/ / Language: Русский / Genre:love_history

Зимняя мантия

Элизабет Чедвик

Разбив при Гастингсе войско англосаксонского короля Гарольда II, Вильгельм Нормандский вернулся домой триумфатором; его сопровождали знатные английские феодалы из числа тех, кого он не мог оставить без присмотра. Но Уолтефа Хантингдонского куда больше занимала другая победа. Едва увидев Джудит, дочь грозной сестры короля, он понял, что нашел для себя будущую жену. После того как Уолтеф спас жизнь Джудит, становится ясно, что он может рассчитывать на взаимность. Но в средневековой Европе брак не имеет ничего общего с любовью. Вильгельм отказывает Уолтефу в руке Джудит, и разгневанный рыцарь присоединяется к своим друзьям, восставшим против короля. Вильгельм жестоко подавляет восстание, но, понимая, что с Уолтефом надо считаться, он решает, что, женив на своей племяннице, его можно будет держать под контролем… Роман «Зимняя мантия» вошел в шорт-лист Паркеровской премии за 2003.

2002 ruen ТамараП.Матцd330cc81-2a80-102a-9ae1-2dfe723fe7c7 love_history Elizabeth Chadwick The Winter Mantle en Roland FB Editor v2.0 29 March 2009 OCR: Dinny; Spellсheck: vesna 404515ce-6dc5-102c-b0cc-edc40df1930e 1.0 Зимняя мантия Рипол Классик Москва 2006 5-7905-4383-9

Элизабет Чедвик

Зимняя мантия

Слова признательности.

Я хотела бы выразить свою благодарность коллегам, друзьям и членам семьи, которые помогали мне. Как всегда, я признательна своему агенту Кэрол Блейк и всем работникам ее агентства, потратившим столько сил, помогая мне. Я благодарна редактору Барбаре Боот за ее постоянную поддержку и за то, что она, даже будучи очень занятой, всегда находила время, чтобы ответить на мои звонки. Спасибо Джоанне Коен, еще одному моему редактору, и всем другим редакционным работникам. Я хотела бы также поблагодарить Уэнди Вуттон за заботу на моем вебсайте.

Благодаря Интернету я приобрела массу друзей во всем мире. Тереза Экфорд, основательница общества «Энтузиасты Средневековья», и Уэнди Золло, следящая за моей электронной почтой, заслуживают особого упоминания за их энтузиазм, знания и теплое дружеское отношение ко мне. Спасибо, друзья!

Как всегда, свои силы я черпала в семейном оазисе – моем верном прибежище в нашем, иногда суетливом и пугающем, мире. Мой муж Роджер понимает, что литературное творчество является моей душой, и обеспечивает мне необходимые условия. Ему также пришлось помучиться при читке первых вариантов, одновременно гладя белье, так что он настоящий романтический герой.

Наконец, мне хотелось бы сказать спасибо членам общества «Региа Англорум», как тем, с кем я встречалась лично, так и тем, с кем беседовала по телефону. Они терпеливо отвечали на мои многочисленные вопросы, проявляя остроумие и поражая глубокими знаниями. Особая благодарность Эндрю Николсону за то время, что он потратил, отвечая на мои вопросы по поводу гробов одиннадцатого века!

Глава 1

Крепость города Руан,

Нормандия, Великий пост 1067 года

– Весьма интересно, какие они – эти англичане, – размышляла вслух Сибилла, зашнуровывая вышитую льняную рубашку своей госпожи.

– Если судить по тем, кого мы видели раньше, то заросшие и бородатые, как стадо диких козлов, – презрительно ответила Джудит своей служанке. Будучи племянницей герцога Вильгельма Нормандского, а ныне короля Англии, она трепетно относилась к своему собственному положению в свете. – С нашими мужчинами, по крайней мере, проще: можно увидеть, что находится под всем этим, к тому же куда легче бороться со вшами. – Она взглянула на окно – с улицы доносились вопли ликующей толпы, встречающей своего герцога, с триумфом вернувшегося из Англии после победы над Гарольдом Годвинссоном.

Интерес ее служанки к англичанам, да и ее собственный, если говорить правду, был вызван тем, что дядя Вильгельм вернулся в свои владения не только с саксонскими трофеями, но и с высокородными заложниками – английскими феодалами, – не доверяя им, он не хотел упускать их из виду.

– Наверное, приятно пробежать пальцами по мужской бороде, как вы думаете? – не унималась Сибилла, поблескивая глазами, – Особенно, если мужчина молод и красив.

Джудит нахмурилась.

– Это мне неизвестно, – высокомерно промолвила она.

На служанку это не подействовало, она лишь тряхнула головой.

– Ну, теперь у вас будет возможность узнать. – Она достала из сундука самое красивое платье Джудит из шерсти кроваво-красного цвета, лежавшее среди лепестков роз и пересыпанное кусочками коры коричного дерева, и помогла ей надеть его.

Джудит ладонями провела по мягкой теплой ткани, разглаживая складки. Краем глаза она видела, как мать суетится около ее сестры Аделы.

– Не дай Бог хоть один волосок окажется не на месте, – пробормотала Сибилла и перекрестилась.

Джудит шепотом отчитала ее, увидев, что к ним подходит мать. Сибилла низко присела в реверансе и затем сразу же стала заплетать волосы Джудит в две косы. Потом накинула ей на голову шелковую вуаль.

Аделаида, графиня Омальская, оценила работу служанки глазами, напоминавшими два темных куска стекла.

– Сойдет, – заявила она Джудит и спросила: – Где твой плащ?

– Здесь, мама. – Джудит сняла плащ с крючка. Шерстяная ткань густо-зеленого цвета была утеплена мехом бобра и оторочена горностаем, как полагалось по рангу. Аделаида наклонилась, чтобы снять воображаемую пылинку, и Джудит едва сдержалась, чтобы не сбросить руку матери. Та, очевидно, почувствовала это намерение, потому что одарила дочь ледяным взглядом и заметила:

– Мы принадлежим к герцогскому двору и должны выглядеть соответствующе.

– Я знаю, мама. – Джудит благоразумно не показывала своего раздражения, но это давалось ей с трудом. К своим пятнадцати годам, достигнув брачного возраста, она уже вполне сложилась как женщина, а мать все еще обращалась с ней как с ребенком.

– Рада слышать. – Поманив дочерей, она присоединилась к другим женщинам двора герцогини Матильды, которые собрались, чтобы встретить возвращающихся мужчин.

Мужа Аделаиды среди них не было – он остался в Англии с частью нормандских войск на время отсутствия нового короля. Джудит не знала, как отнеслась мать к этому обстоятельству. Самой ей было безразлично, поскольку своего отчима, предпочитавшего воинские развлечения и редко появлявшегося на женской половине, она видела мало и практически не знала.

Встав поближе к стене, чтобы защититься от резкого мартовского ветра, Джудит прикинула, сколько им придется ждать. Ее кузены Ричард, Робер и Вильгельм Руфус, сыновья герцога Вильгельма, выехали навстречу отцу. Она бы с удовольствием к ним присоединилась, но соблюдение приличий было превыше всего – ей не пристало поступать гак по ее положению.

До них донесся рев толпы, приветствующей победителей. Сердце Джудит затрепетало от гордости. Люди приветствовали ее кровного родственника, который теперь по воле Господа и благодаря своей собственной решительности стал королем.

Под фанфары и перестук копыт во внутреннем дворе появились первые всадники. Солнце играло на их шлемах и доспехах; трепетали на ветру прикрепленные к копьям шелковые треугольные флажки. Ее дядя Вильгельм ехал на черном испанском жеребце, под развевающимися разноцветными знаменами. Доспехов на нем не было. Ветер развевал его темные волосы, закрывая орлиный профиль и прищуренные глаза. Подбежал оруженосец, чтобы взять поводья. Вильгельм уверенно спешился и повернулся к ожидающим женщинам.

Супруга Вильгельма герцогиня Матильда быстро выступила вперед и присела у его ног в глубоком реверансе. Аделаида резко дернула Джудит за плащ, и та тоже преклонила колена.

Вильгельм наклонился, поднял жену на ноги и что-то произнес, чего Джудит не расслышала, но что заставило Матильду покраснеть. Он поцеловал своих дочерей, Агату, Констанс, Сесилию, Адалу, и жестом разрешил остальным придворным подняться.

Во дворе становилось все теснее, по мере того как подъезжали новые всадники. Прибыли и английские «гости» в плотном кольце охраны. Джудит заметила длинные волосы и бороды. Она была права – англичане и в самом деле напоминали стадо диких козлов, хотя Джудит вынуждена была признать, что такой искусной вышивки, как на их одежде, ей никогда ранее видеть не приходилось.

Богато одетый священник, архиепископ, как можно было судить по резному кресту на его посохе, разговаривал с двумя юношами, по-видимому братьями, – так они были похожи друг на друга. Рядом, с недовольным видом, возвышался на гнедом в яблоках коне красивый светловолосый юноша. Судя по его одежде редкого пурпурного цвета, он принадлежал к высшей знати. Джудит смотрела на него, пока его не заслонил всадник, чьи размеры и мускулатура были под стать его жеребцу.

Всадник был без головного убора, и ветер свободно трепал его светлые волосы с медным отливом. Борода была золотистого цвета, что заставило Джудит припомнить шутливое замечание Сибиллы. Какова эта борода на ощупь? Мягкая, как шелк, или жесткая, как метла? Кто он такой?

Едва задав себе этот вопрос, Джудит тут же решила, что не хочет знать ответа. Заложник ее дяди – это все, что нужно знать. Вдаваться в детали слишком опасно. Она скромно опустила глаза и не заметила быстрого оценивающего взгляда, который англичанин на ней задержал.

Изящно повернувшись, она последовала за матерью и сестрой к замку, ни разу не оглянувшись.

* * *

Это был Уолтеф Сивардссон, граф Хантингдонский и Нортгемптонский. Он сохранил свои титулы и владения только потому, что не сражался против Вильгельма в битве при Гастингсе. Однако это не означало, что новый король доверял ему или его товарищам.

– Хоть Вильгельм и объявил нас гостями, он не скрывал, что мы всего лишь пленники, – заявил Эдгар Ателинг, принц из древнего саксонского рода. – Позолоченная клетка все равно клетка.

Английские «гости» собрались в деревянном строении, которое отвели им на время пребывания в Руане. Хотя двери не охранялись, никто из заложников не сомневался, что любая попытка сбежать и добраться морем до Англии будет пресечена – скорее всего, с помощью копья.

Уолтеф налил себе вина в кубок из заранее принесенного кувшина. Пусть плен, но хозяева были щедрыми.

– Сделать мы ничего не можем, так давайте попробуем получить удовольствие, – сказал он, прикладываясь к кубку. Потребовалось время, чтобы привыкнуть к вкусу вина, но теперь Уолтефу уже нравилось острое, пощипывающее ощущение во рту. Он понимал, почему так злится Эдгар. В Англии многие считали, что Ателинг должен был стать королем. Его право на престол было весомее, чем у Гарольда Годвинссона или Вильгельма, но ему было всего пятнадцать лет, так что он не представлял для них угрозы.

– Ты думаешь, приятно пить эти помои? – презрительно спросил Эдгар.

– Надо привыкать, – сказал Уолтеф. В ответ Эдгар только фыркнул.

– Значит, ты считаешь, что, привыкнув ко всему нормандскому, добьешься своего? – воинственно спросил Моркар, граф Нортумберлендский. Рядом стоял его брат Эдвин, граф Мерсийский, внимательно прислушивался и, как обычно, молчал. Их союз с Гарольдом был непрочным, не признали они и Вильгельма Бастарда своим королем.

Уолтеф одной рукой пригладил свои буйные рыжие волосы, другой поднял кубок.

– Полагаю, лучше согласиться, чем отказаться, – заметил он, принюхиваясь к доносившимся из кухни аппетитным запахам. Он не желал ссориться с Моркаром, зная, что их размолвки на руку нормандцам.

– Будь осторожен, – тихо произнес Моркар, – однажды ты можешь согласиться на что-то, что не принесет тебе ничего, кроме беды.

Уолтеф сжал кулаки. С трудом заставил себя сдержаться.

– Когда-нибудь, – внешне спокойно заметил он, – но не сейчас. – Он снова наполнил свой кубок темным нормандским вином и осушил его. Он уже по опыту знал, что после четырех кубков почувствует приятное расслабление. После десятого кубка оно перейдет в отупение. Пятнадцать принесут беспамятство. Нормандцы хмуро смотрели на пьянство англичан, а король Вильгельм вообще часто воздерживался от вина. Поэтому Уолтеф предпочитал пить меньше, чтобы не видеть презрения в глазах короля, но в присутствии Моркара это не особенно получалось.

Отец Уолтефа, Сивард Могущественный, когда-то правил герцогством Нортумбрия, но он умер, когда Уолтеф был совсем маленьким, а такое беспокойное владение нуждалось в крепкой мужской руке. Сначала правил Тости Годвинссон, но он был настолько непопулярен в народе, что дело дошло до восстания. Его сменил Моркар Мерсийский, потому что девятнадцатилетний Уолтеф считался слишком молодым, чтобы управлять таким большим владением. С той поры прошло два года, и Уолтеф повзрослел достаточно, чтобы чувствовать недовольство властью Моркара, и тот это знал.

Уолтеф допил вино и подумывал, не наполнить ли снова кубок, когда раздался стук в дверь. Поскольку он находился ближе всех к выходу, Уолтеф откинул щеколду и увидел перед собой худенького мальчика лет десяти. Из-под выгоревшей русой челки смотрели глаза с рыжинкой. На нем была туника из хорошей голубой шерсти с искусной вышивкой, что говорило о его высоком происхождении.

– Милорды, скоро протрубят сигнал на ужин, и ваше присутствие ожидается в зале, – уверенно и четко доложил мальчик.

– А мы не смеем отказать «королю»? – ехидно вставил Эдгар Ателинг по-английски. – Даже если он посылает за нами ребенка.

Мальчик поднял удивленные глаза на Уолтефа. Тот положил ему руку на плечо и спросил по-французски:

– Как тебя зовут, парень?

– Симон де Санли, милорд.

– Он мой сын, – сказал подошедший управляющий двором Ричард де Рюль, переводя дыхание. Лицо нормандца было открытым и честным, с мелкими морщинками у серых глаз, волосы такие же выгоревшие, как и у сына. – Если господа готовы, я провожу вас в зал, – вежливо предложил он.

Уолтеф откашлялся и заявил:

– Кто как, а я готов. Я так проголодался, что могу съесть медведя. – Он размашистым жестом накинул на себя плащ из толстой синей шерсти, подбитой сверкающим белым мехом медведя, и подмигнул мальчику, – Это все, что осталось от последнего, которому не повезло со мной встретиться.

– Ха, да ты медведя видел только ручного и на цепи, – зло съязвил Моркар.

– Это только доказывает, что ты ничего обо мне не знаешь, – ответил Уолтеф и оглянулся на английских аристократов. – Я иду в зал, поскольку на одной гордости долго не протянешь, да и невежливо отказывать нашим нормандским хозяевам. «И глупо», – подумал он, но воздержался от высказывания. Как бы они ни были удручены своим нынешним положением, открыто выражать свое недовольство они не решались.

Симон, шагая рядом с Уолтефом, осторожно погладил белый мех.

– Это на самом деле медвежья шкура? – спросил он.

Уолтеф кивнул.

– Однако Моркар сказал правду, – ухмыльнулся – он. – Я действительно видел медведей только на ярмарках. Но мой отец, когда был совсем молодым, охотился на огромного медведя, который когда-то жил в этой шкуре. Ростом он был вдвое выше человека, зубы – как рог для вина, а от его рычания дрожали скалы. Отец сшил из шкуры плащ, и он достался мне по наследству.

В зале уже собралась разряженная нормандская знать, пришедшая встретить своего герцога. Английских заложников посадили по одну руку от Вильгельма. С другой стороны располагались его родственники и епископы Руана. Стол был заставлен кубками, кувшинами и подсвечниками, сверкающими от отсветов огня. Это были трофеи, награбленные после победы в битве при Гастингсе.

Уолтеф чувствовал себя неловко в такой обстановке, но понимал, что пир устроен в честь победы и такая роскошь в порядке вещей. Он и его соотечественники тоже были частью этих трофеев. Наверное, им стоит быть признательными Вильгельму за его такт. Уолтеф слышал много рассказов о том, как его собственные предки пили за победу из чаш, сделанных из черепов поверженных врагов.

Уолтеф имел способности к языкам. Он хорошо, хотя и с акцентом, говорил по-французски, бегло говорил на латыни и родном языке, благодаря своему воспитанию в Кроулендском аббатстве. Он легко общался с нормандскими прелатами, которые поражались его знанию языка церкви.

– Когда-то меня прочили в священнослужители, – объяснил Уолтеф архиепископу Руана. – Я прожил несколько лет как монах в Кроулендском аббатстве, где моим наставником был аббат Улфцитель.

– Из вас вышел бы внушительный служитель церкви, – заметил архиепископ, отрывая крыло у жирного гуся и вытирая пальцы о льняную салфетку.

Уолтеф откинул голову и расхохотался.

– Может быть! – Он повел плечами. В зале были люди, которые могли сравниться с ним статью, но не среди знати. Даже герцог Вильгельм, высокий и крупный мужчина, казался рядом с ним маленьким. – Они, наверное, обрадовались, что им не пришлось тратить много ярдов шерсти, чтобы сшить мне рясу! – Тут он случайно встретился взглядом с девушкой, которая сидела среди родственников Вильгельма.

Он заметил ее сразу по приезде, в замковом дворе. На лице ее тогда было выражение любопытства и осторожности, как будто она рассматривала сидящих в клетке львов. С таким же выражением она взглянула на него и сейчас. Ему захотелось улыбнуться. У нее были волосы цвета воронова крыла, нос прямой и тонкий, глаза темно-карие, опушенные густыми ресницами. Она встретилась с ним взглядом и тут же скромно опустила глаза. Интересно узнать, кто она такая, лениво подумал он. Хоть какое-то развлечение, пока находишься в плену.

После ужина женщины удалились. Уолтеф с любопытством следил за их уходом. В обтягивающем красном платье молодая женщина напоминала хрупкую лань. Уолтеф представил, как прижимает ее к стенке и целует. Эта мысль заставила его поерзать на скамье.

Когда женщины ушли, в зале стало шумно, и Уолтеф воспользовался случаем, чтобы поинтересоваться у Ричарда де Рюля, кто эта девушка в красном платье.

Управляющий с тревогой взглянул на него.

– Это Джудит, племянница короля, дочь его сестры Аделаиды, графини Омальской. Я бы посоветовал вам не смотреть на эту девушку.

– Почему? – Уолтеф закинул руки за голову. – Она помолвлена?

– Пока нет, – неохотно ответил де Рюль. Вино шумело в голове Уолтефа.

– Значит, за ней можно приударить?

Управляющий двором отрицательно покачал головой.

– Она герцогского рода, поэтому ее замужество очень важно для Нормандии.

Уолтеф прищурился.

– Уж не хотите ли вы сказать, что я недостаточно хорош для нее?

– Я всего лишь хочу сказать, что герцог отдаст ее за человека по своему выбору, не случайного гостя, которому она приглянулась, – сухо объяснил де Рюль. – Кроме того, лучше держитесь от нее подальше, потому что ее мать отличается дьявольской гордостью, отчим очень суров в вопросах чести, да и сама девушка не подарок.

Уолтефа разбирало любопытство. Он уже собрался спросить, почему Джудит не подарок, но в этот момент его за рукав схватил Эдгар Ателинг и потащил соревноваться.

– Ставлю фунт серебра, что никому не сладить с Уолтефом Сивардссоном! – заорал он слегка охрипшим спьяну голосом.

Все дружно поддержали его. Уолтефа посадили против Пико де Сайя, его предполагаемого противника, рыцаря герцога Вильгельма. Он был широк в груди, руки его напоминали лопаты, а щеку пересекал шрам от удара меча.

Он ухмыльнулся, продемонстрировав отсутствие нескольких зубов.

– Говорят, дурак быстро расстается с деньгами, – произнес он насмешливо.

Уолтеф рассмеялся.

– Я на звание умника не претендую, но, чтобы заставить меня расстаться с моим серебром, потребуется кто-то посильнее, – вежливо заметил он.

Послышались крики одобрения. Уолтеф поставил локоть на стол и протянул руку к нормандцу. Рукав туники скрывал мускулы Уолтефа; запястья были чистыми, без всяких следов топора или меча, потому что, хотя его и обучали обращению с оружием, ему ни разу не пришлось применить свои навыки на практике.

Пико схватил руку Уолтефа своей, покрытой шрамами.

– Зажигайте свечи, – скомандовал он. Сбоку от каждого борца ставилось по свече в низкой плошке, и нужно было согнуть руку соперника и ею погасить свечу. В подобных состязаниях Уолтеф не был новичком, а о его успехах свидетельствовала его рука без единого шрама от ожога.

Сначала Уолтеф не слишком напрягался, внимательно следя за противником. Он почувствовал, как тот увеличивает нажим. Пико надавил сильнее, но рука Уолтефа осталась неподвижной. Мужчины застучали руками по столам. Уолтеф ощутил, как пульсирует кровь. Главное – сосредоточиться. Он начал сам давить, медленно, но непрерывно увеличивая давление. Зрители закричали еще громче. Уолтеф направил всю силу в руку и начал неуклонно опускать руку противника к пламени. Нормандец боролся, лицо его покраснело, жилы на шее вздулись, но Уолтеф был слишком сильным. Он дожал Пико и под оглушительные вопли зрителей затушил свечу его рукой.

– Я редко проигрываю, – проворчал Пико, потирая обожженное запястье.

– Отца моего звали Сивард Могущественный, – ответил Уолтеф.

– Славно сработано, Уолтеф, сын Сиварда, – промолвил низкий голос за его спиной. Уолтеф обернулся и увидел короля Вильгельма. Он явно наблюдал конец схватки, и Уолтеф покраснел от смущения.

– Благодарю вас, сир, – пробормотал он. Хотя он только что выиграл схватку, победа вдруг показалась ему не такой уж сладкой.

Глава 2

Через неделю двор герцога Вильгельма покидал Руан, с тем чтобы отпраздновать Пасху к северу от Фекама. Простуженная графиня Аделаида предпочла отправиться в путь в одной из крытых повозок, которую изнутри выложили пуховыми подушками и мехами – так и на ухабах мягче и теплее.

Джудит ненавидела так путешествовать. Тряска, ноющий голос сестры, бесконечные материнские нравоучения – этого и святой не выдержит, а она особым терпением похвастаться не могла.

После долгих уговоров мать разрешила ей ехать верхом на гнедой кобыле.

– Вам же свободнее будет, – убеждала Джудит. – А я обещаю постоянно быть на виду.

Аделаида высморкалась в большой платок.

– Ладно уж, иди, – махнула она рукой. – У меня от тебя голова болит.

Обрадованная Джудит сделала матери реверанс и тут же велела Сибилле приказать конюху седлать лошадь.

Во внутреннем замковом дворе было так шумно, людно и душно, что Джудит решила уйти оттуда. Но тут она заметила Уолтефа Сивардссона, графа Хантингдонского и Нортгемптонского, – она уже знала, что его зовут именно так. Как обычно, рядом с ним, как приклеенный, был Симон де Санли, смотревший на него глазами преданного щенка. Светлые, с медным отливом волосы Уолтефа были стянуты на затылке тесемкой. Он ловко жонглировал топором, на радость Симону и другим зевакам.

Джудит наблюдала, как сверкнуло лезвие топора, когда Уолтеф перехватил его у самого обуха. Затем он предложил старшему брату Симона тоже попробовать. Джудит почувствовала волнение, для которого не было никакой причины. Не понимая, что с ней происходит, она поспешно ушла, испугавшись, сама не зная чего.

В Фекам они выехали около полудня. Близилась Пасха, и погода значительно улучшилась. Джудит наслаждалась первым теплом и видом зеленеющих почек, оживлявших еще по-зимнему унылый пейзаж. По пути была запланирована охота, и Джудит с нетерпением ждала возможности поучаствовать в этой забаве.

Выпустили свору гончих герцога, и большие рыжие собаки начали рыскать по сторонам, выискивая добычу. Джудит послушно ехала за повозкой матери, откуда доносились кашель и шмыганье носом. Джудит от души радовалась свободе. Она ненавидела ездить в тесной повозке, откуда можно было рассмотреть только небольшую часть окрестностей.

Одна из гончих подняла зайца. Мужчины с радостным гиканьем, оставив обоз, бросились в погоню. Джудит колебалась, но искушение было слишком велико. Не обратив внимания на запоздалый окрик матери, она пустила свою кобылу Джоли галопом.

Джудит обогнала нескольких всадников, включая своего кузена Руфуса, выкрикнувшего ей вслед непристойность. Весенний воздух наполнил ее легкие, ветер развевал накидку подобно знамени. В охоте участвовали и другие женщины, и их выкрики подгоняли ее, но сама она подавляла желание закричать. Это бы означало перейти границы приличия.

Заяц скрылся в густом кустарнике. Кобыла Джудит преодолела спуск с холма в два длинных прыжка, но внезапно споткнулась, едва не выбросив Джудит из седла. Она вцепилась в поводья, чтобы удержаться, а охотники тем временем толпой промчались мимо.

Джудит, путаясь в юбках, спешилась и заметила, что кобыла хромает на заднюю ногу. Машинально Джудит приложила ладонь к поврежденному месту – кобыла взбрыкнула, едва не ударив ее копытом.

– Миледи, вы попали в затруднительное положение?

Она удивленно подняла глаза и увидела Уолтефа Сивардссона, подъезжающего к ней.

Сердце Джудит бешено застучало, во рту пересохло. Ома огляделась, но поблизости никого не было.

– Кобыла, – сказала она, неловко показав на лошадь, – слишком поспешила на спуске.

Одним плавным движением он соскочил с седла и привязал поводья своей лошади к дереву. Затем осторожно приблизился к Джоли.

– Поберегитесь, – предупредила Джудит, пытаясь сохранять спокойствие, – она может напасть.

– Нет, нет, нет, – ответил он низким, ласковым голосом, от которого у нее замерло в груди, – она не станет. Я люблю лошадей, и они любят меня. С детства умел с ними обращаться. Приор Улфцитель всегда говорил, что мне надо было стать грумом.

Осторожно осмотрев лошадь, он сказал, не меняя тона, чтобы не спугнуть ее:

– До Фекама вам на ней не доехать. Мне кажется, она серьезно поранилась.

Джудит облизала губы.

– Но ее не придется убить?

Он пожал плечами.

– Скорее всего, нет, миледи. Даже если она будет хромать, ее можно использовать как племенную лошадь. – Он усмехнулся. – Будь она жеребцом – тогда другое дело, особенно если повреждена задняя нога.

Джудит покраснела. Она знала, что жеребец может взобраться на кобылу, только имея две здоровых задних ноги. Внезапно она остро почувствовала свою незащищенность. Она, племянница герцога Вильгельма, совершила серьезный проступок – оказалась одна, без сопровождения. Чего ему стоит бросить ее на ковер из фиалок у своих ног и надругаться над ней, мстя за свой плен и английскую корону, завоеванную ее дядей.

– Вам не надо меня опасаться, миледи, – сказал он, будто прочитав ее мысли.

– Я и не боюсь, – гордо возразила Джудит, хотя на самом деле была очень испугана.

Улыбка на его лице сменилась усмешкой.

– Мы с вами похожи. Вы не можете лгать – вас выдает лицо. – Он перевел взгляд на ее грудь. – Я не насильник, как бы велик ни был соблазн, – тихо сказал он, отвязал лошадь, вскочил в седло и протянул ей руку. – Вам придется сесть на мою лошадь, леди Джудит, если вы хотите догнать обоз до Фекама.

– А моя кобыла?

– Вы пошлете за ней конюха, когда мы нагоним обоз. – Он поманил ее. – Ну же. Вы не можете здесь оставаться.

Вопреки своему внутреннему голосу Джудит протянула ему руку, оперлась своей ногой на его ногу в стремени и позволила поднять себя. Она устроилась позади него боком и ухватилась за дугу седла, чтобы не упасть.

Он взглянул через плечо и едва заметно улыбнулся. Она ездила на Джоли по-мужски, но сочла неприличным сесть так же и на его лошадь.

– Предупредите меня, если соберетесь падать, – сказал он с усмешкой. – Мне не хотелось бы доставить вас вашему дяде, перекинув поперек седла.

– Я умею ездить в дамском седле, – огрызнулась Джудит, обиженная его насмешкой.

– Замечательно, – ответил он, – иначе мне пришлось бы спешиться и идти рядом. – Он щелкнул языком, и его лошадь плавно двинулась вперед.

Джудит смотрела по сторонам, борясь с искушением взглянуть на широкую спину своего спасителя. Мать будет и ярости. Девушка закусила губу – она не виновата, разве что пришпорила Джоли слишком резко, и та повредила ногу.

Уолтеф Сивардссон что-то тихонько насвистывал. Она вспомнила, как он размахивал топором во дворе крепости ее дяди в Руане, и спросила:

– Вы сражались против моего дяди в великой битве?

– Вы имеете в виду при Гастингсе? – Он слегка развернулся в седле, чтобы взглянуть на нее. – Нет, миледи. – Па его лице появилось грустное выражение. – Наверное, следовало бы.

– Что же вам помешало?

– Ну, это длинная история, к тому же я не уверен, что сам знаю ответ. – Он вздохнул. – Я ничем не был обязан Годвинссонам. Они никак не помогли моей семье. Они отняли у нас Нортумбрию и отдали ее кому-то. – Он пожал плечами. – Я не думаю, что вы поймете.

– Но я понимаю, – ответила Джудит, вспоминая постоянные нравоучения матери. – Мужчина должен гордиться своим родом.

Он улыбнулся.

– По правде говоря, миледи, я не слишком гордился, пока не оказался на борту судна, идущего в Нормандию. Теперь я думаю, что зря не принял участия в последней битве Гарольда.

Джудит промолчала, не слишком разбираясь во всех этих делах, а Уолтеф добавил:

– Даже если бы я сражался, ваш дядя все равно победил. Даже если бы чудом победу одержал Гарольд, сомневаюсь, чтобы я был ближе к владению Нортумбрией, чем сейчас. Там хозяйничает граф Моркар, и нет никого, кто защищал бы дом Сивардов, разве что Свейн Датский. – Он вздохнул. – Иногда я думаю, что лучше было остаться в монастыре и стать монахом.

– А вам бы хотелось посвятить себя Богу?

– Иногда мне кажется, что да. – Он немного расслабился. – В Кроуленде было место, где чувствуется присутствие Господа. В миру труднее расслышать его голос – слишком много соблазнов. – Он оценивающе взглянул на нее. – Ришар де Рюль сказал, что вы своенравны, но мне так не кажется.

– Просто я говорю то, что думаю.

Он наклонил голову, соглашаясь с ней.

– Действительно, вы очень похожи на своего дядю, миледи.

Они догнали обоз и послали конюха за лошадью Джудит. Уолтеф доставил Джудит к повозке ее матери. Аделаида, прищурившись, смотрела, как он помогает ей слезть с лошади.

– Моей дочери повезло, что вы оказались рядом, чтобы помочь ей, господин Уолтеф, – сказала она недовольным тоном.

Уолтеф широко улыбнулся и поклонился. Аделаида слегка наклонила голову, выражая признательность и давая понять, что беседе пришел конец.

– Спасибо, милорд, – пробормотала Джудит, чувствуя, что и она должна что-то сказать. Она видела глазеющих на них служанок и сестру, которая хихикала, прикрыв рот ладонью.

– Не стоит благодарности, миледи. Я получил огромное удовольствие от вашего общества. – Он поклонился, вскочил на лошадь и поехал навстречу возвращающимся охотникам.

Аделаида сурово взглянула на дочь.

– Удовольствие от вашего общества, – повторила она холодно и гнусаво. – Надеюсь, ты не поощряла его, дочь моя?

– Конечно нет! – возмутилась Джудит. – Я не сделала ничего плохого. Разве я не могу разговаривать с гостем моего дяди?

– Разговаривать можно, но не поощрять, – предупредила Аделаида. – Сама знаешь, что он не совсем гость. Ты вынуждена была на этот раз принять его помощь, но я не хочу, чтобы подобное повторялось. Еще неизвестно, что скажет твой дядя.

– Это не касается моего дяди!

Аделаида покачала головой.

– Его касается все. Если ты отдашь предпочтение какому-то одному мужчине, это затруднит выбор для тебя подходящего мужа. Да, Уолтеф красив и воспитан, но по рангу он для нашего дома не подходит.

Джудит вспыхнула.

– Даже если вспомнить, что моя бабушка была прачкой и дочерью обыкновенного кожевника? – парировала она.

Сестра ахнула, услышав такое богохульство.

