/ Language: Русский / Genre:love_contemporary

Близость

Элизабет Гейдж

Герои романа — молодая сотрудница рекламного агентства и глава крупной фирмы — преодолевают множество препятствий на пути к счастью. Их разделяет многое — разница в возрасте, социальном и финансовом статусе, общественное мнение, интриги завистников. Главное же, что мешает им соединиться, — неуверенность в своих чувствах, оглядка на горький опыт прежней семейной жизни, беспочвенная ревность, подогреваемая недоброжелателями. Но истинное чувство оказывается сильнее…

Элизабет Гейдж

Близость

Покинутые разумом моим,

И чувства, и слова по воле бродят.

И долго мне, лишенному ума.

Казался раем ад, а светом — тьма!

У. Шекспир, Сонет 147 (перевод С. Маршака)

Зеркальце, зеркальце на стене,

Кто краше всех в нашей стране?

Белоснежка

Эта книга — плод воображения писателя. Имена, названия, события, место действия вымышлены или изменены, а потому искать в них сходство с реальными событиями и личностями не имеет смысла.

Пролог

Остров называется Ксалос. Он находится в Эгейском море, и лежит в семидесяти пяти милях на восток от Афин и на таком же расстоянии на запад от побережья Турции, и входит в группу островов, называемых Киклады. Вулканический по происхождению, он мало пригоден для земледелия, несколько сот его обитателей добывают себе прокорм ловлей рыбы да возделыванием небольших и чахлых оливковых рощиц.

В наши дни приезжего, пресытившегося красотами различных уголков мира, на Ксалосе прежде всего поражает тот факт, что на острове нет приморских отелей. Несмотря на то, что гавань Ксалоса живописна, что открывающаяся отсюда панорама других эгейских островов восхитительна, а закаты солнца не уступают всем другим закатам в мире, на острове напрочь отсутствует индустрия туризма. Крошечная гостиница в центре поселка, в которой останавливаются проезжие коммивояжеры или время от времени находят приют вдовы и холостяки, — единственное приемлемое жилище для приезжих.

Туристы избегают это красивое место, как не имеющее никаких развлечений, а потому не вызывающее у них интереса, и устремляются в другие места, даже не понимая, что маленький Ксалос сохраняется в своем первозданном виде не без причины.

Все земли, на которых могли бы разместиться отели, рестораны или частные виллы, были скуплены за последние годы одним человеком и сданы в аренду по самой низкой цене лавочникам, рыбакам и другим обитателям острова, которые жили и работали здесь. Этот же человек не допускал на Ксалос индустрию туризма, так быстро поглотившую одни за другим все соседние островки с нетронутой природной красотой. Таким образом в извечной борьбе за территории в ее варианте конца двадцатого века, крошечный остров вновь нашел защиту от орд завоевателей в лице благосклонного, но своенравного деспота.

Жители острова редко видят этого человека, к тому же многие даже не догадываются, что именно благодаря нему их жизнь остается беззаботной. На острове у него есть небольшой, но роскошный дом, построенный высоко на склоне горы, смотрящей на гавань. Деловой и очень занятый человек, обладающий баснословным состоянием, приезжает сюда лишь четыре-пять раз в году, всегда один, чтобы отвлечься от множества обязанностей и обязательств. В доме нет телефона, а корреспонденция на его имя поступает и хранится на почте в поселке.

Время от времени кто-нибудь из жителей поселка видит его, неторопливо идущего по узкой улочке или стоящего в молчании у парапета набережной, безвольно опустив руки и вглядываясь в даль моря. У причала всегда наготове стоит его небольшая яхта, за которой присматривает один из местных жителей, но пользуется он ею редко. Другие признаки существования хозяина острова вряд ли можно обнаружить.

В тот день июня 1981 года дом на склоне горы не был пустым.

В спальне хозяина дома, где плотно задернутые шторы скрывали чудесный вид на Эгейское море, женщина и мужчина лежали обнаженные под мягкими простынями на огромной кровати, их тела сплелись в любовном объятии.

Мужчине было лет около сорока, но выглядел он моложе, — с гибким, красивым телом и крепкими мускулами атлета. В данный момент он склонился над женщиной, бедрами обхватив ее тело, руками нежно держа ее за поясницу, ласково поглаживая и все крепче и крепче прижимая ее к себе.

Женщина — стройная и красивая, с кожей цвета сливок с вьющимися рыжеватыми волосами, разметавшимися по подушке. От возбуждения она закрыла глаза.

— О, я люблю тебя.

Звук ее голоса, казалось, сломил последнюю его попытку контролировать желание. Слов больше не было слышно. Экстаз начинал овладевать ими.

На тумбочке у кровати, давно забытая занимающейся любовью парой, лежала газета «Интернэшнл геральд трибюн», открытая на внутренней странице, где один из заголовков новостей резко выделялся среди других: «Богатейший человек Америки женится». Ниже следовала статья, повествующая о долгом романе, о недавней трагедии, о ребенке и целом комплексе событий, приведших к счастливому завершению. Это была история, в течение нескольких месяцев завораживающая мир любопытных и до сих пор не утратившая своей притягательности.

Но женщина и мужчина, лежащие в постели, приехали сюда, чтобы избежать излишнего любопытства общества, причиной которого они были. В данную минуту для них ничего не существовало, кроме них самих.

Женщина почувствовала, что темп его толчков стал быстрее, и ответила трепетом глубоко внутри ее чресел. Слабый звук как нежное музыкальное тремоло вырвался из ее горла. Она выгнула спину как белый, прекрасный лебедь и страстным жестом рук потянула мужчину к себе. Она дышала с трудом, не в силах выносить собственный чувственный восторг. Но вот сильнейший спазм охватил их, и она ощутила, как его животворная жидкость изливается в нее. Она вскрикнула в экстазе и одновременно услышала его неистовый стон.

Несколько бесконечно долгих минут она лежала в его объятиях, ее дыхание постепенно выравнивалось, разгоряченное тело возвращалось к своей обычной теплоте и спокойствию. Но каждый вздох, каждое касание их тел говорило, что она полностью принадлежит ему. Она улыбнулась, испытывая сладкое чувство от подобного пленения.

— Я так сильно тебя люблю, — прошептала она. — Неужели мне это не снится? В это трудно поверить.

— Но это так, — сказал он, прижимая ее к себе. — Я жизнь потратил на то, чтобы научиться различать реальное от вымышленного. Теперь ты моя. Ничто не может нас разлучить.

В его словах была уверенность. В них выражалась не только сила воли, но и рассудительность. Всю свою жизнь он ждал эту женщину. И никогда, ни за что не отпустит ее.

Жизнь его была полна событий, порой героических. Но все это не имело значения, пока он не встретил ее! Почти с первого мгновения их встречи его сердце было отдано ей. Затем он ее потерял. После этой потери окружающий мир перестал существовать для него. Он жил как призрак, как человек, утративший свою сущность.

Но вот он вновь нашел ее. Совершенно случайно, чудом. Она пришла к нему, когда жизнь его была в руинах, но с ее появлением сердце его словно проснулось от долгого сна. Никому он не позволит отнять ее у него. Казалось, она прочла его мысли, прошептав:

— Ты прав. Все так и есть. Это не сон. Я принадлежу тебе. И это главное.

Она встала с кровати. Он лежал на спине, с восхищением глядя на нее. Она была так совершенна, словно воплощение самой красоты. Она не осознавала, насколько сильна ее чувственность. Он понимал, что она могла бы околдовать мужчину, если бы попыталась, могла бы оплести его сердце сетью, из которой освободиться невозможно.

Но теперь она его, и ничто в прошлом ее не удерживает. Она взглянула на него и улыбнулась. Он встал и подошел к ней. Они были изумительно совершенной парой — этот сильный мужчина с формами Адониса и нежная, стройная женщина, высокая и гибкая, с крепкими грудями, которые он чувствовал под своими ладонями.

Их уста слились в долгий поцелуй. Затем, накинув шелковые халаты — его небольшой подарок к этому случаю — они вышли на террасу, выходящую в сторону гавани.

Он стоял, одной рукой обняв ее и глядя в даль моря. В этот час волны переливались удивительными оттенка пурпурных отблесков, которыми их одаривало заходящее солнце. Много раз он в одиночестве подолгу стоял здесь, наблюдая за сверкающей поверхностью моря, пытаясь разгадать невидимые глазу тайны, скрывающиеся в глубине.

Жизнь научила его проникать в глубь вещей, явлений, сил, находить взаимосвязь, которая управляет ими. Многим он сам казался одним из правителей мира, и в конце концов он понял, что человек никогда не сможет найти себя, если будет скользить по поверхности. Человек может скопить неисчислимое богатство, обладать тысячей женщин, не сумев даже на йоту проникнуть за грань этой поверхности, хоть на йоту приблизиться к своему собственному сердцу..

Только теперь он может свободно дышать, только теперь он начинает жить.

— Ненавижу думать об этом, — сказал он.

— О чем? — Ее вопрос прозвучал ласково.

— Как легко оказалось потерять тебя, — сказал он — и как трудно найти тебя вновь. Я бы все отдал за то, чтобы вернуть все те годы.

— Дорогой, — сказала она, — может быть, те годы вовсе не потеряны. Может быть, мы никогда в действительности не расставались.

Он посмотрел на нее и понял, что она права. Каждую минуту вдали от нее он жил, испытывая ее обаяние, даже когда изо всех сил старался забыть ее. Любые другие женщины, включая самых знаменитых, казались ему лишь ее бледной копией, слепком с ее образа. Подобно нити Ариадны, указывавшей путь Тесею в лабиринте, любая другая женщина была для него частью невидимой нити, связывавшей его с ней, с ней одной.

— Думаю, ты права, — сказал он, — не важно, где я был и что делал, я всегда стремился к тебе. Теперь я это знаю.

— Да, — улыбнулась она, — как приятно это узнать.

Она провела рукой по его волосам и прижала голову к себе. Несмотря на прохладную свежесть вечернего воздуха, прикосновение к нему снова охватило ее горячей волной желания. Еще мгновение, и она готова была целовать его, страстью увлекая его назад в спальню.

— Я люблю тебя, — прошептала она, потянувшись губами к его губам.

Неожиданно он дернулся в ее руках. В эту минуту резкий, короткий звук раздался где-то позади нее. На мгновение она попыталась уверить себя, что звук прозвучал где-то ниже, в гавани. Но тут же поняла, что это был выстрел из пистолета, и что он сделан совсем рядом.

— Джордан, нет!

Он навалился на нее, цепляясь руками, недоумение было в его глазах. Он начал опускаться на землю, а она изо всех сил пыталась поддержать его. В ужасе она закричала, не веря тому, что происходит.

— Нет, Джордан, нет…

Паника охватила ее. Она посмотрела по сторонам. На террасе никого не было видно, но она ощутила чье-то присутствие. Что-то более сильное, чем страх, заставило ее броситься в спальню.

Через несколько минут она вернулась. В руках у нее была подушка и простыня. Забыв об опасности, которая, как она понимала, поджидала ее, она опустилась на колени рядом с любимым. Она не могла разглядеть, куда его ранили. Кровь была повсюду, много крови. Она подсунула подушку под его голову.

— О Боже, Джордан, Джордан…

Простыню она все еще держала в руках. Она коснулась его щеки. Его глаза закатились.

— Дорогой, — сказала она, — посмотри на меня. Скажи хоть слово. Пожалуйста!

Она понимала, что в доме она одна. Телефона нет. Ближайшие соседи находятся в трех сотнях ярдов. Но даже если бы ее крики могли быть услышаны, то никто не успел бы прийти на помощь.

Сзади от нее на террасе раздался голос:

— Что ж, все кончено.

Она обернулась, лицо ее побледнело. Она увидела фигуру человека, стоявшего у парапета террасы с пистолетом, направленным на нее. Знакомое лицо было взволнованным, торжествующим.

— Ты, — сказала она.

Губы человека искривились в улыбке.

— Тебе не убежать от прошлого. Думаю, теперь ты поняла это. — Пистолетом он указывал на поникшее в ее руках тело.

— Ты сделала это, — продолжал голос, — ты думала, что можешь иметь все это. Теперь ты понимаешь, куда это тебя завело.

Она набросила простыню на Джордана. Осторожно держала его голову на коленях.

— Вернись, — теперь голос звучал грубо, — вернись, или я убью и тебя.

Она взглянула на него. От страха ее глаза стали еще прекраснее. Она покачала головой.

— Хорошо, — сказал незваный гость, — тогда оставайся здесь. Сама напросилась. Сейчас ты увидишь, как пуля попадет в него. Тогда ты узнаешь.

Дуло пистолета, направленное на Джордана, приближалось.

— Нет! — закричала она.

Человек, улыбаясь, посмотрел на нее.

— Что случилось? — продолжал голос, — ты сама повинна в этом. Ты думала, что можешь навсегда скрыться от правды? Но за все надо платить. Ты боишься возмездия?

Пистолет был направлен в голову Джордана. Рука не дрожала. Палец неторопливо нащупал курок.

— Возмездия… — повторил голос.

Выстрел прогремел над горным склоном, ведущим от дома к морю. Никто его не слышал.

Книга первая

Зеркальце, зеркальце

Глава 1

Чикаго, Штат Иллинойс. 13 октября 1955 года

Холли Флеминг думала, что повидала в жизни все. За шестнадцать лет работы в отделе социальной щиты детей в Саут-Сайде, пользующемся дурной славой районе Чикаго, она видела семьи, загубленные алкоголем, распутством, разводами, нищетой, наркотиками, отчаянием и всеми известными человеку формами жестокости. Она исходила вдоль и поперек улицы, где жизнь зачастую ценилась намного ниже стоимости пакетика с героином, а иногда даже меньше пачки сигарет.

Умная, веселая, отзывчивая старая дева тридцати девяти лет, чья незначительная зарплата с трудом покрывала расходы на аренду дешевой квартирки в центре города, Холли имела огромную семью в лице живущих в нужде клиентов, которые ждали ее еженедельных визитов, словно она была святой, благословляющей их жизнь. За годы работы она встречала людей, которые умудрялись не потерять уважение к себе и любить друг друга, живя в самых ужасных условиях. Дети, несмотря ни на что, сохраняли свое непостижимое достоинство и невинность, какому бы жестокому обращению не подвергались и как бы ни были заброшены.

Возможно, из-за этих детей Холли, давно уже потерявшая надежду иметь собственного ребенка, и продолжала неустанно заниматься своей профессией, которая давным-давно разочаровала бы менее преданного работника, и стоически выносила ежедневное столкновение с нищетой, которую трудно представить за пределами городского гетто.

В это непогожее осеннее утро Холли пила свой утренний кофе, просматривая папки с делами и готовясь к сегодняшним визитам, когда к ней подошел коллега.

— Кое-что новенькое, — сказал он, протягивая папку.

Холли взглянула на него. Его звали Кейт Кассиди.

Он был моложе ее. Пять лет работы в отделе выветрили у него юношеский идеализм, но, в отличие от Холли, он не нашел еще в себе корня сострадания, делающего жизнь работника социальной службы терпимой и наполненной. Кейт ненавидел свою работу и зондировал почву насчет повышения по службе, что дало бы ему возможность избегать контактов с клиентами и войти в администрацию. В данное время он был если не классный профессионал, то опытный работник. Он не любил своих клиентов, но боялся совершить ошибку в деле, что могло перечеркнуть все его надежды на повышение. Поэтому Холли доверяла ему.

— Что такое? — спросила она.

— Семья Сандберг, — сказал он, — подозрение на жестокое обращение с ребенком. Одна из соседок звонила четыре раза. Думаю, что это серьезно.

Холли заглянула в папку. Она была фактически пуста. Семья проживала в городе лишь полгода. В семье один ребенок девочка учится в первом классе. Мать, судя по документам, одно время работала кассиром и секретаршей. Отец в доме не проживал. По сведениям соседей, у матери был сожитель.

— Утром я звонил в школу, где учится девочка, — сказал Кейт, — девочка не посещает школу уже неделю. Они посылали ответственного за прогулы к ним домой, но там никого не оказалось. Материн наниматель говорит, что она уже месяц не показывалась на работе. В доме нет телефона. Соседка думает, что происходит что-то странное. Надо туда сходить и посмотреть.

Холли закрыла папку. Она знала, что сегодня ей предстоит побывать в десятке других мест, причем, в большинстве из них обязательно. Но что-то в этой ситуации в семье Сандбергов заставило ее заволноваться.

— Хорошо, — сказала она Кейту, — другие дела могут подождать. Идем.

Они поехали на старом, заезженном служебном седане в бедный квартал, где по данному адресу обнаружили полуразвалившийся блочный дом с крышей из дранки, к которому вела подъездная дорожка с остатками асфальта.

Он выглядел самым старым, самым бедным я самым мрачным жилищем даже в этом квартале нищеты.

Пока Холли звонила в дверь дома Сандбергов, Кейт разговаривал с хозяйкой соседнего дома. На звонок никто не отвечал.

В конце концов Кейт позвонил и вызвал полицию, патрульная машина приехала минут через десять, полицейские помогли взломать дверь.

Они вошли в дом и почувствовали отвратительный запах, смешанный из смрада пригоревшей пищи, табачного дыма и пива.

Холли прошла на кухню, открыла холодильник. Он был пуст, если не считать сморщенного яблока и пучка почерневшего салата.

Не было сомнения, что матери не было в доме довольно давно.

В сопровождении полицейского офицера и Кента Холли не спеша осматривала дом. Вид гостиной и спальни хозяйки ничего не говорил. Двуспальная кровать была не прибрана. На тумбочке у кровати стояла большая пепельница, полная окурков, рядом грязный бокал, пахнущий дешевым джином.

Шкаф для одежды был почти пуст. Создавалось впечатление, что мать, покидая дом, забрала большую часть своей одежды. И все-таки дом не казался заброшенным. Опытному глазу Холли были видны скрытые признаки жизни. «B доме кто-то бывает или живет», — размышляли она, бродя по комнатам.

Спальня ребенка подтвердила ее подозрения. Кровать была аккуратно застлана. На небольшом столике на металлических ножках лежали тетрадки. В углу стоял мольберт, на нем коробка дешевых акварельных красок. Несомненно, девочка здесь делала уроки до тех пор… До каких пор?

Наконец они спустились в подвал. Кейт включил свет, и под потолком зажглась лампочка без абажура. Здесь находилась топка, котел для нагрева воды и всякая рухлядь: старые коробки, стопка дров и сломанная лошадь-качалка.

— Никого здесь нет, — сказал Кейт, — мать, должно быть, забрала девочку и слиняла. Со своим приятелем, думаю. Идем отсюда.

На минуту они замешкались. Кейт без интереса поглядывал вокруг. Офицер нетерпеливо посматривал на часы. Холли колебалась. Она чувствовала, что что-то здесь неладно.

— Ну? — спросил Кейт, — чего мы ждем?

Холли приложила палец к губам, призывая его к молчанию. Затем она осторожно направилась к топке. Подходя, она услышала слабый шорох. Вначале она подумала, что это мышь. Она очень боялась мышей и остановилась.

Вдруг ей пришла в голову идея.

— Джил, — сказала она, — можешь выходить. Мы здесь, чтобы помочь тебе.

Снова раздался тихий шорох, робкое шевеление, на этот раз выдающее присутствие человека.

Холли заглянула за топку. Невольный вздох сорвался с ее губ.

За топкой сидела девочка. Она была в пижаме. На ногах не было ни носков, ни тапочек. Видно было, что она голодала. Она была грязная и истощенная. Светлые волосы слишком длинны и нечесаны.

— Все хорошо, дорогая, — сказала Холли, — теперь мы будем заботиться о тебе. Тебе будет хорошо.

Девочка посмотрела на нее опустошенным взглядом. Уже привыкнув к полумраку подвала, Холли разглядела на коже девочки синяки и рубцы от ударов. Сомнений не было, что это от длительного жестокого обращения.

— Меня зовут Холли, — сказала она, — Холли Флеминг. Рада с тобой познакомиться, Джил. Надеюсь, что мы будем хорошими друзьями.

Они вывели девочку из подвала. Полицейский офицер звонил по радиотелефону, пока Холли и Кейт обсуждали ситуацию. Ясно, они должны забрать девочку с собой. Попытаться связаться с матерью можно позже. В комнате девочки были видны следы пищи. Она наверняка выходила покупать хлеб и молоко на имевшиеся у нее деньги, пока они не кончились. В пакетике из-под крекеров почти не осталось крошек. Очевидно, девочка пыталась выжить в одиночестве.

На кухне висел календарь с перечеркнутыми датами. Судя по ним, мать уехала месяц назад. Тем не менее, девочка продолжала ходить в школу и три недели скрывала правду от учителей, пока, наконец, ее не оставили силы.

Глубоко, но по-детски она почувствовала отчаяние. Возможно, находясь одна в доме, она ждала смерти и, судя по всему, не доверяла учителям.

— Ты давно осталась одна, Джил? — спросила Холли. — Где твоя мама?

Девочка ничего не ответила.

— Что ж, мы отвезем тебя с собой, ты сможешь поесть и познакомиться с хорошими детьми. Давай-ка собираться.

У Холли комок застрял в горле, когда она сняла с девочки пижаму, чтобы переодеть ее в платье. Все тельце было покрыто синяками. Судя по распухшей грудной клетке, у нее было сломано одно или два ребра.

— Все в порядке, детка, — сказала Холли, стараясь сдержать слезы, навернувшиеся на глаза, — мы позаботимся о тебе. Тебе будет хорошо.

Оставив девочку с Кейтом в комнате, Холли вернулась в спальню девочки, чтобы посмотреть, не оставила ли она чего.

Она заметила мольберт. На нем стоял рисунок женщины.

Холли взяла рисунок в руки. За ним оказалось еще несколько листов с рисунками акварелью.

На большинстве из них была изображена вымышленная мама или сказочная волшебница-крестная. Она была высокая и стройная, с рыжими волосами и зелеными глазами, очень доброй улыбкой. Хотя детали ее внешности менялись от рисунка к рисунку, но одета она была постоянно в красное платье. Никакого сходства с настоящей матерью девочки она явно не имела, поскольку соседи описывали ее как темноволосую и полную женщину.

Не было сомнения, что девочка рисовала во время кошмарного периода полной изоляции. Это было ее единственным спасением, чтобы не потерять рассудок.

Холли подошла к двери спальни и окликнула девочку.

— Не хочешь ли ты взять свои рисунки? — спросила она.

Девочка молчала. С тех пор, как они появились в доме, она не произнесла ни слова.

Холли уложила пожитки девочки в бумажную сумку для покупок. Уже уходя из дома, она, подчиняясь какому-то импульсу, вернулась в спальню девочки, взяла рисунок с изображением волшебницы и положила в свой портфель.

Девочку отвезли в приют в Саут-Сайде, где ее поместили на время для обследования. Полиция занялась розыском матери. Холли попыталась расспросить девочку о ее жизни, но не смогла и слова вытянуть из нее.

В тот же день девочка прошла медицинское обследование. Было установлено, что она подвергалась сексуальному насилию и, без сомнения, многократно. Врач только многозначительно покачал головой, когда показывал Холли результаты обследования.

«Не иначе, как дружок матери повинен в этом», — подумала Холли.

Когда девочку выкупали, а Холли расчесала ей волосы и заплела косу, то стала видна ее необычная красота. Белая как алебастр кожа, голубые подернутые влагой глаза, взгляд которых когда-то был, вероятно, очень доверчивым. Теперь он был пугающе пустым.

В последующие два дня Холли занималась делами других подопечных ей детей, не забывая следить за ходом дела Джил Сандберг. Затем пришло распоряжение перевести девочку в старый государственный приют для брошенных детей в центре штата.

Утром в четверг Холли распрощалась с Джил Сандберг. Одна из опекунш сиротского приюта должна была сопровождать ее во время трехчасовой поездки в огромный и мрачный дом, расположенный на окраине города, местные жители обходили этот дом стороной, словно это было зачумленное места.

— Скоро я приеду навестить тебя, Джил, — пообещала Холли. — За тобой там будет хороший уход. Меня зовут Холли Флеминг. Ты можешь запомнить мое имя?

Она держала девочку за плечики. Девочка не сопротивлялась, не пыталась убежать. Но ее взгляд заставил Холли отвести глаза. Было в нем что-то жуткое. Этот ребенок больше никому не доверял. И, возможно, уже больше никогда не будет доверять. Как она справится с прошлым и выживет в этой жизни, было непостижимо для Холи.

— Можешь мне улыбнуться, детка? — спросила Холли, можешь сказать мне «до свидания»?

Девочка молчала.

Холи молча наблюдала, как опекунша посадила девочку в машину и захлопнула дверцу. И только когда машина скрылась из виду, Холли ощутила, что глаза ее полны слез. Ладони несколько минут назад лежавшие на хрупких плечиках, почувствовали холод. Шестилетний ребенок!

При этой мысли Холли глубоко вздохнула и вернулась к работе.

Ребенок сидел на заднем сиденье машины, ехавшей по дороге среди обширных полей кукурузы по направлению к приюту. Сидевшая рядом представительница опекунского совета время от времени заговаривала с девочкой, но та не отвечала.

В ее облике не осталось и следа прошлого. Вся одежда была куплена Холли Флеминг на казенные деньги. В руках она держала плюшевого мишку, за которого Холли заплатила из собственного кошелька.

Девочка смотрела в окно безразличным, спокойным взглядом, что подтверждало догадки спутницы о ее возможном поведении во время поездки, но в то же время вызывало беспокойство тем, что происходило в голове ребенка.

Эта женщина прекрасно знала, что в приюте отсутствуют условия для хорошего воспитания и психотерапии. Эта маленькая девочка окажется брошенной на произвол судьбы среди сотен других сирот и бездомных детей, многие из которых настолько же грубы и жестоки, насколько она пассивна. Сумеет ли она вынести это суровое испытание, полагаясь только на свой характер? Ее телесные раны заживут, но государственное учреждение не способно излечить от ран душевных.

На полпути к месту назначения машина свернула с шоссе на проселочную дорогу, которая проходила через небольшой городок Элликот. Он был обычным окружным городком, население которого не превышало пяти тысяч человек. Главная улица протянулась не больше чем на двадцать кварталов, обсаженная деревьями и украшенная витринами магазинов и вывесками контор.

Далее путь проходил мимо небольшого кладбища. Как раз в это время траурная процессия оказалась перед воротами кладбища, где остановилась, заблокировав дорогу. Одна из машин процессии остановилась рядом с машиной социальной службы.

Сама процессия была небольшой, и нее входило не больше четырех машин, если не считать катафалк. В первой машине за рулем сидел мужчина, рядом с ним его маленькая дочка. Оба были одеты в траур. У мужчины были темные глаза и волосы, у девочки кудрявые волосы были светло-рыжего оттенка, а здоровое, покрытое веснушками лицо ярко выделялось на фоне траурного одеяния.

С открытием ворот произошла заминка, и машины продолжали стоять рядом. Глаза маленькой девочки в трауре встретились с глазами брошенного родителями ребенка, сидевшего на заднем сиденье служебной машины. Они посмотрели друг на друга с обычным любопытством детей, не смущаясь разницей облика друг друга.

Девочки были приблизительно одного возраста и сложения. Но девочка, сидевшая в машине рядом с отцом, была цветущая и по-детски беззаботная. Сирота же, несмотря на красивые светлые волосы и ясные голубые глаза, несла на себе отпечаток не только истощения, но и глубокого страдания.

Внезапно выражение лица Джил Сандберг изменилось. Она внимательно стала разглядывать лицо девочки в соседней машине. Несмотря на печаль по поводу потери кого-то из близких — может быть, ее мамы? — в ее зеленых глазах не померк огонек. Эта девочка знала, что такое счастье, или верила в него. Никто ее не насиловал. Она была невинна.

Джил вглядывалась в ясное личико, и что-то в ее собственном лице начало меняться. В глазах загорелся свет, словно отражая, как в зеркале, жизненную силу другого лица. Что-то шевельнулось внутри нее в отчаянной попытке вырваться из той жизни, что окружала ее, приобщиться к жизни цветущей девочки из соседней машины. Это был молчаливый пароксизм, и он потряс до основания все ее существо.

Глаза другой девочки расширились, когда она посмотрела на Джил. Ей показалось, что она является свидетельницей какого-то природного феномена, невиданного захватывающего зрелища, вроде солнца в полночь или превращения гусеницы в бабочку. Она повернулась к отцу, который смотрел прямо перед собой, потом опять молча посмотрела на девочку в соседней машине.

Но вот наконец ворота кладбища открыли. Машины разъехались. Красивая девочка с удивленным лицом исчезла, скрылась из виду.

Джил Сандберг продолжила свой путь в будущее.

Лесли Чемберлен сидела рядом с отцом и машине, когда траурная процессии продолжила движение к кладбищу.

Она думала о девочке из соседней машины.

— Как ты, дорогая? — спросил ее отец.

— Прекрасно, папочка, — ответила она, — А как ты?

Когда-то это была любимая их шутка. Он спрашивал: «Как ты, дорогая?», а она отвечала: «А как ты?». Он повторял: «Как я?», и они приставали друг к другу с этим вопросом, пока оба не рассмеются.

Но сегодня этот вопрос прозвучал серьезно. Мать Лесли лежала в катафалке во главе процессии, и отец взял дочку на похороны.

Лесли было шесть лет. Она знала маму не очень хорошо, потому что с того времени, как она себя помнила, мама всегда была больна, У нее была неизлечимая болезнь печени, которая усугубилась, когда мама родила Лесли, и состояние ее с тех пор не улучшалось.

Мама так часто лежала в больнице, что именно папе приходилось готовить еду для Лесли, покупать для нее одежду, играть с ней, рисовать и рассказывать по вечерам разные истории, когда она ложилась в кровать. Именно папа целовал ее перед сном и учил ее молиться.

Вдвоем они приветствовали возвращение мамочки из больницы, заботились о ней, пока она вновь не была вынуждена вернуться в больницу.

Затем мама умерла. Это случилось на третий день после ее обычного посещения больницы, где ей делали анализы и проводили лечение.

Сегодня шестилетняя Лесли сидела рядом с отцом, пристально вглядываясь в катафалк, двигавшийся перед их машиной.

Том Чемберлен работал на винном заводе. Это был малообразованный человек, но добрый и отзывчивый. Он боготворил свою жену и рассчитывал прожить с ней долгую жизнь. Постепенно перенес все свои надежды на дочь, которая воплощала в его глазах безграничный простор возможностей, столь быстро утерянных для него и его жены. И даже сегодня в ребенке, сидевшем рядом с ним в задумчивости и пытавшемся скрыть свою печаль за краткими вопросами, он чувствовал прирожденную силу и жизнестойкость. Она должна жить. Она вырастет и будет нормальным, счастливым и здоровым человеком. А он будет рядом, чтобы наблюдать, как это будет происходить. Сегодня он ничего не может сделать, чтобы облегчить ей боль потери. Но завтра и в последующем он сделает все, что в его силах, чтобы ее жизнь была нормальной и счастливой.

Отец не обратил внимания на служебную машину с эмблемой на дверце, рядом с которой оказалась их машина перед воротами кладбища.

Он заметил только, что дочка внимательно смотрит в окно.

— Что там, Лесли? Увидела что-то интересное?

— В той коричневой машине девочка.

— А… Ты ее знаешь?

Она не ответила. Том Чемберлен забыл тут же об этом случае.

Но Лесли продолжала думать о девочке. Вначале бледные голубые глаза за стеклом странной машины показались ей такими же мертвыми, как тело в катафалке.

Затем произошло что-то необыкновенное. Девочка как будто ожила. Но случилось это странным образом. Когда на ее щеках появился румянец, а в глазах свет, она перестала походить на саму себя.

Она стала похожей на Лесли.

Изменения происходили все быстрее, взгляд голубых глаз из пустого стал блестящим, тельце девочки напряглось, любопытство сменило безразличие на лице. Но в это время машины разъехались.

Бросив в последний раз взгляд на девочку, Лесли увидела, что та смотрит на нее через заднее стекло машины. Лесли смотрела и словно видела себя, быстро уносящуюся в жизнь, которая была не ее.

Лесли не стала рассказывать отцу об этом. Его мысли были поглощены другим. Он выглядел таким печальным.

Но то, что она наблюдала, произвело на нее глубокое впечатление.

«Девочка, которая была я» — так будет она называть увиденное в последующие три — четыре года, вспоминая об этом случае.

Глава 2

Девятнадцатого февраля 1958 года на сборочном конвейере завода металлоизделий Лукаса в небольшом промышленном городке Уэбстер штата Пенсильвания произошел несчастный случай.

Тяжелый брус литой стали весом четыре тысячи фунтов сорвался с подъемного крана, придавив ноги и спину одному рабочему.

Этого рабочего звали Альберт П. Лазарус. В пятьдесят семь лет он был отцом шестерых детей: четырех сыновей и двух дочерей. Он работал на этом заводе почти сорок три года.

В окружной больнице Альберта Лазаруса обследовали и нашли, что раздроблены бедренные кости, самому же серьезному повреждению подверглись несколько поясничных позвонков. Он провел три дня в отделении интенсивной терапии, а затем был переведен в ортопедическое отделение с пометкой, что он является пациентом, лечение которого оплачивается благотворительным фондом.

Ему предстояло большую часть года провести в больнице, перенести несколько операций, а оставшуюся жизнь быть прикованным к инвалидному креслу.

Спустя три месяца после несчастного случая, третьего мая, Лазарус и его семья получили официальное уведомление с завода Лукаса о назначении ему пенсии по инвалидности. На заводе не было профсоюза. Лазарус за все сорок три года работы не зарабатывал больше двух долларов в час.

Начисленная пенсия составляла семьдесят пять долларов в месяц, и выплата ее была предусмотрена только на десять лет. По страховке, гарантированной заводом, наниматель оплачивал только первоначальную хирургическую помощь и первые шесть дней госпитализации, но страховка не включала оплату лекарств, гонораров врачам, последующие операции и госпитализации.

Третьего мая вечером семья Альберта П. Лазаруса собралась в гостиной ветхого дома на прокопченной улочке по соседству с заводом, где он проработал лучшие годы своей жизни.

Присутствовали четверо сыновей Лазаруса, две дочери и его жена Мэри.

Все четверо сыновей — Джеральд, Клей, Райан и Джордан также работали на заводе. Джеральду и Клею было по двадцать с лишним лет, Райану тридцать два. Джордану было только семнадцать.

Старшая дочь Луиза была двадцатилетней замужней женщиной с двумя малолетними детьми. Ее муж Дик также работал на заводе. Сама Луиза работала в магазине продуктов, где была и бухгалтером, и кладовщицей.

Младшей из детей, Мег было шестнадцать лет. Здоровье у нее было слабое, поскольку в детстве она перенесла ревматизм, для нее было сделано исключение из семейных правил, по которым она должна была в шестнадцать лет пойти работать. Поэтому Мег надеялась закончить школу и найти секретарскую работу в городе.

После несчастного случая с отцом Мег, добрая и преданная дочь, неоднократно выражала желание бросить школу и пойти работать, чтобы помочь семье. Но заботливые старшие братья и слышать не хотели об этом. Они испытывали неосознанное чувство долга перед Мег не только из-за ее здоровья, но и из-за той важной роли, которую она играла в семье, как бы цементируя ее. В некотором смысле Мег, физически самая слабая, была умственно и духовно более развита. Она была моральным лидером семьи, магнитом, держащим всех вместе. Теперь, когда отец был прикован к постели, а мать вынуждена посвятить себя уходу за ним, мудрость и любовь Мег имели решающее значение, как никогда.

Но был еще Джордан. На год старше Мег, он походил на нее, как близнец, хотя был темноволос, а она — рыжеволосая и с веснушками, из сыновей он был самым младшим. По сложению изящный и по складу ума мечтатель. Если Мег была духовным символом семьи, то Джордан был воплощением интеллекта. В школе он всегда получал отличные отметки — подвиг, на который ни одно поколение мальчиков семьи Лазарус не было способно, а его сочинения, рисунки и отзывы учителей говорили о необычайном и быстро развивающемся уме артистической и духовно богатой натуры.

При существующей в Уэбстере убогой школьной системе Джордан никогда не проходил проверку на коэффициент умственного развития. Будь такой тест проведен, то, вероятно, жизнь у него сложилась бы совсем иначе. А пока он был всего лишь несовершеннолетним рабочим.

Ребенком Джордан Лазарус был настолько хрупок и слаб, что родителя опасались, как бы он не заболел той же болезнью, что и Мег, что, несомненно, явилось бы угрозой для финансового положения семьи. Его темные, горящие глаза, светлая кожа и волнистые черные волосы придавали ему облик поэта. Порою отец сомневался, будет ли от него толк, если он станет рабочим.

Но с годами Джордан окреп, в нем стала проявляться физическая сила, присущая мужчинам этой семьи, и буквально в несколько месяцев он сильно вырос, достигнув отметки в шесть футов. Он не был мускулистым, как его братья, но гибким, высоким и крепким, с хорошо развитыми грудными мышцами и широкой грудью.

Он поступил на завод в июне прошлого года, бросив школу, как и его братья, после десятого класса. Так же, как и все мужчины в семье, он работал на конвейере.

Джордан никогда не жаловался на то, что бросил школу и пошел работать. Семья была бедная и всегда нуждалась.

Единственным человеком, который возражал против того, чтобы Джордан пошел работать на завод, была Мег. Она была ближе Джордану, чем другие члены семьи, поскольку их детство проходило рядом, и чувствовала, что он зря растрачивает себя.

— Ты слишком хорош для подобной жизни, Джорджи, — говорила она ему. — Ты предназначен для чего-то большего, чего-то особенного. Я знаю, что мама и отец были бы огорчены, если бы ты стал настаивать на окончании школы, но все-таки свыклись бы с этим. Ты не должен растрачивать свою жизнь ради того, чтобы приносить в дом каждую неделю шестьдесят долларов. Мы можем прожить без этих денег. У тебя должна быть другая судьба.

Джордан вежливо выслушивал уговоры Мег и в какой-то мере признавал в них наличие логики. В глубине души он понимал, что отличается от братьев, отличается, по правде говоря, и ото всех, кого он знал в школе и в городе. Идеи и фантазии день и ночь роились в его голове, увлекая в неизвестный край, который, казалось, таинственным образом манил его. Этот созданный им воображаемый мир, всегда странный и новый, проявлялся только в его школьных сочинениях, удивляя учителей. Существование этого мира чувствовала Мег, благодаря своей близости к Джордану.

Но в результате Джордан решил, что не может последовать советам Мег. Он был еще слишком молод и ждал одобрения от отца и братьев из чувства собственного достоинства. Он чувствовал, что должен проявить себя на заводе настоящим мужчиной. Настаивать на окончании школы значило, по его мнению, отказаться от мужских обязанностей перед семьей.

Его решение было окончательным, и Мег с уважением отнеслась к нему. Но с того сентябрьского дня, когда он отправился на завод, в то время как другие ребята его возраста пошли в последний класс или в колледж, Мег смотрела на него с такой печалью, которую он не в силах был выносить. Он любил ее больше всех в семье и чувствовал особую привязанность к ней. Но его раздражало, что она, так хорошо понимавшая его, в душе сожалела о пути, который он избрал для себя.

С тех пор он бессознательно избегал Мег и все меньше времени оставался с ней наедине. Часы, которые он обычно коротал за разговором в ее спальне, теперь проводил в одиночестве, бродя по городу, погруженный в размышления. Джордан ждал, что она в конце концов свыкнется с неизбежностью его выбора.

Теперь же состояние отца поставило семью в такое положение, при котором утрачивали значения сомнения в его выборе.

В тот майский вечер после получения злополучного сообщения о минимальной пенсии, назначенной компанией, вся семья была крайне озабочена.

— Мама, ты с девочками иди-ка лучше на кухню, — скомандовал Райан, с начала болезни отца ставшей в семье вторым по рангу. Альберт Лазарус лежал в кровати наверху, издавая стоны от постоянной боли в поврежденных костях.

Мери послушно увела Мет на кухню. За ними последовала Луша с ребенком на руках. Женщины понимали, что пришло время для мужского разговора.

Как только они вышли, Клей, самый горячий из братьев, заговорил:

— Мы не можем позволить, чтобы это сошло им с рук, сказал он. — Я пойду туда и разнесу это чертово логово.

Джордан согласился с ним.

— Всю жизнь работаешь на этих пиратов, а они отделываются жалким пособием.

Райан, по натуре более рассудительный, чем его братья, добавил:

— И это не в первый раз, сами знаете. Возьмите Бонни Поттера, в прошлом году с ним случился несчастный случай на конвейере. Его жена не получила от них ничего.

— Им наплевать на рабочего, — сказал Клей. — Они только используют нас, а потом выбрасывают за порог. Нет, я не потерплю этого, особенно теперь, когда они угробили нашего отца.

— Давайте-ка выпьем пива, — Клей принес четыре бутылки и роздал братьям.

Никто, казалось, не заметил, что появление пива было первым признаком капитуляции. Джордан сделал глоток плохо пахнувшей жидкости. Ему она показалась неприятной, но все же он испытывал гордость от того, что старшие братья относятся к нему как к равному.

— Вот что мы сделаем, — сказал Клей со злобной улыбкой. — Мы соберем парней, пойдем туда и выбьем дух из старого Лукаса.

— У меня есть идея получше, — сказал Райан. — Мы снизим темп работы на двадцать процентов, и тогда Лукас не выдержит, сдастся.

— Послушайте, — возразил Джордан, — я сегодня порасспрашивал Сьюзан Берч кое о чем. Ее сводный брат юрист, мы можем подать иск в суд за невыполнение условий контракта по найму. Этот конвейер уже многие годы находится в аварийном состоянии, и все знают об этом. По закону они обязаны охранять рабочего от несчастного случая или платить за полученные им повреждения.

— Судебный иск стоит денег, — сказал Райан спокойно и глотнул пива, — кроме того, у компании есть свои высокооплачиваемые адвокаты. Вы когда-нибудь слышали, чтобы рабочий выиграл подобное дело?

— Хорошо, тогда мы будем бастовать! — крикнул Клей. Соберем всех парней и устроим митинг. Они не смогут продолжать подобное безнаказанно.

— Мы объединимся в профсоюз! — поддержал его Джеральд. Пошлем представителей в национальный профсоюз. Они не могут остановить нас. Это наше право.

Братья уже решили пойти на попятную, хотя все еще не осознавали этого. Чем больше они прибегали к помощи пива, тем больше их угрозы становились пустыми. Они искренно возмущались тем, что здоровье их отца загублено. Но они были тем поколением рабочих, которые видят в своей компании незыблемый монолит, бросить вызов которому они не в состоянии.

Вот почему, продолжая произносить громкие слова, они уже сдались.

Итак, братья выпили еще пива, потом еще, продолжая изрекать угрозы, которые постепенно превратились в обычные жалобы. Час был поздний, пришло время отправляться спать — ведь в семь утра они должны быть на заводе.

И только один голос не присоединился к этому хору бессильного гнева.

Джордан Лазарус, семнадцатилетний мальчик, сидел с недопитой кружкой пива и наблюдал, что происходит.

Ни братья, ни отец не подозревали, что Джордан в тот вечер принял решение о будущем семьи.

На следующее утро Мег, войдя в комнату, которую Джордан разделял с Клеем, обнаружила, что кровать Джордана осталась нетронутой. Большая часть его одежды исчезла, включая недорогой черный костюм, доставшийся ему от Джеральда, — Джордан надевал его по торжественным случаям и на похороны. Потертый чемодан из картона, которым пользовались мальчики двадцать пять лет, тоже исчез.

Мег сообщила новость семейству. Все были огорчены не только потому, что Джордан занимал особое место в их сердцах, но и потому, что в его минимальной зарплате особенно нуждались теперь, когда отец стал инвалидом.

В мрачном настроении старшие братья отправились на работу, решив еще больше экономить. Луиза начала искать новую работу. Мег, вопреки уговорам матери, в тот же день тоже пошла искать работу и сумела устроиться стажером в местный салон красоты.

Для семьи Лазарус жизнь стала другой, более унылой. Альберт П. Лазарус, прикованный к постели, теперь не принимал участия в семейных обедах и разговорах, его стоны круглые сутки наполняли дом. С исчезновение Джордана что-то жизненно важное ушло из семьи. В доме царила атмосфера похорон. В негромких разговорах братьев чередовались сдержанное уважение к смелому поступку Джордана, сбежавшего от безнадежной ситуации, и злоба на то, что он покинул «тонущий корабль».

Затем случилось неожиданное.

Спустя три недели после ухода Джордана из дома посыльный вручил Мери Лазарус чек на две тысячи долларов, полученный из банка в штате Индиана. Никакого письма к чеку не прилагалось, но рядом с подписью служащего банка, удостоверяющего чек, стояла подпись Джордана Лазаруса.

Семья опомниться не успела от подарка Джордана, который тут же пошел на оплату медицинских счетов, когда две недели спустя по почте прибыл второй чек, на этот раз на сумму в восемь с половиной тысяч долларов.

Прошел месяц, затем другой. Семья получила от Джордана открытку с изображением кукурузных полей штата Индиана.

Послание было коротким: «У меня все прекрасно. Надеюсь, и у вас все хорошо. Люблю вас всех?».

Благодарная семья Лазарус не знала, что в это время Джордан жил в дешевой меблированной комнате в Индианаполисе неподалеку от железной дороги.

