидуем вам, — просто сказал Аурон.

— Завидуете людям? У нас же ничего нет такого, чего вам могло бы хотеться.

— Большие пальцы.

Эйлия споткнулась и остановилась.

— Прости, ты сказал: «большие пальцы»?

— Именно так. Противостоящий большой палец — вещь чудесная. Он позволяет держать орудия, строить — что-то создавать своими руками. Ни одно другое существо этого не может, и даже мы, лоананы, должны принимать ваш облик, если хотим строить. По этой причине мы называем вас Создателями.

— Но ведь архоны умели строить…

— Они тоже научились этому у вас. Они ведь умели точно предвидеть будущее, и еще до того, как вы зародились в своем родном мире, вы уже существовали как возможность — то, что может стать реальностью. Архоны в те времена часто одалживали ваш облик, но никогда не могли сделать его полностью своим. Они лишь открыли его, а с ним — все те вещи, которые вам позже предстояло сделать. Например, вот такие.

Он показал на многоцветное небо. Эйлия тоже подняла глаза, и перед ней предстала еще одна ожившая легенда: корабль, плывущий в небе, как в море. Между облаков повис сияющий золотом киль, и держали корабль в воздухе холщовые паруса с каркасом, похожие на крылья. Они то медленно ходили вверх-вниз, то застывали расправленные, и корабль парил, как чайка. Теперь до Эйлии дошло, сколько предметов, летающих вдали, она приняла за драконов, а это на самом деле были вот такие корабли.

Аурон тихо засмеялся:

— Вы, люди, никогда не перестаете нас удивлять. Отсутствие крыльев, сказывается, не препятствует полету! Вы просто делаете себе крылья!

— Корабль, Который Плывет над Сушей и Морем! — выдохнула Эйлия. — Значит, здесь искусство строительства таких кораблей не было утрачено!

— Да, и эти корабли могут входить в порталы Эфира, отправляясь к другим мирам.

— Как бы мне хотелось на таком покататься! Я всегда мечтала уметь летать, мне даже спится это иногда.

Он посмотрел на нее внимательно.

— Я думаю, принцесса, в тебе может быть доля крови лоананов.

— Во мне?! — воскликнула она, пораженная.

— Да. Твоя жажда полета, умение вызывать бурю — это некоторые указания. И действительно, в давно ушедшие времена многие из нашего народа принимали людской облик и смешивались с твоими предками. Тело помнит то, чего не может знать разум. Твоя сущность, дитя, записана в крови и в костях. Твоими предками со стороны отца вполне могут быть лоананы. В далекие дни на Арайнии вместе с людьми жили обратившиеся в людей драконы, и у многих представителей ее народа есть в предках один-другой дракон. У большинства это родство настолько далекое, что уже практически не сказывается, но в тебе, потому что от матери ты получила такую силу, любая примесь драконьей крови усилится и обретет истинную мощь.

— От матери… Аурон, я все никак не могу с этим смириться — с тем, что о ней говорят!

На это Аурон не ответил, а сказал совсем другое:

— А вот с кем тебе надо обязательно познакомиться, принцесса!

Что-то непонятное лежало в тени цветочного дерева: какое-то огромное животное, по крайней мере с виду. Сделав несколько шагов, Эйлия разглядела, что это, и глаза ее, и без того пораженные чудесами, расширились в благоговении. Ее не было с Дамионом и его спутниками, когда их спасали на Мере херувимы, и она никогда не видела ни одного представителя этой замечательной расы, прославленной в священных скульптурах и мифах под именем грифонов. Херувим был великолепным созданием с львиным телом, с крыльями и клювом большой хищной птицы. На голове между совиными ушами возвышался гребень из золотистых перьев. И он не выглядел нелепым, как горгулья: птичьи и звериные элементы тела гармонировали друг с другом. Сложенные крылья плотно прижимались к бронзовым бокам, перья остроконечных ушей оттеняли перья гребня. Херувим поднялся, расправляя крылья, захлопал ими, и белый свет солнца высветил маховые перья, будто они сами засверкали.

— Это один из Стражей Камня, — сказал Аурон. — Его имя, Фалаар, переводится на ваш язык как Охотник-За-Солнцем. Он здесь, чтобы охранять Камень, пока его носительница будет занята своими уроками.

Огромное создание приблизилось величественной львиной походкой. Херувим посмотрел вниз, на алебастровую шкатулку в руках девушки, и издал серию трубных кличей, которые тут же сами по себе перевелись у нее в голове в официальное приветствие:

— Радуйся, Носитель Камня. Я прислан защитить тебя и то, что несешь ты.

— Это честь для меня, — ответила она, склоняя голову. — Я никогда не видела никого из твоего народа, Фалаар, но я в глубоком долгу у него за спасение жизни моих дорогих друзей на Тринисии.

— Я был среди них, твое высочество, и я отнесу эти слова тем, кто был со мною на Мере. Но это был всего лишь наш долг: ради таких деяний создали нас архоны. Мы творение их, а не дети природы.

В трубном голосе херувима звенела гордость.

— Это объясняет ваш причудливый вид, — заметил чей-то голос откуда-то сверху. Все подняли глаза и увидели что-то вроде весело раскрашенного детского бумажного змея, застрявшего в ветвях цветущего дерева.

— А, вот и ты, Талира! — воскликнул Аурон.

Огненная птица слетела с ветки и встала рядом с ним.

— Причудливый? — У херувима встали дыбом перья на шее, мех на спине ощетинился. — Это ты нас называешь причудливыми?

— Э-э… гм! — вмешался Аурон. — Очевидно, Талира имела в виду, что ваше анатомическое строение очевидным образом не могло получиться путем естественного процесса приспособления.

— Это верно, — сказал Фалаар, смягчаясь. — Мы не возникли из слизи, как простые смертные, но созданы расой архонов как соединение сильных сторон многих видов. И некоторые архоны приняли наш облик и сочетались с нашими предками, и потому мы — одной крови с ними. — Огромный зверь поднял гребень так, что он стал напоминать плюмаж на царском шлеме. — Наши предки были элиры, старейшие и сильнейшие из архонов, обладавшие властью над самими звездами. И потому магия звезд подчиняется нам, а не мы ей. Люди, драконы, даже элайи боятся холодного железа, но не мы, херувимы. Мы неуязвимы для него. Я хорошо буду охранять твой Камень, принцесса.

— Можешь оставить Камень с ним, — сказал Аурон.

Эйлия наклонилась и опустила шкатулку у ног Фалаара.

Тот лег и накрыл шкатулку мощными передними лапами.

— Вот и хорошо! Теперь, когда с этим разобрались, я пойду в гостевой дом и приготовлю ее высочеству комнату, — заявила Талира и упорхнула в вихре красных, зеленых и золотых перьев.

Аурон положил Эйлии руку на плечо.

— Пойдем, ты познакомишься кое с кем из лоананов. Кажется, сейчас птенцы вылупляются.

Девушка и дракон вышли на широкую расчищенную поляну. Эйлия поняла, что это пространство предназначено для драконят: много прудиков, плоские камни, чтобы на них загорать, и камни повыше, где молодые дракончики могли испытывать крылья в первых полетах. Вода парила, нагретая снизу искусственно, но в подражание естественным горячим источникам, и поверхность прудов светилась смягченным отражением красок туманности. Драконята в разных стадиях развития, некоторые с крыльями, некоторые еще без, плескались в воде и валялись на берегу. Среди первых были недавно «оперенные» — мембраны между нервюрами крыльев были похожи на тонкую мыльную пленку, натянутую между пальцами. У детенышей постарше крылья были потемнее, непрозрачные, крепкие на вид. В основном все это были эфирные драконы, хотя несколько было и золотой окраски имперских лоананов. Аурон остановился и принял облик дракона. Громким рокочущим голосом он позвал драконят, и они бросились к нему гурьбой, вытягивая шеи и тараща горящие энтузиазмом глаза. Потом они стали резвиться вокруг взрослого дракона, теребя его за бока и за ноги, забирались ему на спину, как щенята, играющие с большим псом.

— Хватит, молодежь! — сказал наконец Аурон. Бережно поймав молодого эфирного дракона, он стал шутливо катать его по земле, и серебристый детеныш выл от восторга. — А ты, Галлада? — обратился Аурон к другому детенышу. — Ты сегодня летала?

— Нет! — задиристо ответила молодая имперская драконица, расправляя янтарные складки крыльев. — Надоело мне учиться летать! Я хочу выйти в Эфир, как ты!

— Все в свое время, — наставительно сказал взрослый дракон. — Никто не летает, не научившись ходить, и не уходит в туннели драконов, пока не будет обучен держаться в воздухе. А теперь, несносные создания, посидите минутку тихо, если можете. Я хочу представить вас Эйлии, принцессе Арайнийской.

— Она теперь будет с нами играть? — спросил маленький бескрылый драконенок.

— Она ваш новый школьный товарищ, будет вместе с вами изучать миры Империи. А теперь к инкубатору.

На краю ближайшего пруда лежала груда вроде бы хрустальных шаров, окруженная загородкой и сверкающая на солнце. Эйлии они напомнили круглые стеклянные буйки, на которых меранские рыбаки ставили сети.

— Эти сферы, которые ты видишь, — яйца моего народа.

Эйлия пригляделась и увидела, что внутри яиц извиваются какие-то миниатюрные фигуры. Вдруг одна из прозрачных сфер лопнула, и драконник стал проталкиваться наружу. Эйлия смотрела, затаив дыхание, как он выбрался и лег поблескивающим комочком на каменный край. Через секунду он пополз к фиолетовой воде пруда. У него на этой стадии не было ни ног, ни крыльев, и он был похож на змейку. На голове возвышались крошечные бугорки будущих рогов, но кристаллы драконтия еще не проявились. Возможно, у детеныша были и жабры.

— Я чувствовал, как он вырывается из яйца наружу.

— Это имперский дракон! — воскликнула Эйлия. — Он золотой, как и ты.

— Да. Мой народ хотел вывести особый тип дракона, побольше и с дополнительными когтями, чтобы охранять Небесную Империю и ее правителей. Так появилась паша порода.

Эйлия в восхищении смотрела, как дракончик нырнул в пруд и начал плавать, раздувая жабры.

— Через несколько столетий он будет выглядеть очень похоже на меня, — сказал Аурон. — У него отрастут ноги и крылья, и он будет ходить и летать. И драться, если понадобится.

Они пошли дальше, к морю. На берегу росли любопытного вида деревья, и их переплетающиеся корни торчали из воды, как мангровые заросли. Среди листвы мелькали быстрые тени, слишком большие для насекомых или колибри, но кружащие точно так же, и висели плоды с грубой кожурой вроде кокосовых орехов, которые время от времени с плеском срывались в воду. Эйлия лениво глянула на один из таких орехов, и вдруг он лопнул и оттуда показалось что-то — пушистая масса вроде пуха одуванчика или тоненьких перышек. Эта масса развернула два крыла и взмыла вверх с быстротой стрекозы. На секунду эта штука зависла над девушкой, и стала видна длинная шея, подобная стеблю, и почти птичья голова. Растительное создание взлетело вверх с лиственным шуршанием зеленых крыльев и исчезло в деревьях.

— Много здесь сегодня жизней началось, — сказал Аурон.

Солнце наконец-то село, и туманность засияла ярче. Волны осветились вдоль гребней огромным окольцованным шаром Альфарана и его адъютантов-лун. Одна большая волна поднялась, и в ней видны были темные силуэты на фоне освещенного неба, как листья в янтаре. И эти силуэты были живые. Они плавали в волне, взмывали вместе с ней, выпрыгивали из пенного гребня в воздух. Слышно было, как они кричат в прыжке — пронзительный звук, среднее между смехом и птичьей песней. Но чудеснее всего было приветствие, которое они мысленно посылали ей.

Все было правдой, все, что говорили мифы и легенды, старейшие из преданий, старше неба и земли. В удивлении Эйлия забыла даже драконов и животных-растений. Они же все это время существовали, плавали в морях Меры — они, говорящие звери. Не надо было лететь к звездам, чтобы их увидеть. Сколько раз ее приемный отец говорил ей, как эти «животные» играют с детьми, подталкивают к берегу тонущих моряков? Как же она не поняла эти ясные признаки мысли и разума? Человечество никогда не было одиноко, только по страшному невежеству полагало себя таким. Эйлия будто вернулась к рассвету своей расы, к самому началу времен, будто человечество никогда не впадало в ошибки, исказившие его историю, но могло заново начать жизнь, на этот раз — в гармонии с окружающим миром.

Она вдруг рассмеялась во весь голос и побежала к воде навстречу дельфинам.

Дамион стоял молча, в изумлении оглядывая Зимбурийскую пустыню.

Зрелище было давящее: лига за лигой катились под небом, почта выбеленным жарой, холмы тускло окрашенных дюн. К востоку уходила гряда низких коричневых холмов, будто львиный прайд спал под палящим солнцем, а вдали высились мощные спины гор — хотя Дамиону они показались просто большими холмами, настолько он привык к парящей громаде горных пиков Арайнийских хребтов. Позади нависали две каменные фигуры, обезглавленные и выветренные. Они лежали на песке, вытянув передние лапы. Еще виднелись на их боках остатки обломанных крыльев, а между лапами стояли разбитые колонны из того же темного песчаника. Врата, построенные элеями, — наверное, самый старый из эфирных порталов Меры. Сквозь их невидимую щель и явились несколько дней назад арайнийцы, ошеломленно моргая, как внезапно разбуженные.

