/ Language: Русский / Genre:adv_history

Рыцарь в черном плаще

Эрнест Капандю

Эрнеста Капандю называли литературным «сыном» Дюма-старшего и «братом-близнецом» Дюма-младшего. Пророчили ему небывалую славу и бессмертие его романам. «Journal pourtous», где печатались его книги, расходился в небывалом количестве экземпляров. Если бы Капандю был столь же плодовит, как его «отец» и «брат», возможно, именно он стал бы символом французской литературы XIX века. Но, увы, в начале XX века о нем забыли. И вот теперь, спустя 100 лет, Франция опять зачитывается его таинственными и загадочными романами. В Европе появился новый герой. Не Супермен, не Бэтмен, не Зорро, но не менее благородный и отважный — Рыцарь в черном плаше. «Я сделался орудием правосудия судьбы, каравшего негодяев, пренебрегавших человеческими законами. Я стал разбойником, наводящим ужас на город от заката до восхода солнца, а днем — благочестивым оружейником! Если бы мои родители не пали жертвой подлых убийц, я не жил бы таким образом. Но когда я увидел, что мой отец осужден постыдно, а моя мать удавлена, я начал беспощадную войну!»

ru fr Roland roland@aldebaran.ru FB Tools 2007-03-28 OCR Roland; SpellCheck Miledi 162D9326-6AC3-457C-AC94-B88BB0E66827 1.0 Рыцарь в черном плаще Гелеос Москва 2006 5-8189-0766-X

Эрнест Капандю

Рыцарь в черном плаще

Часть первая

ДЕЛО ЧЕСТИ

I

Трое неизвестных

30 января 1745 года, когда часы на церкви Святого Николая пробили половину одиннадцатого, экипаж, выехавший с улицы Гренет, остановился у стен аббатства. Извозчик сошел с козел и отворил дверцу, из экипажа вышли трое.

Последний заплатил извозчику, не сказав ни слова. Извозчик поклонился с видом человека, довольного полученной суммой, потом уселся на козлы и, ударив своих худых лошадей, заставил их пойти рысью. Экипаж проехал по улице Омер и скрылся на улице Транснонен.

Три человека, по-видимому, ждали, пока экипаж удалится.

В эту ночь неожиданно похолодало: термометр показывал восемь градусов мороза. Хотя луна еще не появилась, звезды сияли так ярко, что было весьма светло.

В этом уголке Парижа было пустынно, и, когда стук колес экипажа затих вдали, опустилась глубокая тишина. Три человека неожиданно двинулись с места и приблизились вплотную друг к другу, как бы намереваясь посоветоваться между собой.

Все они были одинаково высокого роста и одеты в черное; каждый кутался в складки длинного темного плаща, закрывавшего нижнюю часть лица, тем временем шляпа прятала верхнюю.

Они беззвучно переглянулись. Затем стоявший в середине сделал движение рукой, другие наклоном головы выразили согласие, и все трое двинулись вдоль стены аббатства по направлению к заставе. На углу улицы Вербуа они повернули направо и остановились у двери небольшого двухэтажного дома.

Один из ночных странников высвободил правую руку из-под плаща и вставил ключ в замок, тем временем его спутники наблюдали за улицей. Убедившись, что за ними нет слежки, они вошли в дом. Дверь немедленно закрылась за ними. Они оказались в совершенной темноте, но, без сомнения, хорошо ориентировались, потому что уверенно направились к двери, находившейся в другом углу прихожей. Открыв эту дверь, они вошли в комнату, оказавшуюся еще темнее прихожей.

— Может, зажечь фонарь? — спросил один из незнакомцев очень тихо.

— Нет, — ответил другой, — я смогу вывести вас к крыльцу, выходящему в сад.

— Господа! — сказал третий так же тихо. — Полагаю, что для большей осторожности нам следовало бы надеть маски до того, как мы выйдем в сад, и условиться, как называть друг друга.

—  — Согласен, — сказал второй властным тоном, — я буду называться А.

— Я — Б, — сказал первый.

— Если так, то я буду В.

— Хорошо. Теперь, любезный Б, не угодно ли вам взять под руку В, который возьмет мою руку, и я поведу вас совершенно бесшумно.

Этот приказ был исполнен, и все трое медленно прошли через несколько комнат без всяких приключений.

— Вот и дверь в сад, — сказал А, остановившись. Он беззвучно открыл ее. В свете звезд были видны белые ступени крыльца, спускавшиеся в сад, который кончался у стены аббатства.

Три человека сошли со ступеней. На лицах у них были черные бархатные маски.

А, который шел первым, остановился перед небольшим домиком, вошел внутрь и тут же вышел, держа в руках две кирки и лопату.

Б и В взяли кирки, А оставил себе лопату. Сад был довольно большим и имел очень запущенный вид: он зарос плющом и сорняками, повсюду были деревья с обнаженными ветвями.

А свернул в аллею, спутники следовали за ним. Они дошли до круглой площадки, в центре которой росло абрикосовое дерево.

— Здесь! — сказал А, указывая на землю под деревом.

— Вы уверены? — спросил Б.

— Уверен.

— Будем копать.

— Задача нелегкая, ведь земля промерзла, — сказал В.

— Все-таки начнем.

И трое неизвестных стали копать поддеревом. Не меньше десяти минут продолжалась эта невероятно трудная работа, вдруг В остановился.

— Я чувствую, что моя кирка встретила что-то твердое.

— Копайте осторожнее, — взволнованно сказал А, — чтобы ничего не повредить.

Они сбросили свои плащи, засучили рукава и руками разрыли яму.

Скоро они вынули слой известки, скрывавший то, что лежало под ним. В этот-то слой и врезалась кирка. С большой осторожностью, снимая покрытие кусок за куском, неизвестные вскрыли могилу. Все трое склонились над ней.

— Ничего не видно, — заметил Б.

— Следует зажечь фонарь, — сказал А, — потому что нам требуются самые точные сведения.

В подошел к месту, где лежал его плащ. Он взял фонарь, зажег его и осветил могилу.

Глубина могилы была футов пять. На дне лежал скелет с веревкой на шее. Зубы и волосы прекрасно сохранились, и на суставе одного пальца виднелось золотое кольцо. Несколько костей лежало отдельно, но по положению черепа, позвоночника и костей одной руки и одной ноги легко было понять, что тело сохранило положение, в котором погребено.

— Вы видите, что это произошло именно здесь, господа, — сказал А.

— Да, — ответил В, внимательно изучавший скелет, — но меня удивляет, как он хорошо сохранился…

— Это объясняется просто, — сказал Б, — при погребении тело засыпали негашеной известью — это очевидно, но второпях забыли залить известь водой, так что вместо того, чтобы уничтожить труп, известь, напротив, сохранила его. Ткани исчезли, но скелет не поврежден.

— Теперь внимательно осмотрим скелет, — сказал А, — соберем его и определим возраст и пол покойника, причину смерти и ее давность. Чтобы завершить наше дело, мы не должны иметь никаких сомнений, господа.

— Мы готовы, — сказал В, — соберем все кости, осмотрим их и с помощью науки узнаем то, что желаем знать.

— Но, — заметил Б, — куда же мы понесем эти кости? Где мы будем их собирать?

— Позвольте мне сообщить вам, — сказал А, — что я нахожу неблагоразумным выносить отсюда скелет. К этому саду не примыкает никаких иных зданий, значит, никто за нами следить не станет. Кости отнесем в погреб этого же дома. Чтобы даже свет луны не смог проникнуть туда, запрем двери и окна, зажжем свечи и начнем работу. Ночь длинна, времени достаточно.

— Хорошо, — сказал В.

Они осторожно собрали кости, завернули их в плащ и погасили фонарь, внимательно осмотрев могилу, чтобы убедиться, все ли кости собраны.

Все трое во главе с А вошли в погреб, зажгли свечи и, положив кости на большой дубовый стол, стоявший посреди погреба, начали собирать их.

Без сомнения, эти люди были достаточно опытные в подобных делах, потому что трудились с ловкостью и точностью, которые были достойны анатомов и хирургов. Через полчаса скелет был полностью составлен. Незнакомцы начали внимательно осматривать его.

— Скелет, несомненно, принадлежит женщине, — сказал Б, — если судить по устройству ребер и по величине костей и таза.

А измерил рост тела.

— Женщина была ростом четыре фута восемь дюймов, — сказал он.

Б изучал череп.

— Состояние костей и позвонков указывает на юный возраст, — заключил он.

— Волосы прекрасно сохранились, — прибавил В, — и их золотистый оттенок тоже подтверждает молодость умершей.

— Зубы были длинные, — заметил А.

— Рука худа и изящна.

— Да, а длинные ногти указывают на то, что эта женщина не занималась тяжелой работой.

— Очевидно.

— Она была или рыжей, или белокурой.

— Скорее рыжей, потому что желтизна имеет зеленоватый отсвет.

— Вероятно, так.

— Сколько лет было этой женщине? — спросил А.

Б и В переглянулись, будто безмолвно советуясь друг с другом.

— Этой женщине должно было быть лет тридцать, — предположил Б. — Несмотря на проглядывающую седину.

— По-моему, тоже, — подтвердил В.

— Какова причина ее смерти, — продолжал А, — убийство или самоубийство?

— Несомненно, убийство, — уверенно сказал В.

— Обратите внимание на шею, — сказал Б, — на позвонках еще виднеются шесть кругов веревки…

— Да, веревка даже врезалась в тело, потому что была сильно затянута.

— Стало быть, причина смерти — удавление?

— Очевидно.

— А самоубийство полностью исключается?

— Посмотрите на веревку: круги ее идут спереди назад и сверху вниз, это показывает постороннюю руку.

— Это неоспоримо, — сказал Б, — притом в могиле, как вы это заметили, голова лежала ниже других членов.

— Да, это так, — сказал А, слушавший с чрезвычайным вниманием.

— Ноги были согнуты, значит, тело погребли сразу же после смерти, прежде чем оно закоченело.

— И это не подлежит сомнению, — кивнул А. Последовало продолжительное молчание.

— Итак, — заговорил В, — этой женщине было от 30 до 35 лет. Она не была высока ростом, имела тонкие руки и светлые волосы, была удавлена и погребена почти тотчас после смерти, а эта смерть — мы это с уверенностью заключаем из состояния костей — случилась не более двадцати лет назад. Согласны вы с этим, любезный господин Б?

— Полностью, — ответил Б, поклонившись.

— Итак, господа, — продолжал А, — вы видите, что я не ошибся.

— Мы это признаем, — согласился В.

— Вы предоставляете мне вести это дело?

— Что касается меня — да, — сказал В.

— А вы, господин Б?

— Действуйте: я буду помогать вам и следовать вашим советам во всем.

— Мы добьемся справедливости! — сказал А, глаза которого сверкали сквозь бархатную маску.

— Да услышит вас Бог, — сказал В.

— Но мы забыли про золотое кольцо, которое может доставить нам дополнительные сведения, — продолжал Б.

А протянул ему кольцо, Б взял его и изучил с большим вниманием.

— Это обручальное кольцо, — сказал он, — и на нем, вероятно, выгравирован день свадьбы.

— Нет ли там имени или начальных букв? — спросил В.

— Нет, есть только дата. Можете прочесть. В осмотрел кольцо со всех сторон и прочел:

— «30 января 1710 года».

А стоял несколько в стороне во время этого осмотра. Б повернулся к нему:

— Вы думаете, что это число означает день свадьбы? — спросил он.

— Уверен, — отвечал А.

Он взял кольцо из рук В и спрятал в карман жилета.

— Теперь что мы должны делать?

— Мы положим кости в могилу, — ответил А, — точно так, как мы их нашли. Зароем могилу и уйдем из этого дома, уничтожив наши следы, чтобы ничто не могло обнаружить нашего посещения.

— О! — воскликнул В, открывая дверь. — Сама судьба за нас. Пошел снег: он станет нашим могущественным союзником!

— Поспешим! — сказал А.

Через три часа после своего прихода они покинули дом на улице Вербуа, и снег, покрыв землю белой пеленой, уничтожил их следы.

II

Гранж-Бательер

Около половины второго наши три незнакомца дошли до того места на улице Сен-Мартен, где улица Гран-Юрлер берет начало у улицы Жан-Робер.

Они остановились, шепотом перекинулись парой фраз, потом Б повернул налево и исчез на дороге, ведущей к кладбищу, двое же других повернули направо к улице Сен-Дени.

А и В не снимали своих черных бархатных масок и, одетые в плащи, вырисовывались, как два черных призрака, на покрывавшем землю белом ковре.

Полное безмолвие царило в этой части Парижа. А наклонился к своему спутнику:

— Ну, что? — спросил он.

— Я признаю, — ответил В, — что вы действительно мой начальник.

— Стало быть, вы полностью мне доверяете?

— Полностью, в самом широком смысле этого слова.

— Как вы думаете, могу я положиться на Б, как на вас?

— Думаю, можете, хотя он не имеет таких причин, как я, слепо вам повиноваться. Но даже если эти причины и не руководят им, он имеет горячее желание узнать истину об этой истории, которая так близко касается его.

— Я сам так же думаю. И так же, как и вы, убежден, что могу вполне довериться ему. На всякий случай следует понаблюдать за ним.

— Я берусь за это.

Они дошли до здания Итальянского театра, который находился тогда на улице Моконсель и имел выход на улицу Монт-Оргейль. А остановился.

— Мы здесь расстанемся? — спросил В.

— Да, — ответил А. — Следуйте до площади Йандом. Дальше вы знаете, что должны делать?

— Знаю. В котором часу вы придете завтра?

— Не знаю, но приду обязательно.

— Мне следует вас ждать?

—  — Да, я должен найти вас в любое время. Вы можете оказаться мне полезны.

— Я буду готов.

— Наблюдайте за Б, повторяю вам.

В утвердительно кивнул.

— Кстати, — заметил он, — я должен сделать вам одно замечание. Когда мы закончили работу и положили кости в могилу, вы оставили у себя кольцо. Вы сделали это намеренно?

— Для чего вы это спрашиваете? — спросил А, у которого глаза сверкнули сквозь прорези маски.

— Вопрос, который задал я, вероятно, задаст и Б — вот почему я вас предупредил.

— Вы правы. Я не положил кольцо в могилу не по забывчивости. Я оставил его у себя, потому что это ключ к событиям, вам неизвестным, трагические последствия которых вы, вероятно, скоро узнаете. А если Б вам сделает замечание или спросит об этом, скажите ему то, что и я ему скажу: что я оставил у себя это кольцо, чтобы подробнее рассмотреть его.

— Еще одно замечание.

— Какое? Говорите, не скрывая от меня ни одной мысли.

— «30 января 1710 года», выгравированное на этом кольце, показывает, что сегодня ровно тридцать пять лет, как это кольцо было дано той, которая его носила.

— Это очевидно, — сказал А.

— Стало быть… Это просто случайное совпадение?

— Нет. Если я назначил этот день для того, чтобы действовать, то только потому, что я знал, что сегодня годовщина. Если Б задаст вам этот вопрос, скажите ему то же самое.

После краткого молчания А спросил, переменив тон:

— Имеете ли вы еще ко мне вопросы?

— Никаких, — отвечал В.

Слегка поклонившись, он собирался удалиться, но потом вернулся к своему спутнику.

— Ах, совсем забыл! — сказал он.

Он пошарил в кармане и вынул сложенную бумагу, которую подал А.

— Письмо Бине, — сказал он.

— Он согласен? — спросил А, взяв письмо.

— На все!

— Пусть хранит тайну, если хочет остаться на своем месте. Когда король охотится?

— Послезавтра.

— В Сенарском лесу?

— Да.

— Хорошо, до завтра.

В быстро удалился. Подождав, когда тень его спутника совершенно исчезнет в темноте, А повернул направо на улицу Монт-Оргейль и направился к Гранж-Бательер.

В то время эта часть Парижа была мало населена. Только несколько домов было разбросано здесь и там. С бульвара виднелась вдалеке часовня Лоретанской Богоматери. Возле этой часовни была живодерня, а между ней и Гранж-Бательер находилось кладбище.

Снег продолжал идти. Закутанный в плащ и все еще в маске А дошел до стен кладбища. Он остановился у низкой двери в стене возле ворот. Эта дверь вела и к кладбищу, и к дому сторожа.

А вставил в замок ключ, открыл дверь, вошел и опять запер ее.

Едва сделал он два шага вперед, как раздался громкий лай, и огромная собака бросилась на него.

— Молчи, Жако! — сказал А, протянув руку. Собака остановилась, виляя хвостом, и начала прыгать около А, продолжая выражать свою радость тихим визгом. Дверь сторожки отворилась, и в дверях показался человек.

— Это вы, сударь? — спросил он.

— Я, — ответил А.

— Ну, слава Богу! Как будет рада моя жена видеть вас! Она горевала, боясь, что вы не придете.

— Не приду? — удивился А. — Разве сегодня не 30 января?

— И то верно, — сказал сторож, перекрестившись. Вдруг какая-то женщина бросилась на колени перед А. Тот взял ее за руки.

— Мария! — сказал он. — Встаньте.

— Нет! Я на коленях благодарю того, кто исполняет волю Бога на земле.

— Молчите, Мария, не говорите так!

— Ваша рука помогает страдающим.

— Молчите, Мария, и встаньте.

Женщина повиновалась. А снял маску и, наклонившись, поцеловал ее в лоб.

— Идите к себе! — сказал А.

— Вы хотите остаться один на кладбище? — спросила Мария.

— Как всегда.

— Да, но я каждый раз боюсь…

— Разве вы верите в привидения? Мне хотелось бы верить в них, Мария, их существование было бы не опасностью, а надеждой! — А сделал повелительный жест и сказал: — Возвращайтесь домой!

Люди повиновались. А, закутавшись в плащ, двинулся к кладбищу, собака последовала за ним. Снег лежал толстым слоем. Над этим ослепительным снегом возвышались каменные кресты, колонны и решетки. Стояла глубокая тишина. А шел медленно, твердыми шагами, как человек, знающий дорогу, которой он должен следовать среди лабиринта могил. Эта ночная прогулка по кладбищу, покрытому снегом, таила в себе что-то зловещее, пугающее.

А остановился перед деревянным крестом и стоял неподвижно, сложив руки и склонив голову. Потом он опустился на колени и долго молился. Крупные слезы падали из его глаз на сложенные руки. Два часа пробило у часовни Лоретанской Богоматери. А вздрогнул и протянул правую руку, в которой держал кольцо.

— Отец мой, — сказал он глухим голосом, — вот обручальное кольцо, которое я нынешней ночью снял с пальца моей матери и принес на твою могилу. Тридцать лет назад в этот день вы оба были счастливы, и будущее улыбалось вам. Двадцать лет назад, в эту самую ночь, в этот самый час вы оба сделались жертвами гнусных убийц! Тебе, отец мой, я поклялся отомстить! С помощью неба я шел по пути, который должен был вести меня к истине. Сегодня ночью я нашел доказательство. Над этим кольцом, отец мой, которое ты надел на палец моей матери, я повторяю клятву и исполню ее. И это мщение будет продолжаться без пощады и без остановки до самого того часа, пока Бог не соединит меня с тобой!

А встал с колен и, протянув обе руки над могилой, повторил:

— Клянусь!

Собака, следовавшая за А, стояла возле него все время, пока он молился, ни разу не зарычав, не сделав ни одного движения. Устремив глаза на А, умное животное словно понимало, что творилось в душе человека, стоявшего на коленях возле отцовской могилы. Когда А встал, Жако смотрел на него, не трогаясь с места. Потом, когда человек протянул руки и произнес последние слова, Жако слегка зарычал.

А медленно вернулся к сторожке. Жако следовал за ним шаг за шагом. А тихо постучал в дверь и сказал:

— Подойдите сюда, друзья мои!

Он еще не успел произнести этих слов, как сторож и его жена показались в дверях. А вынул из кармана два кожаных мешочка.

— Андре! — сказал он, подавая один мешочек сторожу. — Вот пятьсот луидоров на похороны всех трудолюбивых людей, семейства которых слишком бедны для того, чтобы похоронить приличным образом отца, мать, ребенка.

Потом он повернулся к Марии и продолжал:

— Мария, вот пятьсот луидоров для больных детей и несчастных матерей. А этот кошелек для вас, Мария. В нем пенсия за год для вашей матери и деньги, нужные вашему брату для окончания его предприятия.

Две крупные слезы скатились по лицу женщины. Она сложила руки.

— И вы не хотите, чтобы я упала к вашим ногам, — сказала она, — когда вы столько делаете для нас!

— Разве вы не сделали для меня больше, чем я могу когда-нибудь сделать для вас! — сказал А в сильном волнении. — Не по вашей ли милости могу я два года преклонять колени на могиле моего отца, а с этой ночи, наконец, и на могиле моей матери.

— Неужели? — вскричала Мария.

— Да, сведения, которые вы сообщили мне, оказались верны.

— О! Нам помогало небо в тот день, когда мы познакомились с вами, сударь.

— Небо сжалилось над моими страданиями. Я должен из признательности к его неограниченному милосердию иметь жалость к страданиям других. Не благодарите меня, но помогите и облегчите мое горе.

— Мы должны по-прежнему хранить тайну? — спросила Мария.

— Храните ее строго, я этого требую! Жив я буду или умру, никто не должен знать, от кого является эта помощь; пусть ваш отец, и ваша мать, и ваши дети не узнают этого никогда: эта тайна должна умереть с нами.

— Ваша воля будет исполнена, — ответила Мария, поклонившись.

— Прощайте, друзья мои, — сказал А, направляясь к двери.

— Вы пойдете один в такой час, в такую вьюгу?! — воскликнула Мария.

— Чего мне бояться?

— Разбойников и воров.

— Если я встречу разбойников, у меня достаточно золота, чтобы откупиться от них. Если этого золота будет недостаточно, у меня за поясом пара пистолетов и, кроме того, шпага.

Открыв дверь, А сделал прощальное движение рукой Андре и Марии и пошел по улице Гранж-Бательер, где стояли в ту пору всего три дома напротив кладбища. Снег не переставал идти. А снова надел маску и, закутавшись в плащ, пошел быстрым шагом вдоль высокой стены Люксембургского особняка. Когда он проходил по улице Сен-Фиакр, вдруг раздался крик: «Кукареку». При этом громком петушином крике А остановился: его окружили шесть человек. Пятеро держали в правой руке пистолеты, а в левой — шпаги с короткими и толстыми клинками. Шестой прятал руки в карманах своего короткого кафтана.

На всех шестерых были лохмотья, а лица вымазаны двумя красками, красной и черной. Ничто не могло быть страшнее вида этих невесть откуда появившихся существ.

А осмотрелся вокруг без малейшего волнения.

— Что вам нужно? — спросил он твердым голосом, не принимая оборонительной позы.

Тот из шестерых, у которого руки были засунуты в карманы, медленно подошел:

— Заплати за яйцо! — сказал он.

Протянув правую руку, он открыл ладонь, на которой лежало красное яйцо с белым крестом.

— Заплатить за яйцо? — спросил А.

— Да, двадцать луидоров за яйцо, которое обеспечит тебе спокойствие на всю ночь.

— А если у меня нет двадцати луидоров?

— Мы тебя обыщем и возьмем то, что у тебя есть, и будем держать тебя до тех пор, пока ты нам не заплатишь всю цену.

— А если у меня нет таких денег?

— Ты в маске, хорошо одет, у тебя внешность дворянина, ты возвращаешься с какого-нибудь любовного свидания, ты — вельможа и, значит, богат.

— А если ты ошибаешься?

— Я не ошибаюсь. Плати!

— А если у меня с собой больше двадцати луидоров?

— Я прошу у тебя только двадцать: таково наше правило. Но если хочешь, ты можешь купить безопасность на следующую ночь, взяв другие яйца и заплатив за них.

— Кто мне поручится за мою безопасность?

— Слово петуха.

— А если я буду защищаться? — спросил А, внезапно раскрыв свой плащ.

Он схватил два пистолета, заткнутые за пояс. Разбойник не двинулся с места, пятеро других тотчас приблизились и окружили А.

— Не сопротивляйся! — приказал тот, кто назвал себя петухом. — Плати или умри!

— Я заплачу, — сказал А.

Он вынул из кармана двадцать луидоров и подал их разбойнику; тот взял деньги одной рукой, а другой подал яйцо.

— Квиты! — сказал он. — Ты можешь идти, куда хочешь, нынешней ночью, а если кто-нибудь тебя остановит, покажи это яйцо — и тебя пропустят.

Он поклонился, раздалось кукареканье, и все шестеро исчезли. Куда они подевались — невозможно было сказать.

А осмотрелся и продолжил свой путь спокойно, будто с ним ничего не случилось.

Через несколько минут он дошел до предместья Сен-Дени. В этом предместье возвышался монастырь Сестер Милосердия, которых звали тогда Серыми Сестрами. Этот монастырь находился на углу улиц Сен-Дени и Сен-Лорант. День и ночь дверь его не запиралась, у входа висел колокол, в который каждый мог звонить.

А остановился перед этой низкой дверью и тихо позвонил. Дверь открылась, небольшая лампа слабо освещала прихожую, выходившую к большому двору.

В прихожей сидела сестра милосердия в костюме, который не менялся с 1633 года, когда Венсан де Поль заставил надеть его в первый раз Луизу де Мальяк, основательницу ордена. Руки сестры милосердия были спрятаны в серые рукава. Большой накрахмаленный чепец скрывал ее лицо, но по голосу можно было судить, что она молода.

— Чего хочет брат мой? — спросила она.

— Поговорить с матушкой от имени страждущих, — отвечал А. — Вы знаете, что сегодня 30 января, сестра моя?

А сделал заметное ударение на последней фразе. Сестра милосердия отошла в сторону и встала к стене.

— Наша матушка ждет вас в часовне, — сказала она тихим голосом.

А прошел через двор в часовню. Свисавшая со свода лампа слабо освещала ее.

Женщина в одежде сестры милосердия стояла на коленях перед алтарем и молилась, перебирая четки своими худыми руками. А медленно подошел и встал на колени за спиной монахини.

— Помолитесь за меня! — сказал он.

Монахиня тихо повернула голову; она, по-видимому, нисколько не была удивлена, увидев человека в черной бархатной маске. Она перекрестилась и поднялась с колен.

— Это вы, брат мой, — сказала она.

— Сегодня 30 января, сестра моя, — отвечал он, — и четвертый час утра.

— Я вас ждала.

А остался на коленях. У него в руках был маленький ящик, который он подал настоятельнице.

— Вот мое обычное приношение, — сказал он. Настоятельница взяла ящик, подошла к алтарю и поставила его на амвон.

— Да примет этот дар наш Создатель! — сказала она. — Пусть мольбы всех страждущих, чьи судьбы вы облегчаете, вознесутся к Нему и вымолят у Него милосердие к вам.

А медленно приподнялся. Он низко поклонился сестре милосердия, потом пошел к двери часовни. Сестра милосердия поспешила его опередить и, окропив пальцы в святой воде, подала ему чашу. А казался очень взволнованным.

— Сестра моя, — сказал он, — моя рука не смеет коснуться вашей…

— Почему?

— Потому что ваша рука чиста, а моя осквернена.

Сестра милосердия тихо покачала головой.

— Брат мой, — сказала она, — я не знаю, кто вы, потому что я никогда не видела вашего лица и не знаю вашего имени, мне неизвестно ваше прошлое, но я знаю, что вы делаете. Вот уже четвертый год, как ночью 30 января вы приносите мне в эту часовню сто тысяч ливров, чтобы тайно раздавать страждущим. Сто тысяч ливров спасли жизнь многим больным! Дело, исполняемое вами тайно, есть дело благочестивое. Какой проступок совершили вы, я не знаю, но милосердие всемогущего Господа неистощимо, а доказательством, что это милосердие распространяется на вас, служит то, что за эти два года, особенно в нынешнем, все, кому я помогала вашими деньгами, исцелялись быстрее.

А сложил руки у сердца.

— Неужели? — спросил он в сильном волнении. Настоятельница утвердительно склонила голову. А поклонился ей.

— Это ваши молитвы даровали мне милосердие Божие, пусть эти молитвы и впредь возносятся к Богу. — Он сделал шаг назад и прибавил: — Через год в этот самый час.

Он прошел двор, прихожую и быстрыми шагами направился к Сен-Дени.

Пробило четыре часа на монастырской колокольне.

— Добрые дела кончены, — сказал А, — теперь очередь за скверными. Час благодеяния прошел, час мщения пробил!

III

Волшебная звезда

Снег перестал идти, но черные тучи над Парижем предвещали, что скоро он пойдет опять.

А шел по направлению к Сене. Дойдя до улицы Коссонри, он замедлил шаги и стал осторожно двигаться вдоль стены кладбища. Он вышел на улицу Ферронри. Напротив кладбищенских ворот стояла карета без герба, похожая на наемную. Извозчик спал на козлах.

А осмотрел карету и бесшумно подошел. Стекло дверцы, которое было поднято, вдруг опустилось, и голова женщины, закутанная в шелковые складки черного капюшона, показалась в тени. А остановился очень близко от кареты.

— Откуда явилась звезда? — спросил он.

— Из леса, — ответил нежный взволнованный голос. А подошел ближе.

— На маскараде в ратуше все будет готово, — сказал он.

— А Вине?

— Он с нами. Вот его письмо.

А подал бумагу, которую отдал ему В.

— А Ришелье? — спросила незнакомка.

— Он ничего не знает и не будет знать.

— А король?

— Он не расстается с миниатюрным портретом.

— Маскарад будет совсем скоро?

— Да, надо взять реванш нынешней ночью, или все погибнет.

— Но как?

— Делами мадам д'Эстрад занимается тот… кого вы знаете.

Незнакомка наклонилась к А.

— Начальник полиции? — спросила она тихим голосом.

— Он самый.

— О! С ним бессмысленно бороться. Фейдо всемогущ!

— Не бойтесь ничего, он выйдет из игры до маскарада…

— Каким образом?

— Его убьет шутка.

— Объясните мне…

— Ничего не объясню, вы все узнаете, когда придет пора узнать. Надейтесь и действуйте! То, что вы делали до сих пор, великолепно. Продолжайте ваше дело и положитесь на меня.

— Если вы узнаете что-нибудь, вы меня предупредите?

— Немедленно.

А шагнул назад, поклонился, но шляпы не снял. Дама в капюшоне жестом остановила его. Быстро наклонившись, она взяла кожаный мешочек, лежавший на передней скамье, и протянула его А. Тот не поднял даже руки, чтобы взять мешок. .

— Как, — сказала дама, — вы не хотите?

— Больше ничего! — отвечал А.

— Тут только тысяча луидоров, и если эта сумма слишком ничтожна…

— Пожалуйста, положите мешок обратно. Не будем об этом говорить. Считаете ли вы, что я служу вам хорошо?

— Прекрасно!

— Я не принял вашей руки с деньгами, но я прошу вас дать мне вашу руку пустой.

Изящная, красивая рука с белоснежной кожей без перчатки была просунута в дверцу. А взял эти тонкие пальцы в свою левую руку и поднес их к губам, а правой быстро надел на палец бриллиантовый перстень, до того прекрасный, что тот засверкал в ночной темноте, как светлячок в густой траве.

— О! — сказала дама с восторгом. — Но я не могу принять…

— Это ничтожная безделица. Я не осмелился бы вам предложить мои лучшие бриллианты.

— Но, Боже мой, — сказала молодая женщина, сложив руки, — кто вы?

— Скоро узнаете.

— Когда?

— Когда окажетесь в Версале и когда весь двор будет у ваших ног… Тогда вы меня узнаете, потому что я приду просить у вас награду за свою службу!

— Приходите, я исполню все, о чем вы меня попросите.

— Поклянитесь!

— Клянусь!

— Через месяц вы не будете мне обязаны ничем.

— Как, — прошептала молодая женщина, — вы думаете, что мне удастся?

— Да. Через месяц в Версале.

А отступил и сделал движение рукой. Извозчик, прежде, очевидно, спавший, вдруг приподнялся, взял вожжи, ударил ими лошадей, которые, несмотря на снег, пошли крупной рысью. Карета исчезла на улице Ферронри.

А бросил прощальный взгляд вокруг. В уверенности, что никто его не подстерегает, он пошел быстрыми шагами к Сене.

Меньше чем за десять минут А дошел до набережной, где возвышался длинный ряд высоких домов в шесть или семь этажей, черных, закопченных, разделенных узкими переулками.

Ночью, да еще в такую погоду эта часть Парижа выглядела весьма уныло. Мрачное здание суда возвышалось на противоположном берегу, как грозная тюрьма с зубчатыми стенами и остроконечными башнями.

На набережной, где располагались маленькие лавочки, было совсем темно. А остановился на улице Сонри у одной двери. Снег не переставал идти, и поднялась сильная вьюга, так что нельзя было разглядеть фонарей. А, видимо, чего-то ждал. Слышался лишь шум воды в Сене. Вдруг запел петух в ночной тишине, он пропел три раза. А кашлянул; на набережной показалась тень, и во вьюге вырисовался человек. На нем было коричневое платье полувоенного покроя, большая фетровая шляпа закрывала лоб. С изумительной быстротой человек обогнул угол улицы Сонри и очутился напротив А. Он поднес руку ко лбу, как солдат, отдающий честь начальнику.

— Какие новости? — спросил А.

— Никаких, — отвечал человек, — все идет хорошо.

— Особняк окружен?

— Наилучшим образом. Ваши приказания исполнены.

— Где Растрепанный Петух?

— На улице Барбет, с одиннадцатью курицами.

— Где Петух Коротышка?

— У монастыря святого Анастасия, с десятью курицами.

— Где Петух Яго?

— В подвале особняка Альбре, с десятью курицами.

— Золотой Петух на Монмартре с пятью курицами, — перебил А.

— Вам это известно? — удивился его собеседник.

— Я заплатил за право пройти, не выдав себя.

Он вытащил яйцо из кармана и сказал:

— Положи это в гнездо, и, если все готово… пойдем!

На минуту воцарилось молчание.

— Где курятник? — вдруг спросил А.

— Под первой аркой моста.

— Он полон?

— Почти.

— Сколько там куриц?

— Восемнадцать.

— А петухов?

— Три.

— Хорошо. Иди и приготовь все к полету.

— Куда летим?

— Узнаешь об этом, когда я к тебе приду.

— Других приказаний не будет?

— Нет. Иди!

Человек исчез в снежном вихре. А все стоял на том же месте спиной к двери. Он прислонился к ней, потом поднялся на деревянную ступень и стоял так несколько секунд. Вдруг дверь сама отворилась, и А исчез.

IV

Нисетта

А оказался в узкой комнате, освещенной небольшим фонарем, висевшим на стене. Он снял с себя плащ, шляпу с широкими полями и маску.

Луч фонаря осветил лицо человека лет тридцати пяти, невероятно красивого. Но особенно бросалась в глаза сила этого подвижного и умного лица. Во взгляде была видна твердость, показывавшая необыкновенную душевную мощь. Кожа была бледной, черты — правильными, губы — розовыми. Обнаруживалась в чертах лица и доброта.

А стряхнул с платья следы земли, оставленные ночным посещением сада на улице Вербуа, потом пошел к умывальнику и старательно вымыл руки, а из шкафа, стоявшего возле стола, достал треугольную шляпу с черной шелковой тесьмой и серый плащ. Сняв фонарь, он распахнул небольшую дверь, переступил через порог, спустился на две ступени вниз, и дверь закрылась сама без малейшего шума.

А стоял теперь в коротком коридоре, в конце которого была большая комната, напоминавшая своим видом лавку оружейника. А шел на цыпочках среди мертвой тишины, нарушаемой только его шагами. Лавка была пуста, ставни закрыты изнутри. Большая железная дверь с огромным замком, в который был вставлен огромный ключ, находилась в конце лавки. А дошел до этой двери тихо, словно тень. Он держал в левой руке фонарь, бледный свет которого освещал шпаги, кинжалы, сабли, ружья, пистолеты, висевшие на стенах.

Он взял ключ замка и с усилием повернул его. Дверь скрипнула и открылась. А, войдя в нее, опять запер замок. Едва он шагнул на первую ступеньку маленькой лестницы, ведущей на второй этаж, яркий свет показался наверху, и нежный голос спросил:

— Это ты, братец?

— Да, сестрица, это я! — ответил А.

Он проворно поднялся по лестнице. Молодая девушка стояла на площадке этажа с лампой в руке.

Девушка была среднего роста, нежная и грациозная, румяная, с большими голубыми глазами и прекрасными светло-русыми волосами золотистого цвета. Лицо ее выражало радостное волнение.

— О, как ты нынче поздно! — заметила она.

— Если кто-нибудь из нас должен сердиться на другого, Нисетта, — сказал А, нежно целуя девушку, — так это я: почему ты не спишь до сих пор?

— Я не смогла уснуть.

— Но почему?

— Я беспокоилась. Я знала, что ты ушел… Я велела Женевьеве лечь, сказала ей, что пойду в свою комнату. Сама же осталась в твоем кабинете, ждала тебя и молилась Богу, чтобы Он тебя защитил. И Он принял мою молитву, потому что ты возвратился живой и невредимый.

А и молодая девушка, беседуя, прошли в комнату, просто меблированную, оба окна которой выходили на набережную.

— Ты голоден, Жильбер? Хочешь ужинать? — спросила Нисетта.

— Нет, сестренка, я не голоден. Только я очень устал, и это неудивительно, потому, что я работал всю ночь.

— На фабрике?

— Конечно, да.

— Стало быть, ты знаешь, как дела у Сабины?

— Да.

— Она здорова?

— Абсолютно.

— И… — продолжала Нисетта, колеблясь, — это все?

— Все…

— Но… кто рассказал тебе о Сабине?

— Ее брат…

Нисетта вздрогнула и, не в силах побороть любопытство, спросила:

— Ты видел Ролана?

Тот, кого молодая девушка назвала Жильбером, взглянул на нее с улыбкой. Нисетта вспыхнула и опустила свои длинные ресницы.

— Да, — сказал Жильбер, смеясь, — я видел Ролана, моя дорогая Нисетта. Он говорил мне о тебе целый вечер.

— Ах! — произнесла молодая девушка, еще больше волнуясь.

— Не любопытно ли тебе узнать, что именно он сказал мне?

— О да! — наивно отвечала Нисетта.

— Он сказал, что ему хотелось бы называть меня братом, чтобы иметь право называть тебя своей женой.

— Он так сказал?

— Он сказал еще кое-что.

— Что именно?

— Какая ты любопытная! Впрочем, все равно, скажу тебе. Он сказал со слезами на глазах и с волнением в голосе, что любит тебя всем сердцем и всей душой, что он честный человек и даже ценой жизни, если это понадобится, докажет тебе свою любовь. Он спросил меня в конце разговора: «Что я должен сделать для того, чтобы Нисетта стала моей женой?»

Нисетта не сводила с брата глаз.

— А ты что ему ответил? — спросила она.

— Я взял его за руку, пожал ее и ответил: «Ролан, я знаю, что ты человек с сердцем и с честью, ты любишь Нисетту… она будет твоей женой».

— Ах! — произнесла молодая девушка, приложив руку к сердцу в сильном волнении.

Жильбер обнял ее, Нисетта обвила руки вокруг шеи брата и, положив голову на его плечо, заплакала.

— Нисетта, Нисетта, — горячо сказал Жильбер, — прекратишь ты плакать? Разве ты не знаешь, что твой брат становится глупцом, когда его сестра плачет! Полно! Посмотри на меня, улыбнись и не плачь.

— Эти слезы, — сказала Нисетта, — текут от радости.

— Ты очень любишь Ролана?

— Конечно!

Нисетта произнесла это с наивностью, показывавшей ее чистосердечие.

— Если ты его любишь, — продолжал Жильбер, — ты будешь счастлива, потому что станешь его женой через три месяца.

— Через три месяца? — удивилась Нисетта.

— Да, — подтвердил Жильбер.

— Почему же именно через три месяца?

— Потому что по причинам, о которых тебе не следует знать, столько времени должно пройти до твоего брака.

— Но…

— Нисетта, — сказал Жильбер твердым голосом и пристально посмотрел на сестру, — ты знаешь, что я не люблю никого на свете, кроме тебя. Вся нежность моего сердца отдана тебе… Я охотно отдал бы и свою жизнь, чтобы упрочить твое счастье. Если я откладываю это счастье на три месяца, то лишь потому, что важные обстоятельства принуждают меня к этому.

— Дорогой брат, — живо перебила его Нисетта, — если ты не любишь на свете никого, кроме меня, то и для меня ты главнее всего. Я никогда не знала ни отца, ни матери — я питаю к тебе всю нежность сестры и дочери, я верю тебе как моему доброму гению. Мое счастье в твоих руках, я буду слепо повиноваться тебе.

— Поцелуй же меня, Нисетта, иди скорее в свою комнату и ложись спать. Иди, дитя мое, и надейся на меня. Твое счастье в надежных руках. Через три месяца ты будешь женой Ролана.

— Мы будем оба тебя любить.

Жильбер грустно улыбнулся и обнял сестру.

— Иди ложись! — повторил он.

Нисетта, в последний раз посмотрев на брата, ушла в соседнюю комнату. Жильбер не спускал с нее глаз.

«Люди терзают мое сердце, и Господь в своем щедром милосердии даровал мне этого ангела для того, чтобы остановить зло».

Он пошел к другой двери, напротив той, которая вела в комнату Нисетты.

