/ Language: Русский / Genre:love_sf / Series: Зов Бездны

Человек из пустыни

Елена Грушковская


Грушковская Елена

Человек из пустыни

Глава 1. Никто не вечен

До наступления нового, 3103 года оставалось шесть дней. Утром 21 фаруанна Эннкетин проснулся с чувством, что в доме что-то случилось, но понять, что именно, он пока не мог. Было ещё рано — половина пятого, до подъёма оставалось полчаса, и Эннкетин позволил себе полежать в постели до пяти, а в пять они с Эгмемоном обычно поднимались и приступали к своим каждодневным делам. Эннкетин встал в две минуты шестого, быстро принял душ, для пущего блеска натёр гладкую голову специальным гелем, оделся, перед зеркалом тщательно расправил высокий белоснежный воротничок и повязал шёлковый узкий чёрный галстук. (Мода на широкие шейные платки отходила в прошлое, теперь модными считались узкие галстуки, которые нужно было завязывать в виде банта, а Эннкетин следил за модой и одевался в соответствии с последними веяниями.)

Он приготовил все душевые принадлежности лорда Дитмара и разложил их в обычном порядке на своих местах, окинул взглядом и кивнул: всё было безупречно. Джим принимал теперь ванну по вечерам, и для него Эннкетин приготовил только полотенце, гель для умывания и крем для лица. После он пошёл в гардеробную и занялся подготовкой одежды и обуви хозяев и хозяйских старших детей, Серино, Дейкина и Даргана. Серино уезжал в университет к девяти часам, у Дейкина и Даргана занятия в школе начинались в полдесятого, а Илидор вот уже три года приезжал домой только раз в месяц: он был курсантом лётной академии. Любимец Эннкетина, маленький Лейлор, которому через месяц должно было исполниться пять лет, был пока на попечении Айнена, и для него одежду готовить было не нужно.

Закончив с одеждой, Эннкетин спустился на кухню, чтобы позавтракать. Утренний приём пищи у них с Эгмемоном был главным и самым основательным за весь день: он обеспечивал им заряд энергии почти до вечера, чтобы в случае большого количества дел они могли обойтись без обеда. На кухне было тепло и пахло свежей выпечкой: Кемало, нисколько не похудевший за эти годы, уже занимался завтраком. Обычно, когда Эннкетин входил на кухню, там уже был Эгмемон, но сегодня его почему-то не было: Эннкетин пришёл первый. На рабочей поверхности возле плиты стояло блюдо, на котором соблазнительно возвышалась аппетитная горка ещё тёплых румяных булочек, прикрытая чистой белой салфеткой, и Эннкетин потянулся к ним, но Кемало это заметил и шлёпнул его по руке.

— Цыц! Булочки не для тебя, а для хозяев.

— Ну, можно хоть одну? — заискивающе улыбнулся Эннкетин, подходя к повару сзади.

— Нельзя, — отрезал Кемало, с подозрением косясь на него. — Для тебя — вчерашний холодный пирог с чаем.

— Ну, хоть одну, ну, пожалуйста, — елейным голосом упрашивал Эннкетин.

— Если все будут просить одну, хозяевам ни одной не достанется, — проворчал Кемало, краем глаза следя за ним.

Эннкетин вздохнул, бросая на булочки тоскливый и вожделеющий взгляд, с праздным видом прошёлся по кухне мимо Кемало пару раз, а потом, подскочив к нему, отвесил по его широкому заду звонкий шлепок, да такой энергичный, что задние роскошества фигуры повара вздрогнули и затряслись, как холодец. Осуществив это бесцеремонное посягательство на неприкосновенность покоя седалищной части тела Кемало, Эннкетин тут же отскочил и успел вовремя пригнуться: над его головой со свистом пролетела кастрюля. Повар метил ему в голову, но Эннкетин успел увернуться, и кастрюля загромыхала на полу, подпрыгивая и крутясь.

— Эй, полегче! — засмеялся Эннкетин. — Я же это не со зла. Может быть, я тебя давно люблю, а?

— Любит он, как же, — процедил Кемало, грозно хмурясь. — Меньше мели языком, пустобрёх! Садись и ешь свой пирог, а будешь распускать руки — как дам сковородкой!..

Он поставил на стол тарелку с куском пирога и налил кружку чая. Эннкетин, усевшись, снял свои белые перчатки, аккуратно свернул и положил в карман, после чего впился зубами в холодный пирог. Часы показывали уже без четверти шесть, через полчаса должны был подняться милорд Дитмар и Джим, а Эгмемона всё не было. Эннкетин спросил повара:

— Слушай, а Эгмемон что же, уже заходил?

Кемало отрицательно промычал.

— Что-то он сегодня опаздывает, — проговорил Эннкетин озадаченно. — На него это не похоже. Проспал, что ли?

— Чтобы Эгмемон проспал? В жизни не поверю, — отозвался Кемало. — Наверно, захворал старик.

— Захворал? — нахмурился Эннкетин. — Да ты что! Ещё вчера вечером он был бодренький, как всегда. Ничего такого я не заметил.

Однако чувство, что что-то случилось, не покидало Эннкетина. Странное беспокойство охватило его. В отсутствии Эгмемона было что-то зловещее и печальное, и Эннкетин с каждой минутой тревожился всё больше. Ровно в шесть он решился постучаться в комнату Эгмемона, но на его стук никто не ответил. Это было странно и пугающе. Эннкетин приоткрыл дверь и заглянул. В комнате было темно и тихо. Эннкетин позвал:

— Эй, Эгмемон! Уже шесть, вставай!

Ответом было гробовое молчание. Эннкетин позвал чуть громче:

— Эгмемон! Ты что, проспал? Вставай, до подъёма хозяев осталось пятнадцать минут!

Снова молчание. Эннкетин прислушался: не было слышно ни храпа, ни сопения, а между тем, Эннкетину было прекрасно известно, что спал Эгмемон далеко не бесшумно. В кромешной темноте ничего нельзя было разглядеть, и Эннкетин включил свет, щёлкнув пальцами. Загорелся светильник на стене, озарив комнату уютным желтоватым светом, и Эннкетин увидел Эгмемона. Он лежал в своей постели на спине, укрытый одеялом, и безмятежно спал, одну руку положив на грудь, а другую вытянув вдоль тела. На его лице были написаны неземной покой и умиротворение, как будто Эгмемон видел во сне сияющие райские чертоги. Подойдя, Эннкетин тронул его за плечо и позвал дрожащим голосом:

— Эгмемон… А Эгмемон? Ты чего? Просыпайся!

Ему бросилась в глаза подозрительная бледность лица дворецкого и слишком уж спокойное выражение на нём. Потрогав Эгмемона за руку, Эннкетин в ужасе отшатнулся: рука была холодной, как пирог, который Эннкетин только что съел. Грудь дворецкого была неподвижна.

— Эй, старик, ты что? — пробормотал Эннкетин.

Он боязливо нагнулся к лицу Эгмемона и долго вслушивался, но дыхания не услышал. Приложив пальцы к его шее, Эннкетин попытался нащупать пульс, но не смог. Тогда он приложил ухо к груди Эгмемона, но там было уже тихо. Эннкетин пошатнулся и сел на пол, не сводя полного ужаса взгляда с бледного спокойного лица дворецкого.

— Эгмемон, ты что — умер?

Тот не ответил, по-прежнему видя какой-то прекрасный сон. На вешалке висел его чёрный костюм, приготовленный ещё с вечера, рубашка сияла безупречной белизной, сапоги блестели, стоя аккуратно один возле другого, на тумбочке лежали перчатки. Всё это Эгмемон, ложась вчера в постель, собирался утром надеть, но с постели ему было уже не суждено встать никогда.

Эннкетин был так потрясён, что с минуту сидел на полу неподвижно, а потом подполз к Эгмемону. Поглаживая его по плечу, он бормотал со слезами на глазах:

— Старик, ты что? Ты… Ты зачем умер? Зачем, я тебя спрашиваю? Что же я теперь буду один делать, а? А? Эгмемон!

Уткнувшись в одеяло, Эннкетин заплакал. Плакал он тоже с минуту, а потом его словно кто-то дёрнул за плечо: хозяева сейчас встанут, пора идти! Эннкетин встрепенулся, стал торопливо подниматься на ноги.

— Сейчас, Эгмемон… Я уже иду. Я иду к хозяевам. Всё будет сделано, как надо… В доме будет порядок, я тебе обещаю!

Всё ещё всхлипывая и вытирая на ходу слёзы, он зашёл сначала в ванную — умыться, а потом поднялся к спальне лорда Дитмара и Джима. Собравшись с духом, он вежливо постучал.

— Господа! Милорд! Господин Джим! Вы уже проснулись?

Ему ответил лорд Дитмар:

— Да, мы уже встаём.

— Милорд, мне надо вам сообщить кое-что срочное, — сказал Эннкетин. — Я могу войти?

— Входи, Эннкетин, — ответил мягкий голос Джима.

Лорд Дитмар был уже на ногах и завязывал пояс шёлкового халата, а Джим ещё сидел в постели, в розово-бежевой пижаме, распуская убранные на ночь волосы; в свои тридцать три года он выглядел не старше двадцати и был по-прежнему свеж и очарователен. Его распущенные волосы окутали его изящную фигуру и заструились по постели шёлковым золотисто-каштановым потоком.

— Что там случилось, Эннкетин? — спросил он своим мягким серебристым голосом, тёплым и чуть охриплым после сна. — На тебе просто лица нет.

— Господин Джим, — пробормотал Эннкетин. — Милорд… Дело в том, что там Эгмемон… Там Эгмемон умер… кажется.

Через минуту лорд Дитмар склонился над дворецким, уснувшим вечным сном, а Джим стоял позади с полными слёз глазами, прижимая дрожащие пальцы к губам. Лорд Дитмар пощупал пульс на его запястье, на шее, склонил ухо к лицу Эгмемона, а потом с глубоким горестным вздохом обернулся к Джиму и проговорил:

— Увы, мой милый… Наш верный старый Эгмемон отслужил своё. Вечный ему покой и вечная память.

Он снова повернулся к Эгмемону и погладил его потускневшую голову, склонился и приложился губами к его холодному лбу, поднял с его груди руку и тоже поцеловал.

— Прощай, старый друг, и спасибо тебе, — проговорил он с тихой печалью. — Не знаю, как мы будем без тебя… Кто о нас так позаботится, как заботился ты? Не знаю… Наверно, такого как ты, больше не найти во всей Вселенной.

Джим, закрыв лицо руками, разрыдался. Лорд Дитмар, в последний раз погладив похолодевшие руки Эгмемона, поднялся и обнял его. Джим, спрятав лицо у него на груди, вздрагивал плечами, а лорд Дитмар, нежно поглаживая его по волосам, проговорил:

— Никто не вечен, любовь моя… И ничто не вечно. Об этом нужно всегда помнить.

Эннкетин, с усилием проглотив солёный ком, спросил глухо:

— Какие будут распоряжения, ваша светлость?

Лорд Дитмар устремил на него странный, задумчиво прищуренный взгляд.

— Эгмемон хотел, чтобы его место занял ты. Что ж, не будем противоречить его желанию. С этого дня ты будешь исполнять обязанности дворецкого, Эннкетин. Думаю, ты с этим справишься, Эгмемон неплохо тебя обучил.

Эннкетин поклонился.

— Для меня это честь, милорд. Может быть, второго Эгмемона из меня не выйдет, но я буду стараться в меру своих сил.

— Эгмемон ничего не говорил тебе, не давал никаких распоряжений на случай своей смерти? — спросил лорд Дитмар.

— Да, я припоминаю это, милорд, — сказал Эннкетин. — Он сказал мне, где он хранит свои сбережения, и велел взять оттуда на его похороны. Он пожелал быть кремированным… Это недорого и не слишком хлопотно.

Лорд Дитмар вздохнул.

— В этом весь Эгмемон… Он всегда старался доставлять как можно меньше хлопот и приносить как можно больше пользы. Он был так привязан к этому дому, что мне кажется неправильным помещать его прах на удалённом отсюда кладбище. Думаю, никто не будет против, если его прах упокоится здесь, рядом с нами и с этим домом, которому он отдавал всего себя. Эннкетин, свяжись с похоронным бюро, закажи кремацию и маленький склеп для одной погребальной урны. Пусть его установят в саду.

Эннкетин поклонился.

— Будет сделано, ваша светлость.

— Его сбережениями распорядись так, как он тебе завещал, — сказал лорд Дитмар. — Раз уж он назначил тебя своим душеприказчиком, пусть так и будет.

Джим поднял залитое слезами лицо и спросил:

— Милорд, вы останетесь сегодня дома?

Лорд Дитмар вздохнул, поцеловал его лоб, вытер ему щёки и нежно ущипнул за подбородок.

— Я бы хотел остаться сегодня, мой милый, но никак не могу: у нас в академии сейчас экзамены, я возглавляю комиссию, как всегда, — сказал он. — Но постараюсь вернуться к обеду. Похоронами нашего дорогого Эгмемона займётся Эннкетин. Эннкетин, надеюсь на тебя.

Новый дворецкий снова поклонился.

— Не извольте беспокоиться, ваша светлость. Всё будет сделано надлежащим образом. Полагаю, завтрак уже готов, в ванной всё для вас приготовлено, ваши костюмы тоже.

Лорд Дитмар принял душ, а Джим умылся. Эннкетин высушил лорду Дитмару его совсем поседевшие волосы и собрал их со лба и висков под заколку, Джиму уложил венок из косы, подал господам их одежду и пошёл накрывать на стол. Отвечая на вопрос лорда Дитмара насчёт распоряжений Эгмемона, он не упомянул, что тот наказал ему купить всем хозяевам небольшие прощальные подарки, которые должны были быть вручены им сразу после похорон. Да, и такое распоряжение дал Эгмемон, только тогда Эннкетин не воспринял этого всерьёз. Теперь он вспомнил его наказы, и у него снова встал в горле солёный ком.

Спустившись на кухню, он спросил Кемало:

— Ну, что завтрак? Господа уже ждут.

— Всё готово, — ответил повар. — Сегодня ты подаёшь, что ли?

— Теперь я всегда буду подавать, — вздохнул Эннкетин. — И завтрак, и обед, и ужин. Теперь, Кемало, дворецкий — я.

Повар нахмурился.

— А Эгмемон что же?

— Нет больше Эгмемона, — ответил Эннкетин, проводя обеими руками по голове. — Старик приказал долго жить… Вот, как только милорд Дитмар уедет, буду заниматься похоронами.

Кемало сел к столу, подперев рукой голову. В его флегматичных маловыразительных глазах отразилось нечто вроде печали.

— Вот оно, значит, что…

Эннкетин подал завтрак без четверти семь. Так рано завтракали только лорд Дитмар с Джимом: лорд Дитмар уезжал в академию, а Джим специально поднимался одновременно с ним, чтобы проводить его. У Джима то и дело набегали на глаза слёзы, и лорд Дитмар ласково клал руку на его плечо, бросая на него печально-нежный взгляд.

— Я не представляю себе, как мы будем жить без него, — проговорил Джим тихим, дрожащим от горя голосом.

— Как-нибудь будем жить, — вздохнул лорд Дитмар. — Жизнь не останавливается, как ты сам говоришь, мой дорогой. Да, это тяжёлая утрата для нас: Эгмемон был почти членом семьи. Но повторяю ещё раз: никто не вечен и ничто не вечно.

— Вечна только Бездна, — проговорил Джим.

В десять минут восьмого флаер лорда Дитмара поднялся с площадки, а Эннкетин убирал со стола. В доме ещё не все знали о кончине старого дворецкого и ещё воспринимали Эннкетина как ученика и помощника Эгмемона, поэтому ему пришлось несколько раз повторить, что старший над персоналом теперь он, и всем теперь придётся слушаться его распоряжений.

— Слишком молод ты, чтоб мне слушать твои распоряжения, — буркнул Кемало.

— Придётся, старина, — сказал Эннкетин. — Иначе в доме не будет порядка. Да так ли уж я молод? Будущим летом мне стукнет тридцать пять.

— Тоже мне, старик нашёлся, — усмехнулся повар. — А ты знаешь, сколько мне? Шестьдесят, дружочек. И пятьдесят семь из них я служу здесь, на этом самом месте — с тех пор, как прибыл с Мантубы.

Эннкетин примирительно обхватил необъятные плечи Кемало.

— Ладно тебе, старик… Суть ведь не в том, кто над кем командует, а в том, что мы все делаем общее дело. Я больше пятнадцати лет ходил в учениках у Эгмемона и думаю, что я на данный момент здесь единственный, кто сможет его заменить так, чтобы в доме продолжал держаться прежний образцовый порядок.

— Гм, не знаю, — хмыкнул Кемало.

— А кого бы ты хотел вместо меня? — усмехнулся Эннкетин. — Может быть, Айнена? Да, он говорит, что владеет специальностью дворецкого, но он ни дня не работал здесь в этом качестве, он был только при детях. Или, может быть, ты хочешь видеть в качестве дворецкого уборщика Клоэна? Или, может, кого-нибудь из твоих помощников — поварят и посудомойщиков? Или смотрителя прачечной Удо? Или Йорна? Или, может, ты хочешь, чтобы сюда пришёл желторотый выпускник Мантубы?

— Да я не спорю, — поморщился Кемало. — Кроме тебя, Эгмемона заменить некем. Да милорд и не станет запрашивать на Мантубе нового дворецкого, раз есть ты.

— Вот именно, вот именно, — улыбнулся Эннкетин, берясь всей пятернёй за мягкое место повара.

Кемало насупил брови и задвигал челюстью.

— Но если ты теперь дворецкий, это всё равно не значит, что тебе позволено хватать меня за задницу! Убери руку, а то получишь сковородкой по лысине, евнух несчастный!

Эннкетин нахмурился.

— Не обижай меня, Кемало. Ведь я не попрекаю тебя тем, что ты чересчур толстый. Наверно, когда тебя создавали на Мантубе, в твой генетический код закрался дефект.

— Ладно, всё, закроем эту тему! — проворчал Кемало.

— Закроем, — кивнул Эннкетин. — Только впредь не надо больше говорить со мной в таком тоне, хорошо?

— Ладно, ладно. Хватит. — Кемало нарочито сильно загромыхал посудой.

— Сейчас встанут дети, — сказал Эннкетин, переводя разговор в деловое русло. — Для них завтрак готов?

— Да всё давно готово, — ответил повар хмуро. — Что, думаешь, я без тебя не знаю, кто когда встаёт и что кому готовить?

— Вот и отлично, я рад, — сказал Эннкетин невозмутимо.

Серино поднялся и пошёл в душ в половине восьмого. Он в этом году поступил в университет на факультет философии и естествознания. Он был медлителен и вальяжен, а сложён, как юный Геракл: в свои восемнадцать он был уже на полторы головы выше своего приёмного отца Джима и в два раза шире в плечах. Свои пшенично-белокурые волосы он носил распущенными и каждое утро укладывал их феном.

Вслед за Серино встали Дейкин и Дарган — высокие худощавые подростки с иссиня-чёрными волосами, чертами лица как две капли воды похожие на лорда Дитмара. Между собой они были очень схожи, но всё же их можно было отличить друг от друга. Над причёсками они пока не мудрили — носили предлинные «конские хвосты» и чёлки, которые делали себе сами, поэтому забота Эннкетина о них ограничивалась подачей одежды и принадлежностей для душа. Когда все трое собрались за столом, вошёл Джим. Он попросил Эннкетина дать чашку и ему: он хотел выпить чаю с детьми.

— Папуля, что это ты сегодня такой грустный с утра пораньше? — спросил Дейкин.

— У тебя как будто глаза на мокром месте, — добавил Дарган.

Они чмокнули Джима в щёки: Дейкин в одну, Дарган в другую. Серино, не вставая с места, неспешно и церемонно приложился губами к тонкому запястью Джима. Джим присел к столу и налил себе чашку чая.

— У нас горе, дети, — вздохнул он. — Эгмемон умер этой ночью.

Дейкин и Дарган сидели с приоткрывшимися от горестного недоумения ртами, а Серино изрёк философски:

— Увы, всё в этой Вселенной бренно. — И тут же спросил: — А кто будет за него?

— Эннкетин, разумеется, — ответил Джим, вздохнув.

Больше никто не успел ничего сказать по этому поводу: в столовой появился самый маленький и, несомненно, самый беззаботный и весёлый член семьи. Поначалу он вошёл чинно, за руку с Айненом, но переполняющее его веселье рвалось наружу, и он запрыгал, как мячик, озаряя столовую искрами своей жизнерадостности. Это очаровательное создание звали Лейлор, и он был копией Джима: его большие голубые глаза с длинными, как опахала, ресницами уже сейчас могли обворожить каждого, кто в них смотрел, а роскошная золотисто-каштановая шевелюра спускалась ему ниже пояса, чуть приподнятая с ушей маленькими блестящими зажимами. Джим, сморгнув печаль в глазах, не мог не улыбнуться, увидев своё младшее чадо, радостно бежавшее к нему со всех ног. Он раскрыл ему объятия:

— Привет, моё сокровище!

Лейлор, вскарабкавшись к нему на колени, обнял его за шею что было сил, прильнув щёчкой к его щеке и даже зажмурившись от счастья. Он излучал потоки радости, заражая всех окружающих улыбками, и в свои неполные пять лет уже кокетничал. Флиртуя, он послал Эннкетину воздушный поцелуй, и Эннкетин, «поймав» его, приложил к своему сердцу: он подыгрывал своему любимцу, изображая его преданного поклонника. При малыше никто не заговаривал об Эгмемоне. Джим улыбался, близнецы молчали, а Эннкетин, забавляя Лейлора, делал вид, будто безмерно страдает от неразделённой любви к нему.

После завтрака Серино, в чёрном костюме с белым воротничком и в чёрном плаще с фиолетовой подкладкой, ещё раз церемонно склонившись над ручкой Джима, задумчиво сел в свой чёрный флаер и отбыл в университет. За Дейкином и Дарганом прибыл школьный флаер, Джим с Лейлором отправились в детскую, а Эннкетин занялся похоронами Эгмемона. Сначала он вызвал врача для освидетельствования тела и констатации смерти; осмотрев тело и узнав, что Эгмемон был клоном из мантубианского центра, врач дал заключение:

— Закончился срок службы.

Он выдал свидетельство о смерти. Следом за врачом прибыл транспорт из ритуального бюро, и тело Эгмемона погрузили и увезли. Когда тело, упакованное в серебристый мешок, выносили из дома на левитационных носилках, Эннкетину вдруг подумалось: это ждёт всех. А ещё ему почему-то подумалось, что, когда умрёт Кемало, понадобятся не одни, а пара носилок.

Между тем сотрудник бюро уже демонстрировал ему голографические модели склепов: с окошками и без, с освещением, с экраном для видеороликов, с клумбой для цветов, со скамеечкой. Эннкетин расспросил о расценках, подумал и заказал самый скромный склеп — без окошек, освещения, скамеечек и клумб.

— Заказ будет выполнен в течение суток, — сказал сотрудник бюро. — Установка завтра в два часа, а урну вам доставят уже сегодня вечером.

Исполняя наказ Эгмемона, Эннкетин связался с салоном подарков. На световом экране телефона высветился весь ассортимент — более пятисот мелких значков, и Эннкетин долго ломал голову: что же выбрать? Дотрагиваясь пальцем до мелких значков, он получал увеличенные изображения товаров с характеристиками и ценой. Он остановил свой выбор на чехольчике для ноутбука — для лорда Дитмара, для Джима он выбрал тёплый жёлто-оранжевый плед, для близнецов — одинаковые серебристо-серые жилетки, для Серино — шёлковый халат, а для малыша Лейлора, зная его кокетливый нрав, — набор детской бижутерии. Над выбором подарка для Илидора Эннкетин думал дольше всего: что можно подарить курсанту лётной академии? Прикинув, он выбрал весьма полезную вещь — фонарик. После того как он подтвердил заказ на выбранные вещи, высветилась окно для выбора упаковки. Эннкетин выбрал прозрачную плёнку с красными и золотыми диагональными полосками и красно-золотой бант. Покупки доставили уже через два часа, и Эннкетин припрятал их у себя в каморке.

На следующий день, пунктуально в два часа прибыли рабочие — трое крепких ребят в чёрных комбинезонах и сапогах. Эннкетин показал им место — укромный уголок, выбранный им с таким расчётом, чтобы могила не бросалась в глаза. Сначала они расчистили прямоугольную площадку размером метр на метр, выдолбили с помощью своих инструментов в мёрзлой земле канавки, после чего на парящих носилках доставили к месту работы части склепа. Кутаясь в зимний плащ с капюшоном, Эннкетин наблюдал за их умелой и быстрой работой: видимо, ребята знали своё дело. Они собрали склеп из деталей за час, потом сняли со стриженых голов чёрные шапки с козырьками и сказали:

— Наши соболезнования.

Перед отбытием они вручили Эннкетину корзину цветов — как выяснилось, бесплатно, в качестве подарка от бюро.

Склеп представлял собой квадратное сооружение из серого мрамора высотой чуть больше метра, с двускатной крышей и декоративными колоннами по углам. В передней его стенке была двустворчатая дверца с замком, а внутри — полочка для урны. На фронтонах крыши был изящный барельеф в виде растительного орнамента, а над дверцей — табличка с выбитой на ней надписью:

ЭГМЕМОН

хранитель покоя, порядка и уюта

Прах Эгмемона был водворён на место своего упокоения в девять вечера, после того как маленький Лейлор был уложен спать. Уже стемнело, а свет фонарей слабо долетал в этот уголок, поэтому пришлось взять с собой переносные светильники. Один светильник нёс Эннкетин, второй поручили нести Йорну, третий держал Кемало, который тоже пожелал проводить старого друга в последний путь, а четвёртый был у Айнена. Впереди шёл лорд Дитмар, неся урну, рядом с ним — Джим, позади них шёл Серино, а за ним следовали Дейкин и Дарган. Эннкетин шёл со светильником сбоку от лорда Дитмара, Йорн — рядом с Джимом, а Кемало и Айнен замыкали шествие. Девять фигур в чёрных плащах с капюшонами медленно прошествовали по садовым дорожкам в полном молчании, пока перед ними не появился склеп, готовый принять погребальную урну. Поставив светильник на снег, Эннкетин отпер замок и открыл створки дверцы.

— Не буду произносить громких речей, — проговорил лорд Дитмар в звенящей тишине зимнего вечера. — Скажу только, что мы все любили тебя, Эгмемон, и очень скорбим, оттого что ты ушёл от нас… Мы всегда будем помнить тебя. Ещё раз спасибо тебе за неустанную заботу, которой ты нас окружал. Нам будет очень тебя не хватать.

Джим снова всхлипнул, прижав к лицу платочек. Серино хранил глубокомысленное молчание, Дейкин и Дарган молчали подавленно, а Кемало испустил тяжёлый вздох. Лорд Дитмар подошёл к склепу и склонился к дверце, поставил урну на полочку и выпрямился. Эннкетин закрыл дверцу и запер замок.

— Покойся с миром, Эгмемон, — сказал лорд Дитмар. — Ты остаёшься дома, с нами. И в наших сердцах.

Джим не выдержал и расплакался, прильнув к груди лорда Дитмара. Пока он всхлипывал в его объятиях, Йорн улучил момент и тихонько дотронулся до руки Серино, чем вывел его из глубокой задумчивости, заставив вздрогнуть. Нахмурив брови, Серино спрятал руку под плащ, а на добром лице Йорна отразилось печальное недоумение.

Обратно шли в том же порядке: впереди — лорд Дитмар с опирающимся на его руку поникшим Джимом, за ними — Серино, а последними шли близнецы. Светильники были уже погашены. Йорн немного отстал от Джима с лордом Дитмаром и шёл рядом с Серино, бросая на него грустный взгляд, а тот как будто ничего вокруг не замечал, погружённый в свои размышления. Когда они подошли к крыльцу, Кемало отдал светильник Айнену, а Йорн — Эннкетину. Лорд Дитмар с Джимом и близнецы вошли в дом, а Серино отчего-то замешкался, глядя в тёмное холодное небо.

— Ваша светлость! — негромко окликнули его.

На нижней ступеньке крыльца стоял Йорн, сжимая в руке синюю шапку с козырьком и глядя на Серино добрыми простодушными глазами. Нахмурившись, Серино спросил:

— Что тебе?

Йорн улыбнулся.

— Да ничего особенного, ваша светлость. Просто посмотреть на вас. Я ведь редко вас вижу… Соскучился. Можно подойти к вам поближе?

Серино пожал плечами.

— Подойди, если ты так хочешь.

Йорн поднялся на крыльцо. Они с Серино были уже одного роста и очень схожего телосложения, только Серино был чуть изящнее и обладал более приятными и тонкими чертами лица. Они выглядели рядом, как братья-погодки, а не как отец с сыном.

— Можно вашу ручку? — спросил Йорн, протягивая Серино раскрытую ладонь.

Серино, подумав и поколебавшись, всё-таки вложил в неё свою — правда, не снимая перчатки. Йорна это не смутило, он крепко и ласково сжал руку Серино. Подержав её с минуту, он отпустил её и отступил назад.

— Вот и всё, мой милый, больше ничего мне и не нужно, — сказал он.

Он надел свою синюю шапку, низко надвинув козырёк на глаза, грустно улыбнулся и пошёл к себе в домик.

Тем временем все собрались в маленькой гостиной. Джим вытирал заплаканные глаза платочком, лорд Дитмар обнимал его за плечи, близнецы сидели как загипнотизированные, Серино стоял у камина, в котором на круглых ноздреватых слитках алпелитума потрескивало жёлтое пламя. Эннкетин подал чай.

— Просто не верится, что его больше нет, — печальным, севшим голосом проговорил Джим.

Никто ничего не ответил. Эннкетин, закончив с подачей чая, выпрямился и сказал:

— Господа, с вашего позволения, я должен исполнить ещё одну волю Эгмемона. Извольте подождать одну минутку, я сейчас вернусь.

Он сходил в свою каморку, где у него были припрятаны подарки, и принёс их в гостиную. Сложив их на столике, он сказал:

— Эгмемон наказал мне вручить вам прощальные подарки от его имени. Милорд, это для вас. — Эннкетин вручил лорду Дитмару чехольчик для ноутбука. — Поскольку вы всё время носите ваш ноутбук без чехла, я осмелился купить его для вас.

— Спасибо, Эннкетин, — проговорил лорд Дитмар.

— Это от Эгмемона, — сказал Эннкетин. — Господин Джим, вот этот плед согреет вас холодным зимним вечером.

Джим с дрожащими губами принял свёрток. Эннкетин вручил ему также фонарик и набор детской бижутерии.

— Поскольку господин Илидор сейчас отсутствует, я вручаю предназначенный ему подарок вам, а вы уж передадите ему. А это для малыша Лейлора. Он любит побрякушки, и я подумал, что ему это понравится.

Потом Эннкетин вручил близнецам жилетки, а Серино — халат. Джим снова прослезился, а лорд Дитмар со вздохом проговорил:

— Добрый старый Эгмемон… Я так давно его знал, что мне уже начало казаться, будто он вечный. Увы, ничего вечного нет.

Вечер прошёл в воспоминаниях об Эгмемоне. Хозяева позволили Эннкетину выпить чашку чая и посидеть вместе с ними, но он из почтительности сидеть не решился и пил свой чай стоя. Он слушал, как господа говорили об Эгмемоне добрые слова, и в душе с ними соглашался. Эгмемон и правда был славным малым, преданно любившим этот дом и эту семью, а как дворецкому ему цены не было. Сказать по правде, стать дворецким было мечтой Эннкетина на протяжении всех лет его ученичества, и он много раз представлял себе, как это будет, грезил, воображая себя облачённым в элегантный чёрный костюм, подающим чай лорду Дитмару в кабинет (раньше эту обязанность исполнял исключительно Эгмемон). Сейчас, когда его мечта сбылась, Эннкетину было грустно и немного тревожно. Почему тревожно? Во-первых, потому что на него ложился весь груз домашних дел, которые они с Эгмемоном раньше делили вдвоём, причём Эгмемон брал на себя б; льшую часть; это была большая ответственность и большая нагрузка, и Эннкетин очень хорошо представлял себе всю серьёзность этого. А во-вторых, первое нешуточное испытание предстояло ему уже на днях: лорд Дитмар по давней традиции собирался устроить большой новогодний приём. Подготовка к нему была хлопотным делом, и они с Эгмемоном всегда выматывались в праздничные дни. Хотя Эннкетин проходил через это уже много раз, сейчас ему впервые предстояло заниматься этим одному, без Эгмемона. Вот почему тревожные мурашки бегали по его прямой и изящной спине, обтянутой хорошо сидящим тёмно-серым приталенным жакетом, и даже щекотали его гладкий затылок, выбегая из-под жёсткого, безупречно отглаженного белоснежного воротничка.

— Что ж, Эннкетин, теперь, когда комната Эгмемона освободилась, я думаю, тебе можно её занять, — сказал лорд Дитмар.

— Благодарю вас, милорд, — поклонился Эннкетин. — Но, боюсь, мне будет немного не по себе, если я займу её прямо сейчас. Пусть она хотя бы эту ночь постоит пустой.

— Что ж, как тебе будет угодно, — ответил лорд Дитмар. — Но в любом случае, она твоя.

Джим, вздохнув, сказал:

— Не знаю, как вы, милорд, а я приму ванну и, пожалуй, лягу… Я что-то устал.

— Ложись, моя радость, — сказал лорд Дитмар, целуя его в лоб. — Я тоже сегодня лягу пораньше.

Готовя ванну, Эннкетин думал, что было бы неплохо собрать всех слуг и налить им по поминальной рюмочке. Растирая розовые пяточки Джима и водя губкой по его изящным плечикам, он вдруг подумал о том, что у прелестного спутника лорда Дитмара почти нет никаких забот, кроме как принять ванну, уложить волосы, принарядиться да ещё ублажить милорда в постели. Да, он принёс лорду Дитмару троих отпрысков, но из-за того, что все дни он проводил в детской, он не удосужился окончить какое-нибудь высшее учебное заведение. Впрочем, так ли ему было оно нужно, это высшее образование? Стоило ли пичкать эту хорошенькую головку знаниями, которые, может быть, потом вовсе и не понадобятся? А книжек Джим и без университетов читал предостаточно и умел при случае выражаться, как какой-нибудь профессор. За неделю он мог осилить пять — шесть книг, причём умел читать две книги одновременно: одним глазом — одну, вторым — другую.

Массируя маленькую ногу Джима, Эннкетин признавал, что его чувства к нему никуда не делись, хотя за прошедшие годы они изменились, став глубже и нежнее. Хоть он был не намного старше Джима и не мог, подобно Эгмемону, называть его деточкой, в его отношении к Джиму появилось что-то родительское. На смену мучительной, заживо испепеляющей страсти пришло тепло и грустная нежность, желание заботиться и оберегать, как своего ребёнка. Подняв на миг глаза, Эннкетин встретился с ним взглядом: Джим смотрел на него грустно и ласково, с чуть приметной улыбкой в уголках губ. Он умел так улыбаться — будто обладал каким-то загадочным знанием, которое лежало тяжким бременем на его душе.

— Спасибо, Эннкетин. Лучше тебя это не сделает никто.

Вот это: эти слова, этот взгляд и эта улыбка — было настоящим вознаграждением за труд Эннкетина, а вовсе не деньги, которые лорд Дитмар перечислял на его счёт ежемесячно. Деньги были скромными, но Эннкетин и не заикался о том, чтобы попросить больше, пока он получал вот эту, не имеющую денежного эквивалента награду.

Придя в комнату Эгмемона, Эннкетин включил светильник на стене. Он снял постельное бельё и аккуратно застелил кровать, открыл шкафчик и нашёл непочатую бутылку глинета. Сам лорд Дитмар пил крайне мало, но на всякий случай держал в доме приличный запас крепких напитков, из которого Эгмемон иногда угощался рюмочкой-другой. Взяв бутылку, Эннкетин пошёл на кухню.

Там были уже все в сборе, за исключением только Йорна. У всех были пластиковые стаканчики, и при появлении Эннкетина все как-то заёрзали, пряча взгляд.

— Это что? — спросил Эннкетин, кивая на стаканчики.

— Вот, поминаем Эгмемона, — ответил за всех Кемало. — Что — скажешь, нельзя?

— Нет, я спрашиваю, что вы пьёте? — уточнил свой вопрос Эннкетин, глядя на смотрителя прачечной Удо, тихого, робкого парня с круглыми рыбьими глазами и круглым ртом.

— Настоечку, — ответил Удо, испуганно округлив рот.

Повар положил свои большие пухлые пятерни на стол и сдвинул брови.

— Что, разгонять нас пришёл? — спросил он с вызовом. — Не получится, приятель. Мы возьмём… и не будем расходиться!

— Да никого я не собираюсь разгонять, — поморщился Эннкетин, ставя на стол бутылку. — Вот, это будет получше вашей дрянной настоечки.

Брови Кемало расправились, он сразу подобрел и изобразил подобие улыбки.

— Вот это дело. А наш новый дворецкий тоже ничего, правда?

Все согласились. Эннкетин сказал:

— Здесь, кажется, не все собрались. Йорн что, уже спит?

— Да он не пьёт, — с застенчивой улыбкой ответил Удо.

Повар усмехнулся:

— Айнен тоже непьющий, однако пришёл.

— Так, позовите его, — сказал Эннкетин. — Если поминать Эгмемона, так уж всем вместе.

— Эллок, — моргнул Кемало своему кухонному помощнику. — Сгоняй за садовником. Тащи его сюда! И без него не возвращайся.

Пока Эллок бегал за Йорном, Кемало сделал бутерброды с маслом и консервированной салмуной(1) и порезал тонкими ломтиками плод хеладо, а Эннкетин разлил глинет по стаканчикам. Бутылка опустела.

— Вот и разошлась бутылочка, — вздохнул Кемало.

Эллок привёл Йорна. Увидев стаканчики и блюдо с бутербродами, он почесал бритый затылок и проговорил смущённо:

— Да я, вообще-то, не пью…

— За Эгмемона надо выпить, — строго сказал Кемало. — Он тебя не обижал, вот и ты его не обижай. Иди сюда, бери стакан. И вы, ребята, тоже берите.

Все разобрали стаканы. Эннкетин сказал:

— Речей не будем говорить. Давайте лучше помолчим.

С полминуты все стояли молча, глядя в свои стаканчики, посвящая своё молчание памяти Эгмемона. Подняв свой стаканчик, Эннкетин сказал:

— Ну… Давайте, что ли.

— Кто не выпьет до дна, обидит Эгмемона, — добавил повар.

Все выпили. Айнен вытаращил глаза и закашлялся, и Кемало сунул ему в рот ломтик хеладо.

— Закусывай… Бери бутерброд.

Айнен со слезами на глазах жевал бутерброд со щедрым слоем масла и двумя салмунами крест-накрест, а Кемало с усмешкой похлопывал его по плечу. Йорн, зажмурившись, зажевал ломтик хеладо и засунул бутерброд себе в рот целиком. Повар сказал:

— Хороший глинет. Это из запасов Эгмемона?

Эннкетин кивнул, а Кемало порылся в шкафчике и достал две пластиковые бутылки из-под растительного масла с плескавшейся в них коричневатой жидкостью. Эннкетин нахмурился:

— Кемало, хватит.

— Да ладно, — усмехнулся повар. — Тут, если на всех разлить, только по одному стаканчику и выйдет.

— Тогда давай ещё закуску, — сказал Эннкетин.

И закуска появилась — бутерброды с паштетом. Настойка разошлась по стаканчикам и после ещё одной минуты молчания оказалась в желудках. Айнен кашлял и вытирал слёзы, жевал бутерброд и бормотал:

— Какой ужас… Никогда больше не стану это пить…

— И не надо, — усмехнулся Кемало. — Если будешь заглядывать в бутылочку, господин Джим тебя к ребёнку не подпустит.

