/ / Language: Русский / Genre:thriller / Series: Черный пистолет

Час зверя

Эндрю Клейвен

Хэллоуин, канун Дня всех святых, когда, по поверью, может случиться всякое — и плохое и хорошее, когда становится возможной любая чертовщина. Секретарша юридической фирмы Нэнси Кинсед, явившись утром на работу, вдруг обнаруживает, что никто из сослуживцев ее не узнает. Охваченная ужасом девушка убегает и начинает скитаться по городу… а внутренний голос все время говорит ей, что в восемь вечера наступит час зверя, час, когда она должна будет совершить убийство.

Эндрю Клейвен

Час зверя

Часть первая

НИЧЬЯ ДЕВУШКА

Куда иду? И сам не знаю.

Не все ль равно, куда идти.

А. А. Милн

Нэнси Кинсед

Скверный выдался день. Нэнси поняла это еще раньше, чем начались неприятности.

Прежде всего, она отвратительно себя чувствовала. Слабая, размякшая, словно только что после гриппа. Поезд, покачиваясь, громыхал по подземке, и в голове Нэн тоже что-то покачивалось и колыхалось в такт поезду. Час пик. Понедельник, 8.45. Ни одного свободного сиденья. Пассажиры, плотно притиснутые друг к другу, налегают изнутри на двери. Где-то в самой середке сдавлена Нэн. Стиснула покрепче сумку под мышкой, свободной рукой ухватилась за металлический поручень. Серые плечи, черные лица, напомаженные рты — все слишком близко, вплотную. Человеческие запахи, пронзительно-свежий одеколон, разнообразные духи, шампунь, и пот, и приторно-сладкий дезодорант. Запахи перемешивались в ноздрях, затуманивали мысли. Вагон мотало из стороны в сторону. Чужие тела напирали со всех сторон.

«Ох, — вздыхала Нэн, — то ли еще будет».

Станция Принс-стрит. Длинные желтоватые стены. Двери раздвинулись. Толпа, поджидавшая на платформе, врезалась в толпу в электричке. Сквозь гул голосов Нэн различила слабый отзвук джаза и, вытянув голову, разглядела на станции оркестрик. Белый солист, раздувая щеки, играл на трубе.

Напомажена улыбка, подведенные глаза.
Оперенье райской птички…

«Я же знаю эту песенку, — вслушиваясь в мотив, подумала Нэн. — Папа порой напевает ее».

Она не сразу смогла припомнить название. Потом ее наконец осенило: труба старательно выводила мелодию песни «Ничья девушка».

Верно, все кажется скверным,
Потому что теперь ты ничья…

Двери захлопнулись. Поезд толчком рванулся вперед. Музыка оставила в сердце Нэн печаль, сродни ностальгии. Она на мгновение ощутила себя пленником, заприметившим лучик света из узкого окна темницы. Поезд помчался дальше, людские тела вновь навалились на нее — Нэн прикрыла глаза. «Господи! — без особой надежды взмолилась она, — Господи, сделай сегодня выходной. Сейчас я проснусь, потягиваясь, и окажется, что нынче суббота. О’кей? Послушай, ты, придурок, Господи, сделай по-моему. Ты же все можешь. Ты же такой умный. Раз-два-три, открываю!»

Она распахнула ресницы. Уж этот мне Бог! Спросить бы с него как следует, если хотите знать мое мнение.

Высунув язык, Нэн издала рвотное мычание. За грохотом поезда никто ничего не расслышал.

Прислонившись к металлическому поручню, Нэн вновь принялась мечтать о выходных. Всего пять дней. Наступит вечер пятницы. Поедем с Морой в Гринвич-Вилледж. Нацепим какие-нибудь отрепья. Тугие черные джинсы, облегающая футболка, тоже черная. Посидим в баре, например, у Лансера. Кофе-эспрессо, можно ведь притвориться, будто тебе нравится. Притвориться, что ты вовсе не засиделась в девках. Притвориться, будто ждешь своего парня. А то и вправду повстречать парня. Кто знает? Какой-нибудь полубогемный обитатель Гринвича, поэт или кто-нибудь в этом роде, усядется рядом за стойкой бара. Длинноволосый поэт с изможденным лицом, в обвисшем, слишком широком для него свитере.

— Кэнел-стрит, — выкрикнул машинист. — Осторож-двери-закрыва!

Нэнси понесло вперед, затем снова отбросило назад. Одна волна людского потока рвалась прочь из вагона, другая хлынула внутрь, ей навстречу. Нэн покрепче ухватилась одной рукой за сумочку, другой за поручень. Закашлявшись, поезд помчался дальше. Черный тоннель свистел за окном. Нэн поглядела в темноту, развивая свою фантазию. Поэт ей понравился. Она сумела даже вообразить себе его лицо. Широкую волосатую грудь. Ходит, чуть покачиваясь. Гортанный выговор, сплошные ругательства. Но под густыми бровями прячутся бархатные карие глаза. Когда он обнимет ее, когда поглядит на нее сверху вниз — такой ласковый, — все ему простишь.

Нэнси уставилась в пространство. Поезд набирал скорость. «Уф!» — сердито попыталась она оборвать себя.

Поздно ночью проснется в маленькой кроватке у него в мансарде. Лежит себе тихонько, совершенно голая, только простынкой укрыта. С мамочкой приключилась бы истерика, если б Нэн взяла моду спать безо всего. Но тут уж мамочка, тихая, милая наседка-мамочка, будет далеко. В своих замшелых апартаментах на Грэмерси. Папочка-серебристые-волосы, накачавшись последними известиями, выключит телевизор, поднимется на ноги, чуть потягиваясь, и произнесет:

— Хватит, не стоит ее ждать. — Возьмет свою кружку пива и удалится в постель.

А поэт все не спит. Сидит за столом, погруженный в полночные думы. Нэн лежит на боку, совершенно нагая, укрывшись тонкой простынкой. Притворяется, будто спит, а сама исподтишка наблюдает за ним. А он согнулся над блокнотом, весь ушел в круг света от лампы, лихорадочно водит пером, ярко сияют глаза.

Это — час зверя:
Неспешно октябрьские мухи
в отчаяньи с кресел веранды
мигают не щурясь на кучу компоста
закатного солнца.
И синь, тяжелая синь
поднимается в воздух.

А Нэнси ждет, следит за ним, укрытая одной лишь тонкой, не слишком свежей простыней. Наконец и он устанет, отложит перо, уронит голову на руки. И тогда Нэн повернется и шепнет ему: «Иди в постель, дорогой». Отбросит простынку… да уж, мамочку тотчас на месте удар бы хватил. Даже он, даже ее поэт, не раз посмеется над ней. Постоит возле постели, ссутулившись. «Такая славная, примерная ирландская девочка-католичка, — проворчит он, — и что я с тобой сделал?» И тут он набросится на Нэнси, чтобы сделать это еще и еще раз.

— Сити-Холл, — провизжала селекторная связь.

С блаженной ухмылкой на лице Нэн вынырнула из грез.

— Ох черт, — забормотала она, переводя дыхание, — романтические бредни Нэнси Кинсед. Фантазия номер 12.

Поезд притормозил, двери, скрипя, отворились, пассажиры хлынули на станцию. Нэнси отдалась потоку.

Отупевшая, все еще не расставшаяся с придумками насчет распущенного поэта, Нэнси присоединилась к Великой Процессии. Нью-йоркцы в Час Пик. Серые деловые костюмы, опрятные платья, ноги в такт и не в такт шагают по платформе, стук да стук — шаги. Вверх по бетонным ступенькам, выше коленки! На волю из-под сводчатой галереи, проходящей под зданием Мьюнисипл билдинг. Разносчик газет замахал листом прямо у нее перед носом.

— Мать пожирает дитя! — выкрикнул он. — Покупайте «Пост».

Нэнси сморгнула, отгоняя грезы.

— Покорно вас благодарю, — фыркнула она. Обогнула вопящую газетную крысу. Пробралась между крупнотелых статуй. Вырвалась на свежий воздух.

О да, свежий воздух — это замечательно. Нэнси вдыхала, всасывала его в себя, ожидая, пока сморгнет красный свет. Прохладный, осенний, с ароматом опадающих листьев воздух последнего дня октября. Над головой распахнулось огромное синее небо. Мимо бесконечной колоннады главного здания Нью-Йорка проносятся машины. Тут и там над проспектом громоздятся мраморные дворцы, слегка смахивающие на языческие храмы. Напротив, сквозь красные листья кленов и желтые листья платанов в парке, просвечивает Сити-Холл.

Зеленый сигнал. Машины остановились, пофыркивая от нетерпения. Нэн заспешила через улицу, к парку, в сторону Сити-Холла.

Вошла в ворота. Старый запущенный парк. Залитые бетоном дорожки петляют среди мелких замусоренных лужаек. На зеленых скамейках приютились бомжи. Люди в деловых костюмах спешат, обгоняя Нэн. На ступенях Сити-Холла, под его дуговыми окнами, нависающим куполом и статуей Правосудия с весами в руках, прогуливаются полисмены. Ветер дует изо всех сил, срывает листья с платанов, разбрасывает их вокруг Нэн. Листья шуршат под ногами, подпрыгивают, точно диснейлендовские белки. На свежем воздухе голова чуть прояснилась, и все же Нэн по-прежнему окутывала ностальгическая печаль.

Когда по улице идешь,
Не верю я, что это ты…

Прошло всего пять месяцев. Пять месяцев назад Нэн еще училась в колледже. В мае еще была там. Спешила, точно так же, как сейчас, пробегала по маленькому кампусу в Вест-Сайде. Нэнси вдруг ощутила невесомую тяжесть мешочка с балетными туфлями на плече. Неужто она и вправду думала, что станет балериной? В самом деле верила своим мечтам, этим грезам наяву, заполненным встречами с режиссерами, которые отдадут ей лучшую роль. «Вот ты. Да-да, синеглазая. Ты подойдешь». Тьма, прямой луч света направлен на нее, сильные руки обхватили талию, подхватили, подбросили, огни рампы высвечивают ее, ее одну, смывая все остальное прочь. Грохот рукоплесканий. Шумные аплодисменты — и так долго, долго… Неужто она и в самом деле надеялась, что все это сбудется?

Да нет, скорее всего, нет. Во всяком случае, теперь ей уже не убедить себя, будто она и впрямь всерьез мечтала о балете. Теперь уж и не вспомнить.

Верно, все кажется скверным,
Потому что теперь ты ничья…

Миновав Сити-Холл, она вышла из парка на Бродвей. На той стороне улицы высилось здание, где размещалась контора Нэн. Узкая, вытянувшаяся вверх башня из белого камня, разукрашенная, точно старинная, часовня. Филигранная отделка сводчатых окон. Над высоким карнизом развлекаются горгульи, поглядывают со скверной улыбкой вниз.

И вот она поступила на работу к Фернандо Вудлауну, согласилась на первое же предложение. Не прошло и недели после окончания колледжа. Папа сказал: Вудлауну требуется личный секретарь, и — хоп! — она тут же согласилась встретиться с ним, попытаться получить место. Ни разу не ходила на пробу, даже не записалась в школу танцев, а ведь хотелось. Насчет «эй, синеглазая, ты подойдешь» можно забыть. О да, порой она еще читала колонки объявлений. Твердила, что займется танцами снова, на будущей неделе или с первого числа, пойдет на ближайшую пробу, во всяком случае, на следующую точно пойдет. Но в глубине души Нэн понимала: все это вранье. Она стала личным секретарем коллеги и друга своего отца — придется этим и довольствоваться. «Господа Боже, — подумала Нэн, подходя к повороту, — я никак не съеду из дому». Мамочка сказала: «Оставайся у нас, пока не подыщешь себе жилье». Один раз, в воскресенье под вечер, Нэн попыталась подыскать квартиру. Больше на это досуга не нашлось, да и отчего бы не воспользоваться возможностью сэкономить деньжата, и вот — она по-прежнему сидит дома.

НЭНСИ КИНСЕД РАЗОБЛАЧАЕТ САМОЕ СЕБЯ! ТРУСЛИВО ПОЖИРАЕТ СОБСТВЕННОЕ БУДУЩЕЕ! ПОКУПАЙТЕ «ПОСТ»!

Нэн сошла с обочины и рванулась вперед, разглядев просвет в непрерывном потоке бродвейского транспорта. Выскочила на противоположную сторону На первом этаже здания располагалась парадная витрина. Ее уже разукрасили ко Дню всех святых, развесили бумажные хлопушки и кривозубые черепа. Справа разместилась огромная летучая мышь с фосфоресцирующим взором. В ее черной тени Нэн заприметила свое отражение и остановилась, чтобы повнимательнее осмотреть себя.

Невысокая тоненькая девушка. Фигурка еще полудетская, по правде говоря, и личико тоже. Круглая наивная физиономия. На взгляд Нэн, чересчур простомордая. Подбородок тяжеловат. Зато каштановые волосы, ниспадавшие волнами на плечи, придавали ей мягкое, задумчивое выражение. И глаза — фарфорово-голубые, глубокие, искренние. Мора, любимейшая подруга, всегда говорит, что взгляд у Нэн на редкость честный и прямо-таки проникает в душу.

Растрепалась, пока ехала в метро. Нэн поспешно пригладила волосы, одернула курточку, якобы из верблюжьего меха. Поправила зеленую заколку на голове. «Честный и прямо-таки проникает в душу», — припомнила она. Конечно, лучше бы кокетливый, а еще лучше — интригующий. Но бывают же парни, которым нравятся честные, разумные девушки. Где-то они должны быть. Ну — наверное.

Нэн тяжело вздохнула и вошла в здание, на ходу доставая из сумки коробочку с пудрой. Пока ожидала лифт, напомадила губы. Смахнула излишек краски с ресниц.

Напомажена улыбка, подведенные глаза.
Оперенье райской птички…
Верно, все кажется скверным…

Металлическая, богато изукрашенная дверь лкфта (ему, наверное, уже стукнуло сто лет) медленно отворилась. Нэн вошла в узкий гробик. В тот миг, когда дверь вновь захлопнулась, Нэн успела сорвать зеленую заколку и сунуть ее в карман куртки. Так у нее будет более взрослый вид. А то — школьница, да и только.

Лифт поднялся на двенадцатый этаж. Нэн вступила в приемную юридической фирмы «Вудлаун, Джесс и Гольдштейн». Старинные кожаные диваны. Журнальные столики с «Ло джорнэл». Крепко сбитая негритянка, пристроившаяся в стеклянном киоске, листает газету. Нэн на ходу помахала ей, но та, едва глянув в ответ, нажала на кнопку — невысокая деревянная дверь распахнулась.

Нэн вошла в широкий коридор, с каждой стороны — сплошной ряд кабинетов. Металлические столы, кресла на колесиках, коричневые, отделанные деревом стены, широкие окна. Каждый погружен в свой ворох бумаг. На полу расставлены папки, ящики раскрыты, справочники сняты с полок. Пылищи-то сколько! Нэн вспомнила, как ее шокировал этот беспорядок, когда она в первый раз заглянула в контору. Это же фирма знаменитого Фернандо Вудлауна!

Она слышала о нем с раннего детства. Каждый раз, когда имя адвоката упоминалось в газете, папочка принимался за свои мемуары. «Я же говорил, этот малый создан для великих дел! Завоеватель, истинный покоритель мира! А какой ясный ум! Великий юрист!»

«Бедный папочка», — вздохнула Нэн. Самый мягкий, самый добрый человек, какого она только знала. Но профессионально — почти что нотариус, только завещаниями и занимается. В политике вся его роль сводилась к тому, чтобы наклеивать марки на конверты по поручению своих обожаемых демократов. А его тщеславие вполне удовлетворялось тем, что в Бруклинском юридическом институте он учился на одном курсе с Фернандо. «И мы с ним немало бутылочек пива вместе раздавили». Этим он будет гордиться до могилы. Фернандо ворочал крупной недвижимостью, а папочка хвастался дружбой с ним. Фернандо ведет переговоры с мэром. Фернандо задал трепку губернатору. Папа радовался даже тому, что Фернандо подбрасывал ему денежную работенку, когда он в ней нуждался. «Стоило мне лишь намекнуть: что-то у меня нынче туговато с делишками, и, Богом клянусь, не проходит и недели, как на моем столе собирается больше заявок, чем мне под силу».

Ах, папочка, папочка.

«Ну что ж, — думала Нэн, бредя по пустынному коридору к своему кабинету, расположенному в дальнем конце, — скоро у папы, благослови Бог его доброе сердце, появится еще одна причина гордиться своим Фернандо». Нэн запретили пока рассказывать об этом даже домашним, но очень похоже на то, что Фернандо решил прибрать к своим рукам весь штат. С нынешним губернатором покончено, это все понимали. Вот уже больше года он постепенно теряет один голос за другим, и теперь, когда ему понадобится ввести новый налог, чтобы сбалансировать бюджет, его можно вычеркивать. Коли демократы собираются удержаться у власти, губернатору придется на ближайших выборах либо уступить добровольно, либо его позорно забаллотирует собственная партия. Поприще открыто, и наш герой уже вскочил на коня. Если на текущей неделе проект Эшли Тауэрз будет одобрен, у Фернандо найдется достаточно законных заработков, чтобы распределить их между партийными боссами и тем самым обеспечить себе поддержку. Республиканцы практически не пользуются влиянием в штате. Можно смело ставить на Фернандо — быть ему губернатором.

При этой мысли Нэн почувствовала, как учащенно бьется ее сердце. Сколько же работы ждет ее на этой неделе. А на прошлой! Просто ад разверзся. Внутренний телефон трезвонит без умолку. Все шепчутся. Потом вопль: «Дайте сюда! Вот это! Немедленно! Быстрей!

Скорей!» Нэн уже даже начала дергаться в ожидании пронзительного шепота, выползавшего из телефона: «Нэнси! Зайди ко мне! Немедленно!»

На стене в кабинете Фернандо висела фотография; Нэн разглядела ее, пока проходила мимо. Двухстраничный разворот из «Даунтаунера». Статья появилась примерно четыре месяца тому назад. Давая интервью, Фернандо впервые упомянул о своем намерении занять кресло губернатора. «Развернуть знамена» — так он это определил. Тут-то и началось повальное безумие. Фотограф из журнала заявился в офис и целый день таскался за Фернандо по пятам. Фернандо старался задобрить парнишку, как только мог. Хлопал его по плечу, отпускал соленые шуточки, а в конце дня пригласил его вместе с подружкой на ужин. В результате и появилась эта картинка, готовый плакат для избирательной кампании: Фернандо сидит за рабочим столом, за его спиной открывается захватывающий вид на Манхэттен. Знаменитый юрист закатал до локтя рукава рубашки, худые руки напряглись, даже вены проступили, все его щуплое тело готово развернуться, точно пружина, он вот-вот перепрыгнет через стол и вскочит прямиком в камеру. Его тонкое лицо, словно бритвой высеченные черты сияют энергией и предчувствием торжества. Наш губернатор Фернандо. Стоило Нэнси взглянуть на этот портрет, и в животе забурчало от волнения.

Вновь вздохнув — то был даже не вздох, а подавленный стон, — Нэн вошла в свой кабинет. Уж ее-то столик был прибран не хуже мамочкиной шкатулки для шитья. Бумаги распределены стопками по углам. Спереди — клавиатура компьютера. Монитор чуть приподнят, экран деловито обращен в сторону кресла.

Швырнув сумочку на стол, Нэнси прямиком направилась к окну. Голова вновь пошла кругом, она почувствовала, что ей просто необходим глоточек чистого воздуха. Рванув снизу тяжелую деревянную раму, Нэнси со скрежетом отворила окно и, выставив голову наружу, вдохнула аромат умирающих листьев и выхлопных газов.

С высоты двенадцатого этажа она отчетливо слышала гудки автомобилей на Уоррен-стрит, порой различала даже четкие шаги внизу на тротуаре, парадный марш по понедельникам — на службу. Глянула налево. У карниза, над самым ее плечом, пристроилась горгулья, нелепое создание из белого камня в высоком колпаке. Свешивается вниз, точно разглядывает улицу. Рожа искажена диким, безумным смехом. Нэнси отвернулась от нее, посмотрела направо. Извернувшись, она могла даже разглядеть краешек Бродвея, платаны, столпившиеся в парке, белый свод Сити-Холла и статую, приподнявшую весы над погибающей листвой.

Нэнси радостно впитывала воздух, глаза ее широко раскрылись, взгляд с любопытством вбирал все вокруг. Вновь посмотрела налево.

Чудище тоже успело повернуть голову. Теперь оно усмехалось прямо в лицо Нэн. Кривая рожа в каких-нибудь шести дюймах от ее лица.

— О-ой! — Нэн рывком втянула голову обратно в комнату и, отшатнувшись от окна, прижала руку к груди. Сердце бьется, точно хочет вырваться между пальцев. Остановилась. Челюсть отвисла. Покачала головой и рассмеялась над собственной глупостью.

— Ну и ну! — сказала громко.

Почудится же такое! Господи Боже! Приложила руку тыльной стороной ко лбу. Может, жар поднялся?

— Господи! — воскликнула она и решительно направилась к окну. Снова высунула голову наружу. В первое мгновение испугалась: а вдруг это существо и впрямь уставится на нее.

А то и вовсе — подползет к ней совсем близко? Ой-ой-ой.

К счастью, каменное изваяние вернулось на свое законное место. Таращится себе на октябрьскую улицу. Сидит неподвижно, как и подобает куску камня. Нэн усмехнулась.

— Простите, чем могу помочь? — внезапно прозвучал за ее спиной незнакомый голос. Нэн резко обернулась и как треснется головой о раму!

— Ух! Черт побери! — вырвалось у нее. Пятясь и потирая затылок, она вползла обратно в кабинет. Тут какая-то женщина. Стоит в проходе.

Чернокожая, с тонкой талией и внушительным бюстом. В модном ярко-красном платье, прекрасно гармонирующем с черной кожей и алой помадой. Под мышкой негритянка зажала папку с бумагами. Выжидающе улыбается, поглядывая на Нэнси.

Нэнси, однако, еще с минуту растирала ушибленное место.

— Ох, — проворчала она сквозь зубы, — больно-то как.

Негритянка не трогалась с места, терпеливая улыбка словно приклеилась к ее губам.

— Чем могу вам помочь? — вновь завела она.

— Да ничем, — немного растерянно отвечала Нэн. — Так мне кажется. — Она наконец оторвала руку от ушиба. — Почему вы спрашиваете?

— Я думала, вы кого-то ждете? — намекнула негритянка.

— Да нет же. Нет. Это мое место. Вы что, новенькая? Здесь мой кабинет.

При этих словах негритянка издала легкий смущенный смешок.

— Право же, нет, — возразила она, — вы, верно, ошиблись.

Нэн изумленно уставилась на нее.

— Э… простите? Я не поняла. Что вы хотите этим сказать?

— Вы ошиблись, вот в чем дело, — настаивала негритянка, — это не ваш кабинет.

Нэн внимательно обвела взглядом комнату. Неужто она забрела не в ту келью?

— Я совершенно уверена, мой, — возразила она, медленно произнося слова, — ведь это же кабинет Нэнси Кинсед?

Чернокожая с минуту пристально изучала ее. Какой-то темный взгляд. Чересчур глубокий. Или пустой?

— Ну… да, — после долгой паузы отозвалась она. — Да, это кабинет Нэнси Кинсед. — И тут она покачала головой. Только один раз, медленно, из стороны в сторону. — Но ведь вы же не Нэнси Кинсед.

Эйвис Бест

Зазвонил телефон. Заплакал ребенок. Пустоголовый принялся колотить в дверь.

В первую минуту Эйвис не знала, за что раньше хвататься. Она остановилась посреди пустынной, выкрашенной в белый цвет гостиной, — маленькая, съежившаяся фигурка под раскаленным пузырем лишенной абажура лампы. Руки взметнулись в воздух, пальцы разжались. Миловидное бледное личико застыло.

Телефон продолжал звонить. Младенец звал мать. Пустоголовый изо всех сил барабанил в дверь. Теперь он тоже принялся орать:

— Эйвис! Эйвис, я же знаю, ты дома! Открой дверь, Эйвис. Ты, моя гребаная жена, открывай эту чертову дверь!

Руки Эйвис взметнулись к волосам, поправили короткие кудряшки неопределенного светлого оттенка. Глаза, укрытые толстыми квадратными линзами очков, беспомощно замигали.

— Эйвис! Слышь, Эйвис! Я же знаю, ты тут!

«Малыш плачет», — подумала она. Прежде всего заняться малышом.

— A-а! A-а! А-а! — ритмично доносилось из спальни.

В промежутки между воплями ребенка вонзался звон надрывавшегося на кухне телефона. Бам! Бам! Бам! — грохотали кулаки Пустоголового.

— Это мой ребенок, Эйвис, мой тоже! Ты не смеешь не пускать меня к моему чертову пащенку!

Эйвис, словно оцепенев, продолжала стоять на месте. Все произошло слишком быстро и неожиданно.