— Да! — сказал он, проходя в комнату прямо над лавкой. — Да! Это единственное существо, любимое мной, — остальных я ненавижу!

Когда Жильбер произнес слова «я ненавижу», лицо его приняло свирепое выражение, ноздри расширились, как у хищника, почуявшего кровь.

— Проклятое французское общество! С какой радостью я заплачу наконец всем этим людям за зло, которое они принесли мне!

Он приложился лбом к стеклу; снег продолжал падать. В тишине послышалось пение петуха.

— Пора, — сказал Жильбер, вздрогнув, — будем продолжать мщение!

Подойдя снова к двери, он запер ее на задвижку. В комнате Жильбера стояли большая дубовая кровать с балдахином, огромный сундук, четыре стула и стол. Оба окна были напротив двери. Кровать располагалась справа, а слева возвышался большой камин. Жильбер подошел к камину и, наклонившись, приложился губами к одному из отверстий на боковой раме. Раздался пронзительный свист где-то вдали, со стороны набережной, потом снова послышалось пение петуха. Жильбер погасил фонарь, который он поставил на стол, и комната погрузилась во тьму.

V

«Самаритянка»

Любуясь современным Новым мостом в Париже, украшенным и отреставрированным, мы не можем и представить себе Новый мост в том виде, в котором он существовал в прежние времена.

Раньше Новый мост, со своими узкими и высокими тротуарами, и особенно со своей «Самаритянкой», имел вид поистине живописный. Все иностранцы, приезжавшие в Париж, стремились в первую очередь осмотреть Новый мост. Наибольший восторг вызывала «Самаритянка».

Она находилась на второй арке, где на сваях возвышалось над мостом здание, украшенное скульптурной группой, представлявшей Спасителя и самаритянку. Из раковины, располагавшейся между двумя этими фигурами, падала вода в позолоченный бассейн. Над скульптурой находились знаменитые часы, игравшие арию, отмеряя время. Механизм, устроенный фламандцем Жаном Линтрлайром, поднимал воду и разливал ее в соседние фонтаны. Сваи Самаритянки не позволяли проходить судам под второй аркой, а под третьей проход был почти невозможен. У первой же арки вода была так низка, что соседство насоса не мешало ей.

Зимой 1745 года Сена обмелела, и под аркой было почти сухо. Холод несколько дней был таким сильным, что на реке появились большие льдины. Во избежание опасного столкновения со льдинами около Самаритянки железными лентами укрепили толстые бревна, о которые должен был разбиваться лед. Это остановило льдины и собрало их в одном месте, и Сена от берега до третьей арки сплошь покрылась льдом.

Пробило половину четвертого пополуночи на часах Самаритянки. Это было через несколько минут после того, как А прислонился к двери дома на улице Сонри.

Под аркой какая-то черная масса еле заметно выделялась из сплошной темноты. Это были двадцать человек, прижимавшиеся один к другому и сохранявшие глубокое молчание. Вдруг раздался легкий шум. Между людьми, находившимися тут, проскользнул человек и сказал чуть слышно:

— Да!

Это слово, произнесенное в тишине, произвело магическое действие: радостный трепет пробежал по собравшимся, все выпрямились и, видимо, воодушевились.

— Внимание и молчание, — сказал пришедший.

Моментально воцарилась тишина. Снег продолжал идти все сильнее и сильнее и был до того обильным, что превратился в занавес, через который не мог проникнуть взор.

На «Самаритянке» пробило четыре часа, когда еще один человек, держась за конец веревки, другой конец которой был прикреплен к высоким сваям, спрыгнул под арку.

Все расступились, и человек этот остался один среди круга. Он был одет в темно-коричневый костюм, прекрасно обрисовывавший его красивую фигуру. На нем были большие сапоги, узкие панталоны и куртка, стянутая кожаным поясом. Голова его была не покрыта, волосы так густы и роскошны, что сам Людовик XIV позавидовал бы ему. Лицо украшали огромные усы и борода, покрывавшие всю нижнюю его часть. Густые брови нависали над глазами. Невозможно было разглядеть черты лица, потому что видна была только черная масса из бороды, усов, бровей и волос. Пара пистолетов, короткая шпага и кинжал были заткнуты за пояс. Через левое плечо человека был перекинут черный плащ. Он осмотрел всех быстрым взором.

— Вы готовы? — спросил он.

Все сделали утвердительный знак.

— Каждый из вас может стать богачом, — продолжал человек, — но дело опасное. Дозорные предупреждены. Выбраны лучшие солдаты. Вам придется драться. Половина из вас, может быть, погибнет, но другая половина получит сто тысяч ливров.

Послышались возгласы восторга.

— Дети Курятника! — продолжал человек. — Вспомните клятву, которую вы дали, когда признали меня начальником: чтобы ни один из вас не отдался в руки врагов живым!

Он направился к набережной, и все последовали за ним. Снег падал густыми хлопьями.

VI

Конфетница

В эту ночь знаменитая балерина Комарго давала ужин.

Комарго была тогда на пике своей славы и великолепия.

Дочь Жозефа Кюппи, воспитанница знаменитой Прево, Марианна Комарго начала свое восхождение к успеху скандальным новшеством и громким приключением.

Новшество состояло в том, что Комарго была первой танцовщицей, которая решилась надеть короткое платье. В балете «Танцы характеров», она выступала как раз в таком платье. Весь Париж толковал об этом в продолжение целого месяца. В один прекрасный вечер, во время представления, один из дворян, сидевший недалеко от сцены, бросился на сцену, схватил Комарго и убежал вместе с ней, окруженный лакеями, которые были расставлены им так, чтобы помочь ему в похищении. Этим дворянином был граф де Мелен. Он увез Комарго и запер в особняке на улице Кюльтюр-Сен-Жерве.

Отец Комарго обратился к королю, и только повеление Людовика XV возвратило свободу очаровательной пленнице.

Это приключение доставило ей шквал рукоплесканий, когда она снова появилась на сцене, и только увеличило ее успех.

В том же 1745 году Комарго жила в маленьком очаровательном особняке, на улице Трех Павильонов, подаренном ей к Новому году герцогом де Коссе-Бриссаком. На фасаде, над парадным входом, было вырезано слово «Конфетница». Каждая буква представляла собой несколько конфет. В первый день нового года, когда этот особняк был подарен, все его комнаты, от погреба до чердака, были завалены конфетами. Таким образом, название было оправданно.

Столовая в «Конфетнице» была одним из чудеснейших отделений этой позолоченной шкатулки. На белых стенах — лепнина, разрисованная гирляндами ярких цветов. Люстры были из хрусталя, а вся мебель — из розового и лимонного дерева. На потолке летали амуры в нежных облаках.

В эту ночь за столом, отлично сервированным и стоявшим посреди чудесной столовой, сидели двенадцать гостей.

Комарго, как подобает хозяйке, занимала первое место. По правую ее руку сидел герцог де Коссе-Бриссак, а по левую — герцог де Ришелье, напротив нее — мадемуазель Дюмениль, знаменитая трагическая актриса, имевшая огромный успех в роли Меропы, новом творении Вольтера, который был уже известен, хотя еще не находился в зените своей славы.

По правую руку Дюмениль сидел остроумный маркиз де Креки, впоследствии прекрасный полководец и хороший литератор. С другой стороны без умолку болтал блестящий виконт дё Таванн, который в царствование Людовика XV сохранил все привычки регентства.

Между виконтом де Таванном и герцогом де Коссе-Бриссаком сидели Софи Комарго, младшая сестра балерины, и Катрин Госсен, блистательная актриса, «трогательная чувствительность, очаровательная речь и восхитительная фация» которой, по словам современников, приводили публику в восторг.

Молодой красивый аббат сидел между этими женщинами. Это был аббат де Берни, тот, которого Вольтер прозвал Цветочница Бабета и который ответил кардиналу Флери, сказавшему ему грубо: «Вам не на что надеяться, пока я жив». — «Ну что же, я подожду!»

Наконец, между герцогом де Ришелье и маркизом де Креки сидели: мадемуазель Сале, приятельница Комарго и ее соперница на хореографическом поприще, князь де Ликсен, один из молодых сумасбродов своего времени, и мадемуазель Кинон, которой тогда было сорок лет, но которая была красивее всех молодых женщин, окружавших ее. Кинон, уже получившая двадцать два из тридцати семи писем, написанных ей Вольтером, в которых он называл ее «остроумной, очаровательной, божественной, мудрой Талией», «любезным рассудительным критиком и владычицей», в то время уже четыре года как перестала выступать на сцене.

Пробило три часа. Никто из собравшихся не слышал боя часов — до того интересным и живым был разговор.

— Однако, милая моя Дюмениль, — говорила Сале, — надо бы запретить подобные выпады. Это ужасно! Вы, должно быть, очень испугались?

— Я на несколько дней сохранила яркое воспоминание о столь сильном выражении эмоций, — смеясь, отвечала знаменитая трагическая актриса.

— Зачем же вы так изумительно реалистично передаете вымысел? — спросил де Креки у своей соседки. — В тот вечер, во время сцены проклятия, буквально весь партер трепетал от ужаса.

— Да, — вмешался аббат де Берни, — и в эту самую минуту заезжий простак бросился на вас и ударил!

— Я велел арестовать этого слишком впечатлительного зрителя, — сказал Ришелье, — но мадемуазель Дюмениль велела возвратить ему свободу и даже поблагодарила его.

— Милая моя, — сказала Кинон, — наряду с этим проявлением восторга, чересчур шумного, но бесспорно доказывающего все величие вашего таланта, позвольте мне передать вам еще одно доказательство, которое будет так же лестно для вас: Эррик в Париже. Недавно он был у меня в ложе, и я говорила о вас и о мадемуазель Клерон, успех которой за эти два года очевиден.

«Как вы их находите?» — спросила я Эррика. «Невозможно лучше Клерон исполнять трагические роли», — ответил он. «А мадемуазель Дюмениль?» — спросила я. «О! — сказал он с энтузиазмом артиста. — Я никогда не видел мадемуазель Дюмениль! Я видел Агриппину, Семирамиду и Аталию и понял поэта, который мог вдохновиться ими!»

— Черт возьми! — вскричал князь Ликсен. — Эррик сказал правду: мадемуазель Клерон — это искусство, мадемуазель Дюмениль — это природа!

— А вы сами, князь, что такое? — спросила мадемуазель Госсен.

— Поклонник всех трех!

— Как трех? Вы назвали только искусство и природу.

— И искусство, и природу связывает очарование. Это значит, что между мадемуазель Дюмениль и Клерон есть мадемуазель Госсен.

— Ликсен, вы обкрадываете Вольтера! — вскричал Ришелье.

— Каким образом?

— Вы говорите о трагедии и о комедии то, что он сказал о танцах.

— Что ж он сказал?

— Креки вам скажет. Ну, маркиз, — продолжал Ришелье, небрежно откинувшись на спинку кресла, — повтори же нам строки, которые Вольтер сочинил вчера за ужином и которые ты выслушал так благоговейно.

— Я их помню! — вскричала Кинон.

— Так прочтите вы! Я предпочитаю, чтобы слова вылетали из ваших очаровательных уст.

— Нет! — закричал аббат де Берни. — Эти стихи должен прочесть мужчина, потому что они написаны для дам. Я их также отлично помню и готов доказать это вам.

Отбросив голову назад, молодой аббат стал декламировать с той фацией, которая делала его одним из самых привлекательных собеседников:

Ах, Комарго, вы точно бриллиант!
Но Сале — мой восхитительный кумир!
Как ваша легкая поступь
Всегда неподражаемо мила!
И если нимфы порхают, как вы,
То грации танцуют, как она.

Ришелье взял правую руку Сале и левую руку Комарго.

— Это правда, это правда! — сказал он, целуя попеременно обе хорошенькие ручки.

— Господа! — сказал князь Ликсен, поднимая свой бокал. — Я пью за здоровье нашего друга де Коссе-Бриссака, который этой ночью доставил нам несравненное удовольствие — провести несколько часов с королевами трагедии, комедии, танцев и ума.

Он поклонился попеременно Дюмениль, Госсен, Комарго, Сале, Софи и Кинон.

— Действительно, невозможно, господа, находиться в лучшем обществе, — ответил де Бриссак, обводя взглядом дам.

— Да, — сказал Таванн, выпивая свой бокал, — так же думает один замечательный человек… Как я сожалею, что не смог привести его к вам. Я встретил его сегодня в ту минуту, когда выходил из своего особняка. Когда я сказал, куда иду ужинать, он ответил: «Как жаль, что этой ночью я должен завершить несколько важных предприятий, а то я пошел бы с вами, виконт, и попросил бы представить меня». И я сделал бы это с радостью, — продолжал Таванн.

— Вы говорите о своем друге? — спросила Софи.

— Да, он мой друг, причем преданный, моя красавица!

— Дворянин?

— Чистокровный!

— Мы его знаем? — спросила Комарго.

— Вы его знаете все… по крайней мере, по имени.

— И это имя знаменито?

— Его знаменитость увеличивается каждый день, потому что это имя у всех на устах.

— Но кто же это? — спросил Ришелье.

— Да-да! Кто это? — заговорили со всех сторон.

— Отгадайте! — сказал Таванн.

— Не мучь нас! — закричал Креки. — Назови его имя!

— Его имя! Его имя! — закричали дамы. Таванн принял позу, исполненную достоинства.

— Петушиный Рыцарь, — сказал он.

Наступило минутное молчание, потом все мужчины расхохотались.

— Петушиный Рыцарь! — повторил Бриссак. — Так вот о ком ты сожалеешь? Вы слышите, Комарго?

— Слышу и трепещу!

— Ах, виконт! Можно ли говорить такие ужасные вещи? — сказала Сале.

— Я говорю правду.

— Как! Вы говорите о Петушином Рыцаре? Об этом разбойнике, которым занимается весь Париж?

— Именно.

— Об этом человеке, который ни перед чем не остановится?

— О нем самом, мадемуазель.

— И вы говорите, что он ваш друг?

— Самый лучший.

— Как лестно для этих господ! — сказала Кинон, смеясь.

— Да! — сказал Таванн. — Я очень сожалею, что он сейчас занят, а то я привез бы к вам его и, конечно, познакомившись с ним, вы изменили бы мнение об этом человеке.

— Не шутите так! — сказала Комарго.

— А я бы хотел увидать этого Петушиного Рыцаря! — воскликнул Ликсен. — Потому что, если память мне не изменяет, он ограбил пятнадцать лет тому назад особняк моей милой тетушки и теперь рассказал бы мне подробности.

— Неужели это он ограбил особняк княгини де Мезан?

— Это правда! — подтвердил Ришелье, смеясь.

— Ах да, любезный герцог, вы, должно быть, все помните — вы же были у моей тети в тот вечер.

— Я провел вечер в ее ложе в опере, и мы вернулись вместе в особняк: княгиня де Мезан, я и Петушиный Рыцарь. Только я уехал после ужина, а счастливец рыцарь ночевал в особняке.

— Что за выдумка? — смеясь, сказала Дюмениль.

— Я рассказываю то, что было.

— Как? — сказал аббат де Берни. — Вы вернулись из оперы с Петушиным Рыцарем и княгиней?

— Да, втроем, нас привезла одна карета.

— Очень мило! — сказал герцог де Бриссак.

— Петушиный Рыцарь редко ходит пешком, — заметил Таванн.

— Он слишком знатный дворянин для этого, — предположил аббат.

— И вы вернулись все трое в одной карете? — спросила Госсен.

— Трое в карете? Нет, мадемуазель, я этого не говорил.

— Объясните же нам эту странность, — сказал герцог де Бриссак.

— Мы с княгиней ехали в карете. Рыцарь же привязал себя кожаными ремнями к карете под рессорами и таким образом въехал во двор. Так что его появление не было замечено охранником особняка.

— А уж этого цербера нелегко обмануть, — вскричал Ликсен, — поверьте мне!

— Ну а потом что случилось? — спросила Комарго.

— Возможно, — продолжал Ришелье, — Рыцарь ждал в этом положении, пока все в конюшне не легли спать. Тогда он забрался в главный корпус здания, вошел в комнату княгини, не разбудив ее камеристок. Он бесшумно взломал замок бюро, вынул тысячу луидоров и большой портфель.

— А потом? — спросили дамы, сильно заинтересованные рассказом герцога.

— Потом он ушел.

— Каким образом?

— По крыше. Он пролез в окно прачечной на чердаке, и спустился по простыне.

— И никто ничего не услышал? — спросила Госсен.

— Совсем ничего. Кражу обнаружили на другой день, — ответил князь, — и то тетушка отперла свое бюро уже после того, как Рыцарь уведомил ее.

— Ха… ха… ха! Это уж чересчур! — вскричала Кинон, расхохотавшись. — Петушиный Рыцарь уведомил вашу тетушку, что обокрал ее?

— Да. Он ей отослал на другой день портфель, даже не вынув из него ее облигаций.

— И в этом портфеле, — прибавил Ришелье, — было письмо, подписанное его именем. В письме разбойник просил княгиню принять обратно ее портфель и его нижайшие извинения.

— Он называет себя Рыцарем, стало быть, он дворянин? — спросила Кинон.

— Похоже на то.

— Это не должно вас удивлять, — сказал Таванн, — я уже говорил вам, что он дворянин.

— Оригинальнее всего, что достойный Петушиный Рыцарь очень вежливо сообщал в своем послании, что если б он знал, как мало денег найдет в бюро, то не стал бы себя утруждать.

— Ах, как это мило! — воскликнула Дюмениль.

— Он заканчивал письмо, выражая сожаление, что лишил такой ничтожной суммы такую знатную даму, которой, если понадобится, он будет очень рад дать взаймы вдвое больше.

— Он осмелился такое написать! — вскричала Софи.

— Все было именно так.

— Он очень остроумен, — сказал Таванн, который казался в восторге, — да! Как я сожалею, что не мог привести его сегодня!

— Неужели в самом деле вы его знаете? — спросила Сале.

— Конечно, я имею честь быть с ним знаком.

Насмешливые восклицания раздались со всех сторон.

— Послушать вас, подумаешь, что мы на карнавале, — сказала Кинон.

— Я не шучу, — сказал Таванн.

— Ты говоришь, что он твой друг? — заметил Ришелье.

— Я это говорю потому, что это правда.

— Вы друг Петушиного Рыцаря? — изумился Бриссак.

— Друг, и к тому же многим ему обязанный, — сказал Таванн. — Рыцарь оказал мне одну из тех редких услуг, которых никто никогда не забывает!

— Таванн, да вы насмехаетесь над нами!

— Таванн, ты шутишь!

— Ты должен объясниться!

И вопросы посыпались со всех сторон.

— Позвольте, — сказал Таванн, вставая. — Вот что Петушиный Рыцарь сделал для меня. За шесть часов он дважды спас мне жизнь. Он убил трех подлецов, которые хотели убить меня. Он велел отвезти за пятьдесят лье моего опекуна, который очень меня притеснял. Он бросил на ветер сто тысяч экю для того, чтобы женщина, которую я боготворил и с которой никогда не говорил, протянула мне руку и сказала: «Спасибо вам». Петушиный Рыцарь сделал все это в одно утро. Скажите, милостивые государыни и милостивые государи, много ли вы знаете таких преданных друзей, которые способны были бы на такие поступки?

Собеседники переглянулись с выражением очевидного сомнения. Было ясно, что каждый из присутствовавших считал это продолжением шутки. Однако лицо Таванна оставалось серьезным.

— Уверяю вас, — продолжал он, — я говорю вам правду.

— Честное слово? — спросила Кинон, пристально смотря на виконта.

— Честное слово, Петушиный Рыцарь оказал мне ту важную услугу, о которой я вам говорил.

Сомнений не оставалось.

— Как странно! — сказал князь Ликсен.

— Расскажите нам подробно об этом происшествии! — попросила Комарго.

— К несчастью, я не могу этого сделать.

— Почему? — спросил аббат де Берни.

— Потому что в этом деле есть тайна, которую я обязан сейчас хранить.

— Почему именно сейчас? — добивался Ришелье.

— Потому что минута, когда я смогу все рассказать, еще не настала.

— А настанет ли она? — спросила Дюмениль.

— Настанет.

— Когда же?

— Года через два, уж никак не позже.

— Через два года! Как это долго!

— Может быть, и скорее.

Все собеседники опять переглянулись.

— Таванн говорит серьезно, очень серьезно, — сказал Бриссак.

— Вы сказали правду о сегодняшней вашей встрече с Петушиным Рыцарем? — спросила Катрин Госсен.

— Я вам уже говорил, что встретил его, — отвечал Таванн.

— И вы привезли бы его сюда? — спросила Комарго.

— Да.

— Под его настоящим именем?

— Конечно.

— О, это невозможно!

— Мне хотелось бы его увидеть! — сказала Кинон.

— Но я не говорю, что он не придет, — возразил Таванн.

— Ах! — воскликнули все женщины.

VII

Разговор за ужином

За словами виконта де Таванна последовало молчание. Вдруг Бриссак и Ликсен весело расхохотались.

— Чтобы узнать наверняка, придет ли твой друг, Таванн, — сказал Ришелье, — тебе бы следовало сходить за ним.

— Я и пошел бы, но не знаю, где его искать, — спокойно ответил Таванн.

— А ты сам не из его ли шайки? — спросил князь Ликсен.

— Господа! — сказал Креки. — Я вам предлагаю кое-что!

— Что? Что? — посыпались вопросы.

— Если Таванн пойдет за Петушиным Рыцарем, я привезу кое-кого, кто будет в восторге, очутившись вместе с ним.

— Кого же?

— Турншера.

— Это главный откупщик? — спросила Сале.

— Приемный отец милой Пуассон, — заметил Бриссак.

— Ваша милая Пуассон, если не ошибаюсь, теперь мадам Норман д'Этиоль? — спросила Дюмениль.

— Так точно, — сказал Ришелье, — она вышла замуж два месяца назад за Нормана, помощника главного откупщика, племянника Турншера. Я был на свадьбе.

— Как это вы попали в финансовый мир? — насмешливо спросил Креки.

— Иногда позволяешь себе такие вещи, мои милые друзья.

— Но какое же дело вашему Турншеру до Рыцаря? — спросил Бриссак.

— Как? Вы не знаете? — спросил Креки.

— Нет.

— Но вы знаете, по крайней мере, что в сияющем и обворожительном мире королев Комарго и Сале существует очаровательная, только что появившаяся танцовщица мадемуазель Аллар?

— Еще бы! — сказал Бриссак. — Конечно, знаю.

— Хотя природа много сделала для маленькой Аллар, Турншер нашел, что она сделала еще мало.

— Он, очевидно, решил, — смеясь, прибавила Госсен, — что природа в своих дарах забыла бриллианты. Главный откупщик хотел поправить эту оплошность.

— То есть как это — поправить?

— В опере заметили, — продолжал Креки, — что каждый раз, когда прелестная Аллар выезжала из театра, за ней следовал хорошо одетый мужчина, скрывавший лицо в складках плаща. И каждый раз, как она приезжала в театр, она встречалась с этим человеком. Безмолвная симпатия длилась несколько дней. Каким образом прекратилась эта пантомима — не знаю, одно только могу сказать: она прекратилась. Доказательством служит то, что однажды вечером после представления этот человек сидел перед камином в комнате хорошенькой танцовщицы и оживленно беседовал с ней. Раздался звонок. Камеристка вбежала с испугом и в полуоткрытую дверь шепнула: «Главный откупщик!»

Аллар попросила своего любезного собеседника пройти в смежную комнату. Дверь затворилась за ним в ту минуту, когда Турншер вошел с солидным свертком в руках. Вы, конечно, угадываете, что заключалось в этом свертке.

— Бриллианты, — сказала Софи.

— Именно. Аллар была ослеплена… ослеплена до такой степени, что забыла о своем госте, спрятанном в темной комнате. Бриллианты, разложенные перед ней, сверкали всеми цветами радуги. Она с восторгом сложила руки, смотря на своего щедрого благодетеля, но вдруг застыла от изумления. Турншер стоял, округлив глаза, как человек, окаменевший от ужаса. В эту минуту Аллар почувствовала, как что-то коснулось ее левого виска, она обернулась… Крик замер на ее устах…

— Ах! — закричали все дамы, дрожа.

— За ней, — продолжал Креки, — стоял человек с пистолетами в обеих руках. Это был тот самый мужчина, которого она укрыла в темной комнате перед приходом Турншера.

— Что же случилось? — спросил Бриссак.

— Человек этот вежливо поклонился и прицелился пистолетом в грудь главного откупщика. «Милостивый государь, — сказал он, — так как здесь нет никого, кто мог бы меня вам представить, а мадемуазель Аллар моего настоящего имени не знает, я сам себя представлю: я — Петушиный Рыцарь».

— Несчастный Турншер, должно быть, позеленел? — спросил Ришелье.

— Я не знаю, какого цвета сделалось его лицо, но он ужасно испугался. Петушиный Рыцарь имел самый непринужденный вид…

«Милостивый государь, — продолжал он, — вы сделали прекрасный выбор, купив эти бриллианты, в доказательство этого я прошу вас предложить их мне. Но, чтобы этот подарок стал еще дороже, я желаю, чтобы вы сделали мне его сами. Положите же эти бриллианты в футляры, потом заверните их, как они были завернуты, чтобы мне легче было их унести». Произнося все это, Петушиный Рыцарь держал один пистолет прямо перед грудью главного откупщика, между тем как дуло другого пистолета касалось виска Аллар. Турншер, конечно, повиновался, не говоря ни слова! Когда он кончил завертывать драгоценности, Петушиный Рыцарь чрезвычайно вежливо попросил положить пакет в его карман и откланялся.

«Господин главный откупщик, — сказал он, — я не прошу вас провожать меня. Мадемуазель Аллар будет так любезна, что проводит меня до двери и посветит мне».

— Пистолет делал свое дело. Главный откупщик не решился ни на одно движение, и Аллар, держа свечу в руке, проводила Петушиного Рыцаря. Тот дошел до двери на улицу, поцеловал в лоб балерину и исчез в темноте… Теперь скажите мне, господа, что вы думаете о Петушином Рыцаре?

— Это смелый мошенник, — сказал Ришелье.

— Вежливый разбойник, — прибавил Ликсен.

— Что он разбойник, я сомневаюсь. Что он вежлив — несомненно, — сказал Таванн.

— Ах, Боже мой! Вы говорите о нем только хорошее, месье де Таванн! — сказала Госсен, смеясь. — Я решительно готова вам поверить.

— И прекрасно сделаете!

— Если Петушиный Рыцарь ваш друг, месье де Таванн, — заметил аббат де Берни, — то уж, конечно, он не из числа друзей графа де Шароле!

— В этом он похож на многих других, — добавил де Коссе-Бриссак.

— На вас, например, любезный герцог?

— Признаюсь!

— Вы ненавидите графа де Шароле? — спросила Комарго, кокетничая.

— Я помню, как однажды в вашей гостиной, желая остаться с вами один на один, он осмелился мне сказать: «Уходите!» Я посмотрел прямо ему в лицо и ответил: «Ваши предки сказали бы: „Уйдем“. Если бы я был простой дворянин, он велел бы меня убить, но он испугался моего титула и уступил мне место, которого я никогда не уступил бы.

С этими словами герцог любезно поцеловал руки очаровательной танцовщицы.

— Вспомните того мужа, которого он велел убить, чтобы отвязаться от ревнивца? — прибавил Креки.

— У него страсть, — продолжал аббат де Берни, — стрелять для своего удовольствия в кровельщиков, которые работают на крыше его особняка.

— Он уже убил трех или четырех, — заметила Госсен.

— Кстати, — сказал Ликсен, — вам известен его последний разговор с королем?

— Нет, — отвечала Дюмениль.

— Несколько дней тому назад, — продолжал князь, — чтобы доказать свою ловкость, граф побился об заклад, что всадит пулю в череп человека, который работал на крыше монастыря, что находится рядом с особняком.

— Это правда. Граф де Шароле живет возле меня, — сказала Комарго, — на улице Фран-Буржуа.

— Он убил работника? — спросила Сале.

— Наповал!

— Вот чудовище!

— На другой день, — продолжал де Берни, — он пошел, как он обычно делает в подобных случаях, просить помилования у его величества Людовика XV. Король подписал его помилование, а затем и другую бумагу.

«Вот ваше помилование, — сказал он, — а вот подписанное заранее, еще без имени, помилование того, кто убьет вас!»

— Великолепно! — вскричала Комарго. — И что же сказал граф?

— Ничего, но, вероятно, он примет к сведению предостережение его величества.

— Я не скрываю, что не люблю графа де Шароле, — продолжал Бриссак.

— И я, — сказал Ришелье.

— И я, — прибавила Сале.

— Однако он был страстно в вас влюблен, — сказал маркиз де Креки, — он повсюду следовал за вами.

— Я ужасно его боялась!

— Граф де Шароле и любит-то, вселяя страх, — прибавил аббат де Берни.

— Доказательством может служить участь мадам де Сен-Сюльпи, — сказала Кинон.

— О, это ужасно! — вскричала Сале.

— Разве это правда? — спросила Госсен.

— Конечно, — отвечал де Берни, — я сам видел, как умирала эта бедняжка. Я принял ее последний вздох, и, хотя я тогда был еще очень молод, эта сцена запечатлелась в моей памяти. Я, как сейчас, слышу проклятия жертвы графа.

— Де Шароле убил ее?

— Для собственного удовольствия.

— Как это произошло?

— Это случилось за ужином, во времена регентства. На мадам де Сен-Сюльпи было платье из индийской кисеи. Граф де Шароле взял подсвечник и поджег это платье, чтобы доставить себе удовольствие видеть, как сгорит женщина.

— Негодяй! — вскричали одновременно Комарго, Сале и Госсен.

— Это истинная правда! — сказала Кинон.

— И она сгорела?

— Да! Меня позвали к ней, когда она умирала, — сказал аббат.

— И такие преступления совершает принц крови! — возмутилась Дюмениль.

— Потомок великого Конде, — прибавила Кинон, — брата герцога Бурбона!

— В ту самую ночь, когда граф совершил варварский поступок, — сказал Ришелье, — его нашли связанным и погруженным до подбородка в яму, наполненную нечистотами. Рядом стояла его карета, опрокинутая набок, без лошадей, а кучер и два лакея были связаны. Никто так и не узнал, кто опозорил графа.

— А кого граф обвинял? — спросила Софи.

— Никого. Он не знал, кто его поставил в столь унизительное положение.

— Однако он дешево отделался: только принял после происшествия ванну, — сказал аббат де Берни.

— Из крови? — спросила Кинон.

— Как из крови? — ужаснулась Дюмениль.

— Конечно. Это обычное дело для графа.

— Он принимает ванны из крови?

— Как? Вы этого не знаете? Однако весь Париж только об этом и говорит.

— Де Шароле принимает ванны из крови?

— Да. Чтобы поправить свое здоровье, он принимает ванны из крови быков.

— Говорят и худшее, — заметил Таванн.

— И, может быть, не напрасно, — прибавил Ришелье.

— Что же говорят? — спросила Дюмениль.

Креки осмотрелся вокруг, не подслушивает ли какой-нибудь нескромный лакей, потом, понизив голос, сказал:

— Говорят, что эти ванны, которые он принимает в последнюю пятницу каждого месяца, состоят на три четверти из бычьей крови и на четверть — из человеческой.

Все присутствующие вздрогнули от ужаса и отвращения.

— Говорят также, — сказал маркиз, — что эта человеческая кровь — кровь ребенка.

— Какой ужас! — вскричала Сале.

— И граф совершает подобную гнусность для улучшения своего здоровья! — возмутилась Дюмениль.

— Он надеется помолодеть, — сказал герцог Ришелье.

— Если бы король это знал!

— Но он пока не знает, никто не осмеливается ему рассказать.

— Довольно, не будем об этом, — сказала Госсен с выражением глубокого отвращения.

— Скажите мне, месье де Таванн, почему вы решили, что ваш друг, Петушиный Рыцарь, враг графа де Шароле?

— Почему… не знаю, — отвечал виконт, — но это легко доказать. В прошедшем году каждый раз, когда граф позволял себе проделать что-то гадкое — стрелять в прохожих, вырывать волосы у лакеев, мучить женщин, которых любит, — на дверях его особняка ночью появлялась афиша с такими простыми словами: «Шароле подлец», и подпись: «Петушиный Рыцарь». Вы догадываетесь, что афиши эти висят недолго. Граф никак не может застать врасплох виновного, хотя и отдал распоряжение, но…

Жалобный крик, вдруг раздавшийся на улице, остановил слова на губах виконта.

— Похоже, зовут на помощь, — сказал маркиз де Креки, вставая.

— Кто-то стонет, — добавила Комарго.

Она поспешно встала, все гости последовали ее примеру. Князь де Ликсен тут же открыл окно.

— Ничего не видно! — сказал он.

— И не слышно ни звука! — прибавил герцог де Бриссак.

«Конфетница» Комарго находилась на углу улиц Трех Павильонов и Жемчужной, вход в особняк был с улицы Трех Павильонов. Но стоял он между двором и садом, и часть здания выходила на Жемчужную улицу, в этой части располагалась столовая. Снег покрывал мостовую. Дамы и мужчины столпились у трех окон и с беспокойством выглядывали наружу. С минуту продолжалось глубокое молчание.

— Нам показалось, — сказал герцог де Бриссак.

— Но я что-то слышал, — сказал Таванн.

— И я тоже, — прибавила Комарго, — это был крик испуга, перешедший в стон.

— Ничего больше не слышно… и не видно ничего.

— Тс-с! — сказала Кинон. Все прислушались.

— Я, кажется, слышу, — тихо прошептала Кинон, — кто-то стонет.

— Это стоны страдающего человека, — прибавила Дюмениль. — Я ясно их слышу.

— Надо пойти посмотреть, — сказал Таванн.

— Нет, нет! Подождите! — вскричала Комарго. — Я пошлю людей, пусть они нам посветят. Ты идешь, Креки?

— И я пойду с вами, — сказал князь де Ликсен. — А вы, господа, пока мы будем искать, останьтесь у окон и говорите нам о том, что увидите сверху.

Все трое поспешно вышли. Женщины остались у окон с Ришелье, де Коссе-Бриссаком и аббатом де Берни. Красноватый свет факелов отражался на снегу.

— Они на улице Королевского парка, — сказала Сале.

— Они начали поиски, — сказала Дюмениль.

— Вы слышите стоны? — спросила Комарго.

— Нет.

— Они возвращаются, — сказал де Берни. Действительно, ушедшие возвращались к особняку.

Войдя на Жемчужную улицу, они прошли под окнами.

— Ничего! — сказал Креки. — На снегу не видно никаких следов.

Таванн шел впереди. Вдруг он ускорил шаги.

— Идите скорее! — позвал он.

Виконт уже дошел до улицы Тампль. Друзья присоединились к нему, подбежали и лакеи. Женщины смотрели в окна с чрезвычайным беспокойством.

— Я ничего не вижу, — сказала Комарго.

— И я тоже, — отозвалась Госсен.

— Они остановились напротив особняка Субиз, — сказал аббат, — и окружили кого-то или что-то…

— Теперь поднимают тело, — сказал Ришелье. — И возвращаются.

— Креки бежит!

Все высунулись из окна на улицу.

— Там женщина! Несчастная ранена, — крикнул снизу де Креки, — она без чувств.

— Скорее! Скорее несите ее сюда! — вскричала Комарго и кинулась в людскую распорядиться.

VIII

Знакомство

— Идите сюда, господа, в эту комнату, — говорила Комарго.

— Осторожнее, князь!

— Вы хорошо ее держите, Таванн?

— Да. Позвольте, я понесу ее теперь один — так легче пройти, к тому же раненая не тяжела.

Таванн поднялся на лестницу. Он нес на руках небольшого роста женщину в одежде зажиточной мещанки. Женщина была без сознания. Лицо ее казалось невероятно бледным, глаза были закрыты, а длинные темно-каштановые волосы почти касались ступеней лестницы. Корсаж платья был разорван, и кровь струилась из широкой раны, видневшейся с левой стороны груди. Руки, платье и лицо женщины были перепачканы кровью.

Таванн вошел со своей ношей в будуар, обитый розовой шелковой материей, и положил раненую на диван.

Все дамы тут же окружили ее.

— Боже мой, — вскричала Кинон, сложив руки, — да это Сабина!

— Вы ее знаете? — спросила Дюмениль с удивлением, которое изобразилось и на лицах остальных.

— Как же! Это Сабина, дочь парикмахера Даже.

— И я ее узнала, — сказала Комарго.

— Как она серьезно ранена!

— Она не приходит в себя!

— Она теряет столько крови!

— Ей надо сделать перевязку…

— Пошлите за доктором!

Все женщины говорили одновременно и выражали желание помочь бедной раненой.

— Я пошлю за Кене, — сказал герцог де Ришелье. Он вышел из комнаты и позвал: — Норман!

Высокий лакей в ливрее герцога тотчас явился.

— Поезжай в карете за доктором Кене, — сказал герцог, — скажи, что я прошу его прибыть немедленно, привези его, не теряя ни минуты. Скажи Левелье, чтобы гнал лошадей.

Лакей сбежал с лестницы и исчез. Ришелье вернулся в будуар. Комарго готовила там постель.

— Господа! — сказала Кинон, которая, после того как узнала девушку, начала ухаживать за ней. — Оставьте нас с этой бедняжкой, мы попытаемся остановить кровь и привести раненую в чувство.

Мужчины перешли в гостиную.

— Что все это значит? — спросил де Бриссак.

— Дочь Даже, придворного парикмахера, ранена на улице Тампль! — произнес Креки.

— Даже живет на улице Сент-Оноре, — заметил Ликсен.

— Но кто сопровождал девушку?

— Без сомнения, она была одна, — сказал Таванн, — по крайней мере, мы не видели никого, и я не заметил на снегу ничьих следов.

— Как она лежала, когда вы ее нашли? — спросил Ришелье.

— Когда я ее увидел, — ответил Таванн, — она лежала вблизи особняка Субиз и слабо хрипела.

— Рядом была кровь? — спросил Ликсен.

— Да, и кровавые пятна вокруг тела ясно указывали на то, что девушку ранили именно на том месте, где мы ее обнаружили.

— Следы на снегу не говорили о продолжительной борьбе? — спросил аббат де Берни.

— Следов там не было.

— Значит, ее поразили вероломно, и убийца убежал.

— Если только она сама себя не ранила, — предположил Креки.

— Тогда мы нашли бы оружие, — возразил Таванн, — а там не было ничего.

— Значит, ее ранили с целью грабежа.

Госсен вошла в столовую.

— Ну, как она? — спросил Ришелье.

— Кровь запеклась около раны и сама остановилась. Бедняжка начинает приходить в себя.

— Она может говорить?

— Пока нет.

— Вы рассмотрели ее одежду? Ее ограбили?

— Нет, — отвечала Госсен, — у нее на шее цепочка с золотым крестом, золотые серьги в ушах и при ней кошелек с деньгами.

— Значит, — сказал де Берни, — это не воровство. Вероятно, убийцу толкнула на преступление любовь или, вернее, ревность.

— Очень может быть, — согласился Ришелье. — Она назначила свидание своему возлюбленному, но не пришла, а он решил ей отомстить.

— Прекрасное мщение, — сказала Госсен.

— Если бы все захотели убивать друг друга из ревности… — начал Ликсен.

— То вскоре уничтожили бы друг друга, — закончил Ришелье.

— Герцог, разве вы не верите в преданность?

— А вы, моя красавица?

— Я верю только тому, что я вижу, — улыбнулась Госсен.

— Дверь особняка хлопнула, наверное, приехал Кене, — сказал Таванн.

Это действительно был знаменитый доктор. Он вошел в будуар, где лежала Сабина. Минут через двадцать он вернулся в гостиную, а за ним все дамы.

— Мои предписания будут исполнены? — спросил он у Комарго.

— В точности. Мои камеристки не отойдут от нее и сделают все, как вы сказали.

— Особенно важно, чтобы она не произносила ни слова.

— Хорошо, доктор.

— Что вы думаете об этой ране, доктор? — спросил Таванн.

— Чудо, что она не оказалась смертельной! Ее нанесла уверенная рука острым коротким лезвием, которое вонзилось сверху вниз в то место, где начинаются ребра. Очевидно, нанесший этот удар имел явное намерение убить, поскольку метил прямо в сердце. Лишь чудом лезвие скользнуло по ребру, и девушка не убита наповал.

— Вы спасете ее?

— Думаю, не сумею.

— Почему?

— Задето левое легкое; рана глубока и очень опасна. Скорее всего девушка умрет.

— Однако необходимо узнать, кто ударил ее так подло.

— Для этого надо, чтобы она заговорила, а единственная возможность спасти ее заключается в том, чтобы она не произнесла ни одного звука.

— Вы уверены, что это Сабина Даже, дочь парикмахера? — спросил Таванн.

— Разумеется!

— Как странно!

Кинон, заметив озабоченный вид виконта, пристально посмотрела ему в лицо и спросила:

— Почему странно?

— Вы это узнаете, только не теперь.

— Что это с Таванном? — тихо спросил маркиз де Креки у де Берни.

— Не знаю. Но я тоже заметил…

Неожиданно раздался грохот, похожий на удар грома. Все переглянулись.

— Боже мой, — вскричала Комарго, побледнев, — это еще что такое?

Крики усилились.