Эннкетин оперся руками о край стола и сказал:

— Ну, всё, ребята… Теперь спать.

— Все на боковую, — продублировал его распоряжение Кемало.

Все разошлись, на кухне остались только Эннкетин с поваром. Эннкетин, немного посидев за столом, спросил:

— У тебя есть ещё что-нибудь съестное?

— Чеанта(2) ещё осталась, — сказал Кемало. — Пара кусков.

— Дай мне один, — попросил Эннкетин. — И будь так любезен, сделай мне ещё один бутербродик.

С куском чеанты и бутербродом Эннкетин пришёл в комнату Эгмемона. Поставив тарелку на столик, он порылся в шкафчике и извлёк ещё одну бутылку, в которой глинета плескалось только до половины. Он также достал две рюмки и наполнил их, но сразу пить не стал, а сначала тщательно убрался в комнате: протёр пыль, вымыл пол и почистил ковёр, переставил корзину с цветами со стула на столик. Окинув комнату взглядом, он остался доволен порядком и только после этого присел на стул. Помолчав, он проговорил:

— В общем, Эгмемон… Если ты меня слышишь, то знай: я буду стараться. Спасибо тебе за науку. С тобой я прошёл хорошую школу, и, надеюсь, я тебя не посрамлю.

С этими словами он выпил одну из рюмок, а вторую не тронул. Он съел кусок чеанты, а бутерброд оставил и встал со стула. Он сам толком не знал, почему так делал: скорее всего, потому что ему казалось, что Эгмемон был ещё где-то в доме. Убрав бутылку на место и оставив ночник включенным, он пошёл к себе.

_______________

1 мелкая рыба наподобие шпрот

2 пирог с сыром, луком, зеленью и рублеными яйцами

Глава 2. Высокие гости

Утром 26 фаруанна, в последний день истекающего 3103 года Джим проснулся с усталостью и разбитостью во всём теле. Не хотелось даже открывать глаза, не говоря уж о том, чтобы вставать, и Джим лежал, чуть живой от слабости. Сессия в академии закончилась, и лорд Дитмар сегодня оставался дома, но он, по-видимому, уже поднялся: в постели рядом с Джимом его не было. В доме уже полным ходом шла подготовка к новогоднему приёму, и Джим уловил тонкий запах маркуады. Эннкетин, вероятно, был занят, и подать одежду было некому, но Джим и не спешил вскакивать с постели. Он вообще сегодня не вставал бы: самочувствие у него было совсем не праздничное. Сквозь мучительную дремотную слабость он слушал звуки предновогодних хлопот; может быть, если бы он чувствовал себя бодрее, он бы с удовольствием принял в них участие, но сейчас он был далёк от них. Он затерялся где-то в недрах постели и не мог из них выбраться.

Дрёма заложила ему уши, и сквозь неё всё слышалось, как сквозь слой ваты. Над бесконечной белой равниной постели прозвучал голос лорда Дитмара:

— Любовь моя, ты сегодня не собираешься вставать?

Джим разлепил тяжёлые, склеенные веки. Лорд Дитмар, в чёрном костюме и зелёном галстуке, с улыбкой сидел на краю постели, источая свежий, праздничный запах маркуады. Джим застонал. Улыбка исчезла с лица лорда Дитмара.

— Что с тобой, мой милый? — спросил он, озабоченно заглядывая ему в лицо и нежно гладя по волосам. — Тебе нездоровится?

— Боюсь, я не совсем хорошо себя чувствую, милорд, — пробормотал Джим.

— И это когда Новый год на носу! — огорчённо нахмурился лорд Дитмар. — Нет, это нельзя так оставлять, надо что-то делать.

Джим не мог себе представить, что с этим можно было сделать. Наверно, только чудо могло вернуть ему силы и прогнать эту отупляющую сонливость. Предоставив лорду Дитмару ломать над этим голову, он закрыл глаза и опять увяз в клейкой, как патока, дрёме.

Его тормошили маленькие ручки, а звонкий голос кричал над ухом:

— Папуля, вставай, просыпайся! Скоро Новый год!

Джим поморщился и простонал:

— Лейлор, не кричи так громко… Мне нездоровится.

— Пойдём, Лейлор, не надо беспокоить папу, — сказал голос Айнена. — Когда ему станет лучше, он сам встанет и придёт к тебе. Идём.

А потом липкую паутину дрёмы разорвал молодой встревоженный голос:

— Папуля… Ты спишь? Прости, я не хотел тебя беспокоить, просто хотел узнать, как ты.

Навстречу этому голосу Джим не мог не открыть глаза и не улыбнуться, потому что это был сын Странника, когда-то кудрявый голубоглазый малыш, а теперь стройный высокий юноша в курсантской форме и с короткой армейской стрижкой. Его сильные руки приподняли Джима в объятиях, и Джим, гладя его короткий светло-русый ёжик, проговорил с нежностью:

— Илидор, радость моя… Как я рад тебя видеть, сынок! Как у тебя дела? Как учёба?

— Всё прекрасно, папуля, — ответил Илидор. — Милорд сказал, что тебе нездоровится сегодня… Что с тобой?

— Так, небольшое недомогание, — сказал Джим, с теплотой в сердце любуясь сыном. — Не тревожься. До какого числа тебя отпустили?

— До пятого, — ответил Илидор.

— Могли бы уж и до седьмого, — проговорил Джим со вздохом.

Смотреть на сына было для Джима сладкой мукой: он был копией Странника. С лёгкостью подхватывая Джима сильными руками, он кружил его, как когда-то делал Фалкон, улыбался той же улыбкой, и в его ясных глазах блестели те же смелые искорки.

— Ты уже знаешь, что Эгмемон умер? — спросил Джим.

Брови Илидора вздрогнули и нахмурились.

— Старик Эгмемон?! Нет, я не знал… Когда?

— Двадцатого, — вздохнул Джим. — Урну с его прахом поместили в маленький склеп, который милорд Дитмар распорядился поставить в саду. Я думаю, это правильно: ведь Эгмемон был так предан этому дому и так любил его! Пусть его прах покоится там, где он прослужил всю жизнь. Кстати, он наказал Эннкетину купить для всех нас прощальные подарки… Твой лежит в тумбочке. Можешь взять.

Пальцы Илидора порывисто открыли упаковку и вынули фонарик из коробки, а губы дрогнули.

— Дорогой старый Эгмемон… Где его склеп? Я хочу его увидеть!

— Думаю, мы все вместе к нему сходим, чтобы отнести маркуадовый венок, — сказал Джим. — Погоди немного, ты его обязательно увидишь.

Они немного помолчали. Илидор, опечаленно опустив голову, держал в руках фонарик, и его взгляд влажно блестел.

— Новым дворецким стал, конечно же, Эннкетин, — догадался он.

— Да, он, — кивнул Джим.

Илидор улыбнулся.

— Я видел его, когда приехал… Он весь такой озабоченный, весь в хлопотах. Видел бы ты его лицо, папа! Как будто ему каждую секунду поджаривают зад.

Представив себе это, Джим не удержался от улыбки.

— Нелегко ему приходится, — сказал он. — Раньше он только помогал Эгмемону, а сейчас впервые всё делает сам. Как ты думаешь, у него получается?

— Мне показалось, что он справляется недурно, — ответил Илидор. — Суетится, хлопочет, всеми руководит, всюду бегает… Работает в поте лица. Думаю, Эгмемон его хорошо выучил.

В этот момент двери открылась, и вошёл лорд Дитмар в сопровождении доктора Скилфо, их семейного врача. Сегодня доктор был не в медицинской спецодежде, а в элегантном тёмно-голубом костюме и зелёном галстуке, но при нём был его неизменный чемоданчик. Он был, как всегда, аккуратно подстрижен, но сегодня его стрижка была немного короче обычного. При его появлении Илидор встал, прищёлкнув каблуками и кивнув.

— Здравствуйте, молодой человек, — поприветствовал его доктор Скилфо. — Давненько вас не видел… Служите?

— Учусь в лётной академии, доктор, — ответил Илидор.

Приблизившись плавной неторопливой походкой к кровати, доктор Скилфо поставил на пол чемоданчик и склонился над Джимом.

— Ну-с, что у нас случилось? — привычно спросил он.

Лорд Дитмар сказал:

— Эгберт, в первую очередь надо проверить, не в положении ли он.

Доктор Скилфо понимающе улыбнулся:

— Знобит?

— Нет, доктор, озноба я не чувствую, — ответил Джим. — Я уверен, что это не беременность.

— Но на всякий случай надо всё же проверить, — сказал доктор Скилфо.

Тест дал отрицательный результат. Доктор Скилфо взял у Джима ещё каплю крови и тут же провёл анализ по другим параметрам.

— Ну, что я могу сказать? Картина крови не совсем нормальна, наблюдается некоторая анемия. Также налицо признаки недостатка витаминов и микроэлементов, иначе говоря — зимнего авитаминоза. Отсюда депрессия, слабость по утрам, пониженный общий тонус. Иммунитет, надо сказать, тоже несколько снижен.

У Джима было также понижено давление, но в целом доктор Скилфо больше никаких патологий не обнаружил.

— Простите, что вызвали вас из-за пустяков, — сказал Джим. — Судя по вашему костюму, вы уже собирались праздновать Новый год.

— К счастью, пока только лишь собирался, поэтому был в состоянии приехать к вам, — пошутил доктор Скилфо. — Но не стоит извиняться, потому что ваш повод не пустячный. Недопустимо, чтобы кто-то плохо себя чувствовал в Новый год… И особенно вы, ваша светлость. Сейчас я сделаю вам инъекцию, которая поднимет ваш тонус на некоторое время, но вам следует немедленно начать принимать вот эти витаминные препараты. — Доктор Скилфо достал из чемоданчика два блистера с капсулами красного и коричневого цвета. — Вот, это всё, что у меня сейчас с собой, а большее количество вы можете приобрести в любой аптеке.

Доктор Скилфо сделал Джиму инъекцию в предплечье и, проявляя искреннюю заботу о пациенте, пробыл в доме ещё полчаса, пока Джим не начал чувствовать улучшение. Лорд Дитмар пригласил доктора вместе со всей его семьёй на сегодняшний новогодний приём, и тот с учтивым поклоном и благодарностью принял его приглашение.

Инъекция помогла: почувствовав прилив бодрости, Джим смог подняться с постели. В гардеробной его ждал новый новогодний наряд, выполненный во всех оттенках зелёного и сверкающий золотом, а в парикмахерский салон его отвёз Илидор. Причёска Джима была украшена настоящими веточками маркуады и комплектом из двенадцати эрриниевых(1) звёзд. Увидев это новогоднее великолепие, Илидор в восхищении подхватил Джима на руки и опять закружил.

— Ты у меня самый красивый на свете, папуля. — И добавил, как в детстве: — Я тебя люблю. Очень-очень.

Когда они вернулись домой, всё было уже почти готово для встречи гостей. Джим ещё никогда не видел Эннкетина таким озабоченным, суетливым и нервным. Своё первое «боевое крещение» он выдерживал с честью: Джим не заметил никаких промахов и недостатков, всё было так же, как при Эгмемоне. Всего было вдоволь — и напитков, и угощений; дом был украшен маркуадой, цветами и гирляндами лампочек, на лестницах лежали праздничные зелёные дорожки, и среди всего этого праздника носился Лейлор в зелёном костюмчике, рассыпая повсюду блёстки своего восторженного смеха. Айнен еле успевал оттаскивать его от столов, не позволяя ему пробовать угощение, и Лейлор капризно кричал:

— Пусти! Дай! Я хочу ягодку!

— Пока нельзя, — строго осаживал его Айнен. — Праздник ещё не начался, ещё даже гости не пришли. Нельзя ничего трогать. Что гости подумают, если увидят, что угощения уже кто-то попробовал? Это нехорошо!

Лорд Дитмар считал, однако, что если ребёнок хочет ягодку, то вполне можно позволить ему её съесть. Раскрыв Лейлору объятия, он позвал:

— Иди сюда, счастье моё. Пойдём кушать ягодки.

Лейлор бросился к родителю со всех ног и влетел в его объятия, а Айнену показал язык. С Лейлором на руках лорд Дитмар подошёл к большому блюду с крупным и сладким розовым куоршем и взял с него одну гроздь. Они вместе обрывали с неё ягоды ртом и смеялись, встречаясь губами. Когда лорд Дитмар нацеливался на какую-нибудь ягоду, Лейлор, балуясь, нарочно стремился опередить его и съесть её первым, и лорд Дитмар позволял ему обкрадывать себя, делая комически-обескураженное лицо. Потом Лейлор усовестился и, вместо того чтобы воровать у лорда Дитмара ягоды, стал сам кормить его ими. Зажимая ягоды в зубах, он протягивал их лорду Дитмару, и тот брал их у него губами.

Начали прибывать гости. Первым приехал лорд Райвенн с Альмагиром и Эсгином. Илидор шутливо поприветствовал последнего:

— Привет, дядя.

Дядя, будучи младше своего племянника на два года, в тон ему ответил:

— Привет, племянник.

Этот приём почти не отличался от всех, которые устраивал лорд Дитмар каждый Новый год, но сегодня его дом посетили высокие гости: его величество король Дуннган и премьер-министр Райвенн. Об их прибытии не было известно заранее: высокие гости решили сделать имениннику сюрприз, поставив его в известность лишь за час до своего визита. Хозяину пришлось приносить извинения гостям, чей транспорт занимал посадочную площадку, и просить их переместить свои флаеры, чтобы площадка могла принять транспорт высоких особ. Пришлось также в спешном порядке освобождать проход к дому, чтобы расстелить ковровую дорожку. За полчаса до полуночи на площадку опустились два роскошных сверкающих чёрных флаера-«лимузина» с эскортом из пяти флаеров меньшего размера. Две машины эскорта не поместились на площадке, и им пришлось садиться в другом месте. Лорд Дитмар с Джимом, Илидором, Серино и близнецами вышли к площадке встречать высоких государственных особ. Сначала на площадке появилась охрана, осматриваясь и перебрасываясь отрывистым «чисто», и только спустя минуту из флаеров-«лимузинов» появились сами гости — каждый с ещё одной парой охранников, которые телосложением были, пожалуй, ещё мощнее Йорна и на полторы головы выше высоких особ, вверенных под их охрану. Его величество король Дуннган, седовласый, но моложавый, как лорд Райвенн, был одет в дымчато-голубой костюм и чёрный плащ с большим меховым воротником, а на его груди сверкала серебристо-белая цепь из широких плоских звеньев, по форме напоминающих створки раковин мидий. Голова короля была увенчана феоновой диадемой с тремя ажурными зубцами. Эта диадема и цепь были единственными регалиями, свидетельствовавшими о королевском достоинстве, а сам костюм короля был прост, хотя и, безусловно, элегантен. В руках, унизанных сверкающими перстнями, король держал маркуадовый букет, в который было вплетено множество крошечных белых метёлочек ореммы(2), и казалось, будто на сочной зелени маркуадовых веточек лежал крупинками снег. Зелёной деталью в костюме короля была лента через плечо.

Премьер-министр Райвенн, которого двадцать лет назад все звали просто Раданайтом, придерживался в одежде самого простого и строгого стиля. Его чёрный костюм был хотя и сшит из дорогой качественной ткани, но по простоте покроя превосходил даже костюм дворецкого. Волосы он носил в виде длинного «конского хвоста» и больше не красился в блондина, вернувшись к своему натуральному цвету. Единственным его пристрастием были сверкающие сапоги, и сейчас он был обут именно в них: их высокие голенища ярко поблёскивали, когда он шёл рядом с королём по ковровой дорожке навстречу лорду Дитмару с семьёй. На шее у него зеленел гладкий, чистенький шёлковый треугольник ленточки с орденом «За самоотверженную гражданскую службу», которого он удостоился в прошлом году. В руках он нёс традиционный маркуадовый венок для именинника. Говорили, что настоящий король Альтерии — он, а Дуннган уже давно во всём его слушается, став при нём практически формальной фигурой. Это был самый молодой из премьер-министров за почти двухсотлетний период в истории Альтерии: через три месяца ему должно было исполниться сорок три года.

— Простите, милорд, что нагрянули без приглашения, — сказал король. — Мы хотели сделать вам сюрприз.

— Он получился, ваше величество, — сказал лорд Дитмар с низким поклоном. — Ваш визит для нас — огромная и чрезвычайно приятная неожиданность. От своего имени и от имени всей моей семьи позвольте выразить вам благодарность за честь, которую вы нам оказали, посетив в новогоднюю ночь наш скромный праздник.

Первые слова, которыми обменялись король и хозяин дома, прозвучали на всю Альтерию: между флаерами гостей к ковровой дорожке пробились репортёры новостей с разных каналов, которые освещали новогодний визит короля и премьера. Десятки камер запечатлели рукопожатие короля и лорда Дитмара, а также их маркуадовый поцелуй. Премьер-министр Райвенн вручил имениннику венок, а потом подал королю прозрачную голубоватую прямоугольную пластинку с золотым текстом и с королевской печатью. Приняв её, король сказал:

— Милорд, позвольте вручить вам эту почётную грамоту за ваш многолетний труд по воспитанию молодых кадров в нашей медицине и выразить вам в связи с этим нашу благодарность.

Кадры вручения лорду Дитмару грамоты также попали во все новогодние выпуски новостей. После этого король вручил имениннику подарок — документы на комфортабельный персональный звездолёт для дальних путешествий. Затем был обмен официальными учтивыми фразами и заключительный кадр для репортёров, после чего охрана дала представителям СМИ понять, что съёмка окончена.

Представление королю членов семьи хозяина дома прошло уже на крыльце, за широкими спинами охранников. Сначала был представлен Джим, и король, окинув его восхищённым взглядом, проговорил:

— Милорд, с вашей стороны просто преступление прятать от общества такое сокровище! Ваш спутник должен блистать в свете, а не сидеть за стенами вашего дома. Впрочем, — добавил король с улыбкой, — я могу вас понять: если бы я имел счастье обладать такой изумительной половиной, я бы, наверно, тоже прятал её от чужих взглядов из боязни её потерять!

— Я вовсе не прячу Джима, ваше величество, — ответил лорд Дитмар. — И не ограждаю его от общества. Просто Джим сам любит уединение и светской жизни предпочитает семейную. У нас пятеро сыновей, четверых из которых я имею честь вам сейчас представить.

Первым из них был представлен Илидор, который звучно щёлкнул каблуками и образцово вытянулся.

— Илидор — сын моего спутника от его первого избранника, — сказал лорд Дитмар. — Он проходит обучение в лётной академии. А это Серино, юный философ.

Серино почтительно поклонился.

— Ну, а это Дейкин и Дарган, они учатся в школе, — представил лорд Дитмар близнецов, которые стояли бледные от волнения: всё-таки не каждый день их представляли королю!

— А что пятый сын? — спросил король. — Почему его нет здесь?

— Лейлор ещё совсем малыш, ваше величество, — ответил лорд Дитмар. — Его уже отправили спать. Но это ещё не вся моя семья: у меня есть старший сын от первого брака, Дитрикс, но он по долгу службы не смог быть сегодня здесь. А Арделлидис, его спутник, не смог присутствовать ввиду того, что у него со дня на день должен родиться малыш.

Король сказал:

— Полковника Дитмара и его прекрасного спутника Арделлидиса я знаю, и мне жаль, что их сейчас здесь нет. У вас замечательная семья, милорд. Я, увы, вдовец, но у меня двое сыновей и четыре внука. А вот у господина Райвенна до сих пор почему-то нет семьи, — заметил король, взглянув на премьер-министра, — и его голова всё ещё не увенчана брачной диадемой.

— Семейную жизнь я променял на государственную службу, ваше величество, вы это знаете, — ответил Раданайт. — Как напыщенно это ни прозвучит, но моя семья — это вся Альтерия, на благо которой я работаю всю свою жизнь. Так получается, что времени на семейную жизнь у меня не остаётся.

— Трудоголик вы наш, — усмехнулся король. — Смотрите, как бы под старость вы не оказались совершенно одиноким.

Появление короля в гостиной сопровождалось бурной овацией. Глава государства улыбался и кивал, величаво сбросил плащ на руки Эннкетина, который приблизился к нему на полусогнутых ногах: он и мечтать не мог, что в первый же подготовленный им приём он будет принимать плащ самого правителя Альтерии.

— Это ваш дворецкий? — спросил король, кивнув на него.

— Да, ваше величество, — ответил лорд Дитмар. — Его зовут Эннкетин.

— По виду он славный малый, — сказал король.

У бедного Эннкетина сердце зашлось в груди: сам король сказал о нём, что он «славный малый»!

— Так и есть, ваше величество, — улыбнулся лорд Дитмар. — Эннкетин очень толковый и расторопный парень.

— Тогда, может быть, этот расторопный парень принесёт мне бокал куоршевого сока со льдом? — сказал король. — У меня что-то в горле пересохло.

— Сию секунду, ваше величество, — прохрипел Эннкетин, бросаясь исполнять королевскую просьбу.

Эннкетин не чуял под собой ног, когда бежал к столу. Когда он наливал сок в бокал, у него тряслись руки, и он к своему ужасу уронил несколько капель на скатерть, а бросая кубики колотого льда, не с первого раза попал в бокал. Когда же он наконец поднял поднос с бокалом, у него — кошмар! — всё ещё тряслись руки. И не просто тряслись, а ходили ходуном, так что бокал на подносе подвергался опасности быть опрокинутым прямо на монаршую особу. От этой мысли Эннкетин обмер. Что делать? Он всё же понёс бокал на подносе королю, слабея с каждой секундой всё больше. Вдруг поднос в его руках перестал колыхаться: за его края взялись изящные ручки Джима.

— Дай лучше мне, а то уронишь.

Сок королю Джим поднёс сам, протянув ему бокал на подносе с изящным наклоном головы.

— О! — проговорил король изумлённо. — Что за чудеса! Ваш дворецкий ещё и умеет превращаться!

— Эннкетин немного переволновался, увидев вас, ваше величество, — ответил Джим. — Боюсь, он не донёс бы этот бокал. Кроме того, он сегодня в первый раз самостоятельно обслуживает такой большой приём, и его волнение вполне понятно.

— А, ну тогда ясно, — засмеялся король. Беря бокал, он слегка поклонился Джиму. — Вы себе не представляете, как мне приятно получить это из ваших прекрасных рук.

Джим также поклонился, но гораздо ниже и почтительнее. Король сделал глоток и сказал:

— Я всегда любил куорш во всех видах, но с сегодняшнего дня я буду любить его ещё больше, потому что он будет теперь ассоциироваться у меня с вами.

Джим улыбнулся и скромно потупил взгляд, а король смотрел на него с искренним восхищением.

— Пребывание в вашем доме опасно для моей головы, милорд, — сказал он вполголоса лорду Дитмару.

— Это отчего же, ваше величество? — удивился тот.

— Потому что я боюсь, что она вскружится, — проговорил король. — Или я вообще её потеряю. Придётся держать себя в руках!

Раданайт сказал:

— Я вижу здесь своего отца, ваше величество. С вашего позволения, я подойду к нему.

Король обвёл взглядом гостей и заметил лорда Райвенна.

— А, я тоже его вижу. Да, разумеется, подойдите к нему и, пожалуй, приведите сюда. Я тоже хочу с ним поздороваться.

Лорд Райвенн, которому минувшим летом стукнул сто сорок один год, выглядел не старше пятидесяти. Его волосы, приподнятые с висков, окутывали его фигуру серебристо-белым плащом, спускавшимся ниже пояса. Они с Альмагиром стояли у стола, угощаясь куоршевым тортом, а юный Эсгин стоял возле них, переводя взгляд с одного гостя на другого и потягивая фруктовый коктейль. Его густые и длинные русые волосы были заплетены в косы и уложены в тяжёлую, роскошную корону вокруг головы, придавая ей сходство с цветком на тонком стебельке. Казалось, головка Эсгина с трудом выдерживала тяжесть этой короны, и ему стоило больших усилий держать её прямо и гордо. Большие, задумчивые серо-голубые глаза смотрели на всё окружающее с любопытством, особенно часто они поглядывали в сторону короля, а точнее — премьер-министра Райвенна, приходившегося ему старшим братом по одному из родителей. Они никогда не были особенно близки, Раданайт не удостаивал Эсгина своего внимания и, по-видимому, относился к нему весьма холодно. Сейчас же, заметив Эсгина, он задержал на нём взгляд, как будто видел его впервые. Эсгин под его пронзительным взглядом зарделся, а на губах Раданайта чуть приметно проступила улыбка. Он смотрел на Эсгина из-под полуопущенных век, приподняв подбородок, потом что-то сказал королю и взял маркуадовую ветку. Быстрым, чётким шагом он направился к ним. Протянув ветку лорду Райвенну, он сказал:

— С Новым годом тебя, отец.

— И тебя также, сын мой, — ответил лорд Райвенн, подставляя губы для поцелуя. — Теперь я только по праздникам и вижу тебя.

— Увы, отец… Столько работы, что порой некогда даже спать, — сказал Раданайт, вздохнув и улыбнувшись. — Как твоё здоровье?

— Благодарю, сынок, пока жаловаться не на что, — ответил лорд Райвенн. И, взглянув на отчего-то засмущавшегося Эсгина, сказал ему: — Дорогой, подойди к Раданайту, не стесняйся. Поцелуйтесь, дети мои. Вы ведь всё-таки братья.

Эсгин, подойдя к Раданайту, потянулся к его щеке, но тот подставил ему губы. Поцелуй получился неловкий. Эсгин, сам не зная отчего, порозовел, а Раданайт улыбнулся. Альмагиру не понравилась его улыбка и его взгляд: что-то тёмное и порочное было в них. Но он промолчал.

— С тобой хочет поздороваться король, — сказал Раданайт лорду Райвенну. — Идём к нему. — И, подумав, добавил: — Альмагира и Эсгина тоже можешь взять с собой.

* * *

Маленького Лейлора уложили спать в библиотеке на пятом этаже: в детской тот не смог бы уснуть из-за праздничного шума, а в библиотеке он был не так слышен. Постель была устроена на диване, а рядом на надувной кровати расположился Айнен. В непривычной обстановке Лейлор долго не мог заснуть, ему мерещилось, что из-за книжных стеллажей выползает кто-то чёрный. Ему стало страшно одному лежать на диване, и он забрался под одеяло к Айнену.

— Ты что, малыш? — спросил тот спросонок.

— Я боюсь там, — прошептал Лейлор. — Обними меня… Очень-очень сильно обними.

— Надо говорить «крепко», дорогой, — пробормотал Айнен, прижимая Лейлора к себе.

В полночь раздался страшный грохот, как будто небо разрывалось на части. Лейлор в ужасе проснулся и прижался к Айнену. Того тоже разбудил грохот, но он не боялся. Гладя Лейлора по волосам, он сказал:

— Не бойся, дорогой, это только фейерверк.

Грохот раздавался снова и снова, и ему не было конца. От этих жутких ударов внутри у Лейлора всё вздрагивало. Он заплакал.

— Не надо бояться, маленький, — успокаивал его Айнен. — Пойдём лучше к окошку, посмотрим. Это красиво!

Лейлор боялся идти к окну и плакал:

— Громко…

— А ты закрой ушки, будет не так громко, — посоветовал Айнен.

Это не помогло: грохот отдавался внутри у Лейлора, от этого оглушительного бабаханья у него в животе всё подпрыгивало.

— Папуля, — плакал Лейлор. — Хочу к папе!

— Папа сейчас занят, он с гостями, — сказал Айнен.

Лейлор вдруг вообразил, что этот ужасный гром убьёт папу, и он заплакал ещё горше. Айнен успокаивал его и убеждал, что фейерверк безопасен и никого не убивает, что его делают для красоты, но Лейлор был уверен, что страшное грохотание непременно убьёт папу и, может быть, лорда Дитмара тоже.

Наконец грохот стих. Лейлор продолжал плакать и звать папу, и Айнену пришлось спускаться с ним на руках в гостиную. Там играла музыка, все танцевали, и найти папу среди танцующих пар было решительно невозможно. Им пришлось ждать, пока танец закончится, а потом идти искать папу. Айнен спустил Лейлора с рук. Лучше бы он этого не делал: тот сразу удрал от него. Бегая между гостями, он звал:

— Папуля!

Вместо того чтобы искать Джима, Айнену пришлось гоняться за малышом. Гости улыбались, а Лейлор носился с криком:

— Па-апа-а-а!

Вдруг он наткнулся на чьи-то ноги в сапогах и дымчато-голубых брюках. Сверху раздался умилённый голос:

— А это что за прелесть?

Его подхватил незнакомец с белыми волосами и чёрными бровями, с большой блестящей цепью из овальных пластинок и очень красивой короной, усыпанной прозрачными сверкающими камушками.

— Как тебя зовут, деточка? — спросил он.

Лейлор плакал:

— Папа…

— Ну, ну, какой плакса, — проговорил незнакомец, сдвигая чёрные брови. — Ты ищешь папу? Для начала скажи, как его зовут, и я попробую тебе помочь.

— Папу зовут Джим, — рыдал Лейлор. — Его убил гром!

— Что ты говоришь, моя прелесть! — засмеялся незнакомец в короне. — Если ты имеешь в виду фейерверк, то он никого не убил, все остались живы и здоровы, в том числе и твой замечательный папа. Пойдём, поищем его, он должен быть где-то здесь.

Папу они не нашли, зато им встретился лорд Дитмар. Незнакомец в сверкающей короне сказал ему:

— Это очаровательное дитя ищет папу. Джима мы пока не нашли, но вы, милорд, тоже подойдёте на эту роль.

— Благодарю вас, ваше величество, — сказал лорд Дитмар незнакомцу и взял у него Лейлора. — Счастье моё, почему ты не в постели?

— Громко бабахало, — всхлипывал Лейлор. — Этот гром не убил папулю?

— Ты испугался фейерверка, милый? — засмеялся лорд Дитмар. — Что ты, во время него никто не пострадал.

И тут раздался голос папы:

— В чём дело? Лейлор, детка моя, почему ты здесь, а не наверху? И что за слёзы?

Обняв живого и невредимого папу за шею, Лейлор успокоился. Они сели за стол, и папа стал угощать Лейлора фруктовым салатом и куоршевым тортом. Наевшись сладкого, счастливый Лейлор уснул тут же, за столом, у папы на коленях, и его уже не мог разбудить никакой шум.

Эсгин и близнецы Дейкин и Дарган решили втихомолку угоститься куоршевым вином. Предприимчивый Дарган стащил со стола откупоренную и почти полную бутылку, но бокалов захватить не успел, поэтому пришлось пить прямо из горлышка. Они уютно устроились втроём в оранжерее, под раскидистой старой маркуадой: там, как им показалось, их никто не станет искать. Они по очереди прикладывались к бутылке; Дарган то и дело фыркал от смеха, Дейкин ему вторил, и Эсгину тоже было весело. Пахло маркуадой, а сладкое куоршевое вино приятно согревало горло. Две черноволосые головки и одна русая заговорщически склонялись друг к другу.

— Вы уже когда-нибудь пили вино? — спросил Эсгин близнецов.

— Один раз, — сказал Дарган. — В прошлый Новый год. Дейкин так нализался, что милорд Дитмар заметил. Ох и попало же нам! В наказание мы все новогодние дни просидели дома. Даже в развлекательный центр ни разу не съездили!

— Мне тоже пока не разрешают пить, — сказал Эсгин. — У нас дома с этим строго. Все напитки хранятся в подвале, а ключ только у Криара. Если милорд Райвенн хочет выпить или угостить кого-нибудь, он всегда просит его принести. А мне Криар, конечно, не даст ключа.

— А он сам у вас исподтишка не употребляет? — спросил Дарган с усмешкой.

Эсгин пожал плечами.

— Я никогда не видел его пьяным и не чувствовал от него запаха.

— А наш старик Эгмемон, мир его праху, прикладывался потихоньку, — сказал Дарган. — По чуть-чуть, вечерами. У него в шкафчике всегда была припасена бутылка глинета. Они и с Эннкетином иногда пропускали по рюмочке. Наверно, бутылка всё ещё стоит в шкафчике. Это вино что-то слабое, вы не находите? Совсем не пробирает.

Дейкин согласился, что вино слабовато и «не вставляет», а Эсгин, не имевший такого опыта и не разбиравшийся в крепости напитков, вынужден был поверить им на слово.

— Знаете что, ребята? Я сейчас потихоньку прокрадусь в комнату к дворецкому и достану эту бутылку, если она там есть, — предложил Дарган. — Эннкетину сейчас не до этого, он так занят, что не заглянет к себе до самого утра. И мы с вами классно оттянемся!

Дейкину понравилась эта идея, и он поддержал её, а Эсгин сомневался, что это хорошая мысль. Но он был в меньшинстве, а поэтому Дарган, заверив, что всё будет «путём», отправился добывать заначку дворецкого. Его вылазка увенчалась успехом: он вернулся через десять минут и торжествующе достал заветную бутылку из-за пазухи. Она была полная лишь наполовину, но и этого ребятам показалось предостаточно. Дарган к тому же попутно захватил стаканы, чтобы можно было пить с удобством. Разливал он сам и не поскупился: всем досталось по полстакана. Подняв свой, он сказал:

— За Новый год!

Дейкин поднял свой стакан, и Эсгин тоже неуверенно взял свой. Они одновременно хватили по большому глотку обжигающего глинета и одновременно закашляли и зафыркали.

— Ух ты, вот это да, — прохрипел Дарган, тараща глаза. — Знатная вещь!

— Классно, — прокашлял Дейкин.

Эсгин, поставив свой стакан и вытерев навернувшиеся на глаза слёзы, сказал:

— А по-моему, ужасно. Я не хочу это пить.

Дарган обозвал его неженкой, а Дейкин добавил, что таким, как он, впору пить только детскую смесь из бутылочки с соской. Это оскорбило Эсгина, и он, чтобы доказать им, что он не неженка, залпом влил в себя остатки глинета из своего стакана. Он кашлял и вытирал слёзы, а Дейкин и Дарган одобрительно похлопывали его по спине.

— Вот это другое дело!

Они допили свои порции. У них тоже не обошлось без слёз и кашля, но оба заявили, что им очень понравилось, и что глинет — отличная штука. Однако разлить по стаканам вторую порцию им было уже не суждено: их тёплую компанию застукал на месте преступления премьер-министр Райвенн, непонятно зачем заглянувший в оранжерею. Увидев стаканы и бутылки, он нахмурил красивые чёрные брови.

— Так! Весело проводим время, ребята?

Эсгин и близнецы обмерли. Они так испугались, что даже не смогли сразу подняться на ноги. Премьер-министр Райвенн подошёл и взял обе бутылки, взглянул на этикетки. Подняв пустую на две трети бутылку глинета, он спросил:

— Вы что, столько выпили?

— Нет, сэр, — пролепетал Дарган. — Она уже была неполная.

— Где вы это взяли? — сурово спросил премьер-министр Райвенн.

— В шкафчике… У дворецкого…

Раданайт пронзил каждого суровым взглядом, потом приказал:

— Ну-ка, встать.

Ребята стали подниматься. Дейкину и Даргану это удалось, а Эсгина вдруг перестали слушаться ноги. Не так уж много он и выпил, но под грозным взглядом старшего брата — первого министра он весь помертвел и неуклюже повалился обратно на дорожку. Между бровей Раданайта пролегла суровая складка.

— Даже встать не может, — проговорил он тоном глубочайшего порицания. — Сколько ты выпил, голубчик?

Эсгин не мог вымолвить ни слова. За него ответил Дарган, который из всех троих был самый смелый:

— Мы все выпили совсем немного, сэр. Несколько глотков вина и полстакана глинета. Сэр… Пожалуйста, не говорите нашим родителям, а мы обещаем, что больше никогда не станем пить!

— Ну, лёгкое вино или шипучка — это ещё терпимо, — сказал Раданайт. — Но глинет!.. Ребята, вы с ума сошли? Ведь вам же могло стать плохо, если бы вы перебрали! Вы же ещё совсем дети! Посмотрите, что полстакана сделали с ним! — Он кивнул на сидевшего на дорожке под маркуадой Эсгина. — Это недопустимо! Поймите, вам ещё нельзя пробовать такие крепкие вещи! Это просто опасно для вашего здоровья.

У премьер-министра был негромкий, приятный и молодой голос, но он умел говорить веско и серьёзно. Его сдержанный, вкрадчивый и мягкий тембр действовал гораздо сильнее, чем громкие восклицания и словоизвержение иных крикунов, и от угрозы, произнесённой таким голосом, становилось действительно страшно. Когда он улыбался, его взгляд при этом мог оставаться холодным, как сталь.

— Сэр, мы больше не будем, — пробормотал Дарган.

— Мы больше не будем, сэр, — эхом повторил Дейкин.

Раданайт вздохнул, покачал головой.

— Хорошо, на первый раз прощаю. Но смотрите — я велю моей охране следить за вами. Если хоть один из вас притронется к спиртному, мне сразу же доложат, а я скажу вашим родителям. Всё понятно?

— Да, сэр, — ответил Дарган, обрадованный, что они так легко отделались.

— Понятно, сэр, — подтвердил Дейкин.

— Идите, — сказал Раданайт. И добавил, обращаясь к всё ещё сидевшему на дорожке Эсгину: — А ты, голубчик, останься, с тобой мне надо поговорить более обстоятельно.

Близнецов как ветром сдуло, а Эсгин сидел на дорожке, глядя на сверкающие сапоги своего облечённого властью старшего брата. Тот сказал:

— Посмотри на меня.

Эсгин поднял взгляд. Брови Раданайта уже не были сурово сдвинуты, он смотрел на Эсгина огорчённо и обеспокоенно.

— Ну, что с тобой? Почему ты не можешь встать? Тебе плохо?

— Я не знаю, сэр, — ответил Эсгин чуть слышно. — Ноги почему-то вдруг отказались мне служить.

Раданайт присел и всмотрелся в его глаза, взяв его за подбородок.

— Не так уж ты и пьян. Просто, видимо, слегка струсил. Так?

Эсгин закрыл глаза, чтобы проницательный взгляд премьер-министра Райвенна не резал его душу, как скальпель, но тот сказал:

— Нет, нет, смотри на меня, дружок. Что же с тобой делать? В таком состоянии тебе нельзя показываться на глаза отцу. Знаешь, пойдём-ка на балкон, подышим воздухом. Сегодня не холодно.

Он помог Эсгину подняться и крепко обнял его за талию, поддерживая.

— Ну, как? Можешь идти?

— Думаю, да, сэр, — кивнул Эсгин.

— Просто Раданайт, — улыбнулся премьер-министр Райвенн.

Он связался с охраной и потребовал свой плащ. Плащ ему принесли, после чего он отпустил охрану, наказав приглядывать за близнецами. Взяв Эсгина за руку, он повёл его на балкон. Рука у его была тёплая и сжимала руку Эсгина ласково, но крепко и властно, и Эсгин, повинуясь ей, шёл за Раданайтом туда, куда тот его вёл. Взгляду Эсгина открылся освещённый фонарями заснеженный сад и тёмное небо, а его голову тут же охватил бодрящий холод. Дыхание превращалось в белый туман, снег поблёскивал на парапете балкона, и Раданайт скатал из его шарик. Они стояли некоторое время молча, и Эсгин вдыхал холодный ночной воздух. Раданайт, бросив шарик вниз, отряхнув руку и глубоко вздохнув, проговорил с улыбкой:

— Весной пахнет. Чувствуешь?

— Да, сэр… то есть, Раданайт, — пробормотал Эсгин.

Раданайт долго смотрел на него с задумчивой улыбкой, потом погладил его пальцами по одной щеке, затем по второй.