Немногие пожитки, прихваченные Джорданом, составляли все его имущество. Единственными приобретениями, которые он сделал, были новый, прекрасного качества серый в полоску костюм, новая пара ботинок да шелковый галстук.

Добывая первые две тысячи долларов, которые он отослал родным, Джордан нарушил два закона и приобрел одного врага. Вторую сумму, в восемь с половиной тысяч долларов, пришлось добывать, нарушив еще два закона, но при этом восстановив дружеские отношения с бывшим врагом.

В течение следующего года тридцать семь тысяч долларов нашли дорогу от Джордана к его семейству. Эти деньги пошли на оплату счетов за лекарства и госпитализацию Альберта Лазаруса и спасли семью от отчаянного безденежья. К этому времени Джордан переехал из меблированной комнаты в Индианаполисе в небольшую квартирку в Сент-Луисе и пополнил свой гардероб тремя костюмами и двумя парами ботинок. Используя свои незаурядные способности, он открыл несколько новых путей, как делать деньги, и при этом научился не нарушать законы.

Со временем он наживет немало врагов, но всегда будет стремиться восстановить с ними дружеские отношения по мере того, как будут расти его власть и влияние. Что-то подсказывало ему, что человек не может добиться успеха, имея за спиной врагов. У прошлого есть особенность возвращаться, преследуя даже самых расчетливых.

Пройдет еще два года, прежде чем Джордан Лазарус один спасет семью от нищеты, свалившуюся на нее по милости завода Лукаса, и еще десять лет, прежде чем Джордан приобретет завод Лукаса под прикрытием национальной корпорации, которую он создаст, обосновавшись в Нью-Йорке.

По иронии судьбы за все те годы, что Джордан, отдавая все время и силы, сколачивал капитал, он редко вспоминал Уэбстер в штате Пенсильвания и ту жизнь, что провел в этом городке. Но когда в мыслях он возвращался к родному городу и к семье, вырастившей его, перед его взором вставал один образ, из которого он черпал силы, — образ Мег Лазарус.

Глава 3

Элликот, Штат Иллинойс. 20 октября 1965 года

Лесли Чемберлен проснулась. Она бросилась одеваться и собирать учебники, чтобы не опоздать на школьный автобус. В небольшом доме она была одна, так как отец работал в ночную смену и возвращался домой не раньше девяти. Она не стала готовить себе завтрак — отец наверняка догадается об этом, когда придет домой, и потом будет упрекать за то, что она не питается как положено, — но зато в страшной спешке потратила несколько минут, чтобы наложить макияж перед зеркалом в ванной комнате, и выбежала на улицу.

Ей было шестнадцать. Всю свою жизнь она прожила в маленьком городке Элликот. Ее отец, вдовствующий с тех пор, как Лесли исполнилось шесть лет, работал сортировщиком и отвечал за ремонт оборудования на местной бутылочной фабрике. У нее не было ни братьев, ни сестер. Лесли выскочила из дома как раз вовремя и села школьный автобус, заполненный детьми из бедных семей, проживавших в этом пришедшем в упадок районе города. Как всегда, портативный приемник шофера был включен. Передавали утренние новости, но Лесли ничего не слышала. Она думала о лице, которое увидела дома в зеркале, о лице, недостатки которого безрезультатно пыталась скрыть с помощью макияжа. Каждое утро, взглянув в зеркало, она видела это лицо, служившее ей горьким упреком. На зубах были надеты шины для исправления кривых зубов, — на этом расходе отец настоял сам, хотя он в огромной степени подорвал семейный бюджет. Само по себе это не вызывало чувство стыда. Но губы потеряли очертания, форма носа изменилась. На лице были видны изъяны, вызванные половым созреванием. Светло-рыжие волосы, густые и вьющиеся, она была вынуждена туго завязывать на затылке, чтобы они не лезли на глаза, как иглы дикобраза, Для своих лет она была высокой и тощей. Она недостаточно быстро обретала женственные формы. Приняв душ, она, бывало, разглядывала в зеркале свои маленькие груди и вздыхала разочарованно.

Лесли была еще слишком молода, чтобы видеть то, что было в ней хорошего. Она не замечала, что в юном лице уже проявляются прекрасной лепки черты, что ее худое тело скоро приобретет изящество и гибкость. Не понимала, что взгляд ее серых глаз отражает природный ум и сильный характер.

Принадлежи Лесли к другому слою общества, она в совершенно другом свете видела бы свое лицо и фигуру. У нее не было дорогой и модной одежды, а самое главное — репутации девушки из высших слоев общества, которая в глазах посторонних делала бы незаметной нескладность ее фигуры, увеличивала бы маленькую грудь и превращала юное лицо в образец красоты, которым бы восхищались все ее сверстники.

Общество Элликота четко разграничивалось на представителей управленческого аппарата и трудовой люд фабрики, которая были главным источником существований в городе. Лесли принадлежала к детям из семей служащих, а потому дети, принадлежащие к семьям управленческого аппарата, смотрели на нее свысока. К последним относились семейства Бетанкур, Шамблисс, Дауэрс, а выше всех стояло семейство Петерсон, бывшее не только основным держателем акций компании, которой принадлежала фабрика, но и владевшее полудюжиной собственных компаний, а также тысячами акров земли.

В этом жестко разграниченном обществе Лесли чувствовала себя как рыба, выброшенная на берег. Она была лишена ореола и положения «детей компаний», как их называли. В то же время ее сверстники в школе, выходцы, как и она, из семей служащих, не видели в Лесли индивидуальности и стремлений, свойственных им. С одной стороны, ее успеваемость в школе была слишком высока, умственное развитие намного опережало среднее. С другой стороны, в ней чувствовался какой-то протест против того, что ее окружало, словно она не могла ни дышать, ни полностью раскрыться в этой удушливой атмосфере, словно она была создана для другого, более широкого мира. Но этот протест был глубоко скрыт в застенчивой личности подростка. Однако многие учителя распознали в ней эту черту по ее блестящим, полным вдохновения и воображения сочинениям, о чем не раз говорили отцу, гордившемуся ею.

То было время, когда девушек не поощряли быть амбициозными, думать самостоятельно или высоко ценить себя. Им уготована была одна участь — стать супругой подходящего мужа. Лесли возмущало это скрытое от глаз принуждение. В ней росла нетерпимость к тем путам, которые навязывало ей общество. Она хотела быть другой, хотела сделаться человеком с большой буквы. Но бедность делала ее устремления недостижимыми.

Если одной половинкой сердца Лесли уже была в далеком будущем, то другая половинка нестерпимо желала добиться расположения своих сверстников. Ее терзала неспособность подладиться под них. Она часто грезила о недостижимом, но в то же время искала воплощение своим мечтам в реальной жизни.

Прекрасным, но мучительным воплощением оказался красивый молодой человек по имени Джеф Петерсон.

Джеф был единственным сыном самого гражданина города Лиланда Петерсона. Его друзья принадлежали к самой популярной в школе компании, Среди них были симпатичные заводные девочки вроде Синди Хофман и Джуди Бетанкур, заядлые игроки в баскетбол и бейсбол Барт Диллон, Крейг Дауэр и другие. Все это было дети из «хороших» семей и держались они скученно, повязанные невидимыми нитями правил и ценностей, которые, казалось, в них самих существенно не проявлялись, но при этом резко выделяли их среди менее привилегированных учеников, таких как Лесли.

У Джефа были густые темные волосы, мечтательные голубые глаза и высокая, стройная фигура. В отличие от многих, его успеваемость в школе была намного выше средней, и он был президентом класса. Его подружка Джуди Бетанкур была одной из самых популярных девочек в школе. В глазах Лесли Джеф обладал суммой всех мыслимых достоинств мужчины. В холодные зимние вечера она часто ходила на игры по баскетболу только для того, чтобы увидеть, как он молнией проносится на своих длинных ногах по площадке, как передает мяч или забрасывает гол уверенными руками.

Лесли знала, что Джеф Петерсон не для нее и таковым никогда не будет. Но это только еще больше распаляло ее. Она никому даже не заикалась об этом, опасаясь, что признание вызовет только насмешки. Однако за ее молчанием скрывалась готовность боготворить Джефа. Молодость разожгла в ней пламя, в ярком свете которого сиял образ Джефа Петерсона, мальчика, не обращавшего на нее внимания.

Но в тот день она к своему удивлению обнаружила, что ошибалась.

Первым уроком была алгебра. Для нее это был самый интересный и в то же время полный волнений урок, потому что в классе присутствовали Джеф Петерсон и его подружка Джуди. Миссис Кребтри, учительница, была настоящим профессионалом, умевшим вытянуть из учеников все, на что они были способны. Ее раздражала лень любимчиков класса, и она часто выбирала Лесли для ответов на вопросы, с которыми другие ученики не могли справиться. Это сильно смущало Лесли, поскольку ее ответы, всегда правильные, вызывали усмешки и, казалось, еще больше отдаляли ее от соклассников.

Сегодня класс занимался проверкой вчерашней контрольной работы по решению уравнений с многочленами. Обычно ученики проверяли работы своих соседей, но на этот раз миссис Кребтри, давно сомневавшаяся в правильности некоторых исправлений, заподозрила сговор между ребятами. Поэтому она изменила порядок обмена тетрадками, заставив учеников взять работы не у соседей, а у других учеников.

По воле случая тетрадь Лесли оказалась в руках Джефа Петерсона, сидевшего на два ряда дальше нее. Тот изучал незнакомый почерк. Он был необычно крупный и почти детский, наклон букв менялся то влево, то вправо, цифры как следует не прописаны. Почерк говорил о стремительном и нетерпеливом характере девочки, которая мало беспокоилась о том, чтобы сдерживать свою естественную энергию, выписывая четко каждую цифру.

Тем не менее, все ответы в заданиях были правильными.

Джефа поразила эта странная комбинация небрежного почерка и ясности ума. Он перевел взгляд от тетрадки на Лесли, сидевшую на два ряда впереди него. Она сидела к нему спиной, но он заметил длинную, очень изящную руку под рукавом блузки и красивой формы пальцы левой руки — она была левшой, — державшие ручку, которой она делала пометки в тетради. Ее волосы с необычным рыжевато-золотистым оттенком были кудрявыми и непослушными, несмотря на все старания причесать их аккуратно. Он видел ее красивый, как у лани, затылок и длинные ноги, выглядывавшие из-под юбки.

Когда класс закончил проверку контрольной работы, он передал тетрадку вперед и увидел, как Лесли взглянула на него, получая свою работу. В полуприкрытых ресницами глазах взгляд казался печальным и тревожным, но Джеф разглядел блестящий зеленый цвет радужки. Так впервые он заметил эти глаза.

В тот же день, как обычно, Лесли торопливо шла к своему шкафчику, стараясь не попадаться никому на глаза, когда до ее слуха дошло презрительное словечко, сказанное кем-то из шумной компании девочек, пользующихся особым вниманием всей школы.

— Чокнутая… — послышалось ей.

Она взглянула на девочек, в центре которых стояла Джуди Бетанкур. Темные, красивые глаза Джуди горели, когда она посмотрела на Лесли.

Лесли отвела взгляд и поспешила дальше. Вслед ей раздался смех, презрительный смех, который никак не спутаешь с веселым. Она быстро повернула за угол.

Ее шкафчик находился в коридоре рядом с гимнастическим залом. В это время дня коридор был пуст. Она набирала код замка, когда услышала, что ее позвали по имени.

— Лесли.

Она обернулась и увидела Джефа Петерсона, направлявшегося к ней.

Она замерла на месте. Теперь, когда он подошел к ней, она поняла, как он высок. Обычно она видела его издали, смеющимся с друзьями или бегающим по баскетбольной площадке. Его рост она оценила только тогда, когда он оказался рядом.

Приятный запах лосьона, употребляемого после бритья, смешивался с его естественным запахом, настоящим запахом мужчины. Взгляд его темных глаз показался ей странным.

— Послушай, — сказал он, наблюдая, как она безуспешно пытается набрать код замка, — могу я проводить тебя домой? Встречу тебя у футбольного поля сразу после уроков. Хорошо? Хочу поговорить с тобой кое о чем.

Лесли не верила своим ушам. Ее голова закружилась при одной мысли, что Джеф Петерсон, мальчик, которого она так желала в своих греховных фантазиях, действительно разговаривает с ней. Услышав его предложение, она испытала радость, но никак не могла поверить, что это происходит на самом деле.

— Я… хорошо, — сказала она. Слова слетели с губ помимо ее воли.

Оставшиеся уроки она провела в мучительном ожидании, чувствуя себя как Золушка, которая, отсчитывая каждую минуту до боя часов в полночь, ждала, что ее карета превратится в тыкву.

Но ровно в три часа, когда она неуверенной походкой подошла к футбольному полю, Джеф Петерсон был уже там.

— Ты живешь на восточной стороне, не так ли? — спросил он.

Она кивнула смущенная тем, что он знает, что она живет в бедном районе города.

В молчании они прошли за территорию школы, затем по узким улочкам, что вели к центру города.

Дорога к дому Лесли проходила через Лес Дровосека, хорошо всем известный в городе.

— Мы можем пойти этой дорогой, — сказала она. — Здесь короче.

Лесли часто пользовалась этим путем, когда еще ездила в школу на велосипеде, пока чувство неловкости не заставило ее отказаться от этого.

— Здесь славно, — сказал Джеф. — Как бы мне хотелось, чтобы эта дорога вела к моему дому.

Лесли не могла удержаться от улыбки. Она знала, что Джеф почти всегда ездит домой на машине. Да если бы у него даже не было машины, то все равно его дом находился на другой стороне города, в шикарном районе, где живут все «шишки».

Пройдя половину леса, он остановил ее, дотронувшись до плеча.

— Лесли, — сказал он.

Она остановилась и посмотрела на него. В лесу стояла полная тишина. Такой тишины она здесь никогда не слышала.

— Я… — начал Джеф. Его глаза смотрели страдальчески.

— Можно, я понесу твои книги? — смущенно спросил он.

Она засмеялась и покачала головой.

— Спасибо, не надо.

— Нет, я настаиваю, — сказал он.

Она протянула ему книги. В этот момент он внезапно обнял ее и поцеловал.

Книги оказались зажатыми между их тел, а губы Лесли против ее воли были придавлены его неуклюжим поцелуем. На это она не обратила внимания. Все ее тело словно растворилось в его объятии.

Спустя какой-то момент, поцелуй кончился. Но Джеф по-прежнему прижимал ее к себе, обхватив руками, и неизведанное чувство нежности наполнило ее, когда он гладил ее плечи. Губами он касался ее лба, ресниц, щек.

Словно в замедленной киносъемке, книги упали на ковер из сосновых игл, покрывавших тропинку. Джеф еще крепче обхватил ее руками, и она почувствовала упругость его тела. Они снова поцеловались, на этот раз интимнее. Это был ее первый настоящий поцелуй.

В этот момент что-то глубоко женское проснулось в ее теле, и она почувствовала себя в его объятиях настолько уютно, будто они составляли одно целое. Казалось, и он чувствует то же самое. Она услышала его вздох.

Затем, словно пораженный тем, что сделал, он отпустил ее.

— Извини, — сказал он, нагибаясь, чтобы подобрать книги.

— Не извиняйся, — сказала она. — Я не обижаюсь. — Слова неосторожно слетели с ее губ, но сожалеть об этом было уже поздно.

Они прошли еще немного в молчании. Он нее ее книги, она старалась скрыть, что тело как бы парит в воздухе.

— Но почему я? — спросила она, поддавшись внезапному порыву.

Он остановился.

— В тебе есть что-то такое… — сказал он. — Я… Я не…

Он осмотрел место, где они стояли. Тропинка здесь разветвлялась на две.

— Куда ведет эта тропинка? — спросил он, — к пруду?

Она утвердительно кивнула. Пруд был излюбленным местом для местных любителей рыбной ловли, которые приходили сюда днем. А по вечерам он служил приютом для парочек подростков, которые приезжали сюда на машинах и, поставив их под соснами, наблюдали за игрой лунного света на поверхности небольшого пруда. Полно приходило сюда и любителей покупаться нагишом.

— Лесли, — неожиданно сказал Джеф, — не встретишься ли ты со мной у пруда в пятницу вечером?

Она ничего не ответила. Это было странное приглашение. Не такое, когда приглашают на свидание. В нем было что-то более интимное, более запретное. Всем было известно, что на пруд в теплую погоду парни привозят своих подружек, чтобы провести здесь свидание в более интимной обстановке, чем в кино или в кафе. Было в этом месте что-то романтичное, что-то подталкивающее к недозволенному.

— А как же Джуди? — спросила Лесли.

В глазах его мелькнул тревожный взгляд.

— Мы просто друзья, — сказал он. — Не беспокойся об этом. Ты придешь? Мне бы хотелось, чтобы это был наш секрет. Я буду ждать тебя в половине десятого.

В глазах его была мольба. Поцелуй, которым они только что обменялись, казалось, вывел его из равновесия. Что до Лесли, то она витала в облаках.

И все-таки она чувствовала что-то нехорошее в этом приглашении. Но тот факт, что Джеф Петерсон взялся проводить ее домой, да еще поцеловал, совсем лишил ее воли сопротивляться ему. Она чувствовала что-то личное и замечательное, объединившее их сегодня.

— Хорошо, — сказала она.

— И никому не рассказывай об этом, — сказал он. — Пусть это будет наш секрет. Обещаешь?

Она улыбнулась.

— Обещаю.

— Я буду в машине, — сказал он, — в половине десятого. Тогда пока.

Она кивнула. Он обнял ее и снова поцеловал.

Проводив ее до опушки леса, он ушел, и последние полмили до дома она прошла в одиночестве.

Конечно, Лесли понимала, что причиной, по которой Джеф хочет сохранить все в секрете, является Джуди Бетанкур. Джеф и Джуди постоянно гуляли вместе и практически были помолвлены. Ходили слухи, что они давно физически близки — сама эта мысль наполняла Лесли дикими, постыдными догадками и вызывала детскую ревность, — и что их родители намерены поженить их, как только они окончат школу.

Лесли всегда подозревала, что Джуди питает к ней особую неприязнь, хотя обе девочки даже не разговаривали из-за принадлежности к разным социальным кругам. Правда, Лесли не имела доказательств, но складывалось впечатление, что Джуди с презрением относится к умственно более развитой Лесли и считает, что она слишком важничает, воображая себя самой умной в классе.

В любом случае Лесли было ясно, что Джеф не станет распространяться о свидании ни своим друзьям, ни тем более Джуди. Он не в открытой форме сделал ей предложение о свидании и не поведет ее туда, где их могли бы увидеть другие ребята. Все это вместе взятое вызывало у Лесли противоречивые чувства. Но воспоминания о страстном объятии Джефа перечеркивали все сомнения и наполняли ее радостным предвкушением.

Отцу Лесли ничего не сказала о свидании. Это было не так уж трудно сделать, поскольку в течение недели они почти не виделись из-за ночной работы отца и ее занятости уроками. Но Том Чемберлен заметил, что с дочерью что-то происходит, когда увидел ее озабоченный вид, новый макияж и постоянную нерешительность в выборе того, что надеть, отправляясь в школу. «Нет сомнений, — подумал он, — она положила глаз на какого-то мальчика». Конечно, в этом нет ничего плохого. Лесли казалась такой одинокой. Общение с противоположным полом, возможно, поможет приоткрыть раковину, в которой она пряталась.

— Как дела в школе, детка? — спросил он. — Все в порядке?

— Прекрасно, папочка, — ответила она с ноткой нетерпения в голосе, хорошо ему знакомой. Он понимал, что если что-то новое и происходит в ее жизни, то она еще не доросла до того, чтобы довериться ему.

Том Чемберлен улыбнулся, глядя на дочь. Ему были присущи проницательность и отзывчивость. В своей дочери он видел не только большие умственные способности, но и привлекательность. В красивой форме рук и ног, тонких чертах лица сквозило прирожденное изящество, и личность отличалась глубиной и неординарностью.

Больше всего он желал, чтобы Лесли окончила школу и вырвалась из серого и бесперспективного круга жизни города с его замкнутым в самом себе обществом. Он экономил на каждом пенни, чтобы сколотить деньги на будущие расходы по обучению Лесли в колледже, и благодарил судьбу за ее хорошие отметки, которые дадут ей в колледже возможность, учитывая его бедность, получить стипендию.

Только бы она смогла безболезненно перенести эти непростые годы возмужания, только бы смогла преодолеть преграды, воздвигнутые ее социальным положением, и начать новую полную уверенности в будущем жизнь.

В пятницу в половине шестого Лесли, как обычно, проводила отца на работу. Во время обеда она от волнения почти ничего не ела, изо всех сил стараясь ради отца выглядеть спокойной.

Оставшись наконец одна, она приняла горячий душ и, казалось, целую вечность провозилась с косметикой.

Для такого события она выбрала юбку в складку и легкую белую блузку. В этом наряде она в некоторой степени выглядела обольстительно, поскольку юбка сильно открывала ноги, а сквозь тонкую материю блузки виднелась кожа. От воспоминания о поцелуе Джефа тепло разливалось по всему телу. Сегодня вечером она хотела предстать перед ним женщиной. Хотела возбудить его.

Поглощенная своей секретной миссией, она вышла из дому без десяти минут десять и неторопливо зашагала по улицам. Дойдя до леса, она нашла тропинку, которую знала с детства, и ступила в тишину леса, прислушиваясь к шороху сосновых игл под ногами.

В небе стояла полная луна. Посеребренный лунным светом лес казался загадочным. Лесли ускорила шаги, когда тропинка начала подниматься в гору, выходя на высокий берег пруда. Оказавшись на условленном месте, она издали увидела машину. Она узнала ее. Это был голубой «шевроле» пятьдесят девятого года, на котором Джеф каждый день приезжал в школу.

Она увидела силуэт человека, сидящего за рулем. Она сделала еще несколько шагов. Все чувства были напряжены.

Стекло на дверце начало опускаться, когда она подошла к машине:

— Привет, Лесли!

Она остановилась как вкопанная.

Это был не Джеф. Она узнала голос одного из его друзей, Барта Диллона, его партнера по баскетболу, известного волокиты, не привыкшего церемониться с девушками.

От удивления она открыла рот, не зная, что ответить.

— Я… я думала… — пробормотала она, заикаясь.

— Джеф никак не мог приехать, — сказал Барт, — а предупредить тебя не удалось. Он послал вместо себя меня. Не хотел, чтобы ты осталась в одиночестве. Садись-ка в машину, Лесли.

При свете луны она увидела его взгляд, внимательно и оценивающе рассматривавший ее. Лесли не верила своим глазам. Она чувствовала себя так же, как Золушка, наблюдавшая за превращением кареты в тыкву, а лошадей — в мышей. Весь мир стал ей немил. Она была беззащитна и унижена.

— Не стесняйся, — сказал Барт, — забирайся в машину. Я ждал этого с нетерпением. Джеф рассказал мне, что ты оказалась жутко страстной.

Он собирался уже открыть дверцу, но Лесли, развернувшись на каблуках, побежала прочь.

— Лесли! — крикнул он вслед раздраженным и в то же время удивленным голосом. — Не будь дикаркой! Вернись!

Но она уже скрылась в лесу и не слышала рева включенного мотора и взрыва хохота. Она бросилась бежать по тропинке.

Всю дорогу домой она ничего вокруг не видела. Вбежав в дом, она сбросила одежду и долго стояла под горячим душем. Она вся дрожала. Выйдя из душа, она надела пижаму и легла в кровать, уставившись ничего не видящим взглядом в потолок, словно потеряв память.

Так она пролежала долго. Время от времени по ее телу пробегала дрожь, как у человека, расслабляющегося под действием сна. Потом она словно оцепенела.

Лишь к полуночи на глазах появились слезы. Вначале они тонкой струйкой полились по щекам, затем хлынули потоком. Горькие рыдания сотрясали тело.

Она проплакала всю ночь. Когда в девять утра отец вернулся домой, она сидела за столом и делала уроки. Он спросил, отчего у нее покраснели глаза, и она сказала, что глаза воспалились от новой туши.

Вскоре он лег спать, и она опять осталась одна. Слез больше не было, но из глубины души нет-нет да и вырывалось всхлипывание, и, казалось, этому не будет конца.

В понедельник с потухшим, опущенным взором она пошла в школу. В автобусе ребята вели свои обычные разговоры, но она ничего не слышала. Приглушенное бормотание голосов в радиоприемнике шофера только дополняло ощущение нереальности происходящего.

Когда она вошла в здание школы, никто, казалось, не заметил ее. Она торопливо прошла по коридорам до своего класса. Только перед уроком английского языка она заметила усмешки на лицах троицы подружек — любимиц класса. Позже, на перемене, проходя мимо группы мальчиков, заядлых игроков в баскетбол, она услышала, как один из них присвистнул.

Перед уроком по мировой цивилизации, войдя в класс, она покраснела. На доске огромными буквами было написано: «Лесли, это Джеф. Я люблю тебя».

За три минуты до звонка Лесли пережила самые мучительные страдания в жизни. Но вот в класс вошла учительница, стерла с доски написанное и начала урок.

Через неделю насмешки и косые взгляды в ее сторону прекратились, и Лесли опять стала для всех незаметной, привычной, как школьная мебель. Она ездила на автобусе в школу, сидела на уроках, болтала с девочками, с которыми была в дружеских отношениях, — все они, казалось, знали, что произошло, но ни словом не обмолвились, — и пыталась забыть. Подобно всем школьникам, ставшим однажды по несчастью объектом всеобщего позора или огромного унижения, она хранила в памяти это клеймо намного дольше, чем другие. Сверстники забыли о ее позоре очень быстро.

Она никогда так и не узнала о причине того, что принесло ей столько огорчений. Вполне естественно, что никто не рассказал ей, что о своем приглашении Джеф Петерсон поведал Барту, самому близкому из приятелей по баскетбольной команде, а тот сообщил об этом Джуди Бетанкур. Джефу ясно дали понять, что Джуди никогда не простит ему, если он начнет встречаться с другой девочкой, а тем более с Лесли Чемберлен. Не зная, что делать, нерешительный Джеф поддался на уговоры отказаться от встречи с Лесли. Когда Барт предложил пойти вместо него, Джеф с неохотой согласился и тут же с беззаботностью выбросил из головы мысль о неприятной ситуации. В ту же пятницу вечером Джеф, как обычно, отправился на свидание с Джуди, а Барт, позаимствовав у Джефа машину, поехал поджидать Лесли.

Подробностей Лесли так никогда и не узнала. Не узнала она также о том — возможно, это в какой-то степени облегчило бы ей боль, — что прогулка с ней по лесу, поцелуй и приглашение встретиться были искренни со стороны Джефа. Джеф был поражен ее чистотой, ее умом и первыми признаками ее пробуждающейся красоты. Он почувствовал что-то особенное в ней и осмелился прикоснуться к этому.

Когда же жесткие правила его социальной касты вынудили его отказаться от Лесли и стать невольным участником сговора, Джеф поступил так же, как мальчики его положения. Он остался верен друзьям и думать перестал о Лесли. Он забыл о своей роли в ее унижении и продолжал заниматься баскетболом, учебой, продолжал свои скрепленные социальной общностью отношения с Джуди.

Еще очень долго он не будет думать о Лесли Чемберлен.

Но Лесли не забудет Джефа Петерсона.

Глава 4

1966 год

К двадцати четырем годам Джордан Лазарус стал удачливым предпринимателем. Еще не миллионер, но с каждым днем становившийся все богаче, он использовал деньги на поддержание своей семьи и для осуществления замыслов на будущее.

Хотя Джордан ни разу не переступил порог школы с тех пор, как покинул дом, однако он вскоре обнаружил, что врожденные творческие способности в сочетании с исключительной способностью разглядеть в людях или ситуациях неожиданные возможности превратили его в проницательного знатока делового мира.

Эти способности дополняли присущие ему скрупулезность, склонность к исследованию и безграничные амбиции, которые помогали преодолевать поражения, разочарования и огорчения. Вооруженный арсеналом этих бесценных качеств, он вошел в деловой мир сначала в качестве простого служащего, потом управляющего и консультанта.

В первый же год жизни после побега из дома он помог одному богатому инвестору добиться введения серии льгот в штате, расположенном в двух тысячах миль от Уэбстера, в штате Пенсильвания. Его работа оказалась настолько успешной, а инвестор так благодарен, что Джордан вскоре получил возможность провести подобную операцию дли близкого по деловому миру друга инвестора.

К двадцати одному году Джордан был уже умудрен опытом, самостоятельно познав все тонкости предпринимательства. Он зарабатывал себе на жизнь тем, что помогал бизнесменам создавать проекты новых предприятий и на первой стадии осуществления этих проектов заниматься делами по управлению и подготовке сметы. За это ему платили определенную сумму плюс премия и проценты с дохода. Его честность не уступала деловой хватке. Уже в эти годы он зарабатывал в месяц больше, чем его отец заработал за всю жизнь.

Не было ничего удивительного в том, что Джордану доверяли, поскольку его обезоруживающее чистосердечие сочеталось с умом и компетентностью.

А еще он обладал всеми женщинами, каких хотел. Его врожденное обаяние и непосредственность превращали женщин в добровольные жертвы, а его ласки, такие же изощренные, как его ум, доводили их до состояния крайней страсти, на какую только способна человеческая натура.

Джордану доставляло удовольствие добиваться легких побед над женщинами. При этом он испытывал не только чувство власти, но и ощущение, сглаживавшее старую обиду. В юности он мог только издали восхищаться девушками, принадлежащими к среднему классу в его родном городе, чувствуя себя перед ними грязным мальчишкой. Иногда эти девушки и их приятели насмехались над бедностью его семьи и его поношенной одеждой.

Теперь все переменилось. Джордан обладал оружием, необходимым для того, чтобы превращать привлекательных женщин в свои игрушки. Когда он не мог заполучить женщину с помощью своей внешности и обаяния, то на выручку приходили его успех и деньги. Перед этим не могли устоять ни одна женщина.

Однако Джордан испытывал некоторое разочарование, обнаружив, что деньги производят большое впечатление на женщин. Девушки, которым он восхищался, будучи мальчиком, казалось, вращались в каком-то далеком прекрасном мире. Он представлял, что люди в этом мире ценят и знают то, чего он из-за своей бедности никогда не узнает. Мужая, он с разочарованием и одновременно с удовлетворением обнаружил, что в этом мире только деньги являются единственной моральной ценностью, что только этим оружием необходимо обладать, чтобы завоевать женщину.

Итак, Джордан жил, полностью отдаваясь работе. Бродяга не только по воле судьбы, но и по необходимости, он не хотел привязываться к какому-то одному месту. Его интересы были обширны и не позволяли проводить много времени в одном месте. Он был очень осторожен, а потому хранил деньги на счетах в корпоративном банке и квартиры снимал на имя той или иной фирмы, чтобы собственным именем пользоваться как можно реже.

И, конечно же, из своего далека он следил за делами семьи.

Его братья больше не работали на заводе Лукаса. Они владели небольшой фирмой, занимаясь подрядами и услугами по оборудованию кухонь и ванных комнат для домовладельцев. Фирма называлась «Престижные подрядчики». Создали они ее на деньги, присланные Джорданом через год после его побега. Райан, Клей и Джеральд всю физическую работу выполняли сами, а Луиза занималась приемом заказов и бухгалтерией. Фирма была хоть небольшая, но процветающая, дела ее распространялись на четыре округа, а потому семья теперь не испытывала финансовых затруднений.

Отец по-прежнему был прикован к постели из-за полученных травм. Мать большую часть своего времени проводила рядом с ним: читала, слушала радио, смотрела телевизор, кормила, выслушивала его жалобы — потеря трудоспособности превратила его в жалобщика.

Но была еще Мег.

С того времени, как Джордан покинул дом, Мег перенесла два серьезных сердечных приступа. После второго приступа она значительно ослабла, и врач не разрешал ей переутомляться.

Она перестала работать с братьями и сестрой в «Престижных подрядчиках» и все свое время проводила дома. Когда матери нужен был отдых, она ухаживала за отцом в ловко могла умерить его больной темперамент. Отец и остальные члены семьи ни в чем не могли отказать Мег.

В семье Мег осуществляла духовное лидерство, которое могло бы принадлежать Джордану, останься он дома. Ее моральная сила была настолько велика, насколько слабо было ее тело. Мать, бывало, приговаривала, что «у Мег сердца больше, чем у всех нас, вместе взятых», намеренно обыгрывая слова, намекавшие на сердечную недостаточность Мег.

Мег сводила на нет семейные ссоры, решала проблемы тех или иных поступков и в целом создавала в семье атмосферу согласия и равновесия, которая могла навсегда быть утрачена после несчастного случая с отцом и отъезда Джордана.

Но после второго приступа силы Мег никак не восстанавливались. Она жила в постоянном страхе перед любой инфекцией, которая могла бы ухудшить ее состояние, и непрестанно страдала от болей. Ежедневно ей необходимо было принимать дорогостоящие лекарства и дважды в месяц или чаще посещать кардиолога. Теперь ее хрупкость стала еще очевиднее. Молочно-белая, покрытая веснушками кожа стала совсем бледной, девичья свежесть ее облика, которой в детстве так восхищался Джордан, пропала.

Джордан, к своему безграничному огорчению, был стишком далеко, когда у Мег случились приступы. Оба раза он посылал деньги на лечение, но приехать не мог. Он чувствовал вину и был в ярости, что не может быть рядом с Мег, когда она в нем так нуждалась. Джордан чувствовал, что в нем Мег нуждалась больше, чем в ком-либо другом, и вполне отдавал себе отчет в том, что из всех членов семьи именно о Мег он заботился больше всего.

После второго приступа Джордан приехал к ней в больницу и увидел ее, лежащую в кровати, слабую и в лихорадочном состоянии. Мег приподнялась и поцеловала его, уверяя, что нисколько не упрекает его за отсутствие. Она знает, как много он работает и делает ради семьи.

— Если бы я был здесь и присматривал за тобой, то этого никогда бы не случилось, — сказал Джордан.

— Глупости, Джордан, — настаивала она, — обо мне заботятся. Да я и не так уж больна, как все воображают. Ты только работай и остерегайся неприятностей, и все будет хорошо.

Мег уверила, что Джордан не должен испытывать чувство вины за то, каким способом он зарабатывает деньги, чтобы обеспечить благополучие семьи. Тем не менее, в глазах, устремленных на него, была печаль, и он понимал ее причину.

На тумбочке у кровати Мег стояла фотография Джордана. Она была сделана, когда ему было тринадцать лет. На снимке было видно тонкое, почти аскетическое лицо юноши с темными вьющимися волосами и запоминающимися темными глазами. Эта фотография напоминала Мег то время, когда Джордан был впечатлительным мальчиком, склонным к рисованию и сочинению рассказов, мальчиком, которого плохо понимали отец и рослые, здоровые братья, но которого обожала мать, хотя не могла претендовать на то, что понимает до конца.

Это был тот юный Джордан, с глазами полными поэзии и томления, к которому Мег испытывала особенную привязанность. Именно Мег поощряла его фантазии, которые делали его видение людей и вещей такими необычными. Именно Мег страдала, как никто другой, когда он отверг все это, чтобы стать кормильцем семьи, начав новую жизнь.

Об этих раздумьях Мег никогда не рассказывала Джордану. Но он видел мягкий и незлобивый упрек в ее прекрасных глазах.

Мег чувствовала, что Джордан слишком печется о финансовом благополучии, к которому так упорно стремился. Складывалось впечатление, что несчастный случай с отцом травмировал душу Джордана в большей степени, чем тело отца. С того дня Джордан пытается покорить мир, а может быть, даже отомстить ему за безразличие и жестокость. Мег беспокоило, что в этой борьбе за спасение семьи от невзгод Джордан теряет себя.

Джордану же все представлялось иначе. Он понимал, что взвалил на себя трудную задачу, и добивался ее решения упорным трудом. Ему не хотелось оглядываться назад на того мальчика, которым он когда-то был, и не желал, чтобы Мег напоминала ему о его юношеских устремлениях. Он убеждал себя, что заработанные им деньги, по сути, спасли жизнь Мег. Он не поклонялся деньгам, для него они были лишь средством для достижения цели, а цель одна — защитить семью.

Когда же его усилия принесли ему деньги, положение и немало красивых женщин, он почувствовал, что идет в правильном направлении. Деньги, власть и женщин больше всего ценят и добиваются мужчины, ради них они готовы жертвовать жизнью и губить души. Джордан получил все это, едва выйдя из юношеского возраста.

Придя к этой самоуспокоительной мысли, Джордан отверг все колебания, связанные с его вторым «я», с той его сущностью, что теперь была глубоко скрыта за внешней жизненной активностью.

Ему было не по себе от чувства, что Мег понимает его лучше, чем он сам.

— Ты слишком высокого мнения обо мне, — сказал он. — Не такой уж я особенный, как ты думаешь. Я кормилец. И позволь мне им оставаться. Ты фантазерка, Мег.

Она покачала головой, с печалью глядя на него. Мег словно хранила и не давала угаснуть пламени его скрытого призвания, призвания, которое он отверг, вступив в новую жизнь.

Как-то в детстве ему рассказали библейскую историю о Лазаре, его болезни, смерти и о том, как Иисус воскресил его через четыре дня после смерти. Эта история наполнила Джордана мистическим чувством, что ему предначертана какая-то особенная цель в жизни, цель неведомая; но в один прекрасный день она откроется ему, как библейскому Лазарю открылась судьба, поведанная ему Иисусом.

Тогда Джордан поделился своими предчувствиями с Мег. Она с ним всецело согласилась и потом постоянно поощряла в нем представление о себе как о человеке великой судьбы.

— Ты будешь великим человеком, — говорила она, вглядываясь в глубину его глаз, — я знаю. Пока мы не понимаем, в чем заключается это величие, потому что это произойдет нескоро. Но ты должен стремиться к этому, Джорджи, не переставая надеяться.

Как давно это было! Сейчас Джордан думал, что работа и обязательства перед семьей открыли для него цель в жизни. Он жил настоящим и мало задумывался о прошлом и будущем.

Но порой его старые предчувствия об особенной миссии в жизни возвращались. По ночам, когда усталость и сон отгоняли его дневные заботы о выгодных делах и реальных проблемах, он лежал в кровати, иногда рядом с женщиной, и в нем воскресали старые мечты, полные таинственных и невыразимых надежд.

Джордан был слишком занятым человеком, чтобы терять время на переживания об отсутствии любви в его жизни. Он пришел к выводу, что ожидать многого от любовной связи с женщиной не приходится.

Ему и в голову не приходило, что до сих пор он просто не встретил женщину, способную внушить ему настоящую любовь.

Глава 5

Ее звали Ребекка.

Она встретила Джордана на приеме в Филадельфии, где была представлена ему как миссис Джамен. Она не скрывала, что была замужем. Ее муж был известный бизнесмен и инвестор Берк Джамен, это имя Джордан неоднократно слышал во время своих деловых поездок.

Она также не скрывала желания оказаться в постели с Джорданом.

Она была стройной и очень тоненькой женщиной в возрасте, приближавшемся к тридцати, с кошачьей походкой, гладкой смуглой кожей и такими черными глазами, каких Джордан никогда не видывал. С гладкими, свободно падающими черными волосами, с длинными пальцами рук и изящной привычкой время от времени кончиком языка облизывать губы она производила впечатление зверька, что выглядело необычайно сексуально.

Они постепенно отделились от основной группы гостей и с бокалами в руках в одиночестве уселись поодаль. Ее длинная, с бронзовым отливом нога обнажилась в разрезе вечернего платья, когда она садилась. Она внимательно разглядывала Джордана, поигрывая туфлей на шпильке, свободно повисшей на обнаженной ноге.

— Ваша репутация более известна, чем вы сами, — сказала она. — Никогда не думала, что такой молодой человек, как вы, может стать таким известным. Как я понимаю, именно вы приложили руку к некоторым делам, о которых в последнее время все говорят.

Джордан отвечал сдержанно, сообщив в нескольких деталях, чем он занимается и как живет. Он почти не слышал, что говорил. С каждой минутой Джордан все больше попадал под влияние сексуальных чар Ребекки Джамен. Стройная, холеная, она явно интересовалась только одним. Он был совершенно сбит с толку своим возбуждением и ее умением провоцировать подобное состояние.

Она не теряла времени. Незадолго до одиннадцати часов она посмотрела исподлобья на Джордана и тихо сказала:

— Я должна идти.

— Могу проводить вас? — спросил он.

— Будьте так любезны.

Она простилась с хозяином дома, известным членом Торговой палаты Филадельфии, пожала руки некоторым из гостей и затем присоединилась к Джордану в фойе. Помогая ей надеть шубку, он отметил стройность ее спины, почти полностью оголенной глубоким вырезом вечернего платья.

— Куда? — спросил он, когда они сели в машину.

Она посмотрела на него долгим взглядом.

— Это имеет значение? — спросила она.

Джордан провел ее в свой гостиничный номер. В тусклом оранжевом свете прикроватной лампы он рассматривал ее фигуру, снимая шубку. Ее волосы растрепались от ветра, а от кожи веяло холодным воздухом улицы, который легкой, неуловимой аурой окружал ее, быстро исчезая от соприкосновения с горячим телом.

— А у вас тут очень мило, — сказала она с усмешкой, наблюдая, как он вешает ее шубку в стенной шкаф.

Джордан обнял ее. Она прижалась, словно стараясь слиться с ним. Ее тело сразу ощутило прикосновение источника желания, зародившегося еще в начале вечера. Они стояли, прижавшись бедрами, маленькие, упругие груди касались его груди, ее руки медленно скользили от его талии к низу живота — все это, в сочетании с языком, с неистовством проникшим в его рот, вызывало сильное возбуждение.

Еще ни одна женщина не вызывала в нем такого волнения. Руки его непроизвольно дрожали, когда он искал «молнию», чтобы снять с нее платье…

— Позволь мне, — сказала она.

Но вместо того чтобы раздеться самой, она стала раздевать Джордана. Не прекращая поцелуя, она развязала галстук и расстегнула пуговицы на рубашке уверенными пальцами. Ее руки медленно и с наслаждением двигались по его груди, затем коснулись ремня брюк. Он расстегнулся словно по мановению волшебной палочки, и она сняла с него брюки, а затем и трусы. Уложив Джордана на кровать, все еще одетая в облегающее вечернее платье, она склонилась над ним и начала сосать его пенис, в то же время руками обследуя каждую часть его тела.

Через несколько минут Джордан был близок к оргазму. С трудом он выскользнул из-под нее, и она опустилась навзничь на кровать. Он посмотрел на нее. Губы были влажными, и она казалась удовлетворенной, но не насытившейся до конца большой черной кошкой. Она улыбнулась.

— Думаю, теперь ты можешь ублажить меня, дорогой, — сказала она.

Он помог ей снять платье. Под ним ничего не было. Длинное гладкое тело со смуглой, почти оливкового цвета, кожей предстало перед ним в своей наготе. Груди ее были упругими, с твердыми, полными ожидания сосками. Ее живот был плоским, как у девушки. Длинные, стройные ноги раздвинулись, маня к себе.

Наступила очередь Джордана вкусить каждую частицу ее тела. Это было восхитительное испытание. Она была создана словно из дюжины разных запахов, что еще больше усиливало половое влечение. Она двигалась с гибкостью кошки, подставляя ему то сосок груди, то губы, то кончики пальцев, затем опять грудь. И когда он наконец поцеловал самую сердцевину ее тела, теплую и благоуханную, то снова почувствовал, что теряет контроль над собой.

Она перевернула его на спину и села на него верхом. Касанием пальца она помогла его члену войти в нее и начала двигаться, попеременно издавая звуки, похожие то на воркование, то на завывания, и с жадностью стремясь к полноте наслаждения. В ней была грация пресмыкающегося, низменная и одновременно восхитительная. Он видел ее улыбку, чувствовал первые признаки ее экстаза, ее бедра, обвивавшие его и двигавшиеся все быстрее и быстрее, напряжение мышц, обхвативших член.

Сдерживаться больше не было сил. Он приподнял таз и сильным толчком вошел в самую ее глубину. Она откинула голову, полузакрыла глаза, шелковистые волосы покрыли ей спину, трепещущие груди приподнялись. Сдавив его грудь коленями, она слилась с ним в оргазме, и из горла ее вырвался стон.

В такой позе они оставались несколько минут; женщина, словно парившая над ним с выгнутой спиной, и мужчина, сотрясаемый пульсациями внутри его тела. В это мгновение он понял, что каждый жест, каждая улыбка, которой она одаривала его на приеме, были прелюдией к тому, что только что произошло.

Когда наконец Джордан отодвинулся от нее, то почувствовал необходимость сказать ей что-то приятное.

— Спасибо, — сказал он, — ты великолепна.

Было в его словах что-то невинное, отчего она улыбнулась.

— Рано меня благодарить, — сказала она. — Мы только начали.

Они занимались любовью всю ночь и все последующие ночи недели. Ей мужа не было в городе, а Джордан пользовался каждой свободной от работы минутой, чтобы быть с ней. Они встречались в его номере, поскольку она предупредила, что видеться у нее дома небезопасно. К тому же она с презрительным видом сообщила, что муж ревнив.

В занятиях любовью она демонстрировала Джордану такие вещи, о которых он и не догадывался.