— Пожар, — сказал доктор.

Ришелье, Бриссак, Креки бросились к окнам гостиной, выходившим в сад на улицу Фран-Буржуа.

Крики усилились, к ним присоединился лошадиный топот. Внезапно красноватый свет озарил горизонт, на котором ясно вырисовывались контуры остроконечных крыш.

— Это еще что? — спросила Комарго, все более и более волнуясь.

Дверь в гостиную отворилась, и вбежала испуганная камеристка.

— Что стряслось? Говори же скорее, Нанина!

— Горит особняк графа де Шароле.

— Особняк на улице Фран-Буржуа! Да ведь это в двух шагах отсюда!

— Мы все рискуем сгореть заживо!

— Огонь сюда не дойдет, — возразил Бриссак. — Если особняк Шароле сгорит, — прибавил он шепотом, наклонившись к Комарго, — я желаю, чтобы и граф сгорел вместе с ним!

Крики становились все отчетливее, пламя стало подниматься над домами, и пожар бушевал уже так близко, что можно было чувствовать жар.

— В случае опасности, — спросила Госсен, подбежав к Таванну, — вы нас спасете, виконт? Наверняка это шайка Петушиного Рыцаря ограбила особняк де Шароле и подожгла его — так говорит Нанина. — Она указала на камеристку.

— Петушиный Рыцарь? — удивился Таванн.

— Да, виконт, — сказала Нанина. — На улице все об этом говорят…

— Петушиный Рыцарь поджег особняк графа де Шароле? — повторил Таванн.

— Почему бы и нет? — спросил чей-то голос.

Все обернулись. В гостиную вошел мужчина в чрезвычайно изысканном костюме. Вошедший был похож на знатного вельможу. Он держал в руке букет роз, которые в то время года были редкостью. Мужчина подошел к Комарго, поклонился с утонченной вежливостью и уронил цветы к ее ногам.

— Виконт де Таванн, — начал он, — меня обнадежил, что я буду иметь честь быть вам представленным сегодня.

Среди присутствующих произошло волнение.

— Петушиный Рыцарь! — вскричал Таванн. Незнакомец поклонился.

— Петушиный Рыцарь, — повторил он самым любезным тоном. — Для того чтобы иметь возможность полюбоваться нынешней ночью очаровательными личиками шести самых обворожительных женщин Парижа, я велел зажечь костер.

Он указал на пылающий особняк Шароле.

Изумление присутствующих не поддавалось описанию. Вдруг раздались ружейные выстрелы, и крики перешли в какой-то неистовый вой.

— Не бойтесь ничего, сударыни! — сказал Петушиный Рыцарь, улыбаясь. — Какова бы ни была опасность, она вас не коснется. Я отдал соответствующие распоряжения…

Он поклонился с еще большей фацией и изысканностью, пересек гостиную и выскочил через открытое окно в сад.

Ружейные выстрелы не смолкали. Яркое зарево пожара освещало окрестности…

IX

Особняк на бульваре Капуцинов

В три часа дня карета Фейдо де Марвиля, начальника полиции, въехала в парадный двор особняка на бульваре Капуцинов. Колеса и кузов кареты были покрыты толстым слоем пыли, а лошади — потом. Карета еще не остановилась, когда лакей бросился открывать дверцу. Начальник полиции соскочил с подножки на крыльцо и быстро исчез в передней, наполненной лакеями, которые с почтением расступились перед ним. Лакей запер дверцу и, посмотрев на кучера, сказал:

— Час и пять минут.

— Из Версаля в Париж, — прибавил кучер со вздохом, — мои лошади не выдержат такой езды в такую погоду и по обледеневшей дороге.

Между тем де Марвиль миновал переднюю, гостиную, кабинет своих секретарей, как ураган, не встречающий препятствий. При его появлении все чиновники поспешно вставали, глядя на начальника полиции с беспокойством и страхом. Фейдо де Марвиль действительно был разгневан не на шутку. Он вошел в свой кабинет, громко хлопнул дверью, бросил шляпу на стул, плащ швырнул на пол и, оттолкнув его ногой, начал ходить по кабинету, пожимая плечами.

Де Марвилю было около сорока лет. Он был умен, честен и принадлежал к очень хорошей фамилии. Вот уже пять лет занимал он должность начальника полиции до этого дня, когда вернулся из Версаля в свой кабинет в Париже.

Де Марвиль с силой дернул за шнурок колокольчика, висевший над его бюро. Явился посыльный.

— Позвать секретаря, — приказал начальник полиции властным тоном.

Посыльный исчез. Секретарь, которого потребовал Фейдо, был вторым лицом в полиции после де Марвиля. Его звали Беррье. Ему было лет тридцать пять. Он был одарен умом и тонкостью, которые ценил Фейдо, а впоследствии оценил еще больше и король французский.

Беррье вошел в кабинет начальника полиции, и тот протянул ему руку.

— То, что вы предвидели, случилось, — сказал Фейдо. Беррье посмотрел на него.

— Король? — спросил он.

— В бешенстве и не скрыл от меня своего гнева.

— Значит, пора действовать.

— Безотлагательно! Я скакал что есть духу, чтобы поспеть сюда вовремя.

— Я позову Деланда, Жакобера, Леду, Нуара, Армана и Ледюка. Это самые надежные наши люди.

Начальник полиции согласно кивнул. Беррье дважды дернул за шнурки трех разных колокольчиков. Не прошло и минуты, как шесть человек, совершенно не похожих друг на друга ни внешним видом, ни возрастом, вошли в кабинет Фейдо.

— Встаньте здесь, — сказал начальник полиции. Вошедшие расположились полукругом. Беррье встал у камина.

— Вам хочется попасть на виселицу? — резко начал Фейдо. — Нет? Я это угадываю по выражению ваших лиц. Однако сейчас, когда я с вами говорю, веревка, на которой вас вздернут, может быть, уже свита.

Все шестеро посмотрели на начальника полиции, потом переглянулись с выражением беспокойства и непонимания. Один из них сделал шаг вперед: это был человек невысокого роста, с острым носом и подбородком.

— Ваше превосходительство обвиняет нас? — спросил он, поклонившись.

— Обвиняю!

— В чем же?

— В том, что вы скверно выполняете свои обязанности! Вот уже шесть месяцев, как каждый из вас шестерых обещает мне каждое утро предать Петушиного Рыцаря в руки правосудия, а разбойник еще до сих пор на свободе!

Полицейский агент, выступивший вперед, опять поклонился и сказал:

— Когда мы обещали вашему превосходительству выдать Петушиного Рыцаря, мы думали, что сможем исполнить наши обещания. Для того чтобы захватить этого разбойника, мы сделали все, что только преданные агенты в состоянии сделать.

— Нет, вы не все сделали, потому что не добились результата! Петушиный Рыцарь — человек, стало быть, его поймать можно. Его величество Людовик XV, наш возлюбленный король, отдал мне приказание захватить этого человека не позднее, чем через десять дней. Я вам отдаю такое же приказание. Если Петушиный Рыцарь будет на свободе 10 февраля — вы будете повешены.

Шестеро агентов выслушали эту угрозу, не проронив ни слова.

— Если же, — продолжал Фейдо после довольно продолжительного молчания, — кто-либо из вас поможет мне захватить этого разбойника, то получит награду в двести золотых луидоров.

Лица агентов тотчас прояснились. У всех на губах появилась улыбка. Все шестеро сделали движение, показывавшее желание тотчас приняться за дело, но их удержало чувство повиновения.

— Идите, — сказал Фейдо, — и помните, что я буквально сдержу данное вам слово: виселица или золото.

Агенты низко поклонились и вышли из кабинета.

— Удастся ли им? — спросил Фейдо у Беррье.

— Они поставлены в такое положение, что сделают все возможное для достижения поставленной задачи — в этом нет сомнений.

— Дайте знать всем нашим людям, чтобы они удвоили бдительность. От успеха этого дела зависит, останемся ли мы все на своих местах, потому что я понял, Беррье, совершенно точно понял, что, если я не захвачу Петушиного Рыцаря в назначенный срок, король лишит меня должности! Я поставлен в безвыходное положение. При таких обстоятельствах не могу же я подать в отставку, ссылаясь на то, что не смог захватить главаря разбойников. А если я не успею захватить этого человека — я, безусловно, потеряю место. Я должен исполнить предписание короля, Беррье, должен!

— Мы сделаем все для того, чтобы добиться результата.

Фейдо сел к столу и стал быстро писать.

— Пошлите этот циркуляр всем инспекторам полиции в Париже, — сказал он, вставая и подавая бумагу Беррье, — тут обещана награда в сто пистолей и место с жалованьем в две тысячи тому, кто выдаст Петушиного Рыцаря. Пусть разошлют это объявление по всем кварталам, по всем улицам. Тот полицейский, чьими стараниями будет арестован Петушиный Рыцарь, получит в награду двести луидоров.

— Я иду в секретариат. — сказал Беррье, взяв бумагу.

— Возвращайтесь скорее, нам надо обсудить все меры, какие мы только можем принять.

Беррье покинул кабинет. Фейдо подошел к бюро, вынул оттуда пачку бумаг и быстро просмотрел их.

— Более двухсот замков ограблено менее чем за два года! Семьдесят замков сожжено, из них одиннадцать — герцогских. Сто пятьдесят три человека убиты… а виновник всех этих преступлений остается безнаказанным! Король прав… Но что предпринять? Я все пустил в ход… и без всякого толку! Этот Петушиный Рыцарь был трижды арестован: в Лионе, в Суассоне и в Орлеане, и каждый раз спасался бегством — и нельзя было ни объяснить, ни угадать, как он ухитрился скрыться!

Де Марвиль большими шагами ходил по кабинету.

— Надо поймать этого человека. Король изъявил свою волю. Провал этого дела — моя погибель… погибель безвозвратная, если только мадам д'Эстрад…

Он остановился и глубоко задумался.

— Король находит ее все более и более очаровательной… Место, оставшееся свободным после смерти мадам де Шатору, еще не занято! Фаворитка… Какой степени влияния может она достичь благодаря моим советам? И какой высоты смогу достичь я сам? Тогда безразлично, схвачу я Петушиного Рыцаря в назначенный срок или нет…

Де Марвиль продолжал размышлять.

— Я должен повидать герцога де Ришелье, — сказал он с видом человека, вдруг принявшего решение.

Беррье вернулся, держа в руке бумагу.

— Распоряжения сделаны, — сказал он. — Инспекторы оповещены. Вот второй рапорт о грабеже особняка графа де Шароле в прошлую ночь.

— В нем то же, что и в протоколе?

— То же… только с небольшим добавлением.

— Каким именно?

— С письмом, написанным рукой Петушиного Рыцаря и им лично подписанным. Оно найдено в комнате графа. О существовании этого письма сначала не было известно, почему оно и не было при протоколе, поданном королю.

— Письмо при вас?

— Вот оно.

Фейдо посмотрел на Беррье, потом стал читать вслух:

— «Любезный кузен!

Мы имеем право называть друг друга таким образом потому, что оба принцы крови… которую мы проливаем.

Только я убиваю людей могущественных и сильных и мужественно сражаюсь сам. А вы для удовлетворения ваших низменных инстинктов убиваете несчастных, которые не могут постоять за себя. Вы расставляете засады и нападаете самым подлым образом. Вот уже в третий раз я сталкиваюсь с вами, мой любезный и ненавистный кузен.

Первый раз, пять лет тому назад, когда вы не смогли восторжествовать над добродетелью честной женщины, вы убили своими руками ее мужа, вашего камердинера. Я ограбил ваш замок Амсианвиль и увез бедную женщину, которую поместил в надежное убежище, так чтобы вы никогда не смогли ее увидеть.

Во второй раз — после убийства мадам де Сен-Сюльпи, которую вы сожгли заживо. В ночь, последовавшую за этим убийством, ваша карета опрокинулась, вас схватили люди, которых вы не успели рассмотреть, и посадили в яму, наполненную нечистотами. Эти люди исполняли мои приказы.

Наконец, мы встретились в третий раз. Так как ваш особняк находится вблизи монастыря гостеприимных сестер Сен-Жерве, которых вы осмеливались из своих окон каждый день оскорблять, я сжег ваш особняк, чтобы освободить их от вашего присутствия. Если же вы отстроите особняк, я снова сожгу его. Но, предупреждаю: я подожгу его тогда, когда вы будете дома, чтобы в полной мере оказать вам честь.

Так как вы брат герцога де Бурбона, то защищены от гнева короля. Но у Петушиного Рыцаря нет причин вас щадить. Такому разбойнику, как я, прилично наказывать такого дворянина, как вы.

На этом заканчиваю, подлый и гнусный кузен. Да замучит вас дьявол.

Петушиный Рыцарь».

— Это письмо нашли в комнате графа де Шароле? — продолжал Фейдо.

— Да.

— А принц читал его?

— Нет, он находился в отъезде, и я нашел это письмо в жестяном ящике, обложенном внутри тонким асбестом. Оно было обнаружено после вашего отъезда в Версаль, когда я отправился осматривать замок. Этот ящик стоял на обуглившемся столе.

Начальник полиции положил письмо на бюро.

— Кроме этого, в рапорте нет иных изменений?

— Никаких. В рапорте говорится, как и в протоколе, что пожар начался утром в половине шестого с неслыханной силой и со всех сторон одновременно. Прибыли дозорные, начался страшный шум. Между солдатами и разбойниками завязалась драка. Все до единого разбойники скрылись. Мы выяснили, что особняк был полностью разграблен еще до пожара. Всех слуг схватили в одно и то же время, связали и посадили в комнату швейцара, ни один из них не был ранен или даже ушиблен.

— Этот Петушиный Рыцарь истинный дьявол, — сказал начальник полиции, глядя на письмо.

— Вот что странно, и вы, наверное, это заметили, — продолжал секретарь, понизив голос, — Петушиный Рыцарь нападает только на тех знатных вельмож, чья общественная и частная жизнь подает повод к злословию.

— Так и есть, — согласился де Марвиль, как бы пораженный внезапной мыслью.

— Петушиный Рыцарь не обкрадывал, не грабил, не нападал на дома мещан или простолюдинов. Он никогда не совершал преступлений против людей этих классов общества.

— Да, только богатые буржуа и дворяне подвергались его нападениям.

— Причем не все дворяне, к некоторым он питает глубокое уважение, другим даже старается быть полезен… Доказательством служит история с виконтом де Таванном.

— Все это очень странно! — сказал де Марвиль. — Этот человек совершает самые бесстыдные преступления, ведет переговоры со своими жертвами, защищает одних, наказывает других, помогает первым, насмехается над вторыми, ловко уклоняется от розыска, а бывает везде.

— Очень странно, — кивнул Беррье в знак согласия.

— И все же мы должны победить его.

— Самый верный ключ к успеху заключается в награде, обещанной тому, кто выдаст разбойника. Она может прельстить кого-нибудь из его окружения.

— Согласен.

Начальник полиции взял письмо Петушиного Рыцаря и положил в карман.

— Сегодня вечером я вернусь в Версаль и покажу это письмо королю.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказал Фейдо.

X

Жакобер

Дверь отворилась, и в кабинет медленно вошел человек, походивший на призрак или тень. Он поклонился де Марвилю.

— Что вам, Жакобер? — спросил начальник полиции.

Жакобер был одним из шести людей, с которыми Фейдо только что говорил. Прежде чем ответить, агент бросил вокруг себя быстрый и проницательный взгляд; убедившись, что оказался наедине с начальником полиции и его секретарем, он поклонился вторично.

— Ваше превосходительство говорили о Петушином Рыцаре? — спросил он.

— Да, — отвечал Фейдо.

— Ваше превосходительство назначили десять дней, чтобы выдать его?

— И ни минутой больше.

— И тому, кто выдаст Петушиного Рыцаря через десять дней, вы, ваше превосходительство, заплатите двести луидоров?

— Без сомнения. Ведь я обещал эту сумму вам, Деланду, Леду, Нуару, Арману и Ледюку.

— Да. А что вы, ваше превосходительство, пожалуете тому, кто выдаст Петушиного Рыцаря сегодня же ночью?

Фейдо сделал шаг к агенту и переспросил:

— Тому, кто выдаст Петушиного Рыцаря сегодня ночью?

— Да, ваше превосходительство.

— Я удвою сумму!

— А что получит тот, кто выдаст не только Петушиного Рыцаря, но и все секреты его шайки?

— Тысячу луидоров.

Жакобер поклонился в третий раз.

— Нынешней ночью, — сказал он, — я выдам Петушиного Рыцаря и его секреты.

— Ты? — удивился Фейдо, быстро переглянувшись с Беррье.

— Я, — ответил агент.

— Ты знаешь, где найти Петушиного Рыцаря?

— Знаю.

— Если ты знаешь, почему ты раньше этого не сказал? — спросил секретарь.

— Я это узнал только прошлой ночью.

— Каким образом? Объясни! Я хочу знать все!

— Ваше превосходительство, — продолжал Жакобер, — вот что случилось за эти шесть дней. Мне было поручено дежурство на улицах Английской, Ореховой и Бернардинской, и я расположил свою главную квартиру на площади Мобер. Мои подчиненные каждый вечер приходили ко мне с донесениями в комнату на первом этаже углового дома, выходящего на площадь и на улицу Потерянную. Наблюдая за всем вокруг, я заметил то, чего никто не замечал до сих пор: на самой площади, на углу улицы Галанд, есть дом, окна и двери которого постоянно заперты.

— Дом с кирпичным крыльцом? — спросил Беррье.

— Именно, господин секретарь.

— Продолжай.

— Очевидно, дом необитаем, а между тем к нему не прибито объявление. С другой стороны, я приметил, что люди подозрительной наружности приходили в определенные часы, обычно после наступления ночи; эти люди останавливались у дверей, стучались и входили, но ни один из них обратно не вышел.

— Как? — удивился Фейдо. — Никто не вышел?

— Никто.

— Выходит, они исчезли?

— По крайней мере, на время. Но на другой день я видел, как те же самые люди, которых я видел накануне, снова входили туда.

— Значит, дом имеет два выхода.

— Нет, ваше превосходительство. Я внимательно изучил это место. Дом имеет только один вход с улицы Галанд и площади Мобер. Он находится у Кармелитского аббатства, и дома по правую и по левую его сторону не сообщаются друг с другом — я в этом удостоверился.

— Однако, — сказал Беррье, — куда могли деваться те люди?

— Этого я не знал еще вчера, а узнал только прошлой ночью. Эти постоянные визиты в одни те же часы показались мне странными, и я изучал их с чрезвычайным вниманием. Я стал замечать, что эти люди приходили по двое; я их подстерегал, подслушивал: они говорили на воровском жаргоне, который мне знаком. Среди них я узнал Исаака, бывшего в шайке Флорана и не знавшего, что я теперь нахожусь на службе в полиции. Я решился. На другой день (это было в восемь часов вечера) я переоделся и пошел в трактир, смежный с таинственным домом. Я притворился пьяным, но не спускал глаз с запертого дома.

Пробило восемь. Ночь была очень темная. Я узнал Исаака и его друга, проходивших мимо трактира. Я стоял в дверях и пел; он меня узнал. Я предложил возобновить нашу прежнюю дружбу — он согласился. Он вошел в трактир со своим другом, мы распили несколько бутылок. Начались признания.

— Что ты делаешь? — спросил он меня.

— Ищу работу.

— Иди к нам!

— А что значит — к нам?

— Хочешь, я тебя представлю сегодня тетушке Леонарде? Ты узнаешь все.

— Хорошо, — сказал я, — я тебе верю.

Мы пошли к дому. Он постучался особенным образом — дверь отворилась, мы вошли и оказались в узком сыром коридоре, плохо освещенном сальной свечкой. В конце коридора Исаак обратился к своему спутнику:

— Пойдем наверх или вниз?

— Вниз, — ответил тот. — Внизу веселее.

Мы спустились в подземелье под площадью Мобер, о существовании которого не подозревает никто. Там за столами сидело множество людей, которые ели, пили, играли и пели. Я изрядно струсил и боялся, что меня узнают. Но, к счастью, я так удачно переоделся, что этого не случилось.

Худая старуха, похожая на скелет, прислуживала гостям. Я смешался с толпой. Исаак со своим товарищем оставили меня. Старуха, которую все собравшиеся называли Леонардой, подошла ко мне.

— Ты здесь в первый раз? — спросила она.

— Да, — отвечал я.

— Кто тебя привел?

— Исаак и его друг Зеленая Голова!

— Не принят?

— Пока нет.

— Будешь представлен нынче ночью. Ты давно в Париже?

— Три дня.

— Откуда родом?

— Из Нормандии.

— В какой был шайке?

— В шайке Флорана.

— У тебя есть пароли?

Я тотчас вынул из кармана все знаки, какие должны были убедить ее и которые Флоран дал мне, когда я приехал в Париж.

— Иди вперед! — велела она мне.

Я вошел в ярко освещенный зал и увидел там людей, настолько хорошо одетых, что их невозможно было узнать. Позвали Исаака и Зеленую Голову, которые поручились за меня. Тогда я был принят и записан, мне дали имя и внесли меня в книгу. Я сделался членом этого общества. Все шло хорошо. Наконец, я захотел уйти. Я вышел, но не мог найти дороги к двери, в которую вошел. А ведь я все хорошо рассмотрел, мне казалось, что я легко найду выход, но не тут-то было. Я решил отыскать старуху Леонарду и спросить ее, как мне выйти.

— Здесь никто не возвращается назад, — сказала она мне, — здесь все идут вперед. Пойдем, я тебя провожу.

Старуха взяла меня за руку, и мы вышли из зала в темный коридор. Она завязала мне глаза, мы долго поднимались и спускались по лестницам в совершенной темноте. Я покорно шел с завязанными глазами и, наконец, услышал, как открылась дверь. Струя холодного воздуха хлынула мне в лицо, повязка упала, и я очутился напротив монастыря Святого Иоанна Латранского, а возле меня стояли Исаак и Зеленая Голова.

— Ты вышел напротив этого монастыря? — удивился Беррье. — А вошел с площади Мобер?

— Да, на углу улицы Галанд.

— Но от угла улицы Галанд и площади Мобер до монастыря Святого Иоанна Латранского несколько десятков домов!

— Следовательно, под этими домами проложен подземный ход. Продолжай, — обратился Фейдо к Жакоберу.

— Я хотел оставить моих товарищей, — продолжал агент. — Исаак взял меня под руку, говоря, что он и Зеленая Голова проводят меня до моей квартиры. Я понял их намерение и повел в комнату на Пробитой улице. Все, что они там увидели, могло их убедить, что я сказал им правду. Исаак выглядел довольным.

— Ты будешь хорошим товарищем, — сказал он, — и завтра тебя испытают.

— Завтра? — спросил я. — Где? Когда? Как?

— В восемь часов на площади Мобер, в трактире, а потом перед Петушиным Рыцарем!

Не дав мне ответить, он ушел вместе с Зеленой Головой. С этой минуты я не видел никого, но принял такие меры предосторожности, что теперь, когда я говорю с вами, ваше превосходительство, уверен, что, какую засаду ни расставили бы под моими ногами, обо мне не знают ничего. Сегодня утром я три раза переодевался и перекрашивал лицо.

— А сегодня вечером, — спросил начальник полиции, — ты пойдешь в трактир на площади Мобер?

— Пойду.

Беррье многозначительно взглянул на начальника полиции.

— Пройди в кабинет № 7 и жди, — сказал начальник полиции агенту, — через десять минут ты получишь мои распоряжения.

Жакобер поклонился и открыл дверь; в передней стоял посыльный.

— В седьмой, — просто сказал Фейдо. Посыльный кивнул, сообщая, что понял, о чем речь.

Дверь закрылась. Беррье стоял в другом конце кабинета. Он открыл вторую дверь в ту самую минуту, как первая затворилась, и позвонил. Вошел человек.

— Жакобер не должен ни с кем видеться или говорить, — сказал он.

Потом он закрыл дверь. Начальник полиции и секретарь остались одни.

— Каково ваше мнение? — спросил Фейдо.

— Распорядитесь наблюдать за этим человеком до нынешнего вечера так, чтобы были известны каждое его слово, каждый его поступок. Расставьте двадцать пять преданных агентов в домах поблизости площади Мобер и велите дозорным ходить по улицам, смежным с этими двумя пунктами. В восемь часов дайте Жакоберу возможность войти в дом на площади Мобер, а в половине девятого велите напасть и на этот дом, и на тот, который находится напротив монастыря Святого Иоанна Латранского. Когда полицейские окружат весь квартал, никто из разбойников не скроется.

— Я совершенно согласен с вами. Мне остается прибавить к вашему плану только еще одну деталь. Прикажите исполнить все сказанное вами; Жакоберу не сообщайте об этих распоряжениях. Вызовите его в свой кабинет и узнайте, каким способом он намерен достичь цели. Предоставьте ему действовать со своей стороны, пока мы будем действовать с нашей.

— Слушаюсь.

— Вы одобряете мои поправки к вашему плану?

— Они существенно улучшили его.

— Если так, любезный Беррье, то идите и отдайте все необходимые распоряжения.

Беррье вышел. Фейдо подошел к камину и, очевидно, глубоко задумался. Постучали в дверь. Вошел лакей, держа в руке серебряный поднос, на котором лежало письмо, запечатанное пятью печатями.

— Кто это принес? — спросил Фейдо, рассматривая печати, на которых не было герба.

— Лакей не ливрейный, — отвечал слуга. Начальник полиции сорвал печати, разорвал конверт и открыл письмо. В нем заключалось только две строчки и подпись. Фейдо вздрогнул.

— Ждут ответа? — спросил он.

— Словесного, ваше превосходительство.

— Скажите «да».

— Герцог де Ришелье! Чего он от меня хочет? «Важное дело, нетерпящее отлагательства», — продолжал Фейдо, перечитывая письмо в третий раз. — Конечно, я поеду.

Он позвонил и приказал вбежавшему лакею:

— Лошадей!

Потом сел за бюро и, быстро написав несколько строчек на очень тонком листе бумаги, сложил этот письмо так, что его можно было спрятать между двумя пальцами. Потом он раскрыл перстень на безымянном пальце левой руки, вложил бумажку внутрь перстня и закрыл его.

— Карета подана!

Фейдо взял шляпу и перчатки.

XI

Сабина Даже

На синем фоне золотыми буквами сияла надпись: «Даже, придворный парикмахер».

Эта вывеска красовалась над салоном, который располагался на нижнем этаже дома между улицами Сен-Рош и Сурдьер, напротив королевских конюшен.

В середине салона была стеклянная дверь с шелковой красной занавесью, с каждой стороны двери стояли тумбы, на которых располагались восковые бюсты женщин с живописными прическами. От каждого бюста шел двойной ряд париков всех видов и форм, напудренных добела, позади париков стояли склянки с духами, различные вазы и ящики с пудрой, мушками и румянами.

Салон принадлежал Даже, придворному и самому модному парикмахеру.

«Даже, — утверждают мемуары того времени, — не знал равного себе в своем искусстве. Гребень его хвалили больше, чем кисть Апеллеса или резец Фидия. Он обладал редким умением подгонять прическу к выражению лица, умел придать взгляду особую выразительность посредством одного локона, а улыбка получала очаровательную живость от взбитых им волос».

Старость — эта великая победительница кокетства (опять же по словам современников) и та исчезала под искусной рукой Даже. Он был парикмахером герцогини де Шатору, с ее легкой руки Даже и пошел в гору. Он имел салон в Париже, но постоянно находился в Версале.

Впрочем, парикмахер громогласно заявлял, что не согласился бы причесывать никого и нигде, кроме как в королевской резиденции. Буржуазия и финансовый мир были предоставлены его подмастерьям, которых он называл своими клерками.

Это было обидно для парижан и в особенности для парижанок, но слава Даже была так велика, что столичные дамы охотно соглашались причесываться у его клерков.

Быть клиентом Даже считалось престижным. Мужчины и женщины валили в салон придворного парикмахера.

В тот день, когда в кабинете Фейдо де Марвиля происходили вышеописанные сцены, толпа желающих была больше, чем обычно, так что не все смогли поместиться в салоне — половина людей стояла на улице. По всей видимости, они были чем-то встревожены и обеспокоены. Чувствовалось, что ими руководит не одно лишь желание поправить парик или завить себе шиньон, но и нечто иное.

Внутри салона, как и снаружи, царило то же волнение. Все непрестанно говорили, спрашивали друг друга, отвечали вполголоса и как будто бы по секрету.

В одной группе, стоявшей прямо напротив полуоткрытой двери салона, шел особенно оживленный разговор.

— Какое несчастье, милая Жереми, — говорила одна из женщин.

— Просто ужасно, — подхватила вторая.

— А мэтр Даже еще не возвращался?

— Может быть, ему вовремя не сообщили, любезный месье Рупар.

— Как это — не сообщили, мадам Жонсьер? Но ведь вы же находитесь в самом непосредственном отступлении от предмета, в самой ясной аберрации, как говорил д'Аламбер.

— В чем это я нахожусь? — спросила мадам Жонсьер, которая подумала, что просто ослышалась.

— Я говорю: в аберрации…

— Что вы, месье Рупар, я совсем здорова.

— Я вовсе не говорю, что вы больны с материальной точки зрения, как выражаются философы. Я говорю с точки зрения умственной, так как ум есть вместилище…

— Что с вашим мужем? — спросила мадам Жонсьер. — Когда он говорит, ничего нельзя понять.

— О! Он и сам себя не понимает. Не обращайте внимания на его слова.

— Зачем он говорит таким образом?

— Он поставщик Вольтера и всех его друзей, которые все ему должны. С тех пор, как мой муж стал продавать им чулки, он вообразил, что сделался философом.

— Бедняжка, — сказала мадам Жонсьер, пожимая плечами. — Однако это не объясняет случившегося.

— Говорят, что Сабина едва ли выживет…

— Да, говорят.

— У нее ужасная рана?

— Страшная!

— Кто же нанес рану?

— Вот это-то и неизвестно!

— А что говорит она сама?

— Ничего. Она не может говорить. Бедная девочка находится в самом плачевном состоянии. С тех пор как мадемуазель Кинон — знаете, известная актриса, которая ушла со сцены, — привезла сюда Сабину, молодая девушка не произнесла ни слова.

— Да… Да…

— Она не раскрывала рта до сих пор.

— Как это все странно!

— И до сих пор ничего не известно?

— Решительно ничего.

— И Даже не возвращается, — продолжал Рупар.

— Если он был в Версале, то просто еще не успел вернуться.

— Что бы ни говорили, — заметил Рупар, — за этим скрывается огромная тайна.

— И, главное, ничего нельзя узнать, — сказал кто-то из толпы.

— А когда ничего нельзя узнать, тогда все остается загадкой, — продолжал Рупар.

— Кто мог такое предвидеть? — спросила Урсула.

— Еще вчера вечером, — продолжала Жереми, — я целовала эту милую Сабину как ни в чем не бывало, а сегодня утром ее принесли окровавленную и безжизненную.

— В котором часу вы расстались с ней вчера?

— Незадолго до пожара.

— И она вам сказала, что собирается выходить из дому?

— Нет.

— Ее отца дома не было?

— Он находился в Версале.

— Стало быть, она вышла одна?

— Похоже, да.

— А ее брат?

— Ролан, оружейный мастер?

— Да. Его тоже не было с ней рядом?

— Нет. Он работал в своей мастерской целую ночь над каким-то срочным заказом. Он расстался с сестрой за несколько минут до того, как она виделась со мной.

— А подмастерья и слуги что говорят?

— Ничего. Они в изумлении. Никто из них не знал, что Сабина выходила из дому.

— Как все странно!

— И никто не знает ничего более.

— Может быть, когда Даже вернется, мы узнаем или догадаемся…

Слова Рупара были прерваны толчком, который чуть не сбил его с ног.

— Что случилось?

— Будьте осторожнее, — колко сказала госпожа Жонсьер.

Сквозь группу говоривших протиснулся человек, направлявшийся прямо к салону придворного парикмахера.

Человек этот был высок и закутан в длинный серый плащ. Войдя в салон, он и там раздвинул толпу посетителей и, не обращая внимания на ропот, быстро взбежал по лестнице в глубине комнаты на этаж.

На площадке стоял подмастерье с расстроенным лицом. Его веки покраснели от слез. Пришедший указал рукой на дверь в стене. Подмастерье согласно кивнул. Человек в плаще осторожно отворил дверь и оказался в комнате с двумя окнами, выходившими на улицу. В этой комнате стояли кровать, стол, комод, стулья и два кресла. На кровати, на испачканной кровью простыне, лежала Сабина Даже. Лицо ее было невероятно бледным, глаза закрыты, черты лица сильно изменились, а дыхание едва слышалось. Было похоже, что девушка умирает. Рядом с ней в кресле сидела другая молодая девушка с заплаканным лицом.

В ногах, положив руку на спинку стула, стоял молодой человек лет двадцати пяти, очень стройный, приятной наружности, с лицом, выражавшим откровенность, доброту и ум, но в этот момент мрачным от глубокой печали.

Перед комодом модно одетая женщина готовила лекарство. Зеркало, прибитое над комодом, отражало утонченное лицо мадемуазель Кинон.

Две камеристки стояли у входа в комнату и, по-видимому, ждали приказаний.

Пришедший обвел глазами комнату. Взгляд его остановился на раненой, и лицо его стало бледным. Он вошел тихо, но даже легкий скрип двери заставил молодую девушку, сидевшую в кресле, повернуть голову. Она вздрогнула и поспешно встала.

— Брат! — воскликнула она, подбежав к человеку в плаще, который стоял неподвижно. — Вот и ты наконец.

Молодой человек также обернулся. Вошедший медленно подошел и печально поклонился мадемуазель Кинон, потом приблизился к кровати и остановился. Лицо его выражало скорбь. Он глубоко вздохнул.

— Неужели это правда? — спросил он.

— Да, Жильбер, это правда, — ответил молодой человек, печально качая головой. — Мою бедную сестру чуть не убили сегодня.

— Кто осмелился совершить подобное злодеяние? — продолжал Жильбер, глаза которого сверкнули, а лицо приняло серьезное выражение. — Кто мог ранить Сабину?

— Без сомнения, разбойники, свирепствующие в Париже.

Вошедший смотрел на Сабину с большим вниманием.

Нисетта приблизилась к нему.

— Брат, — сказала она, бросаясь к нему на шею, — как я несчастна!

— Не теряй мужества, Нисетта, не теряй мужества! — сказал Жильбер. — Не надо отчаиваться.

Тихо высвободившись из объятий сестры, он взял за руку молодого человека и увлек его к окну.

— Ролан, — сказал он решительным тоном, — ты не подозреваешь кого-либо?

— Решительно никого!

— Говори без опасения, не сомневайся. Я должен знать все, Ролан, — прибавил он после минутного молчания, — ты знаешь, что я люблю Сабину так же, как Нисетту. Ты должен понять, какое горе, беспокойство и жажду мщения испытываю я.

Ролан пожал руку Жильберу.

— Я чувствую то же, что и ты, — сказал он.

— Отвечай прямо, как я спрашиваю тебя: не внушила ли Сабина кому-нибудь такой же любви, какую чувствую я.

Жильбер пристально смотрел на Ролана.

— Нет, — твердо ответил тот.

— Ты в этом уверен?

— Так же уверен, как ты в том, что Нисетту не любит никто другой.

Жильбер покачал головой.

— Как же объяснить это преступление? — прошептал он.

На улице послышался стук колес, в толпе возникло оживление.

— Перед домом остановилась карета, — сообщила одна из служанок.

— Это вернулся Даже, — сказал Жильбер.

— Нет, — возразила Кинон, которая подошла к окну и выглянула на улицу, — это герцог Ришелье.

— И Фейдо де Марвиль, — прибавил Ролан. — С ними доктор Кене и де Таванн.

— Зачем они сюда приехали? — спросила Нисетта с любопытством.

— Вот вторая карета! Это мой отец! — вполголоса произнес Ролан.

— Бедный Даже! — сказала Кинон, возвращаясь к постели. — Как он должен быть огорчен.

Приезд двух карет, герцога Ришелье и начальника полиции произвел сильное впечатление на толпу у дома. Жильбер сделал шаг назад, бросив в зеркало быстрый взгляд, как бы желая рассмотреть свое лицо. Оставив на стуле плащ, который он до сих пор не снимал, Жильбер отступил и спрятался в оконной нише.

Сабина лежала все так же неподвижно и не открывала глаз. Ступени лестницы заскрипели под шагами прибывших.

XII

Летаргический сон

Человек с бледным, страдальческим лицом вбежал в комнату, шатаясь.

— Дочь моя! — воскликнул он прерывающимся голосом. — Дитя мое!

— Отец! — воскликнул Ролан, бросаясь к Даже. — Будьте осторожны!

— Сабина! — Даже подошел к постели.

В эту минуту герцог Ришелье, начальник полиции и доктор Кене вошли в комнату. Мадемуазель Кинон пошла им навстречу.

Даже наклонился над постелью Сабины, взял руку девушки и сжал ее. Его глаза, полные слез, были устремлены на бледное лицо дочери. Глаза Сабины были закрыты. Она лежала совершенно неподвижно.

— Боже мой! — прошептал Даже. — Боже мой! Она меня не видит, она меня не слышит! Сабина! — продолжал он, склонившись над ней. — Дочь моя… мое дитя… неужели ты не слышишь своего отца? Сабина, взгляни на меня! Сабина! Сабина!

Подошедший доктор тихо отстранил Даже.

— Но доктор! — прошептал придворный парикмахер.

— Отойдите, — сказал Кене тихим голосом. — Если она придет в себя, малейшее волнение может быть для нее гибельно.

— Но я…

— Пойдемте в другую комнату. Успокойтесь и позвольте действовать мне. Уведите его, — обратился доктор к Ролану и Нисетте.

— Пойдемте, отец, — сказал Ролан.

— Через пять минут вы вернетесь, — прибавил Кене. Нисетта взяла за руку парикмахера.

— Пойдемте, пойдемте, — сказала она. — Жизнь Сабины в руках доктора, будем же его слушаться.

— Боже мой! — вскричал Даже, следуя за Нисеттой и Роланом. — Как это произошло?

Все трое вышли в сопровождении служанок, которых доктор выслал движением руки.

Кинон стояла возле кровати. Жильбер оставался в нише окна, дальнего от кровати; укрытый опущенной занавесью, он не был замечен доктором. Начальник полиции и герцог подошли к кровати и внимательно посмотрели на девушку.

— Как она хороша! — воскликнул Ришелье.

Кене осматривал раненую. Он медленно покачал головой и обернулся к герцогу и начальнику полиции.

— Она может говорить? — спросил Фейдо.

— Нет, — ответил доктор.

— Но она, по крайней мере, слышит?

— Нет.

— Видит?

— Нет. Она в летаргии, которая может продолжаться несколько часов.

— Вы приписываете эту летаргию полученной ране?

— Не столько полученной ране, сколько нервному расстройству. Я убежден, что девушка испытала какое-то сильное волнение: гнев или страх, это волнение потрясло ее и могло уже само по себе лишить жизни. Рана предотвратила прилив крови к мозгу, но очень ослабила больную, погрузив ее в сон.

— Сон? — повторил Ришелье. — Что еще за сон?

— Оцепенение, первая степень летаргии. Больная не видит, не слышит, не чувствует. Летаргия не полная, потому что дыхание ощутимо; но этот сон настолько крепок, что, повторяю, больная ничего не ощущает.

— Это очень странно! — сказал Ришелье.

— Следовательно, — продолжал Фейдо де Марвиль, — мы можем разговаривать при ней, не боясь, что она услышит нас?

— Можете.

— Но сон ее может прекратиться?

— Разумеется. Я не поручусь, что через несколько минут она не откроет глаза, не произнесет несколько слов. Но глаза ее не будут видеть, а слова не будут иметь никакого смысла.

— Сколько времени может продолжаться эта летаргия? — спросил Ришелье.

— Трудно сказать. Припадок летаргии вызван исключительными обстоятельствами, и я не в силах сказать ничего определенного. Потеря крови истощила ее, и я не рискну употреблять привычные средства, чтобы привести в чувство раненую. С другой стороны, быстрое, пусть даже естественное прекращение этого сна может стать причиной смерти, и смерти скоропостижной: больная может раскрыть глаза и тут же отдать душу Господу.

— Боже мой! — воскликнула мадемуазель Кинон, сложив руки на груди.

— Долгий сон дает телу полное спокойствие, исключает нервное напряжение и является счастливым обстоятельством. Все зависит от момента пробуждения. Если при пробуждении не наступит немедленная смерть, больная будет спасена.

— А как вы считаете, каким будет пробуждение, доктор?

— Не знаю.

— Итак, я не смогу ни сам говорить с ней, ни заставить ее говорить?

— Не сможете, месье.

— Составьте протокол, доктор, а герцог окажет вам честь подписать его как свидетель.

— Охотно! — кивнул Ришелье.

— Если девушка умрет, не дав никаких сведений об этом гнусном преступлении, это будет скверно, — сказал де Марвиль.

— Без сомнения. И так вполне может случиться.

— Но расследование надо провести. Вы мне рассказали все, что знаете? — обратился он к герцогу.

— Решительно все, — отвечал Ришелье. — Моя память мне ни в чем не изменила. Вот как было дело. — И он снова повторил свой рассказ со всеми подробностями.