— Как ты вырос, малыш, — сказал он. — Я тебя совсем не видел. Кажется, ещё вчера ты ходил пешком под стол и пачкал подгузники, а сейчас… Ты просто прелесть. Ты это знаешь?

Эсгин не знал, что сказать. Рука Раданайта обняла его за талию.

— Не скрою: я был не в восторге, когда отец взял в спутники Альмагира, и ещё меньше я обрадовался, когда у них вдобавок родился ребёнок. Сейчас я признаю: я был неправ, думая так. Ты очень славный… Мы с тобой могли бы стать ближе.

— Я был бы очень рад, — сказал Эсгин.

Раданайт заглянул ему в глаза, снова смутив его проницательным взглядом.

— Ты правда был бы этому рад?

— Да… Да, сэр… Раданайт, — пробормотал Эсгин.

— Ты меня совсем не знаешь, малыш, — проговорил Раданайт задумчиво, любуясь Эсгином со странной улыбкой. — Впрочем, можно попробовать узнать друг друга поближе. — Он достал из-за пазухи небольшую плоскую блестящую фляжку, открутил пробку и сделал глоток, потом протянул Эсгину. — Попробуй.

— А можно? — растерялся Эсгин.

— Не бойся, это не глинет, — усмехнулся Раданайт. — Это маиль. Мой любимый напиток. От него не пьянеешь, и в то же время чувствуешь райское блаженство. Тонкая штука.

Эсгин робко сделал глоток. Ничего подобного он никогда не пробовал: у напитка был удивительный, богатый и сложный вкус, который поразил Эсгина своей многогранностью.

— Нравится? — улыбнулся Раданайт.

— Да, — ответил Эсгин. — Можно ещё?

Раданайт кивнул, и Эсгин выпил ещё немного этого удивительного напитка. Раданайт взял у него фляжку и сам сделал глоток, а потом снова передал её Эсгину. Они несколько раз по очереди отпили из неё, а потом Раданайт спрятал её на место и с улыбкой сказал:

— Хватит, а то с непривычки головка закружится.

С Эсгином уже начало происходить что-то необычное. Ему стало тепло и радостно, по его жилам заструился праздник, а за спиной как будто выросли крылья. Хотелось взлететь к этому тёмному небу и закричать на весь мир, а что закричать — этого Эсгин и сам не знал. Лицо Раданайта приблизилось, и Эсгин, сам не понимая, зачем это делает, обнял его рукой за шею. Он чётко видел каждую его ресничку, от корня до кончика покрытую самонаносящейся тушью, его чёрные зрачки с загадочными искорками внутри, и его мудрый и ласковый взгляд согревал Эсгину сердце. Он вынул шпильки из волос Эсгина, и две тяжёлые косы свободно упали вниз, кончиками спускаясь ниже пояса.

— Детка, — проговорил Раданайт восхищённо. — Ты чудо!

Ещё никто не смотрел на Эсгина с таким искренним восторгом и нежностью, никто не говорил ему таких слов, и ему хотелось расплакаться. Раданайт трогал и поглаживал его косы.

— Кажется, мы с тобой как-то неуклюже поцеловались там, в гостиной, — проговорил он. — Плохо получилось… Но вполне можно всё исправить.

Лицо Раданайта стало ещё ближе, Эсгин почувствовал тепло его дыхания, а потом его губы оказались в тёплом плену, и он ощутил что-то влажное и щекотное, проскользнувшее к нему в рот. Одновременно он слабел и как будто куда-то проваливался, и у него замирало сердце. Что происходило? Кажется, они целовались, но не совсем так, как следовало братьям, пусть и только наполовину родным. Эсгин осознавал это, но ему не хотелось отталкивать Раданайта, а хотелось и дальше тонуть в этой щекотной, чуть шершавой и тёплой ласке.

— Вот теперь — что надо, — произнес Раданайт.

— Наверно, это неправильно, — пробормотал Эсгин.

— Почему ты так думаешь? — улыбнулся тот.

— Потому что… Ну… Потому что вы… то есть, ты… Ведь ты мой брат, — выговорил Эсгин, путаясь в словах.

— И что же? — спросил Раданайт, всё ещё глядя на Эсгина со странной улыбкой и таинственными искорками в глубине значков.

— Наверно… Как бы сказать… Родственники не должны так… Им нельзя… — Эсгин окончательно смутился и запутался.

— Мы всё же братья лишь наполовину, так что особого преступления тут нет(*), — сказал Раданайт серьёзно, привлекая Эсгина к себе. — А нельзя делать только то, к чему чувствуешь отвращение. Ведь ты не почувствовал отвращения ко мне?

— Н… нет, — признался Эсгин.

— Тебе понравилось? — проговорили губы Раданайта вблизи от его губ.

Эсгин выговорил чуть слышное «да» и сам себе удивился. Ему по-прежнему было тепло и хорошо, и то, что они сделали, не казалось ему таким уж дурным, а кольцо объятий Раданайта вокруг его талии сомкнулось и вокруг его сердца тоже.

— Это не есть зло и порок, малыш, — сказал Раданайт. — Предательство, убийство, зависть, жадность, гнев — вот что есть зло. А когда два родных человека дарят друг другу свою нежность, это прекрасно.

Его вкрадчивый, мягкий и тихий голос действовал на Эсгина колдовски, мудрый и ласковый взгляд согревал. Каким-то невероятным образом Эсгин знал, что всё это — правда, его сердце откликалось на эти слова, хотя какая-то часть его «я» всё ещё осуждала и протестовала. Что бы сказал отец, если бы узнал? Нет, ни он, ни лорд Райвенн не одобрили бы.

— Если милорд узнает… — пробормотал он.

— Отцу не нужно знать, — перебил Раданайт. — Его взгляды устарели, он закоснел и застрял в своём времени. Ему не дано этого понять, и он никогда не поймёт. А ты живи своей жизнью, своей волей, своим разумом и своим сердцем. Не позволяй никому решать за себя, делай свой выбор сам. Ошибёшься — ничего, все ошибаются. Найди свой путь и не сворачивай с него, кто бы что ни говорил. Только так и нужно жить, малыш. Быть самим собой, не противоречить своей сущности и не обманывать самого себя.

От этих слов Эсгину вдруг захотелось плакать. Раданайт был прав — прав как никто. Эсгин всхлипнул. Раданайт укутал его полами своего плаща и прижал к себе.

— Мне жаль, что мы с тобой совсем не общались, — сказал он. — Мы оба многое упустили. Но ничего ещё не потеряно, мы наверстаем упущенное… Если бы я не был всё время так занят! — Раданайт слегка застонал и уткнулся лбом в лоб Эсгина. — Я всё-таки попытаюсь выкроить для тебя время в эти праздничные дни… Как ты смотришь на то, чтобы съездить в развлекательный центр, малыш?

— Это было бы здорово, — улыбнулся Эсгин.

— А потом можно было бы заглянуть ко мне, — вслух планировал Раданайт. — У меня в Кабердрайке огромная квартира, и я живу в ней совсем один. Собственно, «живу» — это громковато сказано, потому что я и дома-то бываю редко… Но всё-таки иногда ночую там. Я бы заказал в ресторане обед с доставкой… Действительно, здорово — только мы с тобой, и больше никого. И пошло всё к чёрту! Как тебе это, малыш?

— Здорово, — повторил Эсгин, обняв его за шею и доверчиво потянувшись к нему лицом.

— Милый мой, — нежно и растроганно проговорил Раданайт, целуя его в лоб и в губы. — Ты чистый, нежный, невинный ребёнок, и у меня сердце сжимается при мысли, что кто-то может тебя обидеть… Нет, я тебя никому не отдам. Ты моя частичка, мой родной малыш… Всё будет здорово, детка, я тебе обещаю. Ну, пойдём, а то ты скоро замёрзнешь.

Они собрались вернуться в дом, но Эсгин сообразил, что нужно бы привести в порядок волосы, и принялся разыскивать в снегу шпильки. Наверно, маиль был виноват в том, что у него никак не получалось снова уложить косы в корону.

— Давай, я помогу, — тихо засмеялся Раданайт. — Кажется, я испортил тебе причёску, прости. Уж очень у тебя чудесные волосы, детка.

Его руки стали проворно укладывать Эсгину волосы, и тот испытывал при этом необычное, тёплое и щекотное чувство в животе. Ему хотелось рассмеяться, и он тихо пофыркивал. Умело управляя целым государством, Раданайт управился и с непослушными косами Эсгина, подчинил их волю своим ловким пальцам и укрепил свой авторитет шпильками. Почувствовав жар его губ на своей шее, Эсгин вздрогнул. Обняв его сзади, Раданайт прильнул своей щекой к его щеке.

— Я ведь чуть тебя не проглядел, детка. Но теперь ты от меня не уйдёшь… — Он щекотал ухо Эсгина губами. — Не уйдёшь, не уйдёшь!

Когда Раданайт с Эсгином появились в гостиной, со стороны казалось, будто они друзья — не разлей вода. Раданайт не выпускал руки Эсгина из своей, с улыбкой слушал то, что он ему говорил, а потом сам начинал ему что-то нашёптывать, отчего Эсгин прыскал в кулак. Лорд Райвенн сказал Альмагиру:

— Ты только посмотри, как они быстро поладили. Когда-то они с Джимом точно так же быстро подружились… Хоть Раданайт и своевольный, и амбиции у него бьют через край, но он умеет располагать к себе людей — этого у него не отнимешь.

Альмагиру по-прежнему не нравился взгляд Раданайта, обращённый на Эсгина, но он ничего не сказал. «Может быть, я и ошибаюсь», — подумал он.

__________________

1 эрриний — альтерианская разновидность изумруда

2 оремма — альтерианское травянистое растение, соцветия используются для

декорирования букетов

*на Альтерии недопустимыми и наказуемыми считаются только связи между лицами так называемой первой степени родства — полными братьями, например (у которых оба родителя общие). Связь между лицами второй степени родства (например, братьями только по одному родителю) не считается преступной, хотя и тоже, в принципе, многими не одобряется.

Глава 3. Беженцы

После войны с Зормом Альтерия принимала участие ещё в нескольких локальных конфликтах в Галактике, выступая в качестве миротворца, но в начале 3105 года один из таких локальных конфликтов начал разрастаться в серьёзную войну. Нарушителями мира и порядка были объединённые силы Оммона, Деарба и Вахиады, которые напали на своего соседа Тогоон. Им удалось полностью разбить слабую армию Тогоона и оккупировать его. Почувствовав вкус лёгкой победы и не боясь санкций со стороны Межгалактического правового комитета, агрессоры выбрали новую цель — Эа. Эа не держала регулярной армии: по давнему соглашению, прекрасные эанские жительницы были под защитой Альтерии. Оммон, Деарб и Вахиада не могли не знать о том, что, нападая на Эа, они тем самым объявляли войну Альтерии, но, тем не менее, нападение произошло, и случилось это летом 3105 года, 12-го амбине. А за три дня до этого умер король Альтерии Дуннган, и временно исполняющим его обязанности был назначен премьер-министр Райвенн. Вся Альтерия была погружена в шестидневный траур, когда с Эа пришли тревожные вести: поблизости были замечены подразделения объединённой армии захватчиков. Удар был нанесён уже через считанные часы после этого — и сразу по столице Эа, 40-миллионному городу Айенниа, а также ещё по нескольким крупным городам. Эа просила о помощи, и Альтерия не могла ей отказать.

О том, что снова началась война, Джим узнал из утреннего выпуска новостей, когда они с лордом Дитмаром завтракали. Альтерия принимала беженцев из подвергнувшихся обстрелу эанских городов в свои планетарные колонии Бошум, Кунгар, Лаакс и Фаркуа, для этой цели также были предоставлены огромные гостиничные комплексы на альтерианском спутнике Униэле. Эанок также размещали и на самой Альтерии. Гостиниц и временных палаточных городков не хватало, и многие лорды объявили о своей готовности принять в свои просторные особняки эанских беженок.

— Мы тоже пустим к себе беженцев, милорд? — спросил Джим лорда Дитмара.

— Полагаю, мы обязательно должны оказать гостеприимство нашим эанским друзьям, — ответил тот. — Мы в состоянии разместить у нас в доме несколько эанских семей, а если потребуется, можно предоставить сад под палаточный городок.

Почти сразу, как только лорд Дитмар уехал в академию, Эннкетин принял первый звонок. Он позвал Джима к телефону:

— Ваша светлость, там спрашивают, не можем ли мы принять беженцев с Эа.

Подойдя к телефону, Джим услышал мелодичный голос, говоривший по-альтериански с лёгким акцентом:

— Джим, это ты? Говорит Икко Аэни. Ты меня помнишь?

— Госпожа Аэни?! — воскликнул Джим. — Что вы, я ни на день не забывал вас… Вам нужно разместиться? Приезжайте, мы с радостью примем вас!

— Кров нужен не мне одной, Джим, — сказала г-жа Аэни. — Со мной моя семья и семья моей подруги. Всего нас двенадцать. Вы можете принять сразу столько?

— Конечно, госпожа Аэни, о чём речь! — воскликнул Джим. — Дом большой, вы все поместитесь! Приезжайте, мы ждём вас!

— Мы очень благодарны тебе, Джим, — проговорила г-жа Аэни, и в её голосе зазвенели радостные нотки.

Джим велел Эннкетину приготовить все гостевые комнаты в доме, а сам связался с лордом Дитмаром и сообщил ему о том, что к ним приезжают эанки.

— Ты всё правильно сделал, мой милый, — сказал лорд Дитмар. — Окажи им всевозможное гостеприимство.

Эанок привёз маленький аэробус. Эннкетин пошёл их встречать, а Джим с волнением ждал в гостиной, стоя напротив двери. Эннкетин открыл дверь, вошёл и посторонился, сказав:

— Проходите. Добро пожаловать.

Первой вошла г-жа Аэни с сумкой на колёсиках и серебристым ранцем за плечами, держа за руку ещё одну эанку с точно таким же ранцем. Следом за ними вошли ещё десять эанок — кто с сумками, кто без, но у всех были серебристые ранцы. Все они на первый взгляд казались одного возраста, различаясь лишь цветом глаз и немного — чертами лица. Одеты все двенадцать эанок были в одинаковые серебристо-голубые костюмы и сиреневые сапоги, а головные уборы у всех были белые.

— Здравствуйте, — сказал Джим. — Чувствуйте себя как дома, вы здесь в безопасности. Я друг госпожи Аэни, а значит, и ваш.

Первой головной убор сняла г-жа Аэни, а все остальные последовали её примеру, нагнув гладкие головы в поклоне. У всех было разное количество круглых точек. Больше всего их было у г-жи Аэни и эанки, которую она держала за руку: у них они шли через всю голову, от лба до основания черепа. У четырёх эанок они доходили только до темени, а у шести остальных ряды точек были ещё короче. Джим подошёл к г-же Аэни и обнял её.

— Я очень рад вас видеть, госпожа Аэни! Жаль только, что мы встретились при таких печальных обстоятельствах.

Г-жа Аэни опустилась на колено, взяла руку Джима и приложилась к ней лбом, то же сделала эанка, которую она держала за руку.

— У нас нет слов, чтобы выразить тебе нашу признательность, — проговорила г-жа Аэни. — Наша планета подверглась обстрелу, и мы были вынуждены её покинуть из соображений безопасности. Гостиницы на вашем спутнике Униэле уже забиты до отказа, да и здесь, на Альтерии, также уже проблематично найти свободные номера. Помня о тебе, мой друг, я подумала, что ты не откажешь мне в помощи. Мы постараемся не слишком стеснять вас и при первой же возможности вернёмся домой.

— Вы можете оставаться здесь столько, сколько будет необходимо, — сказал Джим. — Вы правильно сделали, что обратились ко мне. Я счастлив, что могу наконец отплатить вам за добро, которое вы для меня сделали.

— Позволь представить тебе мою подругу, — сказала г-жа Аэни, снова беря за руку стоявшую рядом с ней эанку. — Её зовут Амеа Оми, мы с ней вместе уже очень давно.

Джим поклонился.

— Рад познакомиться, госпожа Оми.

Далее г-жа Аэни представила остальных. С ней прилетела её дочь Одда со своей подругой Иа и внучка Эла с подругой по имени Ална. Иа была с дочерью Юмой, которую сопровождала её подруга Уно. Со стороны г-жи Оми было четверо эанок: её дочь Улло с подругой Арио, внучка Име, а также Онна, дочь Арио.

— Боюсь, я не всех сразу запомнил, — признался Джим.

— Мы прикрепим себе карточки с нашими именами, написанными альтерианским алфавитом, — улыбнулась г-жа Аэни. — Для вашего удобства.

Из двенадцати прибывших эанок только половина хорошо говорила по-альтериански. Сама г-жа Аэни изъяснялась безупречно, лишь с чуть приметным акцентом, точно так же владела альтерианским языком г-жа Оми, и их дочери со своими подругами тоже бегло говорили. Их внучки изъяснялись несколько хуже, на ломаном альтерианском, а остальные эанки лишь понимали, но не могли свободно изъясняться. Джим показал им гостевые комнаты, которых было ровно по их числу — двенадцать, но г-жа Аэни сказала, что столько комнат им не нужно. Эанки разместились в двух комнатах, по шестеро; у каждой с собой в серебристом ранце была переносная надувная кровать, и они поставили их одну возле другой, так что между ними остались лишь небольшие проходы.

— А вам не будет тесно? — удивился Джим.

Г-жа Аэни сказала, что на Эа они все жили в одном доме с одной общей спальней и привыкли быть все вместе, одной большой семьёй. Даже такое размещение в двух комнатах было для них непривычно, но поскольку все двенадцать кроватей в одной комнате не помещались, пришлось разделиться.

Далее Джим показал им ванную. Г-жа Аэни сказала:

— Мы моемся раз в несколько недель, так как наша кожа очень сухая и не требует частого мытья. Поэтому в этом отношении мы вас не стесним. Скорее всего, мы вообще не воспользуемся вашей ванной, так как у нас с собой есть гигиенические салфетки, которые для нашей кожи даже лучше подходят, чем вода.

С питанием дело обстояло следующим образом. Эанки в принципе могли есть альтерианскую еду, но они не хотели обременять хозяев. У них с собой был большой запас ампул с энергетическим концентратом, инъекции которого вполне заменяли обычное питание. Как пояснила г-жа Аэни, они не всегда питались таким способом: энергетическим концентратом пользовались лишь в экстренных случаях — например, в дальних экспедициях, когда добыча пропитания была проблематична или невозможна. Одной инъекции было достаточно, чтобы поддерживать силы в течение двух суток.

В качестве дополнения к энергетическому концентрату эанки запаслись растворимым питательным концентратом, одного кубика которого было достаточно для приготовления десяти литров бульона. Один литр этого бульона обеспечивал организм суточной нормой питательных веществ и витаминов.

— Всё, что нам потребуется, это питьевая вода, — сказала г-жа Аэни. — Мы не станем для вас обременительными гостями.

— Поверьте, вы не обремените нас, — заверил Джим. — Мы сможем прокормить вас, так что эти экстренные способы питания вам ни к чему.

— И всё же позвольте нам сэкономить ваши затраты, — сказала г-жа Аэни, ласково кладя руку на плечо Джима. — Настаёт непростое время, и экономия не будет лишней.

Сразу по прибытии усталые, натерпевшиеся бед эанки расположились на отдых. Лишь г-же Аэни не терпелось пообщаться с Джимом: они не виделись уже много лет, и им было о чём поговорить. Г-жа Аэни хотела знать всё, что произошло с Джимом за эти годы, и он не стал ничего утаивать. Его рассказ был длинным, но г-жа Аэни была терпеливой и неравнодушной слушательницей. Её интересовало главным образом одно: счастлив ли Джим?

— Да, я могу сказать, что я счастлив, — сказал Джим. — Я произвёл на свет четверых детей и одного усыновил, с милордом Дитмаром мы живём в любви и согласии уже почти восемнадцать лет, и за эти годы у нас не было ни одной сколько-нибудь серьёзной ссоры. Я очень люблю моих детей и уверен, что это взаимно. Да, пожалуй, я счастлив.

— Ты стал так непохож на того запуганного несчастного ребёнка, каким я увидела тебя у этого негодяя Ахиббо, — проговорила г-жа Аэни.

— Тогда я и представить себе не мог, что меня ждёт, — сказал Джим.

Эанки были очень дружными. Хоть они и расположились в максимальной тесноте, им всё равно не хватало друг друга, и, когда они не спали, они собирались все в одной комнате. Главой семьи была, очевидно, г-жа Аэни, потому что все остальные её слушались. Г-жа Оми тоже пользовалась авторитетом, но в целом в семье царила атмосфера равноправия, дружелюбия и взаимной привязанности. Однако на фоне общих дружеских взаимоотношений выделялись особые отношения, существовавшие в парах г-жа Аэни — г-жа Оми, Одда — Иа, Эла — Ална, Юма — Уно, Улло — Арио. За ними, вероятно, стояла более глубокая и нежная привязанность, которая больше походила на любовь, чем на дружбу. Института брака у эанок не существовало, но пары всё же образовывались; в эанском языке не существовало понятия «любовник», и обе эанки в паре назывались подругами, а само слово «подруга» в этом случае было синонимично слову «возлюбленная». Все физические отношения между подругами-возлюбленными ограничивались нежными прикосновениями, они часто держались за руки, а особыми жестами были поглаживания по голове и соприкосновение щеками. Поцелуи у них не были приняты. Ещё подруги брили друг другу головы: это был знак особого доверия. Джиму наконец стало ясно, зачем эанки тщательно сбривали растительность на голове: волосяной покров снижал их экстрасенсорные способности, закрывая особые области под кожей головы, которые являлись частью их сложной и сверхчувствительной нервной системы. Это также объясняло, почему поглаживание головы было у эанок особым жестом. Нежное поглаживание тёплой, неравнодушной рукой вызывало у эанки такие чувства, которые по своей силе в десяток раз превосходили оргазм. А круглые точки на голове обозначали их возраст: чем их было больше, тем старше была эанка. Лишь по этим точкам и было возможно определить их возраст, потому что признаков старости в их внешнем виде не было.

Между тем на подступах к Эа развернулись полномасштабные военные действия. Альтерианские войска образовали заслон, не подпуская врага слишком близко к Эа, но и саму Альтерию вскоре пришлось оборонять от вконец обнаглевшего агрессора. В помощь Альтерии для защиты её удалённых колоний Межгалактический комитет выслал довольно многочисленный контингент войск, что позволило сосредоточиться на обороне Эа и Альтерии. Для Арделлидиса настали дни тревожного ожидания: его супруг Дитрикс воевал на одном из самых горячих участков фронта. А Джиму казалось, что вернулось прошлое: сын Странника, год назад окончивший ту же лётную академию, что и Фалкон, тоже отправился на войну. Объединённые общей болью, Джим и Арделлидис сблизились, часто навещали друг друга и без конца говорили о том, что волновало их больше всего: об этой войне и о дорогих им людях, с которыми она их разлучала.

— Зачем эта война? — неустанно возмущался Арделлидис. — Разве она наша? Она нам навязана! Ну и пусть бы Эа сама воевала с этими… как их… в общем, с этими противными врагами!

Джиму было неудобно перед г-жой Аэни и её семьёй за такие разговоры своего родственника.

— Ты не прав, мой дорогой, — возражал он. — Позволь тебе объяснить: у Эа нет своей армии, и если мы её не защитим, она будет просто уничтожена.

— Почему это у неё нет своей армии? — искренне удивлялся Арделлидис. — Как странно! У всех государств есть армии, а у неё нет. Как это так?

— Потому что народ Эа уже давно отказался от агрессии, — объяснял Джим. — Они живут мирно, занимаются мирными делами и не тратят кучу средств на содержание армии. С чем бы это сравнить? Вот, взять, к примеру, тебя. Скажи, ты любишь драться?

— Не люблю и не умею! Зачем это мне? — отвечал Арделлидис. — А чтобы меня защитить, у меня есть мой пушистик… То есть, Дитрикс.

— Точно так же и здесь, — говорил Джим. — Эа — это как бы ты, а Альтерия вроде как Дитрикс. Понимаешь?

— Насчёт меня и Дитрикса понимаю, а насчёт Эа и Альтерии — не совсем, — отвечал Арделлидис. — Дитрикс будет меня защищать, потому что я его спутник, и он меня любит, а с какой стати Альтерия должна посылать на смерть своих лучших ребят из-за Эа, которая, видите ли, не желает держать свою армию?

Джиму приходилось объяснять Арделлидису, что Эа с Альтерией связывают давние дружеские отношения и сотрудничество во многих мирных сферах, и что Альтерия не может оставаться в стороне, отдав Эа на растерзание врагу. Конечно, отказавшись от армии, Эа поставила себя в беззащитное положение по отношению к внешней агрессии, но ей повезло с союзником: Альтерия была готова в беде подставить ей своё сильное плечо. Но, вопреки всем этим доводам, Арделлидис всё равно не желал соглашаться с тем, что Альтерия должна была воевать.

— Почему Эа прячется за нашей спиной, в то время как такие замечательные, такие сильные и храбрые ребята, как мой спутник и твой сын, должны драться и отдавать свои жизни?

После этих разговоров Джиму приходилось извиняться перед эанками и заверять, что далеко не все альтерианцы разделяют мнение Арделлидиса. Но в его душе постоянно жила тревога за сына: не собиралась ли Бездна отнять его, как она уже отняла Странника? Илидор слал коротенькие весточки:

«Папуля, я тебя люблю, у меня всё отлично. Привет Лейлору, Философу и Д&Д»

«Я жив и здоров, не бойся за меня. Люблю тебя очень-очень. Поцелуй от меня Лейлора, привет близняшкам и Философу»

«У нас жарковато, но мы держимся. Скучаю и люблю, целую сто тысяч раз»

От послания до послания Джим жил в тревоге и напряжении, а когда Илидор давал о себе знать, с его души падал тяжёлый камень, но всего на день или два, а потом снова продолжалось ожидание, продолжалась тревога. Один раз сын прислал такую весть:

«Милый папуля, я чуть-чуть поджарился. Не пугайся, скоро буду здоров. Целую тебя и Лейлора. Привет всем остальным, я их тоже люблю».

Это послание привело Джима в такое смятение, что он две ночи не мог спать — всё думал, что означало «чуть-чуть поджарился». Через две недели Илидор сообщил:

«Мои родные, у меня всё в норме. Скоро приеду в отпуск. Всех вас целую и люблю. Папуля, тебя — очень-очень».

«Чуть-чуть поджарился» означало ожоги третьей степени. Дождливым и серым осенним утром Эннкетин убирал со стола после завтрака, когда в доме раздались мелодичные звуки дверного звонка — как будто друг о друга ударялись металлические стерженьки. На экране Эннкетин увидел какого-то офицера в парадном мундире и белых перчатках, но лица его разглядеть не мог: оно было закрыто чем-то вроде маски белого цвета.

— Это я, Эннкетин, впусти меня, — услышал он знакомый голос.

Эннкетин ахнул:

— Господин Илидор, вы?!

— Я, я. Открывай поскорее, а то я здесь вымокну!

Эннкетин был так потрясён, что даже не сразу принял у Илидора его плащ, весь покрытый капельками дождя: его взгляд был прикован к слою какого-то белого материала, покрывавшего лицо Илидора.

— Ой, господин Илидор… Что это с вами?

Губная прорезь маски чуть приметно шевельнулась:

— Не пугайся, Эннкетин. Врачи сделали всё, чтобы я не остался уродом. Надеюсь, когда я сниму маску через десять дней, так оно и будет.

— Ох, бедненький вы мой, — всхлипнул Эннкетин.

— Ну, ну, не так уж всё плохо, — проговорил Илидор, прижимая его к себе. И спросил: — Как у нас дела?

— Всё хорошо, господин Илидор, все здоровы, — поспешил доложить Эннкетин, смахнув слёзы. — Милорд на работе, господа Серино, Дейкин и Дарган разъехались на учёбу, его светлость господин Джим и маленький господин Лейлор дома. А ещё у нас живут двенадцать эанских беженок, сударь.

— Двенадцать? Ещё не так много, — проговорил Илидор. — Я думал, у нас уже полный дом. — Тут он, заметив стоявшего на нижней ступеньке лестницы Джима, шагнул к нему. — Папулечка, милый, здравствуй… Это я. Пожалуйста, не волнуйся!

Джим, бледный, с застывшим в широко раскрытых глазах ужасом смотрел на стройного офицера в парадном мундире и белой маске. Сквозь отверстия маски на Джима смотрели голубые глаза со смелыми искорками — глаза Странника. Сильные руки в белых перчатках крепко обняли его, не дали упасть — совсем как много лет назад, только тогда маска и перчатки были чёрными, и на зеркальном столике стояла банка с отрезанным языком Зиддика. Касаясь дрожащими пальцами белой маски, Джим тонул в синеве смелых глаз, с нежностью смотревших на него, а потом приник губами к ротовой щели маски. Маска была не твёрдая, а эластичная, и губы под нею прижались к губам Джима в ответном порыве нежности.

— Сынок… Я буду любить тебя каким угодно, — только и сумел Джим пробормотать, почти ничего не видя от слёз.

— Я знаю, папуля, и тоже тебя люблю, очень-очень, — сказал Илидор ласково, прижимая Джима к себе. — Но всё не так плохо, как ты думаешь. Там всё уже зажило, уродливых рубцов не будет. Мне пересадили новую кожу, но её пока нельзя подставлять свету, поэтому я в маске. — И добавил тихо: — Не знаю только, как я Лейлору покажусь… Как бы он не испугался.

Джим хотел сказать, что он всё объяснит Лейлору и подготовит его, но не успел: Лейлор, заслышав, что кто-то приехал, уже сам бежал навстречу Илидору. Увидев его, он испуганно замер.

— Лейлор, солнышко, это я, — сказал Илидор, протягивая к нему руки. — Не бойся. Иди ко мне.

Лейлор попятился, но сзади был Айнен, который придержал его. Схватив Лейлора, Илидор усадил его на колени и прижал к себе, повторяя: «Это я». Лейлор узнавал его голос, но маска приводила его в замешательство, и он подцепил пальчиком её край. Илидор мягко отвёл его ручку.

— Не надо, солнышко… Мне пока нельзя это снимать. Мне сделали операцию на лице. — И, улыбнувшись в губной прорези маски, добавил: — Я по тебе страшно соскучился, пузырёк.

Это слово — «пузырёк» — окончательно убедило Лейлора в том, что перед ним был Илидор: только он называл его так.

Эанки приветствовали воина — одного из героических защитников их планеты с великой признательностью, снимая головные уборы и нагибая гладкие головы с круглыми точками в низких поклонах. Илидор был смущён оказываемыми ему почестями.

— Многовато славы для меня одного, — шутил он.

На это эанки отвечали, что в его лице они благодарят всю альтерианскую армию в целом и каждого её воина в отдельности.

Илидор пробыл дома десять дней. Все эти дни Лейлор не отходил от него ни на шаг, и Илидор возился и гулял с ним часами. Если он хотел провести немного времени с Джимом, Лейлор ревновал и плакал, и Илидор не находил иного выхода, как только взять его к себе на колени. Только прильнув щёчкой к его маске и обняв его за шею, Лейлор соглашался разделить старшего брата с папой. К концу отпуска Илидор снял маску, и Джим увидел его лицо: хоть оно и было гладким, без рубцов, но его черты изменились. Джим смотрел на сына и не узнавал его. Илидору сделали чужое лицо. Сам Илидор долго всматривался в своё отражение в зеркале и щупал своё новое лицо.

— Что ж, ладно… Спасибо и на том, — сказал он наконец. — Теперь хотя бы не урод. — Заметив взгляд Джима, он привлёк его к себе и расцеловал. — Папуля, ну что ты так смотришь? Да, я слегка изменился, но это по-прежнему я. И люблю тебя всё так же. Очень-очень.

Джим, прижавшись к груди этого незнакомого молодого человека с голосом его сына, задавил в горле всхлип. Всё, что ему оставалось теперь, это снова молить Бездну о чуде: чтобы сын вышел живым из пекла. Был ли Создатель в силах что-то сделать? Или Он придерживался политики невмешательства в людские дела? Каждый вечер Джим выходил на балкон и устремлял взгляд в глубины Бездны, а мысли — к невидимой Звезде и говорил с ней, просил её отпустить Странника хотя бы ненадолго, чтобы он мог быть рядом с сыном и в миг опасности уберёг его. Он не знал, слышала ли Звезда его мольбы, но не переставал молиться.

С ними связался комитет по делам беженцев и попросил принять к себе большую группу эанок, которых было больше негде разместить.

— В условиях жёсткого дефицита мест мы ищем любую возможность для размещения эанских граждан. Если у вас есть место, мы просим вас принять группу из ста пятидесяти человек. Обеспечение их питанием и все остальные расходы мы берём на себя, от вас требуется только предоставление места.

Джим и лорд Дитмар без колебаний дали согласие принять беженцев, и к ним доставили сто пятьдесят эанок. Так как была уже вторая половина осени, и погода стояла прохладная, всех их пришлось поселить в доме. Перед заселением представители комитета исследовали бытовые и санитарные условия, особое внимание обратив на вентиляцию и водоснабжение, взяли пробы воды и измерили уровень радиации. Все условия были найдены удовлетворительными. В оставшихся десяти гостевых комнатах удалось разместить шестьдесят человек, в двух больших залах поместилось ещё сорок, маленькую гостиную заняли десять. Во временно пустующую комнату Илидора тоже было решено пустить беженок, и там в тесноте, да не в обиде разместились восемь эанок. Два маленьких зала стали временным жилищем ещё для двадцати эанок, а оставшихся двенадцать поместили в библиотеке. Всюду стояли надувные кровати, и отовсюду на Джима смотрели огромные, завораживающие двухцветные глаза, а круглые гладкие головы с рядами точек благодарно склонялись перед ним.

Питание подвозили один раз в день. Эанки не бросались жадно на пайки, они сами выбрали из своего числа разносчиц, которые и выходили на крыльцо для получения еды. Они держались удивительно спокойно, друг к другу относились дружелюбно и по-товарищески, не ссорились, не жаловались и не плакали, а по отношению к хозяевам дома и к их слугам были чрезвычайно почтительны и постоянно выражали им свою благодарность. Они разговаривали негромкими, мелодичными голосами на своём красивом и музыкальном языке; впрочем, многие из них хорошо изъяснялись и по-альтериански, поэтому проблем с общением между ними и хозяевами дома не было. Комитет по делам беженцев обеспечил их туалетными кабинками и гигиеническими принадлежностями, а питьевую воду они брали из водопровода, набирая её в большие пластиковые ёмкости и разнося по комнатам.

Каждые три дня приезжала группа врачей с медицинским оборудованием. Они делали обход, спрашивая, есть ли жалобы, и тех, кто жалобы имел, обследовали и лечили прямо на месте. В целом, ни у кого не было серьёзных проблем со здоровьем, но десять эанок были беременны, и им было нужно особое внимание. Две из них уже вот-вот должны были стать мамами, поэтому для них была доставлена портативная родильная капсула, а также детские вещи. Первое радостное событие случилось ночью: эанка по имени Аэна, никого не побеспокоив, легла в родильную капсулу и без чьей-либо помощи разрешилась от бремени. Малютку назвали Оммо. Она весила два килограмма, но для эанской расы это был вполне нормальный вес новорождённого. Она родилась с полным набором молочных зубов и могла есть всё то же, что и взрослые. Уже через два дня после этого родила и вторая эанка, и численность лагеря беженцев увеличилась на два человека.

Впрочем, это было не последнее увеличение. Через две недели комитет по делам беженцев попросил принять ещё одну партию беженок с Эа, и лорд Дитмар с Джимом снова не смогли отказать. Пришлось отдать для этой цели и большую гостиную, и служебные помещения, и даже оранжерею. Но и это было ещё не всё: неделю спустя, с многочисленными извинениями за приносимые неудобства, комитет снова умолял принять партию эвакуированных жительниц Эа. Лорд Дитмар сказал, что места в доме не осталось, и они могут предоставить только прилегающую к дому территорию — сад. Ему ответили, что беженцы с радостью согласны и на это, и в саду раскинулся палаточный лагерь. Уже близилась зима, и обитательниц палаток снабдили термоодеялами и несколькими портативными мини-бойлерами, чтобы делать из растворимого питательного концентрата горячий бульон.

Излишне говорить, что хозяева дома испытывали значительные неудобства из-за пребывания у них в доме такого количества беженцев. Возле всех водопроводных кранов постоянно были очереди за водой; Кемало было трудно готовить и мыть посуду, а помыться можно было только ночью, когда весь лагерь спал. Надо сказать, спали эанки мало — всего четыре-пять часов в сутки, и это была их нормальная продолжительность сна. Ходя по лагерю, Джим поражался, какими безмятежными выглядели эанки. На их лицах не было и тени уныния, никто не жаловался и не сетовал, все мирно и дружелюбно общались, и жизнь их ни на миг не прекращалась: для детей они даже организовали что-то вроде школы. Внучка г-жи Оми, Име, приехавшая одинокой, здесь нашла себе пару и теперь ходила под руку со своей подругой, которую звали Аона. Словом, жизнь шла своим чередом.

Навестив лорда Райвенна, в его доме Джим увидел ту же картину: все комнаты были набиты беженками, и даже на лоджиях стояли палатки. Несколько палаток стояло во внутреннем дворе, а вокруг дома, как и у них в саду, был разбит палаточный городок.

— Что делать? — сказал лорд Райвенн. — Я не мог отказать им. Остаётся только молиться, чтобы эта война поскорее закончилась.

Альмагир же хотел знать новости об Илидоре. Джим рассказал, что он присылает короткие сообщения одинакового содержания: «жив, здоров, не волнуйтесь за меня»; страшно обгорел, приезжал в отпуск восстанавливаться после пластической операции, которая изменила его до неузнаваемости; едва оправившись, опять улетел воевать.

— В нём неугомонный дух Фалкона, — сказал Джим Альмагиру. — Мне очень страшно за него, эта тревога не даёт мне покоя ни днём, ни ночью. Если признаться честно, я устал жить в постоянном страхе его потерять.

Альмагир мог только обнять его и сказать несколько ласковых ободряющих слов. От тревоги это не избавило, и Джим уехал из этого лагеря беженцев в свой; он бродил там между палатками и смотрел, как закутанные в термоодеяла эанки греют воду в бойлерах, разводят в ней кубики питательного концентрата и пьют этот горячий бульон из пластиковых кружек. Пять молоденьких эанок, ещё совсем девочек, затеяли игру: четверо водили хоровод вокруг пятой, у которой были завязаны глаза, потом дотрагивались до её плеча, а она угадывала, кто до неё дотронулся. Джим часто видел у них эту игру; как пояснила г-жа Аэни, она развивала их особые способности. Куда бы Джим ни пришёл, всюду его встречали поклонами и улыбками; когда он подходил и спрашивал, как они себя чувствуют и не нужно ли им что-нибудь, они обнажали головы и прикладывались к руке Джима лбом: так они выражали признательность.

Что касается Лейлора, то он бегал среди них, ко всем приставал и со всеми знакомился, и все без исключения встречали его ласково и радовались его появлению. Он уже мог кое-что сказать по-эански, и всё это казалось ему очень весело и занятно. У него даже появилась приятельница — маленькая эанка по имени Элиа, и он целыми днями пропадал в эанском лагере, так что вечером его приходилось подолгу там разыскивать. В этом море впечатлений он забывал о том, что пора в постель, и даже не думал возвращаться из лагеря сам, и часто его, уже спящего, приносила на руках какая-нибудь эанка. О том, что идёт война, Лейлор знал, но ещё слишком смутно представлял себе, насколько это ужасно. То, что вся эта куча красивых дружелюбных эанок находится здесь из-за войны, также было ему известно, но пока он видел в этом только положительную сторону: ещё никогда в жизни он не проводил время так увлекательно. Глаза на истинную сущность войны ему открыл Серино, сказав, что на войне люди убивают друг друга. Не исключено, что Илидора тоже могут убить — увы, такова военная реальность. После этого глаза Лейлора долго не просыхали от слёз, и он приставал к Джиму с одним и тем же вопросом:

— Илидора на войне убьют?