Но главное заключалось в особенном сочетании душевных и плотских переживаний, которые она вызывала каждым жестом, каждым соприкосновением их тел. Ее поцелуи были сложными, особенными и полными смысла. Ее пальцы, ласкавшие тело Джордана, были красноречивее всяких слов. Их движения были то медленными и вялыми, то резкими и торжествующими. Даже тени в комнате, положение подушек становились ее сообщниками, вызывая в нем наслаждение, каждый раз отличавшееся по тону и модальности.

Ее любовь менее всего походила на благозвучную музыку, скорее на дикую мелодию джунглей, в которой каждый такт вызывал в воображении что-то темное и опасное, но всегда неожиданное. В моменты близости она нашептывала ему любовные прозвища, иногда детские и ласковые, иногда ужасно непристойные.

И конечно, всегда были эти мягкие губы, эта благоухающая, смуглая кожа, эти длинные, гибкие руки и ноги, как змеи, обвивавшие Джордана и ласково гладившие его, пока неизбежно он не сливался с ней, отдаваясь этому, возможно, в большей степени, чем хотел.

Прошли две недели, и Джордана уже неудержимо влекло к Ребекке Джамен. Он ненасытно желал ее. Ради того, чтобы быть рядом с ней, он изменил все свои планы, отменил две важных деловых поездки на Средний Запад, сократил до предела свое пребывание в Бостоне. Она почти постоянно была в его распоряжении, меняя свои планы по первому его звонку. Когда он спрашивал ее о ревнивом муже, она только пожимала плечами, говоря при этом, что знает его как свои пять пальцев, что он, в конце концов, очень занятый человек и что она может, когда надо, увильнуть от него.

Но она предупредила Джордана, чтобы он держался подальше от Берка Джамена.

— Он плохой человек, — сказала она. — Плохой в отношении меня, в отношении всех, кто с ним сталкивается.

— Тогда зачем ты с ним связалась? — спросил Джордан.

Она двусмысленно улыбнулась, и в этой улыбке проглядывало презрение к мужу и что-то похожее на страх.

— По ошибке, — сказала она. — Заблуждение юности. Давай не будем больше говорить об этом.

Джордан согласно кивнул. Но она заметила, что ее слова заинтриговали его.

— Обещай мне только одно, — сказала она, — никогда не вступай с ним в деловые отношения. Если он сможет, то разорит тебя. Он способен вести дела только так. Обещаешь?

Джордан пожал плечами, соглашаясь. У него не было намерения вступать в деловые отношения с Берком Джаменом. В сущности, он и думать не хотел о ее муже. Все его мысли были заняты Ребеккой, он жил ради тех мгновений, когда она появлялась у него на пороге, одаривая его своей особенной, загадочной улыбкой, когда стояла среди упавшей к ногам одежды перед тем, как лечь с ним в постель.

Впервые в жизни Джордан Лазарус встретил женщину, интересующую его. Ребекка Джамен оставалась для него загадкой, и это еще больше привлекало его. Он не задавался вопросом, что происходит за прекрасной оболочкой этой женщины. Его не интересовало ее прошлое. Впрочем, и о своем прошлом он забыл. Для него существовала только внешняя сторона иступленного восторга от близости с ней.

Поэтому опасность быть пойманным в сети женщины не пугала его, а лишь разжигала его возбуждение.

И в результате Джордан оказался опутанным этой сетью, но не имел ни малейшего желания выбраться из нее. Да и в самом деле, зачем? Ведь для него это было не более чем обычная любовная связь с опытной женщиной. Без каких-либо условий.

Но однажды жизнь, которую вела Ребекка за пределами его гостиничного номера, ворвалась в их отношения, оставив отметины на теле, так им любимом.

Как всегда, она пришла к нему в номер. Вид у нее был подавленный. Сняв с нее платье, он понял причину ее состояния. На бедрах, боках и на животе виднелись иссиня-черные отметины. Он взглянул на нее и увидел в глазах боль.

— Что случилось с тобой? — спросил он, осторожно касаясь этих отвратительных отметок.

— Берк, — сказала она.

Она помолчала, потом добавила:

— Уже не в первый раз.

Больше она ничего не сказала. Джордан был в нерешительности, но она настояла, чтобы они занялись любовью. На этот раз в их близости было что-то более чистое. Джордан жалел ее, и это только усиливало его нежность. Он подумал о муже Ребекки, который, пользуясь своей грубой силой, так жестоко обошелся с ней. Глухая ярость закипела в нем. Он впервые задумался о муже, посмевшем поднять руку на Ребекку и имевшим власть над ней. В Джордане проснулась ревность.

Синяки постепенно исчезли, и полная жаркой страсти близость Джордана и Ребекки Джамен продолжалась. Но теперь в их близости было что-то новое. Прикоснувшись к покрытой синяками плоти, Джордан стал ценить Ребекку еще больше. Нежный и отзывчивый, он целиком посвятил себя ей, тем самым сократив дистанцию, неизменно присутствующую в их отношениях.

Через несколько недель на теле Ребекки вновь появились синяки. И опять они покрывали те участки тела, которые не видны постороннему глазу: на животе, на бедрах, на боках.

— Ему нравится демонстрировать меня своим деловым партнерам, — с горечью сказала Ребекка. — Он никогда не бьет по тем местам, которые могут увидеть.

Теперь ревность Джордана пересилила ярость.

— Почему ты не уйдешь от него? — спросил он.

Она покачала головой.

— Не могу, — сказала она, — не теперь, во всяком случае. Не заставляй объяснять, почему. Лучше обними меня.

Джордан выполнил ее просьбу. Он прижал ее к себе, всем сердцем жалея и любя ее. Но в то же время в нем росло страстное желание отомстить Берку Джамену, каким-то образом рассчитаться с ним. Эти чувства были неотделимы одно от другого. И чем дольше он смотрел на Ребекку, тем сильнее становились эти чувства.

Спустя месяц наступила развязка.

Ребекка встретилась с Джорданом в гостинице. На этот раз не синяки, а кровоподтеки покрывали ее тело. Бедра, грудь, даже ключицы носили следы побоев.

Джордан в ярости стиснул зубы.

— Не могу допустить, чтобы он и дальше измывался над тобой, — сказал он. — Позволь мне разобраться с ним по-своему.

Джордан уже не мог сдерживать гнева. Он жаждал мести и хотел избавить Ребекку от мужа.

Ребекка была сдержана, но в глазах ее появился страх.

— Нет, — сказала она. — Ты обещал никогда даже близко не подходить к нему. Если ты нарушишь обещание, больше никогда меня не увидишь. Таковы ведь были мои условия.

Джордан покачал головой.

— Ты не совсем права, — сказал он. — Я обещал никогда не вступать с ним в деловые отношения, но это не значит, что я должен держаться от него подальше.

Ребекка задумалась. Мысли ее, казалось, витали где-то далеко.

— Ты подал мне идею, — сказала она. — В конце концов, может быть единственный способ расправиться с Берком заключается в том, чтобы ты вступил с ним в деловые отношения. — Она потупила глаза. — Конечно так, чтобы он об этом не знал, — добавила она.

Джордан удивленно посмотрел на нее.

— Что ты имеешь в виду?

Она легла на бок и посмотрела на него.

— Берк задумал одно дельце со своими приятелями с Уолл-стрит, — сказала она. — Дельце, связанное с акциями. Очень темное. Они собираются сбить цену акций одной чикагской металлургической компании, чтобы получить два места в правлении. Обычно Берк такими опасными делами не занимается. Он очень консервативен. Но один из его старых друзей по колледжу уже входит в правление и помогает им провернуть это дельце. Фирма называется «Мичиган металс». Это солидная компания, но в последние два года переживает трудности из-за конкуренции и нескольких неудачных капиталовложений, сделанных правлением. С этого все и началось.

Джордан заглянул ей в глаза.

— Как ты узнала об этом? — спросил он.

— Я случайно услышала разговор по телефону Берка с одним из его приятелей месяц назад, — сказала она. — С тех пор я принялась подслушивать. Поначалу я не могла разобраться, что же они планируют. Но на прошлой неделе у Берка был долгий разговор с его дружком из правления «Мичиган металс». Вот тогда-то я все и поняла. Берк собирается вложить в это дело миллион из собственных денег. Он никогда не пойдет на риск, если не уверен, что дело выгорит.

На Джордана последние слова произвели впечатление. Миллион долларов действительно не та сумма, которой можно рисковать.

— И когда же мне нужно вмешаться? — спросил он.

— В течение сорока восьми часов, — сказала она. — За это время акции «Мичиган металс» упадут до самого низкого уровня, скажем, пять долларов за акцию вместо сорока. После этого они начнут опять быстро подниматься в цене, потому что Берк и его друзья, как только получат места в правлении, проведут полную реорганизацию фирмы и скупят акции. Так вот, если ты в этот сорока-восьмичасовой период вмешаешься и купишь акции, то сможешь заработать на каждом вложенном долларе восемь. А когда все кончится, ты станешь крупным держателем акций одной из самых сильных металлургических фирм на Среднем Западе.

Джордан отнесся к этому скептически.

— Есть законы, запрещающие манипулирование с акциями подобным образом. Если поймают на этом, то можно попасть в тюрьму.

— Ты же не замешан в этом деле. Никому и в голову не взбредет связать твое имя с именами Берка и его друзей. Ты же не участвуешь в сговоре. Как видишь, ты ничем не рискуешь.

Джордан признал, что в ее словах есть доля истины.

— Когда это все произойдет? — спросил он.

— Через неделю, в понедельник, — ответила она.

В Джордане опять зародились сомнения.

— Никогда мне не нравилось играть на рынке акций, — сказал он. — Слишком большой риск. Всегда что-нибудь непредвиденное может случиться, даже в таком деле, как это.

В ее глазах вспыхнул огонек.

— Тебе не хочется отобрать миллион долларов у моего мужа?

Теперь Джордан понял, что она ему предлагает. Возможность отомстить мужу и наказать его за то, что он сделал с ней, действуя при этом не напрямую.

Джордан задумался. Он бы нашел применение этому миллиону. Это позволило бы ему осуществить некоторые далеко идущие планы, над которыми он сейчас работал, и которые требовали наличных денег, а их-то у него сейчас и не было. Да, миллион долларов — огромная сумма, и получить ее можно почти без усилий и риска. От такого предложения трудно отказаться.

Ребекка Джамен прижалась к нему, и ее длинный ненасытный язык оказался у него во рту. От ее прикосновений в нем тот час же проснулось желание.

— Разве ты не хочешь прижучить его? — Она обвила его ногами. — Ты обладаешь его женой, — сказала она. — Возьми и деньги.

Все, что Ребекка рассказала Джордану о «Мичиган металс», было ложью. В действительности Берк Джамен и его друзья сбивали цену на акции «Мичиган металс» не для того, чтобы получить места в правлении фирмы. Их цель заключалась в том, чтобы довести компанию до банкротства, за бесценок купить то, что от нее останется, и постепенно расплатиться с ее долгами. С помощью нескольких влиятельных друзей они собирались создать новую компанию на руинах «Мичиган металс», компанию, правление которой будет полностью состоять из верных им людей. Двести тысяч долларов Джордана Лазаруса должны были превратиться в ничто через несколько часов после того, как их вложили. Берк Джамен просто использовал Джордана Лазаруса в качестве источника для получения легких денег на покупку ничего не стоящих акций.

На Ребекку была возложена работа вовлечь в это дело Джордана. Когда дело будет сделано, Ребекка поплачется Джордану и наплетет ему историю о промахах и ошибках, о неожиданно пришедших на выручку основных держателях акций компании. Она признается, что банкротство компании оказалось настоящим сюрпризом как для ее мужа, так и для всех остальных, а потому они пострадали не меньше, чем Джордан.

Ребекка была уверена, что Джордан, опьяненный ее сексуальностью, поверит ей. Голодный блеск его глаз не оставлял сомнений, что она добилась от него того, чего хотела. Самонадеянный молодой человек всего лишь двадцати четырех лет от роду не сможет устоять перед ее искушенностью и хитростью. В деле обольщения она была непревзойденным мастером. Несколько синяков на теле, которые она сама нанесла себе, понадобились ей для того, чтобы убедить Джордана, что она является жертвой жестокости мужа. Опытность в любовных делах и в обмане довершила остальное.

К великому сожалению Берка Джамена и его жены, дело обернулось совсем не так, как они планировали.

В понедельник утром, когда лихорадочная распродажа акций «Мичиган металс» привела к снижению их стоимости до трех с половиной долларов, Комиссия по ценным бумагам и биржевой деятельности неожиданно заморозила все операции по этим акциям и предприняла расследование подозрительной активности, стоящей за неожиданным понижением курса акций.

Контролеры комиссии оказались либо очень умными, либо вооруженными внутренней информацией, которой они руководствовались в проведении расследования. Через сорок восемь часов с начала расследования семи главным держателям акций «Мичиган металс» было предъявлено обвинение в незаконном манипулировании акциями и мошенничестве. Среди них был Берк Джамен.

Благодаря быстро проведенному расследованию и срочно созванному собранию акционеров «Мичиган металс» была спасена от банкротства. В результате в последовавшие за этим две недели капитал компании значительно вырос. К тому времени, когда Берк Джамен и его сообщники предстали перед судом, курс акций «Мичиган металс» повысился до тридцати долларов. Несколько расчетливо сделанных правлением компании капиталовложений привели к тому, что к началу лета цена за акцию поднялась до сорока четырех с половиной долларов, а к сентябрю достигла без малого шестидесяти семи долларов — наивысшей стоимости за последние семь лет.

Берк Джамен вынужден был провести год в федеральной тюрьме. Как только ему было предъявлено обвинение, он предпринял поиски того или тех, кто раскрыл его секретный план комиссии.

Эти поиски показали, что Джордан Лазарус к этому не причастен.

С одной стороны, Лазарус абсолютно ничего не знал о реальном плане, скрывавшемся за лживым рассказом Ребекки. Но самое главное, и это показало тщательное расследование, проведенное руководством акционерного общества, Лазарус никогда и цента не вкладывал в «Мичиган металс» — то ли потому, что не успел этого сделать до того, как комиссия заморозила операции, то ли потому, что не сумел собрать сумму, которую обещал Ребекке вложить в дело.

Джордан Лазарус был попросту мелкой рыбешкой, сумевшей ускользнуть из этого дела. Возможно, Ребекка действительно зря тратила время на этого мальчишку. Это была ее ошибка. И Берк Джамен смирился с мыслью, что никогда не узнает, каким образом «Мичиган металс» выжила. Поэтому ему ничего не оставалось делать, как отбыть свой срок заключения и вернуться к прежней жизни.

Но затем случилось непредвиденное.

Через три месяца после того, как Берк Джамен перешагнул порог тюрьмы, сумма в двести пятьдесят тысяч долларов была переведена на личный счет Ребекки Джамен. Берк Джамен узнал об этом от банковского служащего, который за определенное вознаграждение регулярно сообщал ему о неожиданных изменениях в банковском счете его жены.

Берк Джамен послал двух самых верных своих приспешников разыскать Ребекку и получить от нее объяснение. Им было приказано в случае необходимости применить силу, чтобы узнать у Ребекки правду.

К тому времени, когда эти двое прибыли в дом Джамена в Филадельфии, Ребекка исчезла. Так же как и вся ее одежда, драгоценности и двести пятьдесят тысяч долларов с ее счета.

Больше Ребекку Джамен в Соединенных Штатах не видели. Никогда больше не была она известна под этим именем. Она раздобыла новое удостоверение личности и просто сбежала. Во всяком случае, так решил Берк Джамен, тем не менее не прекращая попыток разыскивать ее.

Что касается Джордана Лазаруса, то он провел несколько приятных месяцев, наблюдая, как неуклонно растет цена акций «Мичиган металс» и подсчитывая прибыли, которые потекли ему в руки после провала плана Берка Джамена, приведшего того в тюрьму.

Все дело в том, что Джордан все-таки вложил деньги в «Мичиган металс».

Клюнув на приманку Ребекки Джамен, Джордан тщательно изучил все прошлые сделки ее мужа и его компаньонов. Джамен в основном занимался тем, что доводил компании до разорения. Джордан был убежден, что то же самое он намеревался сделать с «Мичиган металс».

Без ведома Ребекки и ее мужа именно Джордан анонимно проинформировал попавшее в ловушку высшее руководство «Мичиган метал» о том, что группа инвесторов пытается довести компанию до банкротства. Это сообщение почти немедленно было передано комиссии по ценным бумагам и биржевой деятельности.

Предупредив компанию о том, что происходит, Джордан на пятьсот тысяч долларов купил акции «Мичиган металс» по цене три с половиной доллара, собрав все ликвидные активы и все, что у него было в наличии. Компания избежала разорения, и цена на акции стала постепенно расти. Теперь при цене семьдесят два доллара за акцию сделанные им инвестиции оценивались в десять миллионов долларов.

Берк Джамен никогда не узнал о вложенных Джорданом деньгах в «Мичиган металс», потому что тот делал это не сам. В этом ему помог один доверенный человек, который был обязан Джордану за поддержку. Даже теперь имя Джордана нигде не упоминается в документах «Мичиган металс».

Наделавшие столько шуму двести пятьдесят тысяч долларов на счет Ребекки Джамен перевел не кто иной, как Джордан Лазарус. Это был обычный банковский чек, подписанный анонимным донором, но в глазах подозрительного мужа это не спасло Ребекку. Сам факт получения такой значительной суммы убедил его в том, что она была предательницей. А внезапное исчезновение еще больше укрепило его убеждение.

Сама же Ребекка была слишком занята устройством своего побега, чтобы интересоваться, откуда появились эти таинственные двести пятьдесят тысяч. Лишь спустя полгода, безопасности ради поселившись в маленьком курортном городке на побережье Перу, она поняла, какая ирония заключалась в цифрах анонимного дара — двести тысяч, которые она просила, плюс небольшая премия — и решила, что донором, вероятно, является Джордан. Она молча выпила в его честь бокал pina colada и мысленно признала, что он научил ее кое-чему не только в сексе, но и в жизни.

Джордан же по сообразительности далеко позади оставил семейство Джаменов: и мужа, и жену.

Дело «Мичиган металс» превратило Джордана Лазаруса из удачливого мелкого бизнесмена в амбициозного и могущественного предпринимателя. Благоразумные вложения заработанных на деле «Мичиган металс» денег увеличили состояние Джордана к концу следующего года до двадцати миллионов. Еще спустя три года, благодаря рискованным операциям на рынке облигаций и удачному бизнесу на нефти, его состояние уже оценивалось почти в сорок миллионов.

Но главное, Джордан получил ценный урок: никогда не верь женщине.

Этот урок Джордан запомнил на всю жизнь.

Глава 6

Элликот, Штат Иллинойс.

Двадцать первого марта 1970 года Лесли Чемберлен вернулась домой, чтобы провести весенние каникулы с отцом. Она училась на предпоследнем курсе Корнелльского университета, специализируясь на журналистике и рекламе.

Том Чемберлен всегда с нетерпением ждал приездов дочери, тем более что они становились все короче. В первые два года Лесли провела летние каникулы, работая в интернатуре при одном из ведущих рекламных агентств в Нью-Йорке, и приезжала домой лишь на несколько дней.

С каждым приездом она выглядела все красивее, все увереннее и счастливее. Лесли, казалось, вся светилась, а ее огненные волосы, чья непокорность когда-то доставляла столько неприятностей, придавали ей еще больше блеска. Одежду она носила с естественной элегантностью и простотой, что производило большое впечатление. В джинсах и свитере она выглядела очаровательнее тех женщин, что одевались у лучших портных. Лицо с веснушками, но без косметики, дышало свежестью летнего утра.

Во время приездов домой Лесли готовила обеды, совершала с отцом дальние поездки на машине по бесконечным дорогам среди кукурузных полей, по вечерам играла с ним в карты, смотрела его любимые телепрограммы или просто болтала о том, о сем. Иногда они сидели молча, еще больше чувствуя близость друг к другу, прислушиваясь к музыкальным переливам весенних птиц, доносившимся с полей позади дома.

Однажды вечером он почувствовал необходимость поговорить с ней.

— Дорогая, — сказал он, — ты когда-нибудь чувствуешь себя одинокой? Я имею в виду маму и все…

Лесли улыбнулась. Она знала, что он переживал из-за того, что в жизни она лишена матери.

— Папа, — сказала она, — я никогда ни на минуту не чувствовала себя одинокой. Я была счастлива с самого рождения. Счастлива тем, что у меня есть ты.

Они замолчали. Тому Чемберлену было не по себе оттого, что его подбадривают, в то время как это он должен вселять в нее уверенность.

На третий день пребывания дома с Лесли случилось непредвиденное.

Она забыла привезти с собой достаточно блузок, а потому отправилась за покупками в город. Когда она выходила из магазина одежды с сумкой в руке, чей-то низкий голос остановил ее.

— Представить не мог, что встречу тебя здесь.

Она обернулась и увидела красивое лицо, когда-то так хорошо ей знакомое. Это был Джеф Петерсон. Из долговязого юноши он превратился в мускулистого, высокого мужчину, стоявшего в ярком свете полуденного солнца в прекрасно сшитом костюме-тройке, а потому выглядевшего еще красивее.

— Да, прошло немало времени, — улыбнулась Лесли, протягивая ему руку. — Удивляюсь, что ты помнишь меня, Джеф.

— Как мог я забыть? — спросил он. — Ты стала очень красивой. Что ты теперь поделываешь?

— Учусь в университете, — сказала она. — В Корнелльском. Специализируюсь по журналистике и рекламе. А как ты?

Он пожал плечами.

— Работаю на отца, — сказал он, — и думаю о том, чем занять остаток жизни.

Лесли помолчала. Она сразу раскусила его, поняв произошедшие в нем перемены. Несомненно, он повзрослел и стал еще красивее. Но в глазах была неудовлетворенность и тоска, которые совсем не вязались с его обликом процветающего человека.

— Послушай, — сказал он, — не могу я вот так просто отпустить тебя после стольких лет. Не хочешь ли перекусить со мной, — он посмотрел на часы, — я как раз направляюсь в «Крендол». Не присоединишься ли ко мне?

— С удовольствием, — сказала она.

За ленчем они рассказали друг другу о последних событиях в жизни. Оба чувствовали себя неловко, поскольку в школьные годы почти ничего друг о друге не знали, и в данной ситуации вынуждены были вести себя как старые друзья, которыми, конечно же, не были.

Джеф Петерсон не мог глаз оторвать от Лесли. Из симпатичного, но неоформившегося подростка она превратилась в сногсшибательно красивую девушку. С каждой минутой она все больше завоевывала сердце Джефа. Он знал, что, раз увидев ее лицо, никогда его не забудет.

По его совету она заказала бокал белого вина. Он предпочел пиво. Слушая ее рассказ об учебе в университете, он был восхищен ее умом и честолюбием. Но больше всего в ней поражала чистота, придававшая своеобразную окраску всему, что она говорила, и это только усиливало ее привлекательность.

Дальнейшие рассуждения о ее качествах были не по силам Джефу. Он влюбился.

Джеф был расстроен несоответствием поведанных ими историй. Лесли была переполнена своей новой жизнью, планами на будущее. Она уже совершила удивительные открытия, а впереди у нее были новые честолюбивые замыслы, в то время как он просто следовал по тому пути, что был проложен его социальным положением в небольшом городке, где за последние годы фактически ничего не изменилось. Она была словно принцесса из будущего, он же погряз в трясине прошлого.

И все же его как магнитом тянуло к ней, и он решил попытаться что-то сделать, чтобы не упустить ее.

— Послушай, — сказал он, когда они выходили из ресторана, — не пообедаешь ли ты со мной как-нибудь? Может быть, я выгляжу ненормальным, но все эти годы мне недоставало тебя, и я готов отдать все, чтобы получше узнать тебя. Что ты об этом думаешь? Например, в пятницу? Мы могли бы пойти потанцевать, если захочешь.

Он заигрывающе улыбнулся, но видно было, что он очень серьезен, серьезнее, чем он сам осознавал.

— Не отказывайся, пожалуйста, — улыбнулся он.

Лесли посмотрела ему в глаза.

— В свое время я не рассчитывала на тебя, как на подходящего жениха, — сказала она. — Как у тебя с Джуди?

Она намекала на Джуди Бетанкур, девочку, с которой Джеф постоянно гулял, когда они учились в школе. Откровенно говоря, Лесли была удивлена, что Джеф до сих пор не женат. Парни из его общества обычно женятся рано и обзаводятся семьей сразу после окончания школы.

— А, это давняя история, — сказал Джеф небрежно. — Теперь мы только друзья. У Джуди своя жизнь.

Он лгал. Джуди Бетанкур ждала его предложения еще до окончания школы и считала себя неофициально с ним помолвленной. Однако до сих пор он так и не сделал предложения, и это было камнем преткновения не только в его отношениях с Джуди, но и с родителями, которые уже многие годы имели договоренность с семейством Бетанкуров о браке их детей, а потому были расстроены, что Джеф медлит с предложением.

Сейчас, после короткого, но прекрасного общения с Лесли, Джеф понял, почему он все это время оттягивал женитьбу на Джуди. Она, несмотря на то, что ей был только двадцать один год, утеряла свежесть юности и начинала напоминать ему его старших сестер, женщин с располневшими фигурами, обвислыми щеками и ничем не примечательных личностей. Эти недостатки не были видны в школьные годы, когда социальное положение Джуди, имя ее семьи и самоуверенность в поведении делали ее привлекательной.

Сидя в ресторане, он мысленно сравнивал Джуди, обычную девушку из небольшого городка, способную лишь на то, чтобы плодить детей и прихорашиваться для выходов в церковь, с тем пленительным, неординарным сознанием, что сидело напротив него. Лесли была как редкий драгоценный камень, каждая грань которого таила в себе что-то неожиданное и удивительное. В ней была свежесть юности, соединенная с неутомимой энергией, говорившей об устремленности в будущее. При одном взгляде на Лесли бедняжка Джуди Бетанкур невольно начинала восприниматься как дурнушка.

Была еще одна причина. Многие годы Джеф обладал телом Джуди. Оно стало для него привычным, а теперь, когда оно утеряло свежесть, — и менее привлекательным. Лесли же, которую он не замечал в школе, превратилась теперь в необычайно красивую женщину.

И Джеф решился.

— Ну, так что? — спросил он.

Она бросила на него странный, задумчивый взгляд.

— Как трогательно получить от тебя приглашение на свидание, — сказала она. — Однажды это уже случилось. Когда-то, в школьные годы мы назначили друг другу свидание, но оно не состоялось.

Он выглядел озадаченным.

Она улыбнулась.

— Не помнишь?

Он отрицательно покачал головой.

— Уверен, я бы запомнил, — сказал он. — Не понимаю, как я мог забыть…

Они помолчали.

Лесли пожала плечами.

— Не важно, — сказала она, — это тоже давняя история.

— Так что? — спросил он, — как насчет пятницы?

— В пятницу я с отцом приглашена на обед, — сказала Лесли.

— Тогда в четверг, — настаивал Джеф, — или завтра. Как насчет завтра?

Она колебалась.

Хорошо, — сказала она, — завтра вечером.

На следующий день их свидание состоялось. Джеф повез Лесли обедать в загородный клуб, который славился рестораном, единственным в городе, где соблюдалась хоть какая-то элегантность. После обеда они танцевали под музыку местного трио.

В тот вечер он еще больше проникся ее очарованием и снова пригласил ее пообедать с ним. Она согласилась.

Они опять танцевали и задержались в ресторане допоздна. Они говорили о себе, о своих мечтах. Совершили прогулку при лунном свете. Рассматривали звезды, чувствуя взаимную близость, пикантность которой усугублялась долгими годами разлуки.

К концу весенних каникул Джеф решил во что бы то ни стало жениться на Лесли Чемберлен.

Он купил обручальное кольцо в ювелирном магазине, хозяин которого был другом и однокашником его отца, а потому поклялся сохранить покупку в секрете, и положил коробочку с кольцом в карман, отправляясь на очередное свидание с Лесли.

Он был уверен, что она примет его предложение. Хотя ее видение жизни было шире, чем его, он знал, что по меркам Элликота она была гораздо ниже его по социальному положению. Его семья была лучшей в городе, тогда как она вышла из низов и выросла без матери на руках отца — рабочего. Ее должна привлекать перспектива стать его женой, войти в его семью и царить в городе, где она будет считаться самой соблазнительной и восхитительной женщиной. Иметь от него детей.

Джеф мысленно представил ее красивое лицо. На последнем свидании она позволила поцеловать себя. Он смутился, как мальчишка и на большее не осмелился. Она показалась ему похожей на нимфу ночи, слишком загадочной, чтобы открыть сразу все секреты, и готовой исчезнуть навсегда.

Она наполнила его желанием, граничащим с безумием. Все в ней было ново, неожиданно, и от этого все в его прошлой жизни потускнело, стало будничным и неинтересным.

Теперь он лелеял надежду, что, приняв его кольцо, она отдастся ему, и до ее возвращения в университет он познает все прелести ее чарующего тела.

Конечно же, он убедит ее бросить университет. Или же они поженятся, как только она кончит его. Они отправятся в длительное свадебное путешествие — в Северный Мичиган или Висконсин, а может быть, на Багамские острова. А вернувшись в Элликот в качестве его законной жены, она подарит ему детей. Мечты о карьере будут забыты.

В четверг во время обеда он все никак не мог отважиться показать ей кольцо. Она была счастлива, наслаждаясь его компанией и предвкушая возвращение в университет. Ее веселое настроение ослабляло его решимость, и он не осмелился сделать ей предложение прямо за обедом.

После обеда он повез ее на Рыбачий пруд. Луна отражалась в зеркале воды и казалась неким талисманом, разгонявшим все его страхи.

— Ты знаешь это место? — спросил он.

— В некотором роде, — сказала она. — В детстве я часто приходила сюда днем и бросала камешки в воду. Я знала, что по вечерам сюда приезжают взрослые, но никогда не думала, что и мне будет суждено оказаться здесь в такое позднее время.

— Теперь ты здесь, — сказал он, наклоняясь к ее лицу.

Их поцелуй длился, казалось, целую вечность. Джеф опять ощутил себя мальчиком, едва сдерживающим сексуальное брожение зарождающегося в нем мужчины, способного предаваться мечтам и идеализировать красивых девушек. А Лесли была самой красивой из них.

Наконец, собрав все свое мужество, он показал ей кольцо.

— Лесли, — сказал он, — я многое обдумал. Выйдешь ли ты за меня замуж?

Она посмотрела на кольцо. В глазах ее мелькнул огонек.

— Не слишком ли это предложение поспешно? — спросила она.

— Нет, — сказал он, — я думал о тебе все прошедшие годы, а встретив сейчас, принял решение. Я люблю тебя. Ты создана для меня. Пожалуйста, Лесли, скажи «да».

Она растерялась. Серьезность происходившего затуманила ее лицо, делая еще красивее.

Она протянула ему коробочку. Сердце у него упало.

Я дам тебе ответ завтра вечером, — сказала она. — Это важное решение. Я не хочу принимать его поспешно.

Следующий день Джеф провел в муках ожидания. Он был уверен, что Лесли будет его. Сам факт, что она согласилась обдумать его предложение, доказывал, что она склонна принять его. Сегодня она, должно быть, обдумывает его предложение, возможно, даже советуется с отцом. Отец, конечно же, будет на стороне Джефа. Какой рабочий-пенсионер не захочет иметь Джефа Петерсона в качестве зятя?

Мучительно медленно прошло утро, затем полдень, вот уж день в полном разгаре. Джефу потребовалось огромное самообладание, чтобы сдержаться и не позвонить Лесли. Такое состояние неопределенности буквально сводило его с ума.

Он пил коктейль с родителями, едва сдерживаясь, чтобы каждую минуту не смотреть на часы, когда раздался звонок.

Звонила Лесли.

— Извини, что беспокою тебя, Джеф, — сказала она, — но неожиданно к нам в гости пришли знакомые, и я должна приготовить для них обед. Мне ужасно хочется, чтобы обед удался…

— Ну что же, все в порядке, — сказал Джеф разочарованно. — Но я увижу тебя вечером, не так ли?

— Конечно, — засмеялась она. — Вот что. Я приду попозже. Знаешь, куда.

— Ты имеешь в виду на пруд?

— Так будет романтичнее, — сказала она. — Встретимся там, где были прошлым вечером. В половине десятого.

— Не знаю, как выдержу столь долгое ожидание. Что ты решила? Я хочу сказать, не можешь ли хоть намекнуть, какой будет ответ?

— В половине десятого, — коротко ответила она. — Тогда узнаешь.

— Я непременно буду. — Он повесил трубку и остаток вечера провел в своей комнате как на иголках.

В назначенный час Джеф остановил машину на том месте у пруда, где он провел вчерашний вечер с Лесли. Вокруг никого не было.

Выключив мотор, он сидел в ожидании.

Прошло минут десять. Охваченный романтическим порывом, он вышел из машины, подошел к кромке берега и стал наблюдать за поверхностью пруда. Луна отражалась в воде в том же месте, что и вчера. От вида темной воды с желтым пятном луны в нем поднялось ощущение таинственности и сильное желание.

За его спиной тихо прошелестела листва. Он был слишком поглощен своими фантазиями, чтобы что-то слышать.

Неожиданно пара мягких рук из-за его спины закрыла ему глаза.

— Отгадай, кто это? — шепнул голос.

Он почувствовал трепет внизу живота, в то время как руки нежно гладили его щеки. Вот она, минута, которую он столько ждал.

Он быстро повернулся и схватил ее, изо всей силы прижимая к себе. Целуя, он глубоко впился языком в ее рот. Руки скользили по спине, все ниже спускаясь к ее мягким полушариям, все крепче прижимая ее тело к нему.

— О, Лесли, — простонал он, — ты должна сказать «да». Не говори «нет». Пожалуйста…

Он вынул из кармана обручальное кольцо и надел его на ее палец.

— Умоляю, — сказал он, — будь моей женой. — И он снова страстно обнял ее.

В этот момент он почувствовал, что тело в его руках не так незнакомо, как он думал. И поцелуй не был таким особенным, каким он запомнился со вчерашнего вечера. Он отстранил ее от себя, чтобы лунный свет осветил ее лицо.

У него перехватило дыхание. В своих объятиях он держал Джуди Бетанкур.

При ярком свете луны он ясно различил выражение ее лица, и в ту же секунду до его сознания дошло, что случилось. Значит, Лесли и Джуди были заодно…

— Благодарю, — сказала Джуди, — хотя благодарить не за что, транжира.

Быстрым движением она сорвала обручальное кольцо с пальца и забросила его далеко в воду. Они услышали отдаленный всплеск воды.

Джуди резко повернулась и ушла.

Долго еще стоял Джеф Петерсон, глядя на пруд, где теперь было погребено его кольцо, на деревья вдоль берега, за которыми скрылась Джуди. Затем он сел в машину и поехал к дому Лесли.

Отец Лесли встретил его любезно и сообщил, что Лесли уехала в Корнелл поездом в семь тридцать вечера.

Глава 7

Детройт, штат Мичиган. Весна 1971 года

За ветровым стеклом, покрытым струйками дождя, мелькали улицы. Дворники бесшумно скользили по стеклу, едва справляясь с потоками теплого весеннего дождя.

Руки, державшие руль, были изящные, но крепкие. На сиденье лежала развернутая карта. Глаза то пристально следили за проносившимися один за другим дорожными знаками, то отыскивали на карте улицы, помеченные карандашом.

Район был незнаком молодой женщине, сидевшей за рулем. Но цель путешествия ясна. Никаких случайностей, все предусмотрено заранее.

На рулевой колонке прикреплена регистрационная карточка «Флеминг, Джил» и адрес в штате Огайо.

Взглянув на листок бумаги, где был записан маршрут, она сверилась с картой. Она вела машину легко. Ни ровное дыхание, ни выражение лица не говорили, что она испытывает неуверенность в том, где находится, или в предстоящей ей встрече.

Она давно научилась подавлять чувство неуверенности и концентрировать все внимание на ближайшей задаче, умела избавляться от посторонних переживаний.

Светофор. Она увидела в остановившемся рядом седане семью. Отец — молодой человек — сидел за рулем. Двое мальчиков-малолеток и мать расположились на заднем сиденье. В руках мать держала младенца. Отец повернулся назад, чтобы сказать что-то мальчикам, при этом украдкой бросил взгляд на привлекательного водителя в соседней машине.

Она не обратила внимания на это. В голове мелькнула мысль: каково иметь любящую семью? Ей этого испытать не пришлось. Никогда ни одно человеческое существо не было близко ей. Это в большой степени отдаляло ее от людей и позволяло объективно судить о них, чего нельзя сказать о тех, кто любит.

Она была одна на всем белом свете, была и, вероятно, всегда будет.

К месту назначения прибыла на пять минут раньше срока. Над воротами возвышалась вывеска «Континентал продактс инкорпорейтед». Охраннику она сообщила о цели своего приезда, он пропустил ее и указал место парковки.

Поставив машину на стоянку, она выключила мотор и повернула зеркало заднего обзора, чтобы можно было рассмотреть себя. Глаза были голубые, переливчатые, прозрачные, кожа на лице — белая и бархатная, хотя быстро поддавалась загару. Скулы немного выдавались из-за худобы, которую она всячески старалась поддерживать. Форма бровей была красивой от природы, нос — прямой, губы — чувственные и по-детски припухлые.

Это лицо нельзя было назвать открытым. Его обладательница явно скрывала свои козыри, не афишировала свои намерения. Но в минуты покоя лицо завораживало своей таинственностью. Вот почему незнакомые люди оборачивались ей вслед, а те, кто знал ее, думали о ней больше, чем положено.

Она поправила упавшую на щеку прядь красивых белокурых волос. Взглянув в последний раз в зеркало, она повернула его на обычное место, вышла из машины и неторопливым шагом направилась к зданию управления, чувствуя на себе взгляд сторожа стоянки, наблюдавшего за каждым ее шагом.

Имя человека, для беседы с которым она приехала, было Роджер Фелен. В «Континентал продактс» он работал двадцать лет, а до поста начальника отдела кадров вырос за четыре года. Он не был амбициозным человеком. В сущности, он был обычным функционером и хорошо знал об этом.

Услышав стук в дверь, он оторвал взгляд от лежавшей перед ним на столе папке с личным делом и увидел входящую в комнату молодую женщину. Лет двадцать с небольшим, красивая. Этот факт он отметил только с объективной точки зрения. В своем кабинете он повидал немало красивых девушек. Некоторых он принимал на работу, другие уходили ни с чем. Для него не составляло труда определить, кто из них пытается скрыть отсутствие таланта, используя свою внешность или, что нередко бывало, любовную связь с вышестоящим лицом. Роджер Фелен мог раскусить их с одного взгляда.

— Мисс Флеминг, — сказал он с усталой улыбкой, — я просмотрел ваше личное дело. Ваши рекомендации я считаю превосходными. Что заинтересовало вас в «Континентал продактс»?

Девушка бросила на него уклончивый взгляд и улыбнулась.

— Извините, не возражаете, если я надену очки? — спросила она.

Он кивнул. Она вынула из сумочки очки и надела их. В этот момент сумочка выскользнула из ее рук и упала на пол. Она наклонилась за сумочкой, торопливо подобрав две или три вещицы, выпавшие из нее. Когда она снова взглянула на него, ее лицо совершенно изменилось. Она казалась растерянной, наивной и довольно умной.

— Извините, — сказала она, — без очков я ничего не вижу даже на расстоянии протянутой руки. Мне не нравится, как я в них выгляжу, но я вынуждена их надеть, чтобы видеть вас.

Он опять кивнул, сбитый с толку той метаморфозой, которую произвели очки в ее внешности. Она присела на стул, скрестив ноги. Прядь растрепавшихся волос упала ей на щеку. Она выглядела искренней и немного рассеянной.

— Я прочитала о «Континентал» в газетах, — сказала она. Меня интересует средний менеджмент. Я не самый способный человек в мире, но я… ну, я добросовестный работник. И надежный, если можно так сказать. Я слышала, что «Континентал» — открытая компания и здесь нет дискриминации в отношении женщин. Думаю, работая здесь, я сумею получить ответственный пост в менеджменте и… Пожалуй, это все.

Она робко улыбнулась. Ее слова произвели впечатление на Роджера Фелена. Она явно говорила правду. Казалось, она не способна притворяться.

Через пятнадцать минут он уже принял решение.

— Что ж, мисс Флеминг, — сказал он, — думаю, от лица нашей компании я могу сказать, что «Континентал» заинтересована в вас, если вы заинтересованы в нас. У нас есть вакансия в отделе маркетинга — помощник аналитика по маркетингу. Зарплата будет зависеть от ваших успехов. Вам предстоит выполнить некоторые формальности, встретиться с некоторыми людьми. Но мне хотелось бы, чтобы вы приступили к работе уже завтра, если вы, конечно, заинтересованы в ней.

Ее лицо вспыхнуло от радости.

— В самом деле? — спросила она.

В эту минуту она выглядела как маленькая девочка.

— В самом деле, — улыбнулся он, вставая.

Они пожали друг другу руки. Ее ладонь была влажной. Видно было, что во время собеседования она нервничала больше, чем можно было понять по ее виду.

— Я ужасно вам благодарна, — сказала она, — я даже не думала… То есть я не была уверена, что у меня есть хоть какой-нибудь шанс. Но я не подведу.

К этому времени она была уже на стоянке машин. Дождь все еще шел, но она не промокла, спасаясь под зонтиком. Джил включила зажигание и дала мотору прогреться. Снова взглянув в зеркало, сняла очки и положила их в сумочку.

Взгляд начальника отдела кадров сразу подсказал ей, что очки и невинный, смущенный вид именно то, что надо. Она сыграла роль превосходно, с первых же секунд определив его слабое место.

В кабинете она могла бы сыграть любую роль, все зависело от того, что за человек сидел за столом. Цветущую, обольстительную девицу. Прирожденную мегеру. Холодный «синий чулок». Пожирательницу мужских сердец. Кого угодно. Ей было достаточно несколько секунд, чтобы определить, что за человек находится перед ней, а затем мастерски повести игру.

Роджер Фелен оказался невосприимчивым к внешнему женскому шарму. Это она увидела, как только вошла в кабинет. Он гордился пониманием своих служебных обязанностей. Он был опытен и холоден. Он мог сразу различить, есть в человеке амбиции или простая заинтересованность. Поэтому она должна была показаться такой, какая ему больше по нраву. И она продемонстрировала ему честность и невинность.

И это сработало.

Но это был только первый шаг. Роджер Фелен был всего лишь стражем дворца. Миновав его, она приступит к своей главной цели.

С собой в машину она прихватила брошюру, выпущенную для акционеров компании. В ней были фотографии всего руководства компании. Она медленно перелистывала брошюру, прислушиваясь к шуму мотора. Ее внимание привлекла фотография полноватого, краснолицего человека средних лет, широкая улыбка которого скрывала безвольный подбородок.

«Харли Шрейдер, — прочла она подпись. — Управляющий по торговле».

Она переворачивала страницы, вглядываясь в лица руководителей компании, светившиеся истинно американскими улыбками, которые эффектно скрывали их личные качества. Взгляд ее задержался на фото красивого мужчины около пятидесяти лет, с волевым подбородком и несколько суровыми чертами лица. Подпись под фото гласила «Рой Инглиш. Вице-президент, руководитель финансовой службы».

Брови у нее поднялись, когда она всмотрелась в глаза на фотографии. В них светился ум. Этот умнее Роджера Фелена. Ведь Рой Инглиш действовал на более высоком уровне. С этой высоты он хорошо видел многое.

То же самое можно было сказать и о других его коллегах по высшему руководству. Все они были умными, безжалостными, иначе бы не достигли столь высокого положения. Должно быть, немало погребено людей на их пути к успеху.

Но она не боится их. Они представлялись ей медведями-мишенями в тире, с ревом двигавшимися под дулом ружья, пока выстрел не поразит их. Если жестокость делала их опасными, то гордость была их ахиллесовой пятой, делавшей уязвимыми перед ней.

Она знала, что делать. Вопрос заключался только в том, где начать.

С этой мыслью Джил Флеминг подъехала к своему новому дому — небольшой квартирке в скромном районе в нескольких милях от здания компании — и хорошо выспалась перед первым рабочим днем.

Глава 8

Чикаго, штат Иллинойс. 23 июня 1971 года

Эрл Бад Оуинс сидел за столом в своем кабинете в «Оугилви, Торп и Оуинс» — одном из самых крупных и процветающих рекламных агентств в Чикаго.

Сегодня перед ним сидела одна из «умниц» — претендентка на должность в его агентстве. Звали ее Лесли Чемберлен, и она только что с отличием окончила Корнелльский университет. Ее наставником на факультете был профессор Джеймс Несбитт, однокашник Бада по колледжу, одно время работавший с ним в рекламном деле.

Бад Оуинс перевел взгляд с привлекательной молодой женщины на ее личное дело, лежавшее перед ним. Затем он закрыл папку и откинулся в кресле.

— Я говорил, что хочу познакомиться с вами лично, — сказал мистер Оуинс, — потому что я уважаю Джимми Несбитта. Джеймс говорит, что вы самая блестящая из студенток, которые учились у него за последние годы.

Он помрачнел.