А к западу не было ничего, кроме пустыни. Кажется, можно было разглядеть мерцание марева, будто водной глади, там, где песок встречался с небом, — и ничего больше.

— Великая пустыня. Мой народ зовет ее Муандаби, — сказал подошедший сзади Йомар. — Звал, когда эти земли были нашими и еще не явились зимбурийские захватчики.

— Должен признать, — ответил Дамион, — что не понимаю, как можно сражаться за такую землю.

— Она не всегда такая, — пояснил Йомар. — В Муандаби чередуются циклы сухой и влажной погоды. Дожди приходят лишь раз в шесть лет, но тогда эта пустыня превращается в огромный луг с тысячей водопоев, где пасутся и пьют самые разные животные: антилопы, носороги, слоны. По крайней мере раньше так было. Теперь сезона дождей не бывает десятилетиями. В моем народе говорят, что проклятие засухи идет от зимбурийцев. Когда-то были плодородные земли и у реки, но зимбурийцы привели свой скот, и он выел эту землю до пыли. Теперь здесь ничего расти не будет. — Йомар рассеянно пнул ногой ком сухой земли. — Так они действуют, зимбурийцы. Приходят, отбирают землю у ее обитателей, истощают все пастбища и деревья вырубают, чтобы больше места им было. Потом, когда всю почву сдует ветром, потому что ни деревья, ни трава ее больше не держат, они идут дальше, оставив за собой пустыню. Вот так.

— Так это сделали люди? — воскликнул Дамион в возмущении.

— Так это же они не назло никому. Просто их слишком много, в том вся их трудность. Всегда не хватает еды. Бедняки не заглядывают дальше сегодняшнего ужина, а до следующего зеленого сезона еще дожить надо.

— Его просто не будет, если так поступать.

— Они тогда просто двинутся дальше — объявят войну, отберут землю еще у кого-нибудь и ее тоже разорят.

Дамион помолчал, вспоминая пышные леса и луга Арайнии.

Потом они с Йомаром вернулись в лагерь. Он расположился возле скудных полей рядом с главным городом. Мелкие ирригационные канавы несли грязные воды близлежащей реки к сухим полям, где грустно прозябали жалкие ростки посевов. Обитатели фермерских лачуг сбежали при появлении арайнийской армии раньше, чем Йомар и его люди могли бы их убедить, что опасности нет. Брошенные дома придавали земле еще больший оттенок запустения. Дамиону печально было думать о беднягах, которые в ужасе бежали — от нас, напоминал он себе. И не важно, что страх этот был необоснован, — от этого он не становился меньше.

Вокруг стоячего пруда в конце оросительного канала расположились палатки арайнийской армии, в том числе большой шатер самого Йомара и его офицеров. Ипотриллы стояли рядом с надменным выражением на длинных мордах — только им не досаждала жара и сушь. Лошади жадно пили воду из пруда и паслись в чахлых камышах, растущих вдоль берега. Где-то за горами лежала Фелизия, столица Зимбуры, и голый каменный бастион Йанувана.

Дамион и Йомар прошли среди палаток, слыша обрывки разговоров, глядя, как солдаты чистят оружие или играют в кости. Под чахлой тенью навесов жара стояла немилосердная. Дамион увидел неподалеку Лотара и Раймона — оба переоделись в свободную легкую одежду, но Раймон для красоты оставил у себя на голове шлем с опущенным забралом. Йомар это тоже заметил.

— Шуточки, — сказал он раздраженно. — Этак его солнечный удар хватит. Эти дураки могут о чем-нибудь думать, кроме своих волшебных сказок? Мы сейчас на территории врага, что угодно может случиться в любую минуту.

При этих словах Дамион ощутил волнение. Да, там, за этими выжженными холмами, — Фелизия, Халазар, Мандрагор, их армии. Противник с большой буквы. И опасность затаилась в холмах… так близко! Но насколько же лучше наконец встретить опасность лицом к лицу, бросить ей вызов — и победить!

— А кто командует их армией? Этот твой генерал Мазур?

Так звали человека, который выкупил Йомара с царской арены и заставил стать солдатом и шпионом.

— Нет, Мазур был человеком царя Зедекары. Его убили, когда Халазар свергнул Зедекару. Сейчас генералом стал Гемала — тот, кто привел Халазара к власти.

Они вошли в большой шатер, где собрались предводители армии, рыцари и немереи. Великий элейский волшебник из Мелнемерона, Эзмон Волхв, поднял глаза, когда они вошли. С внушительной фигурой, облаченный в синюю со звездами мантию астроманта, с сединой, выдающей возраст не менее ста арайнийских лет. Перед ним стоял стол, заваленный картами и заставленный наблюдательными кристаллами.

— Я ощущаю, что противник собирается выступить против нас, — сообщил он Йомару. — Но наших врагов окружает барьер, подобный стене черного дыма. И это говорит мне, что на их стороне тоже есть немереи. Скорее всего маги Валдура, искусные в темных чарах.

Йомар поморщился — ему даже сейчас трудно было воспринимать разведданные от чародея. Он предпочитал простые факты.

— А что там наши друзья-драконы? Они видят какие-то наземные перемещения?

— Да, и много. Армия собрана, но из-за этого чародейского барьера мы не можем сказать, когда она собирается атаковать и собирается ли. Я информировал короля Тирона и совет Арайнии, и они советуют нам оставаться здесь, но быть настороже.

— Если они нападут, то скоро — ночью, — сказал Помар.

— Ночью? — переспросил Дамион. — Но ведь ночью им тоже ничего не видно?

— Они возьмут факелы. В этой стране никто днем не сражается, — пояснил Йомар. — Иначе солдаты зажарятся в доспехах. Не нравится мне это, — сказал он уже одному только Дамиону, когда они вышли из шатра, и показал в сторону города. — От них пока что ни знака, они даже не показали, что знают о нашем присутствии.

Дамион глянул вверх, где два союзника-дракона барражировали в краснеющем небе.

— Можно подождать. Может быть, из-за наших летающих друзей зимбурийцы нас испугались, — предположил он с надеждой.

— Может быть, но Халазара они все равно боятся больше, — ответил Йомар. — И Мандрагора. Много бы я дал, чтобы знать, где он сейчас.

Напряжение в лагере усилилось, когда по-пустынному быстро спустилась ночь. Немереи будто накручивали друг друга, и тяжелое настроение передавалось как заразная болезнь. Дамион поднял глаза на луну, на ее знакомый узор пятен и кратеров, здесь, в небе Антиподов, перевернутый, и подумал, какая она большая по сравнению с маленьким спутником Арайнии. Как говорит арайнийское предание, эта луна тоже была когда-то обитаемой: светлым зеленым садом Нумии была она, пока кометный дождь Катастрофы не превратил ее в безжизненный булыжник. Сам он в своем видении далекого прошлого Тринисии видел этот яркий диск зеленым и окруженным белыми облаками. Сейчас он изрезан шрамами и гол, как лицо, обезображенное оспой. И сама Мера едва избежала подобной судьбы.

Он повернулся, чтобы идти к себе в палатку, и тут глаза его уловили какое-то движение в небе: едва заметную вспышку света, что появилась и пропала, как падающая звезда… Ему показалось? Нет, вот опять — вспышка пламени над дальними холмами. И не метеор: эта штука взлетала, а не падала. И летела со стороны Фелизии.

В тот же миг раздался крик лоанана — сверху, над головой. Нечленораздельный звенящий крик, как звон огромного колокола — тревога! Даже нетренированное немерейское чутье Дамиона уловило оттенок предостережения. Другие драконы подхватили крик, и Дамион уже сам бежал к лагерю, вопя, чтобы разбудить спящих и предупредить часовых.

— Драконы огня!

9. БИТВА В ПУСТЫНЕ

Зимбурийские солдаты стояли, со страхом глазея туда, где в пустыне светились огни вражеского лагеря. Между собой они говорили шепотом, будто враг мог их услышать даже с такого расстояния.

— Зубы Валдура, сколько их!

— Говорят, что все они чародеи, все до одного!

— У нас свои чародеи есть.

Говорящий покосился в сторону фигур, столпившихся возле слона генерала Гемалы. Лица этих людей не видны были под темными клобуками, и к счастью: эти изуродованные черты могли напугать кого угодно. Это были гоблины, порожденные (как говорилось) страхолюдными джиннами в далеких сферах. Халазар позвал их сюда из их царства духов, лежащего за пределами мира смертных.

— Это с ума сойти! Сколько еще будем мы терпеть, чтобы эти проныры торчали на нашей земле? Атаковать надо! — нетерпеливо бросил Гемала с высоты своего паланкина на слоне.

Слон беспокойно переступил. Это был боевой слон, куда больше, чем те, которых используют на улицах городов, слон с угловатым лбом и большими веерами ушей. Огромные бивни у него были заточены, а не затуплены, и когда он мотнул головой, солдаты с обеих сторон попятились. Махаут в броне держал бодец наготове, а в другой руке у него был лук.

— Нет, — ответил один из гоблинов. — Ждем. Только если они двинутся, будем атаковать, и только по приказу принца.

Гемала вскипел.

— Принца? — Он привстал в паланкине. — Кто такой этот Морлин, чтобы командовать людьми бога-царя? Он слуга царя или его господин?

Гоблины не удостоили его ответом. Гемала прищурился и снова сел, но, глядя в сторону вражеского лагеря, судорожно стискивал рукоять боевого меча.

Дамион увидел справа третью вспышку. Это огненные драконы бросали вызов родичам. В ответ донеслись боевые кличи драконов: лоанан не нападет на другого лоанана, но они ненавидели огненных драконов, мутантную пародию на себя. Дамион увидел мелькнувшие на фоне луны крылья — лоананы входили в боевой разворот. Взревели рога в лагере, вторя крикам драконов, повсюду вскипело движение. Гасли костры, затаптываемые сапогами, слышался топот ног по песку. Паники не было, как с удовлетворением заметил Дамион, спеша за собственными доспехами. Сердце колотилось — и от страха, и от возбуждения грядущей битвы.

Йомар со своими офицерами и немереями был в шатре. Был там и сэр Лотар, бледный при свете ламп.

— Начинается, сэр Дамион! — сказал он. — Все-таки они решили напасть.

— Драконы огня, — произнес другой рыцарь. — Слышал я о них…

— Шевелимся! — коротко скомандовал Йомар. Он явно был в своей стихии, расхаживая туда-сюда и отдавая короткие команды. — Взять все емкости для воды, сколько сможете найти — ванны, лошадиные ведра, кухонные горшки, ваши собственные шлемы, — все, в чем вода может держаться. Всем к оросительным каналам и поливать все, что под руку попадется!

Он оглянулся на Дамиона и пояснил:

— Мы всегда таким способом защищались от горящих стрел. Не дает пламени распространиться. Может, конечно, сейчас и не поможет — все тут высохло. Если эти пожухлые посевы загорятся, будет огненная буря.

Дамион вышел из шатра вслед за Йомаром. Там и там в небе загорались освещенные молнией облачка, но сияли они красным: дыхание огненных драконов. Если они снизятся к лагерю…

Но тут между облаками заплясали в ответ стрелы истинных молний. Лоананы отбивались своим оружием — властью над погодой, извлекая энергию из атмосферы и обращая ее против врагов.

Йомар вспрыгнул на высокий камень. В темноте, нарушаемой только перемежающимися красными или синевато-белыми вспышками, он увидел, как собираются к нему его люди.

— Это отвлекающий маневр! — заревел он. — Я знаю! Продолжайте наблюдать за холмами — сейчас будет наземная атака! Они просто связывают лоананов боем и отвлекают нас, чтобы мы не заметили!

Дамион бросился на склон, и от увиденного оттуда у него перехватило дыхание. Далеко в пустыне мигали красные огоньки, с каждой минутой придвигаясь ближе.

— Это их армия! — заорал он, подбегая к Йомару. — Они идут.

Йомар резко обернулся к своим людям:

— Слушайте все! На нас идет войско, численность я пока не знаю. Помните, чему учили на Арайнии: не нападать, пока они не нападут. Но после первой же стрелы, первого пушечного выстрела с их стороны — идем в атаку. Всем ясно?

Люди закивали.

— Готовьтесь, — велел он, спрыгивая с камня. — Рыцари верхом в первых рядах, за мной. Идем клином, как отрабатывали на Пустошах. Зимбурийцы всегда ставят генералов в тыл, потом опытных солдат, а рекрутов — в первые ряды, потому что их не жалко. И это ошибка. Новички никогда не выдержат атаки: смутятся и побегут, и через них можно легко прорваться.

Дамиона кольнула мысль: призывники, не желающие драться, перепуганные, наверняка из бедняков — и чьи-то мужья, отцы… но поздно было на эту тему переживать. Он опустил забрало и оправил доспехи. Что толку от них против пушечного огня? Ядра тоже сделаны из железа, так что чародейство против них бесполезно.