Увидев его заплаканные, полные страха и горя глаза, Джим нахмурился. Он позвал к себе Серино и спросил:

— Зачем ты ему это сказал?

Серино пожал плечами:

— А в чем дело? Я сказал правду, только и всего. Он спросил, что такое война, и я ему объяснил.

— Наверно, можно было сделать это как-то по-другому, — сказал Джим.

— Как по-другому? — усмехнулся Серино. — Сказать, что война — это весело и здорово? Нет уж, пусть лучше знает правду.

— Я не против, чтобы он знал правду о войне! — взорвался Джим. — Только не надо было так говорить об Илидоре!

Бросившись в спальню, он упал ничком на кровать и разрыдался. Наверно, у него сдали нервы. Хоть эанки были очень славными, но их было слишком много в доме: куда ни шагни — всюду их надувные кровати и вещи, а что такое тишина, пришлось вообще забыть. С раннего утра до позднего вечера слышалось мелодичное журчание их голосов — везде, на всех этажах, во всех комнатах и в саду. Кемало ворчал, что невозможно пользоваться собственной водой из собственных кранов, потому что они постоянно наполняют свои ёмкости, а Эннкетин жаловался, что уборка в доме стала слишком проблематичной, оттого что при этом нужно постоянно беспокоить эанок и просить их поднимать надувные кровати и убирать вещи. Айнен намекал, что с Лейлором стало совершенно невозможно заниматься, так как он круглыми сутками не вылезает из эанского лагеря, и даже терпеливый и кроткий Йорн заметил, что ему стало трудно работать в оранжерее, поскольку она битком набита эанками. Вдобавок ко всему этому — постоянная тревога, изматывающая, сводящая с ума, не дающая спать: жив ли сын? Не принесёт ли какой-нибудь офицер его чемоданчик с личными вещами и флаг, потому что это всё, что от него осталось? Джим закусил зубами подушку, чтобы не завыть на весь дом.

— Я больше не могу… не могу! — проскрежетал он.

Из его глаз струились ручьи слёз, но он не издавал ни звука, лишь сотрясаясь всем телом. В этот момент на его запястье запищал телефон, и на выскочившем красном прямоугольнике светового экрана высветилось: «Вам сообщение».

«Милый папуля! У меня всё хорошо. Мы поджариваем гадов, как яичницу. Я тебя люблю. Целую тебя и Лейлора, он мой пузырёк и солнышко. Привет Философу и близнецам».

Откинувшись на подушки, Джим закрыл глаза. Надолго ли это облегчение? Быть может, до завтра. А завтра — снова ждать и молиться.

Глава 4. Чёрное, белое и голубое

— Друзья, война скоро будет закончена. Я вам это обещаю со всей ответственностью, какая только существует во Вселенной. Так больше не должно продолжаться и так не будет продолжаться. Всякая агрессия есть зло, а злу не место в нашей жизни. Для скорейшего завершения этой войны мной было принято решение обратиться к Межгалактическому правовому комитету с просьбой оказать нам помощь войсками, и мы эту помощь получим. Комитет отправляет к нам для разрешения конфликта сорокамиллионную армию — это беспрецедентная военная помощь, друзья. С этой помощью в течение ближайших двух — двух с половиной месяцев будет положен конец этой агрессии, и снова воцарится порядок и мир.

Негромкий и мягкий голос и.о. короля премьер-министра Райвенна звучал серьёзно и убедительно, чеканная дикция в сочетании с безупречным строгим костюмом военного покроя внушали чувство спокойной уверенности в том, что всё будет именно так, как он говорит, а не иначе. Его внешность была столь безукоризненна, что смело выдерживала испытание сверхчётким изображением, которое давал большой световой экран в кабинете лорда Дитмара. Было одиннадцать часов вечера, хозяин дома сидел в кресле у камина, а Джим устроился у него на коленях. Кабинет и спальня были единственными местами в занятом беженцами доме, где они могли чувствовать себя в уединении.

— Готов спорить на что угодно, что он выиграет выборы и станет новым королём, — сказал лорд Дитмар.

— Вы будете голосовать за него, милорд? — поинтересовался Джим.

— Не знаю, дорогой, — проговорил лорд Дитмар. — С виду он как будто скромный, серьёзный, умный, но в нём есть что-то от диктатора.

— Почему вам так кажется? — удивился Джим. — На мой взгляд, он совсем не похож. Слишком уж он скромный и… какой-то тихий.

— А ты думаешь, что диктатор обязательно должен кричать и брызгать слюной? — усмехнулся лорд Дитмар. — Так бывает не всегда, мой милый… Голос тихий, но рука железная. Впрочем, может быть, я и ошибаюсь насчёт него. Просто когда он произнёс слово «порядок», это прозвучало у него как-то жёстко, что ли… И взгляд у него стальной, холодный. А может быть, мне это почудилось.

— Да нет, милорд, он не диктатор, — с уверенностью сказал Джим. — Я даже сомневаюсь, что он сможет стать королём.

— Вот увидишь, сможет, — сказал лорд Дитмар. — Я почти уверен, что он победит на выборах с большим отрывом от других кандидатов.

— Интересно, почему он всё ещё не обзавёлся спутником? — проговорил Джим, кладя голову на плечо лорда Дитмара.

— Полагаю, потому что он всё ещё влюблён в тебя, — сказал тот.

— Да что вы, милорд, — засмеялся Джим. — Столько лет уже прошло, что смешно вспоминать! Нет, скорее всего, он действительно так загружен работой, что на личную жизнь не остаётся времени. Вы представляете себе, каково это — быть премьер-министром?

— Думаю, непросто. — Лорд Дитмар улыбнулся, тихонько поцеловал Джима в кончик носа. — Ты не устал, любовь моя? Может, стоит пойти спать?

— Нет, я ещё не очень устал, — ответил Джим, запуская пальцы в его волосы. — Я так соскучился по вашей ласке, милорд… Всё это время мы живём в постоянном напряжении, и я думаю, нам нужна разрядка.

— Звучит заманчиво, — улыбнулся лорд Дитмар. — Надо подумать.

Они обменялись крепким, тёплым и долгим поцелуем. Его прервал звонок: это был Арделлидис. Джим нахмурился.

— Отчего бы ему звонить в такой поздний час?

Он принял вызов. Сначала в динамике была тишина, потом послышались какие-то непонятные всхлипы, какое-то бормотание, а потом Джим услышал незнакомый голос:

— Джим, это вы?

— Да, а кто это? — спросил Джим недоуменно.

— Говорит майор Шаллис, — сказал незнакомый голос. — Если вы помните, я друг Дитрикса.

— Да, припоминаю, — сказал Джим. — Но почему вы звоните с телефона Арделлидиса?

— Потому что я сейчас с ним, — ответил майор Шаллис. — Сам он говорить не в состоянии. Он попытался, но не смог.

— Что случилось? — встревожился Джим.

— Увы, я привёз ему скорбные вести, — сказал майор Шаллис, вздохнув. — Думаю, и для милорда Дитмара это будет ударом… Полковник Дитмар погиб, Джим.

— Дитрикс?! — Джим захлебнулся воздухом и соскользнул с колен лорда Дитмара.

— Да, Джим, увы, — вздохнул майор Шаллис. — Вам с милордом сейчас лучше приехать сюда. Арделлидис в таком состоянии, что я, откровенно говоря, опасаюсь за него.

Джим зажмурился, боясь смотреть лорду Дитмару в глаза, но взглянуть пришлось. Тот выпрямился в кресле и страшно побледнел, вцепившись в подлокотники, и Джиму показалось, что он уже всё понял.

— Хорошо, майор, мы приедем, — пробормотал он. — Побудьте с Арделлидисом, не оставляйте его!

— Я буду с ним, — пообещал майор Шаллис. — Мы ждём вас.

Джим разъединился. Он не знал, как сказать лорду Дитмару, все слова вдруг перепутались в голове — нужные с лишними, правильные с неправильными. Да они были и не нужны: лорд Дитмар сам всё понял.

— Мой сын погиб? — спросил он чуть слышно, еле шевеля посеревшими губами.

Джим смог только кивнуть. Лорд Дитмар откинулся на спинку кресла и долго смотрел в одну точку, куда-то под стол. Джим дотронулся до его руки: она была холодной, как лёд.

— Милорд… Надо ехать к Арделлидису, — пробормотал Джим. — Его нельзя сейчас оставлять одного… И вообще, надо быть всем вместе.

Лорд Дитмар закрыл глаза. Хоть его лицо ещё не избороздили морщины, но он вдруг показался Джиму глубоким стариком. Свет жизни, озарявший его лицо изнутри, померк, и оно стало похоже на мертвенный восковый слепок. Джим опустился перед ним на колени и накрыл его руки своими.

— Милорд… Крепитесь. Нужно жить дальше, у вас ещё есть дети. Нужно жить ради них.

Лорд Дитмар открыл глаза. Его взгляд был странным, непонимающим.

— Что?

Джим молчал, не зная, как быть. Может быть, он сейчас сказал не те слова? Но что нужно было сказать? Руки лорда Дитмара шевельнулись под его руками.

— Прости, голубчик, я правда не расслышал. Ты что-то сказал?

Джим поднялся.

— Милорд, если вы не можете, я один съезжу к Арделлидису, — сказал он.

Лорд Дитмар тоже стал подниматься из кресла.

— Нет, я поеду с тобой… Я должен…

Его лицо внезапно исказилось, он как-то странно ссутулился, прижав руку к сердцу, а потом пошатнулся, ловя ртом воздух, и Джим в ужасе подхватил его под руку.

— Милорд, вам плохо? Сердце?

Лорд Дитмар тяжело опустился обратно в кресло, прижимая руку к груди и почти не дыша. Джим, помертвев от страха, дрожащими руками дотронулся до его седых волос.

— Милорд, — пролепетал он. — У вас болит сердце? Вызвать врача?

— Сейчас пройдёт, — прохрипел лорд Дитмар. — Не пугайся… голубчик… Сейчас… Окно… Окно, милый…

Джим кинулся к окну и распахнул его. В кабинет хлынул холодный воздух, пахнувший первым снегом и смертью. В палатках горел свет: эанки ещё не спали, и до Джима долетал звук их голосов. Лорд Дитмар сидел в неловкой, сутулой позе, белый как мел, и делал редкие хриплые вдохи.

— Я вызову доктора Скилфо, — сказал Джим.

Доктор приехал быстро. Он с первого взгляда понял, в чём дело, и даже не стал обследовать лорда Дитмара своими приборами, а сразу сделал ему три инъекции подряд, доставая впрыскивающие ампулы из разных упаковок. Джим, опустившись на колени рядом с креслом, взял холодную руку лорда Дитмара в свои и напряжённо всматривался в его побледневшие и резко осунувшиеся черты. Наконец лорд Дитмар открыл глаза и, взглянув на Джима, слабо улыбнулся бескровными губами.

— Мне уже лучше, дружок… Не переживай, — проговорил он глухо.

Доктор Скилфо склонился к нему и сказал:

— Милорд, я вколол вам большую дозу успокоительного. Вам сейчас нужно лечь в постель.

Лорд Дитмар поднял на него взгляд.

— Нет, Эгберт, мне сейчас нужно ехать, — проговорил он.

— Куда это на ночь глядя? — нахмурился доктор Скилфо. — Нет, в таком состоянии это решительно невозможно!

— Вы не понимаете, — сказал лорд Дитмар, медленно поднимаясь. — Дитрикс погиб… Мне нужно сейчас ехать к Арделлидису.

— Я от всего сердца вам соболезную, дорогой милорд, — сказал доктор Скилфо тихо и мягко, опуская руку ему на плечо. — Но успокоительное сейчас начнёт действовать, и вы будете просто не в состоянии куда-либо ехать. Лучше давайте, пока вы ещё можете передвигаться, перейдём в спальню.

— Я не могу, я должен ехать к Арделлидису, — пробормотал лорд Дитмар. — Не нужно было успокоительного, Эгберт…

— Это как раз таки то, что вам сейчас нужно, — возразил доктор Скилфо. — Давайте, обопритесь на меня. Идёмте. Ваша светлость, — обратился он к Джиму, — помогите мне.

Они отвели слабеющего лорда Дитмара в спальню и уложили в постель. Он почти не сопротивлялся, хотя и твердил, что должен ехать. Из последних сил он поднимал веки, а доктор Скилфо занялся обследованием.

— Ваше сердце в плачевном состоянии, милорд, — сказал он. — Я настоятельно рекомендую лечь в больницу, где вам его подлечат, и оно ещё какое-то время вам прослужит. Сделаем так… Сейчас отдыхайте, а утром я решу вопрос с вашей госпитализацией и заеду за вами.

Лорд Дитмар застонал и закрыл тяжёлые веки.

— К чёрту вас с вашей больницей, — пробормотал он, еле ворочая языком.

— Зря вы так, ваша светлость, — вздохнул доктор Скилфо. — Ну ничего, завтра посмотрим, как вы у меня побрыкаетесь. Если придётся, увезу вас силой.

— Вы не посмеете, — простонал лорд Дитмар.

— Ещё как посмею, — сказал доктор Скилфо с коротким смешком. — Речь идёт о вашей жизни, и я приму любые меры для её сохранения. Ради ваших детей.

Успокоительное действовало: лорд Дитмар засыпал. Джим в смятении расхаживал по спальне, не зная, ехать ли ему к Арделлидису или остаться с лордом Дитмаром.

— Доктор, я должен поехать к Арделлидису, — сказал он. — Но как я оставлю милорда?

— Вы можете ехать, — сказал доктор Скилфо. — Несколько часов он будет спать. Велите только кому-нибудь за ним присматривать.

Проводив доктора, Джим позвал Эннкетина и наказал ему дежурить около лорда Дитмара. Сев в свой флаер, он отправился к Арделлидису.

Дом был погружён во тьму. Под ногами Джима скрипел снег, когда он шёл к крыльцу, а на ступеньках у него вдруг запищал телефон: пришло сообщение. Джим остановился, чтобы прочитать его.

«Папуля, у меня всё отлично. Говорят, войне скоро конец. Я тоже так думаю. Ничего не бойся, всё будет хорошо. Я тебя люблю».

«Сын жив», — радостно ёкнуло сердце. Но Дитрикс погиб, печально скрипнул под ногами снег. Больше он не закружит его в танце до упаду и не назовёт своим ангелом. Джим постоял немного на крыльце, вытирая набегающие слёзы, потом собрался с духом и позвонил в дверь.

— Кто там? — раздался из динамика голос дворецкого Нокса.

— Джим Райвенн, — ответил Джим.

— Вы к его сиятельству милорду Клуму? — спросил дотошный Нокс.

— Конечно, к кому же ещё? — сказал Джим.

— Боюсь, милорд сейчас не в состоянии кого-либо принять, — сказал Нокс. — У нас горе: полковник Дитмар погиб.

— Нокс, я об этом знаю, — вздохнул Джим. — Именно поэтому я и приехал.

В динамике послышался голос майора Шаллиса:

— Нокс, прекратите валять дурака, впустите Джима. Мы его ждём.

Дверь наконец открылась, и Джим вошёл. В гостиной было темно, и в полумраке он разглядел две фигуры: Нокса и майора Шаллиса. Послышался щелчок каблуков, и фигура майора вытянулась. Джим кивнул, хотя сомневался, что в потёмках тот разглядел его кивок.

— А милорд Дитмар не приехал? — спросил майор Шаллис.

— Он плохо себя почувствовал, — ответил Джим. — Я приехал один. Почему так темно?

— Арделлидис не хочет, чтобы включали свет, — ответил майор Шаллис. — Вот моя рука, пойдёмте наверх.

Он провёл Джима по лестнице в спальню, где горел один светильник на прикроватной тумбочке. Свет озарил фигуру майора Шаллиса, и Джим отметил, что тот заметно изменился с тех пор, как он его в последний раз видел: в его коротко стриженых волосах серебрилось много седины, а один глаз скрывала чёрная пластинка на завязках. Арделлидис лежал на измятой кровати, его великолепные золотые волосы были размётаны по одеялу и подушкам, закрывая его лицо, а рядом сидел его средний сын Ианн, такой же золотоволосый, хорошенький и заплаканный. Джим подошёл к нему и поцеловал его.

— Держись, дорогой.

Потом он склонился над Арделлидисом, откинул волосы с его лица. Арделлидис как будто не почувствовал, у него только чуть дрогнули ресницы. На диванчике был расстелен бело-голубой альтерианский флаг и аккуратно свёрнутый парадный мундир Дитрикса со всеми наградами.

— Тела нет? — шёпотом спросил Джим майора Шаллиса.

Тот покачал головой. Значит, Дитрикса, как и Странника, тоже поглотила Бездна. Арделлидис лежал в объятиях Джима безжизненно, глядя перед собой невидящим взглядом, а майор Шаллис и Ианн хранили скорбное молчание. Что сказать в утешение? Все слова казались фальшивыми и бесполезными, горе было сильнее любых слов. Джим мог бы сказать, что он понимает Арделлидиса, как никто другой, потому что он когда-то пережил точно такую же утрату, но это тоже мало чем могло помочь.

— А что Джеммо? — спросил Джим. — Я его что-то не вижу.

— Его сейчас нет дома, — тихо ответил Ианн. — Он у своего друга и ещё ничего не знает.

— Дорогой, надо с ним связаться и сообщить, — сказал Джим. — Будь добр, если тебе не трудно… Позвони ему, пусть возвращается домой.

Ианн кивнул и вышел. Джим снова умолк, прижимая к груди голову Арделлидиса. Ему вспомнился Новый год.

— Ты знаешь, как Дитрикс однажды подшутил надо мной с милордом Дитмаром? — стал он вспоминать вслух. — Милорд подарил мне живую маркуаду… Когда мы возле неё целовались, Дитрикс с товарищами, среди которых был, кстати, и майор Шаллис, тогда ещё капитан, прятались с другой стороны. Так вот, когда мы с милордом обменивались маркуадовым поцелуем, они чихнули все разом. Майор, вы помните?

Майор Шаллис чуть улыбнулся и кивнул.

— Вы потом нам отомстили, — добавил он. — Я это хорошо помню. Вы ещё отправили Дитрикса к старому лорду Клуму дарить маркуаду. А тот дворецкий шёл мимо с бокалами, кажется…

— Он чихнул по-настоящему, а не в шутку, — улыбнулся Джим. — Что, дворецкий не человек? Ему случилось чихнуть как раз в тот момент, когда Дитрикс целовал его светлость. И впоследствии действительно была свадьба. Не со старым лордом, конечно, а с его очаровательным юным племянником, в которого Дитрикс влюбился всеми печёнками.

— Он так говорит, — пробормотал Арделлидис. — «Клянусь своими печёнками». Я его всегда поправляю, что печёнка бывает одна, но он всё равно так говорит…

Встав с кровати, Арделлидис подошёл к диванчику, на котором лежал на белых и голубых полосах мундир Дитрикса, опустился на колени и обеими руками стал гладить и перебирать награды на мундире.

— Столько наград у моего пушистика… Наверно, даже у генералов столько не бывает. Он такой храбрый! Самый храбрый и самый лучший во Вселенной.

Он говорил о Дитриксе в настоящем времени, как будто тот был жив. Джим перевёл на майора Шаллиса встревоженный взгляд. Тот лишь опустил голову. А Арделлидис продолжал:

— Наш тихоголосый премьер-министр сказал, что война скоро кончится. Что Комитет присылает большущую армию. Может, Дитрикс наконец приедет хотя бы в отпуск? Сколько можно воевать, в конце концов? Маленький Лу его совсем не знает. Но он так на него похож! — Арделлидис обернулся к Джиму и майору Шаллису, улыбаясь. — Уже сейчас это видно. Вылитый пушистик! И носик тот же, и бровки… Нет, в армию он не пойдёт. Ему нечего там делать. Ничего хорошего в этом нет!

Джим подошёл к нему, опустился на колени рядом с ним и осторожно взял его за плечи.

— Дорогой мой… Дитрикса нет. Он не приедет в отпуск. Это ужасно, мой милый, с этим тяжело смириться, но это так. Держись, будь сильным, хотя бы ради Лу.

— Что ты говоришь, — усмехнулся Арделлидис со странным блеском в глазах. — Пушистика нет? Что за чепуха!

Как ни тяжело Джиму было это произносить, он всё же сказал:

— Хороший мой, он погиб. Именно поэтому майор Шаллис сейчас здесь. Он приехал, чтобы лично сообщить тебе об этом и поддержать тебя.

Арделлидис перевёл недоумевающий взгляд на майора Шаллиса.

— Джейго, ты в самом деле приехал, чтобы сказать мне это?

— Увы, солнышко, — проговорил тот. — Я уже сказал, ты разве забыл?

— Нет, нет, подождите! — Арделлидис поднялся на ноги, прижимая пальцы к вискам. — Этого не может быть. Вы что, меня разыгрываете? Вы с ума сошли? Это же не смешно!

— Никто тебя не разыгрывает, солнышко, — сказал майор Шаллис. — Это в самом деле не смешно, и мы бы никогда не стали тебя так разыгрывать. Это правда.

— Да нет, нет, это не может быть правдой! — вскричал Арделлидис, вцепляясь себе в волосы.

Он не спал ни минуты, и Джим с майором Шаллисом тоже всю ночь не смыкали глаз. Арделлидис сначала не верил в то, что Дитрикс погиб, потом страшная правда до него доходила, и у него начиналась истерика, по окончании которой он опять переставал в это верить и снова говорил о Дитриксе как о живом. Приехал их с Дитриксом старший сын Джеммо — бледный и растерянный, и Арделлидис, увидев его, бросился к нему, называя его пушистиком. Стоило больших трудов убедить его, что это не Дитрикс, а Джеммо, и он, в конце концов, всё-таки узнал сына. Потрясённый и бледный как смерть Джеммо с ужасом смотрел на Арделлидиса. Он не мог вымолвить ни слова, у него дрожали руки, и майор Шаллис прижал его к себе и расцеловал.

— Крепись, сынок. Ты должен быть своему родителю опорой в горе, поэтому будь сильным. Ваша с Ианном поддержка очень нужна ему сейчас.

Утром Джим сказал Ноксу, чтобы тот заказал для Арделлидиса полное траурное облачение. Дворецкий сказал вполголоса:

— Я уже насчёт всего побеспокоился, ваша светлость. Ещё вчера с вечера я сделал срочный заказ. Его доставят к девяти утра. А в десять приедет стилист — подстригать его светлость.

Ровно в девять доставили траурный костюм, длинный чёрный плащ с капюшоном и пару изящных чёрных лакированных сапог. Арделлидис смотрел на все эти вещи с недоумением.

— Я такого не заказывал, — нахмурился он. — Зачем мне эти ужасные вещи? Я такое вообще не ношу!

— Дорогой мой, нужно это надеть, — вздохнул Джим. — Так уж полагается.

Арделлидис взял в руки костюм и разглядывал его, морщась.

— Но это же ужас! Во-первых, я терпеть не могу чёрного, а во-вторых… Ну, хотя бы эти брюки. Это ужас, а не брюки!

— Ну что ты, нормальные брюки, — сказал Джим. — Строгие, классические.

— Я предпочитаю облегающие! — воскликнул Арделлидис. — Я в этих брюках буду как микроб в чехле от звездолёта!

— Это траурный костюм, дорогой, — проговорил Джим. — Он и должен быть строгого покроя.

Арделлидис что-то вспомнил и сел, закрыв лицо руками. Джим сел рядом, обняв его за плечи.

— Мы с тобой, мой хороший. Мы все с тобой.

Посидев немного и выпив чашку чая, Арделлидис согласился надеть чёрный костюм. Хотя всё на нём сидело безупречно, он морщился, как будто вещи жгли ему кожу. Взглянув на себя в зеркало, он скривился, как от зубной боли, и отвернулся.

— Это ужас, ужас, — заплакал он. — Пушистик меня бы не узнал!

Вошёл белокурый, высокий и стройный юноша с пухлыми губами, в облегающем вишнёвом костюме с блёстками, в изящных остроносых ботинках, с чемоданчиком. Остановившись перед Арделлидисом, он проговорил тихо и проникновенно:

— Мои соболезнования, ваша светлость.

Арделлидис посмотрел на него недоуменно.

— А ты откуда взялся, Гейн? Я тебя не вызывал.

Вошёл Нокс.

— Я вызвал вашего стилиста, ваша светлость, — сказал он с поклоном.

— Какая забота, — усмехнулся Арделлидис. — Что ж, Гейн, ты весьма кстати. Мне нужно уложить волосы.

— Простите, ваша светлость, — сказал Гейн. — Нокс мне сказал, что вам нужно подстричься.

— С какой стати ты за меня решаешь, что мне делать с волосами? — нахмурился Арделлидис, поворачиваясь к Ноксу.

Нокс снова поклонился.

— Милорд, дорогой мой, осмелюсь напомнить… Так положено, когда вы облачаетесь в траур, — проговорил он приглушённым, похоронным голосом. — Особенно по супругу.

Арделлидис сел на пуфик, зажав руки между колен, обтянутых строгой чёрной тканью брюк. Уголки его губ страдальчески дрожали.

— Они издеваются надо мной, Гейн, — сказал он. — Видишь, во что они меня одели? А теперь хотят остричь. Они хотят сделать из меня чучело.

— Позвольте с вами не согласиться, ваша светлость. — Гейн открыл чемоданчик и достал оттуда ноутбук. — Я продемонстрирую вам, какие бывают стрижки, и мы подберём для вас именно то, что надо.

На световом экране он стал показывать слайды с моделями стрижек. Загрузив фотографию Арделлидиса, он примерял на него различные варианты.

— Смотрите, ваша светлость, со стрижкой вы смотритесь очень мило, — убеждал он, изящно опираясь на тумбочку. — Я бы даже сказал, юно и свежо. Особенно вот с такой. Виски и затылок — коротенько, а верх чуть-чуть подлиннее, и небольшая чёлочка. Очаровательно, не правда ли?

Арделлидис с видом мученика прикусил губу.

— Ладно… Если они хотят, чтобы я постригся, я постригусь. Какая стрижка тут самая короткая?

— Вот эта, ваша светлость, — сказал Гейн, отыскивая слайд. — Вся голова — под машинку, и только спереди оставляется чёлка. Но не думаю, что вам нужно так коротко.

— Постриги меня так, Гейн, — сказал Арделлидис, показывая пальцем на слайд. — Чтобы они были довольны. А знаешь, что? Не надо всех этих моделей, просто побрей наголо, и всё.

— Ваша светлость, ну зачем же бросаться в крайности? — проговорил Нокс. — Никто не хочет вас уродовать. Просто так полагается.

Глаза Арделлидиса наполнились слезами.

— Я уверен, пушистик не настаивал бы… Он любил мои волосы. И он не хотел бы, чтобы я их стриг!

— Ваша светлость, господин полковник любил бы вас с какой угодно причёской, — сказал Нокс ласково.

— Ты так думаешь? — всхлипнул Арделлидис.

— Уверен, ваша светлость, — ответил Нокс.

Арделлидис погрузился в печальную задумчивость, вытирая слёзы и перебирая пряди своих волос, спускавшихся золотым плащом ниже сиденья пуфика. Наконец он сказал глухо:

— Хорошо… Гейн, сделай мне стрижку на свой вкус. Мне всё равно.

На ковровом покрытии спальни была расстелена плёнка, Гейн развернул шуршащую накидку и покрыл ею плечи Арделлидиса. Ножницы раскрылись, готовые отрезать первую прядь, и Арделлидис зажмурился, но Гейн вдруг спросил:

— Ваша светлость, вы позволите мне взять ваши волосы? Из них выйдет роскошный шиньон.

Арделлидис открыл глаза и вдруг улыбнулся.

— Да, Гейн, бери, если хочешь.

— В таком случае, милорд, я подстригу вас бесплатно, — сказал Гейн.

Сначала щёлкали ножницы, потом жужжала машинка, а Арделлидис сидел спокойный и кроткий, как будто он ни капли не жалел о своих великолепных золотых волосах. Гейн виртуозно работал машинкой, меняя насадки, подравнивая здесь и там; он всё ровнял и ровнял, и Джим уже начал опасаться, что ещё немного — и у Арделлидиса совсем не останется волос.

— Может, уже хватит? — спросил он неуверенно.

— Не бойся, Гейн знает своё дело, — ответил Арделлидис.

Гейн подровнял ещё немного, добиваясь плавного укорачивания книзу, потом обмахнул щёточкой шею Арделлидиса и снял с него накидку. Глядя на себя в зеркало, Арделлидис провёл рукой по волосам.

— Ну что ж, зато теперь не нужно тратить кучу времени на укладку, — сказал он. И добавил, трогая висящий в зажиме длинный пучок своих отрезанных волос: — Да, шиньон действительно получится шикарный. Я рад, что мои волосы кого-то украсят.

Гейн уехал, а Нокс убирал с пола плёнку, когда вернулся Ианн.

— Что-то ты рано из колледжа, милый, — сказал Арделлидис.

Ианн поморщился, словно от боли, сразу прошёл к себе в комнату и лёг там на кровать. Арделлидис зашёл к нему и пробыл почти полчаса; оттуда доносились всхлипы и приглушённые голоса, а потом они вышли вместе. Арделлидис крепко сжимал руку заплаканного Ианна и, казалось, уже обуздал свою собственную скорбь. Он распорядился подать завтрак.

— Как говорил Дитрикс, пока душа находится в теле, её страдания не отменяют потребностей желудка, — сказал он с печальной улыбкой.

Едва они сели за стол, как Нокс доложил о приезде лорда Дитмара и впустил его в столовую. Лорд Дитмар был всё ещё немного бледен, но вошёл уже своей обычной твёрдой походкой, сдержанный, с суровой складкой между бровей. Майор Шаллис при его появлении встал и выпрямился.

— Мои соболезнования, милорд, — сказал он.

— Благодарю вас, — ответил лорд Дитмар.

Он поцеловал обоих присутствовавших за столом внуков и обнял Арделлидиса. Целуя его остриженную голову, он проговорил:

— Крепись, мой голубчик.

Джим спросил:

— Как вы себя чувствуете, милорд?

— Я в порядке, мой милый, — ответил лорд Дитмар.

Арделлидис пригласил:

— Прошу вас, милорд, позавтракайте с нами.

— Благодарю, дружок, — ответил лорд Дитмар. — Только чашку чая, если можно.

Арделлидис сам налил чай. Он действительно никогда не носил чёрного, весь его гардероб был выдержан в светлых и чистых тонах цветущего весеннего сада, и видеть его облачённым в строгий костюм глубокого чёрного цвета было непривычно и странно, равно как и без его чудесных золотых волос, которыми он так гордился и дорожил. Маленький Луэнис, приведённый в столовую помощником-воспитателем, не узнал Арделлидиса и расплакался, когда тот взял его на руки.

— Ну что ты, Лу! — проговорил Арделлидис, прижимая малыша к груди и целуя. — Радость моя ненаглядная… Я понимаю, тебе не нравится, как меня одели и подстригли. Я и сам в шоке, но ничего не могу поделать. Если у нас принят такой обычай, я не могу с этим спорить.

Потом чёрное расстелилось на полу около белого и голубого: лорд Дитмар опустился на колени перед диванчиком в спальне, и его плащ разметался по полу. Его руки лежали на мундире сына, а потом он положил на него и голову, щекой прильнув к приколотым к нему наградам. Он не рыдал, просто молча прижимался к тому, что осталось от его сына. Арделлидис опустился рядом, положив руки в чёрных перчатках на бело-голубое полотнище флага. Лорд Дитмар поднял голову. Полминуты он смотрел на Арделлидиса, потом провёл ладонью по его волосам и щеке, поцеловал в лоб и привлёк к себе. Они сидели обнявшись и смотрели на мундир с наградами, и никто не смел их тревожить. Джим хотел, правда, подойти к лорду Дитмару, но майор Шаллис тихонько придержал его за плечо и покачал головой. Потом чёрное отделилось от белого и голубого: лорд Дитмар с Арделлидисом спустились вниз. Арделлидис остановился перед Ианном и раскрыл ему объятия, и Ианн, встав, бросился в них. Арделлидис молча расцеловал его, а потом протянул руку Джеммо, и тот к ним присоединился. Малыш ревниво запросился на руки, и Арделлидис прижал его к себе. Обнимаемый с обеих сторон Ианном и Джеммо, он сказал:

— Я люблю вас, дети.

Лорд Дитмар не лёг в больницу, несмотря на все попытки доктора Скилфо убедить его всерьёз заняться своим здоровьем: вместо этого он окунулся с головой в работу. Он выматывался, но не сбавлял нагрузки, как будто торопясь что-то успеть и не желая тратить время на больницы и обследования. Он ложился ещё позже, чем прежде, а поднимался раньше, почти не оставляя себе времени на отдых. Это не могло не вызывать у Джима беспокойство, но убедить лорда Дитмара сбавить обороты был не в силах и он. Через месяц было объявлено, что объединённая армия Оммона, Деарба и Вахиады оттеснена на безопасное расстояние от Эа, а многочисленные подразделения армии Межгалактического правового комитета образовали непробиваемый заслон и вокруг Эа, и вокруг Альтерии, надёжно защищая их от новых нападений. Беженцы начали возвращаться домой.

Глава 5. И снова Новый год

Когда последнюю партию эанок увёз аэробус, Эннкетин с облегчением вздохнул:

— Ну, наконец-то этот кошмар закончился!

Война кончилась точно к новому, 3106-му году. Поредевшие части альтерианской армии возвращались домой; в одних семьях была радость, а в других — горе и траур. В семье лорда Дитмара было то и другое: с одной стороны, лорд потерял старшего сына и наследника титула, а с другой, живым домой возвращался Илидор, боль и гордость Джима. В связи с гибелью Дитрикса лорд Дитмар отменил традиционный новогодний приём, но в доме всё равно пахло маркуадой, а на столе стояло куоршевое вино. В новогоднюю ночь по всем каналам транслировалось обращение и.о. короля премьер-министра Райвенна, основная тема которого звучала так: «Война закончилась». Он уже выдвинул свою кандидатуру на предстоящие выборы короля, которые должны были состояться этим летом, и, по предварительным оценкам, его рейтинг был вполне достаточным для победы.

Илидор приехал 1 лаалинна, изменившийся и возмужавший, в парадном мундире, сверкающих сапогах и белых перчатках. На его груди красовалось две награды. В окнах золотился янтарный свет утра, в доме было тепло и тихо, а Эннкетин разводил огонь в камине: лорд Дитмар распорядился подать чай в гостиную.

— А вот и я, — раздался молодой звучный голос.

Эннкетин выпрямился и увидел стройного молодого офицера, снимающего со стриженой головы пилотку.

— Ой, господин Илидор! — всплеснул Эннкетин руками. — Вы вернулись, живой, здоровый! Какое счастье!

Молодой офицер крепко обнял Эннкетина сильными руками, приподнял и со смехом покружил. Джим с Лейлором были в детской, и он сразу устремился туда. Из кабинета спустился лорд Дитмар, и Эннкетин подал чай. Илидор с Лейлором и Джимом тоже спустились через минуту: Лейлор висел на старшем брате, обхватив его руками и ногами, а Джим не сводил с них счастливого блестящего взгляда. Чтобы поприветствовать лорда Дитмара, Илидору пришлось спустить Лейлора на пол, но тот потом взобрался к нему на колени и не слезал в течение всего чаепития. Он долго всматривался в его лицо, а потом наконец сказал:

— Ты стал другой.

Илидор на это ответил:

— Война меняет людей, пузырёк.

— Расскажи про неё, — попросил Лейлор.

Ни один мускул не дрогнул на лице Илидора. Ни взглядом, ни вздохом он не показал, что эту просьбу ему, скорее всего, будет трудно, если не невозможно выполнить. Можно ли спрашивать прошедшего через адское пекло о том, каково ему было там?.. Потом когда-нибудь Лейлор поймёт, что эту тему нельзя трогать, а пока он получил от вернувшегося с войны старшего брата только ласковый поцелуй.

— Потом… Может быть.

Что правда, то правда: изменился Илидор так, что его можно было теперь узнать лишь по голосу и взгляду. Взгляд его остался прежний — твёрдый, открытый и ясный, с бесстрашными искорками. Явился Серино, и Илидор поприветствовал его:

— Ну, здравствуй, Философ.

— Привет, Странник, — ответил тот.

Поскольку из-за Лейлора на коленях Илидору было решительно невозможно встать и обняться с Серино, они взялись за руки, как будто хотели помериться силами, но не стали бороться, а обменялись поцелуем в руку: это было их особое приветствие. Следом за Серино спустились Дейкин и Дарган.

— О, привет! Наш вояка вернулся! — воскликнули они, подставляя губы.

— Привет, мелкие, — улыбнулся Илидор, поочерёдно их целуя.

Он приехал на все новогодние дни, в свою часть вернуться ему нужно было восьмого. С этого времени его служба должна была продолжиться в мирном режиме, с сорока пятью днями отпуска в год. Распределить их он мог по своему усмотрению.

Второго лаалинна у лорда Райвенна был приём, но на него ездили только Илидор, Серино и Дейкин с Дарганом. Вернулись они почти под утро и сразу завалились спать — все, кроме Илидора. Ещё не было пяти утра, когда он пришёл в ванную принять душ. Эннкетин спросил:

— Что это вам не спится, господин Илидор?

У Илидора был странный, блуждающий взгляд, он то чему-то улыбался, то вздыхал. Он принял душ, и, пока Эннкетин массировал ему ступни с кремом для ног, мечтательно глядел куда-то в потолок, раскинув руки по спинке диванчика.

— Со мной такого ещё не было, — проговорил он.

— Влюбились? — понимающе улыбнулся Эннкетин.

Илидор вздохнул.

— Не знаю… Но со мной определённо что-то происходит. Как будто я напился маиля, хотя я не брал его в рот ни капли. Можешь себе представить большие синие глаза, изящный, чуть вздёрнутый носик, а рот цвета куоршевого сока?.. А на вкус как горячий асаль.

— Уже целовались? — усмехнулся Эннкетин, массируя ему пальцы.

Илидор откинул голову, закрыл глаза.

— Мм, — простонал он в блаженстве. — Волосы как янтарь в луче солнца. Кожа как молоко, а ушки как тугие бутоны белой аммории.

Эннкетин вздохнул. Да, Илидор вошёл в самую пору, чтобы влюбляться. После пекла, через которое он прошёл, это было ему, пожалуй, необходимо, как воздух, как глоток прохладной воды в адскую жару. Вкус поцелуя, горячего и сладкого, как асаль, всё ещё таял на его губах, сложенных в улыбку райского блаженства, а рукой он ласкал невидимые изгибы чьей-то фигуры.

— Я сегодня приглашён к ним, — поделился он своей радостью. — И я снова увижу его.

К великому огорчению Лейлора, в одиннадцать он действительно уехал, а вернулся только в восьмом часу вечера. Делая Джиму после ванны педикюр, Эннкетин осмелился заметить:

— Кажется, господин Илидор к кому-то неравнодушен.

Джим улыбнулся.

— И ты знаешь? Да, юный внук лорда Асспленга, Марис, пленил его сердце. Завтра они будут у нас с ответным визитом, так что распорядись насчёт обеда. К двум часам всё должно быть готово.

— Слушаю, ваша светлость, — ответил Эннкетин. И добавил: — Как быстро растут дети! Кажется, ещё недавно я мыл господину Илидору ручки перед обедом — такие крошечные, с малюсенькими пальчиками, а теперь он уже совсем взрослый. Как летит время!