Каких-нибудь тридцать секунд назад она мирно сидела в пустой комнате, пристроившись на краешке складного стула у низкого журнального столика. Уронив ладони на клавиши портативной «Оливетти», Эйвис перечитывала страницу, выползшую из каретки. Последняя страница рецензии на «Минус тридцать», роман-триллер, действие которого разворачивается в Нью-Йорке. Ей приходилось писать подобные рецензии, чтобы заработать на пропитание. Читать одну книгу за другой, потом связно излагать содержание, а в конце заключение: удастся ли поставить по тому или иному роману кассовый фильм. Рецензии отсылались в контору «Виктори пикчерс», а потом тамошние продюсеры могли делать вид, будто самолично прочли книгу и вынесли свой вердикт. Шестьдесят долларов за рецензию.

На последней странице последней рецензии Эйвис только успела напечатать: «Триллер городского типа, напряженное действие отчасти напоминает „Марафонца“, главная роль подошла бы Дастину Хофману». Она сидела на складном стуле, перечитывая эти слова.

— Дастин Хофман, — бормотала она. — Подходящая роль для Дастина Хофмана. Мне нечем заплатить за квартиру в следующем месяце, а я сижу тут и пишу о роли для Дастина Хофмана. На какие деньги я куплю малышу новые подгузники, а, Дастин? Отвечай, дурацкий миллионер, растянувшийся на берегу собственного бассейна, где-нибудь на вилле, как ее бишь, и попивающий шампанское! У моего малыша нет приличной одежонки, так-то, мистер Дасти, мистер Хофман, а если б у нас тут случился пожар, ты бы своей мота пожалел, чтобы погасить его и спасти нас. Моя жизнь — сплошное дерьмо, слышишь, ты, киношная задница?! Что же мне делать, Дасти?

Так она и сидела, погрузившись в задумчивость; глаза за толстыми стеклами очков заволокло слезами. Эйвис в который уже раз подумала, что, если бы она не выскочила замуж за Пустоголового, она бы еще в прошлом году закончила колледж и приехала бы в Нью-Йорк в качестве преуспевающего дизайнера, а не жены безработного актера. И уж, во всяком случае, ей не следовало заводить ребенка, прежде чем муж не устроится на денежную роль. Так ли уж нужно тихой девочке из Кливленда, штат Огайо, на собственной шкуре узнать, каково это — лежать, скорчившись на кухонном полу, прикрывая руками утробу, покуда муж колотит ее ногами по голове. Ведь это она виновата, она во всем виновата, во всем виновата, во всем…

— Хорошая роль для Дастина Хофмана, — повторила она. — Ах, дерьмо!

И тут зазвонил телефон. Проснулся и заплакал младенец. Пустоголовый принялся колотить в дверь.

— Ща я сломаю дверь, Эйвис, и тогда ты очень пожалеешь, слышишь меня? Открывай живо, не то!..

Наконец-то Эйвис удалось стряхнуть оцепенение. Она поспешила в спальню, к своему малышу.

— Убирайся к дьяволу, Рэнделл, — бросила она через плечо. — Я не собираюсь тебя впускать. Уходи.

— Эйвис! Черт побери, Эйвис! — Похоже, он со всего размаха врезался в дверь плечом. Цепочка лязгнула и оборвалась.

Телефон все еще звонил.

— A-а! A-а! А-а! — не унимался ребенок.

— Иду, мой сладкий, — заворковала Эйвис, распахивая дверь в спальню.

Совсем как в «Волшебнике из Оз» с Джуди Гарленд. Переход из гостиной в спальню всегда напоминал Эйвис сцену из кинофильма «Волшебник из Оз», в самом начале, когда Дороти попадает из своего черно-белого домика в Канзасе прямиком в разноцветный мир сказки. Гостиная — это Канзас, гладкие белые стены, затертый паркет, журнальный стол, стул, незащищенная абажуром лампа под потолком. Спальня — она же детская — была страной Оз, или как там называлось это место: буйство красок, множество висюлек, забавных вещичек. На стенах — обои с Микки Маусом, Гуффи, Лягушонком Кермитом. На полу — валики и мягкие игрушки, коврик с радугой и единорогом. А с потолка свисало столько бумажных и надувных игрушек — слонов, ягнят, самолетиков, — что Эйвис едва поспевала распихивать их, пробираясь к колыбельке возле до блеска отмытого окна.

— Мой дом! — лихорадочно бормотала она. — Подходящая роль для Джуди Гарланд.

Малыш, поджидая ее, уже поднялся в кроватке, ухватившись за перильца. Здоровый мальчик десяти месяцев от роду, светлые волосы, голубые глаза. Отбросив лоскутное одеяло, сшитое Эйвис, он то подпрыгивал, то шлепался на попку посреди разноцветных подушек. Едва заприметив мать, малыш расплылся в широкой и почти беззубой молочной улыбке. Слезы мгновенно высохли, сморщенное личико разгладилось и прояснилось.

— И-и-и! — затянул он.

— Ох! — выдохнула Эйвис. — Проснулся, маленький? Маленький говорит: привет, мамочка? Привет, малыш!

— Ага, агга, агга, аггга! — подтвердил маленький.

— Кончай свое дерьмо, Эйвис! — Даже здесь слышно, как беснуется за дверью Пустоголовый. — Ты не можешь не впустить меня. Закон на моей стороне.

Вам! Теперь он уже всем телом налегал на дверь.

Вновь настойчиво задребезжал телефон.

— Агга, агга, агга, агга! — твердил ребенок.

— Маленький, маленький! — подхватила Эйвис, вытаскивая его из кроватки и прижимая к груди.

— Ща я сломаю твою гребаную дверь. Слышишь, Эйвис?!

И опять ударил со всей силы. Телефон продолжал звонить.

— Господи Боже! — прошептала Эйвис.

Осторожно придерживая малыша, чтобы не болталась головка, она выбежала из страны Оз назад в белую гостиную. Прищурилась, замигала, голые стены «Канзаса» расплывались от слез. Эйвис помчалась в кухню, где висел на стене неугомонный телефон.

— Эйвис! — Теперь удары в дверь раздавались часто, один за другим, бам-бам-бам-бам-бам-бам, без передышки. — Эйвис!

— Я позвоню в полицию, Рэнделл! — рыдая, выкрикнула она. — Уже звоню!

— Давай-давай! — Кулаки по-прежнему молотили в дверь. — Они будут на моей стороне. Сама знаешь! Давай, набирай!

Малыш, уткнувшись в плечо матери, испуганно заскулил. Эйвис на ходу погладила его по головке.

— Все в порядке! — задыхаясь, прошептала она.

— Эйвис! — И бам-бам-бам!

В ту минуту как Эйвис протянула руку к трубке, раздался очередной звонок. Она сорвала трубку, поднесла к уху.

Тишина. Затем долгий гудок. Звонивший все-таки решил отключиться.

Черт побери!

Эйвис бросила трубку. Пустоголовый налетел на дверь так сильно, с таким грохотом, что Эйвис невольно повернулась лицом к новой угрозе. Он снова врезался в дверь. Казалось, тонкая дверь уже прогибается. Эйвис попятилась к стене, очумело глядя перед собой. Где же наш герой Дастин Хофман?

— Ты слышишь меня, Эйвис?

Перепуганный малыш громко заревел.

— Шш, — сказала ему Эйвис, приглаживая тонкие волосенки. Она закусила губу. Слезы струились по ее лицу.

Рэнделл ломал дверь. Эйвис, едва дыша, прислушивалась к деревянному треску.

— Черт побери, Эйвис!

— Ладно, хорошо! — крикнула Эйвис. Малыш уже вопил во всю глотку. Эйвис прижимала его к себе, покатавала, не могла успокоить. — Ладно, ты свое получишь, — взвизгнула она. Пустоголовый знай колотил в дверь. Дверь трещала, вот-вот выскочит.

— Эйвис!

— Получишь, говорю! — пронзительно повторила она. — Прекрати немедленно, не то, Богом клянусь, ты свое получишь! Перкинсу позвоню!

В ту же секунду удары смолкли, прекратились и яростные вопли. Наступила тишина, прерываемая лишь негромкими уже всхлипываниями младенца. Эйвис крепче прижала мальчонку к себе, снова покачала.

— Шш, — прошептала она, — теперь все в порядке. — Она хлюпнула носом и поспешно утерлась костяшками пальцев. Громче и уверенней окликнула Пустоголового: — Ты слышал, что я сказала, Рэнделл?

Молчание длилось еще несколько секунд. Наконец он отозвался:

— Черт побери, Эйвис! — Он уже не кричал, говорил тихо, подавленно. — Черт побери.

— Я так и сделаю, — продолжала Эйвис, баюкая своего малыша, — так и сделаю. Позвоню ему сию же минуту.

— Черт побери, — донесся из-за двери жалкий ноющий голосок. — Черт побери, Эйвис, и какого дерьма тебе не хватает?

— Так и сделаю, — как заведенная повторяла Эйвис. — Я уже сняла трубку. Уходи скорей, Рэнделл. Я уже набираю номер.

— Эйвис, — прохныкал Пустоголовый. — Да будет, будет тебе, Эйвис. Нечего историю раздувать. Больше не буду, Эйвис.

— Я уже звоню ему. Я звоню Перкинсу.

Малыш оторвал головку от плеча матери и осмотрелся со внезапно пробудившимся интересом к жизни.

— Па? — негромко уточнил он. Малыш обожал Перкинса.

— Право, Эйвис, мы же можем просто поговорить? — позвал из-за двери Рэнделл.

Эйвис заскрежетала зубами. Не хватало, чтобы он разговаривал вот так, жалобно, словно у него не осталось ни капли гордости. Она не хотела этого, не хотела унижать Рэнделла, хоть он и Пустоголовый. Все-таки они могли бы поговорить, хотя бы через цепочку. Одну минутку, не больше. Эйвис прикрыла глаза, глубоко вздохнула. Надо кончать с этим, чем скорее, тем лучше.

— Сейчас Перкинс снимет трубку, — предупредила она.

— Дерьмо! — тихо выругался он за дверью. Потом все же решился на последнюю попытку. — Вот что, Эйвис, я позвоню своему адвокату. Сегодня же позвоню, как только приду домой.

Эйвис стиснула губы, сердце ее разрывалось от презрительной жалости. Она знала — нет у Рэнделла никакого адвоката. Она помнила, он всегда принимается рассуждать насчет адвоката, когда чувствует себя совершенно беспомощным, растоптанным. Слезы ползли двумя ручейками из-под уродливых толстых очков. И все же надо стоять до конца.

— Телефон уже звонит, Рэнделл. Звонит… Ага! Привет, Перкинс. Это я, Эйвис.

— Ладно, ладно, — поспешно забормотал Рэнделл. Она слышала, как бывший муж отодвинулся от двери, голос его доносился уже издали. — Ладно, но как сказано, так и будет. Я позвоню своему адвокату. Ты не можешь так обращаться со мной, Эйвис. У меня есть права. Ты же знаешь, у меня есть права.

Шаги его уже звучали на лестнице. Он быстро спускался, обратился в бегство, можно сказать. Эйвис живо представила, как Рэнделл панически оглядывается через плечо, прошмыгнув мимо двери Перкинса этажом ниже.

— Па? — повторил ребятенок, широко раскрытыми глазами озирая свое жилье.

Эйвис слегка отодвинула его, чтобы заглянуть мальчику в лицо. Он вовсю таращился на мать.

— Па! — откликнулась она, надула щеки и подула.

Малышу шутка пришлась по вкусу. Он громко расхохотался, дрыгая ножками.

И тут прямо у них над головой зазвонил телефон. Эйвис так и подпрыгнула. Мальчик решил, что это тоже неплохая шутка. Снова раздался звонок. Эйвис резко выдохнула, покачала головой. Малыш прямо-таки заходился от смеха.

Ха-ха-ха!

— Еще как смешно! — откликнулась Эйвис.

Телефон зазвонил в третий раз — Эйвис сняла трубку, зажала ее между плечом и подбородком, высоко подняла малыша и принялась, поспешно смигивая слезы, корчить ему забавные рожицы. Малыш визжал от восторга.

— Да! — буркнула Эйвис и снова всхлипнула.

— Эйвис, Эйвис, — забормотал в трубке старческий дрожащий голос. — Слава Богу, Эйвис, наконец-то ты пришла. Это бабушка Олли. Он нужен мне, как можно скорее. Я просто в отчаянии. Разразилась катастрофа.

Нэнси Кинсед

— Что за глупости? — удивилась она и даже засмеялась. — Что вы несете? Я не Нэнси Кинсед? Тогда кто же я, по-вашему?

Однако негритянка, загородившая своим телом дверь, и не подумала засмеяться в ответ, даже не улыбнулась. Просто стояла перед ней, решительная, угрожающая. Под мышкой зажата какая-то папка, бедро, обтянутое красной юбкой, чуть выпирает вперед. Пустой, бездонный взгляд. Под этим взглядом Нэнси (ведь, в конце концов, она просто уверена, что она Нэнси Кинсед, кто же еще) беспокойно заерзала, переминаясь с ноги на ногу, без надобности поправила прическу.

— Послушайте, — повторила она, — что тут, в самом деле, происходит?

Негритянка приподняла одну руку — уверенный, профессиональный жест.

—= Вам нельзя здесь находиться, — сказала она. — У вас нет допуска. Ясно? Остальное меня не касается. Если хотите, можете подождать снаружи, в приемной. Когда Нэнси придет, обсудите с ней все интересующие вас вопросы. А пока что…

— Но я же и есть Нэнси. Это мой кабинет. Господи! В самом-то деле. Вы что, думаете, я собственного имени не знаю?

— Прошу прощения. Кто бы вы ни были, вы не можете оставаться здесь. — Ничем эту негритянку не пробьешь. И взгляд у нее словно каменный. — Вы должны выйти в приемную. Прошу вас.

— Просто невероятно. — Нэнси даже рот приоткрыла, оглядываясь по сторонам в поисках поддержки. Сквозь стеклянную стену она различала целый ряд кабинетов-близнецов. По соседству немолодая женщина пристраивала пальто на вешалку. Юноша, сбросив от усердия пиджак, водрузил на стол свой кейс и что-то отыскивал в нем. Люди торопились приняться за работу, у каждого накопилось немало дел. И только она, она одна должна спорить с какой-то спятившей ведьмой-секретаршей. Нэнси вновь развернулась лицом к неумолимой негритянке.

— А знаете, — со внезапной уверенностью возразила она, — по-моему, я вас никогда не видела. Вы сами-то работаете здесь или как?

— Мисс, у меня нет сейчас времени на пустую болтовню. Если вы хотите…

— Вы здесь работаете? — повторила Нэнси. — Послушайте, это, наконец, глупо. Что вы пристаете ко мне?

— Альберт! — Развернувшись всем корпусом, негритянка ухнула это имя куда-то в глубину коридора. Нэнси глянула влево и заметила, что на этот возглас отозвался сосед, только что избавившийся от своего пиджака. Молодой человек с темными, хорошо подстриженными волосами. Синяя рубашка в тонкую полоску, красный галстук, развеселые алые подтяжки.

— Ты звала меня, Марта, дорогуша? — откликнулся он.

— Зайди к нам на минутку, Альберт, — проворковала она.

«Иисусе. Эта баба будет стоять на своем», — подумала Нэнси. Она страшно рассердилась на себя, заметив, что желудок уже сжимается от страха. Она же не школьница, которую учительница вот-вот отругает за очередную провинность.

— Послушайте, может быть, вы все-таки дадите мне приступить к работе? — в отчаяний вопросила она. — Это же в самом деле смешно. Это мой кабинет.

— Альберт! — Молодой человек уже стоял в дверях рядом с негритянкой. Марта указывала ему на Нэнси длинным, безупречно отлакированным ногтем.

— Да, очаровательница? — улыбнулся Альберт.

— Эта женщина проникла в помещение, не имея допуска!

— Кошмар.

— Говорит, она и есть Нэнси.

— Что? — К ужасу Нэнси, молодой человек, которого, как выяснилось, звали Альбертом, уставился на нее и неуверенно захихикал. — Говорит, она и есть Нэнси?

— Нэнси Кинсед, — полувопросительно уточнила Нэнси, чувствуя, как приливает к щекам кровь. — Я личный секретарь Фернандо Вудлауна. Господи, ребята, не знаю, что вы затеяли, но все же…

Марта и Альберт дружно уставились на нее. Подошли еще двое незнакомцев. Высокая крашеная блондинка и крепкий приземистый господин в сером костюме. Они даже приподнялись на цыпочки, рассматривая ее из-за спин Альберта и Марты. Нэнси в растерянности переводила взгляд с одного на другого. Она еще произносила последние слова, когда ей наконец открылся смысл происходящего.

— Ох! — пробормотала она, с чувством выговаривая каждый звук. — Ох, ребята, это и вправду очень смешно. Очень, очень смешно. — Ее щеки уже пылали, Нэнси казалось, что краска покрывает все ее тело. — Черт бы его побрал! — прошептала она. — Ладно. Так где же он? Где наш Фернандо? Он что, каждый год выкидывает такую шуточку в День всех святых или как? Напугать очередную девчонку? Он спрятался под столом или нас снимают на видеокамеру? Ладно, хватит. Вы меня достали. Унижена, поражена, смята, разбита, ура! И хватит — слышите? Хватит.

Нэнси изо всех сил пыталась взять себя в руки, не показывать им, насколько она испугана и сердита, однако именно это так раздражало ее в очаровательном шефе. Подростковое чувство юмора, иначе не назовешь. Как он обрадовался, разгадав в ней маменькину дочку, да еще католичку. Каждый день отпускал при ней какую-нибудь непристойную шуточку, будто она сама не знала всей этой пошлятины. А потом начинал орать во всеуслышание: «Пансионерка-то наша опять покраснела что маков цвет!» Тут-то она, само собой, и вправду краснела. И всякий раз приходилось хохотать до посинения, чтобы все видели: она понимает толк в шутках.

— Хватит, позабавились, — повторила Нэнси, сдерживая дрожь в голосе. С каждой минутой она все больше ощущала нелепость происходящего, кожу аж пощипывало от жара. — Ступайте все к Фернандо и скажите ему, что я покраснела и вела себя, словно дурочка. Знаете, у меня сегодня полно работы, так что, с вашего позволения…

Однако люди, загородившие проход, ничего ей не ответили. Четыре пары пустых, бездонных глаз, точно у восковых кукол, смотрели на нее не мигая. Нэнси напряглась. Шуточка, похоже, продолжается. Она вся дрожала от обиды и от чего-то еще. Снова судорога страха, снова ледяная рука сжимает внутренности.

Что-то тут не так…

Нэнси вздохнула. Чуть-чуть расставила ноги, уперлась руками в бока. Тишина слишком затянулась. Снизу доносился чуть слышный скрежет автомобилей. В распахнутое окно за сцикей Нэнси врывался отдаленный гул Уоррен-стрит. Она словно видела себя со стороны: вот она стоит, вздернув подбородок, а четверо незнакомцев, замерев возле двери в полном безмолвии, буквально поедают ее глазами. Слова больше не шли с языка.

— Что тут происходит?

Новый голос разорвал молчание. Громкий, сильный, уверенный голос. Кучка людей в дверях расступилась, давая пройти, и еще один человек проник в комнату, заслонив собой Марту и Альберта.

Увидев его, Нэнси радостно вскрикнула.

— Ох! — Какое же облегчение она почувствовала. — Генри! Слава Богу.

Генри Гольдштейн, младший партнер юридической фирмы. Коротышка, зато широкоплечий, в дорогом сером костюме, он выглядел даже элегантно. Пышная серебряная шевелюра; профиль, словно со старинной монеты; его лицо, как и голос, принадлежало уверенному, пользующемуся немалым авторитетом человеку. Генри огляделся, ожидая разъяснений. Затем повернулся к Нэнси.

— Послушай, Генри, — поспешно заговорила она, — ты не можешь уговорить этот летучий отряд имени Фернандо закончить фарс и дать мне спокойно поработать? Сегодня вечером у босса собрание, и он меня с кашей съест, если я не приготовлю до часу все бумаги.

Она запнулась, уговаривая себя быть краткой. Что же он ответит? Генри Гольдштейн, прищурившись, молча взирал на нее. Потом склонил голову набок.

— Простите? — внезапно утратив всякую уверенность, произнес он и оглянулся через плечо на чернокожую Марту.

— Она говорит, она — Нэнси Кинсед, — пожимая плечами, вмешалась чернокожая. — Явилась сюда без допуска, а потом заявляет: я — Нэнси Кинсед и это мой кабинет. И уходить не желает.

Гольдштейн медленно наклонил античную голову.

— Да, я выслушал вас и прекрасно все понял. — Генри вновь обернулся к Нэнси. Она чуть не разрыдалась, подметив в его миндалевидного разреза глазах настороженность, готовность к отпору.

— Генри?.. — прошептала она.

— Не тревожьтесь ни о чем, мисс, — неожиданно произнес Генри, протягивая ей обе раскрытые ладони.

«Он хочет успокоить меня! — испуганно подумала Нэнси. — Успокоить!»

— Никто не причинит вам зла, — продолжал Генри.

У Нэнси отвисла челюсть. Она попятилась от Генри.

От всех пятерых. Они по-прежнему молча таращились на нее. Марта — уж эти темные пустые глаза! Юный, ко всему готовый Альберт. Крашеная дылда и важничающий коротышка — того гляди, пятна на лице проступят от настойчивых, любопытных взглядов.

Что же тут, черт побери, происходит?

Нэнси сделала еще о дан шаг назад и почувствовала легкое прикосновение ветерка к раскаленной коже.

— Никто не причинит вам зла, — повторил Генри. — Мы просим вас об одном: перейдите в приемную. Мы можем потом все мирно обсудить. Договорились?

Нэнси покачала головой.

— Я не понимаю, не понимаю, — пробормотала она и вновь ощутила внутренний зуд, лихорадочное жжение, которые не давали ей покоя с самого утра. Все началось снова. Голова раскалывается. Мысли путаются. Я… Я хотела сказать… вы что, не знаете меня? То есть не знаете, кто я?

Крепко сбитый коротышка Генри шагнул к ней, по-прежнему держа руки перед собой, но, кажется, теперь уже на случай, если придется обороняться.

— Мы можем обсудить все это в приемной, мисс. Вы должны перейти в приемную. Договорились? Там мы спокойно побеседуем, во всем вместе разберемся. Никто не собирается обидеть вас, мисс.

Нэнси провела рукой по лбу, пытаясь собраться с мыслями.

— Мы все ваши друзья, — заверил Генри.

«Да уж, это и впрямь звучит обнадеживающе», — подумала она.

Теперь и Альберт выдвинулся вперед. Быстрыми шагами он обошел сбоку металлический стол.

— Будьте внимательнее, — предупредил он. — У вас за спиной окно. Не подходите к нему слишком близко.

— Послушайте… послушайте, я как-то растерялась… не понимаю, что происходит… я вошла сюда… то есть я хочу сказать… — Нэнси снова покачала головой. «Ерунда какая-то. Что я болтаю? — подумала она. — Прекрати болтать». — Послушайте, я просто… Я не очень хорошо себя чувствую — вы бы отпустили меня… Отпустите… — Она опять не сумела закончить фразу.

— Никто не причинит вам зла, — повторил Генри, подступая к ней. — Мы хотим только вывести вас отсюда.

— Послушайте, вы бы… в самом деле, я же Нэнси Кинсед! — внезапно взорвалась она.

Тут кто-то подобрался к ней вплотную, и Нэнси услышала его голос, непривычный, тихий и грозный. Справа у локтя.

— Эй, это же смешно! — Незнакомец фыркнул. — Взяла бы да пристрелила его.

Нэнси резко повернулась, чтобы взглянуть в лицо странному советчику.

— То есть как, застрелить его? Я не собираюсь ни в кого стрелять, с чего бы мне это?

Она запнулась. Справа, в углу, никого не было. Только стол с компьютером. Распахнутое окно. Пожарная лестница вниз, к Уоррен-стрит. Шорох автомобилей внизу. Шелест листьев, опадавших в парке на Бродвее. Никого.

Нэнси замерла на месте. Долго-долго она стояла так, вполоборота к публике, приоткрыв рот, уставившись на пустую стену и окно. Глаза перебегали с одного предмета на другой: стены, окно, пол. Где же он, тот неизвестный, кто только что говорил с ней?

«Голос! Я слышала голос! — ослепительной вспышкой мелькнуло в мозгу. — Голос велел мне стрелять. Я в самом деле слышала это? Ох, черт побери. Как же это скверно. Совсем скверно, совсем».

— Марта! — произнес Гольдштейн. Нэнси слышала, как он говорит с секретаршей, повелительно, отчеканивая каждое слово. — Марта, позвоните в полицию. Позвоните из моего кабинета. Сию же минуту.

— Хорошо.

Медленно, все еще глядя перед собой широко раскрытыми глазами, Нэнси Кинсед (ее зовут Нэнси Кинсед, черт бы их всех побрал! Или как?) обернулась, чтобы вновь встретиться с ними лицом к лицу. Гольдштейн был уже совсем рядом, ему оставалось только обойти стол, ее аккуратный рабочий стол. Вдоль дальней стороны стола крался Альберт. В проходе и коридоре собралась уже целая толпа. Ну, публика! Только бы поглазеть. А вот и Марта, Марта в красном платье. Хочет проложить себе путь через толпу. Только-только оторвала перепуганный взгляд от Нэнси и торопится, прокладывает путь в контору Гольдштейна. Хочет вызвать полицию.