Дамион вскочил в седло и взял копье из рук подавшего, его солдата. Ни возбуждения, ни страха он уже не испытывал, только глубокую печаль.

— Спятили? — рявкнул Гемала, вытаращив на гоблинов сердитые глаза. — Генерал здесь — я! Что знают о войне чужаки из других миров?

— В своих мирах мы много выиграли войн, — ответил один гоблин. — Небеса — совсем не такое мирное место, как ты думаешь.

Верховые и пешие солдаты выстроились длинными рядами поперек высохшей степи, но вперед не двигались. Просто стояли, будто ждали приказа или сигнала.

— Почему они не нападают? Боятся? — спросил один из телохранителей Гемалы.

Боятся! Вообще-то может быть, подумал генерал. Солдаты бога-царя заслуженно пользовались блестящей репутацией. Сам генерал не проиграл ни одной битвы. А если верить донесениям Морлина, силы дочери Ночи были только что сформированы, набраны среди изнеженного народа на планете, которой никогда не надо было себя защищать. Непреодолимые пространства ограждали Арайнию — до сегодняшнего дня. Теперь найден способ преодолеть это расстояние, и скоро уже владения бога-царя протянутся даже к дальним звездам. Но чужие войска явились на Меру первыми, и надо было дать им понять, что Зимбура не терпит соперников.

— Да, они нас боятся! Видишь, они не решаются начать первыми. Надеялись, что мы струсим и побежим — от них! — и они завоюют наши земли, даже не вынув меча!

И не успел ни один из гоблинов ничего сказать, как генерал подался вперед в своем паланкине и, выхватив меч из ножен, взметнул его над головой.

— Вперед! Вперед, во имя бога-царя Халазара! — выкрикнул он в пораженной страхом тишине.

И тут же солдаты зашевелились, будто вышли из транса, и бросились с ревом вперед.

— Вот оно! — крикнул Йомар. — Они идут! Защищайтесь — и защищайте Арайнию!

Первая волна кавалерии полетела вскачь, образуя клин с Йомаром на острие. Неопытные воины первых рядов почти сразу сломались и кинулись бежать, как предсказывал Йомар, швыряя копья, которыми должны были остановить натиск противника. В прорыв бросились галопом паладины, за ними — пехота и отряды немереев на ревущих ипотриллах. Верховые лошади зимбурийцев, не видавшие подобных тварей, завизжали от ужаса, вскидываясь на дыбы, сбрасывая всадников. Ипотриллы раздраженно кидались и лязгали зубами — в свете факелов зловеще блестели их страшные клыки.

— Вперед! — кричал Йомар, бросаясь первым с обнаженным мечом.

Рыцари скакали за ним, а идущая следом пехота сметала ошеломленных зимбурийцев, как волна сметает сор. Впереди послышался грохот, поплыли клубы дыма, и пушечное ядро пролетало, визжа, над головами наступающих. Но они скакали вперед, развивая преимущество, сквозь сумятицу бывших рядов армии противника. Силы зимбурийцев были рассечены надвое, и в обеих половинах царило смятение.

Вдруг со стороны зимбурийцев раздался вопль. Йомар глянул вверх, увидел огромную тень над головами, закрывающую звезды. И выругался.

Пришла очередь арайницев смутиться, когда над ними пролетел дракон, крыльями взметая пыль с дюн. Это был лоанан, а не огненный дракон, но не из союзников арайнийцев, потому что пикировал на их ряды. В свете факелов Йомар увидел развевающуюся бронзовую гриву и красно-золотую чешую, желтые глаза с вертикальными зрачками, как у кота. Эту тварь ни с чем нельзя было спутать.

— Мандрагор! — заорал Йомар. — Лучники — это не лоанан, это Мандрагор! Стреляйте в него!

Дико заржали лошади, шарахаясь от пролетающего красного дракона. Когда лучники готовы были отпустить тетиву, лоанан уже кружил далеко в небе. Туча песка поднялась под ним в воздух. Он использовал свою силу, чтобы устроить песчаную бурю!

— Стреляйте! — снова крикнул Йомар, но тут же ему набился полный рот песка.

Тем временем Дамион старался постоять за себя в общей схватке. Это было ужасно, но в то же время будто не взаправду. Вокруг — хаос, шум, движение. Сквозь завесу пыли и дыма прыгали тени, что-то орали. Кто здесь враг и кто свой? Вдруг из красноватой пелены выступила огромная черная тень, яростно трубя и хлопая гигантскими ушами, взметая пыль столбами ног. Визг, рев — и громада бросилась в гущу сражения, не обращая внимания на команды махаута.

«Слон — слон генерала! Он в панике, топчет людей…»

Дамион отвернул голову коня и дал ему шенкеля, заставив отпрыгнуть в сторону с дороги слона, потом взмахнул адамантиновым клинком, рассекая тени, что пытались загородить ему путь. Конь споткнулся, попытался снова отпрыгнуть и свалился на бок, скинув Дамиона на землю. Он отполз подальше от бешено бьющих копыт коня и оказался в мелкой лужице. Но это была не вода: подняв голову, Дамион увидел, что руки у него вымазаны темными потеками. Темно-красными…

Ужас хлестнул бичом, и Дамион вскочил на ноги, беспорядочно отмахиваясь мечом от воющих теней, не зная и не интересуясь теперь, кто тут враги, а кто нет, только чтобы не подпустить их к себе.

Йомар теперь понял, что случилось. Призывники в панике бежали от наступающего клина всадников, но теперь, ослепленные летящим песком, потеряли всякое чувство направления, и многие из них в том же остервенении бросились обратно. Они кишели вокруг рыцарей и одной своей численностью ненамеренно преуспели — смогли отсечь клин от идущих за ним сил, оставив Йомара и его кавалерию среди паникующей кишащей орды. И Йомар теперь уже тоже не мог сказать, в какую сторону от него его армия. Куда ни повернись, видны были только вихри песка, дерущиеся тела в броне и лошади его рыцарей, встающие на дыбы и пытающиеся сбросить всадников. Но тут Йомар увидел нечто, возвышающееся над битвой, и бросился пробиваться к боевому слону генерала.

Песчаная буря, устроенная Мандрагором, свое сделала. Не зная, где теперь армия, Йомар не мог отдать приказ ни наступать, ни отходить. Но одно он мог сделать.

«Я уберу генерала. Возьму в плен или убью — не важно, лишь бы убрать его из сражения».

Объектом его вражды были предводители врага. И в любом случае армия противника еще больше смешается без своего вождя. Йомар стиснул каблуками бока лошади и бросил ее вперед. На ходу конь лягался задними ногами, расчищая себе место в сече. Потом Йомар изо всей силы послал его прямо на слона.

Генерал его видел, в этом Йомар не сомневался. Слон взмахнул головой, поворачиваясь к Йомару, отгораживая его от своего седока мощной плоскостью лба и змеящимся хоботом. Махаут натянул лук, но Йомар неустрашимо рвался вперед. Стрела, вылетевшая из коричневого мрака, бессильно клацнула по шлему и отлетела в сторону. Слон взметнул голову, мотая ею из стороны в сторону, и стало видно, что копья его клыков — слишком серьезный барьер, даже не будь над ними еще и вооруженного махаута. Йомар отвернул коня и поскакал вокруг, пробиваясь сквозь верховых телохранителей, отбивая мечом удары их ятаганов. Он для них был слишком силен, и когда Йомар усилил напор, телохранители посыпались с седел или отступили, обезоруженные. Бок генеральского слона вырос перед Йомаром, и он повернул лошадь так, чтобы скакать рядом. Потом он изо всей силы нанес рубящий удар по передней ноге слона. Животное взревело и рухнуло передними ногами на колени, а Йомар спрыгнул с коня.

Махаут свалился с шеи слона, уронив лук, потом вскочил на ноги. Обернувшись он увидел перед собой Йомара и выхватил меч, но клинок Йомара уже входил ему под правую руку. Погонщик свалился. Йомар обернулся и взобрался на шею слона, полоснул мечом по занавесям паланкина и вспрыгнул на мягкое сиденье. И тут он взвыл от бессильной ярости — его добыча исчезла. Куда — ему некогда было даже гадать, нельзя было терять время. Боевой слон снова поднимался на ноги. Йомар подбежал к передней стене паланкина и посмотрел вперед. С высоты он увидел своих людей — группа их находилась справа на расстоянии выстрела из лука, посреди толпы, ощетинившейся мечами и копьями, как частоколом стальных рогов. Две лошади уже без всадников — рыцари взяты в плен или убиты? Что-то надо предпринять, пока их не перебили всех. К ним скакали гвардейцы генерала.

Склонившись к шее слона, он острием меча как стрекалом уколол того в шею, заставляя повернуть. Слон повиновался с протестующим воплем. Йомар направил его чуть в сторону от окруженных друзей, на верховых нападающих. Вскрикнули люди и заржали лошади, когда он врезался в толпу, расшвыривая всадников, как веточки. Йомар погнал слона дальше — пешие солдаты разбегались в панике, освобождая арайнийцам дорогу сквозь частокол стали. Рыцари бросились следом за Йомаром. Засвистели стрелы, направленные в Йомара и его слона, и зверь замотал головой и заревел, когда несколько их вонзилось ему в бок. Но от боли он лишь прибавил скорость, и впереди люди разбегались в стороны, открывая путь в пустыню.

Они вырвались из схватки — на свободу. Всматриваясь в летящую пыль, которая уже осела, оставив легкую дымку, Йомар видел вдали отступающие войска — некоторые в доспехах паладинов. Пикировали сверху и парили над ними лоананы, выводя арайнийскую армию из боя. Вернув меч в ножны, Йомар спрыгнул со слона навстречу ехавшим за ним всадникам. Как минимум троих не хватало: не видно было ни Раймона, ни Мартана. И где Дамион?

— Там, — выдохнул Лотар в ответ на вопрос, показывая в гущу схватки. — Что с другими двумя, я не знаю — может быть, отступают с остальными, но сэра Дамиона я видел. Но добраться до него не мог, он был окружен. Генерал Йомар, куда вы?

Йомар не ответил. Он изо всех сил бежал к гуще мечей и тел, выхватывая на бегу клинок.

Высоко над бурей и над битвой кружил красный дракон под чистыми звездами неба, глядя на то, что он сотворил. Туча песка таяла и оседала, и за ней видна была арайнийская армия, отступающая к порталу, через который пришла.

Удовлетворившись этим зрелищем, дракон взмыл еще выше и полетел к городу за холмами.

Солнце поднималось над пустыней, когда генерал Гемала вошел в тронный зал Йанувана, все еще в покрытой пылью и кровью броне, держа шлем под мышкой. Сопровождаемый столь же потрепанными и усталыми офицерами, он появился перед Халазаром без доклада, упал на одно колено и объявил:

— Все кончено, ваше величество! Славная победа на нашей стороне! Силы Трины Лиа полностью разгромлены. Те, кто не был убит и взят в плен, убрались с нашей земли, чародейством вернувшись в свою сферу.

— Должен вас поздравить, генерал, — протянул Мандрагор, небрежно опираясь о спинку Халазарова трона. — Вы необыкновенно изящно обратили в бегство армию неумелых и необученных юнцов.

— Это были достойные враги — мужи оружия.

— Младенцы оружия! — передразнил его Мандрагор. — Арайнийцы о войне понятия не имеют.

Генерал бросил на него злобный взгляд.

— Это настоящие воины, и мы, те, кто с ними сражался, очень быстро это поняли. И с ними были чародеи и крылатые чудовища вроде тех, что служат нашему царю. Но мы нанесли бы врагу еще больший урон, если бы нам не помешала какая-то странная песчаная буря: злое волшебство врага, быть может. А быть может, и нет, — добавил он, глядя Мандрагору прямо в глаза. — Хотя зачем бы кому-нибудь из наших чародеев мешать нам в битве.

— И в самом деле, зачем? — ответил Мандрагор с деланным недоумением. Про себя он кипел. «Идиот! Как он посмел первым напасть на войско Эйлии, превратив нас в агрессоров? Уж что мне меньше всего было нужно!»

Иногда предполагаемые союзники доставляли хлопот не меньше, чем враги. Как он и боялся, Синдра себя выдала: она своей волшебной силой дотянулась до темного холодного разума какого-то огненного дракона и послала его убивать Эйлию. Попытка провалилась, а изменница-арайнийка с тех пор застряла одна на Неморе, пробравшись через эфирный портал. Толку от нее теперь не было, и не стоило ожидать, что она вернется из своего изгнания. Синдра предпочла жить среди лоанеев, а не среди гуманоидов Неморы — ошибка, за которую ока еще поплатится. Люди еще могли бы уважать ее, но не драконий народ — эти к ней отнесутся с презрением, и вряд ли у нее за время изгнания улучшится характер. Но ему до этого уже дела нет. Произошло и худшее: Трина Лиа не только не появилась на Мере со своей армией, а оказалась под бдительной охраной на Темендри Альфаране, где за ней будут день и ночь следить величайшие волшебники среди драконов. От злости Мандрагор тихо зашипел про себя. Она же там может проторчать много лет, наращивая знания и мощь под их защитой и руководством. Но зато она хотя бы покинула Арайнию. Посмотрим, нельзя ли будет как-нибудь обмануть и защиту лоананов.

