/ / Language: Русский / Genre:love_history / Series: Отчаянные герцогини

Избранница герцога

Элоиза Джеймс

Герцог Вильерс и Элинор Монтегю не подходят друг другу, как только могут не подходить мужчина и женщина. Легкомысленный повеса, душа компании, любимец женщин — и острая на язык, эксцентричная особа, которую в свете называют «синим чулком». У них нет и не может быть совместного будущего. Но что, если они полюбили друг друга с первого взгляда? Полюбили страстно и безоглядно — и готовы пойти на все, чтобы быть вместе?

Элоиза Джеймс

Избранница герцога

Глава 1

Римские бани в Лондоне

Благотворительный бал герцогини Бомон в пользу их восстановления

— Герцог должен быть где-то поблизости, — говорила миссис Бушон, урожденная леди Энн Линдел, волоча за собой свою старшую сестру, словно детскую игрушку на колесиках.

— И поэтому мы должны рыскать здесь, словно пара гончих? — процедила леди Элинор сквозь зубы.

— Опасаюсь, как бы он не сбежал, прежде чем мы его найдем. Не желаю, чтобы ты потратила еще один вечер на пустую болтовню с вдовушками.

— Нет, с лордом Киллигру. Вряд ли ему понравится, что ты решила приравнять его к ним, — возразила Элинор. — Умерь пыл, Энн.

— Киллигру тебе не пара, у него дочери твоего возраста. — Энн свернула за угол, где стояла группа джентльменов. — Ах, нет, Вильерс не захочет оказаться в компании этих дурацких париков. Он не такой, как они. — Энн направилась в противоположную сторону.

Лорд Траш поприветствовал их, но Энн и не подумала остановиться.

— Всем известно, что Вильерс прибудет на этот бал исключительно ради встречи с тобой, — сказала Энн. — Следовательно, он находится в таком месте, чтобы его сразу заметили.

— Видимо, они считают, что у меня мало шансов понравиться ему, — сказала Элинор.

— Никто не подумает так, хотя одета ты и на редкость безвкусно.

Элинор выдернула руку из цепкой хватки сестры.

— Если тебе не нравится мое платье, могла бы сказать мне об этом повежливее. Ты грубиянка.

— Я не грубиянка. Просто я говорю то, что думаю. Любой разумный джентльмен может увидеть в тебе лишь мрачную ведьму, а не благородную леди на выданье.

— В таком случае ты выглядишь как куртизанка, да простит меня наша матушка.

— А ты сильно раздосадована. Возможно, это моя недавняя свадьба заставляет тебя страдать? О! Эти твои рукава до локтя, да еще с оборками! — поморщилась Энн. — Этот фасон давно вышел из моды. Напоминаю тебе, что ты пришла на костюмированный бал и гостей просили быть в тогах.

— Я не дрессированный спаниель и не считаю нужным закутывать себя в простыню с драгоценным аграфом на одном плече. Ошибаешься, если думаешь, что этот наряд тебя украшает. Совсем наоборот.

— Дело не во мне. У меня-то все в порядке, я замужем. Это у тебя проблемы. Уж не собираешься ли ты провести всю жизнь в полинялых вдовьих тряпках только потому, что тебе дал отставку твой жених? И если это звучит как занудство, не обессудь. Потому что в занудство превратилась вся твоя жизнь.

— Моя жизнь — занудство?— Голос Элинор дрогнул от слез. Они с сестрой провели годы в словесных перепалках, но это не закалило ее. Она была уязвима, словно младенец.

А Энн чувствовала себя вполне уверенно, две недели назад вышла замуж и была счастлива в браке. Неожиданно она смягчилась.

— Ты только взгляни на себя, Элинор, — произнесла она. — Ты прекрасна. По крайней мере, была прекрасна, пока не случилось...

— Не надо, — прервала ее Элинор. — Только не это.

— Думаешь, что хорошо поработала со своими волосами на этот вечер?

Разумеется, Элинор позаботилась о своей прическе. Она читала, пока ее причесывала служанка, а потом посмотрела на себя в зеркало.

— С моей прической хорошо поработала Рэкфорт, — ответила она, слегка притронувшись к своим длинным локонам, причесанным на уши.

— Эта прическа полнит твое лицо, Элинор.

— Ничего подобного, — возмутилась Элинор. — Недавно ты называла меня немодной, а эта прическа — самая модная.

— Возможно, для старух, — заявила Энн. — К тому же Рэкфорт неравномерно распределила пудру. Неужели ты не видишь, что она прилепила тебе светло-каштановые кудряшки, а у тебя темно-каштановые волосы. Они смотрятся как заплатки в тех местах, где стерты помада и пудра. Я бы даже сказала, стертые грязные заплатки. Ты же гораздо красивее меня. Жаль, очень жаль. Наша матушка славилась своей красотой, а ты еще красивее.

— Неправда!

— Правда, — не унималась сестра. — Я, право, удивляюсь, почему наша мать, которая так гордилась когда-то успехами в свете, позволяет тебе одеваться столь безвкусно.

— Не является ли твоя сварливость следствием твоего брака? Вот что я думаю, — заявила Элинор, пристально разглядывая сестру. — Прошла всего пара недель со дня твоей свадьбы. Но вместо того чтобы светиться счастьем, ты превращаешься в злобную кумушку. В таком случае я очень рада, что пока не вышла замуж.

— Опыт замужества, даже небольшой, дает пищу для размышлений, — растерянно моргнула Энн.

— Искренне сожалею, что в свой медовый месяц ты думаешь только о моих нарядах и прическе, — съязвила Элинор.

Энн натянуто рассмеялась:

— Не понимаю, почему под всем этим безвкусием ты носишь самое элегантное белье?

— Ничего подобного, — вспыхнула Элинор, досадуя, что не может скрыть своих эмоций. — Зато я не понимаю, почему ты хлопочешь вокруг меня как наседка, когда у тебя есть твой прекрасный мистер Джереми Бушон, жаждущий твоего внимания.

— Дело в том, что мы с Джереми принимаем участие в твоей судьбе и говорим о тебе, когда... отдыхаем от нежных утех.

— Вы говорите обо мне в постели? Не стоит, я в этом не нуждаюсь.

— Мы оба считаем, что ни один джентльмен не прельстится твоим унылым видом. Ты не вызываешь желания приударить за тобой. Джереми находит тебя чересчур эксцентричной и к тому же лицемерной и высокомерной. Это бросается в глаза, и это смешно, Элинор! Неужели ты хочешь стать всеобщим посмешищем?

Элинор решила попридержать собственное мнение о Джереми.

— Мы на балу. Может быть, поговорим об этом в другое время?

— Ни у одной леди нет таких прекрасных глаз, как у тебя, Элинор. Этот глубокий синий, с таким необычным оттенком! Хотела бы я иметь такой цвет глаз. И еще уголки твоих глаз так красиво приподняты вверх. Ты, разумеется, помнишь все эти бредовые поэмы, которые Гидеон посвящал твоим глазам, сравнивая их с волнующимся морем или с цветами, как он их там называл? С лютиками, кажется.

— С синими колокольчиками. Лютики желтые. Вы совершенно не разбираетесь в самых простых цветах, леди Энн.

— Твои губы так же свежи, как несколько лет назад. До того как этот покоритель сердец, этот мотылек перепорхнул на свежую поляну.

— Мне неприятны эти разговоры о Гидеоне, да еще с такими метафорами, — поморщилась Элинор.

— Я держалась твоего запрета три, нет, почти четыре года, — возразила Энн, снова повысив голос. — Но теперь я замужняя леди, а не просто твоя младшая сестра, и ты не можешь мне приказывать. Ты страдаешь из-за...

— Прошу тебя, — взмолилась Элинор, — не надо всем сообщать об этом...

— Ты не в того влюбилась, — стояла на своем сестра,— и это возможно, я понимаю, но я совершенно не понимаю, почему ты решила остаться из-за него старой девой? Почему не хочешь иметь нормального мужа, детей, собственный дом?

— Я буду все это иметь, возможно...

— Тогда скажи, когда ты собираешься выйти замуж? В двадцать пять, а может быть, в тридцать? Но тогда вряд ли найдется мужчина, желающий на тебе жениться. Ты могла бы выглядеть прекрасной, обольстительной, но почему-то не стремишься к этому. Думаешь, кто-то разглядит тебя за этими унылыми тряпками? Нет, дорогая, мужчины не настолько проницательны. Надо уметь преподнести себя! — Наклонившись к ее уху, Энн прошипела: — Ты даже не удосужилась пройтись пуховкой по лицу, не говоря уже о румянах.

— Да, не удосужилась, — отрезала Элинор.

Конечно, она мечтала выйти замуж и родить детей. Но мужем ее должен стать Гидеон, и он же, разумеется, отцом ее детей. Какая же она дура! Гидеон не любит ее и не желает стать отцом ее детей. Но разлюбить его — выше ее сил.

— И это еще не все твои минусы, — продолжала причитать сестра. — Что за монастырский вырез? Ты не обнажила даже самый верх груди, а твои юбки метут пол. Надо уметь показать хотя бы носок туфельки. Ты неженственна. А еще имеешь наглость насмехаться над мужчинами! Они этого не любят, Элинор, и проплывают мимо тебя; И правильно делают!

— Ну и пусть, — сказала Элинор, потеряв надежду утихомирить сестру:

— Все считают тебя гордячкой, набитой предрассудками, — заявила сестра. — Всему Лондону известно, что ты поклялась выйти не иначе как за герцога. Ни одной ступенькой ниже. Тебя называют ханжой.

— Я всего лишь хотела...

— И вот пожалуйста, на ярмарке женихов появился герцог. Герцог Вильерс, никак не меньше. Богат, как Крез, и такой же привереда, как ты. Прошел слух, будто он рассчитывает жениться только на герцогской дочке. Пробил твой час, Элинор. Мы дочери герцога. Но я уже замужем, Элизабет еще слишком мала. Остаешься ты. В Лондоне нет другой леди брачного возраста твоего ранга.

— Согласна, но не понимаю, чему тут радоваться. Герцог Вильерс, по слухам, человек неприятный, с тяжелым характером.

— Ты ждала герцога, вот и получай! — продолжала сестра. — Ты сама заявила, что тебе нужен только герцог, получается, что его человеческие качества, его нрав тебя не интересуют.

Элинор попыталась возразить, но тут с ужасом заметила Вильерса, стоявшего за спиной ее сестры, которая продолжала говорить.

— Помнишь праздничный ужин в последнюю Двенадцатую ночь? Ты тогда сказала тетушке Петунии, что выйдешь за мужчину, даже если от него разит псиной и он весь оброс собачьей шерстью, лишь бы он был герцогом.

Нет, Элинор никогда прежде не встречалась с герцогом, но у нее не было сомнений в том, что это именно он стоит так близко. Он точно подходил под описание: с мужественными скулами, которые придавали ему притягательный ореол брутальности. Ей говорили, что он не признает париков. И этот джентльмен был без парика. Его короткие черные волосы с парой тонких седых стрелок были зачесаны назад и стянуты в узел на затылке. Это мог быть только он, и никто другой.

Ее сестра продолжала в том же духе:

— Ты заявила, что выйдешь за герцога, даже если он будет глуп, как Ойстер, и жирен, как свинья мистера Хендикера.

Глаза герцога Вильерса были цвета стали, цвета вечернего неба перед метелью. Он был похож на человека, у которого отсутствует чувство юмора.

— Элинор, ты слушаешь меня? — Почувствовав что-то, сестра удосужилась обернуться. — О! О!

Глава 2

Герцогиня Бомон стояла рядом с герцогом, едва сдерживая смех.

— Добрый вечер, леди Элинор, добрый вечер, леди Энн. Хотя мне уже пора привыкнуть звать вас миссис Бушон, не так ли? Я искала вас обеих. Позвольте представить вам его светлость герцога Вильерса!

— Ваша светлость, — произнесла Элинор, присев в глубоком реверансе перед герцогиней. Энн тоже попыталась совершить нечто подобное, но ей мешала тога. — И ваша светлость. — Элинор снова присела, на этот раз перед герцогом, который, как и она, отказался от переодевания в тогу.

На нем был камзол идеального покроя, из превосходного шелка цвета коньяка и с великолепной вышивкой, на фоне которой переливались драгоценные пуговицы.

— Леди Элинор, — произнес герцог, оглядев Элинор с головы до пят.

Элинор порозовела, ощутив неловкость. Холодок пробежал по ее спине. Но она тут же справилась с собой, надменно приподняв подбородок. Если он искал аристократизма, то это в ней есть. Элегантности маловато, но породы не отнять.

Герцог Вильерс был совершенно не похож на герцога Гидеона, это действительно был особенный тип. Она никак не могла вообразить, что на свете есть такая удивительная смесь властности и элегантности. Но не расшитый камзол, не шпага и даже не то уверенное чувство свободы, что витало вокруг него, взволновали ее. Она не знала, что существует такой брутальный образец мужского превосходства, с сумрачным взглядом и презрительными морщинками в уголках губ. Она уже пропускала сквозь себя его мужскую силу, оценивала широту и твердость плеч и груди.

Если Гидеон был похож на принца из волшебной сказки, то Вильерс являл собой тип пресыщенного и циничного злодея, готового узурпировать королевский трон.

— Насколько я поняла, вам довелось услышать нашу нескромную беседу с сестрой, — произнесла Элинор. — Все эти мои детские глупости про герцога. Я должна извиниться перед вами за эту свинью мистера Хендикера, совершенно нелепое сравнение.

— О, Вильерса трудно смутить такими пустяками, не так ли, герцог? — спросила герцогиня Бомон, посмеиваясь.

— Меня больше заинтриговало замечание об интеллекте устрицы, — сказал, усмехнувшись, Вильерс.

Услышав его низкий голос, Элинор невольно ощутила робость и насторожилась. Это был голос человека, привыкшего повелевать, вести за собой. «Каким умом должен обладать столь сильный человек?» — подумала она.

— Ах, она имела в виду Ойстера, своего любимого щенка, — вмешалась Энн.

— В таком случае мой интеллект напрямую зависит от породы щенка. Если это пудель то я, несомненно, умнее.

— Я также могу заверить леди Элинор, что вблизи вас никогда не пахло псиной, хотя она и объявила милостиво, что это ей не помешает, — произнесла герцогиня. — А теперь прошу извинить меня, Элинор, но я хочу представить леди Энн дочке моей кузины. Бедняжка так скучает, у нее совсем нет друзей в Лондоне. А еще Энн расскажет мне о своем замужестве и медовом месяце. — Завладев рукой Энн, герцогиня повлекла ее за собой.

— Выходит, мы оба заинтересованы в одном, — обратился Вильерс к Элинор.

— Вы подразумеваете брак? — Она была так шокирована поведением сестры, что с трудом соображала. Ей хотелось, чтобы герцог счел ее скромной, очаровательной девушкой, и к тому же невинной. Пусть даже у нее уже не было для этого оснований. Но предстала перед ним настоящей ведьмой.

— Я подразумеваю брак с особой высокого ранга, — уточнил Вильерс.

Придя в замешательство, Элинор не без сарказма произнесла:

— И вас нисколько не испугали мои заниженные требования к партнеру? Что можно ожидать от столь неприхотливой особы, согласной на тело жирной свиньи и мозги глупого пуделя?

— Признаться, мне вовсе не хотелось бы жениться на особе, у которой интеллект ниже, чем у пуделя.

— Не беспокойтесь, я не писаю под себя, когда у меня начинается истерика.

— Вы даже представить себе не можете, как мне приятно это слышать, — парировал Вильерс. Возможно, его глаза вовсе и не были такими холодными, как ей показалось вначале. — В таком случае у меня нет никаких опасений за наших будущих отпрысков.

Ее сестра не права, она умеет разговаривать с джентльменами, не раздражая их, подумала Элинор. И даже решила перейти на тему, которая могла быть приятной герцогу.

— Вы играете в шахматы? — спросила она, отлично зная, что он является игроком номер один в шахматном клубе Лондона.

— Да, а вы?

— Когда-то играла с моим братом.

— Виконтом Гостом? Он достойный партнер.

Элинор подумала, что ее брат очень плохо играет, но только улыбнулась в ответ.

— Весьма любопытно узнать, почему вы облекли свой клич о намерении выйти замуж исключительно за герцога в такую жуткую форму? — спросил Вильерс. — К чему все эти вульгарные фразы? Когда я впервые услышал об этом, я решил, что вами движет гордыня. Но сейчас изменил свое мнение.

Энн права. Своей непосредственной выходкой Элинор сама создала себе репутацию тупой, надменной индюшки. Она попыталась мило улыбнуться.

— Герцогский титул предполагает не только привилегии, но и ответственность, налоговое бремя. Если я хочу строить свой союз на надежной, практичной основе с умным партнером, то мне подходит именно герцог.

— Совершенно с вами согласен.

Если бы это еще было правдой, подумала Элинор, надменно приподняв бровь.

— А вы? Что движет вами в поисках достойной супруги?

Он взглянул ей в лицо:

— У меня есть шестеро незаконнорожденных детей.

Элинор почувствовала, как ее рот сам собой приоткрывается от изумления, и поспешно сжала зубы. Может быть, он ждет, что она поздравит его с этим?

— О! — только и смогла она произнести.

— Я хочу жениться на той, которая не только станет матерью моим детям, но и поможет им занять достойное место в свете, когда придет время, которая будет уделять им много внимания. Герцогиня Бомон уверила меня, что никакая леди ниже вашего ранга не способна привить им нужные правила высокого тона, которых требует мое положение. Вы не должны удивляться. Поверьте, многие джентльмены на этом балу имеют бастардов, подрастающих в деревнях.

Он помедлил, ожидая ее реакции. Может быть, он ждал, что она вскрикнет или упадет в обморок?

— Один-два еще куда ни шло, но шесть! Полагаю, вы вели весьма беспорядочный образ жизни.

— Вы правы, я уже далеко не молод.

— Вы и не выглядите молодым, — заметила Элинор.

— Полагаю, титул уже не кажется вам столь заманчивым.

— Все зависит от вас. Вам придется приложить кое-какие усилия, чтобы увлечь и обольстить вашу избранницу. Вы намерены признать своих детей?

— Я не могу этого сделать, не женившись на одной из их матерей.

— И как их много?

— Дорогая леди Элинор, этот разговор не для посторонних ушей. Не будем привлекать внимания. Давайте прогуляемся и поговорим?

Глянув в сторону, она встретила любопытные взгляды леди Фибблсуорт, стоящей рядом с графом Бисселбейтом. Безусловно, встреча Элинор с герцогом Вильерсом вызывает интерес всего Лондона, особенно если принять во внимание слух о том, что он спешно подыскивает себе невесту. Послав в толпу несколько натянутых улыбок, она доверила свою руку герцогу.

— Насколько я понимаю, этих детей вам подарили ваши любовницы, — сказала Элинор.

— О да, — ответил он. — Они от моих четырех любовниц. Вы когда-нибудь видели эти римские бани?

— Они будут открыты для публики только после реставрации, — ответила Элинор. — Плитка находится в плачевном состоянии.

— Надеюсь, вам ведь известно, что герцогский титул позволяет игнорировать правила, написанные для многих? — спросил он, сворачивая на аллею сада, ведущую к баням.

— Мой отец герцог, — ответила Элинор, — и он в высшей степени щепетилен во всем, что касается соблюдения правил. Жизнь высоких особ подчинена правилам и ритуалу.

— Я говорю о тех правилах, которые написаны для простых смертных, — ответил Вильерс.

— И он весьма щепетилен в отношении незаконнорожденных детей, — холодно продолжила Элинор.

— Так и должно быть, я сам с некоторых пор ощущаю свою вину.

Бани были окружены фалангой стражи в униформе, но при приближении герцога Вильерса солдаты сдвинулись, освобождая проход. Элинор с любопытством оглядывалась по сторонам. Когда-то эти античные бани окружала стена, но затем она пала и была заменена живой изгородью сирени, которая теперь не цвела.

Герцог вел ее по земле, усеянной разбитой плиткой. Элинор отняла у него руку и наклонилась, чтобы рассмотреть плитку. Она подняла один из черепков, покрытый синей глазурью с серебряными арабесками.

— Какая прелесть! — воскликнула Элинор.

— Этот превосходный индиго всегда был очень редок и высоко ценился, — откликнулся Вильерс. — Как удачно, что вы заметили этот осколок. Кажется, он здесь единственный. Очень жаль.

Вздохнув, Элинор осторожно опустила его на прежнее место.

— Вы хотите взять его с собой?

— Разумеется, нет. Мы на благотворительном балу в пользу восстановления этих бань, а не разграбления. Насколько мне помнится, король назвал это забытое, долго остававшееся в запустении место национальным достоянием. Неужели вы хотите, чтобы я растаскивала ценнейшую мозаику? — Она ускорила шаг.

Аллея освещалась немногими факелами. Звуки менуэта, наигрываемые оркестром, стихали по мере того, как они удалялись вглубь меж разбитых колонн.

— Сами бани должны скрываться где-то здесь, — произнес Вильерс, снова завладев ее рукой и ведя ее по ветхим мраморным ступенькам к расщелине.

— Я чувствую какое-то восхитительное тепло, — произнесла Элинор, с удовольствием вдыхая влажный воздух, поднимавшийся снизу. — Как это прекрасно! Смотрите, это похоже на пурпурное море.

Внизу, виднелся огромный квадратный бассейн, заставленный большими пуфами по краям. Все пространство воды, до последнего дюйма, было выстлано свежими фиалками. Смешиваясь с теплой водой, они издавали замечательный аромат.

— Я слышал, что Элайджа планирует здесь приватную вечеринку для самых близких друзей, — произнес Вильерс у нее за спиной.

— Элайджа? — переспросила она, обернувшись.

— Герцог Бомон.

— Ах да, разумеется.

— Впрочем, я так и предполагал, что вы не удосужились выучить его имя. Он ведь женат уже несколько лет и не отмечается на ярмарке женихов, — усмехнулся Вильерс.

Элинор бросила на него негодующий взгляд:

— Я не удосужилась затвердить и ваше имя.

— О, это уже совсем напрасная беспечность. Вы нацелены на герцогов, и вас даже не интересует их родословная? Я ожидал от вас большего интереса к моей особе, леди Элинор. И большей практичности. Вы ведь не дебютантка в свете.

«Может быть, он уже зачислил меня в старые девы, как это сделала моя сестра Энн?» — подумала Элинор.

— Мне всего двадцать два, — произнесла она. — Исполнится двадцать три через месяц.

— И до сих пор вы относитесь с такой небрежностью к своему выбору и судьбе?

Она пошла вперед, придерживая пышные юбки, склонилась над водой и схватила несколько фиалок.

Вильерс последовал за ней.

— Знаете, что я вам скажу, леди Элинор? Вы вовсе не стремитесь замуж, вам никто не нужен, в том числе и герцог. Не так ли, леди Элинор?

— Вовсе не так. С чего вы взяли? — спросила она, пряча лицо в фиалки.

— Почему вы не желаете выходить замуж, леди Элинор?

Она поспешно огляделась, как будто их мог кто-то подслушать. Вильерс поднялся на последнюю ступеньку и встал рядом с ней.

— Возможно, вы уже связаны с кем-то прочными узами? — спросил он.

— Нет, совсем напротив.

— Напротив? — Он нахмурил бровь. — Может быть, были связаны? Смею ли я думать, что вы объявили о своем желании выйти за герцога лишь потому, что заранее просчитали низкие шансы на такой брак?

— Вы угадали.

— И все же вы готовы рассмотреть мое возможное предложение? В конце концов, вы не пожелали отвернуться от меня даже после моих шокирующих признаний.

Она нарочно выронила один из цветков и нагнулась за ним, чтобы не встречаться взглядом с герцогом.

— Выйти непременно за герцога. Это была просто глупая выходка, — произнесла она.

— Этим вы хотели отпугнуть других конкурентов, которых могло бы оказаться немало? Вы так высоко подняли планку, чтобы вас все оставили в покое? Я все понял.

— Что — все?

— Как вы сами отметили, я уже не молод и научился немного читать в чужих сердцах и угадывать чужие желания.

— О, — сказала Элинор, которая была в полном смятении оттого направления, которое принял их разговор. Она желала бы уточнить, что он имеет в виду. — Вы сказали, что угадали мои желания?

— Вам не следует сдаваться, леди Элинор, вы не должны пускать под откос свою жизнь только из-за того, что любили когда-то.

— Любила? С чего вы взяли?

— Вы сами совсем недавно признались мне в этом.

— Вы не так меня поняли.

Его глаза, прикрытые тяжелыми веками, казались такими безразличными, его тон был таким небрежным во время их беседы, таким равнодушным... А он оказался таким проницательным.

— Я не цепляюсь за условности, леди Элинор, — произнес он. — Меня не волнуют предрассудки.

Элинор знала, что рано или поздно он спросит, девственница ли она.

— Вы не придерживаетесь условностей. Что ж, это ясно. Об этом свидетельствует ваше многочисленное потомство, — заявила она.

Он лукаво изогнул уголок твердо очерченных губ и был весьма привлекателен в этот момент.

— Вы будете, возможно, удивлены... Мужчины совершают столько глупостей в своей жизни, но не позволят и десятой части того, чем наслаждаются сами, своей избраннице.

Это было правдой. Гидеон — единственный мужчина в ее жизни — был чрезвычайно придирчив ко всему, что касалось ее добродетели. Как истинный пуританин, он считал, что его честь зависит от ее верности.

Вильерс осторожно коснулся ее подбородка и приподнял его, чтобы заглянуть ей в глаза.

— Если вы окажетесь добры к моим детям и займетесь их воспитанием и покровительством в свете, который станет завидовать и будет считать их недостойными тех угодий, которые я намерен выделить им, я готов закрыть глаза на вашу личную жизнь.

— Вы хотите сказать... — начала было Элинор.

— Хочу сказать, что вам придется вытерпеть меня лишь на тот срок, который потребуется, чтобы дать мне еще и законного наследника.

— На самом деле я согласна иметь детей, — потупив взгляд, произнесла Элинор.

Она сказала правду. И при всей толерантности герцога она не собиралась уклоняться от выполнения супружеского обета, если даст его однажды. Гидеон не проявляет к ней ни малейшего интереса. Все эти три года даже не смотрит на нее, когда они случайно встречаются в свете.

Если она принесет супружеский обет у алтаря, она не нарушит его. Тогда те клятвы, которыми они с Гидеоном обменялись наедине, утратят свое значение.

Вильерс между тем снова улыбнулся краешком рта:

Я доволен вашим ответом.

— Довольны?

Он кивнул:

— Как герцог, я нуждаюсь в законном наследнике, хотя не очень хочу иметь еще детей.

— У вас, их и так достаточно, — заметила Элинор.

— По вине собственной небрежности.

— Собственной глупости, — уточнила Элинор.

— И это тоже, — благосклонно согласился Вильерс. — Я буду рад жить с леди, на которую не действует мое обаяние, но которая готова подарить мне законного наследника. Я предоставлю вам свободу, однако потребую соблюдения приличий.

Безусловно, это была самая шокирующая из всех бесед, которые она вела когда-либо. Ее мать увяла бы уже в самом начале.

— Разумеется, свою свободу вы также не намерены ограничивать, — смело предположила она.

— Вы опасаетесь появления новых нахлебников для нашего общего герцогского дома? Можете быть спокойны, я воздержусь от этого. Есть много способов предотвратить зачатие.

Элинор кивнула, ей это было известно.

Он прищурился.

— Вы очень интересная юная леди, Элинор, — произнес он с усмешкой.

— Ответьте, почему вдруг вы решили признать ваших детей? — спросила Элинор.

— Я чуть не умер в прошлом году от раны, полученной на дуэли. — Его голос звучал вяло и безразлично. — Это была дуэль за честь леди, с которой я был помолвлен.

— Вероятно, вы потеряли также и невесту, — предположила Элинор, не вдаваясь в мелодраматические детали.

— Потерял, — ответил он. — Брат герцогини Бомон, граф Гриффин, выиграл дуэль и леди, оставив во мне дыру, после которой я едва выжил.

— И на смертном одре вы дали себе клятву жениться.

Он промолчал.

— Нет, — догадалась Элинор. — Вы тогда дали клятву поднять на ноги собственных брошенных детей.

— Верно, — ответил он. — Беда лишь в том, что я не знал, где все они находятся.

— Вы не просто беспечны, вы еще и немилосердны, — заметила Элинор.

— Я какое-то время платил за них, — буркнул он. — А когда спросил у моего стряпчего их адреса, он вручил мне платежный лист и скрылся с сотнями фунтов.

— Как все это странно.

— Он довольно долго присваивал деньги. — Подхватив горсть фиалок, он зашвырнул их на другой край бассейна. Теперь настала его очередь стыдливо прятать глаза.

— Надеюсь, они не в работном доме?

— Некоторые кое-где и похуже. В работном доме я отыскал моего сына Тобиаса, который вычищал канализацию на дне Темзы.

— Черт побери! — произнесла Элинор.

— Леди изволит браниться? — спросил он насмешливым тоном.

Она проигнорировала насмешку.

— Сколько лет Тобиасу? — спросила она.

— Тринадцать. А недавно я раскопал Вайолет, которой всего шесть, в борделе. Она так мала, что даже вообразить не могла, что ее там ждет. Она, к счастью, осталась нетронутой.

Элинор передернула плечами:

— Ужасно!

— Колину одиннадцать, его определили подмастерьем к ткачу.

— Всего три... а где остальные? И где их матери?

— Видите ли, — мрачно произнес он, — я предложил забрать у них детей, как только они родились. Я думал, что смогу позаботиться о них лучше, чем их беспечные матери. Но меня подвел мой проклятый стряпчий. Одна из них отказалась от моего вмешательства. Так что малышка Женевьева живет со своей матерью в Суррее.

— Значит, с ней все в порядке.

— Да, мой стряпчий прекратил ей платить, но она как-то выкручивалась.

— Зарабатывая прежним легким ремеслом?

— Нет, она переквалифицировалась в прачку, — покачал он головой.

Нотки отчаяния звучали в его голосе, смешанные со стыдом. Элинор не спешила его утешить.

— Итак, Тобиас, Женевьева, Колин и Вайолет. Замечательные имена. А где же еще двое? Почему вы не нашли, не защитили их всех? — Ей хотелось спросить, что он делает на балу при столь чудовищных обстоятельствах?

— Это девочки-близнецы, и я искал их.

— И не нашли?

— Их ищут агенты из полицейского суда с Боу-стрит. Они отыскали кормилицу, которой их передали вначале, но та уверяет, что их у нее забрали. Она говорит, будто бы их передали в сиротский приют. И тут выяснилось, что в Англии целая уйма сиротских домов, и близняшек в них также хватает.

— Но ведь известны их имена, их родственники...

— Мой новый стряпчий Темплтон говорит, что родственникам не сообщают адреса сиротских домов. Не положено. Никто не станет сообщать и отцу, где его дитя, о котором он раньше предпочитал не знать.

Вздохнув, Элинор повернула назад к ступеням.

Вильерс шагал рядом с ней.

— Этим утром мне сообщили, что близняшки примерно их возраста живут в приюте в Кенте, в деревне Севеноукс.

— Леди Лизетт Элис, дочь герцога Гилнера, живет там неподалеку. Она может быть вам полезной, поскольку любит возиться с бедняками, — объяснила Элинор.

— Как это странно, — произнес Вильерс. — Вот уже несколько дней мне хочется навестить герцога Гилнера.

Она не могла не заметить очевидное, такой визит был вполне понятен.

— Лизетт — еще одна герцогская дочь брачного возраста, — произнесла она, — поэтому вы и решили нанести им визит. Из невест герцогского ранга остается, кроме нас с ней, только моя младшая сестра Элизабет, но ей всего четырнадцать. Герцогские рода весьма редки, и когда приходит пора подыскать себе жену, стоит пересмотреть весь «товар». Это не займет много времени, не так ли?

— Но вы одобряете мой визит к герцогу, не так ли? — спросил Вильерс с усмешкой.

Она молча смотрела на него. Он не был красив. Он был полной противоположностью Гидеону, которого она любила всем сердцем. Тот был похож на Купидона, золотые кудри ласкали его стройную шею. С его чутким сердцем и глубокими, серьезными голубыми глазами, он не был похож на остальных мужчин ее круга, в нем действительно было что-то от ангельской породы.

Вильерс был земной породы, с пресыщенными морщинками в углах по-мужски красиво очерченного рта. Он мог свободно рассказывать о своих случайных связях и незаконнорожденных детях. Он был не ангел, но мужчина.

И он не был и не хотел казаться хорошим и примерным.

— Я обожаю Лизетт, — сказала Элинор. — Возможно, она будет вам лучшей женой, чем я.

Ей было совершенно безразлично, что Вильерс решит.

— Я должен оказаться очень удобным в качестве мужа, — заметил Вильерс, стараясь быть убедительным, хотя это и было типично мужское бахвальство. Глядя на герцога Вильерса, никто бы не подумал, что жизнь с ним может быть похожа на сладкий сироп.

— А вдруг вы окажетесь тираном в семейной жизни? — неожиданно для себя самой спросила Элинор. — Ведь это вполне возможно.

— Никогда не пробовал быть тираном, — ответил Вильерс. — До сих пор тиранил только самого себя и совершенно измучен собственными выходками. — Он вдруг решил проявить некоторую галантность: — А вам известно, что ваши глаза, точно такого цвета, как эти прекрасные фиалки? Признайтесь лучше, сколько на вашей совести разбитых сердец?

— Разбитых сердец?

— Разумеется, после, этой вашей провокации с требованием герцогского статуса для кандидатов в женихи.

Элинор заметила, что рука ее терзает фиалки и от них уже остались одни клочки. Она никогда не думала, что люди могут страдать, чувствовать себя униженными ее гордыней. Она одевалась, в унылые тона и не следила за модой, надеясь, что явится тот, кто сможет разглядеть ее за всем этим камуфляжем. Ее не интересовали мужчины которые, подобно мотылькам, слетаются на яркие цвета, и она боялась ошибиться. Но как же он мог явиться, тот, самый нужный, если она сама возвела неприступный барьер в виде герцогского титула? Пора заканчивать поиски. Может быть, это и хорошо, что не надо учиться открывать грудь и флиртовать, как требует Энн?

— У вас красивые дети? — спросила Элинор.

Вильерс растерянно моргнул.

— Затрудняюсь ответить.

— Вы так и не пояснили, эти трое хотя бы теперь с вами?

— Да.

— Вы уделяете им внимание? Полагаю, что переселение из борделя в герцогский дом могло вызвать некоторое потрясение в детской психике.

— Ваш папа часто навещал вас в вашей детской?

— Разумеется, он заходил к нам. Хотя чаще всего нас выводили к нему в гостиную.

— Я еще не привык к ним, — ответил Вильерс. — Мой дворецкий позаботился о том, чтобы нанять им несколько нянек. С ними все в порядке.

Элинор вовсе не понравился такой казенный подход к несчастным, отданным в руки лакеев, которые, как известно, еще более чем господа, жестоки в отношении бастардов. Конечно, это не ее дело, но...

— Я уже два года собираюсь навестить Лизетт, — неожиданно для себя произнесла она.

Он кивнул:

— Возможно, мы встретимся с вами в Севеноуксе?

Элинор вложила кончики пальцев в его протянутую ладонь.

— Я еще должна спросить об, этом мою мать, ваша светлость. Возможно, у нее не окажется времени, чтобы сопроводить меня.

Он глянул на нее с улыбкой. Он не сомневался в том, что герцогиня-мать отменит все свои прежние обязательства ради устройства брака своей дочки с Вильерсом.

— Само собой, — ответил он.

— Вряд ли она очень обрадуется, услышав о вашей большой семье, — заметила Элинор.

— В таком случае мне особенно приятно, что вы так спокойно выслушали мои признания и готовы примириться с существованием лишних ртов. Мне кажется, леди Элинор, вы не похожи на остальных членов вашей семьи, — сказал Вильерс. — Ни на мать, ни на отца.

— Да, у меня несколько другой темперамент, — согласилась Элинор. — А вы похожи на своих родителей?

— Их уже нет в живых. Я едва знал моего отца и могу очень мало сказать о моей матери. — Было что-то такое в его тоне, что препятствовало дальнейшим расспросам.

— А где находится ваше фамильное поместье? — спросила Элинор.

Он смерил ее взглядом:

— Так вы действительно не удосужились ничего разузнать обо мне?

— А зачем?

— Нас, герцогов, слишком мало, и все мы общаемся между собой. Тут не надо прилагать особых усилий. Ваш брат, например, в приятельских отношениях с герцогом Эстли.

— Я знаю. — Элинор стала подниматься по ступеням.

— Полагаю, вы знаете Эстли?

— Скорее его знает мой брат, как вы сами сказали, — ответила она. — Когда-то он проводил с нами уйму времени... Но теперь он женат... Мы видимся не часто. Сейчас я должна найти мою мать. Полагаю, она где-то возле столов с оранжадом.

— Сначала вам следует подправить свою прическу, — заметил Вильерс. Он слегка потянул один локон.

— Он похож на сельский слизень, — поморщилась Элинор, вытащив из прически еще один такой же.

— Интересно, чем это сельский слизень может отличаться от городского? — спросил Вильерс.

— Городской слизень должен быть хорошо напудрен. — Заметив усмешку в его глазах, она зашвырнула оба локона в кусты сирени.

— Вы позволите мне сопроводить вас к вашей матери? — спросил он.

Если он сопроводит ее, это будет означать их помолвку. Слухи о ней распространятся по всему Лондону.

— Не стоит, — произнесла она. — Я еще должна обдумать все, что вы мне сказали, ваша светлость. Если я решу продолжить наше знакомство, то нанесу визит в Кент.

— Вы очень необычная леди, — медленно произнес Вильерс.

— Ошибаетесь, я самая обычная и даже зануда во многих вопросах. Особенно когда речь заходит о моей чести.

— Вы не знаете, как это необычно для меня, герцога, говорить с прекрасной юной леди, которая так холодна и рассудительна.

— Прошу извинить меня, если я снова чем-то задела вас, — ответила Элинор. — С самого начала я употребила недостойное сравнение с комнатной собачкой, а теперь не проявляю должного энтузиазма в отношении вашей персоны.

В его глазах играла улыбка, хотя губы были плотно сжаты.

— Значит ли это извинение, что вы намерены исправиться и дать мне какой-то стимул для ухаживания?

— Думаю, наши с вами чувства примерно одинаковы, — ответила Элинор. — Мы оба чувствуем интерес друг к другу, но понимаем, что осторожность не помешает.

— Я вижу, к нам приближается целая компания, — заметил Вильерс, отходя в тень. — Если вы не желаете быть замеченной наедине со мной, то вам лучше удалиться.

Отвернувшись, она продолжила свой подъем.

— Я появлюсь в Севеноуксе через пару дней, леди Элинор, — сказал он ей вслед. — И буду весьма огорчен, если не найду вас там, — добавил он.

— Доброго вечера, ваша светлость, — произнесла Элинор, присев в прощальном реверансе.

— Леопольд, — сказал Вильерс.

— Что вы сказали?

— Мое имя Леопольд, — повторил Вильерс и исчез среди разбитых мраморных колонн.

Глава 3

Леди Элинор не задумывалась, для каких забав были насыпаны фиалки и подогрета вода в бассейне. Но герцогу Вильерсу это было известно. По окончании официальной части герцог Элайджа собирался искупать в душистой воде свою жену — прекрасную Джемму. И слегка порезвиться там вместе с ней.

Вильерс спокойно усмехался, думая об этом. После нескольких месяцев, когда он волочился за ней, словно глупый телок, он больше не ревновал.

Какое же это было наслаждение, просто думать о ней без острых приступов ревности!

Теперь он желал леди Элинор, дочь герцога Монтегю. Она была полной противоположностью Джеммы — высокой, стройной и величественной, с патрицианской кровью, которая питала ее красоту, сказывалась в каждом ее движении. Джемма была красива, умна и одеяния ее были безупречны.

А Элинор? Она оказалась вовсе не такой гордячкой, как он ожидал. Ее наряд был тошнотворным, не говоря уже о прическе. Но она этого ничуть не стеснялась, судя по тому; как непринужденно забросила расплавившиеся фальшивые кудри в кусты.

Джемма казалась выше и стройнее, но Элинор — гибче. Ее свежие чувственные губы были розовыми, как у какой-нибудь танцовщицы, но без макияжа. Он мог поклясться, что на ее губах не было следов помады, но они были темнорозовыми. Разве такое возможно в природе?

Людям присуще подбирать одежду в соответствии с собственным стилем и духом. Дама с классическим профилем, скорее всего, будет и одета строго. К нему самому не совсем применимо это правило. Несмотря на свой грубый, широкий и некрасивый профиль, он любит и позволяет себе носить роскошную одежду с золотыми позументами и камнями. У Элинор, напротив, убогий наряд прикрывает гибкий стан с тончайшей талией. Из накладных кудрей кричат яркие губы, похожие на экзотический цветок. Она задевает, она с перчинкой... Она мечтательная и волшебная. И вдруг импульсивная, как девчонка, которой наскучила игра в шахматы. И вот она уже отшвыривает доску и карабкается на колени к мужчине... Невинная и испорченная одновременно.

Но с чего он это взял? Судя по всему, она вовсе не собирается плюхаться к нему на колени. Ей по нраву совсем другой. Он обещал, что будет смотреть на это сквозь пальцы. Но, по правде говоря, ему вовсе не хочется, чтобы жена ему изменяла.

Отойдя от холодного мрамора, он вдруг решил, что ему пора домой. Надо спланировать свою поездку в Севеноукс. Он бы уже давно был там, но сыщик с Боу-стрит прислал ему адрес приюта лишь этим утром. После третьей неудачи он надеялся, что в этот раз встретит именно тех, кого искал.

— Вильерс!

Оглянувшись, он узнал Луизу, леди Невилл, махавшую ему рукой. Рядом с ней была его бывшая невеста Роберта, а ныне графиня Гриффин. Их взаимное увлечение и вся помолвка были нелепой ошибкой. Слава Богу, что все закончилось разрывом. Оба не испытывают ни малейшего сожаления и при встрече охотно обмениваются парой дежурных светских фраз.

— Вильерс! — воскликнула Роберта и протянула ему руку, когда он приблизился. — Я так рада видеть тебя в добром здравии, ты был таким исхудавшим в прошлый раз.

Леди Невилл одарила его похотливой улыбкой, сопроводив ее оценивающим взглядом с головы до пят.

— Роберта, дорогая, — произнесла она. — Этот джентльмен вовсе не кажется немощным. Я бы не сказала, что его камзол подбит одним ветерком. — Взгляд ее задержался на его гульфике.

Луиза была облачена в тогу, задрапированную слишком низко на груди. Она, конечно, была без корсета, и ее выступающие прелести свободно колыхались под тканью.

— Мы с Робертой, — продолжила она, — развлекаемся здесь тем, что сравниваем мужчин с разными овощами и фруктами.

— Луиза считает, что мистер Альберт Визи похож на стебель спаржи, — хихикнула Роберта.

Вильерс удивленно приподнял бровь:

— Глядя на его талию, я бы скорее решил, что он похож на дыню.