— Но я буду откровенен с вами, мисс Чемберлен, — сказал он. — Я не люблю университетские таланты. Я немало перевидал их здесь за годы своей работы. Университетские детки думают, что реклама — это веселое занятие. Когда же они понимают, что это тяжелый труд, то сбегают, чтобы заняться чем-либо полегче.

Лесли промолчала. Она просто смотрела на него прямым умным взглядом.

— И еще одно, — добавил он с явной враждебностью, — я мало доверяю представительницам вашего пола. Ни в работе, ни вообще. Как бы преданны они ни были работе, все они кончают тем, что влюбляются, и это отвлекает их от работы. Рано или поздно влюбленность приводит к замужеству, детям, увольнению и тому подобное. Реклама — это работа, требующая ста процентов вашего времени и ста процентов отдачи. За одну ночь вы не взлетите на вершину служебной лестницы. Вы должны заплатить за это высокой ценой. На это потребуются годы. Рекламное дело не для любителей.

Лесли промолчала и на этот раз. Выражение ее лица было спокойным, словно она отказывалась пойматься на крючок, который он ей закидывал.

— Итак? — спросил он раздраженно, — вы слышали, о чем я говорил?

— Да, сэр, слышала, — сказала она. — Сто процентов есть сто процентов. Если это то, что вы требуете, я готова. Если вас не удовлетворит моя работа, то дайте мне знать. Вот все, что я могу обещать.

Бад Оуинс был ошеломлен. Он был готов невзлюбить эту девушку, даже возненавидеть с первой минуты, как она вошла в его кабинет, ясноликая, с красивой фигурой. Он был враждебно настроен по отношению к ней, как только прочел первоклассные характеристики в ее деле. Но она проявила мужество, выслушав его и не попытавшись разуверить в неоправданном недоверии, что произвело на него хорошее впечатление. Да и в глазах ее, таких необычных по цвету, явно был виден ум. Этого он не мог отрицать.

Она продолжала смотреть ему прямо в глаза.

— Что касается моего пола, — добавила она, — то я немногое могу сказать, чтобы умерить ваши опасения. Если вы придерживаетесь такого мнения о женщинах, вам следует нанимать мужчин.

Она замолчала. Нахмурив брови, он неодобрительно перевел взгляд с ее настороженных глаз на красивую фигуру под строгим деловым костюмом. Она была искренна, амбициозна и талантлива. Однако от этого его раздражение не проходило. Как истинный знаток людей, Бад Оуинс понимал, что она может быть полезной для фирмы. Но он упорно не хотел идти против своих принципов. С трудом завоеванный успех и годы заставляли его придерживаться выработавшихся в нем предрассудков.

Бад Оуинс еще раз внимательно посмотрел на нее, взвешивая все «за» и «против». Наконец встал, подошел к шкафу, где стояли папки с документами, и вынул одну из них, внушительного размера. Положил папку на стол перед ней.

— Взгляните, — сказал он.

Лесли открыла папку. В ней находились оттиски рекламных объявлений крупной компании по производству кухонного оборудования и электробытовых приборов «Орора эпплайенс корпорейшн».

— Вам знакома эта компания? — спросил Бад Оуинс.

Лесли кивнула.

— Конечно. Она существует давно. Насколько мне известно, их продукция прочная и надежная. Дома у моего отца есть холодильник «Орора», которым мы пользуемся с тех пор, как я себя помню.

Бад Оуинс улыбнулся, указывая на одно из объявлений.

— Так говорится и в рекламе.

Лесли посмотрела на проспект. Реклама была ей знакома. «Орора эпплайенс» пользуется ею по крайней мере лет двадцать-тридцать. На ней изображена невзрачная домохозяйка в переднике посреди кухни. Она протягивает детям пакеты с бутербродами и улыбается.

— Что вы об этом думаете? — спросил Бад Оуинс.

Лесли насупилась.

— Это очень старомодно, — сказала она. — Никто не решился бы теперь продавать продукцию с помощью такой рекламы. Посмотрите на эту мать с фотографии. Матери теперь вынуждены работать. Они больше не носят передники и не вручают детям пакеты с бутербродами по утрам.

Бад Оуинс улыбнулся и закрыл папку.

— Теперь вы знаете, с чем мы столкнулись, — сказал он.

Лесли посмотрела на него. В ее умных глазах блеснул огонек вызова.

— Председателем правления компании является Бартон Хетчер четвертый, — сказал он. — Компания находится в частном владении семейства Хетчеров. Она была основана семьдесят пять лет назад в городке Орора, штат Миннесота. С тех пор она там и находится. Люди эти очень старомодны, закоренелые республиканцы. Они не любят перемен. Они очень богаты, и их фактически не очень заботило, что торговля «Ороры» с каждым годом все больше сокращалась. То есть не заботило, пока их доля на рынке не упала ниже восемнадцати процентов. Теперь они озадачены.

— Что ж, — сказала Лесли, — должно быть, совсем несложно организовать новую рекламную компанию на современном уровне.

Он отрицательно покачал головой.

Вы не знаете Бартона Хетчера, — сказал он и, улыбнувшись, добавил: — Но вы его узнаете.

Лесли удивленно подняла брови.

— Что вы имеете в виду?

— А то, что с этого момента вы отвечаете за рекламную компанию «Орора эпплайенс», — сказал Бад Оуинс с нескрываемым оттенком садизма. — Это ваше дитя.

— Хорошо, — сказала она, вставая, — когда я могу начать?

— Чем раньше, тем лучше. Я попрошу Арлин подыскать вам временный кабинет. И, — добавил он, указывая на папку с рекламными оттисками, — можете это взять с собой.

Лесли натянуто улыбнулась и протянула руку.

— Я признательна за то, что вы приняли меня на работу, сэр, — сказала она. — Я сделаю все, что в моих силах.

Глава 9

Лесли сидела с Бартом Хетчером в шикарном французском ресторане на Норт Кларк-стрит. На ней было вечернее платье традиционного покроя с длинными рукавами и довольно низким вырезом на корсаже, достаточным, чтобы заметить припухлость девической груди. Платье было выбрано с намерением подчеркнуть одновременно ее чувственность и благонравие. И это возымело успех, о чем свидетельствовал восхищенный взгляд Бартона Хетчера.

Он заказал шампанское и, пока официант наполнял бокалы, улыбался Лесли. Подняв бокал, он чокнулся с Лесли.

— Ну что, дорогая, — сказал он, — думаю, мы показали им, на что способны, не так ли?

Лесли усмехнулась и отпила из бокала.

— Думаю, да, — сказала она.

Бартон Хетчер откинулся на стуле и с восторгом смотрел на девушку, блестяще продемонстрировавшую ум в подготовке рекламной кампании, которая наверняка выведет его «Орору» из депрессии и даст возможность занять подобающее место.

Лесли Чемберлен не была для него незнакомкой. Он встречался с ней три с половиной недели назад, когда она впервые, строго конфиденциально, изложила ему свой план. Она приехала в маленький городок в штате Миннесота, чтобы лично рассказать о своем плане.

— Мне поручили заняться вашим заказом, — сказала она тогда, — но предупредили, что вы против каких-либо изменений в имидже вашей компании. Я решила убедиться в этом лично, прежде чем заняться тем, что придумала.

В ту первую встречу Хетчер был поражен свежей, чисто американской красотой Лесли. Она рассказала ему о своем родном городе, упомянула об электроприборах «Ороры», ставших неотъемлемой частью жизни как у нее дома, так и в доме бабушки. Она выказала необычайную осведомленность в проблемах, с которыми компания столкнулась на рынке сбыта, а также глубокое уважение к превосходству продукции «Ороры» по сравнению с продукцией других подобных компаний.

Смелое предложение об организации новой рекламной компании и переименовании «Ороры», сделанное здравомыслящей девушкой, не удивило Бартона Хетчера. Напротив, оно поразило его своей оригинальностью. Да и Лесли покорила его своей искренностью. Почти сразу он пришел к выводу, что она значительно отличается от сотрудников-мужчин в «Оугилви, Торп», чьи идеи он находил слишком слабыми, слишком предсказуемыми, чтобы помочь его компании. Вспомнив историю своей фирмы и посмотрев на себя со стороны, он пришел к выводу, что всегда был гибким предпринимателем, открытым новым идеям, в то время как его окружение погрязло в трясине старого мышления.

Вскоре Лесли полностью завоевала его расположение, и они начали планировать ее первую презентацию в духе заговора отца с дочерью, чтобы она смогла произвести впечатление и одержать верх над скептиками вместо того, чтобы превращать это первое в ее трудовой жизни событие в атаку на самого Хетчера.

Когда настал знаменательный день, Хетчер и Лесли с тайным удовлетворением прикинулись, что не знают друг друга. Хетчеру доставляло удовольствие громким голосом просить Лесли повторить свое имя.

В этот вечер он наслаждался не только мыслью о грядущих переменах в его компании, долгожданных переменах, как он сам себе говорил, но и присутствием красивой молодой женщины, растрогавшей его старое сердце не только тем, что сумела убедить его в ценности предлагаемой рекламы, но и своей молодостью.

Она очень напоминала ему давно умершую жену Клер, красавицу-дебютантку в Миннесоте, когда пятьдесят лет назад он женился на ней. Он заметил это сходство в первый же день, когда Лесли приехала повидаться с ним. Это сходство сразу расположило его к ней, так как всколыхнуло в нем ностальгическую тоску по жене, которую он страстно любил.

После смерти жены Бартон Хетчер так больше и не женился. За прошедшие после ее смерти годы он чаще мысленно обращался не к образу стареющей женщины, какой она была к концу жизни, а к цветущей молодой дебютантке из маленького городка, за которой ухаживал, а потом женился много-много лет назад. Воспоминания о романтической любви помогали ему легче и даже приятнее переносить грустные годы одиночества.

Встретив Лесли, он словно увидел пришедшую из небытия жену, с улыбкой смотревшую на него, очаровавшую его чистосердечным и острым умом. Более того, Лесли с уважением отнеслась к его верности родным местам. Она сама выросла в похожем на его родину городке. Она заставила его почувствовать, насколько тесно он связан с «Оророй», Миннесотой, что нет нужды ему покидать их, чтобы завоевать место в современном мире.

Он поднял бокал и обратился к Лесли:

— Будем откровенны, дорогая: не мы, а вы показали, на что способны.

Лесли улыбнулась. За последние недели она почувствовала странную близость к Бартону Хетчеру. Почти как дочь.

Возвращаясь мысленно к прошедшим неделям, она спрашивала себя, какая часть ее стратегии имела наибольший успех? Новое назначение компании? Новый лозунг? Ее решение встретиться лично с Хетчером?

А может быть, изучение его личной жизни и истории его женитьбы, чем она занималась, прежде чем поехать к нему? Основываясь на этом, она постаралась придать волосам вид прически, как у его жены на его любимом портрете, и надела легкое розовато-лиловое платье в тот первый день, когда пришла в его кабинет.

Кто скажет?

Когда обязуешься делать все на сто процентов, каждая деталь имеет значение.

Глава 10

Детройт, штат Мичиган. Июль 1971 года

Рой Инглиш был властным руководителем и привык добиваться своего.

Он работал в «Континентал продактс» десять лет. До этого он был вице-президентом строительной фирмы, владельцем которой являлся его тесть. Когда Рой развелся с женой, он оставил работу, не желая, чтобы о нем говорили, будто он использует тестя для сохранения своего положения.

Человек он был гордый и как работник — добросовестный. В первые два года в «Континентал» он сделался незаменимым работником и произвел впечатление на руководство, внедрив с дюжину новшеств в маркетинг, производство, финансы и менеджмент. Хьюз Диллард, бывший в то время президентом фирмы, сделал Роя своим протеже, а когда ушел в отставку и занял место в совете опекунов, Роя назначили вице-президентом, ответственным за финансы, что фактически делало его самым влиятельным человеком в компании.

Рой был человеком высоких моральных принципов. Он вырос в религиозной семье и, хотя давно забросил религию, сохранил чувство чести и ответственности, что заставляло его серьезно относиться к работе и неодобрительно смотреть на моральную и сексуальную распущенность других.

Естественно, он имел женщин. Как холостяк, он отдавал дань своим увлечениям. Внешне он был привлекательным, но в несколько грубоватой форме. В университете он был хорошим пловцом, но потом набрал вес. У него была высокая, крепкая фигура, холодные серые глаза, непроницаемый взгляд, темные волосы, поседевшие на висках, и лицо, загоревшее он постоянных занятий гольфом.

Как любовник он был внимательный, опытный и жестокий. Женщины любили его за это.

Он изменял своей жене лишь дважды, и оба раза с женщинами, которые ему действительно очень нравились. После развода он вернулся к привычкам холостяка. Но не обращал внимания на всегда доступных секретарш или молоденьких сотрудниц, пытавшихся поймать его на крючок. За долгие годы работы он узнал тип этих женщин так хорошо, что мог сказать, о чем они думают до того, как произнесут хоть слово. Ему неинтересно было оказаться в глазах женщин чем-то вроде наживки.

Он вступал в связь с женщинами из других компаний, с теми, кого встречал на вечеринках, иногда с совершенно незнакомыми. В его вкусе были блондинки, «женщины с ногами», стройные — он не любил полных, так как считал, что полнота граничит с моральной распущенностью.

В данный момент у него были две подруги, между которыми он делил свое постельное обаяние. Одна была привлекательной хозяйкой ресторана в деловой части города, другая — агентом по закупке сырья для инструментального завода в пригороде. Обе были замужем и обе души в нем не чаяли.

Но они ему уже наскучили, как в последнее время наскучила и работа. Дела в компании шли своим чередом, ничего нового не происходило. Рой был в разводе уже десять лет. В сорок четыре года он был в расцвете сил и сделал блестящую карьеру, но ощущал внутреннюю пустоту. Он безраздельно господствовал в «Континентал» и намеревался стать президентом после одной-двух отставок, передвижений в руководстве или истечения срока службы нынешнего президента.

Однако, в конечном счете, это его не прельщало. Он чувствовал, что его жизнь застопорилась. «Континентал продактс» наскучила ему, так же как он наскучил сам себе.

Рою нужен был вызов.

Поэтому он готов был принять его, когда неожиданно на его пути возникла такая возможность.

Однажды, во время своего обычного обхода он зашел в отдел маркетинга и обратил внимание на новую сотрудницу. Она сидела за столом, занятая работой, и даже не взглянула на него, поэтому он спросил у управляющего, кто она.

— Джил Флеминг, — ответил он. — Работает здесь уже месяц. И неплохо, между прочим. — Управляющий вскинул бровь, как бы намекая, что девушка — красавица, но признаков распутства в ней не наблюдается.

Рой промолчал. Издалека ее внешность не казалась привлекательной. У нее были песочного цвета волосы и бархатистая кожа. Фигура стройная и на первый взгляд довольно хрупкая. Он не видел ее глаз, поскольку она сидела, уткнувшись в бумаги на столе. Пока он рассматривал ее, она неожиданно взглянула на него. Их глаза встретились, и на губах ее мелькнула легкая улыбка. Взмахом головы она отбросила прядь волос со щеки и опять уткнулась в работу.

Больше Рой не стал задерживать на ней внимания. Он покинул отдел и вернулся в свой кабинет.

Неделю спустя, направляясь от стоянки машин к зданию компании, он заметил очень привлекательную молодую женщину, шедшую впереди него. В руке у нее был портфель. Светлые волосы мягкими волнами падали на ее хрупкие плечи. Торопясь на работу, она шла быстро, но в движении стройных бедер угадывалась томность. Он настиг ее у входа в здание и открыл перед ней дверь.

Быстрым взглядом она выразила признательность за его галантный жест. Он узнал в ней девушку из отдела маркетинга. При близком рассмотрении она выглядела очень юной, почти школьницей. В ней было что-то очень свежее и непосредственное, отчего она казалась слишком молодой, чтобы работать в таком месте.

Она не произнесла ни слова. Он последовал за ней до лифта и снова обратил внимание на ее стройные девичьи ноги и охваченные узкой юбкой округлые бедра. В лифт они вошли вместе. Исходивший от нее благоуханный аромат был естественным, без малейшей примеси духов. Под блузкой четко вырисовывалась форма упругой груди.

После этой мимолетной встречи перед глазами Роя три или четыре раза мысленно возникал ее образ, пока совсем не исчез. Однажды, поздно ночью, уже засыпая, он вдруг подумал о ней. Позднее он припомнил, что она приснилась ему, но от сна в памяти не осталось следа.

Он старался держаться от отдела по маркетингу подальше, почти преднамеренно.

В воскресенье компания устроила для сотрудников пикник. Рой, как обычно, принимал участие в пикнике, играл в софтбол и обменивался словом-другим с коллегами и членами их семей.

Его внимание привлекла группа молодых сотрудников, занятая игрой в «фризби» на лужайке. Среди них была девушка, одетая в шорты и топ, с такой изящной фигурой, какой он не видывал давным-давно. Тонкие запястья и щиколотки, нежная, длинная шея, стройные ноги и гибкая спина делали ее похожей на девочку. Она весело улыбалась, играя с приятелями.

Кончив играть, молодые люди начали расходиться, и она прошла мимо Роя. Это была девушка из отдела маркетинга — Джил Флеминг. На прошлой неделе он не поленился отыскать ее имя в списке сотрудников компании.

— Привет, — сказал он.

— Привет, — ответила она с улыбкой. Она была вежлива, но не фамильярна. Казалось, она не узнала его.

В последующие дни он думал о ней постоянно. Перед его глазами стоял образ девочки в шортах и топе, в которой было столько невинности. Он все еще видел пышные, светлые волосы, взметавшиеся каждый раз, когда она бросала «фризби», видел стройные ноги, напрягавшиеся в прыжке, чтобы поймать его.

Среди своих сверстниц она была как сошедшая на землю богиня юности. Другие девушки с намазанными косметикой лицами, вялыми мышцами ног, дряблыми щеками казались безликими и выглядели неуклюжими в сравнении с изящной, как фея, Джил.

В понедельник Рой нашел предлог, чтобы зайти в отдел маркетинга. Он поговорил с управляющим о делах, украдкой поглядывая на Джил. Она сидела за столом, вся погрузившись в работу и не поднимая глаз. Волосы покрывали плечи и свешивались вдоль щек. В позе девушки, склонившейся над работой, в ее прозрачных глазах с длинными ресницами, устремленных на бумаги, было что-то глубоко невинное.

Слушая болтовню управляющего, краем глаза наблюдая за девушкой, он в то же время представлял ее в шортах и топе. И тогда он принял решение.

Вечером того же дня он подождал, когда она выйдет из отдела, и остановил ее в коридоре.

— Никак не ожидал, что мы с вами встретимся снова, — сказал он. — Я — Рой Инглиш. Нед обратил мое внимание на вас, когда я на днях заходил к вам в отдел. Рад приветствовать вас в нашей компании.

Она улыбнулась.

— Благодарю. Приятно познакомиться.

Ее голос был мягким и мелодичным.

Рой понял, что девушка наслышана о нем и боится его. В компании все боялись Роя Инглиша. И все-таки ему понадобилось сделать усилие, чтобы с обычным высокомерием заговорить с ней.

— Не пообедать ли нам как-нибудь вместе? — спросил он. Хотел бы узнать вас поближе.

Он произнес эти слова торопливо, словно боясь, что смелость покинет его. Он наблюдал за выражением ее лица, когда она слушала его. Их глаза встретились.

— Нет, благодарю, — сказала она. — Тем не менее, спасибо за приглашение. Рада была повидаться с вами.

Она круто повернулась на каблуках и зашагала по коридору.

Рой почувствовал, как голова пошла кругом не столько от ее отказа, сколько от звука ее голоса и выражения глаз. В голосе слышалась твердость и одновременно мелодичность, что полностью гармонировало с его представлением о ней. Глаза смотрели открыто и простодушно, и в то же время их взгляд был полон чувства собственного достоинства. Да, она была юной, невинной и, тем не менее, сильной. Она отказала ему, как это сделала бы хорошо воспитанная девушка, которую мать научила, как надо избавляться от назойливых мужчин. И вот она идет к лифту, ее тонкие щиколотки и икры мелькают из-под юбки.

Когда двери лифта закрывались, она обернулась и посмотрела на него долгим взглядом, но без всякого интереса.

Двери лифта закрылись.

Рой стоял ошеломленный. Больше, чем ошеломленный.

Прошла неделя, и он снова поджидал ее. Накануне состоялось собрание руководителей отделов, на котором он делал доклад о проведенной под его руководством реорганизации в управлении. В тот день в информационном бюллетене компании появилась его фотография. Он знал, что Джил Флеминг, как и всем остальным, хорошо известно о его выступлении.

Он задумал встретить ее на стоянке машин.

— Вот и встретились снова, — сказал он.

— Здравствуйте. — Выражение ее лица было по-прежнему холодно. Сквозившая в ее глазах доброта явно предназначалась кому-то другому, но не ему, Рою Инглишу. Мысль о ее личной жизни, наполненной улыбками, смехом, может быть, нежными привязанностями, в которой не было места ему, всколыхнула в Рое сильное желание.

— Надеюсь, я не произвел на вас неверного впечатления прошлый раз, — сказал он, — я просто хотел…

— Вовсе нет, — сказала она, — просто я не уверена, что можно смешивать работу с удовольствием.

— Тогда пусть это будет деловой обед, — сказал он. — Я не буду расспрашивать о вас. Будем говорить только о маркетинге. — Он улыбнулся, пытаясь произвести хорошее впечатление.

— Я польщена, — ответила она. — Но нет, благодарю.

И снова повернувшись на каблуках, она зашагала от него прочь, ее красивое молодое тело каждым движением словно насмехалось над ним. Опять ее сила воли не допустила его в ее жизнь.

Рой обдумывал сложившееся положение в последующие десять дней, задаваясь вопросом, не потому ли он оказался таким уязвимым перед нежной, молодой девушкой, что достиг в жизни высокого положения, а может быть его подкупил ее решительный взгляд? Может быть, всему виной ее отказ? Не оттого ли в нем закипела кровь, что ему был брошен вызов?

Но сколько бы он не старался понять свое отношение к ней, он не мог избавиться от мысли о ее хрупком молодом теле, маленьких грудях, округлых бедрах, красивых, стройных ногах, исчезавших под юбкой, где скрывалось самое магическое в ее теле место, ждавшее мужчину, но не его.

Рой Инглиш чувствовал себя как рыба, выброшенная на берег. С тех пор как много лет назад он ухаживал за своей будущей женой, женщины не имели для него особого значения. Они были не более чем обладательницами плоти для удовлетворения его страсти.

Но к юной Джил Флеминг он тянулся всем сердцем. При этом в нем вспыхнуло желание, которое он не мог ни понять, ни контролировать. И вопреки здравому смыслу, он отправился в ее отдел в третий раз поджидать ее.

Обычно сотрудники отдела робели, увидев его. Но Джил встретила его приветливо.

— Рада вас видеть, — сказала она. — Что можем для вас сделать?

— Хотел бы минуту поговорить с вами.

Они вышли в коридор.

— Я обдумал то, о чем вы говорили, — сказал он. — Я понимаю ваше положение. И думаю, вы правы. Я хотел бы узнать: вы отказали мне лично или потому, что я ваш начальник?

Она задумалась.

— Думаю, я достаточно ясно объяснила свое отношение на прошлой неделе, — сказала она.

— Послушайте, — настаивал он, — просто пообедайте со мной. Я не прошу вас компрометировать себя ни в коей мере. Вы мне нравитесь. Я восхищаюсь вами. Разве мы не можем просто пообедать?

Она посмотрела на него долгим, ничего не выражающим взглядом.

— Благодарю, — сказала она, — но не могу.

В свете флуоресцентных ламп ее глаза переливались, как драгоценные камни. Щеки казались бледнее. Что-то внутри Роя оборвалось. Он еле сдержался, чтобы не поцеловать ее прямо здесь, в коридоре.

— Пожалуйста, — сказал он, чувствуя, как произнесенное слово причиняет ему боль: он был в ужасе от собственной слабости.

Она посмотрела на дверь отдела.

— Я должна идти, — сказала она. — Я действительно очень польщена. До свидания.

И она пошла, прижимаясь к стене, стараясь избежать его навязчивого присутствия. Ее фигура сделалась как бы меньше, когда она проскальзывала мимо него. Она походила на девочку-скаута, чью-то дочь, Питера Пена в женском облике, полную наивной и свежей, как дыхание весны, сексуальности.

Наблюдая, как она удаляется от него, Рой почувствовал, как что-то дорогое, без чего он не может жить, уходит вместе с ней.

После ее третьего отказа Рой перестал ее преследовать. Гордость не позволяла. Но он не перестал думать о ней. Он снова и снова вспоминал те несколько слов, что она сказала ему, взгляд ее глаз, движения ее тела.

По ночам Рой лежал без сна, думая о Джил и размышляя о желаниях юности, которые она пробудила в нем. Он обнаружил, что не может толком спать, потерял аппетит. С горьким изумлением он признался себе, что влюблен, как мальчишка.

Рой не хотел поддаваться этим чувствам, пытаясь вызвать в себе совсем противоположные чувства. Старался сосредоточить мысли о ней, думая только о ее телесной оболочке. Он подстроил разговор с начальником Джил, не проявив при этом личной заинтересованности в ней. Он хотел создать впечатление, что занимается проверкой работы Роджера Фелена в качестве начальника отдела кадров.

Начальник Джил Нед Джойнер с гордостью сообщил, что девушка является образцовым сотрудником. Она не только честно выполняет свою работу, но и лично решила трудную проблему, связанную с западными рынками сбыта компании.

— Я ей рассказал об этой проблеме, но поручения заняться ее разрешением не давал, — сказал Нед. — Через две недели она сказала, что работает над ней в свое свободное время, и показала мне свои предложения, изложенные на бумаге со всеми цифрами. Я показал их парням в руководстве, и они немедленно запустили их в дело. — Он улыбнулся. — Это всем здорово помогло, особенно нашему отделу, — сказал он. — Да, Джил классный работник. В этом нет сомнений.

Роя это сообщение заинтересовало, но не обрадовало. В глубине души он надеялся, что у Флеминг могут быть трудности с работой, во всяком случае он не ожидал, что она — блестящий работник. Он полагал, что сумеет каким-нибудь хитроумным путем запугать ее, воспользовавшись конкуренцией среди сотрудников отдела и отсутствием у нее поддержки в отделе. Он не думал воспользоваться этой уловкой, чтобы ублажить свою сексуальную озабоченность, скорее он хотел сломить этим ее упорную оборону и заставить ее быть с ним помягче.

Но теперь он понял, что в работе она настолько же упорна и самоуверенна, как и в личной жизни. Она вправе гордиться своей работой и твердостью характера. Другими словами, девушка вооружена всем необходимым, чтобы не чувствовать себя уязвимой перед авторитетом Роя и настойчивыми уговорами.

И еще на две недели Рой погрузился в размышления. Это были самые трудные дни в его жизни. Никогда и ничего он не жаждал с такой силой, как эту девушку. При этом он не сомневался, что она не только не хочет его, но даже ненавидит.

Рой боролся со своим внутренним демоном ожесточеннее, чем со всеми трудностями, что выпадали ему в жизни.

На этот раз каменное сердце, верно служившее ему всю жизнь, размякло в самую тяжелую минуту.

Глава 11

Чикаго, штат Иллинойс

В один из понедельников в начале октября рабочий график Лесли был перегружен как никогда. Утром у нее была встреча с новым клиентом, затем ленч с Бадом Оуинсом и еще двумя представителями руководства, на котором она отчиталась о своей текущей работе. Теперь она торопилась на встречу с одним из самых важных для компании клиентов, — ей предстояло сообщить о комплексной и дорогостоящей рекламной компании. Она уже предвидела, что ей придется работать весь вечер над проектами, которые она не успела закончить вчера. Да, неделя будет нелегкой.

Она стремглав устремилась к лифту, занятая мыслями о предстоящей встрече, когда в лоб столкнулась с человеком, выходящим из лифта. От резкого удара боль пронзила голову, портфель выпал из руки и из него высыпались на пол записки, чертежи, планы.

— Виноват, — услышала она басовитый мужской голос. — Вы ушиблись?

Она пощупала лоб. Кожа не повреждена, но прикосновение вызывало боль.

Они торопливо собирали рассыпавшиеся документы.

— Извините меня, — сказал мужчина. — Я не смотрел, куда иду.

— Нет, нет, это моя вина, — поправила его Лесли, — я опаздывала и бежала ничего не видя. Я очень сожалею…

Они распрямились одновременно и стояли с руками, полными бумаг. Мужчина был высокий, одетый в темный костюм. Первое, на что Лесли обратила внимание, были его глаза: темные и очень красивые. Они смотрели на нее с участием и немного удивленно. Второе, что она заметила, было красное пятно на подбородке, о который она ударилась. Крови, слава Богу, не было, но удар, видимо, был сильный.

За пытливыми глазами и красным пятном на подбородке начало вырисовываться все лицо. Брови темные и немного бесформенные, щеки загорелые, подбородок твердый, шея крепкая. Он был высокий, не меньше шести футов и двух дюймов, сложения сильного. Он улыбался, глядя на нее с нескрываемым восхищением.

— Это никак не может быть вашей виной, — сказал он. — Вы, кажется, здесь все хорошо знаете, а я здесь впервые.

Лесли промолчала. Его глаза изучали ее чересчур откровенно. Она посчитала это слишком бесцеремонным и не ответила на его улыбку.

Они в молчании дождались лифта. Лесли торопливо засунула бумаги в портфель. Она чувствовала, что незнакомец разглядывает ее с некоторым удивлением и удовольствием. Ей стало не по себе, и она с нетерпением ждала лифта.

— Вы уверены, что не ушиблись? — спросил он, явно испытывая удовольствие от вынужденного ожидания вдвоем.

— Да, со мной все в порядке, — ответила Лесли, — а вы?

— Ничуть не пострадал, — сказал он.

Наконец лифт прибыл, пять или шесть человек вышли из него. Лесли и незнакомец вошли. Лесли протянула руку, чтобы нажать на кнопку своего этажа, но он опередил, и их пальцы на мгновение встретились.

— Вам какой? — спросил он, нажимая на кнопку шестого этажа.

— Четвертый, — сказала она, все еще чувствуя дрожь в пальцах от его прикосновения.

Лифт, казалось, полз вверх еле-еле. Приехав на четвертый этаж, Лесли бросила на незнакомца безучастный взгляд и быстро вышла из лифта.

Встреча с важным клиентом оказалась сложнее, чем она предполагала. Клиент, занимающийся производством пищевых полуфабрикатов, напрочь отверг план рекламной кампании, над которой Лесли много потрудилась за прошедший месяц, хотя на первых встречах с энтузиазмом одобрил предложенную концепцию. В его возражениях было мало смысла, и Лесли стоило немало труда понять, каких он требует изменений.

Встреча закончилась спором, не приведшим ни к каким результатам. Лесли устала и мечтала скорее добраться до дому, принять горячий душ, прежде чем засесть за незаконченные проекты. Как бы ей хотелось, чтобы завтра был выходной. Но рабочая неделя только началась и представлялась ей минным полем, опасным и непредсказуемым.

С двумя огромными папками под мышкой и переполненным портфелем она спустилась на лифте вниз. Когда дверцы открылись, и она торопливо вышла, то налетела на какого-то человека. Она в замешательстве вскинула брови, когда увидела, кто был этот человек.

— Вот и снова встретились.

В коридоре у лифта, улыбаясь, стоял незнакомец, с которым она столкнулась после ленча. К своему ужасу, она увидела на его подбородке пластырь в месте ушиба.

— О, да, — сказала она, стараясь сохранить выражение холодного безразличия, которым одарила его в прошлый раз. Но посмотрев на его красивое лицо, вдруг поняла, что остаток рабочего дня не переставала думать о нем, что темные глаза незнакомца вопросительно и внимательно смотрели на нее сквозь бумаги, разложенные на рабочем столе.

— Чувствуете себя по-прежнему хорошо? — спросил он. — Голова не кружилась от полученного удара?

Она отрицательно покачала головой.

— Коль судьбе было угодно столкнуть нас, — сказал он, — то, по крайней мере, надо узнать, с кем мы столкнулись. Меня зовут Тони Дорренс. Я менеджер по региональной торговле из «Прайс-Девис» в Атланте. Рад познакомиться с вами.

— Лесли Чемберлен, — сказала она. — Я здесь работаю. Занимаюсь выполнением заказов.

— Приятно познакомиться с вами, Лесли, — сказали.

На минуту они замолчали, так как мимо них к стоянке машин устремились сотрудники «Оугилви, Торп». Под упорным взглядом незнакомца Лесли почувствовала странную скованность. Глаза словно гипнотизировали ее. В них были искорки смеха и что-то еще, ужасно знакомое и пытливое. Ей хотелось убежать от него, но она будто приросла к месту. Ее охватила усталость. Не хватало сил даже отвести от него взгляд.

— Итак, поскольку я практически дважды ушиб вас, — сказал он, — думаю, нам надо прекратить это, не так ли? Судьбе было угодно познакомить нас, так давайте наше знакомство строить на дружеской основе. Вы пообедаете со мной?

Лесли попыталась состроить холодную улыбку, но не получилось.

— Я не могу, — сказала она. — Очень занята. Но спасибо за приглашение.

— Я тоже очень занят, — сказал он. — У меня назначен обед с двумя вашими коллегами. Но мне не стоит труда сказать им, что я ушибся, выходя из лифта, — он дотронулся до пластыря на подбородке, — и не могу присутствовать на обеде. С кем вы обедаете?

Она посмотрела на пластырь как зачарованная. Значит, она это сделала. Действительно ушибла его. На загорелом лице пластырь казался странно привлекательным.

— Я… должна работать, — сказала она, не сумев солгать так, как ей хотелось. — Я просто не могу.

— Не можете перенести работу на часок? — спросил он. — Я не отниму у вас много времени.

— Работа не ждет, — сказала она твердо, — но все-таки благодарю.

— Разрешите мне, по крайней мере, проводить вас до машины, — настаивал он.

Не зная, как избавиться от него, Лесли повернулась и направилась к стоянке машин.

К тому времени, когда они дошли до ее машины, его молчание превратилось в вызов. Она не знала, как еще можно избавиться от него.

— «Фольксваген», — заметил он, осматривая машину. — Хорошая машина. Должно быть, вы экономите уйму денег на бензине.

Она вынула ключи, но прежде чем вставить ключ в замок, повернула к нему лицо.

— Послушайте, — сказала она, — мистер, как вы сказали ваше имя?

— Дорренс, — ответил он, — но зовите меня просто Тони.

— Послушайте, мистер Дорренс, вы были очень любезны, что проводили меня до машины, и я ужасно сожалею, что повредила вам подбородок. Но коль с вами все в порядке, то я должна ехать. Разве мы не можем просто попрощаться?

Голос ее прозвучал твердо, но с ноткой нервного возбуждения, что он не преминул заметить.

— Я не могу вас так просто отпустить, — сказал он. — Не смотрите на меня так. Вы такая красивая…

Лесли оказалась захваченной врасплох. Взгляд его глаз изменился. Он был искренним и нежным, но немного печальным.

— Не уходите из моей жизни так же быстро, как вы вошли в нее, — сказал он. — Вы вошли в мою жизнь, столкнувшись со мной. Если вы исчезнете, как Золушка, я не знаю, что со мной будет.

Он помолчал.

— Я редко бываю здесь, — продолжал он. — Сейчас я приехал только потому, что заболел тот парень, что обычно приезжает сюда. Я всего лишь сделал боссу одолжение. Возможно, я не появлюсь здесь еще несколько месяцев.

Он выглядел огорченным.

— Не обрекайте меня на то, чтобы, вернувшись домой, я целых три месяца каждую ночь думал о вас, вспоминая вашу улыбку, — сказал он.

Опять молчание.

— Только обед, — умолял он. — Всего на один час. Воспоминаниями о нем я смогу прожить долгое время, Лесли.

Она посмотрела на него. В его устах ее имя прозвучало так нежно, что обращение по имени, а не по фамилии не казалось бесцеремонным.

Пожалуйста, — попросил он.

Она вздохнула, сдаваясь.

— Хорошо, — сказала она. — Но только на час. Не больше. У меня действительно много дел.

— Конечно, конечно, — улыбнулся он, приглашая жестом пройти к его машине.

Он отвез ее в уединенный ресторан в Линкольн-парк. По тому, как неторопливо здесь обслуживали, она поняла, что пообедать за час едва ли удастся.

Но Лесли почему-то не хотелось, чтобы он быстро кончился. За обедом с ней произошло что-то такое, чего она раньше не испытывала.

Тони Дорренс рассказывал о себе легко. Он был родом из такой же бедной семьи, как и Лесли, но по характеру очень отличался. Если Лесли была сдержанной и осмотрительной, то Тони был веселым, беспечным и доверчивым. Эти качества проявлялись в каждом слове, каждом жесте. Он без сожаления оставил семью, окончил университет, поработал во многих местах, прежде чем стал высокопоставленным сотрудником в «Прайс-Дейвис» — одной из самых известных фирм по производству средств связи. Он рассказал, что его прочили на пост вице-президента по маркетингу, но он отказался, так как сама мысль о том, что он будет привязан к креслу, ему противна. Нынешняя работа связана с разъездами по всему миру, и это ему нравится.

— Я не создан для заседаний и внутренних интриг, — сказал он. — Я просто делаю работу и живу той жизнью, что сам выбираю.

Лесли кивнула.

— Я понимаю, что вы имеете в виду, — сказала она.

Воцарилось долгое молчание. Лесли вертела рукой бокал с вином. Она чувствовала на себе его взгляд. И не могла придумать, о чем еще можно поговорить.

Наконец Тони нарушил молчание.

— Вы необыкновенно красивы, — сказал он.

Лесли покраснела.

— Это комплимент? — спросила она. — После такого рабочего дня, как сегодня, я чувствую себя как мышь, пойманная кошкой.

Я не совсем то имел в виду, — сказал он. — Дело не в лице, хотя оно очень красиво, и не в фигуре, хотя она исключительная. Дело в ваших глазах, в том, как они смотрят. В вашем самоуважении. Это такая редкость. Я это сразу понял, как только увидел вас у лифта.

Он засмеялся.

— За секунду до того, как вы ударились о мою челюсть, — добавил он.

Лесли молчала. Она думала о том, что Тони Дорренс, несомненно, самый красивый мужчина, какого она когда-либо встречала. Красота его заключалась не только в загорелом, мужественном лице или в сильном теле. В нем чувствовалась сдержанность необузданного характера и глубокая внутренняя уверенность, чего у нее никогда не было. Он не боялся жизни. Все это делало его — к чему отрицать? — очень привлекательным, очень сексуальным.

В этот момент Лесли почувствовала, как что-то внутри нее слабеет. Ей захотелось уйти отсюда, убежать от него, и как можно быстрее.

Но в то же время ей хотелось, чтобы этот вечер никогда не кончился.

— Взгляните на часы, — сказал он, — вы превысили свой лимит времени. Не значит ли это, что ваша карета сейчас превратится в тыкву?

— Это значит, что я должна идти, — с улыбкой сказала она. — Спасибо за обед… и за беседу.

В молчании он проводил ее до машины и отвез на стоянку машин у «Оугилви, Торп», Он помог ей выйти и стоял подле, пока она вынимала ключи от своей машины.

— Я должен сегодня же вернуться домой, — сказал он. — Вернуться сюда мне долго не придется — официально, конечно. Но в следующий четверг я должен лететь в Денвер на конференцию. — Он протянул ей руку, словно пожать на прощание, но мягко задержал ее руку в своей. — Вечером в пятницу я смогу заехать сюда по дороге домой. Что вы об этом думаете?

Она смущенно взглянула на него. Он улыбнулся, взял ее за подбородок и притянул ее голову к своему лицу прежде, чем она успела остановить его.

Она даже не поняла, что его поцелуй сломал барьер во всем ее существовании. Так ее еще никогда не целовали. Поцелуй превратил ее буквально во что-то аморфное, сделал ее безвольной, помрачил сознание, всколыхнул еще неизведанные чувства. Ее руки самопроизвольно скользнули ему на плечи, затем обняли его за шею. Тело само потянулось к нему, заставив разум отступить.

Его руки привлекли ее страстно, но сдержанно. Эта сдержанность, за которой скрывалось страстное желание, восхитила ее больше всего. Казалось, он знал свое тело и его желания лучше, чем Лесли свое тело.

Поцелуй был долгим. На губах Лесли он оставил вкус какого-то замечательного зелья. Она все еще обнимала его за шею.

— Можем мы встретиться прямо здесь? — спросил он. — Тогда я буду чувствовать, что недели как бы не было. Как будто я с тобой не расставался? Хорошо?

Ослабев в его объятии, Лесли согласно кивнула, не в силах скрыть радость в глазах.

— В пять часов? — спросил он. — Сразу после работы?

Она покачала головой.

— В шесть, — улыбнулась она, поглаживая пластырь на его подбородке. — Приходится работать дольше обычного.

— Тогда в шесть. — Он открыл дверцу ее машины. Она села, включила мотор и опустила стекло на дверце. — Мне будет недоставать тебя, Лесли.

Он наклонился и снова поцеловал. Лесли ощутила прикосновение его рук на щеках, и поцелуй стал крепче. Ее пальцы, державшие руль, дрожали.

Машина тронулась с места. Он остался позади — на фоне темноты силуэтом обозначилась его фигура, освещенная фонарями. Лесли не видела его лица, только абрис его высокого тела, тень улыбки.

Закрывая окно, она знала уже наверняка, что вечером в пятницу ляжет с ним в постель.

И еще она знала наверняка, что это будет первый раз в ее жизни.

Глава 12

Детройт, штат Мичиган

Рой Инглиш впал в горестное состояние. Он вытерпел шесть недель, не видя Джил Флеминг. Сотни раз он брался за трубку телефона, чтобы позвонить Джил, и клал ее на место. Дважды он все-таки набрал номер и услышал ее голос, ответивший «Алло?» В отчаянии он бросил трубку, почти уверенный, что она догадалась, кто звонит.

В полном отчаянии он подумывал о том, чтобы употребить свое влияние в компании и заставить ее переменить отношение к нему. В нескольких словах он мог легко дать ей понять, что ее холодность к нему может стоить ей работы.

Но случилось так, что она сама сделала первый шаг.

Рой был в своем кабинете и разговаривал по телефону с одним из менеджеров регионального отделения компании, когда увидел, как она вошла в приемную. Она поймала его взгляд и улыбнулась. Он попросил менеджера минуту подождать и весь вытянулся в кресле, чтобы разглядеть ее получше через открытую дверь.

Джил что-то протянула секретарше и повернулась к выходу. В этот момент она увидела сквозь дверь Роя и помахала ему рукой.

Рука Роя дрожала, когда он снова заговорил в трубку.

— Лонни, я перезвоню через пять минут, — сказал он.

Повесив трубку, он заглянул в приемную.

— Что это значит? — спросил он секретаршу.

— Простите, сэр? — спросила она.

— Только что здесь была девушка, — сказал он, — что ей было нужно?

— Девушка? — Взгляд секретарши был растерянным.

Роя словно обдало жаром. Он готов был повторить вопрос.

— А, та девушка, — сказала секретарша, — она принесла мне почту, по ошибке попавшую к ним в отдел.

— Вот как, — сказал Рой.

Он вернулся в кабинет и закрыл дверь. Он был совершенно уверен, что секретарша примет его любопытство по отношению к девушке за признак его обычной въедливости во все детали происходящего в офисе. Это было вполне в характере Роя узнавать о каждом посетителе.

Рой сидел как на иголках. Его охватило ребячливое чувство, что Джил наконец признала его существование. Она улыбнулась. Она даже помахала ему рукой! Он подумал, что ее появление здесь было, возможно, сигналом. Может быть, у него появился последний шанс.

И он воспользовался этим шансом.

На следующий день во время ленча он ухитрился столкнуться с ней в закусочной компании и попросил разрешения сесть за ее столик.

Она улыбнулась.

— Конечно, — сказала она.

Он отважился завести с ней разговор. Спросил о работе в отделе. Дружеским тоном она рассказала о своей работе, о своем боссе.

Рой рассказал, что слышал о ее плане в отношении западных рынков. Она вежливо поблагодарила его за интерес. Джил была рада и горда, что ее план приняли.

Рой завел разговор о себе. Он рассказал о своей бывшей жене, о том, что у них не было детей. Он довольно неуклюже дал ей понять, что не относится к тем женатым сотрудникам, которые ищут развлечений на стороне, а напротив, что он неженатый, одинокий мужчина, по-настоящему восхищающийся ею.

Она сидела с чашкой кофе в руке, поглядывая на него загадочными голубыми глазами. Но взгляд был каким-то неопределенным: ни недружелюбным, ни одобрительным.

— Вы по-прежнему плохо относитесь к моему предложению пообедать? — спросил он.

Ее улыбка погасла.

— Вы очень хороший человек, — сказала она. — Сожалею, если я показалась вам грубой. Я совсем не хотела вас обидеть.

— Не означает ли это, что вы согласны? — спросил Рой.

Она озадаченно пожала плечом.

— Нет, — сказала она. — Но мне было приятно поговорить с вами.

Она встала и быстро вышла из закусочной.