– Я воспитывала тебя не для того, чтобы ты высказывала такое неуважение к своей крови, – ледяным голосом произнесла Аделаида. – Моя мать, твоя бабушка, да упокоит Господь ее душу, умерла, будучи знатной леди, так что не смей никогда говорить о ней в таких выражениях, ясно?

– Да, мама. – Джудит сжала губы, понимая, что, если будет продолжать спорить, ей грозит порка. Ее мать была необыкновенно чувствительна ко всему, что касалось ее матери, которая действительно была прачкой и дочерью кожевника. Робер Нормандский увидел ее у ручья и привез в свой замок. Она родила ему двух внебрачных детей – Вильгельма и Аделаиду. Когда страсть угасла, ее выдали замуж за одного из соратников герцога Робера. Но для Аделаиды существовала только благородная кровь. Джудит понимала, что знатный англичанин ей не пара, даже если родословная Уолтефа куда лучше их собственной.

До разговора с матерью Джудит и не помышляла о возможном брачном союзе с английским феодалом, но теперь она призадумалась. Сидя в душной повозке, она вспоминала свою недавнюю поездку на крупе его лошади. Волосы с медным отливом на фоне голубого плаща. Остроумие. Разве плохо жить с мужем, который улыбается, а не хмурится? Эта мысль привела Джудит в возбуждение. Она привыкла к строгому надзору, резким словам и бесконечным обязанностям. Разве не замечательно будет откинуть голову назад и от души рассмеяться?

– Да не отдаст он ее тебе, – заявил Эдгар Ателинг, обращаясь к Уолтефу. Шел второй день их путешествия, и они уже видели башни Фекама. – Тем более что он практически пообещал выдать свою собственную дочь за Эдвина Мерсийского. Не может же он отдать всех девственниц своего двора пленным англичанам.

– Вильгельм ничего не обещал Эдвину, сказал только, что подумает, – возразил Уолтеф. – У меня столько же шансов, сколько и у Эдвина.

Эдгар фыркнул.

– Может, ты и прав, Уолтеф, – сказал он. – А может, ни одному из вас судьба не уготовила нормандской невесты.

Уолтеф пожал плечами, пожалев о разговоре с Эдгаром. Он лишь подтвердил мнение Ришара де Рюля относительно того, что до племянницы Вильгельма ему не дотянуться. Вчера было по-другому. Он мог перекинуть ее через седло, потребовать руки, взяв ее. Но такой брак продлился бы только до того момента, пока кому-нибудь из нормандцев не удалось проткнуть его копьем. Уолтеф поморщился. Возможно, они правы, и ему следует забыть о ней и поискать другую невесту – золотоволосую англичанку или датчанку, которая родит ему сыновей-викингов. Но он желал девушку, которая ехала впереди в повозке вместе с матерью, охранявшей ее, подобно дракону.

– Не дури, – сказал Эдгар. – Верно, она симпатичная, но есть сотня других, из которых ты можешь выбрать себе невесту. А в Фекаме – тысяча, которые пригласят тебя в спальню лишь за улыбку.

Уолтеф ухмыльнулся. Эта мысль уже приходила ему в голову. Завоевание племянницы герцога Вильгельма – дело будущего, к тому же он не знал, как к этому делу подступиться. А девицы в тавернах Фекама податливы и сделают псе, чтобы остудить жар в его крови, особенно если удастся найти малышку с длинными темными косами и карими глазами.

Глава 3

Луч солнца проник сквозь щели ставен и разбудил Уолтефа. Застонав, он повернулся на постели, чтобы спрятаться от яркого света, и коснулся бедра спящей рядом женщины. В первое мгновение он растерялся: откуда она взялась? Он был пьян, но не до беспамятства.

Лежащая рядом девушка прижалась к нему спиной. Уолтеф почувствовал возбуждение. Повернув ее и раздвинув ей бедра, он овладел ею, подчиняясь позыву плоти.

Она была маленькой и изящной, темные волосы доходили ей до середины спины, глаза были черные как уголь. Именно ее внешний вид привлек его вчера в таверне, да еще застенчивый взгляд, которым она его одарила. Она напомнила ему Джудит, и в своем одурманенном состоянии ему легко было, закрыв глаза, представить себе, что он овладевает племянницей герцога Вильгельма. Теперь, когда он протрезвел, она уже не казалась ему так похожей на Джудит.

Она нашептывала слова, которых Джудит наверняка не знала, поощряла его, царапала спину. Уолтеф застонал, излившись в нее. Она тоже начала извиваться и стонать. Наверняка притворяется, лениво подумал он. Как иначе, если она знала столько мужчин, и платили ей в зависимости от того, смогла ли она удовлетворить клиента.

– Ты мной доволен? – спросила она.

– Да, доволен, – кивнул он. Он сел и дал ей еще одну серебряную монетку.

– Придешь еще? – Она страстно поцеловала его.

– Возможно, – ответил он, не желая ее разочаровывать. Внезапно ему захотелось побыстрее уйти из этой комнаты, пропахшей вином, потом и похотью. Он быстро оделся. Выглянув в зал, он обнаружил, что там никого нет, кроме двух рыцарей герцога Вильгельма, сидевших с кувшином пахты. Уолтеф кивнул им, не произнеся ни слова. Ему и его соотечественникам-англичанам разрешали свободно передвигаться, но нормандская охрана всегда находилась поблизости. Хотя рыцари не носили доспехов, их мечи были хорошо заметны.

Ни Эдгара, ни Эдвина, ни Моркара не было видно. Уолтеф подумал было о том, чтобы пинками поднять их из постелей, но тут же отказался от этой мысли. Он вышел на улицу и неспешно направился в сторону главного здания.

Другой нормандский рыцарь, сидевший на скамье у входа, поднялся и пошел следом. Уолтеф оглянулся, хотел было улизнуть от него в путанице улочек Фекама, ведущих к гавани, но передумал. Поднимется суматоха, которая испортит удовольствие от проделки. В результате король Вильгельм только увеличит его охрану.

Тут Уолтеф заметил двух торговцев, которые вели к резиденции герцога пару лошадей, на вид породистых, явно испанских кровей. Уолтеф пошел за ними и увидел, как торговцы передают лошадей главному конюху.

– Они предназначены для герцога Вильгельма. Так сказал мой отец. – Его приветствовал Симон де Санли, несший упряжь. Рисунок на серебряных пряжках показался Уолтефу знакомым, но он никак не мог вспомнить, где видел его раньше.

– Полагаю, вы потеряли много лошадей во время великой битвы, – заметил он.

Мальчик небрежно передернул плечами.

– Эти лошади не для войны, а для прогулок. Леди Джудит должна выбрать одну из них, ведь ее кобыла захромала.

– И когда же она будет выбирать?

– Сейчас.

Уолтеф снова взглянул на пряжки и вспомнил, что он видел их на упряжи кобылы Джудит в тот день, когда та захромала. Он пошел за мальчиком, довольный, что не остался в таверне. Вдруг он вспомнил, что довольно небрежно одет. Хотя он еще не был накоротке с Джудит, он уже понял, какое значение она придавала внешности.

Он рукой пригладил волосы, поправил тунику и, как мог, распрямил голенища сапог.

Симон скептически наблюдал за попытками Уолтефа привести себя в порядок.

– По вам теперь не скажешь, что вы всю ночь провели в городе, – заключил он.

– И откуда тебе известно, где я был?

– Слышал, как вы обсуждали свои планы за ужином. Я по-английски всего несколько слов знаю, но разобрал, как кто-то упомянул мадам Гортензию.

Уолтеф закашлялся.

– Понятно.

– Мой брат иногда туда ходит, – солидно добавил Симон. – Это бордель.

Уолтеф не знал, ругать его или смеяться.

– В твоем возрасте я и слова такого не знал, – довольно мрачно заявил он. – Но с другой стороны, у меня не было старшего брата, который бы меня развратил. Вернее, был… но он умер.

– Мне очень жаль. – Ответ был машинальным, но во взгляде мальчика светилось любопытство.

Уолтеф покачал головой.

– Я его совсем не знал. Он был сыном моего отца от первой жены и совсем взрослым, когда я родился. Это он должен был носить плащ на медвежьем меху. Меня же отец отправил на обучение к монахам аббатства в Кроуленде. – Он даже улыбнулся. – Видишь, я позже тебя узнал, что такое бордели.

– Я ничего о них не знаю, – серьезно заявил Симон.

– И не надо. Держись праведного пути. Тогда не о чем будет сожалеть.

– А вы сожалеете?

К своей радости, Уолтеф заметил, что они уже подошли к конюшне, и поспешно сказал:

– Тебе еще рано об этом знать.

Он дождался, когда Симон скроется внутри конюшни, и подошел к конюху, который держал двух лошадей, предназначенных на выбор Джудит.

– Мне больше серая нравится, – услышал он за своей спиной.

Уолтеф обернулся и увидел красивого молодого человека – он стоял, прислонившись к стене и сложив на груди руки. Ральф де Гал был бретонским графом, его отец поселился в Англии во времена Эдуарда Исповедника и без помощи оружия стал владетелем Норфолка. Уолтефу Ральф правился, он был дружелюбным парнем и знал английский намного лучше других нормандцев.

Уолтеф покачал головой.

– У нее злобный взгляд, – заметил он.

Ральф отошел от стены.

– Мой отец был конюхом у короля Эдуарда. Он мог с одного взгляда оценить лошадь.

Уолтеф пожал плечами и усмехнулся.

– Но ты мог и не унаследовать этого его таланта.

– Можешь поверить, унаследовал. – Он повернулся к гнедой. – Никакого изящества. Тот, кто на нее сядет, будет напоминать мешок с овсом на тягловом пони. Серая намного породистее. Погляди, как она держится.

– Все так, но взгляд у нее злой, – настаивал Уолтеф, думая о том, что Джудит и на тощем осле будет выглядеть королевой.

Торговец лошадьми, который до того внимательно прислушивался к их спору, вдруг повалился на колени, сдернул шапчонку и склонил голову. Уолтеф и Ральф обернулись и увидели короля Вильгельма, приближавшегося к ним вместе с сыновьями и Джудит, и сделали то же самое.

– Похоже, слух уже прошел, – заметил Вильгельм, жестом разрешая молодым людям встать.

– Я видел, как вели лошадей. – Уолтеф покраснел, вспомнив, откуда он в тот момент возвращался. Джудит стояла рядом с кузенами. Она была одета для верховой езды и держала в руке плеть.

– А я увидел, как граф Уолтеф разглядывает лошадей, и присоединился к нему, – добавил Ральф.

– И каково ваше мнение?

– Мы разошлись во мнениях. Я говорю серая, Уолтеф – гнедая.

– Почему?

– Гнедая – кляча, а в серой чувствуется порода.

– На вид серая великолепна, – признал Уолтеф, – но мне думается, что у гнедой характер лучше. И ни одну из них нельзя назвать клячей.

– Это так, – приободрился торговец, кланяясь Уолтефу и бросая сердитый взгляд на Ральфа.

Вильгельм подошел ближе, чтобы рассмотреть лошадей. За ним последовали сыновья и Джудит. Она оценивающе посмотрела на гнедую, но серая явно нравилась ей больше.

Торговец провел животное по двору, чтобы показать его во всей красе.

Джудит приостановилась около Уолтефа, причем настолько близко, что едва не задела его локтем.

– Мне нравится лошадь с норовом, лорд Уолтеф, – сказала она. – Мне доставляет удовольствие скакать на такой лошади.

– А если она вас сбросит и вы разобьете голову о стену конюшни?

Она с легким презрением взглянула на него.

– Я езжу верхом не хуже моих кузенов. Последний раз меня сбросил пони, когда мне было три года. Можете за меня не беспокоиться.

– Несколько дней назад вам было не обойтись без моей помощи, – тихо заметил Уолтеф.

Она гордо подняла голову.

– Мне не грозила опасность.

– Еще как грозила, – пробормотал Уолтеф, взявшись руками за ремень, очень хотелось обнять ее за талию, и он не доверял себе.

– Но не от лошади. – Она повернулась к дяде. – Я беру серую, – решительно заявила она. – Могу я ее опробовать?

Симон де Санли принес упряжь, ее надели на выбранную Джудит лошадь. Она беспокойно била копытами и лягалась. Иногда такое поведение говорило, что лошадь мучают колики, но в данный момент, как подозревал Уолтеф, она была раздражена тем, что ее оседлали.

Симон держал лошадь под уздцы. Джудит вдела ногу в стремя, а ее кузен помог ей сесть верхом. Она взяла поводья и велела Симону отпустить лошадь. Серая сделала несколько коротких прыжков на прямых ногах, но Джудит быстро осадила ее с помощью поводьев и пяток. Смотрелась она на норовистом животном великолепно. Уолтеф наблюдал за ней с истинным удовольствием и улыбался, признавая свое поражение.

Джудит проехала по двору и у конюшни натянула поводья. Симон взял лошадь под уздцы. Джудит хотела спешиться, но в этот момент раздался шум, и из конюшни пушистым шаром выкатились два дерущихся кота.

Конюх и его помощник схватили лошадей под уздцы. Серая заржала и попятилась, выдернув поводья из рук Симона. Мощным плечом лошадь толкнула мальчишку, а когда он упал на землю, с размаху наступила ему копытом на ногу. Крик Симона заглушил вой дерущихся котов. Побледневшая Джудит пыталась удержать лошадь, которая вставала на дыбы и металась по двору как безумная.

Первым пришел в себя Уолтеф. Он поднял Симона с земли и сунул его в руки де Гала, затем, раскинув руки, кинулся наперерез взбесившейся лошади. Он схватил ее за узду и повис на ней, пригибая голову лошади и не давая ей снова встать на дыбы.

– Миледи, прыгайте! – крикнул он. Джудит выдернула ноги из стремян, оперлась о шею лошади и наполовину спрыгнула, наполовину вывалилась из седла. Испуганная, она отбежала в сторону и с ужасом взглянула на Уолтефа.

Он медленно, уверенно заставил лошадь подчиниться. Она, задрожав, перестала сопротивляться, и подоспевший конюх увел ее в конюшню.

Уолтеф выпрямился. Поводья оставили красные следы на его ладонях, рукава были покрыты пеной. Он вытер руки о тунику и поспешил к Джудит.

– Миледи, вы не пострадали?

Она отрицательно покачала головой.

– Все хорошо. Спасибо…

– Вы быстро нашлись, милорд, – сказал Вильгельм, коротко кивнув. – Моя семья у вас в долгу.

Уолтеф прочистил горло.

– Я так не считаю, сир. Я действовал без расчета на благодарность или вознаграждение.

– Я думаю иначе, – холодно улыбнулся Вильгельм. – Моя племянница мне очень дорога.

Мне тоже, хотелось сказать Уолтефу, но он не посмел. Опустив голову, он направился к деннику, куда Ральф положил Симона. Мальчик был бледен, лицо его покрывал пот, он сжимал кулаки, превозмогая боль.

– Нога сломана, – сказал де Гал, сам слегка побледневший. – Пойду позову его отца.

Уолтеф понял, что это предлог, – он вполне мог послать грума. Сняв свой плащ, он накрыл им мальчика.

– Я знаю, тебе очень больно, – сказал он. – Потерпи, сейчас тебе помогут.

В дверях, заслонив свет, появился Вильгельм.

– Вы спасли и его жизнь, господин Уолтеф, – сказал он. – Я послал за лекарем. Будем надеяться, что мальчик поправится. Смелый парень, – похвалил Вильгельм, наклоняясь над Симоном. В его грубом голосе звучало сочувствие.

– Спасибо, сир, – ответил Симон, борясь с болью. Он резко моргнул, чтобы скрыть набежавшие на глаза слезы.

Вильгельм одобрительно кивнул и дождался прихода Ришара де Рюля и лекаря.

– Держись, солдат, – сказал он, когда лекарь начал разрезать штанину, чтобы осмотреть поврежденную ногу.

Уолтеф поморщился. Мальчику было всего десять лет, и, каким бы отважным он ни был, ему наверняка было очень больно и очень страшно. К счастью, Вильгельм удалился. Только тогда Симон позволил себе застонать.

– Не загораживайте свет, – велел лекарь. Он хмуро взглянул на стоящую в дверях Джудит.

– Он поправится? – спросила она.

– Миледи, я ничего не могу сказать, пока не увижу, насколько сложен перелом, а для этого мне нужен свет, – терпеливо объяснил лекарь.

Закусив губу, Джудит вышла из конюшни. Уолтеф поднялся и последовал за ней.

Она стояла у стены, нервно перебирая пальцами складки на платье.

– Это я виновата, – прошептала она. – Если бы я не была так упряма, пытаясь доказать, что могу справиться с лошадью, ничего бы не случилось.

– Вы слишком строги к себе, миледи, – возразил Уолтеф. – Лошадь встала на дыбы не потому, что вы не сумели с ней справиться. Она была напугана. Остальное все невезение, а может быть, напротив, везение – ведь вы оба остались живы.

– Мне следовало послушать вас и выбрать другую лошадь.

– Того, что случилось, уже не изменить. – Ему хотелось утешить Симона. Ему также хотелось заключить ее в объятия, провести рукой по ее волосам и успокоить.

– Вам легко говорить. – В голосе Джудит слышались горечь и вызов.

Уолтеф сделал шаг к ней, но вовремя остановился, боясь, что не сможет сдержаться.

– Разве, обвиняя себя, вы не взваливаете на себя слишком много? Ведь вам следует принять все как волю Божью, – сказал он.

Она гневно сверкнула на него глазами.

– Да как вы смеете?

Он пожал плечами.

– Мне почти нечего терять, а приобрести я могу все.

Она продолжала гневно смотреть на него, потом вздрогнула, подобрала подол и бросилась прочь. Нахмурясь, Уолтеф следил за ней. Затем он вернулся в темноту конюшни и сел рядом с покалеченным мальчиком и его отцом и стал ждать, когда лекарь выправит ему кость.

Черт бы его побрал! Джудит не могла вспомнить, когда плакала в последний раз. Она не проронила ни слезинки, когда умер отец. Не плакала она и когда мать порола ее за плохое поведение. Почему же так подействовало на нее укоризненное замечание англичанина? Она прислонилась к стене, стараясь взять себя в руки, понимая, что, если мать увидит ее в таком состоянии, расспросов не избежать.

Появилась ее сестра Адела и спросила:

– Ты уже выбрала лошадь? – Сестра совершенно не интересовалась верховой ездой, но то, что Джудит могла выбирать себе лошадь, вызывало у нее легкую зависть. Она уже начала приставать к матери, чтобы ей сшили новое платье в порядке компенсации.

Джудит отрицательно покачала головой.

– Симона де Санли лягнула одна из новых лошадей и сломала ему ногу, – сообщила она и с удовлетворением услышала свой спокойный голос.

Адела охнула.

– Бедняжка… – Она закусила губу. – А нога заживет?

– Надеюсь. – Вспомнив страдальческое выражение на лице мальчика и вывернутую ногу, Джудит поняла, что, как бы ее ни оправдывал Уолтеф Хантингдонский, виновата она, а расплачиваться придется молодому Симону де Санли.

Глава 4

Пригнувшись, Уолтеф вошел в маленькое помещение, где лежал Симон.

Около узкой кровати сидел Ришар де Рюль, с беспокойством глядя на заснувшего сына.

– Как он? – тихо спросил Уолтеф.

Ришар вздохнул.

– Сейчас неплохо. Лекарь сделал что мог, но перелом очень сложный.

– Все в руках Божьих, – сказал Уолтеф.

– Все так, – вздохнул де Рюль. – Господи, ведь ему всего лишь девять лет. Он хотел обучаться воинскому искусству. Что с ним будет, если он останется калекой?

– Он упорный, такого не случится. Даже если он будет хромать, он ведь все равно сможет ездить верхом, так? И глупее он от этого не станет.

– Я и сам себе то же самое твержу. – Нормандец протянул руку Уолтефу. – Как бы то ни было, я в долгу перед вами, ведь вы спасли ему жизнь.

– Я только жалею, что промедлил. – Уолтеф пожал руку де Рюля. – Я зайду, когда он проснется.

– Я скажу ему, что вы приходили. – Де Рюль показал на плащ, лежащий на скамье. – Ваш плащ, сеньор Уолтеф. Спасибо, что вы его позаимствовали.

Уолтеф бережно перекинул плащ через руку.

– Рад, что смог помочь, – сказал он и вышел. Он был очень взволнован. Если перелом сложный, то какие шансы у мальчика? Хоть Уолтеф сам и не воевал, он видел достаточно ран, из-за которых люди оставались калеками на всю жизнь.

Он спустился в главный зал, где слуги герцога накрывали стол к ужину.

– Господин Уолтеф?

Он обернулся – в этом женском голосе звучали властные нотки – и увидел перед собой грозную мамашу Джудит Аделаиду Омальскую.

– Графиня, – склонил он голову и тревожно взглянул на нее.

– Я слышала про утреннее происшествие на конном дворе, – сухо сказала она. – Похоже, мне снова придется поблагодарить вас за помощь моей дочери.

– Рад, что там оказался, – вежливо ответил Уолтеф. – Надеюсь, с ней все в порядке?

– Да, хотя я понимаю, что не вмешайся вы – все могло бы кончиться иначе.

Аделаида кивнула, изобразив поклон, спина ее оставалась прямой, как натянутая струна. Ее муж, Юдо Шампанский, находился в Англии, следя за порядком. Уолтеф не без злорадства подумал, что тот предпочитает оставаться там, вместо того чтобы возвращаться в ледяную постель своей жены.

Одна из сопровождавших ее служанок замедлила шаг, проходя мимо Уолтефа. У девушки было свежее личико и веселые серые глаза.

– Леди Джудит сейчас в часовне аббатства, молится за выздоровление мальчика, – прошептала она, многозначительно взглянула на него и поспешила за своей госпожой.

Уолтеф озадаченно посмотрел ей вслед. Затем улыбнулся и решительно направился в сторону часовни.

Присоединившись к толпе монахов-бенедиктинцев, Уолтеф вошел в часовню. Он молился там перед Пасхой, и опять красота убранства наполнила его сердце радостью и трепетом. Он любил все церкви, всегда умел почувствовать присутствие там Господа. Но сегодня у него была другая цель. Он отошел от паломников и направился по проходу к алтарю, разыскивая среди склоненных голов головку Джудит.

Он нашел ее немного в стороне от остальных прихожан. Она стояла на коленях, сосредоточенно молясь – руки сложены у груди, глаза опущены. Уолтеф опустился на колени рядом с ней.

Джудит открыла глаза, почувствовав его присутствие. Уолтеф улыбнулся и склонил голову в молитве, но не мог полностью сосредоточиться.

Они долго стояли рядом на коленях. Часть паломников ушли, их место заняли другие.

– Одна из служанок сказала мне, что вы здесь, – произнес Уолтеф, смотря прямо перед собой.

– Я пришла, чтобы помолиться о выздоровлении Симона де Санли, – сухо сообщила Джудит.

– И я здесь с той же целью, – ответил Уолтеф, немного кривя душой. Он был уверен, что Бог все поймет.

Когда она поднялась, он тоже встал и проводил ее к выходу, слегка поддерживая под локоть. Она не отдернула руку, но на широком крыльце повернулась к нему лицом.

– То, что вы раньше сказали о воле Господней, – призналась она, – заставило меня устыдиться.

– Простите, миледи, я вовсе этого не хотел.

– Я понимаю. Вы пытались меня утешить. – Ее губы тронула редкая для нее улыбка. – И вы отчасти преуспели, заставив меня задуматься.

Уолтефу больше всего на свете хотелось прижать ее к стене и поцеловать, но он сжал кулаки и напомнил себе, что умирать ему вовсе не хочется.

– Со мной бывает так: сначала скажу, потом подумаю. – Он зашагал рядом с ней, не желая отпускать ее. Видимо, ей хотелось того же, потому что они уже покинули территорию аббатства, а она даже не попыталась спровадить его, хотя кругом было много свидетелей их совместной прогулки.

– Но есть одно дело, о котором я думаю с того первого дня в Руане, – пробормотал он. – Я думаю об этом непрестанно.

Она подняла голову, и по ее взгляду он понял, что она знает, что он имеет в виду.

– Если для вас это так важно, – скромно заметила она, – тогда вам следует обратиться к моему дяде и отчиму.

– Я знаю, – вздохнул он. – Но, возможно, следует сначала убедиться кое в чем. – Он остановился в тени стены, сознавая, что главный особняк уже совсем рядом, и он вскоре потеряет ее в большом зале. – Прежде чем я обращусь со своей просьбой, я должен знать, что не попаду в глупое положение. – Он попробовал взять ее за руку – рука была холодной и сухой, но он услышал, как у нее перехватило дыхание.

– Я хочу, чтобы вы стали моей женой, – прошептал он. – Вы согласны? – Его охватило такое жгучее желание, будто он не знал женщину целый год и ничего не было сегодняшним утром.

Джудит тяжело дышала. Он чувствовал в ней такой же страстный порыв, который она с трудом подавляла.

– Я не могу вас обнадежить без согласия моей семьи.

– Но если ваша семья согласится, вы станете моей женой?

– Не знаю, – севшим голосом произнесла она и вырвала руку.

Джудит не отказала ему, и он почувствовал трепет ее тела. Если она не знает, он должен убедить ее согласиться.

Симон смотрел на стену за кроватью. За последние две недели он изучил на ней каждую щербинку, каждую щель между камнями. Он играл, пытаясь представить себе рисунок собаки на стене, или дерева, или замка, пока глаза не начинали болеть, и приходилось отводить взгляд.

Чего бы он только не дал за возможность вскочить с кровати, скатиться вниз по винтовой лестнице и выбежать в яркое безоблачное утро за стенами его тюрьмы. Но он подозревал, что, возможно, прыгать и бегать ему уже не суждено. Те, кто его навещал, бодро улыбались, уверяли его, что он скоро поправится, но в их глазах он читал совсем другое. И он слышал, о чем они шепчутся, когда думают, что он спит.

Он и без них знал, что перелом очень сложный. Лекарь дал ему настойку белого мака, когда вправлял ногу, но все равно боль была ужасной. Сейчас нога была зафиксирована между двумя дощечками и перевязана льняными бинтами, пропитанными яичным белком. Он должен был лежать неподвижно и ждать, когда кости ноги срастутся. Острая боль сменилась тупой и пульсирующей. Первые дни он был в горячке и понимал, что близкие боятся за его жизнь. Но прошло немного времени, и стало ясно, что с ровной или кривой ногой, но жить он будет.

В первый день его болезни заходила леди Джудит и принесла грецкие орехи в меду. Она немного посидела с ним, видимо, чувствуя свою вину. Но тут появился господин Уолтеф, и лицо леди Джудит озарилось – как на рассвете. Потом они часто навещали его. Сначала приходила она, потом появлялся он. Симон быстро сообразил, что они хотели не столько утешить его, сколько встретиться. Но он все равно радовался их обществу, и было приятно, что он разделяет их тайну. Иногда Уолтеф посылал к нему своего личного скальда Торкела, который развлекал его сагами о суровых викингах, великанах и троллях.

Но всему этому пришел конец. С сегодняшнего дня он оставался один. Через окно он слышал шум – Вильгельм готовился покинуть Фекам. К полудню со двора выедет последняя повозка, и главное здание останется пустовать под присмотром нескольких солдат и слуг. На его глаза навернулись слезы.

Послышались шаги, и он поспешно вытер глаза. Мужчине не пристало плакать, и он меньше всего хотел, чтобы его считали слюнтяем.

Вошел Уолтеф, и комнатка сразу стала крошечной. Симон почувствовал запах весны, исходящий от его льняной туники, и ему нестерпимо захотелось быть вместе со всеми.

– Вы пришли попрощаться, верно? – спросил он.

– Да, парень. – Уолтеф чувствовал себя немного неловко, но увиливать с ответом не стал. – К сожалению, я должен ехать с Вильгельмом.

Симон мрачно смотрел на одеяло, в отчаянии от того, что Уолтеф уезжает. Ведь даже если Уолтеф и ухаживал за леди Джудит в его комнате, то всегда оставался после ее ухода, чтобы поболтать с ним.

– Обещаю тебя навещать, пока сюда можно будет доехать верхом. – Он положил свою большую руку на руку Симона. – Я не забуду. Как только тебе станет лучше, мы вместе поедем кататься верхом.

– Но когда это будет?.. – Симон не смог сдержать свое разочарование и гнев. – И я могу не поправиться! – Он ударил ладонью по одеялу и почувствовал, как ногу пронзила резкая боль.

– Обязательно поправишься. Я знаю, перелом был сложным, я не собираюсь притворяться, понимаю, как тебе больно, но ты не будешь лежать здесь вечно.

Симон сердито посмотрел на него.

– Мне кажется, что так и будет, – пробормотал он.

Уолтеф вздохнул.

– Наверное, в твоем возрасте я бы думал так же. – Он улыбнулся. – Да и сейчас тоже. Терпеть не могу сидеть в заточении. – Он сунул руку под плащ и достал дудочку, вырезанную из кости гусиного крыла. – Это Торкел постарался. Мы решили, что, возможно, тебе захочется поиграть.

Симон поблагодарил его, стараясь выказать больше энтузиазма, чем чувствовал. Не то что бы ему не понравился подарок, но он был слабой компенсацией за ожидающие его бесконечные одинокие дни.

Уолтеф также вытащил несколько листов пергамента, перетянутых лентой. За пергаментом последовали кожаный мешочек с порошком, из которого можно было сделать чернила, маленький острый ножик с костяной ручкой, несколько гусиных перьев и небольшая восковая дощечка.

– Ты можешь сократить расстояние между нами, если будешь мне писать, – весело сказал он.

Симон покраснел.

– Я не силен в грамоте, – пробормотал он.

Уолтеф развел руками.

– А какое может быть занятие лучше, пока ты тут лежишь? Герцог Вильгельм сам с трудом пишет и читает свое имя. Но он очень ценит грамотных людей. Так что выучиться полезно. Кроме того, я буду рад получать от тебя послания и отвечать на них.

– Я постараюсь, – с некоторым сомнением произнес Симон, больше из желания угодить Уолтефу, чем из энтузиазма.

– Молодец, я…

Снова раздались шаги, на этот раз более легкие. Их узнали и Уолтеф, и Симон. Интересно, что бы сказал герцог Вильгельм узнай он о свиданиях своей племянницы с Уолтефом.

– Я ненадолго, – сказала запыхавшаяся от подъема по лестнице Джудит. – Мать ждет внизу. Я принесла Симону прощальный подарок.

Она подошла к постели. Уолтеф отодвинулся, чтобы пропустить ее, и умышленно оказался так близко, что ее длинная коса коснулась его руки. Она заметно покраснела.

Симон опустил глаза на одеяло. Он чувствовал себя неловко в присутствии леди Джудит. Она не умела вести себя с ним так же естественно, как Уолтеф. Мальчик понимал, что она чувствует свою вину и приходит к нему только для того, чтобы встретиться с Уолтефом.

Она протянула Симону свернутый кусок льна длиной примерно в фут.

– Я нашла это, когда мы собирались. Надеюсь, Симону будет приятнее смотреть на эту вышивку, чем на голую стену.

На ткани шерстяной нитью была вышита сцена прибытия нормандцев во Францию. Симон пришел в восторг. Впервые за много дней он улыбнулся. Он взглянул на Джудит с благодарностью – вся неприязнь испарилась.

– Благодарю вас, миледи.

Она тоже искренне улыбнулась.

– Тебе нравится?

– Да, миледи.

– Я рада. Надеюсь, что, когда мы в следующий раз увидимся, ты уже будешь ходить. – Она кивнула и направилась к двери. Уолтеф знаком дал Симону понять, что вернется, и пошел за ней.

Он догнал Джудит в узком коридоре, ведущем к лестнице.

– Вы очень добры, – заметил он с гордостью и нежностью.

– Это был голос моей совести.

Он печально покачал головой.

– Почему вы никогда не признаетесь в более человеческих чувствах? – Он поднял руку, чтобы погладить ее по щеке. – Ах, Джудит, я никогда не встречал такой женщины, как вы… и никогда не хотел другой так сильно.

– Вы не должны… – начала она, но он прижал палец к ее губам.

– Я знаю, что я должен и чего не должен, – сказал он. – Но знать – еще не самое главное. Вы ведь понимаете, что это последний раз, когда мы можем побыть наедине.

– Может, это и к лучшему, – с трудом выговорила она. – Нам не следовало встречаться без разрешения дяди… – Она ахнула, когда он наклонился и поцеловал ее.

Джудит одновременно охватил жар и холод. Она понимала, что должна оттолкнуть его, дать ему пощечину, закричать, позвать на помощь, но ничего подобного не сделала. Ее опьянил его запах, сила и нежность его рук и приятное, но опасное ощущение поцелуя. Еще она почувствовала, как что-то твердое прижалось к ее животу. Она сразу поняла, что это. Она была невинной, но того же нельзя было сказать о ее служанке Сибилле, которая охотно делилась своими познаниями с госпожой.