— Верьте мне, он — настоящая спаржа, — сказала Луиза. — Такая экзотическая разновидность — белая спаржа. — Глаза ее злобно сверкнули. — Бледная, длинная, переваренная... Очень вялая.

— Хм-м, Луиза, — решила вмешаться Роберта, — ты заставишь Вильерса покраснеть. Да, а с чем ты сравнила бы герцога?

Обе бесцеремонно уставились на него.

— Боюсь, что мой «овощ» вам неизвестен, как это для вас ни грустно, милые леди, — парировал он.

— Может быть, вы согласитесь описать его нам? — попросила Луиза, усмехаясь и подмигивая.

Роберта рассмеялась и решила сменить тему. Но он вдруг почувствовал себя несчастным от их насмешек, которые свидетельствовали об их пониженном интересе к нему. И с каких это пор леди — он думал именно о достойных леди, а не о шлюхах, — перестали принимать его всерьез? Где та страсть, которую он вызывал в них когда-то? Только что он расстался с Элинор, и она не проявила никаких эмоций. Дала ему отставку, пусть не навсегда, а на время. Хотя она уже сегодня могла бы считаться помолвленной с герцогом.

По правде говоря, его нельзя было назвать красавцем. Что может быть прекрасного в его унылых морщинках у рта и тяжелых скулах? Но титул в сочетании с властным видом обеспечивал ему одну победу над леди за другой.

— Ваша светлость, — похлопала его веером по плечу леди Невилл. Ее похотливые ужимки и заигрывания были вызваны не его брутальным обаянием и не его титулом. Дело было совсем в другом. Бедняжка! Ее супругу недоставало мужской силы. — Я слышала, что вы подыскиваете себе жену. Это правда?

— Не перестаю удивляться тривиальности бесед в высшем обществе, — заявил Вильерс.

— Благодарю вас за предупреждение. Теперь у меня есть время, чтобы отрепетировать свои соболезнования, когда вы, наконец, определитесь с выбором. — Сказала Роберта, подмигивая.

— Признаться, я удивлена, — произнесла леди Невилл. — Я думала, что после того, как Роберта дала вам отставку, вы уже не захотите совать голову в эту церковную мышеловку.

— Вильерс мужчина, — изрекла Роберта, — и ему надо, чтобы о нем кто-то заботился. Но я слышана, что он согласен только на герцогскую дочку. Я была вновь польщена его предложением, как в прошлый сезон. Ведь я не имею такого звонкого титула.

— Я только что был представлен леди Элинор, дочери герцога Монтегю, и имел с ней продолжительную беседу. Кроме того, я собираюсь в Кент на этой неделе, — объявил Вильерс.

— Леди Элинор — это прекрасный выбор, но леди Лизетт... ведь она... — Луиза запнулась, и он решил, что ей просто недостает сведений о дочери герцога Гилмора.

— И еще я намерен разыскать двух своих внебрачных детей в Кенте и доставить их под свою крышу. Всего их у меня наберется шестеро. — Он знал, что не стоит этого говорить лишь ради того, чтобы насладиться зрелищем отвисшей челюсти у изумленной леди Невилл. И все-таки он это сказал. Это было что-то вроде разминки перед десантом всего его внебрачного выводка в свет.

— Бог в помощь! — сказала Роберта и глазом не моргнув. Ей самой приходилось воспитывать внебрачного сына Гриффина. — Похоже, ты решил совместить приятное с полезным в этой поездке. Ты высматриваешь невест, как мой Деймон — породистых лошадок. Выбирая меня, ты действовал с той же железной логикой?

— Тогда я действовал согласно импульсу и влечению, — сказал Вильерс.

Роберта самодовольно усмехнулась в ответ.

— Я никогда не видела леди Лизетт, — начала она, — но кое-что слышала о ней... — Она вдруг запнулась, поскольку Луиза поспешно прикрыла ее рот веером.

— Полагаю, слухи о слабоумии леди Лизетт сильно преувеличены, — сказала Луиза. — В конце концов, под это определение можно подвести пол Лондона.

Весьма тонкое замечание, отметил про себя Вильерс. Однако умственное состояние этой леди под большим вопросом.

— Возможно, по этой причине она до сих пор не представлена ко двору? — решился спросить он. — Насколько мне известно, она до сих пор даже не появлялась в Лондоне.

— Не всякий жаждет непременно узреть королеву, — сказала Роберта. — Многие считают эту процедуру напрасной тратой времени.

Что ж, он немало узнал сегодня. Похоже, встреча с Лизетт — это действительно пустое. Если она сама не желает быть представленной ко двору, то как она сможет представить его детей? Ему нужна обаятельная светская жена, ловкая и решительная.

К ним приближался граф Гриффин. Заметив Вильерса, он наградил его бесцеремонной усмешкой:

— Ах, это вы, мой любимый дуэльный партнер!

— И только потому, что вам удалось проделать во мне дыру, — ответил Вильерс.

Гриффин рассмеялся, целуя жену в ушко.

— Представляешь, дорогой, — сказала ему Роберта, — у этого Вильерса шесть внебрачных детей. Он уже отправился в Кент за ними. А вы уверены в своем решении, Вильерс? У нас всего один, и за ним смотрят две няньки. Я твердо уверена, что еще один поставит на голову весь дом. Этим утром Тедди подстриг усы кошке. Я бы посоветовала вам отдать детей в католический монастырь и забрать лет через десять.

— У него их шестеро? — воскликнул Гриффин. Он выглядел излишне шокированным, если принять во внимание, что у него самого подрастает внебрачный сын. — А почему все они в Кенте? Что они там делают?

— В Кенте только двое, остальные под моей крышей, — сказал Вильерс.

— А вы уверены, что вам удастся уговорить их мать отдать их вам? — спросила Роберта. — Я стала матерью Тедди около года назад и готова проткнуть вас кинжалом, если вы захотите разъединить меня с ним.

Луиза, успев оправиться от шока, поспешила вмешаться в разговор:

— Ах, одинокие матери — это такая интригующая тема. Лорд Гриффин, вы хотя бы представляете себе, как всем нам интересно знать, кто приходится матерью вашему дорогому сыну?

— А зачем вам это? — спросил Гриффин. — Может быть, вам лучше переключиться на Вильерса? У меня всего один сын и одна внебрачная связь, а у Вильерса их было несколько. Вам гораздо интереснее поговорить с ним.

— Согласна, — сказала Луиза. — Все знают о плачевном состоянии леди Кэролайн. Скажите, Вильерс, это ее дитя, случайно, не от вас?

— Я нахожу беседу в таком тоне оскорбительной, — заявил Вильерс.

Луиза с досады хлопнула веером.

— Не все верят версии об отце, которую леди Кэролайн предложила свету... — Она помедлила, глядя на Вильерса, но он промолчал, и Луиза помчалась дальше: — Итак, мать одного из его отпрысков нам известна, остается узнать, как обстоит дело с остальными пятью...

— И вас это не утомит? — спросил Гриффин.

— Лорд Гриффин, всем известно, что вы имели связь с благородной леди. Нет никого дотошнее английских кумушек с носом по ветру, вынюхивающих жареные факты и раздувающих пламя скандала. Но может быть, вы желаете раскрыться до конца и назвать имя...

— Наш Тедди не проявляет интереса к этому, а ведь он единственный, кому полагалось бы это знать, — произнес Гриффин.

— Даже я этого не знаю, — сказала Роберта. — Деймон обещал открыть мне эту тайну в первую брачную ночь, но не сдержал обещания.

— Как же так? — усмехнулась леди Невилл. — Ведь вы с ним теперь одна душа и одно тело. — Этим замечанием и всем своим повышенным интересом, она невольно выдавала пустоту собственного брака, не согретого детьми.

— Мне нет нужды выискивать мать Тедди, — заявила Роберта, прильнув к мужу. — Тогда бы она стояла у меня перед глазами, а теперь я не думаю о ней. Тедди только мой сын.

Деймон довольно улыбался, глядя на Роберту, и казался таким влюбленным дураком мужем, что Вильерса буквально тошнило от этой семейной идиллии.

Заметив его реакцию, Луиза рассмеялась.

— Вы планируете свой брак, ваша светлость, но явно не собираетесь строить его на любви, — заметила она.

— Чтобы заключить брак, нужна известная доля отваги, и у меня она имеется. А чтобы влюбиться, нужна только глупость. Надеюсь, у меня все же есть хоть малая толика разума.

— Бог накажет вас за эти слова, — заявила Роберта. — Вы, несомненно, скоро влюбитесь и будете страдать.

Вильерс ушел, одолеваемый мыслями о своей женитьбе. Он не находил ничего более отвратительного, чем настоящий союз с влюбленными друг в друга мужем и женой. Неужели он падет так низко, что будет с обожанием смотреть на свою жену, так же как Гриффин?

Союз, построенный на взаимном понимании и практичной основе, без дурацкого обожания, выглядит намного пристойнее.

То, что леди Элинор влюблена в кого-то еще, казалось ему только плюсом. Вежливый холодок между супругами обеспечивает мир в семье.

Он вполне может остановить свой выбор на ней и сделает это, если она не против и появится у Гилнеров, как они договаривались.

Если нет, ему придется связать себя узами брака с леди, которую считают слабоумной, что тоже имеет свои преимущества.

Глава 4

Элинор нашла свою мать в павильоне с угощениями, в окружении ее ближайших друзей. Увидев старшую дочь, герцогиня приподнялась с кресла, стряхивая с колен возившихся котят.

— Итак, знакомство состоялось? — спросила она.

— Вполне возможно, что Вильерс сделает мне официальное предложение, — сказала Элинор. — Он дал мне это ясно понять.

— Замечательно! — воскликнула герцогиня. — Ты принесла добрую весть. — Она снова опустилась в кресло. — Тебя, конечно, удивят мои слова, но я уже начала думать, что ты у меня совсем глупенькая.

Элинор хотела резко ответить, но сдержалась.

— Все эти последние годы я думала, что ты у меня глупенькая, — не замечая ее реакции, продолжила герцогиня. — И вот теперь, наконец, ты выходишь за герцога, как намеревалась. Ты вовремя образумилась.

— Еще нет, — произнесла Элинор.

— Это я была не права, — заявила герцогиня. — Мне и в голову не приходило, что у тебя есть шанс заполучить Вильерса. Ради всего святого, дитя, тебе хотя бы известно, что он один из самых богатых людей королевства?

Пока он еще не поделил все между своими внебрачными детьми, подумала Элинор.

— У него тоже завышенные требования — жениться только на особе своего ранга. Все уже поговаривали, что ему пора расширить круг своих поисков до маркиз... Но я настояла, чтобы ты была представлена ему. Я так рада, так благодарна тебе, дочь моя!

— За что же? — спросила Элинор, усаживаясь рядом с матерью.

— За то, что ты не упустила его, разумеется. Когда я думаю обо всех этих женихах, которые проплыли мимо тебя за четыре сезона, мне просто дурно становится. Сгубив свой первый румянец, ты продолжала, как ни в чем не бывало посмеиваться над джентльменами. Мне было так страшно, я так боялась за тебя, Элинор, хотя виду не подавала, как и положено матери. Но я так боялась за тебя.

Элинор улыбнулась при мысли, что ее мать способна быть сдержанной, скрывать свои эмоции.

— Для меня была невыносима мысль, — продолжила герцогиня, — что я, признанная первая красавица, произвела на свет такую бессердечную кривляку, какой была ты, моя дочь.

Элинор расплылась в улыбке.

— Хвала небу, в этот сезон ты — единственная герцогская дочь брачного возраста. Я наконец-то могу написать твоему отцу и брату, чтобы они поскорее возвращались из этой ужасной России на твою свадьбу. Завтра утром закажем тебе свадебное платье. Потом надо...

— Вильерс еще планирует нанести визит в Кент, — небрежно заметила Элинор.

Мать мгновенно нахмурилась:

— В Кент? Но зачем? Почему? Нет, ни за что! Неужели...

— Да, Лизетт, — кивнула Элинор.

— Но она же сумасшедшая! Мне жаль ее, но она безумна, как мартовский заяц! — воскликнула герцогиня. — Настоящая чокнутая, лунатичка, все так считают, не одна я.

— Но ее нельзя причислить к полностью сумасшедшим, — запротестовала Элинор, — она всего лишь...

— Она больная! — заявила герцогиня. — Он проездит впустую. — Но затем она вновь нахмурилась, — Хотя она и чертовски хорошенькая!

— Она красавица, — сказала Элинор. — У нее небесно-голубые глаза.

— Но ее надо запереть в сумасшедший дом! — воскликнула мать. — Люди никогда не умеют поступать правильно, они умеют лишь ухудшать свое положение, а не улучшать. Взять хоть твоего дядю Гарри. Мы должны были быть в восторге от того, что он вообразил себя генералом? Теперь у него еще и почище мания — он русский князь. Твоей тете Маргерит очень неловко с ним. Он требует, чтобы она одевалась в меха и каталась в санях.

— Но Лизетт сейчас поправляется, она шлет мне такие чудесные письма.

— Итак, Вильерс планирует навестить Ноул-Хаус, верно?

— Да, но я сказала ему, что тоже собираюсь нанести визит Лизетт.

Ее мать обрадовалась:

— Дитя, это твой первый умный поступок за последние четыре года! Мы отправляемся завтра, самое позднее — послезавтра. Не знаю, дома ли сам герцог Гилнер, впрочем, это не так уж важно. Я утратила контакт с леди Маргерит; в последние годы, еще с тех пор, когда скончалась Беатрис, мать Лизетт. Бедняжка, всего одна дочь, и та без ума!

— Состояние Лизетт заметно улучшилось, — не уступала Элинор.

— Вздор! — воскликнула герцогиня. — Она хорошенькая, не отрицаю. Но твоей Лизетт никогда не быть герцогиней. Если Вильерс хочет убедиться в ее безумии, пусть он это сделает. А мы будем рядом, чтобы понаблюдать за ним.

Но тут стало происходить нечто непредвиденное. Элинор ненавидела события, которых не могла предугадать. Это так же противно, как светопреставление, необъявленное хотя бы за пять минут.

Тогда, перед восемнадцатым днем рождения Гидеона, у нее было странное предчувствие. Она помнит присланную им карточку с объявлением формального визита... Прежде он никогда не поступал так, терпеть не мог формальности.

Теперь она чувствует его отчуждение, как никогда, — он женат. Ну и прекрасно, все уже позади, она собирается под венец с герцогом Вильерсом. Зачем же он вновь появляется перед ней в этот момент?

Похоже, только ее мать обрадовалась появлению Гидеона.

— Герцог! — возликовала она, вскочив.

Элинор было решила, что где-то рядом и Вильерс, но герцог был только один — Гидеон Эстли, который последнее время избегал встречи с ней.

Это благодаря душевной щедрости и наивной привязчивости герцогини друг ее маленького сына, такой же мальчуган, но оставшийся без матери, был сердечно принят семьей Элинор. Он проводил с ними все каникулы. Она подрастала рядом с ним, носилась с ним летом по окрестностям, словно он был ее вторым братом. Так было, пока в один прекрасный день они не посмотрели по-взрослому в глаза друг другу... Но потом он вдруг покинул ее.

И вот теперь он направляется к ним — стройный и прекрасный, как всегда. В детстве он был хлипковат, но постепенно стал обрастать мускулами. Она вспомнила о том, как нежен был первый пушок, покрывавший его грудь. Но что об этом вспоминать? Ведь он женат.

— А где же ваша прелестная жена? — донесся до нее голос герцогини. — Или она неважно себя чувствует, поскольку находится в интересном положении?

— Она слишком утомлена, чтобы покинуть свою комнату даже ради этого прекрасного вечера, — спокойно ответил Гидеон. Он вежливо кивнул Элинор и поцеловал руку герцогине.

Элинор протянула ему руку, и он приложился губами к ее перчатке. Она рискнула предположить, что он сделал это несколько нежнее, чем нужно. Но тут же решила, что ей показалось.

С тех пор как Гидеон узнал о воле отца в завещании, о том, что он должен жениться на дочери его старинного друга — Аде, он уже не позволял себе никаких интимностей с Элинор.

— О, у нас есть такие волнующие новости для вас! — воскликнула мать Элинор.

— Мама! — запротестовала дочь.

— Успокойся, Элинор, ведь герцог Гидеон все равно что член нашей семьи. — И она снова обратилась к нему: — Знаете, наша Элинор наконец-то сделала свой выбор. Привередничала на ярмарке женихов четыре года, кто только к ней не сватался! Но теперь успокоилась.

Гидеон ответил вежливой холодной улыбкой, но боль в глубине его глаз не укрылась от Элинор. Это навело ее на некоторые размышления, и она вдруг почувствовала себя лучше.

— Кажется, я должен вас поздравить, леди Элинор, — произнес он.

Растерянная улыбка блуждала на ее губах. Ей хотелось крикнуть, что она будет ждать его до конца жизни, но она сказала:

— Благодарю вас, ваша светлость.

— Вам, конечно, известно, что герцог Вильерс ищет себе жену? — продолжила ее мать.

— До меня доходили слухи об этом, но я никак не ожидал, что леди Элинор рассматривает его как будущего супруга.

Чувство радости в ней все нарастало. Наконец-то она может заглянуть ему в глаза и увидеть в них былое непогашенное пламя. Это приносило ей удовлетворение после стольких обид. Если бы он только попытался понять, что она чувствовала, видя его стоящим у алтаря рядом с Адой!

— Да, это будет герцог Вильерс, — подтвердила она с довольной улыбкой. — Убеждена, что мы будем прекрасной парой. Моя шахматная партия закончена. Помнишь, как я выигрывала, когда мы играли в шахматы?

— Вы знаете, как любит наша Элинор дурачиться! — сказала ее мать, смеясь. — Несколько лет назад она объявила, что выйдет замуж только за герцога. И вот теперь ее желание может осуществиться. Для Вас это неожиданность? Я уже начинаю волноваться...

— Вам нет нужды волноваться, ваша дочь сделала достойный выбор.

— Я хотела выйти замуж только за герцога и поставила известное ограничение для других. Возможно, я поступила неправильно. Я могла бы уже несколько лет наслаждаться положением замужней леди.

— Жизнь порой вынуждает принять то или иное решение, — сказал Гидеон. — Иногда люди совершают то, чего не хотят.

Ее ликование возрастало по мере его раздражения. Она видела, как расправляются его плечи и как твердеют скулы. Накалился даже воздух вокруг них.

— Да, это почти как со мной, — сказала она. — Герцог явился в тот момент, когда я уже совсем было решила расстаться со своими детскими мечтами о герцоге.

«Попробуй отгадать, о ком это я говорю, о Вильерсе или о тебе», — подумала она.

— Так это было ребячеством?

— Да. Знаете, как это бывает в юности? Леди верит, что некий джентльмен готов пожертвовать всем ради нее... Волшебные сказки. Я решила избавиться от всех этих романтических бредней.

— Перестань говорить загадками, — одернула ее мать. — Я отлично помню, как вы оба любили их в детстве. И вот стоило вам снова раз сойтись, как вы начинаете болтать на своем языке. Довольно ребячеств. Вы уже взрослые.

— Я слышал, что герцогу Вильерсу очень не повезло на одной дуэли в прошлом сезоне, — процедил Гидеон сквозь зубы.

Она знала, Гидеон не одобряет дуэли, что неудивительно — на дуэли погиб его отец, когда они с Элинор были еще детьми. Чего бы это ему ни стоило, он докажет обществу, как они глупы.

Дуэль должна была заставить его презирать Вильерса. Ну и прекрасно, она все равно выйдет за этого падшего ангела с глазами как две темные бездны. Дав брачный обету алтаря, она никогда больше не вспомнит о Гидеоне.

— Вы сказали, что ваша Ада утомлена, — решила переменить тему разговора герцогиня. — Она, видимо, в интересном положении? Простите мне мои расспросы, но я буквально обожаю ее. Она такая хрупкая. Я прикажу моему повару приготовить специально для нее зеленый суп из латука.

Гидеон попробовал возразить, но не успел.

— Видимо, у нее начались приступы тошноты, — продолжила герцогиня. — Когда я вынашивала моего первенца, меня прямо-таки выворачивало наизнанку. Я по два дня не покидала спальню и буквально питалась зеленым супом. Завтра я непременно пришлю вам его. Нет, лучше пришлю вам моего повара.

— Ваша светлость, — сказал Гидеон, — Ада вовсе не беременна. У нее больные легкие.

— О!

Элинор знала, что надо быть снисходительной к хрупкой маленькой Аде, которая почти все время лежала в постели либо на кушетке, то и дело покашливая. Но она не находила в себе места для жалости. Отец Ады связал ее с Гидеоном контрактом, когда тому было всего восемь лет. Ада владела тем, кем Элинор желала больше всех на свете.

— Пожалуйста, присядьте рядом и расскажите мне подробнее о ее состоянии, — попросила герцогиня, похлопывая Гидеона по руке. — Ах, Ада, бедный ангел! Возможно, она снова схватила простуду?

Обиднее всего было то, что Ада относилась к Гидеону равнодушно. Это было так несправедливо, что он достался именно ей! Элинор заметила это во время своих формальных визитов к ним вместе с материю.

Будь Элинор его женой, она бы не лежала на кушетке в гостиной, когда Гидеон возвращался домой, а бежала бы ему навстречу.

Ада же всего лишь милостиво протягивала ему руку для поцелуя, когда он входил.

— Ее кашель усилился в последние недели, — ответил Гидеон. — Она так страдает.

Было заметно, что он тоже страдает, глядя на нее. Что ж, из него получился порядочный, верный муж. Возможно, хорошо, что она, Элинор, не с ним. Она не могла бы проявлять постоянно такую выдержку и правильность, какую демонстрирует он. Он оказался таким безропотно покорным воле отца! Наверное, она должна была бороться за него — пробраться ночью на его балкон и тайно бежать с ним, не думая о последствиях.

Она пошла бы на край света с этим златокудрым прекрасным ангелом. Впрочем, хватит, надо гнать прочь эти мысли. Она должна выйти замуж, обзавестись семьей и детьми. Должна выбросить Гидеона из головы.

Внезапно она услышала оживленные голоса и вскоре почувствовала, что кто-то стоит рядом с ней.

— Ваша светлость, — произнес Вильерс, склоняясь перед герцогиней. — И вы, Эстли, — поприветствовал он Гидеона.

Герцогиня протянула ему руку для поцелуя, делая вид, будто в этом новом явлении нет ничего особенного. Между тем все взоры в павильоне были прикованы к этой паре.

— Насколько я поняла, ваша светлость, нам с вами предстоит приятная прогулка по сельской местности. — Герцогиня расплылась в улыбке. — Не уверена, что у меня есть время для таких удовольствий, но я не могу не порадовать мою дочь.

— Лондон так скучен в конце сезона, — произнес Вильерс. — Пора отдохнуть от общества. Мне известно, сколько у вас друзей и обожателей, но иногда хочется оторваться от всех.

Элинор знала, что для матери нет ничего дороже вздохов восторженной толпы. Однако герцогиня вновь улыбнулась и даже слегка покраснела.

— Вы планируете поездку в деревню, герцог? — спросил Гидеон.

— У меня есть дело в Кенте, — ответил Вильерс.

Элинор задержала дыхание, Опасаясь, что он в своей непринужденной манере разовьет тему о внебрачных детях. Она надеялась отложить эту новость на самый последний момент. Возможно, после того как герцогиня выпьет пару порций бренди. Но Вильерс не сказал ничего лишнего. Элинор украдкой бросила взгляд на Гидеона.

— Вы, разумеется, слишком заняты и останетесь в палате лордов, — заметил Вильерс. — Какая жалость. Природа так прекрасна в это время года. Все эти муравьи и кузнечики... — Что-то вроде презрения отразилось на его лице.

— Вы совершенно правы, — равнодушно ответил Гидеон.

— Как жаль, что вы пренебрегаете вашим креслом в палате, Вильерс, — сказала мать Элинор.

— Не понимаю, почему я должен просиживать в палате? Мне совершенно неинтересно, что там происходит, — ответил Вильерс.

— Дать такое точное описание мог лишь тот, кто управляет делами в сельской местности, а не в королевском парламенте, — поддел его Гидеон.

— Чепуха. От фермера мало что зависит, — спокойно отозвался Вильерс, — его бизнес направляют король и рынок. И уверяю вас, Эстли, у рынка часто оказывается козырная карта, которая бьет короля.

— Рынок не решает главных проблем, — возразил Гидеон. — Что скажете о работорговле? Этот этический нонсенс стоит в парламенте в каждой повестке дня.

— Работорговлей правит сугубая выгода, деньги. Это зло надо вырубать под корень. Объявите работорговлю вне закона, и ей придет конец. Но вы продолжаете лоббировать ее, отделываясь мягкими полумерами.

— Это замечательно! — воскликнула мать Элинор. — Вы оба играете в одни и те же ворота!

— Как сказать, — начал Вильерс, скользнув глазами по Элинор, которая мгновенно поняла, что он обо всем догадался. Теперь он знает, что тот, кто, возможно, сгубил ее девственность, стоит сейчас перед ним.

— Не думаю, что мы играем в одни и те же ворота, — заявил Гидеон.

— Я верю вам, именно поэтому мои намерения чисты и благородны, — усмехнувшись, сказал Вильерс.

Гидеон задержал дыхание, отравленная стрела угодила точно в цель. Именно так и должно было случиться. Но даже Элинор не все поняла. Мать продолжала улыбаться.

— Это романтическое чувство должно быть совершенно внове для вас, — парировал Гидеон, видимо, располагавший слухами о беспорядочной жизни Вильерса.

Оба джентльмена были высокого роста, но Вильерс более крепкого телосложения. Он не ответил ни слова, но, судя по его виду, был разъярен. И это сразу почувствовала мать Элинор.

— Боже, взгляните, как нелепо сидит парик на мистере Бардслее, он сбит на сторону! — вскричала она, чтобы предотвратить скандал.

Вильерс с презрением отвернулся от Гидеона и улыбнулся Элинор.

О, эта улыбка! Она одна могла бы выманить уплывающую прочь Клеопатру из ее золотой гондолы, могла бы заставить Вирсавию выйти из купели во всей ее нагой красе.

Это была улыбка мужчины, пренебрегавшего честью и добродетелью, но весьма сведущего, разбиравшегося во многих и, других вещах...

— Я знаю, что вы желаете избежать шквала сплетен, — обратился Вильерс к Элинор, взяв ее за руку. — Сначала я подумал быть подальше от вас, но, найдя вас здесь, уже не мог сопротивляться желанию снова оказаться рядом...

Он вдруг медленно стянул перчатку с ее руки. Это было весьма неожиданно, скандально! Она услышала громкий вздох неодобрения, сорвавшийся с уст ее матери. Но Вильерс, преспокойно стянув перчатку, поднес кончики ее пальцев к губам, что выглядело очень интимно. Этот поцелуй был совершенно противоположен ровному и бесстрастному касанию губ Гидеона. Спектакль затянулся настолько, что любой в павильоне мог им налюбоваться.

В глазах Элинор весь мир заиграл, замигал огнями и перевернулся. Все изменилось в один момент. Когда ее взгляд вновь сфокусировался, она увидела перед собой густые ресницы и твердые мужские скулы. Увидела Вильерса во всей его красе, с черными не напудренными волосами и сильным мускулистым телом.

Элинор бросило в жар. Герцог Вильерс славился своим холодным пренебрежительным взглядом. Он смотрел свысока на этот мир, покорявшийся его звонкому титулу. Но когда в глазах его вспыхивала страсть, редкая леди могла перед ним устоять.

Элинор к ним не принадлежала. Поэтому отдалась Гидеону и потеряла невинность. Элинор и сейчас была охвачена страстью. И Вильерс почувствовал это. Вспыхнувшие в его глазах искры обещали наслаждение.

Вильерс поцеловал ее в раскрытую ладонь. Она инстинктивно отдернула руку. Она еще пыталась защитить себя. Но это был уверенный поцелуй мужчины, объявлявшего свой честный выбор.

Никто не мог бы усомниться в благородстве его намерений.

Глава 5

Лондон, резиденция герцога Вильерса на Пиккадилли, 15

15 июня 1784 года

Мальчику казалось, что герцог выглядит слегка сонным, хотя тот и держал смертоносную рапиру; он вычерчивал круги в воздухе, поигрывая ею, словно безделушкой. При этом он равнодушно поглядывал на противника.

Мальчик проскользнул в дверь, не сводя глаз с отца, который сделал неожиданно быстрый выпад. Зал наполнился звоном стальных клинков. Мальчик боялся, что может пролиться кровь.

— Резче сгибайте локоть, ваша светлость! — услышал Тобиас голос со странно знакомым акцентом. Француз, решил он. Один такой чужестранец однажды попросил мальчика посторожить его лошадь за плату, но удалился, не дав и пенни.

У этого француза были острый нос и бешеные глаза. Он не носил парика, и его взъерошенные слипшиеся волосы торчали, как иглы. Он тяжело дышал, и Тобиас разглядел капельки пота на его верхней губе.

Вильерс поднял выше локоть, защищаясь, но француз упорно, шаг за шагом теснил его в угол. Тобиас сполз вниз по стене, приседая на корточки и наблюдая за ними. Сердце его издавало глухие удары, хотя он и понимал, что это глупо, что это всего лишь упражнение.

— Я бы вам посоветовал... — Француз не успел договорить. Герцог сделал резкий выпад, и его рапира уперлась в горло француза.

Затем француз отступил.

— Ваш смелый выпад, пока еще очень легко отбить, — заметил он, при этом голос его дрогнул. Обернувшись к большому зеркалу в стене, он одернул жилет.

— Черт побери, — произнес Вильерс, — я весь вспотел!

Отставив рапиру, он стянул через голову рубашку и бросил ее на пол.

Тобиас вытаращил глаза. Он не видел отца таким, не предполагал, что под его вычурным платьем скрывается такая сила — такие мускулы и атлетическая грудь. Такой поджарый живот.

Тобиас с досадой подумал о собственном хлипком теле. Правда, теперь он уже выглядит намного лучше, чем месяц или два назад. Раньше он пребывал в «крайне нежелательных условиях», как объяснил это Эшмол, дворецкий Вильерса. Хотя Тобиас почти не думал об этом, прочищая канализационные трубы, наполненные отвратительной слизью. Он выискивал, в них серебряные крючки, золотые зубы и прочие ценности, случайно попавшие туда.

Между тем мужчины начали снова кружить друг за другом. В движении отцовский торс казался ему еще более совершенным. Все это было так необычно, он привык видеть отца застегнутым на все пуговицы, в шелке или бархате с позументами.

Только сегодня утром он навестил их детскую в красном бархатном камзоле, расшитом виноградным орнаментом, цветами и жемчугом.

Продав одну такую жемчужину, можно было объедаться пирожками с мясом неделями. Тобиас дольше всех пробыл с отцом и мог более спокойно относиться к его экстравагантным нарядам, но младшие сестренки, которых привезли пару недель назад, и его брат Колин, появившийся в доме неделей раньше, буквально онемели от восторга.

Внезапно Тобиас осознал, что его отец-герцог разглядывает его в упор. Он вскочил и прислонился к стене. Не успев ничего сказать, герцог был вынужден парировать удар француза.

Тобиас вновь ощутил, как сильно бьется сердце в его маленькой груди. Клинки звенели у самых его ушей. Одним резким выпадом герцогу удалось выбить рапиру из рук противника. Она глухо прозвенела, подпрыгнув и отскочив на несколько футов.

Француз выругался, но герцог не обратил на это ни малейшего внимания. Подхватив льняное полотенце со скамьи, он направился к Тобиасу.

Мальчик попытался расправить плечи. Быть может, в один прекрасный день его слабое тело тоже станет сильным и мускулистым, как у отца.

Тело его прежнего хозяина Гриндела было вялым и мягким, хотя он и умел со страшной силой выкручивать ему руки. Но Вильерс, несомненно, намного сильнее его.

— Ваша светлость, — произнес он, слегка наклонив голову. Дворецкий Эшмол учил его, как надо встречать герцога, но он не мог себя заставить кланяться. Пусть это делают слуги. Ему казалось, что если он начнет кланяться, то всю жизнь будет ходить с опущенной головой.

Вильерс заговорил, и мальчику снова показалось, что это лишь взрослая копия его собственного голоса.

— Что за чертовскую возню я застал у вас утром в детской? — спросил Вильерс, снимая ленту с волос и растирая их полотенцем.

Тобиас хотел усмехнуться, но он хорошо помнил наставление Эшмола — нельзя смеяться в присутствии герцога.

— Неужели дети всегда ведут себя подобным образом? — продолжил Вильерс.

— Нет, не всегда, — ответил Тобиас. Он покинул детскую на час раньше из-за диких восторженных вскриков Вайолет, мешавших ему думать о своем.

Герцог снова стал натягивать рубашку.

— Я встретил леди, на которой собираюсь жениться. В доме нужна женская рука. Через пару дней я отправляюсь в приют в Кент и там поблизости смогу посмотреть еще одну невесту. Надо не лениться и увидеть их всех, прежде чем решиться на столь важный шаг, не так ли? — Его глаза весело блеснули.

— Вам... нужна жена? — спросил Тобиас с запинкой.

— Мы с тобой уже слегка притерлись друг к другу, но я пока не знаю, как вести себя с девочками. Им нужна мать.

Тобиас округлил глаза от удивления. Герцог удалился, прежде чем он смог что-либо сказать.

Уже у дверей Вильерс обратился к французу:

— Нэффи, похоже, мой сын проявляет интерес к фехтованию, проверь, так это или нет. Вопрос об оплате утряси с Эшмолом, — небрежно бросил он.

Тобиас успел кое-чему научиться с тех пор, как герцог вытащил его с грязной улочки в Уоппинге и поселил в своем дворце. Он понял, что герцоги — это боги, слуги — мусор; свободные джентльмены — где-то посредине. Бастарды — в самом низу этой кучи.

И еще пришел к выводу, что герцог обращается как с мусором со всеми. Вот и теперь он ушел, не дожидаясь ответа француза, хотя видел, что тот раздражен, пропустив целых два выпада и увидев себя сначала с клинком у горла, а потом — с выбитой шпагой. Отрывистое приказание герцога усугубляло положение.

Тобиас внимательно следил за тем, как француз наступает на него с рапирой в руке.

— Итак, мне приказано обучить вас фехтованию, — заявил он угрожающим тоном, схватив парик и кое-как напялив его на слипшиеся от пота волосы. — Я, великий Нэффи, который в почете у трех королевских дворов, должен тратить свое время на какой-то хлам. Как будто ему потребуется защищать свою честь! Какую честь? Где она у тебя? — Его смех походил на лошадиное ржание. — Ты — ничтожный бастард, попрошайка. У тебя нет ничего, ни за душой, ни в голове.

Тобиас привык не отвечать на оскорбления, так как знал, что это задевает еще сильнее. Он понял, откуда у него этот талант, когда увидел своего отца с его холодным, презрительным взглядом. Это передалось ему по наследству. Вот и теперь он с усмешкой посматривал на потные космы учителя, выбившиеся из-под парика, на красные пятна, выступившие на его щеках.

— Как омерзительно скрещивать свою шпагу с клинком в руке бастарда! — перешел он на крик. — Неужели я сделаю это? Я, который только на прошлой неделе фехтовал с герцогом Ратлендширом! Тебе не нужны благородные манеры. Ты сын шлюхи, ее кровь еще заговорит в тебе, и ты кончишь под канализационной решеткой.

Тобиас спокойно сносил оскорбления в свой адрес, но тут оскорбили его мать. Он мало думал о ней, пока не встретил раззолоченного герцога, который признался, что своим ужасным положением мальчик обязан ему, а вовсе не ей. Герцог не удосужился более внимательно проследить за его судьбой.

— Если кровь отвечает за манеры, то твой отец наверняка имел самые грязные рога во всей округе! — медленно произнес он.

Оскорбление мгновенно дошло до француза.

— Ты, бесстыдный щенок, посмел оскорбить мою маман?! — Он вдруг скакнул на него как пробка из бутылки.

Тобиас едва успел увернуться, и француз со своей рапирой шмякнулся о стену, и из носа у него брызнула кровь.

Дворецкий Эшмол стоял, подмигивая Тобиасу. В руках у него была тяжелая трость с набалдашником, которой он явно успел огреть француза по спине. Тот закрутился на месте, зажимая нос рукой и выкрикивая нечто нечленораздельное.

— Это научит тебя разговаривать с молодым хозяином, — сказал Эшмол, поглаживая трость.

Кровь лилась ручейком на белоснежную рубашку Нэффи.

— Как ты осмелился поднять на меня руку, тупой болван? — вскричал он.

Тобиас рассмеялся, но мгновенно утих. До него вдруг дошло, что француз не постесняется отделать дворецкого. Это ведь негерцогский сынок.

— Я отучу тебя поднимать руку на тех, кто выше тебя! — кричал француз.

— Прекратите это, немедленно! — попробовал приказать Тобиас.

Но француз уже обрушил шквал ударов своей шпаги с тупым наконечником о грудь дворецкого. Самодовольно улыбаясь, он буквально наслаждался болезненными вскриками протеста Эшмола, все время отступавшего и не решавшегося на этот раз пустить в ход свою палку.

Заметив рапиру Вильерса, брошенную на скамье, Тобиас подхватил ее.

Нэффи заржал:

— Посмеешь выступить против меня с этой шпажонкой?

А ты знаешь, что такое удар Нэффи? Не боишься того, кто учит фехтовать твоего отца?

— Мой отец герцог дважды побил тебя в это утро, — заметил Тобиас.

— Я подарю тебе шрам на память о сегодняшнем дне, вот что я сделаю! — крикнул француз. — Ты до конца дней будешь носить мою отметину на лице. Это большая честь для тебя, канализационная крыса, иметь отметину великого Нэффи.

Француз во все стороны брызгал слюной, вызывая брезгливость в Тобиасе. Он вдруг швырнул поднятую им рапиру между дворецким и Нэффи, чтобы поставить точку в их потасовке. Последний заржал, запрокинув голову.

— А ты вообще-то не так уж и глуп... — начал было француз, но, не успев договорить, грохнулся на спину.

Дело в том, что Тобиас сумел быстро выхватить палку из рук дворецкого и угодить ею французу в горло.

— Вряд ли вы убили его, — задумчиво проговорил Эшмол, трогая тело носком нарядной туфли с пряжкой.

Нэффи шумно вздохнул, но глаза его оставались закрытыми.

— Не похоже на это, — согласился Тобиас. Подхватив отцовскую рапиру, он стал стягивать с нее тупой наконечник.

— Собираетесь проткнуть его? — спросил Эшмол. — Разразится большой скандал.

— Я не собираюсь его убивать, — сказал Тобиас, опуская рапиру острым концом вниз.

— Осторожнее, — предупредил Эшмол, — вы можете испортить отполированный пол. Я отвечаю за него.

— Не испорчу, — ответил тот, стараясь удержать тяжелую рапиру.

— И чтобы не было ни капельки крови на этом прекрасном полу, — предупредил Эшмол.

— Крови не будет, — заверил Тобиас.

— Хотите изрезать его камзол? Стоит ли?

Тобиас испытующе посмотрел на него.

— Вы носите эту ливрею дворецкого каждый день? Похоже, этот глупец всегда носит с собой все свои деньги, — сказал Тобиас, срезая перевязь.

— Уже нет, — усмехнулся Эшмол.

Рот Нэффи был приоткрыт, он тяжело дышал.

— Вы славно вырубили его, — заметил Эшмол. — Это надолго.

— Он так тяжело дышит, ему надо помочь, — сказал Тобиас, проделывая шпагой вентиляционные отверстия в жестком парчовом жилете француза.

— Ты оставишь ему хотя бы его панталоны, парень? — усмехнулся Эшмол.

Тобиас снова занес рапиру.

— Будь поосторожнее с его «фамильными драгоценностями», — попросил дворецкий. — Я вовсе не желаю быть ответственным за превращение петушка в курочку.

Тобиас вырезал лоскут из панталон на правой ноге Нэффи.

— Пойду, приглашу кого-нибудь из лакеев, чтобы выкинули отсюда эту рухлядь, — произнес очень довольный Эшмол. — Судя по всему, он еще не скоро очнется.

— Удар в дыхательное горло может вырубить на несколько часов, — заметил Тобиас, старательно вытирая рапиру герцога. — Это лезвие могло слегка затупиться о парчу, — продолжил он, — его надо подправить.

— Вижу, ты истинный сын своего отца, — сказал Эшмол.

— Он, кажется, собирается в Кент? — спросил Тобиас.

— Да, чтобы забрать близнецов. — Ответил дворецкий, потирая грудь. — К вечеру я буду весь в синяках из-за этого французского червя.

— И когда именно он обычно приказывает подавать карету?

— Думаешь отправиться с ним? Он ни за что не возьмет тебя, и не проси. Оставайся дома командовать малышами в детской.

— Я и не подумаю просить его, я никогда не прошу.

— Сын своего отца, — повторился Эшмол. — Герцог не любит высовываться из дома до восхода, где-то около десяти скорее всего. Не знаю, что ты задумал, но постарайся не прогневить его. Я не хочу, чтобы он изгнал тебя из своего сердца.

Глава 6

Лондон, резиденция герцога Монтегю

В тот же день

— Мы должны взять все твои самые лучшие наряды, — объявила герцогиня за завтраком. — И амазонку, разумеется. Там она очень может пригодиться. Но только не ту, с пошлыми фестончиками, которую ты надевала в парк. Они просто безвкусны.

— Гладкая ткань с набивкой смотрится лучше всего, — сказала Энн. — Леди Фестл выезжает в амазонке из подобной ткани уже второй раз.

Элинор почти не слушала. По счастью, герцогиня так любила болтать, что не нуждалась в ее репликах. Ей было вполне достаточно Энн, которая явилась к ним в это утро в наряде из небесно-голубой тафты с огромным декольте и пышными фалдами на бедрах. Под ними был надет широченный кринолин. Мадам Бушон выглядела потрясающе, восхитительно, как и подобает богатой замужней матроне.

Элинор надела свое любимое невзрачное платье из темного муслина. Она считала, что оно отлично сохранилось, хотя и прослужило уже два или три сезона. Из-под подола торчали пышные оборки ее нижней юбки. Она находила, что эти оборки весьма удачно сочетаются с пышными гофрированными рукавами.

— Не хочу брать с собой мои лучшие платья, — произнесла вдруг Элинор, сестра и мать с недоумением посмотрели на нее.

— Я отправила записку к мадам Гаске, чтобы она нам сегодня же доставила твой новый наряд, который мы несколько недель назад заказали.

— А мне уже расхотелось иметь это платье, — сказала Элинор, любовно оглядывая свои рукавчики и оборки от нижней юбки, торчавшие снизу.

— Прошу тебя, дорогая, сделай над собой усилие, — строго сказала ее мать, сидевшая во главе стола. — Энн отчитала меня сегодня за то, что я позволяю тебе ходить в обносках. Раньше я смотрела на это сквозь пальцы, но теперь, когда ты должна стать герцогиней, я этого больше не потерплю. Тебе придется одеваться по моде, милая.