— Не надо, не надо! — Нэнси словно со стороны услышала собственный шепот. Слова едва выползали из сжатого горла. В висках пульсировало. Мыслей не осталось, только густой серый туман. Все заволокло пеленой. Нэнси с трудом сглотнула. Как сухо в горле, и губы пересохли, не слушаются. — Не надо! — громче выдавила она из себя.

Марта остановилась, вопросительно уставившись на мистера Гольдштейна.

— Я уйду, сама уйду, — поспешно обещала Нэнси. Надо выбираться отсюда. Выйти на воздух, мысли прояснятся. Какого черта? Какого черта? — Я просто… просто уйду. Вы же отпустите меня? — «Как это — застрелить?»

Гольдштейн вновь потянулся к ней.

— Вы уверены — может быть, нам лучше кого-нибудь позвать, чтобы вам оказали помощь? Мне кажется, вы нуждаетесь в помощи, мисс.

«Застрелить?»

— Нет, нет. — Нэнси закусила губу, борясь со слезами. — Все в порядке, — возразила она, не глядя на Генри. — Лучше смотреть на крышку стола, прямо перед собой. Невозможно смотреть на эти лица, встречаться с пустыми взглядами. — Просто мне как-то не по себе сегодня. Простите. Извините меня. Мне… Мне нехорошо.

Нэнси знала — все смотрят, все жадно уставились на нее. Словно голая перед всеми.

— Господи! Господи! Господи Боже! — Она быстро протянула руку, подхватила сумочку со стола, прижала ее к груди, будто в ней заключалось ее спасение. — Мне просто не по себе, — повторила она. — Я пойду, вот и все. Все в порядке. Не сердитесь.

Она торопливо засеменила к двери. Толпа расступилась. Господи, они прямо-таки бросились врассыпную. Нэнси прошмыгнула мимо них. Ей показалось, Гольдштейн последовал за ней. Он и Альберт шли чуть позади с обеих сторон. Провожали ее, когда она выходила из кабинета. И дальше по коридору. Мимо всех этих кабинетов со стеклянными стенами. Мимо портрета Фернандо на фоне Нью-Йорка. А сзади — целая толпа, и все таращатся, все следят, как она уходит.

— Да что же это? — все бормотала Нэнси, подбегая к лифту, не сводя глаз с пола, прижимая к себе сумочку. — Что же это, что же это такое?

Мистер Гольдштейн услужливо нажал кнопку вызова лифта. Нэнси стояла у двери шахты, вцепившись в свою сумочку, низко опустив голову, в бессильно повисшей руке — шляпа. Точно жалкая просительница явилась. Как же долго ползет этот лифт. Нэнси снова зашептала, как заведенная:

— Да что же… что же… что же здесь творится?

Наконец дверь отворилась, и Нэнси укрылась в тесной кабинке. Она тут же обернулась, прижавшись спиной к холодной металлической дверке. Вон они все, остались снаружи. Заполнили приемную и в коридоре толпятся, до самой двери. Гольдштейн, Альберт, Марта в красном платье. Восковые куклы пустоглазые. Крепче сжать сумочку. Сейчас дверь закроется, скорей бы.

Закрылась. Щелкнула. Колени подогнулись. Нэнси осела, судорожно облизываясь, желудок, того гляди, вывернется наизнанку. Почти что коснулась пола. Съежилась, корчась, уставившись в пустоту, скрежеща зубами, слезы так и хлынули из глаз.

Лифт плавно опускался.

— Что же это, Господи? — прошептала Нэнси.

И закашлялась, захлебнулась в рыданиях.

Оливер Перкинс

Покачиваясь, Перкинс добрался до уборной, нащупал шнур от лампы, потянул — под потолком засветилась обнаженная лампочка. Перкинс стоял над унитазом совершенно голый, сонно косясь на свой пенис, ожидая первой струи.

Дно унитаза было покрыто засохшей коричневатой коркой, от этого вода в сливе казалась темнее, и Перкинс различал в ней свое отражение. Свет от лампочки падал из-за его плеча, превращая отражение в изысканный силуэт, лучи электрического света играли вокруг зеркального лика, складываясь в золотистый нимб. Рассыпавшиеся по плечам волосы, расходящиеся во все стороны лучи — даже смахивает на икону.

«Мамочки мои, — подумал Перкинс, — полубог, да и только».

Наконец струя вырвалась на волю и, брызнув в унитаз, размыла золотистый призрак. Следя за своей струей, Перкинс негромко фыркнул, краешек рта изогнулся в усмешке. Даже сквозь туман тяжелого похмелья он различат стихи: Христос, отраженный в унитазной воде, уничтоженный потоком мочи. Мозги, похоже, превратились в песок, но все же Перкинс чувствовал: из этого получатся хорошие стихи. Они уже зарождались в его голове, пока он глядел в темный слив. Сперва только ритм, без слов, еще не строки, но звук, пульс стихотворения. Он продолжал мочиться, а «оно» пускало корни в его груди, белое, раскаленное, распространяется во все стороны, простирает крылья, того и гляди вырвется наружу. Вот уже и слова подбираются, ритм обрастает слогом.

— Ну же, — подбодрил он себя, — давай!

И тут же строки рассыпались. Ритм провис. Крылья обратились в прах. Белый раскаленный кристалл растворился.

Даже струя поникла. Теперь слышен был только плеск жидкости. Перкинс пытался удержать стихотворение — без толку. Пропало, погибло, пролилось, ушло в небытие. Вот так вот, в одну секунду, взяло и исчезло. Внутри пустота. Последние капли мутят воду в сливе унитаза.

— Что делать, — махнул рукой, — у тебя не будет больше стихов, мой мальчик.

Но, по правде говоря, он вновь пережил отчаяние и одиночество. Он стоял на сырых плитках ванной, совершенно голый, а стихи ушли. Огромное, запущенное, воющее в темноте одиночество. Будто стоишь на краю обрыва и заглядываешь в пропасть, пытаясь отыскать среди нагромождения гор хоть одну живую душу.

Зажав «ваньку» в руке, Перкинс смахнул с него последние капли. Хорошенько пукнул, выпуская газы, скопившиеся от выпивки и бурчавшие в кишках.

«Вот уже два года без стихов», — подумал он. Через месяц стукнет ровно два года. Ничего стоящего после того домика на реке, после Джулии и долгих октябрьских вечеров.

Перкинс нагнулся, спустил воду — вода с шумом стекла, а мерзкая коричневая грязь осталась. Он вздохнул. В иные дни ему казалось превратиться в распущенного поэта, обитателя Гринвич-Вилледжа — это так романтично. А по утрам, вроде нынешнего, к горлу подступала изжога. Он снова потянул за шнур, на этот раз выключая свет. Последняя капелька сорвалась с краника, и Перкинс поплелся назад в комнату.

Там уже поджидала Эйвис Бест. Она ухитрилась влезть в комнату через окно, зажав своего младенца под мышкой. Перкинс утомленно махнул ей рукой, глаза у него слипались. Добравшись до матраса, постеленного прямо на полу, он со стоном обрушился на свое ложе.

Остановившись у окна, Эйвис изумленно озирала комнату, у нее даже рот приоткрылся. За ее спиной, между ступеньками пожарной лестницы, прорывались клочки синего неба. Она перехватила малыша поудобнее, прислонила к бедру. Мальчик, веселясь, хватал мать ручками за лицо. Эйвис с трудом перевела дыхание.

— Господи Боже, да что же это! — возмутилась она.

Перкинс перекатился на спину. Не застеленный, шершавый матрас. Согнутой рукой прикрыл глаза. Черно, пусто, во рту пересохло, все тело — словно мешок сухого, сыпучего песка.

— Эйвис! — укоризненно и жалобно отозвался он. Голова заболела, к горлу подступила тошнота.

— Право же, — настойчиво продолжала Эйвис, — ты что, загубить себя хочешь?

Перкинс чуть покачал головой.

— Я и не помню, что было вчера. Должно быть, жутко надрался.

— Похоже, что так.

— Я же не всегда такой.

— Па! Па! Па! — завопил ребенок. Он наконец заприметил нагую фигуру на голом матрасе. Извиваясь в материнских объятиях, малыш потянулся к своему другу, растопырив пальчики.

Эйвис снова вздохнула и попыталась пробраться поближе к матрасу, старательно обходя разбросанные вещи.

— Ты только посмотри на эту комнату! — Даже в тусклом свете начинающегося дня (окна выходили на запад) Эйвис в момент оценила царивший здесь разгром.

Квартира-студия, из одной большой комнаты. К стене грубыми кнопками прикреплена карта метро. Рисунок Уитмена в рамочке. Плакат с домом Китса (очередная подружка привезла из Рима). Письменный стол, простой деревянный стул. Шкаф. Две-три табуретки, торшер. Голый матрас на полу.

Книги, книги, книги. Книги повсюду, серые, запыленные. Их высокие колонны подпирают стенку, в два, три, четыре ряда. Кучи книг растут из пола посреди комнаты, точно сталактиты. Ими же загромождены письменный стол и все табуретки. Даже книжную полку — нет, где-то здесь несомненно был прежде книжный шкаф, небольшой такой — не разглядишь под грудами книг.

А все остальное! Простыни и подушки валяются по всей комнате. Джинсы неряшливо свисают со стула, свитер накрыл собрание сочинений Достоевского, а трусы повисли на лампе!

— Паршиво, паршиво, — сердито бормотала Эйвис.

И бутылки из-под пива — тоже кучами и грудами повсюду. Пустые бутылки коричневого стекла. Куда бы Эйвис ни глянула, она непременно натыкалась на них. Пока дошла до матраса, пришлось пнуть одну хорошенько — она с грохотом откатилась и врезалась в роскошное иллюстрированное издание «Дон Кихота».

Эйвис плюхнулась на матрас рядом с Перкинсом. Поэт уронил руку, прикрывавшую глаза, и жалобно глянул на свою гостью. Эйвис постаралась отвести глаза от его обнаженного члена, но это давалось с трудом. Крепко сбитый, мускулистый парень, широкая волосатая грудь, сильные руки. Отрастил черную гриву, лицо угловатое, к тридцати годам уже прорезались морщины, черты заострились. По-собачьи печальные темные глаза.

Эйвис пристроила малыша на грудь Перкинсу. Тот крепко обхватил плотное тельце ребенка, и младенец, вовсю улыбаясь, принялся поглаживать его обеими ручонками. Перкинс резко раздул щеки, малыш удивленно оглянулся на мать и залился счастливым смехом.

Эйвис улыбнулась в ответ. Притронулась ко лбу Перкинса, пригладила рассыпавшиеся волосы.

— Совсем скверно? — тихо спросила она.

— Ох, — вздохнул он и сморщил нос, поддразнивая малыша. — Сердце мое болит, и сонный туман сковал мои члены, я словно отведал болиголова. А ты как?

— Я в порядке. Более-менее.

— Бага, бага, бага, па, па, па, — бормотал малыш, похлопывая Перкинса по груди. Перкинс заурчал и высоко поднял ребенка. Детеныш завизжал, болтая ногами.

Перкинс помог маленькому гостю приземлиться и поцеловал его в шею. Прикосновение теплой младенческой кожи, пушистых волосиков, сознание, что ребенок так привязан к нему, утешало. Перкинс с трудом сел, спустил малыша на пол возле матраса, убрал руки, и младенец тут же пополз прочь.

— Держись классиков, — напутствовал его Перкинс, — и не вздумай сунуть пальчик в розетку.

Малыш что-то проурчал на прощание, нащупывая путь в книжном лабиринте.

— Мое завещание грядущему поколению, — прокомментировал Перкинс, вновь грузно укладываясь на матрас. Сжал в руке ладошку Эйвис. Заглянул ей в глаза. Маленькое личико сердечком склонилось над ним, успокаивая, умиротворяя. Она снова погладила лоб Перкинса, улыбнулась ему. Перкинс почувствовал, как взыграл его петушок, отзываясь на ласку ее прохладных пальцев.

— Твоя бабушка звонила, — мягко начала она.

— Боже! — Он со вздохом прикрыл глаза.

— Сказала, никак не может дозвониться тебе. Должно быть, говорит, ты выключил телефон.

— Господи, я и не знаю, куда его сунул. Это так срочно?

— Понятия не имею. Ты же знаешь, какая у тебя бабушка. По ее словам, разразилась катастрофа.

— Нет, только не это.

— Я обещала найти тебя в течение часа.

Перкинс никак не мог открыть глаза. Прохладные пальцы на лбу.

— Наверное, надо ей позвонить, — промямлил он, — пойду поищу свой телефон.

— Нет, у нее сейчас врач. Бабушка просила тебя не звонить, а сразу же явиться к ней.

— О’кей, — еле слышно отозвался он. Сознание расплывалось. Он мог сейчас думать только об Эйвис. Припоминал ее такую, какой она предстала перед ним в ту единственную ночь, которую они провели вместе. Воображение вновь нарисовало Эйвис: лежит на его матрасе, уткнувшись лицом в подушку, тихонько всхлипывает. Перкинс только что разделался с ее супругом, костяшки пальцев все в крови. Постоял над ней в растерянности, с трудом переводя дыхание. Наконец опустился рядом с ней на колени. Ему так хотелось, чтобы Эйвис больше не плакала. Он хотел ее и к тому же не знал, как еще можно ее утешить. Дыхание перехватило, когда девушка приподняла бедра, разрешая ему стащить с нее легинсы. Он накрыл ее тело своим, и она вновь раздвинула ноги. Он покачивался, входя в нее и вновь выходя, и все это время Эйвис сжимала в руке его руку, прижимала ее к губам, слизывала капельки крови. Он что-то бормотал, и ему казалось — Эйвис шепчет что-то в ответ, только не мог разобрать слова, а потом он спросил, но она не сказала, что же она говорила ему в ту ночь…

Воспоминание вызвало эрекцию. Пришлось открыть глаза. Эйвис украдкой глянула на него и чуть не засмеялась, но руку со лба убрала и быстро поднялась с матраса. Схватила простынку, валявшуюся подле на полу, и прикрыла нагое тело мужчины.

— Ты бы оделся, знаешь ли, — буркнула она, — хоть бы притворился, что замечаешь мое присутствие.

— Еще как замечаю, — откликнулся он. В тусклом свете ему померещилось, что щеки Эйвис заливает краска. Она поспешила в противоположный угол, к своему малышу, который удобно налег животом на «Идиота» и принялся жевать свитер Перкинса. Отняв у него свитер, она перебросила его через руку.

— Чересчур увлекаешься этим делом, Перкинс, — заметила Эйвис.

— Что поделать? Не вздумай приняться за уборку.

— Только и знаешь, что увлекаться, — зудела она, подбирая джинсы; малыш увлеченно следил за ней… Каждую ночь, каждую божью ночь.

— Да нет, не каждую. Эйвис… не затевай уборку. Тебе говорю, Эйвис! — Он вновь приподнялся, заплескался песок в голове, и Перкинс тяжело сел, спустив ступни на ледяной пол. Прикрыл руками лицо. — Ох, ребятушки!

— Предупреждаю тебя, Оливер, — проговорила Эйвис, — это уже переходит в привычку.

Перкинс решился поднять на нее глаза. Она аккуратно раскладывала его вещи на полке Вытянула со дна шкафа мешок, приготовленный для прачечной, запаковала висевшие на лампе подштанники.

— Эйвис, прошу тебя, оставь!

— Да ты посмотри по сторонам, Олли.

Оливер ссутулился, мучительно покачал головой, отвернулся от девушки, болезненно щурясь в окно, на голубую полоску неба.

— Не знаю, что произошло, — признался он наконец, — я всего-навсего выступал в кафе.

— Это тебя не оправдывает. — Она быстро пересекла комнату, оторвала любопытные ручонки сына от ножки торшера. — Твои выступления пользуются успехом всегда.

— Еще бы, — захрюкал он, — всегда, все старье, одно и то же, раз за разом. А потом мне надо смыть этот вкус. Я так и чувствую, как они застревают у меня в глотке.

— Будет тебе, Олли.

— Два года, Эйвис. Через месяц будет два года с тех пор, как я написал последнюю удачную вещь.

— А ты напивайся почаще, это помогает.

Вздохнул. Посидел молча.

— Дерьмо! — внезапно окрысилась Эйвис. Перкинс удивленно глянул на нее. Она выравнивала груду книг по греческой истории и на что-то там наткнулась. С минуту рассматривала это, поворачивая то так, то сяк.

— Кто-то это потерял, — объявила она и через всю комнату швырнула свою находку Перкинсу.

Он подставил ладонь и поймал вещицу. Сережка. Бирюза в серебряной оправе ручной работы. Куплено где-нибудь в Ист-Вилледже.

— Не твое, да?

— Прекрасно знаешь, что не мое. — Демонстративно повернувшись к нему спиной, Эйвис замаршировала в кухню.

Перкинс уставился на сережку, пытаясь вспомнить. На миг привиделось то кафе. Черное жерло микрофона у самого лица. Прохладное горлышко бутылки в руке. Огонек свечи отражается в бокале сухого вина. Лица, лица, лица: юноши, девчонки, заросшие седой щетиной подбородки древних обитателей Гринвич-Вилледжа; в глазах мерцают огоньки свечей.

Эйвис включила свет в кухне.

— Я только надеюсь, это была девушка, — мрачно намекнула она.

— Поди знай. — Оливер все еще вертел в руках сережку.

— Ты обещал больше не трогать мальчиков. Слишком рискованно, тем более когда напьешься так, что уже ничего не соображаешь.

— Синди, — пробормотал он. — Не то Синди, не то Минди. Кажется, Минди. — Он обернулся и увидел, как Эйвис решительно вторгается в кухню. Перкинс содрогнулся. Раковины не видно из-под руин обросших жиром кастрюль и грязной посуды. Эйвис уже обтирает губкой какую-то бурую грязь. Таракан удирает, прячется в расселине стены.

— Наверное, подцепил миленькую девчушку, — подбодрила его Эйвис, — та встала утром и побежала себе быстрехонько в школу.

— Эйвис, — взмолился Перкинс, — оставишь ты в покое эту гребаную губку?

— Яйца будешь?

— Бога ради, не вздумай еще готовить завтрак. Оставь меня в покое, Эйвис. Слышишь, нет? У тебя просто комплекс на этой почве.

— Завтра сбегаю к психиатру. Всмятку или вкрутую?

Перкинс, капитулировав, испустил долгий вздох, уронил голову на грудь. А вот и малыш. Переполз через бутылку из-под пива, добрался до ступней поэта. Усмехается, рассматривая волосатые ноги, требует внимания и ласки.

Перкинс наклонился, подхватил мальчишку. Малыш обнял поэта за шею.

— Да, — тихо произнес Перкинс, — вкрутую будет в самый раз.

Он улегся, пристроив малыша у себя на животе, снова принялся раздувать щеки, надеясь позабавить гостя, но ребятенок уже отвлекся, заметив пуговки на матрасе. Слез с Перкинса и принялся проверять, какие из них окажутся съедобными.

Перкинс, покинутый, остался лежать, уставившись в потолок. Облизал губы. Слабый привкус изжоги. Шорох воды на кухне. Постукивают кастрюли — Эйвис всерьез принялась за уборку. Воркует младенец. Одиночество окутало Оливера с головой, точно ватное одеяло.

— Два года, — повторил он. Ничего, ничего со времен домика у реки. По вечерам он усаживался на крыльце и озирал окрестности. На фоне бледного, стремительно темневшего неба поднимались зеленые холмы. Ниже, посреди поля, бобры запрудили речку, темный вытянутый овал, чернеющий среди высоких трав. Отсюда он мог видеть, как купается в бобровом озере Джулия. Длинное белое тело просвечивало сквозь темную воду, груди прорывали гладкую поверхность воды. Белые бедра томно приподнимались и опускались, она неспешно гребла куда-то в сторону. Порой точно взрыв: хлоп! — бобр ударит хвостом по воде, предупреждая собратьев о приближении человека. Обычно эти юркие существа подплывали к ней совсем близко. Он наблюдал раздвоенный след, остававшийся у них в кильватере; крутые купола их голов. Бобры толкали Джулию носами в бок, и Джулия смеялась.

А Перкинс сидел на крыльце, пристроив блокнот на колене, вертя в руках перо. Скоро на огромном небосклоне у них двоих над головой смутно проступят первые звезды. Сквозь облака тумана, поднимавшегося над горами, тоже засветятся огоньки. Еноты подберутся к краю пруда и напьются воды, пока бобры купаются вместе с Джулией. Вскоре выйдет из зарослей пугливый олень, грациозно наклонит голову к воде. Наступала ночь, подобная тихой смерти после жизни, полной прекрасных приключений. Свет уходил, и Перкинс едва успевал записать свои строки:

Это — час зверя:
Неспешно октябрьские мухи в отчаяньи с кресел  веранды
мигают не щурясь на кучу компоста закатного  солнца.
И синь, тяжелая синь поднимается в воздух.
Летучие мыши, внезапно нырнув, вспархивают бабочками с деревьев.

Последнее настоящее стихотворение. Последнее в единственном сборнике.

— Боже, — застонал Перкинс, заметавшись на подушках. Обеими руками он принялся протирать глаза. Широко зевнул.

— Так что же сказала бабушка? — поинтересовался он.

— Чего? — Эйвис гремит посудой, вовсю шумит вода. Продолжая протирать кастрюлю, она обернулась на него через плечо.

— Чего бабушка хотела, спрашиваю? — громче повторил Перкинс. — Что там за катастрофа?

— А… Там опять что-то с твоим братишкой.

— Зах? — Перкинс осторожно приподнялся, опираясь на локоть. — Какого черта, что еще случилось с Захом?

Эйвис пожала плечами.

— Ты же знаешь, что у тебя за бабушка.

— А?! — Он снова не разобрал ее слов, заглушаемых шумом воды.

— Говорю, ты же свою бабушку знаешь, — крикнула из кухни Эйвис.

— Агга, агга, агга, — напомнил о себе малыш, карабкаясь на Перкинса.

Эйвис поставила дочиста отмытую кастрюлю в сушилку.

— Говорит, Зах пропал, — пояснила она.

Нэнси Кинсед

«Дыши поглубже», — посоветовала она себе.

Присела на скамейку в городском парке. Одну из этих зеленых скамеек в длинной цепочке вдоль тропы. Над головой — высокие платаны. Желтые листья шуршат на ветру. Красные листья, коричневые листья, кружась, падают к ее ногам.

Справа, за деревьями, виднелись автостоянка и белокаменный сводчатый Сити-Холл. Слева — изгородь, подстриженная лужайка, посреди которой трудится фонтан. Впереди — высокие деловые здания Бродвея. Солнце отражается в зеркальных стеклах, белым отблеском ложится на красные листья дубов, что растут возле боковой дорожки. Нэнси различала выхлопы машин, гудение автобусов и даже быструю поступь пешеходов. Между нижними ветвями деревьев можно было разглядеть непрерывный поток транспорта.

Съежившись, она плотнее запахнула рыжеватую куртку. Наклонилась, почти уткнувшись лицом в колени, скрестив руки внизу живота. К горлу подступила тошнота.

— Дыши глубже, — повторяла она. — Глубже, еще глубже.

И никаких голосов.

Вот именно. Дыши глубже и не прислушивайся к голосам. Горгулий здесь тоже нет.

О Боже, эти горгульи. Забудь.

Правильно, кивнула она самой себе. Медленные, глубокие, регулярные вдохи. Внимательно изучай серый асфальт под ногами. Погоди, пока рассеется туман в голове и успокоится желудок. Вот тогда можно будет во всем разобраться, все придет в порядок.

Вы вовсе не Нэнси Кинсед.

Эта негритянка говорила так уверенно. Нэнси беспокойно заерзала на зеленой скамье. Крепче прижала руки к животу.

Парк затих. Озабоченные мужчины в строгих костюмах разошлись по своим конторам, исчезли и женщины в деловых платьях. Нэнси проследила глазами извилистую тропинку. Вдоль проволочных контейнеров с мусором, мимо листьев, клубившихся вокруг мусорных ящиков. Только сейчас она заметила, как здесь пустынно. Паника нарастала. Подумать только, все эти люди уже приступили к работе. Склонившись над столом, откинувшись в кресле, прихлебывая кофе — самый обычный трудовой день. Она совсем одна. Только запоздавшие рабочие пробегают мимо. Два полисмена на автостоянке и на ступенях Сити-Холла, их видно сквозь остатки листвы.

Нищие, бомжи, беспризорные. Вот кто остался на скамейках по ту сторону тропы. Кто сгорбился, кто улегся на скамье — совсем поблизости. Десяток, по крайней мере. Черное пальто, а то и замаслившееся одеяло вместо накидки. Штаны рваные, все в пятнах, отрепья вместо белья. Белые лица, черные от пота, копоти, старой грязи. Черные лица, посеревшие от пыли. Бессмысленный взгляд.

Вот кто, наверное, слышит голоса.

Нэнси содрогнулась. Вновь глубоко вдохнула целительный осенний воздух. В голове чуть прояснилось. Уши освободились от ватных пробок. Содержимое желудка все еще подступало к горлу, но, кажется, обойдется без приступа рвоты. Можно уже не держаться так отчаянно за живот. Нэнси медленно распрямилась. Села ровно, прислонилась к спинке скамьи, положила сумочку рядом.

«Да уж, они, наверное, то и дело слышат голоса», — подумала она.