Он снова прислушался к докладу Гемалы.

— Мне пришлось спрыгнуть со слона и сражаться в пешем строю, — рассказывал царю генерал. — И все равно трудно было отличить врага от своего. Но мои люди выстояли, и весь наш народ возрадуется моей победе.

Глаза Халазара стали ледяными.

— Ты хочешь сказать — моей победе?

Коротко стриженная седая голова склонилась чуть не до земли.

— Разумеется, ваше величество.

— Мы довольны, — объявил царь, хотя ни в голосе, ни в лице его это не отразилось. — Ты должен быть за это вознагражден. Но… никогда не появляйся в нашем царственном присутствии в таком недостойном виде. Это неуважение.

Йомар медленно ехал по пустыне, мимо людских и конских тел. Над головой кружили стервятники. Как ни старался Йомар, но за всю ночь битвы ему не удалось найти Дамиона, а к утру стало ясно, что битва проиграна. В конце концов пришлось искать укрытие в заброшенном сарае. В последний раз, когда он смог сделать вылазку, ему предстало зрелище смерти и разрушения. Во всей округе, казалось, не осталось живой души. Жар солнца придавал телам, к которым он прикасался, обманчивое сходство с теплом живых, но никто не пошевелился, когда Йомар тряс его, и не проявил никаких признаков жизни. Некоторых уже похоронила песчаная буря, других он закопал сам, как смог. Уцелевшая армия исчезла — очевидно, ушла через портал, потому что больше в этой пустыне деваться было некуда. Без лоананов он не мог открыть туннель сквозь Эфир и вернуться на Арайнию. Он застрял здесь, как и те из его людей, кто остался в живых. Вся кампания обернулась грандиозным провалом. Халазар не устрашен и не свергнут, а только одержал очередную победу, и многих молодых арайнийцев Йомар привел сюда на гибель.

«Моя вина, — думал он. — Я их сюда привел. И все зря…»

Потом он нашел Дамиона.

Священник-рыцарь лежал на песке, окруженный мертвыми зимбурийцами. Открытые глаза смотрели без выражения, и Йомара он не заметил. Он дышал, и кровь из раны на голове запеклась на волосах.

Йомар остановился.

— Эй, Дамион! — негромко окликнул он.

Синие глаза закрылись, потом открылись снова.

— Привет, Йо. У меня на мече кровь, видишь, — сказал Дамион неразборчиво. — А эти люди убиты. Наверное, значит, я их убил. Странно, знаешь: ничего не помню…

Боевой шок. Некоторым так и не удается от него оправиться: они сходят с ума или страдают припадками и кошмарами всю оставшуюся жизнь. Наклонившись вперед, Йомар сильно его встряхнул.

— Очнись, Дамион, ты мне нужен! Дамион, слышишь?

Наконец священник вздрогнул и прохрипел:

— Да, слышу, все в порядке.

Краска вернулась на его лицо, и он сел.

— Ты первый, кого я живым вижу, — мрачно сказал Йомар. — Пошли посмотрим, нет ли еще уцелевших.

Сэра Мартана они нашли неподалеку. Белый плащ был залит кровью, лицо и волосы засыпало песком. Когда они подходили, он зашевелился и взглянул на них, не узнавая, потом закрыл глаза и застонал. Йомар глянул на рану у него в боку, где пробило броню, и покачал головой, посмотрев на Дамиона. Священник склонился возле Мартана и стал выполнять последний обряд. Когда он читал молитву, умирающий вдруг открыл глаза, таращась в небо.

— Вон там, там! — прошептал он растресканными окровавленными губами.

— Что? — спросил Дамион, наклоняясь к нему, но Мартан был уже мертв.

Йомар был мрачен.

— Я знал, что он погибнет.

Они с Дамионом огляделись. Неизвестный Рыцарь лежал недвижно возле Мартана, и тоже был весь окровавлен. Эта пара хорошо дралась, если все лежащие вокруг зимбурийцы пали от их мечей. Йомар наклонился поднять забрало Раймона. Дамион отошел в сторону — видеть юное лицо павшего рыцаря ему не хотелось.

Рубленая рана на голове болезненно пульсировала. Что же произошло? В памяти было пусто. Тел на песке было мало для всей армии. Арайнийцы отступили? Лоананы отнесли их в Арайнию или же их захватили в плен и отправили в Фелизию?

За спиной раздался крик, и Дамион оглянулся. Неизвестный Рыцарь, явно еще не собирающийся умирать, стоял лицом к лицу с Йомаром, который орал и размахивал руками. Шлем рыцарь снял, и Дамион застыл при виде лица под шапкой коротких светлых волос.

— Не могла я остаться! — вопила Лорелин, мотая головой и размахивая руками. — Нечего мне там делать было! Армии все нужны, кто может драться, ты сам так говорил. И я помню, Эйлия рассказывала, как королева Лирия оделась пажом и пошла в битву со своим принцем-рыцарем. И еще Эйлия говорила, что жизнь — как книга, только ее мы пишем сами. И я решила, что вот это в моей книге должно быть!

Йомар чуть ли не визжал:

— Ты с ума спятила? Тут же война! И ты здесь не останешься.

— Лори? — ахнул Дамион.

— Дамион! До чего ж я рада тебя видеть! — бросилась к нему девушка. — Я когда заметила, что тебя окружили, попыталась к тебе прорубиться, но меня стащили с лошади, и пришлось драться…

Лорелин осеклась, увидев Мартана, безжизненно лежащего на земле.

Йомар проследил за ее взглядом.

— Вот! — рявкнул он. — Он убит — видишь? Убит! Тут тебе не игрушки, это всерьез.

Лорелин побледнела как бумага. Медленно, шаг за шагом, подошла она к телу. Потом поцеловала юношу в лоб и накрыла ему лицо.

«Он теперь всегда будет молодым», — подумал Дамион. И тут ему в голову пришла другая мысль.

— Лори! Так это ты помогла ему убить всех этих зимбурийцев? — спросил он с ужасом.

— Пришлось, — ответила она. — Я не хотела, Дамион, но иначе они бы убили тебя.

Лорелин подошла к телам и присела возле них, склонив голову. Почти сразу слезы, не пролитые по Мартану, потекли у нее по щекам.

Дамион в изумлении покачал головой.

— Она — истинный паладин.

— Идиот она истинный! — застонал Йомар. — Разве ты не видишь, что это игра?

Дамион смотрел, как молится Лорелин по мертвым солдатам. Может быть, действительно она слегка играла роль — все жесты чуть преувеличены. Когда он подошел, она подняла к нему полные слез глаза.

— Дамион, я в самом деле не хотела их убивать! У меня не было выбора!

Почему-то ему стало немного легче: горе ее было настоящим. Ни один паладин никогда не хочет убивать, но ее огорчение было искренним, он слышал это в ее голосе. Пусть она проявила себя воином, но ее душевная чистота не пострадала от ее деяний. А для него такого облегчения от бремени нет. Он может стереть пятна крови с меча, но не из памяти. У него перед глазами навечно останутся лица навсегда молодых зимбурийцев.

Наконец Лорелин встала.

— Что мы должны делать, Дамион? Я боюсь взывать мысленно — любой чародей может меня подслушать, в том числе он.

— Ты права. Тогда лучше мысленной речью не пользоваться. Может быть, наши лоананы вернутся в поисках уцелевших.

— А может быть, и нет, — сказал подошедший Йомар. — Да, влипли мы, ничего не скажешь. Посреди пустыни — и без лошадей!

Дамион тупо посмотрел на него, потом огляделся. Вокруг во все стороны лежал только песок. Жалкие поля засыпала песчаная буря, изменившая пейзаж до полной неузнаваемости. Дамион стал смотреть на холмы, чтобы сориентироваться.

— Где наш лагерь? — спросил он.

Йомар прищурился.

— Должен быть к востоку отсюда.

Они двинулись в путь. Солнце поднялось выше, волны жара дрожащим воздухом прокатывались по дюнам. Пришлось остановиться и снять доспехи — жар и их тяжесть стали невыносимы.

Добравшись наконец до лагеря, они в отчаянии остановились.

Все палатки были сожжены и полузасыпаны песком, река и каналы захлебнулись грязью. Несколько сараев сгорело. И ничто не шевелилось: никого не было.

Йомар, осмотрев повреждения, тихо выругался.

— Есть несколько фляг с водой, надо бы их с собой взять. — Он выпрямился. — Придется уходить. Если повезет, найдем еще людей из нашей армии. Вдруг кто-то блуждает в песках. Не может же быть, чтобы всех убили или взяли в плен.

Позади раздался пронзительный рев. Обернувшись, люди увидели голову ипотрилла, высунувшуюся из-за невысокой дюны. Тварь поднялась на ноги, стряхнув с горбатой спины груду песка. Отряхнувшись, зверь повелительно хрюкнул, но не двинулся с места. Очевидно, был еще стреножен.

— Зато транспорт есть, — сказал Дамион, освобождая животное.

Зверь сразу бросился к оросительному пруду, забитому теперь мокрым песком, и стал шумно пить.

— Ты с этой скотиной управишься? — спросил Йомар.

— Надеюсь. Хорошо бы Эйлия здесь была, она с животными находит общий язык.

— Вот только еще одной бабы мне здесь не хватало. Ладно, пошли.

Ипотрилл был согласен нести людей, хотя сначала слегка поворчал. Собрали всю уцелевшую провизию, уложили на широкую спину, и еще для двоих место осталось. Дамион шел у головы животного: ни узды, ни повода не было, потому что зверем должны были управлять немереи. В конце концов Дамион уговорил его идти, подманивая торбой с провизией. Вытянув длинную шею, ипотрилл пошел за ним.

— Куда идем, Йомар? — спросил Дамион.

— Только в одно место можно пытаться пробиться. Рабы говорили, что далеко в этой пустыне есть оазис, место, где всегда зелено, идут дожди или не идут. Считается, что это там, где лежат развалины города Мохары и полно естественных колодцев. Время от времени рабы сбегали и уходили через пустыню — мы их никогда больше не видели. Кто говорит, что они погибали от жажды, кто — что вообще там города никогда не было. Но из лоананов некоторые говорят, что видели зеленое пятно в пустыне. Может быть, это настоящий оазис, даже если никакого брошенного города там нет. Считается, что это к западу отсюда.

— Долгий путь — через всю пустыню.

— Другого нет. На север и на юг — точно только пустыня, а на запад — Халазар.

И они медленно двинулись в дюны.

К полудню жара стала невыносимой.

— Повяжите чем-нибудь головы, — велел Йомар. Он спешился, и его место на спине ипотрилла занял Дамион. — А то эта ваша белая кожа подрумянится коркой.

Процессия двинулась, и Йомар снова принялся отчитывать Лорелин:

— Ну ты и придумала — сюда заявиться, где так опасно! Убил бы прямо.

Дамион не смог сдержать улыбки.

— Да, тогда уж точно никаких опасностей. А скажи, Лори, как ты это устроила? Как достала доспехи Раймона?

— Он сильно пострадал, когда упал в Пустошах, и целители сказали, что у него что-то в спине вышло из строя, и нужны недели, чтобы привести в порядок. Так что я надела его доспехи и заняла его место.

— Ага, а то я удивлялся, как он так быстро вернулся в строй. Я к нему заходил незадолго до того, и он лежал пластом и страдал от боли.

— Так и было. Это меня ты видел на турнире. Поначалу я только хотела показать Йо, что умею сражаться верхом, а потом хотела снять шлем и объявиться. Но сообразила, что он тогда все равно меня не возьмет. А уж обманув всех один раз, я смогла это сделать и еще раз. Правда, мне пришлось посвятить в тайну Раймона. Он был рад, что кто-то займет его место — переживал, что из-за его оплошности у Йомара на одного рыцаря меньше. Мы взяли клятву с целителей, и пришлось сказать еще Мартану и Лотару, но никому больше.

— Но… — У Дамиона голова шла кругом. — Лори, это же значит, что тебя тоже посвятили в рыцари на Мелнемероне. Посвятили под чужим именем!

— Нет, Эйлия окрестила меня «сэр Неизвестный Рыцарь», как попросил ее Раймон.

Йомар не унимался:

— Из всех дурацких, безмозглых…

— Йо, без толку, — перебил его Дамион. — Ей придется здесь остаться, потому что нет способа отправить ее обратно.

Йомар от души выругался. Они с Лорелин продолжали еще пикировать друг друга, и Дамиона их остроумие всерьез достало. Ипотрилла, очевидно, тоже, поскольку он свои негативные чувства выразил явно — два раза остановился, и пришлось его приводить в движение кнутом и пряником.

С каждой минутой становилось все труднее. Воду следовало сурово экономить, и уже каждому грезились озера и ручьи, кувшины с ледяной водой. Рты пересохли, в горле у всех першило, губы и языки распухали. Все уже молчали, и слышалась только поступь широких копыт ипотрилла. Пылающая ярость солнца на песке жгла глаза. Лорелин растянулась вдоль горба животного, полузакрыв глаза, и кожа у нее покраснела от солнца там, где в импровизированном тюрбане были щели. Дамион скорчился на мешках, содержащих скудные припасы, и, прищурясь всматривался в горизонт.