— Я почти готова к этому, — произнесла Элинор, — но у меня так мало красивых платьев, таких, как надето сейчас на Энн. Хотела бы я оказаться в таком наряде!

— Мне кажется, мое декольте могли бы украсить еще и кисточки, — ответила Энн. — Возможно, я попрошу внести в него изменения. Интересно, заметит ли Вильерс, как ты изменишься в своем новом платье? Сам он одевается весьма элегантно.

— Ему не столь важно, во что я одета, — сказала Элинор. — У нас совсем другие чувства! Пожалей мою больную голову.

— Пожалеть твою голову? — вмешалась герцогиня. — До сих пор с твоей головой было все в порядке, в отличие от Лизетт.

— И теперь она согласна, не скрывать больше свою красоту, — произнесла Энн. — Она хочет быть желанной, а не отпугивать, как злая карга.

— Моя дочь не похожа на каргу, — отрезала герцогиня. — Я бы ей этого не позволила. — Видимо, чтобы рассеять последние сомнения, она уставилась на Элинор сквозь лорнет: — Ты одета как неряшливая горничная, это совершенно неприемлемо!

— Совершенно неприемлемо, — повторила Энн, которая не стеснялась появляться в свете в нарядах самых рискованных фасонов. — Но все будет хорошо, я уже отправила одного лакея за моими нарядами, а другого — к мадам Гаске. В последнее время я заказала у нее три наряда, но готова пожертвовать ими в пользу сестры. Возможно, мадам даже успеет их слегка расставить вверху под размер нашей Элинор. Впрочем, декольте в них такое глубокое, что это не имеет значения. Линия груди пройдет на палец выше, только и всего. Это даже удобнее для нашей скромницы. Но много скрыть ей все равно не удастся, — усмехнулась она.

Элинор молча покусывала губы. Похоже, ей предстоит превратиться из скромницы в падшую уже к вечеру.

— Ты должна слушаться советов сестры, — сказала герцогиня. — Твоя сестра сделала блестящую партию в самый первый год своего выезда в свет, Энн очень умна, и хотя пожертвовала маркизом ради мистера Бушона не имевшего блестящего титула, только выиграла от этого...

— У моего милого Джереми превосходные земли в долине, акры и акры дорогущих земель со стадами прелестных тонкорунных овечек. Я очень богата.

— Полагаю, твой гардероб в этом году уже стоит вдвое дороже, чем мой и Элинор, вместе взятые. Твой папа был бы очень расстроен, если бы все это ты отнесла на его счет.

Элинор не была мотовкой. Если ее мать заказывала ей платье, она послушно посещала все примерки, лишь бы не поднимать шума в семье.

— На самом деле мы с Элинор не такие уж и разные... — начала было Энн.

— С этим я не согласна, — твердо заявила герцогиня. — Как только ты начала выезжать в свет, Энн, я постоянно боялась, как бы ты не оскандалилась в обществе с этой твоей... экстравагантностью. За Элинор я всегда была спокойна.

— Ах, она такая скромница, — заметила Энн с едва заметной усмешкой.

— Ты могла бы поучиться у Элинор ее сдержанности, — заявила герцогиня. — Вы должны поддерживать друг друга. Почему бы тебе, не прокатиться с нами, Энн? Составь нам компанию, — неожиданно предложила она.

— А как же я оставлю Джереми?

— Нет ничего целительнее для брачных уз, чем краткие расставания, — произнесла герцогиня. — Мы с вашим отцом редко ссоримся, полагаю, что это из-за наших затяжных разлук.

Поскольку их отец имел страсть к путешествиям, и даже в чужом климате, на ссоры действительно не хватало времени.

— Нет никакой необходимости, чтобы ты тащилась вместе со мной, — сказала Элинор. — Я просто хорошо объясню Рэкфорт, как надо заботиться о прическе и платье. Я прикажу ей, чтобы она была более внимательной. Надеюсь, я буду выглядеть прекрасно, хотя Рэкфорт и постоянно жалуется на зубную боль.

Обе леди снова пристально осмотрели Элинор, обменявшись многозначительными усмешками.

— Вы абсолютно правы, матушка, — произнесла Энн после паузы. — Я еду с вами и прихвачу свою камеристку. Я предоставлю мою Виллу в полное твое распоряжение, Элинор. Это будет настоящее жертвоприношение с моей стороны; я не удивлюсь, если у меня над головой возникнет сияние после этого.

Элинор округлила глаза:

— К чему все эти сложности? Может быть, твоя Вилла просто даст несколько уроков моей Рэкфорт?

— Боюсь, это не поможет. Твоя Рэкфорт самая бестолковая из всех служанок на свете. Тебе я отдаю Виллу, а для себя возьму еще и Мэри.

— Полагаю, ты собираешься путешествовать лишь для того, чтобы собрать побольше сплетен, — заметила Элинор.

— Вовсе нет. Я лишь хочу, чтобы ты выглядела респектабельно, как и подобает герцогине, — с достоинством парировала Энн.

— Я тоже готова пожертвовать для тебя моими нарядами, дорогая, — сказала герцогиня. — Мне удалось сохранить фигуру.

— Это весьма щедро с вашей стороны, матушка, — произнесла Энн. — Но я не позволю ей донашивать за вами платья. У невесты должен быть совсем другой гардероб.

Через пару дней к утру были доставлены платья от доблестной мадам Гаске. Это были заказы для Энн, включая один наряд из темно-голубой парчи, перехваченный тайно у другой заказчицы, которая осталась весьма разочарованной из-за этого.

— Это платье — верх совершенства, — говорила довольная Энн. — Я случайно подсмотрела в тот момент, когда над ним корпели швеи, и тут же решила, что оно непременно должно быть моим.

— Как же ты могла? — возмутилась Элинор.

— Очень просто. Я предложила мадам Гаске тройную цену, и она охотно уступила его мне. Ты должна ценить, что я передаю его тебе. Я очень хочу, чтобы ты стала герцогиней Вильерс. Надеюсь, ты оправдаешь мои ожидания. Этот наряд вполне соответствует великолепным костюмам герцога.

Элинор хотела сказать, что ей слегка претит столь пышный стиль, но в этот момент их окликнула мать.

— Я только попрощаюсь с Ойстером, — сказала вместо этого она. — Он только что где-то тут мелькал.

— О нет, Ойстера мы возьмем с собой, — вдруг сказала Энн. — Я привяжу кружевную салфетку к его ошейнику, чтобы он выглядел поимпозантнее.

— Не будь дурочкой, — одернула ее герцогиня, появляясь в дверях. Элинор ни в коем случае не должна брать с собой это пузатое, пучеглазое чудовище.

— Нет, должна, — продолжала настаивать Энн. — Может быть, именно Ойстер и обручил их. Он стал их любимой шуткой.

— Его слишком трудно сделать привлекательным, — уныло произнесла Элинор.

— Попробую прицепить ему к ошейнику одно из моих страусовых перьев, — сказала Энн. — Кажется, королева Шарлотта украшала своего мопса страусовыми перьями. Или это были павлиньи перья? Ты просто обязана быть с собачкой, если хочешь нравиться Вильерсу. Сейчас все таскают за собой своих щенков, это модно.

— Мне нет дела до моды, — снова затянула свою старую песню Элинор. — К тому же Ойстер вовсе не мопс.

— Частично он мопс, — настаивала Энн, похлопывая собачку по спинке. — Подожди, сейчас увидишь, как хорош он будет со страусовым пером.

Энн была в модной широкополой шляпе, украшенной с одной стороны пучком из страусовых перьев. Она мгновенно вытащила одно из них и засунула в ошейник Ойстера.

— Он мопс, хотя и не совсем чистопородный, — подтвердила герцогиня. — Мистер Песникл сказал нам об этом, и у нас нет оснований не доверять ему.

— Ни один мопс на свете не имеет таких ушей, — сказала Элинор. — И вообще он нам будет только мешать.

— Твоя сестра Энн лучше понимает мужскую природу, — сказала герцогиня, — а ты несколько лет только и делала, что смотрела букой на всех женихов. Хотя бы теперь перестань упрямиться и прими совет твоей младшей сестры.

— Смотрите! — вскричала Энн. — Он носит мое перо, как статский советник. Видите, как он им важно помахивает?

— Кто бы мог не заметить этого? — сказала Элинор, поманив песика к себе. Он подбежал, виляя хвостом и гладя на нее глазами, полными обожания. Это была одна из тех странных собачек, которые не могли нравиться всем. Но она любила своего питомца Ойстера, с его кремовым тельцем и черненькой мордочкой. И с этими его ужасными черными выпученными глазками, которыми он так преданно смотрел на нее. И все же ей казалось, что одним страусовым пером тут трудно исправить положение.

— Он не будет мешать, — сказала Энн. — Скорее поможет. Когда разговор сам собой прекратится или наступит замешательство, можно будет переключиться на него.

— Лучше убрать это перо, Энн, — сказала Элинор. — Оно свешивается ему на спину и щекочет ее. Того и гляди, он начнет гоняться за своим хвостом. А он такой толстый, что замучается делать это.

— Перо придает ему особый шик! — настаивала Энн. — Матушка, не позволяйте ей отнять перо у Ойстера. Он скоро привыкнет к нему. Такое точно перо носит мопс королевы. Страусовое. А может быть, и павлинье.

— Мопсик с павлиньим пером, — сказала Элинор, — прекрасная тема для светской беседы. Ладно, пусть остается.

— Когда прибудем на место, тебе надо будет пойти вздремнуть, Элинор, — сказала герцогиня. — Я хочу, чтобы ты предстала перед Вильерсом в самом лучшем виде. Лучше этой бедняжки Лизетт.

— Но, мама, Лизетт — моя подруга. Не надо говорить о ней так.

Герцогиня прищурилась.

— Может быть, это тебя надо звать чокнутой, а не Лизетт? — спросила она.

Элинор промолчала.

Ее мать вдруг слабо вскрикнула:

— Будь я проклята, если забуду взять эти острые серебряные гребешки твоей бабушки! Я хочу, чтобы ты выложила их на столик возле твоей постели. В знак твоего целомудрия, таков уж обычай. — Она поспешно удалилась.

— Неужели она думает, что я стану приглашать герцога в мою спальню, чтобы показать ему какой-то первобытный фетиш, да еще в чужом доме? — спросила Элинор.

Энн слегка потрепала ее по руке, чтобы успокоить.

— Нашу мать иногда заносит, не обращай внимания. Она новее не считает тебя глупой.

Но часто называет, подумала Элинор, Она оставалась загадкой для матери, которая не подозревала, что у них с Гидеоном все так далеко зашло. Мать не знала, какой чудесный месяц они провели перед восемнадцатилетием Гидеона, накануне его обручения.

И поскольку ее мать ничего об этом не знала, она ничего не знала и о ней, своей несчастной старшей дочери.

Элинор знала также, что ее мать страдает забывчивостью и не придает значения тем оскорблениям, которые раздает направо и налево. Но каждый раз, когда мать называла ее глупой, словно острый нож поворачивался в ее сердце.

— Гидеон на балу герцогини Бомон подходил к нам, когда мы с мамой были в павильоне для угощений, — сообщила она зачем-то сестре, лишь бы что-то сказать.

— Он был с Адой?

— Нет, Ада снова больна.

Энн поморщилась:

— Больна или притворяется? Она просто изображает из себя изнеженную особу. Возлюбленную средневекового трубадура, на которого похож Гидеон.

— Нет, однажды я видела, как она кашляла, — возразила Элинор.

— Я не люблю ее, — заявила Энн.

— Не говори так, она не виновата, что больна, и вообще ни в чем не виновата.

— Разумеется, виноват Гидеон, — мрачно заявила Энн. — Он не имел права поступить с тобой так бесчестно, должен был порвать завещание своего отца.

— Бесчестно?

— Да, он обесчестил тебя, не так ли, Элинор?

Элинор вздернула подбородок.

— Это не было бесчестьем, мы просто любили друг друга. Неужели не понимаешь? Не думала, что ты настолько глупа!

— Если мужчина позволяет себе обесчестить девушку, он должен нести за это ответственность, — возразила Энн. — Гидеон подлец, обычный волокита. А ты хочешь сделать из него святого, молиться на него.

— Ничего подобного! — воскликнула Элинор. — Он не так уж и виноват. Это его отец спутал все своим завещанием.

— Он лицемерный педант, только и всего, — заявила Энн. — А ты уверена, что он не порвал бы это завещание, если бы ты не позволила ему соблазнить себя?

— Что за чушь ты несешь?

— Не отдайся ты ему, он, возможно, порвал бы это завещание.

— Как ты можешь? — возмутилась Элинор. Она так натянула ошейник бедного толстяка Ойстера, что тот едва не задохнулся.

— Я говорю это не для того, чтобы оскорбить тебя, а чтобы ты не звала Вильерса раньше времени в свою спальню показывать гребешки.

— Мы с Гидеоном любили друг друга, — стояла на своем Элинор.

— Да, он только и делал, что вынюхивал местечко, чтобы втихомолку развлечься с тобой, — возразила Энн. — А еще, к твоему сведению, он обхаживал дочку нашего второго лакея. Теперь я могу сказать это тебе. Скажи я об этом раньше, ты бы не пережила такой новости. Но я всегда щадила твои чувства. Ты была слишком чиста для подобных вещей.

— Успокойся, — произнесла Элинор, — больше я никого не приглашу в мою спальню до свадьбы, обещаю, — улыбнулась она.

Дверь снова распахнулась.

— Вы заставляете меня ждать, дети, — крикнула герцогиня, появляясь в дверях в окружении слуг. — Карета уже ждет. Подай мне эту кружевную шаль, Хобсон! А ты, Элинор, передай глупого Ойстера на руки Хобсону. Я вовсе не хочу, чтобы от нас пахло псиной.

— Мы уже идем, — сказала Элинор, передавая щенка.

Ощутив внезапный порыв, Энн вдруг поцеловала ее:

— Я хочу, чтобы у тебя все получилось, чтобы ты вышла замуж и была счастлива!

Из холла вновь донесся голос герцогини:

— Твой Ойстер снова описал мраморный пол, Элинор! — До них донеслись шлепки и повизгивания. — Ты плохая собака. Хобсон, ткни его мордочкой в то, что он наделал!

— Мне кажется, я должна поспешить на помощь моему Ойстеру, — сказала Элинор, надевая шляпку и хватая перчатки.

— Как бы он не наделал на ковер Лизетт или в туфли Вильерсу, — сказала Энн. — Тогда твои шансы сделаться герцогиней Вильерс намного уменьшатся. Мужчины не выносят собачек, писающих в их туфли.

— Тебе кажется, что ты уже узнала все про мужчин, моя младшая сестра? — спросила Элинор.

— Я считаю себя настоящим ученым-натуралистом во всем, что касается их повадок, — высокомерно ответила Энн.

— Ты не ученый, — ответила Элинор.

— Кто же я?

— Охотница. Бедные джентльмены, знали бы они, что ты о них думаешь!

Герцогиня снова появилась в дверях:

— Элинор, я взываю к твоему разуму. Собери свою волю и поспеши к карете. Если Вильерс явится туда раньше нас, Лизетт уведет его без малейших угрызений совести.

Неожиданно резким жестом Энн сорвала кружевную косынку с груди Элинор.

— Что ты делаешь? — вскричала обиженно та. Кружева скрывали слишком откровенный вырез.

— Готовлю тебя к свиданию с женихом, — очень довольная ответила Энн. — Нет, это просто невыносимо, что именно ты унаследовала такую пышную грудь и такие синие глаза от нашей матери.

— Спасибо. Но я не понимаю, почему ты должна управлять этим моим наследством? — спросила Элинор. — Да еще так беспардонно.

— Потому что ты должна составить прекрасный контраст Лизетт. Ей меньше, чем тебе, повезло с формами. Если она не изменилась, конечно. В общем, смотри на это как на брошенную горсть зерна.

— Что?

— Охотник, чтобы подманить фазанов, рассыпает зерно. А ты привезешь в засаду свои прелести, — ответила Энн, усмехнувшись. — Он уже никуда от нас не уйдет!

Глава 7

Лондон, резиденция герцога Вильерса на Пиккадилли, 15

15 июня 1784 года

Тобиас решил ценой любой хитрости участвовать в поездке в Кент с Вильерсом. Он уже освоился в его доме. Сначала он пребывал в полусонном состоянии и был доволен тем, что всегда хватает хорошей еды, любой, какую он пожелает. Но потом ему это наскучило. Другие дети были совсем малявки. Колин мечтал научиться читать. Вайолет целыми днями разговаривала со своей куклой.

Задача была в том, как незаметно проникнуть в карету. Затем он спрятался бы под сиденьем, где хранились теплые одеяла. Он знал об этом убежище, потому что отец закутал его в одно из тех одеял, когда вез из Уоппинга. Однако следовало все тщательно рассчитать, чтобы его не поймали и не прогнали.

После завтрака он выскользнул за парадную дверь. Эшмолу полагалось следить за ним, но мальчик нашел странный способ отвлечь его. Он задумал настоящую диверсию — подговорил Вайолет устроить в детской пожар. Расслышав из-за двери рыдании Колина, он слегка посочувствовал ему — возможно Вайолет решила отправить в огонь его любимую книжку? Это было слишком жестоко, но ведь он не просил ее об этом.

Никто из дворовых конюхов не знал в точности, как следует относиться к нему — то ли этот мальчишка герцогский воспитанник, то ли просто взят в услужение. Он усмехнулся про себя. Не все ли равно, что они думают? Лишь бы плясали под его дудку.

Одинокий конюх, державший лошадей под узду, окинул его скучающим взглядом, когда он попытался открыть дверцу кареты. Тобиас улыбнулся ему.

— Я выполняю поручение мистера Эшмола, — заявил он. — Дворецкий попросил меня принести одно из одеял.

— Поручение мистера Эшмола? — Конюх какое-то время переваривал это сообщение. Теперь он знал, что может отвесить ему подзатыльник, если пожелает. Это было весьма утешительное известие.

— Мне нравится помогать мистеру Эшмолу, — сказал Тобиас, — возможно, однажды я тоже стану дворецким, как он. — Мальчик старался придать своему лицу как можно более простодушное выражение и видел, что это ему удается.

Конюх почти расслабился. Мальчишка мечтает стать дворецким? Что ж, пускай. Лишь бы не метил на его место.

— Хотел бы я посмотреть, как ты им станешь, — ехидно обронил он, как если бы разговаривал с попрошайкой, заявлявшим о своих неумеренных амбициях.

— Еще увидишь, — пообещал Тобиас, расплывшись в улыбке. — Терпеть не могу тяжелой работы, домашним слугам намного легче. Поэтому я и стараюсь угодить дворецкому.

— Бог в помощь, — равнодушно отозвался конюх.

— Хотите, я и вам чем-нибудь помогу? — спросил Тобиас. — К примеру, подержу лошадей? Я умею с ними обращаться.

— Мне надо отойти по нужде, — сказал парень. — Отнеси одеяло Эшмолу и возвращайся.

— Есть, сэр, — пообещал Тобиас, вытащив одеяло и направляясь к дому. — Что за чудное одеяльце! Нежное, как спинка у младенца. Наверное, это горностай или какой-нибудь другой ценный мех. — Поднявшись по ступеням, он отдал одеяло домашнему лакею и сказал: — Это просили отнести в прачечную.

— Для этого вовсе не обязательно было использовать парадный вход, — заметил ему позже конюх, передавая поводья. — Эшмол взгрел бы тебя за это.

— Да, кажется, он предупреждал меня, — отозвался Тобиас, поглаживая нос одной из лошадей.

— Я пошел, — сказал конюх, завернув за угол. — Передашь поводья мистеру Сеффлу, кучеру, он сделает с лошадками круг. Они уже наготове, и им надоело топтаться на одном месте.

Но к моменту появления кучера Тобиас предпочел спрятаться под сиденьем. Лошади, почуяв свободу, чуть было не рванули, подбежавший мистер Сеффл едва успел придержать их. Из своего укрытия Тобиас слышал его ругательства и реплики взбудораженных конюхов. Это длилось недолго, пока кучер не вскочил на козлы. Сделав круг, карета снова остановилась у парадного входа. До него донесся раздраженный голос герцога: «Ты смеешь утверждать, что Эшмол отважился дать поручение моему сыну?»

Тобиас не мог сдержать усмешки. Он знал, что его отец не страдает избытком великодушия. Вильерс казался ему похожим на рыкающего хищника.

Он хорошо помнил, как Вильерс отделал его работодателя Гриндела, заставлявшего мальчика выуживать разные блестящие штуки из смрадной слизи и выворачивавшего его карманы, чтобы он не утаил какого-нибудь злосчастного золотого зуба. Гриндел с грохотом свалился на землю от герцогского удара, сломав себе несколько ребер.

Теперь Вильерс кричал, что Эшмол лишится своего места, если будет третировать его сыночка, как слугу. Как будто он надеялся, что все забудут, что перед ними бастард! Это выглядело комично, но Тобиас был доволен таким истинно отцовским проявлением чувств.

Наконец он услышал скрип и понял, что Вильерс уселся на сиденье поверх него. Мальчик планировал обнаружить свое присутствие, лишь когда они выедут в лондонские окрестности, но не успели они миновать и квартал, как крышка была отброшена. Тобиас не поднимал головы, опасаясь увидеть гнев в глазах отца. Оба умели выдерживать паузу, но сейчас, пожалуй, она затянулась. Тобиас, как более молодой, заговорил первым.

— Эшмол не виноват, он не давал мне никаких поручений, — решил он предотвратить обидные последствия своей шалости. — Как ты узнал, что я здесь?

Герцог приподнял бровь:

— Сначала в доме появился никому не нужный дорожный плед, а потом обнаружилось исчезновение чересчур бойкого мальчишки. Плюс к этому — пламя в детской. Эту головоломку было нетрудно разгадать.

Тобиас с понурым видом вылез из ящика с пледами. Он решил, что отец сейчас прикажет кучеру поворачивать назад и высадит его у подъезда с разъяренными конюхами, которые могут его побить. Но этого не случилось.

Отец снова уткнулся носом в маленькую книжку.

— Ты не хочешь отправить меня назад? — спросил мальчик.

Герцог внимательно посмотрел на него:

— Мне показалось, что ты очень хочешь сопровождать меня, разве не так?

Тобиас хотел все объяснить, но герцог жестом остановил его:

— Не пытайся оправдать себя, в этом нет нужды. Я понимаю, что после тех острых впечатлений, связанных с риском для жизни, которые ты получал на дне Темзы, размеренная жизнь в нормальном доме показалась тебе чересчур пресной. И постоянное присутствие шестилетней малышки тоже не могло улучшить твоего настроения.

— Она согласилась поддержать меня в это утро; я попросил, и она сделала, — признался мальчик.

— Ах да, пожар! Ты мог бы попросить ее не трогать старинные макеты, развешанные на западной стене. Им около сотни лет. Эшмол очень расстроился, увидев, что они испорчены.

— Они наверняка покрылись плесенью, — сказал Тобиас. — Какая от них польза? Я должен предупредить ее, чтобы она не сжигала книжку Колина.

— Она сожгла все книжки в детской, — сказал Вильерс.

Тобиас понимал, что извинением ничего не исправить, и все же попытался. Вильерс пожал плечами:

— Только бы у нее снова не возникло желания так позабавиться. Надо не спускать с нее глаз в ночь Гая Фокса на пятое ноября.

Тобиас немного успокоился.

— Мы едем в Кент, чтобы встретиться с твоей женой?

— Она пока мне не жена. Я должен выбрать одну из леди, решить, какая из них станет лучшей матерью для тебя.

— Я не нуждаюсь в мамочке, — усмехнулся Тобиас. — Мне уже тринадцать.

— Вайолет нужна мать. — Герцог перевернул страницу. — И еще двум близняшкам, которые гораздо моложе тебя.

— Мальчики или девочки? — спросил Тобиас.

— Девочки.

— А кем была моя мать?

— Она была умница и красавица, — уклончиво ответил герцог.

Тобиас замер, надеясь услышать продолжение. Но Вильерс продолжил чтение.

— Ты свалял дурака, — произнес Тобиас в тишине кареты.

В первый момент герцог не шелохнулся, затем повернул голову, внимательно разглядывая его.

— Что ты имеешь в виду? Мои отношения с твоей матерью или то, что я не сумел хорошо позаботиться о тебе?

— Почему ты не женился на ней? — Он примерно знал ответ, и все же не мог удержаться, чтобы не спросить прямо об этом.

— Не мог. Она была оперной певицей и моей любовницей, итальянкой с бурным темпераментом. А поэтому не являлась леди в строгом смысле этого слова.

Тобби казалось, что он сейчас ненавидит отца. Ему не нравились отполированные носки его туфель с нарядными пряжками и роскошный камзол из плотного шелка.

— Успокойся, — сказал Вильерс, отложив книжку. — Она не слишком утруждала себя заботами о тебе. Она была артистической натурой и материнских чувств не испытывала. Но она полагала, что с тобой все в порядке, что я хорошо позаботился о тебе. Она верила в это.

— А тебя подвел твой стряпчий?

— Да. В отличие от других детей ты был рожден в моем загородном поместье. Она прибыла на гастроли в Англию, а когда они закончились, осталась погостить у меня на какое-то время вместе с некоторыми друзьями из своей труппы. Она была знаменитой оперной дивой, Тобиас. А потом уехала и умерла в Венеции во время приступа малярии. Она очень много пела на закрытом концерте в доме дожа, а потом долго не могла успокоиться и бродила под открытым ночным небом. Схватила лихорадку и скончалась через несколько дней.

Тобиас пожал плечами.

— Жаль, что она оказалась недостойной тебя, — сказал он, хотя сердце его разрывалось на части, так он страдал.

Отец поймал его взгляд и не отпускал, пока мальчик не отвернулся.

— Она была весьма достойной женщиной, это я сплоховал, не смог даже прилично устроить тебя. Не суди ее строго, а я постараюсь искупить свою вину.

— Я, пожалуй, вздремну, — сказал Тобиас, стараясь не встречаться взглядом с Вильерсом.

Глава 8

Ноул-Хаус, загородная резиденция герцога Гилнера

Поздний полдень, 15 июня 1764 года

Имение герцога Гилнера лежало в глубокой лощине посреди зеленых холмов. Это был квадратный дом с двумя строго симметричными крыльями. Оконные марши с обеих сторон, рассчитанные с алгебраической точностью и прямотой, соперничали с выправкой королевских гвардейцев на параде.

Но в остальном... На подъездной аллее и в саду видны были следы запустения. Между деревьями вдоль главной аллеи уже не было одинаковых промежутков. Дубы разрастались неравномерно и со временем некоторые из них прогнили и были повалены ураганом. Их заменяли, как попало буками и даже какими-то карликовыми деревцами.

А дорожки в саду?! Поваленный штакетник, лужайки с канавками, переходящие в стихийные заросли, напоминали скорее лабиринт. С одной стороны стоял скособоченный коттедж, который можно было назвать так с большой натяжкой. На самом деле это была живописная развалюха, практически непригодная для жилья.

Впечатление запущенности довершали несколько полинялых мишеней для арбалетов на открытой лужайке у дома.

— Все здесь еще более запущено, чем я ожидала, — сказала герцогиня, выйдя из кареты с помощью грума.

— Почему мы перестали ездить сюда? — спросила Элинор. — В детстве я бывала здесь почти каждый год. Может быть, ты поссорилась с матерью Лизетт?

— Ничего подобного. Я слишком хорошо воспитана, чтобы доводить до этого, — ответила герцогиня, стараясь не вспоминать свои грубые реплики. — Тем более с бедной Беатрис, моей любимой подругой. Мы с ней начали выезжать в свет в один и тот же год и почти одновременно вышли замуж и стали герцогинями.

— Но что-то все же случилось, раз вы перестали навещать друг друга? — предположила Энн, выпрыгивая из кареты и разминаясь. — Боже, как же я счастлива, что перестала трястись на колесах!

Герцогиня величественным жестом указала груму на подъездную дорогу, чтобы он подбежал и ударил в колотушку у двери.

— Лизетт на несколько лет старше Элинор, — сказала она дочерям. — У Беатрис случился сердечный приступ, но умерла она не от него, а кажется, от пневмонии спустя год. Но мне-то хорошо известно, какая печаль вогнала ее в могилу.

В доме стояла тишина. Как будто никто не заметил, что на главной аллее стоит герцогская карета с гербами, запряженная четверкой лошадей, а за ней еще и тарантас со слугами и багажом.

— Что же это была за катастрофа? — спросила Элинор, взирая на грума, который без толку работал привязанной колотушкой.

Герцогиня помедлила.

— Энн уже можно слышать такое, она замужем. Впрочем, и ты, Элинор, уже достаточно взрослая.

— Кое-кто даже считает меня старой девой, и я с этим ярлыком почти смирилась. Но вам обеим непременно нужно видеть и меня замужней, так что там с Лизетт?

— Какая ты любопытная. Хочешь знать, что случается с юными леди, когда они задерживаются на брачной ярмарке? — спросила герцогиня. — Отлично, я выскажусь яснее. У Лизетт болезненное влечение к мужчинам.

— Я не замечала в ней ничего подобного, когда мы были подростками, — заметила Энн.

— Ты не замечала, потому что она никогда не влюблялась надолго в одного и того же. Она быстро вспыхивала и почти тут же теряла интерес. Трудно представить себе джентльмена, который мог бы все это выдержать, — пояснила Элинор. — Хотя теперь у нее, кажется, возник стойкий интерес. Я имею в виду ее привязанность к детям из соседнего приюта.

— Я порицаю Беатрис за то, что она предоставила ей когда-то свободу, — сказала герцогиня. — Мне хорошо известно, как надо держать дочерей. Я не потерплю незаконных связей в моем доме. Ни одна из вас не посмеет оскорбить меня ничем подобным. — Она брезгливо передернула плечами.

— Возможно, она влюбилась в джентльмена, который не был свободен? — предположила Элинор.

— Ах, оставьте, я обещала Беатрис, что унесу эту тайну с собой в могилу. Да будет вам известно, что ребенок...

— Ребенок! — воскликнула Элинор. — Вы никогда не упоминали о ребенке.

— Но я же сказала вам теперь — полная катастрофа, — понизила тон герцогиня. — Что тут непонятного? Мы не должны больше говорить здесь об этом. Взгляните только на это поместье. Хорошо, что нет Беатрис, она пришла бы в ужас от подобного запустения. Разумеется, я понимаю, как трудно содержать такое большое старинное поместье, и все же, все же...

Грум, молотивший в дверь, наконец-то дождался внимания. Вниз со ступеней спешил дворецкий с растерянным видом, но в парадной ливрее.

— Ваша светлость, — склонился он перед герцогиней. — Какая честь, какое радостное событие для этого дома! И какая жалость, что в данный момент нет герцога Гилнера, я уже отправил к нему слугу с запиской.

— Не стоило беспокоить его, — заметила герцогиня. — Я просто хотела повидаться с его дочерью. Это дружеский визит, всего на пару дней.

Поскольку дворецкий продолжал стоять, растерянно мигая и отнюдь не спеша препроводить их в дом, она была вынуждена добавить:

— Леди Лизетт, надеюсь, дома? Не так ли?

— О, разумеется, — ответил дворецкий. — А вот леди Маргерит гостит у родственников, прибудет только завтра после полудня.

— Прекрасно. В таком случае проводите нас в наши комнаты, чтобы мы могли отдохнуть после дороги, — приказала герцогиня. — К вам из Лондона несколько часов пути, и мы успели наглотаться пыли.

Элинор с любопытством наблюдала за дворецким. Он буквально выкручивал себе руки.

— Возможно, у вас найдется несколько свободных комнат? — решила вмешаться Элинор.

Тот стал объяснять, что комнат вроде бы и достаточно, но поскольку отсутствует леди Маргерит...

Герцогиня, потеряв терпение, жестом велела ему замолчать.

— Элинор, — произнесла она, — разве ты не отправила письмо с нашим уведомлением о визите?

— Очень даже отправила, — ответила Элинор. — Неужели леди Лизетт не предупредила вас? — обратилась она уже к дворецкому.

— Будь любезен, сопроводить нас наверх, дорогой, — сказала герцогиня, не дожидаясь его ответа.

Дворецкий попятился, повернулся и стал подниматься с такой поспешностью, словно его преследовал сам дьявол. Герцогиня с дочерьми двинулись за ним в сопровождении слуг, груженных сундуками и картонками, которых было слишком много для объявленного визита на пару дней.

Когда они достигли портала и заглянули в холл, замешательство дворецкого стало понятным. Если сад у дома можно было с натяжкой назвать мило запущенным, то здесь была настоящая свалка. Холл являл собой просторную круглую площадку с мраморным полом и помпезной лестницей на второй этаж. Но во что превратилась эта лестница! На ее великолепных перилах были развешаны простыни, не иначе как для просушки! Они даже слегка колыхались на ветерке, проникавшем через открытую дверь.

— Какой странный способ сушить белье, — удивилась герцогиня. — Кто посоветовал вам его? Боже, к тому же они еще и не простираны! — воскликнула она с возмущением. — Как ваше имя? Где вас учили так управлять благородным домом?

— Поппер, ваша светлость, — ответил он со страдальческим видом. — Видите ли, это вовсе не белье, а свежие декорации к театральной постановке.

— Походит на деревья, — сказала Элинор, указывая на простыню с пятнами, — на кроны, вздыбленные ветром.

Ее мать прищурилась.

— А мне видится какое-то поле с морковками, — презрительно усмехнулась она.

В ответ раздался взрыв хохота, и все увидели спускавшуюся Лизетт. Какое-то время они смотрели на нее, пока Элинор не сделала приветственный жест. Она не видела Лизетт семь или восемь лет, сейчас она выглядела еще более изысканно. Элинор всегда завидовала ее светло-золотистым вьющимся волосам и овалу ее лица, как у средневековых мадонн.

— Эл-ли-и! — Спустившись, Лизетт заключила в объятия ее, снова ее и лишь потом — Энн.

Герцогиня заметно посуровела, глядя на их объятия.

— Моя мать, герцогиня Монтегю, — произнесла Элинор.

— О, сколько лет, не правда ли? — пропела Лизетт, улыбаясь герцогине и присев в реверансе. — Но я еще помню, какой чудесной была линия вашего подбородка, ваша светлость. Теперь она уже не такая четкая, граница слегка сдвинулась, прихватив лишку...

Та просто впала в ступор от изумления, и Элинор пришлось поспешить на помощь.

— Леди Лизетт вечно выискивает то, чего не замечают другие, она ведь настоящая художница, мамочка, — произнесла Элинор.

— О, умоляю, обойдемся без всяких приставок. Просто Лизетт. — Она помахала в воздухе пальцами, выпачканными красной, синей и лиловой красками. — Я работаю над декорациями для нашей сельской постановки, в которой и вам могу подыскать роль. Если пожелаете, разумеется.

Элинор не могла сдержать улыбки, глядя на Лизетт.

— Я должна вернуться в сад позади дома, — продолжила Лизетт. — Но мы обязательно встретимся за ужином. Поппер разведет вас по комнатам для гостей. — С этими словами она повернулась и исчезла.

Герцогиня поморщилась, и Элинор поняла, какого она мнения о манерах Лизетт.

Поппер снова занервничал, ломая в отчаянии руки.

— Мне было известно о вашем прибытии, ваша светлость, — начал он, — я должен был сделать все, чтобы дом выглядел приличным...

— Будьте любезны, проводите нас туда, где мы сможем отдохнуть, — приказала герцогиня. — Я чувствую приступ головной боли. И прошу вас, Поппер, уберите с парадного входа эти нелепые простыни, здесь им не место.

— Да, ваша светлость, конечно, ваша светлость, — забормотал Поппер. — Пожалуйста, следуйте за мной.

Спустя несколько минут Элинор, Энн и дворецкий покинули на цыпочках комнату герцогини, оставив ее на попечении двух служанок, которые тут же начали обмахивать веерами ее лоб и разводить в воде порошки. Для Энн была приготовлена соседняя комната.

— Видимо, вас мне придется разместить уже в другом крыле, — заметил Поппер, ведя по коридору Элинор. — Визиты к нам стали столь редки, что мебель в большинстве комнат стоит в чехлах. Не подумайте обо мне, что я какой-то невежа, простыни немедленно уберут с парадного входа. Ах, какое гневное выражение лица было у герцогини! — Он испуганно передернул плечами. — Я прибыл сюда из дома маркиза Фестла и знаю, как должен выглядеть аристократический дом.

— Я все понимаю, — мягко произнесла Элинор. — Мне также известно, что герцог Вильерс может прибыть к вам сегодня либо завтра. Позаботьтесь заранее о комнате для него.

Он побледнел и сник.

— Вот как? И все это в отсутствие леди Маргерит. Возможно, я отправлю ей записку с просьбой вернуться сегодня же.

— Превосходная идея, — согласилась Элинор. — Не могли бы вы также распорядиться, чтобы ко мне в комнату доставили мою собачку?

— Собака? Какая?! Где она?

— Маленький мопс, нежно-кремовый, с черненькой милой мордочкой, — ответила она.

Дворецкий растерянно уставился на нее:

— Не поймите меня превратно, леди Элинор...

Та скопировала надменно-недоумевающий вид своей матери герцогини, и дворецкий со страхом попятился.

— Что такое, в чем дело, Поппер?

— Леди Лизетт очень боится собак.

— Но зачем ей бояться Ойстера? Он еще щенок и такой породы, что не вырастет большим. Скорее он будет бояться Лизетт, чем она его. Все любят моего мопсика. — Оказавшись на пороге своей комнаты, Элинор отпустила дворецкого.

К тому времени как она закончила умывание, Ойстер был доставлен. Она чувствовала себя теперь намного лучше. Накинув пеньюар, она села к растопленному камину и посадила на колени мопса. Он был такой толстый, теплый и славный, и она так любила его.

— Ты должен стать воспитанным щенком и перестать делать пи-пи куда попало, — ласково пожурила она его.

Песик слабо повизгивал в ответ и с удовольствием давал себя почесывать. Заметив, что он линяет, Элинор решила, что пора оставить это занятие и начать одеваться. Это будет настоящее бедствие, если Вильерс застанет ее врасплох.

— Что, если я надену мое хлопковое вишневое платье с газовой косынкой? — спросила она Виллу. Платье было таким родным и знакомым, а она была еще слишком усталой, чтобы оголять грудь и щеголять в таком виде.

Вилла уже два часа была занята тем, что опорожняла ее картонки и расправляла платья на плечиках.

— Помилуйте, — произнесла она. — Здесь нет никакого вишневого хлопкового. Мои хозяйка и ваша сестра сама отбирала наряды для этой поездки и велела кое-что отложить в сторону.

Элинор вздохнула:

— У меня не осталось ничего своего привычного, только вещи сестры?

— Боюсь, что так, — кивнула Вилла.

«И долго мне еще ходить, как покорная овца, по ее правилам?» — спросила себя Элинор.

— Не вздыхайте так, — попросила служанка. — Взгляните-ка лучше на это чудо портновского искусства из узорчатого шелка. Его надо носить с маленьким кринолином. — Она повертела им в воздухе.

— Платье прекрасно, — согласилась Элинор. — Но у него очень нескромное декольте! Если я сделаю реверанс, моя грудь обнажится вместе с сосками.

— В таком случае я могу приколоть немного кружев к декольте, — успокоила ее Вилла. — Вашу прическу я тоже украшу кружевами, чтобы не пользоваться пудрой. Вы заметили, как была причесана леди Лизетт?

— Лизетт никогда не пудрила волосы, — сказала Элинор. — И терпеть не могла парики.

— Вы должны чем-то отличаться от нее, — сказала Вилла.

Очевидно, Энн хорошо проинструктировала ее касательно матримониальных планов семейства, решила Элинор.

Примерно через час она уже спускалась вниз. Ей было весьма утешительно сознавать, что она великолепно выглядит. Конечно, у нее нет таких золотых кудрей, как у Лизетт. Но ей нравились ее собственные волосы с медным отливом. Они были более густыми, чем у Лизетт, и она могла причесать их как угодно.

Вилла уложила их в высокую прическу, вплетя несколько шелковых жгутов и украсив жемчугом. В гостиной, при свечах, все это будет сверкать и переливаться. Кружево на груди, конечно же, смотрится глупо, ненужной вставкой. Но чуть позже она уберет его, чтобы соответствовать вкусам Энн.

Ойстера она прихватила с собой. Он был еще щенком и не мог оставаться помногу часов в комнате один: Вилла по смотрела на него как на аксессуар к наряду, привязав одинаковые бантики к его ошейнику.

Простыни или декорации уже успели убрать, и холл выглядел вполне респектабельно, хотя и пустынно, как, впрочем, и пристало уютному загородному дому. Она заглянула в гостиную, потом — в библиотеку. Полки были заставлены книгами до самого потолка. Ее несколько удивило, почему здесь так много книг о музыке? Но тут Ойстер издал требовательное повизгивание, и она решила, что не стоит омрачать визит пачканьем библиотечного ковра.

Дверь из библиотеки открывалась на террасу и в сад, и она вышла из нее. К ее удивлению, она обнаружила, что вся прислуга собралась на склоне зеленого холма за садом: горничные в белых фартуках и лакеи в ливреях. Среди них мелькали несколько ребятишек.

В этот момент дверь за ее спиной отворилась, и раздался знакомый волнующий бас:

— Похоже, все они участвуют в какой-то волшебной постановке.

— Вильерс! — воскликнула она, обернувшись.

За ним спешила Энн, весело улыбаясь.

Вильерс склонился над рукой Элинор, которая огорчилась, обнаружив, что забыла наверху перчатки. Но только из-за того, что не повторился прошлый момент с нежным стягиванием перчатки с ее руки вопреки всем правилам приличия. Встретившись с ним взглядом, она заметно порозовела. Было ясно, что и он думал о том же.

— Где все? — спросила Энн.

— Там, на природе. Спускайся к нам на террасу, здесь полно кресел. О нет, какое несчастье! Я упустила поводок Ойстера! Что теперь будет? — Она с отчаянием наблюдала за кремовым прытким «мячиком», который, радостно повизгивая, летел по лужайке.

— Тот самый Ойстер? — спросил Вильерс.

— Он возбужден сегодня, — сказала Элинор.

— Он линяет, — недипломатично заметила Энн. — Но ему кажется, что он просто бесподобен. И еще эта его непростительная манера попрыскать в каждом углу.

— Он же еще щенок, — вступилась за мопсика Элинор.

— Не надо ссориться, леди, — произнес Вильерс.

И тут с лужайки донесся самый пронзительный визг, какой только можно себе представить. Вся живописная группа распалась, дети бегали и кричали.

— Что за черт? — удивился Вильерс, устремившись вперед.

Энн рассмеялась:

— Наверное, он снова обрызгал кого-то от радости.

Элинор ринулась следом за Вильерсом. Сердце сжимали дурные предчувствия. Чем ближе, тем сильнее сосало у нее под ложечкой. Она была уверена, что именно Ойстер является главной причиной наступившего беспорядка. И действительно, он все кружил и кружил возле кольца из взрослых слуг и детей в голубых фартуках. Чей-то истошный визг все не унимался, она никак не могла понять, от кого он исходит.