Джим вздохнул и положил Эннкетину на колени другую ногу.

— Да, время летит.

Слегка массируя его маленькую розовую ступню, Эннкетин проговорил:

— Но над вашей красотой оно не властно, ваша светлость.

На следующий день у них были Асспленги. Глава семьи, убелённый сединами, но румяный и жизнерадостный лорд Асспленг ел и пил с большим удовольствием и без умолку болтал, а его спутник Паэлио, с замысловатой причёской, в пух и прах разодетый, смотрел на всех из-под полуопущенных век и имел постоянно скучающий и высокомерный вид, а говорил сквозь зубы и таким тоном, будто ему всё на свете давно надоело.

Их старший сын Уэно, офицер с образцовой выправкой и манерами, высказывался мало, но имел резкие суждения и привычку высоко держать подбородок, взгляд у него был с холодным стальным блеском, голос — хрипловатый, отрывистый и командный, а голову он брил наголо. Хоть он приехал со своим спутником, но у Эннкетина складывалось впечатление, что они уже давно стали друг другу чужими. Стальной взгляд майора Асспленга часто обращался на Джима, а его спутник Ауррин предпочитал смотреть себе в тарелку и был весьма себе на уме. Не иначе, у него есть связь на стороне, подумал Эннкетин.

Младший сын лорда Асспленга, Теоанн, тоже был со своим спутником, г-ном Таллемахом, высоколобым, с дрябловатыми щеками, в строгом костюме. Г-н Таллемах говорил длинно и невнятно и был каким-то высоким чиновником, а сам Теоанн, кокетливо одетый и изысканно причёсанный, был очень живым и весёлым, при разговоре мило картавил, жестикулируя и демонстрируя свой роскошный маникюр. У них было двое сыновей, восьми и десяти лет. Их звали Риам и Скейлин.

А Марис, обладатель янтарных волос и синих глаз, столь пленивших сердце Илидора, был единственным сыном Уэно и Ауррина. Ему было четырнадцать, и он был очень милым существом. Держался он скромно и воспитанно, но в его больших синих глазах поблёскивали озорные искорки, а уголки алого свежего рта подрагивали, будто он всё время сдерживал смех. Ещё тот пострелёнок, с улыбкой подумал Эннкетин.

После обеда все расположились в гостиной, а Илидор пошёл показывать Марису оранжерею. За ними увязался Лейлор и дети Теоанна, а в гостиной зашёл разговор о только что закончившейся войне и о том, кто станет новым королём. Лорд Асспленг также принимал к себе в дом беженцев, и он всецело поддерживал политику премьер-министра Райвенна.

— Райвенн молод, но умён, — говорил он. — Думаю, будет вполне закономерно, если королём станет он.

— Одного лишь ума мало, чтобы хорошо править государством, — сказал Уэно своим хриплым отрывистым голосом, холодно поблёскивая глазами. — Нужен ещё железный характер и твёрдая рука. А Райвенн какой-то бесхребетный.

— Ну нет, позволь с тобой не согласиться, сын мой, — ответил лорд Асспленг. — Я бы о нём такого не сказал. Да, он ещё молод, но характер у него есть.

— А по моему мнению, он просто серость, — высказался Теоанн. — Как он одевается — это же просто убожество! Вечно затянут в один и тот же костюм, волосы никак не укладывает, ходит с каким-то подростковым хвостом!

— Одежда — это не главное, любезный братец, — усмехнулся Уэно. — Главное — какой у человека характер. Так сказать, суть.

— А разве одежда не отражает нашу суть? — не растерялся Теоанн. — От характера человека и зависит то, как он одевается.

— Райвенн одевается просто, это правда, — согласился лорд Асспленг. — Работе он уделяет гораздо больше времени, чем своему гардеробу.

В разговор вступил г-н Таллемах.

— Я, если позволите, так сказать, выразить моё персональное мнение по поводу обсуждаемого нами предмета, считаю осуществляемую уважаемым господином Райвенном внешнеполитическую линию органично вписывающейся в общегалактический контекст, и его действия, направленные на упрочение наших позиций на межцивилизационной арене, не только отвечают требованиям современных общественных тенденций, но и параллельно оказывают стабилизирующее воздействие на общегалактическую ситуацию, складывающуюся на настоящем временном этапе.

Десять секунд все переваривали высказывание г-на Таллемаха, и никто не решался на него ответить или как-либо его прокомментировать. Только Теоанн осмелился сказать своему спутнику:

— Мой дорогой, ты такой умный!

Не прошло и получаса, как из оранжереи вернулся Илидор, неся на себе заплаканного Лейлора, а Марис тащил за уши хнычущих сыновей Теоанна. Лейлор опять висел на старшем брате, обхватив его руками и ногами, и всхлипывал.

— Ну, ну, пузырёк, — успокаивал его Илидор. — Всё хорошо, солнышко, ты молодец.

Джим встал, протягивая руки к Лейлору.

— Что случилось? — спросил он обеспокоенно.

Обняв его за шею, Лейлор мог только всхлипывать. За него объяснил Илидор:

— Ребятам вздумалось выяснить, кто сильнее, но схватка была нечестной — двое на одного. Пузырёк защищался, как мог, но эти молодцы навалились на него вдвоём.

— Ах вы, негодники! — накинулся Теоанн на своих ребят. — Как можно так себя вести в гостях?

— Кто первый начал? — сурово спросил лорд Асспленг внуков. — Ну-ка, отвечайте!

Риам и Скейлин начали всё валить друг на друга, и лорд Асспленг перебил:

— Всё, довольно! Оба виноваты. Вы лишаетесь поездок в развлекательный центр на все каникулы!

* * *

Вся квартира Раданайта была погружена в полумрак, только в гостиной на столе, украшенном маркуадовым букетом, горели свечи. На белоснежной скатерти стоял нетронутый ужин, две бутылки вина и хрустальное блюдо белого куорша. Туго свёрнутые салфетки стояли непримятыми конусами, чистые бокалы прозрачно сияли, а два стула пустовали друг напротив друга в молчаливом ожидании. Эсгин расхаживал по всем восьми комнатам этой огромной квартиры в нарядной белоснежной рубашке с зелёным шёлковым галстуком, катая в пальцах маркуадовую шишечку и иногда её нюхая. Раданайт пообещал приехать домой к десяти, а сейчас было уже почти пол-одиннадцатого. Впрочем, он часто задерживался: он работал до позднего вечера.

В одиннадцать Эсгин потушил свечи и включил гирлянду на окне. От нечего делать он устроился на большом мягком диване с гроздью куорша и стал смотреть телевизор, каждые пять минут переключаясь с канала на канал. Съев одну гроздь, он хотел взять ещё, но передумал. Он ещё ждал Раданайта и не хотел портить вид стола.

В Кабердрайке была полночь, но город не спал, мерцая миллионами огней. Новогодняя неделя подошла к своей середине.

Эсгин учился в Кабердрайкском университете международных отношений, одном из престижнейших учебных заведений Альтерии. С поступлением ему помог Раданайт, и пока Эсгин учился, ему было позволено жить в шикарной квартире брата, из окон которой открывался вид на залив Гоалуа. До пляжа с белым песком и высокими голубыми ладруками со стройными стволами было рукой подать. На выходные Эсгин ездил домой, к родителям: до Кайанчитума было четыре часа пути на аэробусе. Лорд Райвенн радовался, что у него с братом установились такие тёплые отношения, и каждый раз расспрашивал его о Раданайте. Что Эсгин мог ответить? Брат много работает, его подолгу не бывает дома, так что квартира почти всё время в полном распоряжении Эсгина. Когда Раданайт приезжает домой, они очень хорошо проводят время вместе: ходят на пляж, обедают в маленьких уютных кафе на берегу Гоалуа, катаются на яхте, а изредка даже посещают ночные клубы. Но это бывает нечасто: Раданайт очень, очень занят. Хорошо, если ему удаётся вырваться домой раз в неделю, а часто он может не появляться и по несколько недель. Любопытствовал лорд Райвенн и насчёт личной жизни старшего сына, но Эсгин ничего не мог ему об этом сказать. Он не видел с Раданайтом никаких друзей, и тот никого не приглашает ни домой, ни вместе с ними в кафе, ни на яхту: им хорошо и так — вдвоём.

В этот Новый год Эсгин вообще не ездил домой. Отец с лордом Райвенном очень звали его, но он не поехал: почему-то ему становилось всё труднее смотреть им в глаза и общаться с ними. Особенно с отцом, который всё чувствовал. Проницательного и тревожного взгляда его любящих глаз Эсгин боялся, и невыносимее суда этих глаз невозможно было ничего вообразить. В качестве причины для отказа приехать домой на Новый год Эсгин выдумал хвосты, которые ему якобы нужно было сдать. В действительности Эсгин никогда не оставался на пересдачу, он всегда сдавал все экзамены с первого захода, но в этот раз он соврал, чтобы остаться здесь.

В половине первого он разделся и принял душ. Был ли смысл ждать Раданайта? Случалось, что он не приезжал, когда обещал, поэтому и сейчас вполне могло быть так. Весь этот роскошный ужин придётся убирать в холодильник и завтра есть самому. Накинув халат, Эсгин плюхнулся на диван. Впрочем, можно было уже идти в постель, но он почему-то медлил.

Сквозь дремоту он услышал, как в гаражный отсек встал флаер. Была уже глубокая ночь. Не открывая глаз, он ждал. Шаги хозяина зазвучали в квартире, загорелся свет. Шаги стихли на пороге гостиной, потом подошли к столу, а затем Эсгин почувствовал шеей прохладное прикосновение грозди куорша. Открыв глаза, он увидел над собой Раданайта. Тот уже снял свой закрытый чёрный жакет и держал его перекинутым через плечо, оставшись в чёрных брюках с подтяжками и белой рубашке. Щекоча гроздью куорша шею Эсгина, он улыбался.

— Прости, малыш, я задержался. Ты думал, что я уже не приеду?

— Если честно, то да, — сказал Эсгин, садясь.

Раданайт дал ему отщипнуть губами одну ягоду и сам сделал то же, после чего вернулся к столу и положил гроздь на блюдо.

— Стол просто шикарный, детка. Но, боюсь, сейчас уже поздновато для ужина. Знаешь, что? Давай съедим всё это на завтрак, идёт?

— Как хочешь, — сказал Эсгин сухо.

— «Как хочешь»… — шутливо передразнил его Раданайт. — Что, обиделся? Ну, прости меня. Опять заработался. Сам знаешь, у меня ни выходных, ни праздников.

Он достал из домашнего бара бутылку маиля и две низеньких пузатых рюмки, наполнил, одну вручил Эсгину, другую взял себе, потом встал у окна, широко расставив ноги в сверкающих сапогах. Над мирно серебрящейся гладью Гоалуа стоял гигантский серп Униэля и половина Хео.

— Как хорошо дома, — сказал Раданайт и выпил.

Эсгин смаковал маиль медленно, наслаждаясь постепенно раскрывающимся шлейфом оттенков его вкуса, а Раданайт налил себе ещё рюмку и сел рядом с ним.

— Ну, что ты дуешься на меня, детка? Улыбнись, — сказал он, глядя на Эсгина со знакомыми искорками в глубине зрачков.

— Я не дуюсь, — сказал Эсгин. — Всё в порядке.

— Точно? — Раданайт дотронулся до его волос, пощекотал пальцем ухо.

Эсгин кивнул. И спросил:

— Как прошёл день?

Раданайт усмехнулся.

— Тебя это вправду интересует?

Эсгин вскинул голову.

— А почему нет?

Раданайт смотрел на него ласково. Отпив полрюмки, он подсел поближе и обнял Эсгина за плечи.

— Всё нормально, малыш. А ты как — не очень скучал?

— Целый день просидел дома, — сказал Эсгин.

— А что так? — нахмурился Раданайт. — Надо было куда-нибудь сходить.

— Одному? — Эсгин пожал плечами. — Не хотелось.

Раданайт потёрся носом о его ухо.

— Обещаю, малыш, завтра я никуда не поеду. Завтра я весь твой. Как насчёт прогулки на яхте?

— Здорово, — сказал Эсгин.

Раданайт пристально всматривался в него.

— Ну-ка, посмотри на меня.

Эсгин повернул к нему лицо и посмотрел прямо в глаза. Раданайт погладил его по щеке.

— Ты хорошо себя чувствуешь, милый мой? Ничего не болит?

Когда Раданайт изображал отеческую заботливость, Эсгину становилось не по себе: это напоминало ему о том, что они всё-таки родственники, и тогда он мучился угрызениями совести. Их связь была, должно быть, чем-то не очень хорошим, хотя Раданайту в основном удавалось убедить Эсгина, что ничего преступного в этом нет, твердя про вторую степень родства, но уже сам факт того, что Раданайт всё же предпочитал скрывать их отношения, упорно наводил Эсгина на мысль, что ему просто пудрят мозги. Но пока авторитет Раданайта был велик и заглушал собой голос его собственной совести.

— Я чувствую себя просто отлично, — сказал Эсгин мрачно. — Не болит у меня ничего.

Но уже не хотелось ни язвить, ни брюзжать: маиль делал своё дело, снимая напряжение, согревая его сердце и заслоняя сверкающей пеленой все невзгоды. Раданайт снова наполнил рюмки, принёс на диван блюдо с куоршем, и они стали есть его, общипывая губами одну гроздь. На последней ягоде их губы встретились, и Раданайт уступил её Эсгину. Пока он был спокоен — до поры до времени. Он открыл вино, наполнил два бокала и тонкой струйкой влил в вино маиль. Густой маиль не сразу растворялся, а некоторое время плавал в вине перламутровыми ниточками, и именно в этот момент Раданайт любил пить эту смесь — пока маиль не разошёлся. Он сразу отпил полбокала и причмокнул от удовольствия.

— Красота.

Эсгин играл вином в бокале и ждал, пока маиль полностью в нём растворится. Раданайт сказал:

— Надо было пить сразу. Сейчас уже не то.

— А мне так больше нравится, — ответил Эсгин.

Выпив своё вино, Раданайт поставил бокал на стол и пошёл в спальню, где уже была приготовлена постель. Эсгин ещё выпил лишь полбокала, когда Раданайт позвал:

— Голубчик мой, иди сюда!

Эсгин пришёл не сразу, сначала допив вино с маилем. Он с содроганием чувствовал приближение момента, когда Раданайт сбросит маску заботливого старшего брата и покажет своё истинное лицо. Это и пугало Эсгина, и странным образом возбуждало. Он остановился в дверях спальни. Раданайт сидел на постели, опираясь на отставленные назад руки и откинув голову, и смотрел на Эсгина из-под томно опущенных ресниц, чуть тронутых тушью: он позволял себе минимум косметики.

— Будь так добр, малыш, сними с меня сапоги… Я что-то устал сегодня. Жутко вымотался.

Момент приближался — волнующий, страшный. Эсгин стянул с его ног сапоги, а Раданайт снял зажим и встряхнул распущенными волосами, спустил с плеч брючные подтяжки, расстегнул две верхних пуговицы рубашки. Эсгин забрался в постель, не снимая халата, надетого на голое тело, напряжённый, как сжатая пружина, а Раданайт устало положил голову ему на ноги, глядя в потолок.

— Завтра покатаемся, малыш… Я послал всё к чёрту, завтра я для всех умер. Может быть, сходим в то пляжное кафе, где мы были в прошлый раз. «Три ладрука», кажется. Интересно, почему именно три? Ладруков вокруг него гораздо больше.

Эсгин, согретый маилем, провёл рукой по распущенным волосам Раданайта. Да, это было бы здорово. В том кафе очень приличная еда и подают хороший маиль. Зарывшись пальцами в шелковистые пряди, Эсгин подумал: Раданайту уже за сорок, но выглядит он, как ребята с его курса, особенно когда убирает волосы «конским хвостом». Кто-то говорил, что он выглядит как серенький чиновник среднего звена — из-за своего пристрастия к строгим костюмам, но Эсгин был другого мнения. Да, у Раданайта было тридцать или сорок абсолютно одинаковых костюмов полувоенного, получиновничьего фасона, двадцать пар совершенно одинаковых сапог и множество идентичных рубашек, но это не мешало проявляться его индивидуальности. Эсгин даже как-то раз примерил один из таких костюмов, висевших здесь в шкафу, и испытал от этого странное возбуждение: как будто он побывал в шкуре Раданайта.

Эсгин вздрогнул: Раданайт смотрел на него, сверкая искорками в глубине расширившихся зрачков. Момент настал.

Глава 6. Коронация

Утром 8-го амбине объявили результаты выборов. Лорд Дитмар оказался прав в своём прогнозе: с отрывом в 38,456 % от остальных кандидатов победил действующий премьер-министр, и.о. короля Раданайт Райвенн. Он набрал 65,272 % голосов избирателей. После того как официальные результаты были обнародованы, по всем каналам прошло обращение избранного короля: он благодарил народ Альтерии за оказанное доверие и обещал оправдать все его надежды. Коронация была назначена на первую половину илине.

Через два дня после объявления результатов выборов сверкающий чёрный флаер-«лимузин» с эскортом сел на площадку перед домом лорда Райвенна. Охрана выстроилась в две шеренги, и по образованному ею коридору к крыльцу прошёл Раданайт в своём неизменном строгом костюме в стиле «милитари» и в сверкающих сапогах, а рядом с ним, отставая на полшага, шёл Эсгин, также одетый просто и скромно: он подражал стилю одежды брата. На полпути к крыльцу Раданайт обернулся, улыбнулся ему и взял за руку, и на крыльцо они поднялись вместе. На крыльце их уже встречали лорд Райвенн с Альмагиром.

— Сын мой, я так тобой горжусь! — проговорил лорд Райвенн, раскрывая Раданайту объятия. — Поздравляю тебя.

— Спасибо, отец.

Они крепко обнялись, а Альмагир взял за руки Эсгина и ласково заглянул ему в глаза. Эсгин улыбнулся и опустил взгляд.

— Почему ты стал так редко приезжать домой, милый? — спросил Альмагир с нежным упрёком. — Ведь мы с милордом скучаем по тебе.

Эсгин замешкался с ответом, и за него ответил Раданайт:

— Братишка всего себя отдаёт учёбе, у него почти нет свободного времени. Уж поверьте, я вижу это собственными глазами. Он молодец.

Раданайт остался только на чашку чая и сразу же уехал, а Эсгин провёл дома два дня. На третий за ним прибыл служебный флаер-«лимузин» брата и отвёз его обратно в Кабердрайк. Лорд Райвенн сказал Альмагиру:

— Мне отрадно видеть, что Раданайт проявляет об Эсгине такую заботу — я бы сказал, почти отеческую. Учитывая то, что он не был в восторге от нашего с тобой брака и к младшему брату поначалу относился холодно, это удивительно. Но это и очень радует.

Альмагир ничего не сказал. Ему по-прежнему что-то во всём этом не нравилось, но он сам не мог понять, что.

Коронация прошла 12-го илине. На церемонию были приглашены и лорд Райвенн с Альмагиром, и лорд Дитмар с Джимом и детьми, Арделлидис с Ианном и Джеммо, а также многие другие лорды и высокопоставленные лица, а весь альтерианский народ мог увидеть церемонию на своих экранах — как, впрочем, и вся остальная Галактика. Было также немало гостей с Эа. Ради коронации Раданайт сменил свой вечный «конский хвост» на более изысканную причёску, но не изменил своему пристрастию к строгим костюмам: одет он был, как всегда, скромно, из торжественных аксессуаров позволив себе лишь белые перчатки. Короновал его старый лорд Ординг, № 1 в Книге Лордов. Двое взрослых правнуков взвели старика под руки на коронационный пьедестал, где уже ждал коленопреклонённый избранный король, опирающийся на церемониальный меч. Подслеповато нащупав на красной подушке корону, лорд Ординг взял её и поднял над головой короля, и она подрагивала в его старческих руках. Последовало принесение королём присяги, слова которой король повторял за коронующим его лордом. Слова старому лорду подсказывали в слуховой аппарат, но старик всё равно произносил их со многими оговорками, а некоторые даже пропускал. Разумеется, король заблаговременно выучил текст присяги наизусть, поэтому произносил его правильно, не обращая внимания на неточности, допускаемые старым лордом. Поцеловав тяжёлый церемониальный меч, король тем самым поклялся защищать народ Альтерии и, если случится такая надобность, отдать жизнь за него. Корона опустилась на его голову, и он был провозглашён королём Раданайтом. На плечи короля опустилась тяжёлая церемониальная королевская мантия и королевская цепь, и в них он спустился с пьедестала, сверкая короной и держа в руке меч острием кверху. Сойдя, он произнёс последние коронационные слова:

— Народ Альтерии! Я, король Раданайт, есть не твой властелин, но твой преданный слуга.

И в знак этого король Раданайт преклонил колено, опершись о меч и наклонив увенчанную короной голову. Как отметили все телекомментаторы, он был одним из самых молодых королей, когда-либо в истории возглавлявших Альтерию: на момент коронации ему было сорок шесть полных лет.

Затем король Раданайт произнёс коронационную речь, в которой несколько более развёрнуто, чем в присяге, пообещал служить народу Альтерии и работать не покладая рук на благо государства. Он ещё раз выразил благодарность всем, кто способствовал его избранию, а в конце речи добавил:

— Я не могу обойти вниманием ещё одного человека, которому я обязан своим избранием, — пожалуй, самого главного человека. Я не знаю, за кого он голосовал, но именно благодаря ему я стою сейчас здесь — просто потому что без него меня не было бы на свете. Это мой отец, милорд Зелхо Медалус Алмино Райвенн. Отец, — обратился король к лорду Райвенну, — прошу тебя, подойди сюда.

Растроганный до слёз лорд Райвенн подошёл к нему, и король Раданайт, поцеловав ему руку, сказал:

— Отец, я благодарю тебя прежде всего за то, что ты подарил мне жизнь — это самый главный и самый драгоценный твой дар. Кроме того, ты дал мне всё то, благодаря чему я стал тем, кто я есть сейчас, и за всё это я тоже хочу сказать тебе спасибо от всего сердца. Я очень люблю тебя.

И король поцеловал лорда Райвенна в обе щеки, мокрые от слёз. Тот так расчувствовался, что смог только пробормотать:

— Ваше величество… Позвольте вас… обнять…

— Тебе не нужно просить у меня на это разрешения, отец, — сказал король, раскрывая ему объятия.

Потом король принял поздравления, и за официальной частью коронации последовал торжественный банкет. Он не транслировался по телевидению, но был не менее тщательно разработанным, чем сама коронация. У него был сценарий, в котором было расписано всё до мельчайших деталей. На банкет были допущены некоторые представители прессы (кандидатуры их были тщательнейшим образом отобраны и одобрены королём), дабы оставшаяся за кадром часть коронации тоже была освещена. Разрешено было делать только фотосъёмку. Каждое слово, произнесённое королём или гостями, заносилось в протокол, который вели одобренные королём секретари-виртуозы, скорость печати у которых достигала тысячи знаков в минуту: аудиозапись также была под запретом.

Наименее жёстко фиксированной сценарием частью банкета были танцы. Гости, разумеется, могли сами выбирать себе партнёров, которыми зачастую становились их спутники (если гость пришёл со своей половиной). Что касалось короля, то он тоже был волен пригласить кого угодно, но «кто угодно» представляли собой заранее составленный список потенциальных партнёров. Поскольку молодой король был холост и не имел даже избранника, в этот список было включено много молодых симпатичных особ, из числа которых король, возможно, мог бы кого-нибудь выбрать. Большое значение также придавалось тому, с кем король будет танцевать свой первый за этот вечер танец; в списке на роль первого партнёра были отобраны и помечены десять наиболее достойных кандидатов (на взгляд составителей списка). Король же, не обращая внимания ни на какие списки, подошёл к Эсгину, скромно стоявшему в стороне и не танцевавшему. Согласно протоколу, который вёл королевский секретарь, король Раданайт сказал нижеследующие слова (приводим выдержку из протокола):

«Ну что, мой милый скромник, не согласишься ли ты разделить с королём его радость, подарив ему танец?»

На что младший брат короля ответил:

«Я с большим удовольствием, ваше величество. Это огромная честь для меня».

Представители прессы тут же жадно устремили объективы фотокамер на танцующего короля, чтобы запечатлеть для светской хроники его первого партнёра по танцу, но были разочарованы: это был всего лишь его младший брат. В течение всего вечера король танцевал не особенно много, удостоив своего внимания всего четверых кандидатов из предложенного ему списка, причём никого повторно не приглашал. Составители списка кусали губы. Много внимания король уделял своему брату: с ним он протанцевал три раза и на протяжении вечера часто с ним общался в дружеской манере, даже что-то прошептал ему на ухо. Он угощал его вином и маилем, прогуливался с ним под руку и не сводил с него ласкового взгляда. Из этого наблюдатели сделали вывод, что король Раданайт не только почтительный сын, но ещё и нежный и любящий брат, однако никаких выводов о том, обратил ли король сегодня на кого-либо особое внимание, сделать было пока нельзя.

Банкет завершился в половине десятого вечера. Король пригласил в свою кабердрайкскую резиденцию членов своей семьи и наиболее приближенных лиц из правительства на маленький вечерний приём в узком кругу. Он прошёл во дворце ИддЕрис уже без каких-либо сценариев, протоколов и представителей СМИ. Правительственные особы отбыли через час, а во дворце остались только самые близкие: лорд Райвенн с Альмагиром, Эсгин и Джим с лордом Дитмаром и детьми, а также Арделлидис с Ианном и Джеммо. Их король распорядился расположить на ночь во дворце, чтобы они могли отбыть домой утром. Лейлору, потрясённому красотой и размерами дворца, хотелось всё здесь посмотреть, и он стал упрашивать устроить экскурсию по дворцу.

— Вообще-то, кому-то пора спать, — заметил лорд Дитмар. — Уже поздно.

— Ну, пожалуйста! — просил Лейлор. И, смело подойдя к королю, устремил на него просительный взгляд своих больших и чистых, доверчивых глаз. — Ну, пожалуйста… Можно?

Король улыбнулся. Этот здоровый, хорошенький ребёнок, несомненно, был любимцем в семье — уже хотя бы потому что был самым младшим. Эти румяные щёчки так и хотелось поцеловать, и Раданайт не устоял перед соблазном. Подхватив Лейлора, он нежно чмокнул обе эти милые щёчки и пухленький подбородок, потом поставил его на ноги и проговорил полушутливо, полутомно:

— Столь прелестному созданию я не могу отказать.

Он сам провёл Лейлора по залам дворца, и к экскурсии присоединились и все остальные. На великолепных широких лестницах король подавал Лейлору руку, чтобы тот не упал: голова Лейлора всё время была задрана и вертелась по сторонам.

— Осторожно, мой милый, смотри под ноги, — предупреждал король.

Засмотревшись на расположенные в обитых чёрным бархатом нишах подсвеченные скульптуры из стекла, украшавшие площадки лестницы, Лейлор оступился и чуть не полетел кубарем. Джим ахнул, но король успел подхватить Лейлора на руки и засмеялся.

— Я же предупреждал: смотри под ноги, не то упадёшь.

Остаток экскурсии Лейлор провёл с шиком и комфортом: его нёс новый правитель Альтерии. Король показал гостям свой рабочий кабинет и Зал советов с огромным овальным столом и красивыми кожаными креслами, украшенными резьбой. Он разрешил Лейлору посидеть во главе стола.

— Вот здесь я буду проводить совещания, — рассказывал он. — Я буду сидеть, где сидишь сейчас ты, а все остальные — вокруг стола.

Также король показал библиотеку и залы для торжественных приёмов, а с балкона они осмотрели огромный Королевский сад с множеством фонтанов, клумб, декоративных мостиков и беседок.

— Йорн не смог бы ухаживать за таким садом один, — проговорил впечатлённый Лейлор.

— Здесь работает команда садовников, — сказал король. Взглянув на темнеющее небо, он спросил: — Ну, что? Уже и в самом деле поздно, дружок. Тебе пора в постель. Пойдём, посмотрим, какую тебе приготовили роскошную комнату.

Комната была и вправду великолепная: с широкой кроватью и балдахином над ней, с тёмно-фиолетовыми обоями и золотыми занавесками, а вместо люстры на потолке она была оснащена подсвеченной стеклянной скульптурной группой, расположенной в стенной нише. К комнате примыкала ванная с туалетом.

— Нравится? — с улыбкой спросил король.

— О да! — воскликнул Лейлор. — Спасибо, ваше величество!

— Ну, тогда спокойной тебе ночи, мой милый, — сказал король. — Уляжешься сам?

Лейлор кивнул. Король ласково погладил его по голове.

— Не забудь почистить зубы и умыться. Утром увидимся.

Комнаты для остальных гостей были расположены рядом, а королевская спальня — в конце коридора. Простившись с каждым и пожелав всем спокойной ночи, король предложил гостям располагаться на отдых, а сам куда-то ушёл. Обслуживал гостей дворцовый персонал, взявшийся откуда-то, как по мановению руки — десяток Эгмемонов с безупречными манерами.

— Вы были правы, милорд, — сказал Джим, когда они с лордом Дитмаром легли в постель. — Подумать только! Раданайт — король. Впрочем, он чётко придерживается своего плана, который он составил много лет назад. Он сказал, что до сорока лет станет премьер-министром, и это сбылось. А после этого он планировал стать королём, и этого он тоже добился.

— Помнится, он предлагал тебе руку и сердце, но ты ему отказал, — сказал лорд Дитмар. — Не жалеешь? Только подумай: сейчас ты мог бы быть супругом короля.

— Ах, милорд, о чём вы говорите! — вздохнул Джим, прижимаясь к нему. — Разумеется, я не жалел, не жалею и никогда не буду жалеть, что стал вашим спутником.

В другой спальне разговаривали лорд Райвенн с Альмагиром. Альмагир расчёсывал лорду его длинные серебряные волосы, а тот со вздохом проговорил:

— Это незабываемый день для меня… Какие он сказал слова! Моё сердце всё ещё сжимается, когда я их вспоминаю. А я-то думал, что он совсем позабыл своего старого отца! Нет, оказывается, он помнит! Ах, мой дорогой, сегодня я достиг того, ради чего я жил: я увидел моего сына на вершине. Я счастлив. Жизнь прожита мной не зря.

— Вы так говорите, милорд, будто считаете свою жизнь завершённой, — заметил Альмагир. — Да, ваш старший сын достиг таких высот, каких мало кто достигает, но не забывайте и о младшем. Эсгин только начал свой жизненный путь, и ему ещё нужна ваша поддержка.

— Я это понимаю, любовь моя, — проговорил лорд Райвенн. — И ты, безусловно, прав. Но я не вечен, увы. Я уже в преклонных летах, и кто знает, сколько мне ещё осталось, — быть может, уже не так много. Но даже если я уйду раньше, чем Эсгин устроится в жизни, я всё равно спокоен за него: я уверен, что старший брат его не оставит и заменит ему меня — тем более, теперь, когда он сам столь многого достиг.

Альмагир, затаив вздох, промолчал: он не хотел омрачать радость лорда смутными предчувствиями, сути которых он даже сам не мог точно сформулировать.

Глава 7. Оставаться, пока можешь

Утро этого страшного дня — 2-го йерналинна — началось, как обычно: Джим с лордом Дитмаром поднялись, приняли душ, оделись и позавтракали, и Джим проводил лорда Дитмара в академию. Потом он проводил на учёбу Серино, близнецов и Лейлора. Дейкин и Дарган решили пойти по стопам лорда Дитмара и учились в Кайанчитумской медицинской академии, которую он возглавлял. Серино уже работал над дипломом и готовился в будущем к соисканию степени магистра философии, а для Лейлора закончился период домашнего образования: он пошёл в школу.

Чем занимался Джим весь день, оставшись дома один? Проводив всех, до полудня он читал, в полдень посмотрел выпуск новостей и выпил чаю, а потом поехал к Арделлидису. Они пили чай и разговаривали, и Джим рассказывал Арделлидису о том, что он в данный момент читал. Сам Арделлидис не был большим любителем чтения, но ему нравилось слушать: это отвлекало его от печальных мыслей. Они играли с маленьким Лу, главным утешением овдовевшего Арделлидиса, который ещё носил траур по Дитриксу и вёл затворническую жизнь. Он также жаловался, что вокруг него вьются ухажёры — обольстители богатых вдовцов.

— Я всех посылаю подальше. Меня не проведёшь! Я сразу вижу, что им нужно. Да, конечно, среди них много хорошеньких — просто пальчики оближешь, и трудно устоять, но меня на смазливую мордашку не поймаешь.

— А серьёзных предложений совсем не поступает? — поинтересовался Джим.

— Есть парочка, — вздохнул Арделлидис. — Ко мне сватается лорд Вокс, но он такой древний, что если я свяжу с ним свою жизнь, уже через год-два мне опять придётся надевать траур. Старик уже одной ногой в могиле, а туда же! — Арделлидис пренебрежительно хмыкнул. — Да ещё лорд Уэрмонд сватает мне своего единственного ненаглядного сыночка.

— И что? — спросил Джим.

Арделлидис пожал плечами.

— Да ничего… Хорошенький, прямо куколка, и в самом соку — семнадцать лет, но страшно глупый! И наряжаться любит чуть ли не больше меня. Боюсь, мы с ним поссоримся из-за того, чья очередь крутиться у зеркала.

— А может, и не поссоритесь, — улыбнулся Джим. — Зато у вас будет очень много общего.

— У меня — с этой пустоголовой куклой? — скривил губы Арделлидис. — Не смеши меня, мой ангел. Да и как отнесутся к этому дети? Он же младше, чем Джеммо! Да дело даже не в возрасте… — Арделлидис вздохнул. — Просто я никогда не смогу забыть пушистика. Он навсегда останется моим единственным.

— Пойми, если ты не найдёшь себе никого, дети станут жалеть тебя, — сказал Джим. — И в ущерб своей личной жизни будут стараться не оставлять тебя одного.

— Да разве я запрещаю им устраивать свою личную жизнь? — сказал Арделлидис. — У Джеммо, например, уже есть приятель, и у них, как мне кажется, всё довольно серьёзно.

— А Ианн? — спросил Джим. — У него кто-нибудь есть?

— Насчёт Ианна точно не знаю, — ответил Арделлидис. — Он как будто встречался с кем-то, но потом они расстались. Нет, кажется, сейчас у Ианна никого нет. Если бы кто-то появился, я бы сразу понял. Кстати, а как там твой Илидор? Уже встречается с кем-нибудь?

— Да, у него есть заноза в сердце, — улыбнулся Джим.

— Интересно, интересно! — оживился Арделлидис. — И кто же, позволь полюбопытствовать, эта заноза?

— Не обижайся, но я пока не стану говорить, а то ещё что-нибудь разладится, — сказал Джим.

За этими разговорами они скоротали время до обеда. Джим стал собираться домой: уже должны были вернуться дети. Арделлидис стал уговаривать его остаться ещё.

— Они уже не маленькие, обойдутся без тебя! Ваш дворецкий их напоит и накормит, не волнуйся. А если ты сам проголодался, так я скажу Ноксу. Останься, побудь со мной ещё, мой дорогой! Твоё общество для меня как глоток свежего воздуха!

Джим позволил себя уговорить и обедал у Арделлидиса. От него он уехал в шестом часу. Серино засел в библиотеке, а Дейкин и Дарган, как доложил Эннкетин, пообедали и уехали снова — по-видимому, развлекаться. Лейлор, вернувшись из школы, стал проказничать: сначала устроил катание вниз по лестнице в детской ванночке; раскрасил лицо, спрятался за корзинами с бельём и напугал смотрителя прачечной Удо; полчаса издевался над Эннкетином, звоня в дверь и прячась; подшутил над Кемало, насыпав в сахарницу соль и подсунув её повару, когда тот стал пить чай.

— И чем это кончилось? — с улыбкой спросил Джим.

— Известно, чем, ваша светлость, — ответил Эннкетин. — Господин Лейлор получил от Кемало по попке и сейчас сидит у себя в комнате и размышляет над своими поступками. Ох уж этот господин Лейлор, доложу я вам! Даже господин Илидор в детстве не был таким бедокуром.

Джим нашёл младшего сына в его комнате, но Лейлор не размышлял над своим поступком, а играл в компьютерную игру. Айнен, по-видимому, ушёл обедать, и Лейлор, воспользовавшись этим, скрасил своё наказание. Увидев Джима, он подбежал и нежно прижался к нему.

— Папулечка!

Джим попытался изобразить суровость.

— Эннкетин доложил мне, что ты безобразничал, — сказал он, сдвинув брови. — Мне известны все твои шалости. Что за катание по лестнице? Ведь ты мог упасть! И для чего нужно было мазать себе лицо и пугать Удо, а потом беспокоить Эннкетина, мешать ему работать? И зачем было так дурно подшучивать над Кемало? Что он сделал тебе плохого? Ведь он нас всех кормит, заботится о нас, а ты!.. Нехорошо, Лейлор.

Лейлор виновато вздохнул, опустив красивую головку, но уже через секунду уголки его губ задрожали.

— Но это было очень смешно, папуля. Видел бы ты, какое сделалось у Кемало лицо, когда он выпил солёного чаю! Вот такое!

И Лейлор скорчил такую уморительную рожицу, что Джим не удержался и прыснул. Конечно, всю его суровость как рукой сняло. Хотя он и понимал, что сводит сейчас на нет весь педагогический эффект от наказания, но всё же не мог удержаться от смеха. А Лейлор, видя, что папа не сердится, приласкался к нему, чмокая в нос, в лоб, в щёки и в губы.

— Я тебя очень, очень, очень люблю, папуля… Можно мне уже пойти погулять в саду?

— Нет, Лейлор, пока нельзя, — спохватился Джим. — Разве Айнен уже отпустил тебя?

— Да, уже давно отпустил, папочка, — торопливо заверил Лейлор.

Джим прищурился.

— Хитришь, мой милый. Я сам спрошу у Айнена, посмотрим, что он скажет.

Как раз в этот момент вернулся Айнен, пахнущий пирожками. Увидев Джима, он выпрямился.

— Гм, гм, ваша светлость… Господин Лейлор сегодня плохо себя вёл. Измазал себе лицо, крутился на кухне, устроил беготню, шумел, насыпал Кемало соли в сахарницу.

— Я уже знаю, мне доложили, — сказал Джим. — Скажи, он уже отбыл наказание?

— Ему осталось ещё полчаса, ваша светлость, — ответил Айнен, взглянув на часы.

— Вот видишь, — сказал Джим скисшему Лейлору. — Оказывается, тебе сидеть в комнате ещё целых полчаса. Всё должно быть по-честному, дорогой. — И, поцеловав сына в макушку, добавил: — За свои поступки всегда нужно нести ответственность. А за дурные — ещё и наказание.

Он зашёл на кухню к Кемало. Повар уже не сердился, а когда Джим стал извиняться за шалость сына, махнул рукой.

— Баловник, конечно… Только вы его там сильно-то не наказывайте, ваша светлость. Я ему уже по попке надавал, будет с него. Ерунда всё это.

— Он должен усвоить, что не все проказы будут сходить ему с рук, — возразил Джим. — Безнаказанность — опасное ощущение.

— Вам лучше знать, ваша светлость, — пожал плечами Кемало.

Лорд Дитмар задерживался. Джим поначалу не беспокоился, потому что это иногда случалось, но в десять вечера лёгкие мурашки тревоги забегали по его коже. Он позвонил лорду Дитмару, но тот не ответил. Джим забеспокоился уже по-настоящему. Он позвонил на его рабочий номер, но и там никто не отвечал. Тогда он связался с дежурным на вахте. Там ответили:

— Ой, ваша светлость, тут такое случилось! У милорда Дитмара стало плохо с сердцем, его «скорая» увезла в больницу. А вы не знали?

Джим похолодел.

— Нет… Нет, я не знал.