Медленный, долгий выдох. Что же дальше? Смутный взгляд поверх красных дубов на Бродвей. Какого черта, и вправду, что же теперь делать? Пойти домой? Рассказать все мамочке?

«Дорогая, как рано ты вернулась».

«Ну да. На работе мне сказали, что я — вовсе не я».

«Ничего себе. Садись, поешь супа. Тебе станет лучше».

Она коротко рассмеялась. Никакого толку. Надо вернуться в контору, только так. Поговорить с кем-нибудь, кто признает ее. Наконец, доказать, что она — это она и никто другой. «Я же Нэнси Кинсед, в конце концов, — стучало в голове, — главное — не сдаваться». Она вообразила, как пытается объясниться с коллегами. Подвергается перекрестному допросу. Властное, самоуверенное лицо Генри Гольдштейна, обрамленное благородными седыми кудрями, склоняется над ней. «Мне двадцать два года, — отчитывается она. — Я работаю на Фернандо Вудлауна. Я его личный секретарь. Живу вместе с родителями, на улице Грэмерси-парк. Моя мама, Нора, работает в библиотеке на пол ставки. Мой отец, Том, тоже юрист».

Нэнси осторожно запрокинула голову. Поглядела вверх, на кроны деревьев. На фоне безоблачного неба виднелась крыша здания, где размещалась ее контора. Изящное строение из кирпича; горгульи, карнизы, красота и покой. Шум автомобилей прервался. Нэнси слышала теперь только посвистывание и плеск фонтана на лужайке, слева. Взгляд неотрывно прикован к небоскребу, где размещается юридическая фирма.

«Я всегда жила в Манхэттене», — продолжила она разговор с Генри Гольдштейном. Мысленно представила разделяющий их рабочий стол. Генри откинулся в кресле, приложил по привычке палец к губам, строго, сосредоточенно глядит на нее. «Я выросла здесь, — повторяет она. — Спросите кого угодно. Спросите Мору. Она-то меня узнает, мы с Морой знакомы уже тысячу лет, еще с колыбели. Видимся каждое воскресенье. У нее, как и у меня, нет дружка, в этом все дело. Я понимаю, задержка в развитии. Родители стараются уберечь детей в таком большом городе. А потом еще католический пансион, Фернандо все шутит по этому поводу. Хотя мы вовсе не девственницы, разумеется. Впрочем, это вас не касается.

Честно говоря, я все боюсь, Мора заведет кого-нибудь раньше, чем я. Я имею в виду, заведет себе парня. Я вовсе не ревную, нет, просто… сами знаете, как это бывает у девчонок. Сразу дружба врозь. Даже не знаю, что мне делать, если я не смогу болтать с ней хотя бы раз в неделю. Господи, мы же вместе учились в школе, всю дорогу. Школа Святой Анны, не так уж весело, можете мне поверить. Мы даже в начальных классах были вместе, целых два года, пока меня не перевели…»

И тут мысленный разговор внезапно оборвался. Нэнси призадумалась. Приоткрыла губы.

— Перевели в…

Снова это мерзкое ощущение. Будто кровь створоживается. Резкий кислый привкус страха.

— Перевели в… Я ходила в начальную школу…

Опустила голову. Больше не видно крыши небоскреба на Бродвее. Челюсть отвисла. Бессмысленный взгляд блуждает по парку, словно в поисках ответа. Вон скамьи на той стороне тропинки. Темные осевшие фигуры бездомных, горящие глаза прикованы к ней, но Нэнси лишь мельком скользнула взглядом по лицам, не заметив их. Покачала головой, точно разгадка осела где-то на дне и вот-вот всплывет.

— Я ходила в младшие классы в…

Ничего не получается, не могу вспомнить. Не идет на ум. Забыла, в какую школу ходила в начальных классах.

Вот чепуха. Просто ужас какой-то.

По коже побежали мурашки. Надо припомнить. Может быть, удастся вызвать зрительный образ. Продолговатое кирпичное здание. Дети вбегают, распахнув стеклянные двери. Нет. Нет, не то. Никакой связи. Болезненные толчки в желудке.

Ты вовсе не Нэнси Кинсед.

Внутри живота твердая ледышка. Холод от нее растекся по всему телу. На лбу выступили капельки пота, даже челка стала влажной. Пот струится по вискам, сзади по шее.

— Просто смех, — яростно защищалась она. — Сплошной идиотизм. Я знаю свое имя. Я могу доказать, кто я.

Тут Нэнси остановилась. Утерла губы тыльной стороной ладони и поглядела на сумочку, лежавшую рядом на скамье. Довольно крупная дамская сумка из черной кожи. Тревожно сглотнула. Разумеется, она может доказать. Еще как докажет, кто она на самом деле. Любому докажет, подходи, кому интересно.

Какая же я идиотка! Не подумала об этом с самого начала. Там, наверху, в кабинете Вудлауна, когда все неподвижно уставились на нее, ничего не сообразила, аж коленки подгибались. Нужно было попросту достать бумажник, показать удостоверение личности, водительские права, на них и фотография есть. Значит, я вовсе не Нэнси Кинсед, вот оно как? Нате, подавитесь!

Устало покачав головой, Нэнси подтащила сумочку поближе к себе, положила на колени. Дернула замок молнии. В этот миг в поле ее зрение попало что-то новое. Нэнси поспешно подняла глаза.

Один из бродяг. На той скамье, напротив, через дорожку. Заметил, как она открывает сумочку, теперь наблюдает украдкой. Белый, какого-то мыльного оттенка, длинные волосы свисают грязными желтыми патлами. Губы, покрытые струпьями, оттопырились, глаза полуприкрыты. Вот он приподнимается, отпихнувшись от сиденья, собирается встать на ноги.

— Черт, — поздновато спохватилась она. Надо было сперва убраться из парка, а тогда уж и возиться с сумочкой.

Тем не менее Нэн продолжала лихорадочно нащупывать бумажник. Сию же секунду взглянуть на удостоверение личности. Конечно, со стороны смешно, но ей необходимо убедиться, немедленно. То есть если уж человек не помнит, в какую школу ходил в детстве…

Нэнси еще раз коротко оглянулась на бродягу. Тот уже стоял возле своей скамьи, изо всех сил притворяясь, будто не замечает девушку. Что-то бормочет себе под нос для порядка, оглядывается на скамью, с которой только что поднялся. Ощупывает газеты, послужившие ему ложем, словно боится что-то по рассеянности забыть. «Я тут стою себе, никакого отношения к вашим делам, мисс», — заявляет бомж всем своим видом. И вот он уже бредет потихоньку по серой тропе. Направляется к ней, несомненно.

Нэнси занервничала. И все же нельзя откладывать. Что-то ведь не так, что-то скверное происходит с ней сегодня. Дело не только в людях там, в конторе. Еще была горгулья, а теперь и школа, название которой она не может вспомнить.

Почему бы не пристрелить его?

Да, и еще голоса. Что-то нынче неладно с мозгами. Скорее всего, жар, высокая температура. Отравилась несвежим майонезом — сколько раз мама предупреждала. Будь что будет, но удостоверение личности она найдет — сию же минуту. Нужно же убедиться, что еще не вовсе спятила.

Нэнси раскрыла бумажник. Снова оглянулась украдкой, проверяя, что поделывает бродяга. Разумеется, потихоньку приближается. Эдак небрежно, руки запихнул в задние карманы пыльных облезлых брюк. Ветер раздувает черное пальто, обнажая почти истлевшую рубашку. Ворошит ногами оранжевую листву. Красные дубы укрывают его своей тенью. Бомж лениво отбрасывает ногами гниющие листья и все ближе, ближе подбирается к ее скамье.

— Черт, черт, — повторила она. Глянула вправо, в сторону Сити-Холла. Полисмен на месте, расхаживает взад-вперед, присматривая за автостоянкой. Между ветвями деревьев Нэн заприметила форменные брюки второго полисмена, на посту, на ступенях Холла. Коли придется завизжать, они услышат.

Нэнси вновь занялась бумажником, злясь на бродягу, который только зря растревожил ее. Если я открываю сумочку, это еще не значит, что я собираюсь вручить этому малому все свои деньги. Черт бы его побрал.

Распахнула отделение для документов. Сердце забилось чаще, хотя и совсем тихо. На колени посыпались карточки. Вот фотография мамочки — маленькая, пухленькая, смеется, протянула руку, словно заслоняясь: нечего наставлять на меня эту дурацкую камеру! А вот и отец — седые волосы, красные щечки, глаза щурятся в усмешке.

Ну да, ну да. По Бродвею, шумно отфыркиваясь, пронесся автобус. Когда грохот затих, отчетливее стали слышны шаги бродяги на осенней дорожке. Нэнси лихорадочно перебирала пластиковые карточки — где же водительское удостоверение?

«Мастеркард»: на ней, по крайней мере, стоит имя Нэнси Кинсед, вон оно, в самом низу. Карточка «Виза банка» — то же самое имя, тот же человек, верно? И, наконец, водительское удостоверение. Нэнси даже глаза прикрыла, облегченно вздохнув: ее собственная фотография. Знакомое лицо: крепкий подбородок, широкие скулы, ясные, чистые глаза. Привычная, с рождения знакомая физиономия, Нэн только что любовалась своим отражением в зеркальном стекле. Имя здесь тоже стоит, Нэнси Кинсед, а как же, крупными буквами. Каких вам еще доказательств? Она — это она, и точка.

«Господи, а кем же еще я могла быть?» — спохватилась Нэнси и вновь изумленно покачала головой. Она уже почти улыбалась. Тугой узел внутри ослаб.

Тут она вспомнила про бродягу. Быстро оглянулась и застигла его на полпути. Бомж остановился возле мусорной корзины. Изучает ее содержимое, что-то неразборчиво бормочет. Надо же посмотреть, что тут навалено. Не обращайте на меня никакого внимания, глубокоуважаемая дамочка.

«Пора отсюда убираться», — подумала Нэн.

Собрала карточки, запихнула их обратно в бумажник. Затолкала в сумку. Теперь побыстрее вернуться на работу. Потолковать с кем-нибудь из знакомых. С тем, кто способен выслушать.

И никаких голосов.

Разумеется, никаких голосов. Не стоит тревожиться. Все будет тип-топ. Наверное, просто начинается грипп. Жар, лихорадка. Или несвежий майонез, он во всем виноват, как мамочка и говорила.

Нэн поглубже упрятала бумажник, словно надеясь уберечь его от неотвратимо надвигавшегося попрошайки. Как только она вернется и поговорит с Генри Гольдштейном, как только все образуется, как только…

И тут Нэнси вновь похолодела. Даже сердце обратилось в кусок льда. Гусиная кожа.

Там Что-то…

Что-то такое она нащупала в сумке. Что-то странное. Такое твердое, металлически прохладное. Заглянула — черное.

«Что же это?» — растерялась она, но каким-то образом разгадка уже брезжила.

Шум транспорта на Бродвее отступил. Замер плеск фонтана, шорох листьев над головой. Даже нежный, прохладный осенний ветерок, только что ласково ворошивший волосы, покинул Нэнси.

Что это?

Пальцы сжали странную штуку, непонятно как оказавшуюся в сумочке. Проверили очертания. Прошлись по холодной черной поверхности.

Бездумно, почти против воли, она взяла это, вытащила наружу со дна сумочки, покоившейся у нее на коленях. Вытянула из-под коробочки компактной пудры, упаковки бумажных носовых платков, тюбика помады, ключей с брелком. Прощай, только что обретенный покой. Холод, испарина, тугой клубок страха. Пот градом катился с лица, падал на сжатые руки. Нэнси уставилась на черный металлический предмет.

Револьвер! Револьвер в ее сумочке?

38-й калибр. Мерзкая маленькая штучка. Курносый, черный, отвратительный. Похож на свернувшуюся змею. Того гляди, распрямится, нанесет удар. Рука с револьвером затряслась. Нэнси беззвучно двигала губами.

Что же это? Оружие?

Почему бы тебе не пристрелить его?

Тихо покачала головой. С трудом оторвала от страшной находки взгляд.

Бродяга стоял перед ней, заслонив небо в проеме между деревьями. Высокая темная фигура нависла над головой. Слепые раскаленные белки прожигают насквозь. Его запах, канализационная вонь, кислый физиологический запах проник в свежесть октябрьского ветра и обратил вино в уксус.

Нэнси глядела на него, пряча револьвер у самой поверхности сумки. Попрошайка заискивающе улыбнулся. Треснули и расползлись губы. Показались желтые зубы. Он протянул руку, и Нэнси затаила дыхание. Надо звать на помощь. Крик застрял в глотке.

— Смотри не забудь, — пробормотал бродяга. Ржавый, скрежещущий голос. Еще ниже наклонился к ней. — Не забудь смотри: ровно в восемь. — Тут он подмигнул. — Это час зверя.

Оливер Перкинс

— Ах, это просто ужасно, — медленно выговаривала слова старуха. — Даже в детстве я всегда была такой нервной, вечно тревожилась то кз-за того, то из-за другого. Боялась заболеть, боялась старости. Мне даже хотелось поскорей состариться, чтобы хоть об этом уж не волноваться. Думала, тогда мне будет спокойнее. И вот — пожалуйста!

Перкинс отвел взгляд от окна, улыбнулся бабушке через плечо. Легенькая, почти утратившая очертания фигурка затерялась в глубоком кресле. Руки — сухие косточки да синие прожилки вен — теребили розовое одеяло на коленях. Повлажневшие глаза неотрывно следили за внуком.

— От меня всем одни только неприятности, — пожаловалась она.

— Эй! — пригрозил Перкинс. — Смотри спихну тебя с лестницы за такие слова.

— Тише, тише. — Слабый, надтреснутый голос. — Ты же знаешь, так оно и есть. Малейшее волнение, и я рассыплюсь прямо у вас на глазах.

— Нечего волноваться. Ты все еще будешь рассыпаться, когда я уже помру от старости. — Перкинс вновь отвернулся к окну. Красивая высокая рама из орехового дерева достигает потолка. Открывает вид на всю 12-ю Западную улицу. — Кому ты станешь жаловаться, когда меня похоронят? — поинтересовался он.

— Не знаю, не знаю, — забормотала бабушка, — вот и еще одна проблема.

Перкинс рассмеялся и тут же сморщился от пронзительной боли в висках. Коснулся двумя пальцами больного места. Приготовленный Эйвис завтрак из яиц и крепкого кофе утихомирил желудок, даже помог проснуться. Только похмелье по-прежнему плескалось в голове, молотом стучалось изнутри в череп. О, если б глоток виноградной влаги, что созревала годами в глубоких складках земли! Или хоть охлажденного пива и холодную влажную тряпку на лоб. Перкинс помассировал виски, скосил глаза в заоконную даль.

Там, снаружи, пятью этажами ниже, женщина катит детскую коляску под изящными каштанами, ограждающими парковую тропу. Пробежал, размахивая книгами, студент в легком свитерке. Еще одна женщина тащит за ручку сына. Мальчик еле плетется, на нем черный плащ с капюшоном, лицо вымазано белилами, возле губ кровавые пятна. «Все правильно, — подумал Перкинс, — большой карнавал».

Что ты потираешь виски, дорогой? — всполошилась бабушка. — Ты опять пил?

— Ты собираешься устроить мне за это разнос?

— Ну конечно.

— Так вот: я чувствую себя великолепно.

И все-таки, я должна тебе сказать. Ты то и дело напиваешься. А тут еще Захари и все… все его штучки. А теперь вот он исчез. Прямо не знаю.

Покачав головой, Перкинс отвернулся от окна, посмотрел ей прямо в лицо.

Запихнул руки в карманы джинсов. Подпрыгнув, уселся на подоконник. Вновь улыбнулся бабушке, всей ее старой комнатке. Стареет вместе со всей обстановкой, подумал он. Слилась со своими креслами, их резьбой, их потертой обивкой, украшеньицами. С торшером, персидским ковром, серебряными подсвечниками на мраморной каминной доске. Все они — одно в печальном свете золотой осени, струившемся в огромное старинное окно.

— Ты смотришь на меня, будто на глупую старую развалину, — опечалилась она.

— Я тебя предупреждал, — рассердился он, — с такими бабушками я не церемонюсь.

— Ох, — всхлипнула она, слабо отмахнувшись, — порой я жалею, что впустила вас в дом.

— Ты совершенно права.

— Ох! — Она склонила высохшую головку набок и заискивающе подметнула ему. Перкинс усмехнулся. У старухи под глазами отвисли тяжелые мешки, кожа на высоких тонких скулах болталась. Верхняя губа заросла жесткими усиками. Волосы на голове проредились, стали уже не белого, а желтоватого цвета.

«Она уже и тогда была старенькой», — подумал он. Даже шестнадцать, семнадцать лет тому назад, когда мама умерла и они с Захом переехали к бабушке. Ей тогда уже миновало семьдесят. Тихая вдовица, похоронившая мужа-врача. Он помнил этот жест: дрожащие руки мечутся, заслоняя лицо. Двое внуков, внезапно свалившихся ей на голову, с грохотом проносятся по старому дому на Макдугала-стрит (его до сих пор называли коттеджем). Высокий, пронзительный голос беспомощно восклицает:

— Мальчики! Мальчики! Ну мальчики!

— Ты так уверен, что с ним все в порядке? — спохватилась она.

— Разумеется, дитя мое! — Оттолкнувшись от подоконника, Оливер вмиг оказался перед ней. — Только в пятницу видел Заха. Счастлив и беззаботен, точно улитка.

— Улитка? Будто они веселые?

— Животики надорвешь.

Старуха протянула руку, умоляя утешить ее. Оливер обеими руками сжал ее. Принялся растирать, согревать холодную, обмякшую кожу. Наклонился, горячо дохнул на холодные палочки-пальчики.

— Будет переживать, — шепнул он, — ты же знаешь, тебе это вредно.

— Ничего не могу поделать, — призналась бабушка, — я всегда была такой нервной. Всегда-всегда. Что же мне теперь делать? Перестать волноваться — вот и все, что ты можешь мне посоветовать.

— Да, старая ведьма, с тобой не столкуешься. — Он бережно опустил увядшую ладошку обратно на розовое одеяло. Запихнув руки в карманы, принялся расхаживать по комнате. — Говорю тебе, Зах отлучился куда-то по работе. Или готовится к маскараду, что-нибудь в этом роде. Он будет сегодня участвовать в параде.

— В каком параде?

— Карнавал. Канун Дня всех святых.

— Ах, да! — Приподняв брови, она тоже глянула в окно. — я думала, это интересует только этих… ну… ты знаешь…

— Гомиков.

— Я хотела сказать — мужчин, которые одеваются, будто женщины.

— Так оно и есть. — Осторожно ступая по выцветшему персидскому ковру, Оливер зашел за спинку кресла. Чересчур широкий свитер болтается, словно на палке, длинные волосы лезут в глаза, похмельная мигрень — какой-то он нелепый, неуклюжий в этой старушечьей комнате. Изящная, аккуратно расставленная мебель, все такое хрупкое, бережно хранимое. — Просто журнал, в котором Зах работает, устраивает какой-то рекламный балаган. Зах будет Чумой. Король Чума. Маска в виде черепа и все такое прочее.

— Король Чума?

— Он так веселился, когда мы последний раз болтали. — Оливер осторожно миновал низенький деревянный столик.

На нем портреты Заха и его собственный, в рамочках. Заглянул рассеянно в просторный коридор за распахнутой дверью. Там еще спальня бабушки, а в самой глубине — выход к лифту и на черный ход. Глядя в глубь коридора, Перкинс припомнил разговор с Захом в пятницу. И еще Тиффани. Черт бы побрал эту Тиффани. Черт бы ее побрал.

— Он ходит к врачу, к психиатру? — трепетала бабушка за его спиной.

— Я не спрашивал, думаю, ходит. Он прекрасно выглядит, ба. Просто великолепно.

— Лишь бы только он не принимал эти… эти ужасные наркотики.

Перкинс вернулся к дивану, отсюда он мог видеть бабушку в профиль. Следил, как она тревожно дрожит, сжимает одной рукой другую, качает головой: эти ужасные, ужасные наркотики. Поджала губы, пытаясь совладать с собой. Перкинс печально улыбнулся уголком рта. В такие моменты она становится слишком похожа на маму. Птичья трель голоса. Глаза беспокойно расширены в постоянной тревоге, страхи, страхи, любимые страхи. Одной рукой стиснула другую — точь-в-точь как бедная мама. «Только проследи, чтобы Зах не простудился, ни в коем случае, обещаешь, Олли?» О, если бы своим телом заслонить старушку, когда прозвучит труба архангела.

Больное сердце, как и у мамы. Как и у мамы. Доктор говорил, обычно болезнь удается остановить, удержать, но она непредсказуема, однажды клапан сожмется — и все… На миг Перкинс прикрыл глаза, отгоняя видение. Мама лежит на боку, зажатая между диваном и кофейным столиком. Там он нашел ее. Коротко подстриженная прядь волос разметалась по щеке. Худая рука неудобно заломилась под головой. На полу — опрокинутое блюдечко, чашка лежит на полу, на белой скатерти — крошечное пятно чая. Слабое сердце. То же самое, то же самое, черт побери.

— Право, бабушка, — собственный голос доносится словно издали, — перестань волноваться по пустякам, сделай такое одолжение.

— Не умею, Олли.

— Господи, но тебе же вредно. Тебе нельзя.

Она подтянулась на миг, но тут же вновь обмякла под грузом всех своих тревог.

— Тиффани что-то говорила про коттедж. Все время говорила. Сказала, чтобы ты непременно шел туда.

— А! Тиффани!

— Что поделать, бедняжка тоже переживает за него.

— Могла бы немного подождать. Нечего было тебя дергать. Я тоже подхожу к телефону время от времени, — Оливер старался не повышать голос. Бабушка привязана к Тиффани. Она бы рада заполучить внучку. И тем не менее. — Позвонила бы мне еще пару раз, — проворчал он.

— Но она сказала, это важно, — настаивала бабушка. — Просила, чтобы ты сразу шел в коттедж. Наверное, Зах там.

— Ладно, я понял.

— Он приходит туда, только чтобы принять наркотики. Почему она думает, что Зах пошел в коттедж, а, Олли?

— Забудь об этом, бабушка, ну, пожалуйста. — Черт бы побрал эту потаскушку Тиффани! — Зах больше не прикасается к наркотикам. Я видел его день назад.

— Хоть бы у нас наконец купили тот дом, — прошептала она. Опустила обе руки на колени, на розовое одеяло. Желтая прядь волос взметнулась над ухом.

Оливер снова подошел к ней. Опустился на пол возле ее кресла. Бабушка повернулась к нему. Худое морщинистое лицо. Сухая обвисшая кожа. Влага в глазах — того гляди, прольется слезами.

— Послушай, я серьезно, — предупредил он. — Если не прекратишь, я тебе все кости переломаю. Ты просто обязана успокоиться.

— Он все время думает, думает, — завздыхала бабушка. — В этом вся беда. Ваша мать была точно такой же. Думает и переживает Бог знает из-за чего. И такие странные книжки. И все эти разговоры. Бог, душа, спасение, не знаю, что еще. — Она вытянула бессильную руку, похлопала Оливера по ладони, покоившейся на подлокотнике кресла. — Ты всегда был моим утешением. Олли. Ты-то в Бога не веришь.

Он снова рассмеялся, забыв про боль в висках.

— Да уж. — Перкинс потянулся, встал. — Потому-то мне и нечего больше сказать.

— Ах, оставь.

Он снова склонился над ней, улыбаясь. Тыльной стороной руки нежно провел по увядшей щеке. Старуха прижалась к ласковой руке, прикрыла глаза. Перкинс неотрывно глядел на нее. Улыбка слетела с его губ. Такая притихшая. Прикрыла глаза. Дыхание едва заметно. Он прямо-таки чувствовал, как увядает, рассыхается мебель в этой комнате. Картины поблекли. Погас золотой свет. Невыносимо, немыслимо.

Глубоко вздохнул, с трудом выдохнул воздух.

— Не надо. — Перкинс откашлялся и начал снова: — Не надо так тревожиться, ба. Пожалуйста. Давай договоримся. Все будет хорошо. Я уже иду.

Нэнси Кинсед

Нэнси не могла оторваться от скамьи. Бродяга навис над ней. Исчезли синее небо, пожелтевшие деревья, тропинка, скамейки, павильон. Бродяга затмил все. Болтающиеся суставы, раскаленные добела глаза.

Восемь часов. Смотри не забудь. Это час зверя.

Пульс яростно бьется в висках, заглушая визг тормозов, рев моторов, грохот автобусов на Бродвее. Нет шорохов листьев, не доносятся с улицы шаги пешеходов. Тук-тук-тук — глухо, тупо стучит пульс, стучит, сотрясая все тело.

Восемь часов. Смотри не забудь.

— Что?! — с трудом протолкнула выдох Нэнси. — Что вы сказали?

— Это час зверя.

Пялясь на девушку, ухмыляясь, бродяга вытянул руку, почти дотронулся до нее.

— Что?! — повторила она громче, срываясь на визг.

Тонкой скороговоркой попрошайка забормотал:

— Уделите мне монетку, мисс. Полтинник, всего-навсего полтинник, на кофеек.

Нэнси попыталась вдохнуть. Успокоиться, взять себя в руки. «Господи, я с ума схожу. Что мне слышится, неужели он и вправду сказал?»