Ойстер подбежал к своей хозяйке, хлопая ушами и истерично лая, как будто хотел ей что-то сказать. Подоспевший дворецкий кинулся за щенком.

— Поппер, — взмолилась Элинор, — не могли бы вы мне объяснить...

Но тут визг внезапно прекратился, кольцо людей распалось, и Элинор узрела Лизетт в объятиях Вильерса. Одной рукой она обнимала его за шею, а голову положила ему на плечо.

— Боюсь, леди Лизетт весьма напугана вашей собачкой, — сказал Поппер, переводя дыхание. — Я же предупреждал вас...

Когда-то давно Элинор даже завидовала спокойной манере Лизетт, ее умению не проявлять своих эмоций. Она восхищалась идеальным овалом ее лица и правильным носом, ее голубыми глазами и бледно-розовыми губами. Она не ожидала, что Лизетт может так кричать. Неужели это Ойстер так напугал ее?

Впрочем, она уже успела затихнуть на плече у Вильерса. Элинор подхватила своего мопса и держала его на руках, как мать своего малыша, каким он, в сущности, и являлся. Насмерть напуганный, он еще слегка скулил и подрагивал в ее руках.

— Лизетт, — начала она, приблизившись вслед за Поппером.

Но та не отвечала, глаза ее оставались закрытыми.

— Надеюсь, она не в обмороке? — обратилась Элинор к Вильерсу.

— Я думаю, ей надо дать время, чтобы оправиться после шока, — ответил он. — Когда я подбежал, она была просто вне себя от ужаса. Мне пришлось взять ее на руки, чтобы она так не боялась за свои ножки, у которых неожиданно возникло это милое создание, — с усмешкой посмотрел он на Ойстера.

— Неужели мой маленький Ойстер способен так напугать кого-нибудь? — недоверчиво спросила Элинор, придерживая его. Она чувствовала себя оскорбленной, хотя и раньше предполагала, что далеко не все разделяют ее любовь к этой собачьей породе. — Я вижу, что ты слушаешь нас, Лизетт. Будь добра, открой глаза и посмотри на меня, — резко вымолвила она.

Та приоткрыла глаза, но, заметив на руках подруги Ойстера, снова вскрикнула и теснее прижалась к Вильерсу, что не могло не насторожить Элинор.

— Он отвратителен, — простонала Лизетт.

— Вовсе нет, — возразила Элинор, оглядываясь по сторонам в поисках сочувствующих ей, а не Лизетт. — Это прекрасная собака и совсем маленькая.

— Я очень боюсь собак, — проговорила Лизетт, продолжая вздрагивать. — А этот еще такой страшный! У него что-то не так с глазами. Они вылезают из орбит и такие же противные, как эта русская рыбья икра, хотя и намного крупнее.

— Это неподходящее сравнение, — сказала Элинор, оглядываясь на ребятишек: — Смотрите, дети, это замечательный щенок, с ним можно играть. Он не способен никому навредить. А его внешность характерна для его породы, над которой немало потрудились, прежде чем ее получить.

Но милые дети не желали с ней соглашаться и опасливо косились на бедного мопса, подыгрывая Лизетт, у которой они часто гостили.

— Наша хозяйка боится собак, — поддержал их и Вильерс. — Возможно, будет лучше унести его в вашу спальню, чтобы она могла прийти в себя.

Элинор моргнула, глядя на Ойстера. Он не был красавцем, но был таким милым... Почему его надо бояться? Ведь не бульдог же это, в конце концов!

— Лизетт, — произнесла она, шагнув ближе, — неужели ты боишься собачку, которая весит не больше унции?

— Я боюсь его, — произнесла Лизетт со вздохом. — Хотя согласна, что я идиотка. Я знаю это, но только, пожалуйста, умоляю тебя, унеси его отсюда!

— Как скажешь. — Элинор отвернулась и пошла к дому. Ойстер благодарно пофыркивал и все время пытался лизнуть ее в подбородок. Уши ее пылали от гнева. Но вовсе не из-за самой Лизетт, а из-за того, как нежничал с ней Вильерс. Он оберегал ее, как от свирепого крокодила.

Это было просто смешно.

Она нашла Энн на террасе. Та припудривала носик.

— Позволь мне угадать, — произнесла она, едва Элинор ступила на террасу. — Лизетт притворилась испуганной, а Вильерс сыграл роль ее отважного рыцаря, так? Тебе не кажется, что повторяется старая история?

Элинор упала без сил в кресло рядом с сестрой, предоставив Ойстеру возможность повозиться рядом, но на поводке.

— Хочешь сказать, что Лизетт ведет себя так же, как Ада? — спросила она. — Позволь заметить, что Ада ни когда бы не позволила себе вести себя столь отвратительно, — гневно выпалила она, еще не успев остыть.

— Как ты думаешь, зачем она собирает вокруг себя столько всяких детей? — спросила Энн. — Возможно, среди них гуляет и ее собственный ребенок? Наша мать высказалась совершенно ясно в этом отношении. — Она резко рассмеялась. — Право, Лизетт совсем под стать Вильерсу. Возможно, они станут прекрасной парой, что скажешь, сестра?

— Глупости. Это приютские дети. — Она вдруг выпрямилась в своем кресле. — Я знаю Лизетт, она бы отдала своего в более приличное место, какой-нибудь частный пансион, скорее всего.

— Так это приютские дети, — задумчиво произнесла Энн. — В таком случае среди них могут оказаться и дети Вильерса.

— Вряд ли, эти намного старше.

— Как же он не постыдился засунуть их в какой-то приют? Тоже мне фрукт! — сказала Энн. — Герцогские отпрыски в приюте — это звучит как в пошлой пьесе или дурацком анекдоте.

— Он потерял их из виду, его обвел вокруг пальца его стряпчий, присвоив себе детские пособия, — сказала Элинор и вдруг прищурилась. Вильерс стремительно двигался к ним через лужайку вместе с Лизетт, которая уже была на ногах.

— И надо же было ему наплодить шестерых, — продолжала возмущаться Энн. — Зачем? Возможно, он так хотел доказать свою мужскую силу?

— Думаю, все дело в простой небрежности, — сказала Элинор.

— Ты только взгляни, как нежно она облокачивается на Вильерса! — воскликнула Энн. — Нам обеим стоит у нее поучиться. Хорошо бы, она разглядела нашего Ойстера и убралась подальше, — сказала сестра, смеясь.

Элинор посмотрела на Вильерса с Лизетт, потом — на своего Ойстера и носком туфли затолкала его под кресло, приказав тихо лежать.

Лизетт, приблизившись, вспорхнула на подлокотник ее кресла и подарила ей легкий дружеский поцелуй. Туфелька Лизетт зависла на волосок от «страшных» когтей и зубов Ойстера.

— Из-за всего этого переполоха я так и не успела сказать тебе, что очень рада видеть вас всех, — без малейшей неловкости объявила она. Элинор вспомнила, что никогда не могла сердиться на эту милую леди, весьма экстравагантную.

— Я должна была сделать это намного раньше, — сказала Элинор, начиная и в самом деле испытывать чувство вины. — Не могу поверить, что минуло уже столько лет.

— Поппер мне сказал, что скоро можно будет подавать ужин, но я хотела попросить... — Она сделала мучительную гримасу и сплела пальцы так сильно, что косточки на них побелели.

— Все правильно, — сказала Элинор. — Я знаю, что не все любят собак, и не прихвачу Ойстера к ужину.

— Это все потому, что на меня напала однажды большая собака, — решила пояснить Лизетт. — Я уже расписала в подробностях этот случай Леопольду.

Леопольду, отметила про себя Элинор. Они уже так близки?

— Я тогда не была еще взрослой и не отличалась смелостью, — проворковала Лизетт. — Эта собака повалила меня, и вот. — Она задрала рукав.

Элинор с содроганием взглянула на старые шрамы от когтей.

— О, Лизетт, это ужасно! Я не знала...

— К сожалению, мой страх со временем не прошел. Лучше вовсе избавить себя от этих милых животных, чтобы не получить новый укус их клыков, — заявила Лизетт.

При этих ее словах Ойстер вдруг горестно вздохнул и выдвинул свою лапу к ее туфельке. Элинор закашлялась, чтобы приглушить его шумное дыхание.

— Мне необходимо принять ванну, — объявила Лизетт, грациозно вспорхнув с подлокотника. — Твоя собака, Элинор, испортила всем настроение. Ты все-таки должна проверить ее глаза. Мы обсуждали пьесу, в которой могли отличиться дети, но потом я вдруг решила, что им будет гораздо интереснее заняться поисками сокровищ. Я хотела предупредить слуг, чтобы они не мешали детям рыться в нашем старинном доме, но Поппер воспротивился этому. Ладно, не скучай без меня, тебе есть с кем поболтать. Увидимся за ужином. Если тебе что-либо понадобится, обращайся к слугам.

— Разумеется, — произнесла Элинор, но не сдвинулась с места. Поднимись она, Ойстер непременно заявил бы о своем присутствии.

— Мы останемся здесь, чтобы насладиться последним лучом заката, — сказала Энн.

Лизетт помахала всем рукой и, наконец, удалилась.

— Вильерс, — начала Элинор, — как вам показались эти дети?

— Дети? — нахмурился он. — Вы говорите о сельских детях?

— Я говорю об этих маленьких сиротках из приюта в их голубеньких фартучках.

Он еще больше помрачнел.

— Так это были приютские дети?

— Я понимаю, ваше внимание было направлено совсем в другое русло, — заметила вкрадчиво Элинор. — Бедняжка Лизетт, ее так напугал этот клыкастый волк по имени Ойстер!

— Оставь свои насмешки, Элинор, — попросила Энн. — У тебя ведь нет на руке такого шрама, как у Лизетт. Разве тебе самой не приходилось бояться чего-нибудь?

Элинор никогда не задумывалась над этим. Пожалуй, больше всего она боится людей, которые перестают ее замечать, уходят без предупреждения. Она боится главных вещей в своей жизни, а не каких-то пауков, щенков или грома и молнии.

— Я и не думала насмехаться, — ответила она. — Я лишь хотела показать свое участие в делах Вильерса. Он был так занят испуганной крошкой Лизетт, что не заметил малюток, среди которых могли оказаться его дети, за которыми он сюда и приехал.

— С чего вы взяли, что это были дети из приюта? — спросил Вильерс.

Она улыбнулась, заметив, какая мучительная гримаса исказила его лицо.

— Откуда же еще они могли быть, все в униформе?

Тут же решила вмешаться и Энн:

— Не могли же это быть дети Лизетт? Какой это был бы ужасный скандал! — усмехнулась она. — Элинор и помыслить о такой беде не могла, это был бы настоящий шок для нее.

— Теперь я это понял, — произнес Вильерс, побледнев от гнева.

Элинор уже пожалела о сказанном, но не спешила сдаваться.

— Вы хоть примерно представляете возраст ваших детей? — спросила она, с мучительным наслаждением провоцируя его.

— Разумеется. И прошу извинить меня, я должен удалиться. — Он стремительно оставил их, даже не поклонившись на прощание.

— Дорогая Элинор, — задумчиво произнесла сестра, — твой будущий супруг ушел от нас в не слишком хорошем настроений. А ведь я учила тебя, что надо быть очень осторожной в своих замечаниях, когда имеешь дело с этой настырной мужской породой.

— Он может стать моим супругом, но может и не стать. — Спокойно сказала Элинор. — Будущее покажет. К тому же моя грудь постоянно мерзнет, и тебе не вынести такого надругательства над портновским искусством, которое сейчас последует. Я собираюсь укрыться шалью. Оставь меня, пожалуйста, на время одну.

— Поверь, я искренне желаю, чтобы ваша свадьба состоялась. Он страшно богат. И эти его мужественные плечи, знаешь, когда я думаю о них... Однако быть мокрой овцой тоже не следует, если хочешь нравиться этим самцам.

— Ты помнишь ту планку, которую я поставила в самом начале? — спросила Элинор. — Мой герцог должен быть хотя бы не глупее моего щенка. Но тот, кто так всерьез поощрял страхи Лизетт перед маленьким Ойстером, несомненно, глупее последнего. Я не собираюсь отступать от своих стандартов.

Щенок выразительно тявкнул при звуке своего имени, как бы подтверждая сказанное Элинор, и показал свою черную мордашку из-под кресла.

— Не стоит недооценивать Вильерса, — возразила Энн.

— Гораздо важнее то, что я недооценила Лизетт, — отрезала Элинор. — Она успела слишком хорошо отшлифовать свой образ изысканной томной леди.

— Вряд ли она притворялась в тот момент, — сказала Энн. — Все выглядело слишком естественно, поэтому ей и удалось слегка зацепить Вильерса. Но хватит уже о ней; неужели ты смотришь на нее как на серьезную соперницу? Ее все считают глупенькой, и ее последняя выходка является лишь иллюстрацией к сказанному.

— Не думаю, что она захочет пойти с ним под венец, — сказала Элинор. — Ведь у него шестеро детей.

— Не детей, а бастардов! — уточнила Энн с присущей ей откровенностью. — Интересно, что скажет наша мать об этом маленьком пунктике в брачной анкете твоего жениха. Что же касается Лизетт, тут ты, возможно, права. Лизетт глупа, но вряд ли она, с ее утонченностью, придет в восторг от того, что к ее собственному отродью добавятся еще шесть чужих. От них уже не отмахнуться так легко, как от приютских, которых она приглашает к себе поиграть на часок.

— У Лизетт настроение меняется, каждые пять минут, — согласилась Элинор. — Сейчас она улыбается Вильерсу, но посмотрим, что будет завтра или даже сегодня за ужином.

— Сколько же всего интересного таит в себе наш визит! — воскликнула Энн, поднимаясь. — И вытащи, наконец, своего щенка из-под кресла. Надо проверить, нет ли там лужицы.

— Он недавно бегал по травке, — сказала Элинор.

— И все-таки посмотри на всякий случай, — продолжила Энн. — У твоего Вильерса великолепные плечи, ты и сама наверняка заметила.

— Возможно.

— Я, кстати, согласилась выйти замуж за Джереми отчасти потому, что у него очень красивый нос.

— Из-за носа? — удивилась Элинор.

— Ну и еще из-за кое-каких приятных вещей, «его семейных драгоценностей», — добавила Энн.

Элинор устало вздохнула.

Глава 9

Когда Вильерс поднимался в свою комнату, он был раздражен до предела. Как посмела Элинор насмехаться над ним? А ведь он собирался на ней жениться. Она открыто смеялась над ним, забыв о несчастных, отверженных детях. Она с таким наслаждением искушала его!

Он снова вспомнил тех детей на поляне. Нет, там были девочки лет семи, а его близняшкам от силы пять.

Сколько лет он не вспоминал о них! Почему же теперь он так уязвлен?

В самое сердце. Почему вдруг стал таким сентиментальным? Ему всего тридцать пять, но его постоянно гложут мысли о детях.

Поднявшись к себе в комнату, он застал там Тобиаса, сидевшего в кресле.

— Я сбежал из детской, — признался Тобиас. — Туда явилась старая нянька Лизетт и стала пичкать меня овсяной кашей.

— Ты сказал ей, куда сбегаешь?

— Hет.

«Весьма похож на меня», — в который раз подумал Вильерс, который никогда не уведомлял ближних о том, куда он направляется и зачем. Но это было его герцогской прерогативой. Тобиасу не бывать герцогом.

— Что ты читаешь?

— Про Козмо Гордона, он снова кого-то убил.

— На дуэли, я знаю, — сказал Вильерс. — Он убил Фредерика Томаса в Гайд-парке в прошлом году. Когда ты выучился читать?

— Мистер Джоббер учил нас. Я умею еще и писать.

— Я должен был нанять тебе учителя, но забыл, — сказал Вильерс. Запоздалое раскаяние снова захлестнуло его. — Я никудышный отец, — грустно добавил он. — А где же мой камердинер?

— Поппер настолько убит всем случившимся сегодня с леди Лизетт, что Финчли вынужден был пойти его утешить.

— Просто смешно, — сказал Вильерс, — это несчастное животное столь мало, что его даже трудно назвать собакой. Он не больше разъевшейся кошки.

— Жаль, что я не видел насмерть перепуганную Лизетт, — насмешливо заметил Тобиас.

— Для тебя она леди Лизетт, — одернул его Вильерс и взялся за шнур звонка, собираясь вернуть Финчли к его обязанностям.

— Ты же не собираешься жениться на ней? — спросил Тобиас.

— Именно на ней я и женюсь, — заявил Вильерс, мысленно вычеркнув Элинор.

— Но она же глупенькая, — возразил Тобиас. — Она просто чокнутая, все так говорят.

— Кто именно?

— Ее старая нянька и служанки. И Поппер сказал, что если она начнет визжать, никто уже не в силах остановить ее. Ты смог, я уже догадался. Поппер сказал, что ты поднял ее на руки, и она присосалась к тебе, как младенец к бутылочке джина.

— Младенцы не пьют джина, — заявил Вильерс.

— Пусть это будет молоко, — небрежно пожал плечами Тобиас. — Она прилипла к тебе, это точно.

Но Вильерс думал о том, что Лизетт окружена детьми из приюта, а это значит, что она любит детей и, его незаконные дети не будут ей мешать.

Наконец появился Финчли.

— Не желает ли молодой господин возвратиться в детскую? — спросил он и начал стаскивать с Вильерса сапоги.

Тот и не шевельнулся. «Моя манера», — подумал Вильерс очень довольный.

Сбросив панталоны, он залез в приготовленную ванну.

— Не думаю, что это правильно — жениться на сумасшедшей, — продолжил Тобиас прерванную тему.

— Лизетт не сумасшедшая, — спокойно ответил Вильерс. — Просто в детстве ее напугала злая собака.

— И она стала сумасшедшей, — подытожил Тобиас. — Это главное. Ее служанка все мне рассказала. Впрочем, это случилось не так давно.

— И это все объясняет, — живо откликнулся Вильерс. — Это значит, что ее страх еще совсем свежий.

— Служанка сказала, что Лизетт велела отлучить щенка от молока его матери-собаки, и та со зла укусила ее. Когда одна служанка попробовала заступиться за Лизетт, собака отгрызла ей палец или два пальца. Нянька говорит, что на ее руку страшно смотреть, — вздохнул Тобиас; — Ее отправили работать на кухню, чтобы она не напоминала своим видом Лизетт о той страшной истории.

— Оставь нас, — обратился Вильерс к Финчли. — Вернешься через десять минут.

Вильерс не хотел развивать эту тему при слугах. Он мог свободно рассказывать при них приятелю, как разложил леди на обеденном столе и прочее в таком роде. Слуги были обязаны сохранять бесстрастный вид, смотреть и слушать не мигая. Но когда речь шла о леди — будущей герцогине Вильерс, тут уж увольте. Этого им знать не полагается.

— Иди сюда, луковица, — сказал Вильерс, когда вышел Финчли. — Я хочу видеть твои глаза, когда буду говорить.

— Я не луковица, — возразил Тобиас. — Называй меня Джуби, мне так нравится.

— Джуби, джуси, не важно. Тебя зовут Тобиас.

— Меня звали Джуби с тех пор, как я себя помню. Теперь уже поздно менять.

— Меняться никогда не поздно, — сказал Вильерс. — Итак, усвой. Поскольку я собираюсь взять в жены Лизетт, ты должен перестать распространять о ней разные небылицы. Это — не-бы-ли-цы, — по слогам произнес он, заметив протестующий жест мальчика. — Уверен, что Лизетт ничего не известно о какой-то злой кормящей суке, атаковавшей ее. Это было совсем не так. Зачем бы она стала отнимать ее щенка? Она любит детей, видел бы ты, как они льнут к ней.

— Но это подтверждают все, кто ее знает.

— Только глупые слуги могут болтать чушь. Их следовало бы наказать за это. Ты не должен им подражать. Добро пожаловать в светский мир господ и леди. Вот с кем тебе предстоит общаться. Старайся поменьше удивляться или хотя бы делай вид, что не удивляешься. Так надо, — закончил Вильерс.

— Я не люблю леди, они скучные, — заявил Тобиас.

— Я тоже, — согласился Вильерс.

— И все же ты хочешь жениться на одной из них.

— Это мой герцогский долг.

— Быть женатым?

— Да.

— Слава Богу, что я не герцог. Я никогда не женюсь на глупой неженке, которая бобы не сможет отличить от соломы, — сказал Тобиас.

— Но Лизетт так прекрасна, — заметил Вильерс.

Тобиас поморщился.

— Если хочешь жениться, бери ту, которая с собакой, — посоветовал он.

— Интересно знать, почему? — спросил Вильерс.

— Потому что у нее собака, — заявил он, что противоречило всякой логике. — К тому же она не так красива.

— Она тоже красива, но на свой лад.

— Леди Лизетт походит на этих противных леди-миссионерок, вычищенных с иголочки и кушающих золотой ложечкой. Но что у них внутри, никому не известно. И ты никогда не отгадаешь, что у нее внутри.

— Я не отгадаю? — удивился Вильерс. Хотя вода в ванне и остыла, но он не спешил вылезать из нее, явно заинтригованный. — Почему? Объясни.

— Похоже, ты не сообразительнее ее, — презрительно ответил Тобиас. — Тебе не надоело еще сидеть в этом грязном чане?

Задержка была еще и из-за Финчли, который должен был подать ему полотенце. После нескольких томительных секунд тот, наконец, появился с видом христианского праведника, которого отлучили от рождественского пирога, и занялся своим делом, досадуя про себя, что не удалось прослушать всю беседу.

— Какой костюм вам подать, ваша светлость? — спросил он. — Бледно-розового или черного бархата?

— Розового, — сказал Вильерс.

— Черного, — одновременно с ним крикнул Тобиас.

— Почему черного, позвольте узнать?

— Ты будешь похож на цветочную клумбу в розовом. Думаю, Лизетт это не понравится. Пользуйся моим великодушием, я предупреждаю тебя, хотя и не хочу, чтобы вы с ней спелись. Надевай розовый, если желаешь, чтобы она полюбовалась на твои мешочки до свадьбы!

— Мои — что? — едва не поперхнулся Вильерс.

— И на твой перец, — добавил Тобиас.

Вильерс видел, что Финчли, едва сдерживает смешок, зная, что ему это запрещено.

— Ты просто боишься, что она с первого взгляда влюбится в меня, — усмехнулся Вильерс.

— В этот розовый камзол может облачиться лишь тот, у кого его груши совсем усохли. Только тогда это, быть может, будет прилично.

Финчли все-таки фыркнул, не выдержав, Вильерс строго посмотрел на него.

— Зачем прятать то, что хорошо сохранилось? — спросил Вильерс, влезая в рукава розового камзола и с гордостью поглядывая на свой низ, туго обтянутый панталонами.

— Мне нет до этого дела, — ответил Тобиас. — Пусть твоя жена пробует, мягко или нет. — Отвернувшись, он снова уткнулся носом в книжку.

Вильерс усмехнулся. Ни одна из близких ему леди не имела повода упрекнуть его в этом недостатке. Финчли не сдержал улыбки, он никак не ожидал подобного представления и чувствовал себя вполне вознагражденным за тот «сладкий кусок пирога», которого его недавно лишили, попросив выйти вон.

Глава 10

— Ты выглядишь весьма изысканно, — говорила Энн, суетясь в спальне Элинор. — Это твой цвет, он идет тебе больше, чем мне. Вышивка на шелке просто изумительна. И эта кружевная отделка... — Она поцеловала кончики пальцев. — Очень, очень изысканно!

Элинор взмахнула пышными фалдами юбки, любуясь переливами нежно-малинового шелка, затканного белыми цветами. Лиф и рукава были отделаны тончайшим розовым кружевом с крошечными блестками. Грудь, разумеется, была искусно приподнята и оголена до неприличия.

— Будь осторожнее с ним, — предупредила Энн, — и постарайся не порвать кружева. Тебе надо оставить привычку подтягивать лиф вверх. Поздно уже скромничать, дорогая. Теперь ты видишь, на что способна любящая сестра? Этот шелк пронизан золотом. Папа ворчал бы, что я разорила его, купив это платье. Ты должна пылинки с него сдувать.

— Моя грудь как будто выставлена на продажу, того и гляди, вывалятся соски.

— Вижу, — спокойно ответила Энн, — и пусть это увидит каждый джентльмен в гостиной.

— А что скажет матушка?

— Она велела тебе слушаться меня во всем, что касается одежды.

— Да, но то, что на тебе смотрелось бы лишь в меру пикантно, на мне выглядит непристойным.

— А ты, разумеется, считаешь это недостатком, — ответила Энн с усмешкой. — Ты должна благодарить Бога за каждый дюйм этой женской прелести, он не поскупился, одарив тебя. Да, а где твой мопс? — спросила она, усаживаясь в кресло.

— Вилла отвела его на кухню к слугам на этот вечер. Ближе к ночи вернет его мне.

Энн сморщила носик:

— Может быть, ты спишь с ним?

— Да, он ведь еще щенок, и ему холодно одному ночью, — ответила Элинор.

— Не хочешь ярче накрасить губы? Ты выглядишь как призрак леди Макбет.

— Я вообще не крашу губы, — заявила Элинор, — я...

— Тебе повезло, что у тебя есть сестра, которая знает в этом толк, — сказала Энн, раскрыв сумочку с косметикой и выкладывая содержимое на столик.

— Что это? — с опаской покосилась Элинор.

— Черный уголь для твоих прекрасных глаз. Смотри вниз и сиди смирно, не то я могу ненароком тебя ослепить.

Элинор замерла.

— Можешь открыть глаза, — сказала Энн, отступая на шаг и любуясь своей работой. — Теперь у тебя просто волшебные ресницы, Элинор, а до этого они были почти незаметны. Я и не подозревала, что ты можешь так преобразиться после нескольких штрихов.

— Мои ресницы были под цвет моих волос, — заметила Элинор. — Не знаю, как его назвать, коричневый или каштановый?

— Теперь немного розового на щеки и губы, — продолжила Энн. — Ах да, я совсем забыла про стрелки в уголках глаз, с ними ты станешь просто сказочной феей.

— Феей? — насмешливо фыркнула Элинор.

— Каждая новая леди — это сказочная фея для мужчины, — сказала Энн, кладя розовый тон на ее губы. — И Вильерс именно из тех самцов, на которых действует загадочность и недоступность леди. Если бы ты бросилась ему на шею, он почувствовал бы себя просто обесчещенным.

— Я не собираюсь бросаться ему на шею, — сказала Элинор негодующим тоном. — Я предоставлю времени и судьбе решить все за нас.

— Но подчеркнуть природную красоту несколькими яркими мазками все же не помешает? — озорно подмигнула ей Энн.

— Согласна, — отозвалась Элинор.

— Знаешь, сначала я была буквально шокирована количеством его бастардов, — осторожно начала Энн. — Но теперь я считаю, что вы просто созданы друг для друга. Если тебе нравится пыхтение щенка в твоей спальне, то уж с возней детей подальше от глаз, в детской, ты наверняка сможешь примириться, — хохотнула Энн, берясь за ее локон.

— Что еще ты собираешься сотворить со мной? — спросила Элинор.

— Хочу взбить тебе волосы! — воскликнула сестра.

— Взбить? О нет, — простонала Элинор.

— Да, да, да! Если Лизетт примерила на себя образ капризной рафинированной девицы, то ты должна предстать во всем сиянии распустившегося свежего бутона. Ты должна излучать чувственность, Элинор! Ты ведь на самом деле такая. Признайся, что ты уже с пятнадцати лет искала запретных наслаждений.

— С шестнадцати, — уточнила Элинор, повернувшись к зеркалу.

— Нет, — заявила Энн и повернула ее на стуле. — Посмотришь, когда я все закончу.

— Тогда будет поздно.

— Тогда ты станешь совершенством, — заверила ее Энн. — В своем новом стиле, конечно, который придумала я!

— О! — простонала Элинор.

— Может быть, ты хочешь свернуть волосы шишом на затылке, как какая-нибудь пастушка из мещанской пьески?

— А ты хочешь сделать из меня взлохмаченную овцу с золотой соломой в шерсти? И чтобы я в таком виде отправилась на призыв альпийского пастушка с его звонким: «Ала-ла, ала-ли, ала-ли-и!» Так?

— Ты четыре года проходила как бедная гувернантка, хватит, — сказала Энн, выуживая из своей сумочки изысканный серебряный портсигар и раскрывая его.

— Не думаю, что табак пойдет тебе на пользу, — заметила Элинор.

— Это вовсе не для меня, а для тебя, моя дорогая!

— Для меня?

— Да. Ты должна побить эту бледную моль Лизетт, этот сухой англоманский фетиш, затмив ее своей красотой. Ты предстанешь порочной и распущенной.

— Порочной, я?

— Тебе пора узнать способ вечно оставаться молодой. Для этого нужно уметь меняться, Элинор! Бог свидетель!

Годы, отданные оттачиванию добродетели, не прибавят тебе молодости, дорогая. Ладно, я пожалею тебя и не стану пичкать сигариллой до ужина, но уж после него тебе придется закурить, а я буду твоей наставницей.

— Вот это сюрприз!

— Можешь не затягиваться. Эта маленькая сигарилла станет той большой катапультой, которая отшвырнет нудную девицу, заморочившую твоего жениха. Я не хочу повторения истории с Гидеоном. — Энн вернулась к ее прическе. — Еще несколько правильных взмахов гребнем, и мы будем готовы спуститься вниз. Мне надо что-то срочно выпить, у меня в горле пересохло.

— Матушка утверждает, что выпивка перед едой вызывает умственную нестабильность.

— Только ратафия, которую лакают все эти глупые светские кумушки, — решительно заявила Энн. — Это отнюдь не герцогский напиток. Ром — вот что тебе нужно!

Спустившись в гостиную, сестры какое-то время помедлили на пороге, чтобы все могли вдоволь насладиться красотой их нарядов. Затем Энн незаметно подтолкнула Элинор, пропуская ее вперед.

Лизетт просияла, завидев их; она любила быть в окружении друзей. Их мать приоткрыла рот от изумления, увидев свою старшую во всей красе малинового заката, и снова благоразумно захлопнула его, задышав, как рыба, выброшенная на сушу. Вильерс молчал с непроницаемым, холодным лицом.

— Добрый вечер вам всем, леди и джентльмены, — произнесла с усмешкой Энн и тут же обратилась к Попперу: — Что у тебя на подносе, ратафия? Оранжад? Это нам не подходит. Будь любезен, приготовь нам ромовый пунш.

Лизетт растерянно поднялась, словно только сейчас поняла, что является здесь хозяйкой. На ней было очаровательное платьице из кремового шелка, расшитого незабудками, с целомудренно прикрытой грудью. Ее чашечки были довольно скромных размеров. Элинор почувствовала себя вавилонской блудницей рядом с ней.

— Что я слышу? — произнесла их мать, приблизившись сбоку. — Что такое? Вы собираетесь пить пунш до ужина? Что все это значит?

— Я надела платье сестры, как вы и желали, — небрежно ответила Элинор. — Вы сами сказали мне, чтобы я слушалась ее советов во всем, что касается платьев и мужчин. Вы сказали, что я должна перенять ее опыт...

— Но, но...

— Разве Элинор не выглядит настоящей красавицей, покорительницей мужских сердец? — спросила Энн.

— Выглядит! — вскричала Лизетт, присоединяясь к их группе. Она никогда не ощущала ревности, насколько помнила Элинор. — Мне бы хотелось, чтобы было побольше гостей, чтобы все могли ею полюбоваться, но тетя Маргерит отучила соседей бывать у нас. О, я придумала, Поппер, сюда, Поппер!

— Да, мэм? — оторвался тот от смешивания пунша.

— Пошлите лакея в имение сквайра Фестла с вежливым приглашением к нашему ужину. Сделайте это немедленно. Пусть он прибудет с женой и сыном Роландом, если тот окажется дома. — Она обернулась к Элинор с радостной улыбкой: — Сэр Роланд будет тебе под стать, дорогая. Он очень красив. У него римский нос и греческий подбородок.

— Ты решила сделать его разменной монетой, — прошипела Энн. — О, Вильерс, наконец-то вы поднялись поприветствовать нас.

— Я почувствовал себя сраженным наповал красотой Элинор, — ответил Вильерс.

— Моя госпожа, — раздался голос Поппера, — я не уверен, что все это надо затевать в отсутствие леди Маргерит...

— Святые небеса, — шумно вздохнула герцогиня. — С каких это пор слуги начинают командовать? Неужели вам не достаточно приказа леди Лизетт, Поппер? — обратилась, она к дворецкому. — Мы вовсе не голодны и вполне можем подождать. Впрочем, принесите нам что-нибудь перекусить, я не возражаю.

Подав поднос с пуншем, Поппер отправился в холл.

— Вот и прекрасно, — сказала Лизетт, разглядывая жидкость в стакане Элинор. — У тебя там пунш, да?

— Там ромовый пунш, дорогая — уточнила Энн. — Хочешь, возьми мой, я еще даже не прикасалась к нему. А вы, Вильерс, — мгновенно переключилась она, — вы здесь единственный джентльмен и вам приходится развлекать всех леди. Я знаю, что вы непревзойденный игрок в шахматы, но если станете с каждой из нас играть отдельную партию, вы просто вымотаетесь, а мы замучаемся ждать. Возможно, вы знаете другую игру, в которой могли бы участвовать все?

— Нет, — лаконично ответил Вильерс.

Он совсем не натаскан в науке флирта, отметила про себя Элинор.

— Но у нас не меньше часа уйдет на ожидание новых гостей, — продолжила Энн. — Нам необходимо встряхнуться перед длинной светской беседой.

— Я придумала, что нам делать! — воскликнула Лизетт. — Есть одна изумительная штука!

— И что же это такое? — спросил Вильерс, наклонившись к ней.

Элинор глотнула пунша.

— Мы будем играть в бабки! — выкрикнула Лизетт с улыбкой.

Наступила пауза.

— В бабки? — с ужасом переспросила герцогиня.

Но Лизетт не обратила внимания на ее тон.

— Это очень веселая игра! — продолжила она, сделав знак лакею.

Вскоре он появился со стопкой бабок и маленьким деревянным шаром. Элинор с интересом уставилась на них. Ее мать никогда не позволяла им играть в эту шумную игру, в которую играли в других герцогских домах, особенно загородных.

— Прежде всего, — начала Л изетт, — мы все должны устроить так, чтобы было удобно швырять бабки. Для этого нужен деревянный пол. Пожалуй, прикажу слугам убрать этот огромный ковер.

— Не стоит, — заметила Энн. — Здесь вполне достаточно места. Куда нам присесть, Лизетт?

— На пол, разумеется.

— На пол, — эхом повторила Энн. — Разумеется. — Она без колебаний грациозно сползла вниз, оказавшись в круге своих пышных юбок на кринолине. — Присоединяйтесь ко мне, — предложила она, похлопывая по полу.

Герцогиня закашлялась с видом крайнего неодобрения. Элинор тоже не спешила присаживаться, она должна была беречь платье Энн. К тому же ее кринолин с обручами был еще более объемным и жестким, чем у Энн. Опустись она на пол, юбки накрыли бы ее с головой. Но ей вовсе не улыбалось застыть неподвижно рядом с матушкой. Тем более что Вильерс, кажется, находил эту игру очаровательной.

— Это игра для детей, — сурово заметила герцогиня.

Лизетт рассеянно приоткрыла рот, как от приятного воспоминания.

— Да, знаю, — печально произнесла она. — Мне очень жаль, что в этом доме нет детей.

— Нет, в этом доме есть, по крайней мере, один ребенок, — объявил Вильерс.

Лизетт моргнула, глядя на него.

— Все приютские дети уже давно ушли, — сообщила она.

— Мой сын здесь, — возразил Вильерс.

Что до Лизетт, то она отнюдь не выглядела смущенной известием о сыне, хотя Вильерс не был женат.

— Леопольд, как это прекрасно! — восторженно вскричала она. Это звучало так, как будто она решила, что он произвел этого сына исключительно ради ее удовольствия.

Возможно, ей было невдомек, что Вильерс не женат, но об этом хорошо знала мать Элинор.

— Вы хотели сказать, что с вами находится ваш воспитанник? — произнесла она ледяным тоном. — Слово «сын» вырвалось у вас случайно? Отвечайте же, ваша светлость.

— Нет, я не оговорился. Тобиас действительно мой сын, — ответил Вильерс и повернулся к лакею. — Приведите моего сына сюда из детской, будьте любезны, — попросил он.

— Вы счастливчик, — беспечно прощебетала Лизетт, — я бы тоже хотела иметь детей.

— Да угомонись ты, — вырвалось у герцогини, побледневшей от гнева.

— Мама, — попросила Элинор, с жалостью глядя на ее состояние. Герцогиня не разделяла пуританских взглядов и не была очень удивлена, но считала, что каждый должен знать свое место. Она всегда ратовала за неукоснительное соблюдение приличий.

— Молчи! — прикрикнула та и на нее, округлив глаза. — Ты слишком невинна, чтобы понимать все скрытое значение этого... этого... — Оставив дочерей, она встала перед Вильерсом: — Это открытый вызов! Ваш сын не имеет права появляться в приличном обществе, Вильерс. Вы наносите оскорбление обществу и не можете этого не знать.

Вильерс задержал свой пронзительный взгляд на герцогине, потом, улыбнувшись, отвернулся к Лизетт.

— Мой сын был рожден вне брачных уз, — пояснил он. — Я прошу прощения за эту вольность, за то, что я привез его под вашу крышу и открыто объявил об этом.

Для Лизетт нарушение светских условностей было скорее правилом, чем проступком. Улыбнувшись в ответ, она повторила:

— Вы счастливчик.

— Теперь вы видите, что натворили? — зашипела герцогиня на Вильерса. — Вы заражаете своим легкомыслием невинные души. Эта бедняжка даже не в состоянии понять всей глубины оскорбления, которое вы ей нанесли.

Вильерс хранил самообладание, однако герцогиня вышла из себя.

Что касается Элинор, то она была сыта по горло диктатом матери. Сейчас ее чувство справедливости было снова жестоко уязвлено, хотя дело и не касалось ее самой. Она знала, что сейчас последует еще более унизительная сцена, потому что, когда герцогиня теряла над собой контроль, она сметала все на своем пути.

— Я покидаю этот дом немедленно, — объявила герцогиня. — Вильерс, вы глупец, если думаете, что...

Элинор почувствовала, как что-то, надломилось в ней — это рушилось ее терпение, рушилась стена ограничений и условностей, возведенная в ее сознании матерью.

— Мама, — произнесла она, вдруг выступив вперед и касаясь руки Вильерса. — Герцог оказал мне честь, попросив моей руки.

Наступило молчание. Затихла Энн, сидевшая на полу. Только приглушенное бормотание слуг доносилось из холла.

— Я приняла его предложение, — заявила Элинор.

— Я переполнен радостью, получив сейчас ваш ответ, — торжественно произнес Вильерс. — Я никогда не забуду, при каких обстоятельствах вы дали мне ваше согласие. — Взяв ее под руку, он многозначительно улыбнулся ей. Она незаметно ответила ему озорным щипком.

— Ты станешь герцогиней, Элли? — решила уточнить Лизетт, пристально разглядывая пару.

— Да.

Герцогиня продолжала стоять на распутье между приличием и амбициями. Зато Энн, вскочив с пола, звонко поцеловала сестру.

— Вот это сюрприз! — вскричала она. — Ах, Вильерс, вы и не подозреваете, какое сокровище переходит к вам от нас.

Элинор пожалела, что не может ущипнуть ее так же, как Вильерса.

— Это чудесно, — сказала Лизетт, — я обожаю свадьбы. — Она махнула рукой слуге. — Шампанского!

Мать Элинор, прочистив горло, обратилась к Вильерсу:

— Скажем прямо, я не могу выразить свое удовлетворение в силу известных обстоятельств.

— У меня всего шесть незаконнорожденных детей, — небрежно обронил Вильерс.

Герцогиня заметно побледнела.

— Мама, — сказала Элинор, — я понимаю, как вам трудно сейчас...

— Моя дочь выходит замуж за герцога, — процедила ее светлость сквозь зубы. — У него, по всей видимости, мораль кролика. Но это мой крест, и я должна его нести.

— На самом деле этот крест придется нести Элинор, — заметил Вильерс с чарующей улыбкой.

— Теперь я вижу, что вы взяли сюда ребенка с определенными намерениями, — ответила герцогиня. — Вероятно, вы хотели пристроить его в какой-нибудь надежный дом в сельской местности. Но неужели нельзя было поручить это дело слуге?

Элинор поспешила вмешаться, опасаясь, что он тут же объявит о намерении растить всех незаконных детей под своей герцогской крышей.

— Не будем вдаваться в детали, — попросила Элинор. — Можно съесть за один присест весь пирог, но лучше растянуть удовольствие.

— Мне жаль, что здесь нет твоего отца, Элинор, — сказала ее светлость, — он бы знал, как поговорить с Вильерсом. И поскольку он сейчас изучает климат России, я должна взять на себя эту задачу. Герцог, завтра утром мы должны с вами обстоятельно поговорить. Наедине.

— Непременно, — ответил Вильерс.

Его будущая теща с неодобрением посмотрела на него, но не проронила ни слова.

— Присоединяйтесь все к нам! — радостно воскликнула Лизетт, уже крушившая бабки на пару с Энн.

— Вы хотите, чтобы я распласталась здесь с вами на полу? — спросила герцогиня.

В этот момент двери распахнулись, и мальчик в коричневом бархатном костюмчике возник на пороге гостиной. Он был одет как сын аристократа. Было что-то неукротимое и гордое в его лице, как будто он тоже был герцогом, как и его отец. Так показалось Элинор. Он лишь слегка кивнул, когда вошел.

— Кланяйся, приказал ему отец.

Мальчик поклонился.

— Садись со мной, — дружески предложила Лизетт, похлопывая по полу. — В моей игре наступил ужасный момент, я никак не могу поймать этот шар, он не желает катиться назад ко мне.

Мальчик словно являл собой миниатюрную копию Вильерса. Те же холодные серые глаза, жесткие черные волосы, то же чувство собственного превосходства.

— Позвольте мне представить вам моего сына, его зовут Тобиас, — сказал Вильерс, — но он почему-то предпочитает, чтобы его звали Джуби, — добавил он, заметив взгляд мальчика.

Элинор, выступив вперед, улыбнулась. Теперь ее предполагаемый супруг был воплощением светского этикета, и все это из-за козявки в пол его веса. Кажется, он очень дорожит этим подростком.

— Леди Элинор — моя будущая жена, — объявил мальчику Вильерс с легчайшей ноткой иронии.

Элинор присела в реверансе.

— Кланяйся, — напомнил ему отец.

Тот послушно поклонился.

— Герцогиня Монтегю, — сказал Вильерс, на этот раз мальчик поклонился без напоминания, заставив Элинор почувствовать себя несколько лучше.

Заметив, как легко он выдерживает тяжелый взгляд герцогини, она невольно спросила себя о причине собственных страхов в присутствии властной матери.

— А на полу — леди Лизетт и миссис Бушон, — продолжил Вильерс. — Кланяйся им.

Тот поклонился еще раз и опустился на пол рядом с Лизетт.