— Да, ваша светлость, я сам лично видел, как его выносили.

У Джима затряслись руки.

— Выносили?.. — пробормотал он. — Он был… без сознания? Скажите, он хотя бы жив?..

— Не могу знать, ваша светлость, — ответили ему. — Но то, что ему было очень плохо, я могу сказать определённо.

Джиму от таких новостей самому сделалось дурно. Помертвев, он опустился в кресло. И вздрогнул от телефонного звонка. Номер вызывавшего абонента был незнакомый, и Джим, охваченный ледяным оцепенением, не ответил. Через пять минут тот же абонент позвонил снова. Джим дрожащим голосом дал команду «принять вызов».

— Да…

— Добрый вечер, — сказал тихий и мягкий, как будто немного усталый голос. — Это Джим Райвенн?

— Да, это я, — пролепетал Джим. — А с кем я говорю?

— Говорит доктор Диердлинг, — ответил голос. — Если помните, ваша светлость, я когда-то гостил у вас в Новый год. Моё имя — Элихио.

— Простите, я что-то… что-то вас не припомню, доктор, — пробормотал Джим, чуть живой от ужаса. — Вы звоните по поводу милорда Дитмара? Он у вас?

— Да, ваша светлость, — ответил мягкий голос. — Вам лучше приехать сейчас в Центральную больницу скорой помощи.

— Что с милордом? — еле сдерживая слёзы, пробормотал Джим. — С ним всё в порядке?

Мягкий усталый голос помолчал и повторил:

— Вам лучше приехать лично, ваша светлость… И, прошу вас, пусть вас кто-нибудь сопровождает.

— Что всё это значит?! — вскричал Джим, вне себя от смятения. — У милорда был сердечный приступ? Скажите, он жив?

— Ваша светлость… Джим. — В мягком голосе прозвучала такая усталость и печаль, что Джиму в один миг стало дурно. — Я прошу вас, приезжайте сами, это не телефонный разговор. Спросите доктора Диердлинга, меня все знают. Сказать мою фамилию по буквам? Д-и-е-р-д-л-и-н-г. Не забудьте, что я сказал… Не ездите один, возьмите кого-нибудь с собой. Я вас жду… Я буду на месте до шести утра.

Несмотря на весь свой испуг, Джим вдруг припомнил: Элихио. Да, тот студент медицинской академии, у которого умер отец. Друг Даллена. Сколько же лет прошло? Близнецы тогда были ещё у Джима внутри, когда Элихио гостил здесь. Сейчас он уже доктор Диердлинг.

На подкашивающихся ногах Джим поднялся в библиотеку.

— Серино, — позвал он.

— Что, отец? — спросил тот, не отрываясь от чтения.

— Сынок, надо поехать в Центральную больницу скорой помощи, — пробормотал Джим.

Взглянув на Джима, Серино поднялся на ноги и взял его за плечи.

— Что случилось? — спросил он встревоженно. — Отец, на тебе лица нет! Что?.. Тебе плохо? Что с тобой?

Джим покачал головой.

— Милорд Дитмар… Он там, — сказал он каким-то сухим, мёртвым голосом. — Только что звонили… Доктор Диердлинг.

— Едем!

Серино, на ходу накидывая плащ, широкими шагами шёл к ангару. Джим, не чуя под собой ног, плёлся следом. Серино помог ему сесть во флаер, сам сел за штурвал и завёл двигатели.

— Говоришь, Центральная больница? — переспросил он.

— Да, — чуть слышно ответил Джим.

Серино уверенно поднял машину в воздух. Джим смотрел на него, и ему вдруг подумалось: неужели этот широкоплечий и сильный красавец с роскошной белокурой шевелюрой — малыш Серино, которого они с лордом Дитмаром взяли из приюта на Мантубе? Как он вырос, каким стал большим и сильным! Как пролетело время… Казалось, ещё вчера Джима, спасённого из рабства у Ахиббо, допрашивали в отделении Межгалактического комитета, а потом под звездопадом Фалкон сказал ему: «Я люблю тебя». А сейчас вот этот большой и могучий блондин с эльфийскими ушами называет его отцом.

Океан огней поглотил их. Серино с трудом нашёл место для парковки, и рука Джима утонула в его большой тёплой руке: они вошли в холл больницы.

— Как, ты сказал, зовут этого доктора? — спросил Серино.

— Диердлинг, — ответил Джим, сам поразившись, как чётко он с первого раза запомнил эту не очень удобопроизносимую фамилию.

Он не мог ни говорить, ни действовать: он был охвачен холодным оцепенением, сковавшим все его мускулы. Серино обратился в стол справок.

— Простите, как можно найти доктора Диердлинга?

Ответ был страшный.

— А, доктор Диердлинг? Вам надо на подвальный этаж, в морг. Он главный эксперт-патологоанатом.

Серино повернул к Джиму растерянное лицо. Джим чувствовал, как у него в ногах размягчаются кости, а всё тело немеет. Лицо Серино ушло за коричневую звездчатую пелену.

Пелену прогнала игла впрыскивающей ампулы, вонзившаяся ему в руку. Какой-то врач склонился над Джимом. Нет, это был не Элихио — кто-то другой. Рядом — встревоженное лицо Серино:

— Как ты, отец?

По всему телу бегали мурашки, кишки превратились в желе. Незнакомый врач измерил Джиму давление, сказал:

— Вас надо бы в палату.

Серино сказал:

— Нам нужен доктор Диердлинг.

Врач как-то странно на него посмотрел и ответил:

— Нет, думаю, к доктору Диердлингу вашему отцу пока рановато.

— Да нет, — сказал Серино. — Нам нужно с ним поговорить!

— А… Вы родственники, — понимающе проговорил врач, слегка изменившись в лице. — Что ж, мои соболезнования. Доктора Диердлинга можно найти на подвальном этаже, там у нас морг… Но не думаю, что ваш отец сейчас в состоянии куда-либо идти, юноша.

— А можно как-нибудь попросить доктора Диердлинга подняться сюда? — спросил Серино.

— Он редко бывает наверху, — ответил врач. — Но попробовать можно. Сейчас я туда позвоню.

По внутренней связи он вызвал морг.

— Это загробное царство? Вас беспокоит мир живых… Доктор Диердлинг у себя? Отлично. Передайте ему, что тут к нему пришли. Кто? Сейчас спрошу.

Серино сказал:

— Супруг милорда Дитмара.

— Говорят, супруг милорда Дитмара, — повторил врач. — В главном холле. Дело в том, что спуститься они не могут: уважаемый супруг милорда Дитмара чувствует себя слабовато. Был обморок. Не мог бы доктор Диердлинг подняться в главный холл? Хорошо, жду. — Минутная пауза. — Да? Прекрасно, я им передам. — Повернувшись к Серино и Джиму, врач сказал: — Доктор Диердлинг уже идёт.

— Большое спасибо за помощь, — сказал Серино.

— Думаю, мне нужно ещё побыть с вами на всякий случай, — сказал врач. — Вдруг обморок повторится.

— Ещё раз спасибо, — поблагодарил Серино.

Через пять минут над Джимом склонилось знакомое, но уже более зрелое лицо друга Даллена, обрамлённое тёмно-каштановыми мягкими волнами волос, убранных в тяжёлый узел на затылке. Тёплая рука накрыла помертвевшую руку Джима.

— Ваша светлость… Как вы себя чувствуете?

— Сами видите, доктор Диердлинг, — ответил за Джима врач. — Неважно.

Под белой спецодеждой у доктора Диердлинга заметно круглился живот: главный эксперт-патологоанатом был в положении. Он посмотрел на Серино:

— С кем вы приехали, ваша светлость?

Джим ещё не мог говорить, и за него ответил врач:

— Это сын, кажется.

Доктор Диердлинг, мягко дотронувшись до плеча Серино, сказал:

— Вам лучше сейчас обнять вашего отца и держать его покрепче, потому что у меня печальные новости.

Холодное оцепенение по-прежнему сковывало тело и душу Джима, когда его обняли сильные тёплые руки Серино. Безжизненная рука Джима лежала в тёплых ладонях доктора Диердлинга.

— Никогда не думал, что это выпадет именно мне, — проговорил тот со вздохом, опуская глаза. — Поверьте, ваша светлость, мне самому тяжело. К милорду Дитмару я всегда относился с сыновней почтительностью и любовью…

— Да что вы тянете? — прозвучал взволнованный голос Серино. — Не надо этих предисловий! Скажите, милорд умер?

Это слово — «умер» — вонзилось в обмякшее тело Джима, как скальпель патологоанатома. Его рука в руке доктора Диердлинга дёрнулась в предсмертной судороге. Тот поднял укоризненный взгляд на Серино.

— Молодой человек, я прошу вас, будьте сдержаннее, — проговорил он. И, мягко сжав руку Джима тёплыми руками, продолжил: — Ваша светлость, как ни тяжело мне это говорить, но сделать это придётся… Милорд Дитмар сейчас находится у меня. Он поступил ко мне два часа назад, и я уже провёл исследования, результаты которых дают достаточные основания для заключения о причинах смерти. Милорд крайне небрежно относился к собственному здоровью, особенно в последнее время. Я связался с его лечащим врачом, доктором Эгбертом Скилфо, и выяснил у него, что чуть больше года назад милорд после сильного сердечного приступа отказался от госпитализации и лечения. Без сомнения, если бы он тогда лёг в больницу и прошёл курс лечения, это продлило бы ему жизнь.

Мягкий, усталый и печальный голос доктора Диердлинга вливался в уши Джима леденящей душу струёй, и единственной чувствительной, свободной от мертвенного онемения частью тела Джима стала рука, находившаяся в тёплом плену ладоней доктора Диердлинга.

— Обширный инфаркт, — журчал скорбный мягкий голос. — Площадь некроза несовместима с жизнью, никакие реанимационные мероприятия уже не дали эффекта. Исследование сердца также выявило следы нескольких микроинфарктов, которые милорд, по-видимому, перенёс на ногах. Крайне безалаберное отношение к своему здоровью… Просто недопустимое. Констатирую это с глубоким прискорбием… Милорд совсем не берёг себя, и результат этого — ваше горе. Ваша светлость, если вы сейчас в состоянии, я прошу вас спуститься ко мне в кабинет. Там есть диван, можно расположить вас даже с бОльшим удобством, чем здесь.

Сильные руки Серино подняли Джима на ноги, в которых по-прежнему не было костей. Незнакомый врач заметил:

— Думаю, это не очень хорошая идея, доктор Диердлинг. По-моему, с его светлости на сегодня уже довольно… Вы хотите его окончательно добить?

Доктор Диердлинг заглянул Джиму в глаза и кивнул.

— Да, пожалуй, вы правы. Это для него даже слишком… Что вы предлагаете?

— Предлагаю уложить его светлость на одну из свободных коек и вколоть успокоительное, — сказал врач. — А завтра вы продолжите разговор.

— Думаю, вы говорите дело, — согласился доктор Диердлинг. — Что ж, позаботьтесь о его светлости должным образом, а мне, пожалуй, пора домой. Вообще-то, я должен находиться здесь до утра, но думаю, ничего не случится, если я уйду пораньше. За меня есть кому остаться.

— В вашем положении, доктор Диердлинг, дежурства вообще противопоказаны, — заметил врач. — Вам нужно беречься.

Доктор Диердлинг чуть улыбнулся. Снова взяв Джима за руку, он сказал:

— Ваша светлость, увидимся завтра. Думаю, нет другого выхода, как только оставить вас здесь.

Белые ширмы со всех сторон окружили Джима. Доктор Орм — так звали незнакомого врача — два раза вонзил в его руку иглу, что-то сказал Серино, и тот кивнул. Их голоса звучали невнятно, Джим куда-то проваливался вместе с кроватью, на которую его уложили, а белые ширмы росли и росли, становясь всё выше, стремясь достать до неба. Потом пришёл лорд Дитмар, присел рядом и долго смотрел на Джима ласковым и грустным взглядом.

«Держись, любовь моя, — прозвучал его голос в голове у Джима. — Теперь ты — глава семьи, всё на тебе».

Джиму хотелось крикнуть: не уходите, милорд, не оставляйте меня! Или заберите с собой, потому что мне не жить без вас! Но у него не было голоса.

«Дети нуждаются в тебе, — сказал лорд Дитмар. — Оставайся с ними. Даже если кажется, что оставаться незачем, нужно оставаться, пока можешь. Мне пора, сыновья меня зовут. А у тебя ещё есть здесь дела».

Ширмы накрыли Джима белой мёртвой пустотой.

Глава 8. Главное

Когда ширмы встали на место, Джим увидел рядом Серино. Тот спал на стуле, положив руки на одеяло, а на руки — голову. Джим хотел пошевелиться, но это разбудило бы сына, который, видимо, всё это время дежурил около него. Слабая рука Джима поднялась и погладила его мягкие светлые волосы. Серино открыл глаза и поднял голову.

— Отец… Как ты?

Язык Джима, еле ворочаясь в пересохшем рту, смог выговорить:

— Который час?

— Уже утро, — ответил Серино.

— Ты хоть немного поспал? — спросил Джим.

Серино размял затёкшие плечи и шею.

— Может быть, пару часов за всю ночь.

— Ты звонил домой?

Серино помолчал и ответил:

— Я сообщил Эннкетину. Надо позвать доктора, раз ты проснулся.

Пришёл доктор Орм. Он осмотрел Джима и сказал, что физически всё в порядке. Игла впрыскивающей ампулы снова вонзилась Джиму в руку, и через пятнадцать минут он почувствовал, что может встать. Его поддерживали руки Серино, но он сам довольно твёрдо стоял на ногах.

— Доктор Диердлинг просил вас зайти к нему, как только вы проснётесь, — сказал доктор Орм. — Если хотите, я вас провожу.

— Не нужно, благодарю вас, — ответил Джим и поразился, как спокойно прозвучал его голос. Немного слабовато, но спокойно.

«Загробное царство» было неуютным до мурашек по телу местом: серебристые стены и гладкий пол, низкие потолки и голубоватые трубчатые светильники, отбрасывающие мертвенный, холодный свет. Никаких особенных запахов не чувствовалось, кроме одного — запаха стерильности. Здесь царила особая тишина, тоже мёртвая и холодная. Сильная тёплая рука Серино обняла Джима за плечи.

— Я с тобой, отец.

На двери висела табличка:

Д-р ЭЛИХИО ДИЕРДЛИНГ

главный эксперт

Серино постучал, но никто не ответил.

— Наверно, его нет на месте, — предположил он.

И голоса в этом жутковатом месте звучали не так, как наверху, приобретая какой-то ледяной звенящий призвук. Джим зябко прижался к Серино, большому, сильному и тёплому.

— Может, я пойду, поищу его? — предложил тот.

— Нет, сынок, давай просто подождём, — пробормотал Джим. — Не оставляй меня… Мне страшно здесь.

— Ну, тогда пойдём, поищем вместе, — сказал Серино.

— Нет, — прошептал Джим, зажмуриваясь. — Подождём.

Даже время шло здесь по-другому. Оно то ускорялось, то ползло, то вообще останавливалось. Бесстрастные светильники чуть слышно гудели, и это был единственный звук в этом царстве вечного покоя.

Наконец послышались шаги, и Джим встрепенулся. По коридору шёл доктор Диердлинг в своей белой спецодежде и с круглым животиком, с убранными под голубую шапочку волосами, на ходу снимая перчатки. Джиму вдруг вспомнился растерянный и робкий юноша с большими печальными глазами, только что потерявший отца и скорбящий о своём безвременно ушедшем друге. Сейчас перед ним был он же, только уже не растерянный и не робкий, а уверенный в себе взрослый человек. У Джима сжалось горло от мысли, что именно он оказался тем, кто сообщил ему эту страшную новость, а не чужой и равнодушный человек. От этой мысли Джиму захотелось разрыдаться и обнять его.

— Доктор Диердлинг, мы пришли, как вы просили, — сказал Серино.

— Доброе утро, — поздоровался тот, подходя и мягко дотрагиваясь до плеча Джима. — Ну, как вы? Вижу, вам уже лучше. Пройдёмте в мой кабинет.

В кабинете доктора Диердлинга было гораздо уютнее, чем в коридоре. Большой кожаный диван гостеприимно принял Джима в свои скользкие недра, а освещение было золотистое и тёплое. Кипяток из чайника залил чайные пакетики в пластиковых кружках, согрел руки и нутро, понемногу снимая ледяное оцепенение.

— Спасибо, — пробормотал Джим.

— Я ещё раз выражаю вам самые искренние соболезнования, — произнес доктор Диердлинг своим негромким и мягким, как шёлковая подушечка, голосом. — И скорблю вместе с вами. Поверьте, это не пустые слова. Милорд тоже был мне в некотором роде… не чужим.

— Благодарю вас, — глухо проговорил Джим. И вдруг добавил: — Я вспомнил вас, Элихио… Вы были другом Даллена.

— Именно так, — кивнул доктор Диердлинг, улыбнувшись скорее глазами, нежели губами.

Смыв горячим чаем ком в горле, Джим спросил:

— Как у вас дела, Элихио?

Тот чуть приметно улыбнулся.

— Простите, вам, наверно, сейчас не до меня.

— Отчего же? Мне интересно, как у вас всё сложилось, — вздохнул Джим. И добавил полушёпотом, содрогаясь: — Мне нужно о чём-то говорить… Чтобы не сойти с ума.

Чуткие ладони доктора Диердлинга снова мягко накрыли руки Джима, окутали их своим теплом, как муфта.

— У меня, можно сказать, всё пока складывается хорошо, — сказал он. — Пожаловаться мне не на что.

— У вас, я вижу, ожидается пополнение в семье? — сказал Джим.

Доктор Диердлинг кивнул и улыбнулся.

— У нас с Муирхалем это первенец. Мы долго не заводили детей… У меня была сначала учёба, потом работа, диссертация, снова работа. В общем, не до детей. Так мы и жили, пока однажды Муирхаль не сказал: если не заведём ребёнка, буду жить отдельно. Вот, пришлось завести.

— А чем занимается ваш спутник? — спросил Джим.

— Когда мы встретились, он был врачом на «скорой», ездил на вызовы, — ответил доктор Диердлинг. — С тех пор он значительно повысил квалификацию. Теперь он ведущий хирург здесь, в пятом хирургическом отделении. Он работает наверху, а я — здесь, в «загробном царстве». Он спасает людям жизни, а мой черёд работать настаёт, когда уже ничего сделать нельзя. — Доктор Диердлинг слегка сжал руки Джима. — Ваша светлость… Как это ни тяжело, но должен вас спросить: какой вид погребения вы выберете для вашего спутника — кремацию или криобальзамирование?

Ещё вчера утром Джим помогал лорду Дитмару выбрать, какую рубашку надеть, а сейчас ему приходилось решать, что делать с его мёртвым телом.

— Думаю, криобальзамирование, — пробормотал Джим сдавленно. — Мы можем это себе позволить.

— Хорошо, — сказал доктор Диердлинг. — Тогда прошу вас, заполните бланк заказа, чтобы я передал его похоронщикам.

Пальцы Джима дотрагивались до кнопок, подводя итог двадцати лет их с лордом Дитмаром совместной жизни. Двадцать долгих счастливых лет умещались на четырёх вкладышах по четыре строчки, в ряде букв и цифр, в последовательности знаков, упорядоченной в стандартную форму. Серино пил остывший чай, а Джим спросил:

— Где мне взять копию свидетельства о смерти? Она здесь требуется.

— Сейчас я её запрошу, — сказал доктор Диердлинг, придвигая клавиатуру себе. — В электронном виде её уже можно получить прямо сейчас, а физическую копию вы получите дома в течение двух часов после запроса.

Все формальности были улажены. Джим уже без помощи Серино поднялся из гостеприимных объятий дивана, но чуть пошатнулся и сразу же был заботливо подхвачен с обеих сторон руками доктора Диердлинга и Серино.

— Осторожно… Вам нехорошо?

— Нет, я в порядке, — пробормотал Джим. — Можно мне увидеть его?

Доктор Диердлинг вздохнул и покачал головой.

— Не советую, ваша светлость.

— Разве это запрещено? — сипло спросил Джим.

Тёплая рука доктора Диердлинга снова мягко завладела его рукой.

— Не запрещено, но не думаю, что ваши нервы это выдержат. Не стоит, ваша светлость. Криосаркофаг с телом доставят вам уже завтра, и вы его увидите… Сейчас — лучше не надо. Сейчас езжайте домой и прилягте. Побудьте со своей семьёй. Когда все вместе, горе легче перенести. Пойдёмте, я провожу вас до лифта.

Холодные стены коридора, озарённые мертвенным светом, заскользили справа и слева. У двери лифта Джим бросил последний взгляд на мягкое красивое лицо доктора Диердлинга, бледное от холодного освещения в коридоре.

— Спасибо вам, Элихио… Я рад, что к милорду прикасались ваши руки, а не чьи-то чужие. Можно вас обнять?

— Если вам угодно, — чуть улыбнулся доктор Диердлинг.

Он обнял Джима совсем чуть-чуть — вежливо и сдержанно, а также почтительно приложился губами к его запястью. Только сейчас Джим вдруг заметил, что при улыбке на его левой щеке появлялась ямочка.

— Спасибо, — повторил Джим чуть слышно, когда дверь лифта закрывалась.

Когда они приехали домой, там уже было полно народу. Сразу, с порога Джима обняли лорд Райвенн и Альмагир, Арделлидис с Джеммо и Ианном, заплаканные Дейкин и Дарган. В доме было ещё человек десять, которых Джим раньше не видел: это были преподаватели из академии и несколько студентов-старшекурсников. Все они подходили к Джиму с соболезнованиями и хотели знать, когда похороны. На Джима снова накатило ледяное оцепенение, сковавшее его горло, и он не смог выговорить ни слова, поэтому за него отвечал Серино:

— Тело мы получим только завтра. О точном времени похорон мы сообщим дополнительно.

Он держался стойко, сохраняя присутствие духа лучше всех. Даже лорд Райвенн вытирал слёзы, а у Арделлидиса они и вовсе катились градом. Коллеги лорда Дитмара и студенты уехали, осталась только семья, и вся она собралась вместе за печальной чашкой чая, который подал Эннкетин в чёрных перчатках. Джим неподвижно сидел, не притрагиваясь к своей чашке, будто и его тело тоже было обескровлено, выпотрошено и заморожено.

— Дитя моё, мы все останемся с тобой до похорон, — сказал ему лорд Райвенн. — Что касается нас с Альмагиром, то мы готовы быть с тобой и после них — так долго, как ты позволишь. Мы всё-таки твои родители.

— Я тоже хочу остаться с Джимом, — заявил Арделлидис. — Хоть я ему не родитель, но я тоже его люблю.

— Спасибо вам всем, — глухо проговорил Джим.

Ему было страшно заходить в их с лордом Дитмаром спальню: ноги застревали на пороге, а к горлу подступал удушающий ком истерики. На его плечи мягко легли руки лорда Райвенна, за руку его взял Арделлидис, а дверь открыл Альмагир.

— Пойдём, милый, — сказал лорд Райвенн. — Тебе надо переодеться. Твой костюм уже доставили.

На аккуратно застеленной кровати лежал траурный костюм — ещё в чехле, на полу возле кровати стояли высокие чёрные лакированные сапоги, в отдельной прозрачной хрустящей упаковке были чёрные перчатки. Чернота этих вещей казалась такой глубокой и жуткой, что сравниться могла, пожалуй, только с Бездной.

— Давай, дорогой, мы тебе поможем, — сказал Арделлидис.

Он сам подтянул и застегнул на Джиме чёрные брюки, повязал ему галстук и застегнул жакет. Голенища сапог обтянули ноги Джима до самых колен.

— Ну, вот, — проговорил Арделлидис, окидывая Джима взглядом. — А знаешь, не так уж ужасно. На тебе всё это лучше смотрится, чем на мне. Я вызвал Гейна на два часа дня. Он сделает тебе такую сногсшибательную, супермодную стрижку, что ты вообще больше не захочешь носить длинные волосы. Посмотри на меня… Помнишь, как я не хотел стричься? А теперь мне даже понравилось. Мне кажется, что мне так даже больше идёт. Вот увидишь, тебе тоже пойдёт!

Солнце по-летнему светило в безоблачном, высоком синем небе, сад был охвачен благоухающим огнём цветения: весна не считалась ни с чьими утратами и продолжала кипеть, какой бы скорбью ни был наполнен мир. Она жила по своим законам, и в траур её нельзя было облачить: она всегда носила свадебный наряд. Джим стоял на балконе и вдыхал ароматный весенний воздух, и солнце грело его обтянутые чёрной тканью плечи. Что-то он позабыл, а может, кого-то. Ледяное оцепенение распространялось даже на его мысли и память, сделав их неповоротливыми, как айсберги. Что же он забыл? Или кого? Джим шагал по чёрным и белым плиткам балкона, как одинокая чёрная пешка на шахматной доске, а чёрного ферзя рядом с ним уже не было. Подняв взгляд к окнам кабинета лорда Дитмара, он подумал: больше там не будет гореть по вечерам уютный свет.

Что же он забыл? Это не давало ему покоя всё больше, и он заметался по балкону. Дети, сказал лорд Дитмар. Они нуждаются в тебе. И Джим вспомнил: Лейлор! Вот кого он забыл. Сердце Джима сжалось, и он бросился в комнату младшего сына.

Подходя к двери, он услышал там голос Арделлидиса, а потом увидел и его самого: он сидел в кресле, а на коленях у него был заплаканный Лейлор. Целуя его в мокрую щёчку, Арделлидис гладил его волосы.

— Да, милорд Дитмар был хороший… У нас всех тоже сердце разрывается. Как бы хотелось, чтобы он жил вечно! Вот только так не бывает, моя детка. Все люди умирают…

— Я хочу к нему, — всхлипнул Лейлор.

— Да что ты, детка! — нахмурился Арделлидис. — Не смей так говорить! Рано тебе об этом думать. Вот сначала вырасти, влюбись, создай семью, воспитай детей и понянчи внуков — потом, может быть, и думай об этом. Но не раньше! — Арделлидис прижал Лейлора к себе и крепко поцеловал. — Какой же ты славный, детка… Просто чудо. А подрастёшь — вообще равных тебе не будет. Пойдёшь со мной к Кристаллу, а? Лет через семь. Меня многие зовут туда, только я всем отказываю. То старики попадаются, то идиоты, то аферисты. А вот тебя, мой милый, я бы согласился подождать… — Арделлидис слегка качнул Лейлора на своём колене, прижал к себе крепче, подмигнул. — Как ты на это смотришь, детка? Не такой уж я буду тогда и старый. Ещё в самом расцвете! В общем, ты подумай над моим предложением, мой сладкий. Я для тебя буду очень выгодной партией!

И Арделлидис крепко чмокнул Лейлора в щёку. Джим вошёл в комнату.

— Арделлидис, ты это всерьёз?

Тот вздохнул.

— Ангел мой, я просто пытаюсь его отвлечь… Я шёл мимо комнаты и услышал, как кто-то плачет — прямо навзрыд. Бедный ребёнок убивается тут совсем один, и все про него забыли.

Лейлор, соскользнув с колена Арделлидиса, прижался к Джиму.

— Папуля… Почему милорд Дитмар умер? — всхлипнул он.

— У него остановилось сердце, моя радость, — проговорил Джим.

Он сгрёб Лейлора в охапку и прижал к себе, и они сидели так очень долго. Лейлор, прильнув к его груди тёплым комочком, облегчал невыносимую саднящую боль, которая грызла сердце Джима, и она наконец нашла себе выход — через глаза, слезами. Пусть всего на несколько минут, но всё же Джиму стало чуть легче.

В два часа приехал Гейн. Джим распорядился проводить его в ванную и убрать там с пола коврики и дорожки, а Арделлидиса попросил побыть с Лейлором. Накидка, шурша, покрыла его плечи, и по ней заструился волнистый золотисто-каштановый водопад его волос.

— Из моих волос получится хороший шиньон? — спросил он с усмешкой.

— Из ваших, ваша светлость, легко получатся даже два, — заверил Гейн.

— Можете взять мои волосы, — сказал Джим.

— Благодарю, ваша светлость, — поклонился пухлогубый Гейн.

Когда лезвия ножниц раскрылись, готовые срезать с головы Джима первую прядь, послышался топот бегущих ног и истошный крик:

— Нет!

В ванную ворвался Лейлор. Толкнув Гейна, он крикнул со слезами:

— Не трогайте папины волосы!

— Это ещё что за феномен? — пробормотал озадаченный Гейн, отступая.

Лейлор затопал на него ногами, крича:

— Уйдите, не смейте! Я не дам вам папины волосы!

— Лейлор, как ты себя ведёшь? — нахмурился Джим. — Выйди, не мешай.

Но Лейлор и не думал уходить. Он плакал во весь голос, кричал и замахивался на Гейна, всё его лицо покраснело, а потом он начал задыхаться, с хрипом ловя ртом воздух. Сорвав мешавшую ему накидку, Джим схватил сына на руки и бегом понёс его в комнату. Опустив его на кровать, он попытался как-то привести его в чувство, успокоить.

— Лейлор, детка моя! Не надо так расстраиваться! Ну что ты!

Но словами помочь было невозможно: у Лейлора был какой-то судорожный припадок. Джим в ужасе мог только пытаться удерживать его бьющееся в конвульсиях тело. Вбежал Арделлидис.

— Что случилось?

Джим гневно обернулся к нему.

— Почему ты его не удержал?! Я же просил тебя побыть с ним!

Арделлидис растерялся.

— Когда я ему сказал, зачем приехал Гейн, он так рванул, что я не успел… Он такой шустрый! Я просто не смог за ним угнаться!

Вошёл встревоженный лорд Райвенн. Увидев бьющегося в судорогах Лейлора и перепуганных Джима с Арделлидисом, он не медлил ни секунды. Склонившись над Лейлором, он вдруг влепил ему две звонких пощёчины и крикнул:

— А ну, прекрати!

Дёрнувшись ещё пару раз, Лейлор затих, тяжело дыша и глядя на лорда Райвенна широко распахнутыми от ужаса и недоумения глазами, полными слёз.

— Отец, зачем ты его ударил? — ужаснулся Джим.

— Это помогло, — сказал лорд Райвенн. — Видишь?

Напуганный криком и пощёчинами Лейлор потрясённо молчал. Лорд Райвенн тут же погладил его по волосам и поцеловал в губы.

— Успокойся, дружок. Всё хорошо. Я люблю тебя.

Минут пять он носил Лейлора по комнате на руках, укачивая, как маленького. Джима пугало молчание Лейлора и его широко раскрытые потрясённые глаза, и он испытал огромное облегчение, когда его сын сморщился и тихо заплакал.

— Ну, ну, будет, — проговорил лорд Райвенн. — Это никуда не годно, голубчик. Ты только посмотри, как ты перепугал папу! Ему сейчас и так тяжело, а ты, вместо того чтобы его поддержать, устраиваешь истерики… Никогда больше так не делай.

— Он хотел… отрезать папе волосы, — всхлипывал Лейлор.

— Потому что так полагается, дружок, — сказал лорд Райвенн. — В знак траура. Ты разве об этом не знаешь? Уж таков обычай, который все соблюдают. Почему папа не должен его соблюдать?

— Папуля… Не отрезай волосы, — плакал Лейлор. — Если ты их отрежешь, я тебя разлюблю…

— Вот это ты зря, — сказал лорд Райвенн. — Если ты разлюбишь папу из-за такого пустяка, ты окончательно разобьёшь ему сердце, которое и так разрывается от горя. Зачем ты говоришь такие слова? Ты посмотри, папа сейчас заплачет!

Лейлор сам плакал, и Джим, не выдержав, взял его у лорда Райвенна и прижал к себе.

— Солнышко моё, не расстраивайся. Так надо, пойми. А если ты меня разлюбишь… Я умру.

Оставив плачущего Лейлора в надёжных руках лорда Райвенна, Джим, стиснув зубы, вернулся в ванную. Гейн нервно расхаживал из стороны в сторону. Увидев Джима, он воскликнул:

— Ну, наконец-то, ваша светлость! Что это было? Я даже испугался.

— Это был мой сын, — ответил Джим, садясь. — Извините, этого больше не повторится.

— Ужас, — сказал Гейн. — Я в шоке.

— Я прошу прощения, — сказал Джим. — Извините его, он просто не справляется со своим горем.

— Ничего, я всё понимаю, — проговорил Гейн, пощёлкивая ножницами. — Но, если честно, я теперь побаиваюсь вас стричь. Ваш сынуля меня не изобьёт за это?

— Всё в порядке, не волнуйтесь, — усмехнулся Джим. — Он сейчас под присмотром. Работайте спокойно, больше нам никто не помешает.

— Так, — сказал Гейн, разминая пальцы, как хирург перед операцией или пианист перед сложным концертом. — Уфф, я слегка в осадке… Сейчас, сосредоточусь. Значит, так. Вам надо какую-то определённую стрижку или без разницы?

— Без разницы, — ответил Джим. — Просто коротко.

— Насколько коротко? — дотошно уточнил Гейн. — Знаете, можно ведь сделать вам аккуратненькую головку, а можно и просто оболванить. Разница есть.

— Тогда не слишком коротко, — вздохнул Джим. — То есть, спереди не слишком, а затылок можно покороче. Не мудрите особенно.

— Всё понятно, — сказал Гейн.

Лейлор очень долго плакал. Лорд Райвенн хмурился и качал головой, а потом тяжело вздохнул, сел и заслонил ладонью глаза. Время от времени он вздыхал:

— Ах, Азаро, зачем же ты… Ну, ничего, скоро мы с тобой увидимся. Теперь уже скоро…

Он тоже горевал — на свой странный взрослый манер, вздыхая и бормоча слова, смысл которых был понятен лишь ему самому. Серебристо-белый плащ волос укрывал его фигуру до пояса, а на пальцах руки, заслонявшей глаза, блестели драгоценные перстни. Лейлор не решался прерывать его горестную задумчивость. Заслышав за дверью знакомую лёгкую поступь, он тут же закрыл глаза и притворился, что спит. Послышался грустный, тревожный голос папы:

— Ну, как он?

Лорд Райвенн ответил вполголоса:

— Поплакал ещё, но теперь успокоился немного.

Папа подошёл к кровати. Лейлор почему-то не мог открыть глаза, ему было страшно и больно смотреть на него. Рука папы легла ему на плечо.

— Родной мой, — позвал папа грустно, тихо и нежно. — Ты не спишь, детка, не притворяйся. Открой глазки, посмотри на меня.

Лейлор по-прежнему не мог открыть глаз. Папины губы стали целовать его щёки, нос, всё его лицо.

— Лейлор, ты моё самое дорогое сокровище, — шептали они. — Только ты удерживаешь меня на этом свете. Если бы не ты, я бы… Не знаю, что со мной было бы. Скажи, ты меня любишь? Скажи это, детка… Мне важно это знать. Потому что если… — Папа на секунду умолк, вздохнул и договорил: — Если нет, то мне нет и смысла жить.

Сквозь закрытые веки Лейлора стали предательски просачиваться слёзы. Они просочились и скатились, и папа их тихонько вытер перчаткой, а потом взял руку Лейлора и положил себе на затылок. Хоть Лейлор и не видел его, но на ощупь чувствовал, что волосы там были совсем коротенькие, а сверху и спереди они были чуть длиннее.

— Не верю, что ты можешь меня разлюбить из-за этого, — сказал папа.

Зажмурившись ещё крепче, Лейлор сел и обнял папу за шею.

— Я тебя люблю, папуля… И никогда не разлюблю.

— Тогда открой глазки и поцелуй меня, — сказал папа.

Лейлор открыл глаза и встретился с его ласковым взглядом. Этот взгляд был единственным, что осталось от прежнего папы, а всё остальное в нём было чужим, незнакомым.

— Папуля, ты ужасно выглядишь, — поморщился Лейлор.

Папа издал нечто среднее между смехом и стоном и уткнулся своим лбом в его лоб.

— Неужели настолько ужасно? — улыбнулся он.

— Просто кошмарно, — сказал Лейлор откровенно. — Но я тебя всё равно люблю.

Папа крепко поцеловал его в губы.

— Это главное, — сказал он.

АЗАРО ЛУЭЛЛИН АНАКСОМИ ДИТМАР

1 лаалинна 2942 — 2 йерналинна 3107

Глава 9. Завещание

В широкую постель, образцово застеленную чистым и отглаженным бельём, которую Джим двадцать лет делил с лордом Дитмаром, ему теперь предстояло лечь одному. Пижама лорда Дитмара и его шёлковый халат лежали в бельевом ящике, аккуратно свёрнутые, но ещё хранили запах их владельца; в гардеробной был полный шкаф его одежды, а две диадемы — его и Джима — лежали теперь в шкафчике для украшений на чёрной бархатной подложке. Как Арделлидис ни уверял, что Джим с короткой стрижкой выглядит младшим братом собственных сыновей, всё же волос ему тоже недоставало. Ненужными стали бальзамы, маски для волос и средства для укладки, комплекты декоративных шпилек, гребни и зажимы. Впрочем, это был пустяк по сравнению с самым главным и самым страшным последствием его вдовства — беззащитностью перед Бездной. Он был один на вершине горы, пронзаемый ледяными ветрами, и не было рядом большой и сильной фигуры, которая заслонила бы его от них.

На следующий день после похорон приехал г-н Пойнэммер — невысокий, в чёрном костюме, безупречно сидящем на его худенькой миниатюрной фигурке. На его длинной, изящной шее, заключённой в ультрамодный асимметричный воротничок, сидела голова красивой округлой формы, все волосы на которой были тщательно сбриты, за исключением длинного чёрного пучка на темени, завязанного у основания узлом и спускавшегося ему на спину. Кожа на его лице и голове была идеально гладкая, чёрные брови идеально ровные, а его небольшой носик был вылеплен с таким изумительным изяществом, что это наводило на подозрение о рукотворности этой красоты: с трудом верилось, что в природе бывают такие совершенные носы. Разумеется, ничего о настоящем возрасте г-на Пойнэммера сказать было невозможно. Это существо называло себя слугой закона и сообщило цель своего визита — ознакомить семью покойного с его последней волей. Сжав затянутую в траурную перчатку руку Джима своими маленькими тёплыми ручками, г-н Пойнэммер проговорил с прочувствованной сердечностью:

— Мои глубочайшие соболезнования, ваша светлость.

Ростом он был даже чуть ниже Джима, до того хрупкий и маленький, почти тщедушный, что Джиму даже не верилось, что это существо было на «ты» со сложной системой альтерианского права.

— Дети должны с минуты на минуту вернуться с учёбы, — сказал Джим. — Не желаете ли пока чашечку чая?

— Не откажусь, благодарю вас, — изящно поклонился слуга закона, блеснув в поклоне гладкой головой.

Джим попросил Эннкетина подать чай в кабинет лорда Дитмара. Подвинув к столу стул для г-на Пойнэммера, Джим в нерешительности остановился: может быть, лучше было сделать это в гостиной? Ему до сих пор было неловко входить сюда без разрешения лорда Дитмара, но спросить разрешения было уже не у кого, с горечью понимал он.

— Присаживайтесь, — сказал он, указывая г-ну Пойнэммеру на стул.

Самому ему не оставалось ничего другого, как только сесть на место лорда Дитмара. С внутренним трепетом он сел в кресло, слишком большое и глубокое для него, оттого что оно было изготовлено по индивидуальной мерке в точном соответствии с фигурой лорда Дитмара, а г-н Пойнэммер присел на стул, аккуратно положив на стол свой чемоданчик и поправив и без того идеально повязанный галстук.

— Пока мы ждём, быть может, вы предварительно мне что-нибудь сообщите, хотя бы в общих чертах? — спросил Джим.