«Оазис, — думал Дамион, пытаясь представить его себе. — Деревья. Растения. Вода… вода…»

Он медленно погрузился в полубессознательное состояние и снова будто перенесся в сады Халмириона. Повсюду ароматные цветы, кустарники, деревья и — мучительные — звуки фонтанов, музыка играющей воды. На краю фонтана сидит Эйлия, лицо ее в обрамлении цветов, а глаза большие и нежные и странно полны надежды, и глядят они в его глаза… Дамион попытался с ней заговорить, и она растаяла вместе с садом — пустынный мираж.

Солнце спускалось мучительно медленно. Поднялся ветер, горячий и сухой, закружил песок у гребней дюн, бросая в лицо людям. Дамион очнулся от ступора, когда ипотрилл внезапно дернулся. Споткнулся, сейчас рухнет? Дамион посмотрел вниз — животное паслось.

Вся земля вокруг была укрыта жесткой травой, острыми былинками. Впереди раскинулась плоская равнина, истыканная колючими кустами и приземистыми скрюченными деревьями. А вдали — какое-то темное шевеление…

— Оазис, — просипел Дамион.

Лорелин встрепенулась, моргая.

— Уже недалеко, — так же хрипло ответил Йомар.

Солнце уходило за горизонт, огромное, красное, под облачной грядой, и на пустыню быстро опускалась ночь. Холодный ветерок зашевелил жесткие листья и ветви мелких чахлых деревьев. «Недалеко, — думал Дамион. — Недалеко…»

И тут ипотрилл взметнулся на дыбы с таким ревом, от которого ночь содрогнулась. Лорелин с воплем свалилась на землю. Йомар повернулся с проклятием, а Дамион спрыгнул на землю рядом с ним и пытался успокоить животное.

Ипотрилл упал на узловатые колени, и Дамион увидел торчащие у него из шеи стрелы.

— Прячься за ним! — крикнул Йомар, рванув Лорелин к себе.

Рев зверя сменился затихающими стонами, и шея вытянулась на песке. Не успели путники спрятаться за ним, как пустыня зашевелилась человеческими фигурами. Они выпрыгнули из-за камней и кустов будто по волшебству: темнолицые, вооруженные луками, копьями и кривыми ятаганами.

Раздался голос, и Йомар вздрогнул и встал. Он закричал в ответ на том же языке, и Дамион понял, что понимает его: это был элейский, но с каким-то странным и сильным акцентом. А люди эти были мохарцы.

Йомар, продолжая разговор, зашагал к ним.

— Все хорошо, — услышал Дамион, — все в порядке! Мы все вместе — мохарцы.

Дамиону показалось, что последняя фраза прозвучала ритуально.

— Откуда вы идете? — раздался оклик.

— Из пустыни. Мы ехали на спине этого зверя.

— Что за зверь? Мы приняли его за одного из демонов Халазара.

— Это не мохарец! — заявил кто-то другой. — Это дух, джинн. Он ездит на чудовищах…

— Ай! Джинн!

— Перестаньте! — рявкнул Йомар. — Я человек, такой же, как и вы!

— Кто с тобой? — спросил первый голос.

Дамион и Лорелин встали и осторожно глянули на вооруженных людей, все еще направляющих на них копья и луки.

— Это мои друзья… — начал Йомар, но его перебили:

— Бледнолицые! Это зимбурийцы!

Копья подались вперед.

— Нет! — крикнул Дамион и сорвал с головы повязку, показывая светлые волосы. Лорелин последовала его примеру.

— Он не зимбуриец, и женщина тоже, — сказал Йомар.

— Женщина? — Темнокожие воины сгрудились вокруг. Вид у них был страшноватый: все в черной коже, с ожерельями из звериных когтей и зубов. — Мы думали, оба мужчины.

Их прервал рев ипотрилла, который забил длинным хвостом по песку. Люди отпрыгнули, но зверь уже застыл, и кровь его впитывалась в песок. Дамиону стало жаль это создание, привезенное со своей мирной планеты воевать в чужом мире. Но тут же его внимание вернулось к мохарцам.

— Это он! Я его знаю! — крикнул предводитель, показывая на Йомара. — Это Йомар из Фелизии! Полукровка!

Говор прошел по толпе. Предводитель мохарцев шагнул к Йомару и выразительно сплюнул ему прямо под ноги.

— Вон, собака! Змея! В твоих жилах — кровь зимбурийцев, и ты дерешься под их знаменами! Предатель! — заорал он, оборачиваясь к своим людям. — Это полузимбуриец, холуй, орудие Халазара, предатель мохарского народа! Он вступил в зимбурийскую армию и сражался за них. Халазару нужны такие людишки — шпионы и предатели, недостойные имени мохарцев! — Он снова обернулся к Йомару: — И тебя, ублюдок-полукровка, послали сюда шпионить за нами? Ты сбежал — это ты сейчас будешь рассказывать? И ты уйдешь с нами в наши укрытия, притворишься другом, а потом побежишь доносить своим хозяевам, где мы? Этого не будет, предатель. Мы тебя убьем с твоими друзьями-шпионами!

Наступило короткое молчание. Дамион и Лорелин задержали дыхание.

— Ты — сын свиньи, — отчетливо сказал Йомар.

Дамион закрыл глаза, думая, насколько это больно, когда тебя проткнут копьем.

— Сыном свиньи назвал я тебя! — гаркнул Йомар. — Легко тебе говорить — тебе, свободному, никогда не жившему в провонявшем всеми болезнями трудовом лагере! Что ты знаешь о страданиях рабов? Я не просился в их армию — меня взяли силой, меня поработили и бросили на арену для развлечения! И там я сражался за всех мохарцев — побеждал всех зимбурийских гладиаторов, что против меня выставляли. Там я был мохарцем — символом, чтобы зимбурийское отребье видело тех, кого им никогда не уничтожить. Духом Мохары! — Йомар выставил грудь вперед и гордо поднял голову, бросая вызов даже при виде наставленных в него копий. — Когда они увидели, что могут только меня убить, они решили казнить меня публично. Я был готов умереть, но меня выкупила армия…

— Ты должен был отказаться повиноваться им и умереть с честью! — зарычал предводитель.

— Глупец! Зимбурийцы хотели моей смерти — они хотят смерти всех нас! Вот почему я выбрал жизнь — чтобы драться с ними и дальше. Я знал, что придет день — и я дезертирую, проберусь на корабль, убегу к своему народу. Подниму восстание и вернусь во главе его. Я — мохарец, говорю тебе, а мы, мохарцы, не задираем лапки кверху и не подыхаем. Мы бьемся — и остаемся жить.

Люди стали переглядываться, некоторые неуверенно.

— И я дезертировал, — продолжал Йомар. — И я вернулся — во главе армии. Армии, слышишь? И мы только вчера дрались с проклятыми зимбурийцами.

— Это правда — мы видели в пустыне следы битвы, — подтвердил один из воинов. — И странные огни в небе.

— Но кто за тебя сражается? — спросил другой. — Шурканские повстанцы или люди Содружества?

Йомар задержался с ответом, соображая, сказать правду или ему не поверят. Сам он сомневался во всех старых сказках — теперь пришла его очередь встретиться с недоверием.

— Я удрал из Зимбуры, — медленно сказал он, — в страну, которая называется Тринисия.

Громкий ропот прошел по толпе воинов.

— Да — Тринисия! — крикнул Йомар, перекрывая голоса. — Она существует, и существует Элдимия, земля богов. Я был и там, и там, узнал эти страны и их народы.

— Ты лжешь.

— Лгу? Посмотри на зверя, которого вы убили, — ты видел когда-нибудь такого?

И опять неуверенное бормотание людей. Наконец снова заговорил предводитель.

— В Тринисию и Элдимию мы всегда верили и верим. А сомневаемся — в твоих словах, полукровка. Если ты лжешь, то ты кощунствуешь против богов. Но мы посмотрим. Сейчас мы отведем тебя и твоих спутников в оазис и там решим вашу судьбу.

10. ЛЕТУЧИЙ КОРАБЛЬ

Имперский дворец, как показалось Эйлии с первого взгляда, должен был внушить благоговение даже лоанану. Адамантиновая крыша парила на такой высоте, что под хрустальным сводом главного зала собирались небольшие облачка и висели белой дымкой. Дворец стоял на пологих холмистых лугах к северу от города драконов, но Аурон объяснил Эйлии, что все сооружение может быть поднято на воздух левитацией и даже перенесено в другие миры Империи, если Орбион выполнит соответствующий обряд. Однако сейчас, входя в широкие хрустальные двери, Эйлия опустила голову и почти не обращала внимания на окружающее. Вести от немереев Арайнии пришли ужасные: ее миротворческие силы подверглись бешеной атаке зимбурийцев и были разгромлены, выжившим солдатам пришлось спасаться в Эфир с помощью лоананов, и многие молодые бойцы были убиты или взяты в плен. План напугать Халазара обернулся катастрофой. Лоанан сообщил, что Дамион и Йомар не найдены среди убитых и по улицам с прочими пленными их тоже не проводили. Но и на Арайнию они не вернулись. Лоананы не могли связаться с ее друзьями, не выдав врагу их местонахождения. Некоторые драконы пытались провести поиск через Эфир, но безрезультатно, и вынуждены были отступить под натиском огненных драконов Морлина.

И еще Аурон ей сказал:

— Молодой Раймон на Арайнии заявил, что скрылся и вместо себя позволил отправиться на Меру Лорелин.

— Лори тоже там!

«Как это на нее похоже — сбежать и воевать вместе с мужчинами! Смелый поступок, доблестный — это мне надо было сделать, если бы я стоила того почета, что мне оказывают люди».

— Она не вернулась. И она тоже не убита, значит, может быть сейчас с Йомаром и Дамионом. На Арайнии она оставила записку, что это ты ее вдохновила: ты ей сказала, что жизнь — это книга, которую пишет сам живущий.

«Значит, это тоже на моей совести».

По крайней мере ее друзья живы — сейчас. Если бы только она могла убедить другие миры Империи встать на ее сторону в битве против Мандрагора и Халазара! А до тех пор ее друзья должны затаиться и ждать, рискуя каждый миг попасть в плен, оставаясь на территории врага. И она ничего не может сделать. Эйлия глянула на шкатулку с Камнем Звезд, которую несла с собой, и стиснула ее в ладонях. Но никакого движения силы в ней не ощутила.

Огромный хрустальный зал был заполнен самыми разными созданиями. Ум Эйлии, угнетенный несчастьем, начал наконец-то что-то воспринимать и узнавать существа из древних легенд: дриады, сильфиды, гномы, фейри, амазонки. Были здесь и люди-животные, принявшие здесь, в этом огромном пространстве, свои естественные формы: кицунэ, тануки, пьюки. Эти последние были похожи на маленьких изысканных лошадей, более хрупкого сложения, чем кони Арайнии, и глаза их светились разумом. Громадная птица, больше Талиры, сунула голову под крыло с бронзовыми перьями. Рядом с ней находилось существо с телом льва, крыльями птицы и головой женщины. Эйлия видела множество таких изображений на воротах больших имений, но эта была не из камня — живая плоть и еще перья и мех. Лицо ее было яростно-красиво, с золотыми глазами и путаницей бронзовых волос, как львиная грива.

Идя со своей охраной по бесконечному пролету, Эйлия старалась не таращиться на окружающих ее существ. Был здесь и Мирмеколеон, и его мохнатая голова млекопитающего странно контрастировала с шестью многосуставчатыми ногами и хитиновым панцирем на теле, и Кетцалькоатль со змеиным телом, украшенным радужными зеленоватыми крыльями и перистым гребнем, похожим на церемониальный убор в волосах. В одной из соседних камер плескалась морская вода, и за хрустальной стеной плавали океанические создания — дельфины, макары и водные драконы. Были и другие существа, которых Эйлия не узнала, — посланцы неисчислимых чужих миров. Все они внимательно смотрели на Эйлию в полной тишине, пока она шла с Ауроном, Талирой и Фалааром. Наверняка они интересуются, действительно ли она та, о которой говорят пророчества. А может быть, они не верят в древние предсказания?

Она подняла глаза к возвышению в конце зала.

— Это и есть небесный император? — шепотом спросила она Аурона, который шел рядом с ней в драконьем облике.

На возвышении стоял драконий трон Талмиреннии — громадное каменное кресло, укрытое листовым золотом, и извилистые изображения небесных драконов образовывали его спинку, боковины и подлокотники. А на троне сидел человек — старый, высохший, с белой бородой, водопадом спадающей на грудь. Одет он был в золотую мантию, вышитую серебряными драконами и звездами, и высокая корона кованого золота покоилась у него на голове, Но тело казалось слишком хрупким для всех этих украшений. Искривленные руки с выступающими венами дрожали на резных головах драконов, образующих подлокотники, и только глаза, синие и ясные на изборожденном морщинами лице, казались живыми. Шесть имперских драконов выстроились по бокам трона.

— Это он, — ответил Аурон. — Орбион, повелитель драконов и император императоров. Он принял облик человека в знак расположения к тебе, но он действительно так стар, как кажется. Ему почти тысяча пятьсот меранских лет. И изменение облика требует от него напряжения.