– Пока ваши юбки не задраны, а его петушок в штанах, вам ничего не угрожает! – хихикала Сибилла. Джудит ругала ее, но на самом деле ей хотелось узнать еще больше. Теперь командовало тело, а не разум. Она понимала, что поддается искушению, но ей было почти все равно. Она обхватила его руками, чтобы прижаться еще ближе.

Оба долго не могли отдышаться, когда поцелуй прервался.

– Возможно, твоей матери пора обо всем узнать, – сказал он. – Ты мне нужна, Джудит.

Она облизали губы, снова почувствовав вкус поцелуя. Ни один мужчина не вызывал в ней таких ощущений. С другой стороны, ни один мужчина не позволял себе подобных вольностей.

– Не знаю, возможно ли это, – прошептала она.

– Я об этом позабочусь, – уже серьезно произнес Уолтеф.

Оба замерли, заслышав звук шагов.

– Джудит? – раздался нетерпеливый голос ее матери.

Джудит вздрогнула, жестом велела Уолтефу оставаться на месте и крикнула:

– Я здесь, мама. – Голос ее дрожал, губы распухли. Спускаясь по лестнице, она ощутила липкую влагу между ногами и тупую боль в низу живота, напомнившую ей о месячных.

– Где ты была? – резко спросила Аделаида. – Можно подумать, тебе пришлось заново вышить картину, а не просто отдать ее мальчику.

– Я задержалась, чтобы немного утешить его.

Аделаида довольно неловко повернулась на узкой лестнице и спустилась во двор. Там, на свету, она внимательно посмотрела на дочь. Потом приложила узкую ладонь к ее лбу.

– Похоже, у тебя жар, – с неожиданным беспокойством заметила она.

Джудит отшатнулась от материнской руки.

– Я совершенно здорова, мама.

Аделаида сжала губы.

– Все равно лучше тебе ехать со мной в повозке. И не перечь мне. В последние дни ты пользовалась большей свободой, чем позволено девушке твоего ранга. Поедешь со мной.

– Да, мама. – Джудит знала, что спорить бесполезно. Внезапно она пожалела, что попросила Уолтефа держаться подальше от нее до поры до времени, что не сдалась на его милость, и мрачно улыбнулась.

– Убери эту ухмылку со своего лица, – предупредила Аделаида. – Ты еще недостаточно взрослая, чтобы тебя нельзя было выпороть.

Джудит опустила глаза. Уолтеф сказал, что хочет взять ее в жены. Хотя она и не была уверена, что хочет стать его женой, жизнь с ним будет в десять раз лучше, чем с ее грозной матерью.

Глава 5

Джудит одним плавным движением протягивала иголку с золотисто-красной шерстяной ниткой сквозь ткань. Она вышивала волосы одного из рыцарей. Они были длинными – не такими, как у других, волосы которых были коротко подстрижены, как заведено у нормандцев. Она вышила всаднику золотистую бороду и одарила его голубым плащом. Его развевающийся плащ был с белой опушкой. Рядом с ним на гнедой кобыле ехала женщина.

– Он тебе нравится, верно? – спросила Агата, средняя дочь Вильгельма, присаживаясь рядом с ней на скамейку и доставая иголку.

Джудит не стала делать вид, будто не понимает, о чем говорит Агата. Любой бы понял, что вышитый всадник – Уолтеф.

– Он спас мне жизнь, – сказала она. – Я хочу его запомнить… И… да ведь он всем нравится.

– Не всем, – фыркнула Агата, выбирая темно-зеленую нитку. – Эдвин говорит, что его вообще не следовало выпускать из монастыря.

Джудит сделала несколько быстрых точных стежков и едва сдержалась, чтобы не закатить Агате пощечину. Все знали, что Эдвин Мерсийский ухаживает за Агатой. Вильгельм открыто поощрял эти ухаживания, и это вызывало у Джудит подозрения. Вильгельм никогда так явно не демонстрировал своих намерений.

– Чего еще ждать от Эдвина, – сказала она. – Он не хочет, чтобы Уолтеф потребовал у брата вернуть ему Нортумбрию.

– Уолтеф недостаточно силен, чтобы сместить Моркара, – презрительно заявила Агата. – Он неопытен и ничего не смыслит в управлении.

– Это не значит, что он на это неспособен, – возразила Джудит. – И он – наследник по крови.

Агата вспыхнула.

– Мой отец не хочет перемен, – произнесла она с неожиданной злобой. – Он скорее отдаст меня Эдвину, чем согласится на твой брак с Уолтефом Хантингдонским.

Джудит одарила Агату злым взглядом.

– Твой отец хочет, чтобы Эдвин был у него на крючке, – холодно заявила она. – Глупо с твоей стороны питать какие-то надежды.

– Я не просто наживка на крючке, – огрызнулась Агата. – У Эдвина хорошая родословная. Отец выдаст меня за него. И вообще, Эдвин говорит, что Уолтеф просто большая, тупая дубина.

– Тупая дубина, которая умеет читать и писать, – спокойно возразила Джудит. – Тупая дубина, к которой наши нормандцы-придворные отлично относятся. А твой Эдвин умеет только красиво одеваться и бахвалиться.

– Все равно ему тебя не отдадут.

Джудит пожала плечами, как будто ей было безразлично, что случится.

– Я могу вышить его портрет на картине, но это не значит, что я жажду выйти за него замуж.

– Разве? – проницательно спросила Агата. – А я слышала, что твоя мать держала тебя взаперти, чтобы ты с ним не встречалась.

Джудит выпрямилась.

– Тогда ты слушала сплетни в темных уголках. – Она отложила вышивание. – Я не сделала ничего, заслуживающего порицания.

Агата подняла брови.

– Ты раньше не была такой сердобольной в отношении больных, – заметила она. – А здоровье Симона де Санли тебя глубоко трогало.

– Он пострадал при мне. Разумеется, я о нем беспокоилась, – раздраженно сказала Джудит. – Я все еще боюсь, что он останется хромым на всю жизнь.

– И это не имеет никакого отношения к посещениям мальчика английским графом.

Джудит вскочила. Какая же все-таки стерва ее кузина!

– Конечно, не имеет.

Агата недолго молчала, потом презрительно заявила:

– У Уолтефа есть любовница в Фекаме – шлюха из Гюрделя, что около гавани.

– Подозреваю, что и это ты узнала от Эдвина. – Джудит стояла к кузине спиной, чтобы та не видела выражения се лица.

– Нет, мне рассказал об этом брат, Робер. Он был там с друзьями и видел его с ней. Робер еще сказал, что за деньги она готова на любые пакости. И у нее волосы – как у тебя.

Джудит осторожно поставила корзинку с вышивкой на скамейку.

– Личная жизнь графа Хантингдонского меня интересует меньше всего, – ледяным тоном заявила она. – Твоя болтовня мне надоела, Агата, не желаю ничего больше слышать. – С гордо поднятой головой она вышла из комнаты и присоединилась к матери и сестре, вышивавшим тунику для отсутствующего отчима.

Молчание нарушила Аделаида, вздохнув и отложив в сторону рукоделие.

– Хочу тебе сказать, что от мужа прибыл посланник. Я не была уверена, стоит ли тебе говорить, но решила, что скрывать это ни к чему. Скоро все будут знать. В Англии волнения.

Джудит и Адела встревоженно подняли голову. Они не были особенно близки с отчимом, но он был членом семьи, и обе почувствовали укол страха.

– Воры и бунтовщики объединились и устроили беспорядки. Ваш отчим говорит, что ситуация напоминает бурлящий котел, с которого вот-вот сорвет крышку. – Аделаида прямо не говорила, что боится за жизнь мужа, но Джудит уловила ее беспокойство.

– Дядя Вильгельм пошлет кого-нибудь на помощь, – быстро нашлась она.

Аделаида кивнула.

– Он уже собирается пересечь пролив и положить конец этому безобразию раз и навсегда. Они дорого заплатят, – В ее голосе слышалась ярость.

– А заложников он возьмет с собой?

– Этого я не знаю, но очень надеюсь, что возьмет. Они здесь только пьют и едят и оказывают дурное влияние на нашу молодежь.

– Когда дядя уезжает? – спросила Джудит, склонив голову, чтобы мать не заметила раздраженного выражения ее лица.

– Как только соберет войска и подготовит суда. Твой отчим слышал, что северяне обратились к датчанам… Нельзя допустить, чтобы к ним присоединились англичане.

Уолтеф был наполовину датчанином. К кому он присоединится во время смуты – к бунтовщикам или к ее дяде?

Знает ли он о последних событиях и как поступит? Воспользуется ли он случаем, чтобы поднять восстание, или покажет себя верным вассалом, и тогда – кто знает! – ее дядя, может быть, согласится отдать ему в жены нормандскую невесту? Oнa терялась в догадках, потому что, несмотря на их встречи у постели Симона, она его совершенно не знала.

Слухи о возвращении в Англию вызвали разную реакцию у заложников-англичан. Они радовались возможности вернуться домой, робко надеялись, что восстание будет удачным, и продолжали негодовать, что их держат на привязи у Вильгельма, как нашкодивших ребятишек.

– Если Вильгельм до конца года не отдаст мне Агату, я найду способ присоединиться к бунтовщикам, – заявил вдрызг пьяный Эдвин.

– Ты считаешь, что сможешь победить Вильгельма? – недоумевал Уолтеф. – Думаешь, что ты как воин лучше Гарольда Годвинссона?

– Гарольд неправильно выбрал место и время, – с трудом выговорил Эдвин.

Моркар энергично кивнул в знак согласия. Его поддержал и Эдгар Ателинг, внимательно прислушивавшийся к перепалке.

– Весь север поднимется, – уверенно заявил он. – Если датчане пошлют флот, мы стряхнем нормандцев, как собака стряхивает воду с шерсти.

Упоминание о датчанах встревожило Уолтефа. Как ему поступить, если датчане пришлют флот, – присоединиться к ним или остаться верным Вильгельму? Он был уже пьян и не мог соображать. Но понимал, что, если пойдет против Вильгельма, Джудит будет для него навсегда потеряна. Только верность Вильгельму дает ему шанс, да и то мизерный.

Он знал, что все любят его за хороший характер и способность посмеяться над собой. Он редко злился, был терпелив даже с надоедливыми детьми, злыми собаками и выжившими из ума стариками. Но сегодня, когда он прислушивался к пьяным разговорам, ему было не до смеха.

– Я привез тебе подарок, – сказал Уолтеф.

Симон увидел, как он достает из-под плаща трость. Очень красивую, резную, из ясеневого дерева. Они сидели на скамейке во дворе главного особняка в Фекаме, где шли приготовления короля Вильгельма к отплытию в Англию.

Симон сразу возненавидел трость, но заставил себя улыбнуться.

– Очень красивая, большое спасибо, милорд. – Вполне подойдет для старухи, но не десятилетнему мальчику, которому хотелось бежать через двор с легкостью молодого оленя.

Каждый раз, когда он наступал на больную ногу, ее пронзала резкая боль. Кость неплохо срослась, если вспомнить о том, насколько серьезным был перелом, но нога осталась искривленной. Теперь он не шагал бездумно, а с трудом передвигался, припадая на больную ногу.

Уолтеф хмуро наблюдал за ним.

– Ты должен ходить каждый день, – наставлял он. – Все больше и больше. Только тогда сможешь окрепнуть.

– Больно, – пожаловался Симон, не в силах скрыть своей тоски.

– Знаю.

– Но не чувствуете, – огрызнулся Симон. Он сжал трость в руке. Подавляя желание забросить ее куда подальше, он продолжал хромать по двору.

– Верно, но я вижу, – возразил Уолтеф, идя рядом с ним. – Если не будешь бороться, парень, пропадешь.

Симон промолчал, только сердито сжал губы.

– Никогда не думал, что тебе недостает мужества, – посетовал Уолтеф. – Но пользы от мужества будет мало, если ты не перестанешь себя жалеть.

Симон уже хотел остановиться, но Уолтеф заставил его дойти до середины двора.

– Намного лучше. – Он хлопнул Симона по плечу, отчего тот едва не упал. – Весной ты будешь ходить в три раза быстрее и ездить верхом. Можешь мне поверить. Я не пытаюсь утешить инвалида, во всяком случае, я на это надеюсь.

Симон сжал зубы. Слова Уолтефа задели его гордость. Пусть он умрет от боли, но никто не посмеет обвинить его в жалости к самому себе. Опираясь на здоровую ногу, он доковылял до скамейки. Уолтеф шел за ним. Здесь к ним подошел Ральф де Гал. Он был возбужден – так бывало всегда, когда у него имелись сплетни про запас.

– Ты делаешь успехи, – сказал он, кивнув Симону. Симон мрачно кивнул в ответ. Он знал, что многим не нравился Ральф де Гал. Считали, что ему нельзя доверять. Но нормандцы часто не любили бретонцев. Симону Ральф нравился, он был остроумным и часто разговаривал с ним без покровительственной нотки в голосе. Кроме того, он был другом Уолтефа, что для Симона было очень важно.

– Есть новости из Англии, – сообщил де Гал.

– В самом деле? – настороженно спросил Уолтеф.

– Беспорядки растут. В Эксетере восстание, на западе гоже. Мы отплываем завтра с приливом. Тебе не мешает наточить свой топор. – Взъерошив волосы Симону, он удалился.

Уолтеф долго стоял, вглядываясь в туман, – туда, где находилась гавань.

– Какая она – Англия? – спросил Симон.

Хотя Уолтеф и улыбнулся, глаза его остались грустными.

– Не уверен, что и сам это знаю, – сказал он и двинулся к дому. – Изменилась раз и навсегда. Никогда теперь не будет так, как было, как бы мы этого ни хотели.

Симон, хромавший рядом, морщась от резкой боли, точно знал, что он имеет в виду.

Джудит перекрестилась, поднялась с колен и, потупив взор и скромно сложив перед собой руки, вышла из церкви. Сибилла шла немного сзади.

Краем глаза Джудит увидела, что Уолтеф тоже поднялся, перекрестился и пошел за ней следом.

Она редко видела его после той встречи на лестнице. Вечно все подозревавшая мать не выпускала ее из дому. Обменяться несколькими словами они могли только в церкви и большом зале на глазах у многочисленных свидетелей. Он так и не обратился к ее дяде за разрешением взять ее в жены или хотя бы ухаживать за ней. Она бы знала. Возможно, ему не хватает смелости или силы воли, чтобы что-то предпринять. Возможно, у него и не было серьезного намерения, только пустые слова.

Она искоса взглянула на него, понимая, что не должна с ним разговаривать.

– Значит, вы будете сопровождать моего дядю?

– У меня нет выбора, миледи, – ответил он. – Пока он меня не освободит, я должен следовать за ним повсюду.

– И вы поможете ему подавить восстание ваших соотечественников? – с вызовом спросила она.

– Я буду действовать так, как подскажет мне совесть, – уклончиво ответил он.

– Если вы не союзник моего дяди, значит, вы его враг. Среднего пути нет.

– Я предпочитаю дружить, а не враждовать, – тихо возразил Уолтеф.

– В самом деле? – Будучи девушкой решительной, Джудит была нетерпелива. – Если вы не видите того, что находится перед вами, вы все равно что слепы.

– Вы предлагаете мне спотыкаться в тумане. – Он улыбнулся.

– Глупо быть таким легкомысленным. Мой дядя может помочь вам осуществить ваши планы, он же может сбросить вас в пропасть. Но путь вы должны выбрать сами.

Уолтеф откашлялся и наклонился ближе к ней.

– Джудит, вы сердитесь, что я не спешу обратиться с просьбой к вашему дяде?

Она сжала губы.

– Почему я должна сердиться?

– Потому что вы считаете, что я передумал.

– Я вообще об этом не думаю – Это была ложь. Поразмыслив, она согласилась с точкой зрения матери. – Я хоть и невинна, но знаю, что словами мужчины часто движет похоть.

– Но не в моем случае! – оскорбился он.

– Разве? – Она презрительно качнула головой. – А что вы говорите своей темноволосой шлюхе в борделе, которая выполняет все ваши желания за деньги?

Она думала, он начнет возмущаться и все отрицать, но, хотя цвет его лица стал почти таким же, как цвет волос, голос его звучал спокойно:

– В последнее время ничего. Я не видел ее много месяцев. Более того: сейчас она с Эдвином.

– Эдвином? – удивилась Джудит.

– Я был с ней всего два или три раза, так что ей пришлось искать другого клиента.

Джудит едва не засмеялась, представив себе выражение лица Агаты, если бы та слышала его слова.

– Мне сказали, что она ваша постоянная любовница.

Он поморщился.

– Нет. Я пошел к ней из похоти, но потом мне стало противно – ведь это были не вы.

Джудит резко втянула воздух. Она была оскорблена, но в то же время его слова взбудоражили ее.

– Я не хотел вас оскорбить, – быстро сказал Уолтеф. Он попытался взять ее за руку. – Я не ходил к вашему дяде за разрешением, потому что ждал удобного момента.

– Похоже, вы из тех мужчин, кто ждет вечно. – Она вырвала руку, потому что они уже совсем близко подошли к главному зданию.

– Не в этом дело… – Он закусил губу. – Я боялся, что он мне откажет… и на этом все закончится.

– Если вы не спросите, – презрительно заметила Джудит, – то так и не узнаете, и он отдаст меня тому, у кого хватит смелости попросить у него моей руки.

Он вздрогнул, как будто она его ударила.

– У меня много недостатков, миледи, но среди них нет трусости.

Она видела, что обидела его, но не сумела найти слова примирения. Развернувшись, она скрылась в особняке.

– Вы были с ним слишком суровы, миледи, – заметила Сибилла.

Джудит резко повернулась к ней.

– Когда я захочу узнать твое мнение, я спрошу, – отрезала она. – Ты говоришь, сурова? Да ты и знать не можешь, что значит сурово!

– Он тоже, миледи, – пробормотала Сибилла, ничуть не напуганная яростью своей госпожи. – Он человек мягкий, а такие мужчины дороже золота. Вам следует быть с ним ласковее.

– Попридержи язык, или я тебя выгоню. Это приказ.

– Да, миледи, – произнесла Сибилла тоном, который ясно дал понять Джудит, что ее горничная думает по этому поводу.

Джудит повернулась и быстро вошла в зал. Уолтеф беспокоил ее. Ей хотелось положить голову ему на грудь и послушать, как бьется его сердце, и в то же время дать ему от ворот поворот. Так и не решив, как лучше поступить, она пришла к выводу, что его следует забыть. С этой мыслью она почувствовала облегчение, но почему-то пополам с непонятным желанием разрыдаться.

Глава 6

Эксетер, зима 1067/68 года

Уолтеф протянул Осрику Фейрлоксу чашу с медовым напитком.

– Выпей, это согреет твою кровь.

Юноша нерешительно взял чашу. Он был еще слишком молод, и его безбородое лицо было гладким и румяным, как у подростка. В глазах светился страх, хотя он делал все, чтобы скрыть это. Нынешним утром его и еще одиннадцать заложников доставили в лагерь нормандцев. Жители Эксетера пообещали, что признают Вильгельма королем и прекратят сопротивление.

– Вильгельм суров, но он хорошо относится к заложникам, – заверил его Уолтеф. – Ты не будешь ни в чем нуждаться.

– Кроме свободы, – заметил Осрик, при этом краснея.

Уолтеф кивнул.

– Ты все правильно понял. Такая уж у всех нас участь. Но если город завтра сдастся, ты сможешь вернуться к своим родным.

Молодой человек внимательно посмотрел на него.

– Разве вы можете поехать домой, милорд?

Уолтеф пожал плечами и признался:

– Пока нет, но скоро, надеюсь, смогу.

Вильгельм перед всем двором во время рождественского пира восстановил его в правах на титул графа Хантингдонского и Нортгемптонского и подтвердил его право на эти земли. Но свободы, чтобы вступить во владение, он не получил. Мало того: Вильгельм потребовал, чтобы он присоединился к его военной кампании на западе. То же самое произошло с Эдвином и Моркаром. Эдгара Ателинга оставили в Лондоне под охраной, но у него не было земель, где бы он мог искать поддержки, да и сам он был еще очень молод.

– Вы знаете, что мать короля Гарольда и его сыновья в городе? – спросил Осрик.

– Слышал. Если у них хватит сообразительности, они покинут город еще до утра, когда откроются ворота.

– А если не откроются?

Уолтеф покачал головой.

– Лучше тебе не знать, парень. Я никогда еще не встречал человека, так уверенного в себе, как Вильгельм, и такого безжалостного.

– Мой отец и старейшины говорят, что мы должны открыть ворота и не ждать, когда город сожгут, но другие намерены оказать сопротивление.

– Даже сознавая опасность, ты согласился стать заложником? – удивился Уолтеф.

Осрик опустил глаза.

– У меня не было выбора. Я первенец, это мой долг.

Уолтеф промолчал, не хотел пугать подростка. Оставалось только надеяться, что голос разума победит и утром городские ворота откроются.

Утром вся армия нормандцев в боевой готовности выстроилась у ворот города. Вильгельм потребовал, чтобы жители передали город в его руки. На стене, освещенной лучами восходящего солнца, один из солдат, задрав тунику, показал зад. Вильгельм сжал зубы. Через стену полетели капустные кочерыжки, куски навоза и камни. Лошади шарахались и вставали на дыбы.

– Ат, ат, ат! – раздался со стен боевой клич англичан, который в последний раз можно было слышать во время битвы при Гастингсе.

Уолтеф вместе с Эдвином и Моркаром наблюдал за происходящим со стороны. Он знал, что произойдет что-то очень скверное.

– Жаль, что один из лучников не достал его, пока была такая возможность, – тихо произнес Моркар.

– Молчи, дурак, – пробормотал Эдвин оглядываясь.

– Тут некому слышать, кроме сочувствующих. Верно, Уолтеф?

– Верно, я от души сочувствую жителям Эксетера, – мрачно откликнулся Уолтеф.

Он отъехал, чтобы не мешать дюжине нормандцев, которые пробирались сквозь ряды. Через некоторое время они вернулись, ведя за собой заложников.

– Милостивый Боже, – прошептал Уолтеф, перекрестился и собрался последовать за ними.

– Нет, милорд. – Один из солдат схватил Уолтефа за руку. – Вам туда нельзя.

Это был Пико – тот самый, которого он поборол в свой первый день в Руане. По его лицу было видно, что он доволен происходящим.

– Но вы можете наблюдать, – лениво добавил Пико. – И учиться.

Король Вильгельм безучастно смотрел на кучку заложников. Затем решительно показал на Осрика.

– Отведите его под стены и выколите ему глаза.

Два рыцаря из королевского эскорта схватили подростка и поволокли его к стенам города. Осрик был бледен от страха, но, не зная французского, он не понимал, какая участь его ждет.

Пико схватил лошадь Уолтефа под уздцы, но не мог заткнуть ему рот.

– Нет, милорд, умоляю вас, ради Бога, остановите их!

Вильгельм обернулся и смерил Уолтефа невозмутимым вглядом. В нем не было ни жалости, ни гнева, ни раздражения.

– Зря стараетесь, сеньор Уолтеф. Благодарите, что я не приказал ослепить всех.

Осрик закричал, как попавший в ловушку заяц. Со стен Эксетера раздались гневные вопли, снова полетели камни. Нормандцы вложили свои окровавленные ножи в ножны и пошли назад, оставив парнишку извиваться и стонать в покрасневшей от крови траве.

В лагере нормандцев стоны Осрика слышались до темноты, становясь все слабее по мере потери крови. Уолтеф провел это время на коленях, молясь за душу мальчика. Никто не посмел прийти ему на помощь. Любое нарушение приказа Вильгельма – и еще один заложник будет ослеплен. Уолтеф продолжал повторять молитву снова и снова, надеясь, что Господь услышит его, но небеса безмолвствовали.

Снова наступило утро, а жители Эксетера продолжали сопротивляться нормандцам. Под покровом темноты они унесли тело подростка, остался только кровавый след на граве.

Вильгельм призвал Уолтефа и вместе с ним подъехал к крепостной стене. Там работали взрывники, подкладывая пороховые заряды под часть стены. Лучники не давали защитникам поднять голову.

– Они не открыли ворота, сир, – произнес Уолтеф, намекая на вчерашнюю жестокость. Он недоумевал, зачем потребовался Вильгельму.

– Они упрямы, – сказал Вильгельм. – Это потому, что с ними остатки семьи Годвинссона. Они бы так не храбрились, если бы должны были защищать только свою шкуру. – Он искоса взглянул на Уолтефа. – Считаете, что я слишком жесток, господин Уолтеф?

– Я бы так не поступил, сир. Меня бы замучила совесть.

Вильгельм презрительно фыркнул.

– Король не может позволить себе иметь совесть, когда его власти угрожают. Я уничтожил одного человека, чтобы спасти многих. Если бы жители открыли ворота вчера вечером, они бы избежали беды.

Уолтеф невольно вздрогнул, представив себе, что должно произойти.

– Что вы сделаете, сир, когда разрушите стену? – Он не сомневался, что город обязательно падет. Среди англичан не было человека, кто мог бы сравниться с Вильгельмом – его талантом полководца.

– Вы подозреваете, что я устрою резню? – сухо спросил Вильгельм.

– Мне это приходило в голову, сир.

– Это зависит от того, насколько быстро они усвоят урок. Мой вчерашний поступок был вызван не гневом, а необходимостью. Если бы я спустил им их наглость, они расценили бы это как: слабость, и это бы подстегнуло их решимость.

– Но они не открыли ворота, сир, – повторил Уолтеф.

– Это было бы проявлением слабости с их стороны. Но я сомневаюсь, что они будут продолжать храбриться, когда рухнет стена.

Он посмотрел на молодого графа одновременно умным и безжалостным взглядом.

– Такова участь предводителя. Необходимо принимать суровые решения и подчинять людей своей воле. Я не оправдываюсь перед вами, просто объясняю, какова роль короля в военное время.

– Зачем же вы это делаете, сир? – спросил Уолтеф.

– Потому что вы феодал и сын феодала. Потому что вы не участвовали в сражениях и ваши способности не прошли проверки.

Уолтеф покраснел.

– Я уже год у вас в заложниках. Как я могу пройти испытание, если я болтаюсь при дворе?

Вильгельм не сводил с него темных глаз.

– Все дело в доверии, верно? Если я отпущу поводок, дам вам свободу, останетесь ли вы мне верны или соберете армию и выступите против меня? Я не сомневаюсь, что ваши друзья наточат свои мечи, как только окажутся на свободе.

– Вы отпустите меня, сир? – с надеждой в голосе спросил Уолтеф.

– Я этого не сказал. Я сказал, что все дело в доверии. Вам можно доверять, Уолтеф?

– Я поклялся вам на Рождество в Вестминстере, сир.

– Вместе с другими. Я не о клятве сейчас говорю, а о доверии.

Уолтеф откашлялся. Можно ли ему доверять? Сможет ли он следовать за человеком, который способен ослепить юношу из политической выгоды? Если сможет, то, возможно, Вильгельм отдаст ему Джудит.

– Мне можно доверять, сир, – хрипло произнес он. – Только отпустите меня, и я вам докажу.

Вильгельм задумчиво потер ладонью подбородок.

– Останетесь с нами, пока мы не возьмем Эксетер, затем я отпущу вас до пасхального пира в Вестминстере.

Радость переполнила Уолтефа, прогнав все сомнения. Только позже он вспомнил Осрика и почувствовал стыд за то, что надежда на свободу так легко победила его отвращение к поступку Вильгельма.

Эксетер пал, когда стена рухнула и нормандская кавалерия ворвалась в пролом, заставив жителей капитулировать. Вильгельм направил в город самые свои дисциплинированные войска. Он хотел избежать грабежей, поджогов и насилия. Фламандский торговец, пойманный за мародерство, был без промедления казнен.

Уолтеф наблюдал, как мастерски Вильгельм взял город. Население теперь молило Вильгельма о пощаде, и он был милостив к побежденным. Люди поверили, что их не убьют, не сожгут их дома и что все будет в порядке. Пусть Вильгельм нормандец, но он заслужил право стать их королем.

Остатки семьи Гарольда Годвинссона в последний момент скрылись на лодке, но Вильгельм отнесся к этому событию равнодушно. Они не представляли для него опасности. Самые достойные противники пали на поле битвы при Гастингсе.

Верный слову, Вильгельм отпустил Уолтефа и вернул ему его земли. Эдгар и Моркар были вне себя от ярости, но сделать ничего не могли. Угрожавшим покинуть Вильгельма без разрешения учтиво, но твердо посоветовали не предпринимать таких попыток. Вильгельм все еще обнадеживал Эдгара обещанием отдать за него Агату, но не торопился выполнить свое обещание. Возможно, позже, намекал он, после пасхального пира.

– Ты, видать, основательно лизал ему задницу, – издевался Моркар, когда Уолтеф садился на своего коня.

– Мои владения не так велики, как твои или Эдгара, – пояснил Уолтеф. – К тому же это только испытание. Если я его предам, Вильгельм бросит меня в самую глубокую из своих темниц.

– Пользуйся его благосклонностью, пока есть возможность, сын Сиварда, – добавил Эдгар, – это ненадолго.

Говорить больше было не о чем. Уолтеф щелкнул языком – лошадь послушно двинулась к воротам Эксетера. Он ехал домой.

Глава 7

Заря окрасила небо и море в серебряные и жемчужные тона. Ветер трепал паруса нормандских кораблей, приближавшихся к туманным берегам Англии.

Симон стоял на палубе, глядя на землю, которая постепенно приближалась. Нога ныла, но он уже привык к этой боли и обращал на нее внимание, только когда голова его не была занята чем-то. Сейчас он был слишком возбужден, чтобы замечать боль. Он почти не спал ночью, размышляя о своем будущем.

Герцог Вильгельм подавил восстание в Англии, угрозу со стороны датчан удалось предотвратить с помощью дипломатических переговоров, поэтому он разрешил своей семье приехать. Графиня Матильда должна была стать королевой Англии в Вестминстерском аббатстве. Симон уговорил отца взять его с собой, обещая помогать, а не мешать. Он мог ходить, ездить верхом, он никогда не жаловался.

– Только чтобы ты больше не надоедал, – наконец с улыбкой согласился отец.

Это было первое морское путешествие Симона. Его слегка мутило, но он держался. Он несколько раз видел, как стошнило Руфуса и других сыновей Вильгельма на соседнем корабле. Симон радовался, что находится не с ними. До него доносились пьяные вопли сыновей Вильгельма. Заводилой, однако, был Робер де Беллем, сын великого графа Роджера Монтгомери, который не был родственником Вильгельма. Юноша был внешне необыкновенно красив, но Симон по собственному горькому опыту знал, насколько Робер жесток и порочен. Больше всего он любил причинять людям боль и унижать их, а Симон со своей искалеченной ногой был легкой мишенью для его издевательств. Сегодня он был в безопасности, чего нельзя было сказать о заике и недотепе Руфусе.

Симон вдохнул соленый морской воздух и, повернувшись, увидел, как из-под навеса выходит леди Джудит. Она слегка ему кивнула, но не произнесла ни слова.

Симон знал, что он ей не по душе. Вышивку она подарила ему не из доброты, а из чувства вины.

Он надеялся, что встретит при дворе Уолтефа. Ему хотелось похвастать, каких успехов он добился со времени их последней встречи. Научился прилично ходить, стал понятно писать и мог уже играть на дудочке.

Джудит ненавидела морские путешествия. Она содрогалась при мысли, что от бездонной глубины ее отделяет всего лишь тонкий слой дерева. Ее раздражало, что Симона посадили на корабль, который вез женщин. Его хромая походка постоянно напоминала ей о ее вине, а когда он смотрел на нее своими рыжими глазами, она едва сдерживалась, чтобы не закричать и не велеть ему убираться. Ей хотелось навсегда забыть о том, что случилось во дворе конюшни, но как это сделать, если живое напоминание о тех мгновениях постоянно у нее перед глазами?

Джудит думала об Уолтефе. Сейчас, три месяца спустя после его отъезда, она уже не могла воскресить в памяти его черты, но прекрасно помнила светлые волосы и прикосновение его губ. Ночами она просыпалась от снов, одновременно сладких и чувственных, в которых она по неопытности не могла разобраться. После них болел живот, как при месячных.

Эти три месяца она не получала вестей из Англии. Джудит понимала, что лучше от огня держаться подальше. Только дурак подходит близко, рискуя обжечься. А Джудит всегда гордилась своей рассудительностью.

Флот бросил якоря в Саутгемптоне, откуда после отдыха двор отправился в Вестминстер и дальше – в Лондон.

Они прибыли в Лондон вечером следующего дня и баржей направились по Темзе к королевскому дворцу в Вестминстере. Было холодно, и Джудит спрятала руки под плащ.

– Скоро? – капризно спросила ее кузина Агата. – Меня тошнит.

Джудит с раздражением взглянула на Агату. Та была уверена, что родители объявят об ее помолвке с Эдвином во время торжеств по поводу коронации. Джудит не хотела признаваться даже самой себе, но зависть была немаловажным поводом для ее недовольства кузиной.