— Я отправляюсь к себе в комнату, чтобы отдохнуть перед ужином, — произнесла герцогиня. Ее голос выдавал ее полное замешательство и усталость, однако она медлила, следуя этикету и дожидаясь вежливых уговоров от Вильерса и Элинор.

— Эта долгая поездка далась вам нелегко, матушка — сказала Элинор.

— Хотя выглядите вы так же изысканно, как и всегда — галантно произнес Вильерс.

Ее светлость неожиданно для себя изобразила кокетливый жест.

— О, что такое вы говорите? Такая тряская дорога и такая ужасная пыль, это не могло не сказаться, — возразила она. — Мы провели в карете целый день.

— Надо обладать превосходным здоровьем, чтобы вытерпеть все это и остаться такой же прекрасной, — продолжил свои комплименты будущий зять.

— Я помогу вам подняться по лестнице, матушка, предложила Элинор.

Когда они шли по холлу, Элинор вдруг увидела себя в огромном зеркале с позолоченной рамой и застыла на месте.

— Да-да, посмотри на себя, — сказала ей мать. — Что ты сделала со своими глазами, бесстыдница? — Она крепко сжала ее руку. — Никогда не думала, что мне придется вытерпеть нечто подобное. Я вовсе не уверена в том, что тебе нужно выходить замуж за Вильерса.

Она продолжала что-то говорить, но Элинор почти не слушала. Ее глаза с угольными ресницами и стрелками в углах казались в два раза больше. Ее губы...

Прекрасная. Загадочная. Чувственная. Так думала она про себя. И совсем не похожа на девственницу.

— Что за воронье гнездо у тебя на голове? — спросила ее мать. — Сейчас мы поднимемся, и я как следует, отчитаю Виллу за то, что она сотворила с тобой. Если ты готовишься стать герцогиней, то должна выглядеть совсем по-другому.

Элинор не могла отвести взгляд от своего отражения в зеркале. Эти загадочные глаза и капризно изогнутые губы. Эта леди не станет страдать по сбежавшему любовнику. Это ему придется вздыхать и томиться по ней.

— Я такова, каков этот век и его нравы, — прошептала она, глядя в зеркало.

— И долго ты намерена так стоять? — услышала она голос матери.

— Мне нравится, как я выгляжу, мама, — произнесла Элинор.

— Ты не похожа ни на герцогскую дочь, ни на герцогиню. Вильерс придает большое значение внешнему лоску. Ты никогда не увидишь его взлохмаченным, с прядями, выбившимися из-под ленты. Посмотри на его крахмальные воротнички, он возит с собой лакея, чтобы ухаживать за ними.

Элинор сознавала правоту матери, безусловно, желавшей ей добра. Но она не желает больше одеваться как бледная девственница.

Вечно вы критикуете меня, матушка, — жалобно произнесла она.

— Я говорю сейчас о Вильерсе. Каждый джентльмен имеет свои грешки, и я согласна смотреть на них сквозь пальцы. Но я непременно объясню ему, что он не должен говорить о своих незаконных детях ни при мне, ни при тебе. Я просто обязана внушить ему это.

— Не думаю, что так легко внушить ему что-либо, — заметила Элинор. — Он не из тех, кто легко меняется.

— Зато ты изменилась легко. Превратилась в настоящую... вертихвостку!

— Что, матушка?

— Я бы сказала и похуже, но думаю, ты сама понимаешь, что я имею в виду.

— Вильерсу нравится, как я выгляжу, — заявила она.

— Понятно, что ему нравится, раз он сразу сделал тебе предложение, — сказала герцогиня.

Про себя Элинор подумала, что Вильерс вовсе не оценил ее превращения и был слишком занят Лизетт. При этой мысли она горестно вздохнула.

— Тебе лучше поскорее вернуться в гостиную, — сказала ее светлость, как бы угадав ее мысли. — Эта Лизетт, такая непосредственная, ничуть не постесняется проглотить чужого жениха. Скушает и не заметит. Он так и нацелился на нее вначале.

— Бедняжка Лизетт, — произнесла Элинор. — Теперь он мой. Все ее надежды не оправдались.

Герцогиня насмешливо фыркнула и направилась к лестнице.

Глава 11

Вильерс любовно поглядывал на затылок своего сына Тобиаса, комфортно устроившегося на полу посреди разбросанных бабок. «Черт меня побери, если я когда-нибудь назову его Джуби, — думал он про себя. — У нас с ним одного цвета волосы, ему не хватает лишь нескольких белых стрелок. Посмотрим, что будет дальше». У самого Вильерса эти стрелки появились уже в восемнадцать. Он тогда испугался, решив, что скоро поседеет. Но этого не случилось.

Потом он увидел среди фамильных портретов один — свою копию. Далекий предок с таким же лицом и прической, с жесткими свинцовыми глазами и, по преданию, — бастард. Теперь он знал, откуда идет его линия.

У Тобиаса все те же фамильные черты. Эта мысль радовала его.

Лизетт, оглянувшись, одарила его светлость улыбкой. Впрочем, такой улыбкой она встречала каждого гостя. Он повидал многих красивых женщин, его бывшая невеста Роберта была изысканно красива. Но Лизетт... он никогда не встречал подобного совершенства. Она была похожа на целомудренную и веселую богиню.

— Смелей, к нам, — приглашала она к себе, на пол, из груды переливающегося незабудками шелка, сама похожая на чистый и нежный цветок.

Было отрадно наблюдать подобную непринужденность. Она была полной противоположностью леди Элинор Монтегю, которая готовилась войти в его семью.

— Я хочу дождаться леди Элинор, которая провожает свою мать, — ответил он.

Лизетт небрежно пожала плечами.

Подходит ли ему Элинор? Она быстро преодолела несколько лишних ступенек, разделявших их. Возможно, она сделала это лишь затем, чтобы как-то утихомирить свою мать? Он не предполагал, что в целой Англии может отыскаться леди, которая посмеет сама прилюдно объявить помолвку, словно он здесь только для мебели.

Наконец Элинор вернулась. Если Лизетт выглядела юной златокудрой богиней, то Элинор, со своей боевой раскраской, казалась наложницей из гарема, если таковой отыщется в Англии.

Ни слова не сказав, Элинор опустилась на пол. Ее пышные юбки на обруче взметнулись выше ее головы, предоставив на миг восхитительную лодыжку его жадному взору.

— Я только хотел спросить, не могу ли я предложить вам стул? — проговорил Вильерс с усмешкой, раздосадованный тем, что она игнорирует его.

«Кажется, это входит у нее в привычку», — подумал Вильерс.

Глаза ее были подведены, как у придворной кокотки, однако осанка ее оставалась аристократической. Герцогиня-шлюха — вот кем она могла бы стать! Но какой бы она ни была, он не мог не ловить ее чувственные сигналы, ощущая себя как в борделе.

Он мог бы присоединиться к группе на полу, но презирал такой сорт неформального общения. К тому же, зная нетребовательность Лизетт в отношении слуг, он не слишком полагался на чистоту пола.

— Вас ничуть не соблазняет игра? — спросила Элинор, держа шар, который она ловила довольно легко.

Когда он смотрел на ее малиновый рот, кровь у него вскипала. Интересно, какова она в постели? Какова на вкус, эта свирепая, острая на язычок штучка? Будет ли она госпожой, доминирующей примерно как ее мать, или расплавится вся под его ладонями?

— Почему ты хочешь зваться Джуби? — обратилась Элинор к Тобиасу. — Тебе нравится быть веселым?

— Ему нравится, — ответила за него Лизетт, обнимая мальчика, который слегка ершился, не успев привыкнуть к ласкам леди. Вильерсу становилось легче на душе, когда он видел, как она добра с его незаконнорожденным сыном.

Лизетт очень скоро наскучила эта игра. Она никогда не увлекалась чем-то надолго. Энн последовала ее примеру и, прислонившись спиной к стулу, на который успел усесться скучавший Вильерс, прикурила сигариллу. Она выпускала дым затейливыми колечками, следя за тем, как они уносятся вверх.

— Мне снова скучно, — кокетливо заявила Лизетт, поглядывая на Вильерса.

— Я вижу прекрасный набор музыкальных инструментов на дальней стене, — сказал Вильерс, помогая ей подняться. Она оказалась легкой, как пушинка, как и подобает неземной красавице.

Глаза ее заблестели от удовольствия.

— Я умею играть на любом из них, я обожаю музыку.

Мать Вильерса тоже любила музыку и часто играла на клавесине в гостиной; он тепло улыбнулся Лизетт, представляя, как их общие дети, если бы они появились, играли бы на этих инструментах.

Нет, конечно, его Тобиас превосходно удался. Он был им весьма доволен. Но была еще Вайолет, которой совсем не шло ее нежное имя: у девочки был неподвижный взгляд исподлобья и тяжелый подбородок. Он не представлял себе, как будет выдавать ее замуж. Впрочем, с помощью денег такие проблемы решаются без труда.

Смогла бы Лизетт научить его девочку казаться легкой и привлекательной? Он посмотрел на Элинор, которая за что-то отчитывала Тобиаса. Ей бы тоже не мешало взять несколько уроков хорошего тона у Лизетт.

Впрочем, Тобиас вполне равнодушно сносил ее замечания. Это было все равно, что мед после того, что он натерпелся у мучителя Гриндела. При воспоминании об этом Вильерс невольно сжал кулаки. Он тогда избил Гриндела и переговорил с чиновником из магистрата на Боу-стрит. Гриндела посадили в тюрьму, но Вильерс никак не мог успокоиться и частенько мечтал увидеть его голову отделенной от туловища.

— Леопольд, — нежно окликнула его Лизетт, — ты не поможешь мне снять эту лютню?

Любого, кто посмел бы назвать его по имени, он пригвоздил бы к месту свинцовым взглядом, но перед Лизетт он был совершенно безоружен, и это заставляло задуматься Элинор, которая краешком глаза наблюдала, как он лебезит перед ней, как смотрит и движется, стараясь, сам казаться тоньше и выше.

Она решила быть снисходительной, но почему-то постоянно срывалась на его копии — Тобиасе. То ей казалось, что он припрятывает фишку в рукаве, то, что смотрит на нее как-то не так.

В другом конце гостиной Лизетт стала наигрывать на лютне, напевая своим ангельским голоском. Как говорится, нет ничего прекраснее леди, которая поет и играет. Теперь этой леди была Лизетт.

Усилием воли Элинор прогнала от себя этот возвышенный образ и углубилась в игру с неряшливой и плохо воспитанной копией Вильерса. Но было в нем и то, что ей нравилось. В этом она тоже не могла не признаться себе. Этот бастард так легко скрестил свой взгляд со взглядом герцогини, ее матери.

Их игра стремительно приближалась к финалу. Снова настала его очередь бросать. Элинор сосчитала бабки, откатившиеся влево. Он не пропустил ни одной и заработал еще очко. Теперь он имел право и на следующий бросок, который, однако оказался неудачным.

Наступила очередь Элинор. Она бросила шар, и фишки повалились на сторону — все, кроме шестой. Она незаметно подтолкнула ее рукой, и та легко откатилась под ее великолепные юбки.

Ты выиграла! — с досадой выкрикнул Тобиас, которому показалось, что рухнули разом все бабки. — Но ведь я никогда не проигрываю...

Она выдержала паузу, чтобы успеть насладиться своей фальшивой победой.

— Это потому, что тебе не приходилось играть с леди, — очень довольная произнесла она.

— Хочешь сказать, что девчонки лучше играют? — спросил он, набычившись.

Она залюбовалась им, так он был похож в этот момент на Вильерса.

— Просто я играю лучше тебя, — спокойно заявила она. — В игре все равны, не важно — мужчина это или женщина.

— Я играл со многими девчонками и всегда выигрывал, — стоял он на своем.

— Гордец всегда проигрывает в итоге, — усмехнулась Элинор.

— Я гордец?

— Ладно, успокойся, — решив, что уже достаточно помучила его, сказала Элинор. — Я смошенничала.

— Что?— недоверчиво переспросил он.

Вынув из-под своего роскошного подола фишку, Элинор подала ему ее.

— Ты не умеешь считать, малыш, — сказала она.

— Я умею считать, — возразил он.

— Тогда ты стал растеряхой и не удосужился сосчитать фишки. Надо было проверить, прежде чем объявлять победу.

— Я не переставал считать бабки! — крикнул он.

— Но теперь ты видишь, что я спрятала фишку! — повысив голос, сказала Элинор, покрутив ею перед его носом. — Во время игры я видела, что ты пытаешься смошенничать. Но я все время считала, и тебе не удалось смошенничать, а мне удалось!

— Ты странная леди, — неожиданно заявил Тобиас.

— Очень странная, — подтвердил Вильерс, становясь рядом.

Он и раньше это утверждал, подумала Элинор. А теперь то же самое делает эта козявка — его копия.

— Она была странной с колыбели, — рассмеялась Энн.

— Тобби, — попросила Элинор, вовсе проигнорировав их мнение о себе, — не поможешь ли мне подняться с пола?

Тобиас вскочил на ноги.

— По-моему, ты легкая как пушинка, — весьма благосклонно отозвался Тобиас, подавая ей руку. — Через пару месяцев я стану выше тебя.

— Ты такой же хвастун, как моя собачка, — заметила Элинор, расправляя фалды.

Он хотел возразить ей, сказать, что собака не умеет хвастать, но Элинор опередила его, повторив:

— Мой Ойстер — ужасный хвастун.

— Чем же он может хвастать?

— Своим хвостом. Он обожает свой хвост, но как ни вертится, не может рассмотреть его, потому что он очень толстый. Поэтому он любит подолгу кружиться на одном месте и лаять, чтобы я вдоволь налюбовалась на его замечательный хвост. — Она взяла стакан пунша с подноса.

Отец учил его быть сдержанным, и Тобиас не стал смеяться. Он лишь остановил на ней взгляд своих темно-серых глаз.

— Кроме того, — продолжила Элинор, — Ойстер чрезвычайно гордится своей способностью защитить меня.

— Защитить тебя? Но служанка рассказывала, что он совсем маленький.

— Возможно. Но сам он этого не знает. Иногда он думает, что каминная подставка для угля скалится на меня. И тогда начинает скалиться сам, рычит и подкрадывается к ней, чтобы укусить.

Тобиас молча смотрел на Элинор.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — сказала она. — Сегодня Ойстер осрамился, он неправильно вел себя...

Мальчик улыбнулся.

— И третья вещь, которой он гордится, это его перчик, — заключила Элинор.

Теперь Тобиас рассмеялся.

— Я думал, леди никогда не говорят подобных вещей, — заметил он.

— Разумеется, они не должны говорить так. Но, зная, какие мужчины гордецы, мне захотелось это сказать, — продолжила Элинор. — Думаешь, что раз у тебя есть перчик, ты выше всех девочек и всегда побеждаешь их?

— Я в ужасе, ушам своим не верю, — раздался голос Вильерса. — Нет, это не леди, я должен искать себе другую жену.

— У моего песика малюсенький красноватый перчик, — продолжила Элинор. — Не знаю, чем там можно гордиться, но он все же гордится. Он думает, что у него просто королевский перец.

Тобиас захихикал.

— Скажу тебе по секрету, он еще и влюблен, — объявила Элинор. — Влюблен в нашего лакея Питера, точнее, в его ногу. Когда Питер отдыхает, Ойстер начинает тереться о нее своим перчиком.

На этот раз отец и сын прыснули одновременно. Элинор, сделав последний глоток, подумала о том, как предсказуемы все эти мужчины, какое одинаковое у них чувство юмора. Взрослый герцог и маленький бастард — почти никакой разницы.

Глава 12

К прибытию сквайра Фестда с семейством Тобиаса уже отправили в детскую и каждый из компании успел употребить по три стакана ромового пунша. На Вильерса они никак не подействовали, а Энн слега покачивалась на ходу.

Элинор выпила три стакана пунша, гордясь своей выносливостью, пока не поняла, что пунш — это не то слабое вино, к которому она привыкла. Голова у нее стала клониться набок, и она едва противилась зевоте.

Что касается Лизетт, она забыла, что является хозяйкой, и герцогине Монтегю пришлось заменить ее. Лизетт даже забыла, что должна приветствовать гостей. Сидя рядом с Элинор, она щебетала минут двадцать, не закрывая рта. Элинор, уставшей от диктата матери, это вовсе не казалось недостатком. От пунша она вдруг стала сентиментальной и думала о том, как несправедливо светское общество к Лизетт в своих оценках.

— Лизетт, — спросила она, — ты никогда не думала о том, что в один прекрасный день тебе придется выйти замуж?

— Разумеется, я планирую нечто подобное, — отозвалась та. — Я даже помолвлена. Разве ты не знала об этом?

— Помолвлена? С кем?

— Со старшим братом Роланда, — ответила Лизетт. Только сейчас она заметила Роланда и сквайра и помахала им рукой. — Отец Роланда и мой заключили соглашение давным-давно. Моего жениха зовут Ланселот.

— Какие странные имена — Роланд и Ланселот, — обронила Элинор. — Неудивительно, что Роланд стал поэтом. А где же он, твой Ланселот?

— Отправился в путешествие несколько лет тому назад, — ответила Лизетт. — Когда вернется, я, наверное, выйду за него. Я жду его совершенно спокойно, мне так удобно. И если я вдруг встречу кого-то, кто мне понравится больше, я выйду за него, а не за Ланселота.

— А как бы ты отнеслась к браку с Вильерсом?

— Вильерс? — Казалось, Лизетт вообще подзабыла, кто это такой. Элинор пришлось даже незаметно указать ей на герцога, который стоял спиной к ним, болтая с Энн. Элинор решительно не понимала, что особенного находит сестра в его плечах. Может быть, это аморально, но она предпочла бы его туго обтянутые шелком боксерские ляжки, и что там еще при них...

— О, Леопольд, — произнесла нараспев Лизетт. — Но, кажется, ты сама собралась за него, дорогая. Мы даже успели сбрызнуть вашу помолвку. Нет, я вовсе не хочу выходить за Леопольда.

Элинор почувствовала облегчение.

— У него красивые волосы, — высказалась Лизетт, пристальнее взглянув на него, а потом вдруг склонила голову на плечо и взглянула с другого ракурса.

— Зачем ты вертишь шеей во все стороны? — спросила Элинор.

— С этого угла люди часто кажутся намного интереснее, — пояснила Лизетт. — Я смотрю так, как если бы захотела написать его портрет. M-да, его нос отсюда кажется несколько больше. Нет, пожалуй, я точно не хочу его. Хотя Леопольд и Лизетт звучит прекрасно. Впрочем, ничуть не хуже, чем Ланселот и Лизетт. Конечно, Леопольд был сегодня утром так мил, когда спасал меня от кровожадного чудовища. Ты уже слышала о том, что со мной приключилось?

Элинор заставила себя улыбнуться:

— Так ведь это был мой очаровательный песик, дорогая, неужели ты не помнишь?

Лизетт моргнула.

— Ах да. Это был твой песик. Но однажды меня действительно атаковала дикая злая тварь, это случилось на рыночной площади. Она была ростом с волка и очень голодная.

— Представляю, как это было ужасно, — равнодушно произнесла Элинор.

— Да, но все это уже в прошлом. Мы, кажется, говорили о Вильерсе? И о том, не хочу ли я выйти за него? Ты знаешь, мне надо об этом серьезно подумать. Спасибо, что подсказала. Моя тетя Маргерит очень хочет выдать меня замуж. Но у нас редко бывают гости. В вашем доме, полагаю, гости бывают часто?

— Я бы не сказала, что часто, — ответила Элинор.

— Мне порой кажется, что моя бедная душа замурована в этих стенах, — призналась Лизетт и неожиданно разжала руку; стакан, который она держала, упал на пол. — О, он разбился, — произнесла она, — настало время ужина. Надо сказать Попперу, чтобы нам принесли ужин — крикнула, она, выбегая в центр гостиной и дальше в холл.

— Леди Лизетт такая спонтанная, — произнес Вильерс, повернувшись к Элинор.

— Она всегда была такой.

— Сколько бесценного времени мы потратили на эти пустые беседы и хорошие манеры! — заметил он.

Сквайр Фестл был высоким и худощавым и пудрил свой парик так сильно, что начинался легкий снегопад, когда он поворачивался или раскланивался. Его меланхоличный взгляд напомнил ей Ойстера в тот момент, когда тот получал шлепок за лужицу в доме. Супруга была гораздо выше его и шире в плечах.

«Удивительно, — подумала Элинор, — что эти добропорядочные скромные люди, никогда не выезжавшие из своей глуши, произвели на свет такого романтического красавца, как сэр Роланд».

— Позволь представить тебе сэра Роланда, дорогая, — сказала Лизетт. — Уверена, тебе это будет приятно, наш дорогой Роли-Поли, мы все так зовем его. Когда он был маленьким, то был добрым и толстым. Не соблаговолите ли сопроводить леди Элинор к столу, дорогой Роли?

За это детское прозвище он тут же наградил ее вежливо ненавидящим взглядом. Лизетт была права относительно его римского носа и подбородка. Но она забыла сказать, какой чарующей может быть его улыбка. Ей действительно было приятно смотреть на него, а ему — на нее.

— Как жаль, что мы не встречались раньше, — произнес он. — Но может быть... нет, вы бывали когда-нибудь в «Олмаке»?

— Я нахожу эти приемы весьма скучными, — ответила Элинор, хотя и бывала там, в прошлом сезоне по средам. Но кто мог узнать в ней, теперешней, ту, которую он мог встретить тогда?

— Я понимаю вас, — кивнул Роланд, застенчиво поглядывая на ее декольте. — Расскажите, как вы любите развлекаться, леди Элинор, — спросил он, покраснев от смущения. — Я не имею в виду ничего недостойного...

Энн ответила за нее с другого конца стола, нарушив таким образом этикет. Впрочем, это не был званый ужин.

— Леди Элинор развлекается тем же, чем все остальные леди.

Вильерс едва сдержал смех. Энн выпила слишком много пунша.

— И чем же она развлекается? — спросил Роланд, явно заинтригованный.

— Разглядыванием мужчин, — ответила Энн. — Они бывают весьма занятными.

Элинор улыбнулась ему. Он был молод и свеж, как бархатный персик, и жаждал любовных приключений. Она видела, что он не сводит глаз с ее декольте. Она чувствовала себя взрослой женщиной рядом с ним. Это было совсем новое для нее ощущение, не то, что с Гидеоном или Вильерсом.

— Я пытаюсь отгадать, почему вы не замужем, — произнес он.

Она замерла на миг от такого прямого вопроса. Если она начнет старую песню о своих нелепых требованиях к избраннику, ему станет скучно. Если скажет, что помолвлена с Вильерсом, — конец флирту.

— Расскажите мне лучше, что вы делаете, когда вам хочется развлечься, сэр, — сказала Элинор.

— О, я ведь писатель. Строчу день и ночь, пишу стихи. У меня такое чувство, будто мы с вами встречаемся уже не в первый раз, леди Элинор. Как будто мы давно знакомы. Мне кажется, это потому, что у нас с вами много общего.

— Не исключено, — поощрила его она.

— Я пишу поэму, — сказал он, отбросив темную прядь, упавшую ему на глаза. — Вам когда-нибудь приходилось читать стихи Ричарда Барнфилда?

— Я редко читаю стихи, — призналась Элинор. — Иногда обращаюсь к сонетам Шекспира.

Взяв ее бокал с шампанским, он поднес его к ее губам.

— Шекспир, конечно, прекрасен, но весьма старомоден, — изрек он. — Я предпочитаю более волнующий и открытый стиль: «Ее губы, подобные лепесткам алой розы, коснулись края чаши и сделали воду сладкой...»

— Очень мило, — сказала она. — Вы сочинили это прямо сейчас?

Он усмехнулся, разглядывая ее:

— Я мог бы солгать, сказать, что сочинил сейчас, но не хочу вам лгать. — Он снова наклонил к ее губам бокал. — Мед иблийских пчел по сравнению с этой жидкостью, в которую ты окунула свои губы, покажется горьким.

— Что это за Иблия? — заинтересовался Вильерс.

— Это где-то на Сицилии, — ответил Роланд.

Элинор растерянно моргнула, она уже почти увязла в той сладкой паутине, которую он сплел вокруг нее.

— Вы непременно должны прочесть мне всю оставшуюся часть поэмы, — сказала Элинор.

— Боюсь, она не предназначена для этого ужина, — ответил Роланд, коснувшись ее запястья. — Вы знаете, леди Элинор, эта голубая вена... она ведь ведет к вашему сердцу.

— Да? Но как же мне узнать всю вашу поэму, сэр Роланд?

— Я тоже хотел бы ее узнать, — снова вмешался Вильерс.

Роланд отдернул руку от ее запястья так поспешно, словно обжегся. Элинор с досадой взглянула на Вильерса.

— Эта поэма является моей свободной версией «Ромео и Джульетты», — сказал Роланд. — Я не хочу читать ее здесь, потому что очень многие находят поэзию скучной. Все мои домашние находят скучной мою поэму.

— Слишком витиеватый стиль, — сказал сквайр Фестл, — слишком цветисто на мой вкус, хотя его и публикуют.

— Публикуют? — негодуя переспросила герцогиня Монтегю.

— Вы незнакомы с литературным миром, — ответил ей сквайр, — поэтому вас удивляет, что люди из общества публикуют свои стихи. Те, кто публикует свои поэмы, вовсе не стыдятся этого. Стыдно быть неопубликованным и непризнанным.

— Хм-м, — выдавила из себя герцогиня вместо ответа.

— Мой сын был посвящен в рыцари в прошлом году за свою поэму, — с гордостью продолжил сквайр.

— Настоящий трубадур, — сказал Вильерс, оставляя всех гадать, похвала это или оскорбление.

— Роланд сочинил чудесную элегию на смерть принца Октавиуса в прошлом году, — пояснил сквайр. — Королю она так понравилась, что он вызвал Роланда в Букингемский дворец и посвятил в рыцари.

Роланд застенчиво опустил свои длинные, загибающиеся вверх ресницы, которые с самого начала заметила Элинор. Он был чуть более застенчив, чем ей бы хотелось. Энн предупреждала ее, что она должна обуздывать свои желания. Но она, вероятно, переусердствовала с шампанским. А чуть раньше еще и с ромовым пуншем.

— В таком случае почитайте нам что-нибудь, — милостиво предложила герцогиня, смягчившись. — Но только не про принцессу Амелию, не хочу слышать ничего печального, — предупредила она.

— Могу предложить вам отрывок из «Ромео и Джульетты» — сцену, когда он карабкается в ее окно, — сказал Роланд, взмахнул рукой и слегка задел Элинор. — «Приходи, пока пение жаворонков не возвестило о конце ночи», — говорит Джульетта. А он отвечает, что приготовил лестницу из алого шелка, увитую жемчугом, чтобы подняться к ней.

— И это все? — спросила герцогиня, когда он замолчал.

— Все, что я помню, — ответил Роланд.

— Это восхитительно, шелковая лестница, увитая жемчугом, — похвалила герцогиня. — Мне это близко, у меня есть алый чепец, расшитый жемчугом. — Она обернулась к сквайру: — Но вас не смущает, что это сочинение отдает лавкой какой-нибудь модистки?

— Ничуть, мой сын — поэт, весьма известный в высших кругах, он лучше знает, как надо писать поэмы. Мне пока не приходилось краснеть за него.

— То же самое я могу сказать о моих дочерях, — сказала герцогиня, посмотрев на малиновый наряд Элинор и почти такого же цвета лицо. — Дочь моя, сколько шампанского ты выпила? Не пора ли остановиться?

— Не так много, как я, объявила радостно Энн и обернулась к Лизетт: — Дорогая, не могла бы ты приподняться, чтобы я могла выбраться из-за стола, не свалившись под него?

— О, я охотно присоединюсь к тебе, — воскликнула Лизетт, — еда меня не интересует!

— Весьма грациозная птичка, — улыбнулся ей Вильерс.

— Ваша поэма прекрасна, — обратилась Элинор к Роланду, бросив недовольный взгляд на Вильерса.

— Она еще не проработана как следует, в таком виде я не могу опубликовать ее, — ответил Роланд. — Она чересчур витиевата и цветиста, как отметил мой отец.

— Может быть, стоит убрать жемчужины с этой лестницы? — решилась предложить Элинор. — Это не только разорительно, но еще и неудобно. Все равно, что поставить на горох.

— Их можно еще и раздавить, если вес большой или перегрузился выпивкой, — заметил Вильерс. — Это про Ромео написано, «толстый коротышка с одышкой»? Ах, нет, это, кажется, про Гамлета.

Роланд окинул его недружелюбным взглядом:

— Поэзия стоит выше реальности и не нуждается в правдоподобии. Шелковая лестница — это символ страстных желаний.

— Я понял, но меня все же заинтересовало то, как бы это выглядело на самом деле, — не унимался Вильерс. — Клеопатра толкла жемчуг в ступке и выпивала его с вином, чтобы прибавить себе красоты. Значит, раздавить его не сложно.

— Не думаю, — сказала Лизетт. — Впрочем, у меня есть превосходное ожерелье, надо будет попробовать.

Вильерс рассмеялся, глядя на нее:

— Вы большой оригинал, леди Лизетт.

Роланд наклонился к уху Элинор.

— Я рос рядом с леди Лизетт, — сообщил он ей. — Вам известно, что мой брат помолвлен с ней? Это случилось, когда оба они еще лежали в своих колыбельках. Кто знал тогда, что у нее окажется не все в порядке с головой? Если эту помолвку разорвать с нашей стороны, мой отец должен будет выплатить сумму ее приданого. У него этих денег нет. Именно поэтому Ланселот никогда не возвратится под родной кров. Он уехал шесть лет назад. Иногда он пишет нам, надеясь узнать, что она влюбилась в кого-то и сама разрывает помолвку. — Он вдруг схватился за спинку кресла Элинор, вытягивая шею. — Так, приближается самый сумасбродный момент, сейчас она прикажет колоть свои жемчужины.

В самом деле, сцена несколько обновилась с появлением камеристки Лизетт, держащей нитку крупного белоснежного жемчуга на алой бархатной подушке. На лице девушки было написано неодобрение, которое она явно стремилась донести до своей госпожи, но тщетно.

Дыхание Роланда щекотало ухо Элинор.

— Если кто-то сейчас попробует спасти этот великолепный жемчуг, она закрутится, как неистовый дервиш, — сказал он.

— Что такое дервиш?

— Священный монстр, который терроризирует бедное население Индии или Ирана.

— Мы должны помешать ей, — сказала Элинор.

— Это невозможно. Она явно хочет поразить воображение бедняжки Вильерса, который, похоже, у нее на крючке. Лишь бы он с него не сорвался — мой брат в этом случае получает свободу. Так что я заинтересованное лицо.

— Вильерс не женится на ней, — заявила Элинор.

— О нет, я очень на это надеюсь! Она ведь красавица, вы не станете этого отрицать. И весьма приятна в общении, особенно с тем, кого желает завлечь.

Герцогиня быстро сообразила, что сейчас последует. Покраснев до корней волос, она отодвинула чашку с чаем.

— Насколько я понимаю, вы решили истолочь этот редкий по красоте жемчуг в порошок? — спросила она заунывным голосом.

— Именно так, — ответила Лизетт. — Мы хотим проверить, насколько он тверд. Вильерс считает, что он раскрошится под башмаком. Роланду это, впрочем, не важно.

Блаженно улыбаясь, она протянула руку за жемчугом.

— Я не допущу этого, — заявила герцогиня. — Этот жемчуг носила твоя мать, это память о ней.

Лизетт растерянно моргнула.

— Мама умерла, ей теперь все равно, что я сделаю с ее украшением.

— Память о ней еще жива, — сказала герцогиня.

— Но это мой жемчуг, — возразила Лизетт, чуть не плача. Элинор подскочила к ней:

— Ты не должна обижаться на мою мать, я тоже хочу, чтобы твой жемчуг остался цел.

— Не становись мне поперек дороги! — вскричала она. — Вы обе, ты и твоя мать, не мешайте мне!

Выступив вперед, Вильерс положил руку на плечо Лизетт, которая мгновенно затихла.

— Ее светлость не понимает, — спокойно произнес он, — я вас понимаю. Когда моя мать умерла, мне безумно хотелось избавиться от всех ее вещей — платьев, шарфов, даже драгоценностей.

Лизетт молча слушала. Бешенство в ее глазах сменилось печалью.

— Я потеряла мою мать, — прошептала она.

Элинор вернулась на свое место рядом с Роландом.

— Кажется, наступает музыкальный час, — прошептал он.

— Что? — переспросила Элинор, с ненавистью глядя на то, как золотые кудри Лизетт оплетают плечи Вильерса. «Сколько раз мне еще придется наблюдать этот повторяющийся кошмар, эти их объятия?» — спросила она себя. Неужели не довольно той, утренней сцены?

— Ее успокаивает музыка, — сказал Роланд, — это единственное, что связывает меня с ней. Мы оба любим лирические баллады. Пожалуй, я сниму со стены лютню, чтобы прервать эту нежную сцену. Но Вильерсу уже недолго оставаться холостяком. Да и его мирным дням тоже пришел конец.

Завидев Роланда, подошедшего к ней с лютней в руках, Лизетт, просияв, слегка отстранилась от Вильерса.

— Мы все будем петь! — воскликнула она.

— Я слишком устала для этого, — объявила герцогиня, вставая, и быстро удалилась, попрощавшись со сквайром и его женой, которая понимала герцогиню. Пожилая пара удалилась следом за ней, пообещав Роланду отправить за ним карету.

Элинор присела перед ними в реверансе, заметив в их глазах надежду на то, что Роланд ненароком сделает свой выбор. Это была бы превосходная партия — он и Элинор.

— Лютня, о Боже! — простонала Энн, садясь на освободившееся место рядом с сестрой. — Что за средневековые вкусы?!

Сплошной шекспировский кошмар.

— Анисовый ликер, — предложил Поппер, остановившись перед ними с подносом.

— Еще капля спиртного, и я засну прямо сейчас, — пожаловалась Энн. — Мне лучше пойти прямо в спальню. Как сложны все эти любовные игры и ухаживания, не так ли?

— Ты цитируешь Шекспира? — спросила Элинор.

— Понятия не имею, я думала, это мое собственное, — ответила Энн, отправляясь спать.

Глава 13

— Наконец-то все эти нудные старики ушли, — произнесла Лизетт. — Пойдемте петь на террасу.

— Мы никого не разбудим? — спросила Элинор, наслаждаясь вкусом анисового ликера. — В этом напитке столько лакрицы, что у меня пробуждается чувственность.

На Лизетт ее слова не произвели никакого впечатления, она смотрела на нее без тени осуждения. Усевшись рядом с Роландом, она приготовилась музицировать. Элинор выбрала кресло, на котором сидела утром возле Энн. Вильерс облокотился на каменный парапет, но когда зазвучали первые аккорды, подошел к Элинор.

— Кто говорит со смертью? — пропела Лизетт высоким и чистым голосом.

— Не говори со смертью, не говори о ней, — подтянул Роланд тенором.

— Что делать смерти в этом радостном доме? — пропели они хором.

Элинор отпила еще немного ликера и откинулась в кресле. Звезды в небе сияли, как серебряные пуговицы на сюртуке денди.

— Как прекрасен небесный свод! — произнесла она, глядя на Вильерса.

— Жемчужины, истолченные в звездную пыль, — усмехнулся он, поглядывая на Лизетт.

Элинор рассмеялась, глядя ему в лицо.

— Отпусти смерть, — пропела Лизетт, — пусть бредет далеко... — Голос ее оборвался после недовольного жеста Роланда.

— Ты снова сфальшивила, слушай! — Он пропел припев дважды.

— Вы так прекрасны сегодня, — обратился Вильерс к Элинор.

— Я? — удивилась она, но тут вспомнила, как ее приукрасила Энни свое отражение в зеркале.

— Этот поэт во время ужина все время смотрел на вас, умирая от страсти.

Сам Вильерс холодно смотрел на нее через стол. Она не предполагала, что он заметил обожание Роланда. Возможно, он решил, что она может отменить их обручение ради Роланда? Она мечтала о том, кто никогда не предаст их страсть и не оставит ее одну. Вильерс далеко не однолюб, Рональд намного романтичнее его.

— Я бы хотела узнать вкус поцелуя Роланда, прежде чем встать под венец с вами, — вдруг произнесла она.

— Неужели вы полагаете, что один поцелуй может решить все? — усмехнулся Вильерс. Одна его черная прядь выбилась из-под ленты и упала ему на скулу. В лице его не было ничего поэтического. Это было жесткое лицо с мужскими скулами. Лицо властелина, издающего декреты для своих подданных и привыкшего к женской покорности.

Роланд и Лизетт возобновили пение, на этот раз какой-то любовный романс.

— Я сделаю принца моим рабом теперь, — запели они вместе. Он был господином моим уже целую луну.

— Почему бы просто не спеть «он весь месяц подряд меня имел, как хотел», — предложил Вильерс, садясь рядом с ней.

Она нахмурилась.

— Надену на палец кольцо ему и в свой дом приведу, как коня в поводу, — пропела Лизетт.

А Роланд подтянул:

— Гиацинтами украшу его, пьяным медом его опою.

Элинор снова запрокинула голову, любуясь звездными гиацинтами. Вильерс как-то очень интимно придвинулся к ней, и она ощутила влечение к нему. Она повернулась к нему и слегка приоткрыла губы.

— Вы примерили роль соблазнительной сирены? — спросил он. — Хотите увлечь меня?

— Всего на одну луну, — протяжно произнесла она.

— Это для меня приятный сюрприз, — произнес он, наклонившись ближе.

На его губах был вкус анисового ликера, как и у нее, и у них был еще какой-то пряный мускусный вкус, как ей показалось. Она замерла, придвигая свое лицо и предлагая полураскрытые губы, вспоминая Гидеона и то, каким сладким может быть поцелуй.

Вильерс уверенно принял ее дар. Он впился в ее рот своими губами, жадно обхватив ее лицо обеими ладонями.

Сквозь туман в голове она понимала, как отличен этот поцелуй от ее поцелуев с Гидеоном. Как же давно это было! Они были такими юными и неумелыми тогда. Гидеон провалился с первым поцелуем. Она засмеялась, и он послушно извинился. Очень скоро выяснилось, что она намного способнее к поцелуям. Он хотел прикасаться к ней, ласкать, хотел все сразу. А она была пока готова только к поцелуям.

— В чем дело? — вдруг услышала она резкий голос.

— Что вы имеете в виду?

— Где вы витаете? Я, кажется, целую вас, — сказал Вильерс.

Она виновато улыбнулась. В скудном свете, лившемся из дома, его глаза казались совсем черными. Тень от густых ресниц падала на его скулы.

— Кажется, я о чем-то задумалась, — призналась она.

После натянутой паузы он рассмеялся:

— Вы и Тобиас. Только перед вами обоими я испытываю это странное чувство, крупицу непонятного мне унижения.

— Вряд ли вы на это способны, — заявила она.

Он прищурился:

— Вы думали об Эстли, признайтесь.

Она ощутила изумление в первый момент и, казалось, не вполне отдавала себе отчет в том, что он говорит, находясь под влиянием спиртного.

— Прошу прощения, если я задела ваше самолюбие, — произнесла она. — Это был превосходный поцелуй.

— Вам понравилось? — недоверчиво переспросил Вильерс, привыкший к мгновенным победам и слегка разочарованный ее равнодушным видом.

— На ваших губах остался вкус аниса, — сказала она, выпрямляясь в своем кресле. — Я люблю этот вкус. Доводилось ли вам когда-нибудь в детстве рыскать в полях в поисках корня лакрицы?

— Нет.

Она кивнула, словно ждала именно этого ответа. Он был, затянут в бархат лет с пяти или даже с четырех. Кто позволит наследному герцогу сбегать из дома и бродить где попало?

— Вы снова мечтаете о своем Эстли? — спросил он.

Она снова глотнула ликера, еще больше разгорячившего ее кровь и рвущиеся к поцелуям губы. Возбуждение усиливалось. Перед ней был второй мужчина в ее жизни, с которым она целовалась. И это ей нравилось. Может быть, была права ее мать, называя ее вертихвосткой?

— Признаться, я думала о нем, — ответила она.

— Он красив, мечта любой девушки, — заметил он небрежно.

— Нет, он — моя мечта, а не другой леди, — сказала Элинор.

Лизетт и Роланд, заспорив о тональности, перестали петь.

— После смерти отца, — продолжила Элинор, — он, можно сказать, переселился в наш дом, играл с моим братом, приезжал к нам на каникулы...

— Из Итона, — договорил за нее Вильерс.

— Совершенно верно, — сказала она. — Я вообще-то не обращала на него внимания, но однажды, в один прекрасный день, мы по-новому взглянули друг на друга.

Рассказывая об этом, она вдруг ощутила странный прилив нежности к Вильерсу. Ей захотелось прильнуть к его губам, куснуть, лизнуть их.

— Взглянули по-новому, и что же дальше? — поинтересовался Вильерс.

— О, не подумайте, — игриво произнесла она. — Несколько месяцев мы были заняты поцелуями. Впрочем, все это было так обычно для нашего юного возраста.

Вильерс спокойно кивнул.

— А вы? — неожиданно спросила она, попытавшись представить его молодым и влюбленным.

— Что — я?

— Вы, ваша светлость, как вы влюблялись? — спросила она.

— У меня была возлюбленная по имени Бесс, служанка из трактира.

— Грудастая и прекрасная? — усмехнулась Элинор.

— Не помню, какая у нее была грудь, — ответил Вильерс. — По-моему, вам больше повезло в этом отношении.

— Ах, — смутилась Элинор, — вам просто, кажется. У меня слишком тугой лиф, это платье моей сестры, которое мне мало. Вообще-то я предпочитаю более скромную одежду, вы уже имели возможность это заметить на балу у герцогини Бомон, — сказала она. — После этого бала сестра решила всерьез заняться моим гардеробом.

Вильерс кивнул.

— Эта Бесс, разумеется, отвечала вам взаимностью? — спросила Элинор.

— Еще бы, я ведь как-никак герцог.

— Но это ведь не означает...

— Поверьте мне, — прервал ее Вильерс, если бы на свете нашлась служанка, которая отвергла бы притязания герцога, ей следовало бы отлить памятник из бронзы.

— И каковы последствия вашего увлечения? — спросила Элинор. — Эта Бесс стала матерью одного из ваших детей?

Вильерс лукаво улыбнулся.

— Мои дети не должны вас беспокоить, — произнес он.

Она задумалась.

— Не должны беспокоить в каком смысле: религиозном? Этическом?

— В одном из них, — неопределенно ответил Вильерс.

— Вообще-то я предпочитаю ясность в семейных отношениях, — сказала Элинор. — Разумеется, если вы не намерены жениться на мне...

— Вы сами решили выйти за меня, — напомнил он, — все об этом знают, вы этого не скрывали.

Элинор, хотя и была уже порядком пьяна, решила вновь прибегнуть к испытанному средству от охватившего ее волнения и поднесла к губам бокал.

— Возможно, я это сказала, чтобы утихомирить мою мать — произнесла она. — Мы оба по-прежнему вольны решать, кого нам избрать.

— Выходит, вы смотрите на нашу помолвку как на некий пробный акт?