Фейдо, выслушав герцога, обратился к Кинон, спросив:

— Помните ли вы все, что говорил герцог?

— Совершенно, только я считаю нужным прибавить кое-что.

— Будьте так любезны.

— Сабину нашли распростертой на снегу. Вокруг нее виднелись кровавые пятна, но не было никаких следов. Это указывало на то, что молодая девушка не сделала ни одного шага после того, как была ранена.

— Да, — подтвердил Кене.

— Далее, — сказал Фейдо, слушавший с чрезвычайным интересом.

— Не было видно никаких следов борьбы.

— Это значит, что нападение было неожиданным! Далее, далее, продолжайте!

— Сабину не обокрали: у нее на шее осталась золотая цепочка с крестом, в ушах серьги, а в кармане кошелек с деньгами.

— Ее не обокрали? — спросил звучный голос.

Все обернулись. Жильбер, не пропустивший ни слова из разговора, вышел из своего укрытия.

— Кто вы? — спросил начальник полиции, пристально глядя на него.

— Жених мадемуазель Даже, — отвечал Жильбер.

— Как вас зовут?

— Жильбер… Впрочем, герцог меня знает, я имею честь быть его оружейником.

— Правда, — сказал Ришелье, — это Жильбер.

Молодой человек поклонился.

— И ты жених этой восхитительной девушки?

— Точно так, ваше превосходительство.

— Ну, поздравляю тебя. Ты, наверное, представишь мне жену в день твоей свадьбы?

— Надо лишь, чтобы невеста выздоровела. Прошу извинения у вас, герцог, и у вас, господин начальник полиции, что я вмешался в ваш разговор. Но я люблю Сабину, и Сабина меня любит, и все происшедшее трогает меня до глубины сердца. Так ее не обокрали? — обратился он к мадемуазель Кинон.

— Нет, друг мой, — ответила та.

— Зачем же ее пытались убить?

Все молчали.

— На руках и на теле имеются следы насилия? — продолжал Жильбер.

— Нет, — ответили в один голос Кене и Кинон.

— Значит, ее ранили в ту минуту, когда она менее всего ожидала нападения и не старалась защищаться. Но зачем она пришла на улицу Темпль?

— Неизвестно. Брат ее сегодня утром опросил всю прислугу, всех соседей и ничего не смог выяснить. В котором часу она выходила, зачем выходила одна, никому не сказав, — этого никто не знает.

Жильбер нахмурил брови, как человек, умственные силы которого сосредоточены на одном вопросе.

— Странно! — прошептал он. Потом, как бы озаренный внезапной мыслью, живо спросил: — В ту минуту, когда Сабину принесли к мадемуазель Комарго, она не говорила?

— Нет. Она уже находилась в том состоянии, в каком вы видите ее сейчас.

— Вы говорите, что это случилось в четыре часа?

— Да.

— Выходит, всего за несколько минут до того, как начался пожар в особняке Шароле?

— За полчаса, не более.

Жильбер опустил голову, не проронив больше ни слова.

— Вы ничего не хотите добавить? — спросил Фейдо у Кинон.

— Я сказала все.

— А вы, доктор?

— Я тоже сказал все, что знал.

— Тогда составьте протокол, о котором я вас просил.

Кене подошел к столу и стал писать. Жильбер неподвижно стоял, опустив голову, погруженный в размышления. На долгое время в комнате воцарилась тишина. Дверь тихо отворилась, и вошел Ролан.

— Отец непременно хочет видеть Сабину, — сказал он.

— Пусть войдет, — отвечал Кене, не переставая писать. — Мы обсудили все, что следовало.

XIII

Герцог де Ришелье

Десять минут спустя, герцог и начальник полиции сидели в карете, которую мчали во весь опор две рослые лошади. Герцог Ришелье протянул ноги на переднюю скамейку. Фейдо де Марвиль, скрестив руки, откинулся в угол кареты и был погружен в глубокую задумчивость.

— Она поистине очаровательна! — сказал герцог. Фейдо не отвечал. Ришелье обернулся к нему и спросил:

— Что с вами, мой друг? Вы как будто замышляете преступление. Какой у вас мрачный вид! Что с вами?

Начальник полиции подавил вздох.

— Я встревожен и раздражен, — сказал он.

— Чем?

— Тем, что в настоящее время все обратилось против меня.

— Каким образом?

— Герцог, — сказал Фейдо, — вы столько раз удостаивали меня своей благосклонностью, что я не хочу скрывать от вас того, что чувствую. Прошу вас как друга выслушать меня.

— Я всегда слушаю вас как друг, Марвиль. Что вы мне хотите рассказать?

— Вам известно, что король высказал мне сегодня свое неудовольствие…

— Насчет Петушиного Рыцаря?

— Именно.

— Я знаю, что его величество давно желает, чтобы этот негодяй сидел в тюрьме.

— Неудовольствие короля теперь увеличится еще сильнее, в то время как я надеялся на обратное.

— Почему же неудовольствие короля должно увеличиться?

— По милости этой Сабины Даже.

— А-а! — сказал герцог, качая головой, как человек убежденный доводом собеседника.

— Даже — придворный парикмахер. Даже причесывает королеву, принцесс. Его влияние в Версале огромно: с ним часто говорит сам король.

— Чаще, чем со многими другими.

— Это происшествие наделает шуму. Теперь весь двор переполошится. Завтра только о нем и будут говорить.

— Обязательно.

— Даже потребует правосудия. Его величество захочет узнать подробности, вызовет меня и будет расспрашивать. Что я ему скажу?

— То, что знаете.

— Я ничего не знаю.

— Черт побери! Так оно и есть.

— Король сегодня упрекнул меня в том, что я небрежно отношусь к своим обязанностям, а завтра он меня обвинит в неспособности исполнять свой долг, если я не смогу сообщить ему подробных сведений о покушении на Сабину Даже.

— Так может случиться.

— Многие подобные покушения, оставшиеся без наказания, дадут возможность моим врагам повредить мне, а Богу одному известно, сколько их у меня!

— Да, я это знаю, любезный Марвиль. Что вы намерены предпринять?

— Ума не приложу — это и приводит меня в отчаяние! Я не могу предоставить подробных сведений его величеству, а он опять выразит мне свое неудовольствие. Я не могу подать в отставку, потому что после этого нового злодеяния, оставшегося безнаказанным, все мои недруги забросают меня камнями…

— Что же делать?

— Не знаю, решительно не знаю!

Ришелье наклонился к своему соседу и сказал:

— Ну, если вы не знаете… то знаю я.

— Вы, герцог? Вы знаете, что делать?

— Знаю: радоваться, а не отчаиваться.

— Как так?

— Хотите меня выслушать? Так слушайте. В моей голове зародилась чудная мысль.

— Мысль? Какая?

— Мысль по поводу этого происшествия, которое станет не причиной вашего падения, а принесет вам счастье.

— Я весь внимание, герцог!

Ришелье вынул табакерку, раскрыл ее и взял табак двумя пальцами.

— Любезный месье де Марвиль, — начал он, — я прежде всего должен сказать вам, что услуга, которую я вам окажу, должна быть следствием услуги, которую, в свою очередь, вы мне окажете. Я заранее расплачиваюсь с вами.

— Я должен оказать вам услугу, герцог?

— И важную услугу!

— Я всегда к вашим услугам.

— То, о чем я буду вас просить, исполнить нелегко.

— Если не совсем невозможно… Но не поясните ли, о чем речь…

— Любезный де Марвиль, — начал герцог, — дело касается покойной герцогини де Шатору…

— А-а!

— Она умерла только шесть недель назад, умерла к несчастью для короля и для нас… Эта добрая герцогиня была моим истинным другом… Мы переписывались, особенно после этого несчастного дела в Меце… и в этих письмах я, разумеется, был откровенен… я давал герцогине советы, которые может дать только близкий друг…

Герцог делал ударение на каждом слове, искоса глядя на начальника полиции.

— Когда герцогиня умерла, — продолжал Ришелье, — особняк ее опечатали. Вы помните, что случилось после смерти мадам де Вентимиль, сестры и предшественницы прелестной герцогини, четыре года тому назад? Особняк ее опечатали, и король приказал принести к себе портфель мадам де Вентимиль, чтобы изъять свои письма. К несчастью, кроме писем короля, нашлись и другие. Вы знаете, к чему это привело?

— Многие попали в немилость и были изгнаны.

— Вот именно! Но это не должно повториться на сей раз.

— Как, герцог, вы боитесь…

— Я боюсь, любезный де Марвиль, что король может рассердиться на меня за советы, которые я ей давал. Самые добрые намерения можно перетолковать в дурную сторону.

— Это правда. Но чего же вы хотите?

— Вы не понимаете?

— Догадываюсь. Но я предпочел бы, чтобы вы объяснились прямо, и я бы смог тогда оказать вам услугу.

— Я хочу, чтобы, прежде чем печати будут сняты и король прикажет принести ему портфель герцогини, мои письма оказались в моих руках.

Фейдо покачал головой.

— Это очень трудно, — сказал он.

— Трудно, но возможно.

— Как же поступить?

— Это ваша забота, любезный друг. Я ничего вам не советую, я только выражаю мое желание. Вы сами должны сообразить, можете ли вы обеспечить мое спокойствие. Теперь оставим это и перейдем к делу Сабины Даже, которое так вас беспокоит. Девочка просто очаровательна и как раз годилась бы для короля.

— Вы думаете, герцог? — спросил начальник полиции, вздрогнув.

— Я думаю, мой милый, что из этого скверного дела может выйти нечто воистину великолепное. Король очень скучает. После смерти герцогини сердце его не занято. Пора его величеству найти себе развлечение. Вы не находите?

— Совершенно согласен с вами.

— Дело Сабины произведет большой шум. Ему можно придать самый необыкновенный вид. Король, очевидно, пожелает ее видеть. Она очень хороша собой…

— Дочь парикмахера, — пробормотал начальник полиции.

— Ба! Король предпочитает разнообразие, ему наскучила любовь знатных дам.

— Неужели?

— Любезный друг, подумайте о том, что я вам сказал, вылечите скорее Сабину Даже и учтите, что место герцогини де Шатору не может долго оставаться вакантным.

Карета остановилась, и лакей отворил дверцу.

— Вот калитка сада вашего особняка, — продолжал герцог. — До свидания, любезный де Марвиль.

Начальник полиции вышел, дверца захлопнулась, и карета уехала. Де Марвиль осмотрелся вокруг. Он стоял на бульваре, эта часть Парижа была совершенно пуста. Напротив была калитка. Он вынул из кармана ключ и вложил в замок. В эту минуту подошел какой-то человек.

— Милостивый государь, — обратился он к Фейдо. Начальник полиции узнал Жильбера, которого видел в комнате Сабины Даже.

— Что вам угодно от меня? — спросил он.

— Поговорить. Я следовал за вами с тех пор, как вы ушли от Даже.

— О чем вы хотите поговорить?

— Я хотел спросить вас, какой причине приписываете вы это ужасное злодеяние? Кто мог его совершить?

— Я не готов вам ответить сейчас, сударь.

— Позвольте мне поговорить с вами откровенно. Я люблю Сабину… Я люблю ее всеми силами моего сердца и души. Только она и моя сестра привязывают меня к жизни. Кто осмелился покуситься на жизнь Сабины и зачем — вот что я должен узнать во что бы то ни стало!

Жильбер произнес последние слова с таким напором и уверенностью, что начальник полиции пристально на него взглянул.

— Я употреблю все силы, чтобы раскрыть тайну, — продолжал Жильбер, — а теперь, господин начальник полиции, прошу вас предоставить мне возможность иметь самые точные сведения об этом деле.

— Сходите к комиссарам, и вам будут сообщать сведения каждый день.

— Нет, я хочу иметь дело только с вами.

— Со мной?

— С вами. Два раза днем и два раза ночью я буду проходить по этому бульвару мимо этой двери: в полночь, в полдень, в три часа и в семь часов. Когда у вас будут какие-нибудь сведения для меня, я буду у вас под рукой, и я сам, если буду в состоянии, стану сообщать вам все, что узнаю об этом деле. Не удивляйтесь моим словам, я совсем не таков, каким кажусь. Взамен услуги, которую вы мне окажете, я окажу вам услугу более значительную.

— Услугу? Мне? — с удивлением спросил начальник полиции. — Позвольте спросить какую?

— Я сведу вас лицом к лицу с Петушиным Рыцарем.

— Лицом к лицу с Петушиным Рыцарем! — повторил, вздрогнув, Фейдо. — И где же?

— В вашем особняке, в вашем кабинете.

— Берегитесь, милостивый государь! Опасно шутить таким образом с таким человеком, как я.

— Клянусь жизнью Сабины, я говорю серьезно!

— И когда вы сведете меня лицом к лицу с Петушиным Рыцарем?

— В тот самый день, когда я узнаю, кто ранил Сабину.

— А если я это узнаю через час?

— Вы через час увидите Петушиного Рыцаря в вашем особняке.

В ответе звучала такая самоуверенность, что начальник полиции, по-видимому, поверил, однако невольное сомнение мелькнуло в его голове.

— Еще раз повторяю вам, — сказал он, — со мной не шутите. Я жестоко накажу вас.

Жильбер перенес без смущения взгляд начальника полиции, взгляд, от которого трепетали многие.

— Приходите каждый день и каждую ночь в часы, назначенные вами, — продолжал Фейдо. — Когда я захочу говорить с вами, дам вам знать. — С этими словами начальник полиции вошел в свой сад.

XIV

Затруднительная ситуация

Фейдо де Марвиль не спеша прошел через сад к лестнице, которая вела в его личные апартаменты. Едва он поднялся на последнюю ступеньку, к нему подбежал слуга.

— Его превосходительство министр иностранных дел ждет ваше превосходительство в гостиной.

— Маркиз д'Аржансон? — удивился Фейдо.

— Совершенно верно.

— Давно он приехал?

— Минут пять назад, не более.

Фейдо поспешно прошел в гостиную. Маркиз д'Аржансон действительно ждал его там. Это был человек высокого роста, выражение его лица трудно было бы однозначно описать: в нем смешивались и доброта, и холодность, и робость. Его неуверенность, сутулая осанка и несвязная речь приклеили ему прозвище д'Аржансон-дурак. Не имея внешности умного человека, он, однако, обладал быстротой ума и большой проницательностью. Людовик XV оценил его по достоинству и назначил министром, несмотря на насмешки, сыпавшиеся на маркиза.

Начальник полиции низко поклонился министру иностранных дел, тот ответил вежливым поклоном.

— Крайне сожалею, что заставил вас ждать, — сказал Фейдо, — но я был занят по службе.

— Я также приехал к вам по служебному делу.

— Я к вашим услугам, маркиз.

— Мы сможем поговорить конфиденциально? — спросил д'Аржансон, с беспокойством оглядываясь вокруг.

— Конечно, нас никто не услышит.

— То, что я вам скажу, чрезвычайно важно.

— Я слушаю вас, господин министр.

— Сядьте на диван возле меня.

Фейдо жестом попросил министра подождать, потом подошел к дверям, закрыл их и, сев рядом с министром, сказал:

— Я вас слушаю.

— Любезный месье де Марвиль, я мог бы и не дожидаться вас, поскольку должен был вручить вам только приказание, продиктованное его величеством.

Д'Аржансон вынул из кармана бумагу, сложенную вчетверо, и подал ее начальнику полиции.

— Прочтите, — сказал он.

Фейдо развернул бумагу и прочел: «Предписывается начальнику полиции: сегодня вечером, между десятью и двенадцатью часами, в Париж через Венсенскую заставу въедет почтовый экипаж с двумя извозчиками. Два лакея без ливреи будут стоять на запятках. У этого экипажа коричневый, без герба, кузов и колеса того же цвета с зелеными полосами. В экипаже будет сидеть молодой человек, не говорящий по-французски.

Необходимо принять все меры, чтобы захватить этого человека при въезде в Париж. Установив его личность, отвезти в его же экипаже в полицию, при этом никто не должен садиться вместе с ним, и окна кареты должны быть зашторены.

Особенно следить за тем, чтобы никакая бумага не была выброшена из окна экипажа; самая глубокая тайна должна окружать это дело».

— Это легко выполнить, — сказал Фейдо, закончив читать. — Я сейчас же приму необходимые меры. Но что же мне делать с этим человеком, когда его привезут сюда?

— Этот человек говорит по-польски. Без всякого сомнения, когда его арестуют, он потребует, чтобы его отвезли ко мне для того, чтобы потребовать помощи своего посла; в таком случае привезите его ко мне, в каком бы то ни было часу. Если же он этого не потребует, предупредите меня и держите его в вашем кабинете до моего прихода.

— Это все?

— Спрячьте его бумаги так, чтобы никто их не видел.

— Хорошо.

— О похищении должно быть известно только королю, вам и мне. Используйте опытных и знающих людей для ареста у заставы, потому что от этого зависит их жизнь, ваше место начальника полиции и мой министерский пост.

— Я отдам надлежащие распоряжения и ручаюсь за моих агентов.

— Если так, король останется доволен.

— Да услышит вас Бог, маркиз!

— И еще, — продолжал д'Аржансон тихо. — Королю было бы любопытно знать по некоторым причинам, не известным никому, кроме меня, что делает принц Конти, с кем он чаще видится и не заметно ли в его доме приготовлений к путешествию.

— Я разузнаю об этом.

Маркиз встал.

— Вы меня поняли? — спросил он.

— Совершенно, — отвечал Фейдо.

Министр сделал несколько шагов к дверям, Фейдо пошел провожать его.

— Нет, нет, останьтесь! — с живостью сказал маркиз. — Я приехал инкогнито и запретил говорить кому бы то ни было, что я был здесь. Никто не должен знать о моем посещении. До свидания. Постарайтесь, чтобы его величество остался доволен вашими действиями.

Фейдо поклонился. Министр иностранных дел вышел из гостиной.

Оставшись один, Фейдо прошел в свой кабинет, прижал пружину и отворил секретный ящик, из которого вынул стопку бумаг. Он отнес эти бумаги на свое бюро, открыл другой ящик и вынул два медных трафарета для расшифровки дипломатической корреспонденции. Прикладывая эти трафареты к бумагам, он читал их про себя.

— Так и есть! — прошептал он. — Эти сведения верны. Польская партия хочет свергнуть короля Августа, другая партия хочет призвать на трон короля Станислава, но ей не сладить с саксонским домом. Этим свободолюбивым народом может управлять только принц из рода Бурбонов! Очевидно, этот поляк прислан к принцу де Конти!

Фейдо долго размышлял.

— Одобряет или нет король этот план? — продолжал он рассуждать. — Вот тонкий вопрос… Арестуя этого поляка, друга или врага приобрету я в лице принца де Конти?

Де Марвиль встал и начал ходить по комнате с тревогой и нетерпением. Начальникам французской полиции наряду с прочими заботами, сопряженными с их званием, вменили деликатную обязанность наблюдать за принцами крови и членами королевской фамилии. Не секрет, что как только сами знатные особы видели или угадывали такое к себе внимание, не стесняясь давали это почувствовать тому, кто окружал их столь неприятным надзором.

— Черт побери, — сказал начальник полиции, остановившись, с выражением сильного гнева, — сегодня все соединилось, чтобы осложнить мое существование! Эти непонятные дела Петушиного Рыцаря, это покушение на жизнь дочери Даже, эта новая история с поляком, которая ставит меня в самое щекотливое положение! Что делать? Пора, однако, действовать, — решил Фейдо после минутного молчания.

Он сильно дернул за шнурок звонка.

XV

Служанка

— Жильбер прав, — сказал Даже, — следует действовать именно таким образом.

— Вы позволите мне поступать так, как я сочту целесообразным? — спросил Жильбер.

— Позволяю. Сделайте все, но мы должны раскрыть тайну этого злодеяния! Дочь моя! Мое бедное дитя!

— Успокойтесь ради Бога, будьте мужественны!

— Хорошо, делайте, как знаете!

Этот разговор проходил в комнате за салоном Даже. Салон имел один выход во двор, другой — в коридор и комнаты, а третий — в лавку. Была ночь, и лампы горели. Даже, Жильбер и Ролан сидели за круглым столом, на котором находились письменные принадлежности.

— Ты одобряешь мой план действий? — спросил Жильбер Ролана.

— Да, Жильбер, я знаю, как ты любишь мою сестру, я знаю, какой ты человек. Я заранее одобряю все, что ты сделаешь.

Жильбер встал и открыл дверь, которая вела в салон.

— Феб! — позвал он.

Прибежал подмастерье парикмахера.

— Позовите Иснарду и Жюстину, мне необходимо поговорить с ними… — Леонар! — опять позвал Жильбер.

Второй подмастерье подошел к нему.

— Попросите месье Рупара, чулочника и его жену прийти сюда. Потом зайдите в магазин мадам Жонсьер, жены парфюмера, в магазин мадам Жереми, портнихи, и тоже попросите этих дам прийти сюда сейчас, не теряя ни минуты.

Подмастерье бросился исполнять приказ.

— Зачем вы просите прийти сюда всех этих людей? — спросил Даже с беспокойством.

— Предоставьте мне действовать, вскоре вы сами узнаете все, — отвечал Жильбер.

Обе служанки пришли вместе с Фебом.

— Как состояние Сабины? — спросил Дажб.

— Без изменений, — ответила Жюстина. — Она неподвижна, однако мадемуазель Кинон говорила сейчас мадемуазель Нисетте, что ее дыхание стало ровнее.

Даже поднял глаза к небу, благодаря Бога.

— Разве мадемуазель Кинон не хочет хотя бы немного отдохнуть? — спросил Ролан.

— Нет, — отвечал Жильбер, — она объявила, что всю ночь просидит возле Сабины и выйдет из комнаты только тогда, когда Сабина узнает ее и улыбнется.

— Как мне благодарить ее? — сказал Даже. — Она — добрый гений, охраняющий мою дочь.

Дверь комнаты отворилась, и вошел третий подмастерье, Блонден.

— Виконт де Таванн вернулся из Версаля? — спросил Жильбер.

— Нет еще, — отвечал подмастерье, — но как только он вернется, первый камердинер отдаст ему ваше письмо.

— Хорошо! — сказал Жильбер, знаком разрешив подмастерью уйти.

Через пять минут Рупар, Урсула, мадам Жереми и мадам Жонсьер сидели в комнате за салоном и смотрели друг на друга с выражением нескрываемого любопытства. Две служанки стояли у камина, три подмастерья — у стеклянной двери, отделявшей комнату от салона.

— Друзья мои! — начал Жильбер. — Вы все глубоко огорчены трагическим происшествием, поразившим нас; вы все любите Сабину. Вы жаждете так же, как и мы, узнать правду, раскрыть это злодеяние. Вы нам поможете, не правда ли?

— Да-да! — отозвались в один голос мадам Жереми, мадам Жонсьер и Урсула.

— Очевидно, что свет истины — это великий общественный светильник! — патетически воскликнул Рупар.

— Молчи! — перебила Урсула, толкнув мужа локтем.

— Начнем по порядку, — сказал Жильбер. — В котором часу вы вчера уехали в Версаль? — обратился он к Даже.

— В восемь утра.

— И вы не возвращались сюда ни днем, ни вечером?

— Нет.

— Когда вы уезжали, в каком расположении духа была Сабина?

— Она была, как обычно, весела, счастлива, я не видел и тени печальных мыслей в ее глазах.

— Она спрашивала вас, когда вы вернетесь в Париж?

— Этим она не интересовалась.

— Можете сообщить что-либо еще? Припомните хорошенько.

— Нет, ничего особенного не припоминаю.

— А ты, Ролан, в котором часу оставил сестру?

— Я вернулся ужинать в шесть часов. Сабина была весела, по обыкновению. Она спрашивала меня, приходил ли ты в мастерскую. Я ей отвечал, что ты не был, тогда она немножко расстроилась. Я ей объяснил, что ты должен заниматься с оружием в своей лавке на набережной и что я увижу тебя вечером, потому что мы будем работать вместе. Она снова улыбнулась. Потом спросила меня, говорил ли я с тобою о Нисетте. Я ответил, что прямо сказал тебе о моих намерениях и желаниях. Сабина поцеловала меня. Мысль о двойном союзе очень обрадовала ее. Когда я расстался с ней, она была взволнованна, но это было радостное волнение.

— В котором часу ты ее оставил? — спросил Жильбер.

— Около восьми вечера.

— И после того не виделся с ней?

— Я увидел ее только сегодня утром, когда ее принесли.

— Ты вернулся домой вечером?

— Да. Я прошел в свою комнату, думая, что Сабина уже спит.

— И ты ничего не заметил ни снаружи, ни внутри дома, что указывало бы на следы насилия?

— Ничего.

— Это все, что ты знаешь?

— Совершенно верно.

Жильбер сделал знак Фебу подойти.

— Что происходило здесь вчера вечером? — спросил он.

— Ничего особенного, — ответил подмастерье. — Леонар и Блонден знают это так же, как и я. Мадемуазель Сабина сидела в салоне целый вечер и вышивала.

— Приходил кто-нибудь?

— Камердинер маркиза де Коссада, лакей главного откупщика Бежара и камердинер герцога Ларошфуко.

— Больше не было никого?

— Кажется, нет.

Феб вопросительно взглянул на своих товарищей.

— Нет, больше никого не было после того, как ушел месье Ролан, — сказал Леонар.

— Никого, — прибавил Блонден, — только мадам Жонсьер и мадам Жереми приходили посидеть с мадемуазель.

— Да, — начала Жереми, — я…

— Извините, — перебил ее Жильбер, — я сейчас выслушаю вас, но позвольте мне продолжать по порядку. В котором часу вы закрыли салон? — обратился он к подмастерьям.

— В половине десятого.

— Запирая двери и окна, вы ничего не заметили, ничего не увидели?

— Решительно ничего. Мадемуазель Сабина пела, когда мы запирали ставни.

— Да, — прибавил Феб, — мадемуазель Сабина казалась очень веселой.

— Она не собиралась никуда идти?

— Кажется, нет.

— Вечером не приносили писем?

— Не приносили ничего.

— Закрыв салон, — продолжал Феб, — мы пошли наверх, между тем как мадемуазель провожала этих дам по коридору.

— Вы ничего больше не знаете?

— Ничего, — ответили три подмастерья.

— А ночью вы ничего не слышали?

— Решительно ничего.

Жильбер обернулся к мадам Жереми и к мадам Жонсьер.

— А что известно вам? — спросил он.

— Ничего существенного, — ответила мадам Жереми. — Мы пришли провести вечер к Сабине и, по обыкновению, вышивали вместе с ней. Мы уходили, когда запирали салон, и она проводила нас через дверь в коридор. С нею была Иснарда, она светила нам.

— Мы пожелали Сабине спокойной ночи, — добавила мадам Жонсьер, — и больше мы не знаем ничего.

— А позже, вечером или ночью, вы ничего не слышали?

— Ровным счетом ничего, — сказала мадам Жонсьер, — что могло бы привлечь мое внимание.

— Я не слышала ни малейшего шума, — прибавила мадам Жереми.

— Я тоже, — сказала Урсула.

Жильбер посмотрел на служанок и спросил:

— Кто из вас оставался последней с мадемуазель Сабиной? — спросил он.

— Иснарда, — с готовностью ответила Жюстина. — Она всегда ухаживает за мадемуазель больше, чем я. — Посторонившись, чтобы пропустить Иснарду вперед, она сказала: — Говори же!

— Я ничего не знаю, — сказала Иснарда, и лицо ее вспыхнуло.

— Ты оставалась с Сабиной, когда она заперла дверь в коридор? — спросил Жильбер.

— Кажется… — пролепетала служанка.

— Как? Тебе кажется? Ты в этом не уверена?

— Я… не знаю…

— Кто запер дверь: она или ты?

— Ни она, ни я…

— Но кто же?

— Никто…

— Как! Никто не запирал дверь из коридора на улицу?

Иснарда не отвечала, она нервно теребила конец фартука, потупив взгляд.

— Отвечай же! — с нетерпением сказал Жильбер. — Ты оставалась последней с Сабиной?

— Я не знаю…

— Ты провожала ее в комнату?

— Я не знаю…

— Приходил ли к ней кто-нибудь, пока ты была с ней?

— Я не знаю…

При этой фразе, повторенной в третий раз, Жильбер посмотрел на Даже и Ролана. Отец и сын выглядели сильно взволнованными.

— Иснарда, — горячо сказал парикмахер, — ты должна объяснить…

— Сударь, — сказала служанка, сложив руки, — умоляю вас, не спрашивайте меня ни о чем!

— Почему же? — вскричал Ролан.

Жильбер снял распятие со стены и подал его Иснарде.

— Поклянись над этим распятием, что ты не знаешь ничего, что ты не можешь ничего сообщить нам, а я тебе поклянусь, что не стану тебя больше ни о чем расспрашивать.

Иснарда молчала.

Лицо служанки сделалось бледнее савана. Она продолжала безмолвствовать, но губы ее дрожали.

— Клянись или отвечай! — приказал Жильбер грозным тоном.

Иснарда зарыдала.

— Говори же! Отвечай! Объяснись! — взволнованно закричал Даже.

— Сударь, умоляю вас… — сказала Иснарда, молитвенно сложив руки, и упала на колени перед парикмахером.

— Говори! Скажи все, не скрывай ничего! — уговаривали ее в один голос мадам Жереми и мадам Жонсьер.

— Говори же, — прибавила Жюстина. Иснарда стояла на коленях с умоляющим видом.

— Еще раз спрашиваю тебя: будешь ли ты говорить? — сказал Жильбер.

— Как! — закричал Даже. — Моя дочь ранена, она умирает, она не может говорить, а эта гадина не желает нам отвечать!

— Значит, она виновата! — сказал Ролан жестко. Иснарда вскочила:

— Я виновата?!

— Почему ты не хочешь говорить?

— Я не могу.

— Почему?

— Я поклялась спасением моей души ничего не говорить.

— Кому поклялась? — спросил Даже.

— Вашей дочери.

— Сабине? — удивился Жильбер.

— Да, сударь.

— Она сама потребовала от тебя клятву?

— Она приказала мне.

Все присутствующие переглянулись с удивлением. Очевидно, никто не ожидал, что Иснарда причастна к этому трагическому и таинственному происшествию. Жильбер подошел к служанке.

— Скажи нам все! — вскричал он.

— Убейте меня, — отвечала Иснарда, — но я ничего рассказывать не стану!

— Что же может заставить тебя говорить? — вскричал Даже.

— Пусть ваша дочь снимет с меня клятву.

— Ты с ума сошла! — закричал Ролан. — Как! Моя сестра сделалась жертвой ужасного злодеяния, а ты не хочешь объяснить нам, ее отцу и брату, обстоятельств, сопровождавших это преступление! Еще раз повторяю: берегись! Отказываешься отвечать на наши вопросы — значит, ты виновна.

— Думайте что хотите, — сказала Иснарда, — я дала клятву и не буду говорить до тех пор, пока сама мадемуазель Сабина мне не прикажет.

Губы Жильбера были очень бледны, а брови нахмурены. Он выглядел сильно обеспокоенным. Глубокое изумление выражалось на лицах всех женщин. Подмастерья, по-видимому, ничего не понимали. Добрый Рупар с начала допроса таращил глаза и временами раскрывал рот, что, по словам его жены, означало усиленное размышление.

Настала минута торжественного молчания, которое нарушил Рупар:

— Как это все запутано, — заявил он. — Очень запутано! Так запутано, что я даже не понимаю ничего! Эта девушка не говорит: можно подумать, что она немая, но…

Жильбер схватил руку Иснарды.

— Ради жизни Сабины ты будешь говорить?

— Нет, — отвечала служанка.

— Ты не хочешь?

— Не могу.

— Ну, раз так…

— Месье Даже! Месье Даже! — послышался громкий голос с верхнего этажа.

Даже вскочил.

— Что случилось? — спросил он хриплым голосом.

— Идите сюда скорее!

— Боже мой! Что опять случилось? — прошептал несчастный отец, прислонившись к наличнику двери.

Раздались легкие шаги, и Нисетта вбежала в салон; она казалась глубоко взволнованной.

— Скорее! Скорее! — звала она. — Вас спрашивает Сабина.

— Сабина? — вскричал Даже и бросился наверх, как сумасшедший, которого ничто не может остановить.

— Месье Ролан! Месье Жильбер! Поднимитесь к нам, — донесся голос Кинон.

— Сабина очнулась? — спросил Жильбер, взяв за руку Нисетту.

— Да, — ответила молодая девушка, у которой были слезы на глазах, — она пришла в себя, узнала нас, поцеловала и спрашивает вас.

— Пойдемте! — закричал Ролан. Жильбер схватил Иснарду за руку.

— Иди и ты! — сказал он. — Теперь мы узнаем все.

XVI

Ночное происшествие

Сабина, с лицом чуть порозовевшим и с полуоткрытыми глазами, сидела на постели, поддерживаемая рукой мадемуазель Кинон.

Прелестную картину представляла собой эта очаровательная женщина в расцвете лет и красоты, в блистательном и элегантном наряде, окружившая заботой юную девушку, к которой начали возвращаться силы.

Даже, боясь вызвать кризис, осторожно приблизился к Сабине. Сабина нежно улыбнулась, увидев отца, и протянула ему свою бледную руку.

— Дочь моя! — сказал Даже со слезами, которых не мог сдержать.

— Папа! Мне гораздо лучше, — прошептала Сабина. Нисетта, Ролан и Жильбер вошли в комнату, за ними — друзья и служанки. Подмастерья остановились на площадке, не решаясь проследовать в комнату. Сердца у всех сильно бились, собравшиеся были охвачены сильным волнением.

— Она может говорить, — сказала Кинон.

Ролан и Нисетта подошли ближе. Жильбер остался позади.

— Как прекрасна жизнь! Ведь мне казалось, что я уже умерла, — тихо продолжала Сабина. — Подойдите все, я хочу всех видеть… Боже мой! Мне кажется, будто мы были в разлуке несколько веков.

Взор девушки, попеременно устремлявшийся на всех, кто окружал ее, остановился на Жильбере. Глаза ее моментально оживились.

— Сабина! — сказал Жильбер, подходя. — Сабина! Что с вами произошло?

— Зачем вы мне писали? — отвечала Сабина, устремляя на него глаза.

— Я вам писал? — спросил Жильбер с глубоким удивлением.

— Это письмо и стало причиной моего несчастья! — прошептала Сабина.

— Что вы этим хотите сказать?

— Я говорю о письме, которое вы мне прислали…

— Я вам прислал письмо? Но когда?

— Вчера вечером…

В тоне ответа было такое изумление, что все присутствующие переглянулись и подумали, что Сабина еще не пришла в себя.

— Она еще в бреду, — прошептал Даже.

— Нет, отец, нет! — с живостью сказала Сабина, которая расслышала шепот Даже. — Нет, я в полном рассудке.

— Но я вам ничего не писал, — сказал Жильбер. Сабина с трудом подалась вперед.

— Прошлой ночью вы не оставляли для меня письма?

— Конечно, нет!

Сабина провела рукой по лбу.

— Боже мой, — сказала она, — это ужасно! Ты был вчера ранен? — вдруг спросила она Ролана.

— Я? — воскликнул тот с удивлением, подобным удивлению Жильбера. — Нет, сестра, я как видишь, цел и невредим.

— Ты не был ранен прошлой ночью, когда работал в мастерской?

— У меня ни малейшей царапины.

— Господь! Сжалься надо мной! — прошептала Сабина с искренним выражением горя.

В комнате наступило молчание. Все переглянулись. Жильбер приблизился к постели.

— Мы должны знать все, дорогая Сабина, — начал он спокойным голосом. — Вы чувствуете в себе силы ответить на наши вопросы?

— Да.

— А воспоминания, которые я вызову, вас не испугают?

— Они испугали бы меня, если бы я была одна, но вы здесь… возле меня… я не боюсь… при том… это письмо… я должна узнать…

Она заметно побледнела.

— Может быть, было бы благоразумнее подождать, — заметила Кинон.

— Ты не в силах говорить, — сказала Нисетта.

— Пусть Сабина не говорит, — сказал Жильбер, — но пусть она прикажет Иснарде говорить, и мы, может быть, узнаем…

— Позвольте мне отдохнуть несколько минут, — ответила Сабина, — а потом я сама расскажу все, что вы хотите узнать… Я сама многого не понимаю…

Силы, по-видимому, постепенно возвращались к молодой девушке. Кинон поправила подушки в изголовье, чтоб ей удобнее было полулежать. Все встали около кровати полукругом. Сабина закрыла глаза и как будто собиралась с мыслями; она сделала движение, и на губах ее замер вздох.

— Я помню все… — начала она, — салон заперли… Ролан ушел работать… Феб, Леонар и Блонден пошли наверх… Кажется, было около десяти часов…

— Точно так, — сказал Феб. — Была половина десятого, когда мы начали запирать салон.

— Я сидела с мадам Жонсьер и мадам Жереми, — продолжала Сабина, лицо которой оживилось. — Эти дамы собрались уходить… Иснарда светила, когда мы шли по коридору. Я стояла на пороге и смотрела, как мадам Жонсьер вошла к себе первая, а мадам Жереми чуть позже. В ту минуту, когда мадам Жереми заперла свою дверь, я собралась войти в коридор и запереть свою. Тогда я увидела мелькнувшую тень. Я невольно испугалась, повернулась и вошла в коридор… Иснарда по-прежнему мне светила. Мы были одни. В ту минуту, когда я поставила ногу на первую ступень лестницы, на улице послышались торопливые шаги и быстро стихли. Очевидно, кто-то остановился у нашей двери… Я подумала, что это Ролан вернулся домой раньше, хотя и сказал мне, что намерен работать целую ночь. Я остановилась, прислушиваясь. Мне показалось, что в замок двери вложили ключ… но я ошиблась. Больше слышно ничего не было. Я стала медленно подниматься по лестнице.

Сабина остановилась, чтобы перевести дыхание. Взгляды всех собравшихся были устремлены на нее, никто не проронил ни слова.

— Не прошла я и трех ступеней, — продолжала Сабина, — как вдруг раздался стук в дверь. Я посмотрела на Иснарду, а она посмотрела на меня. Мы обе задрожали… «Пойти посмотреть?» — спросила Иснарда. «Не ходи», — отвечала я.

Мы остановились и внимательно прислушивались. Стук раздался во второй раз, потом в третий. Мы не смели двинуться с места.

«В этом доме не спят, — донесся голос с улицы, — я вижу огонь сквозь щель двери. Почему же вы не открываете?» Мы не отвечали. Голос продолжал: «Отворите! Я должен переговорить с Сабиной Даже».

Я удивилась, поскольку никак не могла предположить, что кто-то желал говорить со мной в столь позднее время. Вдруг внезапная мысль мелькнула в голове: не пришли ли за мной от отца или от брата?

«Ступай отвори форточку в двери, — сказала я Иснарде, — и посмотри, кто пришел». Иснарда пошла было к двери, но остановилась посреди коридора: «А если это кто-нибудь из шайки Петушиного Рыцаря?» — спросила она. «Петушиного Рыцаря!» — повторила я. Это грозное имя заставило забиться наши сердца.

— И вы решились открыть дверь? — спросил Жильбер.

— Стук раздался опять, и на этот раз еще сильнее, — продолжала Сабина, — и тот же голос прибавил: «Я должен поговорить с мадемуазель Сабиной о спасении ее брата».

— О моем спасении! — воскликнул Ролан. — Что за вздор!

— Да, мне так сказали. Тогда я подумала, что, может быть, я тебе нужна, и мой страх прошел. Я сама открыла форточку в двери. Сквозь решетку я увидела высокого человека, одетого, как одеваются рабочие из мастерской Ролана.

«Что вам нужно? — спросила я. — Я сестра Ролана. Говорите скорее! Я не могу открыть дверь…» — «И не нужно ее открывать, — ответил человек, — только возьмите вот это письмо». Сквозь решетку он подал мне письмо… написанное вами, Жильбер…

— Написанное мной? — изумился Жильбер.

— Я узнала ваш почерк. В этом коротком письме сообщалось, что Ролану необходима моя помощь: Ролан, полируя шпагу, опасно ранил себя и просил меня немедленно прийти в мастерскую. В письме также было написано, что работник, который подаст это письмо, проводит меня и что я могу вполне положиться на него.

— И это письмо было подписано мной? — снова спросил Жильбер. — И вы узнали мой почерк и мою подпись?

— Да, если бы передо мной оказалось сейчас то самое письмо, я подумала бы опять, что оно от вас.

— Как это странно! Очень странно! — задумчиво произнес Жильбер, потирая лоб.

XVII

Отвратительная женщина

Сабина опустила голову на подушки. Бедняжка почувствовала, что силы внезапно изменили ей, и она закрыла глаза.

Кинон и Нисетта дали ей понюхать нашатырный спирт, по совету Кинон смочили лоб раненой холодной водой. Даже молча сидел между Жильбером и Роланом.

— Что все это значит? — вслух размышлял он. — Кому это понадобилось?

— Это мы, без сомнения, узнаем, — сказал Ролан. — Сабину завлекли в ловушку.

— Кто же расставил эту ловушку?

— Мы это выясним, — сказал Жильбер. — Непременно!

— Горе тому, — произнес Даже с гневом в голосе, — кто так подло напал на мою дочь!

Жильбер наклонился к нему и прошептал:

— Мы отомстим за нее.

— О да! — сказал Даже. — Завтра же я попрошу правосудия у короля.