Баржа стукнула о причал, и к женщинам, сходящим на берег, протянулись руки, чтобы помочь им.

– Миледи. – Уолтеф уверенно взял Джудит за руку.

– Сеньор Уолтеф! – воскликнула она.

– Почему вы удивляетесь? – Он улыбнулся. – Мы здесь, чтобы дать клятву верности в день коронации герцогини Матильды. Я решил встретить вас первым. – Он наклонился и прошептал ей на ухо: – Я также собираюсь попросить у вашего дяди разрешения жениться на вас.

Она испугалась, что их увидят, и сделала шаг назад. Он последовал ее примеру. Проходившая мимо мать Джудит сурово погрозила ей пальцем.

– Господин Уолтеф!

Он оглянулся на крик и широко улыбнулся.

– Нет, вы только посмотрите на него. Это ведь Симон де Санли! – Он шагнул вперед и крепко обнял парнишку. – Как нога?

Аделаида посмотрела на них и презрительно сказала Джудит:

– Он мне напоминает собак, которых держал твой отец. Огромный, буйный и надоедливый.

Джудит закусила губу. Мать презрительно отозвалась о Уолтефе, но она забыла упомянуть о других чертах, которыми отличаются эти животные, – искренняя любовь и преданность.

За ужином Джудит сидела рядом с матерью, сестрой и отчимом – Юдо Шампанским. Он был крупным, жизнерадостным, лысеющим, но все еще красивым, с ямочкой на подбородке и синими умными глазами. Аделаида вышла за него замуж по политическим соображениям. Они друг друга не любили, но их объединяли гордость и единство цели.

Уолтеф сидел за тем же столом, но на приличном расстоянии от Джудит, среди знатных феодалов и членов их семей. Он не чувствовал неловкости, хотя по-прежнему слишком громко смеялся и много говорил. В чем-то он изменился. В нем появилась уверенность. Очевидно, потому, что он теперь не был заложником. Как бы то ни было, перемена была к лучшему.

После ужина мужчины собрались группками, чтобы поболтать и послушать песни бардов, поющих славу своим хозяевам. Аделаида собралась уходить, но Джудит попросила разрешения остаться.

Аделаида удивленно подняла брови.

– Что-то я раньше не замечала у тебя любви к пению, – подозрительно заметила она.

– У англичан другая музыка, и я не устала.

Мать уже начала отрицательно качать головой, но вмешался отчим.

– Оставайся, – кивнул он. – Пусть и сестра твоя останется. Вряд ли слушание музыки на виду у всех может вас скомпрометировать.

– Я не… – начала было Аделаида, но муж крепко сжал ее руку.

– Успокойся, жена, – резко сказал он. – Пусть девочки развлекутся, мы же получим свое.

Аделаида покраснела, но он решительно потянул ее к лестнице.

– Не задерживайтесь, – напомнила она Джудит.

– Но и не торопитесь, – подмигнул Юдо и улыбнулся. – Нам с вашей матерью есть о чем поговорить.

Джудит зарумянилась. Она понимала, что вряд ли они будут много разговаривать. По крайней мере, ей с сестрой не придется слушать звуки, доносящиеся из их покоев.

Сибилла хихикнула.

– Не часто ваша мать терпит поражение, – заметила она.

Джудит сделала вид, что не расслышала. Найти Уолтефа было нетрудно по его ярким волосам. Он стоял, обняв за плечи Симона, и слушал одного из бардов. Джудит нахмурилась, заметив парнишку, но все же подошла и остановилась в стороне. Сделать последний шаг она не решалась.

Уолтеф ее заметил, он повернулся с улыбкой и пригласил ее поближе. Джудит осталась на месте, не сводя глаз с барда.

Сибилла хитро улыбнулась и отошла, уступая Уолтефу место. Он ухмыльнулся, подмигнул служанке и наклонился к уху Джудит.

– Что вы думаете о моем скальде?

– Вашем скальде?

– Моем барде, – он показал на певца.

– Я не знала, что среди ваших слуг есть такой человек.

Он повел плечами.

– Я не брал его с собой в Нормандию. Зачем обрезать еще и его крылья? Он человек свободный и служит мне добровольно, а не по обязанности.

Джудит не отличалась музыкальным слухом и не могла определить, насколько верно поет бард под аккомпанемент маленькой красивой лиры.

– У него странный акцент.

– Торкел из Исландии. Он хорошо говорит по-английски, но это не его родной язык. Как и для меня французский.

Некоторое время они молча слушали балладу, хотя Джудит не понимала смысла.

Уолтеф слушал с огромным удовольствием.

– Это история воина, который в одиночку защищал мост, – объяснил Уолтеф. – Он спас страну, но сам погиб.

Перевод на Джудит впечатления не произвел. Все баллады были примерно одного содержания. Предназначались они для мужчин и воинственных женщин – так она считала.

Скальд закончил балладу заунывным воплем под переливчатые аккорды лиры. Джудит догадалась, что тут как раз его герой умер и лежит в окружении трупов врагов.

Уолтеф громко захлопал, сорвал золотой браслет с руки и протянул его барду.

– Ты прекрасно спел, Торкел, – похвалил он.

– Ваша вера в мое искусство дороже золота, милорд, но я благодарю вас за подарок, – вежливо ответил исландец. – Может быть, спеть песню для леди? – предложил он.

Джудит хотела отказаться, но Уолтеф опередил ее:

– Да, да, песню для леди.

Скальд кивнул и внимательно посмотрел на Джудит.

– Лес весной, – объявил он, переводя взгляд на Сибиллу и незаметно ей подмигивая. И начал играть. Не было слов, только нежная мелодия, в которой слышались песни птиц и шум воды, стекающей по склону.

Джудит незаметно переступила с ноги на ногу. Ей надоело стоять. Она знала, что для многих людей музыка как воздух, но она была не из их числа. Скальд несколько раз проницательно взглянул на нее, как будто видел ее насквозь, но потом перенес свое внимание на Сибиллу, и стало ясно, для кого он играет.

Когда мелодия завершилась звуками, напоминающими крик журавля, Сибилла вздохнула, на ее глаза набежали слезы.

– Это было прекрасно, – прошептала она.

Торкел удовлетворенно улыбнулся.

– У вас редкое воображение, миссис. Не все так щедро одарены.

Джудит прищурилась, но бард не сводил глаз со служанки, и в его голосе не слышалось насмешки.

Уолтеф положил руку на рукав Джудит.

– Торкел не единственный из моей свиты здесь, в Вестминстере, – сказал он и начал представлять ее воинам, слушающим пение, которых она раньше видела за столом на более низкой скамье. – Ваш дядя отдал мне мои земли после падения Эксетера, – объяснил он. – За это я ему очень благодарен.

Джудит удивилась.

– Он в самом деле вас отпустил?

Уолтеф радостно кивнул.

– Он велел мне присутствовать на этом пиру, но в остальном я свободный человек.

У Джудит замерло сердце.

– Но он не отпустил Эдвина и его брата?

– Нет, – несколько хвастливо ответил Уолтеф. – Их и Эдгара Ателинга держат в Лондоне, с тех пор как мы вернулись из Нормандии.

– Значит, вы у него в фаворе.

– Надеюсь, потому что после коронации я собираюсь просить у него вашей руки.

Она улыбнулась, но слегка отодвинулась, сознавая, сколько глаз за ними наблюдают.

– Мне пора, – сказала она, но он удержал ее, взяв за руку.

– Если я получу разрешение вашего дяди, вы согласитесь стать моей женой?

Она кивнула, выхватила руку и поспешила уйти.

Глава 8

В огромном Вестминстерском соборе герцогиня Матильда была увенчана короной королевы Англии при многочисленных свидетелях – как нормандцах, так и англичанах. Когда два года назад короновался Вильгельм, англичане подняли бунт у собора – сгорело несколько домов, было много жертв. На этот раз все прошло мирно.

Уолтеф присутствовал на обеих церемониях, на первой – как заложник. Свежий аромат мая наполнял воздух, вселяя в сердце надежду. Матильда была беременна ребенком, зачатым во время последнего визита Вильгельма в Нормандию. Возможно, теперь все будет в порядке. Уолтеф представил себе, что Джудит уже его жена и носит под сердцем его ребенка. Он покосился на стоящую за спиной Матильды Джудит. Она станет его королевой, подумал он, и он будет беречь ее до самой смерти. У нее будет все, и прежде всего его любовь.

Она почувствовала на себе его взгляд и подняла скромно опущенные долу глаза. Заметив это, он ощутил острое желание. Его ответная улыбка была ясной и наполненной любовью.

– Вы просили принять вас, Уолтеф? – Вильгельм пригласил его в свою личную комнату и щелчком пальцев отпустил охранника.

– Сир… – Уолтеф поклонился и вошел в комнату. Вильгельм сидел в кресле перед огнем, который разожгли из-за вечерней прохлады. У его ног лежали две гончих. Они дремали, но при появлении Уолтефа подняли голову.

Напротив Вильгельма сидела Матильда. Круглый живот обтягивало платье.

– Садитесь. – Вильгельм показал на складной стул.

Уолтеф послушался. Стул был слишком хлипким, и Уолтеф чувствовал себя неуютно. Матильда посмотрела на него, и ему показалось, что в ее взгляде промелькнуло сочувствие.

– Вина. – Хлопок в ладоши – и в комнате появился парнишка, который до этого сидел в углу и полировал шлем короля.

– Сир… – С большим достоинством Симон де Санли налил вина в два больших рога, а королеве предложил кубок поменьше. Уолтеф успел ободряюще подмигнуть мальчику.

Вильгельм выжидающе смотрел на него. Уолтеф знал, насколько он нетерпелив с теми просителями, которые не переходят сразу к делу.

– Сир, – начал он, отпил глоток вина и едва не задохнулся, когда оно обожгло его пересохшее горло. – Я понимаю, вы проявили большую благосклонность, вернув мне мои земли и разрешив управлять ими…

– Но вы хотите большего, – перебил его Вильгельм. Взгляд из-под опущенных век был бесстрастным.

– Сир, я… – Заикание ему не поможет, Вильгельм сочтет это слабостью. – Сир, я прошу вашего соизволения взять в жены вашу племянницу Джудит.

Вильгельм молчал, только разглядывал его, подобно орлу. Под этим взглядом Уолтеф почувствовал себя дичью в траве.

Тишину нарушила Матильда.

– Моя племянница поддерживает ваше предложение, сеньор Уолтеф? – спросила она.

– Да, мадам… но в рамках приличий, – поспешно добавил он, увидев выражение ее лица.

– Одно противоречит другому, – сурово заявила Матильда. – Если моя племянница поощряла вас, то это большая глупость с ее стороны.

– Она всего лишь посоветовала мне спросить вашего соизволения, если я хочу за ней ухаживать.

– И почему вы хотите за ней ухаживать? – Голос Вильгельма был тих, но ужасен. – Потому что ее вид вызывает в вас похоть или потому что женитьба на моей родственнице тешит ваше тщеславие?

Лицо Уолтефа потемнело.

– Тут речь не идет ни о похоти, ни о честолюбии, – заявил он, придя в ярость от того, что Вильгельм счел его намерения неприличными или тщеславными.

– Тогда вам следовало стать монахом, – усмехнулся Вильгельм. – Всеми мужчинами движут похоть и тщеславие. Всеми, – повторил он, ударив себя в грудь для пущей убедительности. – Тут не может быть любви, ведь вы почти не знаете девушку… если, конечно, вы мне не лжете и вы не скрывали от всех вашу связь.

– Я не лгу, сир! – с жаром воскликнул Уолтеф, чувствуя себя оскорбленным и униженным. – У меня честные намерения.

Вильгельм сощурил глаза.

– Я и так много вам дал, Уолтеф. Не стоит злоупотреблять моей щедростью.

– Значит, вы мне отказываете? – Уолтефа затрясло, его глаза налились кровью.

– Отказываю, – коротко ответил Вильгельм. – Можете идти.

– Вы не объясните мне, почему вы отказываетесь дать согласие? – хрипло, стараясь сдержаться, спросил Уолтеф.

– С вашей стороны было бы разумно не давить на меня, – прорычал Вильгельм. – Я и так был чересчур щедр, милорд. Вы слишком многого хотите.

– Просить руки вашей племянницы – слишком много? Или моя английская кровь вам не по вкусу?

Вильгельм холодно оглядел его с головы до ног.

– Дело не в крови. Вы ей не подходите. Это мое последнее слово. Надеюсь, мне не придется вызывать охрану.

Уолтеф сжал кулаки. Последняя капля благоразумия позволила ему выйти из комнаты, сохранив остатки достоинства. Но сразу же, оказавшись за дверями, он с силой ударил кулаком о стену, в кровь разбив руку.

– Последнее слово! – прорычал он по-английски. – Я вобью ему это слово в глотку, пока он не задохнется!

Он вышел в зал, где все уже готовились ко сну. Его свита уже расстилала плащи и одеяла.

– Бросьте это, – рявкнул Уолтеф. – Мы не останемся.

– Милорд? – Его оруженосец Хакон с удивлением взглянул на него.

– Иди и скажи конюхам, чтобы седлали наших лошадей. Мы уезжаем.

– Но…

– Никаких но, – огрызнулся Уолтеф. – Выполняй!

Поведение Уолтефа было настолько для него необычным, что Хакон продолжал настаивать.

– Милорд, но ведь сейчас комендантский час, и лошадей уже поставили в стойла. Не лучше ли подождать до рассвета?

– У меня есть разрешение Вильгельма, – сказал Уолтеф. – Я не задержусь дольше, чем необходимо.

Пресекая любые возражения, Уолтеф вышел из зала.

Воздух был влажным и теплым. Ночь для любовников. Ночь для дураков. Уолтеф выругался. Возможно, в глубине души он знал, что Вильгельм ему откажет, потому и тянул так долго. Не получив отказа, можно было помечтать. Он сердцем чувствовал, что Джудит не осмелится противиться воле дяди. Его слово было для нее законом.

Облизывая ободранные пальцы, Уолтеф направился к конюшне. Вылезли заспанные грумы и, косясь на него, начали седлать лошадей.

Уолтеф сам оседлал Коппера, своего коня. Все, что угодно, только отвлечься от мрачных мыслей. Он услышал шорох в ближайшем деннике. Заглянув туда, он увидел на соломе горничную Джудит Сибиллу и своего скальда. Ее темные волосы рассыпались по плечам, а губы распухли от поцелуев.

В другое время Уолтеф бы рассмеялся, но сегодня чувство юмора его начисто покинуло.

– Леди Джудит знает, где ты? – мрачно спросил он.

Сибилла смело взглянула ему в лицо.

– Нет, милорд, и не стоит ей говорить, потому что это не ее забота.

– Своим поведением ты чернишь не только свою, но и ее репутацию. – Он грозно взглянул на Торкела, изумленно взирающего на него.

– Я отправляюсь домой, в Хантингдон. Ты можешь ехать или остаться, как пожелаешь. – Он вывел лошадь из конюшни. Господи, как же для них все просто!

Его люди начали собираться во дворе. Все молчали, но выражения лиц говорили сами за себя.

– Значит, Вильгельм вам отказал? – спросил скальд, подходя к нему.

– Это не твое дело.

– Если вы граф, это касается всех, – возразил Торкел. – О том, что вызвало ваш гнев, завтра будет говорить весь Вестминстер.

– Ну, меня здесь уже не будет, – отрезал Уолтеф. – Вильгельм сказал, что уже был достаточно ко мне благосклонен. Он заявил, что у меня не хватает достоинств, и я им не подхожу.

– Вот как… – протянул Торкел.

– Раз он придерживается такого мнения, мне здесь больше нечего делать.

– Вы не считаете, что он со временем может изменить свое мнение?

– Полагаю, за ночь он не передумает. Для нас обоих лучше, если я уеду. А ты оставайся, если хочешь.

Торкел покачал головой и грустно улыбнулся.

– Лучше я поеду с вами в Хантингдон, чем останусь здесь прозябать в роскоши и похоти.

Уолтеф кивнул:

– Как хочешь, – и вскочил в седло.

Симон, о котором все забыли, тихонько сидел в углу, боясь провести промасленной тряпкой по шлему, чтобы шорохом не привлечь к себе внимания. Несколько минут назад Вильгельм призвал старшего придворного и велел ему привести леди Джудит.

– Ты знала о его намерениях? – обратился Вильгельм «жене.

Она отрицательно покачала головой.

– Если бы знала, я бы этим ухаживаниям сразу положила конец. И Аделаида поступила бы так же. Она в долгу у сеньора Уолтефа, он спас Джудит из-под копыт лошади в Фекаме, это мне известно, но больше ничего.

– Наверняка было еще что-то, – мрачно заметил Вильгельм.

– Но не при мне, – возмутилась жена. – Видимо, его обнадежило какое-то мимоходом брошенное слово.

– Возможно, – скептически промолвил Вильгельм, грызя ноготь большого пальца.

Сидящий в своем уголке Симон вспомнил тайные свидания Джудит и Уолтефа в Фекаме. Сколько он мог бы рассказать! Симон крепко сжал губы.

– Значит, ты решительно против брака Уолтефа и Джудит? – спросила Матильда. – Ты в самом деле считаешь, что он ей не подходит?

Вильгельм молчал, глядя на огонь. Затем повернулся к жене.

– Уолтеф молод и опрометчив – сначала делает, потом думает. Мне он нравится, но он не испытал себя ни в войне, ни в дипломатии. Его сердце управляет его головой, а это большой недостаток для человека у власти.

– Вы правы… милорд, – сердито изрекла Матильда, и Симон удивился, расслышав смешок Вильгельма.

– Я изо всех сил стараюсь скрыть этот мой единственный недостаток, – произнес он. – И я рад, что ты мне помогаешь.

– А если бы я этого не делала?

– Мне кажется, ты знаешь ответ.

Послышался стук в дверь.

– Войдите, – крикнул Вильгельм.

Стражник открыл дверь, пропуская леди Джудит, ее мать и отчима в комнату. Джудит была белой как мел, Аделаида – раздраженной, а Юдо – изумленным.

– Зачем я тебе понадобилась в такое позднее время? – недовольно спросила Аделаида у брата.

– Тебе следует задать этот вопрос своей дочери, – возразил Вильгельм и жестом предложил им сесть на скамью.

Аделаида осталась стоять.

– Не понимаю, что ты имеешь в виду.

Джудит опустилась перед дядей на колени.

– Наверное, Уолтеф Хантингдонский просил у вас моей руки? – спросила она.

– Что? – Глаза Аделаиды расширились и засверкали. Оставив мужа стоять посреди комнаты, она подошла к дочери и остановилась над ней, уперев руки в бока. – Ты попустительствовала ему за моей спиной?

– Тише, Аделаида. – Вильгельм поднял правую руку ладонью вперед. – Поскольку это дошло до меня, позволь мне разобраться.

Лицо Аделаиды покраснело. Она гордилась строгим порядком в своем доме, а теперь со слов брата выходило, что она допустила оплошность.

– Если ты навлекла позор на наш дом, я запру тебя в монастыре, – прошипела она дочери.

Джудит подняла голову.

– Я не сделала ничего постыдного.

Вильгельм прищурился.

– Но ты знаешь, хотя я и не успел произнести ни слова, зачем я тебя позвал. Разве это не значит, что вы с графом Хантингдонским уже успели сговориться?

Джудит с трудом выдержала взгляд дяди.

– Мы ни о чем не договаривались, – сказала она. Что Уолтеф мог сказать Вильгельму по своему простодушию? Оставалось надеяться, что он не упомянул события в Фекаме.

– Тогда почему он пришел ко мне с надеждой в глазах? – спросил Вильгельм.

Джудит молча смотрела на дядю, не зная, что ответить.

– Отвечай, или, видит Бог, я сделаю то, чем пригрозили тебе твоя мать: ты окажешься в монастыре, – загремел Вильгельм.

– Я… – Джудит закусила губу. – Я знаю, что Уолтеф ко мне неравнодушен, но я его не поощряла. Он… действительно говорил о женитьбе, а я сказала, что он должен обратиться к вам…

– И когда это было?

– Он впервые заговорил об этом в Нормандии. Я думала, что он забыл, но, когда я увидела его здесь, он подтвердил, что собирается просить вашего соизволения… Я держалась на расстоянии и не нарушала приличий…

– И если бы я согласился на его просьбу, что бы ты сказала? – продолжил Вильгельм.

– Я бы не посмела перечить вашей воле, сир, – пробормотала Джудит, съеживаясь под его тяжелым взглядом.

– Значит, ты не питаешь никаких особых чувств к Уолтефу Хантингдонскому?

Последовала долгая томительная пауза.

– Выходит, – подвел наконец итог Вильгельм, – молодой человек заблуждался. Я не сомневаюсь в твоей порядочности, племянница, но надеюсь, что ты больше не станешь посылать ко мне молодых людей, с которыми ты едва знакома, с просьбой отдать им тебя в жены.

– Я не знала, как мне поступить, – оправдывалась Джудит.

– Ну, эту проблему легко решить, – зло заявила Аделаида. – С нынешнего дня ты не переступишь порог дома без моего сопровождения.

– Я не сделала ничего плохого, – повторила Джудит и постаралась выбросить из памяти тот злосчастный поцелуй.

– Успокойся, Аделаида, – сказал Вильгельм, – Уолтеф уже уехал или уедет утром. Я дал ему понять, что никаких новых привилегий он от меня не дождется. Джудит предупреждена. Я уверен, впредь она будет осторожнее.

– Я тоже, – мрачно заметила Аделаида.

Сердце Джудит упало.

Когда Джудит с матерью и отчимом подходили к двери, раздался грохот. Резко повернувшись, Джудит увидела Симона, поднимающего знамя, которое он случайно задел локтем. Джудит встретилась с ним глазами и поняла, что он все знает. Если он расскажет хотя бы половину, скандала не миновать. Ей казалось, что она может ему доверять, но полной уверенности не было. По крайней мере, парнишка очень привязан к Уолтефу. Если он проболтается, то навредит и ему.

Когда дверь закрылась, Вильгельм поманил к себе Симона.

– Думаю, тебе незачем объяснять, что все, что ты слышал здесь, не должно дойти до чужих ушей, – сурово предупредил он.

– Да, ваше величество. – Симон встретился с Вильгельмом взглядом и потом опустил глаза, как было положено. – Я знаю, когда надо держать язык за зубами.

Вильгельм усмехнулся.

– И когда сидеть тихо, как мышка, чтобы тебя не заметили.

Симон бросил на Вильгельма такой взгляд, что король не смог сдержать улыбку.

– Надеюсь, ты не только слушал, но и работал руками, не забыв о своих обязанностях. Неси сюда шлем.

Симон послушно принес шлем из уголка, где он его чистил и смазывал. Металл сверкал.

Вильгельм оглядел шлем и удовлетворенно кивнул.

– Большие уши, быстрые руки и рот на замке. Думаю, юноша, ты далеко пойдешь.

Симон покраснел от удовольствия.

– Главное, тем не менее, – продолжил Вильгельм, все еще разглядывая шлем, – знать, когда нужно остановиться.

– Кто он – этот Уолтеф Хантингдонский? – спросил Юдо Шампанский у жены.

Падчерица удалилась, сославшись на головную боль, и Аделаида отпустила ее скорее из желания убрать с глаз долой, чем из сочувствия. Они стояли рядом в углу зала в стороне от остальных.

– Ты наверняка его видел, – нетерпеливо откликнулась она. – Такой большой, с рыжими волосами. У него плащ на белом медвежьем меху.

– А, да. – Юдо кивнул. – Друг Ральфа де Гада Норфолкского, я помню, как они вместе хохотали.

– Они соседи, – недовольно пояснила жена.

Юдо поморщился. Благодаря жене он породнился с герцогским домом Нормандии, но она была порядочной стервой. Поставить ее на место было трудно, поскольку ее брат был герцогом Нормандским и королем Англии.

– Джудит действительно вела себя с ним неблагоразумно? – поинтересовался он.

– Достаточно, чтобы вызвать симпатию, но недостаточно для скандала. Однако мне следовало быть более бдительной. Всегда найдутся лисы, рыскающие по курятнику в поисках жертвы.

– Я не сомневаюсь в твоей бдительности, – пробормотал Юдо и взглянул через зал на трех сыновей Вильгельма. И королева Матильда снова беременна… У него же всего две падчерицы, похожие на мать, и престижно» родство с домом Нормандии. Не мешало бы заделать жене сына. Она не была бесплодной, просто не хотела рожать.

– А какие у этого Уолтефа земли? Если он феодал, так, может, он годится в мужья?

– Ты хочешь, чтобы твоя падчерица вышла замуж за невежественного викинга? – Грудь Аделаиды вздымалась от возмущения.

Юдо пожал плечами. Он не собирался напоминать жене, что ее собственная мать была дочерью простого кожевника.

– Мне хотелось бы, чтобы она была довольна.

Аделаида презрительно взглянула на него.

– Сомневаюсь, что Джудит будет довольна браком с таким человеком, – ледяным тоном заявила она.

– Но она станет графиней. Возможно, нам следует разузнать, насколько велики и богаты его владения.

Аделаида возмущенно подняла брови.

– Мы можем надеяться на лучшую партию, чем Уолтеф Хантингдонский, – огрызнулась она.

Юдо склонил голову, соглашаясь, но он понял, что решение не окончательное, если судить по искре интереса в ее глазах.

В другом конце зала послышался шум. Старшие сыновья Вильгельма Робер и Ричард повалили на пол своего младшего брата Руфуса и уселись на него верхом, а Робер де Беллем пытался засунуть ему в рот грязь с пола.

Юдо следил за дракой, но не пытался вмешаться. Ему нравились старшие мальчики – жизнерадостные и бойкие, но к третьему сыну короля он относился скептически. Вильгельм предназначил Руфуса для церкви, он воспитывался в монастыре, откуда его отпустили на коронацию матери. Руфус был упитанным, скромным, с волосами и ресницами песочного цвета, он напоминал Юдо хрюшку. Да и визжал сейчас, как свинья.

– Господи, надо этого парня отправить назад, в монастырь, – пробормотал Робер Мортейнский. – Он визжит, как девчонка.

Юдо понимающе улыбнулся. Робер был кузеном Вильгельма и Аделаиды по материнской линии. Юдо он не слишком нравился, но разделял его антипатию к своему младшему племяннику. Поэтому они стояли и смотрели, как де Беллем пытается разжать зубы мальчика и засунуть в рот грязь.

Но не все были так равнодушны. Один из старших пажей Вильгельма, проходя через зал с двумя заостренными пиками, наклонился и что-то сказал хулиганам. Они надулись, но слезли с брата, хотя де Беллем успел лягнуть его в ребра. Паж, это был Симон, наклонился и помог Руфусу подняться.

Мортейн потерял всякий интерес к драке, отвернулся и сказал:

– Если он сейчас не может постоять за себя, он никогда не будет годен к чему-либо.

Юдо согласно кивнул и отвернулся.

Весь в пятнах, с трудом дыша, Руфус посмотрел на своего спасителя.

– Отец действительно пожелал их видеть?

Симон покачал головой.

– Нет, милорд, но мне показалось, что это лучший способ остановить их, не ввязываясь в драку.

– Ты должен был… дать им по ребрам, – заявил Руфус. Глаза его блестели от слез, он жаждал мести. – Они тебе этого не простят… когда узнают, что ты их обманул. – Он вытер нос рукавом – на обшлаге остался блестящий след.

Симон пожал плечами.

– Я могу о себе позаботиться, – произнес он с большей уверенностью, чем чувствовал. Он не слишком опасался сыновей Вильгельма, совсем другое дело – Робер де Беллем. – Лучше здесь не задерживаться. Я иду к оружейнику. Желаете пойти со мной?

Руфус кивнул.

– Спасибо, – сказал он. – Я этого не забуду.

Еще раз шмыгнув носом, он протянул Симону руку. Его пальцы были толстыми и мягкими, слегка влажными от пота, но Симон не показал своего отвращения. Он знал, что чувствуешь, когда на тебя смотрят как на ущербного. Да, Руфус заикается, он некрасив и неуклюж, но у него быстрый ум и щедрое сердце. Если он сказал, что не забудет, так оно будет – и с друзьями, и с врагами. Его старшие братья, несмотря на их силу и бойкость, были непоседливы, как стрекозы.

И они пошли рядом – хромой и увалень, и Руфус настоял на том, что одну пику понесет он.

Глава 9

Равнина простиралась до самого горизонта, травы выгорели на солнце до золотистого цвета, озера и пруды сверкали, подобно глазам, когда на них упадет свет. Сквозь жаркое марево Уолтеф видел стадо коров аббатства Кроуленд, пасущихся на пастбище.

– Ты доволен жизнью, сын мой?

Уолтеф отбросил волосы со лба и вгляделся в маленького монаха, шагающего рядом. Аббат Улфцитель выглядел так же, как и пятнадцать лет назад, когда Уолтеф впервые появился в монастыре, а ведь лет ему уже было немало. Кожа все еще была гладкой, и, хотя старые морщины стали глубже, новых почти не появилось.

– Рад бы сказать «да», – пробормотал Уолтеф. – На самом деле мне иногда хочется быть одной из этих корон, у которых всех забот – траву пережевывать.

– Тебя замучают мухи, – напомнил Улфцитель. – А осенью тебя может ждать топор мясника.

Уолтеф вздохнул.

– Вы правы, – признал он. – Не думаю, что быку живется легче, чем мне теперь… хотя неведение – его преимущество. Я знаю, что должен смиренно принять все, что случится, но мне это трудно сделать.

Монах молча повернул назад, к серым стенам аббатства. Уолтеф последовал за ним. Обычно визит в аббатство приносил ему успокоение. Как рука пахаря на ярме – любимому быку, печально подумал он. Но сегодня он не мог успокоиться из-за дошедших до него новостей. С какой охотой он поменял бы свою богатую тунику на скромную рясу монаха-бенедиктинца!

– Я вижу вокруг людей, страдающих под игом Вильгельма, – сказал он. – И я ничего не предпринимаю, прячу голову, делаю вид, что ничего не замечаю.

Монах с сомнением покачал головой.

– Разве твоя собственная судьба трудна? – спросил он. – Разве твои люди не довольны, и на твоих землях не царит мир?

Уолтеф поморщился.

– Все верно, у меня спокойно, но мне выпала более легкая судьба, чем другим. Рука короля тяжела. Мне кажется, он берет все, а отдает совсем немного.

– Но если ты восстанешь против него и потерпишь поражение, может статься, король заберет все и ничего не отдаст, – пробормотал Улфцитель. – Другие пытались и проиграли эту последнюю войну, разве не так?

Уолтеф задумался над словами аббата.

Недовольные Эдвин и Моркар сбежали и подняли восстание, но Вильгельм расправился с ними с той же легкостью, с какой бы он прибил пару мух. Братья снова были заложниками при дворе, а в самом центре Англии были построены нормандские крепости. Эдвину все еще обещали в жены королевскую невесту, но Уолтеф сомневался, что Эдвин дождется выполнения этого обещания. Похоже, нормандцы считали, что англичане не годятся в мужья их дочерям, да и племянницам, кстати.

– Эдгар Ателинг сбежал в Шотландию вместе с матерью и сестрой.

Аббат тяжело вздохнул.

– Ты бы тоже мог, будь у тебя такое желание, но я не думаю, что оно есть. Если же ты останешься здесь, то должен смириться с бременем нормандского ига. И плакаться бессмысленно.

Уолтеф скривился.

– Вы хотите сказать – или облегчайся, или выметайся из сортира?

Практичного человека, каким был аббат, не покоробил грубый язык.

– Вот именно. Нечего жаловаться на судьбу. Или принимай ее с улыбкой, или постарайся ее изменить.

Уолтеф почувствовал прилив нежности к маленькому монаху. Улфцитель сильно отличался от его родителя, великого Сиварда Нортумберлендского, но отношения Уолтефа с аббатом напоминали отношения между отцом и сыном.

– Я и пришел к вам за советом. Я сегодня получил известие и не знаю, как мне поступить. Два дня назад в Хантингдон прибыл посыльный с севера.

– Вот как… – промолвил аббат, потирая подбородок.

– Датский король Свейн послал флот в Хамбер – две с половины сотни судов с воинами, готовыми сражаться против нормандцев.

– И ты хочешь, чтобы я посоветовал, присоединиться ли тебе к ним или воздержаться? – Улфцитель видел волнение и сомнение в глазах молодого человека, и это его тревожило.

Уолтеф сунул руки под мышки, как будто борясь с соблазном, но сразу же опустил их и непроизвольно схватился за эфес своего меча.

– Возможно, это последний шанс англичан освободиться от нормандцев. Мой отец был датчанином, у меня кровная связь с этими людьми на судах. Не думаю, чтобы я покинул свои земли ради сыновей Гарольда Годвинссона, но тут все иначе, я нюхом чувствую победу.