Она подумала о Роланде, который являлся воплощением средневекового трубадура. Настоящий Бернарде Вентадорн! Томный и романтичный, он казался ей весьма привлекательным. Прислушавшись, она уловила обрывок песни о какой-то вдове, имевшей шесть мужей.

— Вы умеете петь? — спросила она Вильерса.

— Таким талантом не обладаю, — ответил он.

— Я тоже, — вздохнула Элинор.

— Бесс не стала матерью ни одного из моих детей, — сказал, наконец, Вильерс.

— Прекрасно, — ответила Элинор.

— Она променяла меня на другого, более красивого, — признался Вильерс.

Элинор внимательно посмотрела на него. Нет, он не был красив. Но в нем чувствовался настоящий мужчина.

Он привел Элинор в замешательство. Ей вдруг захотелось, чтобы он повалил ее прямо здесь и тут же овладел ею. Но вслух она произнесла:

— Она променяла вас на кого-то? Я думала это невозможно для такой, как она, учитывая ваш главный козырь — герцогский титул. Вы и сами об этом говорили.

— Да, но нашелся другой герцог, который переманил ее у меня, — Элайджа Бомон.

— Да она просто счастливица! — воскликнула Элинор. — Ее расположения добивались сразу два герцога. Не из-за нее ли вы дрались на вашей знаменитой дуэли?

— Эта женщина слишком низкого звания, чтобы драться из-за нее на дуэли. Я просто уступил ее этому красавцу, похожему на Адониса.

— Герцог Бомон красив, — согласилась Элинор, думая, что он все же уступает ее Гидеону. К тому же Элайджа казался слишком усталым, чтобы представить его в роли волокиты.

— Пожалуй, вы первая леди, которая не слишком высоко его ценит, — заметил Вильерс. — Видимо, герцог Гидеон кажется вам красивее?

Элинор кивнула.

— Более блестящий, стройный, привлекательнее во всех отношениях?

— Да, — согласилась Элинор.

— Простите, что посмел допрашивать вас, — произнес Вильерс.

— Но это было давно, несколько лет назад, — сказала Элинор, с интересом поглядывая на него.

— Если вы думаете о нем, целуясь с другим, значит, для вас все это еще слишком свежо, — возразил Вильерс.

Ей было трудно отрицать очевидное. Их помолвка с Вильерсом становилась все менее вероятной, хотя она и не старалась нарочно разрушить ее.

В этот момент раздался звон и стук со стороны Роланда и Лизетт. И кажется, последняя готовилась разбить о его голову лютню. Тот вовремя перехватил ее руку.

— Ты маленькая заносчивая штучка... — донесся голос Роланда.

Лизетт поспешно скрылась за дверями библиотеки.

— Простите, — сказал Роланд, направляясь к остававшейся парочке. — Когда два музыканта объединяются, они теряют не только чувство времени, но и рассудок... — Он выразительно посмотрел на Элинор.

Та смутилась, почувствовав в его словах подвох. Она не учла, что могли быть свидетели ее смелого поцелуя с Вильерсом.

— Ночью на свежем воздухе ваша музыка звучала так волшебно, что потерять чувство времени совсем не сложно, — заметил Вильерс. — Я говорю не только о вас.

Роланд внимательно глянул на него.

— Я мечтаю переложить на музыку строки Шекспира, — сказал он. — Вот эти, например: «Если музыка питает любовь, играй еще...» Это, случайно, не из «Сна в летнюю ночь»? Вы не помните?

— По-моему, это из «Двенадцатой ночи»,— ответил Вильерс.

— Мне не очень нравятся все эти старомодные пьесы, — сказал Роланд. — От них пахнет антиквариатом.

Он не смотрел на Вильерса, улыбался только Элинор. Она тоже едва сдерживала улыбку. Она была почти уверена, что Роланд видел, как она целовалась с Вильерсом.

— Мы, старики, — с усмешкой сказал Вильерс, — должны ложиться спать в одно время с курами.

— Ах, я думал, что позволил себе ни к чему не относящееся сравнение, — произнес Роланд. — Леди Элинор, позвольте пригласить вас на прогулку по окрестностям завтра.

— Конечно, — согласился Вильерс, примеряя роль доброго дядюшки. — Вам, молодежи, лучше гоняться на лошадях, пока мы, старики, будем жаловаться на свое недомогание.

— Я буду рада увидеться с вами вновь, сэр Роланд, — сказала Элинор, протянув ему руку.

Роланд поцеловал ей руку.

— Итак, до завтра? — спросил он, ловя ее взгляд.

— Не забудьте свою лютню, — напомнил Вильерс.

Роланд кивнул ему, не скрывая раздражения.

Вильерс откинулся в кресле, проявляя полное безразличие к тому, что они остались одни.

— Вы не знаете, что вдруг нашло на Лизетт? — спросил он, как ни в чем не бывало.

Элинор вспомнила, с какой яростью та размахивала лютней.

— Наверное, Роланд сказал ей что-то, что ее задело, — предположила она.

— Я тоже так думаю, — произнес Вильерс. — Думаю, его развязные манеры служат плохим проводником к брачному венцу, гораздо худшим, чем его поцелуи. Впрочем, трудно судить о поцелуях.

— Вы ревнуете? — спросила она, с наслаждением вдыхая теплый ночной воздух.

— Будь я на месте его жены, в первую же неделю затолкал все его помпезные поэмы ему же в глотку, — усмехнулся Вильерс.

Элинор весело рассмеялась:

— Вы поймали его, на плохом знании Шекспира и поэтому он разозлился. Но что, если в один прекрасный день он станет великим? Тогда вам будет стыдно не знать его текстов.

Вильерс наклонился к ней:

— Может, хватит о нем говорить? Вы сказали, что хотите узнать, как он целуется, прежде чем что-то решить. Так вот, для меня поцелуй ничего не значит. Даже если в нем участвует третий невидимый партнер, такой непревзойденный красавец, как ваш Эстли.

— Я думала о нем не больше секунды, — сказала Элинор, чувствуя, что сердце у нее учащенно бьется.

— Почему бы вам, не исправить своей ошибки, обратив внимание на того, кто перед вами? — спросил Вильерс.

О, разумеется, она была к этому готова. Хотя ее практика с Гидеоном закончилась довольно давно. Ее губы скользнули по его губам.

Но он не ответил на поцелуй.

Она проглотила это унижение и прижалась к нему оголенной грудью.

Гидеон всегда закрывал глаза, когда она целовала его. Но Вильерс смотрел на нее скорее с удивлением, чем со страстным желанием.

— Что-то не так? — спросила она.

— Не уверен, что мне этого хочется — поцелуев той, которая постоянно думает об Эстли, — произнес он.

— Ну и прекрасно, — произнесла Элинор, откинувшись в кресле. — Мне уже все равно пора...

— Но я уверен, что мне хочется самому поцеловать вас, — неожиданно заявил он, привлекая ее к себе и беря ее лицо в ладони. Он не желал чувствовать себя соблазненным, он желал быть завоевателем. Он нашел ее губы и впился в них со всем жаром неудовлетворенной страсти.

Теперь Элинор поняла, почему он не встречает у женщин отказа. Дело было не в его деньгах и герцогском титуле.

А в его умении превращаться из блистательного чопорного герцога в первобытного хищника, способного загнать самку до изнеможения.

— Твое имя Зверь? — прошептала она, когда он оторвался от ее губ.

— Нет, Леопольд, — понимающе усмехнулся Вильерс.

— Вы — мой британский лев.

Она снова подставила ему пылающие губы.

— Вы для меня настоящий сюрприз, — признался он после завершения нового поцелуя. Откинув назад волосы, он снова перевязал их лентой.

Он снова был герцог для нее, всевластный и снисходительный. Своей привычке к аккуратности он не изменял даже в такие моменты, ее мать была права. И была права Энн, которая сказала, что Вильерс счел бы себя обесчещенным, если бы она сама бросилась ему на шею. Она протянула руку к бокалу, но ликер показался ей теперь излишне, по-детски, сладким. Микстура от кашля, а не ликер.

— А как поживает наш друг Эстли? — спросил Вильерс. — Он, конечно, снова был с нами? Представляю, как вам было приятно целоваться сразу с двумя герцогами.

— Я была уверена, что выйду за него, — ответила Элинор. — Иначе, я не позволила бы...

— Странно, что Эстли предпочел вам свою томную жену, — заметил Вильерс. — Должно быть, это неспроста.

Его комплимент согрел ее.

— Да, — сказала она. — Всему виной завещание его отца.

— Сочувствую вам, — сказал Вильерс. — Полагаю, вы любили Гидеона сильнее, чем я — Бесс. Она была такой хохотушкой! Я полюбил ее за веселость. Но мне хотелось, чтобы она никому не улыбалась, только мне.

— Но у вас это не вышло, — мило улыбнулась Элинор. — Ваша кокотка переметнулась к Элайдже.

— Наверное, ей надо было платить, но я тогда и не подозревал о подобных тонкостях, — признался Вильерс.

— О! — произнесла она.

— Возможно, ему не понадобились и деньги. Он слишком хорош собой, чтобы еще и платить, — с досадой произнес Вильерс.

— Кажется, я недооценивала герцога Бомона, — произнесла Элинор. — Но теперь, когда вы рассказали мне, как он переманил у вас Бесс...

Вильерс расхохотался:

— Вам придется выбирать между мной и сэром Роландом.

— А вам — между двумя герцогскими дочками, мной и Лизетт, — парировала она.

— Вы решили, что я всерьез подумываю о Лизетт?

Она точно знала, что он представлял Лизетт в роли своей жены. Она видела, какими восторженными глазами он смотрел на нее, как будто она была принцессой из волшебной сказки.

— Она весьма изысканна, вы не могли этого не заметить, — сказала Элинор.

Он понял, что попался. Элинор разгадала его вожделенные мысли о Лизетт.

— Я не могу жениться на леди только из-за ее красоты, — признался Вильерс. — Мне нужна разумная мать для моих незаконнорожденных детей. Так уж получилось.

— Но Лизетт обожает детей, — возразила Элинор. — Она столько делает для этих сироток из приюта. Не думаю, что ее смущают ваши внебрачные дети.

— Она не сможет быть им полезной, — сказал Леопольд. — Когда я спросил ее, почему она до сих пор не представлена королеве, она рассмеялась мне в лицо.

— Лизетт славится своим пренебрежением к условностям, но именно этим она вам, кажется, и понравилась?

— Я ценю это качество в квакерах, но не в герцогской особе. Это ненужное заблуждение может сильно мешать в свете, и не только. Лизетт не умеет управлять даже собственным домом.

— Пожалуй, — согласилась Элинор, разыскивая свою шаль. Она могла бы еще порассказать ему о способности Лизетт мгновенно переключаться с одного предмета страсти на другой, но благоразумно промолчала. — О, так ведь она же еще и помолвлена! — вспомнила Элинор, досадуя, что не сказала ему об этом раньше.

— Вы уверены... — начал Вильерс.

— Уверена в чем? — притворилась она удивленной.

— Вы уверены в том, что мы должны рассматривать нашу с вами помолвку как некий шуточный акт и считать себя свободными?

— Конечно, — ответила она, ликуя в душе, что он не расспрашивает больше о Лизетт и ее помолвке. — Завтра я отправлюсь с Роландом на прогулку по окрестностям.

— Итак, он Роланд, хотя приличнее было бы сказать еще и сэр. А кто я?

— Вильерс.

Вильерс одарил ее ледяным взглядом.

— Вы герцог Вильерс, — решила Элинор исправить положение.

— Нет, просто Леопольд, — усмехнулся он.

— Я стану обращаться к вам так лишь в том случае, если мы поженимся. Хотя моя мать предпочитает называть отца его герцогским титулом.

— За что же такая странная привилегия Роланду?

— Роланд — это Роланд, — сказала она, кутаясь в шаль и чувствуя себя усталой.

— А я все-таки Вильерс?

— А Лизетт — это Лизетт, — продолжила она. — Это ее имя просто создано для флирта, оно является обязательным приложением к ее летящим завиткам и прелестным смешкам.

— О! — приподнял он бровь, удивляясь ее описанию. — А ваше прелестное имя, что вы скажете про него? Оно подходит вам?

— Про мое имя и так все известно. Но у моей матери была особая причина назвать меня так.

— Ах, как же я сразу не догадался. В честь Алиеноры, герцогини Аквитанской и королевы Англии.

— В таком случае наша тема исчерпана. — Кутаясь в шаль, она направилась в свою комнату.

Глава 14

Ноул-Хаус, загородная резиденция герцога Гилнера

18 июня1784 года

Вильерс никогда не просыпался рано. Его камердинер знал, что появляться раньше одиннадцати у его двери небезопасно.

Большую часть послеполуденного времени Вильерс проводил за шахматами, а затем отправлялся на поиски развлечений. Визиты наносил, как попало. Игра в шахматы заострила его ум и приучила к тонким комбинациям. Он проводил со своим управляющим какой-то час в неделю, и дела его шли в гору. За несколько последних лет его состояние выросло и стало одним из самых крупных в Англии.

Он заворочался от какого-то стука, казалось бы, в дверь. И вдруг понял, что шум идет от окна. Нет, ливень не может производить такой шум, подумал он. Стекла чуть не раскалывались от грохота. Наверное, это град, подумал он. Подобное бедствие случалось в южной Англии раз в несколько лет.

Услышав новый шквал ударов, он подскочил в постели и, разбросав покрывала, встал. Осмотревшись, нашел таз с водой и окунул в нее лицо. Несколько раз он выныривал и отфыркивался. Наконец подошел к окну, раздвинул тяжелые шторы, ожидая увидеть потоки воды и хмурое небо.

Но снаружи сияло солнце. Вильерс зажмурился, медленно приглаживая волосы, снова открыл глаза. Никакого града. А это означает...

Обмотав полотенцем бедра, он отворил балконную дверь и остановился на площадке, выходившей в сад. Тринадцатилетний мальчик стоял внизу, задрав голову вверх.

— Господи помилуй, — произнес Вильерс, глядя вниз, — который час?

— Поздний, — заверил его Тобиас, — а ты еще не одет.

— Какого черта ты здесь делаешь?

— Бужу тебя, — ответил его отпрыск.

— Как ты узнал, где мое окно?

— Лизетт подсказала мне.

— Леди Лизетт, — поправил его Вильерс. — Но она не могла тебе посоветовать, чтобы ты швырял в окна камнями! Ведь ты мог их разбить.

— Она швыряла камни, да еще с какой силой, — заверил его Тобиас. — Она только что повернула за дом.

— Что там происходит? — послышался женский голос где-то совсем рядом.

Вильерс замер от удивления. Это Элинор выглядывала из своих апартаментов. Оказывается, ее комната была соседней и выходила на общий с Вильерсом балкон, разделенный тонкой перегородкой. В отличие от него она вся, от шей до пят, была замотана в плотное покрывало.

Как ни странно, в таком виде она возбуждала его еще сильнее. Ему вдруг нестерпимо захотелось ласкать ее всю, нежно покусывая. Ее волосы лежали не кокетливыми завитками, а были распущены и бурным каскадом обрушивались на ее спину и плечи. Ему хотелось зарыться в них лицом.

Но он быстро опомнился, испугавшись, что она может увидеть его в этом полотенце, почти голого.

Элинор между тем сделала то же открытие, что и он. Она поняла, что их окна выходят на один и тот же балкон, и, кажется, уже заметила по-домашнему естественный вид Вильерса, но ничуть не смутилась при этом. Лишь насмешливо приподняла уголок рта.

У Вильерса не было причин стесняться своего тела. В его постель женщин манили его титул и состояние, но оставались они там ради физической близости с ним.

Однако Элинор, разок глянув на него, равнодушно отвернулась и крикнула Тобиасу:

— Ты глупец, если думаешь, что герцог готов подняться в столь ранний час!

Тобиас застенчиво улыбнулся:

— Мы думали, что...

— Мы? — переспросила Элинор.

— Леди Лизетт сказала, что он хотел совершить утреннюю прогулку верхом, — пояснил Тобиас.

— Можешь ли ты представить себе герцога на лошади, еще не успевшего облачиться в золотые кружева? — спросила она насмешливо. И хотя Элинор улыбалась лишь долю секунды, мальчик уже почувствовал себя согретым ее лаской. — Он успеет одеться не раньше заката, — сказала Элинор.

Она оказалась права, так оно обычно и бывало. Но только не теперь.

Вильерс непринужденно оперся руками о парапет, чтобы продемонстрировать Элинор свои мускулы. Он был уверен, что ей нравятся крепкие мужчины. Эту леди было весьма трудно шокировать. Лишь бы Тобиас не подсмотрел снизу, что там у него под полотенцем.

— Вы уверены, что я не смогу одеться быстрее вас? — спросил он, повернувшись к Элинор.

Но та даже не взглянула в его сторону.

— Где Лизетт? — крикнула она Тобиасу.

Вильерс почел за благо отступить в глубь балкона. Он ничуть не стеснялся, показывая свое тело Элинор, но Лизетт — это совсем другое дело. У нее был такой невинный вид и буквально ангельский взгляд.

Элинор продолжала пикироваться с Тобиасом, перегнувшись через балюстраду. Плотная ткань не могла скрыть замечательной округлости ее груди. Она была такой желанной, что вполне могла выманить добропорядочного джентльмена из его теплой постели до зари. Что же говорить о таком волоките, как он?

Вильерс потуже затянул полотенце, представляя Элинор своей женой в супружеской постели. Это были вовсе не пустые мечты. Ведь ее мать не ответила отказом даже после его объявления о шести нелегальных крохах. Сама же Элинор так страстно шла навстречу его желаниям накануне...

А Лизетт? Не имея рядом с собой никакой опеки, она была так радушно-холодна! Неужели она до сих пор не проснулась и не чувствует низменных инстинктов своего прекрасного гибкого тела?

— Леди одеваются намного дольше многих джентльменов, — снова обратился он к Элинор, решив, что, прежде чем уйти в комнату, он должен дать ей шанс получше рассмотреть его.

— Вы не относитесь к большинству, — безразлично произнесла Элинор, не оборачиваясь, но искоса поглядывая на него.

Слава Богу, она, кажется, слегка порозовела, отметил Вильерс. А до этого была бледна, как мрамор. Он шире распахнул балконную дверь, чтобы она могла полюбоваться на него и снизу.

— Вы правы, — сказал он, — я лучше многих других.

Элинор расхохоталась:

— Мне известен ваш герцогский титул.

— Я лучше не только поэтому, — ответил он, поигрывая бедрами и слегка испуганно спрашивая самого себя, не повредился ли он в рассудке? Герцог Вильерс никогда не позволял себе подобных эскапад на балконе в набедренной повязке, а Леопольд никогда даже не пытался флиртовать. Может быть, поэтому его теперешняя попытка выглядела так неуклюже? С этой греховодницей Элинор можно вовсе потерять рассудок.

— Я заметила ваши достоинства, Вильерс, — вкрадчиво произнесла Элинор. — Даже отсюда, из-за барьера.

Какая-то нотка похвалы все же прозвучала в ее голосе, и он ответил довольной усмешкой, прежде чем устремить свой ставший застенчивым взор в небо.

— Но который же теперь может быть час? — спросил он.

— Не смотрите так испуганно, солнце еще не похоже на круглый сияющий сыр, оно едва взошло, — ответила Элинор. — Полагаю, сейчас около восьми утра.

— Восемь? Такая рань?

— Леопольд! — донесся голос снизу с лужайки. — Я приглашаю вас совершить утреннюю прогулку!

Вильерс весь вытянулся, опасаясь подходить ближе к краю в повязке на чреслах — Лизетт была воплощением целомудренной английской леди. Она изумительно смотрелась в своей амазонке, с пышной волной золотистых кудрей. Ее глаза были такими же голубыми, как небо.

— Эй! — закричала она. — Пора встать и заняться делом, Леопольд.

— Вперед, Леопольд! — произнесла насмешливо Элинор. — Я видела момент вашего вставания, но до дела не дошло.

— У нас с вами еще будет время для этого, — ответил он ей, наслаждаясь их словесной дуэлью.

Это была уже вторая кряду попытка флирта, которым он всегда пренебрегал, считая это ниже своего достоинства.

— Боюсь, у нас с вами не получится, — крикнул Вильерс, обращаясь к Лизетт. — Я спланировал визит в Севен-оукс, в сиротский приют.

— Не понимаю! — крикнула Лизетт. — Зачем это вам? Дети и так гостят у меня дни напролет. Они сами явятся к нам после полудня. Я с ними каждый день репетирую пьесу.

Впрочем, сейчас мы ее совсем забросили и занялись поисками сокровищ.

Тронутый ее благородством, Вильерс смутился, не зная, что ответить. Мысль о том, что она могла ласкать его детей и играть с ними, приводила его в умиление.

Пришлось вмешаться Элинор.

— Герцог хочет стать попечителем! — крикнула она Лизетт. — У него есть тяга к милосердию. Он даже подумывает о том, чтобы устроить собственный приют.

Тобиас насмешливо фыркнул, но Лизетт и бровью не повела.

— Я и сама подумываю о том же, — призналась она. — Я заметила, что эти дети очень худые, и задумалась о том, хорошо ли о них заботятся? Не сомневаюсь, что их рацион вполне достаточен. Возможно, они плохо едят, потому что им не дают того, что им нравится? В моем приюте все они получали бы свои любимые блюда!

— Еще один повод, чтобы прокатиться в этот приют и все проверить, — заметил Вильерс.

— Мы едем туда все вместе! — вскричала Лизетт, хлопая в ладоши. — Я хочу посмотреть на их кроватки, все ли с ними в порядке. Им должны были завезти новые.

— Прекрасно, — сказала Элинор. — Едут все.

Она исчезла с балкона, даже не попрощавшись с Вильерсом. Это заставило его нахмуриться. Он едва расслышал, что Лизетт назначает ему встречу в комнате для завтраков.

— Эй, — раздался, едва он вернулся в спальню, детский ломающийся голосок, который мог принадлежать лишь его отпрыску Тобиасу. — Ты возьмешь меня с собой?

— Тебя? Зачем?

— Хочу походить по окрестностям. Об этом месте рассказывают много всяких историй.

— Надеюсь, хороших? — спросил Вильерс.

Его дети ни в чем не нуждаются, попытался он успокоить себя. Лизетт в курсе всех дел. Но Тобиасу удалось высечь в нем искру сомнения.

— Ладно, ты едешь, — согласился он.

Тот кивнул и направился к двери.

— Подожди, — крикнул Вильерс, гадая, как бы его незаметно приласкать. — Ты уже позавтракал? — спросил он.

— Меня пытались напичкать овсянкой в шесть утра, — понуро отозвался тот. — Я буду в детской.

— Овсянкой? Ты не хотел, а тебя заставляли?

Мальчик рассмеялся:

— Я не стал ее есть, и лакей принес мне мясной паштет.

— Ты, конечно, наградил его чаевыми? У тебя достаточно денег?

— Нет, благодаря тебе, — ответил Тобиас. — Эшмол дал мне немного.

Вильерс стал одеваться. Забыв о камердинере, он сам выбрал себе костюм алого цвета для верховой езды с петлицами, вышитыми золотом. Его начищенные ботфорты тоже блестели, и на голенище каждого из чих красовалась кисточка из французского шелка. Волосы он зачесал назад, стянув их алой лентой. Свою герцогскую длань он украсил массивным золотым кольцом с печаткой, а к поясу прицепил шпагу.

Вскоре он уже сидел в карете между Элинор и Лизетт. Последняя всю дорогу стрекотала как сорока о поисках сокровищ и о надзирательнице приюта миссис Минчем.

— Минчем? Что за ужасное имя, — произнесла Элинор. — Похоже на слово «мясорубка».

Лизетт рассмеялась.

— Нельзя судить о человеке только по его имени, глупышка-Элинор. Представь, что будет, если мы станем судить о тебе по твоему имени?

— И что же? — спросила Элинор, удивленно приподняв бровь.

Лизетт и не подумала остановиться.

— Ты знаешь, что я имею в виду, — вскричала она. — Это имя с тяжелым шлейфом истории, не так ли, Лео?

— Это имя с королевским шлейфом, — сказал он, слегка смутившись и избегая взгляда Элинор. — Кастовое имя. При его звуках мне рисуется старинная башня и заточенная в ней королева, не познавшая любви.

— Как печально, — произнесла Лизетт. — Но если вы намекаете на музу трубадура Бернара де Вентадорна, то она дважды была замужем, и оба раза за королями, тут вы правы.

— Но была ли она свободна в своих чувствах? — спросил Вильерс.

— Ах, вы об этом... — вздохнула Лизетт.

— Зато ваше имя такое же веселое и прекрасное, как вы сами, леди Лизетт, — добавил он после паузы.

Элинор презрительно прищурилась, решив, что Вильерс хочет сказать, будто Лизетт прекраснее, чем она. Он и в самом деле так считал, но предпочитал Элинор, с ее повадками легкомысленной леди-пташки и нарядами из театрального борделя. Иногда он злился на нее, чувствуя, что она его околдовала. Но Вильерс ничего не мог с собой поделать, он желал ее. Если фасоны своих нарядов она позаимствовала от шлюх, какими, впрочем, считались все модистки, то манеры у нее были королевские. Он едва не свалился к ее ногам, когда карету сильно тряхнуло. Но при виде приютского фасада им овладели отцовские чувства.

Здание было просторным, но мрачным, как мавзолей. За последнее время он перевидал немало приютов и работных домов, и теперь перед ним еще один дом, в котором он ни за что не захотел бы жить. Он задумался о том, как много еще таких неприятных мест, убранных подальше от глаз знати.

Миссис Минчем, вышедшая навстречу гостям, вполне соответствовала своему нехорошему имени и казалась весьма язвительной особой. Ее строгий маленький рот был вытянут по вертикали. У нее был такой вид, словно она собирается загрызть кого-нибудь. Но когда она приоткрыла его, в нем виднелся всего один зуб.

— Ваша светлость, — произнесла она, присев в глубоком реверансе, отчего громко зазвенела огромная связка ключей на ее поясе. — И вы, леди Лизетт. Какая честь для нас, что вы и леди Элинор пожаловали в наш Броклхерст-Холл.

Вильерс с удивлением разглядывал ее вновь сомкнувшийся рот размером с булавочную головку. Он решил не расспрашивать сразу же о своих детях.

— Нам бы очень хотелось познакомиться с вашим богоугодным учреждением, — вежливо произнес он, милостиво улыбнувшись.

— У вас содержатся и мальчики, и девочки? — спросила Элинор.

— Разумеется, нет, миледи, — ответила миссис Минчем. — Здесь не было мальчиков. Никогда. Только девочки. Таково постановление комитета леди, который нас опекает.

Лизетт между тем двинулась в обход по комнатам, напевая какой-то мотивчик и морщась при виде серой казенной плитки на стенах.

— Кем станут эти сиротки, когда покинут ваше учреждение? — осторожно спросил Вильерс у миссис Минчем.

— Добропорядочными работящими женщинами, — ответила миссис Минчем.

— Герцог Вильерс мечтает открыть собственный приют, — пояснила Элинор. — Ему просто не терпелось приехать к вам и присмотреться к вашему устройству.

— Я заметила, что вы рановато поднялись, — сказала миссис Минчем.

— Может быть, дети еще спят? — спросил Вильерс.

— Как это можно, ваша светлость? Они встают в половине пятого утра, чтобы выкроить час для молитвы.

— В половине пятого?! О Боже! — простонала Элинор.

— Конечно. Дети лучше учатся на пустой желудок, — заявила миссис Минчем. — Если их сразу накормить, они будут спать на ходу.

«Конечно, если их поднять в половине пятого утра», — подумала Элинор. Вильерс стал мрачнее тучи — сбывались самые худшие его опасения.

— Мы бы очень хотели осмотреть здесь все, — сказала Элинор, натянуто улыбаясь. Однако она имела дело с тертой особой в лице миссис Минчем.

— Вот как? Но я не уверена, что могу позволить вам эту экскурсию. Я должна получить на это разрешение комитета леди, — заявила хозяйка приюта.

Лизетт, услышав это, вернулась к ним с другого конца комнаты.

— Я — леди из комитета, — сказала она миссис Минчем. — И я уполномочена бывать здесь у вас.

— Но мне могли бы прислать уведомление о визите, все это слишком неожиданно...

— Дорогая миссис Минчем, — твердо сказала Лизетт, — вам хорошо известно, что комитет обязал меня бывать у вас четыре раза в год. Я три года манкировала своими обязанностями, довольствуясь тем, что детей привозят ко мне в имение. Пришла пора наверстать упущенное.

— Зачем вы так упорствуете? — спросил Вильерс. — Мы можем решить, что у вас не все в порядке... Мы прибыли с дружеским визитом, но если вы желаете, чтобы к вам прибыла комиссия и занялась детальным исследованием ваших порядков...

Дама растерянно моргнула.

— Но кроватки еще не поставлены. Дом не до конца отделан. Нам нужно какое-то время, чтобы навести здесь блеск.

— Не волнуйтесь так, дорогая миссис Минчем, — сказала Лизетт. — Мы только осмотримся слегка и уйдем. И не будем отрывать ваших учениц, так как знаем, что они должны учиться. Мы не станем давать им повод к безделью, мне ведь известно, что некоторые из них ленивы.

— Среди них хватает ленивых, — мрачно заметила миссис Минчем, делая знак слуге, чтобы открыл дверь, ведущую из приемной в коридор, где уже сама отворила самую первую комнату, пропуская гостей вперед. — Эти девочки учатся шитью, — сказала она, держась в сторонке. — Они начали с простыней, а закончат мужскими рубашками.

Девочки в серых рубахах сидели полукругом на стульях возле окна и шили. Завидев гостей, они тут же вскочили и выровнялись перед ними по линейке и по росту. По сигналу от старшей все они синхронно присели.

Лизетт рассмеялась от удовольствия и захлопала в ладоши:

— Чудесно! И как это у них получается? Прошу вас, детки, еще!

Миссис Минчем кивнула, и девочки снова присели в реверансе.

— Они все приседают на одном расстоянии от пола, хотя и разные ростом, — заметила Элинор. — Как они умудряются?

— Они отлично натренированы, — пояснила миссис Минчем, собираясь покинуть комнату.

— Нет-нет, — захлопала в ладоши Лизетт, — пусть проделают это еще разок!

Вильерс чувствовал лишь горечь от этого зрелища.

— Они похожи на дрессированных ярмарочных собачек, — шепнул он Элинор.

Выйдя в коридор, миссис Минчем открыла следующую дверь:

— Эти новые девочки не полные сироты, они скорее пансионерки. За них платят их родители.

— Но как же они могли оставить их здесь? — спросила Лизетт.

— Этот разговор не для ваших нежных ушей, миледи, начала миссис Минчем. — Однако вам пора узнать, что есть такие нерадивые отцы, которые мечтают избавиться от своих чад, а чтобы не свербело на душе, откупаются какой-то мелочью.

— Мило... — заметила Лизетт.

— Другие девочки вынуждены платить за свое содержание собственным трудом, — сказала миссис Минчем. — Они делают пуговицы или парики и учатся разной домашней работе, чтобы стать служанками у леди. А есть такие, что учатся быть французскими гувернантками.

— Что я слышу? — воскликнула Элинор.

— Вы не ослышались, — сказала миссис Минчем.

— И это одна из моих лучших идей, — с гордостью заявила Лизетт.

Вильерс страстно желал, чтобы она успокоилась, он уже порядком устал от ее глупых восторгов.

— Они будут хорошо натасканы и вполне сойдут за мадемуазель, — продолжила Лизетт.

— От них потребуется некоторое усилие для этого, — мрачно заметила миссис Минчем. — Но если трюк удастся, они найдут хорошие места в богатых домах. От нас они получат звучные французские имена, — добавила она уже в коридоре, отворяя следующую дверь.

В новой комнате оказалось шесть девочек в белых платьях, сидевших кружком. Но вместо шитья они были заняты чаепитием. Едва скрипнула дверь, как они тут же выстроились в линейку, а потом присели в реверансе, как и предыдущие.

Самая высокая из них шагнула вперед и присела еще перед леди Лизетт:

— Bonjour, mademoiselle. Comment allez vous? Votre coiffe est tres elegante![1]

— Мы сосредоточили их внимание на трех вещах, — сообщила миссис Минчем. — Простые предложения на французском с постановкой правильного акцента и французский акцент, когда они говорят по-английски. Ну и конечно, французские манеры.

— Французские манеры? — удивилась Элинор. — И как же вы их себе представляете?

— Как несколько фривольные, в этом состоит весь французский характер, — охотно пояснила миссис Минчем. — У них еще немало шероховатостей, которые объясняются недостатком практики. Но они уже научились следить за своей прической и платьем. Мы учим их, быть более легкими, непринужденными и... восторженными. Они должны с готовностью отвечать на ухаживания.

По кивку от старшей в их группе две девочки шагнули вперед к Лизетт.

— Je m’appelle Lisette-Aimde, — сказала одна.

— Je m’appelle Lisette-Fleury, — сказала другая.

— Как это мило! — вскричала Лизетт. — Их обоих зовутся так же, как меня.

— И откликаются обе на первое имя, это очень удобно, — сказала миссис Минчем.

— Madame! Vos souliers sont salis. Permettez, moi de les nettoyer pour vous[2], — бойко произнесла первая.

— Довольно, — остановила миссис Минчем вторую.

Обе ученицы присели в глубоком реверансе.

— Эти девочки — гордость нашего учреждения, — объявила их начальница на выходе. — Мы определим их в хорошие семьи в ближайшие несколько месяцев.

— В этом их амплуа есть что-то слишком экстравагантное, — обратилась Элинор к Вильерсу, когда они вышли в коридор.

— Вам эти две Лизетт не показались, похожи? — спросил он.

— Они совсем разные. И потом, возраст... им уже намного больше пяти.

— Мои почти на одно лицо, мне это точно известно. Бр-р, как представлю их, перекроенных на французский манер, хочется рвать и метать.

Впереди них маячили Минчем и леди Лизетт. Последняя с тоской внимала рассказам о доблестной профессии прачки. Она уже хотела взяться за ручку следующей двери, но миссис Минчем остановила ее.

— Я настаиваю, чтобы вы позволили мне руководить этой экскурсией, — сказала она, повысив голос.

Вильерс удивленно уставился на нее. У этой женщины были испепеляющий взгляд и голос циркового зазывалы. Но он бы сделал ставку на Лизетт в этой стычке. И не ошибся. Ее напор был неотвратим, как стихия. Полностью проигнорировав слова и пурпурные щеки властной начальницы, она нажала на ручку и вошла внутрь.

— Уф! — произнесла Элинор и поспешила, чтобы поддержать ее.

Воспользовавшись внезапной свободой, Вильерс приоткрыл другую дверь. Здесь ученицы снова сидели полукругом у окна, склонив головы над работой. Он нерешительно вошел, чувствуя некоторую нелепость своего положения. Девочки вскочили, но приседать без команды миссис Минчем не спешили.

— Доброе утро, — произнес Вильерс.

— Доброе утро! — ответили ему хором, но только после кивка старшей в группе. Затем он увидел все тот же реверанс.

— Над чем вы работаете? — спросил он, сделав над собой усилие.

Ответ последовал после небольшой паузы.

— Мы изготавливаем пуговицы, сэр, — ответила старшая.

Вильерсу никогда не приходило в голову, что разные нарядные пуговицы могут изготавливаться бедными приютскими воспитанницами.

— В вашем милом доме имеются близнецы? — спросил он.

Они, мигая, смотрели на него, пока старшая не сказала:

— Джейн Люсинда и Джейн Филлинда, сэр.

— Где они?

— Филлинда была очень непослушной сегодня... — начала одна малышка и тут же испуганно умолкла.

— Мы не знаем, где она может быть, — сказала главная. — Мы «улитки», а Люсинда и Филлинда — золотошвейки.

— Улитки?!

— Мы прячем пуговку в «домик», обшиваем тканью и обвязываем французскими узелками. В таком виде их еще зовут «мертвыми головами». А другие доводят дело до конца, обкручивая «головы» золотой ниткой.

— И где же находится этой золотой цех?

— Через пару дверей слева по коридору, сэр, — нерешительно ответила девочка после паузы.

Вильерс ринулся туда, не замеченный миссис Минчем. Девочки там тоже сидели у окна и работали. На первый взгляд вся разница заключалась в их коричневых фартуках. Когда они вскочили, он молча смотрел, пытаясь отыскать знакомые фамильные черты.

— Где Люсинда и Филлинда? — выпалил, наконец, он.

Самая маленькая сосала палец, другие просто выжидали.

— Нам это неизвестно, — наконец ответила главная.

Он продолжал изучать всю их линейку, ловя на себе их ответные, боязливые и печальные взгляды. Вот эта малышка, с пальчиком во рту. У нее широко распахнутые голубые глаза, в них сквозит не животный страх, а простая настороженность.

— Как тебя зовут? — спросил он, приблизившись.

— Джейн Мелинда, — пролепетала она еле слышно.

— Вынь палец изо рта, — приказала главная.

Та послушалась, и Вильерс, успевший привлечь к себе ее худенькую ручку, заметил вдруг, что пальцы ее кровоточат. Четыре пальца только кровоточили, а с пятого была содрана кожица.

— Что здесь, черт возьми, с вами происходит? — спросил он, обращаясь ко всем.

— С золотой проволокой надо уметь обращаться, — твердо произнесла старшая. — Это приходит не сразу.

Вильерс схватил руку другой девочки — еще ужаснее картина. Пальцы опухли и кровоточат, кожа местами содрана. Теперь стало понятным назначение коричневых фартуков — на них были незаметны пятна крови.

В центре их кружка стояла корзина с готовыми пуговицами, переливающимися на солнце. К стулу каждой была приделана бобина с золотой нитью.

— Это все проволока, — говорила старшая девочка, ее надо накручивать очень туго, чтобы не выскочила пуговица.

— Боже милосердный, — процедил он сквозь зубы. — Немедленно расскажите мне, где я могу найти Люсинду и Филлинду?

У старшей потемнели глаза от страха.

— Мы не можем... — начала она. — Если узнает миссис Минчем...

Самая младшая оказалась самой смелой. Однако она успела снова отправить пальцы в рот, и поэтому ее речь была нечеткой.

— Джейн Люсинда себя дерзко вела с миссис Минчем, — пояснила она, уставившись на Вильерса своими большими голубыми глазами. — Поэтому ее и отправили в то место. А Филлинда отправилась вместе с ней. Само собой.

— Что это за место? — вскричал Вильерс, догадываясь, что его голос может показаться ужасным этим забитым созданиям. Некоторые уже начинали дрожать.

— Это хлев, — выдавила из себя старшая. — Свинарник.

Вильерс замер, стыдясь сразу сбежать к своим детям, думая, чем бы ободрить этих несчастных. У него не было с собой фруктов, сваренных в сиропе, не было никакого лекарства, чтобы залечить их кровоточащие пальцы. Но он был уверен, что нельзя оставлять их здесь в таком состоянии.

— Все идите за мной! — скомандовал он.

— Что? — не поверила своим ушам старшая Джейн.

— Вам нельзя оставаться здесь, — сказал Вильерс. — Иди ко мне, — подозвал он смелую малышку и с благодарностью принял в свою широкую герцогскую ладонь ее кровоточащую обслюнявленную ладошку.

Он вел по коридору этих девочек в одинаковых фартуках цвета сангины, как мать-утка — своих утят, пока из какой-то двери в середине не выскочила миссис Минчем, глядя на него, как жена Лота на соляной столп, и выкрикивая ругательства. Элинор пыталась забежать вперед и тоже что-то кричала. Лизетт притихла в сторонке, прижимая к себе деток в белых платьях.

— Кто эти девочки? — спросил Вильерс у голубоглазой малышки.

— Это Сары.

— Что они делают?

— Парики.

— Парики для джентльменов, — уточнила другая Джейн, постарше.

Это показалось Вильерсу не столь страшным, как золотые пуговицы.

— Вильерс, — возбужденно крикнула ему Элинор, — ты не поверишь, в каких ужасных условиях содержатся эти дети!

Миссис Минчем была похожа на раскаленный горн. Она что-то вопила голосом таким высоким и визгливым, что он не мог ничего разобрать.

Выпустив руку девочки, он неожиданно для самого себя выдернул шпагу из ножен. Раздался металлический свист, после которого все притихли.

— Минуточку вашего внимания, миссис Минчем, — сказал Вильерс, еле сдерживаясь. — Соблаговолите объяснить, где находится ваш карцер? Кажется, вы решили использовать под него свинарник?

Он со странным любопытством смотрел, как воинственно эта дама выпячивает свою самых внушительных размеров грудь, как несет ее впереди себя ему навстречу, словно корабль с кормой.

— Вы, кажется, изволите быть недовольным моими методами? — выкрикивала она. — Куда вы тащите моих воспитанниц? Как посмели все эти Джейн оставить свою работу? Как ты посмела нарушить мои правила, Джейн Джолинда? — обратилась она к старшей в группе.

Мелинда боязливо жалась к ноге Вильерса.

— Эти дети никогда не вернутся к работе с золотой проволокой, — объявил Вильерс, осторожно опуская шпагу концом вниз. Глаза всех участников сцены тревожно следили за начищенной до блеска сталью.

Но миссис Минчем было непросто запугать, она даже сделала еще шаг вперед.

— И вы осмеливаетесь угрожать мне оружием? Мне, которая стала опорой для сирот, которых присылают сюда со всей Англии? Мне, которая каждый свой день посвящает воспитанию этих отбросов общества, превращая их в его полезных членов? Вы угрожаете мне?

— Да, вам, — ответил Вильерс.

Она рассмеялась ему в лицо:

— Я выполняю работу, за которую никто не берется. Мои девочки получают хорошее воспитание, чтобы не стать жертвами таких повес, как вы. У них будет ремесло, когда они выйдут отсюда. Вы явились сюда, чтобы командовать, но какие у вас моральные принципы? Так ли они высоки, чтобы читать мне мораль и грозить? Всю свою жизнь я посвятила работе! А вы, вы...

— Что же? — спокойно спросил Вильерс.

— Вы, видно, один из них!

— Из них? — переспросил он, перенося шпагу в левую руку, чтобы не задеть случайно Мелинду, которая судорожно цеплялась за его панталоны.

Глаза миссис Минчем метали молнии.

— Вы наверняка из тех, кто производит на свет несчастных отпрысков от своих незаконных, постыдных союзов!

Элинор встала так, чтобы видеть лицо миссис Минчем.

— Жалкое происхождение этих детей вовсе не извиняет ваше жестокое с ними обращение. — Ее голос звенел как сталь от негодования. — Вы не правы!

— Позвольте, что вы понимаете в воспитании? — возразила миссис Минчем негодующим тоном. — Если их не подчинять, они очень скоро проявят свои естественные способности и отправятся шляться на панель, как их матери.

— Я не стану больше тратить на вас слова, вы их все равно не поймете, — заявила Элинор. — Леопольд, позовите, наконец, лакеев, пусть они сопроводят эту даму, она навсегда покидает этот кров.

У Вильерса закружилась голова от того, что она назвала его по имени, чего он чуть раньше безуспешно добивался. Это вышло слишком неожиданно и в такой нелепой обстановке. Но прозвучало так интимно...