— Предварительно я могу вручить вам видеописьмо милорда Дитмара, адресованное лично вам, ваша светлость, — сказал г-н Пойнэммер, кладя на стол перед Джимом маленький голубой кружок, запечатанный в прозрачный конвертик. — Оно на этой карте, которая опечатана и будет в первый раз вскрыта вами. Убедитесь, что печать не срывали.

Конвертик был заклеен радужно переливающейся полоской. Джим оторвал её и вытряхнул из конвертика карту, вставил в компьютер. На карте было видеописьмо, которое, судя по дате, было записано чуть меньше трёх месяцев назад. Живой лорд Дитмар возник перед ним, и Джим, увидев его глаза и улыбку, почувствовал ком в горле.

— Мой дорогой Джим, любимый мой, жизнь моя, — ласково прозвучал знакомый, дорогой его сердцу голос. — Если ты смотришь это видеописьмо, значит, похороны уже прошли, и господин Пойнэммер выполняет моё распоряжение. Я знаю его уже давно и доверяю ему, за всё время нашего знакомства он ни разу меня не подводил, так что и ты тоже можешь ему вполне доверять. Это проверенный и надёжный человек, прекрасный специалист в области права. Он может оказать тебе любую помощь в защите твоих интересов, в том числе и в суде, и разъяснит любые юридические тонкости. Я поручил ему стоять на страже твоих интересов и интересов наших детей, и можешь не сомневаться: он добросовестно исполнит моё поручение. Более серьёзного, ответственного, а главное, знающего человека ты не найдёшь.

Горло Джима было невыносимо сдавлено, из глаз катились слёзы. Рука г-на Пойнэммера со скромным, но безукоризненным маникюром положила на стол упаковку носовых платочков и подвинула её к Джиму.

— Любовь моя, — продолжал лорд Дитмар. — Я знаю, как тебе сейчас нелегко, но прошу тебя: крепись. Не предавайся унынию и не позволяй горю завладеть тобой всецело; ты должен жить дальше, должен оставаться здесь столько, сколько это будет возможно. Не забывай о детях — прежде всего, о Лейлоре: он больше всех нуждается в тебе. О вашем материальном положении не беспокойся: того, что я вам оставляю, вам хватит, чтобы безбедно жить — при разумных тратах, конечно. Все денежные вопросы, мой дорогой, тебе придётся теперь решать самому, и для этого я обеспечиваю тебе доступ ко всей информации о наших финансах и к нашим банковским счетам. Все коды и пароли тебе передаст господин Пойнэммер, а всю информацию ты найдёшь в моём компьютере. Чтобы помочь тебе разобраться во всех этих делах, я также оставляю указания, как и что нужно делать — их ты найдёшь там же. Я постарался сделать эти указания как можно более подробными, а также оставил список людей, к которым ты можешь обратиться за помощью, и их контактные координаты. В надёжности и порядочности этих людей ты можешь не сомневаться, все они знают меня и отнесутся к тебе со всем возможным вниманием. Поэтому, родной мой, не бойся: ты остаёшься не один.

Глотая слёзы, Джим хотел бы спросить его: почему он не берёг себя, почему ушёл, хотя мог бы остаться ещё немного? почему не захотел продлить свою жизнь, а предпочёл её закончить? Ещё много горьких «почему?» душили Джима и дрожали на его губах, но тот, кому они были адресованы, уже не мог, а может, не счёл нужным на них ответить.

— И последнее, что я хотел бы тебе сказать, мой милый. — Лорд Дитмар помолчал и улыбнулся, и его взгляд мягко засиял нежностью. — Спасибо тебе за всё счастье, которое ты подарил мне. Я могу с уверенностью сказать: самые счастливые годы в моей жизни — это те, которые мы провели вместе. Всё, что было в моей жизни до тебя, не может сравниться с тем, что пришло в неё вместе с тобой. Никого и никогда я не любил так, как люблю тебя, моё сокровище, и для меня нет и не было никого дороже тебя — тебя и наших детей, разумеется. Я благодарю тебя за них и благословляю вас всех: тебя, Дейкина, Даргана и Лейлора, Серино и Илидора. Я уверен, вы справитесь, и у вас всё будет хорошо. Моя любовь остаётся с вами, мои родные.

Видеописьмо закончилось. Джим беззвучно вздрагивал, уронив голову на руки.

— Ну, ну, ну, — проговорил г-н Пойнэммер сочувственно, подходя к нему с платком и склоняясь над ним. — Я вам соболезную… Крепитесь.

Эннкетин принёс в кабинет чай. При виде того, как миниатюрный, гладко обритый гость с длинным чёрным пучком волос, оставленным на темени, заботливо вытирает Джиму слёзы, в нём шевельнулось нечто похожее на ревность: он ничего не мог с собой поделать. Но в присутствии гостя он не посмел утешать Джима и сказал только:

— Ваш чай… Выпейте, ваша светлость.

Гость выпрямился и спросил:

— Нет ли у вас маиля, любезнейший?

— Есть, сударь, — ответил Эннкетин. — Желаете, чтоб я принёс?

— Да, принесите и оставьте здесь, — сказал гость.

— И ещё, Эннкетин… — Джим вынул из пачки второй платок и промокнул глаза. — Как только Дейкин с Дарганом и Серино будут дома, пусть они зайдут в кабинет. Илидора это тоже касается. Ещё должны приехать Джеммо и Ианн. Пусть они зайдут все вместе.

— Хорошо, ваша светлость, — с поклоном ответил Эннкетин.

Он вышел, а г-н Пойнэммер подвинул Джиму чашку с чаем. У него были маленькие руки и маленькие ноги в чёрных блестящих сапогах — не больше, чем у Джима. Присев на своё место, он сделал маленький осторожный глоток чая.

— Милорд сказал, что он давно с вами знаком… то есть, был знаком. — Джим снова промокнул глаза и отпил глоток чая. — Как давно?

— Уже более пятнадцати лет, ваша светлость, — ответил г-н Пойнэммер.

— Почему я впервые вижу вас только сегодня? — спросил Джим.

— Так уж сложилось, — улыбнулся г-н Пойнэммер. — Милорд Дитмар предпочитал встречаться со мной в моём кабинете или консультировался по видеосвязи. Всё это время я знал вас только заочно, но теперь, надеюсь, мы познакомимся ближе. Что я могу сказать о себе? В браке я не состою, и детей у меня пока нет. Друг… — Г-н Пойнэммер чуть улыбнулся, опустив ресницы, — друг есть, но мы придерживаемся свободных отношений и пока не спешим связывать себя священными узами брака. Я юрист широкого профиля, в правовой сфере работаю уже тридцать пять лет, и никто пока ещё не жаловался на качество моей работы. Можете спросить вашего отца, милорда Райвенна: я с ним тоже знаком и несколько раз оказывал ему правовые услуги. Полагаю, он остался доволен.

Вошли Илидор и Серино, следом за ними — Дейкин и Дарган, а потом Ианн и Джеммо. Г-н Пойнэммер встал и учтиво поклонился. Джим сказал:

— Дорогие мои, господин Пойнэммер имеет сообщить нам кое-что важное, а именно, волю милорда. Для этого я и попросил вас зайти. Располагайтесь, кому где удобно.

Серино сел в кресло у камина, Дарган пристроился на одном подлокотнике, Ианн — на втором, Дейкин взял стул г-на Пойнэммера, а Илидор и Джеммо остались стоять. Г-н Пойнэммер открыл свой чемоданчик и достал длинный конверт, опечатанный в три раза: лентой вдоль клапана, сверху — круглой, радужно переливающейся печатью и ещё одной лентой вокруг конверта. Вскрыв его, он огласил содержимое документа, находившегося внутри. Всё своё имущество лорд Дитмар распределил между наследниками следующим образом. БОльшая часть его состояния и родовой особняк отходили наследнику титула (вне зависимости от того, кто будет этим наследником), Джиму выделялось весьма приличное годовое содержание, а также Джим получал право на гонорары от издания его книг. Остальным детям и внукам были завещаны солидные суммы, но распоряжаться этими деньгами они могли не сразу, а лишь с момента вступления в брак. Илидору доставался персональный звездолёт, подарок покойного короля Дуннгана. Пользоваться им он мог уже сейчас. Также изрядная сумма была завещана на нужды Кайанчитумской медицинской академии, которую лорд Дитмар возглавлял в последние годы и о которой всегда заботился. Главным душеприказчиком был назначен Джим, а справиться с формально-правовой стороной дел ему должен был помочь г-н Пойнэммер.

— Это то, что касается имущества, — подытожил г-н Пойнэммер. — Но есть ещё один очень важный вопрос, а именно, кому достаётся титул лорда. Согласно порядку наследования титулов, титул лорда наследует сын, являющийся на момент смерти носителя титула старшим, независимо от того, кем он произведён на свет, самим носителем или его спутником. Сын, по праву старшинства наследующий титул, может его принять лишь по достижении им двадцатипятилетнего возраста. Если на момент смерти носителя титула наследник ещё не достиг двадцати пяти лет, принятие им титула откладывается до достижения им этого возраста. Поскольку оба старших сына милорда Дитмара, Дитрикс и Даллен, на данный момент являются покойными, их мы не рассматриваем. Старшим из ваших сыновей, ваша светлость, — г-н Пойнэммер обернулся к Джиму, — является Илидор, но он не был усыновлён милордом и не носит его фамилии, а значит, не может наследовать титул. Следующим по старшинству идёт Серино. Хоть он и приходится милорду приёмным сыном, но он носит фамилию Дитмар и имеет право наследовать титул. Таким образом, новым лордом Дитмаром предстоит стать Серино по достижении им двадцати пяти лет, то есть, примерно через три года.

Все взглянули на Серино, который сидел в кресле с задумчиво-меланхоличным видом. Новость о том, что он становится лордом, его как будто не обрадовала.

— А я могу отказаться от титула в пользу кого-то другого? — спросил он вдруг.

Г-н Пойнэммер приподнял свои безупречно ровные чёрные брови.

— Отказаться? — переспросил он недоуменно.

— Да, могу ли я отказаться от права на наследование титула? — повторил Серино.

— Гм… — Г-н Пойнэммер озадаченно провёл ладонью по идеально гладкой голове. — Да, вы можете это сделать, но зачем вам отказываться?

Серино задумчиво помолчал, потом улыбнулся и сказал, взглянув на близнецов:

— Думаю, лорда из меня не выйдет. Кое-кто здесь больше подходит на эту роль.

— Серино, дорогой мой, для нас с милордом ты всегда был родным, — сказал Джим. — И если в соответствии с порядком ты должен унаследовать титул, так тому и быть.

— Согласно порядку наследования титулов, не имеет значения, является ли сын родным или приёмным, — поддержал г-н Пойнэммер. — Там нет такой оговорки. Вы старший, а значит, вам и наследовать титул.

Серино покачал головой.

— Я не чувствую призвания быть лордом, — сказал он. — И особого желания тоже. Ну, какой я лорд Дитмар? Посмотрите на меня. А теперь посмотрите на них. — Серино положил руку на колено Даргана, сидевшего на подлокотнике кресла. — Как вы думаете, кто больше похож на лорда Дитмара?

— Дело не в том, кто больше похож, — сказал г-н Пойнэммер. — А в том, кто имеет право на титул в соответствии с порядком наследования. Вы имеете на него абсолютно законное и приоритетное право. Впрочем, на ваш вопрос я отвечаю: да, вы можете отказаться от титула в пользу младшего брата. Господа Дейкин и Дарган одновременно унаследовать титул не могут, так как лордом Дитмаром должен называться лишь один человек, и в этом случае лордом станет тот из них, кто родился первым.

— Дейкин на пятнадцать минут старше, — сказал Джим.

— Ну, значит, ты и будешь лордом. — Серино легонько похлопал Дейкина по плечу.

— У вас ещё есть время подумать, — сказал г-н Пойнэммер. — Целых три года. Подумайте, взвесьте всё хорошенько. Титул — не та вещь, которой можно так легко разбрасываться.

Вдыхая аромат цветущего сада, Серино медленно шёл по дорожке, усыпанной снегом лепестков. В прохладной вечерней тишине стук его каблуков по плиткам дорожки раздавался негромко, но отчётливее, чем днём, посреди шелеста, стрекота и чириканья. Розово-жёлтый закат догорал, и в ещё прозрачных сумерках Серино взял яннановую ветку и зарылся в неё лицом, вдыхая сладкий запах. Он побродил по дорожкам и в задумчивости остановился у могилы Эгмемона, вокруг которой цвели кусты жёлто-розовой и белой ауримоны, посаженные Йорном позапрошлой весной. Они уже так разрослись, что образовали вокруг склепа цветущую ограду. Присев на траву и понюхав душистые гроздья, Серино посмотрел в чистое вечернее небо и проговорил, обращаясь не то к небу, не то к маленькому склепу в зарослях ауримоны:

— Меня хотят сделать лордом, старина… Вот такие дела. Не знаю, что мне делать. Хоть ты посоветуй!

Ответом ему была тишина и чуть слышный шелест. Серино растянулся на мягкой траве, глядя в темнеющее небо, разбросав ноги и руки. Как хорошо было в весеннем саду вечером! И какая мысль: если он всё-таки примет титул, этот сад будет его. Он закрыл глаза.

— Ваша светлость, миленький, что с вами? — раздался над ним негромкий встревоженный голос.

Серино открыл глаза. Над ним стоял Йорн с ведёрком в руке, а в ведёрке были инструменты: маленькая лопаточка, маленькие грабли, садовые ножницы, рыхлитель и ещё что-то. Серино приподнялся на локте.

— Для чего вы тут лежите? — спросил Йорн всё ещё обеспокоенно. — Вам плохо?

Серино сел.

— Нет, я в порядке. Просто захотелось полежать. Нельзя, что ли?

В ответ на его не очень-то любезные слова Йорн добродушно улыбнулся.

— Да нет, отчего же нельзя… Сад ваш — лежите, где вам заблагорассудится, мой хороший. Я просто подумал, что вам плохо.

— Да всё со мной в порядке, — буркнул Серино. — Я просто лежал… Думал. Что тебе нужно?

Йорн стащил свою неизменную синюю шапку с козырьком и виновато улыбнулся.

— Ничего, ваша светлость… Извините, что потревожил. Я пойду, не буду вам мешать.

Серино смотрел ему вслед. «Почему я с ним так разговариваю? — подумал он с досадой на себя. — Какое я имею право пренебрегать им? И почему, что бы я ему ни сказал, он всегда такой кроткий и ласковый? Такой безответный и добрый? Может быть, он просто глуп, как пробка?»

Вокруг склепа благоухала ауримона, посаженная руками Йорна. И весь сад был такой ухоженный и красивый благодаря его неустанным заботам, его каждодневному труду от рассвета до заката, вроде бы незаметному для всех, но поистине огромному: трудно себе представить, как можно ухаживать в одиночку за таким обширным садом, да ещё за оранжереей с экзотическими растениями! А Йорн справлялся один, без помощников, ни на что не жалуясь, и никто в доме не знал: быть может, ему трудно? Быть может, он смертельно устаёт?

Посидев ещё немного у склепа, Серино встал. Пульсирующий клубок мыслей и чувств у него внутри требовал выхода, требовал чьего-то внимания — живого, человеческого внимания, а не терпеливого молчания склепа, немого собеседника, с которым он пытался разговаривать. Своего приёмного отца Серино не решался беспокоить: тому сейчас было не до его метаний; перед Дейкином и Дарганом он чувствовал себя виноватым за то, что, сам того не желая, отнимал у них титул — у них, настоящих, кровных отпрысков лорда Дитмара. Лейлор был ещё мал, и единственным из братьев, способным его беспристрастно выслушать и понять, ему казался Илидор. Но всё внимание Илидора было сейчас поглощено отцом, и выходило, что до будущего лорда никому не было дела. Никому, кроме тихого, безответного и на первый взгляд простоватого парня в синей шапке на бритой голове.

Сумерки уже сгустились и стали тёмно-синими, когда Серино подошёл к домику садовника. Окошко уютно светилось: Йорн был у себя. Но Серино почему-то не решался стучаться и бродил вкруг, терзаемый муками совести за то, что опять нагрубил Йорну. И за что? За то, что тот о нём беспокоился. Вздыхая, Серино прислонился к стене домика. Дверь открылась, и вышел Йорн — без своей шапки и без рабочей куртки. Под рубашкой на его плечах бугрились большие мускулы, могучая шея изящно переходила в круглый, гладко выбритый затылок, а под кожей на руках — рукава Йорна были закатаны до локтя — проступали толстые шнуры жил. Он мог завязать узлом железный прут и, наверное, поднял и швырнул бы флаер, а что он мог бы сделать в гневе со своим врагом, и представить было страшно. Но этот здоровенный парень не испытывал гнева, врагов у него не было, а вместо швыряния флаеров и завязывания узлом железных прутов он кропотливо возился с цветами, деревьями и кустами. Стоило раз взглянуть в его чистые наивные глаза, чтобы понять, что главное его качество — доброта.

— Кто тут? — спросил он, оглядываясь по сторонам.

Серино не отозвался. Он уже жалел, что пришёл: вряд ли этот большой и добрый, но глуповатый парень сможет его понять. Надеясь, что в сумерках Йорн его не заметит, он молчал и не шевелился, но Йорн его всё-таки увидел и узнал.

— Это вы, ваша светлость? — удивился он. — Всё ещё гуляете?

Серино хотел сказать: «Да, я просто гуляю, а что — нельзя?» — но вместо этого вдруг пробормотал:

— Я… Я хотел тебе кое-что сказать.

— Я вас слушаю, мой хороший, — сказал Йорн.

— Я хотел извиниться, — проговорил Серино глухо. — Я разговаривал с тобой не очень… подобающим образом. Я грубый, высокомерный, возомнивший о себе чёрт знает что болван.

Серино сам не ожидал, что скажет такое. Йорн шагнул к нему.

— Ну что вы, ваша светлость… Что вы такое про себя говорите! Вы не такой… — И, улыбнувшись в сумерках, добавил: — Уж кому вас знать, как не мне!

И это было правдой, потому что этот недалёкий и наивный, но добрейший парень произвёл его на свет. Однажды по своей наивности и неопытности он кому-то отдался, и в результате этого появился Серино.

— Я ещё хотел… кое-что сказать, — пробормотал Серино, сам не зная, зачем он это говорит.

— Тогда, может, пройдёте ко мне? — предложил Йорн. — Чего тут-то стоять? Идёмте, мой хороший, у меня чисто: я только что прибрался.

В домике у Йорна повсюду были горшки с цветами, украшая скромное жилище садовника и делая его уютным. На столе была расстелена плёнка, и на ней стоял маленький горшочек с крошечным растеньицем с тёмно-зелёными листьями, покрытыми светлым пушком, и тремя тёмно-красными шарообразными цветками. Рядом стоял пустой горшочек несколько большего размера и лежала горка земли.

— Я тут эвкиникус пересаживаю, — пояснил Йорн, как бы извиняясь. — Вы располагайтесь, где вам удобно.

— Да тут особо негде расположиться, — усмехнулся Серино. — Тут всюду горшки.

— Да, правда, — смущённо улыбнулся Йорн. — Сейчас я освобожу вам стул.

Он убрал со стула горшок с каким-то колючим красно-синим монстром и поставил его на пол, обмахнул сиденье своей садовой перчаткой.

— Вот, пожалуйста.

Серино сел. Йорн, надев перчатки, принялся за пересадку эвкиникуса. Вытряхнув его из горшочка себе в горсть, он проговорил ласково:

— Сейчас мы тебя пересадим в новый горшочек, мой маленький… Иди сюда, вот так…

Он аккуратно опустил растеньице с комом земли на корнях в новый горшочек, добавил земли из кучки, подсыпал из пакетика какого-то порошка, слегка утрамбовал землю и полил пересаженный цветок из зелёной леечки. Наблюдая за мягкими, ласковыми и уверенными движениями его могучих рук, возившихся с цветком-малюткой, Серино даже забыл, зачем пришёл.

— Вы, кажется, что-то хотели сказать, ваша светлость, — напомнил Йорн.

— Я не знаю, что мне делать, — вздохнул Серино.

— А что случилось, мой хороший? — спросил Йорн.

— Сегодня оглашали завещание милорда Дитмара, — рассказал Серино. — Согласно порядку наследования титула, лордом должен стать я, потому что я старший.

Он умолк и вздохнул. Зачем он сюда пришёл? Зачем всё это рассказывает? А главное — кому! Йорн тем временем спокойно снял со стола плёнку, снял перчатки, убрал со второго стула два цветка и присел. На Серино взглянули его чистые добрые глаза.

— Так что ж в том плохого, ваша светлость? Я за вас очень рад.

— Я не был рождён лордом, — нехотя высказал Серино свою главную мысль, сомневаясь, что Йорну всё это понятно. — Если я приму титул, кровная линия лорда Дитмара прервётся. Лордом станет не его родной сын, а я — приёмыш. А Дейкин и Дарган… Они его родные сыновья, они-то и есть настоящие лорды, а я отнимаю у них то, что им должно принадлежать по праву рождения. То есть, лордом должен стать один из них — тот, кто родился первым. Это Дейкин.

— Что же поделать, если таков порядок? — сказал Йорн. — Не знаю, из-за чего вы печалитесь, мой хороший. Ни у кого вы ничего не отнимаете, просто так уж вышло.

— Да пойми ты, я не лорд по рождению! — воскликнул Серино. — Как я могу принять титул вместо Дейкина, которому он должен принадлежать? Я даже не похож на милорда Дитмара, это бросается в глаза! Я похож…

Серино осёкся и умолк. Йорн грустно улыбнулся и договорил:

— На меня, вы хотите сказать?

Серино молчал, вцепившись себе в волосы. Йорн проговорил тихо:

— Вы не хотите стать лордом, у которого отец — садовник? Если вас это смущает, то не бойтесь: я не буду на каждом углу кричать, что я ваш родитель. Я хочу вам только счастья. Я всегда мечтал, чтобы вы стали большим человеком — не таким, как я. Каким-нибудь учёным, доктором… Что-то вроде того. Чтобы вас все знали и уважали. Чтобы вы жили в красивом доме и летали на дорогом флаере, чтобы у вас было много друзей — тоже больших людей. Конечно, я понимаю, что для больших людей важно происхождение, и я вовсе не настаиваю, чтобы вы называли меня отцом. Пусть ваш отец будет господин Джим, я совсем не возражаю. Так будет даже лучше. Всё, чего я хочу, — это чтобы вы были счастливы, чтобы у вас было всё, о чём вы мечтаете. Если вы станете лордом — прекрасно! Я буду вами гордиться и радоваться за вас. Такого я даже вообразить не мог.

Его тёплые, шершавые от работы руки с потемневшими пальцами накрыли холеные чистые руки Серино. Серино вдруг всё понял, и его сердце сжалось, а в горле встал ком. Нет, не глупость делала Йорна таким ласковым, кротким и безответным, а любовь. Странно, ведь Серино всегда об этом знал, только отчего-то стал забывать. В детстве у них всё было по-другому, Серино не стеснялся Йорна и не сторонился его, в детстве он даже называл его «папа», а сейчас предпочитал вообще никак не называть. Хоть приёмные родители Серино были к нему добры и, наверно, даже любили его, но ни одно существо во Вселенной не могло любить его так, как Йорн. Уронив голову, Серино уткнулся губами в его шершавые рабочие руки. Слёзы закапали из его глаз.

— Ваша светлость… Милый мой! Ну что вы, не надо.

Жёсткие ладони Йорна гладили волосы и щёки Серино, вытирали ему слёзы, а добрые наивные глаза сияли любовью. Серино вдруг захотелось прижаться к нему, как в детстве, и он уткнулся Йорну в плечо.

— Я не хочу быть лордом, — пробормотал он. — Это не моя натура… Я хочу оставаться тем, кто я есть.

— Будь кем хочешь, сынок, — проговорил возле его уха ласковый голос. — Кем бы ты ни был, я люблю тебя и всегда буду любить.

Глава 10. Оазис

Если бы Джиму сказали, что он когда-нибудь вернётся на Флокар, он никогда не поверил бы: с этой планетой у него было связано слишком много тягостных воспоминаний, которые ему больше всего хотелось бы навсегда похоронить. Однако весной 3113 года, в мэолинне, он отправился туда по предписанию врача, чтобы пройти курс лечения водой из чудодейственного источника. На базе этого источника была построена водолечебница, а потом там было обнаружено ещё несколько источников целительной воды, и постепенно на Флокаре вырос целый санаторный комплекс, так что пустынная планета превратилась в водолечебный курорт. Проект санаторного комплекса был реализован в сотрудничестве с Эа, а архитектором, спроектировавшим комплекс, была г-жа Икко Аэни.

Джим ехал не один: его сопровождали Лейлор и полковник Асспленг, который только что развёлся со своим спутником. Многовековая альтерианская традиция заключать брак навсегда с приходом к власти Раданайта отошла в прошлое: король провёл реформу семейного кодекса, введя в неё новые статьи — о порядке расторжения брака. Пять лет он добивался принятия этих поправок, бракоразводный закон претерпел несколько редакций, и в конце концов в альтерианском семейном кодексе появилась новая глава, посвящённая порядку расторжения брака. Снявший диадему полковник Асспленг взял отпуск и вызвался сопровождать Джима на Флокар в качестве компаньона и защитника. Хотя внимание Уэно, становившееся год от года всё настойчивее, уже начало слегка утомлять Джима, он всё же решил, что защитник им с Лейлором не помешает, а потому согласился, чтобы тот отправился на Флокар с ними.

Когда нога Джима ступила на посадочную площадку огромного космопорта, он понял, что ничто здесь не напомнит ему о прошлом: вместо уродливого жилища и лавки Ахиббо среди безжизненных песков Флокара раскинулся сверкающий оазис цивилизации. Сидя у иллюминатора аэробуса, который мчал их из космопорта в санаторий, Джим поражался чудесам мелиорации, сотворённым с флокарианской пустыней. Они мчались над зелёными полями и фруктовыми плантациями, Джим даже видел какие-то пасущиеся стада: хозяйство на Флокаре было, по-видимому, уже прекрасно налажено.

— Когда-то здесь была голая пустыня, представляешь? — сказал он Лейлору.

Глаза пятнадцатилетнего Лейлора, для которого это была первая в жизни поездка за пределы Альтерии, были всё время широко раскрыты и сияли от восторга: он впитывал новые впечатления.

— Представляю, — сказал он. И добавил ехидно, бросив взгляд в сторону Уэно: — Наверно, такая же голая, как голова полковника.

Бритоголовый полковник Асспленг даже бровью не повёл, а Джим проговорил с нотками неодобрения:

— Очень удачная острота. Просто верх остроумия.

Про себя он с досадой признавал: порой Лейлор был дерзковат и своенравен. Но сердиться на него было невозможно, потому что островки дерзости и своенравия терялись в море очарования, которым Лейлор был наделён щедро, и которое сейчас вступало в пору расцвета. Джим видел в нём себя, как в зеркале, — такого себя, если бы его детство не прошло на Земле, если бы не было Зиддика и Ахиббо, затем двух потерь — Странника и лорда Дитмара.

Санаторный комплекс сверкал белыми многоэтажными корпусами, расположение которых представляло собой затейливую композицию, сверху напоминающую цветок ландиалиса. Между «лепестками» были великолепные сады с цветниками, декоративные бассейны с экзотическими водными растениями, лужайки и скверики, и своими размерами весь комплекс мог сравниться с небольшим городком. В нём было своё уличное движение, но флаеров было не видно: все передвигались на летающих скутерах, причём с относительно небольшой скоростью. Лейлор не сдержал восторга:

— Ух ты, вот это красота!

— Всю эту красоту построила госпожа Аэни, — сказал Джим.

Опираясь на руку полковника Асспленга, он вышел из аэробуса на посадочную площадку, расположенную в крытом павильоне. Здесь было прохладно, но снаружи сияло флокарианское солнце и царила тропическая жара. Провожающий пассажиров стюард аэробуса напоминал:

— Уважаемые пассажиры, сейчас вам надлежит подойти к регистрационным терминалам и пройти регистрацию, после чего посетить медицинский отсек, где вас обследуют на предмет обнаружения опасных инфекций и сделают вам акклиматизационную инъекцию.

Джим с полковником Асспленгом и Лейлором отметились у регистрационного терминала и получили пропуска, в медицинском отсеке их обследовали и не нашли никаких опасных инфекций. Им сделали уколы, и они отправились искать свой корпус. Полковник Асспленг посмотрел схему санаторного комплекса.

— У нас десятый корпус, — сказал он.

— Ведите нас, Уэно, — сказал Джим. — Мы полагаемся на вас. Комплекс такой огромный, что тут можно легко заблудиться.

На выходе из вокзального павильона к ним подлетел, треща радужными стрекозиными крылышками, зеленокожий карлик с торчащими во все стороны огненно-рыжими волосами, остреньким личиком и большими сиреневыми глазами, в серебристом комбинезончике.

— Приобретайте головные уборы, здесь без них никуда! — стал он зазывать писклявым голоском. — Для защиты от перегрева на солнце это совершенно необходимая мера!

— А где тут можно приобрести головной убор? — спросил Джим.

— Прошу за мной, в мой шляпный магазин! — пискнул карлик.

В шляпном магазине можно было найти головной убор любого фасона, цвета и размера, и представитель любого народа не ушёл бы отсюда без покупки. Полковник Асспленг над выбором мудрил недолго и купил простую белую панамку, а Джим с Лейлором перемеряли много шляпок. Карлик, треща крыльями, услужливо подносил им то одну, то другую, пока Джим наконец не остановил свой выбор на широкополой соломенной шляпке, а Лейлор — на лёгкой матерчатой шляпе, напоминавшей ковбойскую.

— Спасибо за покупку, счастливо отдохнуть! — пропищал карлик на прощание.

Защищённые шляпами, они вышли на жаркое флокарианское солнце. Джим спросил с беспокойством:

— Пока мы были в магазине, вы не забыли, куда нам идти, Уэно?

— Надеюсь, нет, — ответил полковник Асспленг.

В мундире с панамкой он выглядел забавно, и Лейлор не удержался, чтобы не заметить с ехидцей, обращаясь к Джиму:

— Не правда ли, папуля, полковнику очень идёт эта шляпка?

— Лейлор, перестань, — поморщился Джим.

— А что я такого сказал? — удивился Лейлор. — Мне очень нравится головной убор господина полковника, только и всего.

— Думаю, Уэно, вам нужно переодеться во что-то более лёгкое, — сказал Джим. — В мундире, наверно, жарковато.

— Офицер не должен расставаться со своим мундиром, — ответил полковник Асспленг, по своей привычке вскидывая подбородок.

— Но вы же сейчас на отдыхе, а не на службе, — заметил Джим.

— Это не имеет значения, — отозвался тот хрипло и отрывисто, широко шагая впереди с чемоданами.

Лейлор, идя у него за спиной, стал передразнивать его походку и манеру держать голову, и Джим свирепо нахмурился. В этот момент к ним подлетел на маленьком скутере стройный мальчик с голубой кожей и круглой лысой головой, обтянутой повязкой из кожаных ремешков. Лицо у него было вполне человеческое, только уши росли на небольших стебельках и могли поворачиваться, как локаторы. Он был одет в кожаные брюки, а его изящное голубое туловище было перетянуто ремешками, как и голова. Сбросив скорость, он поклонился с седла скутера и протянул Джиму и Лейлору изящной рукой в кожаном браслете синие прямоугольные карточки.

— Многоуважаемые гости, посетите прорицателя Хадебуду, — сказал он по-альтериански с небольшим акцентом. — Господин Хадебуда видит прошлое, знает настоящее и предсказывает будущее.

Глаза Лейлора восторженно распахнулись.

— Как интересно! Это правда, что он предсказывает будущее?

— Разумеется, глубокоуважаемый господин, — поклонился мальчик.

— А ну-ка, лети отсюда, — сурово сказал полковник Асспленг. И презрительно процедил: — Шарлатанство…

Мальчик опять поклонился и улетел раздавать карточки другим отдыхающим. На карточках было напечатано на нескольких языках, в том числе и по-альтериански: «Прорицатель Хадебуда. Северная оконечность, возле утилизатора отходов № 3, приём круглосуточный. Плата умеренная, наличными».

— Шарлатанство, — повторил полковник Асспленг.

— Да, скорее всего, — согласился Джим.

Они разыскали свой корпус. Войдя, они попали в чертог света и пространства, который оживляли зелёные растительные композиции. Общий холл корпуса имел две прозрачные стены и два яруса, сообщающиеся несколькими эскалаторами. Всюду блестели серебристые перила, стояло множество мягких диванчиков, зеркально гладкий пол был устлан светло-бежевыми ковровыми дорожками, и везде слышалась разноязыкая речь отдыхающих.

— Добро пожаловать в санаторий «Оазис», — сказал серебристый шар с экраном в форме моргающего глаза, подлетая к новым гостям. — Меня зовут Йоши, я провожу вас в ваши номера. Разрешите отсканировать ваши пропуска?

Джим, полковник Асспленг и Лейлор поднесли к «глазу» свои пропуска, и тот, моргнув три раза, сказал:

— Приветствую вас, уважаемый господин Райвенн, господин Райвенн-Дитмар и господин полковник Асспленг. Прошу, следуйте за мной.

Они последовали за Йоши в кабинку лифта. Пока они поднимались, их проводник рассказывал:

— Уважаемые господа! В нашем санатории вы сможете испытать на себе силу воды, обладающей уникальными целительным свойствами. Наша вода оказывает оздоровительное действие на весь организм, она полезна абсолютно всем, и нет никаких противопоказаний к её применению. Подающиеся у нас напитки и блюда также приготовлены с использованием целебной воды, а наши диетологи подберут наиболее подходящий для вас индивидуальный рацион. Также для вас будет составлен индивидуальный график процедур в зависимости от потребностей вашего организма, ваших физиологических особенностей и диагноза. И не беспокойтесь: воды хватит на всех!

Номера Джима, Лейлора и полковника Асспленга были расположены на одном этаже и по соседству друг с другом. Из окон открывался вид на соседний корпус и сад, и все номера имели выход на общий балкон, разделённый перегородками.

— Здесь вызов обслуживания, — сообщил Йоши, включая экран на стене. — Пользоваться этим очень просто: заходите в главное меню и выбираете то, что вам нужно. Имеются следующие опции: питание, бельё, уборка, покупки, прокат транспорта. Предусмотрен вызов врача, межпланетная и внутренняя связь. Также на этот экран будут поступать сообщения от администрации санатория, а ещё с него вы можете получить информацию о развлечениях. В каждом номере есть телевизор и радио. Здесь принимается тысяча четыреста сорок пять каналов и более трёх тысяч радиостанций. В каждом номере отдельный санузел, сейф и, разумеется, кондиционер. С любыми вопросами или претензиями вы можете обратиться к дежурному по этажу Зео, он постоянно находится в коридоре.

* * *

В «Оазис» прибыл король Раданайт — это была главная новость дня. Не было точно известно, сколько он собирался здесь пробыть, но вечером того же дня в честь прибытия такого высокого гостя устраивался большой приём в главном зале центрального корпуса. Начало было в десять, и прийти могли все желающие.

Гости начали собираться даже раньше: в полдесятого зал был уже полон. Желающих увидеть короля оказалось так много, что пришлось в спешном порядке ставить дополнительные столы с напитками и угощениями в прилегающем к корпусу саду, а также устанавливать там музыкальную аппаратуру и экраны. Джим с Лейлором и полковником Асспленгом пришли без пяти десять, и, хотя они как будто не опоздали, места в зале им не хватило, поэтому пришлось расположиться в саду. В пять минут одиннадцатого на всех экранах появился спускающийся по широкой мраморной лестнице король Раданайт. Сегодня вместо неизменного строгого тёмного костюма он был весь в белом: на нём был длинный белоснежный плащ, под которым король был одет в тонкую облегающую рубашку и такие же брюки, а на его бёдрах сверкал широкий пояс, усыпанный феонами. Король не изменил лишь своему пристрастию к блестящим сапогам, которые в соответствии с цветом его костюма также были белыми. Волосы крупными блестящими локонами струились ему на спину и плечи, обрамляя его высокий белый лоб, увенчанный сверкающей короной.

— Добрый вечер всем! — сказал он своим мягким голосом, сияя улыбкой и раскинув руки в стороны, как будто желая обнять всех присутствующих.

Таким светлым, молодым и прекрасным Лейлор короля ещё никогда не видел. Разразилась овация, заглушив все остальные звуки, и не стихала минуты две, а король, прижимая руку к сердцу, дарил всем лучезарную улыбку. Он даже поклонился и послал всеобщий воздушный поцелуй, а овация всё не стихала. Лейлор вдруг почувствовал сладкое замирание в груди и странную, ни на что не похожую тоску: никого прекраснее короля он никогда в жизни не видел. Сверкала корона, сверкал феоновый пояс, но ярче всего сверкала улыбка Раданайта, а его ясный взгляд излучал потоки тёплого света, в котором Лейлор утонул и растворился без остатка. Овация понемногу стихла, и король сказал:

— Я приветствую всех вас, друзья, в этом прекрасном месте, в этот дивный вечер… Надеюсь, вам хорошо здесь отдыхается?

Ответом ему был восторженный гул, и король поднял руки в знак того, что он просит минутку внимания.

— Друзья… Я не стану произносить долгих речей. Давайте просто веселиться — ведь именно для этого мы все здесь и собрались. Наслаждайтесь этим прекрасным вечером, получайте удовольствие, дарите друг другу улыбки… Всем приятного вечера!

Его слова накрыла новая волна овации. Король сделал кому-то знак, и заиграла музыка. На экране его сменил певец Баффи Колхоун и разразился такими руладами, что трудно было поверить, что такие звуки могут издавать голосовые связки живого существа, а не производятся каким-либо музыкальным аппаратом. Однако это был его настоящий голос: уважающий публику Баффи никогда не выступал под фонограмму и дарил своим слушателям только живое исполнение. Под мощно изливающиеся потоки его голоса Лейлор выпил рюмку маиля и почувствовал на своём плече чью-то руку. Это был полковник Асспленг.

— Не увлекайся, — сказал этот лысый зануда. — Пей сок.

Он и сам не умел веселиться, и другим портил удовольствие, и Лейлору не хотелось весь вечер находиться рядом с ним, но ничего поделать было нельзя: он сопровождал их с отцом. Если уж отцу так хотелось, чтобы их сопровождал офицер, можно было бы взять Илидора: только от него Лейлор был согласен терпеть замечания. Кем возомнил себя Асспленг? Может быть, он уже примеряет на себя роль спутника его отца?

— Схожу в холл, — сказал Лейлор. — Может, удастся увидеть короля.

— Только не задерживайся надолго, — отозвался отец.

В холле было полным-полно народу. Все ели, пили и слушали Баффи — кто сидя, кто стоя, не воспрещалось и ходить. Короля Лейлор увидел, как и следовало ожидать, на самом лучшем месте в зале, за самым большим и щедро накрытым столом, и его окружали сливки здешнего общества. В жизни он был ещё прекраснее, чем на экране, и Лейлор наблюдал за ним, как зачарованный. Король не видел его и разговаривал с господином очень важной и представительной наружности, у которого вместо волос на голове был коричневый панцирь, а брови представляли собой чешуйки того же цвета. Лейлор отчего-то знал: король должен был на него посмотреть. И он посмотрел! Пол поплыл из-под ног Лейлора, а на лице сама собой расцвела улыбка — наверно, донельзя глупая, но Лейлор ничего не мог с собой поделать. Его сердце выпрыгивало из груди, ноги подкашивались, а король вдруг улыбнулся ему в ответ, окружённый сияющим ореолом, и Лейлор воспарил в сказочные высоты — на седьмое небо. Они смотрели друг другу в глаза и улыбались, а весь остальной зал с гостями как будто исчез, остались только они вдвоём — Лейлор и король. Король встал, забыв о своём собеседнике, а тот стал подслеповато всматриваться в том же направлении, пытаясь разглядеть то, что так заинтересовало короля. Раданайт сделал шаг по направлению к Лейлору, не сводя с него взгляда, а тот, не вынеся этого головокружительного, уносящего ввысь восторга, стремглав бросился обратно в сад и долго не мог остановиться, пока не оказался далеко за его пределами — в другом саду, который был пуст. Опустившись на скамейку, Лейлор прижал руку к колотящемуся сердцу. Король видел его, и он ему улыбнулся! Причём это была не мимолётная незначащая улыбка, а такая улыбка, от которой переворачивается сердце и хочется смеяться и рыдать одновременно.