— Очень прошу. Полтинничек, мисс. Только на кофе.

Резко заболело запястье. Револьвер. Она заметила, что по-прежнему крепко сжимает оружие. Держит его у самой поверхности полуоткрытой кожаной сумочки.

Господи Иисусе!

Нэнси еле слышно всхлипнула. Посмотрела вниз, на свои руки. Не смогла отвести глаз. Уродливая черная вещица — в ее руках.

Господи Иисусе! Господи Иисусе!

Она выронила оружие, будто обожгла себе пальцы. Обеими руками поспешила закрыть сумку, затянуть молнию. Все десять пальцев глубоко впились в кожаный бочок.

Быстро вскинула глаза. Бродяга приблизился уже вплотную. Резкая, прокисшая вонь. Моча и пот. Так и бьет в нос.

Почему бы тебе не пристрелить его? Просто-напросто взять, и пристрелить.

— Дерьмо! — тихонько шепнула Нэн. — Все не так, все.

— Мне бы полтинничек, мисс. Всего-то. Не жмитесь, — гнул свое чужак.

— Извините. — Воздуху едва-едва хватало на шепот, дыхание как-то странно хлюпало в груди. — Извините, мне нехорошо. Извините.

Она попыталась подняться. Бродяга навис слишком низко, вплотную над ней. Прижал ее к скамейке, Нэнси никак не могла распрямить ноги. Удушливая вонь. Усмешка, больные, потрескавшиеся губы — в полудюйме от ее лица.

— Пожалуйста, — взмолилась она.

Резко изогнувшись, Нэнси попыталась выбраться, ускользнуть на тропинку. Кружилась, клонилась долу голова. Желтые листья вращались, вальсировали в воздухе, в такт им мутило, урчало в желудке. На миг Нэнси почудилось, что деревья переворачиваются вверх корнями. Павильон завалился набок и начал медленно опрокидываться навзничь.

— У вас же есть полтинник, мисс, — настаивал бродяга. — Я видел. — Он вновь стал надвигаться на нее, протягивая руку. Громко шуршали драные башмаки.

— Нет! — вырвалось у нее. Одной рукой схватилась за голову. Другой крепко сжимала сумочку, аж пальцы заболели. — Нет, нет, мне надо идти, мне надо идти.

«Схожу с ума, — мысленно твердила Нэнси. — С ума схожу. Вот так люда и сходят с ума».

— Надо идти… надо… извините меня…

Покачнувшись, она попыталась увернуться от попрошайки. Крепче, крепче прижать к себе сумочку. Будто молния может распахнуться сама собой. Револьвер выскочит. Выскочит и ляжет ей в руку, курок подвернется под палец.

Почему бы тебе не пристрелить его?

Быстрее, быстрее передвигать ноги. Вниз по тропинке, к изгороди, к зеленым пятнам травы, к фонтану, который плещет там, вдалеке, уже почти что на улице. Быстрее. Хлоп-хлоп танкетки по асфальтовой дорожке. Неуверенные, шаткие шаги, точно впервые встала на высокие каблуки. Еще три шага. Четыре. Пять.

— Не забудь.

Резко остановилась. Это бродяга, его хрипловатый шепот за спиной:

— Ровно в восемь. Не забудь.

Нэнси медленно обернулась. Он все еще стоит там, у скамьи, в тени большого дерева. Стоит с протянутой рукой. Грязные желтоватые волосы упали на лицо. Улыбается безумной улыбкой, глаза так и сверкают.

Нэнси не смогла отвести взгляд. Попыталась сглотнуть — в горле застрял жесткий ком.

— Это час зверя, — прокаркал он. — Ты должна прийти. Тогда он умрет.

Нэнси уставилась на него, изо всех сил прижимая к себе сумочку, качая головой.

— Оставьте меня! — Едва узнала собственный голос. Слабый, безжизненный, застревающей в гортани. Похоже, страх уже одолел ее. — Оставьте меня.

Бродяга стоял, не трогаясь с места, знай улыбался, протянул руку, смотрит в упор. Позади, на скамейках, расселись прочие бомжи, погруженные в собственные полумысли, даже внимания на них не обращают. Серовато-черные фигуры украшают зеленые скамьи по обе стороны тропы. Дорожка вьется между деревьев, ведет к Сити-Холлу. Там полисмены, целых двое, их видно в просвет между ветвями. Они оба стоят на нижней ступеньке Холла, стоят рядышком, болтают, но руку не снимают с расстегнутой кобуры.

Позови их. Почему бы тебе…

Не застрелить его?

Не позвать их?

— Давай, мисс, давай, — повторил бродяга. Голос его подрагивал от еле сдерживаемого смеха. В глазах издевка.

— Оставьте меня. — На этот раз ей удалось произнести эти слова отчетливо и громко. — Сказала, отстаньте, отстаньте от меня сейчас же, не то позову полицию. — В этот самый миг по Бродвею пронесся грузовик, выплюнул, будто взрыв, черное облако выхлопных газов. Слова Нэнси потерялись в этом грохоте, она сама не слышала, что говорит, однако бродяга как-то сумел понять. Когда она произнесла «полиция», усмешка бродяги резко изменилась, на одной стороне лица уголок рта приподнялся, на другом опустился. Усмешка превратилась в злобный оскал. Уронил руку, отмахнулся от Нэн. Не рука, скрюченная лапа.

— А-а! — сердито и разочарованно буркнул он. Повернулся и пошел прочь.

«Теперь надо идти», — подумала Нэнси. Она успокоенно прикрыла глаза, глубоко вздохнула. В другой раз не будешь так глупо вести себя. Когда она открыла глаза, бродяга уже добрался до дальнего конца тропинки. Его сутулая фигура в черном запыленном пальто медленно удалялась. Затихал шорох листвы под его ногами.

— Все в порядке, все в порядке, — повторила Нэнси. — Еще разок вдохнуть. Идти прямо, ровно. Теперь все в порядке. Все просто замечательно. Все устроится… устроится. — Нэнси глянула вниз. Пальцы побелели, удерживая сумочку, не давая молнии расстегнуться. Капельки пота щекотали ладонь. Болезненно усмехнулась. Да уж, насчет «замечательно» — это она погорячилась. Что-то такое с ней делается, это уж точно. Шарики за ролики заехали. Наверное, все-таки лихорадка. Недавно болела гриппом. Галлюцинации, вот как это называется. Ничего страшного. Обойдется. Нечего из-за этого впадать в панику. Вообще нечего психовать. Ну, случилось что-то неладное, ну, привиделось, послышалось что-то, это же еще не значит, что ты… свихнулась. Свихнулась.

Вполне дееспособна или как это называется.

Вот именно. Нэнси облизала губы — жесткие, словно бескровные. Желудок совсем ослаб. Нечего так вцепляться в сумочку. Зажала ее под мышкой. Молния-то и впрямь не застегнута. Постояла на месте еще с минутку. Хоть бы сердце так не частило. Хоть бы страх отпустил.

Это же самый обыкновенный бродяга, Нэн! Таких полно в парке.

Она следила, как он удаляется. Крошечная фигурка, голову повесил, по спине мотаются грязные волосы. Еле-еле шаркает мимо корзин с мусором. Прошел вдоль ряда скамей, окаймлявших парк. На скамьях — бомжи: склоненные головы, темные, осевшие фигуры. Бродяга уходит прочь, в сторону Сити-Холла.

Нэнси почувствовала, что на сердце становится легче, дыхание выравнивается. Страх отступил. Осталась лишь крошечная ледышка там, глубоко в животе. Уже хорошо. Вряд ли ей станет намного лучше в ближайшее время. Так просто не отмахнешься от всего, что произошло за утро. Нэнси была напугана, и этот страх не уйдет, пока она во всем не разберется. Что-то ведь и впрямь пошло наперекосяк, это уж точно. Дело не только в людях, так странно встретивших ее в офисе. И не в том, что она ухитрилась забыть, в какую школу ходила в детстве. Откуда взялся револьвер в ее сумочке? А эти голоса. Какие странные, нелепые вещи говорил бродяга. Час зверя. Что это значит?

Надо вернуться домой. Позвонить доктору Блюму. Договориться о встрече. Расспросить его. Уяснить, что с ней происходит.

В конце концов наверняка всему найдется объяснение. Опухоль в мозгу, например. Или, говорят, бывают такие припоминания из прежней жизни. Или, может быть, она незаметно умерла во сне и теперь ей снится кошмарный сон по ту сторону вечности. Непременно всему найдется вполне разумное объяснение.

Нэнси даже слегка улыбнулась, следя, как растворяется бродяга на краю парка. Пару раз кивнула в такт своим мыслям. Вот именно. Не тревожься. Все уладится.

На скамье неподалеку от Нэн очередной бродяга приподнял голову. Чернокожий, жуткий на вид. Призрачная, потусторонняя усмешка, такие же слепые раскаленные белки, как у первого. Эти глаза, эта улыбка были теперь обращены к Нэнси. Негр, глядя на нее в упор, подмигнул.

— Теперь-то ты не забудешь. О’кей? — прохрипел он.

Нэнси громко сглотнула. Из груди вырвался жалкий, придушенный писк. Точно затравленное животное. Кролик перед удавом. Она стояла на месте, оцепенев, словно белая мышь, предназначенная на корм змее. Уставилась на чернокожего бродягу. Вбирала его зловещую усмешку, пылающие белки. Сердце вновь рванулось и зачастило, пульс застучал в ушах.

— Нет, нет! — покачала она головой.

А негр знай продолжает усмехаться.

— Восемь часов, — повторил он. — Тогда он умрет, детка. Ты должна прийти. Это час зверя.

Она закачала головой. Нет, пожалуйста, нет. Отшатнулась, укрываясь от дьявольского веселья, от кривой усмешки, рассекавшей лицо негра. Вновь прижала сумку к груди. Свободной рукой коснулась лба. Сцепила зубы. «Перестань! Немедленно перестань!»

Еще один бродяга приподнял голову. Следит за ней с той, дальней, скамейки. Еще одна пара слепошарых глаз. Еще одна серая физия усмехается.

— Не забудь. Не забудь. Не забудь. Это час зверя.

— Господи Иисусе, — прошептала Нэн. Из глаз хлынули слезы, вокруг все расплылось. — Господи Иисусе!

— Тогда он умрет. Тогда он умрет. — В хор вступил четвертый бродяга, тот, что сидел на противоположной скамейке. Нахохлившаяся серая птица, лицо — словно из сырой, обветренной глины. — Он умрет в восемь. Ты должна прийти.

— Господи Христе!

Вот еще один поднял лицо, вперил в нее раскаленный взгляд. Нэнси попятилась. Замотала головой, отгоняя наваждение. Прекрати, прекрати, остановись! Еще один, снова усмешка и снова эти глаза. И тот, другой. И те двое, на дальней скамье. Все, все они, все нищие, сидевшие на скамьях по обе стороны длинной дорожки. Все эти грязные лица, укрытые в тени низко нависших ветвей. Бормочут свое, едва шевеля губами. Яркие, белые, сверкающие, пронизывающие глаза. Шепот поднимается, окутывает, точно клубы дыма, окружает со всех сторон, поглощает ее — точно туман, точно колдовское курение. Их слова — точно мухи, точно слепни, точно оводы, кружат, жужжат, жалят в лицо. Не отмахнуться рукой. Перестаньте, перестаньте! Она попыталась стряхнуть наваждение. Слова смыкались, топя сознание:

— Ровно в восемь.

— Это час…

— Час зверя.

— Тогда он умрет.

— Ты должна прийти.

— В восемь ровно.

— Час зверя.

— Не забудь.

— Не забудь!

Слабо, затравленно вскрикнув, Нэнси рванулась прочь. Повернулась спиной к двойным челюстям из глаз и усмешек. Слезы ручьем текли по щекам. Попыталась прижать обе руки к ушам — сумочка болтается у самого лица. Шепот клубится, слова так и лезут в уши:

— Не забудь.

— Ровно в восемь.

— Тогда он умрет.

— Это час зверя.

«Сон!» — с последней надеждой подумала она. Страх поднимался изнутри, словно волна. Из живота, толчком в диафрагму, в легкие, удушьем за глотку. Слишком много страха. Так и разрывает изнутри. Разнесет слабое тело в клочья. Это сон. Ночной кошмар. Сон. Только сон. Ночные тропы. Известная дорожка. Глаза зажмурить. Сумочка заслонила лицо. Руками прикрыть уши.

— Не забудь.

— Это час зверя.

— Не забудь.

Еще минутка, еще секундочка — и я проснусь у себя в комнате. Сердце бьется-бьется-часто бьется. Мамочка гремит кастрюльками на кухне. «Просыпайся, детка. Тебе на работу». Яичница уже шкварчит. Ненавижу яичницу, а мамочка, уж эта мамочка, каждое утро — яйца. Противные, дурацкие, непременные, ежедневные яйца. Когда же я съеду от родителей? Взрослая девушка, давно пора уйти из дому. Господи Боже, они ведь меня с ума сведут. Уже свели, это все они!

— Тогда он умрет.

— Не забудь, Нэнси!

— Ровно в восемь. Ровно в восемь.

— Господи Иисусе, помоги мне проснуться. Разбуди меня, мамочка, родная. Пусть чертовы яйца на завтрак. Поджарь мне яишенку, легкую, взбитую с молоком, как всегда, мамочка! Ладно, моя хорошая? Только останови это, останови, пожалуйста…

Рука на плече. Снова запах мота щекочет ноздри, застревает в глотке. Зрачки расширились, одичали. Обернулась поспешно. Вскрикнула — нет, только попыталась вскрикнуть. Звук рассыпался в пыль прямо во рту. В горле запершило. Еле продохнула.

Нищий. Тот самый, первый попрошайка. Развинченные суставы, желтые лохмы. Снова прямо перед ней, вплотную. Скрюченная лапа, птичьи пальцы больно вцепились в плечо. Струпья на щеке — прямо ей в глаза. Надтреснутая издевательская скороговорка:

— Не забудь!

Бродяга скривил рот в усмешке и тяжело навалился на нее.

Она вскрикнула. Вывернулась. Побежала, спотыкаясь, прочь, прочь от него.

— Оставьте меня! — Голос придушен слезами.

Желтоволосый усмехнулся. Зашаркал быстро вдогонку. Остальные, обмякшие каждый на своей скамье, ухмылялись вслед. Продолжали бормотать. Слепые белые глаза.

— Ровно в восемь, — произнес бродяга, нагоняя.

Нэнси уронила руки, раскрытая сумочка болтается на уровне груди. Заглянула и увидела. «О Боже!» — успела подумать и сунула правую руку в раскрытую сумку.

— Убирайся. — Брызги слюны изо рта. — Убирайся сейчас же, говорю тебе!

Бродяга на негнущихся ногах приблизился к ней. Уже протянул руку. Глаза подернуты белой пленкой. Кривая усмешка. Слюна течет между желтых зубов на седую щетину, смачивает багровые струпья.

— Не забудь! Не забудь! — твердит он.

Рука нащупала холодный металл. Нашла шероховатую рукоять. Пальцы сомкнулись.

Не делай этого!

— Говорю тебе! — услышала она собственный вскрик.

— Час зверя, — снова напомнил попрошайка. — Ты должна прийти. Не забудь.

— Ладно! — завопила Нэнси. — Ладно же! Получай! — Рука взметнулась вверх. Теперь в ней зажат револьвер. Мушка пляшет. — Убирайся! Убирайся, стреляю!

Усмешка на лице нищего сделалась еще шире. Челюсть отвисла, все суставы гуляют. Белые глаза уставились в пустоту. Еще один шаг — вперед, к ней. Почти коснулся рукой.

— Он умрет ровно в восемь. Запомни время. Это час зверя.

— Уходи! — Нэн взмахнула револьвером у самого лица попрошайки. — Уходи! Уходи прочь!

И нажала на курок.

Захари

В то утро Захари Перкинс проснулся с улыбкой. Сны не тревожили его. Не стоит пока открывать глаза. Сейчас лучше всего полежать, собираясь с мыслями. Вообразить, к примеру, женщину, обнаженную женщину.

На тополе за окном воробушек затевал нехитрую утреннюю распевку. Тремя этажами ниже легкий ветерок играл остатками травы на газоне. Захари слышал, как на плиты тротуара шлепаются листья. Женщина, с волосами, черными точно вороново крыло, целая грива иссиня-черных волос.

Царственное создание. Она не раз уже вторгалась в его грезы. Обнаженная, но грозная в своей наготе. Стройная, прямая, горделивая. Захари поставил ее на приподнятую сцену, принцесса свысока глядела на тех, кто внизу. Кожа гладкая, точно глянцевая журнальная страница, сияет, как теплые сливки. Роскошная грудь приподнялась. Руки на бедрах. Длинные ноги расставлены в стороны.

Захари чуть пошевелился, почувствовал прикосновение простыни к голому телу. Прохладный, печальный ветерок залетел в форточку. Поцеловал в глаза, усилив тоску по женщине, прекрасной женщине, сейчас же, здесь, в этой постели. Рука скользнула вниз, ощупывая напрягшийся член. Замечательная, сильная эрекция. Поглаживая свой член, он рисовал изогнутые в величественной усмешке губы. Рука задвигалась быстрей. Свободной рукой Захари отбросил простынку. Часто дыша, приоткрыл глаза, любуясь собой…

— Господи! — прошептал он. — Господи… — Эрекция сникла. Оторопевшим взглядом Захари уставился на пятна крови.

Потеки крови, уже засохшей, возле локтя и на тыльной стороне руки. Коричневые лепешки крови под ногтями. Повернул руку, внимательно изучая, — еще пятна, на самой ладони, похожие на следы от размякшей шоколадки, но Захари знал: это кровь. Понял в ту самую минуту, как только увидел.

Он сел на кровати. Сердце бешено билось, разрывая грудь. Он не мог ни на чем сосредоточиться. Поспешно ощупал гениталии, проверяя, нет ли где раны. Глянул на пол, на ворох одежды возле кровати. Внизу джинсы, на них футболка, пропитанная кровью, даже еще влажная.

— Господи! — охнул он. — Что это? Где я? — Мысли путались, его вдруг замутило, точно в брюхе включилась бетономешалка.

Услышав шаги за дверью, Захари обмер. Кто-то постучал. Настойчиво, три раза подряд: раз-два-три.

— Мистер Перкинс? — Мужской голос, тонкий, покладистый. Невыразительный. Снова три удара в дверь: раз-два-три. — Мистер Перкинс. Вы дома?

Захари пошевелил губами, но ответить не смог. Диким взглядом обшарил комнату. Белые стены; там, где отвалилась краска, — сероватые прогалины. Полки, из брусков и обломков кирпича, забитые газетами и журналами. Грязный затоптанный коврик. Дверь в соседнюю комнату. Он дома. В дешевом бараке, каких полно в Ист-Вилледже. Его квартирка, где он обосновался вместе с Тиффани.

— Мистер Перкинс? — Все тот же тихий, нетребовательный голос за дверью. — Мистер Перкинс, я детектив Натаниель Муллиген, департамент полиции города Нью-Йорка. Будьте любезны, откройте дверь.

Коттедж! Словно мгновенная вспышка света, словно блиц фотокамеры память вернулась к нему. Захари вспомнил, что произошло в коттедже.

— Иисусе! — простонал он, зажимая рот рукой. — Иисусе, они уже пришли за мной. О Боже, они думают, это я. Первое, что они подумают.

На двери висит плакат с «Распятием» Дали. Сквозь него проходит спокойный голос Муллигена:

— Хорошо, мистер Перкинс. Сейчас мы войдем. Мы взяли ключ у хозяина. Если вы в комнате, не делайте глупостей. Мы не хотим насилия.

Захари беспомощно уставился на репродукцию Дали. На ней был изображен современный человек, полуобнаженный, голова откинута назад, руки взметнулись к небесам. Сейчас Зах был способен только на одно: смотреть на картину и вслушиваться в доносившийся из-за нее голос полицейского:

— Сейчас мы войдем.

Он услышал скрежет ключа в замочной скважине, бормотание нескольких голосов. Замок проворачивался.

Ужас бежал по жилам, точно кровь, точно раскаленная молния. Зах спрыгнул с кровати.

Он был приземист, намного уступая ростом брату. Жестокая диета истощила его тело, впрочем, Захари был мускулист и крепок с виду. Впалый живот, сильные ноги. Спрыгнув с кровати, он быстро промелькнул по комнате — комок проворных мышц, нежная белая кожа. Отбросил простынку. Сгреб одежду в тот самый миг, когда ноги коснулись пола. Прижал всю груду к себе, ощущая влажное прикосновение пропитанной кровью футболки. Другой рукой подобрал тапочки.

Замок уже отперт. На миг Зах остановился, приоткрыв рот, оглянулся на дверь. Из горла вырвался тонкий испуганный присвист:

— ИИИИИИ!

Но то был лишь первый, верхний замок. Еще оставался другой, внизу. Несколько секунд в запасе. Гримасничая с перепугу, Захари пробежал по комнате, босиком, ступая на цыпочках, стараясь не шуметь. Услышал, как входит ключ во второй, то есть последний, замок. Снаружи вновь донеслись голоса мужчин.

— Сразу за мной, — скомандовал главный, — быстро и осторожно.

— О Господи, Господи, — взмолился Зах на бегу, отталкиваясь босыми ступнями сперва от жесткого, истершегося коврика, затем от грязного пола. — Пожалуйста, пожалуйста, Иисус, что тебе стоит.

В дальней стене его поджидала кладовка, дверь уже полуоткрыта. На этой двери тоже плакат. Таинственные горы, над ними клубятся темные тучи (рисунок чернильной пастой), в тумане бродят единороги, кентавры и нимфы. «Вечность» — гласила надпись над картинкой. Зах поспешил босиком укрыться в «Вечности».

И тут второй замок повернулся. Отворилась дверь. Зах успел проскользнуть в кладовку, укрылся внутри. Осторожно потянул к себе дверцу, стараясь получше затаиться. Застыл, хоронясь среди нарядов Тиффани, в темном, сероватом полумраке. Легкая одежонка гладила обнаженную кожу. Ноздри дразнил аромат дезодоранта, и пудры, и тела Тиффани. Зах тяжело дышал, сцепив зубы, волосы увлажнились от пота, в глазах стояли слезы.

— Пожалуйста, Иисус. Ну, пожалуйста. Что тебе стоит…

Прямо перед его глазами в двери оставалась щелка. Ниточка света проникала в зазор, пронзая зрачки. Зах хотел бы протянуть руку, плотно прижать дверь, но не смел пошевелиться. Полицейские уже вошли в комнату. Их голоса стали громче, он отчетливо различал слова.

— Аккуратно. Квартира совсем маленькая. — Муллиген, его спокойный, пищащий голосок.

— В той комнате пожарный выход.

— Кладовка. Ванная.

— Берк — в кладовку. Санузел — Браун. Я обойду квартиру, — распорядился Муллиген.

Теперь Зах сдвинулся с места. Он видел полисменов. Не Муллигена — тот уже прошел в другую комнату, но двух других, Берка и Брауна. Берк был чернокожий, широкоплечий, мускулистый, в грубой куртке, небесно-голубой рубашке. Браун — белый, с животиком, с усиками, в зеленом костюме спортивного покроя. У каждого в правой руке небольшой револьвер. Дуло поднято вверх. Все они крепко держат оружие, обхватив левой рукой запястье правой.

«Они убьют меня, — подумал Зах, прижимая к груди пропитанную кровью рубашку. — Они думают, это сделал я, они пристрелят меня на месте. Ну пожалуйста, Иисус. Что же мне оставалось? Я только хотел получить хоть немного для себя и для Тиффани. Помоги мне убедить их, Иисус. Пожалуйста. Выйти отсюда и поговорить с ними. Клянусь, я сделаю для тебя все, что угодно, я всем расскажу, что я знаю про тебя, я буду всем объяснять твои слова, только сейчас, пожалуйста…»

Он следил, как детективы занимают свои позиции. Они двигались осторожно, но проворно, тихими длинными шагами. Браун направился к противоположной стене, к двери в ванную. Вошел туда и скрылся из глаз. Через секунду Берк подобрался к двери в кладовку.

— Иисус, Иисус, Иисус, Иисус, — повторял Захари. Руки сжались в кулаки, удерживая одежду и тапочки. Он трясся всем телом, с трудом обуздывая чересчур шумное дыхание. Он ненавидел себя за эту глупую молитву. Так не похоже на него. Он вовсе не верил в подобные заклинания. Но уж очень он напугался. Господи, он напуган до смерти. Пришлось еще крепче сцепить зубы, чтобы не стучали.

Берк распахнул дверь кладовки.

Полисмен высоко поднял свой револьвер, прислонив дуло к щеке. Левую руку просунул внутрь кладовки. Раздвинул платья Тиффани — сперва влево, потом вправо. Убрал их все в сторону и заглянул вниз. Вышел из кладовки.

К этому времени Браун вынырнул из ванной комнаты. Берк поглядел на него и отрицательно покачал головой. Белый полисмен негромко откликнулся:

— Тут тоже нет.

Захари успел укрыться. В потайном кабинетике. Проскользнул туда, пока Муллиген отдавал очередной приказ. Крошечная каморка в глубине кладовки. Захари сам ее оборудовал: ведь он отличный плотник, мастер на все руки. Дверь вроде люка, закреплена под углом. Закроешь ее, и не отличить от стены. Но стоит толкнуть плечом, и она повернется вокруг центральной оси, как потайная дверь из киношки. Заберешься в кабинетик, и дверь бесшумно закроется за тобой.