— Правосудия у короля? — усмехнулся Жильбер, положив руку на плечо парикмахера. — Не просите у него ничего: клянусь вам честью, что мое правосудие будет исполнено так, что сам король мне позавидует!

— Посмотри-ка в глаза месье Жильбера, — шепнул Рупар своей жене, — точно два пистолетных дула. Я не знаю… Но мне не хотелось бы встретить ночью человека с таким опасным взглядом.

— Думай о другом, — сказала с досадой Урсула, — ты занят глазами, которые тебе не нравятся, когда бедная Сабина больна и рассказывает нам историю, от которой волосы становятся дыбом…

— Только это не помешает мне заснуть, — сказал Рупар, — а сон, по словам месье де Вольтера, который купил у меня чулки на прошлой неделе…

— Да замолчишь ты, в конце концов? — перебила Урсула мужа.

И Рупар умолк с открытым ртом. Сабина же с помощью Кинон медленно приподнялась на постели и продолжила свой рассказ:

— Прочитав письмо, я сильно разволновалась. У меня была только одна мысль: поспешить на помощь Ролану… Я представила себе его окровавленным, умирающим… и он звал меня на помощь…

— Милая Сабина… — прошептал Ролан.

— Боже, как ты страдала! — сказала Нисетта, наклонившись к раненой, чтобы скрыть румянец, выступивший на ее щеках.

— Убедившись, что письмо от месье Жильбера, я уже не колебалась, — продолжала Сабина, — я велела Иснарде подать мою накидку и все необходимое для первой помощи раненому. Поскольку Иснарда не знала о содержании письма и потому не слишком торопилась, я бросилась в свою комнату и сама взяла все, что сочла нужным, оделась наскоро и хотела было идти. Но тут я подумала, что еще не поздно, и вы, отец, можете вернуться в Париж и будете поражены, когда узнаете, что Ролан опасно болен и что я пошла к нему на помощь… Мучимая этой мыслью, я приказала Иснарде не говорить никому, зачем я ушла, и прибавила: «Поклянись мне, что ты будешь хранить тайну и ничего не скажешь никому, прежде чем я не заговорю сама».

Иснарда, видя волнение, в котором я находилась, дала клятву, которую я требовала. Отворив без всякого шума дверь на улицу, я подумала, отец, что если потребуется сообщить вам печальное известие, то сделаю это сама и смогу хоть как-то утешить вас, поскольку увижу Ролана первой…

«Помни твою клятву», — напомнила я Иснарде и бросилась на улицу… Человек ждал меня у дверей. «Идите скорее! — сказал он. — И не бойтесь ничего: здесь темно, но я сумею защитить вас, если понадобится!»

Я думала о Ролане, и ночные опасности мало меня пугали. «Поспешим», — сказала я.

Мы шли быстро. Работник шел возле меня, не говоря ни слова. От нашего дома до мастерской Ролана довольно далеко, и надо идти все время прямо.

«Если бы мы могли найти пустой экипаж…» — сказал мне работник. «Пойдем пешком», — сказала я. «Мы добрались бы скорее, — настаивал он, — кроме того, в экипаже мы сможем привезти месье Ролана домой, ведь он сам не в силах идти». — «Действительно», — сказала я, пораженная этой мыслью. «Не беспокойтесь: я с вами не сяду, — прибавил работник, — я поеду рядом с извозчикам».

«Мы не найдем экипаж в этот час, — заметила я, — Пойдем пешком».

Мы ускорили шаг. Вдруг мой спутник остановился и сказал: «Я слышу стук экипажа».

Мы находились возле улицы Эшель. Действительно, к нам приближался экипаж. Он был пуст. «Садитесь!» — сказал мне работник, отворяя дверцу. Я села; работник поместился с извозчиком, и экипаж поехал очень быстро.

«Мы скоро приедем, — говорила я сама себе. — В этом экипаже мы привезем брата». Лошади быстро бежали. Экипаж повернул налево.

«Не сюда!» — закричала я, но извозчик меня не услышал и сильнее хлестнул лошадей. Я звала, стучала в стекла — он мне не отвечал. Я хотела отворить дверцу, но не смогла. Я опустила переднее стекло и схватила извозчика за край его одежды, но он продолжал погонять лошадей и не поворачивался ко мне… Куда мы ехали, я не знала. Я видела узкие улицы и понимала, что мы удаляемся от мастерской Ролана… Ужас овладел мной. Я уже считала себя погибшей, упала на колени и умоляла Бога о милосердии. Вдруг экипаж повернул и въехал под свод. Я услыхала стук затворившихся ворот. Экипаж остановился… У меня появилась надежда на спасение, когда я увидела яркий свет и услышала громкие голоса. Дверь отворилась.

«Мы приехали», — сказал мой спутник. «Но куда?» — «Туда, куда должны были приехать». — «Разве мой брат здесь?»

Он мне не ответил, я вышла. Но прежде чем я успела осмотреться… я почувствовала холодное и сырое полотно на своем лице: на глаза мне надели повязку, чьи-то руки схватили меня, подняли и понесли. Я кричала, мне заткнули рот тряпкой… Что происходило тогда со мной, не могу описать… Мне казалось, что я лишаюсь рассудка.

— Как это ужасно! — воскликнула Урсула. — Бедная, милая Сабина!

— Ее похитили разбойники, — с уверенностью заявила Жонсьер.

— Почему меня не было там! — сокрушался Даже.

— Продолжайте, ради Бога, продолжайте, если у вас есть силы, — сказал Жильбер, который, нахмурив брови и сжав зубы, с трудом сдерживал себя, — продолжайте!

— Я слышала множество звуков, — продолжала Сабина, — крики, песни, музыку, хохот. Вдруг меня поставили на землю… на мягкий ковер… Повязка, закрывавшая мне глаза, упала, и я увидела себя в великолепно освещенной комнате напротив стола, роскошно накрытого и окруженного мужчинами и женщинами в самых странных костюмах… как на маскараде в Версале… Ко мне подошли мужчины… Что они мне говорили, не помню: я ничего не слышала и не понимала, но краска бросилась мне в лицо, мне казалось, будто я в аду… Меня хотели взять за руку — я отпрянула назад. Со мной говорил мужчина в костюме птицы… У меня звенело в ушах… Я видела все сквозь красный туман. Человек, говоривший со мной, обнял меня и хотел поцеловать. Что произошло тогда во мне, объяснить не смогу. Я вдруг обрела необыкновенную силу, еще раз говорю — не знаю как, но я рванулась с такой силой, что тот, кто удерживал меня, отлетел на несколько шагов. Раздались восклицания, хохот, и меня окружил двойной ряд мужчин и женщин… Тогда сердце мое будто упало, в глазах стало темно, жизнь остановилась во мне, и я лишилась чувств…

Сабина сделала паузу. Волнение слушателей дошло до крайней степени. Особенно глубоко потрясен был Даже. Жильбер не спускал глаз с Сабины, и на его лице явно читались гнев и желание отомстить. Молчание Сабины продолжалось, но впечатление, произведенное рассказом, было так сильно, что никто не решался просить молодую девушку продолжить. Она сама вскоре заговорила:

— Я пришла в себя на диване в маленькой комнате, слабо освещенной. Мне казалось, что я проснулась от тяжелого сна.

— Кого вы видели в зале, куда впервые вас отнесли? — спросил Жильбер.

— Не знаю. На этих людях были такие странные костюмы, будто это был костюмированный бал.

— Продолжай! — сказал Даже.

— Я осмотрелась вокруг и увидела женщину, сидевшую у камина. Заметив, что я опомнилась, она встала и подошла к дивану, на котором я лежала. Она спросила меня, как я себя чувствую, таким развязным тоном, что мне стало не по себе… Я не знаю, что это была за женщина, но я почувствовала к ней сильное отвращение. Она села возле меня и продолжала говорить что-то. Я слушала ее и не понимала. Наконец, она указала на платье с блестящими украшениями, лежавшее на кресле, которое сразу я не заметила, и сказала мне: «Хотите примерить этот наряд? Он будет вам к лицу».

Я лишь молча посмотрела на нее. Тогда она встала и, взяв корзинку, стоявшую возле платья на столе, продолжила: «Посмотрите, как сверкает, не правда ли, великолепно?» Она доставала и показывала мне бриллиантовые браслеты, золотые цепочки и другие драгоценности. «Вставайте, наденьте это! — говорила она мне. — Все это будет вашим!»

Я поняла… То, что я почувствовала, услышав эти слова, не могу передать. Кровь закипела в моих жилах… Если бы я была в силах, то удавила бы ее. Я привстала и, собравшись с силами, сказала: «Не смейте меня оскорблять! Уходите!» Она посмотрела на меня и злобно усмехнулась: «Славная актриса! Вы сделаете карьеру!» — и ушла.

Сабина провела рукой по лбу.

— Я никогда не забуду, — продолжала она, — этой отвратительной женщины.

— Круглое лицо, красные щеки, глаза серые и беспокойные, большой рот и короткий нос, — вдруг продолжил Жильбер. — Высока ростом, лет сорока, платье яркой расцветки. Так, Сабина?

— Боже мой! Разве вы ее тоже видели?

— Продолжайте, продолжайте! Что вы сделали, когда эта женщина ушла?

— Я хотела убежать, — продолжала Сабина, — но двери были заперты снаружи. Я слышала веселое пение и музыку. Я думала, что сойду с ума… Я отворила окно… оно выходило в сад…

Сабина остановилась.

— Что было потом? — спросил Жильбер.

Сабина молчала. Опустив голову на руки, она оставалась неподвижна.

— Когда вы открыли окно, что вы сделали? — спросила Кинон.

— Говори же, сестра, — попросил Ролан.

— Сабина! Не скрывай от нас ничего, — прибавила Нисетта.

— Что же было потом? — спросил Жильбер хриплым от волнения голосом.

Сабина подняла голову.

— Не знаю, — прошептала она. — Это последнее, что я помню.

— Неужели?

— Да, что произошло потом — я не знаю… Мысленно возвращаясь к своим воспоминаниям, я чувствую сильный холод… потом вижу снежный вихрь… И… и…

Сабина остановилась и поднесла руку к своей ране. Слушатели переглядывались с выражением сильного беспокойства. Кинон, указав взглядом на Сабину, сделала знак, чтобы той дали отдохнуть. Глубокая тишина воцарилась в комнате. Сабина тихо приподняла голову.

— Вспомните! — настаивал Жильбер.

— Нет! — сказала девушка. — Не могу…

— Вы не знаете, что случилось в той маленькой комнате после того, как вы открыли окно? Может, кто-нибудь вошел туда?

— Не знаю…

— Вы выпрыгнули из окна?

— Кажется… Нет… Не могу сказать.

— Однако вы чувствовали, как падал снег?

— Да… Мне кажется… что я видела большие белые хлопья, они меня ослепляли…

— Это было в саду или на улице? Постарайтесь вспомнить…

— Ничего не помню…

— Ничего? Вы уверены?

— Ничего, кроме острой боли в груди…

— Вы не видали, кто вас ранил? Может быть, заметили какую-то фигуру, тень?

— Я ничего не видела…

В комнате снова стало тихо. Непроницаемая тайна, окутавшая это роковое событие, оставалась нераскрытой.

Даже и Ролан смотрели на Жильбера. Тот не спускал глаз с Сабины. Потом он встал, подошел к кровати, взял ладони девушки и нежно сжал их в своих руках.

— Сабина, — сказал он тихим, нежным голосом, — вы боитесь нас огорчить, или страх разбудить мучительное воспоминание мешает вам говорить?

— О нет! — сказала Сабина.

— Так вы помните, кем, где и как были ранены?

— Я почувствовала только холодное железо… и больше ничего! Между той минутой, когда я открыла окно в маленькой комнате, и той, когда я здесь очнулась, я абсолютно ничего не помню.

— Она говорит правду, — сказала Кинон убежденно.

— Конечно, — подтвердил Жильбер.

В эту минуту пробило девять часов на церковных часах. При последнем ударе где-то вдали послышалось пение петуха. Жильбер держал руки Сабины.

— Сабина, — сказал он взволнованно, — для того чтобы рассеять сомнение, раздирающее мое сердце, поклянитесь памятью вашей праведной матери, что вы не знаете, кто ранил вас.

Сабина тихо сжала руку Жильберу.

— Мать моя на небе да услышит меня, — сказала она. — Я клянусь перед ней, что не знаю, кто хотел меня убить.

— Поклянитесь еще, что вы никогда не предполагали, что вам угрожает кто-нибудь и что вы не ожидали опасности.

— Клянусь! Клянусь памятью матери, что я не знала и не знаю ничего, что могло бы иметь какое-нибудь отношение к событиям прошлой ночи.

— Прекрасно, — кивнул Жильбер. Склонившись, он поцеловал руку молодой девушки, потом, медленно поднявшись, сказал:

— До свидания.

— Ты уходишь? — спросила встревоженная Нисетта.

— Я должен идти в мастерскую, милое дитя, — отвечал Жильбер.

— Я с тобой, — сказал Ролан.

— Нет, останься здесь. Завтра утром я приду за Нисеттой и узнаю о самочувствии Сабины.

Жильбер поклонился собравшимся, вышел из комнаты и поспешно спустился с лестницы.

XVIII

Карета

Из салона придворного парикмахера Жильбер направился на улицу Эшель, выходившую к площади Карусели. Улицы были пусты, небо затянуто тучами, мороз не так уж силен. Все говорило о близкой оттепели. Снег, растаявший с утра, превратил улицы в болото.

На углу улицы Эшель стояла щегольская карета, без герба, запряженная прекрасной парой. Кучер был не в ливрее. В подобных каретах знатные люди обычно ездили, когда хотели сохранить инкогнито.

Жильбер, закутавшись в плащ, подошел к этой карете. Дверца открылась. Жильбер вскочил в карету, хотя подножки не были опущены; дверца тотчас затворилась. Кучер подобрал вожжи, переднее стекло опустилось.

— К Красному кресту! — донеслось из кареты.

Стекло опять поднялось, карета покатилась, увлекаемая быстрой рысью двух прекрасных лошадей. Жильбер занял заднюю скамейку, на передней сидел другой человек. В карете не было фонарей, так что невозможно было разглядеть спутника Жильбера, одетого в черное с головы до ног.

— Все выполнено? — спросил Жильбер, когда карета пересекала площадь Карусели.

— Точно так.

— Ничего не упустили?

— Ничего.

— Вы следовали моим указаниям?

— Строго.

— Прекрасно. Как вел себя Б?

— Он не выходил целый день.

— Король охотится в лесу Сенар?

— Да.

— Итак, все идет…

— Чудесно!

Жильбер сделал рукой знак, показывая, что доволен, потом, наклонившись к своему спутнику, сказал:

— Любезный В, я буду просить вас оказать мне услугу.

— Услугу! — повторил человек в черном. — Нужно ли употреблять подобное выражение, когда вы говорите со мной?

— Вы повторяете слова Андре!

— Вы сделали для меня гораздо больше, чем для него.

— Я сделал то, что я обязан был сделать.

— И я сделаю то, что я обязан. Я буду повиноваться вам слепо. Приказывайте, любезный А. Позвольте мне так называть вас, а вы продолжайте называть меня В — в память о 30 января.

— 30 января! — повторил Жильбер взволнованно. — Зачем вы говорите об этом?

— Затем, чтобы доказать, что моя кровь принадлежит вам до последней капли. Мне ведь известно все — вы это знаете; никто, кроме меня, не сможет вам когда-нибудь изменить, потому что мне одному известна ваша тайна. Итак, моя жизнь полностью в ваших руках, и за нее мне нечего бояться…

Жильбер наклонился к своему спутнику и сказал:

— Итак, ты доверяешь мне полностью?

— Я верю вам слепо и буду верить каждому вашему слову.

— Ты знаешь Бриссо?

— Эту мерзкую гадину, ремесло которой состоит в том, чтобы расставлять сети честным молодым девушкам и сталкивать их в бездну разврата?

— Я говорю именно о ней.

— Конечно, я ее знаю.

— Все равно, где бы ни была эта женщина, она должна быть доставлена, хотя бы и силой, в полночь к Леонарде.

Карета въехала на улицу Бурбон. В дернул за шнурок, который тянулся к извозчику. Тотчас раздалось пение петуха. Карета остановилась, к дверце подошел человек, бедно одетый, с огромной бородой. Жильбер откинулся назад в угол кареты, закрыв лицо полой плаща. В наклонился вперед. Несмотря на то что ночь была темна, можно было видеть, что его лицо скрывала черная бархатная маска. Он заговорил тихо и очень быстро с бородатым. Тот слушал внимательно. Кончив объяснения, В прибавил громче:

— Ты все понял?

— Да, — ответил человек с бородой.

— Не забудь: ровно в полночь!

— Будет исполнено.

— Можешь идти.

Карета понеслась дальше.

— Отчет о вчерашних ужинах сделан? — спросил Жильбер.

— Уже час тому назад. Он находится на улице Сонри.

— Прекрасно. Где Растрепанный Петух?

— У «Самаритянки».

— Во время пожара в особняке Шароле он был на улице Барбет с одиннадцатью курицами?

— Как вы приказали. Он оставил там двух куриц караулить всю ночь.

— Мне необходимы донесения Растрепанного Петуха и других петухов. Я должен знать, что происходило прошлой ночью в Париже каждый час, каждую минуту. Я должен выяснить, кто увез Сабину и кто ранил ее. Мне это необходимо!

— Вы все это узнаете в полночь у Леонарды. Я буду вас ждать.

В отворил дверцу и, не останавливая карету, выскочил на улицу. Оставшись один, Жильбер до боли стиснул пальцы.

— Горе тому, кто хотел погубить Сабину, — произнес он с яростью, походившей на рычание зверя. — Он вытерпит столько мук, сколько мое сердце перетерпело мучительных часов. Итак, ночь на 30 января всегда приносит мне горе! Каждый год я проливаю кровавые слезы в этот час боли и преступлений!

Жильбер откинулся назад и приложил руку к сердцу.

— Мать моя, отец мой, Сабина я отомщу за вас. А потом я отомщу и за себя.

Последние слова он произнес с особым выражением. Чувствовалось, что этот человек, говоря «…а потом я отомщу за себя», представлял себе мщение во всем его кровавом упоении.

Карета доехала до Красного креста и остановилась. Жильбер надел бархатную маску, выскочил на мостовую и сделал кучеру знак рукой. Карета уехала невероятно быстро. Жильбер пересек площадь и постучался в дверь первого дома на улице Фур; дверь приоткрылась. Жильбер обернулся и пристально огляделся по сторонам, придерживая дверь правой рукой. Убедившись, что ничей нескромный взгляд не следит за ним, он проскользнул в полуоткрытую дверь, которая закрылась за ним без малейшего шума.

XIX

Венсенская застава

В эту ночь дул западный ветер. Небо заволокли тучи, маленькие окна, пробитые в толстых стенах Бастилии, были темны. Площадь, улица и предместье выглядели пустынными.

В десять часов послышался лошадиный топот со стороны Королевской площади, и появилась группа всадников. Это были мушкетеры, возвращавшиеся в свои казармы. Они проскакали, и топот стих.

Спустя полчаса, вдали снова послышался топот лошадей и приближающийся стук колес.

С улицы Монтрель выехал почтовый экипаж, запряженный четверкой. Два форейтора в огромных сапогах орудовали кнутами с удивительной ловкостью. На месте для лакеев сидели два человека в меховых шубах. Экипаж ехал быстро. Когда он поравнялся с Сент-Антуанскими воротами, с обеих сторон улицы наперерез ему бросились четыре человека, двое побежали к лошадям, крича:

— Стой!

— Пошел вон! — заревел первый форейтор, подняв кнут. — Или я тебя задавлю!

— Именем короля, остановитесь, — приказал властный голос.

Десять всадников в форме объездной команды в мгновение ока окружили почтовый экипаж. Один из них подъехал к дверце и, подняв фонарь, осветил внутренность кареты.

Молодой человек в роскошном костюме дремал в углу. Он был один в карете. Свет фонаря и шум его разбудили. Он открыл глаза и произнес несколько слов на чужом языке. У этого молодого человека были длинные черные волосы, ниспадавшие на плечи, а маленькие усы украшали лицо. Начальник объездной команды внимательно осмотрел карету, чтобы удостовериться, нет ли там кого-либо еще.

— Вы не француз? — спросил он.

Молодой человек, казавшийся чрезвычайно удивленным, произнес несколько слов, которых начальник не понял. Потушив фонарь, он сказал одному из своих солдат:

— Опустите шторы у дверец!

Приказание было исполнено: деревянные шторы были опущены, так чтобы никто не смог увидеть внутренность кареты. Двое из четверых пеших сели на козлы, двое — на место для лакеев.

— В особняк начальника полиции, — скомандовал всадник, который осматривал карету, обращаясь к форейторам: — Именем короля поезжайте!

Почтовый экипаж под конвоем десяти всадников въехал во двор особняка начальника полиции в ту минуту, когда пробило одиннадцать часов.

— Держите дверцы закрытыми, — приказал начальник. Он соскочил с лошади и исчез под сводом. У двери первой приемной стоял вестовой.

— Мне нужно видеть начальника полиции, — сказал начальник объездной команды.

— Войдите: он вас ждет в желтом кабинете, — ответил вестовой.

Бригадир прошел несколько темных комнат. Раздался звонок, без сомнения, сообщивший начальнику полиции о посетителе, потому что дверь открылась, и Фейдо де Марвиль появился на пороге.

— Удалось? — спросил он.

— Точно так.

— Расскажите.

— Я остановил почтовую карету с коричневым кузовом и с зелеными украшениями, запряженную четверкой, с двумя слугами на лакейском месте, в которой ехал молодой человек.

— Этот молодой человек не говорит по-французски?

— Нет.

— На каком языке он говорит?

— Не знаю, я не понял ни слова из того, что он сказал.

— Где вы остановили карету?

— У Сент-Антуанских ворот.

— Никто, кроме вас, не видел этого человека?

— Кроме меня, никто. Я погасил фонарь и велел поднять шторы, которые закрепили снаружи так, чтобы невозможно было опустить изнутри.

— Прекрасно.

— Карета находится во втором дворе вашего особняка.

— Отошлите ваших солдат и агентов на другой двор, а сами ждите меня, не открывая дверцы. Насчет лакеев я уже распорядился.

Начальник объездной команды поклонился и вышел.

— Наконец-то, — прошептал Фейдо с радостной улыбкой, — хоть это желание его величества я исполнил успешно.

Он вышел из кабинета и отправился во двор, где находилась карета. Она стояла у крыльца. Лошади были выпряжены. Слуги, солдаты и агенты были уже отпущены, только начальник объездной команды ожидал Фейдо, держась рукой за ручку дверцы.

Де Марвиль остановился на последней ступени крыльца, он внимательно рассмотрел карету в свете двух фонарей.

— Та самая, — прошептал он удовлетворенно. Обернувшись к начальнику команды, он хотел было приказать ему отворить дверцу, но вдруг подумал: «Я не говорю по-польски, как же я буду его допрашивать? Впрочем, буду объясняться знаками, а переговоры с ним пусть ведет д'Аржансон».

— Открывайте, — приказал он.

Внутри кареты было совершенно темно, потому что штора другой дверцы тоже была опущена. Путешественник не сделал ни малейшего движения.

— Выходите, — сказал ему Фейдо.

— Ах! Я уже приехала? — воскликнул нежный веселый голос. — Это очень мило!

Фраза была произнесена на чистейшем французском языке, и очаровательная головка с напудренными волосами, в дорожном чепчике, показалась в дверце, крошечная ручка протянулась вперед, как бы прося помощи. Эта ручка встретила руку начальника полиции, и женщина в изысканном костюме проворно взбежала на крыльцо. Она была молода, нарядна и имела манеры знатной дамы.

Фейдо остолбенел. Он посмотрел на начальника объездной команды, тот вытаращил глаза и бросился в карету. Там больше никого не было. Фейдо и бригадир смотрели друг на друга, не делая ни малейшего движения, будто превратились в статуи.

Молодая женщина вела себя так свободно, будто бы приехала к себе домой. Она одернула свое платье, расправила ленты, взбила волосы, закуталась в подбитую мехом мантилью, цена которой даже по тогдашнему времени была, очевидно, баснословной, так как меха носили только богатейшие люди Франции.

— Кому мы обязаны столь глупым законом захватывать кареты людей, въезжающих в Париж? — осведомилась она, не дав себе труда взглянуть на обоих мужчин. — Как будто я парламентер, въехавший в неприятельский лагерь! Хорошо, что я узнала мундиры объездной команды, иначе, уверяю вас, я бы очень испугалась.

Молодая женщина рассмеялась, потом, вдруг переменив тон, заговорила так быстро, что возразить ей не было никакой возможности:

— Ну, любезный хозяин, надеюсь, вы оставили для меня те комнаты, которые я всегда занимаю?

— Но… но… там был мужчина, я сам его видел! — вскричал начальник объездной команды.

— Мужчина! — повторил обескураженный начальник полиции. — Мужчина?

Он, не отрывая глаз, смотрел на очаровательную женщину, которая обладала всеми прелестями своего пола: сомневаться было невозможно. И так как начальник полиции не трогался с места, она, в свою очередь, пристально посмотрела на него.

— Я вас не знаю, — сказала она. — Вы, наверное, новый хозяин?

— По вашему мнению, сударыня, где вы находитесь?

— Я приказала, чтобы меня привезли в гостиницу «Европа» на улице Сент-Оноре, я там обыкновенно останавливаюсь.

— Вы не в гостинице «Европа», а в особняке начальника полиции.

— Почему?! — воскликнула она.

— Не угодно ли вам пройти со мной, я вам объясню. Фейдо подал руку хорошенькой путешественнице и повел ее в прихожую.

XX

Женщина или мужчина?

Под руку с де Марвилем молодая женщина следовала через комнаты.

У двери гостиной начальник полиции посторонился, и путешественница быстро прошла вперед. Остановившись посреди комнаты, она обернулась и окинула Фейдо с ног до головы дерзким взглядом.

— Милостивый государь, — сказала она, — соблаговолите объяснить мне, что означает мое присутствие здесь в такой час и при таких обстоятельствах?

— Милостивая государыня, — отвечал начальник полиции, — прежде всего…

— Прежде всего вы должны мне ответить, пленница я или нет?

— Повторяю вам, нам следует объясниться.

— Нет. Вы прежде всего должны ответить на мой вопрос.

— Да, но…

— Так пленница я или нет?

— Милостивая государыня…

— Милостивый государь, — перебила молодая женщина, делая реверанс, — имею честь вам кланяться…

Она сделала движение к двери. Фейдо де Марвиль бросился вперед и преградил ей путь.

— Значит, я пленница? — спросила она, останавливаясь. — Как гнусно покушаться на свободу женщины моего звания! Значит, вы не знаете, чем рискуете?

— Я исполняю приказания короля и мне нечего бояться, — с достоинством ответил начальник полиции.

— Приказание короля! — вскричала молодая женщина. — Король отдал приказание арестовать меня? Покажите мне предписание!

— Заклинаю вас, выслушайте меня! — взмолился де Марвиль. — Уделите мне лишь несколько минут!

Он подвинул кресло, но она не села.

— Я слушаю, — сказала она надменно.

— Назовите мне ваше имя.

— Мое имя! — вскричала молодая женщина. — Как? Вы его не знаете и велите меня арестовать? Вот уж это переходит все границы шутки, милостивый государь!

Не давая времени Фейдо возразить ей, она вдруг громко расхохоталась.

— Наверное, это шутейный праздник? — продолжала она с явным усилием сделаться серьезной. — Это розыгрыш? Поздравляю вас, вы прекрасно исполнили свою роль. Но вы видите, что меня не так легко одурачить.

— Милостивая государыня, уверяю вас, что не шучу. Я начальник полиции французского королевства, и, если вам нужны доказательства, я с легкостью их предоставлю. Угодно ли вам пожаловать в мой кабинет?

— В этом нет нужды. Но если вы начальник полиции, объясните мне мое присутствие здесь.

— Ваше положение гораздо серьезнее, чем вы думаете. Прежде всего, назовите ваше имя.

— Графиня Потоцкая.

— Вы полька?

— Моя фамилия ясно говорит об этом.

— Откуда вы приехали?

— Из Страсбурга.

— Вы живете в Страсбурге?

— Нет.

— Когда вы выехали из Страсбурга?

— Неделю назад. Из Страсбурга до Парижа я ехала, не теряя ни минуты.

— Вы очень торопились?

— Да, очень.

— Могу я вас спросить, зачем вы приехали в Париж и почему так торопились?

— Можете. Вы имеете на это право, но я могу не отвечать.

— Откуда вы приехали в Страсбург?

— Из Киля.

— Вы там живете?

— Я никогда там даже не останавливалась.

— Но вы сказали, что вы приехали из Киля?

— Конечно. Я приехала в Страсбург из Киля, а в Киль из Тюбингена, а в Тюбинген из Ульма, а в Ульм из…

— Милостивая государыня, — перебил начальник полиции, — со мной не шутите…

— Я и не шучу, — сказала молодая женщина, — я засыпаю…

Она поднесла платок к губам, чтобы скрыть зевок и села в кресло.

— Мне очень жаль, что я надоедаю вам таким образом, — продолжал де Марвиль, — но это необходимо.

Молодая женщина снова поднесла платок к губам, потом небрежно откинулась на спинку кресла.

— Я совершила продолжительное путешествие, — сказала она, закрыв глаза, — и как ни весел наш любезный разговор, я вынуждена признать, что не имею сил его продолжать.

— Я обязан вас допросить.

— Допрашивайте, только я отвечать не стану.

— Но, сударыня…

— Говорите, сколько хотите и что хотите, я вас прерывать не стану — с этой минуты я нема.

Слегка поклонившись своему собеседнику, молодая женщина удобно уселась в кресле и закрыла глаза. Закутавшись в свою дорожную мантилью, с невозмутимым лицом, освещенным светом восковых свечей, опустив длинные ресницы, путешественница выглядела восхитительно в своей грациозной позе. Фейдо де Марвиль смотрел на нее несколько минут, потом тихо подошел к ней и продолжал:

— Повторяю вам, мне жаль мучить вас таким образом и лишать отдыха, столь для вас необходимого, но я вынужден действовать так. Долг прежде всего, притом в событиях нынешней ночи есть одно обстоятельство, которое необходимо объяснить.

Молодая женщина не отвечала и не шевелилась.

— Графиня, — продолжал начальник полиции, — я прошу вас обратить внимание на мои слова.

То же молчание, та же неподвижность.

— Графиня Потоцкая, — продолжал де Марвиль более повелительным тоном, — именем правосудия я требую, чтобы вы мне ответили.

Графиня, по-видимому, спала глубоким сном. Де Марвиль сделал нетерпеливое движение. Он подождал с минуту, потом поспешно перешел через комнату, взялся за шнурок от звонка и снова обернулся к графине. Она пребывала в той же неподвижности и, очевидно, спала. Де Марвиль топнул ногой и сильно дернул за звонок. Графиня не реагировала на громкий звон колокольчика. Слуга отворил дверь.

— Где Марсьяль? — спросил начальник полиции.

— Во дворе, ваше превосходительство.

— Позовите его немедленно!

Слуга исчез. Де Марвиль обернулся к молодой женщине. Та безмятежно спала.

— Неужели это действительно усталость после дороги или же она разыгрывает комедию? — пробормотал он. — Кто эта женщина? Что значит это странное происшествие?

Дверь тихо открылась.

— Марсьяль, — доложил слуга.

— Пусть войдет, — велел начальник полиции, сделав несколько шагов вперед.

Начальник объездной команды, поклонившись, вошел в гостиную. Де Марвиль повелительным движением руки указал на графиню и сказал:

— Марсьяль, вы остановили у Сент-Антуанских ворот эту самую даму?

Марсьяль покачал головой.

— Нет, ваше превосходительство, — отвечал он, — когда я остановил карету, этой дамы в ней не было.

— Вы в этом уверены?

— Вполне.

— Но если ее не было в карете, откуда она там взялась?

— Не знаю.

— Но кто же был в карете, ведь там был кто-нибудь?

— Был, ваше превосходительство, мужчина.

— Мужчина! — вскричал де Марвиль.

— Мужчина, такой же, как вы и я.

— Мужчина? — повторил Фейдо. Марсьяль кивнул головой.

— Ну и куда подевался этот мужчина?

— Не имею понятия.

— Это просто невероятно!

— Господин начальник полиции, когда я остановил почтовый экипаж, в нем сидел только молодой человек с черными усиками. Если я говорю неправду, велите меня повесить.

— Но как же объяснить, что тот молодой человек исчез, а эта дама одна очутилась в карете?

— Не понимаю!

— Вы отходили от кареты?

— Ни на одну минуту.

— С тех пор, как ее остановили, и до тех пор, как она въехала во двор моего особняка, карета останавливалась?

— Ни разу. Мои солдаты окружали ее. Я точно исполнил все полученные приказания.

— Вы осмотрели карету?

— Да, я снял скамейки, сорвал обивку, осмотрел кузов, бока и ничего не нашел.

— Ничего?

— Ни малейшего следа, по которому я мог бы понять совершившееся превращение. Ничего, решительно ничего, и, повторяю вам, ваше превосходительство, я все осмотрел.

Де Марвиль повернулся к спящей женщине, между тем как начальник объездной команды давал объяснения. Графиня, без сомнения, не слышала ничего, потому что продолжала спать тем спокойным сном, который указывает на чистую совесть. Начальник полиции опять обратился к Марсьялю:

— Итак, вы уверяете, что в ту минуту, когда вы остановили карету и заперли дверцу, в карете сидел мужчина?

— Я ручаюсь своей головой! — заверил Марсьяль.

— И этот мужчина был один?

— Совершенно один.

— А когда вы здесь отворили дверцу, вы увидели женщину?

— Да, ваше превосходительство.

— Итак, из этого следует, что мы обмануты насчет пола той личности, которая сидела в карете. Должно быть, эта личность — путешественник или путешественница — переоделась дорогой…

— Несомненно…

— Переодеться можно было только в карете?

— Безусловно.

— Может, платье было выброшено на дорогу?

— Ваше превосходительство, — сказал Марсьяль, — шторы были закрыты, стало быть, ни в дверцы, ни в переднее окно ничего нельзя было выбросить. К тому же экипаж был окружен верными людьми, внимательно караулившими, поэтому невозможно, чтобы полный мужской костюм, от сапог до шляпы, мог быть незаметно выброшен на дорогу, пусть даже лоскутками. Да и в какое отверстие могли их выбросить? Я тщательно осматривал карету, и если вашему превосходительству угодно…

— Но если одежда не была выброшена, — перебил де Марвиль с раздражением, — она должна быть в карете, и ее надо найти.

Марсьяль посмотрел на начальника полиции, приложив руку к сердцу.

— Когда я остановил карету, — сказал он тоном глубокой искренности, — в ней сидел мужчина; теперь этот мужчина брюнет стал женщиной блондинкой — я это вижу. Как совершилось это превращение, куда девалась мужская одежда — клянусь спасением моей души, я не знаю, разве только…

Марсьяль вдруг переменил тон. Очевидно, новая мысль промелькнула в его голове.

— Разве только? — повторил начальник полиции.

— Разве только эта дама не спрятала мужской костюм под своим женским платьем…

— Проверим, — прошептал Фейдо.

Он подошел к графине, все также спокойно спавшей.

— Вы слышали, сударыня? — сказал он. Графиня не пошевелилась.

— Вы слышали? — повторил начальник полиции.

Он схватил ее за руку. Графиня вскрикнула, не раскрывая глаз, протянула руки, губы ее сжались с выражением неприязни. Она дважды глубоко вздохнула, потом раскрыла глаза и прошептала:

— Что за гадкий сон! Марикита, расшнуруй мне платье, мне так плохо… Я…

Графиня увидела Марсьяля.

— Ах! — воскликнула она с испугом. — Где я?

— У меня, — сказал де Марвиль.

— У вас? Но я не знаю… — Графиня провела рукой по лбу. — Да, помню! — сказала она вдруг. — Разве комедия не кончена?

Начальник полиции движением руки приказал бригадиру удалиться, а сам обратился к графине:

— Из двух одно, — сказал он, — или вы жертва недоразумения, и в таком случае это недоразумение следует исправить, или вы недостойным образом обманываете полицию, и тогда наказание будет соответствующим. Я получил относительно вас самые строгие распоряжения. Не угодно ли вам пожаловать за мной, мы немедленно поедем к маркизу д'Аржансону. Это единственный выход из создавшегося положения.

XXI

Яйца

В восемнадцатом столетии на Кладбищенской улице стояли только два дома с правой стороны, возле площади: один в пять этажей с четырьмя окнами на фасаде, другой же имел всего два этажа; в этот вечер единственное окно его первого этажа было освещено, все остальные были совершенно темны.

Пробила полночь. Дверь дома открылась, и оттуда высунулась голова. Голова трижды повернулась налево и направо, потом исчезла. Дверь беззвучно закрылась.

Эта голова с крючковатым носом, острым подбородком, впалым ртом, выступающими скулами, всклокоченными волосами, которые можно было принять за шерсть, с двумя круглыми глазками, принадлежала женщине лет пятидесяти. Костюм ее состоял из шерстяной юбки с толстым суконным корсажем и больше походил на мужской, чем на женский.

Заперев дверь, женщина осталась стоять в узком коридоре, в конце которого находилась лестница еще более узкая, ведущая вверх. Справа, возле первой ступени лестницы, находилась полуоткрытая дверь. Женщина толкнула эту дверь и вошла в низкий зал, освещенный большой лампой. В этом зале стояли комод, буфет, стол, шесть стульев и ящик для хлеба: все это было из полированного дуба. В камине горел яркий огонь, настенные часы дополняли меблировку. Огромный глиняный горшок и котелки грелись у огня.

Посреди комнаты за столом сидел человек и ужинал с завидным аппетитом. Этому человеку могло быть на вид лет тридцать пять. Роста он был высокого, черты лица грубые, нос плоский, кожа красноватая, волосы неопределенного цвета; выражение лица было бы почти отталкивающим, если бы безобразие его не скрашивалось выражением доброты, открытости и любезности. Костюм говорил о том, что это зажиточный мещанин в трауре, хоть и не строгом: сюртук и панталоны были сшиты из черного сукна, жилет и чулки были серого цвета, галстук же белым — все без претензии на щегольство.

Единственную странность в этом костюме представляла узкая черная лента, надетая на шею и ниспадавшая на грудь. На ней висел пучок черных перьев индийского петуха, перевязанных красным шерстяным шнурком.

Этот человек ужинал один, но, вероятно, к столу ожидали еще и других гостей, потому что с каждой стороны стола находилось по три приготовленных, но не тронутых прибора.

Посреди стола стояла большая корзина со множеством яиц разной величины. Корзина имела семь отделений; в первом лежали белые яйца с перекрещенными полосками посередине — красной и черной; во втором отделении лежали яйца, скорлупа которых была покрыта позолотой; в третьем — со скорлупой, выкрашенной в коричневый цвет; в четвертом — яйца очень маленькие и желтые, чуть ли не с кукурузные зерна; в пятом лежали большие яйца со светло-зеленой полоской, усыпанной золотыми звездами; в шестом — с серебристой скорлупой; в седьмом — совершенно черные яйца.

Число яиц в отделениях было разным; больше всего их лежало в пятом отделении.

Первое отделение находилось прямо напротив прибора человека, который ужинал. Остальные — перед каждым из нетронутых приборов. Таким образом, перед человеком в черно-сером костюме располагалось отделение с белыми яйцами с черно-красным крестом посередине. Между корзинкой и его прибором был сделан небольшой насест, походивший на детскую игрушку: точная копия насеста в настоящем курятнике. На этом насесте красовался маленький индийский петушок с эмалевыми глазками, сделанный с удивительным искусством.

Перед каждым из других свободных приборов красовался такой же насест, но пустой. Между насестами и корзиной с яйцами было широкое пустое пространство, занятое большим блюдом с вкусным кушаньем, которое человек в черно-сером костюме поглощал с аппетитом.

В ту минуту, когда женщина, смотревшая на улицу, вошла в зал, человек за столом отрезал себе огромный кусок хлеба и спросил:

— Никого нет?

— Пока никого.

— Неужели я буду сегодня ужинать один?

— Ты жалуешься на это, Индийский «Петух», — спросила женщина, снимая крышку с горшка.

— Ты же знаешь, что я не жалуюсь никогда, Леонарда, когда ты готовишь еду.

— Индийский Петух, берегись! Если ты слишком растолстеешь, то сам сгодишься на жаркое.

— Леонарда, если я должен погибнуть, то пусть лучше изжарюсь я на вертеле, чем умру на эшафоте.

— Их стряпня тебе не нравится?

— Нет, признаюсь.

Леонарда пожала плечами.

— Ты знаешь, — сказала она, — что, если будешь вести себя хорошо, тебе совершенно нечего бояться, потому что ты Петух. И если тебя окружат все, вместе взятые, французские и наваррские палачи, ты можешь быть так же спокоен, как и сейчас.

— Это правда, — сказал Индийский Петух, кивнув головой. — Так сказал начальник; а то, что он говорит, вернее слова короля.

— Да, тот, кому он пригрозил смертью, — умирает; тот, за чью жизнь он поручился, — живет, и ты знаешь, Индийский Петух, где бы ты теперь был без него.