– Для человека церкви победа и поражение пахнут на удивление одинаково – кровью и гарью, – сказал аббат, повернувшись, чтобы взглянуть на долину, откуда они только что ушли.

Уолтеф тоже повернулся, взгляд его был обращен внутрь себя.

– Если я двинусь на север и приму участие в восстании, то, возможно, мне удастся вернуть все земли, когда-то принадлежавшие моему отцу и в которых Годвинссон мне отказал.

– Моркар может иметь на этот счет свое мнение, – заметил аббат.

– Но Моркар лишен моего преимущества – союзников датчан. – На обычно добродушном лице Уолтефа появилось упрямое выражение.

Улфцитель покачал головой.

– Мне кажется, сын мой, неправда, что это не будет иметь для тебя значения. Ты все уже решил. И ты пришел не за советом, ты хотел сообщить мне, что решил присоединиться к восстанию.

– Вы не одобряете?

– Я не одобряю любую войну, – пояснил монах. – Нормандский король уже неоднократно доказывал свои способности полководца. Ты приходил ко мне и рассказывал о тех ужасах, что творились в Эксетере. Неужели эти воспоминания так быстро выветрились из твоей головы?

– Нет, – мрачно сказал Уолтеф. – Я не забываю об этом ни на минуту.

– Тогда почему ты рискуешь подвергнуть свои земли такой же судьбе?

Уолтеф вздохнул.

– Потому что я не участвовал в битве при Гастингсе. Потому что мой народ – датчане и англичане – не нормандцы. Потому что… – Он махнул рукой, давая понять, что не может выразить свои чувства словами.

– Потому что тобой управляет сердце, а не разум, – с грустью заключил аббат. – И так было всегда.

Уолтеф подергал себя за усы, как будто размышляя, но Улфцитель видел, что он уже принял решение. Он присоединится к датчанам, потому что они были «его народом», потому что родство для него превыше всего.

– Святой отец, вы дадите мне свое благословение? – Уолтеф опустился на колени в пыль перед аббатом и склонил голову, обнажив белую шею. Это напомнило монаху, какой он еще, в сущности, мальчишка.

Он мягко, со слезами на глазах, возложил руки на согретую солнцем голову Уолтефа.

– Да пребудет с тобой Господь, – тихо прошептал он, – и да проведет он тебя через все испытания.

* * *

Сотни костров мерцали в ночи, освещая расположение датских войск и присоединившихся к ним англичан. У берегов реки Хамбер стояли корабли, на резных носах которых горели фонари.

Пьяный от вина, дружеских объятий и надежды, Уолтеф пировал с сыновьями датского короля Свейна, призывая вместе с остальными смерть на головы нормандцев. Эти люди были его родней. Здесь ему не надо было сдерживаться и следить за каждым своим словом. Здесь он мог смеяться от души. Здесь он был настоящим сыном Сиварда Могущественного, здесь его принимали как героя, а не считали зеленым юнцом.

Придет утро – и датская армия, усиленная нортумбрианцами и шотландцами, людьми из Холдернесса и Линдси и саксонскими повстанцами со всех концов Англии, пойдет к Йорку, древней столице Англии. Нормандцев изгонят с захваченной земли, их проклятые замки сожгут.

Уолтеф лежал, обхватив свой топор, и думал, что пойди все по-другому – лежал бы он на пуховой перине рядом с темноволосой женой-нормандкой, а рядом, кто знает, в колыбели посапывал бы ребенок.

Ему снился бой, но, вместо того чтобы размахивать топором, он придумывал аргументы в свою защиту. Чем дольше он старался, тем ближе был к поражению. Он слышал свой громкий голос, яростный крик женщины в ответ. Вся сила была у нее, он же был бессилен. Из толпы на него смотрела маленькая девочка с синими глазами. Когда он вглянул на нее, она отвернулась, и Уолтеф как-то понял, что подвел ее.

Проснулся он в холодном поту с тяжелой головой. Крики продолжались, хотя он уже не спал, но в них не было злобы, только восторг мужчин, готовых идти на Йорк, чтобы прогнать нормандцев.

Когда армия датчан и англичан приблизилась к Йорку, на них повеяло гарью, напомнившей Уолтефу Эксетер. Посланные вперед разведчики доложили, что нормандцы сожгли дома в округе за крепостными стенами, так что их армии теперь придется двигаться по открытой местности, чтобы осадить город. Огонь перекинулся на город, не пощадив даже собора.

Уолтеф сжал топор и вместе со всеми двинулся к Йорку. Те жители, которые не успели скрыться, присоединились к наступающей армии с восторженными возгласами, размахивая вилами, косами и копьями, которые им удалось припрятать. Гордость распирала Уолтефа. Он входил в город, который в течение двухсот лет был столицей Англии.

Густой дым закрыл наступающую армию, и внезапно приветственные крики сменились воплями. Нормандские командиры использовали кавалерию и хорошо вооруженных солдат, чтобы остановить наступающих.

Неожиданно та часть армии, которой командовал Уолтеф, была атакована мощным отрядом кавалерии. Хакон вскрикнул и оказался под копытами лошадей, его горло пронзило острое копье, удар которого мгновенно убил его. Рыцарь с трудом выдернул копье и повернулся к ужаснувшемуся увиденным Уолтефу.

Разум отказал ему, руководили им только инстинкты. Взмахнув топором, он перерубил направленное на него копье у самого основания. Рыцарь схватился за меч, но Уолтеф опередил его. Лошадь свалилась вместе с всадником, рядом упал прибежавший на помощь пехотинец. Уолтеф облизал губы и почувствовал соленый привкус крови. Именно для этого он так долго упражнялся. Теперь это его развлечение, и, когда он закончит, в городе Йорке не останется ни одного нормандца.

Утренний туман пробивался сквозь листья леса белыми прядями, борясь с первыми лучами солнца. Симон ехал вдоль опушки, радуясь, что надел теплый плащ, потому что с утра было еще свежо. Король решил посвятить день охоте, и свита энергично к ней готовилась.

Симона тоже охватил азарт. После стольких дней заточения из-за сломанной ноги и последующих мучений и попыток снова вернуться к своим обязанностям, он научился ценить такие дни. Они давали ему возможность испытать себя, научиться бороться с болью и выполнять ту же работу, что и другие, иногда даже больше. Ему приходилось держать левую ногу в стремени под углом, но он приспособился. И хотя ему никогда уже не стать лихим наездником, будучи хрупким и легким, он вполне сможет выполнять обязанности разведчика.

Он опустил поводья и позволил лошади самой выбирать себе путь среди редких деревьев на опушке, пока не наткнулся на тропинку, ведущую к охотничьему домику. Скоро он сможет понадобиться Вильгельму.

Две женщины с корзинками, полными грибов, шли, болтая, по тропинке. Симон очень любил пироги с грибами, которые пек повар Вильгельма, когда была такая возможность. Ему казалось, что ничего вкуснее на свете нет.

Вспомнив английский язык, которому его обучал Уолтеф, он вежливо поздоровался с женщинами на их языке.

Они испуганно взглянули на него, пробормотали ответное приветствие, опустив голову, и поспешили прочь.

Симон расстроился, но вовсе не удивился. Англичане признали Вильгельма своим королем, но сделали это неохотно, потому что их заставили. Они покорились с ненавистью в глазах, и одно вежливое приветствие ничего не могло изменить.

Он направил свою лошадь вслед за женщинами. За его спиной послышался топот копыт, и мимо промчался посыльный на взмыленной лошади. Он заорал на женщин, требуя освободить ему путь, они, взвизгнув, отпрыгнули. Одна корзинка отлетела в сторону, и столь усердно собранные грибы рассыпались. Женщина погрозила кулаком вслед всаднику и выругалась. Затем увидела Симона и понизила голос. Симон ничего не мог сделать. Если он спешится и поможет собрать рассыпанные грибы, сразу будет видно, что он хромой, и большой пользы от него не будет. Кроме того, посыльный так торопился, что наверняка вез очень важные новости, и Симону хотелось поскорее узнать, в чем дело.

Он резко повернул лошадь и галопом поскакал вслед за посыльным. Он почти физически чувствовал горящие взгляды женщин на своей спине и знал, что они называют его нормандским ублюдком.

Посыльный спешился у охотничьего домика и упал на колени перед Вильгельмом. Подъехав, Симон увидел, что брови короля сдвинулись, а лицо приобрело бурый оттенок. За три года при дворе Симон ни разу не видел Вильгельма в ярости. Верно, порой он гневался, но это всегда был холодный гнев, который он контролировал. Теперь же Вильгельм весь кипел, лицо его стало пурпурным.

– Это правда, сир, – говорил запыхавшийся посыльный. Со лба его тек пот. – Север поднялся против вашей власти. Датчане высадились в Хамбере и пошли маршем на Йорк. Господин Малет умоляет вас поторопиться.

– Весь север? – переспросил Вильгельм хриплым голосом.

– Маерсвейн, Госпатрик, Эдгар Ателинг, – продолжал посыльный, – и Уолтеф Хантингдонский. Именно он повел их на Йорк, и его люди нанесли самый большой урон.

Сердце Симона замерло. Он так надеялся навестить Уолтефа в его владениях. Он думал, что Уолтеф любит нормандцев, но оказалось, что он вроде тех двух женщин с грибами, служит, потому что вынужден, а на самом деле ненавидит их.

Глаза Вильгельма сузились при упоминании имени Уолтефа.

– Милостивый Боже! – прохрипел он. – Я покажу англичанам, кто их король, преподам им такой урок, что они раз и навсегда перестанут в этом сомневаться!

Охоту отменили. Гончих загнали на псарню, но лошади остались оседланными.

Симон помог нагружать повозки, которые должны были следовать обозом вслед за кавалерией. Симону никто не давал никаких поблажек, и он таскал и грузил вещи наравне со всеми. Затем он помог грумам запрячь лошадей в повозки и погрузить поклажу на пони. Брали самое необходимое – еду, постель и королевский шатер. Нога болела чудовищно, но он старался превозмочь боль. Если он остановится, тогда всякие мысли полезут в голову. Работа помогала ему справиться с гневом и огорчением.

Когда он пытался взвалить на пони мешок овса и уже думал, что ноги подогнутся и он свалится, мешок подхватили сильные руки.

– Муравьи работают сообща, – эти слова произнес отец. – Почему ты все хочешь сделать сам?

– Я справлюсь, – возразил Симон, но ноги его дрожали.

– Мы все тоже, но небольшая помощь не помешает. Я наблюдал за тобой со стороны, ты работал как раб, над которым свистит кнут. – Он достал флягу и протянул сыну. Вино было прекрасным, густым, крепким, такого Симон никогда не пробовал, только наливал в королевские кубки. Сразу стало легче.

– Что случилось? – с тревогой спросил де Рюль, кладя руку на плечо сына.

Симон покачал головой.

– Ничего.

Отец не сводил с него глаз.

– Это сеньор Уолтеф, верно?

Симон почувствовал, как начинает жечь глаза. Он отвернулся и стал возиться с пряжкой у седла пони.

– Я думал, что, когда король Вильгельм отказал ему в руке леди Джудит, он может пойти против нас, но он ничего не сделал… Просто уехал и стал жить в своих владениях. Я понадеялся, что все будет в порядке… что я смогу поехать и навестить его…

Де Рюль вздохнул.

– Если бы не датчане, возможно, все действительно было бы в порядке, – сказал он. – Даже если бы король отдал ему леди Джудит, я не уверен, что он остался бы ему верен. Ведь он наполовину датчанин, и его отец похоронен в Йорке.

Симон покачал головой.

– Теперь он наш враг.

– Да, – кивнул отец, – боюсь, что так.

Глава 10

Это был самый короткий и самый темный день в году. Низкие облака и сильный дождь плотной пеленой покрыли землю, и утреннюю зарю и ночь разделяли мрачные сумерки.

В комнате, соседней с покоями королевы, Джудит велела горничной подбросить угля в огонь. Дождь колотил в ставни. Казалось, что это не капли, а маленькие камешки. На севере, наверное, идет снег, подумала она. До них доходили отрывистые сведения о кровавых стычках между войсками Вильгельма и английскими и датскими бунтовщиками. Говорили, что земли к северу от городка под названием Стаффорд лежали в дымящихся руинах, что ее дядя расправлялся с восставшими огнем и мечом. Доходили слухи и об Уолтефе. О том, как он в одиночку убил почти сотню нормандцев у Йорка. Она знала, что он был обижен, но глубина и сила его ярости пугали ее. Возможно, это и хорошо, что она не стала его женой.

Из-за закрытых дверей главных покоев послышался сгон матери. Затем раздался успокаивающий голос повитухи, потом плеск воды.

– Уж слишком долгие роды. – Ее сестра Адела отошла от окна, где она якобы пряла шерсть, хотя на веретене было не более двух ярдов. – Королева Матильда родила принца Анри очень быстро, но мама мучается уже вдвое дольше.

Джудит пожала плечами.

– Что я могу знать, – коротко ответила она, потому что волновалась. Младенец, которого ее мать пыталась родить, был зачат, с определенным умыслом, во время торжеств по поводу коронации. Аделаида, верная своим супружеским обязанностям, вынуждена была согласиться и на сорок первом году жизни, при двух взрослых дочерях, снова оказалась на сносях. Беременность она переносила очень тяжело. Джудит и Адела ухаживали за ней вместе со служанками, растирали ее распухшие ноги и кормили с ложки.

– Вдруг она умрет? – Нижняя губа Аделы задрожала. Джудит потерла руки. Несмотря на пылающий огонь и два платья, надетых одно на другое поверх белья, ей было холодно.

– Да не умрет она, – резко возразила она. – Если бы ей было так плохо, повитуха уже послала бы за священником, а Сибилла бы вышла к нам. Не смей трястись!

– Я не трясусь, – шмыгнула носом Адела. Ветер внезапно перестал завывать, и они услышали тонкий плач ребенка.

Девушки замерли и повернулись на звук. Дверь распахнулась, и вышла Сибилла с засученными рукавами и таким раскрасневшимся лицом, будто сама рожала.

– У вас братик, – сообщила она улыбаясь, – Прекрасный мальчик. – Она отодвинулась, чтобы они могли войти в комнату.

Аделаида полулежала на высоких подушках на огромной кровати. Волосы, обычно заплетенные в косы, рассыпались по плечам. В нише стояла статуэтка святой Маргарет, покровительницы рожениц, по бокам горели две свечи. В руках Аделаида держала спеленутого младенца со сморщенным личиком и пучком золотистых волос.

Аделаида взглянула на дочерей. Под ее глазами были темные круги, на губах запеклась кровь. Она кусала их, чтобы сдержать крик боли. Но глаза ее горели радостью, триумфом и любовью, которых она никогда не испытывала, рожая дочерей. Заметив этот взгляд, Джудит почувствовала ревнивое раздражение. Ей потребовалась вся ее сила воли, чтобы заставить себя подойти к кровати и взглянуть на новорожденного.

– Как его назовут? – спросила она.

– Стефан – так часто называют мальчиков в роду Юдо, – ответила Аделаида. – Вели открыть бочки с лучшим вином, и пусть все выпьют в честь его рождения. Поручаю это тебе. – Ее взгляд быстро пробежал по дочери и снова опустился на новое сокровище – ее сына.

– Я все сделаю немедленно, мама, – пообещала она сдавленным голосом и быстро ушла из комнаты, пока ее не стошнило от запаха.

Уолтеф сидел на походном табурете, слушая печальные крики чаек и пытаясь получше укутаться в свой плащ на медвежьем меху, но это было бесполезно. Холод шел изнутри и не имел никакого отношения к январской погоде. Пламя битвы уже не грело его. Столкновение было слишком яростным, слишком жестоким, а Уолтеф не умел поддерживать пламя после первоначальной вспышки.

Йорк пал. Это был момент славы, хотя он сам мало что помнил о самой битве. Говорили, что он сражался как герой, как будто сам лорд Сивард воскрес, чтобы отомстить нормандцам, которые посмели нарушить его покой. Торкел сочинил песнь в честь Уолтефа, и все мужчины, женщины и дети в восторге бросились громить оборонительные сооружения нормандцев. Это была победа. Нормандских оккупантов выбили из города. Уолтеф был так уверен, так воспламенен энтузиазмом. Теперь остался только пепел, уносимый ветром.

Он встал и вышел в стылое утро. Шел дождь, такой холодный, что казался снегом, все вокруг затянуло серой пеленой. Им не следовало разрушать замки в Йорке, подумал он. Это было ошибкой. Теперь, когда взбешенный Вильгельм ринулся на север, у них не было оборонительных укреплений.

Союзники растеклись, как масло с горячего хлеба. Шотландцы и нортумбрианцы, вволю награбив, скрылись. Датчане вернулись на свои корабли, унося с собой все, что можно было унести, не проявив никакого желания остаться и сражаться.

Токи, слуга Уолтефа, принес ему чашу с горячим медом, он с благодарностью взял и выпил. Остановить Вильгельма не представлялось возможным. Его хорошо организованные, решительные и мощные войска устремились на север, сметая все на своем пути. Уолтефу все еще было стыдно, что пришлось отступить, но выбора у него не было. Крепость была сожжена, армия по собственной инициативе превратилась в мародеров. Все, что с ними случилось, было их собственной виной.

До них доходили ужасные рассказы о гневе Вильгельма. Целые деревни были уничтожены, скот истреблен, молодые мужчины казнены, чтобы никогда впредь север уже не смог поднять восстание. К Рождеству Вильгельм послал за своими регалиями и на руинах Йорка провозгласил свою власть над городом.

Слишком поздно Уолтеф понял, какой действительной властью обладает человек, которому он дал клятву верности, а потом нарушил ее. Твердая решимость и талант вождя, которыми обладал Вильгельм, не шли ни в какое сравнение с тем, что могли противопоставить восставшие. Что значит личная смелость против огромной мощи дисциплинированных войск нормандцев?

Из тумана появилась фигура – граф Госпатрик, владетель земель на границе с Шотландией. Они с Уолтефом отступали вместе и теперь не знали, что им дальше делать.

– Мы можем двинуться по направлению к Честеру, – предложил Уолтеф.

– Можем, – ответил Госпатрик без энтузиазма и потер покрасневшие глаза.

– Возможно, на время зимы мы будем в безопасности. Мне говорили, что там крепкие стены и надежные воины. – Честер был по другую сторону Пеннинских гор. Переход через горы в январе не привлекал ни Уолтефа, ни Госпатрика, но это стоило обдумать. В данный момент они были не в состоянии противостоять Вильгельму, разве что им удастся собрать свою рассеявшуюся армию. А на это было столько же надежды, как и на прекращение дождя назавтра.

Уолтеф понимал, что им нужен человек, который бы сказал им, что делать, дал бы им уверенность, которая вела их на Йорк. У него такого таланта не было, равно как и у Госпатрика.

Их печальные размышления прервал приезд одного из разведчиков, который должен был осмотреть позицию нормандцев. Теперь он предстал перед Уолтефом и Госпатриком. За ним с белым флагом ехали Ришар де Рюль и его два сына – Симон и Гарнье.

Уолтеф вскочил и вышел вперед. Сердце бешено колотилось в груди.

– Милорд, я приветствую вас, – вскричал он и велел солдату взять у них лошадей.

Де Рюль спешился. Хотя Уолтеф улыбнулся ему, нормандец не ответил ему тем же, лишь слегка наклонил голому. Старший сын последовал его примеру. Симон смотрел па Уолтефа без всякого выражения. Уолтеф заметил, что парнишка уверенно спешился и крепко стоял на ногах. Он невольно подумал, сколько времени потребовалось, чтобы добиться этой легкости.

– Мне жаль, что приходится встречаться с вами в таких обстоятельствах, – произнес де Рюль, когда Уолтеф провел их в шатер.

– Мне тоже, – кивнул Уолтеф. – До нас дошли рассказы о печальной участи населения севера.

– Эту участь они сами на себя навлекли, присоединившись к датчанам и бунтовщикам, – резко возразил де Рюль.

Уолтеф вспыхнул от гнева.

– Но у датчан и восставших больше общего с этими людьми, чем когда-либо будет с нормандцами, – пояснил он. – Мой собственный отец похоронен в Йорке под покровительством святого Олафа, и люди ненавидят ваши замки и укрепления. Они для них символы плена. – Он сжал кулаки.

– Они символы порядка, который король Вильгельм несет этим землям, – мягко возразил де Рюль. – Он не потерпит ничьего сопротивления. Вы рискуете жизнью, становясь на его пути, вам угрожает смерть.

Уолтеф взял чашу с медом из рук Симона, который дрожал, несмотря на внешнюю невозмутимость.

– Я не боюсь умереть, – заявил Уолтеф.

Но де Рюлю хорошо понятна была эта бравада.

– Тогда вы глупец, Уолтеф Хантингдонский, – сказал он, – и я говорю сейчас как друг, как человек, который благодарен вам за жизнь своего сына, а не как посланник моего короля. Вы должны бояться умереть, потому что вы напрасно погубите не только свою жизнь. Вы говорите, что слышали, что случилось с людьми с севера, вздумавшими сопротивляться. Что же станет с людьми в ваших владениях? Под чьим игом им придется жить, если вы умрете? Ваш главный долг – перед ними. Против Вильгельма вам не выстоять. Он перейдет через реку вместе с армией, а вы отступите. И куда? В Честер?

Уолтеф растерялся. Он смотрел на де Рюля в паническом ужасе.

– Это же очевидно, – продолжал нормандец, нетерпеливо взмахнув рукой. – Там последний оплот сопротивления англичан. Вильгельм придет туда, и их ждет та же участь, что и остальных. И не надейтесь, что в это время года это невозможно. Вильгельм может двигать горы, не говоря уж о том, чтобы перейти через них.

– И что вы предлагаете? – впервые подал голос Госпатрик. Он стоял у выхода из шатра, как будто готовясь сбежать.

– Король сохранит вам жизни и отдаст земли, если вы поклянетесь ему в верности, – заявил де Рюль. – Но вы должны сдаться сейчас, и ваша сдача должна быть безусловной.

Уолтеф и Госпатрик переглянулись.

– Вы не найдете поддержки у датчан, – добавил де Рюль. – Вильгельм золотом заплатил за их верность. – Он покачал головой. – Датчане явились грабить, и им безразлично, из каких кошельков они получают деньги – английских или нормандских.

– Это неправда! – воскликнул Уолтеф.

– Правда или нет, но их сейчас здесь нет, чтобы поддержать вас. Они одержали победу в одной битве и вволю намародерствовали. Зачем им оставаться, переживать суровую зиму и сражаться с нормандцами, когда можно отправиться домой с добычей и пить свое вино с женами и любовницами?

Уолтеф потер бороду и неожиданно почувствовал себя стариком. Их дело было проиграно. Обнадеживало только то, что Вильгельм послал Ришара де Рюля, а тот привез с собой сыновей – это значило, что путь к примирению еще открыт.

– Вы тоже можете поехать домой, – пробормотал де Рюль. – Надо только сдаться королю.

Уолтеф мрачно улыбнулся.

– Мой дом здесь, – возразил он. – И пусть Вильгельм – король, сие не значит, что эта земля будет действительно принадлежать ему.

Вскоре нормандцы засобирались. Госпатрик удалился в свой шатер, но Уолтеф пошел проводить де Рюля и сыновей. Симон до сих пор не произнес ни слова и старался не встречаться с Уолтефом взглядом.

– Я знаю, почему вы восстали против короля, – тихо произнес де Рюль. Он перебирал поводья, явно не торопясь сесть на лошадь и уехать.

– В самом деле? – Уолтеф сложил руки на груди.

– Кто знает: может, на вашем месте я поступил бы так же.

– И что бы вы сделали, будь вы на моем месте сейчас?

Нормандец сунул ногу в стремя и вскочил в седло.

– Я бы сдался на милость короля и снова поклялся бы ему в верности. – Он натянул поводья. – Вильгельм тоже знает причину, – добавил он. – Если вы безоговорочно сложите оружие, он может изменить свое мнение по определенному вопросу.

Эти слова были для Уолтефа равносильны удару в живот – он едва не задохнулся. Кое-как он сумел собраться с мыслями.

– И дразнить меня, как Эдвина Мерсийского?! – прорычал он. – Вы думаете, что меня можно так дешево купить и продать?

Лошадь де Рюля поднялась на дыбы, и рыцарь натянул поводья.

– Вы спасли жизнь моему сыну. Я посланник Вильгельма, но я сам себе хозяин и врать вам не стану. Вильгельм разбил лагерь на другом берегу реки. Так что у вас две недели, чтобы сдаться.

– А если я откажусь?

– Тогда да спасет Бог вашу душу, – грустно подвел итог де Рюль. Он протянул руку просительным жестом. – Ради всего святого, милорд, умоляю вам примириться с Вильгельмом, прежде чем вы обретете покой в могиле.

Уолтеф сжал зубы.

– Сомневаюсь, что, если я вырою себе могилу сейчас, я буду лежать там в покое, – сказал он. – Скажите Вильгельму, что я появлюсь, когда буду готов.

Де Рюль кивнул. Симон вскочил в седло и взял белый флаг.

Уолтеф взглянул на него.

– Как твоя нога?

Симон впервые не отвел глаза, и Уолтеф разглядел в них усталость и сожаление.

– Она хорошо мне служит, милорд, – сказал он.

Голос его стал ниже, хотя в нем все еще слышались звонкие мальчишеские нотки. Пройдет время, прежде чем голос начнет ломаться. Но нотки восторженной наивности исчезли, и Уолтеф подозревал, что в этом есть и его вина. Герои не должны оказываться предателями, а объяснить свой поступок он не мог, поскольку и сам не очень понимал, почему так поступил.

– Рад был снова тебя увидеть. Мне кажется, ты вырос, – сказал Уолтеф, пряча смущение за дежурными фразами.

Теперь Симон смотрел прямо на него, его светло-карие глаза приобрели оттенок балтийского янтаря.

– Вы не питаете к нам ненависти? – спросил он.

– Ненависти? – удивился Уолтеф. – Господи, конечно ист. С чего ты это взял?

– Из-за Йорка… и того, что было потом. – Он запнулся. Уолтеф подумал, каким страшным картинам опустошения и разрухи мальчик стал свидетелем. Наверное, больше, чем он смог переварить, ведь он постоянно был при дворе Вильгельма.

Уолтеф качнул головой и поморщился.

– Знаешь, парень, – сказал он, – вечно ты задаешь мне вопросы, на которые я не могу или не должен из приличия отвечать. Мне многое в нормандцах не нравится, но ты не один из них… и никогда не будешь.

Симон сдвинул брови и задумался.

– Значит, я смогу навещать вас… когда вас простят?

Уолтеф заставил себя улыбнуться.

– Ты и твой отец всегда будут желанными гостями в моих владениях, – произнес он.

Симон просиял.

– Надеюсь, это будет скоро.

– Я тоже надеюсь, – сказал Уолтеф вполне искренне. Если он склонит голову перед Вильгельмом, то доверие этого мальчика будет одной из тому причин.

В лагере нормандцев царили порядок и дисциплина. Здесь со своими воинами Уолтеф чувствовал себя бандитом или пиратом. Его плащ на белом меху, золотые браслеты на запястьях, кольца на пальцах резко контрастировали со спартанской одеждой нормандских солдат. Впечатление это подчеркивалось их коротко стриженными волосами и гладко выбритыми лицами. Уолтеф вымыл голову и расчесал бороду, но все равно чувствовал себя варваром у ворот Рима. Он ясно понял, насколько был наивен, рассчитывая победить Вильгельма.

Он спешился и передал поводья груму. Подошел Ришар де Рюль, чтобы проводить его в королевский шатер.

– Я рад, что вы приехали, милорд, – сказал он.

Уолтеф передернул плечами.

– У меня не было выбора, ведь так?

Де Рюль откашлялся.

– Я должен забрать у вас меч и кинжал, – извиняющимся тоном произнес он. – Их вам вернут, когда вы будете уходить.

Уолтеф передал ему свой пояс с ножнами и повернулся, чтобы достать топор, притороченный к седлу.

– Это тоже, – заметил де Рюль, косясь на топор.

Уолтеф покачал головой.

– Его я отдам только в руки короля.

– Вы не можете появиться перед ним вооруженным. Я видел, с каким мастерством вы управляете этой штукой, и слышал о ваших подвигах при взятии Йорка.

Уолтеф покраснел.

– Вы мне не доверяете?

– Не в этом дело, – спокойно ответил де Рюль. – Я вам доверяю, но я не выполню своих обязанностей, если не обеспечу безопасности своего короля.

– Я отдам его только королю в знак того, что сдаюсь, – заявил Уолтеф. – Я им горжусь. Я не отдам его в руки другого человека.

Де Рюль не случайно стал управляющим двором короля. Большую роль сыграли его ум и такт.

– Я понимаю вас, милорд, – пробормотал он. – Но и вы должны меня понять. Возможно, гордость не позволяет вам отдать топор другому мужчине, но как насчет мальчика?

– Мальчика? – На мгновение Уолтеф растерялся, но тут заметил стоящего поодаль Симона. – Хорошо, – согласился он. – Пусть его несет ваш сын. – Он поманил Симона.

Уолтеф передал ему топор.

– Неси его так, как будто это семейный талисман.

Симон с трепетом взял оружие.

– Я не подведу вас, милорд, – пообещал он, решительно сжав губы.

– Я знаю, что не подведешь, – заверил Уолтеф и, глубоко вздохнув, посмотрел на де Рюля. – Я готов. – Он жестом предложил идти Симону впереди как оруженосцу. Ему казалось символичным, что его оруженосец хромой, потому что вся его кампания была изначально ущербна.

Шатер Вильгельма мало отличался от всех других в лагере. Там были только походная кровать, складной стол и сундук. Все строго и практично, как и сам хозяин. Земля была покрыта толстым слоем чистой соломы.

Вильгельм сидел у стола. Широкие плечи покрывал плащ, утепленный соболиным мехом. Вокруг него стояли боевые командиры. Они явно обсуждали план боевых действий.

Увидев Уолтефа, Вильгельм встал и отодвинул восковую дощечку, на которой что-то рисовал. Окружающие повернулись и посмотрели на Уолтефа с любопытством и враждебностью. Он опустился на колени и склонил голову.

– Сир, я в вашей власти, – официально произнес он. – И в знак этого я отдаю вам топор, который принадлежал моему отцу, а до него моему деду. Моя жизнь в ваших руках.

Симон встал на колени рядом с ним и протянул топор на вытянутых руках. Уолтеф представил, как он хватает топор и разрубает Вильгельма до самой грудины, подобно тому как мясник убивает свинью. Видение было таким четким, что ему показалось, будто другие тоже это видят. Его ладони вспотели, дыхание стало прерывистым, к горлу подкатил комок.

Он едва не вскочил и не схватил топор, когда Вильгельм наклонился и взял его из рук парнишки. Король держал его так, как держит топор палач.

– Вы уже однажды сдавались, – холодно произнес Вильгельм, – и давали мне клятву верности. Такая клятва связывает человека до его смерти.

– Я знаю, сир, – пробормотал Уолтеф.

– Тогда почему вы нарушили клятву, Уолтеф Сивардссон? Похоже, все ваши соотечественники не достойны доверия.

– У меня не было выбора, я вынужден был поклясться, – возразил Уолтеф.

– Но у вас был выбор: держаться этой клятвы или нарушить ее, – напомнил Вильгельм. – И вы выбрали второе.

– Датчане – мои родственники. У меня нет общей крови с нормандцами. Я думал…

– Вы думали, что, если победите меня, датчане кинутся к вам с распростертыми объятиями и отдадут вам все земли, когда-то принадлежавшие вашему отцу, – презрительно заметил Вильгельм.

– Нет! – Глаза Уолтефа пылали. – Здесь было дело в родстве… Вы же ясно дали мне понять, что не желаете породниться со мной.

– А если я передумаю?

Уолтеф встретился взглядом с темными, жесткими глазами.

– Сир, узы крови самые прочные.

Вильгельм продолжал смотреть на него.

– И как долго на этот раз вы останетесь верны мне? – pезко спросил он. – Если я верну вам ваши земли, то как я могу быть уверенным, что вы сдержите клятву?

Уолтеф склонил голову.

– Я видел, как вы управляете своими людьми, сир. Противостоять вам бесполезно. Если бы Свейн Датский действительно хотел захватить север страны, он пришел бы сам, а не посылал своих сыновей.

– Возможно, он полагал, что победа будет легкой. Как и вы. Только вы теперь убедились в обратном. – Верхняя губа Вильгельма презрительно изогнулась. – По крайней мере, у вас хватило мужества сдаться. Ваш приятель Госпатрик выбрал датский путь, послал вместо себя марионеток.

Если он надеялся вызвать у Уолтефа возмущение, то ошибся. Уолтеф знал недостатки Госпатрика как свои собственные.

– Я не сужу других, когда у меня самого полно недостатков, – тихо произнес он. – Поступками Госпатрика пусть руководят его совесть и мужество.