— Тогда он должен перекинуться обратно, — предложила Эйлия огорченно. — Я не хочу, чтобы он из-за меня терпел неудобства.

— Нет, это обычай императора неба — менять форму, входя в какой-нибудь мир. Он обращается в подобие тех, кто там живет, а предоставляя аудиенцию, он принимает образ того, кто ее просил. Этот обычай император будет соблюдать, как бы ни было ему трудно. И он не хочет проявлять слабость перед отступниками среди лоананов. Это — демонстрация его мощи.

Они тем временем дошли до помоста, и все, в том числе Эйлия, сделали жесты повиновения, присущие их расам.

— С благополучным прибытием, — произнес сухой старческий голос. — Насколько я понимаю, ты хотела бы говорить с этими посланцами миров. Желаешь ли ты обратиться к собранию сейчас, принцесса?

Эйлия поклонилась и обернулась к созданиям, нервно прокашлялась и начала подготовленную речь. Она уже привыкла обращаться на Арайнии к большим аудиториям, но никогда еще не говорила перед столь многочисленным собранием. Перед таким странным собранием разных существ, из которых лишь немногие хоть как-то были похожи на людей.

— Народы Империи! Я — Эйлия Элмирия с планеты Арайния, долго жившей изолированно от ваших миров. Мой народ желает воссоединиться с вами и видеть восстановление мирной торговли между нашими планетами.

Бронзовая птица вытащила голову из-под крыла, и Эйлия поразилась, увидев, что лицо у нее было человеческое, хоть и с резкими чертами.

— Почему вы были отрезаны? — спросила птица пронзительным голосом.

Эйлия не предвидела, что придется отвлечься от выученного текста, и несколько мгновений помедлила с ответом.

— Люди Меры сами отделились, заявив, что не хотят иметь дело с магией или с иными мирами. Лоананы в мудрости своей решили дать человечеству время пожить одиноко, а элеи Арайнии положили разделить изоляцию меранцев, а не изгонять тех мереев, что жили на их планете. Но с моим появлением лоананы объявили, что мы готовы вернуться в небесный союз, если вы все на это согласны.

— И это ты, та, которую зовут Трина Лиа? — спросила какая-то сильфида. Собрание шевельнулось.

— Да, это я, — ответила Эйлия и подумала: «И что дальше?»

Сильфида подошла ближе. Она была высока и худощава, одета в белое, и две пары крыльев переливались перламутром. Сильфида раскрыла их полностью, будто салютуя.

— Мой народ долго тебя ждал. Если ты та, о которой говорит пророчество, мы рады тебе. — Она присела в реверансе, коснувшись земли кончиками крыльев. — Слыхала я, что ты сокрушишь приспешников Валдура раз и навсегда.

— Вы не поняли, — быстро сказала Эйлия. — Я пришла предотвратить войну, защитить все народы от любых нарушителей мира, которым мы сейчас все наслаждаемся. И не хочу ничего плохого тем, кто желает жить в согласии с другими.

— Ты лжешь! — загремел чей-то голос.

Эйлия, разинув рот, уставилась на шагнувшего вперед дракона. Он сверкал красной чешуей, и на минуту девушке в ужасе показалось, что это Мандрагор в драконьем обличье. Но потом она увидела, что этот дракон побольше, и грива у него темная, а не светло-коричневая.

— Это Торок, царь драконов Земли, — шепнул ей Аурон.

Эйлия вежливо склонила голову, как монарх, приветствующий монарха.

Красный дракон приблизился скользящей походкой, как крадущийся к добыче кот. Сернистого цвета глаза сузились.

— Так это и есть то создание, о котором ты говорил? — обратился он к Аурону. — И оно ждет, что я склонюсь перед ним?

— Нет. И если ваше величество не может найти в себе запасов вежливости, чтобы обращаться к Эйлии прямо, то можно было бы хотя бы называть ее «она», а не «оно», — ответил Аурон резко.

— Она — человек. Моим народом человек править не будет!

— Кажется, ты глубоко презираешь людей, и все же ты настаивал, чтобы мы приняли лоанеев, — заметил Аурой.

Красный дракон зарычал в ответ:

— В них — кровь наших предков. И эту кровь следует уважать, сколь бы низок ни был сосуд. У Эйлии и ее народа такой связи с нами нет.

— Откуда ты знаешь, что она происходит не от лоананов? Мне это кажется вполне вероятным.

— И ты можешь представить доказательства?

— Естественно, нет, и какая разница? В пророчествах не сказано, что обладатель Камня должен быть драконьей крови.

— Есть еще один претендент на титул, — возразил Торок. — И в его жилах течет кровь не только архонов, но и лоананов.

— Мандрагор! — прошипел Аурон.

— Ты отрицаешь его происхождение от архонов?

— Нет, меня беспокоит его личная биография. Он — отщепенец и ренегат худшего сорта.

— И все же я и многие из моего народа выбрали бы его владеть Камнем ради его драконьей крови. Валеи уже выбрали его своим вождем и будут в мире с нами, если мы тоже его признаем. — Желтые глаза царя драконов снова повернулись к Эйлии. — А вот такой мелюзге не подобает править Звездной Империей.

Аурон заслонил Эйлию собой, опустил голову:

— Торок, ты говоришь как сопливый юнец, не как царь. Размер значения не имеет.

— Мудро допустить, чтобы подобное создание правило всей Небесной Империей? Ты видел, как эти люди сами собой управляют? У них же бесконечные войны.

Этого Эйлия уже не могла вынести.

— Я не желаю править! — крикнула она. — Не хочу начинать войн, хочу только, чтобы все жили в мире!

— Мы всегда желали жить в мире со всеми созданиями вселенной. Вот почему мы всегда делились с людьми знанием. И если они обратили наше знание на службу безумию, нашей вины здесь нет.

— Они были слишком молодой расой для того учения, которое твой народ им дал! — возразил Аурон. — Поэтому виноваты не они, а вы. С тех пор они стали мудрее.

— Мудрее? — фыркнул дракон. — Они теперь так же не способны ее воспринять, как и тогда. Вот почему мы давным-давно смешали нашу кровь с их кровью, чтобы создать расу получше. И то же до нас сделали архоны. Но вы, остальные лоананы, обратились против нас и против лоанеев. Вы рассеяли их среди звезд, их, существ нашей крови. Вы позволили слабым людям восторжествовать над мудростью и мощью.

— Вы создали расу чудовищ, — сказал Аурон, — относившихся к прочим людям жестоко и презрительно. Мы лишь исправили вашу ошибку и освободили людей из рабства лоанеев.

Красный дракон нагнул голову и зарычал:

— Если эта твоя Трина Лиа — истинный предводитель, она встретится с Морлином в смертельном поединке, как принято у лоанеев, чтобы определить, кто истинный наследник. Разве не о таком говорят пророчества людей? Скажи им, зачем ты пришла, человек! Ты хочешь пойти войной на Морлина и на лоанеев!

— Нет! Сын Неба! — Эйлия обернулась к императору, назвав его официальным титулом. — Я пришла лишь просить твой народ помочь моему в нашей борьбе против аватары Валдура. Я прошу помощи, чтобы не допустить войны!

Живые глаза на древнем лице смотрели бесстрастно.

— Не мне давать ответ, принцесса, — произнес старый, высохший голос. — Право ответа принадлежит этим существам, эмиссарам различных миров и звездных государств. Сторонники Валдура поклялись встать против нас и пойти войной, если мы вмешаемся в дела людей, примем чью-то сторону.

Высокая женщина в броне шагнула из толпы и опустилась на колено.

— Сын Неба, все расы, несущие в себе кровь людей, согласны вот в чем: мы принимаем эту женщину как ту, о которой говорили пророчества. И мы принимаем людей Меры как наших кровных братьев, которым нужна помощь.

И Хада-кицунэ шагнул из толпы вперед. Он оставил свой истинный вид ради человеческого облика — признак поддержки Эйлии.

— Мой народ также считает людей своими родичами, ибо давным-давно наши предки жили в одном и том же мире, и кровь людей смешалась с нашей, поскольку мы умеем принимать их облик. То же самое говорят наги и ликантропы, тануки и кошкодаки, пьюки и силки. Но мы не ведаем искусства войны и не можем надеяться на победу над союзниками Морлина. Есть в Империи расы подревнее наших, которые помнят битвы против валеев, и нам нужна их помощь, чтобы достичь успеха.

Царь драконов Земли прыгнул вперед и закричал, бросая вызов:

— Я буду говорить от Морлина и народа его! — Желтые глаза Торока, устремленные на Эйлию, сузились в щели. — Это человеческое создание нами командовать не будет!

За его словами Эйлия почувствовала скрытое дыхание враждебности — предназначенное только ей.

— Я не командую вами, — ответила подавленная Эйлия. — Я только прошу вашей помощи.

— Ты просишь нас нарушить мир и пойти воевать с нашими сородичами!

По толпе посланников прошел ропот. Шагнул вперед мантикор — большая тварь со светло-коричневым мехом, с почти человеческим лицом и мохнатым суставчатым хвостом.

— Мы не станем воевать даже с теми, кто не нашей крови! — взревел мантикор, разинув пасть так, что Эйлия увидела острые зубы в несколько рядов, как у акулы. — Зачем нам идти против этого принца Морлина? Что он такого сделал?

— Многое, — ответила Талира. Она вылетела вперед и зависла над собранием. — Но куда важнее, что он собирается делать дальше. Он хочет править валеями и расплодить еще больше лоанеев, подобных ему, чтобы бросить вызов нашей Империи и занять место Орбиона.

— А почему бы и нет? — спросил Торок. — Разве он хуже вот этого ничтожного создания?

— Но я не хочу править! — снова вскричала Эйлия. — Никогда у меня не было такого желания!

Император опустил на нее взгляд.

— Судьба обладающего Камнем — править после меня. Не вечно мне царствовать. Я много веков ждал твоего прихода: архоны недвусмысленно сказали, что править будешь ты. И мудростью своей они предусмотрели это за много столетий до сего дня. Трина Лиа станет принцессой Звезд, правительницей Небесной Империи. Именно поэтому я построил этот трон, вырезанный в подобие моего народа, но по форме подходящий твоему. Человеческий трон для правителя-человека.

— Откуда ты знаешь, что она и есть та, кому надлежит его занять, о император? — заревел Торок, и все присутствующие драконы Земли показали огромные зубы. Имперские драконы на помосте зашипели в ответ, и крылья их захлопали, как знамена на внезапном ветру.

— Мир! — велел император. Хотя его человеческий голос был слаб, сила не ослабевшего разума заставила замолчать всех. — Принцесса, возможно, тебе надлежит представить собранию доказательства своих прав. Покажи всем, что попало в твои руки.

Солнце скрылось за огромным диском Альфарана, и синеватый мрак, подобный тени вечера, заполнил зал. Эйлия подняла алебастровую шкатулку.

— Смотрите же! — провозгласила она. — Вот Камень Звезд!

И она вынула драгоценность из футляра.

Луч света ударил из Камня, пронизывая туман плененного облака, вылетел из хрустального свода высоко над головой. И в нем взмыла фигура, похожая на летящую птицу — птицу огня, и взмыла она из глубин Камня. Она тоже взлетела к облачной кровле и скрылась с глаз. То самое знамение, которое видели арайнийцы, когда Эйлия приняла свой трон — Камень подтвердил выбор владельца. Посланники зашевелились, и благоговейный говор взметнулся, как шум моря, отражаясь от адамантиновых стен. Макары в водяных камерах подняли из воды слоновьи головы и затрубили.

— Это знак! — воскликнул один из драконьих монархов. — Знак! Эйдолон из Эфира — это сам Элмир!

Царь земных драконов проворчал в ответ:

— Или знак, или колдовской фокус. Откуда нам знать? И если даже она и есть Предсказанная, так что с того? Это подтверждает лишь, что ты пришла принести войну, как гласит пророчество. И мне не нужна ни война, ни ты! — Торок встал на дыбы, расправив багровые крылья. — Морлин хочет для нас свободы, и мы свободны!

— Свободны! — воскликнула Талира. — Назовешь ли ты свободным того, кто продал душу Темному? И если вы не поостережетесь, такова же будет и ваша судьба! И даже разговоров о свободе тогда не будет!

— Морлин не хочет войны, — ответил красный дракон. — И я пришел передать его слова. Он просит Трину Лиа прибыть на его родную планету Немору для переговоров. Сам он к ней не придет, поскольку его жизни слишком часто грозила опасность от ее союзников, но гарантирует ей безопасность, если она явится.

— Об этом и речи быть не может, — решительно ответила Талира раньше, чем Эйлия успела заговорить.

— Видите? — обратился Торок к собранию. — Его предложение отвергнуто. Если будет война, то не по вине принца.

Император Небес встал.

— Мы обо всем подумаем, — объявил он, — и все соберемся здесь завтра к вечеру и посмотрим, удастся ли нам достичь согласия.

С этими словами он спустился с трона в сопровождении имперских драконов, ясно давая понять, что аудиенция окончена.

— Ну вот, я все провалила! — сказала Эйлия Аурону и Талире, сидя с ними в саду возле гостевого дома.

— Но ты попыталась, — ответил дракон, — и это важно. Никто не скажет, что ты не хотела решить дело миром.