— В плену или в могиле! — с волнением сказал Индийский Петух. — По милости его я жив, свободен и получил благословение моей матери. Но — клянусь тебе, Леонарда, — если завтра я должен был бы дать изрезать себя на куски, чтобы видеть улыбку начальника, я с радостью пошел бы на казнь!

— Но как это ты оказался здесь сегодня? — продолжала Леонарда, переменив тон.

— Не знаю.

— Это странно!

— Который час, Леонарда?

— Семь минут первого, сын мой.

— Из-за этих семи минут мне не хотелось бы находиться на месте Зеленой Головы.

— Почему?

— Начальник должен быть семь раз недоволен. Одному черту известно, что значит его один раз.

— Твои плечи это помнят?

Индийский Петух сделал утвердительный знак с выразительной гримасой. В эту минуту в зале раздался крик: «Кукареку!»

Леонарда подошла к комоду и взяла длинную трубочку, висевшую возле него; она поднесла к губам конец трубочки и подула, потом опустила трубочку и стала прислушиваться. Раздалось второе «кукареку», более громкое, чем первое.

— Это Золотой Петух, — сказал Индийский Петух. Леонарда пошла открывать дверь. Человек, закутанный в широкий плащ, быстро вошел в зал; за золотую тесьму его треугольной шляпы было воткнуто перо золотистого цвета. Он бросил плащ на стул, оставшись в щегольском военном костюме, который как нельзя лучше шел к его дерзкому выражению лица, сверкающему взору и длинным усам, скрывавшим верхнюю губу.

— Здорово, Индийский Петух! — сказал он.

— Здорово, Золотой Петух! — сказал Индийский Петух, не вставая.

— Как я голоден!

— Садись за стол.

Золотой Петух занял место по правую руку Индийского Петуха, напротив того отделения в корзине, где лежали золоченые яйца.

— Подавай самые лучшие кушанья, Леонарда! — закричал Золотой Петух, разворачивая салфетку.

Не успел он сесть, как послышался легкий треск, и на пустом насесте, стоявшем перед его тарелкой, появился очаровательный золотой петушок, одинаковой величины с индийским петушком, красовавшимся напротив первого прибора. Леонарда поставила на стол дымящееся блюдо.

— Черт побери, — продолжал Золотой Петух, накладывая себе кушанье, — я думал, что опоздаю, а пришел раньше других. — Он указал глазами на пустые места.

— Где ты был сегодня? — спросил Индийский Петух.

— У курочек.

— У тебя, должно быть, много рапортов?

— Набиты карманы. Эти очаровательные курочки ни в чем не могут отказать своему петуху. Начиная от камеристки мадам де Флавакур, пятой девицы де Нель, которую герцог Ришелье собирался сделать наследницей ее четырех сестер, до поверенной мадемуазель де Шароле и служанки президентши де Пенкур, которая на последнем маскараде в опере приняла месье Бриджа за короля…

— Что ты узнал нового?

— Очень мало.

— И все же?

— Час назад похитили одну молодую девушку.

— Где?

— На мельнице Жавель.

— Что за девушка?

— Хорошенькая Полина, дочь Сорбье, старьевщика улицы Пули. Она сегодня утром обвенчалась с Кормаром, торговцем скобяными товарами с набережной Феррайль, а сегодня вечером в десять часов на свадебном балу ее похитил граф де Лаваль с помощью Шароле и Лозена. Все трое были переодеты мушкетерами.

— И они похитили новобрачную?

— Все случилось невероятно быстро. Собравшиеся буквально остолбенели. Я же действовать не мог, так как получил приказ ни во что не вмешиваться нынешней ночью, если это не касается порученного мне дела.

— Но когда ты об этом доложишь, что скажет наш начальник?

— Я следовал полученным приказаниям.

— Позволить совершить насилие в присутствии одного из нас и не наказать за него — значит нарушить волю начальника.

— Значило бы нарушить его волю еще более, если не последовать буквально полученным приказаниям; а я следовал им, и на моем месте ты сделал бы то же самое.

— Молчите, — сказала Леонарда.

Тихо прозвучало «кукареку». Леонарда подошла к переговорной трубке и конец ее приложила к губам. Через несколько минут раздалось второе «кукареку». Леонарда открыла дверь, и в зал вошел человек с толстой шеей, большой безобразной головой и грубыми руками. Всем своим видом он походил на простолюдина. Вошедший бросил большую шляпу в угол зала.

— Здравствуйте, — сказал он хриплым голосом.

Он сел двумя местами выше Золотого Петуха, оставив между ним и собой пустые стулья. В петлицу его камзола был воткнут пучок серых перьев.

— Эй! Леонарда, — закричал он, — вина! Мне хочется пить.

Не успел он кончить последнего слова, как раздался треск и на насесте, поставленном перед ним, появился растрепанный петух с короткими толстыми и широкими лапками. Напротив пришедшего находилось отделение с желтыми яйцами; в этом отделении яиц лежало меньше всех.

— Тебе подбили левый глаз, Растрепанный Петух, — сказал Золотой Петух, глядя на своего товарища.

— Да, — ответил Растрепанный Петух, — но если я получил один удар, то за него отплатил четырьмя.

— Кто тебя так разукрасил?

— Мушкетер, которому я выбил четыре зуба.

— Где?

— На мельнице Жавель.

— Когда?

— Час тому назад. Я был на свадьбе Грангизара, продавца муки на улице Двух Экю. Мы танцевали, когда услышали крики. Мушкетеры хотели похитить новобрачную с другой свадьбы. Они были вооружены, но мы взяли скамейки, палки, и мои курицы действовали так здорово, что смогли отбить дочь Сорбье, и возвратили ее мужу.

— Вы ее отбили? — спросил Золотой Петух. — Я к этому времени уже ушел.

— А в котором часу ты ушел?

— Ровно в одиннадцать — так мне было приказано.

— А у меня случилась стычка в десять минут двенадцатого: мне тоже было так приказано.

— Значит, ты знал, что произойдет?

— Знал. Начальник проинструктировал меня, и все шло именно так, как он сказал.

Все трое переглянулись с выражением изумления.

XXII

Начальник

Раздался новый крик, и через несколько минут в зал вошел четвертый человек, приветствуя рукой сидевших за столом.

Этот четвертый, одетый во все черное, имел черное лицо — он был негром. Шляпу его украшали черные перья. Не говоря ни слова, он сел по левую руку от Индийского Петуха, и на насесте возник черный петух.

— Так! — сказал Золотой Петух, улыбаясь. — Мы мало-помалу собираемся.

Черный Петух, посмотрев вокруг с чрезвычайным вниманием, спросил Индийского Петуха:

— Зеленая Голова остался с начальником?

— Нет, — ответил Индийский Петух.

— Где же он? Странно…

Раздалось четвертое «кукареку». Леонарда с теми же предосторожностями пошла открывать дверь. Пятый человек вошел в зал.

Этот пятый был очень маленького роста и одет, как банкир с улицы Сен-Дени, в серый костюм и башмаки с серыми пряжками. Жабо из толстого полотна было украшено петушиным гребешком из красного сукна, выполненным удивительно искусно.

— Ты видел Зеленую Голову, Петух Коротышка? — спросил Золотой Петух.

— Видел.

— Ты знаешь, где он?

— Должен быть здесь.

— Его нет здесь.

— Он что, не приходил вечером? — спросил негр.

— Нет, — отвечала Леонарда.

Все пятеро переглянулись с выражением беспокойства, потом Петух Коротышка посмотрел на стенные часы.

— Четверть первого, — сказал он, — а Зеленой Головы все нет.

— Уж не убит ли он? — сказал Золотой Петух.

— Я в это не поверю, — заметил Растрепанный Петух.

— Может, изменил? — спросил Индийский Петух.

— Это невозможно!

Раздался звук открывающейся уличной двери. Леонарда поспешила открыть другую дверь, которая вела в узкий коридор с лестницей в конце.

Человек, переступивший через порог дома без предварительного пения петуха, был высокого роста и без шляпы. Черные длинные и густые волосы скрывали его лоб и соединялись с черной бородой. На всем лице виднелся только орлиный нос и горящие глаза. На нем были большие сапоги, узкие панталоны и камзол из коричневого сукна. За кожаный пояс были заткнуты пистолеты, короткая шпага и кинжал. На правую руку был наброшен плащ.

При входе этого человека пять Петухов поспешно встали и поклонились с уважением.

— Начальник! — прошептал Индийский Петух.

Этот человек не вошел в зал, он только посмотрел на тех, кто находился там, потом перешел через коридор к лестнице и быстро поднялся по ступеням. Леонарда шла за ним, держа в руке зажженный подсвечник. Пять Петухов переглянулись, качая головами.

— Не хотелось бы мне оказаться на месте Зеленой Головы, — сказал Индийский Петух.

— И мне, — сказали в один, голос остальные Петухи.

XXIII

Донесения петухов

Человек, вошедший последним и которого мы видели накануне под Новым мостом возле «Самаритянки», дошел до площадки первого этажа.

Он обернулся и сделал повелительный жест следовавшей за ним Леонарде. Та остановилась. Тогда он вошел в продолговатую комнату с одним окном, выходившим на улицу. Возле этого окна стоял большой стол, заваленный бумагами, а за столом сидел человек, закутанный в плащ, в черной бархатной маске.

Вошедший запер дверь, подошел к столу и сел напротив человека в маске.

— Теперь полночь, — сказал он, — вы все узнали?

Человек в маске покачал головой.

— Нет, — сказал он.

— Ничего? Вы не узнали ничего?

— Пока ничего, но узнаем.

— Когда?

— Когда Зеленая Голова придет сюда.

— Когда же придет?

— Может быть, через минуту, самое позднее — через час.

— А Бриссо?

— Она наверху.

Человек в маске указал на комнату в верхнем пролете.

— Позовите ее, — приказал вошедший.

Человек в маске встал и направился к двери, но остановился как бы в нерешительности.

— Начальник, — сказал он, — вы всегда мне доверяли.

— Совершенно верно, любезный В, вы это знаете.

— Выслушайте меня и, я думаю, что вы поступите так, как я вам посоветую.

— Что должен я, по-вашему, делать?

— В деле Сабины Даже, — продолжал В, — есть темная сторона, которую мы должны прояснить. Отложив в сторону вопрос любви, необходимо для нашего общего блага узнать истину. Кто совершил это преступление? Почему оно совершено? Каким образом в Париже могло случиться такое преступление, чтобы о нем мы не знали? Значит, у нас плохая организация.

— Ваши слова, любезный В, подтверждают и мои выводы. Мысль, высказанная вами, встревожила меня, и я принял кое-какие меры.

— Да? — удивился В.

— Да. Вот уже два месяца происходят странные вещи, о которых знаю я один. Дело Сабины Даже более огорчило меня, чем удивило. У меня есть могущественный, но неизвестный и таинственный враг.

— Что вы говорите?

— Правду. Я позже объясню вам это. Сначала подумаем о настоящем и воспользуемся имеющимся у нас временем.

— Я в вашем распоряжении.

— Вы знаете, что случилось сегодня на мельнице Жавель?

— С Полиной Сорбье?

— Это происшествие чрезвычайно для нас полезно.

— Без сомнения!

— Заметьте, что, когда дело идет о том, что лично меня не касается, мои сведения всегда верны и поспевают вовремя.

— Верно. Отсюда вы заключаете…

— Что у меня есть могущественный, ожесточенный, неумолимый тайный враг.

— Надо раскрыть эту тайну и узнать, кто он.

— Это необходимо для нашей общей безопасности.

В комнате несколько минут царило молчание.

— Теперь говорите, любезный В, что вы хотели мне посоветовать?

— Сначала расспросить Петухов, которые подадут вам рапорты, потом допросить Бриссо. Во время этих допросов явится Зеленая Голова, и, когда расскажет, что узнал, вы, принимая во внимание то, что предварительно узнаете, сделаете выводы. Я так думал до этой минуты, но то, что вы мне сообщили, меняет дело.

— Все равно, я так и поступлю. Позовите сперва Индийского Петуха.

В отворил дверь. Леонарда сидела на площадке.

— Индийский Петух! — произнес он.

Старуха спустилась с лестницы со скоростью кошки, бросившейся на добычу. Прошло несколько секунд, и Индийский Петух явился.

— Твое донесение, — сказал ему начальник.

— Вот оно, — ответил Индийский Петух, подавая большой лист, сложенный вчетверо, исписанный мелким, убористым почерком.

Начальник развернул бумагу и быстро пробежал ее глазами, потом положил на стол.

— Ты был прошлой ночью на улице Розье? — сказал он.

— Да, — ответил Индийский Петух, — с девятью курицами.

— Где ты стоял?

— На углу улицы Тампль.

— До того самого времени, как был подан сигнал?

— Да, я оставил мой пост только в ту минуту, когда загорелся особняк Шароле.

— В котором часу ты туда явился?

— В десять часов.

— Кого ты встретил из прохожих на улице Тампль или на других улицах?

— От десяти часов до полуночи несколько запоздалых мещан, все заплатили без малейшего сопротивления. В полночь прошли дозорные. От полуночи до половины третьего не проходил никто.

— Ты в этом уверен?

— Ручаюсь головой. От половины третьего прошли два человека по улице Розье. Они шли от улицы Кокрель, пройдя всю улицу Розье, они повернули направо по улице Тампль.

— Они заплатили?

— Нет.

— Почему?

— Это были бедные мастеровые.

— И они пошли по улице Тампль?

— Да, они шли довольно медленно по направлению к особняку Субиз.

Начальник посмотрел на В.

— Он говорит правду, — тихо сказал В, — эти двое мастеровых были замечены и Петухом Коротышкой, который видел, как они прошли.

— А больше никого ты не видел? — спросил начальник.

— Никого до той минуты, как напали на особняк.

— Никто не шел по улице, не входил в какие-нибудь дома и не выходил из них?

— Никто, — сказал Индийский Петух с глубоким убеждением.

— Хорошо. Оставайся здесь и жди моих приказаний.

Индийский Петух поклонился и отошел к стене. Начальник ударил в гонг. Голова старухи Леонарды просунулась в полуоткрытую дверь.

— Петух Коротышка! — скомандовал он.

Леонарда закрыла дверь. На ступеньках лестницы послышались быстрые шаги, вошел Петух Коротышка. Как и Индийский Петух, он поклонился.

— Где ты провел прошлую ночь? — спросил начальник.

— Я был у монастыря Святого Анастасия, напротив Блан-Манто, с десятью курицами и шестью цыплятами, — ответил маленький толстяк, снова кланяясь.

— Ты караулил одновременно улицу Тампль, улицу Фран-Буржуа и улицу Рая?

— Точно так.

— В котором часу ты заступил на свой пост?

— В десять часов.

— Что ты заметил до полуночи?

— Ничего особенного. Проходили разные люди, с которых я не требовал платы, потому что получил такое приказание. Без четверти одиннадцать карета герцога Ришелье проехала по улице Фран-Буржуа на улицу Трех Павильонов. Карета князя де Ликсена и маркиза де Креки проехали почти в ту же минуту, по тому же направлению к особняку Комарго.

— Ты отправил кого-нибудь следовать за ними?

— Нет, я не получал приказания.

— Потом?

— Я ждал назначенной минуты. Ровно в полночь я оставил шесть куриц у стены, отделяющий монастырь от особняка Шароле, и вышел на улицу с четырьмя курицами, спустя несколько минут после обхода дозорных. От полуночи до половины третьего не проходил никто; после половины третьего два работника прошли по улице Тампль к особняку Субиз.

— Те, которых видел Индийский Петух, — заметил В. Начальник согласно кивнул и, обращаясь к Петуху Коротышке, сказал:

— Потом?

— Через десять минут я заметил в тени трех человек, идущих от улицы Рая. Они прошли по улице Тампль на улицу Фран-Буржуа; на них были щегольские плащи и треугольные шляпы, люди эти казались очень веселыми. Это были какие-нибудь чиновники главного откупщика, возвращавшиеся с ужина. Я подал сигнал именно в ту минуту, когда они шли вдоль стены монастыря. Курицы мои бросились на этих людей, не оказавших ни малейшего сопротивления.

— Ты записал их приметы?

— Нет.

— Напрасно. Сделайте необходимые распоряжения, — прибавил начальник, обратившись к В, — чтобы подобная забывчивость более не случалась. Для нас важно знать всех, с кем мы имеем дело и кто может оказаться нам полезен.

— Будет исполнено! — ответил В.

— Продолжай! Что сделали эти люди?

— Они заплатили и продолжили путь к улице Святой Екатерины. Я потерял их из виду впотьмах у особняка Шароле.

— Потом?

— Ничего не случилось до минуты нападения.

— Никто не проходил?

— Больше никто.

Начальник сделал знак Петуху Коротышке встать возле Индийского Петуха и, отворив дверь, вызвал Растрепанного. Растрепанный Петух немедленно явился.

— Доложи о прошлой ночи! — потребовал начальник.

— Я был на улице Барбетт с пятью цыплятами и на улице Субиз с шестью курицами и девятью цыплятами, — отвечал Растрепанный Петух. — Я занял свой пост в половине двенадцатого. В полночь прошли дозорные, а потом до минуты нападения не проходил никто.

— По улице Субиз и по улице Барбетт, а по улице Тампль?

— Тоже никто.

— Никто не проходил от полуночи до половины четвертого?

— Никто, это точно.

— Следовательно, мастеровые, которых Индийский Петух и Коротышка видели проходящими по улице Тампль, пропали между улицей Фран-Буржуа и улицей Барбетт? В каком доме?

— Ни в одном из тех, которые находятся между этими двумя улицами, — ответил Растрепанный Петух. — Там всего восемь домов, и у двери каждого дома я поставил по цыпленку. Ни одна дверь не открывалась, значит, с этой стороны улицы никто не входил.

— С другой стороны тоже, — с живостью сказал Петух Коротышка. — Между улицей Субиз и улицей Рая пять домов, и у каждой двери я поставил цыпленка. Никто не входил и не выходил.

Начальник обратился к Индийскому Петуху:

— Ты слышишь?

— Я уверен в том, — сказал Индийский Петух, — что от половины третьего до трех часов два человека вышли из улицы Розье, прошли по улице Тампль по направлению к особняку Субиз.

— Я могу подтвердить, что эти два человека действительно прошли мимо улицы Фран-Буржуа по улице Тампль, — сказал Петух Коротышка, — но утверждаю также, что они не входили ни в один из домов на улице Тампль с левой стороны, от улицы Рая до улицы Субиз.

— А я заявляю, — сказал Растрепанный Петух, — что никто не входил ни в один из домов с правой стороны и не проходил в этот час с улицы Тампль мимо улицы Барбетт.

— Однако, — сказал В, — если эти два человека прошли мимо улицы Фран-Буржуа по улице Тампль, они или продолжили путь, или вошли в какой-нибудь дом на этой улице.

— Я сказал правду, — отвечал Индийский Петух.

— И я также, — подхватил Коротышка.

— И я, — прибавил Растрепанный.

— Да, — сказал начальник, — два человека прошли мимо улицы Фран-Буржуа по улице Тампль и должны были или продолжать путь и, следовательно, пройти мимо улицы Барбетт, или войти в один из домов на улице Тампль, между этими двумя улицами. Это неопровержимо, иначе не может быть.

— Два человека шли по улице Тампль, — сказал Индийский Петух, — я это утверждаю.

— Эти два человека прошли мимо улицы Фран-Буржуа и продолжали идти по улице Тампль — я на этом настаиваю! — сказал Петух Коротышка.

— А я клянусь, что ни один человек не проходил по улице Тампль мимо улицы Барбетт! — вскричал Растрепанный Петух. — И не входил ни в один из домов с правой стороны.

— И с левой, — прибавил Петух Коротышка.

Все трое, по-видимому, говорили правду. Начальник долго молча смотрел на них.

XXIV

Загадка

Начальник с нетерпением обратился к В, спросив:

— Петух Яго пришел?

В быстро подошел к двери, распахнул ее и обменялся несколькими словами с Леонардой.

— Да, — сказал он.

— Пусть войдет.

Не прошло и минуты, как высокий человек вошел в комнату. Этот человек со смуглым лицом, черными волосами и тонкими чертами лица имел какой-то восточный отпечаток, равно как и его странный костюм, походивший толи на венгерский, то ли на немецкий. Костюм был зеленого цвета, очень узкий в талии, он прекрасно обрисовывал стан, достойный Геркулеса. На шляпе этого человека красовались зеленые перья.

— Ты был в особняке Альбре прошлой ночью с двумя курицами? — спросил начальник.

— Да, — ответил Геркулес, кивая своей огромной головой.

— До которого часа оставался ты там?

— До часу ночи.

— Где были остальные твои курицы?

— Шесть куриц находились в первом доме на улице Трех Павильонов. Я караулил на углу улицы.

— Кого ты видел?

— От часа до минуты нападения никого.

— Никого! — закричал Петух Коротышка. — трех человек, которые без четверти три прошли улицу Фран-Буржуа?

— Трех человек? — повторил Петух Яго с удивлением.

— Да, трех человек, закутанных в большие плащи и в треугольных шляпах.

— Они прошли на улицу Фран-Буржуа без четверти три?

— Они мне даже заплатили, а я стоял у стены монастыря Святого Анастасия, то есть на конце улицы, выходящей на улицу Тампль.

— А я в час был на этой самой улице на углу Трех Павильонов, напротив особняка Альбре, но никто не проходил — я клянусь в этом!

— Но на улице Фран-Буржуа, — сказал В, глаза которого сверкали сквозь отверстия бархатной маски, — начиная от улицы Тампль до улицы Трех Павильонов только монастырь Святого Анастасия, особняк Шароле и особняк Альбре. Три человека, войдя с одного конца улицы, должны были выйти с другого, если только они не вошли в одно из этих трех жилищ.

— Они не входили в монастырь Святого Анастасия, — сказал Петух Коротышка, — я видел, как они направились к особняку Шароле.

— Они не входили в особняк Альбре, — сказал Петух Яго, — повторяю: я не видел никого.

— Леонарда! — позвал начальник. Старуха вошла.

— Ты была в кухне особняка Шароле, — сказал начальник, — ты подожгла его. После отъезда графа кто-нибудь входил в особняк?

— Граф уехал в девять часов, — отвечала Леонарда, — в половине десятого вернулись управляющий и камердинер, которых не было дома. С этой минуты в особняк не входил никто.

— А выходил ли кто-нибудь?

— Никто!

В резко подался вперед. Начальник успокоил его движением руки.

— Позовите Золотого Петуха! — сказал он. Человек с золотистым пером на шляпе появился на пороге.

Его костюм, щегольской и великолепный, затмевал костюмы его товарищей, за исключением Петуха Яго, он шел с превосходством, как бы показывая свое высокое положение. Петух подошел и поклонился.

— Ты занимал нынешнюю ночь с двадцатью курицами улицу Четырех Сыновей и улицу Жемчужную, — сказал ему начальник, — то есть контролировал пространство от особняка Субиз до особняка Комарго?

— Да, — ответил Золотой Петух.

— От полуночи до времени нападения на особняк Шароле что ты видел?

— Ничего, кроме тела молодой девушки в три часа утра.

— А от полуночи до трех часов?

— Ни по улице Тампль, ни по улице Четырех Сыновей, ни по улице Жемчужной не проходил никто.

— А молодая девушка?

— Она, вероятно, шла по другой стороне улицы, я ее не видел.

— А тот, кто ее ранил?

— Его я тоже не видел.

— Это невозможно! Растрепанный Петух уверяет, что не видел никого, кто шел бы со стороны улицы Барбетт и улицы Субиз.

— Начальник, вот как было дело. От полуночи до трех часов ни одно человеческое существо не проходило мимо нас. Шел сильный снег, но мои курицы стояли очень близко друг к другу, так что никто не мог пройти незамеченным. В ту минуту, когда пробило три часа, я услышал глухой шум, как бы от падения тела на снег и пронзительный крик, за которым последовал стон. Я хотел броситься туда, как окна в особняке Комарго вдруг распахнулись, и поток света осветил улицу. Я и мои курицы скрылись в тени. Появились слуги с факелами и фонарями. С ними шли маркиз де Креки, виконт де Таванн и князь де Лик-сен. У окон стояли Кинон, Комарго, Сале, Дюмениль, Госсен. Вышедшие из особняка принялись все осматривать и обыскивать. Я последовал за ними ползком по стене сада. Перед особняком Субиз, почти на углу улицы Четырех Сыновей, на улице Тампль виконт де Таванн нашел в луже крови молодую бесчувственную девушку. Ее унесли в особняк. Желая узнать причину этого происшествия, я осмотрел все, когда остался один. На снегу не было никаких следов около того места, где упала девушка. Я поднял глаза, в этой части особняка не было окон. Мои курицы не видели никого. Каким образом она очутилась тут и кто ее ранил, я не понимаю.

Начальник сделал знак пяти Петухам и Леонарде приблизиться.

— Итак, — сказал он, — в прошлую ночь от половины третьего до трех часов два человека исчезли на улице Тампль, между улицей Рая и улицей Субиз, и мы не знаем, куда они девались, три человека также исчезли на улице Фран-Буржуа. Наконец, женщина была ранена и найдена без чувств и в крови на снегу. Ей оказали помощь посторонние, а между тем в этом квартале все выходы охранялись пятью Петухами и пятьюдесятью восемью курицами!

Начальник скрестил руки на груди и обвел всех грозным взглядом.

— Как это объяснить? — спросил он после некоторого молчания.

Все переглядывались с выражением беспокойства, смешанного с недоверием и любопытством. Золотой Петух шагнул вперед и сказал:

— Пусть начальник думает что хочет, и накажет, если захочет, но, клянусь, я сказал правду.

— И я также, и я, — одновременно сказали другие Петухи.

— Дайте клятву, — вмешался В.

Золотой Петух подошел к начальнику. Начальник вынул из-за пояса кинжал с коротким острым клинком, разделенным в самой середине выемкой. Золотой Петух протянул руку над обнаженным клинком и сказал:

— Пусть смертельный яд, которым пропитано это железо, проникнет в мои жилы, если я говорю неправду.

Остальные Петухи и Леонарда по очереди повторили ту же клятву, протянув руки над кинжалом. Когда они закончили, начальник заткнул кинжал за пояс, потом сказал:

— Идите вниз и ждите моих приказаний.

Пять Петухов в сопровождении Леонарды вышли из комнаты, и дверь закрылась за ними.

XXV

Совещание

Начальник и В остались одни.

— Вы думаете, что Зеленая Голова сможет все разъяснить? — спросил начальник.

— Я надеюсь, — отвечал В.

— Но что он может сказать?

— Когда он вернется, вы узнаете.

— Но если он не вернется?

— Это невозможно.

— Почему же? Разве он не может изменить?

— Зеленая Голова — самый преданный из наших людей, он не изменник!

— Однако кто-то изменяет!

Начальник быстро ходил по комнате. Вдруг он остановился перед В.

— Кто изменяет? Я должен это выяснить во что бы то ни стало и притом не теряя ни минуты, даже если бы мне пришлось употребить самые крайние средства.

И он начал снова быстро ходить по комнате в самом сильном волнении. В следил за ним с выражением беспокойства, которое проглядывало сквозь его маску.

— Хотите видеть Хохлатого Петуха? — спросил он. — Он пришел!

— Нет. Прошлой ночью он ужинал далеко от того места, где это случилось, — ответил начальник.

— А Черного Петуха?

— Он ничего не знает: я его допрашивал сегодня. Нет, нет! Мне нужен Зеленая Голова!

В понимающе кивнул.

— Он, верно, не придет, — с нетерпением продолжал начальник.

— Придет! Он смог освободиться только в полночь. Это он вел дело Жакобера, агента де Марвиля.

Начальник поднял глаза на В.

— Все сделано? — спросил он.

— Да, сделано в половине двенадцатого, за несколько минут до того, как я пришел сюда.

— Хорошо! А рапорт?

— Он будет составлен этой ночью.

— Ничего не будет упущено?

— Все будет описано в мельчайших подробностях, и вы получите отчет завтра утром, никак не позже.

— Его нужно передать до полудня начальнику полиции, чтобы он мог прочесть донесение королю. — Начальник насмешливо улыбнулся и продолжил: — Этот человек мне мешал, однако он может быть мне и полезен, если позволит руководить собой. Надо посмотреть. — Он хлопнул себя по лбу и прибавил: — Но все это не объясняет таинственного дела бедной Сабины. А я должен все узнать: оставаться в подобной неизвестности — значит изменить нашему делу.

Он, по-видимому, принял окончательное решение.

— Позовите сюда Бриссо, — сказал он В, — черт возьми! Она или заговорит, или я клещами раскрою ей рот.

— Не хотите ли сами пойти наверх? — спросил В.

— Нет, пусть она спустится сюда. Здесь вполне безопасно, стены достаточно толсты.

В вышел из комнаты. Начальник, оставшись один, стал медленно прохаживаться, склонив голову.

— Кто же этот враг, который уже шесть месяцев вредит мне?

Он остановился, скрестив руки на груди.

— Горе ему! — продолжал начальник. — Он вчера ночью осмелился коснуться одного из двух существ, которые дороги моему сердцу! Кто бы он ни был, он падет в борьбе!

Начальник поднял голову, лоб его прояснился внезапной мыслью, пальцы сжались.

— Да, ночь на 30 января трагична для всех, кого я люблю, — сказал он. — Я отомщу тем, кто наделал мне столько зла! Отомщу! Но, — сказал он, переменив тон, — кто все-таки этот невидимый враг?

Начальник погрузился в глубокое раздумье.

— Эта двойная жизнь была так прекрасна, — сказал он, — сколько радостей я принес обиженным! Скольких я осчастливил! Как будущее мне улыбалось! И на вершине этих успехов неизвестная рука вдруг поразила ангела моих мечтаний и моей жизни!

Начальник остановился. На него страшно было смотреть, его лицо отражало самые сильные и самые противоположные чувства.

— Горе! Горе ему, — продолжал он, — я отомщу!

Он ходил взад-вперед по комнате, потом снял со стены план Парижа и положил его на стол, медленно проводя пальцем по всем белым линиям, представлявшим улицы.

— Как объяснить исчезновение этих людей? — говорил он, глядя на план. — Двое с одной стороны, трое с другой — и ни малейшего следа! Но это невозможно! Решительно невозможно. Неужели люди, которые мне служат, сговорились, чтобы обмануть меня, чтобы изменить мне? Нет, нет, это исключено!

Он опять остановился.

— Но если они не изменяют мне, кто тогда?

Начальник стоял с нахмуренными бровями, на лбу его появились складки, предшественники бури. Раздался скрип, и дверь отворилась.

XXVI

Бриссо

В, все еще в маске, вошел в комнату и, шагнув в сторону, пропустил вперед себя женщину.

Это была известная сводница Бриссо, вписавшая свое имя в любовные летописи царствования Людовика XV. О ней часто упоминают, повествуя о приключениях той эпохи. Записки Ришелье и архивы полиции полны разных скандальных рассказов о ней и вполне оправдывают ее репутацию.

Бриссо была высока ростом и чрезвычайно стройна. Ее рост и сложение говорили о физической силе, присущей не многим женщинам. Она была одета в костюм яркого цвета. Войдя в комнату, она очутилась лицом к лицу с начальником и отступила, как бы пораженная ужасом.

Действительно, вид этого человека, освещенного лампой, имел что-то страшное и фантастическое. Рост его был очень высок, пояс, за которым были заткнуты шпага, пистолеты и кинжал, стягивал стройный стан. Лицо, черты которого мешали рассмотреть густые усы и борода, имело дикое выражение, черные глаза бросали сверкающие взгляды из-под косматых бровей, а рука, положенная на кинжал, будто приготовилась к удару. Бриссо отпрянула назад.

— Подойди! — сказал ей начальник властным тоном. После довольно продолжительного молчания он продолжил:

— Ты знаешь, перед кем находишься?

— Нет, — нерешительно ответила Бриссо.

— Ты находишься перед человеком, который, будучи верен друзьям, не имеет привычки прощать своим врагам. Я буду тебя допрашивать, и ты обязана мне отвечать.

Сказав это, начальник отворил железную дверь небольшого шкафа, вынул мешок, который бросил на стол, а возле мешка положил заряженный пистолет.

— В этом мешке двадцать тысяч ливров золотом, — сказал он, а в этом пистолете пуля. Если ты будешь служить мне, как я хочу, эти двадцать тысяч станут твоей наградой. Если ты попытаешься меня обмануть, я всажу эту пулю тебе в лоб. Ты можешь мне верить, когда я говорю подобным образом.

После минутного молчания он прибавил:

— Я — Петушиный Рыцарь!

Назвав себя, он отступил назад, и свет лампы хорошо осветил его. Он предстал во всем блеске гнева. Бриссо сложила руки на груди и не имела сил даже вскрикнуть, будто грозное имя вдруг парализовало ее. Наконец она, сделав усилие, упала на колени.

— Пощадите! — сказала она. Петушиный Рыцарь пожал плечами.

— Ты будешь отвечать ясно и прямо на мои вопросы? — продолжал он очень спокойным голосом.

Бриссо медленно встала.

— Садись, — сказал Петушиный Рыцарь. Она повиновалась.

— Где ты провела прошлую ночь?

— В домике графа де Сувре, — отвечала Бриссо не колеблясь.

— На улице Сен-Клод?

— Именно там.

— Кто был за ужином?

— Д'Айян, де Лозен, Фиц-Джемс, де Гонфлан, де Лаваль и де Шароле.

— А из женщин?

— Мадемуазель де Тутвиль, баронесса де Бревнан, Лекок и Феррати.

— Что делали за ужином?

— Что делают всегда за ужином — забавлялись, — сказала Бриссо, к которой мало-помалу возвращалась ее обыкновенная самоуверенность. — Мужчины и женщины переоделись олимпийскими богами и богинями. Это было очень смешно.

— Ты что там делала?

— Меня не было в начале ужина, я приехала после, по делу девочки…

— Какой девочки?

— Я не знаю, должна ли я…

— Ты должна рассказать мне подробно все, что делала вчера вечером.

Бриссо, видимо, колебалась.

— Вы хотите, чтобы я сказала вам всю правду? — продолжала она.

— Да!

— А если я вам скажу, а вы мне не поверите? Что тогда?

— Но почему?

— Потому, что я сама себе не верю. То, что случилось, очень странно!

— Говори немедля!

— Вы не причините мне зла, если я вам расскажу все?

— Клянусь, тебе нечего бояться!

— И вы не станете всем рассказывать, что узнали что-то от меня, потому что это поссорит меня с моими друзьями, а я ими дорожу…

— Скажи мне все, и твое имя не будет нигде упомянуто.

— И я получу тысячу луидоров?

— Да.

— Ну, будь вы Петушиный Рыцарь, или сам черт, или начальник полиции, мне все равно, я вам верю, и вы узнаете все. Слушайте же: того, что случилось вчера, я не понимаю сама, да и вы вряд ли поймете.

— Рассказывай, как все было! Ты знаешь, что я всегда исполняю то, что обещаю.

— Я это знаю! Поэтому я так испугалась, когда увидала себя в ваших руках.

— Так я слушаю.

— Вчера вечером был ужин у месье де Сувре, как я вам уже сказала, — начала Бриссо. — Я ничего не знала об этом ужине и спокойно сидела дома перед камином, когда в полночь в парадную дверь сильно постучали.

«Иди и отвори!» — закричала я Лолотте. Это моя камеристка. Она побежала и вернулась, говоря: «Лакей хочет говорить с вами». — «От кого?» — «От графа де Сувре».

Я велела позвать лакея. Он пришел и подал мне письмо от графа, который писал, чтобы я приехала сейчас «по известному делу». По известному делу… Но какому же? У меня нет никаких дел с графом. «Верно, я ему нужна», — подумала я. Внизу стояла карета. Я села, меня привезли на улицу Сен-Клод и провели в гостиную. Все сидели за столом в смешных маскарадных костюмах; было очень весело. Эти милые господа все меня знают, а я знаю их еще лучше. Они часто поверяют мне свои секреты, и мы в очень хороших отношениях. Я думала, что они послали за мной, чтобы пригласить поужинать, и хотела сесть, но все вышло иначе. Граф де Сувре встал и подошел ко мне. «Бриссо, — сказал он мне, — ты должна нам объяснить твою странную шутку».

Я посмотрела на него. Он был переодет Бахусом с кистями винограда на голове. Я рассмеялась, думая, что граф решил пошутить. «Ты должна ответить мне!» — сказал он. «Спросите других», — ответила я.

Но он рассердился, и Шароле тоже. Я увидела, что он говорит серьезно, и спросила: «О чем вы говорите?» — «О немецкой княгине, которую ты велела привезти сюда». — «Я велела привезти сюда немецкую княгиню? — изумилась я. — Когда?» — «Сегодня вечером».

Я опять подумала, что это шутка и опять расхохоталась, но граф де Сувре сказал: «Вот письмо, которое ты прислала мне».

Он подал мне бумагу. Я удивилась, поскольку не писала графу. Это письмо передала ему женщина, которая сказала, что служит у меня. Письмо еще при мне.

— Оно при тебе! — обрадовался Петушиный Рыцарь. — Это удача!

— Да, я положила его в карман, чтобы позже выяснить, кто это посмел воспользоваться моим именем.

— Дай мне это послание.

— Вот он, месье.

Бриссо подала письмо Петушиному Рыцарю, и тот развернул его. В наклонился через плечо начальника, чтобы прочесть вместе с ним.

— Письмо было запечатано моей печатью, — сказала Бриссо, — розовый венок с амурами в середине.

Петушиный Рыцарь и В прочли следующее:

«Граф, есть одна благородная дама, желающая присутствовать на одном из очаровательных ужинов, которые составляют славу нашего любезного общества.

Эта иностранка, немецкая княгиня. Я не назову вам ее имени, потому что поклялась сохранить тайну.

Я обещала ей исполнить ее фантазию; узнав же, что вы сегодня даете ужин, на котором будут присутствовать молодые люди из высшего общества и первейшие наши красавицы, я дала ей знать. Она специально приехала в Париж.

Чтобы исполнить свое желание и одновременно сохранить инкогнито, эта молоденькая девушка наденет костюм мещанки.

Экипаж привезет ее к вашему домику. Там ей свяжут руки, завяжут глаза и принудят прекратить крики, которые она нарочно будет испускать, как девушка, похищенная из родительского дома. Предупреждаю вас, что она имеет намерение разыграть эту роль. Это будет очень забавно; действуйте же и вы в соответствии с этим. Сохраните мою тайну и веселитесь на славу!

Мари Бриссо».

— Ты догадываешься, кто мог написать это письмо? — обратился Петушиный Рыцарь к Бриссо.

— Нет, пока не знаю, месье.

— Сможешь узнать?

— Может быть, но точно не скажу.

— Если успеешь это выяснить в течение двух суток, я удвою обещанную награду. Рассказывай дальше.

— Прочитав письмо, я заявила, что его писала не я и что это была чья-то злая шутка.

«Немецкая княгиня уже здесь, и она очень мила», — сказал граф де Шароле. «Она здесь? — изумилась я. — Где?» — «В маленькой гостиной, где она искусно притворяется, будто с ней сделался обморок». «Она и сейчас в обмороке?» — «Да, — отвечал де Сувре. — Для того чтобы положить конец этой комедии криков и обмороков, которые продолжаются уже два часа, мы и послали за тобой. Иди к своей княгине и все устрой!» — «Я не прочь с ней познакомиться», — сказала я и прошла в маленькую гостиную, где увидела на диване женщину без чувств. Она лежала неподвижно, точно мраморная статуя. «Какой артистический обморок! — рассмеялась я, все еще думая, что это шутка. — Княгиня! Мы одни, вы можете не притворяться». Она даже не шевельнулась.

Я подошла к ней, наклонилась и… увидела девочку, которая такая же княгиня, как вы и я! Я ее узнала — это была Сабина Даже. «Вот тебе и раз! — воскликнула я, взяв ее за руку. — Ну вставайте же!»

Но ее рука была холодна. Она ничего не слышала и вовсе не притворялась, так как действительно лишилась чувств. Я дала ей понюхать нашатырного спирта, но и это не помогло.

«Так, — подумала я, пораженная внезапной догадкой, — понимаю! Она захотела присутствовать на ужине тайком и сама написала письмо. Что ж, довольно неплохо придумано!»

Девочка все лежала без чувств или, по крайней мере, притворялась. Полагая, что она играет комедию, я ждала, когда же она откроет глаза. Мы все еще были одни. Девочка очнулась; я начала было разговор, но после нескольких моих слов она вдруг бросилась к окну; я хотела ее задержать, но она распахнула окно и выскочила в сад.

— Куда же она девалась потом? — спросил Петушиный Рыцарь.

— Этого мы не смогли узнать, месье. Шел сильный снег; сад велик; одна калитка, выходящая на бульвар, была открыта. Мы искали ее везде, но не нашли никаких следов беглянки. Потом я узнала, что Сабина найдена раненой перед особняком Субиз; я думаю, что, когда она убежала, наверное, на нее напали разбойники из шайки Петушиного Рыц…

Бриссо запнулась и побледнела как полотно.

— То есть… я… потому что вы… — забормотала она испуганно.

— Это все, что ты знаешь? — перебил Петушиный Рыцарь.

— Все как есть, все! Клянусь всеми святыми.

— Ты говоришь, что не нашли никаких следов?

— Никаких. Слуги искали везде.

— И на улице около особняка?