Посидев и немного придя в себя, Лейлор решил всё-таки вернуться к отцу с полковником Асспленгом. За столиком он их не нашёл: в саду танцевали, и среди танцующих пар Лейлор увидел их. Асспленг не сводил с отца своего стального взгляда, способного привести в смущение кого угодно, а отец смотрел куда-то в сторону и вниз, стараясь, по-видимому, избегать этого взгляда. Воспользовавшись тем, что они его не видели, Лейлор налил себе рюмку маиля и выпил залпом, а потом вдруг увидел короля, который ходил между столиков, ища кого-то взглядом. Сначала Лейлор обмер, а потом его щёки запылали, а ноги приросли к месту. Король увидел его и снова засиял этой особенной улыбкой, а Лейлор, сам не зная, почему, опять бросился в бегство. Налетая на танцующих и бормоча «извините» на всех известных ему языках, он чувствовал, что ноги оказываются его нести, подкашиваются, и ему оставалось только, добежав до ближайшей скамейки, рухнуть на неё. Обморочный восторг — вот, пожалуй, как можно было бы назвать его состояние.

— Дитя моё, перестаньте же от меня бегать!

Это король настиг его. Он стоял перед ним, сияющий и прекрасный, а Лейлор был даже не в силах подняться на ноги, как того требовал этикет. Король сам присел рядом с ним и взял его за руки.

— Кто вы, дитя моё? То, что вы сделали со мной, непостижимо! Я гоняюсь за вами, ищу вас повсюду… Я, король, веду себя, как глупый влюблённый юнец! — Сжав руки Лейлора в своих, Раданайт снова спросил: — Как ваше имя? С кем вы здесь?

Лейлор пролепетал:

— Ваше величество… Меня зовут Лейлор Райвенн-Дитмар, и я здесь с папой… и полковником Асспленгом, который нас сопровождает.

Глаза короля засверкали ярче феонов на его короне, он выпрямился и сжал руки Лейлора крепче.

— Лейлор… Вы сын Джима?

— Да, ваше величество, — чуть слышно ответил Лейлор, сердце которого было готово вот-вот разорваться от пожатия рук короля.

Король поднёс его руки к своим губам и поцеловал поочерёдно, потом поцеловал Лейлора в лоб.

— Не могу поверить своим глазам, — проговорил он приглушённым от волнения голосом. — Я помню вас совсем ребёнком, дитя моё. Как вы расцвели, как стали прелестны! Это просто невообразимо, что сделал со мной один ваш взгляд, одна улыбка… Я прошу вас, Лейлор, давайте отойдём подальше от этой суеты, найдём какое-нибудь уединённое место, где я мог бы без помех любоваться вами… Я умоляю вас! Или моё сердце разорвётся!

То же самое Лейлор мог сказать о себе. Повинуясь влекущим рукам короля, он встал и последовал за ним. Он почти не чуял ног под собой и ничего вокруг не видел: вся Вселенная перестала существовать для него, осталась лишь ласково ведущая его рука короля и его сияющий нежностью и восхищением взгляд. Они остановились у бассейна с широкими плавучими листьями лотионов и стояли, не разнимая рук и не сводя друг с друга взгляда. Король молчал, и Лейлор тоже не произносил ни слова, а за пальмами неприметно стояли тёмные фигуры.

— Кто это? — прошептал Лейлор, вздрогнув.

— Не бойтесь, это моя охрана, — улыбнулся король. — Не обращайте внимания. Представьте, что их нет.

Потом они бродили по безлюдным дорожкам, и король не выпускал руки Лейлора из своей, крепко и нежно сжимая её. Над их головами таинственно блестела Бездна, и Лейлор, подняв лицо к звёздам, вдохнул полной грудью и прошептал:

— Хочу взлететь.

Король улыбнулся.

— Ваше желание будет исполнено. — И, поднеся к губам запястье с тонким браслетом, сказал кому-то: — Мой скутер сюда.

Через минуту подлетел большой, сверкающий, белый с сиреневым отливом двухместный скутер. С него соскочила чёрная фигура в чёрной маске и вытянулась в струнку. Король движением руки отпустил её, и фигура, резко повернувшись кругом и припечатав каблук, стремительно скрылась.

— Прокатимся? — улыбнулся король.

* * *

— Куда запропастился Лейлор? — беспокоился Джим.

— Не волнуйтесь, он уже не маленький, — сказал полковник Асспленг. — Ничего с ним не случится.

Они стояли на балконе общего зала в главном корпусе, наблюдая сверху за продолжавшейся в саду вечеринкой. Опираясь рукой на увитый зелёными лиственными гирляндами парапет, Джим высматривал в толпе веселящихся своего сына, но не находил его. На маленьком столике стоял графин с маилем и две рюмки, и полковник Асспленг наполнил их.

— Давайте лучше выпьем, — сказал он.

Джим вздохнул.

— Спасибо, мне уже хватит сегодня.

— Как хотите, — ответил полковник Асспленг невозмутимо, опрокидывая свою рюмку в себя.

Некоторое время они стояли молча. Уэно был сегодня при параде, в белых перчатках и до блеска начищенных сапогах, и его голова тоже сверкала, как шар для боулинга.

— Мне нужно кое-что вам сказать, Джим, — проговорил он после минутной паузы. — Не буду разводить долгих речей, скажу сразу самую суть. Если буду слишком прям — не судите чересчур строго: я солдат и к такого рода объяснениям не привык. Моё сердце не принадлежит мне, оно захвачено в плен вами. Это началось не вчера и продолжается уже не первый год. Но я не смел вам объясниться сначала из-за того, что вы были в браке, потом я не мог к вам подступиться из-за вашего траура, но больше я не в силах молчать о своих чувствах. Я люблю вас, Джим.

И, закончив со словами, полковник Асспленг сразу перешёл к решительным действиям. Заключив в объятия талию Джима, он атаковал его губы так молниеносно и страстно, что тот не успел уклониться.

Поцелуй полковника Асспленга Джим почувствовал надобность запить глотком маиля. Он вылил рюмку себе в рот, но не проглотил сразу, а несколько секунд держал. Проглотив, он вытер губы и сказал с холодной усмешкой:

— Не слишком ли напористо вы идёте в наступление, полковник?

— Иного способа не знаю, — ответил тот, вскидывая подбородок.

В этот момент кто-то пролетел мимо них на белом скутере и исчез в глубине чёрно-фиолетового звёздного неба.

* * *

14 мэолинна. Это что-то невообразимое! Такого со мной ещё не было. Всё случилось так быстро, что даже страшно. Мне кажется, я влюбился в короля. Но всё по порядку.

С крыши главного корпуса была видна не только вся стройная цветкообразная композиция корпусов “Оазиса”, но и небо было ближе. Здесь оно было не чёрное, а чёрно-фиолетовое, и я не мог найти на нём ни одного знакомого созвездия. Сидя на скутере боком, впереди короля, я был заключён в кольцо его рук, лежавших на руле.

“Они целовались, — проговорил я глухо. — Неужели папе нравится этот противный Асспленг? Я не верю!”

“Не вижу в этом ничего дурного, — вздохнул король. — Думаю, ваш папа заслуживает счастья. Он ещё молод и не должен хоронить себя заживо, ставя крест на личной жизни. Он уже и так достаточно долго был один”.

“Я не против, чтобы папа устроил свою личную жизнь! — воскликнул я. — Но не с этим занудой Асспленгом! Мне даже представить страшно, что будет, если они сочетаются!”

Король нахмурился.

“У вас есть причины бояться полковника Асспленга? Он вас обидел?”

“Да нет, ваше величество, — вздохнул я. — Просто я его не перевариваю. Находиться рядом с ним — это как… как есть сырую нечищеную рыбу с костями! Мерзко!”

“Оригинальное сравнение, — усмехнулся король. — Но очень доходчивое. Понимаю вас… Поверьте, дитя моё, понимаю. Но не стоит воспринимать это так болезненно. Вы, в конце концов, уже не ребёнок и тоже можете подумать о своей личной жизни. Пусть ваш папа сам решает, как ему жить: это его жизнь. А ваша — в ваших руках”.

Я стукнул себе кулаком по колену.

“Но я не одобряю его выбор! И не хочу с этим мириться!”

“Дитя моё, поверьте моему опыту: бесполезно пытаться повлиять на наших родителей, — сказал король. — И не стоит тратить своё время и силы на конфликты с ними, вместо этого лучше подумать о себе. Заняться устройством собственной жизни. Ваш папа устал от одиночества — что ж, пусть попытает счастья с кем-нибудь. Он уже взрослый человек и может сам решать за себя. Как, впрочем, и вы”.

В его глазах была спокойная мудрость и загадочная грусть, он смотрел на меня ласково и печально. Его руки могли бы обнять меня, но не делали этого и продолжали лежать на руле скутера. Внутренне трепеща, я решился задать вопрос.

“Ваше величество… Можно спросить вас на личную тему?”

“Спрашивайте, дитя моё”, — улыбнулся король.

Я собрался с духом и спросил:

“А почему вы всё ещё один?”

Король ответил не сразу, задумчиво глядя вдаль из-под длинных и густых, как у ребёнка, ресниц. Я обмер, испугавшись, что спросил о том, о чём не следовало спрашивать, но король, чуть приметно вздохнув, наконец ответил:

“Трудно объяснить, дитя моё. Не вы первый задаёте мне этот вопрос… Я всем отвечаю, что променял личную жизнь на государственную службу, и отчасти это правда. Но вам мне хочется ответить откровенно. Причина не только в этом. Мне было около двадцати, когда я первый раз в жизни по-настоящему полюбил. Всё, что было до этого, — так, глупости, баловство. Но моя первая настоящая любовь не нашла взаимности… Со мной обошлись жестоко, и я долго не мог оправиться после этого. Чтобы заглушить боль, я с головой бросился в работу, посвятил всего себя карьере. Как-то незаметно получилось, что работа затянула меня целиком, и времени на личную жизнь не осталось. Я привык… Привык так жить, думая, что служу людям, делаю что-то хорошее. Но сейчас я понимаю, что с пустым, никого не любящим сердцем вряд ли возможно делать что-то действительно хорошее. Трудно хорошо заботиться о целом народе, не научившись прежде заботиться о собственной семье, которой у меня нет”.

Король умолк, опустив взгляд. Моё горло сжалось от горестного недоумения: кто мог жестоко обойтись с ним, разбить ему сердце — ему, такому прекрасному, самому лучшему на свете? Повинуясь неудержимому порыву, я нежно дотронулся до щеки короля, хотя, наверно, следовало сначала спросить на это дозволения. Ресницы и губы короля вздрогнули, он закрыл глаза и прильнул щекой к моей ладони.

“Вам жаль меня… Нет, мне не нужна жалость. — Взгляд короля подёрнулся ледяной корочкой боли, он отнял мою руку от своей щеки, но не выпускал, крепко сжав в своей. — Вы ещё слишком юны, Лейлор, а юности свойственны метания и поиски, постоянство же приходит лишь с годами. Я не так юн, как вы, и у меня нет времени на пустяки, дитя моё”.

Я сам не понимал, что со мной творится. Из моих глаз хлынули слёзы, я всхлипывал так сильно, что было больно в груди.

“Лейлор… Дрогой мой! — воскликнул король сокрушённо. — Что я наделал… Я обидел вас! Простите, дитя моё, простите меня, если я сказал что-то обидное. Я не хотел, клянусь”.

Его руки оторвались от руля и заключили меня в объятия. Окончательно потеряв голову и не понимая, что я делаю, я стал покрывать всё его лицо поцелуями в каком-то экстазе, всхлипывая и содрогаясь. Король закрыл глаза, подставляя лицо моим губам.

“Зачем? Зачем вы это делаете, дитя моё? — спросил он с горечью. — Хотите, чтобы я поверил вам, влюбился? А потом вы скажете, что ошиблись, что приняли за любовь что-то другое, и бросите меня”.

“Нет! — прошептал я, обвивая руками его шею. — Нет, я вас не обману… Не брошу! Никогда!”

“Хоть я уже не молод, но у меня доверчивое сердце, — проговорил король. — Рана на нём ещё не зажила, и оно не вынесет ещё одной”.

“Я залечу все ваши раны”, — прошептал я, потянувшись к нему губами.

“Что я делаю… Безумец!” — пробормотал король. И, помедлив секунду, с отчаянным безрассудством человека, которому нечего терять, бросился в бездну поцелуя.

Перечитав написанное, Лейлор откинулся на подушку и закрыл пылающее лицо ладонями. Получилось сентиментально, как в каком-нибудь романе «про любовь». Но всё это действительно было: катание на скутере, разговор об отце и полковнике Асспленге и рассказ короля о его несчастной любви. А потом король накрыл его губы таким долгим и нежным поцелуем, что у Лейлора до сих пор при воспоминании об этом что-то сладко сжималось в низу живота, а по спине бежали мурашки. Было два часа ночи, но Лейлор не спал: он записывал всё это в свой дневник, лёжа в постели.

Глава 11. Создатель оазисов…

Глава 11. Создатель оазисов и прорицатель Хадебуда

Заснул Лейлор уже под утро, а в половине девятого его разбудил стук в дверь. Нажав кнопку дверного переговорного устройства, он сонно спросил в микрофон:

— Кто? Если это уборка, то ещё рано. Я сплю!

Из динамика его оглушил незнакомый голос, отчеканивший:

— Никак нет! Цветы!

Озадаченный, Лейлор пробормотал, нажимая кнопку открывания двери:

— Входите…

В номер вошёл высокий и широкоплечий голубоглазый красавец в чёрной форме и чёрном берете. В руках у него была корзина с цветочной композицией.

— Куда прикажете поставить? — осведомился он, вытянувшись по стойке «смирно».

— Можно на тумбочку, — ответил Лейлор, натягивая на себя одеяло.

Курьер поставил корзину на тумбочку и опять вытянулся. Для курьера доставки цветов он был слишком вымуштрованный и, хотя при нём не было оружия, он походил, скорее, на бойца спецназа. Он уже повернулся, чтобы уйти, но Лейлор спросил его вдогонку:

— Извините, а от кого это?

Странный курьер круто развернулся к нему и отчеканил:

— Там всё написано! Разрешите идти?

— Да, конечно, — пробормотал Лейлор. — До свиданья.

— До свиданья! — И курьер, повернувшись кругом, вышел.

Лейлор пододвинулся к тумбочке и взял корзину. Порывшись в цветах, он обнаружил небольшой плоский футляр; на его чёрной бархатистой поверхности нигде не было никаких надписей, и Лейлор открыл его. На белой атласной подложке сверкал красный, как кровь, камень, огранённый в форме сердечка, в оправе из каэлия и на цепочке из того же металла. Внутри крышки футляра была карточка, на которой золотистыми чернилами было написано от руки:

Я вынул моё сердце из груди и огранил его, чтобы украсить им вашу грудь. Будьте с ним осторожны: если вы его разобьёте, я умру.

Покорённый вами Р.

Камень, по всей видимости, был холлонитом, редкой красной разновидностью феона. «Р.» могло означать только Раданайт, и Лейлор зажал ладонью восторженный вопль. Сжав в кулаке холлонитовое сердце, он сунул голову под подушку и дал выход распиравшим его чувствам. Подушка заглушила его крик, но взрыв восторга внутри Лейлора был слишком мощным, и он, покричав в подушку, вскочил с постели и начал прыгать по комнате. Потом ему пришло в голову, что он ведёт себя ребячливо, и он, опомнившись, опять бросился на кровать. Любуясь огромным алым холлонитом и перечитывая записку, он ежесекундно прыскал в ладошку.

Однако он не надел камень, а спрятал его в сейф. В дверь снова постучали.

— Детка, пойдём завтракать, — сказал из динамика голос отца.

Завтракали они обычно втроём в номере отца. Подставляя отцу щёку для поцелуя, Лейлор пытался разглядеть какие-нибудь признаки того, что между ним и Асспленгом что-то было, но ничего особенного он не замечал. Отец держался с полковником так же, как и прежде, и никаких нежностей между ними не было.

Потом отец ушёл на процедуры, Асспленг пошёл в бар, а Лейлор отправил письма двум своим школьным друзьям и Илидору, а потом хотел посмотреть, что новенького в разделе местных развлечений, но забыл обо всём, получив послание от короля. Оно пришло на экран сервиса по каналу администрации и было весьма лаконичным:

______________________________________________

"Жду вас сегодня. Холл главного корпуса, 21.00.

Р.

P.S. Наденьте мой подарок".

______________________________________________

Прочитав это послание, Лейлор не мог думать больше ни о чём, кроме этого свидания. Отец вернулся с процедур в махровом халате и тапочках, с полотенцем на голове, заказал в номер зелёный чай для себя и сок для Лейлора, включил канал новостей.

— Мы с полковником идём сегодня в бильярд, — сказал он. — А у тебя какие планы на вечер, дорогой?

— Да ничего особенного, — ответил Лейлор. — Я ещё не решил. Может быть, схожу в дансинг или просто прогуляюсь. А может, останусь в номере, закажу что-нибудь вкусненькое и посмотрю телевизор. В общем, я пока точно не знаю.

Почему он не сказал отцу, что встречается с королём? Он сам не знал. Он и вчера не сказал, где так долго пропадал, соврав, что ушёл к себе в номер и лёг, потому что заболела голова. Отец спросил:

— Кстати, как ты сегодня, милый? Как твоя головка?

Лейлор, внутренне устыдившись за свою вчерашнюю ложь, ответил:

— Я в порядке, папуля.

— Не забудь сходить на свои процедуры, — напомнил отец.

Лейлор ходил на контрастный душ, массаж, лечебную гимнастику и иглоукалывание с ароматерапией. По графику в полдень у него была гимнастика, в час — душ, в два — массаж, а в три — сеанс иглоукалывания. Между процедурами он пил воду.

— Ты не представляешь, как мне сегодня прочистили кишечник — страшно вспомнить! — сказал отец, делая глоток зелёного чая. — Хорошо, что это бывает не каждый день, а то я, наверно, не выдержал бы! А завтра — ой, завтра будут чистить почки…

— А как это? — полюбопытствовал Лейлор.

— Тоже мало приятного, — ответил отец. — Тебя сажают в специальный аппарат, ставят катетер, и ты пьёшь каждые двадцать минут стакан целебной воды. Аппарат действует так, что из тебя течёт не тогда, когда мочевой пузырь наполнится, а постоянно.

— И сколько нужно так сидеть? — спросил Лейлор.

— Пока из тебя не вытечет два литра, — сказал отец. — Вода растворяет камни и выводит песок.

Одевшись в тренировочный костюм и сложив в пакет полотенце, махровый халат и тапочки, Лейлор отправился на процедуры. После сорокаминутной гимнастики он немного отдохнул и выпил стакан целебной воды, потом его тело мягко массировали водяные струи, то тёплые, то прохладные, после чего он сорок минут отдыхал в релаксационном кресле и выпил второй стакан воды. Потом могучие руки массажиста мяли его, как кусок теста; после сеанса массажа он посетил туалет и оправился на иглоукалывание. Ощетинившийся иголками, он лежал на процедурном столе в приглушённо освещённой комнате, наполненной тонким ароматом умиротворения, безмятежности и мягкости. Расслабленный и задумчивый, он выпил чашку ягодного чая на целебной воде, в четыре часа вернулся в свой номер и заказал обед.

В восемь отец с Асспленгом ушли. «Пусть, — сказал себе Лейлор, вспоминая слова короля. — Если отец спасается от одиночества в обществе этого занудного служаки, пусть. Мне тоже есть чем заняться». Над причёской он не мудрил слишком: его роскошные волнистые каштановые волосы были хороши и без причёсок. Он просто убрал их наверх и надел на открытую шею подарок короля, холлонитовое сердце на каэлиевой цепочке.

Без пяти девять он был уже в холле главного корпуса. Скользя взглядом по лицам, он волновался: не король ли? Нет, короля не было видно. Вместо короля к нему приблизился летающий «глаз».

— Добрый вечер. Позвольте вас идентифицировать.

Лейлор повернул лицо, и «глаз», моргнув, сказал:

— Благодарю вас. Будьте любезны, следуйте за мной, вас ждут.

Лейлор последовал за «глазом» в кабинку лифта. На двадцать втором этаже они вышли, и Лейлора сразу остановил человек в чёрной форме — точно такой же, в которую был одет утренний курьер. Незнакомец в форме был такой же рослый и широкоплечий, но, в отличие от курьера, вооружённый. Он отсканировал радужку Лейлора портативным идентификатором и посторонился:

— Проходите.

«Глаз» привёл Лейлора в роскошный номер президентского класса. На первый взгляд Лейлор не успел определить, сколько в нём всего комнат: осмотреться ему не дал очередной вооружённый охранник в чёрной форме. Несмотря на то, что Лейлор уже прошёл двойную идентификацию, этот охранник отсканировал его глаз ещё раз и сказал:

— Проходите на балкон.

Лейлор пересёк шикарно обставленную огромную гостиную с кожаными диванами и красными дорожками и вышел на широкий балкон полуовальной формы, уставленный кадками с цветущими кустами белого ормокса. На балконе был накрыт стол, а у парапета спиной к Лейлору стояла фигура в длинном тёмно-фиолетовом плаще, на который спускалась блестящая коса. Когда фигура повернулась лицом, Лейлор узнал короля. Под плащом на нём был чёрный костюм с золотыми галунами на обшлагах рукавов и блестящие чёрные сапоги, а единственной белой вещью на нём были перчатки. На его груди, разумеется, сверкала королевская цепь, а лоб венчала корона.

— Ваше величество… — начал было Лейлор.

Белая перчатка поднялась, приказывая ему умолкнуть. Лейлор растерянно замолк, теряясь в догадках, что это могло означать. Король, не сводя с него сверкающего пристального взгляда, подошёл и дотронулся до холлонитового сердца на шее Лейлора.

— Дитя моё, вы не должны заговаривать с королём первым, — сказал он. — Следует дождаться, когда он сам обратится к вам.

— Простите, ваше величество, — пробормотал Лейлор, похолодев от ужаса при мысли, что он допустил такой промах.

Уголки губ короля дрогнули в улыбке, взгляд потеплел.

— Ничего, это пустяки. Тем более, сегодня не я ваш король, но вы властитель моего сердца. — Раданайт потрогал кроваво-алый холлонит и поцеловал Лейлора в шею.

Лейлор вздрогнул: прикосновение губ короля словно обожгло его кожу. Король отодвинул стул, приглашая Лейлора сесть.

— Прошу вас, окажите мне честь, разделив со мной этот лёгкий ужин.

* * *

Джим уже сожалел о том, что согласился пойти с полковником Асспленгом в бильярдную. Одетый, как для торжественного приёма, он скучал на высоком табурете у стойки бара, пригубливая золотистое вино из изящного высокого бокала и наблюдая, как полковник гоняет шары с ещё одним офицером, тоже заядлым любителем бильярда. Полковник пришёл в такой азарт, что снял китель и закурил сигару, как будто даже забыв о Джиме. С дымящей сигарой в зубах он увлечённо бил кием, шары со стуком катались по столу, и голова полковника поблёскивала в свете лампы над столом, такая же гладкая, как бильярдный шар.

Когда в бокале Джима оставался последний глоток вина, в бильярдную вошёл высокий альтерианец в хаки. Его голова была обмотана платком на бедуинский манер, а обут он был в высокие пыльные сапоги. Присев на свободный табурет, он сказал бармену:

— Стакан воды со льдом.

— Сию минуту, ваша светлость, — ответил тот.

Запотевший стакан с холодной водой и звенящими в ней кубиками льда был подан, и незнакомец в хаки с наслаждением отпил первый большой глоток. Его приятное загорелое и голубоглазое лицо было запылённым, пыль была даже у него на ресницах, и он утёрся краем своего головного платка, но на его лбу и щеках всё равно остались грязноватые полосы. Джим достал упаковку влажных салфеток и протянул ему:

— Вот, возьмите. Салфетки лучше очищают.

Запылённый незнакомец взглянул на Джима своими ясными голубыми глазами и белозубо улыбнулся. Улыбка у него была открытая и светлая, в ответ на неё тоже хотелось улыбнуться.

— Благодарю вас, — сказал он, вытаскивая из упаковки салфетку.

Он утёр лицо, и на салфетке осталась грязь — впрочем, и на его лице тоже. Джим вытащил из упаковки вторую и предложил:

— Давайте, я вам помогу. У вас ещё осталась грязь.

— Буду очень вам признателен, — улыбнулся незнакомец.

Джим вытер с его лица остатки грязи и спросил:

— Где вы так пропылились?

— В пустыне, — ответил ясноглазый незнакомец.

— Позвольте полюбопытствовать, что вы там делали? — спросил Джим.

— Я там работаю, — сказал его собеседник.

У него был открытый взгляд и длинные ресницы, правильный нос, твёрдые, смело очерченные губы и ямочка на подбородке. Его красота была неброской, но изысканное благородство черт его загорелого лица не могла скрыть никакая пыль и грязь. Он был высок и прекрасно сложён, высокие сапоги на шнуровке ловко облегали его стройные голени, а большие загорелые руки были правильной и красивой формы, с длинными сильными пальцами. Ногти на них были коротко обрезаны.

— И что же у вас за работа в пустыне? — полюбопытствовал Джим.

— Я создаю оазисы, — ответил незнакомец. — Правильнее сказать, делаю пустыню плодородной. На Флокаре достаточно воды, чтобы сделать пригодной для возделывания треть его площади, но вся она находится очень глубоко, и пятьдесят процентов всех запасов представляют собой глубинные ледники. Есть много подземных рек и даже озёр.

— А подземных океанов случайно здесь нет? — спросил Джим.

— Глубоко залегающие льды по своему общему объёму могут сравниться с целым океаном, — сказал незнакомец. — В сущности, это и есть океан, только замёрзший.

— Поразительно, — проговорил Джим. — Сверху палящая пустыня, а под ней — вечные льды!

— Флокар — удивительная планета, она ещё очень мало исследована, — улыбнулся мелиоратор пустынь. — В ней масса загадок, которые ещё предстоит разгадать. — Отпив ещё один глоток воды, он сказал: — Простите, я забыл представиться. Я лорд Хайо, но можно просто Рэшхарм. Впрочем, я не очень люблю это имя и предпочитаю его укороченный вариант — Рэш. Что я могу сказать о себе? Мне тридцать два года, в Книге Лордов я на одном из последних мест, да и внушительным состоянием похвастаться не могу. Род Хайо довольно древний, но его представители никогда не отличались практичностью и умением сберегать и приумножать свои деньги, и мы всегда страдали от их хронического недостатка. Мой старик разорился и, не выдержав этого, умер, оставив мне в наследство кучу долгов и наше родовое гнездо. Чтобы отдать долги, мне пришлось продать дом и все ценные вещи, и всё, что у меня осталось от былого величия — это титул. Сейчас я выживаю исключительно благодаря этой работе и надеюсь, что проект по освоению Флокара не заморозят. — Рэш поиграл льдом в стакане и допил воду. — Думаю, его не заморозят, поскольку Альтерия заинтересована в сохранении «Оазиса».

— Вы живёте здесь? — спросил Джим.

— Да, — кивнул Рэш. — Поскольку я один из ведущих специалистов, мне позволено снимать номер в «Оазисе» за полцены и пользоваться всеми здешними благами, но я экономлю. — Рэш усмехнулся, отправил стакан бармену за добавкой. — Да, представитель рода не умеющих экономить взялся сколачивать капитал… Впрочем, больших денег мне здесь не нажить, но я максимально ужимаюсь во всех тратах, чтобы скопить хоть что-то. Сначала я жил в общежитии вместе с рабочими, но там оказалось слишком тесно для моей светлости. — Рэш опять усмехнулся, поймал подкатившийся к нему стакан. — И я нашёл выход из положения — живу в палатке. Конечно, жилище не из лучших, зато своё собственное.

— А для чего вы копите деньги, если не секрет? — спросил Джим.

— Хочу накопить на домик, — ответил Рэш. — Думаю обосноваться здесь. Работа для меня здесь всегда найдётся, и без куска хлеба я не останусь. Построю домик и, может быть, обзаведусь семьёй.

— Хорошие у вас планы, — сказал Джим. — От всей души желаю, чтобы вам удалось претворить их в жизнь.

— Благодарю вас, — ответил Рэш, залпом выпивая свою воду и утирая губы краем своего запылённого головного платка. — Ну, а вы? Вы, как я вижу, здесь отдыхаете?

— Да, врачи прописали мне курс лечения здешней водой, — ответил Джим. — Я здесь с сыном и полковником Асспленгом. Вон он, играет за третьим от нас столом.

— Который из двух? — уточнил Рэш, посмотрев в указанном направлении. — Тот, что с волосами, или лысый?

— Лысый, — ответил Джим. — И с сигарой.

— Гм, а кем он вам приходится? — спросил Рэш. — Вы с ним случайно не обручены?

— Нет, — усмехнулся Джим. — И вряд ли обручусь, хотя он, наверно, был бы очень рад, если бы я дал согласие. Он просто сопровождает нас с сыном.

— Простите, я так и не услышал вашего имени, — с улыбкой напомнил Рэш.

— Джим Райвенн, — представился Джим.

Брови Рэша приподнялись.

— Райвенн? Вы родственник нашего короля?

— Он мне брат, — ответил Джим. — Но не кровный: я приёмный сын лорда Райвенна. Я был спутником лорда Дитмара, а в этом году будет шесть лет, как я вдовец. — Джим подавил вздох и продолжил: — У меня пятеро сыновей: трое — от лорда Дитмара, один — от моего первого избранника, и ещё один приёмный.

Джим достал фотоальбом — овальную, размером с брелок плоскую коробочку, включил световой экран и стал показывать Рэшу фотографии.

— Это Илидор, мой старший. Он служит в аэрокосмических силах, уже в чине капитана. Это Серино, его мы с милордом Дитмаром усыновили. В соответствии с порядком наследования титула лордом должен был стать он, но он отказался от титула в пользу Дейкина. Он преподаёт и параллельно работает над докторской диссертацией по какой-то заумной естественно-философской теме, даже не вспомнить, как она звучит… Вот близнецы Дейкин и Дарган. Дейкин на пятнадцать минут старше, поэтому ему достался титул лорда Дитмара. Он преподаёт в Кайанчитумской медицинской академии и продолжает исследования своего родителя, а в прошлом году он сочетался с сыном лорда Келлока, и скоро они подарят мне внука. Дарган окончил ту же академию, сейчас у него своя практика, он специалист по нервным заболеваниям. У него есть друг, но они пока не спешат сочетаться. А это младший, Лейлор. — Джим улыбнулся, показывая фотографию. — Ему пятнадцать, он ещё учится. Он здесь, со мной.

Рэш, взглянув, тоже улыбнулся.

— Ваш младшенький просто чудо… Вылитый вы.

* * *

Одна рука Лейлора лежала в белой перчатке короля, а другая — на его плече: они танцевали в маленькой гостиной. Жалюзи были закрыты, всюду в комнате горели трепещущим пламенем свечи. Выпив две рюмки маиля, Лейлор пребывал на пике счастья и блаженства, забыв об отце с Асспленгом: для него сейчас существовали только глаза короля, полные грустной мудрости и задумчивой нежности. Звучала тихая музыка, мерцали свечи, и Лейлор почти не чувствовал под собой ног в объятиях короля. Его глаза были томно полузакрыты, с губ не сходила улыбка блаженства, и они, подрагивая, тянулись к губам короля, прося поцелуя. Раданайт, нежно глядя на него, приблизил губы и проговорил:

— Что вы сделали со мной, дитя моё… Вы хотите окончательно свести меня с ума? Впрочем, я уже всецело ваш… Владейте мной, милый Лейлор, приказывайте что угодно: я всё исполню.

— Поцелуйте меня, — прошептал Лейлор, закрывая глаза.

— Да будут благословенны губы, сказавшие это, — проговорил Раданайт. — С радостью повинуюсь.

Он очень осторожно и нежно коснулся губами дрогнувших губ Лейлора, которые в ту же секунду с готовностью раскрылись навстречу поцелую. Руки Лейлора поднялись и легли вокруг его шеи, а король прижал его к себе. У дверей большой гостиной стоял охранник, неподвижный и бесстрастный, как статуя, с широко расставленными ногами и оружием наперевес. Ему было известно, что у короля свидание с юной особой по имени Лейлор Райвенн-Дитмар, но ему не было дела до того, что у них в маленькой гостиной происходит: его единственной задачей было охранять короля и его гостя, что он и делал.

— Вы понимаете, что вы сделали, Лейлор? — сказал король. — Ваша прелестная головка осознаёт, что в ваших руках — сердце короля, которое уже однажды было ранено? Ту рану оно вынесло, но следующая будет смертельной, знайте это.

— Ах, нет! — Лейлор со слезами прильнул к королю всем телом. — Я никогда не раню ваше сердце, ваше величество… Дороже его для меня отныне нет ничего на свете!

— Я поверил вам, дитя моё, — проговорил Раданайт, глядя Лейлору в глаза и касаясь дыханием его губ. — Теперь всё в ваших руках.

Глаза Лейлора вдруг широко раскрылись и заблестели.

— Если вы хотите убедиться в том, что я не обману вас, ваше величество, можно обратиться к прорицателю… Как же его зовут? А, вспомнил, Хадебуда! Он принимает круглосуточно… Кажется, возле утилизатора отходов номер три.

— Вы верите всяким шарлатанам, выдающим себя за пророков? — усмехнулся король. — Впрочем, если вам угодно, давайте наведаемся к этому прорицателю. Заодно проверим, не шарлатан ли он. Если я выясню, что он морочит людям головы, ещё и беря за это деньги, за него всерьёз возьмутся и, будьте уверены, прикроют его лавочку. Подождите меня здесь, я сейчас приду.

Лейлор взволнованно ждал, бродя от свечи к свече и спрашивая у каждой: наяву ли это происходит или только снится ему? Что происходит между ним и королём? Любовь ли это или, быть может, мираж, которому не суждено просуществовать долго? В зеркале он видел на своей шее горящее алой звездой холлонитовое сердце, и ему хотелось верить — нет, он просто не мог не верить: разве король может обмануть? Послышались шаги, и в маленькую гостиную вошли четверо охранников. Все они были в одинаковой чёрной форме и чёрных беретах, только один из них был не так высок и широкоплеч, как остальные, и на нём были широкие тёмные очки. Он сказал голосом короля:

— Посмотрим, узнает ли он меня.

Через час белый королевский скутер и три чёрных скутера охраны опустились на песок неподалёку от огромной свалки, на которой ни на минуту не прекращалась работа мусорного пресса. Понюхав воздух, король поморщился:

— Ну и местечко выбрал этот прорицатель!

Он сошёл на песок и подал руку Лейлору. Охране он сказал:

— Ждите здесь.

Они направились к уродливому чёрному сооружению вроде шатра, возле которого в песок был воткнут белый щит с надписью на нескольких языках, гласившей, что здесь ведёт приём великий прорицатель Хадебуда. Лейлору на мгновение стало страшно, но король ласково взял его за руку.

— Ничего не бойтесь, дитя моё. Мы выведем этого шарлатана на чистую воду.

Он откинул полог шатра, и они вошли. Они попали в маленькую его часть, отгороженную занавеской из старых покрывал; посреди этого отделения стоял невысокий круглый столик, накрытый чёрной тканью, на котором горела толстая свеча. На протянутой между поддерживающими шатёр балками верёвке были развешаны сушеные угреобразные гады, а возле стенки шатра стояла прозрачная пластиковая коробка, сверху прикрытая листом железа, и внутри неё копошились те же гады, но живые. Лейлор передёрнулся от омерзения, а король усмехнулся:

— Впечатляющий антураж.

Край занавески приподнялся, и появился тот самый мальчик с голубой кожей и ушами на стебельках, который вручил Лейлору с отцом рекламные карточки. С низким поклоном он сказал:

— Великий господин Хадебуда ждал вас. Сейчас он выйдет. Извольте присесть.

Пол шатра был выстлан старыми, вытертыми ковровыми дорожками, а перед чёрным столиком были разложены подушечки: очевидно, на них мальчик и предлагал гостям присесть. Король и Лейлор уселись и стали ждать, а мальчик зажёг ещё две свечи и поставил их на пол у стенок шатра. Наконец занавеска снова поднялась, и в переднее помещение выползло паукообразное чудовище, четырёхрукое, восьминогое и трёхглазое. Два фиолетовых глаза блестели, отражая тусклое пламя свечей, а третий глаз был закрыт кожистым веком. Кожа чудовища была тоже голубая, но темнее, чем у мальчика, нос был покрыт роговыми пластинками, лежащими внахлёст, а улыбающаяся пасть содержала великое множество острых, как шипы, зубов. На голове у чудовища был чёрный с блёстками тюрбан, а на синем лоснящемся толстом теле было накинуто нечто вроде мешковатого халата, сшитого из блестящей чёрной материи. В голову Лейлора вползли, извиваясь, как гады в коробке, его словомысли:

«Вы не верите в пророческий дар Хадебуды? Сейчас он покажет вам, на что он способен. Ваш маскарад, мой уважаемый господин, — обратился он к королю, — не обманет меня. Вы — облечённый большой властью человек. Вы правите целым народом. Гм, гм… Однако у вас есть одна маленькая слабость. — Хадебуда ощерил зубастую пасть в жутковатой ухмылке. — Страсть к братьям».

Лейлор не понял, что это означало, но король нахмурился и слегка побледнел.

«А вы, мой юный прелестный друг, скрыли от вашего отца, что встречались с этим господином, — сказал Хадебуда Лейлору. — Кажется, вы не одобряете, что ваш родитель проводит время с неким офицером с круглой лысой головой».

Ошеломлённый Лейлор не мог выговорить ни слова. Хадебуда между тем с мерзким шипением выпустил в разные стороны несколько толстых белёсых нитей и повис на них над столиком.

«Знаю, зачем вы пришли. Хотите, чтобы Хадебуда предсказал вам будущее? Хадебуда предскажет и ничего с вас за это не возьмёт».

Из рукава он вытащил колоду карт со странными изображениями. Сначала он долго перетасовывал их, перебрасывал по всем четырём рукам, а потом предложил Лейлору и королю вытащить по карте. Лейлор, протянув дрожащую руку к засаленной колоде, вытащил карту, то же сделал король.

«Положите ваши карты на стол», — сказал Хадебуда.

Он стал снимать и раскладывать остальные карты вокруг выбранных Лейлором и королём. Всматриваясь в расклад, он теребил четырёхпалой рукой синий подбородок.

«Гм… Карты говорят о большом чувстве, о страсти, которая вскипает между вами, — сказал он наконец. — Будет много безрассудства, слёз и боли, но страсти это не угасит. У вас, уважаемый господин, — Хадебуда слегка поклонился королю, — будет двое детей — так говорят карты. — Он показал на две из разложенных на чёрной материи карт. — Они также говорят, что одного из них вы потеряете: вот знак смерти. — Хадебуда показал пальцем с толстым загнутым когтем ещё на одну карту. — У вас, мой юный друг, — прорицатель повернулся к Лейлору, — я тоже вижу двоих, но оба живы. Больше ничего карты не хотят сказать сегодня… Однако, я что-то проголодался: предсказания отни