Вильерс повернулся к старшей Джейн:

— Моя карета во дворе, пригласи сюда моих грумов, девочка.

Та мгновенно сорвалась с места.

Миссис Минчем била дрожь.

— Лизетт, — позвала Элинор, — нам нужна добрая женщина из окрестностей, которой можно было бы доверить этих бедных крошек на то время, пока будет решаться их судьба.

— Я всегда относилась к ним с милосердием и любовью, — не выдержала миссис Минчем.

— Вероятно, это из чувства милосердия вы и поместили моих детей на ночь в свинарник, мадам? — спросил Вильерс. — Соблаговолите теперь указать нам туда дорогу.

— Ваших детей... ваших?

— Моих, — подтвердил Вильерс. — Это близнецы, временно поименованные как Джейн Люсинда и Джейн Филлинда. Мой дочери, помещенные вами в свинарник.

— Ваши дети здесь? — удивленно воскликнула Лизетт.

Миссис Минчем впервые испугалась. Тут были замешаны слишком личные чувства и интересы, чтобы ей все сошло с рук. Она была слишком мелкой пташкой, чтобы разевать свой булавочный клювик на важную птицу. Но она продолжала упорствовать.

— Эти ваши девочки оказывали разлагающее влияние на остальных воспитанниц, — заявила она. — Они лентяйки, в особенности Люсинда.

— Мои дети дружелюбные, их любят все ученицы, — возразил Вильерс. — Ведите нас в этот сарай и молитесь, чтобы они оказались целы и здоровы. Иначе вам не поздоровится.

Миссис Минчем молчала.

— Это место находится за молочным навесом, — сказала старшая из Сар, жавшихся к Лизетт. — Я была отправлена туда только однажды.

— И осталась совершенно здорова, — заметила Минчем. — Посмотрите, как она прекрасно выглядит.

— Она всегда грозила нам... — пискнула Мелинда и тут же потупилась от взгляда миссис Минчем.

— Говори же, Мелинда, не бойся, — попросил ее Вильерс.

— Она грозила, что нас там съедят свиньи, что она отправит нас к ним, если мы будем спать за работой, — продолжила Мелинда, прячась за его ногу. — Мне страшно. Что, если они уже съели Люсинду и Филлинду, ведь они там оставались всю ночь?

Вильерс выразительно посмотрел на миссис Минчем:

— Молитесь, чтобы у ваших «помощников в воспитании», живущих в хлеву, не проявился аппетит к маленьким девочкам.

По дороге он пытался успокоить Мелинду, убеждая ее, что свиньи питаются растениями. Однако, заслышав с порога громкое жадное чавканье, слегка оторопел. Внутри было темно и плохо пахло. Он не разглядел никаких девочек. Три непомерно разъевшиеся свиньи нежились на соломе, любовно поглядывая на копошившийся рядом поросячий выводок. При виде гостей одна из самок встала и ощетинилась, злобно сверкая заплывшими жиром глазками.

Посреди соломенного настила Вильерс вдруг заметил маленький детский башмачок.

— Его носила Люсинда! — воскликнула старшая Джейн, заливаясь слезами.

Глава 15

— Они сбежали, — попыталась успокоить его Элинор, прижимая плачущую Джейн к себе. — Подумай, ведь это же твои дети, Вильерс. Они наверняка нашли какой-то выход.

Он прошагал по грязной соломе к окошку, посаженному под самой крышей и покрытому нетронутой пылью. Было очевидно, что его никто не открывал.

— Они не могли выбраться отсюда через окно, но съеденными они тоже не могли быть, — сказал Вильерс, поглядывая на раскормленных маток, одна из которых даже не могла устоять на своих копытах из-за жира. Хотя ее огромное чрево, казалось, могло переварить что угодно.

— Боже! Конечно, нет! — воскликнула Элинор. — Кто- то вывел их отсюда, тот, в ком проснулась его христианская совесть. Это должен быть кто-то из дворовых слуг.

Красная пелена ярости застилала его глаза. Элинор, встав рядом, погладила его по руке, которой он сжимал рукоятку шпаги.

— Тот, кто спас моих детей, получит достойное вознаграждение, — объявил Вильерс, пряча шпагу в ножны.

Его конюхи между тем уже уводили миссис Минчем, которая осыпала всех ругательствами. Очень скоро выяснилось, что никто из дворовых не посмел пойти против миссис Минчем. Все они беспрекословно исполняли ее приказы.

— И часто вам приходилось запирать здесь детей? — спросил Вильерс.

— У нашей хозяйки тяжелый характер... — неопределенно высказался один после паузы, стыдливо отворачивая лицо.

— Все, вы все здесь больше не служите, — объявил Вильерс. — И леди Лизетт позаботится о том, чтобы вам не досталось никакой работы в здешних краях. А кстати, где она? — обратился он к Элинор.

— Она плохо почувствовала себя в этом свинарнике и отбыла в свое имение, — ответила та. — Она обещала прислать назад карету, а мы пока что сделаем все, чтобы разыскать детей.

Но и через два часа поисков дети не были найдены. Были перерыты все амбары, свинарник был поставлен вверх дном, но тщетно.

— Возможно, они решили скрыться из этих мест, напуганные жестоким обращением? — предположил Вильерс. — Как мы их теперь найдем, если они отправились странствовать?

— Мы обыскали здесь все, что возможно, — сказала Элинор. — Надо разослать слуг по окрестностям, а для этого мы должны вернуться в имение. Их непременно найдут, они не могли уйти далеко. Близнецам трудно остаться незамеченными.

Вильерс понимал, что она права и пора уходить. Ее слова лились бальзамом в его измученную душу.

— Не так давно вы назвали меня Леопольдом при всех. Как вы на это решились? Могу я расценить это как... знак сближения? Вы сказали как-то, что будете называть меня по имени, только если я стану вашим мужем.

— Это была минута слабости, — ответила Элинор, опираясь на руку лакея, помогавшего ей сесть в карету.

— Это было... так приятно и необычно в столь странный момент, — сказал Вильерс, усаживаясь напротив нее.

— Вы думали тогда совсем о другом, об этом хлеве с вашими несчастными детьми. Вас переполняла ненависть к этой Минчем, не хочу даже называть ее миссис, — сказала Элинор, доставая пудреницу из маленькой сумочки и пробегая пуховкой по лицу. — Ужасная женщина! Даже я начала побаиваться ее, что же говорить о детях?

— Имею ли я право называть моими этих девочек? — спросил Вильерс. — Я несколько лет не интересовался их судьбой. Только в этом году на меня вдруг что-то нашло. Я еду за ними и тут же узнаю, что плоть от плоти моей мучается в каком-то свинарнике! Чего только не пришлось им испытать, о чем мне даже неизвестно, пока я, их богатый отец, нежился на шелковых простынях.

— Но вы же выделяли им деньги и были уверены, что они доходят до них, думали, что их кормят и обучают, — попыталась успокоить его Элинор. — Произошла какая-то нелепость, чудовищная ошибка. — Она бросила пудреницу обратно в сумочку. — Теперь, когда их найдут, а я в этом не сомневаюсь, вы сможете исправить положение дел и купить для них блестящее будущее.

— Никто не может быть богат настолько, чтобы избавиться полностью от тяжелого шлейфа его судьбы, — мрачно обронил Вильерс.

— Да, это верно, — согласилась Элинор, — в особенности, когда я думаю о моем шлейфе — Ойстере. Если Вилла забудет вывести его на прогулку, моя спальня пропитается весьма неприятными ароматами. — Она снова принялась рыться в сумочке.

Вильерс из-под опущенных ресниц наблюдал за ней, умиляясь ее способности развеять мрак одной невинной шуткой. Как уверенно увела она их разговор из опасного русла! Только сегодня, когда она пикировалась с миссис Минчем, он заметил, какой у нее волевой подбородок, достойный самого отважного полководца. Впрочем, чему тут удивляться? Ведь ее отец — герцог.

Ему вдруг захотелось нежно куснуть ее в этот упрямый подбородок, а потом перебраться пониже к ее шее, высокой и белоснежной, как мраморная колонна. Он вдруг встал со своего места напротив и сел рядом с ней, прямо на ее пышные юбки, ничуть не заботясь о них. Она издала слабый возглас неодобрения, но он тут же увлек ее поцелуем. У ее губ был вкус первых ягод сладкой малины летом. Она перестала сердиться и обвила руками его шею. Он продолжал целовать ее, пока внезапно не насторожился. Что-то слишком откровенное и странное почудилось ему в ее ответных поцелуях и стонах. Она ерошила его волосы, как опытная любовница, а ее язык выплясывал в его рту такое, что он становился бешеным от желания. Чуть раньше, когда он захотел невинно поиграть языком с ее ушком, она чуть не свернула ему шею, возвращая его губы к своим губам.

Это было что-то особенное... Ни одна из замужних леди не вела себя с ним так страстно и требовательно.

— Ты не девственница, — произнес он, слегка отстраняясь, удивляясь собственной смелости. Это являлось чудовищным оскорблением. Галантный век и его правила не дозволяли этого.

Она скользнула пальчиком по его бровям, потом провела им по линии носа. Он вздрогнул. У нее был вид самой соблазнительной и многоопытной куртизанки.

— Признайся, — беспомощно попросил он, чувствуя всю нелепость своего положения.

— Я не совсем понимаю, при чем здесь, наши отношения? — спросила она.

Она не девственница, это ясно. Но ему придется молчать об этом. Что-то в ней настораживало его и раньше, но он гнал это от себя. Сад запретных наслаждений открывался перед ним, ни одну из леди он не хотел так, как ее. Он снова прильнул к ее губам.

Они даже не заметили, что карета остановилась. Их пробудил от сказки только бешеный лай щенка. Это радостно заливался Ойстер, то и дело вставая на задние лапки перед хозяйкой. Когда она вышла, он прыгнул ей на руки.

— Милый, счастье мое, — сказала она, когда Ойстер лизнул ее в подбородок.

Вильерс поймал себя на мысли, что ревнует ее к собачке.

— Ну, хватит уже, — сказала щенку Элинор, — пора возвращаться на землю, и, пожалуйста, перестань лаять так громко. Ты опять перепугаешь Лизетт.

«Пора возвращаться на землю», — повторил про себя Вильерс, как если бы она сказала это о нем.

Элинор опустила своего мопса, но тот все не унимался, истошно лая и повизгивая.

— Дружок Ойстер, — обратился к нему Вильерс, — дай же, наконец, отдохнуть своей хозяйке, она устала с дороги.

Песик при этих его словах покорно присел на задние лапки, но не перестал повизгивать. Он словно жаловался ему на что-то.

— Я понимаю, как ты страдал без Элинор, — сказал ему Вильерс.

Но щенок, не найдя у него понимания, вдруг подпрыгнул к самой карете с новыми заливистыми руладами. Он несколько раз обежал ее вокруг, засовывая свой черный нос внутрь и громко фыркая. Наконец он настолько осмелел, что пролез туда и уселся, потявкивая, внутри на свои толстые задние лапки.

— Как ты думаешь, он не наделает там, в карете? — спросил Вильерс. — Мне бы этого очень не хотелось.

— Ойстер! Я отшлепаю тебя, — крикнула обессиленная Элинор, но Вильерс остановил ее по какому-то внезапному наитию.

Заглянув в карету, он откинул крышку одного из сидений, и оттуда высунулись два перепачканных и одинаковых детских личика.

— Джейн Люсинда, — произнес обреченно Вильерс. И одна из них кивнула.

— И с ней Джейн Фйллинда, — сказала, улыбаясь, Элинор.

Ойстер, выполнив свою задачу, перестал лаять и приветливо крутил хвостиком, глядя на них.

— Откуда вам известны наши имена? — спросила Люсинда, кладя руку на плечо сестры и как бы защищая ее.

— Мы вас искали, — помолчав, сказала Элинор.

— Вы? Нас? Но зачем? — Люсинда гордо задрала подбородок. — Можете передать миссис Минчем, что мы никогда не вернемся в ее хлев. Пусть подставляет этим свиньям собственные лодыжки.

— Не вернетесь, и прекрасно, — заметил Вильерс.

— Никогда, вы поняли? — спросил ребенок.

— Тогда освободите ящик для одеял, раз уж вы не собираетесь к ней ехать, — предложила Элинор. — Дорога окончена.

Когда Люсинда выбиралась, Элинор заметила, что под грубым холщевым платьем у нее нет ни белья, ни чулок и только один башмак на ноге. Ойстер тут же принялся обнюхивать ее голую ножку; его, видимо, волновали сохранившиеся на ней ароматы хлева и животных.

— Не бойся его, — сказала Элинор, — он совсем еще маленький. Такой же ребенок, как ты.

Люсинда смело потрепала его по спинке, и Ойстер встал перед ней на задние лапки, повизгивая.

— Чего он хочет? — спросила девочка.

— Чтобы ты его еще потрепала и почесала за ушками, он это любит. Не желаешь вылезти из ящика? — обратилась Элинор уже к Филлинде.

Та покачала головой, поглядывая на смеющуюся Люсинду, которой Ойстер отмывал личико своим языком.

Вильерс между тем с интересом наблюдал за его работой. Лицо девчушки все лучше вырисовывалось, освобождаясь от грязи. И вдруг Вильерс оторопел, едва не рухнув на колени: на него смотрели фиалковые глаза его бабушки.

«Ты знаешь, какие у нее глаза?!» — захотелось ему крикнуть Элинор, которая возилась в карете, выманивая вторую девочку. Вместо этого он бросился ей на помощь и, взяв Филлинду под мышки, вытащил из ящика. Тельце ее было все напряжено, когда он прижимал ее к себе.

До него только теперь дошло, что, чуть ли не весь штат домашних и прислуга герцога Гилнера высыпал наружу и наблюдает всю эту картину. Даже у кучера, сидевшего к ним спиной и смотревшего на дорогу, уши казались странно оттопыренными, словно он впитывал в себя все слова и звуки.

Все смотрели на Вильерса, тоже застывшего с малышкой на руках.

— У меня на руках Люсинда, — объявил он после паузы, обращаясь ко всем. — А внизу сидит Филлинда. Кто-нибудь знает, где мой сын?

Все молча переглядывались между собой.

— Утром он уехал вместе со мной. Кто-нибудь видел, как он вернулся?

Никто не ответил.

— Он хотя бы появлялся в детской?

Поппер сделал знак лакею проверить. И тот побежал вверх по ступеням.

— Не мог же он остаться в этом приюте? — сказала Элинор, заставив Люсинду усмехнуться.

— Он сказал, что собирается домой, — пояснила девочка, глядя на Ойстера.

Это было слишком неожиданно. Все уставились на малышку.

— Ты знаешь Тобиаса? — спросила Элинор.

Люсинда рассмеялась. Ее лицо было начисто вылизано Ойстером, и Вильерс чуть не задохнулся от восторга, увидев, какая у него красавица дочь.

— Он освободил нас из хлева сегодня утром, — сказала Люсинда. — Когда он постучал, мы сначала решили, что это миссис Минчем, и испугались. Но это был мальчик, который пришел нас освободить.

— Миссис Минчем сама теперь в карцере, — успокоил ее Вильерс.

— Где она? — недоверчиво переспросила Люсинда.

— В тюрьме, в заточении, — попыталась объяснить ей Элинор.

— Выходит, это Тобиас освободил вас, и он же засунул вас под сиденье кареты, — задумчиво произнес Вильерс.

— Он сказал, что мы должны спать, а позже он придет за нами и выпустит.

— И вы всю дорогу спали? — с надеждой спросил его светлость, вспомнив свой разговор о девственности с Элинор и все их жаркие поцелуи.

— Мы спали, потому что не спали в предыдущую ночь, когда боялись, что нас съедят эти огромные свиньи, — сказала Люсинда. — Мы проснулись, когда залаял этот щенок.

— Не давай ему лизать твои губы, — сказала Элинор. — Щеки — пожалуйста. Только не губы.

— Я не боюсь щенков, — заявила Люсинда, — и свиньи я тоже не боюсь. Я бы ей так наподдала палкой!

— И я! — откликнулась Филлинда.

— А теперь нам нужна ванна, — объявила Люсинда, — Тобби сказал, что везет нас к нашему отцу. А мы не можем предстать перед ним замарашками.

Вся дворня замерла, уставившись на Вильерса. Тот глянул на задравшую голову Люсинду, доходившую ему почти до талии. Потом на Филлинду, сидевшую у него на руках и с надеждой заглядывавшую ему в глаза.

— Что здесь за сборище? — раздался голос Лизетт, сбегавшей со ступенек. — Беатрис, я повсюду ищу тебя, где мои краски и кисти? Мне пришла в голову фантазия написать этих удивительных малюток! — Она улыбнулась, встретившись взглядом с Элинор: — О, Элинор, невозможно не испытать прилив вдохновения, глядя на их жизнерадостные улыбки в такое прекрасное солнечное утро!

— Да-да, — вяло поддержала Элинор, — они научились улыбаться, когда избавились от миссис Минчем.

— Их радость так прекрасна!

Элинор повернулась к Вильерсу, чтобы скрыть от нее свое разочарование. Лизетт выбрала для своих восторгов самый неподходящий момент, не дав Вильерсу произнести самое главное. Наконец он снова собрался с силами.

— Я ваш отец, — произнес он.

Люсинда, услышав это, прищурилась, а Филлинда широко распахнула глаза. Он был поражен тем, как много узнал о них в этот напряженный момент. Их лица были одинаковы, но в душе у каждой было свое.

Ему на выручку поспешил Тобиас, вынырнувший из-за угла кареты. Люсинда мгновенно устремилась к нему, а Филлинда принялась ерзать у Вильерса на руках и даже слегка стукнула его по плечу своим маленьким кулачком, прежде чем он понял, что и она хочет встать на ножки.

Прячась за спиной Тобиаса, Люсинда крикнула Вильерсу:

— Ты не наш папа, Тобби отведет нас к нашему отцу, он обещал...

— Ваш отец перед вами, — показал тот на Вильерса с веселой улыбкой.

— Их отец он? — медленно произнесла Лизетт, с удивлением уставившись на Вильерса. — Боже, да вы просто образец мужчины!

При этих ее словах кто-то из слуг хихикнул и тут же словно поперхнулся.

Вильерс постарался придать своему лицу благородное отцовское выражение.

— Я ваш отец, который имел несчастье потерять вас, когда вы были совсем крошками. Но сегодня я счастлив вновь обрести вас.

— Ты умудрился потерять нас обеих, — печально изрекла Люсинда.

Филлинда пряталась за Люсинду, а та — за Тобиаса.

— Да, — понуро подтвердил Вильерс, — я потерял вас обеих одновременно.

— Какая грустная беспечность, — произнесла Лизетт не совсем дружелюбно.

— Я виноват, — признал Вильерс.

Что еще мог он сказать? Он раскаивался, он чувствовал свою вину все последнее время. Но, прежде всего он был герцогом и ощущал вес своего титула.

Тобиас подтолкнул Люсинду к отцу.

— Он не такой плохой, чтобы так бояться его, — напутствовал ее он, и это услышал весь штат прислуги в доме.

Вильерс привык к тому, что его жизнь проходит на глазах его лакеев, но в нынешней ситуации он казался смешным. Жало унижения, терзавшее его, вырвалось, несомненно, из дантовых кругов ада.

Он обернулся к Лизетт.

— Вы можете поручить этих детей вашему дворецкому? — спросил он. — Им нужно немного горячей воды и мыла.

— Дворецкому? Какая ерунда, я сама отведу их в детскую и сделаю все распоряжения.

Взглянув в ее улыбающиеся небесно-голубые глаза, обе малышки так и потянулись к ней.

Вильерс, пропустив вперед Элинор, тоже направился к дому. Когда она стала подниматься по ступенькам, он невольно залюбовался ее осиной талией, гадая, насколько зависит это ее достоинство от ее же корсета.

На самом верху лестницы они остановились вдвоем.

— Хотите знать, о чем я сейчас думаю? — спросила она с улыбкой.

— Я догадываюсь, так что увольте меня от этого, — подавленно произнес он. — Не надо говорить, как вы мне сочувствуете...

— О Люцифер, ангел первых лучей утра, каким блестящим было твое падение! — торжественно произнесла она и тут же вспорхнула прочь от него, еле сдерживая усмешку.

Ему нравился их флирт с Элинор, их игра. Но он не мог оставить за ней последнюю реплику. Оказавшись у себя, он прошел на балкон и заглянул в ее спальню. Убедившись, что служанка отсутствует, он легко проник к ней через окно.

Элинор, мывшая руки, оглянулась на него с недовольным видом. Он схватил эти прекрасные руки и приник губами к ее губам. Он поцеловал ее так внезапно и жадно, что вполне мог рассчитывать на затрещину или ругательство.

Но только не от Элинор.

Ее нежные руки обвились вокруг его шеи, потом одна из них распустила ленту и стала ворошить его волосы. Она прижималась к нему, вздыхала и томно постанывала, когда он скользил рукой по ее бедру.

Все это было в порядке вещей для него. Он знал, как воспламенить леди, превратив ее в раскаленную лаву, и затем отлить в новой форме, чтобы она забыла собственное имя и помнила только его.

Он знал сейчас, что Элинор волнует не его титул и не его красота, тем более что он не слишком красив. И даже не его деньги, которых было немало. Она терлась о его жезл столь бесстыдно и в то же время невинно, что этого нельзя было купить ни за какие деньги.

Все было как всегда, как со всеми... И вдруг одна черная мысль постучалась в его сознание...

— Ты думаешь о нем? — требовательно спросил он.

— Да, — мгновенно отозвалась она. — А что? Тебе это разве мешает?

Сердце его упало, он опустил руки, обнимавшие ее. Она прижалась к нему.

— Целуй меня, — приказала она.

Заглянув в ее полузакрытые глаза, он застонал, будучи не в силах контролировать себя, и сдался на ее милость. Пусть фантазирует, она ведь не мешает себя целовать. Пусть думает о другом. Противнее всего, что он знает, о ком. Она слишком свободна, чтобы он мог ее контролировать. В конце концов, он просто мужчина, и она слишком лакомый кусок для него.

Он сжал ее осиную талию, задыхаясь от отвращения к самому себе.

— Ты, конечно, носишь корсет? — прошептал он ей в ухо.

Она хихикнула, и он почувствовал, что сходит с ума от охватившего его желания.

— Зачем тебе это знать? — спросила она.

— Хочу знать, насколько естественна твоя тонкая талия, — охладил он ее воображение, шаря своими многоопытными руками по ее спине. — Чудесный лиф из флорентийского шелка, — проворковал он, покусывая ее ушко. — Мне нравится эта газовая вставочка с шотландским орнаментом...

— А как насчет корсета, есть он на мне или нет? — усмехнулась она.

— Это мне еще предстоит проверить, — прошептал он, внезапно отстраняясь из-за шорохов у двери. В последний раз он с вожделением окинул взглядом ее рассыпавшиеся волосы, горящие щеки и глаза, а затем шагнул в распахнутое окно. — Я непременно найду ответ на этот вопрос сегодня вечером, — пообещал он на прощание.

Глава 16

Элинор купалась в своих мыслях в тишине, они текли весьма прихотливо. Она затеяла опасную игру с Вильерсом. А почему бы и нет? Зачем отказывать себе в удовольствии?

Приятно флиртовать с тем, кто только учится этому, учится юмору и изяществу. Он хочет обладать, она хочет играть, но на грани, на волосок отпадения. Она чувствовала, как наполняется счастьем зияющая пустота, оставшаяся в ней после разлуки с Гидеоном.

Пусть даже она и не любит Вильерса, ей довольно этой одуряющей похоти, охватившей ее. Она наслаждалась самой мыслью об этом, хотя должна была гнать ее от себя. Почти любая девушка из общества была бы в шоке, заметив в себе такое. Похоть являлась исключительно мужской привилегией. Леди имели право испытывать лишь платонические чувства до скрепления брачного документа, да и после многие не могли позволить себе выглядеть в глазах мужа слишком естественными.

Ее Гидеон был юн, красив и строен. Вильерс обладал мужским обаянием.

Она хотела его и не стыдилась этого. Она также не стыдилась того, что одновременно продолжает любить Гидеона и нежится в той самой их копне сена, находясь в объятиях Вильерса.

— Я надену облегающий французский лиф, — объявила она Вилле после купания. Лиф был выполнен из тончайшей бледно-лиловой тафты и сидел без единой морщинки. Достаточно было провести рукой по канареечножелтым пуговкам спереди, и вся красота вываливалась наружу.

— Вы уверены? Однажды вы сказали, что никогда не наденете его, потому что корсет под ним будет слишком заметен, — сказала Вилла.

— Можешь не подавать мне корсет. Моя грудь достаточно упруга и без него.

Вилла на миг замерла, но спорить не стала.

— Леди Энн не выйдет к ужину, — сказала она, доставая шкатулку с косметикой.

— Что с ней? Она больна?

— Слегка. После вчерашнего ужина. Мэри сказала, что на сегодня она заказала себе только куриный бульон.

Элинор усмехнулась про себя, сестра явно перебрала накануне с шампанским и пуншами. Раскрыв шкатулку, она принялась экспериментировать. Для начала старательно обвела тушью глаза, подкрасила брови и ресницы и стала похожа на насупленного барсука. М-да, она явно не такая умелица, как Энн.

— Вы слегка перестарались, — заметила бдительная Вилла.

— Я похожа на барсука? — с усмешкой спросила Элинор.

— Скорее на саму смерть. Эти круги возле глаз, бр-р!

Элинор, вздрогнув, принялась снимать свою боевую раскраску. Она оставила совсем чуть-чуть туши на глазах, положила немного румян на щеки и губы. Закончив, она залюбовалась собой в зеркале.

Ее наряд был революционным по сравнению с жесткими атласными лифами на корсетах, которые вытеснила французская мода. Эти легкие французские лифы появились еще в прошлом году, но ей и в голову не приходило купить себе нечто подобное. А ее сестра купила.

Это хорошо, что у нее есть такая сестра, которая схватывает все на лету.

Вилла уложила ее волосы волнами и завитками и украсила фиолетовыми блестками, превосходно оттенившими ее глаза. Долой смерть, долой барсука — она отлично выглядит! Она даже послала воздушный поцелуй себе самой в зеркале, от чего Вилла прыснула, не удержавшись.

— Я не слишком экстравагантна? — спросила она у нее, собираясь подняться.

— Нет, у вас все прекрасно, более чем прекрасно.

«Более чем, — отметила про себя Элинор. — Она намекает, что я похожу на шлюшку». Эта мысль ее взволновала.

— Меня огорчает лишь то, что мы теперь не в Лондоне и здесь недостаточно джентльменов, готовых пасть к вашим ногам, — заметила Вилла.

— Не уверена, что мне это нужно, — сказала Элинор. — Ты сама хотела бы этого?

— О, это совсем не для меня, — покачала головой Вилла.

— Почему?

— Потому что я не леди. Вы можете иметь у своих ног четырех или пятерых, а мне довольно и одного у скромного очага.

— Мне тоже нужен только один, — сказала Элинор.

— О, это будет большое упущение с вашей стороны, — сказала Вилла, покачав головой. — Вы так красивы и богаты, у вас столько платьев! Для каждого джентльмена найдется свое, и не одно. Нужно веселиться. Джентльмены должны оспаривать друг у друга право на ваше внимание, они должны сражаться из-за вас.

— Но они будут сражаться ради своих чувств или ради моих? — поспешила уточнить Элинор.

— И ради своих, и ради ваших, — ответила Вилла. — Они ценят дороже то, что нелегко досталось. Чем больше соперников, тем желаннее леди. Она же в итоге может гордиться собой и своей славой.

— Не думаю, что это можно отнести к Вильерсу, — возразила Элинор. — Он ищет мать для своих детей.

— Но от вас он ждет отнюдь не материнских чувств, — улыбнулась Вилла.

Вильерс бросал последние взгляды на свой образ в зеркале, пока Финчли терпеливо стоял рядом, держа запасной шейный платок на вытянутой руке. На тот случай, если господин пожелает заменить тот, что уже на нем. Господин был в своем любимом камзоле цвета свежей весенней зелени с пурпурным виноградным орнаментом. Волосы его были зачесаны назад и перевязаны бледно-зеленой лентой.

Он выглядел, как и положено его титулованной особе, ненавистным и всевластным герцогом, владельцем многих земель, держащим вооруженную орду для их защиты. Выглядел человеком, не подверженным случайным и неподобающим эмоциям. Одна из них называлась стыд, а другая — страх. Он не знал ни того, ни другого, пока не узнал, что с его незаконнорожденными отпрысками все не так хорошо, как он думал.

В тот же миг он ощутил себя больным и слабым. А это недопустимо!

И то, что Элинор ведет себя с ним, как ей заблагорассудится, тоже недопустимо! У него нет времени учиться флирту, он должен принять важное решение. Ему нужна надежная жена и мать его детей, а не ветреная, хотя и пылкая любовница. Бог свидетель, его дети слишком много натерпелись, они заслуживают лучшего будущего. У него заходили желваки на скулах, когда он снова представил себе тот свиной хлев и Тобиаса, бродящего за канализационной решеткой под Темзой.

— Перчатки, ваша светлость, — напомнил Финчли.

— Рано, я еще должен заглянуть в детскую.

Вильерс с трепетом потянул на себя соседнюю дверь.

Эти новые девочки, найдет ли он ключ к ним? С Тобиасом они уже отлично нашли общий язык. Но дома остались еще один сын и одна дочь, с которыми ему было пока очень непросто.

Первое, что он увидел, отворив дверь, — это золотое облако волос Лизетт, сидевшей в качалке перед камином. Она что-то напевала своим чарующим, чистым голосом, который слегка притушила, исполняя колыбельную.

— Спи спокойно, малыш, не вертись на самой вершине, слышишь, ветер гуляет в долине... — пела она.

Люсинда и Филлинда калачиком свернулись у нее на коленях в белоснежных ночных сорочках.

Когда ветер качает твою колыбель,

Тихо лежи, не тряси постель.

Сук треснет, и она упадет с кроны зеленой в водоворот...

Завидев Вильерса, она остановилась на мгновение, и тут же маленькая ручонка потянулась к ее золотистым прядям: «Пой же, пой», — потребовала, вероятно, Люсинда, как самая бойкая.

Вильерс просиял от умиления. Ему редко пели эту песню. Его няня была слишком горда своей ролью наставницы герцогского отпрыска, чтобы еще и петь.

Но мама поймает, на крону вернет,

Где птичка поет и гнездышко вьет.

Здесь ее дом, а твой — в долине,

Он тебя ждет, спи, мой любимый.

Когда лягут сумерек тени,

Мама возьмет колыбель в тот славный дом,

Где всего теплее.

Пусть ветер качает сосны в долине,

У нас есть кров и уголь в камине.

Вильерс видел, как ослабла детская ручонка, отпуская локон Лизетт. Теперь уже обе девочки спали, убаюканные ее сладким голосом. Она шевельнулась с намерением встать и уложить их в кроватки. Но Вильерс захотел сделать это сам.

Его дочки. У них были черты его бабушки, ее фиалковые глаза. И они были так свежи и так сладко посапывали во сне своими розовыми одинаковыми носами.

— Осторожнее, не разбуди их, — сказала Лизетт, стоя у его плеча.

У стены стояли две одинаковые кроватки, и он сначала хотел разложить их по своим местам. Но не сделал этого. Он опустил их в одну кроватку и, отступив на шаг, залюбовался ими вместе с Лизетт.

Две одинаковые малышки... Они переглянулись, как добрая супружеская чета, когда Люсинда закинула свою ручонку на плечо сестры, словно защищая ее.

— Когда они вырастут, у тебя наступит беспокойное время, — заметила Лизетт. — От женихов не будет отбоя.

— Меня беспокоит другое, — заметил Вильерс, — они могут быть отторгнуты светом.

— Если бы они были мои, я научила бы их пренебрегать мнением света, — сказала Лизетт.

— Этому не так просто научиться, — сказал он.

— Лондонский свет полон глупых ничтожных персон. Я поняла это и отвернулась от него. Им он тоже ни к чему.

— А как же мой герцогский титул? — спросил Вильерс.

— Титул как титул, что в нем особенного?

— Ты не уважаешь его? — удивился Вильерс. — Ты — дочь герцога?!

— Мой отец весьма безразличен к своему титулу, почему же я должна думать иначе?

Вильерс мысленно представил себе герцога Гилнера. Это был превосходный член палаты лордов. По всем статьям.

— Твоей матери не стало. Прошло уже несколько лет. Неужели он не подумывает о женитьбе?

— Не подумывает, — спокойно ответила Лизетт. — Он даже желает, чтобы его прямая наследственная линия пресеклась. Титул перейдет к моему кузену.

— Как странно, — задумчиво произнес Вильерс и осекся, заметив, что Лизетт приложила палец ко рту.

— Спускайтесь вниз, — прошептала она, — а я еще немного побуду здесь, пока не вернется няня.

Вильерс счел за благо подчиниться ей.

— Кстати, я всегда слышал только начало этой песни, — заметил он. — Эти два куплета в конце мне совершенно неизвестны.

— Я сама сочинила их, охотно призналась Лизетт. — Мне никогда не нравилась эта страшилка про падающую колыбель. — От волнения она стала теребить пальцы. — Почему я должна пугать собственного младенца, Леопольд?

Она называла его Леопольдом с такой легкостью, словно они были близки.

Почему же это было так сложно Элинор?

Глава 17

В гостиной Элинор приветствовала высокая стройная леди в белоснежном парике:

— Дорогая, сколько лет! Я помню тебя еще в детском переднике, а теперь ты стала такой величественной и настоящей красавицей.

— Леди Маргерит, — пропела Элинор, вежливо присев перед ней в реверансе. — Я с тех пор успела вырасти, но вы нисколько не изменились.

Та в ответ рассмеялась, хотя знала, что выглядит прекрасно. Маргерит была весьма изящной и стильной леди лет сорока с лишним; ее черные, превосходно очерченные брови соревновались с белизной ее пышного парика. От нее веяло свежим блеском и роскошью юной красавицы.

— Какое же это счастье — принимать гостей в своем доме, — произнесла леди Маргерит, — даже если некоторые из них предпочитают оставаться в своих спальнях. У твоей дорогой матери, кажется, зубная боль. А дорогая Энн, по-моему, просто не желает вылезать из постели. Поэтому настоящей компании у нас сегодня нет. Зато я представлю тебе моего лучшего друга, благородного сэра Лоуренса Фредерика Бентли-третьего.

Бентли был родом из Йоркшира, с жесткими седыми усами и живым блеском в глазах. У него был такой бодрый вид, словно он только что вернулся с охоты в вересковой долине, вволю насладившись бешеным галопом и криками «ату!».

— Как поживаете? — спросил он с изысканным поклоном.

— Мы сейчас беседовали о разных светских условностях, — сказала леди Маргерит. — И об институте брака в том числе. Я никогда не была замужем, дорогая, если тебе это известно, и ничуть не стремлюсь оказаться в этом капкане. Я предпочитаю иметь добрых друзей:

— А как же любовь? — спросила Лизетт, кокетливо склонив набок голову.

— Любовь — это прекрасно, ничего не имею против любви, — произнесла леди Маргерит. — Но дружба и взаимопонимание — еще лучше, — сказала она, с улыбкой посматривая на своего Бентли.

— Без брака невозможно иметь наследников, — заметил Бентли. — Это важно в браке, а не отношения супругов.

— У Бентли двое детей. Разумеется, уже совсем взрослых, — пояснила леди Маргерит.

— Некоторые умеют заводить детей и вне брака, — заметила Лизетт. — Взгляните на Вильерса. У него их шестеро. Из них двое близнецов-девочек, совершенно очаровательных с огромными фиалковыми глазами.

— Ваши дети? — Бентли несколько сконфуженно покосился на Вильерса. — Никогда не предполагал, что они у вас есть.

— Да, у меня есть несколько детей, — сказал Вильерс спокойно. — И при этом я, знаете ли, не женат. Трое из них сейчас находятся наверху в этом доме. Как видите, Лизетт ими восхищается.

— А у вас есть внебрачные детки? — Лизетт лукаво посмотрела на Бентли.

Тот и бровью не повел, очевидно, успев привыкнуть к ее странным выходкам.

— Моя жена умерла несколько лет назад, — начал он, — и у меня лишь те дети, которых подарила мне она и о которых упоминала леди Маргерит. Впрочем, у моего брата есть внебрачный сын. Ладный парень, выучился ремеслу каретника. Такой же славный, как новенький сияющий пятипенсовик.

Маргерит рассмеялась:

— Его племянник ухаживает за дочкой полковника. Славному Эрскину она тоже нравится, он только и делает, что облизывается, глядя на них. Ему может только сниться такая партия.

— И при этом он такой же племянник мистеру Бентли, — заметила Лизетт. — Где же тут справедливость?

Элинор была рада за свою мать, что ей, с ее аристократической щепетильностью, не приходится слушать все это и наблюдать леди Маргерит с ее благородным Бентли, непринужденно державшихся за руки.

Она посмотрела на Вильерса, который в этот момент благодарно улыбался Лизетт, не иначе как из-за ее поддержки незаконнорожденного каретника. Она ощутила приступ ревности. Он был ее, почти ее...

— А где же сэр Роланд? — спросила она. — Он обещал быть здесь, когда мы уезжали в детский приют.

— Разумеется, он прибудет, — с улыбкой ответила леди Маргерит. — Насколько я поняла, ты произвела сильное впечатление на нашего местного барда. Я пригласила его помузицировать с нами после ужина, о котором, кстати, совсем забыла. Поппер, наверное, весь изнервничался. Мы должны придерживаться его распорядка, чтобы он чувствовал себя лучше. Мне он показался слегка издерганным, когда я приехала.

— Ты, полагаю, привезла кучу интересных историй из Лондона? — умоляюще посмотрела на нее Лизетт, когда все сели за стол.

— Твой папа шлет всем вам привет и обещает появиться здесь через недельку-другую.

— Очень мило с его стороны, — нетерпеливо сказала Лизетт, — но я имела в виду совсем другое. Вроде того случая с миссис Кэвил, слопавшей бушель черешни за один присест.

— О, это закончилось для нее весьма печально, правда, лишь на следующий день. Я помню, — усмехнулась леди Маргерит.

— Ужасно закончилось, — произнесла Лизетт.

— Да, но что рассказал мне наш Поппер! — вскричала леди Маргерит. — У вас тут свои новости — сгорела пивоварня мистера Гиффорда через деревню отсюда. Говорят, что это сделал призрак его умершей жены, разумеется, из мести. Хотя полдеревни считает, что он просто заснул с трубкой в постели.

— А как считает сам Гиффорд? — спросила Лизетт.

— Что ему теперь считать, погорельцу? Разве что свои убытки, — ответила леди Маргерит.

— Ах, он, можно сказать, был почти нашим соседом, — едва не плача, сказала Лизетт.

— Прекрати! — прикрикнула на нее леди Маргерит, слегка стукнув ее ложкой по руке. — Ты даже не знала его, к тому же он скандальный старый ублюдок.

— О-о! — сказал сэр Бентли. — Полегче, дорогая Маргерит. Леди Элинор это может быть неприятно, она не привыкла к твоим экстравагантным манерам.

— Ее не так просто чем-то удивить или задеть, — сказал Вильерс, — продолжайте в том же духе, и вы убедитесь в том, что я прав.

— Меня тоже мало что шокирует или пугает, — сказала Лизетт. — Разве что собаки. Но только злые, дикие собаки... — Она выразительно посмотрела на Элинор.

— О, только не начинай снова про этого щенка, — с досадой отмахнулась от нее леди Маргерит. — Послушайте лучше, что я вам еще расскажу. С вдовствующей особой леди Фабер произошел престранный случай. — Она помолчала.

— Рассказывай! — хлопнула в ладоши Лизетт.

— Она увидела объявление в «Лондон газетт» о депиляции.

— О, это наверняка очень печальная история, — заметил Вильерс. — Мне знакомо несколько таких.

— Что такое депиляция? — спросила Лизетт.

— Средство для удаления волос в ненужных местах, — ответила леди Маргерит. — Так вот, леди Фабер купила одно такое и натерлась им вокруг своего рта, а потом ходила несколько дней с голубыми полосками.

Лизетт рассмеялась.

— А теперь вы услышите совсем не смешное, — предупредила леди Маргерит. — Вы, может быть, уже слышали о герцогине Эстли? Да, спасибо, Поппер, еще немножко вот этой вкуснятины. Тушеная морковь, как никогда, удалась вам сегодня.

Вильерс скосил глаза в сторону Элинор.

— Так что же все-таки случилось с леди Эстли? — заинтересовался он.

— Надеюсь, что присутствующие здесь не были с ней слишком близки... — сказала леди Маргерит. — Да, Поппер, можно подавать следующее блюдо.

— Но что же все-таки случилось с герцогиней? — не унимался Вильерс.

— Что с вами, Леопольд? — приподняла бровь Лизетт. — Может быть, вы близко ее знали?

— Ого! — отметила леди Маргерит. — Вы уже настолько накоротке? Тебе, Лизетт, это вовсе не подобает. Ты ведь уже помолвлена.

Вильерс удивленно моргнул, заставив Элинор почувствовать смутное удовлетворение. Хотя это препятствие не смогло бы отпугнуть Вильерса, если бы он точно решил остановить на ней свой выбор.

Лизетт лениво улыбнулась:

— Леопольд мой добрый друг. И поскольку мой жених уже шесть лет не появляется в Англии, я вправе считать себя свободной.

— Так что же случилось с Адой? — спросила Элинор.

— Я весьма сожалею, если она была вашей подругой... — начала леди Маргерит. — Ах, какой у нас сегодня день? Кажется, это случилось в прошлую пятницу. Наверное, ее уже успели предать земле, бедняжку. Я едва знаю ее, но все говорят, что она была очень доброй. Ведь она совсем молодая!

— Она была доброй, — растерянно произнесла Элинор, — и она постоянно хворала.

«Как страшно, что это случилось, — думала она про себя. — Но я ведь никогда не желала ее смерти... никогда».

— Герцог Эстли был на благотворительном балу у четы Бомон, когда это случилось, — продолжила леди Маргерит. — Знаете, тот бал в пользу реставрации римских бань. Ада почти не страдала, кашлянула раз или два. Доктора считают, что мог лопнуть какой-то важный сосуд.

Элинор ощутила приступ тошноты от того, что узнала о смерти Ады между подачей блюд, похвалой тушеной моркови и сплетнями о депиляции леди Фабер. Ей была неприятна эта безвкусная светская болтовня леди Маргерит.

— Леди Элинор чувствует себя не вполне хорошо, — сказал Вильерс, внимательно посмотрев на нее.

Его слова еле доходили до нее, словно откуда-то издалека, из-под толщи воды. Она была близка к обмороку и судорожно вцепилась пальцами в край стола.

— О, — вскричала леди Маргерит, — я была обязана знать, что все герцогские семейства связаны между собой, а молодые леди могут оказаться подругами... Поппер, Поппер, прикажи лакею...

— Я сам провожу ее наверх, — вызвался Вильерс.

Элинор встала, пошатываясь.