— Да, но безрезультатно.

— А из лиц, которые ужинали, никто не отлучался?

— Кажется, никто, но наверняка не знаю, потому что уехала почти тотчас же.

Петушиный Рыцарь посмотрел на В, который не произнес ни слова с той минуты, как Бриссо начала рассказ.

Наступило довольно продолжительное молчание. Петушиный Рыцарь обернулся к Бриссо:

— Ты не лжешь?

— Если я лгу, велите меня изрезать на мелкие куски. Я сказала правду, истинную правду, месье!

— Сегодня ты видела кого-нибудь из тех, кто присутствовал на этом ужине?

— Только графа де Шароле; он пришел снять у меня квартиру, потому что его особняк сгорел.

— Как он выглядел?

— Как обычно, был весел.

— Он все еще у тебя?

— Он сейчас ужинает у Лораже.

— Тебе никто не рассказывал подробностей об этом происшествии?

— Мне известно то же, что и всем, месье.

— Разве ты сама не старалась ничего разузнать?

— Я не люблю вмешиваться в чужие дела, которые меня не касаются.

— Однако тебе следует вмешаться в это дело, если хочешь, чтобы мы стали друзьями.

— Я сделаю все, что вы желаете, месье!

Петушиный Рыцарь подал знак В, тот взял Бриссо за руку:

— Пойдемте!

— Но… — пролепетала Бриссо, с выражением непреодолимого ужаса.

— Ничего не бойся! — сказал Петушиный Рыцарь и добавил, указывая на мешок, лежавший на столе. — Возьми, это твое.

— Неужели?

— Да, бери же. Если будешь служить мне хорошо, ты часто будешь получать по стольку же.

— Вы прекрасный человек, месье, — сказала Бриссо, — я сделаю все, что вам угодно, можете на меня рассчитывать, у Бриссо есть свои достоинства!

— Ступай! — велел Петушиный Рыцарь.

В вывел женщину через другую дверь, скрытую под драпировкой.

XXVII

Хохлатый Петух

Петушиный Рыцарь подошел к столу и нажал пальцем на украшение из позолоченной бронзы, доска стола тотчас приподнялась, как крышка пюпитра. Возле этого пюпитра располагались восемь больших кнопок с бронзовыми кольцами. Кнопки были разных цветов: белая, позолоченная, коричневая, желтая, зеленая, серебристая, черная и красная. Рыцарь приподнял черную кнопку за кольцо, потом опустил ее и застыл неподвижно, не выпуская кольца из рук. Потом опять поднял кнопку и опять опустил. Очень тихий свист донесся из пюпитра, как будто из какой-нибудь невидимой трубы. Петушиный Рыцарь, не снимая левой руки с кнопки, наклонился к столу и, взяв правой рукой перо, обмакнул его в чернила и написал несколько строк на узкой полоске пергамента необыкновенно мелким почерком.

Рыцарь нажал на пружину, кнопка откинулась, открыв круглое отверстие. Он свернул пергамент, вложил его в это отверстие и закрыл кнопку. Затем он взялся за серебристую кнопку, потянул ее и опустил, запер пюпитр и сел в большое кресло у камина.

— То, что я предвидел, случилось, — шептал он, — но я не дам себя победить, буду бороться до конца, буду бороться, не теряя духа, и, если мне придется пролить свою кровь до последней капли, я достигну цели — узнаю все! Да! Я узнаю, кто написал письмо под именем Бриссо, кто ранил Сабину, узнаю, кто мой неизвестный враг!

Петушиный Рыцарь грозно сжал кулаки. Дверь тихо открылась, и вошел человек лет двадцати пяти. Он был обаятелен в полном смысле этого слова и одет с изящной изысканностью. Напудренный, в шелковых чулках, он словно только что вышел из версальской гостиной.

Он подошел к Петушиному Рыцарю, держа левую руку на эфесе шпаги. Его куртка, синие бархатные панталоны и белый атласный жилет, вышитый золотом, украшали большие рубиновые пуговицы, осыпанные бриллиантами. Контраст между этими двумя людьми был странный и поразительный.

— Хохлатый Петух! — сказал Петушиный Рыцарь после минутного молчания. — Я доволен твоей службой, я знаю, что могу положиться на тебя. Тебе я доверил самый ответственный участок. Ты будешь мне нужен. Ты можешь служить мне всем, возможно, даже жизнью?

— Требуйте все, что угодно, начальник, — ответил элегантный человек. — Моя жизнь безраздельно принадлежит вам, потому что вы спасли жизнь двум единственным существам, которых я любил на земле, прежде чем встретил вас. Я был на самом дне. Вы одним прыжком помогли мне взойти на самый верх общественной лестницы. Поэтому преданность виконта де Сен-Ле д'Эссерана безгранична: испытайте его.

— Вы видели Морлиера? — спросил Петушиный Рыцарь, учтиво переходя на «вы».

— Я ужинал с ним прошлой ночью в домике принца Конти, в Тампле.

— Вы беседовали с ним?

— Очень долго.

— Он согласен?

— Да, но он хочет, чтобы уплатили его кредиторам, это его единственное условие.

— Это условие легко исполнить.

— Он хочет получить деньги и погасить долги. Я думаю, что этот человек чрезвычайно будет нам полезен. Это самая порочная личность. Он все видел, все познал, через все прошел. Он не отступит перед самым дерзким поступком; он вхож в любое общество. Будучи дворянином и служа при принце Конти, он в Тампле, как в безопасном убежище, может все сделать и сделает!

— Морлиер должен служить мне. Вскоре мы поужинаем с ним.

— В маленьком домике в Пасси?

— Да.

— Я дам ему знать.

— Виконт, вы знаете Бриссо?

— Кто же ее не знает!

— С этой минуты вы должны надзирать за этой дамой, и мне необходимо знать абсолютно все, что она будет делать, говорить и даже думать.

— Это не составит труда.

— Каждый вечер вы лично должны подавать мне донесение.

— Будут еще какие-нибудь распоряжения?

— В скором времени король охотится в лесу Сенар, вы поедете с двором?

— Несомненно.

— Пошлите в Кенси человека, который знал бы, где вас найти в любое время.

— Хорошо.

— Вам нужны деньги?

— Нет. У меня осталось еще более тысячи луидоров.

— Отлично, любезный виконт! Бриссо вернется домой через десять минут.

— Я начну действовать…

— Подождите.

Петушиный Рыцарь взял лист бумаги, перо и чернила и начал что-то быстро писать, потом, запечатав письмо тремя печатями с трех перстней, которые носил на безымянном пальце левой руки, передал это письмо Хохлатому Петуху.

— Прочтите это письмо завтра утром, — сказал он, — если, читая его, вы испытаете хотя бы малейшую нерешительность, вложите письмо в конверт, запечатайте черным сургучом и велите отдать Леонарде. Вы поняли меня?

— Несомненно.

— Если, напротив, вы колебаться не будете и почувствуете в себе душевный подъем, сделайте то, что предписывает это письмо.

Хохлатый Петух повернулся к выходу.

— И еще, — продолжал Рыцарь, — у вас есть тайны, которых у многих нет. Если меня убьют или если я умру естественной смертью, полностью доверьтесь тому, кто был сейчас здесь со мной, чьего лица вы никогда не видели. Повинуйтесь ему, потому что инструкции, которые он будет давать, он получит от меня. Теперь прощайте.

Виконт поклонился и, положив письмо в карман, вышел.

XXVIII

Черный Петух

Едва Хохлатый Петух вышел из комнаты, как Петушиный Рыцарь подошел к занавеске и отодвинул ее. Эта занавеска скрывала маленькую дверь, которая была открыта, и В, все еще в маске, стоял на пороге.

— Вы все слышали?

В подошел и, схватив обе руки Петушиного Рыцаря, горячо пожал их.

— Я не перестаю восхищаться вами, — сказал он. В эту минуту раздалось пение петуха.

— Это Зеленая Голова, — воскликнул В. — Наконец-то мы все узнаем.

Второе «кукареку» раздалось уже ближе, Петушиный Рыцарь покачал головой.

— Зеленая Голова кричит не так! — сказал он.

— Вы уверены?

Леонарда отворила дверь и сказала:

— Черный Петух хочет поговорить с начальником.

— Пусть войдет, — распорядился Рыцарь.

— Разве Черный Петух уходил? — удивился В.

— Да, я дал ему поручение.

Тяжелые шаги раздались на ступенях лестницы. Черный Петух, темный с головы до ног, появился на пороге.

— Что ты узнал? — живо спросил Петушиный Рыцарь.

— Зеленая Голова убит! — ответил Черный Петух.

— Как убит?! — воскликнул В.

— Где и как он погиб? — спросил Рыцарь.

— Он лежит на мостовой перед угловым домом на пересечении улиц Корделье и Готфейль. На шее у него красный шнурок. Он удавлен — вот что я узнал.

— Давно он погиб? — спросил В.

— Не думаю: он был уже холоден, но тело еще не совсем окоченело.

— Что ты предпринял?

— Ничего! Убедившись в его смерти, я вернулся за приказаниями.

— Ты никому не говорил о случившемся?

— Ни слова.

— Веди нас туда.

Черный Петух направился к двери. Петушиный Рыцарь быстрым движением руки пригласил В следовать за ним. Все трое спустились с лестницы и, прихватив фонарь, вышли из дома.

XXIX

Погибший

Черный Петух шел впереди и, наконец, остановился.

— Вот смотрите, — сказал он, протягивая руку и указывая пальцем на неопределенное пятно, едва различимое в темноте.

Петушиный Рыцарь и В подошли и склонились.

— Это Зеленая Голова, — сказал Петушиный Рыцарь, осветив фонарем лицо человека, лежащего перед тумбой.

— Он умер, — сказал В, потрогав труп в области сердца и запястья, — не более двух часов назад.

Петушиный Рыцарь, поставив фонарь на землю, приподнял голову погибшего, чтобы рассмотреть шнур на шее. Этот шнур, очень тонкий, похожий на те, что употребляют на Востоке палачи, был из красного шелка. Он дважды обвивал шею и вместо обыкновенной петли на конце имел нечто вроде витой кисти, закрепленной медным зажимом с пружиной.

Лицо было безобразно, черты страшно искажены: глаза вытаращены, рот полуоткрыт, зубы сжаты, кровавая пена еще виднелась на губах. Шея посинела от внутреннего кровоизлияния.

Внимательно осмотрев труп, В подозвал Черного Петуха и вместе с ним начал обыскивать карманы Зеленой Головы.

— Все карманы пусты: бумаги, бывшие у него, исчезли, — сказал он, закончив осмотр.

Петушиный Рыцарь и В переглянулись. Первый взял фонарь и очень внимательно осмотрел мостовую вокруг трупа. Вдруг он наклонился и поднял бумажку, сложенную вчетверо, быстро развернув, он пробежал ее глазами.

— О! — произнес он со странным выражением, затем после минутного молчания обратился к Черному Петуху и приказал: — Унеси труп в дом на Кладбищенской улице и спрячь в нижнем этаже. Идем! — обратился он к В.

Часть вторая

ФАВОРИТКА КОРОЛЯ

I

Путь в Брюноа

Утром 23 февраля 1745 года — то есть спустя недели три после происшествий, описанных в первой части, — щегольская карета со светло-зеленым кузовом и обитыми серебром колесами, запряженная четверкой лошадей, ехала по городку Боасси-Сен-Леже.

На дверцах кареты красовался герб — два мощных кабаньих клыка.

На шеях лошадей позвякивали колокольчики. В их гривы были вплетены шелковые ленты изумрудного цвета, а в хвостах красовались банты такого же оттенка. Два форейтора в бархатных зеленых камзолах с серебряной тесьмой и в треугольных шляпах, украшенных кокардами из белых лент, управляли лошадьми. Два лакея в зеленых с серебром ливреях сидели сзади.

В карете ехали два человека, которые, небрежно развалившись на подушках, любовались великолепным пейзажем.

Была зима, но вот уже две недели стояла хорошая погода. Солнце ярко светило, небо было безоблачно, холод не особо силен. Путешественниками в щегольских охотничьих костюмах были герцог де Ришелье и маркиз де Креки. В этот день должна была состояться королевская охота в лесу Сенар, и герцог с маркизом ехали на место сбора, назначенное смотрителем лесных угодий. Дорогой они разговаривали, смеялись, обменивались придворными анекдотами, которые Ришелье знал в изобилии. Креки больше слушал, чем говорил.

Карета ехала мимо парка Брюноа и великолепного замка, величественно возвышавшегося, блистая позолоченными кровлями. Двадцатью годами позже безумная расточительность маркиза де Монмортеля сделает этот замок знаменитым.

— Ей-богу, — сказал Ришелье, смеясь, — король, сделав маркизом Париса де Монмортеля, должен был бы дать ему герб, изображающий золотое поле, заваленное мешками!

— Парис сослужил хорошую службу, — сказал Креки с притворной серьезностью.

— Хорошую службу! — повторил Ришелье. — Кому же?

— Самому себе.

— Отлично сказано!

— Утверждают, любезный герцог, что этот главный банкир имеет в своей личной кассе более двадцати миллионов.

— Так и есть, маркиз. Этот банкир имеет такое влияние, что сам назначает контролеров.

Вдруг Ришелье, схватив шелковый шнурок, висевший у переднего стекла, дернул его и закричал:

— Не сюда! Не сюда!

Карета, которая должна была свернуть направо, к месту сбора охоты, вдруг остановилась. К дверце подошел лакей, почтительно держа в руках шляпу.

— Налево, по дороге в Шуази, — сказал герцог. Лакей передал это приказание форейторам, и карета быстро покатилась в новом направлении.

— Но мы не туда едем! — с удивлением воскликнул Креки.

— Да, но мы успеем, — отвечал Ришелье. — Охота назначена в два часа, а теперь который час?

Креки посмотрел на часы.

— Десять.

— У нас в запасе целых четыре часа!

— И что же мы будем делать все это время?

— Сначала совершим очаровательную прогулку, а потом превосходно позавтракаем.

— Где же мы будем завтракать?

— В великолепном замке!

— Кто в нем живет?

— Царица грации, красоты и любви.

— Черт побери, любезный герцог! — вскричал Креки, теребя кружева жабо. — Я не сожалею, что встал так рано и выехал по вашему совету натощак.

— Я вам говорил, что будете меня благодарить.

— Мы едем в Шуази?

— Нет, к лесу в окрестностях Шуази.

— Что же там за замок?

— Этиоль.

— Мы едем к племяннице Турншера?

— Именно. Мы будем завтракать, если только это вам угодно, любезный маркиз, у жены Нормана д'Этиоля, помощника главного откупщика.

Креки посмотрел на Ришелье, потом расхохотался и пожал ему руку.

— Прекрасно, — сказал он, — меня уверяли, что мадам д'Этиоль очаровательна! Но зачем вы меня везете туда?

— Чтобы не ехать в одиночестве.

Креки вытаращил глаза.

— Если это загадка, мне не по силам ее отгадать, — сказал он.

— Разгадка состоит в том, что я не могу принять вашей благодарности.

— Отчего?

Ришелье раскрыл табакерку — истинное произведение искусства, запустил в нее свои тонкие пальцы и, медленно нюхая ароматический табак, сказал, стряхивая его крошки с жабо:

— Вы знаете мадам Норман д'Этиоль…

— По имени — немножко, по слухам — очень много, внешне — вовсе не знаю.

— Ну, мой друг, мадам Норман д'Этиоль очаровательная молодая женщина, исполненная грации, красоты, остроумия и даже талантов: она играет на лютне и клавесине, поет, танцует, как балерина, очень хорошо рисует карандашом и масляными красками и, наконец, декламирует не хуже Дюмениль.

— Черт побери! Да ваша мадам д'Этиоль просто совершенство! Я влюблюсь в нее до безумия: прелестная, грациозная, остроумная, танцовщица, певица, драматическая актриса, музыкантша…

— Словом, приманка для короля!

Ришелье улыбнулся и лукаво посмотрел на своего спутника. Маркиз хотел что-то сказать, но форейторы еще громче защелкали хлыстами, и вихрь пыли поднялся впереди, справа от кареты.

— Держи левее, дурак, и дай проехать! — закричал громкий голос.

Хлысты защелкали сильнее, раздались крики, и голос, только что кричавший, продолжил:

— Служба короля!

Креки, наклонившись вперед, высунул голову в окно кареты. Впереди стояла большая наемная карета, запряженная двумя большими лошадьми, которая занимала почти всю ширину дороги; кучеру этой кареты форейторы маркиза де Креки и приказывали посторониться и пропустить их экипаж.

В ту аристократическую эпоху проехать по узкому месту дороги первым было делом крайней важности. Знатные люди с этой целью нередко останавливали и даже опрокидывали кареты низших по званию. Наемной карете грозила опасность, потому что форейторы решили проехать во что бы то ни стало. И, если бы экипаж маркиза де Креки ринулся вперед со своей четверкой, то карета неминуемо опрокинулась бы в реку.

II

Красавица

— Боже! Да вы нас сбросите в реку! — закричал жалобный голос.

И в окне наемной кареты показалось круглое, румяное лицо с двойным подбородком. Маркиз де Креки весело расхохотался.

— Аббат де Берни! — воскликнул он.

— Берни! — повторил Ришелье, выглядывая, в свою очередь.

— Маркиз де Креки! — воскликнул аббат, протянув руки. — Неужели вы хотите нас угробить?

— Сохрани Бог, любезный аббат, вы слишком интересный собеседник, и притом мадемуазель Госсен мне не простит этого. Однако, любезный аббат, мы должны проехать.

— Я ужасно боюсь этой кареты, которая скрежещет, как старое железо.

— Садитесь в нашу карету, а потом эту можно будет столкнуть в реку.

— С удовольствием, — ответил аббат, и лицо его засияло.

Лакеи соскочили на землю, один отворил дверцу наемной кареты, и аббат вышел, другой лакей опустил подножку кареты маркиза де Креки.

— Но я не один, — сказал аббат де Берни.

— А-а! — заметил Ришелье. — С вами в карете дама?

— Мужчина.

— Кто же это?

— Вольтер.

— Пусть и он перейдет в нашу карету, пригласите его.

Ришелье насмешливо улыбнулся:

— Разве вы не знаете Вольтера?

— Знаю, — отвечал Креки.

— Значит, вы должны знать, что если вы его попросите через аббата, то он не придет.

— Почему?

— Потому что его надо пригласить иначе.

Ришелье сделал знак рукой лакею.

— Идите и передайте от нас месье де Вольтеру, что мы просим его оказать нам честь пересесть в нашу карету.

Лакей поклонился и со шляпой в руке подошел к дверцам наемной кареты; через несколько минут высокий, худощавый человек, одетый без щегольства, медленно вышел из наемной кареты.

Это был Мари Франсуа Аруэ де Вольтер. Ему исполнилось в ту пору пятьдесят лет, и он находился даже не во всем блеске даже славы — слава, в полном значении этого слова, пришла к нему много лет спустя, — а в центре блистательных и шумных обсуждений его персоны.

— Садитесь же, любезный Аруэ, — сказал Ришелье, дружески кланяясь великому писателю.

Вольтер сел в карету, и дверца немедленно закрылась. В это время кучер наемной кареты слез с козел и, взяв лошадей под уздцы, свел их с дороги. Блестящий экипаж маркиза быстро покатил дальше.

— Теперь, господа, скажите нам, — начал де Креки, — куда вы желаете, чтобы мы вас отвезли?

— Мы не допустим, чтобы вы ради нас свернули с дороги, — ответил Вольтер.

— Куда же вы ехали? — полюбопытствовал Ришелье.

— В Этиоль! — ответил аббат де Берни.

— Надо же! И мы тоже туда едем.

— Разве вы знаете мадам д'Этиоль? — спросил Ришелье Вольтера.

— Я ее знал, когда она была мадемуазель Пуассон.

— Пуассон! Пуассон! — повторил Креки. — Какой-то Пуассон, помнится, чуть ли не был повешен за злоупотребления.

— Он ее отец, — сказал Вольтер.

— И кто-то спас его в Гамбурге, — заметил Ришелье.

— Это был Турншер.

— А потом кто-то выхлопотал ему прощение.

— Опять же Турншер!

— Турншер! Турншер! — повторил Креки, смеясь. — Стало быть, он покровитель семейства Пуассон?

— Он так богат, что мог бы быть благодетелем всего человечества, — сказал Берни, — у него миллионов двадцать.

— Что он еще сделал для семейства Пуассон?

— Он совершенно освободил Пуассона, — отвечал Вольтер, — от неприятностей, от скуки, от горестей и от беспокойств отцовской любви, занимаясь его дочерью, хорошенькой Антуанеттой, воспитание которой взял на себя.

— И он в этом добился полного успеха, — сказал аббат, — потому что к восемнадцати годам мадемуазель Антуанетта стала просто совершеннейшей девушкой!

— Это действительно женщина образованная, — заметил Ришелье.

— Мало того, — добавил Вольтер, — это артистка, и артистка умная! Она превосходная музыкантша, она удивительно рисует, горячо, страстно, с воодушевлением умеет вести интересный разговор, любит блестящее общество, охоту, развлечения!

— Что я вам говорил, Креки? — воскликнул Ришелье. — Эта женщина — само совершенство! Когда Турншер, ее крестный отец, вывел ее в свет и давал праздник за праздником — помните, какой она имела успех? .

— Ошеломляющий! В городе и при дворе говорили только о ней.

— Как она была хороша в день свадьбы!

— И как Норман был безобразен! — сказал Берни.

— Так же, как и теперь, — прибавил Вольтер.

— Да, но он был помощником главного откупщика, и брак совершился.

— Норман д'Этиоль — племянник Турншера? — спросил Креки.

— Да.

— Так что мадам д'Этиоль привязана к Турншеру всеми узами. Он ее крестный отец, ее дядя, ее благодетель…

— За это Пуассон ему глубоко признателен!

— Сколько лет она замужем?

— Три года.

— И сколько ей лет?

— Я могу точно это сказать, — сказал Вольтер, — потому что в тот день, когда она родилась, я обедал у Турншера, это было 29 декабря 1721 года.

— Значит, ей теперь двадцать четыре года.

— Лучший возраст женщины!

— И мы едем к этому очаровательному созданию? — спросил Креки герцога.

— Да, мой милый, — ответил тот.

— Что мы будем там делать?

— То, что делают все, кто переступает порог ее гостиной — обожать ее.

— И вы разбудили меня так рано, и мы поехали так скоро только для того, чтобы представить меня мадам д'Этиоль?

— Когда вы приедете, маркиз, вы перестанете об этом сожалеть, ибо встретите там самое веселое, самое любезное, самое остроумное и самое блестящее общество, какое только можете себе представить.

— Не сомневаюсь.

— Вы можете сомневаться тем менее, что перед нами два представителя этого любезного общества — Вольтер и Берни, к чьим именам вы сможете присоединить имена Монертьюи, Монтескье, Мармонтеля, Жанти-Бернара и других знаменитостей.

— Удивительна жизнь этой молодой женщины! — сказал Вольтер. — Дочь Пуассона, человека ничтожного, она имела перед собой самую незавидную перспективу, но этот ребенок был баловнем природы! Все дурное оборачивалось для нее хорошим, и, вместо того чтобы идти по извилистой тропинке, она с самого начала своей жизни, с первых шагов следует по прекрасной дороге, усыпанной цветами. Кто может знать, куда приведет ее этот путь?

— Одна судьба, — сказал Берни.

— Которой герцог де Ришелье так часто подает руку, — прибавил Вольтер, лукаво улыбаясь.

Ришелье тоже улыбнулся и посмотрел на Вольтера. Что-то промелькнуло во взглядах двух этих умных людей, но умных столь различно: Ришелье имел всю хитрость придворного, Вольтер — все лукавство философа.

Карета тем временем уже несколько минут ехала по лесу, потом повернула налево, на берег реки и поднялась на крутую гору, на которой возвышался замок Этиоль.

— Мы не можем долго оставаться в замке, — сказал Креки, — я должен присутствовать при начале охоты: этого требует моя должность.

— Мы уедем тотчас, как вы захотите, — отвечал Ришелье, — но прежде дайте нам приехать.

— Вот мы и приехали, — сказал аббат де Берни, когда экипаж въехал в величественные ворота и покатился по аллее, украшенной справа и слева пьедесталами, на которых стояли статуи. Вся греческая мифология была представлена резцами лучших скульпторов. За статуями вьющиеся растения образовывали стену из зелени высотой в десять футов. В конце аллеи был большой двор с бассейном в центре, с постройками из кирпича по обе стороны, а в глубине возвышался сам замок с остроконечной крышей.

Карета остановилась у крыльца. Множество лакеев в разных ливреях, стоявших в передней, и множество экипажей во дворе свидетельствовали о множестве гостей.

Выйдя из кареты, Ришелье и Креки немного отстали от спутников. Маркиз взял за руку герцога.

— Любезный герцог, — сказал он, — хотите, чтобы я высказал вам свои сомнения?

Ришелье посмотрел на него с выражением, в котором смешивались и насмешка, и чистосердечие.

— Высказывайтесь, мой милый, — сказал он. — Мой дед был кардиналом, и, хотя сам я не священник, все же должен был унаследовать от него хотя бы привилегию выслушивать чужие признания.

— Мой неожиданный визит к мадам д'Этиоль не случаен.

— Вы так думаете?

— Уверен.

— Что ж, вы не ошибаетесь.

— Так, значит, все это неспроста!

— Разумеется!

Креки с любопытством наклонился к своему спутнику.

— В чем же дело?

Герцог хитро улыбнулся.

— Вы не догадываетесь? — спросил он.

— Нет.

— Тогда вы узнаете все, когда…

Ришелье остановился, размышляя.

— Когда? — с нетерпением спросил Креки.

— Когда мы позавтракаем с мадам д'Этиоль.

— Почему же не раньше?

— Потому что раньше… невозможно.

— Но…

— Молчите, мой милый, мой милейший, и будьте благоразумны.

Креки расхохотался.

— Знаете ли, вы чертовски раздразнили мое любопытство!

— Понимаю.

— Зато я ничего не понимаю!

— Вы поймете, когда придет время, любезный маркиз — до тех пор не расспрашивайте. Убаюкивайте себя предвкушением.

— Я буду себя убаюкивать, несомненно, но не засну.

Ришелье жестом предложил маркизу проследовать в замок.

III

Замок д'Этиоль

Выстроенный в живописном месте замок д'Этиоль был архитектурным шедевром и поистине волшебным зданием, в котором искусно совмещались и ослепительная роскошь, и изящный вкус, так прославившие восемнадцатый век — странный век французской истории, когда умер Людовик XIV и родился Наполеон I; век угасания старой королевской династии и появления династии новой — императорской; век прогресса, давший миру Вольтера и Руссо; век сильный, могучий, где все было грандиозно: величие и упадок, роскошь и нищета, слава и бесчестие; наконец, век, который все разрушил, уничтожил, поглотил и все воссоздал!

Но, простите меня, читатели, я увлекся, далеко отступил от предмета нашего повествования. Возвратимся же поскорее в прекрасный замок Этиоль, в эту милую обитель, где все, очевидно, служило тому, чтобы вызывать восторг и доставлять удобство: роскошь меблировки, великолепие экипажей, изысканный стол, беспрерывные празднества — это было восхитительное жилище, где хозяйкой была очаровательная женщина.

Завтрак был подан в розовой столовой, огромные окна которой позволяли гостям любоваться живописным пейзажем.

Пятнадцать мужчин, представлявшие цвет французской аристократии, искусства, науки, литературы и финансовых кругов, сидели вокруг стола в обществе десяти женщин, сиявших драгоценностями и красотой.

Но самая прекрасная сидела на почетном месте, угощая гостей, как умная хозяйка, желающая нравиться всем.

Это была Антуанетта д'Этиоль.

Антуанетта славилась не только тем, что она прекрасна, но и тем, что обольстительна в буквальном значении этого слова. Черты ее были тонкими, нежными, изящными; взгляд был мягким, как бархат, голос с небольшим оттенком истомы, который порой был звонким, как струна; ее чудные волосы были пепельного цвета с великолепным золотистым отблеском; кожа ее имела белизну перламутра, а рот напоминал амуров Альбано.

Но всего обольстительнее была неуловимая прелесть ее личика, отражавшего попеременно лукавство, кротость, доброту, глубину мысли и любовь. Это чрезвычайно выразительное лицо являлось истинным отражением души. Стан ее был очень строен, позы благородны и кокетливы; походка грациозна, ножки миниатюрны, руки совершенны. Одаренная женскими чарами, Антуанетта в совершенстве знала науку туалета.

По правую руку ее сидел Ришелье, по левую Вольтер, напротив помещался ее крестный отец и благодетель Турншер. Другие места были заняты виконтом де Таванном, маркизом де Креки, аббатом де Берни, графом де Рие, Пуассоном — братом Антуанетты, которому было тогда только двадцать лет, — далее сидела мадам Госсе с другом дома мадам де Рие, женой банкира, мадам де Вильмюр, замок которой находился по соседству с замком Этиоль, мадам де Лисней со своей дочерью, хорошенькой кузиной Антуанетты.

Возле мадам де Вильмюр сидел Норман д'Этиоль, муж Антуанетты, человек низенького роста с отталкивающим лицом.

Из четверых других мужчин трое были знаменитостями: Бусле — живописец, Фавар — драматург и Жанти-Бернар — поэт. Четвертый мужчина с серьезной физиономией, в строгом костюме, с проницательным и ясным взором, был Пейрони, знаменитый хирург.

Живой и остроумный разговор шел весело и душевно, каждой новой шутке все весело смеялись.

— Господа! — сказала Антуанетта д'Этиоль, до того тихо говорившая с герцогом Ришелье. — Позвольте мне сообщить вам приятное известие: герцог любезно обещал мне формально испросить у его величества позволение, чтобы «Искательница ума» была поставлена в придворном театре.

Фавар вспыхнул.

— В самом деле?

— Да-да! Это решено, не правда ли, герцог?

— Обещаю вам. — отвечал Ришелье.

— Довольны ли вы, Фавар?

— Доволен ли! — воскликнул автор, тогда еще малоизвестный. — Мог ли я мечтать о большем счастье? Ах! Все радости моей жизни достаются мне от вас: вы — муза, вдохновляющая меня!

— А месье де Вольтер подает вам советы.

— Фавару нужны только похвалы, — ответил Вольтер.

— Я никогда не забуду, что со мной случилось через два дня после премьеры вашей очаровательной пьесы, — сказал Турншер, смеясь.

— В самом деле, — сказала мадам д'Этиоль, также засмеявшись, — представьте себе, господа, после премьеры «Искательницы ума» я пришла в такой восторг, что умирала от желания увидеть автора и осыпать его похвалами. Я попросила дядюшку на следующий день исполнить мое желание, и он мне обещал.

— Верно, — продолжал Турншер, — а когда я отправился к Фавару, думая, что еду к поэту, я нашел кондитера…

— Увы! Такова была моя профессия! — сокрушенно сказал Фавар.

— Он обжаривал в масле пирожки, — прибавила мадам д'Этиоль.

— Не говорите дурно о пирожках, — сказал Пейрони с серьезным видом, — пирожки в масле выдумал отец Фавара, и они оказывают большие услуги желудочным больным.

— Кене предписал именно их бедной Сабине, — заметил Таванн.

— Кстати, — заметил Креки, — Даже говорил мне третьего дня, что его дочери гораздо лучше.

— Уверяют, что она спасена.

— Узнали, наконец, кто ранил эту несчастную девушку? — спросила мадам д'Этиоль.

— Пока нет. Начальник полиции не мог разузнать ничего, и он в отчаянии, этот бедный Фейдо де Марвиль, потому что король не скрыл от него вчера своего неудовольствия.

— Ах! — сказала Антуанетта д'Этиоль, и лицо ее вдруг изменилось.

— Это покушение на молодую девушку без видимой причины очень странно! — сказала мадам де Госсе. — Но ведь вы видели ее в самую ночь преступления, месье де Берни?

— Верно, — отвечал аббат, — мы ужинали в тот вечер с герцогом де Ришелье, с маркизом де Креки и виконтом де Таванном. Маркиз и виконт первые оказали помощь дочери Даже.

— Таванн первым увидел ее, — сказал Креки.

— И до сих пор ничего не известно?

— Решительно ничего.

— Впрочем, в ту ночь случились странные происшествия, — прибавил Пейрони, — особняк Шароле сгорел.

— И мы имели честь быть представлены Петушиному Рыцарю, — сказал Ришелье.

— Петушиному Рыцарю! — с ужасом повторила Антуанетта. — Вы его видели?

— Видели.

— Где?

— У мадемуазель Комарго.

— Ах, Боже мой! Неужели он хотел ее убить?

— Вовсе нет, разве что имел намерение задушить ее розами, потому что он принес великолепнейший букет, какой только можно достать в это время года.

— Петушиный Рыцарь принес розы мадемуазель Комарго?

— Он при нас преподнес их ей, и, право, этот Рыцарь очень хорош собой, и имеет очень интересную внешность!

— Подобное чудовище!

— Тише! Не говорите дурно о нем: его искренний друг здесь.

— Искренний друг Петушиного Рыцаря здесь, в моем доме?! — возмутилась Антуанетта.

Все гости переглянулись с выражением комического ужаса.

— Этот преданный и искренний друг, — сказал Ришелье, — виконт де Таванн.

— Боже мой! — сказала Антуанетта. — Вы шутник, герцог!

Веселый хохот встретил слова герцога. Один Таванн не смеялся.

— Утверждение месье Ришелье совершенно справедливо, — заявил он.

Взоры собравшихся устремились на него.

— Какая странная шутка! — проронила мадам де Вильмюр.

— Таванн вовсе не шутит, — возразил Креки.

— Он и прежде об этом говорил! — добавил аббат де Берни. — Доказательством служит то, что Рыцарь принес розы мадемуазель Комарго в ночь, когда он велел сжечь, как сам же признался, особняк Шароле, и пришел по приглашению Таванна.

— Он даже успокоил этих дам, — сказал Креки, — уверив, что им ничего не грозит и что он уже отдал соответствующие приказы.

— Ну да, он так и сказал, — подтвердил Ришелье.

— Но, выходит, ваш Рыцарь очаровательный человек, — сказала мадам д'Этиоль.

Ришелье расхохотался.

— Спросите вашего дядю, — предложил герцог. — Он также видел Рыцаря однажды…

Турншер сделал гримасу. Намек на приключение с бриллиантами у мадемуазель Аллар вызвал у него печальные воспоминания. Смех удвоился, потому что это приключение было известно всем.

— И Петушиный Рыцарь — друг виконта де Таванна? — поинтересовался Вольтер.

— Я имею честь находиться с ним в хороших отношениях, — ответил виконт самым серьезным тоном.

— В таком случае я буду вам чрезвычайно обязан, если вы представите меня ему, я желаю с ним познакомиться.

— Рыцарь тоже будет рад вас видеть, потому что он ваш поклонник. В последний раз, когда мы разговаривали с ним за завтраком, он мне много говорил о ваших сочинениях.

— Мне чрезвычайно лестно. Но разве вы часто с ним видитесь?

— Представьте себе, вот уж пять лет всякий раз, когда я подвергался опасности или когда мне была нужна важная услуга, Петушиный Рыцарь являлся в надлежащую минуту — устранял опасность и тем самым оказывал мне услугу.

— Что он требовал от вас взамен? — спросила Антуанетта.

— Ничего.

— Почему он так поступает?

— Не знаю.

— Разве вы у него не спрашивали?

— Никак не могу объясниться с ним на этот счет.

— Однако вы знаете его давно?

— Пять лет назад я его встретил при трагических для меня обстоятельствах. Я видел его тогда впервые, и в продолжение шести часов он дважды спас мне жизнь, убил трех человек, увез четвертого, мешавшего мне, за пятьдесят лье и истратил сто тысяч экю, чтоб помочь моей любви к одной женщине, с которой я никогда не говорил, но которую обожал.

— Сто тысяч экю! — удивился Турншер.

— Сто тысяч экю! — повторил де Рие недоверчиво. Оба капиталиста, очевидно, не могли поверить своим ушам.

— Расскажите нам все это подробно, виконт, — попросила де Вильмюр.

— Я не могу, мадам.

— Почему?

— Я обещал Рыцарю ничего никому не рассказывать.

— Но разве этот Рыцарь не гнусное чудовище? — спросила мадам д'Этиоль.

— Это знатный вельможа, играющий роль разбойника! — сказал аббат де Берни.

— Я, право, не знаю, кто такой Рыцарь с точки зрения общественного положения, — сказал Пейрони, — но с точки зрения ловкости и физической силы — это личность с удивительными способностями!

Глаза всех обратились к хирургу.

— Я говорю о его побеге из цистерны для воды, — сказал Пейрони. — Вы знаете это дело о табаке, когда Петушиный Рыцарь захватил целый обоз и принудил смотрителя этот самый обоз выкупить? Рыцарь имел даже дерзость дать ему собственноручную расписку. Месье де Турншер и месье де Рие подтвердят этот факт.

— Подтверждаю, — кивнул Турншер.

— На другой день, — продолжал Пейрони, — Петушиного Рыцаря захватила объездная команда… По крайней мере, захватили человека, признавшегося, что он Петушиный Рыцарь. Его выдал один из его сообщников. На него надели кандалы; это произошло в деревне Шатней возле замка Сео. Я в тот день находился в замке. Мне любопытно было увидеть Петушиного Рыцаря, и я отправился в деревню.

— Вы его видели? — спросила мадам де Госсе. — Каков он?

— Я видел колосса с густыми волосами, с бородой и усами, скрывавшими его лицо. Он походил на хищного зверя. Руки его были скованы за спиной. В ожидании подкрепления караульные посадили его в пустую цистерну; а отверстие закрыли огромным камнем, с отверстием для воздуха; у камня поставили двух часовых. Когда через два часа явились судьи с объездной командой и отодвинули камень… в цистерне никого не оказалось: Рыцарь исчез.

— Как же он сбежал?

— Неизвестно.

— Часовые изменили и помогли ему?

— Часовые ни на минуту не оставались одни, вокруг толпилось много любопытных.

— А цистерна была пуста?

— Совершенно.

— А следы побега обнаружили?

— Никаких. Я сам осматривал цистерну.

— Как это страшно! — воскликнула Антуанетта д'Этиоль.

— Не пугайтесь, мадам, — сказал Ришелье, вставая из-за стола и предлагая руку своей очаровательной соседке, — эти господа подшучивают над нами. Я уверен, что месье де Вольтер ничему этому не верит.

— А может быть, и верю, — возразил Вольтер. — Мне тоже известно о Петушином Рыцаре нечто пугающее.

— Что? Что? — спросили несколько голосов одновременно.

— Я так же, как виконт де Таванн, не могу вам ответить.

На этот раз удивление было всеобщим.

— Если мы останемся здесь еще минуту, — сказала Антуанетта, улыбаясь, — то окаменеем от страха. Солнце светит великолепно, не угодно ли вам прогуляться по парку?

— Конечно, — сказала мадам де Вильмюр. — У нас есть время до начала охоты.

Мадам д'Этиоль и Ришелье вышли из столовой, открывая шествие.

Пейрони подал руку мадам де Госсе, которая была его соседкой за столом.

— Кстати, доктор, — сказала она ему, — я знаю кое-что про вас.

— Что же, мадам?

— Я вас встретила недавно, а вы меня не заметили; очевидно, вы возвращались с любовного свидания.

— Помилуйте, мадам!

— Уверена: вы были в маске.

— В маске? — повторил Пейрони, вздрогнув. — Когда же это было?

— Несколько недель тому назад… в ту самую ночь, когда шел очень сильный снег… Вспомнила! Это случилось, когда мадам де Рие давала большой бал по случаю дня рождения принца де Конде — 30 января.

— 30 января… вы меня видели?

— Да! Я возвращалась домой. Шел сильный снег, и карета ехала тихо, без шума. Проезжая мимо вашего дома, я машинально посмотрела на вашу дверь и увидела человека в черном плаще, который вкладывал ключ в замок. На лице этого человека была черная бархатная маска. Дверь открылась. Стук кареты заставил человека повернуться. При этом движении маска упала, и я узнала вас.

— В самом деле?

— Да. Признайтесь, доктор, когда такой человек, как вы, надевает маску и закутывается в плащ, отправляясь ночью бродить по Парижу, ведь не к больным же он направляется?

— Почему же нет? Хирурги часто хранят врачебные тайны.

— Неужели?

Пейрони со своей спутницей спускался со ступеней крыльца в сад, когда лакей в темной ливрее почтительно подошел.

— Что ты хочешь, Жерве? — спросил знаменитый хирург.

— Отдать вам письмо, — ответил лакей.

Доктор взял письмо и быстро пробежал его глазами.

— Кто тебе отдал эту бумагу?

— Всадник, только что проехавший мимо замка.

— Он окликнул тебя?

— Нет. Я был в большой аллее, у ворот. Всаднику походивший на офицера, приехал со стороны леса. Он остановился, увидев меня, и спросил, не я ли лакей Пейрони. Я ответил, что я. Тогда он достал бумагу и карандаш, написал записку, не сходя с лошади, и приказал отдать ее вам незамедлительно.

— Хорошо.

Жерве поклонился и отошел.

— Опять тайна! — сказала, смеясь, мадам де Госсе. — К счастью, я не любопытна, а то вырвала бы у вас из рук эту таинственную записку, чтобы узнать, о чем идет речь. Это любовное объяснение или вызов?