Оставшись один, Рой опять ощутил одиночество. И все-таки он чувствовал, что его положение изменилось в лучшую сторону. Рой цеплялся за малейшее поощрение с ее стороны. Теперь он часто видел ее за ленчем. Иногда она приходила с друзьями, и он не мог подсесть к ней за столик. Тогда он разглядывал ее подружек с жадным сексуальным интересом, словно от близости к ней на них ложился отпечаток ее привлекательности. Но потом он отворачивался, думая только о Джил.

Нередко она приходила одна, и тогда он подсаживался к ней.

Рой мало узнал о ней во время их разговоров, но все больше и больше рассказывал о себе. Джил слушала его внимательно, даже с сочувствием, но никогда не позволяла перешагнуть невидимый барьер, разделявший их. Однажды она вскользь заметила, что в районе, где живет, она не чувствует себя в безопасности. На улицах она не раз встречала людей, по виду хулиганов, и потому решила переехать. Рой рассказал ей о двух районах, более подходящих для нее. Она выслушала его с интересом, но сказала, что очень занята на работе, чтобы думать в данный момент о переезде.

Запомнив этот разговор, Рой однажды вечером осмелился последовать за ней в машине. Он наблюдал, как она въехала в свой район, который действительно казался не таким уж безопасным. Он видел, как она припарковала машину на улице перед домом, где жила, но стоянки как таковой здесь не было. Он наблюдал, как она вошла в дом. Он сидел в машине, посматривая на свет в ее окнах и изредка видя ее силуэт на фоне закрытых штор.

Потерев в замешательстве глаза, он представил, как она снимает одежду, принимает душ, садится на кровать в пижаме или халате, а спит, возможно, голая. В тишине машины он чувствовал, как его дыхание становится прерывистым. Затем смиренно ехал домой.

Рой пытался отказаться от этих видений, но не мог. Иногда в тот же день, когда за дружеской беседой проводил с ней ленч, он ловил себя на том, что следует за ней до ее дома, а потом сидит в машине как отчаявшийся любовник. В этот момент он думал, что теряет ощущение реальности. Возобновившиеся с ней отношения свели на нет все его попытки жить без мысли о ней, сделали его еще одержимее, чем прежде.

Он говорил себе, что так продолжаться не может, что он не выдержит.

Но затем произошло неожиданное.

Дождливым вечером в понедельник Рой чуть ли не в сотый раз тайком провожал Джил до дому.

Как всегда она поставила машину на свободное место у тротуара в квартале от дома. Выйдя из машины с портфелем в руке, она шла по улице.

Неожиданно из темноты появился мужчина и заговорил с ней. Что-то подсказало Рою, что мужчина не был ей знаком. Она, казалось, попыталась отвязаться от него и убежать. Рой осторожно вышел из машины. В эту минуту он услышал, как Джил закричала, призывая на помощь.

— Помогите!

В следующее мгновение Рой подбежал к ней и увидел, что мужчина с угрожающим жестом прижал Джил к ограде дома. Вор вытащил у нее кошелек и готов был ударить ее.

— Отпусти ее, — сказал Рой, схватив мужчину за плечи.

Мужчина с силой вырвался из рук Роя. Рой снова попытался его схватить, но мужчина достал из кармана какой-то предмет и ударил Роя в скулу. От неожиданного удара он упал на землю.

— С вами все в порядке? — спросила Джил, наклонившись над ним.

Рой посмотрел на нее.

— Он взял ваш кошелек? — спросил он.

— Нет, — сказала она. — Убежал. Идемте со мной.

Джил привела его в свою квартиру и усадила на диван.

От сильного удара скула опухла и из нее текла кровь.

— Я принесу теплую воду, — сказала она.

Пока она отсутствовала, Рой разглядывал комнату. Она была небольшой, но со вкусом обставленной. Жесткий диван, кресло-качалка, стереопроигрыватель с набором пластинок мадригалов, церковной музыки периода Ренессанса. На полках книги — несколько романов и специальная литература по маркетингу. Стены обиты материей. От комнаты веяло домашним уютом.

Когда Джил вернулась, неся кувшин с водой и салфетку, боль в скуле стала нестерпимой, но кровь уже не текла.

— Вот так, — сказала она тихо, смывая кровь. Он смотрел на нее беспомощно, оторопев не столько от боли, сколько от ее прикосновений.

— Я же говорила вам, что район стал небезопасным, — сказала она. — Мне следовало давно переехать отсюда. Теперь я непременно это сделаю.

Рой ничего не ответил. Он невольно улыбался, потрясенный ее красотой.

— Кстати, — неожиданно сказала она, — что это вы делали около моего дома?

Он посмотрел на нее долгим взглядом.

— Я следил за вами, — сказал он.

Она вскинула брови, готовая высказать возмущение.

— Уже не в первый раз, — беспомощным тоном произнес Рой. — Я и раньше следил за вами. С тех пор как мы начали проводить вместе ленч. С тех пор как вы перестали видеть во мне… Как я почувствовал, что должен быть каким-то образом ближе к вам. Хотя бы тем, что провожаю вас до дому.

Наступила долгая, мучительная пауза. Она смотрела на него с выражением жалости и в то же время с упреком.

Он пожал плечами. Нежная улыбка смягчила его строгие черты.

— Я с ума схожу от вас, — сказал он, — ничего не могу с этим поделать.

Теперь ее взгляд пристально всматривался в его разбитую скулу, красивое лицо, на котором застыло выражение робости.

Она улыбнулась.

— Я сдаюсь, — сказала она и наклонилась, чтобы поцеловать его.

Глава 13

Нью-Йорк. Осень 1971 года

По иронии судьбы у Джордана Лазаруса начались проблемы, когда он впервые открыл нечто грандиозное.

Спустя пять лет после победы над Ребеккой Джамен и ее мужем, принесшей ему несколько миллионов, Джордан создал собственный конгломерат. Он приобрел двадцать компании, разбросанных по Соединенным Штатам и Канаде. Большей частью это были средних размеров фирмы, занимавшиеся производством потребительских товаров для дома и учреждений. Он ограничивался скромными приобретениями, но с агрессивной настойчивостью добивался развития тех компаний, что приобрел. В результате его конгломерат, названный им «Лазарус интернешнл инкорпорейшн», стал компанией с годовым оборотом, превышающим полмиллиарда долларов. При этом личное состояние Джордана ежегодно увеличивалось на несколько миллионов.

Джордан уже давно решил проблему финансового выживания как для себя, так и для своей семьи. Он был на пути к тому, чтобы играть ведущую роль в мире бизнеса. В достижении этой цели он придерживался консервативного подхода: избегал риска и различных нововведений, для представительств своей империи выбрал солидные здания.

Он сделал лишь одно небольшое исключение из этих правил. В конце шестидесятых Джордан из прихоти приобрел компанию в штате Огайо, ранее занимавшуюся производством питания для животных, а затем ставшую мелким производителем лекарственных средств для домашнего скота. В последующие четыре года Джордан превратил эту полуразорившуюся мелкую компанию в процветающую фирму ветеринарной фармацевтики с твердым и приличным доходом и хорошими перспективами на будущее.

Произошло это благодаря одному человеку. Звали его Лео Камински. Неряшливый, косматый молодой инженер — биохимик, забросивший докторскую диссертацию по фармакологии и поступивший работать в «Бекстер фидс».

Лео был тощий очкарик, родом из Бронкса, побеждавший на всех научных олимпиадах, получавший высшие баллы при тестировании на математические способности, никогда не имевший друзей, не обращавший внимания ни на что, кроме науки.

Президент «Бекстер фидс» принял Лео на работу из уважения к его родителям, которые были его старыми друзьями. Он платил Лео крохотную зарплату и ничего от него не ждал.

Однажды, совсем случайно, Лео изобрел вакцину против одного из самых губительных заболеваний домашнего скота. Лео был отличным специалистом по иммунологии копытных животных и работал одновременно над десятками проектов, ни один из которых за последние два года не приблизился к завершению. И вдруг он добился успеха.

Это случилось в то самое время, когда Джордан Лазарус приобрел «Бекстер фидс» и переименовал компанию в «Ветеринарная фармацевтика, инкорпорейтед». В качестве небольшого, но развивающегося дочернего предприятия она вошла в «Лазарус интернешнл».

Джордан оставил Лео работать в компании, повысил ему зарплату и сумел добиться его расположения. Поскольку главной особенностью Лео была неспособность доводить проект до конца, Джордан постоянно поощрял его в исследованиях от одного направления к другому, минуя обычную методику в фармакологии. Они стали друзьями.

Однажды в начале мая, спустя два года после покупки «Бекстер фидс», случилось то, чего Джордан давно ждал. Лео пришел сообщить о чем-то важном.

Лео показал Джордану подробные данные о новом лекарстве. При надлежащей модификации это средство могло не только предотвращать сердечные заболевания, но использоваться для лечения гипертонии.

Джордан убедил Лео продолжать работу над проектом. Результаты оказались ободряющими. Эксперименты, проведенные Лео в лаборатории, дали потрясающие результаты.

Спустя месяц Джордан спросил Лео:

— Как ты думаешь, можно ли это средство использовать для человека?

Лео изумленно посмотрел на него. Он никогда об этом не задумывался.

Через полгода Лео проинформировал Джордана, что экспериментальное лекарство, если правильно применять его с учетом обмена веществ человека, способно предупреждать гипертонию, уплотнение артерий, инсульт и сердечную недостаточность. Эту хорошую новость он сообщил Джордану на смеси непостижимого научного жаргона и непонятного, ломаного языка, но смысл Джордан уловил.

— Лео, я горжусь тобой, — сказал Джордан. — Хочу, чтобы ты изо всей силы продолжал работать над этим. С этого момента даю тебе карт-бланш — получишь все необходимое оборудование и деньги. Но я хочу, чтобы ты мне кое-что пообещал. Эти исследования должны быть нашим общим секретом. Никто не должен знать, для чего они ведутся.

Вдохновленный на поиски великого открытия ради своего единственного друга Лео продолжил работу.

Однако, до того как Джордан смог заняться этой волнующей финальной стадией проекта, беда нагрянула с неожиданной стороны.

Прошло шесть лет с тех пор, как Джордан впервые встретил Лео Камински, и почти два года с того времени, когда Лео начал работу над своим сверхсекретным проектом. В холодный четверг в начале ноября Джордана посетили два представителя «Консидайн индастрис», одной из самых крупных корпораций в Америке, к тому же международного конгломерата с дочерними предприятиями в сорока странах. Один из эмиссаров был адвокат, другой — высокопоставленный чиновник. Оба были средних лет и выглядели преуспевающими людьми.

— Как мы понимаем, ваши научные сотрудники работают над чем-то в высшей степени интересным, — сказал чиновник Джордану.

Джордан посмотрел на него подозрительно.

— Откуда вам это известно? — спросил он.

— Мир полнится слухами, — ответил чиновник. — Как бы там ни было, но мистер Консидайн проявляет личную заинтересованность в исследованиях, касающихся больных с сердечными заболеваниями, потому что он сам страдает болезнью сердца. В легкой форме, конечно, — добавил он осторожно.

— Что ж, — сказал Джордан, — мы работаем над многими проектами, но ведем опыты только над животными. Нам немало предстоит сделать, прежде чем мы начнем производить что-то для людей.

Говоря это, он мысленно отметил, что необходимо усилить меры безопасности в отношении исследований Лео.

— У нас есть для вас предложение, и мы думаем, оно вам понравится, — сказал адвокат, — «Консидайн индастрис» намерена предложить вам целый ряд средств для ускорения получения этого продукта. В обмен на это «Консидайн» хотела бы совместно с вами запатентовать это лекарство, когда станет возможно подать заявку на патент.

Джордан посмотрел на посетителей. Он сделал вид, что потрясен предложением и даже испытывает благоговейный страх перед таким гигантом, как «Консидайн».

— Интересное предложение, — сказал он. — Почему бы вам не изложить его в письменном виде, чтобы мои юристы изучили его?

— С удовольствием!

Пожав руки и довольно улыбаясь, посетители удалились.

Через неделю юристы Джордана получили детально проработанное предложение. Как Джордан и предполагал, документ был составлен с уловкой. «Консидайн индастрис» должна обладать исключительным правом на патент, выданный на любой конечный продукт, разработанный Лео. «Лазарус интернешнл» не получал ни кредитов на внедрение лекарства в производство, ни баснословных прибылей от потенциально широкой и долговременной продажи. Единственной компенсацией за затраты, сделанные для разработки лекарства с первого дня, будет небольшая выплата в качестве «вознаграждения» за авторское право.

Джордан распорядился, чтобы адвокаты послали конгломерату обычной формы отказ. Одновременно он ввел меры безопасности для охраны деятельности Лео Камински. Ни одному человеку не разрешалось близко приближаться ни к Лео, ни к месту его работы без специальной проверки, которую выполнял особый штат сотрудников охраны.

Джордан решил, что этим дело и кончится. Он перестал беспокоиться из-за «Консидайн индастрис» и все свое внимание обратил на Лео и его эксперименты.

Прошла неделя после отосланного им отказа, и Джордан Лазарус начал понимать, что от «Консидайн индастрис» так просто не отделаешься.

Всего за неделю большая часть ключевых предприятий Джордана Лазаруса оказалась под сильнейшим финансовым прессингом. Но Джордан решил не сдавать позиций.

— Пусть делают что хотят, — сказал он. — Меня легко не запугаешь.

Казалось, Виктор Консидайн собственными ушами услышал вызов, брошенный Джорданом. На следующей неделе прессинг с новой и устрашающей силой обрушился на империю Джордана.

Цены на акции «Лазарус интернешнл» на Уолл-стрит залихорадило. Несколько дней они колебались, затем резко упали до необоснованно низкого уровня и на этой цифре были заморожены.

— Что происходит? — спросил Джордан своего главного специалиста по биржевым операциям.

— Мы в сильном затруднении, — сказал аналитик. — Они собираются разорить нас.

— Как же могут они безнаказанно провернуть это дело? — спросил Джордан.

— Видите ли, при нынешних законах они могут предложить вашим акционерам тендер по любой удобной им цене. Если у вас нет финансовых ресурсов, чтобы бороться с ними, вы — разорены. Они получают контрольный пакет акций и забирают вашу компанию в свои руки. Ваши управляющие будут отчитываться перед ними.

— И наши изобретения тоже будут принадлежать им, — пробормотал Джордан. — Есть ли какие-нибудь пути, чтобы удержать их?

— Вы можете попросить помощи у другого, дружески к вам настроенного конгломерата, чтобы вместе вступить в борьбу с «Консидайн», — сказал аналитик. — Такие конгломераты теперь называют «белыми рыцарями». Но за подобную услугу «белый рыцарь» будет сидеть в вашем совете директоров, а я не думаю, что это вам понравится.

— Что еще возможно сделать? — спросил Джордан.

— Вы можете попытаться убедить акционеров не продавать акции. Это будет трудной задачей, если принять во внимание, что «Консидайн» предлагает семьдесят пять долларов за акцию, когда она стоит не больше пятидесяти. Цена слишком выгодна, чтобы от нее отказаться. Тем не менее, вы можете попытаться перенести на более дальний срок собрание акционеров, а за это время представить какой-либо поощрительный мотив, вескую причину, чтобы акционеры удержались от продажи акций.

Джордан сосредоточил все свое внимание.

— Какого рода поощрительный мотив? — спросил он.

Аналитик пожал плечами.

— Например, — сказал он, — вы можете завершить работу над лекарством и пустить его на рынок до собрания акционеров в марте. Или, по крайней мере, убедить акционеров, что лекарство почти уже готово для реализации и в их интересах придержать акции.

Сутки провел Джордан в глубоких размышлениях. Затем собрал своих адвокатов и экспертов по финансам в комнату для совещаний.

— Мы будем придерживаться курса, который вы вчера предложили, — сказал он. — Я хочу перенести собрание акционеров с января на март. За это время я постараюсь предложить кое-что, что убедит наших акционеров остаться с нами. Кроме того, я хочу, чтобы вы начали судебное дело совместно с Комиссией по надзору за ценными бумагами и биржевой деятельностью против «Консидайн», чтобы объявить их действия против нас незаконными. Это наверняка не сработает, но мы выиграем время.

Закончив на этом совещание, Джордан отпустил всех, кроме одного адвоката — человека, приблизительно его возраста, по имени Дэн Маклоклин, единственного из адвокатов, кому полностью доверял и кого с самого начала назначил ответственным за решение проблемы с «Консидайн».

— Дэн, — сказал Джордан, — что ты можешь мне рассказать о Викторе Консидайне?

Дэн открыл портфель и вынул папку.

— Он вдовец, — сказал Дэн. — Его жена умерла десять лет назад, от болезни сердца, между прочим. Она была наследницей фабриканта. Консидайн использовал ее деньги плюс то, что было у него, чтобы создать свою империю. В деловых отношениях он — настоящий хищник. Любого, кто вставал на его пути, он устранял из дела. Сотни раз его привлекали к суду за неэтичность действий, но у него прекрасные адвокаты и полные карманы денег. Действует грубо. За последние десять лет, благодаря законам о налогах, стал влиятельным и агрессивным конгломератом. Он доводит мелкие компании до разорения, а затем чаще всего перепродает их. В целом его активы исчисляются миллиардами. Дай ему еще десять лет, и он может стать могущественным, как «Крайслер».

— Расскажи мне о личной жизни.

— Он живет с дочерью. Единственным ребенком. Конечно же, играет в гольф. Отпуск — две недели в год — проводит на маленьком острове у побережья Северной Каролины. Дважды в неделю по вечерам играет в покер. В остальное время ведет жизнь отшельника. В обществе почти не появляется. Слуги в доме не живут. Дом убирают в его отсутствие. Советуется только с дочерью. Она готовит ему еду.

Джордан кивнул, заинтересовавшись.

— Расскажи мне о дочери.

— Окончила два университета Принстонский и Гарвардский. В школе были некоторые проблемы с дисциплиной — замяли, конечно, — но оценки отличные. Очень умна. Известно, что после университета у нее был жених, но отец расстроил их роман. Он по натуре собственник. После смерти жены это качество усилилось. Вряд ли позволит дочери исчезнуть из его поля зрения.

Он бросил Джордану через стол фотографии отца и дочери. Виктор Консидайн выглядел цветущим, полным человеком с лунообразным лицом и маленькими, свирепыми глазками. Даже на фотографии он казался угрожающим. Красноватая кожа на лице подтверждала, что у него больное сердце.

— Каковы его собственные прогнозы? — спросил Джордан.

— Неблагоприятные, — ответил адвокат. — Он страдает хронической сердечной недостаточностью и уплотнением артерий. Ему только пятьдесят девять. Сомневаюсь, что он проживет еще десять лет, если не будет что-то сделано, чтобы предотвратить нарушение деятельности кровяных сосудов. Он идеальный кандидат на инсульт или инфаркт.

Джордан кивнул. Он понимал, что Виктор Консидайн хочет заполучить контроль над формулой Лео как можно скорее и ради этого пойдет на все.

Джордан посмотрел на фотографию дочери Барбары. Далеко не красавица. Тонкие, темные брови, бледная кожа, меланхоличный взгляд. Но глаза, большие и красивые, выделялись на ничем не примечательном лице. На вид ей было двадцать семь — двадцать восемь лет.

— Так что мы будем делать? — спросил адвокат.

— Выигрывать время, — сказал Джордан, — и искать новый подход.

Сказав это, он многозначительно взглянул на фото молодой Барбары Консидайн.

Глава 14

Детройт, штат Мичиган

Рой Инглиш совсем потерял голову. После первой ночи, проведенной с Джил Флеминг, он постоянно виделся с ней, а когда не был с ней рядом, мысли о ней преследовали его. В часы разлуки она властвовала над его фантазиями точно так же, как властвовала над его телом и желаниями, когда была с ним.

Они встречались четыре раза в неделю, иногда чаще. Рой возил ее обедать, а затем они ехали в его просторный дом. Он помог ей найти новую квартиру в более комфортабельном районе города, но там они не встречались, так как он не хотел компрометировать ее в глазах хозяйки дома и соседей.

В ее дом он заезжал только для того, чтобы увезти куда-нибудь. Джил открывала ему дверь и приглашала выпить бокал вина. Ее манера одеваться каждый раз удивляла его. Скромные, пастельных тонов юбки, опрятные блузки, зачастую легкий свитер, подчеркивающий девичий вид. Иногда темное, с глубоким вырезом вечернее платье, делавшее ее сексуально привлекательной. Когда они выезжали за город на уик-энд, она надевала джинсы или белые шорты и топ — тот самый наряд, который очаровал его во время пикника в июне.

Джил знала, как, не прибегая ни к каким хитростям, разжечь в нем страсть тем или иным нарядом. Для посторонних ее внешний облик мог показаться простоватым и невинным, но Роя как магнитом притягивало к нему, стоило только ее увидеть. Словно она была неразрывно связана с его фантазиями, с непреодолимой силой охватывавшими его при ее появлении.

Когда однажды он заехал за ней и увидел ее в пастельного цвета мини-юбке, то поднял ее на руки как ребенка, ощущая руками прохладу ее бедер и вдыхая свежий, как весенний воздух, запах ее волос. Она слегка повернулась с тем, чтобы он почувствовал под рукой трусики, и прошептала:

— Поедем сначала сам знаешь куда.

Охваченный желанием, он отвез ее к себе домой. Она дала ему снять с себя юбку и блузку, чтобы он насладился видом ее стройного тела, освобождавшегося от одежды, как от скорлупы, понимая, что приводит этим его в исступление. Она растягивала этот момент, в глазах появился уже знакомый взгляд восхищения и симпатии.

Однако даже в эти наивысшие моменты наслаждения она всегда оставалась загадочной. Зачастую она была похожа на невинного ребенка, с которого грубо, непристойно срывают пелену непорочности. Ее прелестные чресла, плоский девичий живот, стройные ноги и ступни казались ужасно уязвимыми и невероятно незащищенными, когда он с упоением наслаждался их видом.

На животе, ниже пупка, у нее было маленькое розовое пятнышко.

— Что это? — спросил он, впервые заметив его, и нежно прикоснулся к нему.

— Это? — улыбнулась она. — Всего лишь родимое пятнышко.

Он рассмотрел его повнимательнее. На молочного цвета коже оно выглядело как крошечный фрукт, очертаниями напоминая яблоко или ягоду. Очень изящное, даже красивое.

— Тебе не нравится? — спросила она.

— Очень даже нравится, — ответил он.

Он сказал это не для того, чтобы успокоить ее. В пятнышке было действительно что-то привлекательное, что-то соблазнительное. Расположенное так близко к мягкому, теплому центру ее тела оно выглядело на обнаженной коже как эмблема запретного плода, что был поблизости и ждал, когда его вкусят. Этот маленький изъян на безупречно чистой, бархатистой коже внушал любовь. Рой наклонился и поцеловал маленькое пятнышко.

Его снова охватило желание.

— Какое оно милое, — сказал он, — какое…

Она улыбнулась.

— Поцелуй меня, глупыш, — сказала она.

Он повиновался.

В следующее мгновение он раздвинул ее ноги и вошел в нее. На этот раз он знал, что пятнышко прижато к его коже, трется о нее, в то время как он ритмично двигается. Эта мысль преследовала его, пока не наступил оргазм, такой внезапный, что он не смог его сдержать.

С того дня каждый раз, когда она, утомленная страстью, лежала без движения, его глаза невольно впивались в розовое пятнышко. Рука, движимая неведомой силой, дотрагивалась до него, и он чувствовал увлажненную страстью кожу. Каждое прикосновение к этому таинственному символу ее очарования вызывало в нем почти болезненный порыв желания. И он наклонялся, чтобы поцеловать его, языком вкусить его божественный вкус.

Но чем ближе становились их отношения, тем он острее чувствовал, что не понимает ее. Это озадачивало его, поскольку он всегда слишком хорошо понимал других женщин. Ему представлялось, что сама она прячется за внешней оболочкой, что ее сексуальность нечто обманчивое, но именно эта оболочка невидимыми щупальцами проникла глубоко в него и все в нем буквально перевернула. Это ощущение вызывало в нем нечто, похожее на приступ, от которого он чувствовал себя слабым и измученным.

Мысль о том, что она, возможно, до встречи с ним имела с кем-то половую близость, что вполне допустимо, наполняла его непереносимой болью, и он старался отогнать ее, как только она вспыхивала в его мозгу. У него не хватало духу сопротивляться реальности, которая отравляла его любовь и даже рассудок.

Несколько недель Рой боролся с собой и наконец набрался храбрости. Купил дорогое обручальное кольцо, преподнес его Джил и попросил выйти за него замуж.

Когда же она сказала, что ей надо время, чтобы обдумать его предложение, он обиделся, но не расстроился.

— Это важное решение, — сказала она, — и будет нечестно принимать его скоропалительно.

Уязвленный тем, что она сразу не приняла предложение, Рой тем не менее испытал почтение к подобному проявлению самоуважения.

Она поняла, что ее отказ обидел его, и в ее глазах блеснул огонек.

— Поедем сам знаешь куда, — шепнула она.

Полчаса спустя, держа в руках ее обнаженное тело, Рой был благодарен судьбе за то, что получает от Джил, и мысленно уговаривал себя быть терпеливым, чтобы получить остальное.

К тому времени Рой обратил внимание, что Джил от случая к случаю стала намекать ему, что он низко ценит свое положение в компании.

Пять лет назад у него была возможность выставить свою кандидатуру на пост президента, но он предпочел обождать из-за боязни, что стремительное продвижение по службе может настроить некоторых членов совета директоров против него. Он хотел, чтобы в компании оценили его незаменимость прежде, чем он сделает этот ход.

Джил сразу заметила, и совершенно справедливо, что ему отвели роль «толкача» и «третейского судьи», в то время как другие, менее способные сотрудники, занимались принятием ключевых решений и домой приносили зарплату выше, чем у него. Рой намного превосходил их по опыту, дальновидности и таланту, но уступал им в амбициозности. Пришло время исправить это положение.

Рой признал ее правоту. Он понимал, что в последние годы его жизнь застопорилась во многих отношениях. Женитьба осталась в прошлом, детей не было, от женщин он устал, амбиций поубавилось.

Но теперь все было по-другому. Он встретил Джил. Собирается на ней жениться. Он чувствовал себя обновленным, способным на решительные поступки.

Рой настолько обезумел от страсти, что ему никогда и в голову не приходило, что желание Джил обдумать его предложение руки и сердца и ее совет занять пост президента — взаимосвязаны.

Случается, что в подходящее время и под влиянием подходящей женщины даже такой хитрый человек, как Рой Инглиш, не способен увидеть то, что ясно, как день.

Глава 15

Нью-Йорк Сити

Виктор Консидайн завтракал в своей двухэтажной квартире на Пятой авеню.

Несмотря на регулярную игру в гольф, Консидайн был человеком тучным, потому что любил поесть.

Дочь поставила перед ним тарелку с вареными яйцами, беконом, жареным картофелем и тостами. Рядом со стаканом апельсинового сока на столе стояла чашка из тонкого китайского фарфора с лекарством.

— Врач говорит, что ты не должен есть так много яиц, — сказала дочь. — Это вредно.

— Чепуха, — сказал он, презрительно усмехнувшись. — Яйца и бекон — самая здоровая пища. Моя мать ест яйца и бекон каждый день, а ведь ей уже девяносто пять.

Он взглянул на дочь.

— Принеси и себе тарелку, — сказал он раздраженно.

Она принесла тарелку с яйцами и беконом. Но ела без аппетита. Он углубился в чтение «Уолл-стрит джорнел» и не обращал на нее внимания. Кончив читать, он бросил взгляд на ее тарелку. Та была почти пуста.

— Хорошая девочка, — сказал он.

Виктор Консидайн считал необходимым плотно питаться три раза в день. Это относилось к нему самому, его жене, когда та была жива, и его дочери.

Будучи самоуверенным, как многие властные люди, Консидайн не желал видеть связи между привычкой есть тяжелую пищу, унаследованную им от предков, и болезнью сердца. Он рассматривал проблемы с сердцем как выпавшую на его долю неудачу или врожденный дефект. Он ел тяжелую, жирную пищу, ежедневно выпивал мартини и пиво без раскаяния. Напротив, он получал от этого истинное удовольствие. Ему и в голову не приходило, что подобная пища вредит его здоровью. Когда же врачи говорили ему об этом, он лишь глубокомысленно заявлял, что врачи ничего не знают. Он, Виктор Консидайн, мог купить и продать всех врачей с их теориями на свои заработанные нелегким трудом миллионы.

Он не обращал внимания на дочь, пока та убирала со стола тарелки. В квартире не было повара. Всю еду для отца готовила дочь.

Барбара была полной молодой женщиной лет двадцати восьми, не такой тучной, как ее отец, но и не настолько стройной, как бы ей хотелось. Темные волосы она стригла у дорогого парикмахера, но прическа почему-то всегда выглядела простоватой и неэлегантной. Кожа у нее была гладкая, но унаследованные от отца круглые щеки, а от матери слабый подбородок в комбинации производили не лучшее впечатление.

Однако у нее были большие и очень красивые глаза, излучавшие ум и богатство натуры и придававшие некрасивому, но открытому лицу выражение женской незаурядности. Вглядевшись в нее пристальнее и уловив блеск в глазах, можно было сказать, что она привлекательна.

— Ты выпил лекарство? — спросила она равнодушно.

— Да, я выпил лекарство, — произнес отец с явным сарказмом. — Нельзя ли хоть на минуту оставить человека в покое?

Он не любил, когда ему напоминали о проблемах с его здоровьем. В глубине души он боялся, что у него может случиться инфаркт, так как видел, как умер от инфаркта отец, когда ему, Виктору, было всего одиннадцать лет. Воспоминание об искаженном лице отца, мгновенно утратившем все жизненные краски, о суматохе, вызванной приездом «скорой помощи», о мучительном ожидании вместе с матерью сообщения о печальном исходе всю жизнь преследовало его.

— Ты купила платье для приема? — спросил он, чтобы переменить тему разговора.

Говоря о приеме, он имел в виду обед, который устраивал для некоторых ведущих бизнесменов в «Юнион-клаб» в тот вечер. Как всегда он рассчитывал, что Барбара будет играть роль хозяйки.

— Да, купила.

— Где же?

— У Сен-Лорана.

— Сколько заплатила?

— Семьсот долларов, — сказала она робким голосом, но с ноткой упрямства.

— Тебя ограбили, — констатировал он. — То есть, я хочу сказать, меня ограбили. Вы, женщины, представления не имеете, что такое деньги. Ну-ка, пойди надень и покажи мне. Быстрее! Не ждать же мне целый день.

Она поспешила в свою комнату и надела платье. Когда она вернулась, он посмотрел на нее критично.

— Неплохо, — сказал он. — Совсем неплохо. Уж коль они ободрали меня, как банда пиратов, то и я хочу получить то, что стоит этих денег. Ты собираешься сделать прическу?

Она кивнула.

— Сегодня утром.

— Хорошо. — Он больше уже на нее не смотрел, погрузившись опять в чтение газеты.

Барбара не двинулась с места.

— Платье тебе ничего не напоминает? — спросила она.

Он посмотрел на нее безучастно.

— Нет, а что?

— Не напоминает мамино платье? — улыбнулась она. — То самое, что она надевала на твою тридцатую годовщину? Рукава такие же и цвет почти тот же.

Он улыбнулся, вспомнив жену. Затем нахмурился, глядя на дочь.

— А… Но она знала, как носить такие платья, — сказал он. Затем отвернулся и добавил: — Теперь можешь идти.

Она вернулась к себе и сняла платье. Глаза, наполнившиеся слезами при его замечании, теперь были сухими. Она вернулась в столовую, чтобы убрать со стола. Выходя из комнаты, он поцеловал ее. Она отнесла тарелки в кухню и оставила их в раковине. Как только отец уйдет, придут слуги. Виктор Консидайн не переносил вида слуг в доме. Он терпеть не мог, что они путаются под ногами. Отец требовал полного уединения. Тридцать лет он разрешал слугам появляться в доме только после своего ухода.

Проводив отца, Барбара направилась в ванную комнату, разделась, включила душ. Пока вода нагревалась, она посмотрела в зеркало. Затем наклонилась над унитазом и вызвала рвоту, чтобы очистить желудок от завтрака, который съела двадцать минут назад. Спазм больно сдавил желудок и горло, но, спустив воду в унитазе, она почувствовала себя лучше.

Барбара была умной и способной, к тому же обладала исключительным деловым чутьем. В этом отношении она была подобием отца. Барбара унаследовала его хитрость и властность, но кругозор ее был шире, а методы искуснее.

Не будь она дочерью своего отца, Барбара могла бы стать президентом какой-нибудь крупной компании. Но зависимость от отца вынуждала ее тянуть лямку помощника, выполнять работу средней руки служащего, давать ценные советы, за которые ее даже не благодарили.

Консидайн любил называть Барбару «сыном, которого у меня не было». Это был сомнительный комплимент, поскольку превозносил ее ум и компетентность, но в то же время оскорблял, намекая на ее положение незамужней женщины, на ее непривлекательность, на неумение пользоваться успехом у мужчин.

В тот день Барбара вымоталась до предела. К концу рабочего дня она всегда чувствовала себя уставшей, а тут еще навалились заботы о предстоящем вечере. Выполнять роль хозяйки было для нее пыткой. Она ненавидела светские развлечения, общение с людьми, главным образом потому, что с юных лет вынуждена была проглатывать язвительные замечания, что не пользуется успехом у мужчин, а в последние годы намеки на то, что не может выйти замуж. С каждым годом она становилась все застенчивее и замкнутее.

В половине десятого, когда прием был в самом разгаре, случилось непредвиденное.

Барбара танцевала с президентом сталелитейной компании, входящей в «Консидайн», когда к ее партнеру обратился подошедший незнакомец.

— Вы позволите? — спросил он. Президент компании тактично отступил, и она оказалась в руках незнакомца.

Она посмотрела ему в глаза. В них было что-то знакомое, хотя она была уверена, что с этим человеком никогда не встречалась. И еще она была уверена, что он не входил в число приглашенных.

— Как вы попали сюда? — спросила она, вежливо улыбаясь.

— Явился без приглашения, — ответил он. — Боюсь, это у меня в привычке. Чувствую себя удобнее там, где меня не ждут. Дружеское окружение мне наскучило.

Да, все-таки в нем было что-то знакомое. Взглянув исподтишка в его лицо, она была поражена его привлекательностью. Очень красивый мужчина. Возможно, лет тридцати или старше, но на вид не больше двадцати пяти. Только уверенная и властная манера держаться выдавала его возраст. В нем было что-то эксцентричное, почти как у подростка, смешанное с совсем противоположным — неустрашимой мужской властностью. Длинные красивые ресницы, проницательные черные глаза, резко очерченные брови, крутой подбородок. Руки, обнимавшие ее, были как стальные, но держали ее ладонь так, словно она была из тончайшего фарфора.

Незнакомец смотрел на нее, гипнотизируя оценивающим и пытливым взглядом.

Вы примерная дочь.

При этих словах быстрый, вызывающий взгляд метнули ее глаза.

— Следовательно, вы знаете, кто я, — сказала она.

— Все знают Барбару Консидайн, — улыбнулся он, — к тому же, я видел вашу фотографию в прошлом номере «Форчун». На ней вы очень симпатичная.

— Как вы сказали вас зовут? — спросила она.

— Я не говорил, — сказал он, — я только собирался представиться. В свое время.

С удивительной грацией он провел ее среди танцующих пар в пустой зал, примыкавший к танцевальному залу. Этот проход в танцевальном зале через переполненную танцплощадку был похож на сцену из кино, и она невольно улыбнулась его мастерству и расторопности.

Они оказались вдвоем в тускло освещенном месте.

— Я все знаю о вас, — сказал он.

Она отступила на шаг, побледнев.

— Что вы имеете в виду? — спросила она.

— Я знаю, что вы хороший человек, — сказал он. — Быть хорошей дочерью — это одно, а быть хорошим человеком — совсем другое. Я понял это по вашим глазам, когда мы танцевали. И вижу это теперь.

Казалось, его слова ошеломили ее.

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — сказала она.

Очень осторожно он начал привлекать ее к себе. Ей хотелось убежать, поскольку его слова и жесты насторожили ее. Но на нее смотрели эти темные глаза, выражение их было одновременно опьяняющим и ободряющим. Они словно говорили: воспользуйся шансом, будь такой же смелой и уверенной, как я.

Вопреки здравому смыслу Барбара позволила ему поцеловать себя. Его поцелуй был нежным и почтительным. Когда их губы разъединились, она откинулась назад, довольная собой. Ее, Барбару Консидайн, поцеловал красавец-незнакомец. Это было более романтично, чем если бы случилось во время бала-маскарада.

Магнетизм его рук и глаз тянули ее к себе. На этот раз их поцелуй был более интимным. Когда он оторвался от ее губ, она поникла в его объятиях, как мягкая игрушка.

Он с нежностью глядел на нее.

Говорят, благовоспитанные девушки целуются лучше всех, — сказал он. — Могу сказать, что вы были благовоспитанной девушкой.

Несмотря на чувство истомы, Барбара заставила себя отодвинуться от него.

— Так как вас зовут? — спросила она.

— Позвольте мне сохранить это в тайне еще хоть минуту, — ответил он.

Он взял ее за плечи и изучающе смотрел на нее.

— У вас самые красивые глаза на свете, — сказал он, — при этом освещении они еще красивее.

Он привлек ее к себе. Барбара пыталась сопротивляться, но бесполезно. В его руках ее тело было как воск. Он нежно обнял ее. Барбара понимала, что происходит что-то нелепое, что такого быть не может. Она совсем не та женщина, которую бы захотел поцеловать совершенно незнакомый мужчина. Для этого она была неподходящей, слишком почтенной по поведению. Она знала, что ее платье, как бы дорого оно не стоило, делает ее старомодной, малопривлекательной.

То, что красивый незнакомец увлек ее в уединенный салон и поцеловал, превосходило все ее мечты. Это насторожило ее, но в то же время вызвало в глубине ее такую слабость, которая лишила элементарного чувства самообороны. Барбара наслаждалась убаюкивающим прикосновением его рук. Ей действительно было все равно, кто он и зачем это делает. Хотелось просто упиться этим мгновением. Она не ждала, что оно продлится долго.

— Вы несчастны, — сказал он. — Я это чувствую. Почему вы несчастны?

На глаза ее навернулись слезы. В его голосе звучало участие.

— Не спрашивайте, — сказала она.

— Хорошо, — он сильнее прижал ее к себе. Они стояли в полумраке, покачиваясь. Звуки оркестра доносились неясно, как мелодия из другого мира.

— Вы никогда не думаете о себе, — прошептал он. — Вы все время работаете только для других. Ни минуты не можете уделить для собственного счастья.

Она взяла его за плечи, немного отодвинулась.

— Откуда вы знаете об этом? — спросила она.

— Я ничего не знаю, — сказал он, — я это чувствую по тому, что происходит с вами.

Они помолчали.

— Слишком часто наш разум не способен принять что-то новое, — сказал он, — например, мы могли бы сейчас уйти отсюда вдвоем. Могли бы улететь в маленькое местечко у мыса Код, которое я знаю. Мы были бы там задолго до полуночи. Там есть чудесный маленький отель с прекрасным видом на океан. Мы пили бы шампанское в номере, где только вы и я…

Барбара невольно прикрыла глаза.

— Там было бы так тепло, так уютно, — шептал он, — горит камин. И мы вдвоем…

— Зачем вы говорите об этом? — спросила она.

— Потому что я хочу быть с вами, — сказал он, — серьезно. Почему бы вам не поехать со мной сегодня? Никто не узнает.

«Мой отец узнает», — громко застучало в ее голове.

— Не могу, — запротестовала она, — не могу.

Он крепко держал ее в объятиях. Руки обнимали ее талию. Он целовал ее щеки, глаза, шею. Его бедра с силой прижались к ее животу. От этого движения она застонала.

— Вы вольны делать все, что хотите, — сказал он, — вы свободная женщина.

Ощущение его тела, тесно прильнувшего к ней, наполнило ее желанием. Она с трудом дышала.

— Поедем, — сказал он.

— Не могу, — простонала она, — я ведь даже не знаю вашего имени.

— А если я назову вам его, вы обещаете, что от этого ничего не изменится? — спросил он, медленно целуя ее.

— Мм… — только и смогла ответить она, закрыв глаза от наслаждения.

— Вы поедете со мной тогда? — спросил он.

— Мм… — Барбара была не в силах что-либо ответить.

— Меня зовут Джордан, — сказал он.

Медленно, словно издалека, до нее дошел смысл услышанного. Вместе с ним к ней вернулось самообладание, властно руководившее ею многие годы.

Глаза ее широко открылись.

— Лазарус? — сказала она.

Он пристально смотрел на нее, но ничего не сказал. Его взгляд приковывал к себе, делая ее почти безвольной.

— Джордан Лазарус, — сказала она.

Она вырвалась из его объятий. Не утихший еще в глубине ее тела трепет только усиливал чувство внезапного стыда и злости. Она ударила его по щеке.

— Убирайтесь отсюда, — сказала она, — убирайтесь, пока я не приказала вас выставить. Вам здесь не место.

— Так же как и вам, — сказал он. — Я же вижу. Почему бы вам не пойти со мной и не выслушать мое мнение. Тогда бы вы поняли…

— Я все прекрасно понимаю и так, — сказала она. — Убирайтесь.

— Послушайте, — настаивал он, взяв ее за плечи. — То, что делает ваш отец, нечестно. Вы сами это понимаете. Просто выслушайте меня. Я хочу, чтобы вы поняли, скольким людям нанесет он вред, если осуществит то, что пытается сделать.

— Это вы поступаете нечестно, — сказала она.

Он снова прижал ее к себе и поцеловал. Она отталкивала его, стараясь освободиться. Но в самом ее отчаянии сквозило желание, и он чувствовал это. Он также чувствовал беспредельную боль, охватившую каждую частицу ее тела, и не мог понять причины.

Наконец она вырвалась и быстро пошла от него.

— Уходите сейчас же, — сказала она, — а то я позову охрану, и они вышвырнут вас отсюда. И я расскажу отцу, что вы сделали.

Джордан улыбнулся.

— Хорошо, — сказал он, — я уйду. Но подумайте над тем, что я сказал. Подумайте над тем, что произошло сегодня между нами. Не забывайте меня. Пожалуйста.

И он ушел.

Барбару всю трясло от гнева на его самоуверенность и вероломство. Но к ее гневу и стыду примешивался не утихший в глубине души шторм наслаждения.

Она оттолкнула Джордана Лазаруса, отвергла его. Но не забудет.

Она решила не рассказывать отцу о случившемся. Это было ее личное дело.

В машине по дороге домой Виктор Консидайн заметил, что дочь нервничает. Он спросил, что с ней происходит. Она ответила, что разболелась голова.

— Ты мало ешь, — сказал он, — в этом вся проблема.

Дома, поднявшись к себе, Барбара Консидайн долго стояла под горячим душем. Она с сожалением чувствовала, как мыло и вода смывают следы прикосновений Джордана Лазаруса. Ее тело трепетало под струями воды.

Выйдя из душа, она посмотрела в зеркало на свое обнаженное тело. В конце концов, оно выглядело не таким уж безобразным. Груди полные, талия стройная, только руки и ноги немного полноватые. Хорошая диета и физические упражнения могут устранить эти недостатки. Во всем повинна ее одежда, которая делает ее непривлекательной. Опытный консультант-модельер может полностью изменить ее.

Она надела ночную рубашку и осторожно прошла в спальню. В пустом доме стояла тишина. Барбара легла в постель и открыла роман, который читала на ночь. Несколько раз перечитала один абзац, но не могла вникнуть в его смысл. Образ Джордана Лазаруса стоял перед глазами. Непонятный страх медленно охватывал ее.

Она собралась уже выключить свет, когда грубый и повелительный голос прокричал из соседней спальни:

— Барбара, — позвал отец, — зайди ко мне.

Ее сердце екнуло. Барбара встала и пошла к отцу.

Глава 16

Чикаго, штат Иллинойс

Лесли Чемберлен лежала голая на кровати в гостинице и ждала.

В мыслях проносились события последних двух месяцев, напоминая о чувственном восторге, о котором она никогда не мечтала, и никогда не думала, что женское тело способно испытать его. Она вспомнила ни с чем не сравнимые эмоции, которых ранее никогда не переживала. Она пыталась найти в этих чувствах истинное, рациональное зерно, но это было бесполезно. В эту минуту она была сама не своя, уносимая волной того, что перевернуло всю ее жизнь. Не оставалось ничего, как только ждать, ждать, когда откроется дверь, темный силуэт войдет в комнату, приникнет к ее телу, завладеет ее сердцем.

Казалось, прошла целая вечность в ожидании, пока она услышала, что в замок вставляют ключ. Дверь приоткрылась — высокая фигура мужчины, затем дверь закрылась. Темнота поглотила все.

На минуту воцарилась тишина. Затем она услышала его шепот.

— Ты здесь, малютка?

— Я здесь, Тони.

Лесли слышала почти неразличимые звуки снимаемой одежды, шорох которой заставил затрепетать все ее чувства.

Тони подошел к кровати. Лесли знала, что он уже голый. Почувствовала запах его плоти, острый аромат мужчины, обнаженного и готового к любви.

Осторожно откинув простыню, он скользнул на кровать и лег рядом с ней, губами нашел ее губы.

Стон вырвался из горла Лесли. Она обняла его.