Каморка была темной и тесной, места едва хватало, чтобы стоять во весь рост. Охапка одежды в руках мешала — пришлось вжаться в стену. Однако Зах мог чуть наклонить голову и приложить глаз к особому отверстию, чтобы наблюдать за перемещениями полицейских.

Глазок оборудован широкоугольной линзой. Сквозь него Зах видел кровать и большую часть комнаты по обе стороны от нее. Со стороны комнаты линзу укрывал очередной плакат, на этот раз с Адамом и Евой и стишком насчет того, как Ева была создана из ребра Адама и должна стоять вровень с ним, не выше и не ниже. В левом соске и укрывалось потайное отверстие.

Захари следил, как Муллиген возвращается в спальню. Низенький, хрупкий на вид человечек, не похож на копа, тем более на крутого копа. Круглое младенческое личико, поредевшие светлые кудряшки. Очки в тонкой оправе, глаза за толстыми стеклами растерянно мигают. Черты лица бесстрастны, как и писклявый голосок. Старший в команде полицейских облачился в куртку хаки.

— Он только что был здесь, — негромко произнес детектив. Вместе с обоими своими напарниками он остановился возле кровати. Дешевое двуспальное ложе на металлической раме. Все простыни сбиты, перепутаны, серое одеяло сброшено на пол. Муллиген наклонился и приложил ладонь к постели. — Только что, — повторил он.

Зах почувствовал, как слезы щиплют глаза. Облизал пересохшие губы. Сейчас они снова все обыщут. Найдут красную сумку под кроватью. Тогда все пропало. Ему не удастся объяснить, как все произошло. Если они обнаружат красную сумку, он не сумеет доказать, что он — не тот малый, который им нужен.

— В той комнате окна открыты? — осведомился Берк.

Муллиген рассеянно кивнул.

— Сазерленд увидел бы его, если бы он полез по пожарной лестнице. Он только что был здесь. Должно быть, успел выйти за минуту до нашего прихода.

— Пожалуйста, Иисус, пожалуйста, — твердил Зах. Прислонился поближе к глазку, приподнимаясь на цыпочки. Ему так хотелось заплакать, от страха, от досады на себя. Как мог он все прохлопать? Довести себя до такой беды! Составил безупречный план. Надежнейший способ представить полиции все доказательства, он бы прекрасно убедил их. И вот — все насмарку. Ради Господа Иисуса — как же можно было проспать?!

— Пойдем позавтракаем, — предложил Браун.

Зах следил за ним, твердя свою незамысловатую молитву. Тем временем толстенький маленький человечек с трудом наклонился. Заглянул под диван.

Сейчас он заметит. Сейчас он вытащит наружу красную сумку. Рот Заха судорожно искривился. Одинокая слеза скатилась по щеке. Он сморгнул — мешает смотреть. Вокруг тьма. Все существо Заха сосредоточилось на крошечном глазке, сквозь который он мог наблюдать за соседней комнатой.

— Может, на работу пошел, — проворчал Берк. — Я что хочу сказать, может, он еще вовсе и не тот.

— Верно, верно! — отчаянно подхватил Зах. — Может, я еще вовсе и не тот. Бога ради, ну, конечно же.

Браун со стоном распрямился. Посмотрел на Муллигена. Муллиген, кротко помаргивая, вновь повернул голову, осматривая комнату.

— Там внизу какой-то красный мешок, вроде с одеждой, — отчитался Браун. — Надо все обыскать.

Муллиген вновь кивнул, будто не расслышал его слов.

— Он и вправду мог выйти позавтракать. Верно. Сазерленд посторожит еще полчасика, перехватит его, если вернется. Берк пойдет в журнал, расспросит, как и что. Главное — не спугнуть. Через полчасика мы вернемся с ордером. Соблюдаем законность. Законность, черт бы ее побрал! — Последние слова он произнес все тем же невыразительным голосом, будто обращаясь к себе самому.

— Послушайте, — Берк, здоровенный негр, задумчиво пощипывал мочку уха, — послушайте, фэбээровцы просто с ума сойдут. Они и так уж рехнулись. Надо бы привести их сюда.

Детектив Муллиген продолжал кивать, осматривая комнату.

— В гробу я видал этих сраных фэбээровцев, — кротко произнес он. Странно прозвучали эти слова из его младенческих уст.

Еще раз кивнув напоследок, он направился к двери. Напарники, обменявшись взглядами, последовали за ним.

Зах изумленно смотрел им в спины. Они уходят! Просто уходят, и все! Да! — возликовал он. Все тело напряглось, завибрировало, он жадно приник к скважине. Детектив Муллиген помедлил на пороге, нащупывая ручку двери. Зах уставился на него из безопасности, из темноты — теперь ему мнилось, что он надежно спрятался, он казался себе всемогущим, и чувство тайной власти вызывало даже некий привкус вины. Глядя на детектива, он думал, что тот, похоже, неплохой парень. Чудесный парень, сразу видно. Выйти бы отсюда и поговорить с ним по-человечески. Все объяснить.

Но Зах не трогался с места, стоял тихо, пригнув голову, вдыхая запах окровавленной одежды. На миг он затаил дыхание: Муллиген вновь принялся осматривать комнату. Наконец детектив распахнул входную дверь. Зах видел, как он выходит в коридор, и те двое вслед за ним.

Дверь захлопнулась. Зах перевел дыхание. Отшатнулся от глазка. Прислонился затылком к стене и прикрыл глаза. Испустил длинный протяжный вздох. На секунду тугой узел в желудке разжался, нутро успокоилось. Зах испытал облегчение.

Но лишь на секунду. Потом он вспомнил: скоро они вернутся. Через полчаса, так они сказали. Обыщут хорошенько квартиру и уж тут-то его найдут. Зах тряхнул головой, снова открыл глаза, глянул вверх. «Иисус, Бог мой, — мысленно воззвал он. — Иисус. Я проспал. Замечательный план, единственный выход — и проспал. Все загубил, все испортил, сижу, как крыса в ловушке. Полиция висит на хвосте. Снаружи — пост, удрать невозможно. Посадят в камеру, достанут красную сумку. Все кончено. Их уже не убедить, что я не виновен».

— Иисус! Иисус! Иисус! — размеренно повторял Зах. Он ведь даже не собирался ложиться. Теперь он все припомнил. Он пришел домой и снял с себя перепачканную кровью одежду. Хотел помыться, отчиститься. Он же не собирался лечь и заснуть.

Наркотик. Ну, конечно же. Теперь он и это припомнил. Вот что подкосило его. Он впрыснул себе зелье. А ведь дал зарок, что больше не будет. Обещал самому себе, и Олли, и бабушке. Даже Богу обещал.

— Извини, — пробормотал он, глядя в потолок. — Извини. Мне так жаль.

До сих пор он ни разу не нарушал своих обещаний Богу. Ни разу. Какое мерзкое чувство. Будто проглотил крысу живьем, а теперь она грызет его изнутри, рвется наружу. Крыса-раскаяние. Извини. Извини.

Секунду Зах еще стоял неподвижно, прижимая к себе окровавленную одежду, запрокинув голову. Еще секунду он молча молил серый потолок: «Пожалуйста, Иисус! Пожалуйста».

Не так уж велик грех, если подумать. Что это по сравнению с уничтожением джунглей Амазонки и нефтяными пятнами на поверхности океана. Он же старался держаться от зелья подальше. Он держался, держался очень долго. Не может Бог допустить, чтобы его арестовали. Бог не допустит, чтобы полиция сочла его виновным в том, что произошло ночью в коттедже. Нет. Решительно выдохнув, Зах распрямился. Должен быть какой-то выход. Когда Бог затворяет дверь, он приоткрывает окно. Зах сумеет проскользнут и в щелочку. Пусть на улице ждет полисмен, пусть возвращается вся группа для обыска. Нужно исполнить первоначальный план. Отмыться, избавиться от кровавых пятен, прихватить красную сумку — и бегом, бегом к тому единственному человеку, который может его спасти. К тому, кто всегда выручал За-ха из беды.

Зах улыбнулся широкой, чуть придурковатой улыбкой. В каком-то смысле это очень напоминает добрые старые времена. Когда мамочка умерла, а папочка сбежал в Калифорнию. В те дни не было ни одной живой души в мире, которая могла бы помочь Заху или утешить его, — никого, кроме старшего брата. И теперь — снова все то же самое.

Вновь ему нужно — как можно скорей — добраться до Олли.

Нэнси Кинсед

День взорвался. Револьвер дернулся в руке. С дальнего конца тропинки вспорхнули перепуганные голуби, покинув квадратики травы и ветви деревьев. Серым облаком закружив в небе, птицы дружно направились к куполу Сити-Холла.

Нэнси стояла неподвижно. Челюсть отвисла. Рукоять револьвера нагрелась в ладони. «Ох-хо-хо!» — выдыхала она. Грохот все перекатывался, все длился.

Девушка в ужасе уставилась на бродягу. Тот так же смотрел на нее, изумленный, развинченные суставы дрожали, на лбу трепетала прядь иссера-желтых волос. Нэнси ждала: вот сейчас он рухнет, схватится за живот, медленно опустится на колени. Однако бродяга стоял себе и пристально смотрел на нее.

— Господи, леди! — вскрикнул он наконец. — Я ведь и просил-то всего полтинничек.

Нэнси поглядела вниз, на свой револьвер, на маленькое черное чудище, зажатое в тонкой белой руке. Мушка торчала куда-то бесприцельно вверх, в сторону верхушек деревьев. Проследив за ней взглядом, Нэнси обнаружила на голой ветви платана скорчившуюся в немом ужасе белку. Она промахнулась, промахнулась, стоя в полушаге от нищего. Чувствуя, как тошнота вновь подступает к горлу, Нэнси перевела взгляд на бродягу…

И тут она увидела, что полицейские уже бегут к ним.

Двое патрульных, развлекавшихся беседой перед Сити-Холлом, мгновенно перешли к действию, перемахнули через ограду парка и мчались к Нэнси прямо по газону. Рука, нащупывая оружие, лежит на кобуре.

Нэнси инстинктивно обернулась, ища пути к отступлению. Двое других копов вошли в парк с дальнего конца. Мужчина и женщина. Бегут по дорожке, каждый по своей стороне. В воздухе между ними играют серебристые струи фонтана.

Нэнси сглотнула. Повернулась лицом к северу: патрульные Сити-Холла, повернулась к югу: уличные копы, снова к северу: все четверо уже смыкаются вокруг нее. Начала заранее прокручивать в голове объяснение: все в порядке, офицер, я Нэнси Кинсед, хотя все говорят, что я — не она, и я не могу припомнить, в какой школе я училась, а потом бродяги уставились на меня, и я вытащила револьвер, а как он попал в мою сумочку, сама не знаю, и я…

— Лучше мне удрать, — громко прошептала она.

— Сучка безмозглая! — отозвался бродяга.

В панике Нэнси повернулась к нему спиной, торопливо вскарабкалась на одну из зеленых скамеек.

— Эй, леди, стойте!

— Стойте на месте!

— Стоять! Полиция!

— Брось оружие! Брось оружие!

Голоса полицейских заглушал городской шум, но тем не менее Нэнси отчетливо различала слова. Вот они совсем уже близко.

— Не двигайтесь, леди!

— Полиция! Замри!

Прыжок. Перелетела через спинку скамейки, через металлическое ограждение, приземлилась в траву, ноги увязли в размягченной земле. Нэнси споткнулась, выпрямилась, побежала по усыпанной мусором траве, сумочка болтается на плече, револьвер по-прежнему наготове.

— Стой!

— Замри!

— Господи Иисусе! — взвизгнул женский голос. — Осторожней! У нее револьвер!

Со всех сторон поднялись крики:

— Осторожней!

— О Господи!

Нэнси бежала. Миролюбивые деревья осыпали ее листьями — желтые листья на фоне вечноголубого неба. Позади деревьев, чуть левее, просвечивал Сити-Холл — высокий, царственный. Справа гремел, шелестел, перекатывался транспортный поток. «Это происходит во сне, — мысленно твердила Нэнси. — Не на самом деле. Не на самом деле». Бежала она неуклюже, голые коленки распирали подол облегающей длинной куртки. Если бы такое случилось на самом деле, это было бы так скверно… Хриплое дыхание туманит мысли. Страх — неужели и страх взаправду? Если бы она была настолько испугана, то уже не могла бы двигаться. Бездонная тьма, переливавшаяся в желудке, втягивавшая Нэн внутрь, в пустоту. Слетела, упала на землю скреплявшая волосы заколка.

— Леди! Леди, стойте, стреляю! Полиция!

Впереди снова перила. Ухватилась за поручень, сиганула — и вновь на тропе. Уже позади Сити-Холла. Если теперь рвануть вправо, проскочить через площадку для автомашин, завернуть за угол здания… Нэнси на миг притормозила. Бросила быстрый взгляд через плечо.

Господи, вот они! Четыре мундира, четыре серебряных значка. Совсем близко. Двое бегут по траве, перепрыгивая через ограждения, сокрушая тяжелыми черными башмаками стаканчики из-под пепси-колы. Третий поспешает по дорожке, четвертый мчится через автостоянку; пыхтят, словно старые паровозы. Прохожие отскакивают от них, пригибаются в испуге, потом привстают на цыпочки, чтобы разглядеть преступницу. Видят ее. Указывают пальцами. Вопят.

Я? — звенело в ушах. Тонкая, дребезжащая нота, ужас, сводящий с ума. — Полиция за мной? Маленькой милашкой? — Так называли ее проживавшие по соседству леди, когда Нэнси была еще совсем девчонкой. Теперь это почему-то всплыло в памяти, а так же то, как папочка подхватывал ее на руки, подбрасывал вверх, мелькали в воздухе крепкие ножки. «Как тут моя кнопочка?» Уставилась на подбегавших полицейских. Пристрелят папочки-ну кнопочку?!

Да уж, сомневаться не приходится. Четыре окаменевших физиономии, четыре пары настороженных глаз. Одной рукой загребают воздух для равновесия, в другой револьвер, локоть оттопырился. Револьверы, размером с гаубицу, описывают полукруг. Целятся ей прямо в грудь.

Нэнси остановилась, посмотрела на них, и один из копов тоже уперся пятками в землю, направил на нее свой 38-й, левой рукой страхуя правую.

— Бросай, сестренка! Бросай свою пукалку!

Нэнси рванула прочь, спряталась за дерево, помчалась дальше, к углу Сити-Холла, на каждом шагу ожидая усдышать за спиной выстрел, почувствовать, как пуля молотом ударит в висок, опрокинет навзничь. «Это не я. Это происходит не со мной». Вот и автостоянка, по ту сторону здания. Нэн прижала локтем к боку сумочку, размахивает револьвером, пытается продохнуть.

Она уже выдохлась, не могла прыгать через ограду. Срезала угол между двумя островками травы. То ли бежала, то ли волочила, спотыкаясь, ставшее непослушным тело. Танкетки скребут по асфальту. Шляпу потеряла, волосы рассыпались по лицу.

Достигнув окаймлявших парк вязов, Нэнси свернула на широкий тротуар. В одно мгновение оказалась на краю шумного города. Широкий проспект. В отдалении — башенки Бруклинского моста. Впереди вырисовывается огромное здание Мьюнисипл билдинг со всеми его пристройками. Пешеходы, ни о чем не подозревая, семенят мимо. Нэнси оглянулась. Слева, напротив задней двери во «Французский дворец», возле его колоннады и чердака с узкими окошечками — малозаметный черный значок, дыра, уходящая в подземелье лестница.

Метро.

Полицейские уже сворачивают за угол Сити-Холла. Оглянувшись, Нэнси увидела четыре мундира, плечом к плечу, четыре пары глаз сканируют местность — засекли.

Пошатываясь, она бросилась прочь. Протянула руки к черному отверстию, точно жаждущий пить — к первому стакану воды. На бегу изумилась, как быстро меняется перспектива «Дворца», под одним углом, под другим. Подземная яма зияла все гостеприимней, все шире.

Шаги уже за спиной. Топ-топ-топ. Громче. Ближе.

Повернись, повернись, Нэнси. Бога ради, остановись, сдайся. Объясни им все. «Я — Нэнси Кинсед…»

— Бросьте оружие, мисс!

Ринувшись вперед, Нэн прорвалась сквозь толпу возле входа. Ухватилась за перила. Ввинтилась в черную дыру. Отбивает чечетку по ступенькам. Быстрее, быстрее, еще быстрее, вниз, вниз, в тоннель. Снизу надвигалась тьма.

Там, внизу, тоже дежурят копы.

Запихала в сумочку револьвер. Вытащила кошелек. Не останавливаясь, быстро распахнула его, пошарила, выхватила жетон — в тот самый момент, как слетела с лестницы. Бросилась к турникету. Здесь все темнее, уютнее, укромнее. Люминисцентные лампы над головой. Ярко-желтые знаки, серебристые турникеты. Лица, омытые светом, обращены к Нэн. Женщина, замурованная в стеклянном киоске, глядит лягушачьим взглядом. Пассажиры выстроились в очередь за жетонами, взор устремлен в потолок. Счастливчики прорываются сквозь турникет, непременно оглядываясь.

Нэнси сразу выбрала работающий автомат, сунула жетон в отверстие, прорвалась. Полицейские уже спускаются бегом по лестнице, эхо их шагов гулко отдается в длинном коридоре. Остановись. Повернись к ним лицом. Объясни им все. Черт побери! Если бы отхлынул этот черный ужас. И все же Нэнси продолжала бежать. Глаза налились слезами, зрение помутилось. Не могла остановиться. «Что же со мной происходит?»

Пересекла длинный, низкосводчатый коридор, над головой — люминесцентный свет. Протиснулась сквозь редкую, быстротекущую толпу, метнулась мимо лиц, поворачивавшихся, точно подсолнухи, ей вслед. Копы уже тоже спустились на перрон — позади послышались крики. Все принимают участие в травле, все орут:

— Стой!

— Берегись!

— Вниз!

— Держи!

Впереди уже рельсы. Люди ждут на платформе, оборачиваются на крик. Лысый деляга опустил газету, уставился на девушку. Широкоплечий негр, затянутый в джинсы, шагнул наперерез, словно желая остановить ее.

Нэнси налетела на них, как ураган.

— Берегись! У меня револьвер.

Черномазый заколебался, и Нэнси миновала его. Вылетела на платформу. На миг укрылась от копов. Помчалась по краю платформы. Точно по желтой линии, отмечавшей границу перрона. Внизу рельсы пока пустые.

Где же поезд?

Нэнси всхлипнула от усталости. Топнула безнадежно ногой.

Поезда нет. Не идет. Она видела перед собой пустые рельсы. Больше бежать некуда. Чуть впереди бетонный перрон обрывался. Нэн, не чуя под собою ног, кинулась в самый конец платформы: то катается над самыми рельсами, то ударится о грязно-желтый кафель стены. Впереди поворачиваются испуганные лица, выбеленные низко нависшими флюоресцентными лампами. Позади новый вопль: копы завернули за угол. Настигают. Дышат в затылок:

— Стойте!

— Вы арестованы!

— Сестренка, брось пушку, стреляю.

В ловушке. Пространство оборвалось. Два шага — и платформа закончится. Вниз, на пути, уводит металлическая лесенка, а там дальше, изгибаясь, теряются в неведомой тьме серебристые рельсы.

Нэнси подбежала к обрыву, к белой кривоватой табличке, висевшей у края стены: «Спускаться на путь запрещено», красные буквы слились воедино, Нэнси заплакала, слезы струились по щекам, затмевая все вокруг.

Обернись. Поговори с ними. «Не стреляйте. Я напугана, только и всего. Маленькая напуганная папочкина кнопочка».

Конец ей, конец. Нэнси остановилась, грудь тяжело, болезненно вздымалась. Обернулась, попятилась — последние шаги к краю. Уронила плечи. Дыхание вырывается со свистом. Поглядела сквозь слезы. Все в тумане. Свет — точно глаза дракона. Лица, лишенные человеческих черт. Четыре полисмена, четыре уродливых гоблина. Огромные, несоразмерные синие твари надвигаются на нее, приближаются осторожно, ведь теперь она загнана в угол. Шагают быстро, левая рука на отлете, правая направляет ей в грудь оружие. «Господи Иисусе, они же меня запрут!» — спохватилась Нэн. Истинная правда, примут за сумасшедшую, отвезут в госпиталь, в чистую белую комнату, оставят наедине со стенами. С голосами, звучащими в ее голове.

Час зверя. Тогда он умрет. Ты должна прийти.

Вызовут мамочку. Мамочка будет навещать Нэн. Сядет на краешек кровати, кликнет по имени и заплачет. А Нэнси услышит только:

В восемь часов.

Голоса. Одна в запертой комнате с голосами.

Ты должна прийти.

Полицейским осталась пара шагов.

Двое впереди, мужчина и женщина. Револьверы смотрят ей в грудь. Приподняли левую руку, словно пригвоздив Нэн к месту.

— Спокойнее, мисс, спокойнее, — уговаривает женщина-коп.

Нэнси устало глядела на них, плача, задыхаясь. Сейчас ее схватят, запрут…

Ты должна прийти. Час зверя. Тогда он умрет.

— Я должна, — прошептал Нэнси, — я должна прийти.

Резко повернулась. Позади снова крик. Пригнулась…

— Эй!

— Стой!

— Погоди!

Ухватилась за верхнюю ступеньку металлической лестницы. Одним движением перебросила свое тело через край платформы. Вниз, вовнутрь, во тьму. На рельсы.

Споткнулась. Выпрямилась. Побежала.

Оливер Перкинс

Блондинка появилась из-за угла Шестой авеню. Оливер как раз только что вышел от бабушки. Красивая блондинка, шагает, прижимая к груди охапку книг, — должно быть, студентка из библиотеки. Мысли Перкинса перепутались.

Он следил, как девушка движется ему навстречу, сам, в свою очередь, приближаясь к ней. Высокая, широкоплечая, выглядит очень спортивно в своей красной куртке и джинсах. Кожа белая, но щеки порозовели под лучами солнца. Проходя мимо, девушка бросила на Перкинса быстрый взгляд. Тот посмотрел ей вслед, наблюдая, как движется аппетитная попка.

К тому времени, как сам он добрался до Шестой авеню, Перкинс уже вообразил, как бы они вдвоем занялись любовью. И не только секс — целая жизнь вдвоем: он всегда мечтал прожить жизнь с девушкой, которая выглядела бы так, как эта. Избушка в Колорадских горах. Блондинка распростерлась на ложе, покрытом медвежьими шкурами. Обнаженная, широко раскинула ноги, естественная, свободная. Перкинс бросил за дверью груду только что нарубленных дров и поспешно расстегивает джинсы. Вторгся в ее лоно, даже свитер снять позабыл. Окна заволокло изморозью. Туманные горы покрыты снегом.

Перкинс быстро шагал по Шестой авеню в сторону библиотеки. Руки засунул в карманы, согнулся, уронив подбородок на грудь; черные, прямые, точно у индейца, волосы свешиваются на лицо. Вообразил сладострастные вопли блондинки. Оторвал взгляд от носков своих кроссовок. Цепочка приземистых зданий из стекла и бетона уходит вдаль, к болезненно-синему небу. Сощурился от чересчур яркого света. Глаза саднит с похмелья.

Смачивая языком губы, Перкинс побрел дальше. И вновь привкус одиночества во рту, тяжесть внизу живота.

Неутешный, усталый от прежней любви,
О да, я был неутешен и склонил голову.

«Дерьмо», — подумал он и глубоко вздохнул. Джулия тоже блондинка. Тоже была сильной, спортивной, щедро и безоглядно отдавалась Оливеру. Запрокинув голову, растворившись в собственном крике, Оливер вновь припомнил, как в конце концов он утратил ее: занялся этим с мальчишкой прямо в реке возле их домика. Парню было от силы лет восемнадцать-девятнадцать. Тонкая кость, белая кожа, мечтательно почерневшие глаза. Ах, старый идиот. Паренек пристроился на скале возле реки, там, где Перкинс обычно купался. Совершенно голый и мокрый после купания, мальчишка сидел и читал «Листья травы», пристроив книгу перед собой на скале. Джулия спустилась по лесной тропинке и застигла их: погрузившись в воду, они сжимали друг друга в объятиях, кружились, кружились вместе с течением. Оливер обхватил паренька поперек груди, мальчик уронил голову ему на плечо.

— Я думала, он тонет! — кричала потом Джулия.

— Послушай, Джул, он сидел на скале совершенно голый, — оправдывался Оливер. — Ради Бога, он сидел и читал Уитмена. Что мне оставалось делать?

Как ни странно, этот довод не произвел на Джулию ни малейшего впечатления. Она стояла прямо перед ним, гневно сверкая глазами, скрестив руки на груди. Слезы медленно, упорно катились по ее смуглым от загара щекам. Оливер ни разу не видел, чтобы Джулия плакала. Он вспыхнул и обратился в пепел.

— Ты специально придумываешь все это, лишь бы не любить меня, — заключила она. — Больше я этого не вынесу. Не могу больше, и все.