– Какое мужество? – презрительно возразил Вильгельм и неожиданно протянул Уолтефу его топор. – Идите с миром, Уолтеф Сивардссон. И старайтесь впредь избегать неприятностей… – Он помолчал и добавил: – Может быть, я еще подумаю насчет кровной связи.

Уолтеф едва не задохнулся. Он не знал, радоваться ему или сердиться. Как часто Эдвина Мерсийского дразнили обещаниями брака с королевской дочерью, которые так и не были выполнены? Уолтеф только что поклялся быть верным Вильгельму, вне зависимости от того, вознаградят его за это или нет. Но если он получит Джудит…

Ему показалось, что он заметил холодную насмешку и глазах Вильгельма, как будто тот мог читать его мысли.

– Благодарю вас, сир. – Он поклонился и вышел из шатра. Топорище казалось теплым на ощупь. У него остались его земли, ему подарили жизнь и намекнули о другой возможной милости. Он одновременно был рад и чувствовал тошноту и едва сдержал рвотный позыв в шатре Вильгельма.

Появился де Рюль, по-отечески обнимая за плечи сына. Когда тот хотел подойти, Уолтеф поднял руку, останавливая его.

– Оставьте меня в покое, – попросил он. – Сейчас мне ни до ваших утешений, я должен побыть один.

– Думается, я испытывал бы те же чувства, – кивнул до Рюль и удалился, увлекая за собой Симона.

Симон оглянулся через плечо и бросил на Уолтефа вопросительный, обеспокоенный взгляд. Уолтеф сглотнул комок в горле.

– Это не значит, что я тебя ненавижу, – пояснил он. – Но мои раны кровоточат, а ты только будешь сыпать на них соль. – Он повернулся и пошел к лошадям.

Симон смотрел ему вслед, затем недоуменно взглянул на отца.

Де Рюль сжал пальцами худенькое плечо сына.

– Не беспокой его, – посоветовал он. – Если бы мы были на его месте, а он на нашем, как ты думаешь, нужно ли нам было его общество?

Симон сдвинул темные брови.

– Нет, – с сомнением проговорил он. – Но мне хотелось бы, чтобы все было иначе.

– Так уж устроен мир, – заметил отец, и когда Симон вглянул ему в лицо, то увидел на нем печаль и усталость.

– Значит, вы отдадите ему Джудит? – спросил Юдо Шампанский, потирая большим пальцем ямочку на подбородке. Мысль о появлении в семье графа точила его, особенно после рождения сына. У него самого почти не было земель, потому что, хотя он и был сыном графа Шампанского, жил в изгнании на подачки своего шурина.

– Я над этим думаю, – ответил Вильгельм, снова наклонившись над картой. – Он молод и подвержен влиянию. Если мне удастся привязать его к себе, все будет хорошо.

– А раньше вы не соглашались.

Вильгельм пожал плечами.

– Он просил этого, когда я и так дал ему больше, чем другим англичанам. Он, как ребенок, хотел еще одну конфетку…

– И вспыхнул гневом, когда вы ему отказали, – ухмыльнулся Робер Мортейнский.

Вильгельм мрачно взглянул на своего сводного брата.

– Возможно, это была лишь одна из причин его бунта. К тому же я не верю, что его желание жениться на Джудит вызвано тщеславными побуждениями.

Мортейн хмыкнул:

– Нельзя полагаться на человека, которым управляет похоть.

– Возможно, – кивнул Вильгельм, – а может, и нет. Я привязываю к себе людей тем, что имеется под рукой. Джудит уже достигла брачного возраста, а Уолтеф хочет обладать ею, а не только ее положением. У нее сильная воля, это компенсирует его слабость, и крепкие семейные связи. Я отказал ему раньше, но было бы глупо не подумать об этом сейчас.

– И опасно, – добавил Мортейн.

– Не менее опасно, чем отпустить его без поводьев.

– Зачем вообще его отпускать? – вставил Юдо. – Почему просто не конфисковать его земли и не передать их кому-нибудь другому?

Вильгельм строго взглянул на него, заставив Юдо задержать дыхание и испугаться: не проявил ли он избыточного рвения?

– Это только вызовет новые волнения, нам это ни к чему. Моя цель – Честер и подчинение последних сторонников Годвинссона. Я не хочу гоняться за собственным хвостом в Хантингдоне, и мне нужно ваше присутствие здесь, Юдо. Оказав небольшую милость, я получу мир с Уолтефом. У него богатые земли. Джудит станет графиней, а вы свекром Уолтефа. Я не могу вам просто отдать Хантингдон. Надеюсь, вы понимаете.

Юдо сдержанно кивнул, скрывая свое разочарование. Он и не рассчитывал, что Вильгельм отдаст ему Хантингдон, но не мешало бы подбросить ему эту идею.

Глава 11

Канн, Нормандия, осень 1070 года

Джудит сидела около окна, свет падал на подол красной туники, которую она вышивала в качестве рождественского подарка для дяди Вильгельма от его жены. Поскольку Матильда руководила всеми делами в Нормандии во время отсутствия своего мужа, времени вышивать у нее не было, так что занимались этим другие женщины при дворе.

Час назад прибыл посыльный, сейчас он рассказывал королеве в ее покоях все новости. За последний год в Англии было несколько восстаний. Ее дядя расправился с восставшими как с надоедливыми мухами. Наиболее серьезным был бунт на севере как раз в то время, когда родился ее брат. Среди предводителей этого бунта был Уолтеф. Она уже готовилась услышать, что он пал в битве, но вместо этого узнала, что он сдался Вильгельму и был прощен.

Вместе с королевой она и мать вернулись в Нормандию. Как выяснилось, Уолтеф не покидал своих владений, пока Англию потрясали новые восстания. Агата, узнав о гибели Эдвина Мерсийского, была безутешна. Его брат Моркар был схвачен и брошен в темницу. Уолтеф же остался на свободе.

Иногда за вышиванием она думала о нем: чем он занимается, как у него дела. Остался ли он таким же? Нашел ли себе жену-англичанку или все еще холост? Она молилась вместе с Агатой за душу Эдвина Мерсийского и стыдилась признаться даже самой себе, что испытывала радость. Теперь, когда Эдвин уже не претендовал на нормандскую невесту, шанс мог появиться у Уолтефа.

Мысль об этом ее беспокоила. Внезапно вышивание, которое она обычно любила, показалось ей делом нудным. Отложив иголку, она встала и подошла к окну. День выдался серым и холодным. В самом освещенном месте комнаты стояла колыбель с ее маленьким сводным братом Стефаном. Он унаследовал у Юдо подбородок с ямочкой и голубые глаза, и все женщины постоянно умильно сюсюкали над ним, все, кроме Джудит. За одиннадцать месяцев после его рождения стало очевидно, насколько больше Аделаида ценит его, чем своих дочерей.

Зазвенели кольца дверной занавеси, и решительными шагами вошла Аделаида. Она тяжело дышала, ее руки были так крепко сжаты в кулаки, что побелели костяшки пальцев.

– Хватит мечтать, – сказала она резким голосом, напомнившим Джудит голос Вильгельма. – Есть новости из Англии, и твоя тетя Матильда желает тебя видеть.

Сердце Джудит забилось сильнее.

– Зачем? – спросила она оборачиваясь.

– Она сама тебе скажет, – недовольно ответила Аделаида. – Я всего лишь твоя мать. Мое слово, по-видимому, ничего не значит.

Джудит опустила глаза и направилась к двери. Проходя мимо колыбели, она подобрала юбки так, чтобы даже краем платья не коснуться ее. Ребенок заверещал. Тут же к нему бросилась нянька. Аделаида кивнула, и на мгновение ее глаза потеплели. Но тут же она вспомнила, зачем пришла. Круто повернулась и вышла из комнаты, предоставив Джудит возможность следовать за ней в покои герцогини.

* * *

Джудит низко присела перед тетей, сидящей на мягкой скамейке возле пылающей жаровни. Рядом нянька баюкала на коленях младшего сына Матильды Анри. Джудит пришло в голову, что, куда бы она ни пошла, всюду ей приходится видеть обожаемых младенцев мужского пола.

Матильда пригласила племянницу сесть рядом с ней. Обычно бледное лицо королевы сейчас было покрыто красными пятнами – следами недавнего гнева. Джудит с тревогой подумала, что же могло поссорить мать и королеву, которые были обычно заодно.

– Дитя, тебе придется поехать в Англию.

– В Англию? – Глаза Джудит расширились. – Король послал за нами? – Она решила, что Вильгельм хочет, что бы они праздновали Рождество при дворе. Вот почему мать так злится. Она ненавидела морские путешествия. К тому же ей придется воссоединиться с мужем, которого она терпела куда лучше на расстоянии.

Матильда покачала головой.

– Нет, дитя, только за тобой и твоей матерью. Твой дядя хочет выдать тебя замуж за Уолтефа Хантингдонского в День праздника святого Стефана.

– Меня замуж? – повторила она сдавленным голосом. – Я думала… я думала, что сеньор Уолтеф считался не подходящей партией для меня.

– Выходит, твой дядя изменил свое мнение, – спокойно ответила Матильда. – Он хочет вознаградить молодого человека за верность.

– Верность! – огрызнулась Аделаида. – А про Йорк забыли?

– С той поры он больше не принимал участия в восстаниях, а ведь некоторые из них произошли в опасной близости от границ его владений. – Матильда грозно взглянула на золовку, пресекая любые возражения. – Король считает, что Уолтеф заслужил награду. Он также хочет привязать его крепче к нашему дому. Твой отчим согласен.

Аделаида издала приглушенный звук, ясно показывающий, что она думает о таком согласии.

Матильда снова грозно взглянула на нее.

– Если Вильгельм считает, что такой брак выгоден, ничто его не остановит. Ни ты, ни я, ни необходимость морского путешествия, – решительно заявила она и повернулась к Аделаиде: – Кстати, я не думаю, что твоя дочь так уж огорчена таким его решением.

Джудит тряхнула головой, уверенная, что все это сон и результат слишком большого количества вафель, съеденных на ночь глядя. Что ответить? Брак с Уолтефом… Когда-то она мечтала об этом, но сейчас все это в прошлом, как воспоминания о лете холодным ноябрем.

– Мой долг исполнить волю дяди, – услышала она свои слова.

Мать Джудит сжала губы.

– Тебе понадобится материя для свадебного платья, – без всякого энтузиазма сказала она. – И теплая одежда, чтобы не мерзнуть зимой. Полагаю, следует захватить ткань на простыни и пеленки, – заявила она таким тоном, будто была уверена, что Джудит придется жить в глуши без всяких удобств.

– Я завтра же пошлю за торговцем, – произнесла Матильда успокаивающим тоном. – Как правильно сказала Джудит, наш долг выполнить волю короля. У нее должно быть все, что подобает племяннице короля и дочери графини. Аделаида, тебе тоже нужны новые платья.

Джудит взглянула на тетку.

– А сеньор Уолтеф… он что-нибудь сказал?

– Твой дядя говорит, что сеньор Уолтеф с радостью согласился. Он ждет твоего приезда в Англию и в знак своего нетерпения послал тебе это кольцо. – Она протянула Джудит кольцо из переплетенных золотых нитей.

Джудит взяла кольцо дрожащими руками. У Уолтефа было такое же, он носил его на среднем пальце правой руки. Кольцо пришлось ей как раз впору.

Матильда кивнула и улыбнулась.

– Он хорошо подобрал кольцо. Мое свадебное кольцо болталось на пальце, подобно обручу.

– Еще посмотрим, – мрачно заметила Аделаида. – Кольца, которые подходят молодой девушке, часто потом становятся малы.

Матильда раздраженно взглянула на нее.

– Сейчас не время для дурных предсказаний, – заявила она. – Надо быть практичными. Собрать вещи и подготовиться к плаванию. – Она наклонилась и поцеловала Джудит в щеку. – Я рада за тебя, дитя мое.

Аделаида не сделала попытки обнять дочь. Вместо этого она открыла сундук и начала перебирать лежащие там ткани.

Матильда тепло сжала руку Джудит с кольцом на пальце.

– Все будет хорошо, – успокоила она свою племянницу. – Всем нам просто необходимо немного времени, чтобы привыкнуть.

Джудит кивнула. Первое впечатление от неожиданной новости начинало проходить. Значит, это правда. Она выйдет замуж за Уолтефа и станет графиней Хантингдонской и Нортгемптонской. Но больше всего она радовалась тому, что вырвется из-под опеки матери и сможет сама устанавливать свои правила. Она станет хозяйкой в доме и сможет делать что пожелает.

Щеки ее порозовели, в глазах появился блеск. Она поняла, что эти новости означают для нее свободу.

Глава 12

Держа в руке большие ножницы, Токи, слуга Уолтефа, колебался.

– Вы уверены, милорд?

Уолтеф поморщился.

– Совсем не уверен, – сказал он, – но все равно стриги. Это же не навсегда. Если передумаю, снова отращу. Поспеши. Неприлично опаздывать на собственную свадьбу. – Он до сих пор еще до конца не поверил, что Вильгельм согласился на его брак с Джудит. Целый месяц все норовил себя ущипнуть. Но это было правдой. Сегодня, в День святого Стефана, Ланфранк, архиепископ Кентерберийский, обвенчает их в церкви в Вестминстере.

Он услышал, как стоящий за его спиной Токи тяжело вздохнул. Сидя на скамейке и держа голову неподвижно, Уолтеф смотрел, как сыплются на пол его огненные кудри. У отца волосы были совсем светлые, у матери – просто темные, но в ее роду встречались и рыжеволосые, и от них он унаследовал этот цвет. Кто знает, может быть, и его первенец будет рыжим? Эта мысль заставила его беспокойно заерзать.

– Если вы не будете сидеть спокойно, милорд, то появитесь на свадьбе без уха и будете похожи на собак графа Норфолкского, – заявил Токи, имея в виду шотландских борзых Ральфа, недавно переболевших чесоткой.

Уолтеф затрясся от смеха, но тут же взял себя в руки.

– Вы замерзнете, – предупредил Токи, принявшись за бороду.

Это уже чувствовалось. Ветерок из-за неплотно закрытой ставни холодил голую шею Уолтефа. Ему куда больше было жалко свою роскошную золотистую густую бороду. Для англичанина борода была всегда признаком мужественности, забавой на досуге и символом власти. Без бороды он будет голым перед всем миром.

Токи отступил назад, с сомнением оглядел дело рук своих и с удовольствием погладил свою окладистую бороду.

– Бог ты мой, – заявил он, – вы выглядите точно как нормандец.

Уолтеф провел рукой по гладкому подбородку, а затем по коротко стриженным волосам. Токи обкорнал его на нормандский манер.

– Я хочу, чтобы Джудит мною гордилась, – пояснил он. – Хочу удивить ее и сделать ей приятное.

Токи прищелкнул языком.

– Это точно – вы ее удивите, – кивнул он.

Уолтеф внимательно присмотрелся к слуге, но тот был серьезен. Кто знает: может, он зря все это затеял? Но сокрушаться было уже поздно.

Теперь надо было смыть волосы и произвести ритуальное омовение перед свадьбой. Деревянная ванна была слишком мала для его крупной фигуры. Пришлось согнуть ноги в коленях и прижать локти к бокам. Горячая вода быстро остывала, так что Уолтеф поторопился покончить с мытьем.

Он только что вылез из ванны – слуга вытирал его льняными полотенцами, – когда раздался стук в дверь и вошел Симон де Санли. Он с изумлением уставился на Уолтефа. Даже рот забыл закрыть.

– Что скажешь? – спросил Уолтеф, проводя рукой по коротким волосам – Думаешь, леди Джудит одобрит?

– Вы выглядите совсем по-другому, – признался Симон.

Уолтеф скорчил гримасу.

– Такой же дипломат, как и отец.

Симон нахмурился.

– Нет… вам идет, просто вы на себя не похожи. Но я думаю, что леди Джудит будет очень довольна… и графиня Аделаида тоже.

Уолтеф фыркнул при последних словах и подумал, что парень не промах.

– Помоги мне одеться, – попросил он. – Полагаю, твой отец знает, где ты.

– Да. Он велел мне не задерживаться, если вам захочется побыть одному.

Уолтеф покачал головой.

– Нет, Симон. Я молюсь в одиночку, но в остальном я предпочитаю компанию.

Пока Токи выносил воду, Симон помог Уолтефу надеть его свадебный наряд. Сначала рубашку из вышитого льна, потом штаны из того же материала, которые поддерживал плетеный пояс. Затем темно-синий камзол. Опустившись перед Уолтефом на колени, Симон аккуратно обмотал его ноги от щиколоток до колен декоративной тесьмой. Туника была более светлого синего цвета и пошита такой же тесьмой с золотой и белой нитью. Такая же тесьма шла по подолу, рукавам и низко вырезанному вороту, где скреплялась огромной золотой брошью. Затем надели пояс для меча, причем пряжка из чистого золота представляла собой змею, ловящую себя за хвост.

Уолтеф поколебался, прежде чем надеть на запястья несколько золотых браслетов. Они слегка вышли из моды, но его отец и брат их носили и раздаривали в награду за песни и верную службу. Он знал, что нормандцы считают эту привычку варварской и устаревшей.

– Да или нет? – спросил он Симона.

Мальчик задумался.

– Вы же не можете отказаться от всего, что в вас есть английского, – рассудительно произнес он. – Да все и так будут смотреть на ваше выбритое лицо и не обратят внимания на ваши руки.

Уолтеф усмехнулся – мальчик был сообразительным.

– Да, ты прав. – Он надел браслеты и слегка прикрыл их рукавами. Далее следовал плащ на медвежьем меху. Он было хотел и от него отказаться, но передумал. Это больше чем что-либо связывало его с родней, служило символом того, кто он есть. Ни у кого другого не было плаща, отороченного мехом белого медведя.

– Ну, – спросил он, – как я выгляжу?

– Вы выглядите великолепно, милорд.

И это была не простая вежливость. В глазах парнишки ясно читалось восхищение. Это подбодрило Уолтефа.

С сильно бьющимся сердцем он направился к двери. Он едва справился с задвижкой. Приказав своим людям ждать за дверями, пока принимает положенную ванну, бреется и стрижется, он явно нарушил традицию. Уолтеф понимал, что своим видом смутит все свое окружение. Но он надеялся на поддержку и одобрение невесты Ему хотелось, чтобы Джудит им гордилась, чтобы могли доказать всем, что выходит замуж за человека, достойного ее любви.

Джудит сидела во главе высокого стола в большом зале – ведь пир устраивался в честь ее свадьбы, – то и дело поглядывая на своего молодого мужа. Она не могла поверить, что это ножницы слуги так изменили его. Он и раньше был красив, хотя слегка по-английски неряшлив, но сейчас все его черты обрели четкость. Он так разительно изменился, что она не могла отвести от него глаз – он был просто великолепен. Женщины, которые раньше не обращали на него внимания, то и дело одаривали его своими взглядами. Мужчины, не одобрявшие его английскую шевелюру и бороду, радушно жали ему руку. Даже на ее мать внешность Уолтефа произвела впечатление. Аделаида сказала, что, поскольку он бегло говорит по-французски, его даже можно принять на нормандца. Если бы не эти вульгарные браслеты на его запястьях.

Джудит тоже их заметила, но не придала особого значения. Теперь она его жена и позаботится о его одежде. Будет довольно просто уговорить его отказаться от этих браслетов.

Кое-кто из гостей-англичан скептически отнесся к изменениям во внешности Уолтефа, но то были не высокородные господа, и их мнением можно было пренебречь.

Уолтеф заметил, что Джудит на него смотрит, и улыбнулся. Она покраснела и не решилась ответить ему тем же на глазах многочисленных гостей, следивших за каждым движением молодых.

– Я самый счастливый человек на свете, – хрипло прошептал он, нежно погладив ее пальцы, украшенные теперь двумя золотыми кольцами.

– А я самая счастливая женщина, – еле слышно ответила она.

Ральф де Гал заметил жест Уолтефа и произнес недвусмысленный тост. Джудит возмущенно сжала губы. Он ведет себя как англичанин, подумала она. Всегда первым напивается и валится под стол, предварительно вволю пошумев.

– Тогда у нас родятся дважды счастливые дети, – прошептал Уолтеф, наклонившись к ней поближе.

Упоминание о детях напомнило Джудит о брачной ночи. Она запаниковала, тщетно пытаясь это скрыть. Она знала, как осуществляется продолжение рода. Мать не могла постоянно держать ее взаперти. Ей доводилось видеть собак в зале, кошек в конюшне, а однажды она наткнулась на грума, завалившего в солому кухарку. Сибилла, которой она рассказала об этом, понимающе хмыкнула и уверила ее, что стоны, которые ей довелось услышать, были стонами наслаждения, а не боли. Теперь они с Уолтефом примут такое же положение, и она познает все сама. Она слегка вздрогнула.

– Ты замерзла, сердце мое? – забеспокоился Уолтеф. – Или мысль о детях тебя расстраивает?

Она заставила себя улыбнуться.

– Немного и того, и другого, – призналась она. – Вчера я спала на женской половине, как делала все эти годы. Сегодня я должна лечь в другую постель и выполнить свои обязанности жены.

– Вот как? – ухмыльнулся Уолтеф. – Выходит, спать со мной для тебя обязанность? – Тон был ласковым и шутливым. Он жестом велел слуге наполнить его кубок.

– Это будет зависеть от того, насколько ты будешь пьян, – ответила Джудит, многозначительно глядя на полный кубок. – Твое достоинство и моя гордость пострадают, если тебя придется нести в брачную постель.

Лицо Уолтефа расплылось в улыбке.

– Всего двенадцать часов замужем и уже ругает мужа.

Джудит закусила губу.

– Ты все шутишь, но ведь на нас смотрят. Если ты напьешься, они это запомнят и будут думать о тебе хуже.

– А для тебя это важно? – уже серьезно спросил он.

– Разумеется.

Уолтеф покачал головой.

– Твоей гордости хватит на двоих, – заметил он. – Но не беспокойся – я под стол не свалюсь. Я сегодня подстриг себя, как овцу, ради тебя. В сравнении с этим остаться трезвым для меня сущие пустяки. Кроме того, – добавил он, снова улыбаясь, – я вовсе не намереваюсь испортить себе первую брачную ночь. Я хочу запомнить ее на всю жизнь.

Молодоженам отвели прекрасную комнату на втором этаже со стрельчатыми окнами, выходящими на залитую лунным светом Темзу. Пол был усыпан ароматными травами. Каждый шаг сопровождался ароматами лаванды, роз и жасмина. В углах пылали жаровни, прогоняя холод, а рядом с одной из них стоял кувшин с вином.

Джудит сидела на кровати и смотрела, как Уолтеф закрывает дверь на задвижку, выпроводив последнего гостя. Им, разумеется, был Ральф де Гал, который дошутился до того, что предложил Уолтефу уступить ему его место на покрытой мехами постели. При мысли об этом Джудит едва не стошнило. Когда они с Уолтефом станут более близки, она обязательнo уговорит его избавиться не только от этих диких браслетов, но и от некоторых неподходящих друзей.

Уолтеф повернулся к ней и сказал, будто прочтя ее мысли.

– Ральф вполне способен подслушивать под дверью и ворваться в самый неподходящий момент, – смущенно засмеялся он и потер бритую шею.

– Я тоже так думаю, – довольно мрачно согласилась Джудит. – Хотя надеюсь, что мои дядя и отчим образумят его.

– Конечно, – поддержал ее Уолтеф, – иначе им достанется от твоей матери.

Но Джудит не хотелось говорить об Аделаиде. Закрытая дверь стала барьером между ее прежней жизнью под опекой матери и новой в качестве жены и графини. Но она понимала, что Аделаида так легко не сдастся.

– Ты свою мать помнишь? – спросила она. Уолтеф направился к жаровне, налил в чаши подогретого вина и вернулся к постели.

– Совсем плохо, – признался он. – Она умерла, когда я был маленьким. Я помню, что у нее были длинные косы, переплетенные лентами. Она очень любила свой сад и часами возилась с растениями. Она была намного моложе моего отца и была его второй женой, и брак был заключен не по любви.

– Так часто бывает.

Уолтеф внимательно посмотрел на нее.

– Может, и так, – тихо заметил он, – но любовь все-таки существует. Иногда мужчине и женщине улыбается счастье, и они вступают в брак по велению сердца.

Джудит почувствовала, что у нее пересохло в горле. Будто угадав это, Уолтеф протянул ей чашу с вином. Их руки соприкоснулись, и он осторожно провел указательным пальцем по костяшкам ее пальцев.

– Я хотел тебя с той первой ночи в зале Руана, когда спросил Ришара де Рюля о тебе, – произнес Уолтеф. Взяв ее руку в ладони, он поднес чашу к своим губам и отпил с того края, которого коснулись ее губы. – Теперь ты моя, и я клянусь, что до своего последнего дня я не захочу никого другого.

– Вы не тщеславны, милорд?

– Я видел, что тщеславие делает с людьми… а ты для меня важнее всего.

Джудит нервно облизала губы. Уолтеф подвинулся ближе, наклонил голову и поцеловал ее. Она не ответила – ее терзали страх и неуверенность. Он отодвинулся и взглянул на нее.

– Выпей. – Он возвратил ей чашу.

Она отрицательно покачала головой.

– Я уже достаточно выпила.

– Доверься мне, я знаю, что делаю.

– Ты хочешь сказать, что мне будет легче, если я не буду осознавать происходящего? – В ее словах звучали ядовитые нотки.

Уолтеф рассмеялся, соскочил с постели и пошел снова наполнить чашу.

– Конечно нет. Тогда ты не получишь удовольствия, к тому же завтра будешь мучиться от такого жуткого похмелья, что пожалеешь, что не осталась трезвой.

Джудит искоса взглянула на него.

– Мать говорит, что совокупление – обязанность, – неуверенно сказала она.

Уолтеф вернулся с полной чашей, отпил глоток и протянул ее ей.

– Твоя мать все в мире рассматривает как обязанность – печально заметил он. – Совокупление – удовольствие.

– Но разве это удовольствие не грех? – с сомнением спросила она. Хотя она этого не осознавала, но крепкое, густое вино уже оказывало на нее свое действие, развязывая язык.

– Некоторые так считают, – признал Уолтеф, – но лично я думаю, что Господь не случайно одарил нас тем, что приносит удовольствие, но и причиняет боль. Я не ученый, в этих тонкостях мне не разобраться, но ведь иначе невозможно было бы продолжение рода…

– Но мужчины шляются по борделям не ради продолжения рода, – холодно заметила Джудит.

Уолтеф снова рассмеялся.

– Разумеется. Именно поэтому мы ходим исповедоваться.

Она нахмурилась.

– Но вы каетесь и снова грешите…

Уолтеф взял из ее рук чашу и отставил ее в сторону.

– У меня нет ни малейшего намерения грешить в будущем, – заявил он.

– Ты надо мной смеешься.

– Нет, я тебя дразню. Тут есть разница. – Он приподнял простыню и лег. – У тебя руки холодные, – заметил он, – ложись скорее.

Джудит осторожно легла. Уолтеф укрыл их обоих простыней, одеялом и накидкой из меха бобра. Потом поднял свою рубашку, взял ее руки и приложил к своей груди. Она ощутила сухой жар его кожи, биение сердца. Ее одолевали какие-то странные ощущения и нескромное желание прижаться к нему теснее.

Казалось, он это почувствовал, потому что обнял и прижал к себе.

– Вот так, – прошептал он. – Только чтобы согреться…

Она знала, что это не так. Ведь все ждут, что окровавленная простыня – свидетельство ее невинности – будет выставлена на всеобщее обозрение и послужит доказательством, что ребенок, который родится через девять месяцев, был зачат Уолтефом. Однако ложь помогла, и она слегка расслабилась. Уолтеф нежно гладил ее спину.

Для Джудит это ощущение было новым и божественным. Ей так хотелось замурлыкать, что пришлось покрепче сжать губы. Постепенно рука Уолтефа скользила все ниже и ниже. Одновременно он бормотал что-то ласковое. Когда левая рука коснулась ее бедра, правая нежным движением легла на ее грудь. Она ощутила жар в низу живота. Рука нашла сосок и начала мягко поглаживать его через сорочку. Она тихо вскрикнула. Когда руку заменили губы и язык, Джудит выгнула спину и застонала от наслаждения.

Уолтеф потянул за шнурки сорочки и развязал ворот. Тогда она почувствовала его прикосновение голой кожей. Его дыхание изменилось, вместо ровного и спокойного стало хриплым и прерывистым. Он уже целовал ее губы, шею, грудь. Джудит отвечала на его поцелуи, обняла его за шею и прижалась к нему. До сих пор он держал нижнюю часть своего тела на расстоянии от нее, но теперь он притянул ее к себе, и она почувствовала силу его тела и твердую плоть его фаллоса. Раньше и представить его в своем теле было немыслимо, но теперь она была опьянена вином и ласками. Он продолжал целовать ее, ласкать ее бедра, ноги, постепенно возбуждая ее. Он точно знал, где нужно ее коснуться, и она начала извиваться и стонать.

Уолтеф сел и снял с себя рубашку. В мутном свете свечи его волосы казались одного цвета с пламенем, а поросль на груди была похожа на золотую проволоку. Плоский живот, крепкие мускулы. Одеяло прикрывало нижнюю половину его тела, и Джудит не знала, рада она этому или огорчена.

– Твоя сорочка, – хрипло сказал он. – Сними ее…

– Я…

– Она будет нам мешать. – Он приподнял ее и стянул сорочку через голову. От ночного холода тело ее сразу покрылось мурашками. Он запустил руки в ее длинные распущенные волосы и наблюдал, как они волнами падают ей на грудь. Он погладил ее плечи, сжал груди ладонями и тихо застонал.

Опустив ее на постель, он снова начал ее ласкать, пока Джудит не начала задыхаться.

Он развел ее бедра и начал настойчиво тереться о них, сопровождая поцелуи движениями языка в такт движениям бедер. Джудит сжала кулаки, она бы и губу закусила, но он ее целовал. Странное ощущение в паху, которое все усиливалось с каждым движением его пальцев и бедер, захватывало ее. Она приподнялась ему навстречу, хотела закричать и попросить его перестать, чтобы перевести дыхание, но в то же время желала, чтобы он продолжал. Он все приближался и приближался. Она была на грани познания чего-то захватывающего, грозившего поглотить ее целиком. Он обхватил ее ягодицы, и она почувствовала толчок – один, потом другой. На третий раз он проник в нее. Она почувствовала резкую боль, но одновременно и острое наслаждение. Он крепко прижал к ней свои бедра, проникая все глубже и глубже. Каждый его толчок сопровождал стон Джудит. Ей все еще было больно, но наслаждение пересиливало. Он начал двигаться быстрее, она помогала ему, они слились в одно целое. Она стонала и всхлипывала.

– Пожалуйста… – прошептала она, не зная, о чем попросить – остановиться или продолжать.

Не нарушая ритма, он просунул руку между ними и погладил ее. Это ввергло ее в первый в ее жизни оргазм. Она выгнулась, вцепилась в него ногтями, сжала зубы. Потом, ничего не соображая, откинула голову и закричала. За ее криком последовал рев Уолтефа, и он всей тяжестью рухнул на нее. Там, где их тела соприкасались, она ощущала пульсацию, напоминающую сердцебиение, – сначала сильную и четкую, но постепенно затихающую.

Тишину нарушали только звуки их дыхания. Джудит попыталась выбраться из-под навалившегося на нее тела. Ее ноги были раскинуты, и она чувствовала жжение между ногами.

Уолтеф медленно сдвинулся в сторону, потом прижал ее к себе и отвел с лица спутавшиеся волосы.

– Я тебя люблю, – прошептал он. – Прости, если было больно. Потом станет лучше.

Джудит спрятала лицо у него на груди.

– Мы должны благодарить судьбу за то, что приносит нам радость, – сказал Уолтеф. Он поцеловал ее, она ответила, но уже несколько сдержанно. Ей требовалось время, чтобы привыкнуть и прийти в себя. Она бедром чувствовала его эрекцию, хотя всего мгновение назад его член был мягким. Сибилла рассказывала ей о мужчинах и женщинах, которые утоляли свою похоть с вечера до утра. Она надеялась, что Уолтеф не такой.

– Скажи правду, я доставил тебе удовольствие?

Она расслышала в его голосе надежду и закусила губу.

– Да, мне было приятно, – прошептала она. – Я даже и думать не могла, что будет именно так. Теперь я понимаю, почему так часто не обращают внимания на призывы священников к безбрачию.

Уолтеф фыркнул.

– Больше половины деревенских священников в Англии имеют жен и детей. Церковь только совсем недавно заняла иную позицию. Я понимаю, что сладострастие может отвлекать монахов и монахинь, но обычный священник должен жить так же, как живет его паства.

Он зевнул.

– Я рад, что ты получила столько же удовольствия от выполнения своих обязанностей, сколько и я.