И вот, откликнувшись на зов ее страсти, он уже склонился всем своим телом над ней, и от этого прикосновения она задрожала от желания.

— Я люблю тебя, — прошептала она.

Губы, касавшиеся ее щеки, улыбнулись.

— Ты сорвала эти слова с кончика моего языка, — сказал он, целуя ее.

Тони склонился над ней, наслаждаясь ее глазами, полными страсти. Затем движением, от которого они оба затрепетали, он медленно достиг самой чувствительной точки внутри нее.

Он в блаженстве закрыл глаза. Его удивляло, как быстро она постигала уроки любви с их первой ночи два месяца назад. Ее тело двигалось вокруг него, поощряя, дразня своими мягкими выпуклостями, доводя до высшей точки страсти.

С той первой ночи она не утратила ни йоты девичьей свежести. Напротив, в занятиях любовью она оставалась по-прежнему непосредственной и невинной. Ее тело было создано для любви, чтобы открыть в себе ворота чувственности, запертые слишком долгое время.

— Люби меня, — прошептала она, двигаясь в ритме его движений. О, Тони, люби меня.

Он чувствовал, что отдается ей в большей степени, чем любой другой женщине. Это настораживало и в то же время наполняло его невыразимым восхищением. Опустошенный, он опустился на нее. Она прижала его к груди, все еще чувствуя его внутри себя. Так они пролежали, казалось, целую вечность, ощущая, как тела расслабляются в сладкой истоме любви.

«Бесспорно, — подумал Тони, — она особенная». Он не ошибся в ней в первый день их знакомства, когда с таким трудом уговорил ее пообедать с ним. За сдержанностью и респектабельностью скрывалась глубоко страстная женщина.

Даже чересчур страстная.

Они были любовниками уже два месяца. Тони прилетал отовсюду, куда загоняла его каждую неделю работа. Их встречи походили на непредвиденные приключения, так как Тони водил Лесли по незнакомым ресторанам, по районам города, где она не бывала, в увеселительные места, о существовании которых она не подозревала. Казалось, все вокруг меняется от его непосредственности. Лесли оказалась в мире, который из-за увлеченности работой раньше не замечала.

И, конечно же, были маленькие, скромные гостиницы, где они регистрировались как муж и жена.

Сейчас она лежала, прижавшись к нему, ощущая знакомые контуры его тела.

— Не понимаю, — сказал он, — как может человек, настолько страстный, как ты, столько лет скрываться за этой блестящей, изысканной наружностью настоящей леди.

— Это так просто, я тогда не знала тебя.

Тони улыбнулся на ее комплимент. Но глаза были задумчивыми.

— Мне нравится, когда мне льстят, — сказал он, — но здесь что-то большее. Думаю, что ты такая труженица и такая леди, потому что всегда и во всем была страстной. Эта скрытая в тебе энергия заставляет тебя быть такой требовательной к себе и другим.

Лесли лежала, прижимая его руки к груди и думая о том, что в его словах есть доля правды. Да, все эти годы она что-то сдерживала в себе, не понимая, что же это.

— Возможно, — медленно проговорил он, — смерть твоей мамы повлияла на тебя сильнее, чем ты думаешь. Может быть, ее потеря оставила в душе твоей след, которого ты не замечала все эти годы.

Лесли задумалась. Эта мысль не приходила ей раньше. Она всегда считала себя счастливой, даже беззаботной. Смерть матери была для нее как историческое событие, как факт жизни, который она безоговорочно принимала, а не как рана, не дававшая забывать о себе постоянной болью.

— Почему это тебя так волнует? — прошептала она.

— Я тоже потерял мать, — сказал он, — и мне хорошо понятно, какой это оставляет след.

Тронутая его неожиданным признанием — за все время он почти ничего не рассказывал о своем прошлом, — она почувствовала, как глаза ее затуманились от слез. Волна материнского сострадания и желание защитить его охватили ее.

— О, Тони, — сказала она, — почему ты не рассказал мне об этом?

— Это старая история, — сказал он, нежно погладив ее. — Я упомянул об этом, чтобы привести наглядный пример. Может быть, я выгляжу как недалекий чинуша-путешественник, но у меня есть мозги.

Она села на колени и прижалась к нему.

— Расскажи мне все, — сказала она. — Расскажи о своей семье. Я хочу знать, Тони.

Он покачал головой.

— Не сейчас, — сказал Тони. — В свое время ты услышишь мою историю. Но когда услышишь, то поймешь, почему я пока не хочу говорить об этом. Этот рассказ только отнимет у нас время, которого и так мало. Или испортит все. А я не хочу терять ни минуты с тобой. Я тебя ждал всю жизнь.

Он смотрел на нее, лежавшую обнаженной рядом с ним. Лесли была невероятно красивой.

— Поцелуй меня, — сказал Тони.

Их губы встретились. Лесли почувствовала во рту его язык, поначалу нежный, затем страстный, обжигающий внезапным мужским желанием, которое она познала так хорошо за прошедшие недели.

— Люби меня, Тони, люби.

Лесли отдавалась ему с наслаждением, ее тело торжествовало, одержав верх над ее сущностью. Затем она почувствовала, как его руки легли ей на бедра, придавливая ее сильнее к нему, и вожделение завладело ею полностью. В самой потаенной глубине ее их было двое, две исступленно соединенные силы, почти нечеловеческие в своей страсти.

Она тихо взвизгнула, а когда он сделал завершающий толчок, почти животный стон вырвался из ее горла. Она почувствовала, как он под ней резко дернулся и застыл, изливая в нее поток своей страсти.

Спазм, казалось, все длился и длился, соединяя их в судорожном взаимном излиянии. Лесли подумала, что не вынесет его сверхъестественной силы, не вынесет этого буйного восторга, если это продлится еще хоть минуту. Но, к счастью, спазм кончился, и она поникла в его руках.

— О, — прошептала она, — О, Тони…

Он прижал ее к себе.

— Ш-ш… — сказал он, целуя ее брови, щеки, — ничего не говори сейчас.

Лесли лежала в молчании рядом с ним, утомленная и счастливая.

Несколько минут спустя встала и прошла в ванную комнату.

Свет ослепил ее. Она посмотрела на себя в зеркало.

От удивления ее глаза широко открылись. Она с трудом узнала себя. Волосы, растрепавшиеся от любви, казалось, светились пламенем. Глаза затуманены страстью. Более того, они были полны безграничного, почти вызывающего удовлетворения. Действие возбуждающего средства, пропитавшего всю ее внутренность, этого снадобья, которым был Тони, было налицо. Она была уже не той сдержанной молодой женщиной, какой представлялась два месяца назад. Перед ней было новое создание, чьи желания она не могла предвидеть, чьи действия, возможно, не смогла бы контролировать.

Несмотря на опасность, подстерегавшую столь внезапную любовь, Лесли наслаждалась тем, что стала совершенно взрослой, настоящей женщиной, которая самостоятельно приняла решение вступить в отношения с мужчиной. Она училась быть женщиной. Слишком долго она откладывала этот решительный шаг.

По некоторым замечаниям Тони она поняла, что он прошел сквозь более жестокую внутреннюю борьбу, чем она.

Лесли хотела быть равной ему по мужеству, отдавая всю себя любви, рискуя всем ради него.

Выйдя из ванной комнаты, она обнаружила его сидящим на краю кровати, все еще обнаженным. Тони курил сигарету. Он выглядел утомленным и непривычно домашним.

— Иди сюда.

Она подошла и села. Его тело еще не остыло от любовных утех. Ей вдруг захотелось, чтобы он снова овладел ею, до того, как она только подумала об этом.

— Я хочу спросить тебя кое о чем, — сказал он.

— О чем же?

Он нежно коснулся ее плеча, затем провел пальцем по спутанным, растрепавшимся волосам.

— Ты выйдешь за меня замуж? — спросил Тони.

У Лесли перехватило дыхание. Этого человека она знает всего два месяца. И все это время она была так увлечена его чарами, что даже не пыталась узнать о нем то, что обычно женщины знают о своих поклонниках.

Но сейчас, сидя обнаженной рядом с ним, телом ощущая их близость, ей были смешны пугающие предостережения осмотрительного рассудка, словно эти сомнения были пережитками ее прошлого. Теперь она была новой женщиной, далекой от подобных детских страхов.

В конце концов ее сердце, предчувствовавшее этот день, вложило в ее уста слова, которые она не забудет, пока будет жива.

— Да, Тони. О, да.

Глава 17

Нью-Йорк Сити

В эти бурные недели Барбара Консидайн не забывала Джордана Лазаруса.

Да и он сам не давал ей забыть себя. Наутро после их встречи в «Юнион-клаб» она получила дюжину белых роз, и с тех пор каждое утро ей присылали розы.

Каждый день Джордан звонил ей в офис. Секретарша Барбары, проинструктированная, что в ответ на звонки Лазаруса должна говорить, что Барбара находится на совещании, передавала ей его послания. Ни на один звонок Барбара не ответила.

Тогда Джордан стал посылать ей записки. Он приглашал ее на ленч, на прогулки, на обеды. Записки она выбрасывала.

Сила воли помогала ей избегать Джордана, но не лишала возможности много думать о нем.

Барбара Консидайн раскусила его намерения. Джордан Лазарус не испытывал к ней никаких чувств, кроме, пожалуй, жалости. У него не было никакого оружия для борьбы с отцом. Поэтому он решил воспользоваться ею как последним средством и будет домогаться ее, пока не потеряет надежду.

Для Джордана Лазаруса она была не более чем инструментом, спасительным средством. Его поцелуи, такие опьяняющие, были фальшивы, как и его улыбки, как слова восхищения.

Лазарус умен. Он, несомненно, предварительно все узнал о Викторе Консидайне. Он понимал, что Консидайн доверяет дочери и редко принимает решительный шаг без ее совета. Лазарус играл на том, что, оказывая влияние на Барбару, он сможет повлиять на отца.

Барбара оказалась в трудной ситуации. С одной стороны, она не могла предать отца. Всю жизнь она испытывала благоговейный страх перед ним, так же как и мать. Втроем они жили так, словно никого вокруг не существовало. После смерти матери Барбара жила с отцом уединенно, как пленница. Она жутко боялась каждого его взгляда, особенно сердитого. Звук его голоса подавлял ее волю.

Чувства к нему приводили ее в замешательство, и даже теперь, в возрасте двадцати восьми лет, она с трудом понимала, когда начались их кровосмесительные отношения. Каждый раз, когда это происходило — два или три раза в неделю, — Барбара становилась сама не своя, словно зомби. Оцепенев, она подчинялась воле отца и едва ли потом помнила, что происходило между ними.

Она была настолько морально и психологически унижена отцом, что ей ничего не оставалось, как подчиниться ему. Пока он жив, она будет его рабой. От этого никуда не деться.

И тем не менее, она понимала, что не может предать отца ради Джордана.

С другой стороны, в улыбке Джордана Лазаруса, в его поцелуях было нечто, что разжигало пламя внутри Барбары, пламя, заставлявшее ее желать чего-то отличного от той стерильной, пустой жизни, которую она вела последние годы. Вначале она пыталась отрицать это, но теперь это пламя разгоралось все сильнее и не поддавалось контролю. Страсть наполнила ее не только презрением и отвращением к собственной жизни, но и давала почувствовать вкус свободы.

Барбара мучительно терзалась, преданность отцу была понятна, а вот тяга к Джордану Лазарусу неожиданно открыла перед ней путь к будущему, о котором она боялась даже мечтать.

С каждым днем ее внутренний конфликт становился мучительнее. И каждый день она получала очередное приглашение от Джордана. Звонки, письма, цветы вонзались кинжалами в ее прежнюю жизнь.

Барбара с огромным усилием воли держалась за обычную рутину жизни. Она напряженно работала целыми днями в офисе, как всегда поражая всех своей сосредоточенностью и высоким профессионализмом.

За неделю до Рождества Барбара поехала в Уайт-плейс, где должна была выступить в роли представителя отца на приеме для бизнесменов в отеле «Альгамбра». Утром в день приема она направилась в дорогой магазин одежды на Пятой авеню, чтобы купить платье на смену тому, в котором она будет одета вечером.

В примерочной, оставшись только в трусиках и лифчике перед зеркалом, она как всегда подумала о Джордане. Ее соски до сих пор чувствовали прикосновение его груди, ноги ощущали приятную теплоту его ног. Губы сохранили вкус его поцелуя с необыкновенной точностью.

Одетая в новое платье, она с виноватым видом вышла из примерочной и была поражена, увидев Джордана, высокого и красивого, стоящего перед ней.

— Вы выглядите потрясающе, дорогая, — сказал он фамильярным тоном. — Платье производит впечатление. Вы — прекрасны.

Продавщица, наверное, видевшая, как вошел Джордан и подсказавшая ему, где найти Барбару, с улыбкой наблюдала издалека, как он обнял Барбару и поцеловал в губы.

Барбара не стала отталкивать его, не желая устраивать сцену перед продавщицами. Единственное, на что она отважилась, так это со злостью прошептать ему на ухо:

— Что вы здесь делаете? Я же просила вас оставить меня в покое.

Он немного отстранил ее, с восхищением посмотрел, как она выглядит в новом платье.

— Вы становитесь все красивее с каждым днем, — констатировал он. — Никогда не видел, чтобы платье так преображало женщину. Уверен, сегодня вечером вы будете царицей бала.

И опять он привлек ее к себе.

— Не опаздываем ли мы на ленч? — сказал он, посмотрев на часы. Ну ничего, это стоит того, чтобы увидеть, как красиво вы выглядите. Я подожду, пока упакуют платье. Андрэ придержит столик для нас.

Бросив на него гневный взгляд так, чтобы другие не видели, Барбара скрылась в примерочной.

Пока Барбара переодевалась, Джордан болтал с продавщицами. До ее слуха доносился его глубокий голос, зачаровывавший всех женщин. То и дело слышались его замечания о том, как она «красива», как «очаровательна», как «жизнерадостна». Он говорил о ней с нежным чувством собственника, словно она была своенравным, пылким созданием, которое восхищало и в то же время озадачивало его непостоянством настроений.

Когда она вышла из примерочной, три продавщицы и заведующая смотрели на Джордана любящими глазами, а на Барбару с завистью. В этой ситуации она не могла прогнать его. Оставалось дождаться, когда они выйдут на улицу.

— Позвольте, я понесу, — сказал он, беря коробку с платьем из ее рук. — Рад был познакомиться с вами, леди, — сказал он продавщицам, мечтательно взирающим на него.

Выйдя на улицу, он улыбнулся.

— Надеюсь, я не поставил вас в неловкое положение, — сказал он. — Мне надо было повидаться с вами.

У магазина Барбару ждала машина. Она протянула руку, чтобы взять у него коробку.

— До свидания, мистер Лазарус, — сказала она, как можно строже.

— Не прощайтесь, — сказал он, отдавая ей коробку и пожимая руку. — Вы еще увидите меня сегодня вечером.

Она хотела возразить, но шофер уже открыл дверцу машины. Она села и уставилась прямо перед собой.

Когда машина слилась с потоком транспорта, Барбара невольно обернулась. Джордан стоял и смотрел на нее пристальным взглядом.

Во второй половине дня она уехала в Уайт-плейс. Последние часы перед отъездом она провела в горячке, пытаясь сосредоточиться на работе и приготовлениях к вечеру, но мысли неотступно возвращались к лицу и фигуре Джордана Лазаруса.

Собравшихся в отеле бизнесменов было гораздо больше, чем она предполагала, и переговоры оказались трудными. Она общалась по очереди с тремя президентами корпораций и двумя председателями советов директоров. С каждым была особая тема для обсуждения.

Барбара была рада столь напряженному графику переговоров. Это отвлекало от мыслей о Джордане. Но к десяти часам вечера голова уже плохо работала, и она была неспособна вести переговоры дальше. Покинув прием, она облегченно вздохнула.

Когда дверь лифта открылась, она вдруг увидела Джордана Лазаруса, одетого в шелковый костюм, в котором он выглядел так, словно сошел с обложки журнала мод. Она не успела возразить, как он вошел в лифт и нажал кнопку другого этажа. Двери лифта закрылись.

— Что вы задумали? — сердито спросила она.

Он молча поцеловал ее. От поцелуя волна восторга захлестнула, до самой глубины. Его сильные руки крепко обнимали ее, язык со страстной настойчивостью проник в рот.

— Пустите! — Она пыталась вырваться, но безуспешно.

Неожиданно он нажал на кнопку «стоп» и лифт остановился между этажами. Он прижал ее к себе и снова поцеловал. Она извивалась, пытаясь вырваться, но руки невольно легли сначала на его плечи, затем обняли шею, наконец погрузились в его волосы. Она была сама не своя.

— Отпустите, — простонала она.

Его объятия немного ослабли, горячее прикосновение его ног уже не ощущалось. В это короткое мгновение она наконец свободно вздохнула.

— Не зайдете ли на минуту в мой номер? — спросил он. — В этой мелодраме я нахожу не больше удовольствия, чем вы. Я просто хочу поговорить с вами.

Барбара ничего не ответила. Она соображала с трудом, во всяком случае, пыталась. Она откинулась назад, чтобы избежать прикосновения к его телу, но руки все еще обвивали его шею. Ее чувства затуманили мозг, и она не видела ничего, кроме него.

— Нажмите кнопку, — сказала она. Нотка капитуляции прозвучала в ее голосе, но она старалась не замечать этого.

Джордан Лазарус медленно поднял руки и взял ее за груди. Затем поцеловал, на этот раз нежно, в глазах блеснул огонек триумфа.

Кнопка, которую он нажал, указывала этаж выше того, где был ее номер. Барбара беспомощно наблюдала, как зажигаются цифры на табло. Джордан держал ее за руки и смотрел прямо в глаза.

Дверь открылась. На площадке стояли кресла в старинном стиле, и висело зеркало. Затем шел короткий коридор. Они оказались перед дверью с номером. Ключ уже был в его руке. Глазам предстала теплая, уютная комната, освещенная мягким золотистым светом ночника над кроватью.

Она прошла в комнату. Он снял с нее пальто и повесил в стенной шкаф. Подошел к ней.

— Как красиво смотрится ваше платье, — сказал он.

Она улыбнулась, вспомнив, что он видел это платье на ней утром в Нью-Йорке.

— Оно слишком красивое, чтобы его мять, — сказал он. — Позвольте, я помогу вам.

Барбара словно окаменела. Она поняла, что он намерен сделать. Предлог, под которым он завлек ее сюда, якобы желая поговорить, был забыт.

Ей хотелось ударить его по лицу, закричать в ярости, излить гнев за попытку манипулировать ею, убежать со всех ног.

Но она и пальцем не могла пошевелить.

Он расстегнул молнию на платье и снял его. На ней была нижняя юбка. Его руки задержались на ее талии, нащупали резинку и сняли юбку. Теперь она осталась только в лифчике и трусиках.

— Вы красивая, — сказал он, — как я и думал.

Джордан поднял ее на руки и понес на кровать, выключил ночник и поцеловал ее.

Затем отошел. Силуэт его фигуры вырисовывался на фоне огней города за окном. Он снял пиджак и галстук. Барбара почувствовала, что Джордан улыбается в темноте, глядя на нее.

Он снял сорочку, и она увидела очертания его сильного, молодого тела: широкие плечи, крепкие мышцы груди, длинные и сильные руки с удивительно красивыми пальцами.

Ловким движением он снял брюки. На секунду она увидела очертания его члена, выделявшегося под трусами. Затем он снял и их.

Барбаре стало не по себе. От его вида страстное желание наполнило ее, и она уже не могла себя контролировать. Но тело оставалось холодным. Разгоревшееся внутри нее пламя билось о стенки этой холодности, не в силах растопить ее.

Джордан стал целовать ее. Язык с горячностью проник к ней в рот. Он лег на нее, и вот уже все его гибкое, длинное тело припало к ее телу, крепкие мускулы быстро и легко слились с изгибами женского тела.

— Вы слишком долго избегали меня, — прошептал он.

Барбара двинуться не могла, чтобы остановить его.

В одно мгновение он снял с нее трусики и лифчик, языком припал к соскам, заставляя теплые, маленькие, как почки, соски напрячься от желания.

Огонь чувственности разгорался все сильнее. Но холодность тела не исчезала. Она знала, что он чувствует происходящую внутри нее борьбу, борьбу чувств старой девы с вырывавшейся на свободу чувственностью. Она сейчас отдала бы все на свете, чтобы окончательно раскрепоститься, насладиться полным ему подчинением. Но тело, эта внешняя ее оболочка, не позволяла ей освободиться. Сдерживала ее и жизнь, которой она жила все эти годы.

Он медленно двигался над ней, обхватив руками ее талию. Его тело с невероятной искусностью давало ей почувствовать все больше и больше наслаждения, подготавливая ее к неизбежному моменту вхождения в ее плоть.

Она была словно на краю пропасти, готовая упасть, но в этот момент внутри будто все оборвалось.

— Нет! — закричала она. Она уперлась ему в плечи, и из глаз брызнул поток слез.

Он замер, глядя ей в глаза. Затем лег рядом и обнял ее.

— Все хорошо, — прошептал он, целуя ее мокрые от слез щеки. — Все хорошо, Барбара. Прости меня. Я не понял.

Он нежно гладил ее, покачивая на руках, как ребенка.

— Они заставили тебя страдать больше, чем я предполагал, — шептал он, — извини. Мне надо было почувствовать это раньше. Какой я глупец.

От этих сочувственных слов ее рыдания усилились, и она прижалась к нему.

— Так-то лучше, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты не боялась меня. Это самое главное. Не беспокойся, Барбара, я буду тебе другом.

Он прижал ее к себе; нежное, убаюкивающее тепло исходило от него. Постепенно ее страх исчез: его сочувствие и понимание были для Барбары пленительнее, чем его красивое тело.

— А теперь отдохни, — сказал он, — усни, и все будет хорошо.

Она с благодарностью кивнула, прижавшись к его груди. И действительно, она вдруг почувствовала, что погружается в сон. Барбара понимала, что должна встать и вернуться в свой номер, но покой, который она ощущала в руках Джордана Лазаруса, все глубже погружал ее в сон. Она сделала последнюю слабую попытку вернуться к реальности, но безуспешно.

Барбара быстро уснула.

Она проспала долго, преследуемая сновидениями. Когда же проснулась, то почувствовала себя обновленной, хотя не могла понять, почему.

Джордан был рядом. Проснувшись раньше, он наблюдал, как она спит.

— Ты должен был меня разбудить, — сказала она, — я опаздываю.

— Ты очень красивая, когда спишь, — улыбнулся он, — у меня духу не хватило будить тебя. Ты показалась мне вчера такой усталой.

На нем был халат. Он заказал в номер завтрак, пока она вставала. Барбаре почему-то не было стыдно, что он видит, как она голая встает с кровати, наоборот, было приятно ощущать его взгляд, полный скрытого восхищения.

Она выпила с ним кофе перед тем, как уйти. Они говорили мало, но атмосфера теплого расположения и интимности сблизила их, словно всю прошедшую ночь они занимались любовью.

У двери он обнял ее и поцеловал.

— Надеюсь, я все сделал правильно вчера вечером, — сказал он. — Ты не сердишься, что я остановился? Или поставил тебя в положение, когда ты вынуждена была меня остановить?

Она отрицательно покачала головой.

— Ты не сделал ничего плохого, — сказала она.

Джордан печально посмотрел на нее.

— Очень важно все делать правильно, не так ли? — спросил он.

Затем улыбнулся.

— Мне будет не хватать твоего вида, когда ты просыпаешься, — сказал он. — Это было замечательно.

— Благодарю за это, — сказала она, целуя его в щеку.

Выйдя за дверь, она осмотрела пустынный коридор.

Его лицо стояло перед ее глазами, пока она шла к лифту. Она все еще видела его, с улыбкой смотрящего на нее, когда она проснулась. «Какой райской могла бы быть жизнь, — подумала она, — если бы каждый день мог начинаться с красивой улыбки».

От этой мысли Барбару охватила тоска. Когда она добралась до своего номера, утренняя удовлетворенность переросла в печаль.

Вечером того же дня Барбара вернулась на Манхэттен.

Было около девяти вечера, когда она добралась до дома. Ее ждал отец.

— Где, черт возьми, ты была все это время? — спросил он.

Он был в халате, в руке — стакан пива, под мышкой — газета. Он смотрел на нее поверх очков раздраженным взглядом.

— В «Альгамбре», конечно же, — сказала она, приняв усталый и недовольный вид. — Мистер Фредерике не смог прийти на встречу во время ленча, и мне пришлось с ним обедать.

Отец проворчал:

— На встречу со мной он бы не опоздал.

Барбара вспыхнула.

— Тогда в следующий раз поедешь сам, — сказала она. — Если ты не доверяешь мне…

— Кто сказал, что я не доверяю тебе? Не переиначивай мои слова, а то пожалеешь.

Виктор Консидайн в действительности не угрожал ей. Просто такова была его манера. Она видела по его глазам, что он рад видеть ее.

Она повернулась, чтобы уйти.

— Пойду приму душ, — сказала она, — я изнемогаю.

— Дождусь, когда ты выйдешь из душа, — сказал он.

Барбара поспешила к себе. Она знала, что означают его последние слова. Сегодня ночью он хочет ее.

Сняв белье, она прошла в ванную комнату. Барбара все еще ощущала запах Джордана на своей коже. Утром она не принимала душ. Если бы не отец, не мылась бы неделю, чтобы только сохранить этот запах на коже.

Но она вынуждена уничтожить все его следы. С одной стороны, она не может рисковать, вызывая подозрения у отца. С другой стороны, она не могла допустить, чтобы запах Джордана Лазаруса смешался с запахом ее отца во время мерзкого контакта ее тела с телом отца. Два этих запаха должны существовать раздельно до тех пор, пока…

«Пока что?»

Она уже стояла под струей воды, когда эта неразрешимая дилемма пришла ей в голову.

Барбара стала другой женщиной. То, что случилось прошлой ночью и сегодня утром, свело на нет все ее попытки противостоять Джордану Лазарусу. Парадокс заключался в том, что, пощадив ее, когда она была беззащитна, он лишил ее способности отказать ему во всем другом.

Однако она не может долго скрывать от отца правду. Он слишком умен для этого. Но и открыто предать его она не может.

Казалось, нет выхода из этого затруднительного положения.

Но Барбара Консидайн во многих отношениях была истинной дочерью своего отца. Когда ее пальцы неохотно смывали следы поцелуев Джордана Лазаруса, тайная возможность разрешить дилемму начала вырисовываться в ее голове.

Выйдя из душа, она услышала лающий голос отца из соседней комнаты.

— Не можешь поскорее идти в постель? Мне что, ждать тебя всю ночь?

Надевая ночную рубашку, Барбара поняла, что ответ на ее дилемму был только что дан.

Глава 18

Детройт, штат Мичиган

Во вторник в Детройте прошел сильный снегопад. День выдался напряженный. Джил Флеминг, выйдя из отдела маркетинга, направилась к лифту, чтобы подняться на шестой этаж.

Двери лифта уже закрывались, когда в них протиснулся Харли Шрейдер.

— Как дела? — спросил Харли, улыбаясь своей самой обворожительной улыбкой.

— Прекрасно, — улыбнулась Джил довольно сухо.

— Как поживает Рой?

Джил не ответила, отведя глаза.

Харли понимающе улыбнулся. Неожиданно он нажал кнопку «стоп». Лифт остановился между этажами. В лифте они были одни.

— У нас не должно быть между собой секретов, — сказал Харли, улыбаясь на этот раз угрожающе. — Я хочу, чтобы ты знала: я все знаю о тебе.

От удивления Джил подняла брови.

— Что именно? — спросила она ровным голосом.

— Общую картину, — сказал он. — Ты спишь с Роем. Какие у тебя планы? Я Роя хорошо знаю, как ты понимаешь. Мы дружим двадцать лет. И я знаю, чего ты добиваешься.

Джил потянулась к кнопке, но он схватил ее руку.

— Ничего у тебя не получится, — коварно улыбнулся он, — и знаешь, почему? Потому что я не допущу этого. Может быть, я человек не ахти какой, маленькая леди, но Рой Инглиш — мой друг. И таким авантюристкам, как ты, не удастся обвести его вокруг пальца.

Джил посмотрела на него холодным, полным ненависти взглядом, так не вязавшимся с ее красивым лицом.

— Отпустите руку, — сказала она. — Нам нечего друг другу сказать.

Харли Шрейдер отпустил ее руку, и она нажала на кнопку «ход».

— Будь я на твоем месте, — сказал он, — то подумал бы о том, чтобы подыскать другую работу. Пока не поздно.

Лифт прибыл на шестой этаж. Дверь открылась, и Джил вышла, не оглянувшись, неся в руках стопку папок, которые она прихватила с собой из отдела.

— Еще увидимся, — услышала она его голос за спиной.

Вечером того же дня Джил рассказала Рою, что его друг Харли Шрейдер «наезжал» на нее.

— Он остановил лифт, где мы были одни, — сказала она. — Затем он попытался… Нет, не хочу вдаваться в детали. Я была поражена. Я подумала, ведь ты говорил, что он хороший человек. Ты говорил, что он твой друг.

Рой пристально посмотрел на нее. На лице его отразились смешанные чувства, но ярость проглядывала больше.

— Я приму меры. Немедленно, — сказал он, стиснув зубы.

— Нет, дорогой, — сказала Джил, взяв его за руки, словно удерживая.

Она заставила Роя дать обещание не принимать никаких мер, сказав, что сейчас не время поднимать шум в компании. Ситуация деликатная, поскольку вскоре предстоит выдвижение его на пост президента. Джил понимала, что он хочет отомстить Харли, но сумела успокоить его.

Это еще ничего не значит, — сказала она, — да, в сущности, ничего и не было. Это было даже забавно. Возможно, мне не надо было ничего тебе рассказывать.

— Нет, — настаивал Рой, — ты правильно поступила.

В последующие дни Рой ничего не стал предпринимать. Но рассказанное Джил не выходило у него из головы.

Он всегда воспринимал Харли как ограниченного, развязного приятеля по работе, с которым можно время от времени выпить, раз в неделю сыграть в сквош или гольф. Они оставались многие годы в дружеских отношениях, потому что Рой познакомил Харли с Джин, его будущей женой. Рой доверял Харли как деловому союзнику, потому что Харли был менее талантливым и менее амбициозным, чем он сам, а потому не представлял угрозы как конкурент. Ограниченность Харли делала его присутствие несущественным и в какой-то мере успокаивающим.

Но теперь Рой увидел своего старого друга в совершенно ином и угрожающем свете. От мысли о том, что Харли пытался дотрагиваться до Джил, глаза у Роя наливались кровью. Но больше его бесило то, что Харли прекрасно знал, что Джил — его девушка.

Стоявшая перед глазами сцена, как Харли останавливает лифт и пытается прижать маленькое тельце Джил к своему жирному телу, наполняла Роя бешенством и обидой, каких он раньше не испытывал.

В последние месяцы Рой стал замечать, что сама мысль о другом мужчине, прикасающемся к Джил, вызывала у него нестерпимую боль. Хотя он не думал, и не без оснований, о Джил как девственнице, но в душе создал ее образ как невинной маленькой нимфы, которую он первым приобщил к усладам любви. Мысль о том, что ее обнимает другой мужчина, и более того, что их тела наслаждаются друг другом, была настолько невыносима, что он не осмеливался даже допускать ее.

Поэтому-то представлять Харли, так называемого друга, пытавшимся попользоваться чистотой Джил было для Роя нестерпимо. С той минуты, как он услышал об этом, он чуть с ума не сошел от ревности.

Но Джил запретила ему идти на конфронтацию с Харли.

Поэтому Рой задумал воспользоваться другим приемом, основанным на его большом деловом опыте. Он начал предпринимать осторожные ходы, чтобы убрать Харли из компании. Харли был обузой, бесперспективным сотрудником, достигшим своего «потолка» с десяток лет назад, а теперь ни на что не годным.

И это была правда. Неоднократно в последние годы Рой использовал свое влияние, чтобы защитить Харли от тех, кто хотел, в силу своих амбиций, избавиться от него. Делал он это чисто по-дружески.

Теперь же, движимый ненавистью, он пустил в ход все свое влияние, чтобы убрать Харли.

Прошло несколько недель. Внешне «Континентал продактс» оставалась благополучной компанией, нацеленной на солидное пополнение своего бюджета и на благополучное, сильное положение в будущем. Но внутри компании продолжалась ожесточенная борьба, которая вскоре должна была определить будущее по крайней мере дюжины руководящих сотрудников, и, прежде всего, Роя Инглиша.

В один из периодов затишья в этой борьбе, в пятницу утром Рой отправился с Харли, как обычно, играть в сквош.

Рой по-прежнему продолжал играть с Харли в сквош после того, как Джил рассказала ему о случае в лифте. Рой хотел понаблюдать за Харли, чтобы в нужное время нанести ему сокрушительный удар. Прошедшие недели Рой оставался приветливым и непринужденным в отношениях со своим старым другом.

Харли был человеком не очень умным, но очень хитрым. Годы, проведенные в позиционной «войне» внутри компании, не прошли для него даром. Он знал, что его разговор с Джил дошел до ушей Роя. Поэтому он был начеку.

После игры они прошли в раздевалку, болтая о спорте, о делах на бирже, об общих приятелях.

Ситуация была классической. Каждый знал, что думает другой, но не показывал виду. Харли знал, что Рой изо всех сил рвется занять пост президента. Он подозревал, что за неожиданной борьбой Роя за власть стоит Джил Флеминг. Это могло означать, что в случае предстоящих перестановок в компании Харли выйдет из игры.

— На прошлой неделе Дженни и я видели тебя с Джил в «Камберленде», — сказал он.

— Да? — Рой от удивления поднял брови. — Я вас не заметил.

Харли присвистнул.

— Эта Джил — красавица, — сказал он. — Все от зависти к тебе умирали в тот вечер.

Рой промолчал.

Закрыв свой шкафчик, Харли повернулся к Рою.

— Она — девочка что надо, — сказал Харли. — Не помню, говорил ли я тебе, что я раз или два приглашал ее на свидание. Уже давно. Все было не так серьезно, как у тебя, так, немного посмеялись.

Рой перестал одеваться и уставился на друга.

Харли посмотрел ему прямо в глаза.

— Забавная девица, — сказал он. — В постели — великолепна. Знает все уловки и приемы.

Рой стиснул руки в кулак. Он не верил ни одному его слову и готов был ударить Харли по носу. Он помнил, с каким отвращением Джил рассказывала о попытках Харли соблазнить ее в лифте. Представить, что Харли мог действительно затащить Джил в постель, было полным абсурдом. Харли был жестоким, ограниченным торгашом, а Джил — таинственной нимфой, слишком совершенной, чтобы снизойти до него.

И все-таки тело Роя охватила какая-то непонятная напряженность, которая никак не отпускала. Он чувствовал, как трясутся у него руки, и сжал кулаки еще сильнее.

Харли посмотрел на него, потом отвернулся и улыбнулся.

— У нее есть такая красивая родинка, — сказал он. — Довольно возбуждающая. Как Ева с яблоком. Совсем рядом с ее волосиками, вот здесь… Никогда ничего подобного не видел. Руку не мог отвести от нее.

При этих словах Рой побледнел. Он не смотрел на Харли. Нечеловеческим усилием воли он сдержал эмоции. С трудом натянул брюки и застегнул ремень — так сильно тряслись руки.

Харли уже оделся и пошел к выходу.

Обернувшись, он посмотрел в лицо Роя. Глаза Роя смотрели серьезно.

— Не позволяй женщине делать из себя посмешище, Рой, — сказал он откровенно. — Ты слишком умен для этого. Что касается остального, что ж, мы же друзья. Если ты станешь президентом, а меня «уйдут», то я пойму.

Он тронул Роя за плечо.

— Но не позволяй женщине делать из себя посмешище, — повторил он.

Рой оставался в раздевалке один. Он сидел на скамейке у своего шкафчика, задумавшись.

Дрожь в руках прошла. Голова прояснилась. Он чувствовал, что после долгого перерыва становится сам собой, словно тонущий, в последнюю минуту вырвавшийся из объятий голодного океана.

На помощь пришел годами приобретенный холодный эгоизм, медленно очищавший глаза от пелены, за которой он долго ничего не видел. Бушевавшая в нем ярость, направленная, в общем-то ошибочно, на Харли, утихла. Вернулись уравновешенность, стальная уверенность.

В раздевалке Рой просидел больше часа, погруженный в глубокие раздумья.

Когда наконец встал, решение было принято.

На следующее утро служащий охраны вручил Джил уведомление о расторжении контракта компании с ней и об увольнении.

Она прочла уведомление. Оно было написано сухим, официальным языком.

В сопровождении служащего охраны она покинула помещение компании. Ей было сказано вернуть пропуск на проходной и сдать карточку о разрешении на парковку.

Добравшись домой, Джил позвонила в офис Роя. Ей ответили, что его нет в городе. Она позвонила ему домой. Там никто не поднимал трубку.

Она позвонила в офис Харли Шрейдера. Она все быстро обдумала. Ей необходимо было немедленно переговорить с Харли и, возможно, пообещать ему то, на что при других обстоятельствах никогда бы не пошла. Но выбора не было.

Секретарша Харли ответила, что его нет в городе.

Теперь она ясно поняла, что произошло.

Харли ее не удивил. Она поняла, что он осознал, какое влияние она имела на Роя, и сообразил, что в конечном итоге это может привести к концу его карьеры в компании.

Конечно, она проклинала себя за то, что переспала с Харли в первую неделю работы в компании. С тех пор прошел почти год. Но время не вернешь. Связь с Харли была вынужденной. Именно из болтовни Харли в постели она узнала о Рое, о его влиянии в компании, о том, что он не женат, о его заглохших амбициях.

Таким образом, ключ, открывший первую важную дверь в «Континентал продактс», оказался ключом, навсегда закрывшим двери компании для нее.

Она не удивлялась тому, что сделал Харли. Он просто защищал своего старого друга от хищницы, чьи чары Харли испытал на себе.

Но ее удивлял Рой.

Она была уверена, что Рой у нее в кармане. Взгляд его глаз, когда они занимались любовью, доказывал, что она владела не только его мужскими прелестями, но и сердцем. А взгляд, когда он делал ей предложение выйти за него замуж… Ясно было, что он полностью в ее власти, что она может делать с ним все что хочет.

Через несколько месяцев он стал бы президентом, а Джил — его женой. Все шло как по маслу, пока не вмешался Харли.

Видно, Рой оказался сильнее, чем она думала. Присущая ему защищенность против женских хитростей, лишь на время оказалась убаюканной ее обольстительными чарами.

С ее стороны это было непростительной ошибкой. Но единственной ошибкой в хорошо продуманном обольщении.

Она мастерски подобрала наживку и поймала Роя на крючок. Джил с самого начала интуитивно знала, чего он хочет. Тщательно выбирала одежду, знала, как себя вести, чтобы подыграть его фантазиям в отношении нее; знала, что в сотрудниках он ценит исполнительность и профессионализм, а потому блестяще проявила себя в работе, чтобы завоевать его уважение; изображала недотрогу, пока не показалось, что Рой начинает терять к ней интерес, и тогда она пошла в его офис с письмами, которые по ошибке попали в ее отдел, чтобы напомнить о себе, вернуть его интерес, а затем поймать на крючок. Она просиживала с ним ленчи, играя на его желаниях, как на арфе. А когда заметила, что он следит за ней и провожает до дома, то подговорила друга сыграть роль грабителя, чтобы заманить Роя к себе.

Все сработало, как было задумано. Джил получила предложение Роя выйти за него замуж, его продвижение на пост президента было уже близко — очень близко! — когда Харли, как неизбежное зло, встал на ее пути.

Ей бы следовало обдумать способ заставить Харли молчать. Зная, что Рой и Харли — друзья, ей надо было предвидеть неприятности. Но уверенность в своей власти над Роем сделала ее слепой, и она почти забыла о существовании Харли. Это было большой ошибкой.

Что ж, больше такой ошибки она никогда не сделает.

Что касается Роя Инглиша, то он оказался добычей, которую она упустила. Она готовилась стать его женой, даже родить ему детей. Теперь же ей ничего не остается, как забыть его и искать другого нужного человека.

Но Харли Шрейдера она не забудет. Он тоже будет помнить Джил Флеминг всю жизнь и проклянет этот день.

Спустя полгода после увольнения Джил Флеминг, в тот самый момент, когда все ждали, что он сменит Боба Перкинса на посту президента, Рой неожиданно принял предложение занять пост президента в одной из фирм в Северной Каролине. Это предложение давало возможность занять хорошее положение, на ступеньку выше того, что он занимал в «Континентал».

Никому из коллег Рой не объяснил причину своего решения. Он пригласил их на веселый прощальный обед, сделал прощальные подарки двум своим подружкам — ни одна из них не видела его ни разу за последние полгода, — продал свою квартиру, уехал из города, и больше его никто не видел.

Некоторое время его друзья задавались вопросом, почему Рой, так упорно боровшийся за пост президента, неожиданно пренебрег им, когда ему буквально на блюдечке преподнесли этот пост. Но у занятых умов короткая память, и вскоре они перестали думать о Рое, тем более что больше беспокоились о собственном положении в компании.

Никто, даже Харли Шрейдер, которого по иронии судьбы оставили в компании, возможно, благодаря влиянию Роя, не мог подумать, что холодный, безжалостный Рой Инглиш покинул «Континентал продактс» только потому, что не мог оставаться работать в здании, где познакомился с Джил Флеминг. Горе его было слишком глубоко.

Глава 19

Чикаго, штат Иллинойс. 21 февраля 1972 года

Лесли чувствовала, что теряет рассудок. Тони отсутствовал уже три недели, длительная работа для компании не давала ему возможности выбрать время, чтобы навестить ее.

Но завтра рано утром он должен прилететь, чтобы повести ее в городскую ратушу на скромное бракосочетание. Завтра вечером они должны уехать на север Висконсина, где проведут медовый месяц. Она станет миссис Энтони Дорренс.

Каждую неделю он звонил, чтобы обсудить планы, касающиеся свадьбы. Оба были согласны, что свадьбу надо сохранить в тайне. Оба чувствовали, что традиционная церемония не подходит для их любви. Они хотели дать обет верности друг другу до того, как сообщить всем об их браке.

Лесли была не совсем согласна с этим планом, поскольку отец был ей очень близок, и она хотела представить ему своего жениха и попросить его благословения до того, как выйдет замуж.

Лесли чувствовала, что предает Тони Чемберлена, решившись на столь важный шаг в жизни и не поделившись с ним этим. С другой стороны, в ее любви к Тони было столько таинственного, столько романтичного, что ей подходило только тайное бракосочетание. В последние три месяца она встречалась с Тони в ни на что не похожих загадочных местах, вдали от обычной жизни. Она наслаждалась интимностью, уединенностью этих встреч и трепетала от мысли, что их близость происходит вдали от мира ее семьи, ее работы.

Они с Тони взволнованно обсуждали и планы на будущее. Поскольку они работали в городах, разделенных сотнями миль, то первый вопрос, где они будут жить. Тони считал, что они должны переехать в Нью-Йорк, где Лесли сможет найти работу в одном из крупных рекламных агентств.

— С твоими рекомендациями и послужным списком, — говорил он, — у тебя не будет никаких трудностей. Охотники за умными головами будут отпихивать друг друга локтями, чтобы заполучить тебя.

Что касается самого Тони, то он уверил Лесли, что найдет работу в любой компании. Он больше десяти лет проработал с разными корпорациями и имеет связи буквально повсюду.

Лесли, выросшая в маленьком городке, была немного обескуражена идеей жить в Нью-Йорке. Но Тони знал город хорошо и уже подыскал просторную квартиру недалеко от Центрального парка, куда они могут переехать в любое время.

— Ты создана для этого города, малышка, — говорил он. — Больше, чем для любого другого. Вот увидишь, Чикаго — город хороший, но в нем у тебя мало перспектив. В «Большом яблоке» ты действительно добьешься своего.

Лесли согласилась. Она чувствовала, что Нью-Йорк как нельзя лучше подходит для жизни с таким замечательным человеком, как Тони. С тех пор, как она полюбила его, ей уже сотни раз приходилось сжигать мосты своей неуверенности. Почему бы не сделать такой решительный шаг с ним вместе?

Слишком долго длится разлука с Тони. Лесли начала терять самообладание.

Она всецело принадлежала ему, и разлука с ним была для нее пыткой.

Лесли стала перелистывать альбом, рассматривая фотографии отца, матери, ее самой, ее школьных друзей.

Все фотографии выглядели привычно, кроме тех, на которых была изображена Лесли. Теперь ее фотографии обрели новый аспект, окрашенный ее любовью к Тони, и совершенно новым представлением о себе самой, которое возникло благодаря этой любви.

Она всегда думала, что хорошо знает себя с тех времен, когда была задорной девчушкой, перенесшей смерть матери, затем выдержанным и решительным подростком, заботившимся об отце, и, наконец, способной студенткой университета, нашедшей путь в «Оугилви, Торп» и сделавшей блестящую карьеру.