В саду было полно народу, и все — такой неземной красоты, что больше похожи были на ожившие изваяния, чем на людей. Женщины — все молодые, с кожей как безупречный фарфор, мужчины — как идеальные герои, высеченные в мраморе. Лоананы, как правило, предпочитали принимать облик особей молодых и стройных, когда перекидывались в обличье других видов. Но теперь уже Эйлия к этому привыкла, и глаза ее едва останавливались на них. Только Аурон по-прежнему перекидывался пухлым небольшим человечком — наверное, чтобы Эйлии было проще. Огненная птица в своем истинном обличье сидела на спинке каменной скамьи, где расположились Аурон и Эйлия. Здесь же был и Хада-кицунэ — в истинном облике. С ними были еще две змеи побольше питонов, с капюшонами, которые они умели надувать и убирать, как кобры, и создание с черным мехом, чем-то похожее на обычного кота, только ростом с леопарда.

— Ну вот! — воскликнула Талира, кося на Аурона рубиновым глазом. — Вот еще один, за кем нужно присматривать, — царь Торок? Он явно приспешник Мандрагора.

— Он говорит не за всех лоананов, принцесса, — успокоил Эйлию золотой дракон. — Даже не за всех драконов Земли.

Она посмотрела на Аурона.

— Получается, что мы с Мандрагором раскололи твой народ? Мне очень жаль, Аурон.

— Нет, принцесса, этот раскол очень стар. Восходит ко временам, когда мой народ только начал жить рядом и смешиваться с твоим.

— Тогда я должна убедить Торока, что ничего плохого не замышляю.

— Боюсь, вряд ли получится, — ответила Талира.

— Фалаар, а твой народ ничего не может сделать? — спросила Эйлия херувима. Он лежал в позе сфинкса на мшистой земле, подняв голову.

И голос его был мрачен.

— Когда в последний раз мой народ пошел воевать, само лицо Небес затмилось. Мы боимся того, что может случиться, если мы выступим снова против сил Валдура. Боимся мы не за себя — для нас нет большей чести, чем пасть в бою, — но миры людей будут опустошены чародейными силами, которые мы пустим в ход.

— Ты говоришь о возможности новой Катастрофы? — спросила Эйлия.

— Да, этого мы и боимся. И потому мы смотрим и ждем, и сторонники Валдура смотрят и ждут, а в ваших маленьких мирах идут войны. Но они — ничто по сравнению с тем разрушением, что могло бы случиться, вступи в войну наши силы.

Эйлия в отчаянии обернулась к Аурону:

— Неужели ничего нельзя сделать? И даже император ничего не может?

— Он прожил более тысячи твоих лет, и сила его и власть уже не те, что были когда-то. Тело его слабеет, и вряд ли много пройдет времени, пока он уйдет в Эфир и умрет. Наши враги это тоже знают. Он сделает все, что в его силах, но он не господин своих народов, а слуга.

— Все расы, в которых есть кровь людей, поддержат Эйлию во всем, что она сочтет нужным сделать, — сказал Хада, глядя на кошкодака и двух наг. — И Чукала, королева мирмеколеонов, заявила, что она на стороне Эйлии: она как ульевое создание симпатизирует правителю-женщине. Ее народ, конечно, последует за ней. И херувимы с нами, и огненные птицы. Но мантикоры не на нашей стороне, а остальные еще не решили. Боюсь, что войны не избежать, — заключил он, качая головой. — Не только лоананы расколоты, но вся Небесная Империя.

— Будь проклят этот Мандрагор! — зло сказала Талира. — Что он надеется от всего этого выиграть?

— Если бы я только могла отправиться к нему и поговорить с ним, как он просил! — вздохнула Эйлия. — Может быть… может быть, я бы его убедила.

— Слишком опасно, — отрезала Талира.

— Я могла бы отправиться в виде эфирной проекции, как к Халазару.

— Нет, дитя. Ты не понимаешь, насколько опасен Мандрагор, насколько изощрен и убедителен может он быть. Я даже не столько его силы боюсь, а хитрости и коварства. Жертв своих он ловит в паутину слов — не лжи, но полуправды. Не говори с ним!

— А что, если нам с ним встретиться здесь?

— Сюда он не придет, — ответила Талира. — Он скажет, что лоананы ему уже угрожали и здесь ему находиться опасно. Я его знаю! Он тебе это предложение сделал нарочно, зная, что ты должна будешь его отклонить. Теперь выходит, что он ищет согласия, а ты надменно рвешься к войне. Можно прямо сейчас начинать готовиться к битве.

— Конфликт звезд! — Аурон покачал головой. — Он может превратиться во вторую Войну Небес.

Эйлия встала.

— Извините, мне надо отдохнуть. День у меня вышел долгий и довольно тяжелый. Я очень устала.

Талира согласилась:

— Да, уже поздно, и тебе нужен отдых. Завтра еще очень много дел.

Эйлия оставила их и медленно пошла к гостевому дому. Ее переполняла боль за погибших в бога. Даже если придумал все Йомар, утверждала план она, и ответственность на ней. Таких битв больше быть не должно.

Звезды горели над головой, большие, яркие и чужие: старых знакомых созвездий, сопровождавших ее в прежних странствиях, здесь не было видно. А эти странные звезды, казалось, глядели на нее — как глаза: внимательные, они будто судили, будто измеряли ее. Какое бы решение ни приняли народы Империи, результатом будут неимоверных масштабов страдания и муки.

«Этого не должно быть, — подумала Эйлия, охватываемая ужасом. — Это я всему причиной, все случилось только потому, что я — это я».

Она склонила голову под лучезарным взглядом звезд.

Еще пока она слушала разговоры других, у нее начал складываться замысел. Но чтобы действовать согласно ему, ей придется собрать все свое мужество и всю мудрость, какая есть, потому что на этот раз ее действия определят не одну только ее судьбу, но бессчетное количество судеб. Ей вспомнились ее собственные слова, те слова, которыми она вдохновила Лорелин: «Жизнь — книга, разница лишь в том, что пишут ее те, кто в ней живут. Они решают, что случится и как все кончится».

Эйлия огляделась, войдя в прихожую. Никого. У нее наверняка есть стража, охранники, перекинувшиеся во что-нибудь безобидное. Но она тоже может сыграть с ними шутку: не перекинуться, этого она пока не умеет, но замаскироваться может. Эйлия быстро и молча вызвала иллюзию: подобие элейской женщины, высокой и светловолосой, одетой куда роскошнее, чем в простой абрикосовый хитон, который был на ней. Красота такой женщины произвела бы фурор на Мере, но здесь она была вполне, обычной.

Никто не остановил ее, когда она вышла. Маскировка действовала — Эйлия поняла это по тому, что лоананы никогда не выпустили бы ее одну.

Она пошла по саду. Вокруг деревьев кружила поденка, листья-крылья шуршали, как бумажные веера. Фонтаны, подсвеченные снизу многоцветными огнями, взметали плюмажи ослепительно голубые, золотые, алые, рассыпавшиеся огненным дождем в собирающейся темноте.

Эйлия шла дальше, через ухоженные парки, к краю города. Так мог бы выглядеть Мирамар в день карнавала, подумалось ей при взгляде на оживленные улицы. Ее окружали диковинные создания — мех, перья, чешуя, причудливые украшения. Но это были не участники маскарада, а настоящие живые существа: гости со всех миров Империи, приехавшие посмотреть на товары и чудеса мира драконов. В дальнем конце улицы медленно брела группа людей, в буквальном смысле поросших волосами с головы до ног — клокастый мех покрывал даже лица и руки. Эйлия даже не сразу поняла, что это люди, а не какие-то обезьяны. Лесовики, наверное, — Дикие Люди меранских легенд. Группа сатиров скакала под музыку какого-то инструмента, похожего на флейту, закинув назад рогатые головы, и голые торсы переходили в непривычно мохнатые и странно выгнутые назад козлиные ноги. Медные автоматы в виде лошадей топали по улицам, неся на себе всадников и не проявляя ни малейшей усталости. Нет, мифотворцы древности не были праздными мечтателями: они просто записывали все, что видели здесь и в других далеких мирах Талимиреннии.

Эйлия с деловым видом шла по широким проспектам города, пока не дошла до верфей. Здесь стояли на якорях небесные корабли, такие же обычные, как и морские, и паруса-крылья сложены были над ними, как крылья бабочек. Были маленькие, размером не больше шлюпки, были и огромные и многокрылые, с богато украшенными баковыми и ютовыми надстройками.

— Могу я чем-нибудь быть полезен? — прозвучал у нее над ухом чей-то голос.

Она обернулась. Позади стоял тенгу, довольно своеобразное создание. Похож он был на большую птицу с оперением цвета зеленой листвы и крючковатым клювом, но что-то в нем было странно человекообразное: голова круглая, с большими темными глазами, а у концов крыльев — что-то вроде клешней, похожих на руки. Говорил он по-элейски каркающим попугайским голосом. Тенгу подмигнул, неумело подражая человеческой мимике, и махнул концом крыла в сторону воздушных кораблей:

— Вы немерейка, благородная госпожа? Если да, то все эти изящные крылатые чудеса сдаются в аренду.

— Не слушайте вы его! — крикнул другой голос на незнакомом языке, который пришлось мысленно переводить. — Тенгу верить нельзя, благородная госпожа. Наймите лучше мой корабль.

Вперед вышло другое любопытное создание, ковыляющее на коротких ножках. Это был каппа — что-то вроде обезьяны, но в панцире, как у черепахи. — Не верьте этому петаску! Тенгу все коварные до ужаса, а этот еще хуже всех! Совести у него как у…

— Каппы? — подсказал тенгу.

— У гоблина, у помеси гоблина с…

Тенгу протянул крыло, поставил клешню каппе на голову и вдавил ее внутрь панциря. Послышались приглушенные звуки возмущения, волосатые ручки замелькали, как крылья мельницы.

— Не обращайте внимания, госпожа, — сказал человек-птица. — Каппы очень приставучие. И глупые. Говорят, что у них мозги из воды состоят, — сообщил он театральным шепотом. — Вот почему они никогда не нагибаются — чтобы мозги из носа не вылились. — Он концом крыла показал на один из кораблей. — Я вижу, вы дама со средствами и — позволено мне будет сказать — вполне добропорядочная. Не надо платить сейчас! Заплатите по возвращении, если захотите.

Бушприта у корабля не было, нос у него был изогнут в виде рогатой головы дракона, и светлые самоцветы глаз блестели, как иней. Нос и весь корпус укрывали черепицей чешуйки, блестящие, как листовое золото. Крылья — широкие полотна желтой парусины — растягивались каркасами из золоченого дерева. С кормы, подобно удлиненному румпелю, торчал шест, кончающийся чем-то вроде плоского веера, и он напомнил Эйлии игрушечные ветряные мельницы с деревянными крыльями, которые мастерили для детей жители Большого острова.

Внутренний голос вопил, предупреждая. Еще оставался шанс: можно было отклонить это щедрое предложение и вернуться тут же в гостевой дом.

— Я бы хотела сперва осмотреть его внутри.

— Конечно, госпожа!

В сопровождении тенгу Эйлия взошла по деревянным сходням на палубу. Она, как и корпус, была выложена золотистыми чешуйками, твердыми, как металл, и такими же гладкими — даже ноги скользили. Вместо стекол в иллюминаторах был небьющийся адамантин, тщательно зашпаклеванный по краям на случай, если кораблю придется выйти из Эфирной плоскости в пустоту — чтобы воздух не уходил.

— Вход здесь, — сказал тенгу и толкнул какой-то рычаг, открывший низкую прямоугольную дверь в кормовую рубку. — Корабль герметичен, и здесь — переходная камера.

Они прошли через тесный тамбур и по металлическому трапу спустились в длинное помещение с низким потолком и оббитыми стенами.

— Это чтобы избежать травм, когда выходим из сферы гравитации.

В помещении стоял стол, а на нем лежали карты: звездные и карты континентов других планет. У передней стены под иллюминатором стояла консоль, и на ней много странных рукояток и торчащих рычагов. В центре ее находился хрустальный шар величиной с голову Эйлии.

— Каким бы сильным немереем вы ни были, одна только ваша сила не поднимет этот корабль достаточно высоко и быстро, чтобы на нем можно было путешествовать. Вот здесь и вступает в действие механизм, превращающий его в орнитоптер — корабль, летающий по-птичьи. — Тенгу потянул за медную рукоять в форме летящего орла. Послышался лязг шестеренок, и Эйлия увидела в левом иллюминаторе, как огромное крыло вытянулось под прямым углом к корпусу. — Чтобы летать, нужно просто сложить две силы — магию и механику. Вот так летают и драконы.

Эйлия повернулась осмотреть хрустальный шар. Он был прозрачен, как стекло, но в глубине его будто мелькали искры света.

— Это оракул, госпожа. Такой же, как на всех наших звездных кораблях. В нем — сила, идущая из Эфирной плоскости, и он показывает порталы, ведущие туда. Он также согласовывается с силой немерея и может предупредить об опасности или показать то, что его попросят. Дух кристалла, покажи нам какой-нибудь другой мир, — велел тенгу, погладив шар концом крыла.