Через несколько секунд он уже спал. Джудит высвободилась из его объятий и осторожно откинула одеяло. С внутренней стороны на ее бедрах виднелись пятна кроки, простыня тоже была испачкана – доказательство ее девственности. Она снова натянула одеяло, легла на бок так, чтобы не касаться мужа, и заснула.

Утром он снова овладел ею, еще раз вознеся ее на вершину наслаждения. Он сказал, что любит ее, что в ней вся его жизнь, и подарил ей золотую брошь и украшения с драгоценными камнями, чтобы вплетать в косы.

Окровавленную простыню продемонстрировали в зале перед всем двором как доказательство ее невинности и успешной брачной ночи.

Практичная Сибилла сунула Джудит маленькую баночку с мазью.

– Пока не привыкнете, – прошептала она.

Сама она провела ночь, завернувшись в плащ Токи, оруженосца Уолтефа, и вид у нее был цветущий, как у женщины, которую хорошо любили.

Джудит мазь взяла, но усомнилась, что когда-нибудь привыкнет.

– Жаль, что я не такая, как ты, – сказала она служанке почти с горечью. – И не такая, как мой муж. – Она перевела взгляд на Уолтефа, с аппетитом поглощающего хлеб с медом и одновременно весело беседующего с Ришаром де Рюлем.

– Не стоит хотеть быть такой, как другие, – заметила служанка. – Вы должны научиться жить в мире в своей собственной шкуре. – Она сочувственно сжала руку Джудит. – Сеньор Уолтеф – хороший человек. Просто доверьтесь ему – и все будет в порядке.

Джудит промолчала. С этим у нее как раз было хуже всего.

Глава 13

Лето 1072 года

Симон въехал в Хантингдон теплым июньским вечером. Запах пищи и дыма перемешивался с нежными ароматами лета и навязчивой вонью выгребных ям и отхожих мест.

Люди смотрели на него и тут же отворачивались. Симон даже подумал, что они отпускают едкие замечания за его спиной, но потом решил, что это не так. В нем ничего не выдавало нормандца, если, разумеется, он не открывал рот. Зеленый капюшон скрывал его коротко стриженные волосы, туника была скромной, всего лишь с узкой оторочкой.

В свои четырнадцать Симон был гибок, как лоза. Сколько бы он ни ел, все равно оставался худым, не поправлялся – разве что рос. Отец как-то пошутил, что кто-то наверняка положил навоз в его сапоги – так стремительно он прибавлял в росте. Над верхней губой уже появилась темная полоска.

Навстречу ему ехал отряд патрульных, и он посторонился, чтобы дать им дорогу. Их латы сверкали на солнце, и до него донеслась французская и фламандская речь. Один из них натянул поводья и взглянул на Симона из-под шлема.

– Скоро комендантский час, парень, – буркнул он. – Что ты здесь делаешь? – Он присмотрелся к лошади, и Симон испугался. Он знал, что таких хороших лошадей, как у него, зачастую отбирают. Потребность в них после Северной кампании была огромной.

– Я направляюсь в поместье Уолтефа Хантингдонского с посланием от короля, – ответил Симон с большей смелостью, чем ощущал. – Меня зовут Симон де Санли, я королевский оруженосец и сын управляющего двором короля.

– Больно молод ты для такого важного задания, – прищурился солдат.

Симон пожал плечами.

– Король и раньше доверял мне письма.

– Дай-ка посмотреть на эти послания.

Симон решил было возмутиться, но потом подумал, что шестеро против одного – слишком много. Не сводя глаз с солдата, он полез в седельную сумку и вынул пакет. Тот взял его, повертел в руках, изучил красную печать и неохотно вернул пакет Симону.

– Поезжай, – сказал он и махнул рукой, будто муху отгонял.

Симон пришпорил коня и поспешил побыстрее удалиться. Он знал, насколько униженными чувствуют себя англичане в подобных ситуациях. Пленники на собственной земле.

На вполне пристойном английском он спросил возвращавшегося с поля крестьянина, как найти дорогу к дому Уолтефа. Тот показал ему на длинное строение с деревянной крышей. У ворот стоял вооруженный солдат. Завидев Симона, он встал по стойке смирно.

– Токи, – улыбнулся ему Симон. – Рад тебя видеть.

Воин прикрыл глаза ладонью от солнца и внезапно расплылся в улыбке.

– Господин Симон! Я вас и не признал!

– Я привез письма для графа. Он здесь?

– Здесь. – Токи придержал лошадь за уздцы, пока Симон спешивался. – Матерь Божья! Ну и выросли же вы!

– Я знаю. Мне дома приходится нагибаться, чтобы войти в конюшню, – засмеялся Симон. Он перенес вес на левую ногу и мгновенно почувствовал резкую боль. Но он уже научился не морщиться. Он не хотел видеть от посторонних ни проявления жалости, ни особого к себе отношения, так что чем меньше он будет показывать, как ему больно, тем скорее все будут относиться к нему как к ровне. Токи позвал конюхов, чтобы те позаботились о лошади, а Симон рассказал ему о встреченных по дороге рыцарях.

Улыбка исчезла с лица сакса.

– Это наверняка люди шерифа из замка, – проворчал он. – И сущее наказание для господина Уолтефа. Хоть король Вильгельм и отдал ему собственную племянницу в жены, но он навязал ему нормандских надсмотрщиков и нормандского шерифа, который обладает таким же чувством справедливости, как волк сочувствием к убитой им овце. – Он вздохнул. – Что-то я разговорился. Идите в зал. Хозяин будет рад вас видеть… и его леди тоже, – добавил он дипломатично.

Симон заставил себя улыбнуться. Он с нетерпением ждал встречи с Уолтефом, но леди Джудит – совсем другое дело. Он боялся, что она не слишком ему обрадуется.

Войдя в дом, он заметил, что стены были заново покрашены белой известкой и не успели еще задымиться, так что хорошо были видны изображенные на них круглые саксонские щиты. Несколько узких вышитых полотнищ искусно делили большой зал. Молодой солдат провел его к Уолтефу. Хотя у графа не было отдельного от зала помещения, определенная часть его была отгорожена тяжелыми шерстяными занавесями и служила одновременно гостиной и спальней.

– Леди Джудит предпочитает задергивать занавес, – сказал солдат. – Ей вообще больше нравится жить в Нортгемптоне, у них там отдельные покои, но милорд любит Хантингдон, говорит, что здесь чувствует себя дома. – Он помолчал и более громким голосом попросил разрешения войти.

Уолтеф ответил жизнерадостным приветствием, и Симон вошел к нему за занавеску.

Уолтеф сидел за столом, наклонившись над шахматной доской. Одну руку он упер в бок, другой почесывал подбородок. Напротив сидела Джудит с несколько раздраженным выражением лица, вызванным, как подозревал Симон, его появлением.

– Симон! – Уолтеф вскочил на ноги, качнув столик и опрокинув несколько фигур. С широкой улыбкой он подошел к Симону и крепко обнял его, чуть не переломав ему все кости. – Что привело тебя в Хантингдон?

– Я привез письма от короля Вильгельма, – милорд, – ответил Симон. – Я попросил, чтобы послали именно меня.

Уолтеф так хлопнул его по плечу, что он едва удержался на ногах.

– Я рад, что ты приехал. Джудит, взгляни, кто здесь!

Она не поднялась, но скупо улыбнулась и сказала:

– Добро пожаловать! – Но в голосе ее не было теплоты Уолтефа.

Он громко рассмеялся.

– Не обращай на нее внимания. Она выигрывала, а ты все испортил – вот она и злится.

Симон вежливо извинился. Шутка мужа еще больше рассердила Джудит. Симон считал ее хорошенькой, но капризной. Когда он склонился к ее руке, то увидел, что другую руку она положила на округлившийся живот.

– Наш ребенок должен родиться ко Дню святого Катберта, – объявил Уолтеф, с гордостью глядя на жену, – Через пару месяцев, – добавил он, видя недоумение Симона, не слишком разбиравшегося в английских святых. – Миледи пожелала рожать в Нортгемптоне, куда мы и отправляемся через несколько дней. – Он говорил с улыбкой, но Симон по его голосу понял, что не он принимал это решение.

– Ты говорил о письмах, – напомнила леди Джудит с нетерпением.

– Да, миледи. – Он достал пакет и, хотя леди Джудит сидела ближе, протянул его Уолтефу в знак мужской солидарности.

Уолтеф едва заметно ухмыльнулся, сломал печать и отошел к окну, где было светлее.

– Что пишет дядя? – спросила Джудит. Ее пальцы шевелились, как будто она хотела вырвать послание из рук мужа.

Уолтеф пожал плечами.

– Он требует моего заверения поддержке его кампании против скоттов. Я должен присоединиться к нему, как только смогу. – Он протянул ей пергамент, погладил бороду и вздохнул.

– До чего же не вовремя. Я так надеялся присутствовать при рождении моего первенца.

Джудит подняла голову от пергамента и сурово взглянула на него.

– Ты должен выполнить требование дяди. Не следует сердить его. Тем более что ты ничем не сможешь помочь при родах, а будешь только стоять под дверью и мешаться под ногами. От твоего присутствия ничего не зависит.

Симон почувствовал, что обстановка накаляется.

– Ты хочешь, чтобы я пошел воевать?

– Я хочу, чтобы ты выполнил свой долг перед моим дядей, – холодно заявила она.

– А как насчет моего долга перед тобой и ребенком?

– Долг перед дядей важнее, – ответила Джудит с раздражением. – Ты же не хочешь, чтобы он захватил твои земли, если ты не выполнишь своих обязательств?

– Нет… Но я беспокоюсь о тебе…

– Тогда выполняй волю дяди. Не забывай, что он король.

– Женщины… – Уолтеф натужно рассмеялся и хлопнул Симона по плечу. – С ними никогда не знаешь, сгоришь ты или замерзнешь, но в любом случае тебе своих собственных яиц не видать.

Джудит отвернулась, но Симон успел заметить, как она сжала зубы.

Уолтеф повел Симона в общий зал.

– Пусть пыль осядет, – пробормотал он. – Иногда с миледи трудновато, но я ни одного ее волоска не хотел бы в ней изменить.

– Только свои собственные, милорд, – заметил Симон. Уолтеф провел рукой по голове и несколько смущенно улыбнулся.

– А, это все пустяки, – сказал он. – Расскажи мне, чем ты занимаешься.

И Симон рассказал ему о своих обязанностях при дворе, воинских упражнениях и успехах. Уолтеф слушал с искренним интересом и озабоченностью. Он это умел, благодаря чему пользовался большой любовью солдат и простого люда. Он был гордым, но в нем полностью отсутствовала свойственная его жене надменность.

– А нога? – спросил он.

Симон бессознательно опирался больше на правую ногу, чтобы облегчить боль.

– Болит иногда, – признался он. – Если приходится долго стоять или когда я весь день на службе. – Он бросил быстрый взгляд на Уолтефа. – Но я не жалуюсь, милорд.

– Я это знаю. Я ведь сам спросил.

– Чаще я не замечаю. – Это было и правдой, и ложью одновременно. Симон никогда не забывал о своей ноге. Он решил, что не будет ничем отличаться от остальных, но путь, который для других был прям, давался ему с трудом. Порой его переполняли горечь и обида, но он научился держать себя в руках. Чтобы сменить тему, он рассказал Уолтефу о своей встрече с людьми шерифа.

Уолтеф помрачнел.

– Шерифы моих земель для меня – как шипы в заднице. Почему король ставит на эти должности таких шакалов, выше моего понимания.

Симон нахмурился. Он припомнил, как собирал кубки в зале в Руане в тот день, когда впервые приехали английские заложники, состязание на руках, в котором победил Уолтеф.

– Шерифом здесь Пико де Сай? – спросил он.

– В Кембридже, – оскалился Уолтеф. – И он хуже всех, хотя они все одного поля ягода. Они грабят людей и наказывают их за малейшие огрехи. Ко мне они относятся с презрением, будто и не я здесь хозяин.

– Почему вы не поговорите с королем?

Уолтеф покачал головой.

– Я начинаю думать, что Вильгельм прекрасно знает, как ведут себя его шерифы, и он специально посылает ко мне таких людей.

– Я при дворе ничего такого не слышал, – нахмурился Симон.

– Это естественно. Тебе не могут быть известны все секреты жизни короля.

Симон не знал, как реагировать. При дворе никто открыто не говорил того, о чем думал.

– Мне кажется, король рад иметь вас в качестве племянника, – дипломатично заметил он.

Уолтеф мрачно усмехнулся.

– Он рад иметь меня там, где ему хочется.

От необходимости отвечать Симона спасла подошедшая Сибилла. На руках она держала крошечного ребенка.

– Симон! – Она поцеловала его в щеку. – Боже, мальчик, да ты уже выше меня!

– А вы, кажется, обзавелись малышом, – улыбнулся Симон, нервно вглядываясь в розовое личико в пеленках.

– Это – моя дочь Элисанд, – гордо заявила Сибилла. – Она родилась в День святого Винифреда.

Симон пробормотал поздравления. Прямо спросить, есть ли у Сибиллы муж, он постеснялся. В прошлом она была довольно любвеобильна, и Симон мог назвать с десяток кандидатов в отцы ее ребенка. Кроме того, он очень боялся младенцев. Эти такие с виду невинные создания умели издавать устрашающие звуки и еще более устрашающий запах.

– Элисанд – моя крестная, – сообщил Уолтеф. – Сибилла в прошлом году вышла замуж за Токи.

– Мои поздравления, – снова пробормотал Симон. Сибилла лебедем выгнула шею.

– Теперь я примерная жена, – гордо заявила она. – У меня отличный муж, дитя в колыбели и госпожа, которая вот-вот сама родит. – Она хмыкнула. – Больше уже не пошалишь!

– Они с Токи очень счастливы, – сообщил Уолтеф, когда Сибилла ушла, как о чем-то недоступном для себя самого. Но Симон не обратил на это особого внимания, поскольку в четырнадцать лет он слабо разбирался в таких вопросах. К тому же он только что расслышал гонг – сигнал к ужину, а он успел ужасно проголодаться.

Этот августовский день выдался душным. На женской половине в доме Уолтефа в Нортгемптоне все окна были открыты, чтобы роженице легче было освободиться от бремени.

Схватки у Джудит начались накануне вечером. Теперь уже взошло солнце, а она все еще не родила.

Даже в самых страшных своих кошмарах Джудит не предполагала, сколько страданий и унижений связано с родами. Наверняка грешники в аду страдают меньше. Боль все нарастала и стала совершенно невыносимой. Воды уже два часа как отошли, залив все вокруг.

– Теперь уже скоро, миледи, – утешала ее одна из повитух, поднося к ее губам чашу воды с медом.

Джудит судорожно сжала чашу – ее оглушил новый приступ боли. Она сжала зубы, чтобы не закричать.

– Не надо сдерживаться, миледи, – посоветовала повитуха и вытерла потный лоб Джудит салфеткой, смоченной в воде с лавандой. – Покричите.

Боль немного отпустила. Джудит хотелось плакать, но она не могла себе такого позволить при посторонних. Тем более в присутствии матери, которая за всем надзирала, не переставая напоминать ей, что она племянница короля и жена графа, поэтому ей не пристало орать, как простолюдинке.

При следующей схватке ее тело словно сжали щипцами. Она воззвала к святой Маргарет. Хорошо хоть это разрешалось.

– Вот так, милая, – приговаривала повитуха. – При следующей схватке начинайте тужиться. Ребенок будет в наших руках раньше, чем зайдет солнце.

Услышав это, Джудит вонзила ногти в ладони и с трудом сдержала рыдание. Она не знала, сколько еще сможет выдержать.

– Вы замечательно справляетесь, миледи, – улыбнулась повитуха. – Ребенок крупный и сильный.

– Не слишком большой? – ревниво спросила Аделаида.

– Нет, миледи, – поспешила утешить ее повитуха. – У вашей дочери широкие бедра, но выбраться ему пока трудно.

– Ха, – хмыкнула Аделаида, – верно, ленивый, как и его папаша.

Несмотря на слова матери, Джудит почувствовала удовлетворение. Здоровый мальчик, подумала она. Наследник Хантингдона и Нортгемптона. Его назовут Вильгельмом в честь дяди. Уолтеф, возможно, захочет дать ему имя Сивард, но мужа здесь нет, так что решать будет она.

Прошло, однако, довольно много времени, прежде чем показалась головка ребенка.

– Последний раз, миледи, – уговаривала повитуха. – Потужьтесь еще раз.

Джудит казалось, что голос звучит вдалеке. Она собрала последние силы для последнего усилия. Она знала, что умрет, если на этот раз ребенок не родится. Раздался радостный крик одной их повитух. Вышла головка. Аделаида быстро подошла поближе.

– Кто? – спросила она, нависая над роженицей.

– Пока нельзя сказать, миледи, еще немного… Ребенок выскользнул из тела Джудит на простынку, которую держала наготове одна из повитух.

– Мальчик… – радостно провозгласила Аделаида. Младенец издал тонкий писк, затем зашелся в крике. Смущенная повитуха распутала синюю пуповину, обвивавшую ножки младенца.

– Нет, миледи, – тихо возразила она. – Ваша дочь родила девочку.

– Девочку? – Аделаида сжала губы.

– Да, миледи. – Обрезав пуповину ножницами, она крепко запеленала ребенка в кусок чистой мягкой ткани. Крик постепенно стих, слышались только всхлипы малышки.

Джудит крепко сжала веки. Но слезы слабости и разочарования потекли по ее лицу. После всех мучений и страданий родить не наследника, а девочку…

– Желаете ее подержать? – повитуха поднесла к ней спеленутого ребенка.

– Нет. – Джудит отвернулась, отказываясь смотреть на дочь. – Унесите ее. Я больше не выдержу.

Сибилла взглянула на Аделаиду, но та не двинулась с места. Тогда служанка сама вышла вперед.

– Моя госпожа утомлена, – сказала она повитухе. – Пока я возьму девочку.

Женщина положила ребенка на руки Сибиллы.

– Так иногда бывает, – прошептала повитуха. – Они настраиваются на парня, а когда роды тяжелые и ребенок оказывается девочкой, они безумно расстраиваются. Она скоро придет в себя.

Несмотря на тихие голоса, Джудит расслышала слова повитухи. Ей казалось, что она никогда не смирится с этим ребенком. Ей только хотелось, чтобы все ушли и позволили ей заснуть и все забыть.

К постели подошла Аделаида.

– Посмотри на меня, дочь, – сказала она, сделав ударение на последнем слове.

Джудит взглянула на мать сквозь застилающие глаза пот и слезы.

– Я знаю, какое это разочарование – родить девочку. Я испытала такое дважды. Но с этим можно научиться жить. Дочь будет тебе подругой и компаньонкой, когда вырастет. Ее можно удачно выдать замуж. Радуйся, что ребенок крепкий и здоровый. – Она неловким движением откинула со лба дочери прилипшую прядь волос. – Возможно, не время сейчас об этом говорить, но во второй раз тебе может повезти больше. Родила же я Стефана.

Сквозь пелену боли, огорчения и усталости Джудит смогла разглядеть, что мать весьма даже довольна. Если бы Джудит родила сына, баланс власти изменился бы в ее пользу. Пока же преимущество сохраняла Аделаида. Сибилла нежно баюкала новорожденную.

– Подожди, вот увидит тебя твой папа… – приговаривала она. – Ты станешь для него и солнцем, и луной.

Джудит внезапно охватил дикий приступ ревности, сменившийся чувством стыда. Как может она ревновать к собственной дочери? Ей с трудом удалось сдержать слезы. Старшая сестра помогла ей перебраться с родильного кресла на чистую, пахнущую лавандой постель, а служанка тем временем навела порядок. Само кресло унесли, чтобы вымыть и вычистить и спрятать до следующего раза, если понадобится. Джудит обмыли душистой водой, заплели ей волосы в две длинных косы и надели на нее свежую сорочку. Как только Джудит оказалась в пристойном виде, ее слезы высохли, и она почувствовала, что может контролировать себя. К кровати подошла Сибилла с сопящей девочкой на руках. Нежность, с которой она смотрела на младенца, рассердила Джудит, заставив ощутить вину.

– Вот, – сказала служанка, будто прочтя ее мысли, – подержите ее. – Она осторожно протянула малышку Джудит. – Правда, она похожа на своего отца?

Джудит смотрела на сморщенное личико и не находила в нем сходства ни с кем, разве что с вялой репой. Но волосы девочки были золотисто-медного цвета, как у Уолтефа. Она слышала, как женщины говорили об огромной любви к своему первенцу с первого взгляда, но не почувствовала ничего похожего. Ей было немного любопытно – это существо появилось из ее тела. Будто поняв ее отношение к себе, ребенок начал извиваться и хныкать. Маленькое, сморщенное красное личико покраснело еще больше. На лице появилась большая дыра, и раздался громкий крик.

Джудит испугалась и оттолкнула ребенка. Сибилла ловко подхватила орущий сверток и принялась качать, пока крики не сменились икотой.

– Мне кажется, она голодна, – пробормотала служанка. – Может быть, вы ее покормите?

Джудит пришла в ужас.

– Не могу, – прошептала она. – Ты слишком многого требуешь. Она и так всю меня измучила.

Сибилла закусила губу и повернулась к Аделаиде за указаниями. Та отмахнулась.

– Ты – кормящая мать, у тебя много молока. Не надорвешься, если пока ее покормишь. Госпожа слишком устала.

– Слушаюсь, миледи. – Нежно прижав к себе девочку, она вынесла ее из комнаты, расстегнула платье, распустила шнуровку рубашки и дала ребенку грудь. Пока девочка увлеченно сосала, Сибилла сочувственно потрогала рыжие волосики. Как может леди Джудит оттолкнуть такое прелестное, крошечное существо? Когда родилась ее собственная дочь, она не могла дождаться, когда можно будет взять се на руки.

Она говорила себе, что все изменится к лучшему, когда леди Джудит выспится. Долг заставит ее кормить ребенка, как только она оправится, и так родится любовь. Но Сибилла понимала, что ищет оправданий для своей госпожи, и на самом деле все не так просто.

– Не бойся, малышка, – прошептала она. – Я позабочусь, чтобы ты не страдала от отсутствия любви, а твой папа будет тебя просто обожать. Я уверена.

Было уже поздно, когда усталый и проголодавшийся Уолтеф вернулся в Нортгемптон с переговоров с Вильгельмом.

– Есть новости? – спросил он подбежавшего конюха.

– Да, милорд, – ответил парнишка. – Графиня благополучно разрешилась от бремени девочкой.

Уолтеф стоял, переваривая новость, потом, несмотря на усталость, побежал в дом.

– Джудит спит, – заявила Аделаида, стоя у дверей, подобно часовому. – Роды были трудными, она устала.

Уолтеф постарался сдержаться и не стал силой отодвигать Аделаиду от двери.

– И все же я увижу свою жену и ребенка. Если Джудит спит, я обещаю ее не будить.

Аделаида, сморщив нос, неохотно отошла в сторону. Уолтеф заметил выражение ее лица, понюхал собственную подмышку и вежливо попросил ее позаботиться о том, что бы для него приготовили ванну. Сжав губы, Аделаида пошла отдавать распоряжения, а Уолтеф положил руку на щеколду.

В комнате стояла полная тишина. Джудит была одинаково требовательна к себе и когда спала, и когда бодрствовала. Он ни разу не слышал, чтобы она храпела или бормотала во сне. Уолтеф на цыпочках подошел к кровати. Он увидел огромные синие круги под глазами жены, говорящие не просто об усталости, как у него, а о полном изнеможении. Она выглядела такой уязвимой, что ему захотелось подхватить ее на руки и защитить ото всех. Но он сдержался и даже не коснулся ее.

Он нервно заглянул в колыбель, но там было пусто. Более того, там вовсе и не лежал ребенок – простынки не смяты, одеяльце расправлено. Послышался звук от дверей, заставивший его обернуться. На пороге стояла Сибилла со свертком в руках. Приложив палец к губам, она поманила его из комнаты.

– Если она заплачет, ее мать может проснуться, – прошептала она.

Уолтеф вышел из спальни и немедленно протянул руки, чтобы взять младенца.

Сибилле не пришлось учить его, как надо держать малышку. Он обладал природным инстинктом. Он сразу подложил ладонь под головку. Слезы показались на его глазах и потекли по щекам. Он в жизни не видел ничего более прекрасного. Часть его самого, часть Джудит слились в этом идеальном, крошечном существе. Ребенок внезапно открыл глаза и внимательно на него уставился. Уолтеф засмеялся сквозь слезы. Сибилла тоже шмыгнула носом и вытерла глаза тыльной стороной ладони.

– Ее назвали Матильдой в честь королевы, – сообщила она.

Уолтеф осторожно погладил пальцем невероятно нежную щечку.

– Король и королева станут ее крестными, – сказал он. Сибилла колебалась. Уолтеф это заметил.

– В чем дело?

– Ничего такого, милорд. Но, может, вам стоит знать. Миледи очень огорчилась, что родилась дочь, а не сын, и графиня Аделаида пока назначила меня кормилицей.

Уолтеф через дверную щель заглянул в комнату и посмотрел на спящую жену.

– Она придет в себя, – пробормотал он. Он знал, какое значение придавала Джудит рождению сына. Но как она могла тут же не влюбиться в очаровательную дочурку, которую они вместе сотворили?

Уолтеф поувереннее взял ребенка и направился к выходу.

– Куда вы? – забеспокоилась Сибилла.

Уолтеф обернулся.

– Показать ее народу, – ответил он с восторженной улыбкой. – Хочу, чтобы все ее видели.

– А графиня Аделаида одобрит? – Сибилла боязливо оглянулась, будто ждала, что мать Джудит появится из воздуха.

Внезапно лицо Уолтефа потемнело.

– Плевать я хотел на одобрение или неодобрение графини, – проворчал он. – Это моя наследница, и я хочу, что бы мой народ ее увидел и понял, что я ее люблю и горжусь ею. – И он решительными шагами направился в общий зал.

Глава 14

Аббат склонился над колыбелью, разглядывая младенца, размахивающего ручками и ножками.

– Жена говорит, что ее надо туго пеленать, чтобы ножки были прямыми, но так не хочется лишать ее радости поболтать ногами, – сказал Уолтеф. – Не верю, что ноги на свободе погубят всю ее жизнь.

Улфцитель улыбнулся.

– Я тоже не верю, но женщины так трясутся над своими детьми, особенно первенцами.

Уолтеф подозревал, что забота Джудит вызвана скорее желанием всем командовать, а не материнской любовью. Его теща отбыла восвояси неделю назад, и он молча благодарил Господа за эту великую милость. В присутствии Аделаиды ему с Джудит было всегда труднее.

Они с Улфцителем сидели в саду Нортгемптона. Был конец лета, шла уборка урожая, садовники сгребали опавшие листья. На следующий день Уолтеф должен был собрать свои войска и отправиться на север, чтобы присоединиться к кампании Вильгельма против Малькольма Шотландского.

Уолтефа одолевали плохие предчувствия. Эдгар Ателинг скрывался у шотландцев, и ему совершенно не хотелось повстречать своего бывшего союзника и соратника на поле битвы.

Улфцитель обхватил скрюченными пальцами набалдашник своего посоха из слоновой кости.

– Я рад, что ты оседло живешь с семьей в своих владениях, сын мой, – сказал он. – Я боялся, когда ты присоединился к датчанам, что Вильгельм станет тебе мстить.

Уолтеф смущенно улыбнулся и посмотрел в сторону.

– Теперь я отправляюсь на север как нормандец, – сказал он и провел пальцами по коротким рыжим волосам, будто надеясь обнаружить прежнюю россыпь кудрей. – Мне будет трудно, но Джудит считает это моим долгом… так что выбора у меня нет.

Джудит с аббатом была вежлива, но его присутствие за столом раздражало ее. Он плохо говорил по-французски, а она не имела ни малейшего желания учить варварский язык англичан. Она заметила грязь под его ногтями из-за постоянной работы в саду, полы его рясы были в пятнах, и единственное, что говорило о его высоком положении, – прекрасный посох из пожелтевшей слоновой кости.

Уолтеф же относился к маленькому аббату с большой нежностью, и он, к досаде Джудит, гостил у них куда чаще, чем другие. Если ей не приходилось терпеть присутствие аббата, тогда на его месте сидел бретонец Ральф да Гал, граф Норфолкский, чьи льстивые манеры и двусмысленный юмор ужасно ее раздражали. Она не понимала, чем Уолтефу нравится этот человек, разве что тем, что мог выпить столько же, сколько и он сам.

Извинившись, Джудит удалилась в свои покои. Она тосковала по изысканности нормандского двора почти так же, как когда-то стремилась избавиться от его пут. Ей хотелось слышать родной выговор, а не спотыкающийся французский с жутким акцентом. Чтобы воздавались почести, соответствующие ее рангу. Здесь люди ей кланялись и смотрели с неприязнью вслед. Она была женой их любимого господина, чужая, бремя, которое они вынуждены терпеть ради своего хозяина. Она знала, что после ее ухода все присутствующие на пиру расслаблялись и снова тянулись к кружкам с элем.

Завтра Уолтеф уезжает на север, и она будет нести ответственность за благополучие его графства. Ей это нравилось. Будет работа, чтобы занять себя, хотя придется иметь дело с противными англичанами. Она понимала, что ей нравится управлять, нравилось ей и судить людей.

Сибилла сидела на низком стульчике у жаровни и кормила грудью маленькую Матильду. Джудит благодарила Господа за то, что у ее служанки достаточно молока для двоих, потому что сама мысль о ребенке, сосущем ее грудь, была ей отвратительна.

– Какая ненасытная, – сказала Сибилла, поворачиваясь к госпоже. – Думаю, она, когда вырастет, станет такой же большой, как и ее отец.

Джудит поморщилась, представив себе женщину ростом с Уолтефа. Безусловно, свои волосы Матильда унаследовала от него. Все были ласковы с ней, говорили, что она прекрасна, но для Джудит она была такой же, как любой другой ребенок. Иногда она стояла над ней, пытаясь обнаружить в себе хоть каплю материнской привязанности, но создавалось впечатление, что между ней и ребенком воздвигнут барьер. Она ничего не чувствовала. Все могло быть по другому, если бы Матильда была мальчиком. По крайней мере, она могла бы испытывать гордость.

Уолтеф девочку обожал, часто брал ее из колыбели и носил на сгибе руки, тихо с ней разговаривая и показывая ее всему миру. Чувствами, что при этом испытывала Джудит, гордиться не приходилось, и она часто на коленях вымаливала у Господа прощения за это.

Сибилла осторожно отняла девочку от груди.

– Уснула, – тихо сообщила она с такой нежной улыбкой, что Джудит почувствовала себя гадкой и недостойной. Сибилла перепеленала девочку и уложила ее в колыбель, где уже спала ее дочка Элисанд. Ногой покачивая колыбель, она сняла платок и начала расплетать густые темные косы.

Джудит искоса наблюдала за ней.

– Нужно провожать своего мужчину на войну после теплого прощания, – сказала Сибилла. – Я не хочу, чтобы Токи увлекся какой-нибудь рыжей шотландской девицей.

Она сняла свой плащ с крючка и направилась к выходу.

– Кроме того, вам захочется побыть наедине со своим мужем. Дети проспят долго. – Она подмигнула и выпорхнула из комнаты.

Джудит покраснела. Они с Уолтефом не спали вместе со дня рождения Матильды. Ее телу требовался отдых, кроме того, церковь запрещала ложиться с женщиной в течение сорока дней после родов. Матильда родилась шесть неделе назад. Сорок два дня. Она подошла, чтобы взглянуть на спящих детей. Следующий ребенок будет мальчиком. Так все говорят, но ведь все утверждали, что и Матильда будет мальчиком.

Джудит вздрогнула, отвернулась от колыбели и пошла за занавеску – в ту часть помещения, где обитали они с Уолтефом. Там центральное место занимала огромная кровать с резной спинкой, на которой змеи догоняли и поглощали друг друга. Кровать когда-то принадлежал., отцу Уолтефа, легендарному Сиварду, а до того – его отцу. Что-то языческое было в этом изображении, и Джудит это коробило. Но когда она предложила Уолтефу убрать кровать, он заупрямился и с несвойственной ему решимостью заявил, что, пока он жив, кровать останется на своем месте.

Вскоре появился и Уолтеф. От него попахивало вином, но он был почти трезв. Она слышала, как он остановился в прихожей, и поняла, что он задержался у колыбели. Он никогда не проходил мимо, не взглянув на дочь. Джудит почувствовала привычный укол ревности, а затем вину. Раздраженным жестом она выпроводила младшую служанку и села на кровать. Сорочка была туго стянута у горла, а волосы она аккуратно заплела в косы. Уолтеф отодвинул занавесь и вошел в комнату. Джудит взглянула на своего мужа, и сердце ее затрепетало от желания и паники. Она никак не могла примирить два этих ощущения. Как можно быть такой неспокойной и одновременно так к нему тянуться?

– Меня послал Улфцитель, – улыбнулся он, – Сказал, что я должен провести последнюю ночь перед кампанией не в обществе старого священника, а в теплых объятиях моей жены.