Теперь она смотрела на свои фотографии и видела человека, который не знает себя. В то же время она подумала, что будущая любовь к Тони была видна уже тогда. Она рассматривала маленькую девочку, которой была когда-то, и заметила в ее глазах загадочность, на которую раньше не обращала внимания. Эта девочка воплощала уже не будущую работающую женщину, а была эмбрионом любящей женщины. В глубине маленького тельца жило ожидание взрослой женщины, теперь живущей только ради любимого человека, женщины, которой судьба предначертала проявиться только сейчас, как из личинки появляется великолепная, роскошно раскрашенная бабочка.

«Как мало человеческая внешность может сказать о сущности человека», — подумала Лесли. Внешность, которую она всю жизнь воспринимала как данную, казавшуюся воплощением сдержанности, осмотрительности, на деле не отражала ее внутренней сущности, заключавшей в себе сильную, всепоглощающую страсть. Как мало знала она свое сердце! Не знала, пока в ее жизни не появился Тони Дорренс.

Наконец она встретила Тони, и теперь всей душой принадлежит ему. Зачем пытаться объяснить это или пытаться понять? Любовь и есть объяснение.

Она перевернула страницу, за которой хранила сувениры своих свиданий с Тони. Несколько коротких записок о времени и месте любовных встреч. Несколько открыток и визитных карточек гостиниц, напоминавших о проведенных в них часах экстаза. Несколько моментальных фотографий Лесли, сделанных Тони, а также фотография самого Тони, снятая по ее настоянию.

Казалось вполне естественным, что толстый альбом, документально отражавший ее прошлое, заканчивается этими бесценными сувенирами. Ведь именно Тони придал ее прошлому новую окраску, новое значение. И Тони был ее будущим.

Лесли закрыла альбом, бросив прощальный взгляд на бледный силуэт, каким она была в прошлом своем одиночестве, ожидавшем Тони Дорренса, чтобы он наполнил его новыми красками и превратил ее в реальную Лесли Чемберлен.

Ждать осталось несколько часов. Затем она будет его навеки. И тогда все пустые тревоги и сомнения, охватившие ее в прошлом, будут забыты, как та маленькая девочка на фотографиях, переставшая существовать много лет назад.

Лесли встала и открыла, наверное, уже в двенадцатый раз, небольшой чемодан, в который сложила все необходимое для поездки. Среди вещей лежало и скромное, но красивое свадебное платье, купленное в одном из лучших магазинов Мичиган-авеню.

Завтра она наденет это платье.

На удивление Лесли проспала всю ночь, но встала рано, прибрала кровать, навела порядок в квартире. Затем стала ждать, расхаживая по комнате и беспрестанно посматривая на часы.

Кое-как дождавшись половины восьмого, позвонила в аэропорт проверить, вовремя ли прибывает сорок седьмой рейс. С волнением ждала ответа, а когда услышала утвердительный, то еще больше заволновалась. Закрыла квартиру, уложила чемодан в багажник машины и поехала в аэропорт «О'Хэер».

По дороге она пересекла скоростное шоссе, ведущее в центр города, где расположено здание «Оугилви, Торп». О работе Лесли не беспокоилась. Все заказы, над которыми работала, она оставила в порядке. Они требовали лишь небольшой доработки, и Лесли тщательно все подготовила, чтобы завершающая работа над ее тремя заказами была выполнена отлично: в ближайшие две недели заказы будут под надежным присмотром ее помощников.

Оставив машину на стоянке перед зданием аэропорта, она вошла в зал для встречающих.

В ее распоряжении было еще сорок пять минут. Лесли купила журнал и села в кресло, медленно перелистывая его, но не вникая в содержание. Утром она ничего не ела, но от волнения даже не чувствовала голода.

Наконец объявили прибытие рейса. Лесли наблюдала, как первый поток пассажиров медленно расплывается по залу, затем в зал нахлынула целая волна. Проход сразу же заполнился ручным багажом, портфелями, сумками. Постепенно волна пассажиров начала редеть. У Лесли екнуло сердце. В нескольких шагах от двери должен быть Тони!

Поток пассажиров все редел и редел, толпа встречающих постепенно уменьшалась. Наконец появились две стюардессы, толкая перед собой сумки на колесиках. Затем прошли, как догадалась Лесли, пилот и его помощник и скрылись в боковом коридоре.

Лесли осталась в зале одна.

Она простояла минуты две, с горечью сознавая, что Тони не прилетел. На какое-то мгновение ее охватила паника, но тут же прошла, так как здравый смысл начал невольно искать ответы на логично возникшие вопросы. Может быть, Тони опоздал на этот рейс? Может быть, ему пришлось отложить вылет из-за неотложных дел? Возможно, он звонил ей домой и не застал ее, так как она слишком рано уехала в аэропорт?

Она встала и быстро направилась к справочному бюро. Спросила, не было ли для нее сообщения. Нет, ей ничего не передавали.

Несколько минут она стояла в нерешительности, подумав, что сообщение может поступить с минуты на минуту. Наконец она решила не дожидаться его. Она вышла на стоянку, села в машину и поехала домой.

Оставив чемодан в багажнике машины, она вошла в дом, поднялась в свою квартиру, которая показалась ей необычно пустой и заброшенной, хотя она покинула ее только два часа назад.

Она села у телефона. Набрала номер квартиры Тони в Атланте. Там никто не ответил.

Она подумала о компании, в которой работал Тони. Только теперь она вспомнила, что он никогда не давал ей номера своего рабочего телефона. Он говорил, что бесполезно пытаться найти его через компанию, поскольку там он почти не бывает. Тогда она приняла его объяснение как должное. Однако теперь у нее другого выбора не было, как позвонить в «Прайс-Девис».

В справочной междугородней связи она узнала телефон. Медленно и осторожно набрала номер.

— «Прайс-Девис». Чем могу вам помочь?

— Пожалуйста, я пытаюсь дозвониться до мистера Тони Дорренса. Насколько мне известно, он работает в отделе торговли. Извините, что не могу дать более точные координаты. Не могли бы вы найти его имя в вашем справочнике и подсказать, как с ним связаться?

— Одну минуту.

Пауза была долгой. Лесли сидела, постукивая ногой по полу и нервно отбивая такт пальцами по столу. Охватившая волна паники затуманила мысли, но она храбро поборола ее, быстро представив облик Тони и подумав об их любви.

Наконец в трубке снова раздался голос.

— Алло?

— Да, я вас слушаю, — сказала Лесли, стараясь, чтобы голос звучал весело.

— Видите ли, мисс, я просмотрела весь список нашего личного состава. Энтони Дорренса в нем нет. Однако мистер Энтони Дорренс, кажется, работал в отделе торговли полтора года и уволился прошлой осенью. В компании он больше не работает.

Наступила оглушающая пауза.

— Я… В какой должности он работал? — спросила Лесли.

— Здесь не указано, мисс. Думаю, торговый агент.

— Что ж, благодарю.

Трясущейся рукой Лесли повесила трубку. Она поняла, что происходит что-то ужасное. Безумство чувств, которые она испытывала в последние месяцы, предстало перед ней в новом, резком свете. Охваченная своими эмоциями, она пренебрегла хоть какой-то информацией о нем, довольствуясь тем, что реально происходит. Все это время она была, как в трансе. В одно мгновение пелена спала, и грубая реальность обрушилась на нее со всей силой.

Она снова набрала номер «Прайс-Девис».

— Говорит мисс Уэзерби из «Оугилви, Торп». Мы получили заявление о зачислении на должность от мистера Энтони Дорренса и начали подготовку документов, но до сих пор не получили от вашей компании ни рекомендации, ни его послужного списка.

— Дорренс? — В голосе мужчины, ответившего на звонок, прозвучала настороженность, которую Лесли не преминула заметить.

— Да. Энтони Дорренс. Не могли бы вы, например, сказать, почему он был уволен?

— Минуту, пожалуйста, подождите.

Наступила пауза.

— Все в порядке, у меня в руках его дело, — сказал мужской голос. — Вы говорите, что не получили копии документов? Не могли бы вы дать мне ваш адрес?

Лесли продиктовала адрес своего агентства. Ей было любопытно узнать, что было в его деле.

— Если вы не возражаете, — сказала она, — мы в некотором затруднении из-за спешки. У нас есть несколько заявлений на одну и ту же должность. Мне только необходимо узнать, было ли его увольнение обычным, или на то была особая причина. Не могли бы вы прочесть рекомендацию отдела, в котором он работал. Это бы нам очень помогло.

— Видите ли, честно говоря, в его деле нет никакой рекомендации, — сказал мужчина. — В данном случае, мы думаем, что эта оплошность равносильна тому, что Тони сделали одолжение. Понимаете, Тони был талантливым сотрудником, но совершенно ненадежным. Он мог вернуться из командировки на неделю позже без каких-либо объяснений. Иногда он совершал сделки, которые на деле оказывались вымышленными. Нередко он доводил наших постоянных клиентов до бешенства, и они совершенно прекращали с нами все дела. И еще… Впрочем, на него нельзя было положиться. Поэтому мы дали ему уйти.

По тону говорящего Лесли догадалась, что было что-то еще, о чем он не хочет говорить. Видимо, для него это было слишком щепетильным делом, чтобы говорить о нем по телефону. Но без сомнения, в деле об этом не упоминалось. Возможно, будь Лесли мужчиной, а не женщиной, человек на другом конце провода доверился бы и рассказал все.

— Благодарю вас за откровенность, — сказала она, — но все же, вышлите нам дело.

— Я отправлю его с сегодняшней дневной почтой, — сказал мужчина. — Извините, что не мог сообщить вам ничего приятного.

— Нет проблем, — солгала Лесли, — поскольку теперь мы знаем правду. Еще раз благодарю вас.

И она повесила трубку.

Лесли долго сидела на диване, уставившись в одну точку. Минуты проходили за минутами, а она все сидела бездумно, словно разум покинул ее. Внезапно она почувствовала голод, прошла в кухню и сделала бутерброд. Только она поднесла бутерброд ко рту, как волна тошноты охватила ее, и голова закружилась. Она бросила бутерброд в мусорное ведро. Заварила чай, налила чашку, но так и не выпила, а сидела за кухонным столом, наблюдая, как чай остывает. Лесли посмотрела на часы. Было почти час дня.

Время двигалось медленно, как старый инвалид с палкой. День, казалось, никогда не кончится. В квартире стояла гробовая тишина.

Посидев на кухне, Лесли вернулась в гостиную, затем пошла в спальню и легла на кровать. Испытывая мучительную боль, она старалась осознать, что же произошло с ней.

В ней еще теплилась надежда, что в любую минуту может раздаться телефонный звонок, стук в дверь, и тогда кошмар пройдет, потому что Тони будет здесь, готовый жениться на ней, готовый избавить ее от боли. Крик надежды чуть не сорвался с ее уст.

Но в глубине души она знала правду.

Она прождала весь день. В полночь она заснула, так и не раздевшись, даже не накинув на себя одеяло. Она абсолютно ничего не чувствовала. Думы оставили ее и были так же далеки, как луна. Осталась только одна реальность.

На улице, в багажнике машины все еще лежал ее чемодан, в котором были ее одежда, немного косметики, свадебное платье и… надежды.

На следующее утро — это была суббота — она подумала, что необходимо чем-то заняться. Она встала, приняла душ, сделала прическу и тщательно наложила косметику. Съела чашку кукурузных хлопьев, но через пять минут ее стошнило. Она подождала час, прежде чем снова попытаться что-то съесть. На этот раз чашка бульона не вызвала тошноту.

Весь уик-энд она провела в квартире, размышляя. В понедельник утром Лесли приняла окончательное решение. Она позвонила Баду Оуинсу в «Оугилви, Торп» и сообщила, что увольняется. Сказала, что пошлет подругу забрать ее вещи из кабинета. Когда Бад попытался выразить свое удивление и непонимание, она холодно ответила, что приняла предложение работать в другом месте.

В понедельник в семь часов вечера Лесли села в машину, прихватив карту, и уехала из Чикаго. Она не знала, куда едет. Но впервые за эти месяцы она не знала, что делать дальше.

Но самое главное, она знала, чем ей пришлось заплатить за это путешествие. Лесли была беременна.

Глава 20

Нью-Йорк Сити

15 марта 1972 года состоялось давно откладываемое собрание акционеров «Лазарус интернешнл».

Джордан Лазарус был как на иголках. Он сделал все, что было в человеческих силах, чтобы убедить своих акционеров не принимать предложение Виктора Консидайна продать акции за наличные деньги.

В эти последние страшные недели он все ждал хоть какого-то намека, что роковое собрание акционеров не состоится, но напрасно. Этот намек мог бы последовать только от Барбары Консидайн. Ее личное влияние на отца — единственное, что могло спасти Джордана от потери империи, на создание которой он потратил больше десяти лет.

Но Барбара не позвонила. Не ответила и на многочисленные его обращения к ней. После ночи, что они провели в его номере в гостинице «Альгамбра», он надеялся, что Барбара встанет на его сторону. Ее молчание означало, что она не собирается помочь ему.

Собрание акционеров происходило в зале приемов гостиницы «Уолдорф-Астория» в Нью-Йорке. Было ясно, что это последнее собрание. С текущими вопросами было быстро покончено. Затем, когда объявили об обсуждении главного вопроса повестки дня, атмосферу ожидания словно пронзило электрическим током.

— Предлагается, — сказал председатель, — акционерам «Лазарус интернешнл» принять предложение от «Консидайн индастрис» продать свои акции на наличные деньги из расчета семьдесят пять долларов за акцию. Можем приступить к голосованию?

Подсчет голосов занял почти полчаса. Но результат был ясен в первые же минуты. Когда голоса подсчитали, председатель встал, чтобы объявить о результатах. Он выглядел обескураженным.

— Мистер президент, господа члены совета директоров, дорогие акционеры и сотрудники, — сказал он, — акционеры «Лазарус интернешнл» проголосовали за принятие предложения «Консидайн индастрис». В результате «Консидайн индастрис» получит шестьдесят девять процентов акций «Лазарус интернешнл».

По залу пронесся вздох облегчения, смешанный с чувством поражения. Борьба завершилась. Джордан Лазарус проиграл.

Джордан повернулся к Сэму Геддису, личному помощнику. В глазах Сэма стояли слезы.

— Горькая пилюля, — сказал Сэм. — Я все-таки надеялся, что мы как-нибудь отобьемся.

Джордан положил руку на плечо Сэма и с чувством пожал его.

— Мы пытались, — сказал он. — Не расстраивайся. Будущее — открытая книга.

Джордан оставил Сэма и подошел к председателю. Они закрыли собрание. Начинался медленный процесс разрушения «Лазарус интернешнл».

Все кончено.

Или почти все.

Прошло полчаса после рокового голосования, и участники собрания все еще толпились в зале, когда председатель неожиданно позвонил в колокольчик.

— Леди и джентльмены, — сказал он сдавленным от волнения голосом. — Должен сообщить вам печальную новость. Сегодня в девять часов вечера Виктор Консидайн скончался от сердечного приступа в своем доме в Манхэттене.

В зале воцарилась тишина. Известие поразило всех.

Джордан Лазарус посмотрел на Сэма и увидел в его глазах вопрос. Сэм пытался осознать, что значит это событие для Джордана, для него самого, для «Лазарус интернешнл».

Джордан отвел глаза. Он понимал, что смерть Виктора Консидайна ничего не изменит, поскольку собрание прошло и решение принято голосованием. «Лазарус интернешнл» перешла в руки «Консидайн индастрис». Теперь не важно, кто будет возглавлять «Консидайн».

Или все-таки важно?

Джордан решил ехать домой и все обдумать.

Поздно вечером того же дня Джордан сидел в удобном кресле, которым пользовался в моменты размышлений, в своей квартире.

Он подводил итог тому, что потерял, и думал, чем заняться дальше.

Джордан знал, что для него еще не все кончено. Отнюдь нет. Его собственные акции «Лазарус интернешнл» после продажи «Консидайн индастрис» принесут приличную сумму, которая может послужить для начала нового предприятия. Он чувствовал, что способен начать заново и создать еще одну империю. Эта идея вдохновила его.

Подсчитывая плюсы и минусы сегодняшнего события, он подумал, что, может быть, у него появилась наконец возможность избавиться от тяжелой ноши, которую он взвалил на себя четырнадцать лет назад, и начать жизнь по-другому.

Вместо того чтобы вести нескончаемую борьбу в стремлении подчинить мир своей воле, почему бы не попытаться узнать, что же за личность скрывается за этой волей?

Можно идти от одного успеха к другому до бесконечности, но ни на шаг не приблизиться к тому, чтобы понять самого себя.

Эти мысли утомили Джордана, тем более что он так много лет старался избежать их. Но сегодня они подсказали ему новую возможность.

Ему захотелось позвонить Мег. Она поймет, что он сегодня чувствует. Мег, как никто другой, понимала Джордана. Больше других она заботилась о его душе, больше, чем он сам. Джордан знал, что Мег ждет известий о результатах собрания акционеров, так же как и его братья, мать и Луиза.

Джордан направился к телефону.

В это время раздался звонок в дверь. С минуту он постоял, глядя на телефон, затем пошел открывать дверь. Его глаза широко открылись, когда он увидел, кто стоит на пороге.

Это была Барбара Консидайн.

Барбара была одета в великолепную соболью шубку, наверняка очень дорогую, но выглядевшую на ней холодной и вычурной. Так же как и дорогие украшения, и черное платье.

— Могу я войти? — спросила она.

— Конечно. — Джордан почувствовал странное расслабление, даже апатию, когда отступил, пропуская ее.

Он помог снять шубку и повесил ее в шкаф. Взгляд его был рассеянным и озабоченным.

— Могу я вам что-нибудь предложить? — с улыбкой спросил он. — Кофе? Вино?

Барбара покачала головой. Она казалось совсем не похожей на ту молодую женщину, которую он запомнил, на печальную молодую женщину, которой он почти овладел. Она выглядела старше, сильнее, решительнее. Девичья ранимость почти исчезла за обликом целеустремленной женщины. И все-таки ее вид создавал впечатление человека несчастного и одинокого.

— Примите мои соболезнования, — сказал он.

Она стояла и смотрела на него. На лице явно было написано горе. Но оно было смешано с каким-то иным чувством. Горе не было открытым, несомненным, как у человека, потерявшего близкого и любимого родственника.

— Примите мои соболезнования по поводу утраты компании, — ответила она.

Джордан пожал плечами.

— Дешево досталось — легко потерялось, — сказал он. — Хотите бренди?

— Мне все равно.

Джордан прошел на кухню и налил две рюмки «Арманьяка». Он протянул ей рюмку, и она улыбнулась, смерив его оценивающим взглядом.

— Вы не очень огорчены, не так ли? — спросила она. — Случившееся сегодня не очень вас волнует?

Он принял безразличный вид, хотя чувствовал обратное.

— Жизнь продолжается, — сказал он.

— Но не для моего отца.

Она села. Маленькая сумочка в ее руке выглядела очень дорогой.

— Вы считаете, что я переживаю? — спросила она, вглядываясь в лицо Джордана. — Я не переживаю. Мой отец был чудовище. Он разрушил мою жизнь. Я рада, что он умер.

Воцарилось молчание, но в ушах Джордана все еще звучали слова, полные горечи и отчаяния. Он смотрел на одну из самых богатых наследниц в мире. Она казалась замученным ребенком, вырядившимся как светская львица. Ему стало от души жаль ее. Не требовалось большого воображения, чтобы представить ее жизнь с Виктором Консидайном.

Со своей стороны, Барбара размышляла над парадоксом ситуации. Джордан, потерпевший поражение, казался холодным и полным самообладания. Она же, чья корпорация поглотила сегодня все его компании, чувствовала, что не только ничего не приобрела, но потеряла все.

— Джордан, — сказала она решительным голосом, словно переходя к делу.

— Да? — сказал он, откинувшись в кресле.

Опять наступила пауза, полная ожидания с обеих сторон. Он видел, что она боролась с неразрешимой дилеммой. Казалось, она колеблется. Затем она подалась всем телом вперед, пристально смотря на него, словно набираясь мужества.

— Джордан, — сказала она отрывисто, — хотите жениться на мне?

Джордан промолчал. Он думал, не сошла ли она с ума. Возможно, горе, которого она не хотела признавать, помутило ее рассудок?

Заметив его ничего не выражающий взгляд, она поставила рюмку на стол.

— Сегодня я стала наследницей пятидесяти шести процентов акций «Консидайн индастрис», — сказала она. — Я стала обладательницей основного пакета акций и председателем совета директоров. Я могу делать с компанией, что хочу. Если захочу, то завтра продам ее. — Она смотрела прямо ему в глаза. — Женитесь на мне, Джордан, — сказала она.

— Так вы поэтому пришли ко мне? — спросил он. — Я сожалею о вашем отце, но…

— Женитесь на мне, и вы получите назад все ваши компании, — прервала она. — И вашу программу исследований нового лекарства. И все деньги, что вам понадобятся для продолжения исследований. Вы получите полную свободу действий. Взамен я ничего не прошу. Только будьте моим мужем.

Джордан сидел, пристально вглядываясь в нее. Он никак не мог поверить тому, что услышал. Он ожидал, что сегодня вечером она будет сидеть дома, целиком поглощенная своим горем. Вместо этого она сидит здесь и хладнокровно предлагает ему сделку.

Барбара словно почувствовала ход его мыслей.

— Вы не обязаны любить меня, — сказала она холодно. — Вы не обязаны иметь… Не обязаны дарить мне детей. Вы можете даже встречаться с другими женщинами. Как я понимаю, вам этого захочется. Это будет своего рода соглашение между нами.

Удивлению Джордана не было конца. Казалось, добиваясь своей темной цели, она совершенно преобразилась и все-таки по-прежнему оставалась лишенной радостей жизни молодой женщиной. Ее одиночество придавало ей производящее глубокое впечатление достоинство, даже в такой унизительный для нее момент.

— Не думаю, что это будет правильно, — сказал он осторожно. Напротив, я думаю, что это будет ошибкой.

— Вся жизнь моя была ошибкой, — возразила Барбара. — Это единственный мой шанс сделать что-то правильное. Вы должны взглянуть на мое предложение с моей стороны, Джордан.

Он понял, что она имела в виду. С ее точки зрения, если учесть унизительное и несчастное прошлое, замужество, пусть даже фиктивное, было шагом вперед. Но для него это было неубедительно. Жалость, сочувствие недостаточны, чтобы оправдать брак без любви.

Джордан покачал головой.

— Я не могу жениться на вас, — сказал он. — Это будет неправильно.

Взгляд ее изменился. В нем появилась холодность и хитрость. Такого выражения глаз он еще у нее не видел.

— Тогда вы не получите своих компаний и своего лекарства, — сказала она. — Я сделаю так, что «Консидайн» захватит все.

Джордан попытался урезонить ее.

— Я думал, что вы порядочный, добродетельный человек, — сказал он. — Я думал, что вы знаете, как поступают по справедливости. То, что вы предлагаете, — нечестно по отношению ко мне, но еще хуже по отношению к вам. Неужели вы действительно способны играть жизнью человека?

Он прищурил глаза и добавил:

— Неужели вы в самом деле истинная дочь своего отца?

В глазах Барбары вспыхнул огонек — Джордан точно попал в цель — но тут же погас. В последующие годы у Джордана будет достаточно времени, чтобы поразмышлять над тем, что же этот взгляд означал.

— Мой отец был худшим испытанием в моей жизни, — сказала она, но он научил меня одной вещи. Нельзя получить то, чего хочешь, не воспользовавшись рычагом, — она посмотрела на Джордана. — Теперь я получила такой рычаг.

— Нет, вы его не получите, если я умою руки и отрекусь от вас, от Лео Камински, от «Лазарус интернешнл», — сказал Джордан. — В море есть и другие рыбки. Можно заняться другим делом, возможности есть. Впереди у меня еще целая жизнь.

Она улыбнулась.

— Я думала, что вы хотите творить историю, — сказала она.

Джордана снова поразило ее хладнокровие. Барбара вела игру так же, как ее отец. Она понимала, что он связывает большие надежды с Лео и с его исследованиями. Она дразнила его этим как зайца морковкой.

— Это нельзя будет назвать браком, — сказал он. — Ничто не сможет оправдать его, Барбара.

Почувствовав его упорное сопротивление, Барбара переменила тактику. Холодный взгляд сменился умоляющим.

— Я не прошу любить меня, — сказала она, — я не прошу отдать мне сердце. Этот брак не будет длиться вечно. Я просто… не могу жить одна, особенно сейчас. Уверена, вы можете это понять. Мой отец только что умер… Мне нужна помощь, чтобы осознать, кто я теперь и что случилось. Когда вы пытались ухаживать за мной, вы делали это из деловых соображений. Но все-таки вы что-то чувствовали. Возможно, жалость, но и этого было для меня достаточно. Вы дали мне почувствовать, что я могу быть желанной. Именно теперь я нуждаюсь в этом, Джордан. Мне надо ощущать себя желанной. Почувствовать себя человеком. Я готова помочь вам, если вы поможете мне. Это не продлится долго. Неужели вы не понимаете?

Она помолчала. Ее глаза затуманились.

— Вы говорили, что вы — мой друг, — продолжала она. — Почему? Или вы мне лгали?

Ее слова попали в цель. Он действительно испытывал к ней сочувствие.

В ее предложении была своя логика. Ее отец лишил его того, ради чего Джордан так упорно работал. Теперь Барбара предлагает все это вернуть. И говорит, что брак не продлится вечно. В Джордане пробудилась гордость и любовь к империи, которую он создал из ничего.

Он решил напомнить ей о мучительной правде.

— Я не люблю вас, — сказал он.

— Я знаю. — Она отвела глаза. В эту минуту она выглядела поистине жалкой. Ее детский пафос и мужество тронули сердце Джордана.

— Вы хотите, чтобы я делал вид, что люблю вас? — спросил он.

— О, нет, — сказала она. — Вы не должны притворяться. Просто будьте тем, кто вы есть. Просто помогите мне справиться со случившимся. Будьте тем, кем вы хотели быть. Иначе… Я не знаю, что может случиться.

Внезапно он понял, насколько она действительно доведена до отчаяния. Со смертью отца разрушился весь ее мир. Стыд и отвращение к себе самой захлестнули ее. Барбара нашла средство излечиться от этого. Этим средством был Джордан. Она могла получить его, пожертвовав на это несколько сот миллионов долларов. Для женщины, презиравшей богатство, это была невысокая цена. Ведь, в сущности, она боролась за жизнь.

Еще несколько минут назад Джордан подумывал о том, чтобы уйти из мира бизнеса. Теперь эти мысли были забыты. Он сочувствовал Барбаре, но он также хотел получить обратно то, что ему принадлежало по праву. Женитьба на ней — не слишком высокая цена за возврат того, чему он отдал все свои силы.

Жалость и амбиции двигали им, когда он заговорил:

— Хорошо, я женюсь на вас.

Печаль на ее лице сменилась выражением облегчения. Она подошла к нему и обняла. Слезы текли по щекам.

— О, благодарю, Джордан, благодарю, — зарыдала она, положив голову ему на грудь. — Я знаю, что ничего для тебя не значу. И не жду, что буду что-то значить. Но ты не пожалеешь. Обещаю.

— Нет, ты значишь для меня многое, — сказал он, обнимая ее.

И он говорил правду. Он вспомнил ночь в «Альгамбре», когда он спал, держа ее в объятиях, а затем наблюдал, как она просыпается. Во сне она выглядела маленьком ребенком, но какая печаль, какое одиночество скрывались за закрытыми глазами. Именно ее одиночество тронуло его.

И вот он снова обнимает ее. Целуя щеки, он чувствовал вкус ее слез. Он обнимал осторожно, едва прижимая к себе. В эту минуту он подумал, что есть смысл предложить ей свою нежность, даже жалость, если это поможет ей избавиться от ада прошлого. Но он не решился предложить большего, чем действительно мог ей дать. Он не мог допустить, чтобы она неправильно поняла его.

Джордан чувствовал приятную теплоту ее тела. Он прижал ее сильнее, ласково и нежно поглаживая ее. Барбара положила голову ему на плечо. Он не видел выражения ее глаз, устремленных на стену за его спиной.

Взгляд был полон холодной решимости.

Книга вторая

Часы бьют полночь

Глава 1

Джонсонвилль, Лонг-Айленд. Спустя три с половиной года

Росс Уилер был сластена.

В пятьдесят один год он был слишком полным, о чем его неоднократно предупреждал врач. Но Росс много работал и считал просто невозможным отказать себе в кусочке торта после обеда или в нескольких пирожных.

Росс руководил небольшим рекламным агентством «Уилер эдвертайзинг инкорпорейшн». Его агентство теперь входило с правом голоса в национальную цепь рекламных агентств «Модерн имиджис». Росс продал свое дело национальной цепи два года назад, потому что был уже не в состоянии переносить напряжение, вызванное тем, что приходилось в одиночку тянуть на своих плечах агентство и с тревогой наблюдать, как колеблются его доходы в зависимости от ситуации на рынке рекламы. Ему нужно было принять меры безопасности, особенно важные теперь, когда дочери учатся в колледже.

Уже десять лет, как Росс потерял жену. Рут умерла в результате быстротечной болезни, оставив Росса с двумя малолетними дочерьми.

Девочкам, Дайне и Нэнси, было в то время восемь и десять лет. С тех пор Росс работал сверхурочно, чтобы заработать достаточно денег для обучения девочек в колледже. Он обещал каждой, что ей не придется поступать в государственный университет, и она сможет выбрать любой колледж, какой понравится.

Свое обещание он сдержал. Нэнси была теперь студенткой-второкурсницей музыкальной школы при Рочестерском университете — слава Богу, она получила академическую стипендию, — Дайна только что поступила в университет Индианы. Обе девочки были счастливы, что выбрали именно эти учебные заведения, и не подозревали, насколько близок был их отец к нищете, посылая их учиться. Росс был далеко не богат. Он с трудом сохранял закладную на дом, оплачивая счета дочерей, везде ходил в тех же костюмах и галстуках, которые надевал на работу. На любого рода излишества не оставалось ни доллара. Обе дочери в летние каникулы работали: Дайна — в банке в родном городе, Нэнси — в лагере для девочек около Саутгемптона.

Жизнь была трудной, и Россу приходилось подолгу задерживаться на работе, а потому у него почти не оставалось времени на развлечения. Раз в неделю он играл в теннис со старым другом, живущим по соседству, время от времени он устраивал воскресный обед с родственниками или с одной из девушек, работавших в агентстве. В остальных случаях он проводил свободное время один, измученный работой, заботой о деньгах и одиночеством.

Поэтому было неудивительно, что он позволял себе маленькие гастрономические удовольствия в конце изнурительного дня. Что было такого ужасного в кусочке торта, в шоколадном пирожном с орехами или в нескольких булочках? По крайней мере, он не пил, понимая, что в его положении выпивать в одиночку нехорошо.

Для своих лет Росс был мужчина привлекательный. Правда, ремень пришлось ослабить на две дырки за последние несколько лет. Но в пиджаке и при галстуке он выглядел вполне презентабельно. Волосы его поседели, на макушке была небольшая лысина, светло-карие глаза светились юмором и добротой, румяный цвет лица придавал ему вид энергичного мужчины. По утрам, идя на работу, он выглядел свежим и подтянутым, от него пахло одеколоном, который любила Рут.

Именно благодаря слабости к сладкому Росс встретился с Лесли.

В публичной библиотеке завели обычай каждую субботу по утрам предлагать бесплатно пончики и кофе с целью привлечь больше читателей и таким образом поднять образовательный уровень граждан Джонсонвилля. Пончики предлагали с девяти до одиннадцати и сотрудники библиотеки рассчитывали на то, что те, кто их ест, не осмелятся покинуть библиотеку, не прихватив с собой книгу.

Росс годами не заглядывал в библиотеку. Как большинство работающих мужчин, он был слишком занят, чтобы уделять время чтению. Но теперь у него появилась привычка, от которой он чувствовал себя в некотором роде неловко: входить в старое здание библиотеки в центре города с оживленным и решительным выражением на лице и, подняв удивленно брови, говорить признательно: «Пончики? Как это мило с вашей стороны, леди». Миссис Бебидж, главный библиотекарь, при этом улыбалась и наблюдала, как Росс съедал два пончика — один глазированный, другой с шоколадом.

Однажды он заметил библиотекаря, которого до того не видел. Это была высокая девушка, очень красивая, с кудрявыми рыжеватыми волосами и блестящими карими глазами. По возрасту она была чуть старше его дочерей.

Поедая пончики, он разговорился с ней. Ее звали Лесли. Одно время она была студенткой колледжа «Стоуни Брук» при Нью-Йоркском университете, но временно оставила его и решила поработать в библиотеке, пока не выберет, чем заниматься дальше.

Девушка была веселой, дружелюбной, и Росс быстро почувствовал к ней расположение. Кожа у нее была белая, веснушчатая, а выражение лица живое и энергичное. Но Россу она показалась очень худой. Однажды Росс увидел ее, когда она сидела задумавшись, не зная, что за ней наблюдают, и ее красивое лицо было печальным и усталым, чего Росс никогда не замечал ранее.

Он спросил миссис Бебидж, давно ли Лесли работает в библиотеке.

— Дайте подумать, — нахмурив брови, ответила пожилая библиотекарша, любившая точность во всем. — Два года и пять месяцев… Нет. Два с половиной года на сегодняшний день. Как раз тогда ушла Дженис, моя прежняя помощница. Я повесила объявление на площади, что требуется помощник библиотекаря. Пришла Лесли, мы немного поговорили, и спустя пять минут она приступила к работе.

Росс кивнул головой.

— Она — красивая девушка, — сказал он, — хотя очень худая.

Миссис Бебидж пожала плечами.

То же самое я ей сказала, когда принимала на работу. Она была еще тоньше тогда. Выглядела прямо как больная. Я посоветовала ей обратиться к врачу. Но она и слушать не хотела. Она сказала, что у нее сверхактивный метаболизм. Сколько раз я приглашала ее к себе домой на обед, но она всегда находила отговорки. Сказать по правде, из-за нее появились здесь все эти пончики. Каждую неделю я приносила на работу коробку пончиков, чтобы скармливать их Лесли в надежде, что она поправится. Но это не помогло, зато у Лесли появилась идея использовать пончики для привлечения читателей. Лесли в этом отношении очень сообразительная. В первую же неделю работы она предложила изменить порядок расстановки книг и их классификации, что оказалось очень полезным для библиотеки. Она необычайно умна, эта девушка.

Росс не переставал удивляться, как и почему такая умная девушка бросила колледж и пошла работать в библиотеку маленького города. Он деликатно поинтересовался об этом у миссис Бебидж, не желая повредить авторитету Лесли в библиотеке.

— О, я сотни раз задавала себе этот вопрос, — сказала миссис Бебидж. — Спрашивала и ее, если хотите знать правду. Но она не идет на откровенный разговор. Говорит, что ей здесь нравится. Говорит, что у нее есть масса времени, чтобы решить, чем заняться в дальнейшей жизни.

Она наклонилась и проговорила доверительно:

— Скажу вам по секрету, что я думаю. Видимо, у нее проблема с мужчиной. Вот почему она приехала передохнуть в такое укромное место, как наш город. Я даже не верю, что она на время оставила колледж. Может быть, она и оставила что-то, но колледж закончила. По образованности она выше выпускника колледжа. Она где-то еще работала. Но она слишком скрытная, из нее ничего не вытянешь.

Этот разговор заинтриговал Росса Уилера, и он начал смотреть на Лесли другими глазами. Теперь она представлялась ему не просто дружелюбной, но слишком худой девушкой, а одаренной и интересной молодой женщиной с неким секретом.

Он попытался разгадать ее личность. Просил, например, ее порекомендовать, какие книги читать. Она предложила целый список романов, которые она якобы прочла во время учебы в колледже. Росс взял их и прочел от корки до корки, откладывая на более позднее время отход ко сну. По утрам в субботу, или на неделе, когда Лесли работала, он заходил в библиотеку и обсуждал с ней прочитанные книги. Ее образованность и ум произвели на него огромное впечатление, но больше всего теплота и женственность ее личности, за которыми, как он знал, скрывается тайная печаль.

Росс рассказал ей о тревожных предупреждениях врача насчет его излишнего веса и попросил поиграть с ним в теннис. Когда она отказалась, он настойчиво стал уговаривать ее, отпуская шуточки о своем слабом здоровье и ее нежелании помочь ему восстановить его. В конце концов она сдалась и в субботу пришла на теннисный корт на задах школы. Он принес две ракетки, дал ей ту, которой обычно играла Дайна, когда занималась теннисом в школьной команде.

После третьей встречи на теннисном корте он предложил ей пойти на ленч в местное кафе. Она съела только салат, но без упрека наблюдала, как он есть чизбургер и жаркое по-французски. Казалось, ей доставляло удовольствие смотреть, с каким удовольствием он поглощает заказанное.

— Мой врач говорит, что я должен есть эти салаты, — сказал Росс тоном провинившегося. — Он вечно попрекает меня чрезмерным весом. Честно говоря, Лесли, он бы прописал вам есть чизбургер и жаркое. Вы всегда были такой худой?

Она улыбнулась.

— Не всегда, — сказала она неопределенно. — Но я не возражаю. У меня действительно нет такого аппетита, как у вас.

Что-то в ее взгляде заставило Росса переменить тему разговора. Он почувствовал внутреннюю боль, скрывавшуюся за ее веселым, приветливым поведением.

Росс отказался от дальнейших расспросов, соблюдая определенную дистанцию в их отношениях. Но с этого дня он думал о ней все больше и больше.

Они играли в теннис почти регулярно, встречаясь на корте каждое второе воскресенье. Росс стал чаще приглашать Лесли на ленч. То они располагались в сквере на площади, прихватив с собой пакет с бутербродами, то заходили в кафе. От приглашений она не отказывалась. В его поведении было что-то заботливое, отцовское, и это ей нравилось.

Мир стал для него еще прекраснее, потому что он знал, что в нем есть она. Видеть ее раз или два в неделю для него достаточно. Внутреннее чутье подсказывало ему, что предстоящая встреча будет еще приятнее, чем предыдущая. Приятнее для него и, возможно, для нее тоже.

К удивлению Росса, шанс установить с ней более близкие дружеские отношения представился довольно скоро.

Солнечным днем в начале октября они встретились на площади, чтобы вместе провести ленч. Росс выглядел озабоченным.

Когда Лесли спросила, что случилось, он сказал, что его лучшая сотрудница уволилась. Неожиданно она встретила подходящего человека и вышла замуж.

Он помолчал и долгим взглядом посмотрел на Лесли.

— Как идут дела в библиотеке? — спросил он.

— Вам следовало бы сделать намек тоньше, — засмеялась она.

Через неделю Лесли уволилась из публичной библиотеки и стала сотруднице «Уилер эдвертайзинг» со скромной зарплатой, заняв пост помощника менеджера по заказам и получив все вытекающие из этого преимущества.

Через час после ее появления на работе Росс Уилер понял, что не ошибся в ней. Она быстро сошлась с другими сотрудницами, была полна непонятно откуда взявшейся энергии и привнесла молодость и красоту во все окружающее, чего здесь давно не хватало.

Несмотря на попытки казаться новичком в деле, она не могла скрыть от Росса, что уровень ее «ноу-хау» в рекламе высок. Почти сразу она внесла несколько предложений, которые радикально улучшили исполнение основных заказов агентства. В ее работе был профессионализм, которого вряд ли можно было ожидать от недоучившейся студентки колледжа.

Росс Уилер сразу догадался, что Лесли Чемберлен работала какое-то время в рекламном бизнесе. Эта догадка заставила Росса заглянуть в справочник национальных рекламных агентств, где приводился список сотрудников. Здесь он обнаружил, что она работала в «Оугилви, Торп» в Чикаго.

Он позвонил в «Оугилви, Торп» и поговорил не с кем-нибудь, а с самим Бадом Оуинсом. Тот высоко оценил способности Лесли и сказал, что до сих пор не понимает, почему она так внезапно уволилась.

Это открытие Росс держал при себе. Он не хотел, чтобы Лесли подумала, будто он шпионит за ней. Но разговор с Бадом Оуинсом вызвал у него любопытство. Что-то случилось с Лесли в конце ее успешной карьеры в «Оугилви, Торп» и заставило взяться за работу неприметного библиотекаря в городке, расположенном за тысячу миль от ее прежнего дома. Ее послужной список вызывал восхищение, но не давал ключа к тому, что могло произойти.

С каждым днем Лесли, казалось, все больше расцветала на благодатной почве отеческого расположения Росса и его веры в ее способности. Она подружилась с девушками из агентства и встречалась с дочерьми Росса, когда те приезжали домой. Она начала постепенно набирать вес. Но главное, Росс обнаружил, что сам начал худеть и потерял несколько фунтов. Возможно, размышлял он, сверхбыстрый метаболизм Лесли передался ему.

Благодаря Лесли жизнь обрела новую ценность для Росса Уилера. Не только на работе, где ее присутствие каждую неделю приносило новые сюрпризы и новые возможности, но и в личной жизни, которая до этого постепенно чахла из-за работы на износ и одиночества.

Росс не переставал задаваться вопросом о загадке в личной истории Лесли Чемберлен. Но он решил, что гораздо ценнее иметь ее в качестве друга и коллеги, чем знать о секретах, которые его не касаются.

Будущее представлялось ему таким светлым, что не было смысла размышлять о прошлом.

Глава 2

Нью-Йорк Сити. Осень 1975 года

Семейство Хайтауэров было знаменитым. Отец, Кольер Хайтауэр, был железнодорожным и металлургическим магнатом, который в двадцатые годы превратил семейную компанию в одного из монстров Уолл-стрит, а затем в один из первых национальных финансовых институтов. Его жена Андреа, в девичестве Крокер, из династии промышленников, вложила свое приданое — несколько миллионов долларов — в семейное дело.

Кольер и его жена несколько лет назад умерли. Два их сына, Форд Хайтауэр и Киган, были сенаторами. Киган был сенатором-республиканцем от родного штата Пенсильвания, Форд — сенатором-республиканцем от штата Делавэр, где он когда-то поселился с целью выдвинуть свою кандидатуру на выборах в сенат.

Немногие политики в США были так популярны, как братья Хайтауэры. Оба регулярно посещали Белый дом, оба были председателями комитетов сената, каждый имел большое политическое влияние в США. Их фотографии почти каждый месяц появлялись на обложках ведущих журналов, в некоторых писали об их светской жизни, о красивых домах, об успехах их детей, о красоте их жен и, конечно же, о блестящем политическом будущем.

Никому и в голову не приходило, что семейство Хайтауэров управляется нитями, которые дергает скрытно от глаз один из членов их семьи, боявшийся гласности, как чумы.

Этим членом семьи была Джессика Хайтауэр. Она была на два года моложе Форда и на четыре года младше Кигана. Она была истинной главой семьи после смерти Кольера Хайтауэра, скончавшегося пятнадцать лет назад.

Джессика всегда была «мозгом» семьи. В шесть лет обнаружилось, что коэффициент ее умственных способностей равняется ста семидесяти. Школу она окончила в пятнадцать лет, математический колледж в Колумбии — в восемнадцать. Через три года она одновременно получила степень доктора философии, защитив диссертацию по политическим наукам, и магистра экономики. Вскоре она заняла высокий пост в «Хайтауэр корпорейшн».

Именно Джессика организовала и руководила подъемом братьев к вершинам власти. Руководители их избирательных кампаний напрямую докладывали ей о ходе и результатах. Она распоряжалась всеми фондами и лично планировала ход кампании. Благодаря тонко продуманной стратегии и упорному стремлению к успеху Джессика сумела добиться, чтобы братья победили своих достойных противников, избежав последствий своих прегрешений.

С годами Джессика все больше становилась затворницей. Ее имя редко упоминалось в прессе, за исключением сухих статей, посвященных финансовым проблемам или деятельности корпораций. У нее было много друзей в мире масс-медиа, и она использовала свое влияние, чтобы сохранять не только имидж своих братьев незапятнанным, но и свою анонимность.

Джессика была привлекательной женщиной, высокой, хорошо сложенной, с рыжеватыми волосами и холодными голубыми глазами, как у братьев. Она держала себя в форме, занимаясь верховой ездой в собственном манеже по утрам от пяти до половины седьмого. Ела очень мало, не имея для этого достаточно времени, а потому формы ее тела были несколько угловаты. Мужчин она не прельщала, их скорее влекло ее огромное состояние, но ее сильная личность настолько их обескураживала, что они не могли ее представить в роли любовницы.

Родственники и друзья видели в Джессике личность, рожденную править, а не любить. Никто не ждал, что она когда-нибудь выйдет замуж, если, конечно, не понадобится прибегнуть к стратегическому альянсу с кем-то из делового мира. Но даже этот вариант обычно отвергался, потому что положение Джессики в семействе Хайтауэр было настолько сильным, что она не желала делить его с кем-то посторонним.

Она жила тихо, навещала семьи братьев, работала по десять часов в день, заставляя крутиться колесики международной по масштабу деловой империи. Жизнь ее была распланирована надолго вперед, и перемен не ожидалось. Немногие считали ее счастливой женщиной, но все жили в страхе перед ее сильной волей. Сама она не имела времени раздумывать над своим одиночеством, будучи слишком занятой, набирая высоту от успеха к успеху, приобретая власть, о которой даже ее отец не мог и мечтать.