Припоминая это, Оливер как раз проходил мимо библиотеки Джефферсона. Сказочный замок. Башни из красного кирпича, высокие стены, громоздящиеся на фоне низкорослых построек Гринвич-Вилледжа. Каменные пики, серые металлические крыши, готические лесенки и часовенки с цветными витражами. Башня с часами, четыре каменных лика, вознесшихся над городом. Воплощенный в красном кирпиче упрек: погляди на дом, где ты должен был творить свой шедевр, и предайся отчаянию.

Предполагалось, что здесь, в библиотеке, он напишет новые стихи. Это условие входило в награду, полученную им за «Час зверя». Государство выплатило Перкинсу премию в семь тысяч баксов и предоставило маленький кабинет в глубине библиотеки. Он даже располагал собственным ключом, мог приходить и не в рабочее время. И он приходил: ежедневно, а порой и по ночам, если не пил. Сидел в одиночестве за крошечным металлическим столиком, зажатым между металлическими стеллажами. Некуда даже ноги поставить. Сидел, склонившись над записными книжками; одиночество, нахохлившись, усаживалось ему на плечо, точно Ворон Эдгара. Писал строки, плохие, беспомощные строки, и выбрасывал их в корзину. День за днем. И по ночам тоже.

Проходя мимо библиотеки, Оливер отвел глаза. Он собирался пойти туда и нынче, но сегодня не стоит писать. Зато отсюда открывается прекрасный вид на парад в честь Дня всех святых. Развеселая толпа пройдет под самыми окнами. Монстры и призраки и все обитатели Диснейленда. Боковые улочки наглухо забьют зрители. Музыка отразится от поэтических небес Гринвич-Вилледжа.

Тут Перкинс вновь вспомнил про брата. Зах участвует в маскараде. Когда они виделись в последний раз, говорили только об этом. Это было в пятницу — он зашел к За-ху, чтобы вернуть книгу, философическое исследование природы Христа, которое Зах сумел навязать ему. Сгибаясь под тяжестью восьмисотстраничного талмуда, Оливер поднялся по узкой лестнице. Стукнул кулаком в фанерную дверь. Дверь распахнулась. Как это похоже на Заха: даже не запер дверь — входи, кто хочет, в медвежью берлогу.

Дверь отворилась, и вот они, голубки. Сидят друг напротив друга на постели у окна. В изножье — Тиффани. Личико Венеры, но тельце тонкое, точно струна. Черная футболка, черные джинсы. В густых черных волосах мелькают серебряные нити. Прислонилась к спинке кровати, вытянула длинные ноги. Изогнула в усмешке полные губы и перебирает рассеянно колоду карт таро. А на подушке — Зах, точно ее двойник: в черной футболке, черных штанах, и такой же худущий — все это дурацкая вегетарианская и какая-то там еще диета, изобретенная Тиффани. Но лицо — Чума, да и только. Зах в нейлоновой маске с изображением черепа.

— Господи, Зах, — пробормотал Оливер, — на тебя смотреть страшно.

Счастливый детский смех Заха гулко прокатился внутри маски. Заха распирало поскорей сообщить новости:

— Я участвую в маскараде, Олли. «Город» решил послать своих людей, а я буду Король Чума. Здорово, правда?

Оливер усмехнулся. Даже сквозь прорези маски он различал яркие черные глаза брата. Возбуждение, смешанное со страхом. «Здорово, правда?» Точно таким он был и в семь лет. Покачав головой, Оливер бросил книгу на кровать, прямо между влюбленной парочкой. Хлоп!

— Держи свое чтиво, малыш. Все равно Бога нет.

Зах вновь расхохотался беззаботным мальчишеским смехом.

— Ох, Олли, — протянул он, срывая с лица маску.

Тиффани, снисходительно усмехаясь, возвела очи к небесам. Запела сладостным контральто:

— Право, Олли. Если бы ты сумел отворить свой дух, твои стихи не были бы столь старомодно патерналистскими.

Оливер смерил ее долгим взглядом. Жеманная театралка, превратившаяся в феминистку с привкусом мистички. Оливер ненавидел всех их скопом: сектантов, феминисток, актрисулек и прочих. В особенности он недолюбливал Тиффани.

Тем не менее он ответил ей столь же глупой ухмылкой. Придержал язык. Зах всегда так расстраивался, если они принимались спорить. Уговаривал их полюбить друг друга. Он мечтал, что все люди обнимутся под любящим взглядом Господа. Да, похоже, мальчику трудно приходится в этом мире.

Погрузившись в свои раздумья, Перкинс миновал библиотеку и свернул на 8-ю улицу. Широкая улица, забитая обувными магазинами, лавочками с одеждой, газетными и плакатными киосками. В витринах изображения смерти, порой огромные, металлические. Смерть на мотоцикле, развеселая Смертушка играет на электрогитаре. Половина одиннадцатого, большинство магазинов еще закрыты, в переулках тишина, лишь цепочка детишек в маскарадных костюмах — бесы, черепахи, балерины — тянется в сторону Шестой авеню. Перкинс обошел их, сутулясь, руки в карманах. Уголки рта подергивались.

Тиффани! Какого черта она позвонила бабушке? Личико с картины Боттичелли, мозгов, что у гусеницы. Как она посмела тревожить бабушку? Дура, да и только. Ради Христа, старуха ведь больна. Ей нельзя волноваться. Это опасно, слишком вредно для сердца. И все только потому, что Оливер ненадолго отключил телефон. Всего лишь пытался урвать несколько мгновений человеческого тепла и общения с Милли, Минди или как там звали эту девчонку. А эта чертова кукла тут же устроила истерику, бабушку перепугала. Зах мог отправиться на работу. Он мог пойти на прогулку. А может быть, тоже просто захотел отдохнуть от своей подружки. Это еще не повод доканывать старуху.

Перкинс вошел в дальний переулок. Добрался до Макдугал-стрит. Его мысли двигались по кругу. Он думал о бабушке, как она хрупка, ненадежна. Скоро она умрет. Потом вспомнил, как умерла мама, как он застал ее мертвой. Ему было четырнадцать лет. Он помнил, как вернулся домой после игры в бейсбол. Тогда они жили в собственном доме на Лонг-Айленде. Прошел через кухню, бита на плече. В тот миг, когда он перешагнул порог гостиной, Оливер увидел маму. Она лежала на боку между диваном и столиком для кофе, короткая прядь волос упала ей на щеку. Тонкая рука вскинулась, прикрывая голову. На коврике — опрокинутое блюдце, чашка лежит на боку. На белой скатерти осталось крошечное пятнышко от чая.

Перкинс припомнил, как его встревожило это пятно. Мамочка была такой старательной хозяйкой. Все что-то приглаживала нервными, быстрыми движениями тонких пальчиков, на губах дрожала испуганная улыбка. Все наладить, все привести в порядок. Скользила из комнаты в комнату, точно дух дома. Оливер подбежал к ней. Мама лежала на боку. Он понял, что она умерла. Видимо, сказался шок: он попросту поднялся и пошел прочь, — назад, в кухню. Достал из раковины губку. Опустился коленками на коврик и принялся оттирать пятно. Он оттирал его очень тщательно, упираясь свободной ладонью в пол, почти касаясь маминых теплых волос. Потом бережно промыл сам столик, унес чашку и блюдце, положил в раковину, выплеснул остатки чая, отмыл, прополоскал. Он пришел в себя, только когда вновь вернулся в гостиную и заметил в дверях братишку. Это мигом привело Оливера в чувство. Тощий десятилетний мальчуган, широко раскрыв темные глаза, в ужасе смотрел на мать. Потом поднял взгляд на Олли.

— Не волнуйся, Заххи, — произнес Оливер. Голос ровный, невыразительный. — Иди наверх, малыш. Не пугайся.

Зах повернулся и побрел наверх, в свою комнату. Оливер опустился на колени рядом с мамой. Она была такой маленькой и худой, но Оливеру тогда едва сравнялось четырнадцать. Он понимал, что не сумеет как следует уложить ее на диван. Поэтому он ограничился тем, что перевернул маму на спину, оставив ее лежать на ковре. Распрямил ей руки, отвел волосы с лица. Теперь крошечное мышиное личико было обращено к нему, глаза закрыты, губы чуть раздвинулись.

— Не волнуйся, ма, — тихо попросил он и погладил по щеке костяшками пальцев, — больше тебе не надо волноваться.

Вернулся в кухню, позвонил по телефону, вызвал врача и отца…

Эта картина стояла перед глазами Оливера, когда он вышел от бабушки и встретил блондинку, свернувшую с Шестой авеню. И он вновь принялся вспоминать это, добравшись до Макдугал-стрит.

Остановившись на миг перед черной крашеной металлической оградой, он поглядел на маленькую лужайку, по ту сторону калитки. Частная улочка, спрятавшаяся от всего города, забытая, призрачная, другим концом она упиралась в высокую стену. По обе стороны подмигивали друг другу коттеджи, увитые розовым плющом, укрытые красными тополями и желтеющим дубом. Между ветвями деревьев порой прорывались солнечные лучи, игравшие на белых стенах домов.

Отворив черную калитку, Перкинс вошел в тупик. Их «сараюшка» слева. Маленькая, в два приземистых этажа. Побеленный кирпич, однако краска уже осыпалась и местами проступала бурая кирпичная основа. Запертая дверь, черные ставни. Красный плющ карабкается вверх, к плоской крыше.

Бабушка жила в этом домике вместе с мужем, пока тот не умер. Потом с обоими внуками, поскольку мамочка умерла, а лапа сказал, что не в силах их воспитывать. На 12-ю Западную улицу она переехала, только когда Зах поступил в колледж. Тут она решила, что ей больше негоже карабкаться по лестнице, что ей нужен дом с привратником и все такой прочее. И все же бабушка сохранила коттедж, позволила Заху и Оливеру жить там, когда они наезжали в город, а после первой катастрофы, случившейся с Захом, разрешила ему поселиться в домике и жить там собственной жизнью. Теперь бабушка рассчитывала продать дом. Она уверилась, что с Захом уже все в порядке. Но ей требовались деньги после множества трат на Заха и всего прочего. «Увы, продать недвижимость не так-то легко», — вздохнул Перкинс.

Он уже стоял перед дверью. Постучал кулаком — шорох и треск отозвались во всем доме. В наступившей тишине Оливер ощутил, как здесь пусто, запущено. Черт бы побрал Тиффани. Чего ради она настаивает, чтобы Зах пошел сюда? Она же знает, что бабушка тут же впадет в панику. Оливер нащупал в кармане ключ.

— Идиотка, — продолжал ворчать он, доставая ключ и отпирая дверь. Распахнув ее, Оливер вошел внутрь, в нос ударил прогорклый винный дух. — Господи!

На первом этаже ставни были закрыты, в доме стоял полумрак, и только чувствовался сильный, густой запах, словно воздух стал жидким. Пахло сыростью, гнильем — точно от больного пса. Перкинс задохнулся и, пошире растворив дверь у себя за спиной, сделал еще шаг. Уличный свет хлынул в дом.

— Господи! Господи!

Теперь он мог осмотреть большую комнату на первом этаже. Деревянные столбы уходили вверх, в потолок. Их очертания едва проступали из темноты. Постепенно Перкинс вобрал взглядом все, что его окружало.

— Господи! Нет!

Здесь царил разгром. Старые кожаные кресла опрокинуты, диван перевернут вверх дном, мраморный кофейный столик разбит на мелкие кусочки, усыпавшие ковер.

Чертыхаясь, Перкинс свернул влево, нащупывая путь вдоль стены. Добрался до выключателя, нажал кнопку. Послышался тихий хлопок — из ближайшего торшера вырвался сноп белых искр. В конце концов Оливеру удалось включить люстру — и то горел лишь один плафон. Все светильники были опрокинуты, разбиты, торчали зазубренные цоколи лампочек. Мелкие осколки стекла валялись на коврике вперемешку с кусками мрамора. Теперь Оливер разглядел, что коврик был опален, на нем виднелись круглые черные пятна ожогов, один угол ковра оторван напрочь.

«Зах!» — молнией пронеслось в голове. В первую секунду сознание изменило Оливеру, но теперь он думал только о своем брате. «Господи Иисусе».

— Зах! — попытался позвать он. Голос застрял в глотке. Прокашлявшись, он крикнул снова: — Зах!

Оливер продолжал продвигаться в глубь комнаты. Миновал нишу, предназначенную для кухни. Нагнулся, чтобы не удариться о низкий потолок. Стекло противно хрустело под подошвами кроссовок.

— Эй, Зах! — На этот раз ему удалось крикнуть достаточно громко. — Зах, ты здесь? Не вздумай играть в прятки.

Перкинс остановился, ожидая ответа, прислушиваясь к стуку собственного сердца. Больше ни звука. Пустой, разгромленный старый дом. Оливер вновь оглянулся на следы побоища. Закрытые ставнями окна. Осколки и мусор по всему полу, вплоть до лестницы, а там…

— Нет! О, нет!

Дыхание пресеклось. Переводя взгляд со ступеньки на ступеньку, все выше, Оливер сжимал кулаки, чувствуя, как в желудке что-то затрепетало, всколыхнулось.

— Зах!

На этот раз из уст Оливера вырвался лишь свистящий шепот. Приоткрыв рот, он вновь сосчитал ступеньки. Старая дорожка уходит вверх по лестнице. Вся в пятнах.

Это кровь.

Нэнси Кинсед

Она уже слишком устала, мысли покинули ее. Нэн все глубже и глубже забиралась в темный тоннель. Совсем в темноту. И вдруг стены разошлись в стороны. Тоннель распустился веером. Нэнси увидела четыре ряда рельсов, каждая пара изгибалась в ином направлении. Голые лампочки над головой, металл отражает свет. В тени неподвижными, выжидающими гигантами притаились бетонные колонны.

Нэнси бежала без оглядки, взмахивая на бегу руками. Трудно поверить, что все это происходит с ней. Нужно остановиться, повернуть назад, сдаться. Рельсы, провода, гравий и мусор, хрустящий под ногами, — все это нереально. Вдали, в тумане. Крики полицейских, оставшихся на платформе, тоже лишь часть дурного сна. Они так и не начали стрелять, пули не жужжали вокруг, точно осы. Даже их крики стали тише, замерли в отдалении.

Впереди тоннель вновь сужался. Две пары рельсов уходили круто направо. Стены сомкнулись вновь. Бетонные стены, сплошь покрытые рисунками. Надписи, имена, ругательства плотно покрывали каждый дюйм камня, словно змеи в гнезде переплелись струи разноцветных спреев. Нэнси сквозь слезы различала наскальную живопись, продолжая упорно пробираться вперед. Вдруг по рисункам пробежал свет, будто от прожектора; буквы, шипя, изогнулись. Нэн тяжело дышала, по-собачьи свесив язык. Отблеск света на стене все ширился. Порыв ветра за спиной, леденящее дуновение у корней волос…

Поезд. Рельсы под ногами загудели. Тоннель содрогнулся. Пятно света ширилось и становилось все ярче, пока не залило стену полностью. Искривленные буквы затеяли отчаянный перепляс.

«Поезд, поезд идет…» Прошло несколько мгновений, прежде чем Нэнси смогла свыкнуться с этой мыслью. Поезд приближается. У нее за спиной. Молотит по рельсам, гудят, содрогаются стены. Свет его фар заставляет плясать рисунки и буквы.

Господи! Резко обернулась. Вот он. Гром небесный. Шквал ветра.

Две фары горят и слепят свою жертву, точно глаза василиска. Пронзительный гудок отдается в голове. Нэн заорала в ответ. Рванулась в сторону, упала на рельсы, задела плечом провода. Перекатилась на грудь, визжа, обливаясь жгучей мочой, укрыв руками голову.

— Нет, нет!

Вот он! Само небо стронулось с места. Грохот, взрыв, заглушивший все звуки мира. Ходуном ходят рельсы под скорчившимся телом девушки. Ползет по ногам горячая урина. Порыв ветра сокрушительно ударил в спину.

Это экспресс. Нэн позвоночником чувствовала: мимо, мимо, проносится чуть в стороне, превратившись в белую молнию. Голубая искра мелькнула в темноте над ее головой. Нэн почувствовала внезапную пронзительную боль ожога на руке. Приподняла голову.

Уже проехал. Экспресс. Промчался по скоростному пути, соседнему с путями для местных поездов, на которых лежала Нэн. Она как раз успела перевернуться на спину и разглядеть, как всасываются в тоннель красные хвостовые огни экспресса, исчезают желтые прямоугольники окон. Земля успокаивалась, перестала гудеть, шум поезда затихал вдали. Нэн лежала, ловя ртом воздух. Голова кружилась: жива!

«Детка, детка, никогда так не делай!» Тут она услышала шаги. Жесткие башмаки хрустят по гравию. Полицейские вошли в тоннель. Движутся к ней. Голоса все ближе.

— Господи Боже!

— Эй, леди, как вы там?

— Эти гребаные недоумки только и знают, что останавливать поезда.

— Леди!

Секунду спустя она разглядела лучи их фонарей, что метались взад и вперед, пересекаясь друг с другом. Позади фонарей виднелись силуэты, осторожно пробиравшиеся мимо недвижных гигантов-столбов.

Нэнси попыталась стронуться с места, подняться на ноги. Тело казалось чужим. Лицо онемело, точно после инъекции новокаина. Пошевелив ногами, Нэнси внезапно ощутила сырость.

Ох, черт. Какое унижение! Описалась! Подумать только: полицейские, трое из них мужчины, увидят… Лучше умереть! Нэнси, ты!.. Черт побери! Она заставила себя встать на ноги. Какое-то время стояла покачиваясь.

Перебросила ремень сумки через плечо. Потерла запястье. Искра глубоко прожгла кожу, оставив багровый рубец.

Полицейские приближались. Лучи фонариков хаотично мелькали на коричневых стенах, белых колоннах. Нэнси оглянулась. Голова кружилась, ноги подгибались, зато мысли внезапно стали ясными и четкими.

Она поняла, что оказалась на заброшенной станции. Станция-призрак. Платформа приподнимается над рельсами. Повсюду лежат ненужные более кольца электропроводов, валяются забытые пакеты с мусором. Стены, украшенные рукотворными надписями. Это детишки, карабкались, не жалея сил, чтобы расписаться струей из спрея.

— Где она? — крикнул один коп другому.

— Понятия не имею. Вперед! Тут кто-то возится.

Нэнси заметила ряд ниш внизу, под платформой, на уровне рельсов. Низкие сводчатые проемы, врезавшиеся в глухой бетон. Могильный мрак. «Убежища для ремонтников, — подумала Нэн. — Там они отсиживаются, пока проходит поезд».

Она ощупала кожаную сумку, болтавшуюся на плече.

— Выходите, леди, — устало позвал один из полисменов. — Мы ничего вам не сделаем.

— Пристрелим, только и всего, — проворчал другой.

— Заткнись!

— Я шучу. Шучу, леди! Ну же, выходите.

Один из силуэтов, отделившись от общей группы, направился к призрачному вокзалу, к Нэн. Луч фонаря, ощупывая рельсы, потянулся к ее ногам.

«Надо хотя бы спрятать револьвер», — успела подумать Нэн.

Коснулась кожаной сумочки. Оглядела нишу в низкой стене. «Если я сумею спрятать сумочку и револьвер… Тогда им ничего не удастся доказать», — смутно представилось ей. Придется им отпустить ее. Она пойдет домой. Попросится на обследование к доктору Блюму. Она сможет даже… вернуться за револьвером. Да. Она сможет вернуться за револьвером потом, когда он понадобится. Когда наступит время. ЧАС ЗВЕРЯ.

Так! Нэнси сдвинулась с места. Она не желала самой себе признаваться в своих побуждениях. Ясно одно: необходимо спрятать оружие. Как ни странно, она внезапно ощутила возбуждение, доходящее до восторга. Что-то вроде… вроде предчувствия, даже предвкушения. Она сама себя не понимала. Не надо думать. Главное — скорее спрятать сумочку, спрятать револьвер.

Нэнси метнулась в сторону. Силуэт полицейского приближался. Гравий между рельсами под его шагами громко хрустел. Луч фонаря еще более вытянулся, коснулся носков ее туфель. Нэнси поспешно отступила. Перешагнула через пути. Нырнула под платформу.

— Леди? — Коп стоит уже в двух шагах — наверняка слышал каждое ее движение. — Леди, вы здесь?

Нэн опустилась на колени возле ниши. Мерзостная вонь, доносившаяся изнутри, опаляла ноздри. Густой, прокисший запах распада. Желудок вновь всколыхнулся. Что-то там разлагается, испуская тяжкую вонь. Нэн видела это у дальней стены — какая-то осевшая груда, чей-то труп, поди знай чей.

Нэнсис трудом сглотнула, сняла с плеча сумочку.

— Леди? — Голос звучит уже почти за спиной.

Еще шаг, и она полностью попадет в прицел его фонаря. Вырванная из тьмы.

— Леди, вы здесь?

Нэн напряглась, крепко сжала губы, сдерживая дыхание. Отвернувшись, запихнула сумку в глубь ниши, прямо в зловонную массу в дальнем углу. Передохнула. Почувствовала какое-то липкое прикосновение к руке, запястью, рукаву. «Не думай об этом». Нэн еще глубже продвинула свою сумку.

— Спокойно, леди, — неуверенно проговорил полисмен и остановился.

Нэн услышала резкий хруст гравия под обоими каблуками. И еще один звук, громкий щелчок. Вытащив руку из ниши, она настороженно подняла голову: желтоватый свет понемногу расползался на пляшущих настенных надписях. Вновь поднимался легкий ветерок.

— Ох, черт, — прошептал полицейский.

— Опять поезд! — крикнул из темноты второй. — Осторожно! На этот раз местный!

— Идиоты гребаные! Поезд остановить думают! — завел свое третий.

— Черт побери, — пробормотал полицейский, стоявший возле Нэн. — Ненавижу это гребаный город.

Он пошел прочь от нее. Свет все ярче играл на стенах. Полицейские продолжали перекрикиваться, но грохот приближающегося поезда заглушил их голоса. Земля заходила ходуном под ногами Нэн. Ветер обдирал лицо. Сноп белого света вырвался из тоннеля — поезд приближался. Местный. На этот раз местный, по тому пути, где прячется Нэн. Еще одно долгое мгновение она стояла, оцепенев, а свет надвигался, поглощая ее.

Наконец Нэнси бросилась в укрытие, растворилась в густой вонище. Воздух колебался, пульсировал, дрожал в такт пролетавшему мимо поезду. Нэн, задыхаясь от вони, приоткрыла рот. Вход в нишу затопил белый свет. Нэнси поджала коленки к груди.

Состав промчался мимо сводчатой ниши. Проскользнула серебристая рыбья спинка, просвистели бешено вращающиеся колеса. Нэнси отшатнулась, вжимаясь в стенку. Она слышала только рев, только грохот…

И вдруг — скрежет. Пронзительный, как ножом по стеклу, нестерпимо громкий, точно Господь водит обкусанным ногтем по шершавой изнанке небес. Вновь и вновь скрежет, пока Нэн не вскрикнула от муки. Закрыла глаза.

Скрежет затих. Прекратила трястись земля. Замер гром. Нэн приоткрыла глаза. Поезд остановился — стоит себе спокойно прямо перед ней. Дрожа, Нэн выглянула из ниши. Напротив нее — сцепка, соединяющая два вагона.

Издали раздаются голоса полицейских:

— Ох, черт побери!

— Хорошенькое дельце!

— Ненавижу этот город.

Нэн съежилась в крохотной нише. Подтянула повыше ноги, обхватила руками колени. Вонь щиплет глаза. Вонь и запах собственной мочи. Моча жжет, разъедает нежную кожу в паху.

Вновь голоса полицейских. Мужские повелительные голоса:

— Давай, двигай!

— Хочешь загнать поезд на станцию?

— Нет, в столовую! Давай, гони его на станцию! Идиоты гребаные!

— Ладно! Пойдет на станцию. О’кей.

Нэнси сидела тихо, праздно глядя на огромного зверя, неподвижно замершего перед ней. Металлические колеса успокоились, их блеск погас. Вот сцепка между вагонами, с нее свисает какая-то цепь.

«Сейчас они подведут поезд к станции», — размышляла Нэн. Подведут поезд к станции, двери откроются — на перрон выйдут пассажиры. Она не могла оторвать глаз от сцепки между вагонами, думала: в любую секунду… Ей хотелось стронуться с места, выбраться из ниши, подняться на поезд. Можно спрятаться среди пассажиров. Выйти из поезда вместе с ними и удрать.

Но она не могла уговорить себя проделать такой фокус. Чистое безумие, она непременно упадет, расшибется насмерть. «И все же, — думала Нэн, — сейчас, в любую секунду, поезд пойдет дальше, на станцию». Тогда ей придется выходить из ниши. Высоко задрать руки. Полицейские возьмут ее в кольцо. Подумать только, полицейские, мужчины, увидят, что она описалась. Свернуться, словно спаленный листок, рассыпаться золой…

— В любой момент, — повторила Нэн. Она выползла из нищи. Быстро распрямилась. Снова согнулась, подлезая под сцепку. Еще ниже — извернуться, ухватиться за цепь. Сбоку, на одном из вагонов, обнаружила железное кольцо. Хватаясь руками за низкий выступ, подтянулась, занесла ногу, чтобы вставить в кольцо.