Джудит подняла брови.

– А сам ты не мог до этого додуматься?

– Вовсе нет, но он сообразил быстрее. – Уолтеф сел на край кровати и начал раздеваться. – Кроме того, – тихо заметил он, – спать с женой и не иметь возможности до нее дотронуться было для меня тяжелым испытанием эти последние недели.

Джудит чувствовала растущее возбуждение. Это похоть, подумала она. Как она ни старалась погасить желание, ничего не получалось.

– Некоторые священники говорят, что женщина остается нечистой в течение восьмидесяти дней после родов, – сообщила она.

– Восьмидесяти дней! – Уолтеф изумленно взглянул tin нее. – Ничего подобного раньше не слышал.

– Так бывает, если ребенок девочка. Полагаю, это связано с грехом Евы.

Он хмыкнул.

– Эти «некоторые священники» наверняка безумно ненавидят женщин, – сердито сказал он. – Но если тебя эта мысль беспокоит, я могу позвать Улфцителя, и он освятит нашу постель.

Джудит покачала головой.

– В этом нет необходимости, – прерывающимся голосом сказала она. – Мысль о присутствии монаха с грязными ногтями была ей противна. – Я полагаю, что сорока дней достаточно.

– Мне же кажется, что это слишком долго. – Уолтеф закончил раздеваться и повернулся к ней. Он был уже в полной боевой готовности.

– Ах, Джудит, – тихо произнес он, – если бы ты знала…

Но она знала: если одна ее половина протестовала, другая приветствовала его с распростертыми объятиями и широко раздвинутыми бедрами. Когда он приподнял ее ягодицы и резко вошел в нее, она обвила его ногами и впилась ногтями ему в спину. Кровать превратилась в корабль викингов, раскачивающийся в бурном море, а она – в рабыню, привязанную к мачте и насилуемую своим хозяином, морским волком. Она заглушила крики наслаждения, прижавшись лицом к его плечу, и с торжеством слушала его рев и чувствовала пульсацию его семени. Следующий ребенок будет мальчиком. Никакая девочка не может родиться от такого дикого и страстного совокупления.

Симон так зевнул, что едва не вывихнул челюсть. Он отдежурил двойную меру по свече времени и удивлялся, как может король быть таким выносливым. Вильгельм лег спать далеко за полночь, а встал задолго до рассвета. Симон помог королю умыться и одеться и отстоял мессу вместе с ним и другими командирами. Уолтеф тоже присутствовал – такой же сонный, как и Симон; его волосы нуждались в стрижке, а щетина на лице уже превратилась в короткую бороду. Он умудрился подмигнуть Симону, давая понять, что это избыток эля, выпитого накануне, так на него подействовал.

Теперь Симон чистил шлем Вильгельма. Он мог бы перепоручить это дело младшему оруженосцу, но с первого дня службы у короля он счел это своей обязанностью и ни за что не уступил бы другому.

Нормандская армия шла маршем уже несколько дней, без задержки продвигаясь к границам Шотландии. Никто не помешал Вильгельму войти в Лотиан, пересечь Форт и оказаться во владениях короля Малькольма.

У палатки послышался топот, и огромный рыжий жеребец заслонил свет.

– Я только что говорил с королем, и он разрешил тебе проехаться верхом, – объявил Уолтеф, наклоняясь с седла. Выглядел он куда бодрее, чем час назад.

Симон еще немного потер шлем. Соблазн проехаться верхом был слишком велик.

– Если вы немного подождете, пока я закончу. Надо навести блеск.

– Конечно, – сказал Уолтеф серьезно, хотя Симону показалось, что он заметил смешинку в его глазах. – Не годится королю Вильгельму встретить короля Шотландии не при полном параде.

Закончив все дела, Симон покинул свой пост и пошел туда, где были привязаны лошади. Уолтеф последовал за ним. Его сопровождали Тетей и Сиггурд с мечами у бедра и круглыми щитами, привязанными к спинам.

Отвязав свою лошадь, Симон схватился за гриву и легко вскочил в седло, немного бравируя своей ловкостью на глазах наблюдавших мужчин. Уолтеф ухмыльнулся:

– Не только надежный посыльный, но, как я вижу, и отличный наездник, – поддразнил он парнишку.

Симон ухмыльнулся в ответ. Затем погрустнел.

– Было время: я думал, что никогда не смогу так оседлать лошадь, – признался он.

– Я в тебе не сомневался. У тебя сила воли, как у моей жены, – несгибаемая. – Уолтеф потянул поводья и пустил лошадь рысью.

Они проехали мимо часовых по разбитой дороге, ведущей через овечье пастбище, где, однако, не паслось ни одной овцы. Местные жители припрятали весь скот, дабы он не попал на ужин к нормандским или шотландским солдатам. Ближайшим поселком был Абернетай, который, если верить разведке, находился в трех милях; там шотландцы устроили засаду.

Дул сильный ветер. На вершине холма они натянули поводья и позволили лошадям перевести дыхание. Перед ними расстилалась красивая местность, подобная искусной вышивке. Поездка и красота пейзажа отвлекли Симона, но через некоторое время он снова всмотрелся в синее пятно на горизонте. Ах, если бы он мог подняться в небо, подобно орлу, и все разглядеть!

– Король сказал мне, что дело до битвы не дойдет, – пробормотал Уолтеф, глядя вдаль. – Мы слишком сильны для Малькольма. – Он грустно улыбнулся. – Люди начинают верить, что Вильгельма Нормандского невозможно остановить.

Симон промолчал. Будучи постоянно при дворе, он много слышал, но никогда не позволял себе болтать. Умение держать язык за зубами было для него делом чести, гордости и дисциплины. Представители короля Малькольма уже побывали у Вильгельма сразу после мессы, и он знал, что произойдет, но не произнес ни слова.

– Это не так, – тихо продолжил Уолтеф. – Мы могли бы остановить его у Йорка, если бы действовали сообща и не растеряли все наши преимущества. Я не призываю к измене, – быстро добавил он, поскольку Симон тяжело вздохнул. – Датчане вернулись домой, и нет никого, кто мог бы сравниться с Вильгельмом-полководцем. Эдгар Ателинг слабак, сыновья Гарольда – пираты, и после Йорка я знаю, что моих способностей тоже недостаточно. – Он печально улыбнулся. – Человек должен знать свои слабые стороны. Да и дочь моя – внучатая племянница Вильгельма.

Симон невольно подумал, искренни ли эти слова. Похоже на то, а из услышанного сделал вывод, что у короля Вильгельма может найтись для Уолтефа лекарство.

– Шотландцы едут на переговоры, – показал он на группу всадников, появившихся на тропе внизу. Блики солнца сверкали на их копьях и доспехах. Знаменосец скакал, держа развернутое знамя короля Малькольма Шотландского, а вслед за ним на белом коне ехал очень толстый человек средних лет, напоминающий крестьянина, но с короной на голове.

Симон повернул лошадь.

– Мне пора возвращаться к своим обязанностям, и король Вильгельм желал бы, чтобы вы тоже присутствовали.

Уолтеф задумчиво взглянул на Симона.

– В самом деле?

– Да, – ответил Симон. – Могу только сказать, что это в ваших интересах.

Малькольму Шотландскому было чуть больше сорока, но виски его уже поседели. В прошлом году он дал отставку своей первой супруге и женился на сестре Эдгара Ателинга Маргарет, связав таким образом свой собственный род Данкелдов с древней западно-саксонской династией.

Маргарет хотела уйти в монастырь, но это никого не интересовало, да и сама она вскоре передумала. Похоже, она быстро освоилась, поскольку была уже на сносях. Ходили слухи, что она веревки вьет из своего мужа. Также поговаривали, что она решила приручить и окультурить шотландский королевский двор.

Малькольм Шотландский, которого собственный народ звал Большеголовым, был груб и заносчив. Даже явившись сдаваться Вильгельму, он не намеревался сделать это вежливо.

Симон разлил вино и обнес всех присутствующих. Малькольм взял протянутый кубок, подозрительно понюхал и сделал несколько глотков. Губы его искривились.

– Я пил кошачью мочу и получше, – сказал он по-французски, но с таким диким акцентом, что разобрать что-либо было почти невозможно. Лицо Вильгельма, как обычно, ничего не выражало.

– Может быть, его величество предпочтет эль? – предложил Симон.

Малькольм внимательно посмотрел на него.

– Ага, – рявкнул он, – тащи эль, хотя я сильно сомневаюсь, что ваше саксонское дерьмо порадует меня.

– И все же вы отказались от первой жены ради «саксонской» невесты, – спокойно заметил Вильгельм. – И, как я понимаю, вас можно поздравить со скорым рождением ребенка.

Малькольм скривился и сунул пальцы за красивый ремень.

– Не моги надо мной насмехаться, – прорычал он.

– Ну что вы, – вежливо ответил Вильгельм. – Я только хочу сказать, что для правителя главное – целесообразность. Разве не ради этого мы здесь собрались?

Малькольм продолжал хмуриться. Вернулся Симон с чашей из камня, доверху наполненной элем.

– Это местный эль, ваше величество, – пояснил он, – сделан в вашей собственной стране.

– Ха, и украден нормандцами, – окрысился Малькольм, но чашу взял и от, души к ней приложился. – А, это сойдет, – кивнул он и небрежно махнул рукой.

Симон поклонился и отошел. Он был вынужден согласиться с Малькольмом. Эль был много лучше их нормандского вина. Уолтеф, видимо, тоже так думал, потому что с завистью смотрел на чашу Малькольма. Симон незаметно налил еще чашу и ловко поменял ее на кубок Уолтефа, заслужив улыбку благодарности.

Переговоры шли трудно, главным образом из-за дикого акцента Малькольма и его стремления постоянно задираться, хотя он и явился сдаваться. С собой он привел двадцатилетнего сына, которого оставлял в залог своего хорошего поведения. Паренек был темным и худеньким – полная противоположность толстому и светловолосому отцу.

– Вы будете с ним хорошо обращаться, – прорычал Малькольм, – иначе я понаделаю ремней из всех нормандцев отсюда до Дархэма.

Вильгельм наклонил голову.

– Если вы будете соблюдать свои обязательства, с вашим сыном ничего плохого не случится.

Малькольм долго препирался, но в конце концов согласился почти на все условия. Тем не менее они были еще не готовы скрепить свой договор поцелуем мира: Вильгельм хотел, чтобы Малькольм изгнал Эдгара Ателинга.

– Да как я могу, – размахивал руками Малькольм, – парнишка мой шурин!

– Этот человек как заноза у меня в боку. Он постоянно подстрекает народ. Сдаваясь мне, вы принимаете меня как своего властителя и не можете покровительствовать моим врагам. Шурин он вам или нет, но Эдгар Ателинг должен покинуть шотландский королевский двор.

Хотя молчание было долгим, всем было ясно, что итог может быть только один. Выбора у Малькольма не было. Это была его плата за то, что нормандские войска отойдут назад, за Форт.

– Если я пойду вам навстречу, тогда и вы должны кое-что для меня сделать, – заявил Малькольм.

Вильгельм поднял брови.

Малькольм злорадно взглянул на графа Госпатрика:

– Не хочу, чтобы через границу на меня смотрел этот зловредный Госпатрик. Если он останется, быть невиданному кровопролитию.

Госпатрик вскочил на ноги, лицо его налилось кровью, рука коснулась пустых ножен – все оружие было отобрано при входе в шатер.

– И ты смеешь выдвигать такие требования? – презрительно выкрикнул он. – Да ты просто злобный, примитивный язычник с овечьим дерьмом вместо мозгов!

Госпатрик кинулся на Малькольма и вцепился ему в горло с такой силой, что трем крепким рыцарям с трудом удалось оторвать его и прижать к стенке шатра. Задохнувшийся Малькольм упал на колени, и Уолтеф бросился ему на помощь. Яростно сверкнув глазами, Вильгельм велел вывести Госпатрика.

– Видали? – прохрипел Малькольм. – О каком мире можно говорить, если он будет на границе?

Вильгельм был явно недоволен.

– Вы меня вынуждаете, – произнес он, – а я этого не люблю.

– Ну, мне тоже не больно нравится сдаваться, но жить как-то надо, – хрипло ответил Малькольм.

Вильгельм принялся мерить шагами небольшое пространство походного шатра. Снаружи доносились звуки борьбы Госпатрика с солдатами. Действительно, между Госпатриком и Малькольмом существовала старая вражда.

Первый в прошлом году ограбил шотландские равнины, предупредив, что набеги шотландцев на английские территории должны прекратиться. В отместку Малькольм прошелся с огнем и мечом вдоль границы с такой яростью, что Вильгельму пришлось поспешить на север, чтобы навести порядок.

– Ладно. – Вильгельм остановился, круто развернувшись. – Я назначу нового феодального сеньора, и чтобы набеги с обеих сторон прекратились.

– Это будет зависеть от того, кого вы назначите, – заметил Малькольм.

Вильгельм потер подбородок, делая вид, что размышляет, но Симон знал, что решение им уже принято.

– Я имею в виду Уолтефа Хантингдонского, – заявил он. – У него есть родовое право на эти земли, и, хотя у него жена нормандка, в нем самом нет нормандской крови. – При последних словах его губы искривила холодная усмешка.

Уолтеф с присвистом выдохнул, и Симон заметил, что глаза его расширились от изумления, а щеки покраснели. Малькольм внимательно посмотрел на Уолтефа.

– Полагаю, – сказал он, – выбирать не приходится. – Но он был явно доволен этим предложением. И почему бы и нет, подумал Симон. Уолтеф отличный молодой воин, с прекрасной репутацией после Йорка, но он не Сивард Могущественный, при упоминании имени которого всех бросало в дрожь. Наверняка шотландский король был уверен, что заткнет Уолтефа за пояс.

Ошеломленный Уолтеф сначала встал, потом опустился на колени перед Вильгельмом.

– Вы оказываете мне великую честь, ваше величество.

– Несомненно, – согласился Вильгельм. – Постарайтесь оказаться достойным этой чести. – Он взял руку Уолтефа в свои ладони и поцеловал его в обе щеки поцелуем миpa, таким образом передавая ему земли Нортумбрии, когда-то принадлежавшие его отцу.

– А как же с Госпатриком? – не унимался Малькольм, презрительно тряхнув головой. – Что вы сделаете с ним?

Вильгельм выпрямился.

– Его надо сопроводить до побережья и отвезти на один из островов, где ему составит компанию ваш шурин.

Малькольм кивнул, затем повернулся к Уолтефу, который медленно поднимался на ноги.

– Будь осторожен, парнишка, – сказал он. – Твой король ест людей, как пищу. Съедает и выплевывает кости.

– Я, пожалуй, рискну, – ответил Уолтеф, вежливо кланяясь шотландцу. – Уверен, что и вы азартный человек, сир.

– Точно, – грустно согласился Малькольм. – И глянь, до чего это меня довело.

Через две недели Вильгельм отправлялся в Нормандию, где на Майне начинались волнения. Уолтеф вернулся к Джудит с новостью о том, что он теперь, как и его отец, граф Нортумбрийский.

Глаза Джудит светились гордостью за своего мужа. Когда он ее поцеловал, она ответила на его поцелуй. В постели он дважды довел ее до оргазма, прежде чем сам излился в нее. Казалось, что его новый статус – мощное любовное зелье, которое безотказно на нее действует. Он знал, что для нее это важно, но не догадывался, до какой степени, и это его смущало. Он любил Джудит не за то, что она была племянницей Завоевателя, но у него создавалось впечатление, что отношение к нему напрямую зависит от его титулов. Но он промолчал. Заговорить означало обнажить такие стороны их взаимоотношений, которых лучше было не касаться. Кроме того, он ее берег, ведь она снова была беременна. Ребенок был зачат в ту ночь, когда он уезжал в Шотландию.

– На этот раз родится сын, наследник всех наших земель, – с уверенностью сказала Джудит и положила его руку на свой округлившийся живот.

– Сын, дочь – какая разница, – сонно пробормотал Уолтеф, обнимая ее. – У нас с тобой еще много времени. У короля Вильгельма дочерей столько же, сколько и сыновей.

– Нет, – упрямо заявила Джудит. – Будет мальчик.

Уолтеф пожал плечами и улыбнулся.

– Прекрасно, – сказал он и зевнул. – Пусть будет мальчик.

На следующий год в середине жаркого лета Джудит родила вторую девочку. Она горько плакала и даже не взглянула на темноволосую малышку.

– Если бы я вышла замуж за нормандца, – бросила она в лицо Уолтефа, – то родила от него сыновей!

– А если бы я женился на англичанке, мне не пришлось бы выслушивать бесконечную брань! – парировал он. Раздосадованный ссорой, Уолтеф выскочил из спальни и от злости напился в стельку, потому что не мог заставить себя пойти и извиниться. Пока он еще не утопил свои горести в эле, Сибилла принесла ему еще не обмытого ребенка, завернутого в чистый кусок ткани. Уолтеф увидел, что девочка как две капли воды похожа на жену, и ему захотелось заплакать.

– Как вы ее назовете, милорд? – спросила Сибилла.

– Так же, как и ее мать, – хрипло произнес Уолтеф. – Может быть, это напомнит ей о ее обязанностях.

Сибилла промолчала, хотя подумала, что это плохая мысль. Каждый раз при взгляде на дочь Джудит будет вспоминать, что не сумела родить сына.

Уолтеф взглянул на Сибиллу.

– Как можно не любить ребенка за его пол? – расстроенно спросил он.

Сибилле не было нужды отвечать. Закусив губу, чтобы не расплакаться, она забрала девочку у отца.

– Я отнесу ее новой кормилице, – мягко пояснила она. – Я бы сама ее кормила, но на троих у меня молока не хватит.

Уолтеф кивнул и снова взялся за кувшин с элем.

Глава 15

Особняк в Нортгемптоне, весна 1075 года

Яблоки, пролежавшие зиму, слегка сморщились, но сохранили сладость и аромат. Сибилла очистила одно, нарезала ломтиками и поделила между своей дочерью Элисанд и девочками, дочерями своей госпожи – леди Матильдой и Джудит. Апрельское тепло позволило ей вывести девочек в сад. Их мать, как водится, молилась. В последнее время она часто поговаривала об основании монастыря на ее землях близ Бедфорда.

Матильда сидела на коленях Сибиллы и разглядывала сердцевину яблока.

– Ты это хочешь, милая?

– Я хочу сделать дерево, – ответила Матильда. Каждое слово она произносила четко и ясно. Все говорили, что она не по годам очень развитая и умная девочка. Она была уже на голову выше Элисанд. Ее кудри, стянутые на затылке голубой лентой, были медно-бронзового цвета – не такие рыжие, как у Уолтефа, на носу веснушки, а глаза – такие же синие, как и у отца.

– Дерево, моя любовь?

Матильда взяла кусочек яблока своей пухленькой ручкой.

– Это надо положить в землю, – терпеливо объяснила она служанке, – потом поливать, и вырастет дерево.

– Вот как! – кивнула Сибилла. – Откуда ты это знаешь?

– Эдвин сказал. – Она произнесла имя садовника громко и взглянула на Сибиллу как на умственно отсталую. С огрызком в руке она прошагала к свежевскопанной грядке и стала закапывать свое сокровище.

Элисанд и Джудит, затаив дыхание, следили за церемонией посадки. Затем маленькая Джудит решила попробовать землю на вкус – Сибилла едва успела помешать ей.

Что тут началось!.. Элисанд следила за истерикой с восторгом, а Матильда даже головы не повернула на визг.

– Теперь нужна вода, – сказала она, разровняв землю, и побежала к колодцу. Сверху он был закрыт тяжелой деревянной крышкой с железной перекладиной. Матильда состроила гримасу и уперла руки в бока, бессознательно подражая Сибилле, которую девочка считала своей матерью. Настоящая ее мать была далеко, всегда хмурая, улыбалась редко, и в ее присутствии девочка чувствовала себя неловко. Ее руки всегда были сжаты в молитвенном жесте. Она постоянно твердила о каком-то «долге» и, наверное, думала, что Матильда должна знать, что это такое. Что-то не очень хорошее, решила маленькая девочка.

Крышка колодца не желала поддаваться, а ей нужна была вода. Она начала оглядываться в поисках Эдвина, но увидела кого-то гораздо лучше.

– Папа! – Она опрометью кинулась навстречу крупному мужчине, входившему через боковую калитку. Он схватил ее и подбросил вверх, а потом начал крутить, пока она не заверещала от восторга. Обхватив его крепко за шею, она потерлась щекой о шелковистую бороду отца.

– Что ты здесь делаешь одна, цыпленок? – спросил он. Он говорил с ней по-английски, она отвечала на том же языке – это был еще один повод для недовольства матери. Ведь при дворе никто по-английски не говорил.

– Я не одна, – ответила она. – Я с Сибиллой. Я хочу посадить дерево, чтобы вырастить яблоки, но мне нужно его полить. – Она показала на колодец. – Крышка застряла.

– На то есть причина. Кто-нибудь твоего роста может споткнуться и свалиться вниз.

Он поставил Матильду на ноги и легко сдвинул тяжелую крышку. Матильда с гордостью смотрела на него. Ее папа может все! Он потянул за пеньковую веревку и достал из колодца деревянное ведро с водой. Матильда посмотрела вниз через край. Он наблюдал за ней и отодвинул подальше, когда она слишком перегнулась.

– Вот, брось это водяному эльфу. – Он дал девочке серебряную монетку.

Она взглянула на него огромными глазами. Сибилла часто рассказывала ей про эльфов и духов, которых очень редко, но можно все-таки увидеть. Мать же говорила, что такие россказни противны христианству и лживы, но это нe мешало Сибилле рассказывать, когда леди Джудит не было поблизости.

– Там и правда живет эльф? – спросила она. Отец кивнул с серьезным выражением на лице.

– Правда. И время от времени ему нужно давать монетку, чтобы он делал воду сладкой. Но он очень робкий. Он не выйдет, пока крышка открыта.

Очарованная Матильда кинула монетку в колодец. Отец одобрительно кивнул и улыбнулся.

– Так где твое дерево? – спросил он.

Он взял ее за руку, утонувшую в его огромной ладони, и она отвела его туда, где закопала сердцевину яблока. Прибежала Сибилла с двумя другими девочками и отчитала Матильду за то, что та ушла. Уолтеф поздоровался с Джудит и Элисанд, но быстро покончил с приветствиями – слишком нетерпелива старшая дочурка.

Нагнувшись, он ладонями зачерпнул воду и осторожно вылил туда, где был зарыт кусочек яблока. Затем произнес торжественно:

– Господи, пусть это дерево растет вместе с моей дочерью, станет высоким и стройным и принесет много плодов… Аминь. – Он перекрестился, и Матильда постаралась все в точности повторить, прежде чем побрызгать землю водой. Хотя ей еще не исполнилось и трех лет, она прониклась торжественностью момента и поняла, что сейчас произошло нечто большее, чем просто посадка дерева.

С той поры Матильда начала сажать все подряд с невероятной энергией. Со столов исчезали фиги и изюм, а еще дорогие фисташки и миндаль, которые потом зарывались в землю. Она любила также совершать обходы сада вместе с садовником и разговаривать с эльфом, живущим в колодце. Еще она прилежно молилась за свое дерево и с нетерпением ждала всходов.

– Ты еще хуже Сибиллы, – раздраженно пеняла Джудит Уолтефу. – Рассказываешь ей про «эльфа в колодце». Какой пример христианина ты подаешь своим дочерям?

– Разве ты не любила фантазировать, когда была маленькая? – удивлялся Уолтеф, потом качал головой. – Нет, конечно нет, разве что кто-нибудь вменял тебе это в «обязанность».

– Все это вздор. – Она поджала губы.

Уолтеф поднял глаза к небу и молча отошел к окну, что бы полюбоваться поздним закатом летнего дня.

Она смотрела на его спину, скрещенные руки, сжатые кулаки. В последнее время пропасть между ними стала еще больше. Казалось, он делает все возможное, чтобы вызвать ее раздражение. Она терпеть не могла его манеры, пьянство, громкий смех, детское чувство юмора, его несерьезное отношение ко всему и неспособность сосредоточиться на чем-то и довести это дело до конца. Но сейчас она смотрела на него – спокойного, мрачного – и ощущала в нем мужчину всем своим телом, как тогда, когда увидела его в первый раз. И он умел заставить ее забыть саму себя в постели.

Уолтеф вздохнул, вернулся в комнату и сел у ее ног, взяв в ладони ее руки.

– Я не хочу с тобой ссориться, – тихо произнес он.

– Я тоже, – призналась Джудит. Он поморщился.

– В этой жизни много вещей куда хуже эльфов, уж поверь мне.

Они отправились в постель и занялись любовью. Как всегда, он довел ее до экстаза, и на какое-то мгновение ей стало все безразлично. Но недовольство тут же вернулось, и она снова спряталась в свою скорлупу, немного стыдясь своего поведения.

– Что ты имел в виду, говоря о худших вещах? – спросила она.

– Я имел в виду троллей, подобных Пико де Сайю и другим шерифам. Сегодня ко мне приходил кожевник и жаловался, что де Сай забрал у него шкуру коровы и три овечьи шкуры для себя лично. – Уолтеф сжал зубы. – Он приходит на рынок с солдатами и отбирает все, что приглянется. Если мои люди протестуют, их избивают или бросают в тюрьму. Он не шериф, а обыкновенный вор.

– И ты ничего не можешь сделать?

Уолтеф фыркнул.

– Де Сай – ставленник твоего дяди. Я Вильгельму несколько раз жаловался, но это ничего не дало. Создается впечатление, что вора будут терпеть, если он хороший солдат. Я и с самим де Сайем говорил, но тоже впустую. – Он криво улыбнулся. – Я бы мог, конечно, пойти на них с топором, как в Йорке, но это чревато последствиями, и мой бедный народ вынужден будет заплатить серебром и кровью за мой поступок, хотя они и сейчас платят не меньше.

Джудит ничего не сказала. Она знала, что де Сай превышает свои полномочия и Уолтеф прав. Но ей не нравилась горечь в его голосе. Как быстро он переносит свое недовольство на всех нормандцев! Она невольно начала защищаться.

– Я заплатил кожевнику за шкуры из своего собственного кошелька, – сказал он. – Но компенсация не означает справедливость, да и не могу я платить за все, что украдет де Сай.

– Может, тебе надо еще раз пожаловаться дяде, – предложила она.

Уолтеф с горечью рассмеялся.

– Он и слушать не станет. Де Сай у него в фаворе, а я считаюсь возмутителем спокойствия. Нет, он сделал со мной то, что намеревался – граф Нортумбрийский, Нортгемптонский и Хантингдонский – прекрасные титулы, а вся власть у шерифов.

– Он выслушает тебя, если ты будешь убедителен.

– Ты считаешь, что я прав?

– Ты слишком мягок. В споре ты сразу начинаешь злиться, и твои аргументы идут не от головы, а от сердца.

– Это что, плохо? – обиделся он.

– Да нет, но только мой дядя человек, для которого важнее доводы рассудка. На сердечные дела у него нет времени, как ты уже, наверное, понял.

– И помилуй меня Бог, чтобы я пошел таким путем! – Уолтеф встал, надел рубашку и пошел к дочерям.

Джудит с постели наблюдала за ним. Насладившись, она ощущала только усталость. Сквозняк из полузакрытого окна заставил ее вздрогнуть и натянуть на себя меховую накидку. Она легла на спину и положила руку на живот. Задержка на неделю. Но такое случалось и раньше, так что не стоит обращать внимания. Может быть, сын его переделает, подумала она, добавит железа в его характер. Или из-за своей мягкости он способен зачинать только девочек? Как бы то ни было, одно она знала точно: когда придет пора выбирать мужей для своих дочерей, она не ошибется, и мягкость характера в число положительных черт не войдет.

Глава 16

Когда Матильде исполнилось три года, Уолтеф подарил ей пони. Лошадка была чуть больше охотничьей собаки, с темной гривой и хвостом и масти золотистого цвета песка на побережье. К красному седлу пришили маленькие колокольчики, а уздечка и пряжки были украшены цветочным узором.

Матильда не могла поверить своим глазам. Это была любовь с первого взгляда. Она обняла отца, а он подбросил ее в воздух и звонко поцеловал. Даже обычно суровая мать улыбнулась. Видимо, она считала, что для настоящей леди очень важно научиться ездить верхом.

– Сама ее назови, – предложил Уолтеф, опуская дочь на землю. Они вместе покормили хлебом маленькую кобылку. Она брала кусочки хлеба с ладони Матильды очень осторожно, но съела с жадностью и явно хотела получить еще.

Уолтеф рассмеялся.

– Неудивительно, что она такая толстенькая.

Матильда тоже засмеялась. Отец поднял ее и посадил на пони. Она почувствовала прохладу кожи седла и упругость стремян, куда Уолтеф вставил ее ступни.

– Ну, ты уже придумала ей имя? – Он осторожно повел пони по двору. Матильда сияла от счастья.

– Хани,[1] – сказала она через мгновение. – Потому что она медового цвета.

Отец улыбнулся особой улыбкой, припасенной специально для нее и тех случаев, когда дочка проявляет особую сообразительность.

– То, что надо, – согласился он.

Следующие несколько недель он учил Матильду ездить верхом. Это были золотые дни, помнить которые она будет всю свою жизнь. Все было замечательно. Она купалась в отцовской теплоте и любви. Эльф из колодца помог, и, благодаря его воде, проклюнулись первые ростки. Она собирала цветочные семена, чтобы посадить их следующей весной. Она играла с Элисанд и Джудит, дни проходили, наполненные солнечным светом и спокойствием. Даже мать не портила им настроение, полностью доверив воспитание дочерей Сибилле. Когда выяснилась причина этого, радость Матильды только возросла.

– Ваша мама собирается родить вам зимой братика или сестренку, – сказал ей Уолтеф, когда они вместе катались верхом.

Матильда нахмурилась. Сейчас осень, сбор урожая. Она смутно понимала, что зима наступит после. Были еще вещи, о которых она имела смутное представление. На прошлой неделе она видела, как в загородке за кухней коза уронила двух маленьких козлят. Сибилла объяснила, что козлятки росли у нее в животе, как и все маленькие детки, если они не цыплята или деревья.

– Ты что притихла? – спросил ее отец.

Матильда подняла на него глаза. Поскольку ее постоянно уверяли, что она дар Божий, она считала, что именно Бог кладет деток в живот матерей, чтобы они росли.

– Мама захочет мальчика, – сказала она. Уолтеф напрягся, но продолжал улыбаться.

– Не имеет значения. Выбирает Господь, а мы должны быть ему благодарны за подаренную жизнь.

Его слова только убедили Матильду насчет того, откуда появляются дети. Она вообще любила малышей.

– Ты рада?

Матильда кивнула. Разумеется, она больше обрадовалась, когда ей подарили Хани, но и сегодня она была счастлива.

Когда они вернулись, оказалось, что у них гости. Матильда узнала друга отца Ральфа де Гала, потому что он приезжал довольно часто. Матильда расстроилась. Они уедут на охоту, будут играть в шахматы и пить эль. Она знала, что мама не любит де Гала, ей он тоже не нравился. Он отнимал у нее внимание отца. И хотя де Гал всегда привозил ей подарок, она уже понимала, что она для него ничего не значит, скорее даже мешает.

Отец спешился, осторожно снял ее с пони и направился к де Галу с распростертыми объятиями. Матильда следила за ним, надув губы.

– Смотрю, твоя старшенькая превращается в хорошенькую девушку, – заявил де Гал, наклоняясь над Матильдой. – Вот только на мать сильно похожа, так?

Ее папа рассмеялся и взял ее на руки. Матильда прижалась к нему и скорчила гримасу де Галу.

– Да убережет нас Господь от ревнивых женщин! – шутливо воскликнул де Гал. – Не сердись, солнышко Я привез чудесную брошку, прямо из Дании… И раз в тебе есть датская кровь, я решил, что тебе ее и носить.

Матильда отвернула лицо и спряталась за плечом отца, но он не попенял ее за грубость. Вместо этого он напряженным голосом, какого она никогда не слышала раньше, спросил:

– Так ты разговаривал с датскими торговцами?

– Можно и так сказать. – В голосе де Гала тоже звучала странная нотка. Матильде захотелось, чтобы он ушел. Она, как пиявка, вцепилась в отца, с возрастающим отчаянием сознавая, чтб уже потеряла его.

– У них новости, которые могут тебя заинтересовать, – добавил де Гал, направляясь в зал.

– У меня ныне много всяких интересов, – заметил Уолтеф. – Вот и жена снова беременна.

– Поздравляю, – отозвался де Гал без особого воодушевления.

В зале Уолтеф послал слугу за Сибиллой и велел сообщить Джудит о приезде де Гала.

– Но тебе придется ее извинить, если она не покажется. У нее такой сейчас период, ее постоянно тошнит.

Де Гал понимающе улыбнулся.

– При виде меня ей станет только хуже.