— Ни то, ни другое.

— Что же это?

— Математическая задача.

— Что вы!

— Взгляните сами!

Пейрони подал ей бумагу.

— Господи, какая тарабарщина! — воскликнула мадам де Госсе. — Это, верно, писал колдун.

Действительно, мадам де Госсе не могла понять ничего в бумаге, поданной лакеем доктору. Там была только одна строчка:

А+С'В = Х-12/3

— Вы ответите на эту интересную записку? — спросила мадам де Госсе после некоторого молчания.

— Сейчас — нет. Отвечу, когда решу задачу.

IV

Искренний друг

— Итак, вы счастливы? Вы совершенно счастливы?

— Зачем вы задаете мне этот вопрос, герцог?

— Потому что я искренне к вам привязан, мой очаровательный друг.

Этот разговор происходил в маленькой аллее парка Этиоль.

Антуанетта шла медленно, закрываясь от солнца зонтиком из страусовых перьев. Глаза ее были задумчивы, она выглядела сильно взволнованной. Ришелье шел рядом с ней, играя со своей табакеркой; слегка склонив голову, он искоса поглядывал на Антуанетту и беседовал с непринужденностью знатного вельможи, который во всех обстоятельствах умеет владеть собой.

— Когда я вижу вас — такую прелестную, очаровательную, грациозную, — продолжал герцог, — мне кажется, что вы не знаете, зачем родились и для чего предназначены.

— Что вы хотите этим сказать? — спросила Антуанетта нерешительно.

— Что вы могли бы занять совсем другое положение в свете, а не то, которое вам отвел случай.

— Но… Чего еще мне желать от жизни?

— Спросите ваше сердце и ум, они дадут лучший ответ.

— Они молчат.

Ришелье наклонился к Антуанетте.

— Моя царица красоты и грации! — произнес он фамильярным тоном покровителя. — Неужели вы всегда будете со мной столь скрытной? Ах! Еще так недавно женщина, такая же молодая, очаровательная, остроумная, восхитительная и обожаемая, открывала мне свое сердце. Бедная герцогиня де Шатору! Она знала, каким верным другом я ей был.

Услышав имя бывшей фаворитки короля, Антуанетта вздрогнула.

— На что вы намекаете, герцог? — прошептала она.

— Я хочу вас спросить, моя красавица, помните ли вы тот день, когда стояли у обедни в версальской капелле?

— Помню, — отвечала Антуанетта, заливаясь краской.

— Вы никогда раньше не видели короля так близко, как в тот день?

— Это правда.

— И если вы видели короля в тот день, то и король вас видел.

— Но!

— Выходя из капеллы, его величество обернулся и бросил на вас последний взгляд. Я заметил внимание к вам короля и, когда он бросил на вас этот последний взгляд, сказал ему:

— Государь! Если герцогиня де Шеврез заметит этот взгляд, у нее заболит правая нога.

— Отчего это? — спросил меня король.

— Потому что из-за дамы, на которую вы только что бросили взгляд, герцогине де Шеврез чуть не раздавили ногу.

Король вспомнил эту историю: когда вы пели у мадам де Вильмюр, герцогиня де Шеврез так восхищалась вашим голосом и внешними данными, что герцогиня де Шатору наступила ей на ногу каблуком, чтобы та замолчала. Король при этом воспоминании тихо покачал головой и печально улыбнулся…

— Если ее пение сравнимо с ее красотой, то ее, должно быть, очень приятно слышать.

— Король так и сказал, герцог? — прошептала мадам д'Этиоль.

— Так и сказал. Он так и думает, уверяю вас! Вы, наверное, заметили, что оба раза при встрече с вами на охоте в лесу Сенар король не скрывал своего удовольствия.

— Не знаю, должна ли я верить этому…

— Зачем мне говорить вам это, если слова мои не соответствуют истине?

Антуанетта продолжала прогулку, все менее и менее скрывая волнение, овладевшее ею. Ришелье видел все, угадывал все и понимал все.

— Не наградите ли вы эту бедную Лебон, если ее предсказание осуществится? — спросил он вкрадчивым голосом.

Мадам д'Этиоль чуть не вскрикнула.

— Мадам Лебон! — повторила она с удивлением. — Как, вы знаете, что…

— Что она предсказала вам, когда вы были ребенком? Конечно, знаю. Я ждал в соседней комнате и слышал ее предсказание.

— О герцог! Молчите! Не говорите никому…

— Лебон вам предсказала, будто любовь короля сделает вас королевой Франции? Нет! Я ничего не скажу. Я предоставлю событиям идти своим чередом. Сегодня, — прибавил герцог, наклонившись к Антуанетте, — его величество охотится в лесу Сенар на кабана — вам это известно. Креки будет распоряжаться охотой. Вот список аллей, по которым король будет проезжать…

Антуанетта д'Этиоль хотела раскрыть рот, но Ришелье приложил палец к губам.

— Прощайте! — сказал он. — Оставляю вас зрело поразмыслить и решить самой. Я пошел искать Креки, нам пора ехать!

Герцог любезно поцеловал руку Антуанетты и удалился. Антуанетта осталась на том же месте, растревоженная и взволнованная. В душе ее происходила сильная борьба, безумные надежды мелькали в мыслях…

Давно уже странная мысль не оставляла ни днем, ни ночью эту прелестную женщину. Живя в роскоши благодаря неисчерпаемой щедрости своего крестного отца Турн-шера, Антуанетта поддалась лести, сыпавшейся на нее со всех сторон. Окрыленная похвалами, поощряемая зеркалом, оправдывавшим эти похвалы, Антуанетта погрузилась в мир мечтаний, мир вымыслов, подобный миру «Тысячи и одной ночи», где самые могущественные, самые храбрые и самые красивые принцы бросались к ее ногам и предлагали свою корону за один ее поцелуй.

Антуанетта стояла неподвижно возле живой изгороди, взволнованная бурным потоком мыслей. Держа в руке бумагу, которую отдал ей Ришелье, она развернула ее и стала читать названия аллей.

— Что делать? — прошептала она, как женщина, понимающая, что настала важная минута и что решается ее дальнейшая судьба. Ее взволнованное лицо отражало то, что происходило в ее душе. Она сложила руки и повторила, спрашивая сама себя:

— Что делать?

— Действовать сегодня же, не теряя ни минуты, — произнес чей-то голос.

Антуанетта поспешно обернулась; листья плюща раздвинулись, и показалась голова мужчины. Лицо его было скрыто черной бархатной маской. Антуанетта едва не закричала.

— Пусть звезда засияет сегодня! — сказал таинственный человек. — Такова воля судьбы!

Человек исчез, плющ скрыл его.

V

Королевская охота

В тишине раздался громкий лай, затрубили трубы, и бешеный кабан ринулся по аллеям. Охота началась.

Она обещала быть долгой и трудной. Кабан был стар и хитер, он прекрасно знал лес; за ним уже охотились и прежде, но безуспешно. Король скакал невероятно быстро. По правую его руку, несколько позади, ехал маркиз де Креки, распоряжавшийся в этот день охотой. По левую руку короля ехали герцог де Ришелье и молодой герцог де Граммон. Другие приглашенные дворяне скакали позади — кто ближе, кто дальше, в зависимости от резвости их лошадей. На всех были щегольские охотничьи костюмы, но ни на ком костюм не сидел так хорошо, как на короле.

Людовик XV был очень хорош собой; он являл собой тот великолепный образец рода Бурбонов, которому так завидовал одряхлевший род Валуа. Черты лица его были безукоризненны, а стан чрезвычайно строен. Во всем его облике и во всех движениях сквозили истинно королевские фация и благородство. В этом отношении он был достойным потомком короля Людовика XIV, который, по словам мадемуазель Скюдери, «играя в бильярд, сохранял вид повелителя Вселенной».

И если король был действительно очень хорош собой, то в этот день, на охоте в лесу Сенар, он находился во всем блеске своей красоты. Его блестящий охотничий костюм, несколько измятый от быстрой езды, шляпа с пером, надвинутая на лоб, напудренные волосы, растрепанные ветром, портупея из душистой кожи, стягивавшая его стан, — все соединилось, чтобы сделать его неотразимым. Ловко сидя в седле, король управлял с удивительным искусством великолепной гнедой лошадью, которая шутя перепрыгивала через все препятствия.

Людовик XV считался самым лучшим наездником при французском дворе, так как обожал охоту. Когда король гонялся за оленем, за кабаном или за волком, он преображался, становился совсем не таким, каким его видели министры час тому назад в зале совета — скучающим, грустным, угрюмым. Живой, пылкий, горячий, он сосредотачивал все свои физические и умственные способности на том, чтобы быть непревзойденным охотником. Он подвергался всем опасностям на охоте, но никогда не ранил его бешеный зверь, не выбрасывала из седла норовистая лошадь. Искусный стрелок, Людовик XV убивал до трехсот птиц в один день. Книги королевской охоты свидетельствуют, что в 1743-м король убил девяносто девять оленей, в 1744-м — восемьдесят семь, а в 1745-м — семьдесят.

Ничего не могло быть привлекательнее, чем эта охота со знатными вельможами, на великолепных лошадях, в богатых костюмах, с прелестными амазонками.

Тут были прекрасная графиня де Тулуз, интересная мадемуазель де Шарола, остроумная мадемуазель де Клермон и хорошенькая мадемуазель Сан.

Эти милые амазонки скакали по лесу не в коляске, как мадам де Монтеспан или герцогиня де Лавальер, а верхом, в шляпках, кокетливо сдвинутых набекрень, с напудренными волосами, украшенными жемчугом и рубинами, в костюмах почти до земли, не скрывавших, однако, ножек, пришпоривавших лошадей золотыми шпорами.

Около трех часов, когда охота была в самом разгаре, кабан бросился в густую чащу. Там опытный зверь словно стал еще хитрее: останавливался время от времени и вдруг клыками распарывал молодых, неопытных собак, следовавших за ним слишком близко, потом ускорял бег, преследуемый старыми собаками, которые останавливались, когда останавливался он, и отвечали на его грозное ворчание громким лаем.

Выбежав из леса в ту минуту, когда этого ожидали менее всего, кабан устремился в долину так быстро, будто и не ведал усталости.

Охотники и амазонки рассыпались в разные стороны в пылу погони. Людовик XV оставил позади себя почти весь двор. Только Креки, Ришелье, Граммон и Таванн смогли оставаться возле него. Вдруг кабан прыгнул в ручей и помчался по воде так проворно, как по твердой земле, направляясь к той части леса, где находился король.

— Я думаю, — сказал король, остановив свою лошадь на берегу ручья, — что охота скоро кончится, через четверть часа кабан утомится, и вся свора окружит его.

Креки замедлил ход своего коня и принялся рассматривать следы.

— Он еще не утомился, государь, — сказал маркиз, — вот его следы на песке, и они не говорят об усталости зверя.

Вдали слышался лай собак, но ничего не было видно. Король пришпорив лошадь, перескочил через ручей и опять быстро поскакал в сопровождении четырех вельмож.

— Мы напали на след? — спросил Ришелье.

— Кажется, — отвечал Граммон.

Они прискакали к перекрестку — — шесть дорог расходилось отсюда по различным направлениям. Голоса собак были слышны гораздо слабее; лесное эхо повторяло их, и невозможно было определить, в какой же стороне шла охота. Аллеи были пусты. Охотники, не сговариваясь, остановили своих лошадей и переглянулись с беспокойством.

— Нам надо взять правее, — сказал Креки.

Король сомневался, осматриваясь вокруг и прислушиваясь. Вдруг он воскликнул:

— Что это господа?

Все обернулись, посмотрели по направлению взгляда короля и вскрикнули от удивления и восторга.

Из узкой аллеи выехал прелестный экипаж в виде раковины, отделанный горным хрусталем, на четырех позолоченных колесах, запряженный двумя рыжими лошадьми, головы которых были украшены белыми перьями. В этой раковине, расположившись на шелковых подушках, держа в белых ручках вожжи, сидела молодая и очаровательная женщина, одетая, как нимфа, с венком из звезд на голове.

Раковина быстро миновала перекресток и исчезла в другой аллее.

— Это лесная нимфа, — сказал король.

— Которая встречает ваше величество каждый раз, как вы изволите охотиться в Сенаре, — сказал Ришелье улыбаясь.

— И каждый раз в различной одежде, — прибавил король.

Не успел он закончить фразу, как стрела, украшенная розовыми и зелеными перьями, упала перед ним. Ришелье проворно соскочил с лошади, схватил стрелу и почтительно подал ее королю.

— Это, должно быть, послание любви, — сказал герцог. Граммон посмотрел на Креки и понимающе улыбнулся.

— Любви, которая в руках Меркурия, — прошептал он.

Людовик XV рассмотрел стрелу. К ней был привязан зеленой лентой прелестный букет незабудок. Он взял букет и воткнул его в петлицу жилета. В эту минуту звонкие и громкие звуки охотничьей трубы ясно донеслись до перекрестка.

— Сюда! — вскричал Креки. — На дорогу Шуази, государь. Кабана загнали у Круа-Фонтана, как я предвидел.

Король пришпорил лошадь и ускакал в указанном направлении; вельможи последовали за ним. Ришелье подъехал к Людовику XV. Очевидно, он ожидал что-то услышать от короля. Каким бы страстным охотником ни был Людовик XV, казалось, он больше не был увлечен охотой. Не замедляя бега лошади, он сделал знак Ришелье подъехать еще ближе. Герцог повиновался.

— Знаете ли вы, как зовут эту восхитительную женщину, герцог? — спросил он вполголоса.

— Нет, государь, — отвечал Ришелье, — но я узнаю. Звуки охотничьей трубы раздавались все ближе.

— Ей-богу, — сказал король, — я пошлю хорошенькой нимфе ногу убитого зверя: она имеет на это право, как царица леса.

VI

Незнакомец

Креки угадал: кабан быстро вернулся на огромную поляну с густым и высоким кустарником и колючими, почти непроходимыми зарослями.

В половине пятого солнце стало быстро спускаться к горизонту. Егеря окружили убежище кабана и изо всех сил трубили, охотники скакали со всех сторон. Крестьяне и крестьянки, желая насладиться зрелищем, сбегались отовсюду. Аллеи, которые вели к Круа-Фонтану, были сплошь заняты всадниками, скакавшими во весь опор. Круа-Фонтаном назывался великолепный крестообразный павильон, который выстроил один из главных откупщиков Бурре и от которого теперь остались только прекрасные мраморные погреба. Их развалины имеют уже свои легенды…

Бросившись направо, чтобы сократить путь, Креки как главный распорядитель кабаньей охоты предвкушал, что конец ее станет великолепным; но как он ни торопился, приехал к перекрестку только на несколько секунд раньше короля; Ришелье, Таванн, Айян, Граммон, Лораге, Коссе-Бриссак, Субиз, Шовлен и несколько других дворян стояли полукругом около его величества. К ним присоединились другие придворные, и скоро почти все охотники, за исключением немногих опоздавших, стояли перед зарослями, в которые забился кабан. Зрелище было достойно кисти великого художника.

Здесь расстилалась огромная поляна, поросшая столетними деревьями, к которой вели пять дорог, образовывая обширный полумесяц; напротив густых зарослей в ожидании находился очень оживленный король. Он с усилием сдерживая свою лошадь, которая, побелев от пены, оглушенная звуком труб и лаем собак, никак не хотела стоять на месте. По обе руки короля и позади него находились обер-егермейстер, начальник собачьей охоты и распорядитель кабаньей, приглашенные придворные и амазонки. Перед королем не стоял никто. Далее, на границе чащи, с каждой стороны этого пустого пространства, расположились офицеры кабаньей охоты, егеря и конюхи. В чаще бешено ревела свора, заглушая даже звук трубы. Наконец, в лесу, в аллеях, любопытные крестьяне, экипажи с дамами, неприглашенные всадники — все на почтительном расстоянии — составляли задний план живописной картины. Лай, звук труб, щелканье хлыстов, крики конюхов и треск ветвей производили оглушительный шум. Собаки рыскали в зарослях с неслыханным усердием, но никак не могли выгнать кабана из его убежища.

Кабан боролся с удивительной ловкостью и постоянно перебегал от одного куста к другому; то он бросался вперед одним прыжком, чтобы проскочить через свору собак, не пропускавших его, то оборачивался, чтобы ткнуть клыками смельчаков, подступивших слишком близко, но все время держался в местах, совершенно недоступных для охотников.

Собаки свирепо кидались на него, и многие были ранены; время от времени какая-нибудь из них взлетала в воздух с распоротым брюхом, обливаясь кровью. Бедное животное падало на лапы и, забыв свою рану, устремлялось на кабана в неистовом бешенстве.

— Ну, Розе и Рако! — закричал егерям Креки, подъезжая. — Выгоняйте же кабана, трубите ему в уши.

Оба егеря бросились в чащу, в самую середину своры, но кабан не испугался звука их рогов. Он прижался к огромному стволу дуба и раскидал от себя собак сорок, бросавшихся на него и составлявших одну живую груду. Мертвые и раненые собаки устилали землю около его грозной головы; невозможно было приметить на теле кабана хотя бы одно место, куда можно бы всадить пулю, не попав в одну из собак. Опасность для своры возрастала каждую секунду. Кабан был поразительно силен, и становилось все очевиднее, что если борьба продолжится, то, по крайней мере, половина своры погибнет. Нетерпение, беспокойство и жажда победы заставляли охотников и любопытных мечтать о том, чтобы бой поскорее завершился.

— Спустить бульдогов! — приказал Креки.

Егерь, к которому обращался распорядитель кабаньей охоты, был гигантского роста. Он с трудом удерживал двух собак в железных ошейниках, к которым были прикреплены двойные цепи. Эти бульдоги нужны были для того, чтобы бросаться одновременно с двух сторон, хватать кабана сразу за оба уха и наклонять ему голову к земле, чтобы счастливому охотнику можно было воткнуть охотничье копье в левое плечо.

В такую минуту охота на кабана становится опасной. Часто случается, что бульдоги держат его некрепко; иногда кабан оставляет одно ухо в зубах бульдогов и, освободившись от одной собаки, тащит другую, бросается на охотников, потому что взмахи копья возбуждают его бешенство. Тогда надо поражать зверя точно или бросаться в сторону, чтобы избегнуть удара клыком. Но там, где сейчас был кабан, бульдоги ничего не могли с ним поделать; они только могли наброситься на него, чтобы заставить спасаться бегством.

Бульдоги ринулись на кабана с быстротой пули. Раскидав других собак на своем пути, они прыгнули с налитыми кровью глазами и открытой пастью, один справа, другой слева, по своему умению нападать. Увидев их, кабан почуял опасность. Эти враги были способны бороться с ним. Щетина его поднялась, зубы застучали, кровавая пена показалась на клыках, он присел на задние ноги то ли для того, чтобы с большей силой выдержать натиск, то ли для того, чтобы броситься на врагов. Испуганная свора отпрянула. Оба бульдога прямо наскочили на кабана. Зверь не колебался. Отскочив вбок, он уклонился от правой собаки и распорол бок левой. Бульдог страшно завыл, но с невероятным проворством вскочил и оторвал ухо своему противнику. Все это совершилось в течение одной секунды. Кабан продолжал бежать прямо на лошадь, которую Людовик XV с трудом сдерживал. Никто не успел сделать ни шага, ни движения.

Опасность была огромна. Лошадь короля взвилась на дыбы так стремительно, что не смогла сохранить равновесия. Людовик XV с проворством искусного всадника высвободил ноги из стремян и соскочил на землю в ту минуту, когда кабан проткнул клыком заднюю ногу лошади, которая опрокинулась назад и рухнула. Голова ее при этом сильно ударила короля в плечо, он упал в нескольких шагах от взбешенного кабана. Зверь глухо зарычал и, опустив голову, бросился на упавшего всадника. Двадцать охотников соскочили одновременно с лошадей, но никто не смог бы успеть. Раздался крик — крик отчаяния. По толпе пробежал трепет: все подумали, что король погиб.

Внезапно между распростертым на земле королем и кабаном возник человек с охотничьим ножом в руке, этот нож вонзился в свирепого зверя, и тот, пораженный в сердце, упал. Человек с живостью обернулся к королю. Людовик XV проворно встал, прежде чем ему успели помочь. Человек поклонился и сделал движение, чтобы удалиться, но король успел положить руку ему на плечо.

— Кто вы? — спросил он. — Вы, мой спаситель?

— Тот, кому, возможно, потребуется, чтобы ваше величество вспомнили об этом случае однажды.

И, низко поклонившись, незнакомец скрылся в толпе.

Все охотники давно соскочили с лошадей, конюхи, егеря, любопытные столпились вокруг. Спаситель Людовика XV не интересовал никого — все внимание было приковано к королю, и никто не обратил на неизвестного внимания. Все спрашивали его величество, не ушибся ли он; любовь, беспокойство отражались на лицах придворных. Увидев короля здоровым и невредимым, толпа закричала:

— Да здравствует король!

VII

Коней охоты

Король был весь в пыли; взволнованный пережитым потрясением, он еще не успокоился, но был здоров и невредим — он даже не получил ни малейшей царапины.

Можно себе представить, как должна была отреагировать на подобное происшествие толпа. Многие еще дрожали от страха, хотя опасность уже миновала. Никто не мог отвести глаз от короля.

Прошло несколько минут, и де Граммон, раздвинув плотный ряд людей, окружавших короля, подошел к нему, таща за собой богато одетого человека, толстого и с румяным лицом.

— Государь, — сказал герцог, — вот один из ваших главных откупщиков, Бурре. Он пришел на коленях умолять ваше величество отдохнуть в его павильоне.

— Бурре прав, государь, — с живостью сказал Ришелье, — несколько минут отдыха вам необходимы, прежде чем вы отправитесь в Шуази.

Король колебался. Видимо, ему не хотелось отдыхать в павильоне, а может, он еще не совсем опомнился.

— Да-да, извольте отдохнуть, ваше величество, по крайней мере час, — произнес чей-то запыхавшийся голос, — я это предписываю вам.

— А, Пейрони! — сказал Граммон, уступая дорогу доктору.

— К счастью, ничего другого не требуется, — сказал знаменитый хирург, — но все равно, прежде чем вы, ваше величество, сядете на лошадь, вам следует полежать.

— Хорошо, — решил король, — я пойду к вам, Бурре.

— О государь! — закричал откупщик, молитвенно сложив руки. — Если бы это ужасное происшествие не подвергло опасности драгоценную жизнь вашего величества, я возблагодарил бы Бога за Его милость.

— Приезжайте в Версаль, — сказал с любезным видом король.

Бурре схватил руку, которую протягивал ему король, и почтительно поцеловал ее, потом быстро пошел к павильону, чтобы отдать распоряжения. Людовик XV осмотрелся вокруг.

— Да здравствует король! — кричала толпа с искренним ликованием, которое оправдывало имя «Возлюбленный», данное ему народом.

— Благодарю, друзья, — Людовик XV, махнув рукой. Потом, словно пораженный внезапной мыслью, он с тревогой спросил:

— А Цезарь? Что с ним?

Он обернулся, ища глазами своего коня. Бедное животное, покрытое потом, дрожало. Один конюх держал его за узду, другой разнуздывал, а третий обтирал сеном. Король поласкал рукой Цезаря, глаза которого были налиты кровью и чье дыхание было таким тяжелым.

— Государь, — сказал Пейрони, — вам пора идти в павильон.

Король согласно кивнул.

— Вашу руку, Ришелье, — сказал он.

Герцог поспешно подошел и подал руку королю. Такая милость была очень велика, и завистливое выражение отобразилось на лицах всех придворных. Король, опираясь на руку герцога, сделал несколько шагов; окружавшая его толпа раздвинулась, и на открывшемся пространстве оказался труп кабана. Людовик XV остановился перед окровавленным животным.

— Какие славные клыки! — сказал он.

У кабана действительно была пара чудовищных клыков. Охотничий нож остался в ране. Сила удара была такова, что лезвие вошло в тело зверя по рукоять.

Король оставил руку Ришелье, поставил правую ногу на кабана и, ухватившись обеими руками за нож, хотел было его вытащить, но усилия оказались тщетными, нож так и остался в ране.

— Право же, тот, кто убил этого кабана, настоящий Геркулес! — сказал король.

Он подозвал егеря, который держал на привязи бульдогов, и сказал ему:

— Вынь этот нож.

Силач повиновался; он выдернул окровавленный нож, и по напряжению его мускулов можно было судить, каких усилий это стоило. Король осмотрелся вокруг.

— Где же мой спаситель? — спохватился он.

Взоры собравшихся отыскивали того, о ком спрашивал король, но он исчез.

— Как, — продолжал Людовик, — он скрылся, не ожидая награды?! Значит, он не придворный, — прибавил король, улыбаясь.

— Я не видел его, государь, — сказал Ришелье, — я так был потрясен опасностью, которой подвергались вы, ваше величество…

— Я его узнаю без труда! — перебил король. — Это человек высокого роста, бледный и весь в черном.

— Вашему величеству угодно, чтобы мы отыскали его? — спросил герцог де Граммон.

— Нет, — отвечал король, — пусть делает что хочет. Когда он пожелает получить награду, он придет просить ее… Однако мне хотелось бы знать, кто он…

— Я думаю, ваше величество, вы все узнаете, — сказал Креки.

— Каким образом, Креки?

— Когда этот человек исчез в толпе, за ним бросился Таванн.

— Государь, — сказал Пейрони, подходя, — я настаиваю, чтобы ваше величество отдохнули.

Король опять взял под руку герцога де Ришелье и направился к павильону.

VIII

Сон короля

Павильон Круа-Фонтан, на постройку которого Бурре отсыпал золото буквально пригоршнями, считался истинным шедевром. Лестницы были отделаны фарфором, перила — хрусталем, украшенным филигранным золотом и серебром. Гостиная и будуары были полны предметов искусства, поистине неподражаемых. В числе прочего там был и кабинет из китайского и японского фарфора.

В этот-то кабинет привели короля. Людовик лег на великолепный диван, покрытый восточной материей. Китайские шторы задернули, и кабинет погрузился в полумрак.

Король остался один. Ришелье, Граммон и д'Айян ждали его в соседней комнате. Отдыхая от усталости и волнения, которые в нем вызвало неожиданное происшествие, жертвой которого он едва не стал, Людовик XV вскоре заснул. Дыхание его было ровным, а спокойное и улыбающееся лицо говорило о том, что он уже не переживал по поводу опасности. Король видел во сне, будто находится в лесу, на том перекрестке, где сегодня останавливался на несколько минут. Он услышал глухой звук, постепенно усиливавшийся, и увидел хрустальную раковину с позолоченными колесами, а в ней восхитительную нимфу. Раковина остановилась возле него, хорошенькая нимфа медленно встала и бросила поводья. Она приподняла свою прозрачную юбку, показав крошечную ножку, обутую в сандалии, позволявшие видеть изумрудные и рубиновые перстни на каждом пальчике ноги. Юная нимфа вышла из раковины и осталась неподвижно стоять возле короля. Потом деревья исчезли, и вместо леса появились стены, украшенные фарфоровыми медальонами. Нимфа все еще была тут. Робко протянув руку, король взял маленькую ручку нимфы, тихо привлек ее к себе, наклонился и припал губами к белой атласной коже. Маленькая ручка трепетала в его руке.

Людовик попытался привлечь нимфу еще ближе. Она повиновалась и тихо, медленно, грациозно наклонилась. Голова ее приблизилась к голове короля, и мелодичный голос проговорил:

— Я вас люблю!

Потом ее свежие губы оставили на лбу короля горячий поцелуй. Людовик почувствовал, что глубокое счастье наполнило его сердце. Он подавил вздох и открыл глаза, протягивая руки, чтобы удержать нимфу…

Король приподнялся. Маленькая дверь закрылась, и он увидел, как за ней мелькнуло белое платье. Он встал, проведя рукой по лбу, и прямо пошел к тому месту, где в его видении затворилась маленькая дверь. Но на фарфоровой стене не было никакой двери.

— Это был сон! — решил он.

Но, опустив глаза, король замер, потом быстро наклонился и поднял вещицу, лежавшую на ковре перед диваном. Это был рубиновый перстень.

— Такой же был у нее на ноге, — вспомнил король. Он вернулся к тому месту в стене, которое уже рассматривал.

— Нет даже следа двери! — пробормотал он после внимательного осмотра. — Не иначе это причуды сновидения! Притом сновидения приятного, потому что нимфа восхитительна… Но этот перстень! — воскликнул он, нетерпеливо топнув ногой.

В дверь тихо постучались.

— Войдите! — сказал король. Голова Ришелье показалась в двери.

— Государь, — сказал герцог, входя, — я слышал, как вы ходите, и подумал, что, может быть, вам нужны мои услуги.

— Да, — сказал король. — Велите все приготовить для отъезда, любезный герцог, и позовите Бурре.

Король не спускал глаз с того места в стене, где исчезла хорошенькая нимфа.

IX

Виконт де Таванн

Чтобы разобраться в том, о чем пойдет речь далее, следует вернуться назад, к той минуте, когда испуганная бешеным кабаном лошадь подвергла опасности жизнь короля и когда вдруг явился таинственный спаситель.

Смерть кабана, спасение короля и исчезновение человека, спасшего его, совершились за считанные мгновения, после которых толпа бросилась и окружила Людовика Возлюбленного.

Человек, спасший короля Франции и без колебаний рисковавший ради этого своей жизнью, проскользнул в тесные ряды придворных и зевак, так что никто из присутствующих не заметил его исчезновения, кроме одного человека.

Человеком, так сильно заинтересовавшимся спасителем короля, был виконт де Таванн.

В ту минуту, когда король упал, Таванн находился в нескольких шагах позади его величества, он сидел в седле и тотчас же спрыгнул на землю, но, как ни быстро было его движение, он оказался на земле в то самое мгновение, когда кабан упал, сраженный охотничьим ножом незнакомца. Человек, убивший кабана, стоял спиной к Таванну; он обернулся к нему лицом только в то мгновение, когда бросился в толпу, после своего краткого ответа королю.

Он пробежал мимо Таванна, тот вскрикнул, потом, быстро взглянув на короля, убедился, что Людовик XV жив и здоров, и последовал за незнакомцем.

Как ни кратко было то мгновение, в течение которого Людовик XV видел своего спасителя, король заметил, «что это человек высокого роста, бледный и весь в черном», Спаситель короля действительно был высокого роста, его костюм, очень строгий, был черным, а лицо имело желтоватый оттенок. Он исчез в густой чаще, ветви которой закрылись за ним, когда его настиг Таванн. Виконт не проронил ни слова, он только положил руку на плечо незнакомца; тот обернулся и пристально посмотрел на Таванна. В этот момент раздавались крики толпы:

— Да здравствует король!

Незнакомец, не говоря ни слова, сделал Таванну знак следовать за ним. Оба шли молча по густой чаще, где не было ни дорог, ни тропинок. Когда они отошли на значительное расстояние, незнакомец остановился и спросил:

— Что вы хотите мне сказать?

— То, что я вам всегда говорю, когда счастливый случай сводит нас, — отвечал виконт. — Что я могу для вас сделать, месье?

Незнакомец печально улыбнулся.

— Ничего! — сказал он.

— Опять ничего?

— Время еще не пришло!

— Однако чего же вы ожидаете? Вы оказали королю одну из таких услуг, за которые не отказывают человеку ни в какой просьбе.

— Я ничего не хочу просить сейчас.

— Но почему?

— Потому что, повторяю, время еще не пришло.

— Мне не понять, что заставляет вас так поступать, — продолжил виконт после некоторого молчания, — но, так как эта причина существует, не мое дело расспрашивать о ней. Скажите мне только, почему вы скрылись от признательности короля?

— Король сказал мне все, что хотел сказать, а мне нечего было ответить помимо того, что я ему ответил.

— Вы откладываете королевскую благодарность на будущее?

— Да, если король не забудет.

— А если король пожелает узнать кто вы, что я должен делать?

— Не говорить ничего, что могло бы навести на мысль, что вы меня знаете, виконт.

— Даже если бы это могло быть для вас полезно?

— В таком случае вы будете предупреждены.

— Как, месье?

— Вы будете предупреждены в надлежащую минуту, виконт. К сожалению, это все, что я могу вам сказать.

Таванн всплеснул руками в нетерпении.

— Какой вы странный человек! — сказал он. Незнакомец тихо покачал головой.

— Если бы вы меня знали так, как я знаю сам себя, — ответил он, — я показался бы вам еще страннее. Не будем более говорить обо мне, — прибавил он, переменив тон.

— Напротив, будем говорить! — с живостью возразил Таванн. — Между нами есть серьезные узы искренней дружбы, потому что узел, скрепляющий эти узы, — признательность.

— Виконт…

— Я ваш должник, — продолжал Таванн твердым голосом, — и свой долг я не могу оплатить ничем, кроме стараний сделать то же, что вы сделали для меня. Дайте же мне возможность погасить этот долг.

— Будьте терпеливы!

— Вот уже пять лет вы мне велите ждать, и все эти пять лет вы мне постоянно оказывали услуги, я же так и не смог быть вам полезен чем-либо, но я хочу, чтобы вы доставили мне возможность принести вам пользу.

Таванн подошел к незнакомцу, схватил его руки и крепко пожал.

— Послушайте, — сказал он, — сейчас, когда, тревожась за жизнь короля, я увидел, что вы быстрее мысли бросились между опасностью и тем, кому она угрожала, я испытал в сердце чувство, которое не могу выразить. В одно мгновение кабан был убит, король спасен, а вы исчезли. В этот краткий миг я оценил все ваше великодушие, всю вашу силу и все ваше мужество, потому что, увидев, что вы делаете, я вспомнил все, что вы уже сделали. Уверившись, что король жив и невредим, я бросился за вами, я хотел вас увидеть и сказать вам: «Жильбер, это я нашел Сабину! Жильбер, я знаю часть ваших тайн! Жильбер, почему мне нельзя узнать остальные тайны? Почему мне не узнать, какой вы человек? Разве вы не питаете ко мне доверия?»

Жильбер — а это был он, брат Нисетты, жених Сабины Даже, таинственный человек, принимавший столько странных обликов, — поднял голову и пристально посмотрел на Таванна.

— Вы хотите, чтобы ваша дружба была мне полезна? — спросил он.

— Да, — отвечал Таванн, — очень хочу.

— Ну хорошо, я вас попрошу оказать мне важную услугу.

Таванн сделал знак, означавший, что он слушает с нетерпением.

— Вы помните все подробности нашей первой встречи? — спросил Жильбер.

— Помню ли я! — вскричал Таванн. — Как я могу забыть самое странное и, может быть, самое важное происшествие в моей жизни!

— Король завтра проведет целый день в Шуази?

— Да, но не будет охотиться. Он совершит прогулку верхом и в карете по лесу, а потом в семь часов состоится большой ужин.

— На ужин приедут приглашенные из Парижа?

— Несколько человек: в Шуази приглашаются к ужину немногие, потому что столовая невелика.

— За ужином, — продолжал Жильбер, — наверняка будут говорить о Фейдо де Марвиле и Петушином Рыцаре.

— Кто же будет говорить?

— Особы, приехавшие из Парижа. Расскажите же им с мельчайшими подробностями, не опуская ничего, все о нашей первой встрече.

Таванн вздрогнул.

— Как, — сказал он, — вы хотите?

— Чтобы вы рассказали все королю.

— Но…

— Так надо… Это единственная услуга, о которой я вас прошу.

Таванн протянул руку Жильберу и сказал:

— Я сделаю это.

— Вы не пропустите ничего?

— Ничего, решительно ничего.

— Вот уже наступает ночь, и король сейчас выйдет из павильона, в котором отдыхал.

— Король в павильоне? — с удивлением спросил Таванн. — Откуда вы это знаете?

— Говорю вам: он там. Пейрони поспешил к королю, пока мы были здесь, и как доктор рекомендовал его величеству отдохнуть час, а так как павильон — единственное место поблизости, то король отправился туда. Он покинет павильон через четверть часа.

— Жильбер! Жильбер! — сказал Таванн с глубоким удивлением. — То, что вы мне говорите, более чем странно. Ведь Пейрони не был с нами во время этого происшествия, я вас не оставлял ни на минуту, как же вам известно, что приходил Пейрони и советовал королю отдохнуть в павильоне?

— Он лишь посоветовал отдохнуть, а откупщик Бурре сразу предложил королю свой павильон.

— Жильбер! Невозможно, чтобы вы это знали!

Послышался топот лошадей.

— Вон по дороге едет всадник, — сказал Жильбер, — расспросите его.

Он потащил Таванна за руку к дороге. По ней проезжал маркиз де Креки. Увидев Таванна, он остановил лошадь, Жильбер же спрятался так, чтобы маркиз его не увидел.

— Где король? — спросил Таванн.

— В павильоне у Бурре, — ответил маркиз.

— Зачем он туда отправился, маркиз?

— Пейрони предписал ему отдохнуть с час, прежде чем продолжать путь, и Бурре попросил короля отдохнуть в его павильоне. Король сейчас выезжает, я отправляюсь за его каретой.

Креки ускакал. Таванн стоял в неподвижной задумчивости.

— Ну, что? — спросил его Жильбер, выходя из укрытия. — Вы убедились, виконт?

— Что же вы за человек? — спросил Таванн.

— Со временем узнаете. Теперь возвращайтесь к королю. Ваше продолжительное отсутствие не должно быть замечено, и, если кто-нибудь из придворных заметил, как вы бросились за мной, скажите, что не смогли меня догнать.

— Так и скажу, месье!

— Вы не забудете своего обещания?

Таванн заверил движением головы, что будет помнить о данном слове.

— Виконт, — продолжил Жильбер, переменив тон и низко поклонившись, — мне остается только сказать вам одно слово, но в этом слове будет выражаться все: благодарю!

Таванн протянул руку Жильберу, после чего поспешил к павильону. Был слышен стук экипажей и топот лошадей. А Жильбер бросился в почти непроходимую, увитую столетним плющом чащу. Послышалось пение петуха, повторившееся дважды. Плющ раздвинулся, и черная косматая голова появилась в полутени.

— Письмо? — спросил Жильбер коротко.

— Доставлено.

— А Хохлатый Петух?

— В павильоне.

— Какие известия из Парижа?

— Никаких.

Жильбер сделал знак рукой — и голова скрылась.

X

Зеркальная гостиная

Шуази было любимым местом отдыха Людовика XV. Там он забывал свое королевское звание, которое так ему наскучило, и заставлял других забыть о нем.

Замок Шуази был выстроен герцогиней де Монпансье, внучкой Генриха IV, дочерью Гастона, герцога Орлеанского — брата Людовика XIII. Герцогиня любила этот край рыцарских подвигов, свершавшихся в мятежные дни междоусобных войн, любила замковый сад, известный своими цветами, в особенности розами и жасмином. Тут были целые стены и даже лабиринты зелени, украшенные многочисленными статуями.

Людовик XV сохранил сад и довел его до совершенства, но, не считая достаточно удобным старый замок, он велел выстроить другой.

В Шуази Людовик XV принимал своих приближенных. Стоит подчеркнуть, что при его дворе различались три степени придворных: свет, общество и приближенные.

Светом назывались важные сановники, министры, посланники — вся эта толпа придворных, для которых король никогда не спускался с вершины своего величия.

Общество состояло из тех придворных и дам, которых король принимал по вечерам в своих апартаментах, которых удостаивал некоторой фамильярностью и позволял смеяться в своем присутствии.

Наконец, приближенные принадлежали к числу тех придворных, перед которыми король слагал свое королевское величие. Их он обычно приглашал в Трианон и в Шуази.

Самые любимые празднества короля происходили именно в Шуази и посвящались, как у язычников, то Бахусу, то Венере, то другим божествам. Утверждают, что эти ночные празднества придумали графиня Тулузская и очаровательная мадемуазель де Шароле.

Пробило восемь часов, и маленькая Зеркальная гостиная, находившаяся перед спальней короля, заполнились приглашенными. Людовик XV сохранил привычки Людовика XIV. Каждое утро камердинер, спавший в спальне короля, будил его в восемь часов. Когда короля не было в Шуази, другой камердинер спал в королевское спальне, чтобы королевское ложе всегда было под охраной. В половине девятого к королю допускались приближённые.

Зеркальная гостиная имела три двери: одна выходила в переднюю, другая в спальню короля, третья в кабинет Париков. У двери в спальню короля стоял, положив руку на ручку двери, камердинер гигантского роста, с таким же красным лицом, как и его ливрея. Этот камердинер жил в гостиной, как птица в клетке, никогда из нее не выходя.

Простые ширмы в углу залы направо от входа в спальню короля ограждали жилище камердинера; там стояли его кровать и стол. День и ночь, где ни находился бы король, этот швейцар стоял у двери спальни: в Шуази, Версале, Фонтенбло и Марли, так что никто не мог войти в королевскую спальню без его соизволения. Его должность состояла в том, чтобы отворять и затворять дверь и произносить четыре фразы:

«Проходите, господа, проходите!»

«Господа, король!»

«Уходите!»

«Входить нельзя!»

Никто не смел возражать камердинеру. Принцы, герцоги, маркизы, графы бежали от его голоса или прибегали на его зов; даже принцы и принцессы крови приглашались или отсылались им без всяких возражений, у камердинера был только один господин — король. Он получал приказания только от него. Никто, кроме короля, не существовал для него.