Свежим октябрьским утром в штаб-квартире «Хайтауэр» в Нью-Йорке Джессика Хайтауэр вышла из комнаты, где проводила совещание с руководством и вошла в служебный лифт. Пока кабина, пропахшая запахом жареных орешков и дымом сигар, скользила вниз, она просматривала один из отчетов, представленных на совещании.

На одном из этажей лифт остановился, и в него вошла девушка. Джессика даже не взглянула на нее. Она была поглощена своими мыслями.

— Какой сегодня чудесный день, — сказала девушка. — Как бы я хотела быть сейчас на улице, а не здесь.

Джессика взглянула на нее и увидела приветливую улыбку на удивительно красивом лице. Она ничего не ответила, потому что не привыкла, чтобы к ней обращались служащие. Большинство из них, зная ее, боялись с ней заговаривать, и она ходила по зданию корпорации, окруженная молчанием.

Девушка, казалось, никак не отреагировала на то, что ей не ответили. Когда лифт остановился на нужном ей этаже, она вышла. Джессика краем глаза заметила стройную, гибкую фигуру и мягкие каштановые волосы.

Через минуту Джессика уже забыла о девушке.

В ближайший уик-энд она скакала на своем призовом жеребце по дорожке для верховой езды у клуба «Хакнис», когда увидела, что произошел несчастный случай.

Посреди верховой дорожки стояла лошадь. Наездника нигде не было видно. Джессика, натянув повода, остановила жеребца и услышала глухой стон. Она спрыгнула с лошади и увидела в кустах у дорожки лежащую девушку.

— Что случилось? — спросила Джессика.

— Лошадь сбросила меня, — сказала девушка. — Я ушибла ногу.

Было видно, что она страдает от боли. Джессика связала поводья обеих лошадей и наклонилась, чтобы помочь девушке. Ей хорошо были знакомы подобные случаи, и она знала, как оказать первую помощь. Она посмотрела на цвет лица девушки, который казался вполне нормальным, затем осторожно прощупала поврежденную ногу.

— Нога не сломана, — сказала она. Девушка вздохнула от боли, когда Джессика пощупала колено. — Здесь болит?

— Да. Я повредила ее, когда упала. Нога застряла в стремени.

Взяв руками ногу девушки, Джессика почувствовала, какая она хрупкая и мягкая. Она посмотрела на лицо девушки. Оно показалось ей знакомым.

— Похоже, что это сильное растяжение, — сказала она. — Постарайтесь не двигаться.

Девушка смотрела на нее.

— Я знаю, кто вы, — сказала она. — Вы — мисс Хайтауэр. Мы вместе ехали в лифте, на работе.

Джессика, женщина по натуре холодная, ничего не сказала. Да она и не помнила этого случая. Но прямота девушки удивила ее. Выражение незащищенности на молодом лице вызвало у нее интерес.

— Вы не помните меня, — сказала девушка, — но все знают, кто вы.

При этом замечании Джессика нахмурилась. Ходившая в корпорации дурная слава о ней доставляла Джессике удовольствие, но ее раздражало, когда о ней упоминали.

— Значит, вы работаете в «Хайтауэр»? — спросила она.

Девушка кивнула.

— Уже четыре месяца, — сказала она. — В производственном отделе. Я — инженер по системам.

Джессика посмотрела на нее с любопытством. Она казалась слишком юной, слишком нежной и красивой, чтобы быть инженером. В своем положении пострадавшей она походила на раненую лань.

— Давайте проверим, можете ли вы идти, — сказала она и помогла девушке подняться. Девушка поморщилась, но, ничего не сказав, оперлась на сильную руку Джессики.

На ногу она наступала, но идти не могла, тем более не могла сесть на лошадь. Ее глаза были влажными от непрошеных слез.

— Извините, я доставляю вам столько хлопот, — сказала она. Голос ее дрожал от боли.

— Ждите здесь, — сказала Джессика, — я позову кого-нибудь, чтобы вам помогли.

Оставив девушку, Джессика отвела лошадей в конюшню, затем вернулась с конюхом, который перенес девушку на свою тележку и отвез к зданию клуба. Джессика последовала за ними на лошади.

Поддавшись внезапному порыву, Джессика сама отвезла девушку в больницу. Поскольку была суббота, никаких неотложных дел у нее не было. В подобную странную ситуацию оказания помощи незнакомому человеку она не попадала много лет. Занимая высокое положение на работе, ей давно не приходилось общаться с кем-то из сотрудников и разговаривать с ними.

Пока они ждали результатов рентгена, пока сестра из отделения «скорой помощи» накладывала повязку на колено девушки — растяжение, как выяснилось, было сильным, — Джессика расспросила девушку и узнала, что она не замужем, окончила университет и в мире бизнеса еще новичок.

В ответ на вопрос Джессики девушка сказала, что родители ее умерли. Родственников у нее нет. Окончив образование, она поступила работать в «Хайтауэр индастрис», не лелея никаких амбиций, а чтобы заработать на жизнь.

Джессика едва ее слушала. Она рассматривала небольшую комнату, отделенную тонкой перегородкой от палаты, где находились пациенты отделения «скорой помощи», откуда доносились стоны, вздохи усталости и скуки.

На стене комнатки висело зеркало. В нем Джессика увидела отражение обнаженного тела девушки частично прикрытое больничным халатом, который сестра набросила на нее. Нога девушки была приподнята, и хорошо было видно стройное очертание ноги. Кисти рук и сами руки были изящной формы. Что-то в девушке напоминало скромный цветок, свежий и беззащитный. Хотя лицо девушки все еще было искажено от боли, а глаза выражали смущение от суматохи, поднятой вокруг нее, но ясно было видно, что черты лица необычайно красивы. Это было приятное, задумчивое лицо, немного детское, но серьезное. Очаровательное лицо.

Джессика поймала себя на том, что восхищена им. Представшая ее глазам сцена, столь необычная и непривычная, странным образом растрогала ее. Эта девушка, как и Джессика, была абсолютно одинока в этом мире. Она не обладала властью и положением, как Джессика, но было понятно, что имеет чувство собственного достоинства. В ней явно не было склонности жаловаться на судьбу. Это делало ее бедственное положение в данный момент еще более трогательным.

Пребывание в отделении «скорой помощи» заняло более полутора часов. Врач дал девушке болеутоляющее лекарство, которое подействовало на нее одурманивающе.

— Она одна поедет домой? — спросил врач. — Она не сможет управлять машиной. В подобном состоянии больная пробудет еще часов двенадцать.

— Я отвезу ее домой, — сказала Джессика.

С помощью сестры она отвезла девушку на больничной коляске к выходу, где Джессику ждал ее лимузин.

— Отвезите нас домой, Бартон, — сказала Джессика шоферу.

— О, право, не надо, — слабо запротестовала девушка. — Со мной все будет хорошо. Это ведь только растяжение. Вы можете отвезти меня к конюшне, а там я пересяду в свою машину. Или довезите до моего дома.

— Чепуха, — сказала Джессика властным тоном. — Вы побудете у меня дома, пока не пройдет действие лекарства. Бартон позаботится о вашей машине. Завтра вы будете чувствовать себя лучше. Тогда вернетесь к себе домой.

Девушка слабо улыбнулась.

— Вы необычайно добры, — сказала она. — Для вас я — никто. Я и так причинила вам столько беспокойства.

— Вы — моя сотрудница, — улыбнулась Джессика. — Это важная взаимосвязь, не так ли?

Девушка улыбнулась. Ее глаза были полузакрыты от боли и от действия лекарства.

В тот момент, когда машина выехала из лесного массива на шумную городскую улицу, Джессика вспомнила, что не спросила девушку, как ее зовут. Она повернулась, чтобы задать ей вопрос, но увидела, что девушка уже спит.

Она заметила на тонком запястье спящей девушки больничный пластиковый браслет с ее именем. Она прочла.

Джил Флеминг.

Глава 3

Это произошло совсем не драматично, как происходит большинство поистине важных событий.

Джордан стал главой нового, начинающего приобретать влияние конгломерата, возрожденного после его женитьбы на Барбаре Консидайн. Среди многочисленных дочерних компаний корпорации была небольшая химико-фармацевтическая фирма, названная «ЛК фармацевтикал инкорпорейшн». В этой фирме Лео Камински продолжал напряженно и с энтузиазмом работать над лекарством, которому посвятил восемь лет и которое вскоре произведет переворот в науке.

Джордан также был членом совета директоров «Консидайн индастрис». Все финансовые ресурсы этой огромной корпорации Барбара Консидайн-Лазарус без колебаний передала в распоряжение Джордана.

Однажды осенним ветреным днем Джордану позвонил Лео Камински и сообщил приятную новость. Длительные манипуляции, проводимые Лео с его химическими веществами, дали наконец результат. Лекарство, усовершенствованное для применения в лечении людей и названное «Экс-спан», было одобрено Управлением по продовольствию и лекарствам для производства и продажи в Соединенных Штатах.

В первые полгода после появления «Экс-спана» в аптеках его было продано больше, чем на пятьдесят миллионов долларов. В дальнейшем его продажа увеличилась. Вскоре появились разработанные на основе «Экс-спана» новые лекарства, одно сильнее другого, продажа которых все больше расширялась. Конкурирующие компании начали торопливо разрабатывать свои варианты лекарства, при этом платя немалые деньги за использование патента на «Экс-спан».

На колоссальные доходы от «Экс-спана» Джордан развернул свой фармацевтический бизнес в Европе. Для «Лазарус интернешнл» он приобрел в Европе контрольные пакеты акций финансовых, строительных и транспортных компаний. В дополнение к этому Джордан купил акции горнодобывающей и тяжелой промышленности в Южной Америке и в Европе.

С этого момента империя Джордана начала расти как снежный ком, набирая силу, фактически уже не нуждаясь в его вмешательстве.

Он даже не заметил, как вошел в десятку богатейших людей Америки. Он не придал значение тому, что его имя было включено в справочник «Кто есть кто». Он давал интервью «Форчун», «Тайм», «Уолл-стрит джорнэл», а потом читал статьи о себе с улыбкой смущения на лице. Когда в апреле семьдесят пятого года Джордан Лазарус в возрасте тридцати трех лет был официально признан богатейшим бизнесменом в Америке, эта новость оказалась для него полным сюрпризом.

Ему и в голову не приходило, что он стал живой легендой.

В последние несколько лет Джордан был настолько занят работой, что фактически ни на что другое не обращал внимания. Подобная занятость была благом, так как не давала расслабиться, не позволяла рассеивать внимание, но в то же время сделала его невнимательным к некоторым деталям, касавшимся его личной жизни. К ним относились, в частности, тайные переживания его жены и других женщин, с которыми он сталкивался.

Фиби Грейс была одной из двухсот секретарш, работавших в одном отделе гигантской страховой компании, расположенной в деловой части Манхэттена.

Ей было двадцать пять лет, и на вид она была очень хорошенькая. У нее были любовные связи с тремя из ее начальников, причем одним из них она вертела, как хотела. Он оплачивал ренту на ее квартиру, покупал ей одежду, особенно белье для их любовных свиданий.

Но Фиби была неугомонная. Будучи девушкой хитроватой, если не сказать слишком разумной, она испытывала романтическую тягу к чему-то большему, чем имела. Смотрясь в зеркало, она видела лицо, по красоте не уступавшее лицам знаменитых женщин, которых она видела в кино и по телевизору. У нее было прекрасное тело с полными упругими грудями, тонкой талией, пышными бедрами. Ноги длинные и изящной формы.

Фиби прекрасно знала, что она человек заурядный, и понимала, что с ее характером и умом не получит от жизни того, чего желала. Она сознавала, что ее тело — единственный реальный шанс добиться чего-то для себя. Проблема заключалась только в том, где найти подходящего человека, человека с положением и легко уязвимого. Это была проблема первостепенного значения.

И вот однажды такой подходящий человек появился — так, во всяком случае, решила Фиби.

Она встретила его случайно, буквально налетела на него на Шестой авеню перед зданием, которое, как она позже узнала, являлось штаб-квартирой его собственной корпорации. Он почти сшиб ее на тротуар, но потом помог подняться с церемонной почтительностью, в которой не было личного интереса. Он был удивительно красив, строен, молод, как принц.

Позже она узнала, что у него была привычка каждое утро в половине двенадцатого делать короткую прогулку, поэтому она подстроила так, что их пути опять пересеклись. Постепенно они стали раскланиваться и улыбаться друг другу, как делают работающие люди, когда регулярно встречаются в метро или на улице.

Фиби смотрела за ним в оба глаза и узнала, что он иногда берет с собой пакетик с ленчем, чтобы не ходить в столовую. В теплую погоду он садится на скамейке в Сентрал-парк и съедает свой ленч, как это делают во время перерыва многие служащие.

Однажды она присоединилась к нему, прихватив свой ленч, и они разговорились. Своего имени он ей не назвал.

Фиби пустила в ход все свое очарование, вела себя ребячливо и глуповато. Она заметила, что привлекла его внимание, хотя почувствовала, что он никогда не будет воспринимать ее всерьез.

Они встречались снова и снова, говорили на обычные темы, шутили. Фиби знала, что у нее не хватает ума, чтобы произвести на него впечатление, но, используя довольно сексуальную игривость и дружелюбие, заметила, что он получает удовольствие от общения с ней.

Однажды она как бы в шутку поцеловала его, когда он сделал особенно смешное замечание.

— Вы, — сказала Фиби, дразня его, — вы просто шутник. Я бедная, беззащитная девушка, а вы играете со мной, как с куклой.

Ее намек был более чем ясен, но Джордан не поддался соблазну. Напротив, он, казалось, испытывал отвращение к ней.

Только недавно Фиби узнала, кто он, увидев его фотографию на обложке журнала для деловых людей, который лежал на ее рабочем месте. Имя, конечно, было знакомо ей. Каждый слышал о Джордане Лазарусе. Но казалось неправдоподобным, что она, Фиби Грейс, поддерживает знакомство с таким великим человеком. Она почувствовала себя Золушкой.

Это открытие заставило Фиби серьезно задуматься о нем.

В один прекрасный день Фиби решила пойти напролом: надела свой лучший наряд — короткую юбку и кружевную блузку. В этом наряде она может открыто продемонстрировать себя настолько, насколько это позволительно в рабочий день. Она застала Лазаруса на его скамейке в парке и подошла к нему с видом, необычайно серьезным.

— Что случилось? — спросил он. — Вы выглядите так, словно взвалили себе на плечи груз целого мира.

Она разразилась слезами и уткнулась лицом в его шею.

— Мой парень, — прорыдала она. — Он ушел, взял и ушел. Мы собирались пожениться. До сих пор не могу в это поверить!

Джордан Лазарус ласково похлопал ее по плечу.

— Найдете другого парня, — прошептал он утешительно. — Вы красивая девушка. Сразите их наповал.

— Нет, все кончено, все кончено, — плакала она, — я не хочу остаться одна. Я ненавижу свою работу, ненавижу людей, с которыми работаю. Он собирался избавить меня от всего этого. Не могу поверить! В чем моя вина, что я такого сделала?

Лазарус смотрел на нее с сочувствием.

— Позвольте мне пригласить вас сегодня на обед, — сказал он. Сможете поплакаться мне в жилетку.

Она отпросилась с работы, долго провозилась с прической и тщательно наложила косметику. Надела лучшее из имеющихся у нее платьев из бледно-голубого атласа, с очень низким вырезом и узенькими лямками, которые были почти незаметны на обнаженных плечах. Внимательно рассмотрела себя в зеркале. Она выглядела соблазнительной и красивой, как никогда.

Надев плащ, чтобы скрыть свой изысканный наряд, она отправилась в парк на их обычное место и стала ждать. Точно в половине шестого на дорожке появился Джордан Лазарус.

— Ах, ах, — сказал он, — значит, день вы пережили. Не признак ли это того, что все наладится?

— Только благодаря вам, — улыбнулась она.

Джордан протянул ей небольшой букетик в белой коробке.

— Это для вас, — сказал он. — В знак счастливого будущего.

— О, спасибо! — воскликнула Фиби, беря его за руку.

Он поймал такси и дал шоферу адрес уединенного, но очень дорогого ресторана в Гринвич-Виллидж. Фиби скрестила пальцы на счастье. Она была уверена, что сегодня вечером найдет подход к Джордану Лазарусу. А если из этого ничего не выйдет, что ж, об этой истории она будет рассказывать своим подружкам до конца своей жизни.

Пока Джордан в интимной обстановке обедал с Фиби Грейс, его жена Барбара бродила по их двухэтажной квартире на Саттон-плейс, поджидая его прихода.

Джордан позвонил из офиса и предупредил, что задержится на час, потому что у него назначена встреча, и он не уверен, что она быстро кончится.

Барбара приняла горячую ванну, пролежав в ней довольно долго — она весь день была очень занята в «Консидайн», — и ей необходимо было освежиться и расслабиться. Она лежала, прислушиваясь, как шипит от лопающихся пузырьков пена, и думала о Джордане.

С того дня, как они поженились, Джордан точно придерживался их соглашения. Он сделал Барбару счастливой, настолько счастливой, что она об этом и не мечтала. Он сделал это не любя, но все же сделал.

Барбара стала другой женщиной, совершенно отличной от той, какой была до смерти отца. Она стала не только более уверенной, но спокойнее, умиротвореннее. Каждый день не казался теперь для нее пыткой, а был наполнен жизнью. И все благодаря Джордану. Ведь когда женщина знает, что Джордан Лазарус придет с работы домой и поцелует в губы, обычный день обретает новую, восхитительную ауру.

Перед тем как принять ванну, Барбара рассматривала себя в зеркало, внимательно изучая свое тело. Она выглядела теперь лучше, похудевшей и более женственной. Появившийся в глазах блеск словно разливался по всему обнаженному телу — от грудей к животу — плоскому животу нерожавшей женщины, ставшим еще подтянутее благодаря упражнениям, которые она делала, — затем к длинным ногам. Ее ни в коей мере нельзя было назвать королевой красоты. Но счастье сделало ее цветущей, более привлекательной.

И Джордан, казалось, действительно восхищался ею. Он целовал ее, возвращаясь с работы, иногда нежно гладил ее, когда они сидели рядышком, а в постели обнимал ее, согревая своим теплом. Он часто клал голову ей на грудь, почти как ребенок, и она обнимала его с материнской нежностью, прижимая к сердцу, хотя понимала, что одним целым они никогда не будут.

Джордан не любил ее. Он говорил об этом откровенно. Но если в его сердце не было настоящей любви, то было какое-то другое, не менее приятное чувство, чем любовь. Возможно, сочувствие. Барбара была для него словно зеркалом, в котором отражаются его борьба с жизнью и его одиночество.

Но Барбара знала, что все останется без изменений только при одном условии. Он не должен узнать ее тайну — страстную любовь к нему. В тот момент, когда он узнает, он начнет искать пути к свободе. И тогда она проиграет.

У нее был еще один секрет от него: желание дополнить их отношения сексуальной близостью, а потом родить ему ребенка.

Она чувствовала, что придет время, и он согласится на близость с ней. Жалость и привязанность заставят его согласиться. Что касается ребенка, то с этим будет сложнее. Она сможет забеременеть, скрыв, что не предохраняется, и он будет уверен, что она принимает таблетки. Потом она ему скажет, что это произошло по ошибке, случайно. Она уверит его, что появление ребенка его ни к чему не обяжет, что их соглашение остается в силе.

Но она надеялась, что, когда родится ребенок, его чувства к ней изменятся. Джордан был по-своему одиноким, мало чему верил в жизни. Возможно, ребенок все это изменит. Может быть, их платонические брачные отношения найдут завершение в ребенке, и тогда Джордан решит остаться с ней навсегда.

Таковы были два секрета Барбары, имеющие отношение к настоящему и будущему. С ними она шла по жизни как по высоко натянутому канату, надеясь, что Джордан спасет ее от падения, спасет ее жизнь, не зная, что затаила она в душе. Ее жизнь с Джорданом казалась счастливой обыденностью, не предвещавшей никаких перемен. Но в глубине души она с нетерпением ждала, когда эта жизнь переменится. И она не допустит, чтобы он догадался об этом.

Вся жизнь Барбары была сплошной ложью, но это ее не волновало. Двадцать восемь лет она прожила как в аду. Затем судьба подарила ей Джордана, дала ей в руки средства завладеть им. Она была благодарна судьбе за эту щедрость и приняла ее как компенсацию за загубленную молодость. Возможно, это была сделка с дьяволом, но это она как-нибудь переживет.

Единственное, чего она боялась, что он оставит ее до того, как она сможет осуществить свой план. Ему может наскучить их соглашение, он начнет проявлять нетерпение, найдет другую женщину…

Барбара ждала, любила, боялась.

И следила за Джорданом.

После обеда Джордан отвез Фиби Грейс домой на такси. Он, видимо, действительно был тронут ее горем, но когда выпитое вино ударило ей в голову, он начал смотреть на нее с подозрением, словно почувствовав, что скрывалось за ее слезами и сексуально привлекательным нарядом.

Он проводил ее до дверей подъезда. Она обернулась и посмотрела на него.

— Не хотите ли зайти выпить чашку кофе? — спросила она. — Я долго вас не задержу.

Он поднялся с ней на ее этаж и наблюдал, как она открывает дверь. Дверь распахнулась, и взору предстала типичная для центра города квартирка с шипящими радиаторами отопления, с толстым слоем известки на стенах и безрезультатными попытками женскими руками придать ей уютный вид. На низком столике лежали несколько журналов для женщин, но книг на полках не было.

— Зайдите хоть на минутку, — умоляла она.

Он вошел. Не успела дверь захлопнуться, как она оказалась в его руках, ее губы прижались к его губам, ее пышное молодое тело всеми своими выпуклостями и изгибами прильнуло к нему с такой ловкостью, которую она никогда не проявляла в разговоре.

— Извините, — сказала она без смущения, — я потеряла контроль над собой.

Но она снова поцеловала его, крепко, жадно, Джордан ощутил, как ее бедра прижались к центру его тела. Невольно он почувствовал возбуждение.

— Идем, — сказала она, — зачем сопротивляться? Я знаю, что нравлюсь тебе…

Фиби погрузила пальцы в его волосы и крепко прижалась грудями к его груди. Ее язык с необычайной опытностью извивался у него во рту, руки скользили по спине все ниже и ниже. Ее стоны наполнились восторгом.

Джордан резко оттолкнул ее.

— Не рано ли вы открыли доступ к себе? — спросил он. — Ведь только двадцать минут назад вы оплакивали приятеля, которого потеряли.

Фиби посмотрела ему в глаза и попыталась снова принять горестный вид.

— Я просто… Я просто не знаю, что делать, — сказала она, — извините.

— Не извиняйтесь, — сказал он. — Вы очень хорошенькая. Завтра утром проснетесь и начнете жизнь заново. Скоро у вас появится новый парень. Обещаю вам это.

Джордан повернулся к выходу.

— Не уходите! — крикнула она. — Пожалуйста! Вы — единственное, что у меня есть.

Он с жалостью покачал головой.

— Надо было лучше отрепетировать, Фиби, — сказал он. — Над этой фразой надо еще поработать.

И он ушел, не сказав больше ни слова.

Фиби бросилась на диван и долго проплакала. Великий Джордан Лазарус был уже в ее руках, вот здесь, в ее квартире, и она не сумела удержать его.

Двумя часами позже Джордан был в объятиях Барбары.

Он вернулся домой немного позже, чем планировал, и за обедом почти ничего не ел. Но получил удовольствие от разговора с Барбарой. Затем они перешли в гостиную и он, подойдя к ней сзади, обнял ее за плечи.

— Мне так одиноко, — сказал он, потеревшись о ее щеку. — Этот день оказался дольше, чем я ожидал. Я скучал по тебе.

Они сели рядом на диван. Он медленно гладил ее по спине, массировал, будто снимая с нее дневную усталость. Она вздыхала от удовольствия. В кончиках его пальцев чувствовался сексуальный интерес, но затем он пропал, сдерживаемый его самоконтролем и ее явным дискомфортом. Но эти сдерживающие силы не были стойкими, как раньше. Оба это почувствовали, хотя открыто не показали.

Держа в объятиях жену, Джордан думал о том, почему он так легко отказался от Фиби Грейс сегодня вечером. Ведь она все-таки красивее Барбары. И уж конечно сексуальнее.

Или это не так? Глубина личности Барбары, ее ум и даже ее счастливая жизнь делали ее намного интереснее Фиби.

Зрелость преподала ему хороший урок. Фиби была чересчур обычной. Барбара же, напротив, особенная, сложная женщина.

Вот почему со времени его женитьбы он был верен Барбаре. Он не любил Барбару, но он не мог предать ее, вступив в связь с женщиной, которую тоже не любил. Часть его принадлежала Барбаре, а почему и как, он и сам не мог понять.

Барбара притянула его голову к себе на грудь.

— Ты такой хороший мальчик, — сказала она.

Джордан с благодарностью прижал голову к груди.

Тихая истома наполнила его. Он хотел что-то сказать, слова чуть не сорвались с языка, — слова не могут выразить то, что он чувствует, — и он промолчал. Он закрыл глаза, прислушиваясь к биению ее сердца. Этот звук был как мелодия, которая успокаивала, давала отдых после трудного дня.

Джордан был счастлив.

Позже, в постели, когда она лежала в его объятиях, зазвонил телефон. Это был ее личный телефон, стоявший на тумбочке с ее стороны.

— Алло? — ответила она.

С минуту слушала молча, что ей говорили, держа Джордана за руку.

— Прекрасно, — сказала она наконец. — Тогда продолжайте. И благодарю.

Джордан посмотрел на нее.

— Что-нибудь важное? — спросил он.

— Ничего важного, — сказала Барбара, обнимая его, — совсем не важное.

На другом конце телефонной линии сурового вида мужчина в темном костюме положил трубку. Он стоял в спальне Фиби Грейс. Двое мужчин держали сопротивлявшуюся Фиби на кровати. Ее нос и челюсть были разбиты.

Мужчина вынул из кармана небольшой стеклянный пузырек. С помощью носового платка, чтобы защитить руку, он осторожно открыл пузырек.

— О'кей, поберегитесь, — сказал он своим сообщникам.

— Ты точно хочешь сделать это? — спросил один из мужчин. — У нее и так разбит нос, прости Господи. Больше ей красоткой не бывать. Дай ей шанс.

— Приказ есть приказ, — сказал сурового вида мужчина, припомнив инструкции Барбары, — заткнитесь, если понимаете, что для вас лучше.

В глазах Фиби Грейс он увидел ужас.

Он поднес пузырек к ее окровавленному лицу.

— Не бойся, милая, — усмехнулся он, — тебе нисколько не будет больно.

Одним быстрым движением он плеснул кислоту ей в лицо. Вопль девушки потряс воздух.

Мужчины набросили ей на лицо подушку и держали, пока она не задохнулась. Сделали они это просто для того, чтобы не слышать ее крики.

Глава 4

С той осени Джессика Хайтауэр стала появляться в обществе новой компаньонки.

Джил Флеминг восстанавливала силы после растяжения голени в доме Джессики Хайтауэр на Парк-авеню. Пока она поправлялась, ее вещи перевезли из маленькой квартиры в деловом районе города. В особняке ей приготовили комнату рядом со спальней Джессики.

Джил перевели из производственного отдела на новую должность: исполнительный помощник при президенте. Она стала ближайшим помощником и советником Джессики, а также ее ушами и глазами в корпорации.

К зиме сотрудники «Хайтауэр индастрис» научились бояться и уважать Джил. Джил продемонстрировала незаурядные умственные способности и проницательность в умении держать палец на пульсе происходящего в различных подразделениях корпорации. Где бы она ни появлялась, казалось, ей сопутствуют ум и жестокое властолюбие Джессики.

Джил стала заметной фигурой в «Хайтауэр», наделенной ореолом власти. Но ирония заключалась в том, что она проходила по коридорам штаб-квартиры огромной корпорации почти незамеченной, одетой в скромное, непримечательное платье без всяких украшений. Она была весьма странной фигурой, мягкой и женственной, со спокойными манерами, дружески настроенная ко всем. Но чем проще и незаметнее была она в своем поведении, тем больше люди боялись ее, потому что знали — она пользуется благосклонным вниманием и доверием Джессики Хайтауэр не только в том, что касается работы, но и в щекотливых вопросах.

Таковы были профессиональные отношения Джил Флеминг с ее новым хозяином. Их личные отношения были гораздо сложнее.

Они были очень близки. Они вместе завтракали дома, иногда все еще одетые в ночные сорочки или пижамы. Когда было возможно, встречались за неформальным ленчем на работе. Они обязательно обедали вместе, часто сами готовя еду и не позволяя повару Джессики делать за них эту работу.

В конце рабочего дня они иногда встречались в бассейне, расположенном в цокольном этаже «Хайтауэр», и плавали. В выходные дни они вместе катались на лошадях. Джил, начинающая наездница к моменту встречи с Джессикой, быстро стала первоклассной.

Со временем Джил приобрела некоторые качества, свойственные Джессике, например, инстинктивное недоверие к тем, кто стоит ниже по положению, а также острое видение перспектив на рынке. Было похоже, что Джил переняла некоторые основные черты характера Джессики, стала ее вторым «я».

Приблизительно в десять часов вечера обе женщины выходили из своих спален, прихватив бумаги для вечерней работы, и уединялись в рабочем кабинете Джессики. Джил включала тихую музыку или телевизор и массировала спину Джессики. Прикосновение мягких пальцев к спине и плечам давало Джессике ощущение физической расслабленности, которую она не испытывала много лет.

Голень Джил совсем зажила, но Джессика, узнав Джил получше, поняла, что та страдает хронической анемией, иногда вызывающей у нее слабость и требующей лечения. Джил, однако, при необходимости была полна энергии, и явно не симулировала болезнь. Видимо, причиной тому была ее хрупкость, нежность, о которой непрестанно думала Джессика.

Иногда болезнь вызывала у Джил ужасные головные боли. Никакое лекарство не помогало. Но Джил мужественно переносила их и посмеивалась над собой, когда ей приходилось лечь в постель, чтобы, как она говорила «переспать боль». В этих случаях Джессика массировала ей виски по сорок минут или больше. Она чувствовала, что Джил страдает больше, чем хочет показать. Джессика испытывала чудесное чувство быть необходимой ее подруге, чтобы избавить от боли.

Джессику переполняла тихая гордость оттого, что с Джил она как бы восполняет свое безрадостное детство, утишает свои эмоциональные и физические страдания. Она, как и Джил, несла бремя одиночества, потому что всегда была одинока в своей прославленной семье. Мать держалась отдаленно, братья были старше ее и никогда не питали к ней теплых чувств. Даже ее отец, восхищавшийся ею, в действительности не любил ее. Он больше дорожил ее способностями, чем самой Джессикой.

Джессика чувствовала непреодолимую потребность по-матерински охранять Джил, заботиться, лелеять. Это началось, когда она помогла Джил на верховой дорожке, и продолжалось до сих пор, когда Джил, образно говоря, была под ее покровительством.

Со временем Джил, откровенная и доверчивая по-прежнему, стала держаться как бы в тени, а Джессика чаще говорила о себе. В этих разговорах Джессика все больше и больше откровенничала о своих личных переживаниях. Ей хотелось разделить их с Джил. А Джил была прекрасным слушателем, тактичным и полным симпатии.

Скоро их роли поменялись. Джессика, по-матерински заботливая, стала благодарным реципиентом понимания Джил, а Джил, нуждавшаяся в защите, стала наперсницей Джессики, ее защитницей и опекуншей.

Физическая близость женщин обрела почти духовную потребность. Их близость росла с каждым днем. Они, казалось, хорошо подходили друг другу как подруги и компаньонки. Нежность Джил, ее уступчивый, мягкий характер контрастировали с крутой, независимой личностью Джессики. Под влиянием Джил Джессика стала мягче, научилась проявлять женскую уязвимость. Джессика отрастила волосы. Впервые в своей одинокой жизни она почувствовала себя женщиной.

Их близость стала такой полной, что, когда наступало время ложиться спать, чтобы отдохнуть перед очередным трудным рабочем днем, Джессика успокаивалась, убаюканная близостью двух душ, двух сердец, связанных невидимыми нитями.

Она стояла в темноте гостиной, смотря на Джил, испытывая одновременно боль одиночества и облегчение, а за окном гудел и грохотал город. Затем Джил подходила ближе, руки женщин встречались, и они шли к своим спальням.

В один из таких спокойных вечеров Джил рассказала Джессике свою печальную историю.

Она работала в корпорации «Континенталь продактс» в Детройте. Джессике об этом было уже известно.

— Почему ты решила уйти оттуда? — осторожно спросила Джессика.

Было видно, что Джил смущена.

— Ты действительно хочешь знать? — спросила она. — Это неприятная история.

— Конечно, мне хочется узнать, — улыбнулась Джессика. — Между нами не должно быть секретов, не так ли?

Джил с неохотой рассказала Джессике свою историю.

Ее пригласил на свидание сотрудник «Континентал продактс» по имени Харли Шрейдер. Свое приглашение он объяснил тем, что хочет обсудить с ней кое-что важное, касающееся работы. Несмотря на свои подозрения, она пошла с ним, тем более, он обещал содействовать ее продвижению по службе, если она позволит ему посвятить ее в некоторые важные проблемы корпорации. Джил была честолюбива, работа, которой она тогда занималась, ей надоела, поэтому она решила воспользоваться благоприятной возможностью ее поменять.

Шрейдер напоил ее и решил воспользоваться ее неопытностью в самой грубой и жестокой форме. К сожалению, Джил из-за своего слабого здоровья потеряла сознание прямо на диване в его гостиной. На следующее утро она проснулась и к своему несчастью убедилась, что была изнасилована. Она покинула квартиру Шрейдера, не попрощавшись, и поспешила домой. Обезумев от горя, она встала под горячий душ и как можно тщательнее смыла следы прошлой ночи. Она пыталась забыть то, что произошло. Шрейдер, похотливо глядя на нее, снова пригласил ее, но она отказалась.

Неделю она ходила на работу в компанию, как будто ничего не произошло. Затем, к своему ужасу, она узнала, что Шрейдер, желая похвастаться своей победой, рассказал все другим сотрудникам, заявив при этом, что Джил по своей воле стала его жертвой. В это время она встречалась с хорошим молодым человеком, работавшим в той же компании, но он бросил ее, когда услышал похвальбу Шрейдера.

Джил сразу уволилась с работы, не в силах переносить унижения. Но перед тем как уйти, она сделала заявление директору по кадрам о том, что произошло. Этот парень, друг Шрейдера, с высокомерием заявил ей, что если она не может урегулировать свою личную жизнь, то это ее проблемы. Он с полным презрением отнесся к ее женскому горю.

Упавшая духом и поставленная в тупик, Джил около года переезжала с места на место, берясь за любую работу: то секретарши, то няни, то вожатой в детском лагере. Она старалась изо всех сил забыть то, что произошло.

— Затем я решила взять себя в руки, — рассказывала она Джессике. — Я не могла допустить, что случившееся разрушает мою жизнь. Поэтому я вернулась к учебе, получила степень магистра и подала заявление о приеме на работу в «Хайтауэр». — Она улыбнулась, посмотрев на подругу. — Остальное ты знаешь, — заключила она свой рассказ.

Джессика смотрела на нее, и во взгляде ее читалась жалость, смешанная с праведным гневом.

— Как, ты сказала, зовут этого парня? — спросила она.

— Шрейдер, — сказала Джил рассеянно, — Харли Шрейдер. Это имя я не забуду, пока жива.

«Я тоже, — подумала Джессика. — Я тоже, Джил».

Через неделю после полуночного разговора Джессики Хайтауэр и Джил Флеминг Харли Шрейдер был быстро уволен из «Континентал продактс».

Друзья Харли не могли понять, чем вызвано его увольнение. Причину знали только председатель совета директоров и председатель профсоюза служащих, но они никому ничего не рассказали.

С Харли расстались без сожаления, поскольку он никогда не был плодотворным сотрудником. В первые две недели после его увольнения его обязанности поделили между несколькими сотрудниками, а вскоре один из заместителей отдела был повышен в должности и занял место Харли.

Харли в возрасте пятидесяти трех лет оказался в трудном положении. Служащим, старше сорока пяти лет, всегда с трудом удается найти работу. Как и все, оказавшиеся в подобной ситуации, Харли писал сотни писем с просьбой принять на работу. Он обзвонил всех знакомых в мире бизнеса и стал ждать.

Однако все его попытки найти работу кончились безрезультатно.

В этот период он стал больше пить. Он изменял жене с разными дешевыми девицами, поскольку всегда был бабником. Харли стал растрачивать то немногое, что осталось от его сбережений. Жена развелась с ним и вышла замуж за адвоката из соседнего города.

К концу второго года Харли нашел работу продавца в мебельном магазине, одевался в поношенные костюмы, сохранившиеся у него со времени работы в корпорации, в дырявые ботинки, кланялся и пресмыкался перед покупателями с их беременными женами и пронзительно кричавшими детьми. И все не мог найти ответ на вопрос: что стало с его жизнью, в чем и где он ошибся.

Харли так и не узнал, что все его несчастья начались в тот день, когда он недооценил юную Джил Флеминг с ее красивым телом, привлекательной родинкой и утонченно-соблазнительными повадками в постели. Разлучив ее с Роем Инглишем, он думал, что делает Рою благо, и в дальнейшем надеялся снова добиться расположения Джил. Вместо этого он обрек себя на погибель, и все благодаря случайной встрече Джил с Джессикой Хайтауэр.

Так неведомое будущее незаметным образом объединяется с забытым прошлым и губит самые хорошо продуманные планы мужчин.

Глава 5

Джонсонвилль, Лонг-Айленд

Месяцы шли один за другим. Зима была необычно снежная для Лонг-Айленда, но ее едва ли замечали сотрудники «Уилер эдвертайзинг», чья жизнь проходила оживленно и счастливо.

Благодаря Лесли дела агентства шли все лучше. Оно стало заметно выделяться среди своих конкурентов на рынке Лонг-Айленда, так же как и среди агентств, объединенных под крышей «Модерн имиджис».

И все-таки Росс Уилер был не совсем доволен происходящими переменами. Если перемены в «Уилер эдвертайзинг» привели к благополучию, то перемены в его эмоциональном состоянии вызывали тревогу.

Росс восхищался Лесли, как ни одной другой женщиной, встреченной им в жизни, и был горд своим содействием в устройстве ее жизни. Она больше не напоминала худую озабоченную библиотекаршу, какой была восемь месяцев назад. Лесли расцвела и стала молодой женщиной, которая занимается любимым делом и счастлива в жизни.

Женская зрелость в сочетании с девичьим очарованием окружала Лесли в глазах Росса новым ореолом. Это вызывало не только уважение. Это наполняло его непонятными желаниями, беспокойными фантазиями.

Росс изо всех сил боролся с этими чувствами. Лесли достаточно молода и годится ему в дочери. Придет время, и она встретит молодого мужчину, может быть, выйдет замуж. У нее своя жизнь.

После долгого рабочего дня он лежал в постели без сна, стараясь не думать о ней. Но спасительный сон, верный помощник в последние пятнадцать лет, появлявшийся регулярно в одиннадцать часов, не приходил.

«Боже, я влюбился в нее», — думал он, лежа один в постели, один во всем доме.

В пятницу в середине рабочего дня он подошел к ее столу.

— Не могли бы вы пообедать со мной сегодня? — спросил он.

Лесли подняла брови, удивленная скорее его нервным возбуждением, чем приглашением. Они часто обедали вместе.

Затем легкая улыбка озарила ее лицо.

— Не могу отказать такому красивому мужчине, — ответила Лесли.

— В половине восьмого?

— Да вы назначаете мне свидание! Между прочим, по какому случаю? — спросила она, с любопытством посмотрев на него.

Росс улыбнулся.

— Объяснение в любви. Предложение выйти замуж.

— В таком случае я надену свое лучшее платье, — пошутила она.

Росс вышел, проклиная себя за то, что так глупо выдал себя. Теперь она ни за что не примет его всерьез, если он действительно осмелится сделать предложение.

Они пошли обедать в лучший ресторан города. Без всяких на то планов Росс повернул разговор на личную тему. Он рассказал ей о смерти жены, о дочерях, о своем одиночестве. Попытался вытянуть из Лесли что-нибудь о ее прошлой жизни. Она рассказала об умершей матери, о близости с отцом. Но как всегда ни словом не обмолвилась о своей личной жизни.

— Вы для меня загадка, — сказал Росс, нервно вертя в руке бокал с вином. — Вы настоящая леди, Лесли. Настоящая женщина, хотя так молоды. Я восхищаюсь вами, но не уверен, что понимаю вас.

— Как можете вы понять, если я сама себя не понимаю? — улыбнулась она. — Может быть, я еще не в том возрасте, когда это понимаешь. Иногда я думаю, что нет смысла понимать, делать какие-то выводы. Выводы сами придут в свое время.

Не этого хотел услышать Росс, но улыбнулся.

Они долго просидели за кофе и бренди. Росс понял, что она разделяет его нежелание уходить. Но их серьезный разговор перешел в обычную болтовню, которая совсем выбила его из колеи.

Но всему, к сожалению, приходит конец, он оплатил счет и повез ее домой.

На полдороге к ее дому он все же решился сказать:

— Как вы относитесь к тому, чтобы выпить чашку кофе у меня дома?

— А что скажут соседи? — улыбнулась она.

Было уже темно. Росс открыл дверь, пропуская ее вперед. В его доме она уже бывала. Однажды он приглашал сотрудников агентства, и они все вместе готовили на обед спагетти. В другой раз он приглашал Лесли, чтобы познакомить с Ненси и Дайной, когда они приезжали из колледжа. Обе девочки с первой минуты полюбили ее.

Она посмотрела на их фотографии, стоявшие на каминной полке.

— Вы счастливый человек, Росс, — сказала она. — Ваши дочери такие красавицы.

Он промолчал, отметив про себя, что Лесли намного красивее его дочерей.

Росс уже задумывался над тем, что почувствуют девочки, если Лесли станет их мачехой. От этих мыслей он только хмурился. «О, это безумие! — думал он. — Безумие!»

Он снял с Лесли пальто и повесил в шкаф. К своему огорчению, заметил, что в гостиной полно пыли. Женщина, которая приходит к нему убираться, миссис Меррит, близорукая, да и не очень серьезно относится как к своим обязанностям, так и к нему.

— Дом потихоньку приходит в запустение, — сказал он.

— Ему нужны женские руки, — улыбнулась Лесли, все еще стоя к нему спиной и смотря на фотографии.

Росс принес бокал вина и поставил перед ней на каминную полку. Лесли по-прежнему стояла к нему спиной. Пламя, бушевавшее в нем, разгоралось все сильнее, выходя из-под контроля. Если он не даст ему выхода, то взорвется.

— Лесли, — сказал он.

Она повернулась к нему, посмотрела на его костюм и галстук.

— Ну чем не красавец-мужчина!

— Лесли, я…

Не успел он договорить, как руки сами обняли ее. Он прижал ее ближе. Губы, которыми он так восхищался, были совсем рядом. Он почувствовал ее запах — естественный, здоровый и неотразимый.

Но ее руки с силой уперлись ему в грудь, и этого было достаточно, чтобы он отпустил ее.

— Мой Бог, — сказал он, отступая от нее. — Не знаю, что на меня нашло. Вы, должно быть, подумали, что я сошел с ума.

Росс прошел через комнату и сел на софу. Лесли подошла к нему.

— Скажите, о чем вы думаете? — спросила она, пристально глядя на него.

Росс отвел взгляд, не в силах вспомнить ни слова из тех, что так долго обдумывал.

— Я гожусь вам в отцы, — сказал он упавшим голосом.

Она молча взяла его руку и сжала.

— Лесли, — сказал он, — вы выйдите за меня замуж?

Говоря это, он не смотрел на нее, но когда поднял глаза, то увидел, к глубокому сожалению, выражение удивления, которого так боялся. Лесли была ошеломлена.

Она все еще держала его руку, держала нежно.

— Я знаю, что все это выглядит глупо, — сказал Росс, — но я люблю вас. С ума схожу. С тех пор, как вы появились, я… я…

Он внезапно умолк. Выражение ее глаз лишило его мужества. Росс почувствовал себя жалким стариком, делавшим такое странное предложение девушке, которую, возможно, совсем не интересует.

— Извините, — сказал он, — я пытался скрывать это, как только мог. Просто скажите «нет», и я пойму. Я влюблен в вас по уши, Лесли. Никого так не любил. Никогда.

Лесли положила руку ему на плечо и нежно похлопала, затем поцеловала в щеку.

— Росс, вы замечательный человек, — сказала она, — вы мой спаситель. Вы подарили мне новую жизнь, когда прошлая жизнь покинула меня.

Росс печально улыбнулся.

— Значит, вы говорите «нет», — сказал он, — и не надо свой отказ ничем подслащивать. Мне не следовало делать вам предложения.

Лесли сидела, размышляя.

— Мне надо все это обдумать.

Росс просиял.

— Вы хотите сказать, что…

— Вы можете быть терпеливым? — спросила она. — В последние годы в моей жизни произошли неожиданные перемены. Я все еще пытаюсь определить свое положение.

Росс взял ее руки.

— Обдумывайте сколько хотите, — сказал он. — Мне достаточно знать, что это важно для вас, и вы думаете об этом.

Значит, она серьезно относится к его предложению. Но есть силы, что сдерживают ее, силы, о которых он ничего не знает. Он был уверен,