— Я доберусь сама, — сказала она. — Справлюсь как-нибудь...

— Умоляю, прости меня! — крикнула ей вслед леди Маргерит.

Сердце Элинор билось так, словно она сама была виновна в смерти Ады.

— Не упрямьтесь, — сказал ей Вильерс, — это наконец глупо. Я обязан подстраховать вас на этой лестнице.

Оказавшись на верхней площадке, она сказала:

— Я никогда не желала ей зла. Но я... я желала оказаться на ее месте.

— Благодарите Бога, что сейчас вы на своем месте, а не в ее холодной могиле, — ответил Вильерс.

Элинор представила себе Гидеона стоящим над могилой Ады с цветами и венками и, чтобы не упасть, схватилась за перила.

Вильерс подхватил ее на руки и отнес в спальню. Странно, но ему показалось, что она весит не больше одной из его дочерей.

— Вы не должны быть здесь, — простонала Элинор.

— Будьте спокойны, я понимаю ваши чувства, — ответил он.

Она вспоминала лицо Ады, ее спокойствие, улыбку и хрупкую красоту. Вспомнила, как та показывала ей новый рисунок вышивки, который придумала сама. Слезы полились из глаз Элинор.

Вилла приоткрыла дверь, но, заметив Вильерса, мгновенно исчезла. Опустившись в кресло, он прижал ее голову к своему плечу, и она всхлипывала, как ребенок. Он молча вручил ей белый платок.

— Я выгляжу ужасно, — сказала Элинор спустя какое-то время и выпрямилась.

— Дайте мне полюбоваться,— сказал Вильерс. — С этими черными полосками на щеках вы похожи на сестрицу зебры.

Она принялась вытирать лицо платком.

— Я должен вернуться к ужину, — сказал он, продолжая оставаться на месте, и внимательно глядя на нее.

— У Тобиаса ваши глаза, вам это известно? — спросила она.

— Лишь бы не мой ужасный нос, — сказал Вильерс, приблизив к ней лицо. — У меня он широкий и толстый, совсем плебейский, а у вас — патрицианский, узкий и прямой.

— Он вовсе не толстый, — сказала Элинор, — просто короткий и широкий.

— Похож на нос старого крестьянского башмака, — усмехнулся он.

— На разбитое седло заезженного коня, — сказала она.

— Правда, это смешно? Я смешон, Элинор? — засмеялся он, пытаясь развеселить ее.

— Ах, Вильерс, мне очень плохо оттого, что она умерла, — произнесла Элинор, — вы верите мне?

— Вы здесь ни при чем. Фальшивое смирение — один из семи смертных грехов,— заметил Вильерс.

Он вдруг сорвал с ее губ легкий поцелуй как напоминание об их взаимной страсти. Если бы не отчаяние, овладевшее ею, она ответила бы ему.

— Вы не должны этого делать сейчас, сразу после похорон Ады, — сказала она. — Я, наверное, была несправедлива к ней, пока она была жива. Я не желала замечать то лучшее, что в ней было. Я была слепа и глуха к ней. А она была ко мне всегда добра.

— Ее доброта не позволит ей сердиться на меня на том свете за эти мои поцелуи.

— Это будет неуважением к ней, — сказала Элинор. — Мы должны соблюдать приличия.

— О, а может быть, вы не желаете моих поцелуев, потому что освободилось место для новой герцогини? Я понял, наконец.

Наступила пауза, после которой Элинор дала Вильерсу пощечину.

— Прошу извинить меня, — произнес Вильерс. — Я не подозревал, что, проливая эти слезы, вы закрываете глаза на очевидное. Теперь я убедился, что вы не думаете ни о чем суетном и земном.

— Ада была совершенством, — произнесла Элинор, — но ей следовало бы знать...

— Знать что?

— О нас с Гидеоном. О том, что мы были близки...

— Были близки, но он предпочел Аду.

— Его отец диктовал ему его выбор, — сказала Элинор.

— Она была совершенством, но никто не любил ее. Она всегда была одна, — заметил Вильерс. — Ее молодой супруг охотно вращался один в обществе. На балу герцогской четы Бомон он тоже оказался один.

— Ее любили все. Но она была такой тихой и покорной, что о ней легко забывали. Ее присутствие в доме было таким неназойливым, оставлявшим столько свободы каждому! Она не стремилась блистать в свете и сторонилась шума, поэтому Гидеон часто оставлял ее. Но он все же любил свою жену! — воскликнула она.

— Возможно, — произнес Вильерс без тени улыбки. — Но теперь, после ее смерти, мир праху ее, перед вами стоит двойной выбор. Вам придется выбирать между двумя герцогами.

— Нет! — вскричала Элинор. — Я даже думать об этом не хочу!

Вильерс снова привлек ее к себе и запечатлел на ее устах поцелуй, прежде чем она смогла опомниться.

— Не играйте мной, — сказал он. — Я отлично видел, как он смотрит на вас и, как вы смотрели на него.

Элинор подумала о том, что Гидеон, возможно, предпочел Аду именно из-за этой ее тихости и застенчивости. А Элинор отпугивала его своей страстностью. Какие все же они разные — Вильерс и Гидеон!

То, что Гидеона в ней пугало, привлекало Вильерса. Последний просто требовал от нее страсти, принуждал ее к ней своими жадными поцелуями. Они были на волосок от полной близости. Она уже давно получила право называть его просто по имени.

— Назови мое имя! — вдруг потребовал он, словно прочитав ее мысли.

— Вильерс!

Он поднялся и привлек ее к себе так порывисто, что она чувствовала каждую из его драгоценных пуговиц на своем теле, а чуть ниже еще и другие «фамильные драгоценности».

Его жезл был велик и силен, он хотел, чтобы она вновь ощутила это.

— Леонард, — простонала она.

Он больно куснул ее в нижнюю губу.

— Леандр.

Теперь было наказано покусыванием ее ушко. Она вдруг ощутила жар, разлившийся по всему ее телу. Они скрестили свои взгляды, в которых сквозила страсть. А потом он склонил свою голову к ее груди и принялся расстегивать ртом пуговки ее новомодного лифа. Он делал то, что обещал чуть раньше. И разумеется, не обнаружил под этим лифом корсета. Его губы свободно скользнули к ее соску.

— Мое имя! — прорычал он.

— Ллойд!

— Вы будете наказаны, — заявил он, скользнув зубами по ее груди.

— Лер! — сдалась она.

Теперь она чувствовала только его губы, а затем он нашел ее грудь и руками и завладел этим сокровищем, утомляя ее своей грубой лаской. Кровь отлила от ее лица.

— Ты согласилась произнести мое имя только под пыткой, — усмехнулся он.

— Ах, — сказала она, задыхаясь, — мы в чужом доме. Вспомните о леди Маргерит!

— Ах, об этой распущенной молодящейся леди с ее добрым дружком Лоуренсом? Им очень повезло, что Лизетт так невнимательна к правилам этикета.

— Мы обязаны соблюдать приличия, — сказала она, отталкивая его руки. — Вам давно пора вернуться к общему столу. Они уже заждались вас. Представляю себе, какие догадки они строят на ваш счет.

— Слишком поздно для подобных сожалений, — сказал Вильерс. — Они хорошо знают, что я нахожусь в вашей спальне, дорогая.

— Но они не могут знать, что мы тут делаем, — возразила Элинор. — Вы должны вернуться, а я проведу остаток вечера в уединении в связи с таким печальным событием, как смерть Ады.

— Вы останетесь здесь? Но как же сэр Роланд, который прибудет помузицировать исключительно ради ваших прекрасных глаз? Он останется с разбитым сердцем.

— Придется ему пострадать, — вздохнула Элинор, приводя в порядок свой лиф. Возбужденная кровь еще продолжала пульсировать в ней, но она и в самом деле желала остаться на время одна.

Вильерс, глядя в зеркало, поправлял свой шейный платок.

— Видите, он совсем истерзан, — сказал Вильерс. — В этом есть и доля вашей вины. Мне придется зайти к себе, чтобы сменить его.

— Стоит ли так беспокоиться? Я изомну все ваши проклятые шейные платки, — сказала она.

— Их у меня с собой предостаточно, они разложены по двум креслам...

— Я никогда не войду в вашу комнату, — перебила она его. — Как вы смеете намекать мне на это?!

— Я и не намекаю. Я только хотел, чтоб вы знали, что имеются два кресла, а шейные платки с них можно убрать. Я прикажу Финчли, чтобы он выставил эти кресла на наш с вами общий балкон. Приятно полюбоваться на звезды с бокалом бренди в руке. Вы можете присоединиться ко мне, когда будет совсем поздно и, все затихнут.

— Очередное ваше неприличие, — отрезала она.

— Так уж я устроен, — ответил он.

Глава 18

Ей бы следовало зайти в комнату своей матери и посочувствовать ее зубной боли и не мешало бы выразить соболезнование Гидеону. Но она предпочла погрузиться в ванну с жасминовой эссенцией с сонетами Шекспира в руке.

Вилла расчесала ей волосы, освободив их от фиолетовых блесток. Затем подлила еще горячей воды из кувшина.

— Помочь вам? Или я отправлюсь гладить ваше белье и вернусь попозже.

— Можешь вообще не возвращаться, только оставь мне полотенце,— попросила Элинор.

— Прекрасно, — сказала Вилла. — Но то ваше большое покрывало, в которое вы заворачивались, истрепал Ойстер своими когтями, когда возил по лестнице. Я упустила этот момент.

— Оставь другое. А где теперь этот толстый щенок? Ты не забыла его выгулять?

— Пожалуй, я прямо сейчас сделаю это, — сказала Вилла.

— Я улягусь в постель без твоей помощи, но ты принеси мне Ойстера поближе ко сну.

Вилла оставила ее, и она погрузилась в знаменитые сонеты Шекспира, с удивлением обнаружив, что не может в них разобрать ни начала, ни конца. Их смысл оставался каким-то темным. Ее заинтересовал один сонет, где говорилось о препятствиях истинных и ложных, которые сопутствуют влюбленным истинным и ложным.

И она снова стала думать о Гидеоне. Был ли он по-настоящему влюблен в нее, если так легко споткнулся о препятствие в виде отцовского завещания? И он считал грехом любую дуэль, даже ради прекрасной леди. А может быть, именно дуэль из-за леди казалась ему самой презираемой. Когда-то она во всем соглашалась с ним. У них было полное родство душ, как с Вильерсом — тел.

Она постоянно конфликтовала с Вильерсом, но всегда подчинялась ему в науке страсти.

Вода успела остыть, пока она размышляла. Выбравшись, Элинор закуталась в полотенце, оставленное Виллой. Оно было явно меньше ее прежнего покрывала и смахивало на то, в котором заигрывал с ней Вильерс на балконе утром.

В его объятиях она не задумывалась о том, истинные они возлюбленные или нет. Любит ли он ее? И любит ли его она? В их ситуации это казалось смешным. Они слишком хотели друг друга, чтобы задумываться об этом.

Может быть, это и была та самая любовь, которая не рассуждает, но знает? Или они играют с огнем?

Она продолжала читать, пока не вернулась Вилла с нагулявшимся Ойстером. Продемонстрировав ей свой танец с хвостом, он наконец улегся у ее постели. Но потом вдруг резко подскочил к портьере у балконной двери и затаился там, вынюхивая и прислушиваясь.

Элинор улыбнулась, думая, что это вернулся Вильерс с ужина. Может быть, там за дверью ее уже ждут обещанные кресла? Выйти или подождать? Полотенце едва прикрывало ее ноги, которых она не могла стыдиться. Они были стройными и превосходной формы. Нет, это будет слишком похоже на утренний фарс его светлости, решила она и, оттолкнув Ойстера, оказалась на балконе.

Снаружи было темно, хоть глаз выколи.

— Есть здесь кто-нибудь? — осторожно спросила она.

— Ах, моя принцесса! — раздался восторженный баритон.

Элинор слегка попятилась.

— Она возникла из тьмы, как белая роза в серебряном зеркале. — Над парапетом показалась голова Роланда.

Ойстер слегка взвыл при этом явлении. Но Элинор его поэтическая строка показалась весьма изящной.

— Приветствую вас, сэр Роланд, — сказала она, отступив на шаг назад и бесконечно сожалея о своем длинном покрывале, измочаленном лапами Ойстера.

— У нее красота девственницы, она ни за что не предаст свою красоту ради мужчины. Она богиня, — последовало вместо ответа.

Ойстер тявкнул, желая, очевидно, чтобы гость убрался. Элинор ощутила в душе некоторую солидарность со своим щенком.

— Боже мой, не верю своим глазам, сэр Роланд! — воскликнула она. — Неужели вы забрались ко мне по лестнице, как в старинном романе?

— Именно так, — подтвердил он. — Сейчас я разыгрываю перед вами мою новую пьесу.

— Только не говорите, что эта ваша лестница из шелка с жемчугом, — попросила она.

— Это деревянная лестница, самая обыкновенная. Минуточку, я должен собраться с мыслями. Ночь волшебства полна, в очах моей принцессы амбры свет... — Он протянул руку к небу. — Как странен лик луны, тень савана на ней я вижу, красавицы рука терзает этот саван...

Элинор тревожно глянула вверх, луна была самой совершенной круглой формы и в самой полной своей фазе, что бывает опасно для людей впечатлительных. Этот стих Роланда ей вовсе не понравился, учитывая весть о смерти Ады.

Между тем Роланд поднялся еще на одну ступеньку и высунулся по пояс. Его глаза блестели вдохновением и желанием. Ей это было отчасти приятно. Он был красив, как влюбленный принц, пришедший спасти из заточения свою благородную возлюбленную, Ей почти захотелось привлечь его к себе, как Вильерса, и даже его странный стих показался вдруг чем-то сродни сардоническому темпераменту его светлости.

— Твой стан белеет, как снег на вершинах Иудеи, — продекламировал Роланд, заставив Элинор порозоветь и бросить внимательный взгляд на свои голые ноги.

Разумеется, у нее белая кожа. А какой же еще она может быть?

— Розы в садах аравийских не так белы, как твое тело, — продолжил поэт. — Оно белее утренних лучей, играющих среди дерев зеленых, груди луны, прильнувшей к пенной груди моря...

— Не слишком ли много грудей сразу? — раздался убийственно-язвительный бас из-за плеча Элинор.

Она отпрянула, слабо вскрикнув:

— Вильерс!

Когда она снова обернулась в сторону поэта, того и след простыл.

— О нет! — вскричала она, подбегая к парапету и глядя вниз. Лестница с сэром Роландом качалась в воздухе, грозя вот-вот опрокинуться. Она заламывала руки от отчаяния.

— С ним будет все в порядке, — спокойно заметил Вильерс, изучая изгибы ее бедер, едва прикрытых полотенцем.

Но лестница с поэтом все же опрокинулась, это было неминуемо. Раздался треск расколовшегося дерева. Элинор тщетно всматривалась во тьму, отыскивая место приземления своего неудачливого воздыхателя.

— Помогите, кто-нибудь! — крикнула она. — Да как вы смеете смеяться?! — обратилась она к Вильерсу. — Бегите скорее вниз, ему на помощь.

— Не стоит беспокоиться, моя принцесса, — сказал Вильерс. — Он и сам благополучно выберется из-под обломков, сейчас увидите.

Она по-прежнему ничего не могла разглядеть, затем послышалось сдержанное ругательство, по всей вероятности, из уст Роланда.

— Я полагаю, он приземлился в кусты малины, — сказал Вильерс. — Боюсь, он нанес им непоправимый урон. Сам же он целехонек, если не считать испорченной одежды. Надо будет поздравить его с этим.

— Сэр Роланд! — крикнула Элинор. — С вами все в порядке?

В ответ послышался лишь треск щепок.

— Вам нужна помощь?

Там, внизу, калитка в сад, наконец, отворилась, и показалась пара лакеев.

— Помогите сэру Роланду! — крикнула им Элинор. — Он запутался где-то в малиновых кустах. А вы еще здесь! — обернулась она к Вильерсу. — Как это неблагородно с вашей стороны.

— Но я не могу отойти, я должен поддерживать ваше полотенце, — усмехнулся он. — На ваши крики может собраться толпа в вашей спальне, и что будет, если оно распахнется ненароком!

Если Роланд был похож на трубадура, то Вильерс сейчас являл собой один из ликов Люцифера. Похоть сквозила в каждой черте его лица, освещенного изменчивым светом полной луны и отблесками из спальни.

Внезапно он убрал руку с ее полотенца, и оно распахнулось. Она едва успела зажать его локтями. Отступив на шаг, он молча залюбовался ею, а потом его рука сжала ее великолепную грудь, жестом собственника, прожигая ее насквозь, словно раскаленным клеймом.

Между тем сэр Роланд уже успел выбраться из своего малинника. Элинор скосила глаза вниз, старательно подтыкая край полотенца под мышкой.

— Сэр Роланд, надеюсь, вы не слишком пострадали? — крикнула она, снова перегнувшись через парапет.

Тот, прихрамывая, шел по лужайке, поддерживаемый одним из слуг. Одна длинная прядь выбилась из его прически, придавая ему вид прекрасного раненого рыцаря.

— Ваши стихи — само совершенство, — крикнула ему в утешение Элинор, стараясь загородить собой Вильерса. — Вероятно, вы слегка качнули лестницу, и она не удержалась...

— Меня толкнули вниз, — печально откликнулся Роланд.

— Что? Не может этого быть. Уверяю вас, что Ви...

— Ядом своих слов, — пояснил Роланд. — Своим злым сарказмом...

Элинор не видела лица Вильерса в этот момент, но была уверена, что он сотрясается от хохота, зажимая рот рукой.

— О! — произнесла она.

— Сила сарказма свергла меня с мачты возвышенной любви, — пожаловался Роланд. — На свете есть невидимые жала... бойтесь черных знахарей... — продекламировал он, удаляясь за угол дома.

Боже, что в этот миг чувствовала Элинор! Страшное, твердое как кремень, «жало» Вильерса, и отнюдь не невидимое, а во плоти, готово было воткнуться в нее сзади.

— Бойтесь людей с помутненным рассудком, — произнес Леопольд.

Она попыталась развернуться лицом к нему, но он крепко стиснул ее бедра.

— Не двигайся, — потребовал он, ложась на нее сзади и целуя в шею. Однако она сумела вывернуться и ужалить его своим беспощадным взглядом. Она вовсе не согласна была разомлеть перед ним, словно какая-то служанка.

— Теперь я понимаю, почему леди носят на себе эти широченные каркасы, — произнесла она ледяным тоном.

— Чтобы держать на расстоянии своих обожателей? — спросил он.

— Именно так, — подтвердила она. — А теперь разрешите пожелать вам спокойной ночи, ваша светлость. Я несколько утомлена этим происшествием...

Он поймал ее руку.

— Ты выйдешь за меня?

— Подумаю.

— Что?!

— Я считаю, — тщательно подбирая слова, начала она, — что вы с большим уважением относитесь к Лизетт и подумываете о том, чтобы сделать ее вашей герцогиней. Я говорю это вам, Леопольд, как один разумный человек другому разумному, без глупого кокетства.

Его улыбка стала еще шире, что было не совсем приятно.

— Вы необыкновенная женщина, Элинор. Вы мне очень нравитесь, хотя я и не в восторге от вашего имени.

— Скажите мне еще, что у него печальная история, и я спущу вас с этого балкона следом за сэром Роландом.

— Вероятно, вам нравится считать его своим рыцарем Бернаром де Вентадорном. Может быть, мне следует величать вас королевой Элинор?

— Я не королева, — рассмеялась Элинор. — А вот о вас ходят слухи, что вы живете в старинном замке.

— Не обольщайтесь. Я никогда не бываю в нем, там очень неуютно. Моей жене придется обживать другие мои дома.

Она улыбнулась, хотя ей и почудилась какая-то жуткая нота в его голосе.

— Должен признать, — начал он, — что я буквально разрываюсь между вами двумя...

— Между мной и Лизетт?

— Я убедился, что она может стать превосходной матерью моим детям. Ее ничуть не смущает их происхождение, а равно и их присутствие в ее доме.

— У Лизетт нет сословных и других предрассудков. Правда, у нее весьма предвзятое отношение к собакам, — сказала Элинор.

— Бедный Ойстер действительно не попал в число ее любимчиков, — с улыбкой сказал Вильерс.

Элинор подумала, что по отношению людей к бессловесным животным можно судить и о них самих, однако промолчала.

— Когда я думаю о том, чтобы жениться на вас... — начал Вильерс.

— ...вы представляете: нас двоих в супружеской постели, и вы даже не прочь затащить меня туда раньше времени, — продолжила за него Элинор.

Наступила неловкая пауза.

— Я никак не могу себе этого позволить, — сказал Вильерс. — Хотя и думаю о вас ранним утром и поздней ночью и даже в промежутке между ними.

Элинор захотелось распахнуть свое полотенце и прильнуть к нему, но она помнила, как печально закончилась ее первая любовная привязанность, и очень боялась навредить себе.

— Я поклялся себе самому, что найду лучшую мать своим детям, — сказал Вильерс. — Сегодня вечером Лизетт так мило возилась в детской с моими крошками. Девочки потянулись к ней. Я спросил Лизетт, как бы она чувствовала себя в обществе с моими детьми, смогла бы она представить их должным образом и быть им защитой.

— И что же она вам ответила? — спросила Элинор.

Хотя ей и хотелось крикнуть: «Ты что, помешался на этой Лизетт?!»

— Она сказала, что научила бы их не обращать внимания на разных глупцов, — ответил Вильерс. — Научила бы жить так же беззаботно, как она сама.

Внутри у Элинор все болело и кричало, но она сдержала себя.

— Лизетт действительно не придает значения условностям, — спокойно сказала она.

— Она словно предназначена стать матерью моих детей, — сказал Вильерс.

— В таком случае вы свободны, ваша светлость, — сказала Элинор. — Я не считаю, что мы связаны. Всему виной нелепая ситуация. Я хотела защитить вас от моей матери, хотя скорее просто хотела позлить ее. Иногда я чувствую себя слишком усталой от ее диктата.

Наступила пауза.

— Черт побери! — произнес он, наконец. — Я решительно ничего не понимаю.

Преодолев расстояние в два шага, разделявшее их, он обвил ее шею руками и уткнулся в ее волосы. Она чувствовала тяжесть и тепло его тела. Потом он взял ее лицо в свои ладони, и она провела языком по его губам.

— Привет, — прошептала она.

— Назови мое имя, — прошептал он.

— Люцифер!

Он улыбнулся и поцеловал ее. Медленно, нежно, требовательно и страстно. Он был мастером поцелуев, и он был ее... мастером. Одним незаметным движением он потянул за край полотенца...

— Леопольд! — вскричала она.

— Ах, ты вспомнила! — Он выглядел моложе и красивее в этот момент. Его волосы рассыпались, и он казался менее одиозным.

Его пальцы рисовали кружок в самом низу ее спины, отыскав странную дырочку в полотенце. И откуда только она там взялась?

— Я должна идти, — холодно произнесла она. — Мне действительно пора.

— Произнеси мое имя, еще хотя бы раз.

— Вильерс, — отрезала она, и их взгляды скрестились. — Позвольте мне мое полотенце.

Прочертив еще один кружок внизу ее спины, он отступил, сверкая глазами.

— Утром я обо всем уведомлю мою мать, — сказала Элинор. О чем таком она ее уведомит? Ах да! — После этого вы можете считать себя свободным и вести брачные переговоры с Лизетт, — сказала она, чувствуя, что ноги не держат ее.

Он молчал.

— Хотя вы уже, возможно, сговорились с ней? — предположила Элинор. — Это было бы так... естественно, — грустно улыбнулась она.

— Меня можно обвинить во многих грехах, но двоеженство не мой конек, — холодно заметил Вильерс.

— О чем вы? — спросила она. — Мы с вами не в браке.

Поклонившись, он двинулся прочь от нее.

— Леопольд! — не выдержала она. — Я просто испытывала вас. Должна же я знать...

— Я не могу договариваться ни с какой другой леди, будучи помолвлен с вами.

— Но я не знала, что вы считаете себя помолвленным.

— Я считал себя помолвленным, и это также верно, как и то, что я продолжаю считать себя помолвленным теперь. Вы ведь еще не успели переговорить со своей матерью, не так ли?

— Это лишь формальность.

— Я буду считать себя помолвленным, пока вы остаетесь со мной на этом балконе, расспрашивая и удерживая.

Она попробовала рассмеяться, но что-то в его лице погасило ее смех.

— Я всего лишь мужчина, моя принцесса. И продолжаю желать вас, — сказал он, внезапно сорвав с нее полотенце.

Она даже не успела сообразить, что происходит. Полотенце валялось на земле, а она застыла перед ним совсем нагая. Что это, злые шутки изменчивой луны? Первый испуг быстро прошел, и она ощутила вдруг свою женскую силу, все провокационные изгибы своего чувственного тела.

— Могу я... — промямлил Вильерс.

— Вы можете только смотреть, — ответила она.

«Пусть убирается к своей Лизетт», — подумала она. Он еще больший слепец и глупец, чем Лизетт. Они будут отличной парой. Он получит то, чего достоин. И потеряет ту, которой недостоин. Он потеряет ее, Элинор.

Этот новый надвигающийся разрыв приносил ей болезненное удовлетворение. Пусть все идет под откос, как пошло с самого начала, как с Гидеоном... Похоже, она здесь задержится, чтобы испытать до конца его мужскую силу. Она оценивающе пробежала взглядом по его груди и скользнула вниз...

Интересно, как это будет с ним? Может быть, самой сорвать с него одежду? Она вдруг отвела слегка в сторону ногу и с усмешкой отшвырнула подальше полотенце, а потом откинулась на балюстраду, словно приглашая его.

Леопольд не спешил, внимательно изучая ее, словно фальшивый соверен, отыскивая медь под слоем золота. Она соблазнительно прогнулась, искушая своей упругой торчащей грудью с деликатными розовыми сосками.

Дыхание его вырывалось со странным урчанием. Но она, решив, что он слишком долго думал и, его время истекло, наклонилась, чтобы поднять свое полотенце.

Выпрямившись, она спокойно выдержала его взгляд. Кроме жажды обладания, в его глазах было что-то еще, заставлявшее ее жалеть о своем поступке как о чем-то глупом.

Пора было уходить. Она легко скользнула по его губам.

Он зарычал, как от боли.

Пусть так. Мысленно ее здесь уже нет.

Она ушла.

Глава 19

Ноул-Хаус, загородная резиденция герцога Гилнера

19 июня 1784 года

На следующее утро Элинор решила навестить другое крыло дома в сопровождении лакея с чайным подносом и Ойстера. Свою сестру Энн она застала сидящей на постели с книжкой.

— Как ты? — спросила Элинор.

— Чай? — обрадовалась Энн. — Ты лучшая из всех сестер на свете.

— Как просто тебя подкупить, — заметила Элинор.

— Мэри, — обратилась ее сестра к служанке, — будь добра, прогуляйся где-нибудь пару минут. Мне уже передали печальную весть об Аде, мне очень жаль... — обратилась она снова к Элинор, когда служанка покинула их.

— Оставь эти формальные соболезнования, — попросила Элинор.

— А ты, конечно, провела полночи в слезах, замочив всю подушку? — сказала Энн.

— Ада заслуживает того, чтобы о ней горевали. Она умерла совсем юной, — заметила Элинор.

— Согласна. Но в этом нет твоей вины, моя дорогая. А ты словно винишь себя в чем-то.

Элинор кивнула. Это событие меркло перед ее новой болью — разрывом с Вильерсом.

— Вильерс собирается жениться на Лизетт, — сказала она.

— Думаю, это не так уж плохо для тебя, — успокоила ее сестра. — Знаешь, все это его потомство... Что в этом хорошего? Лизетт столь же ветрена и экстравагантна, как он, два сапога пара.

— Он считает, что она станет превосходной матерью его детям.

Энн насмешливо фыркнула:

— Знаешь, что я читаю? Это роман «Замок Отранто». Я читала его всю ночь и чуть не умерла от страха, когда сын лорда был прибит насмерть каким-то железным шлемом, свалившимся на него с самого неба, причем перед самой его женитьбой. А ты это читала?

— Я никак не могу одолеть сонеты Шекспира, — пожаловалась Элинор. — В них не столько поэзии, сколько какого-то скрытого смысла, который мне недоступен.

— Сонеты — это очень скучно, — поморщилась Энн. — Все они говорят об одном и том же, о неразделенной или счастливой любви. А здесь описаны разные события. Лорд Манфред собирается развестись со своей старой женой и отбить невесту у собственного сына. Просто дух захватывает. Мне даже с постели вставать не хочется. Так бы и лежала и читала все время, пока не дочитаю до конца. Знаешь, когда я читала ночью, весь этот старый дом так страшно скрипел.

Раздался стук в дверь, это вернулась Мэри.

— Ты не была у герцогини? — спросила ее Элинор. — У нее перестал болеть зуб?

— Ее светлости плохо спалось этой ночью, — ответила Мэри. — Но утром пришел дантист и вырвал больной зуб. Леди Маргерит прислала ей бутылочку лауданума, и теперь ее светлость крепко спит.

— О, слава Богу! — сказала Элинор. — Она с таким трудом переносит боль. Надеюсь, что, когда она проснется, все будет хорошо.

— А кто ее переносит легко? М-да, я думала, ты уже уехала с утра пораньше верхом. Обожаю верховую езду, но я совсем застряла тут с этой книжкой, — сказала Энн. — Чудесный костюм, хотя и не я его выбирала, — заметила она, оглядев Элинор.

Ее амазонка из шелка в сине-голубую полоску была скроена с намеком на фалды. Элинор заказывала ее сама.

— Смело, — заметила Энн, — мне нравится такой стиль. Как скучны все эти жеманницы со своими оборочками!

— Почему мужчинам можно носить камзолы, а нам — нет? — сказала Элинор, надвигая свой дамский цилиндр с вуалеткой ниже на глаза. Он был синий и имел две кисточки по бокам, свешивавшиеся до плеч.

— Могу я поздравить леди с ее помолвкой с герцогом Вильерсом? — спросила Мэри.

— Не можешь, — отрезала Энн. — Моя сестра решила отменить ее.

— Из-за его детей, конечно! — вскричала Мэри, хлопая в ладоши. — Я полностью на вашей стороне, леди. Всех в доме воротит от их присутствия.

— Воротит? — переспросила Элинор. — Что за странное слово?

— Поппер весьма набожный человек, да будет вам известно. Он заставляет весь домашний штат молиться по три раза в день. И вдруг является герцог со своими детьми. И становится ясно, что они родились от разных союзов, не освященных церковью! — Мэри поморщилась от отвращения.

— Они бастарды, — поддержала ее Энн.

— Поппер был страшно напуган, когда увидел еще только первого — мальчика. Ему все чудилось, что в нем проступает лик сатаны. Но леди Лизетт запретила ему даже думать об этом. Конечно, герцогу Вильерсу нет никакого дела до дворецкого Поппера и до остальных слуг! — произнесла Мэри с негодованием.

— Я заметила, что Поппер постоянно выкручивает свои пальцы, — сказала Элинор.

— А затем появляются еще и две девочки, — продолжила Мэри. — В лакейской только и разговоров что о них. Поппер тихий человек и смирился, но не такова наша повариха миссис Бизи. Она приказала носить им только овсянку, потому что кормить их мясом — все равно, что тешить дьявола, для которого их тела — лазейка на свет. Я думаю, что она права. Если в дом пролезет нечистый, что будет с нами со всеми?

— Как это, однако, жестоко, — сурово заметила Элинор. — Как можно думать так о невинных детях?! Кухарку зовут миссис Бизи?

— Миссис Зил-из-земли-Бизи, — уточнила Мэри.

— Зил чего?

— Ревнитель благочестия из суетной земли — Зил-из-земли-Бизи, — повторила Мэри. — Это по мужу, который взял себе это имя, став известным и уважаемым проповедником в Лондоне. Он был пуританин, разумеется. Один из самых усердных. Я сказала бы, потому что он скончался, переев вареной свинины, и миссис Бизи пришлось пойти в услужение.

— Полная чепуха! — возмутилась Элинор. — Неужели Поппер поощряет это ее поведение? Или он только мирится с ним, как ты там сказала?

— Поппер — тихий человек, леди.

— Это неслыханно! Почему он не доложил леди Лизетт о самоуправстве этой кухарки?!

— Он хочет мира в доме. Поэтому ограничился полумерами и лишь спросил леди Лизетт, можно ли давать детям овсянку. Та разрешила, считая, что она никак не может им повредить. Она не поняла, что это почти все их меню, так как не любит вникать в домашние дела. А леди Маргерит не сидится на месте, она постоянно в разъездах. Она едва ли помнит, что в доме есть детская.

— Но сейчас-то она здесь и должна поставить на место эту зарвавшуюся кухарку, — сказала Элинор.

— Уже нет, — сказала Мэри. — Она отбыла сегодня утром с мистером Бентли в королевский Танбридж-Уэллс. Для вас есть записка от нее.

— Что за интересная жизнь у леди Маргерит! — восторженно произнесла Энн. — Хотела бы я иметь такую! Если мне придется овдоветь, я буду скакать с места на место. Хотя мне бы очень не хотелось овдоветь, — смущенно добавила она, чувствуя, что слегка зарапортовалась.

— Я немедленно отправляюсь на кухню, чтобы самой все проверить, — объявила Элинор. Захлестнувшая ее волна гнева не оставила и следа от ее меланхолии. Она не любила предаваться тоске и отчаянию, а теперь нашелся и повод для разрядки. — А с собой я прихвачу вот этого моего Ойстера, — пригрозила она, входя в раж. — Если леди Лизетт легко мирится с тем, что детей в ее доме пичкают бесконечной овсянкой, ей придется примириться и с моим славным мопсом.

— Вперед, к победе! — бодро воскликнула Энн и села в своей постели. — До встречи за ужином. Хотя я и не знаю, выйду ли к нему. Это будет зависеть от того, сумею ли я добраться до конца романа. По-моему, этот замок со всеми его грешными обитателями должна постичь кара небесная. Но если он будет разрушен до основания, у меня может пропасть аппетит.

Элинор спускалась вниз, чтобы отыскать Поппера и прихватить его с собой, хотя, как выяснилось, именно он, дворецкий, и являлся самым слабым звеном в управлении этого дома. Однако его присутствие было необходимо для предстоящей разборки.

Когда они миновали один лестничный марш, Ойстер вдруг громко залаял. Перегнувшись через перила, она увидела Вильерса, застывшего в холле. Ее сердце подпрыгнуло — она слишком привыкла к этим странным брачным играм с ним. Но, мгновенно вспомнив о его новой пассии — Лизетт, — она строго одернула своего мопса.

Его светлость отвесил ей вежливый поклон, всем своим видом показывая, что хочет быть выше нелепых обстоятельств. Но она впервые обошлась без реверанса, хотя и смотрела на него, демонстративно натягивая перчатки перед походом к печам и горшкам миссис Бизи. Она не хотела притворяться, будто не замечает его, но кланяться тоже не желала.

Он удивленно приподнял бровь.

— Глядя на ваш виноватый вид, я не решаюсь преклонить колени, — сказала она, — боюсь, как бы они снова не ослабли... — И тут же перевела глаза на подоспевшего Поппера. — Проводите меня на кухню, будьте так любезны, — попросила она.

— Что, госпожа? Куда вы желаете попасть? — переспросил он, заикаясь от волнения.

Элинор все же была истинной дочерью своей матери и начала действовать так, как считала нужным. Теперь она одним своим взглядом пригвоздила дворецкого к стене.

— На кухню, любезнейший! И немедленно.

— Слушаюсь, госпожа, — сказал Поппер, засеменив к тяжелой зеленой двери в торце холла. Он так спешил, что даже стукнулся головой о стену.

— Элинор, — услышала она голос Вильерса позади себя. Она небрежно глянула на него из-за своего плеча.

— Вы решили найти лекарство от грусти? — многозначительно спросил он. — Вам необходимо чем-то занять себя, я понимаю. Ваш темперамент не терпит пустоты. Хотите партию в шахматы? — Он усмехнулся.

Элинор поспешно отвернулась, не удостоив его ответом, но он продолжал идти за ней.

— Расскажите мне о миссис Зил-из-земли-Бизи, — обратилась Элинор к Попперу.

— О, надеюсь, что ваш завтрак был подан как должно? — с тревогой спросил Поппер, снова рискуя стукнуться головой у поворота служебного коридора.

— Мой завтрак меня вполне устроил, сказала Элинор. — Яйца не были нашпигованы молитвами.

— Молитвами? — простонал Поппер.

Наконец они достигли низенькой двери кухни. Поппер открыл ее, пропуская Элинор вперед.

— Молитвами? — отозвался Вильерс в нескольких шагах позади них.

Элинор полностью игнорировала его, готовясь к кухонной битве.

Помещение было огромным и воскрешало память о Средневековье. Одну из стен целиком занимал пылающий очаг с вертелами, которые постоянно вращал ногой полусонный мальчишка-поваренок. Другая стена состояла сплошь из полок с фарфором, фаянсовыми и глиняными горшками и прочей утварью. Тут был представлен целый ряд чайников самых разных размеров и фасонов. Отсюда свешивались гирлянды чеснока и лука, связки сосисок и копченые окорока.

За работой находилось человек десять, подносящих продукты и измельчавших их в ступках, отмывавших чаны и ложки. Какой-то пожилой человек преспокойно дремал в дальнем углу.

— Леди Элинор. Его светлость герцог Вильерс, — объявил во всеуслышание Поппер.

Грузная женщина, стоявшая у плиты, изумленно воззрилась на них.

— Ко мне на кухню не ходят с визитами, — заявила она и тут же накинулась на мальчишку у очага: — Работай с вертелами живее, не то я сама насажу тебя на один из них.

— Сестра Бизи, — начал Поппер, старательно выламывая собственные пальцы, — поприветствуйте герцога и леди. Помните о милосердии, сестра Бизи, помните о милосердии...

Элинор смело шагнула вперед. У поварихи были багровые щеки, заплывшие жиром глазки и жирный обвисший подбородок.

— Я хочу получить кусочек бекона на завтрак, — сказала Элинор.

Повариха прищурилась:

— Я не уважаю свинину. А это еще что за чудовище на моей кухне? — злобно уставилась она на Ойстера.

— Свинина — это обычное мясо, очень питательное, — сурово произнесла Элинор. Этот ее тон был еще неизвестен Вильерсу. — Я хочу, чтобы бекон и яйца отнесли в детскую немедленно!

Повариха сунула свой жирный подбородок в кипящий горшок с таким громким фырканьем, что брызги из него полетели на плиту и пол.

— И за этим вы изволили явиться сюда? — спросила она, спасая лицо от кипящего варева.

— Именно так, — подтвердила Элинор, начиная жалеть, что ввязалась в историю с такой неприятной особой, да еще при Вильерсе, и зная, что мальчик получает мясо, пусть и за чаевые. Но отступать было поздно.

— Еда посылается Господом не для обжорства и сластолюбия, а для поддержания сил, — сказала повариха. — Благословенная еда не ложится на стол еретика, ненавистного Господу, противящегося его заповедям.

Вильерс вдруг заметил ездовой хлыст, который Элинор нервно сжимала в руке, опущенной вниз. Но миссис Бизи явно была не из пугливых.

— Я бы еще хорошо подумала, кого следует записать в эту категорию обжор и сластолюбцев, — сказала Элинор, окинув выразительным взглядом огромные пропорции миссис Бизи. — Во всяком случае, я бы не записала туда детей, которых пичкают одной овсянкой.

Вильерс замер.

Маленькие глазки миссис Бизи злобно выстрелили в него и обратились к Элинор.

— Мясная еда провоцирует плотские искушения! Эти дети — семя дьявола, их следует держать на постной диете.

— Вы сами одно из его воплощений! — сказала Элинор, наступая.

Ее рука с хлыстом оставалась опущенной, но повариха чуть дрогнула.

— Если вы не отправите в детскую вкусную еду не меньше чем с двумя сортами мяса в течение часа, я выгоню вас на улицу, миссис Зил-из-земли-Бизи. Ваши обязанности здесь на этом закончатся. Вы меня поняли?

Та молчала, капли пота выступили у нее на лбу.

— Она все поняла, — вступился Поппер, пытаясь пролезть между ними. — Сестра Бизи знает, что дети — это невинные создания, неповинные в их порочном зачатии. Это всего лишь маленькие дети, так ведь, сестра Бизи?

— Да, — еле слышно пролепетала повариха.

Вильерс онемел от изумления. Оказывается, его Тобиаса пичкали овсянкой не для пользы, а из каких-то высших, очистительных побуждений.

Профиль Элинор казался высеченным из чистейшего мрамора, она была похожа на богиню Афину, сошедшую к людям.

Миссис Бизи казалась вымотанной окончательно.

— Я пришлю им превосходное мясное блюдо, — пообещала она.

— Очень хорошо, — сказала Элинор. — В таком случае мне остается только попрощаться с вами, дорогая миссис Зил-из-земли-Бизи. К ноге, Ойстер, мы уходим!

Вильерс дожидался, пока она уйдет, желая закрепить ее победу. Миссис Бизи тоже выжидала, сверля его маленькими глазками.

— Мои дети не могут быть ненавистны Господу, — торжественно произнес он, прислушиваясь к собственному голосу и стараясь, чтобы он не дрогнул. Он не хотел обнажить свою боль перед этой толстой миссис. Его дети — это его слабое место, и он должен держать удар.

— Разумеется, — ответила та.

Вильерс, отвернувшись от нее, направился к двери.

— Вы ненавистны Ему! — выкрикнула она у него за спиной. — Вы, которые возлежите в чертогах порока и тешите свой взгляд телесной красотой и блеском золота! Я должна была это сказать, и я это сказала!

— И я буду возлежать в них, пока они полны веселых красавиц, — ответил ей Вильерс.

— А я буду кричать об этом! — воскликнула миссис Бизи. — Я знаю, что врежу себе и множу стан моих врагов, но я не могу молчать.

— Сестра Бизи, — взмолился оставшийся с ними Поппер, — пожалуйста, не кричите так, иначе потеряете работу.

— Да-да, — подхватил Вильерс. — Тем более что я намерен жениться на вашей госпоже — леди Лизетт. Тогда здесь будут мои чертоги порока. Я устроюсь здесь по-своему вкусу. И перевезу сюда всех моих шестерых незаконнорожденных детей. Ни с одной из их матерей я не был связан священными узами.

— Шесть! — Миссис Бизи едва не лопнула от переполнившего ее праведного гнева, словно перед ней был сам дьявол. — Вы дразните меня, ни один человек вашего ранга не осмелится столько раз множить свой грех перед лицом Господа! — вскричала она.

Вильерс уже начинал входить во вкус всего этого спектакля.

— Не скрипите зубами, миссис Бизи, — сказал он. — Они вам еще понадобятся.

— Вы Навуходоносор, истинный Навуходоносор, явившийся искушать меня! — вскричала она.

Ее подмастерья начали пересмеиваться между собой.

— Сестра Бизи, — снова взмолился Поппер.

— Я ухожу, — объявил Вильерс с изысканным поклоном. — Благодарю за приятное времяпрепровождение и беседу.

Поппер последовал за ним.