Дрожащее свечение исчезло, и в глубине шара возникло изображение. Вглядываясь в него, девушка увидела пейзаж какой-то неизвестной земли. Стоял лес, не похожий ни на что знакомое: листва у деревьев была красная, золотая и пунцовая — резкие и яркие оттенки осени, но признаков увядания заметно не было и опавших листьев на земле не было. Как будто это был у них такой обычный цвет. Солнце стояло в небе, большое, красно-золотое, как закатное — только стояло оно в зените, и его лучи рассеивались в ветвях, как зарево. Порхали между деревьями огненные птицы, парили на ярких, как самоцветы, крыльях. И гнезда их не были неряшливой кучей веточек, а были как маленькие беседки, тщательно украшенные цветами, стебельками и яркими камешками. Они распевали на лету те же радостные песни, что пела в альпийском лесу Талира.

— Я их слышу! — воскликнула изумленная Эйлия.

Сцена сменилась пейзажем другого мира: цвета холодные и спокойные настолько, насколько живыми и огненными были краски мира Талиры. Плавно переходили друг в друга оттенки синего и светло-лилового. Сквозь повисшие занавеси туманов виднелся лес, светло-синий и голубой, лиловый берег, уходящий в туманное синее море, аметистовое небо, где висела огромная луна в три четверти. Шелестели синевато-зеленые кроны. Из леса выходил гибкий, грациозный зверь цвета слоновой кости, чуть больше оленя и чуть меньше лошади. Длинный хвост кончался распушенной кисточкой, а грива была как у лошади, только мягче и роскошнее, и пеной спадала вдоль шеи. Разинув рот, Эйлия уставилась на это чудо. Среди экзотических сокровищ южных морей у ее приемного отца был засушенный морской конек, и Эйлия часто восхищалась, как его выгнутая шея и голова точно копируют шею и голову настоящей лошади. Здесь она видела то же чудо, то же сочетание привычного и неожиданного. Но не это остановило ее взгляд, а рог, единственный прекрасный рог, и никаких обрывков или выступов, свидетельствующих, что когда-то был еще один. Рог, завитый спиральной раковиной, мягко поблескивающий собственным перламутровым светом, будто в его извивах затаился световой луч. На краткий миг это создание остановилось, привстав на остриях раздвоенных копыт, приковав к себе взор Эйлии этим рогом, причудливостью морского конька, благожелательной улыбкой агнца. Потом одним легким и воздушным движением зверь унесся в лес, не поскакал конским галопом, а ушел грациозными прыжками, как газель.

— Тарнавин, — выдохнула Эйлия. — Единорог! Я никогда раньше не видела…

— Видите? Этот корабль может доставить вас в любое место Империи — буквально любое, — сказал за спиной голос тенгу. — Сила, заключенная в этом камне, откроет вам дверь в Эфир, а этот путь поведет вас в мир, который вы желаете увидеть. Идите, госпожа! Один пробный полет, и если вы не будете довольны, платить не надо. Я знаю, что вы, элеи, достопочтенный народ.

Эйлия сжала край консоли. Возможность манила, как открытая дверь, но она исчезала, как просвет между облаками. Сейчас — или никогда: за такую возможность надо хвататься сразу или упустишь ее на всю жизнь. Заглушая внутренний голос, отчаянно советовавший отступить, она заставила себя ответить:

— Спасибо, я согласна.

Круглые черные глаза засверкали.

— Отлично, госпожа…

И вдруг он замолк. Эйлия в недоумении посмотрела на него и поняла, что он уставился в иллюминатор, рядом с которым она стояла. Снаружи была темная ночь, и стекло отражало истинный вид Эйлии, одетой в абрикосовый хитон. Эйлия чуть не ахнула.

Она забыла об отражениях.

Слишком поздно было теперь натягивать иллюзию и на иллюминатор. Тенгу с расширенными от удивления глазами чуть попятился, когда она обратилась к нему.

— Да, я скрыла от тебя свой истинный облик. Я — Трина Лиа Эйлия Эларайния. И у меня… очень срочное дело. Ты понимаешь? Если ты никому не скажешь о моем полете, пока я не улечу, я тебе даю слово, что оплачу проезд — ты можешь потребовать платы прямо из королевской сокровищницы Арайнии. Если… — она отвернулась, — если же мне не удастся вернуться, тебе возместят и стоимость корабля. Приемлемо ли для тебя это?

Он колебался. «Он не согласится на такую сделку, откажется, и можно будет вернуться в гостевой дом, забыть эту минуту безумия». Но он не отказался.

— Ваше высочество… — пробормотал человек-птица.

Казалось, он хотел что-то спросить, потом явно передумал, представив себе богатства королевской сокровищницы. Склонив голову в зеленых перьях, он попятился прочь, и дверь за ним закрылась — будто захлопнулись ворота тюрьмы. Обратного пути не было.

Эйлия повернула рукоять в виде орла, потом положила руки на хрустальный шар. Он был прохладен на ощупь, но Эйлия мыслями ощутила, как бьется сила в этом шаре. Что-то живое и мощное, не из этой плоскости, такое, что могло по желанию переходить из материи в Эфир — и взять с собой Эйлию, если она объединит свою силу с этой силой. Кораблик содрогнулся, потом поднялся, слегка вращаясь, и Эйлия увидела, как пропадают внизу огни города. Крылья-паруса вспарывали воздух, нос в виде головы дракона показывал на звезды, как стрелка компаса, тянущаяся к северу. Через несколько минут исчезли из виду земля и море.

Как быстро!

Мелькали в иллюминаторах клочья облаков, похожие на пар: раздутые кучевые, потом плоский слой перистых, подобных тонкому льду. Нависали сверху Альфаран и его луны, небо становилось глубже, а туманность — ярче. На глазах небо из синего стало черным. Полет больше не казался Эйлии бегством, он превратился в приключение. Сердце билось от восторга при виде этих чернеющих высот. Звезд стало больше, и не постепенно, как при наступлении ночи, а сразу. Целые легионы звезд выступали там, где только что было темно и пусто. Где-то в глубине души — драконье наследие, быть может, — жила память об этом пьянящем миге свирепой радости, сметающей прочь все страхи. Она впервые летела по собственной воле, летела туда, куда хотела лететь, и не нуждалась ни в чьей помощи.

Эйлия протянула руку к пульсирующей силе в шаре.

— К небесному порталу, — велела она. — И покажи мне путь через Эфир к Неморе.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ИГРЫ БОГОВ

11. ЗАИМ

Роглаг спешил по коридору Халазарова дворца.

Тусклый серый свет падал длинными лучами из высоких окон, но эти отдельные лучи не столько разгоняли мрак залов, сколько подчеркивали его. На полу вились и ползали живые змеи, заставляя гоблина внимательно смотреть, куда ставить ногу. Он мог бы остановить атакующую змею чародейством, но если хоть одна ужалит его, пока он не видит, яд разойдется по жилам слишком быстро для любого противоядия. Все новые зверушки Мандрагора ядовиты — естественно, он их для этого и заводил: их присутствие сдерживает шпионов и убийц. Его зверинец служил почти отражением его ума: как часто бывает у любимцев, чувствующих настроение, они показывали состояние хозяина. Роглаг ощутил укол ужаса, подумав о встрече с принцем. Мандрагор, как показывало положение вещей, вряд ли радостно воспримет плохие новости.

Перед дверью в покои принца Роглаг остановился. Дверь была приотворена. Он осторожно постучал — ответа не было. Гоблин открыл дверь и заглянул.

Комната тоже была освещена тускло. Войдя, гоблин с опаской оглядел ее. Принца видно не было, но Мандрагор не всегда пребывал в облике человека: когда он хотел запугать слуг, то появлялся в виде зверя: гигантской змеи, например, или дракона. Роглаг шагнул вперед, и что-то зашевелилось с сухим шелестом на огромном, похожем на трон кресле принца. В падающем от двери свете тускло блеснули чешуйчатые кольца. Гоблин вздрогнул.

Просеменив вперед, он склонил колени перед троном. Змея на троне подняла голову и зашипела, шея ее раздулась широким клобуком. Да, принц не в духе.

— Простите, что пришел незваный, ваше высочество, но я только что узнал… — начал он, приняв еще более униженную позу и подобострастный тон, чтобы не вызвать еще больше гнева.

— С кем это ты беседуешь, Роглаг?

Голос Мандрагора — и сзади! Гоблин вздрогнул и резко обернулся.

— Я думал, это принц изволит быть там…

Мандрагор засмеялся:

— Нет, это мое последнее приобретение — королевская кобра. Правда, красавец? Я его нашел в низовьях реки.

— Она… он… ядовитый?

— Крайне. Тебе повезло, что он тебя не укусил: ты бы умер почти сразу. Да, так зачем ты пришел?

Мандрагор небрежно поднял змею, и она тут же успокоилась и повисла, как веревка. Держа длинную чешуйчатую тварь за шею, он сел на свой трон.

Роглаг стал докладывать, потом задрожал, когда пальцы Мандрагора стали выбивать зловещую дробь на подлокотниках.

— И больше ее не видели, — закончил Роглаг.

Руки Мандрагора стиснули подлокотники.

— Что? — Гоблин сжался в комок, когда Мандрагор поднялся во весь свой гигантский рост. Кобра снова раздула капюшон, ударяя головой в воздух. — Она действительно удрала от своих хранителей? Жизнью клянусь, сам не знаю, хорошая это весть или нет.

— Я думаю, хорошая, — нервно сказал гоблин. — Я думаю, храбрости ей не хватило, и она удрала.

— Или ей надоело сидеть взаперти, и она вырвалась на свободу. Но что она теперь собирается делать? Она знает, что силы вызвать меня на бой у нее нет — пока нет. Неужто она думает, что сможет сама собрать армию? — Мандрагор будто говорил, сам с собой, потом снова обернулся к царю гоблинов. — Разошли своих гоблинов и кого-нибудь из огненных драконов по всем мирам, куда она могла полететь. И если ее найдут, сообщи мне немедленно.

Король Тирон смотрел с самого высокого балкона в Халмирионе на пеструю толпу, собравшуюся на холме. Пришедшие беспокойно ожидали известий от Трины Лиа. Пока ее не было, люди хотели слышать от Тирона успокаивающие слова, и он изо всех сил старался выполнять эту обязанность. Но страшные известия об исчезновении дочери, которое сперва со страхом сочли за похищение, лишили его сна и покоя. А теперь стало ясно, что она не была похищена, а сбежала.

Он поднял руки жестом благословения, потом вернулся в дом и пошел в комнату к дочери. При виде ее вещей, дышащих невинным детством, у него на глаза навернулись слезы.

«Доченька, Эйлия, — что за проклятие подарили тебе мы с твоей матерью при рождении? На какую жизнь — или какую смерть — обрекли?»

— Бедный ягненочек, бедный ягненочек!

Так причитала няня Бениа, услышав новости, пока он не отослал ее спать, напоив успокоительным зельем. «Действительно, ягненочек, — подумал он мрачно. — Очень подходящее слово, если учесть древний меранский обычай. Жертвенный агнец…»

А какую роль он сам в этом сыграл? Только любил свою жену и дочь и утратил их обеих? И все?

— Ты — наш символ, — говорила ему Марима. — Символ каждого смертного: Возлюбленный Богини.

— Не очень существенная роль.

— Благороднейшая из всех. Не будь тебя, Эларайния не сошла бы с Небес. Не будь тебя, Дочь Матери не родилась бы во плоти, чтобы жить среди нас. Ты — дверь, через которую в наш мир людей вошли и Мать, и Дочь. Когда ты стоишь на балконе, ты представляешь нас всех.

Но Тирон никогда не хотел славы. Он хотел лишь вернуть двух женщин, которых любил.

Эла… и он мысленным взором снова увидел ее: не королеву и богиню, обожаемую народом Мирамара, но жену, любимую женщину. Он снова видел берег сверкающей под солнцем бухты, густой зеленый лес почти до уреза воды, нависшее скальное плато Гиелантии и его заоблачные вершины. Море вблизи берега становилось светло-бирюзовым и прозрачным, как стекло: виден был выглаженный песок дна и разноцветные рыбки, медленно плавающие в воде, и каждую из них темным близнецом сопровождала отчетливая тень. Эла сидела на камне, расчесывая водопад золотых волос. Они уже почти просохли и развевались на легком морском ветерке. Она была похожа на русалку. Потом уже она будет в шелках и атласе, в золотой парче, с драгоценными диадемами на голове, превратится в живого идола, торжественно пройдет по улицам города. Но здесь она была дикой богиней лесов, а он — ее единственным почитателем. Тирон постарался удержать воспоминание подольше.

Она повернулась к нему и сказала о ребенке.

— Ты ждешь ребенка? — воскликнул он, садясь на песок.

Ее смех заиграл, как волосы на ветру.

— Пока нет! Когда-нибудь. Это будет дочь.

— Откуда ты знаешь? — спросил он.

— Для меня знать — это как видеть. Ты видишь, как идут к берегу эти волны одна за другой и разбиваются на песке. Ты же не можешь сказать, как ты это видишь? Ты просто открываешь глаза и видишь. Вот так и у меня с тем, что должно произойти.

— Так наша судьба неизменна? — спросил он, хмурясь. — И выбора на самом деле нет, ра