И тут поезд дернулся. Двинулся вперед. Нэнси вскрикнула. Ее сносило назад, она почувствовала, что ей не удержаться на узенькой сцепке. Поезд слегка покачивало. Обеими руками Нэн ухватилась за опору и все же продолжала скользить — вниз, на рельсы, под поезд, под огромные сверкающие колеса.

«Пожалуйста, не надо!»

Закричав от напряжения, Нэн подтянулась. Сумела поднять свое тело на руках. Попав носком в железное кольцо, постаралась надежнее примоститься на сцепке. Руки напряглись, грудь болезненно сплющилась о металлическую стену. Поезд, подрагивая, спешил к ближней станции.

Последнее усилие — Нэнси снова вскрикнула — и вот она на подножке. Ударилась о дверь вагона. Ухватилась за ручку двери. Поезд засвистел. Стены тоннеля расступились — впереди показались огни станции. Нэн сумела подняться на ноги, плача от напряжения и боли. Сильный толчок — ей удалось распахнуть дверь. Покачнувшись, упала внутрь вагона. А там…

Нэнси едва поверила своим глазам. Моргая, сжалась в комок. Словно попала в иной мир, сладостный, как пение арф. Внутри вагона было так чисто, металлические детальки заботливо начищены. Яркий свет под потолком, все так отчетливо видно, так успокаивает глаз. Тут и там сидят опрятные бизнесмены, в строгих костюмах, такие настоящие, так привычно читающие «Таймс». Вот мамаша покачивает младенца в коляске. Рядом хихикает парочка — туристы из Германии.

«Подумать только! — уставилась на них Нэн. — Люди, самые обыкновенные, спокойные, разумные, тихие люди с их самой обыкновенной жизнью. А я! Вы только посмотрите на это чудовище! Одежда разорвана, волосы в беспорядке. Все лицо в мерзкой жиже, и руки тоже. А запах! Господи, как же от меня воняет!»

Нэнси поспешно запахнула куртку, моля милосердную Матерь Божью, чтобы желтые пятна не проступили спереди на юбке.

— Матерь Божья, Матерь милосердная, я уйду в монастырь, честное слово, только высуши, убери это пятно, Матерь Божья!

Поезд начал тормозить. Нэнси разглядела стены станции, лица пассажиров за окнами. Ей померещилось и несколько человек в форме. Бетонные лбы под синими фуражками. Нарукавные знаки. Теперь это уже не страшно. Ей почти удалось. Надо довести свой план до конца. Выйти на станцию вместе со всеми. Нэн распрямилась. Вскинула подбородок. Потуже запахнула чертову куртку и…

Напомажена улыбка, подведенные глаза.
Оперенье райской птички…

Отважно маршируя, Нэн прошагала в самую середину вагона. На нее даже никто и не глянул. Каждый был занят своим делом. Бизнесмены читали газеты, мамаши ворковали, немцы гортанно смеялись. Нэнси ухватилась за отполированную рукоять, точно за волшебный посох. Запрокинув голову, замерла в ожидании. Поезд вот-вот остановится на станции.

Верно, все кажется скверным,
Потому что теперь ты ничья…

— Леди и джентльмены, прошу внимания, — проскрипел голос машиниста.

Нэнси с трудом сглотнула. Ради Бога, только не это. Еще сильней откинула голову. Если он объявит: здесь беглый преступник… Если скажет, что полиция разыскивает… Нэн затаила дыхание, глядя прямо пред собой. Они увидят. Тут уж все увидят. «Кончено со мной, мертва, убита, туша гниющая…»

— Прошу внимания, — повторил механический голос. — Этот поезд отправится в стазит фиф норие мозен дю то полекс он да трац.

Нэн подняла голову. Все пассажиры тоже смотрели вверх, озабоченно хмуря брови. Они пытались угадать смысл корявых слов, донесенных внутрипоездной связью и исковерканных разрядами электричества.

— Повторяю, — заявил машинист, — мы стерф фиф нолрин мозенс дю то полекс он да трац.

— Ну что ж, — пожал плечами кто-то из деловых людей, — раз уж завелся полекс он да трац, придется нам стерф.

Нэнси прикрыла глаза. Благослови Господь подземку города Нью-Йорка и ее радиосвязь! Открыла глаза, подобралась. Поезд остановился. «Наверное, все получится, — подумала Нэн. — Сейчас она просто выйдет и пойдет в толпе пассажиров. Проскочит мимо полицейских. И сразу домой. Выспаться, все забыть. Дома помогут. Там мамочка…»

Машинист в третий раз повторил объявление, все так же неразборчиво. «Я всегда аккуратно платила за проезд», — мысленно похвасталась Нэн.

Дверь скользнула в сторону. Пассажиры, оторвавшись от сидений, двинулись к выходу. Нэн задержалась на секунду, пока деловые костюмы не окружили ее со всех сторон, и смело шагнула вперед. Отважно вышла на платформу, и дальше, вперед, всего лишь одна из множества пассажиров, незримая в толпе.

И тут ее схватили стальные руки, с размаху впечатав в стену поезда. Один коп вцепился ей в горло, двое других заломили руки за спину. Заковали папочкину кнопочку в наручники. А вот и четвертый коп, размахивает тридцать восьмым калибром. Сунул мушку ей прямо в правую ноздрю.

— Попалась, психопатка чертова! Говори, где твоя пушка? Отвечай!

Нэнси замотала головой. Куртка. Господи, куртка распахнулась. Пятно мочи! Нэн закатила глаза, остались видны только белки. Пассажиры в испуге отшатнулись от нее, всюду черный круговорот лиц, утомительный переплеск голосов.

«По крайней мере, в одном я оказалась права, — подумала Нэн, когда у нее подкосились ноги. — Денек и в самом деле скверный».

Оливер Перкинс

Оливер осторожно пробирался по разгромленному дому. Ноги скользили на осколках стекла и мрамора. Взглядом Оливер пытался проникнуть в дальние уголки комнаты. Там стояла густая тьма. В тени мог притаиться кто угодно. Может быть, за ним уже следят. Перкинс прижал кулак к подбородку, готовясь отразить нападение.

— Зах? — еще раз негромко позвал он.

Осторожно добравшись до лестницы, он бросил взгляд вверх, в темноту, но увидел лишь серые очертания балясин перил на площадке второго этажа. Больше ничего не различить в сумраке. Оливер нащупал выключатель на стене, пощелкал — вверх-вниз, вверх-вниз…

Света нет… Все сломано, побито. Оливер вновь оглядел ступеньки, одну за другой, снизу вверх. Кровавые пятна на каждой из них. Красно-коричневые пятна на лестничном коврике. Растаявший шоколад, кошачье дерьмо… Нет — это кровь, Перкинс знад, что это кровь. Кто-то поднимался по лестнице или спускался по ней, истекая кровью…

Перкинс надолго остался стоять там, где был, внизу у подножия лестницы. В доме тихо. Снаружи, в тупичке, царит покой. Он слышал биение собственного сердца, ощущал тугой комок в горле. Как же ему не хотелось подниматься по лестнице. Вызвать бы полицейских. Он просто обязан позвонить в полицию. Если бы не Зах…

Ему виделся Зах, там, на полу в старой спальне, где они жили мальчиками. Брат лежит на спине, пытается поднять руку. «Помоги мне, Олли». Зах истекает кровью.

Не волнуйся, мамочка. Больше тебе не надо волноваться. Оливер зашагал вверх по лестнице, хватая ртом воздух, угрожающе приподняв кулаки. Затылком он старался опираться о стену, все время оглядываясь, чтобы никто не напал сзади.

Но здесь нет света,
кроме того, что с небес вместе
с ветром струится…

Тени на верхней площадке расступились в стороны. Вот телефонный столик в углу. Коридор, ведущий в ванную. Холл с выходами и направо, и налево.

Поднявшись на площадку, Оливер повернул влево. Он довольно смутно различал свой путь в коридорчике. Вот дверь в спальню, оттуда выползает серый свет, словно забыли закрыть ставни на окнах. И вновь эта вонь. Оливер уже начал привыкать к ней, почти не ощущал запаха, пока здесь, за углом, на него не обрушилась новая мощная волна.

Точно на бойне. Оливер никогда не бывал на бойне, но именно это сравнение пришло ему в голову. Должно быть, всему виной кровавые пятна на лестнице. Теперь ему мерещится, будто кого-то зарезали. Рвали на куски, расплескивая кровь. В два шага Оливер пересек коридорчик, на всякий случай занес для удара кулак.

«Я уже здесь, Захи!» Боже, просто жуть берет. Как не хочется входить. Как страшно встретиться с тем, что ожидает его в этой комнате. Ох, как страшно.

Вот она, дверь, из-за которой пробивается слабый осенний свет. Их общая спальня, его и Заха. Когда мамочка умерла. Когда папа уехал в Калифорнию. «Мне с ними не справиться». Бабушка забрала ребят. Братья тихо лежали в темноте, каждый в своей кроватке. Призрачный шум города вдалеке, такой странный старушечий запах во всем доме. Тогда, в первую ночь, Оливер запихал угол простыни в рот, чтобы братишка не услышал его рыданий. Сам-то он слышал, как плачет Зах. Тоненькое и-и-и — малыш тоже уткнулся в подушку, заглушая всхлипывания.

«Не волнуйся, Захи. Я уже здесь». Кулаки наготове. Оливер входит в спальню. Вот уж где вонь — точно окунулся в стоячие воды болота. Окно не закрыто — то окно, что у левой стены. За ним виднеются краснолиственные тополя и распогодившееся синее небо. Свет проникал узкой полосой, комната казалась серой. В пепельном полумраке Оливер разглядел очертания человеческого тела. Темная неподвижная фигура лежала на кровати справа. На той кровати, где всегда спал Зах.

Перкинс инстинктивно пошарил рукой по стене, надавил на кнопку выключателя. Потом вспомнил, что в доме все сломано, однако свет тут же вспыхнул. Загорелась люстра над головой, и Оливер смог разглядеть то, что лежало на кровати.

Обеими руками зажал рот, подавляя хриплый вопль. Кровь, кровь!

Кровь повсюду. Простыни насквозь пропитались ею, они уже даже стали черно-багровыми. Сколько крови, Иисусе, сколько крови…

Тело, лежавшее на кровати, было женским, но Оливер еще не сумел осознать этого. Он не понимал, что это. Зеленые колготки на девушке были разодраны, ноги исцарапаны. Там, внизу, у ее ног, простыня еще оставалась белой, туда попали лишь отдельные брызги крови. «Что же это?» Он никак не мог понять. Руки девушки прижаты к бокам. Ободранные, исцарапанные руки. Веревки впились в запястья, маленькие кисти сжались в кулачки. На нежной белой коже — гроздья ожогов. Юбка тоже пропитана кровью. Перкинс уставился на нее, бессмысленно качая головой. Сколько крови, Иисусе… Юбка задрана до самого пояса. Колготки вверху разорваны напрочь, пах раскрыт, волосы почернели от крови. Перкинс приоткрыл рот. Он глядел, прикрывая глаза растопыренными пальцами. Блузка пропитана черной кровью, разодрана пополам, и груди полуоторваны, точно на нее напал хищный зверь, и кровь, кровь повсюду, все пропитано кровью: простынка, окутывающая изувеченное тело, и там, выше, у шеи, сломанной шеи, порванной шеи, завершающейся тупым пеньком там, где голова…

Иисусе, Иисусе, Иисусе… Головы нет! Несчастного поэта на мгновение сковал ужас. Он просто не мог уразуметь то, что представилось его взору. Медленно, постепенно сознание наконец вернулось к нему, вобрало в себя все: безголовое тело, распростертое на кровати, и пьянящий запах крови. К горлу подступила тошнота. Оливер попятился к двери. Выбрался в темный холл. Скорее в ванную. Судорожно зажал рот рукой. Желудок тяжко всколыхнулся.

Стараясь двигаться по прямой, Оливер ввалился в ванную. Широко раскинул руки, цепляясь за воздух; ударил по выключателю. На белом кафеле вспыхнул и заиграл ослепительный свет. Унитаз ожидал в углу. Вот…

Ох, черт. Крышка, проклятая крышка закрыта. Рвота уже хлынула, сейчас он тут все изгадит. Оливер упал на колени, опираясь руками на унитаз. Вцепился скрюченными пальцами в крышку. Рванул ее, сунул голову внутрь.

Женщина глядела на него из чаши унитаза, ее глаза — в дюйме от глаз поэта. Отрезанная голова плавала в луже темно-бурой крови. Волосы намокли. Изо рта все еще текла кровь. Глаза вытаращены, почти вываливаются наружу Пристальные, бессмысленные, остекленевшие.

Голубые глаза фарфоровой пастушки.

Часть вторая

ПСИХУШКА

Оставьте разум мне! Оставьте, боги!

У. Шекспир. «Король Лир»

Нэнси Кинсед

Все оказалось не так плохо, как она ожидала. Честно говоря, больница, укрытая в тени тополей времен немого кино, выглядела вполне уютно: замок из красного кирпича, круглые башенки, остроугольная крыша; высокие сводчатые окна с цветными, глубоко ушедшими в камень стеклами. Жить можно.

Полицейский фургон въехал в глубокую аллею. Нэнси прижалась лицом к стеклу. В просветы между стройными рядами деревьев проглядывало здание посреди слегка холмистой местности. Пригорки, поросшие зеленой травой, невысокие изгороди, по тропинкам тихо скользят белые фигуры: на таком расстоянии Нэнси не могла отличить сестер от пациентов. Словно призраки промелькнут от скамьи к фонтану, от березы к цветущему кусту лавра.

И все же Нэн приободрилась. Полицейская машина свернула в тупичок и остановилась перед входом. Дверь распахнулась, навстречу вышел главный врач, остановился на ступенях, приветствуя Нэн, улыбаясь, протягивая к ней руки. Нэнси, пристально всматривавшаяся в него сквозь оконное стекло, почувствовала приятное волнение: такие грустные, ласковые глаза. Худое лицо с острыми чертами, длинные черные волосы — такой сочувствующий, такой понимающий.

Нэн самостоятельно выбралась из машины. Поднялась навстречу приветливо улыбавшемуся врачу. По телу пробежала горячая волна — этот человек примет ее, во всем разберется. Кажется, он видит ее насквозь. Все уладится.

По-прежнему улыбаясь, доктор отступил в сторону, позволяя Нэн пройти. Придержал одной рукой тяжелую дверь, приглашая вовнутрь.

— Быть может, из тумана выйдет лань, — тихо пробормотал он, когда Нэн проходила мимо, — спустятся по дорожке еноты, чтобы порыться в мусоре. А может, и рысь пожалует сюда, вы увидите, как светятся в лесу желтые кошачьи глаза…

Нэн окончательно успокоилась. Почти радостно переступила порог больницы. С глухим стуком сзади затворилась дверь.

Одна в длинном белом коридоре. С обеих сторон плотно закрытые двери. За дверями перешептываются люди. Нэнси нехотя двинулась вперед, услышала едва различимые голоса:

— Нэнси, Нэнси…

Они тихо повторяли ее имя.

— Нэнси!

Словно песня — почти без слов.

Нэнси медленно шла по коридору. В противоположном конце восседала на троне белая фигура. Тонкая, узкоплечая, завернувшаяся в струящийся черный плащ. В руках — скипетр. Не рука — одни белые кости, усмехающийся череп вместо головы. Маска Смерти.

— Нэнси! Нэнсссссссссссси!

Шепот, словно туман, проникает в дверные щели. Нэн испуганно завертела головой, из стороны в сторону, в поисках выхода или помощи. Ничего, одни голоса:

— Нэнси! Нэнси!

Не надо идти вперед. Не надо приближаться к престолу, к завладевшему им мертвецу. Однако Нэнси не в состоянии остановиться. Какая-то сила влечет ее туда, словно она летит, едва прикасаясь носками к полу. Потянулась рукой к скелету, душа содрогается: сейчас коснусь его. Но рука сама по себе — все ближе, ближе, заглянула в глазницы скелета. В них — фарфоровая синева.

«Нет! Нет!»

Не дают остановиться. И вот череп уже в руках Нэн. Крепко прижала его к себе. Захватила скрюченными пальцами грубую кожу — маска. Сорвала. Открылось лицо…

Нэнси! Нэнси Кинсед!

Ее собственное лицо. Смотрит на нее сверху. Усмехается с высоты трона, голубые глаза ярко сияют. Вот вытянулся палец-косточка, указывает прямо на нее:

— Не забудь! Ты ведь теперь не забудешь?

Боже!

Завыла сирена — Нэнси очнулась, выпрямилась, замигала. Сердце забилось в груди резкими толчками. Не понять где, что с ней. Разглядела наконец: за окном мелькают улицы города. Впереди торчат крепкие полицейские шеи, а за спиной — скованные руки. «Ой… Иисусе!» Ужас зашевелился в груди, в животе, точно по телу поползла вереница пауков. Широко распахнулись глаза. Нэнси огляделась по сторонам. Первая авеню. Полицейская машина спешит за город, обгоняя быстроходные желтые такси. Неведомые Нэн здания, из белого камня, из стекла, быстро расступаются; впереди виднеются корпуса и флигели безобразной кирпичной постройки. Кривые углы, узкие, хмурые окна, красные стены сливаются с купами тополей-недомерков. Угрюмая черно-чугунная ограда вокруг.

«Бельвью!» — вспомнила Нэн. Истина обрушилась на нее, точно скала.

Она припомнила платформу подземки. Пришла в себя, когда лежала ничком, уткнувшись лицом в бетонированный гравий, едва выдерживая тяжесть двух насевших на нее полицейских. Один держит рукой за шею, другой уперся коленом в позвоночник. Лающие голоса: «Где револьвер? Где чертова пушка?» Роются в ее одежде. Раздвигают ей ляжки, точно выбирают кусок баранины пожирнее. Один из них, кажется, женщина — проворчала: «Сволочь, обмочилась!» Тогда Нэн прикрыла глаза. Погрузилась во тьму, растворилась в холоде камня, к которому прижималась щекой. Остаться здесь, лежать неподвижно, будь что будет.

— Ты помнишь, кто ты? — крикнула женщина-коп в самое ухо. — Ты сознаешь, где ты находишься? — У нее было жуткое произношение.

«В дерьме, — мысленно ответила Нэн, — и по самые уши». Из-под ресниц выползла одинокая слеза. Нэн не хотелось вставать, не хотелось шевелиться.

— Ладно, идем! — решила наконец женщина, и Нэн одним рывком поставили на ноги.

— Ox! — Как тут уйдешь от действительности. Огромные мужские руки сильно сжали запястья. Боль пронзила плечо.

— Вы не смеете так обращаться со мной! — яростно буркнула она.

Они не удостоили ее ответом. Синие мундиры сомкнулись вокруг нее. Поверх них Нэн еще различала прохожих, лица, белые и коричневые, рты, занятые пережевыванием жвачки, глаза, море темных глаз, в глубине которых — пляшущие искорки. Люди привстают на цыпочки, им все надо разглядеть. «Смотрите, смотрите! Психопатку схватили, с оружием. Вся описалась. Сопли на роже». Она не могла вытереть себе нос: руки были скованы за спиной. Даже голову не повернешь, чтобы хоть о плечо утереться. Если бы хоть перестать плакать. Если бы голова не была такой тяжелой, такой беспомощной.

Женщина-коп вновь попыталась заговорить с Нэн; крепко ухватив ее за плечи, притянула лицо пленницы поближе. Нэнси разглядела белокурые волосы, выбивавшиеся из-под полицейской фуражки. Огромные, нежные, карие глаза, точно у лани. Женщина предпочитала голубые тени для век, и напрасно: совершенно не идет к прочей ее косметике.

— Слушай внимательно! — потребовала женщина. — Ты понимаешь, где ты находишься? Ты понимаешь, что с тобой происходит? А? Понимаешь?

Нэн попыталась не уворачиваться от нависшего над ней лица. Ладно, решила она, пришла пора отвечать. Всхлипнув, с силой втянула в себя сопли — хватило и одного раза. Ее голос звучал тоненько и пронзительно, будто принадлежал испуганной школьнице.

— Сегодня утром я пришла на работу, — осторожно начала она, — пришла в свою контору, но они не узнали меня. То есть я-то знала, кто я, но они сказали, это не я. Но это же я! А потом все бродяги принялись мне подмигивать.

Полицейские обменялись многозначительными взглядами.

«Ничего не скажешь, чудное объяснение», — подумала Нэн, опуская отяжелевшую голову. Все это чересчур сложно.

— Ладно, — вздохнул один из полисменов, — должно быть, она выбросила револьвер где-то в метро. Придется искать.

А женщина в форме сказала:

— Мы повезем ее в «Бельвью». Предупреди там.

Услышав слово «Бельвью», Нэнси поспешно приподняла голову. Психиатрическая клиника. Для свихнувшихся психов. Ее губы тихо зашевелились, повторяя: «Бельвью».

Вот она. Сквозь окно патрульной машины Нэн прочла название больницы, вырезанное на металлических воротах. Затем ворота распахнулись, машина въехала и помчалась по пустынной улочке мимо очередной кирпичной громады, печальных рядов урн, украшавших бетонные колонны.

Нэнси облизала пересохшие губы.

Должно быть, они направляются к отделению неотложной помощи, решила она. Едут так быстро — вероятно, через одну-две минуты будут на месте. Нэн попыталась сглотнуть, но в горле застрял ком. «Господи, что же они хотят со мной сделать? Запрут под замок? В одной клетке с безумцами, настоящими сумасшедшими? Боже, если меня не выпустят на свободу, если не снимут эти наручники, я завизжу, завизжу…» Патрульная машина продолжала нестись по пустынной улочке. «Они молчат, эти копы, не хотят даже поговорить со мной. Одна-одинешенька в целом мире».

Нэн вновь поглядела на два железобетонных затылка, закрывавших ей вид. Сиденье пассажира занимала женщина. Светлые стриженые волосы чуть выбились из-под околыша фуражки. Нежная, гладкая кожа.

— Простите, — прошептала Нэн. Не голос — мышиный писк. Копы, похоже, не расслышали ее: в окна машины с ревом врывается ветер. Кашлянула. — Простите…

Женщина едва глянула на нее и посмотрела на водителя.

— Мы едем в клинику? — спросила Нэн. — Вы везете меня в «Бельвью»?

— Ага, — не оборачиваясь, бросила через плечо женщина-коп. — Именно.

Машина выехала на пустынную лужайку. Нэн выглянула из окна и почувствовала холодную тяжесть в желудке. Еще одно здание впереди. Широкое, приземистое, белое, высокие узкие окна, между ними — полоски белого камня. Дом уставился вниз, на просторную автомобильную стоянку. Патрульная машина уже добралась до поворота.

— Можно мне кому-нибудь позвонить? — Нэнси с трудом сдерживала слезы. — Правда… мне бы хотелось позвонить маме. Можно?

Женщина-коп склонила голову набок и пожала плечами:

— Ясное дело. А теперь успокойся, о’кей? Нечего так расстраиваться.

— Я не расстраиваюсь, — твердо возразила Нэн. — Со мной уже все в порядке. Мне было нехорошо, но теперь все прошло. Я как-то запуталась, но сейчас чувствую себя просто прекрасно.

Женщина промолчала.

— Просто, когда мы приедем, мне надо позвонить маме, — уверенней продолжала Нэн.

Ясное дело, — повторила женщина в форме, — все будет о’кей.

Нэнси оставалось лишь кивнуть. «У меня же есть право на один звонок», — хотела было добавить она. Отваги не хватило. Отвернувшись, снова уставилась в окно.

Патрульная машина уже свернула. Подъезжает к белому зданию. Нэн следила, как белая громада растет, надвигается на нее. Внезапно сам собой вырвался нервный смешок, непроизвольно Нэнси забормотала:

— Боже, я и впрямь напугалась. Это так глупо, верно? Но я никогда не была в больнице, в такой больнице. — Она вновь сглотнула слезы. — Я правда очень боюсь. Сама не знаю почему.

Женщина опять поглядела на своего напарника, но ничего не сказала. Они уже прибыли. Машина скользила по проезжей дорожке вдоль стены здания. Остановилась на углу. Нэнси прижалась лбом к оконному стеклу. Ничего не видно, только стеклянная дверь. Женщина-коп вышла из машины. Подошла сбоку, отворила дверцу напротив Нэнси, ухватила девушку под локоть и помогла ей сойти.

— Главное, не волнуйся, — повторила она, — все будет хорошо.

Нэнси сжала губы. Женщина ведь обращается не к ней, к какой-то другой девушке, безымянной психопатке. «Одна во всем мире».

Другой коп — широкоплечая негритянка — толкнула изнутри стеклянную дверь. Светловолосая крепко сжала локоть Нэнси и заставила ее быстро пройти сквозь открывшуюся дверь. Нэн услышала, как захлопнулась дверь за ее спиной, и, обернувшись на стук, задохнулась от страха.

— Нет! Господи, нет! — закричала она во весь голос.

Перед Нэнси — белый коридор. С обеих сторон закрытые двери. Там, за дверьми, бормочут, перешептываются люди. Уже слышно:

— Нэнси! Нэнси!

Монотонный, напевный призыв.

Она широко раскрыла рот, но не смогла закричать. Копы волокут ее по коридору, а там, в конце, фигура, восседающая на престоле. Узкоплечая фигура в черном плаще, в костистой руке зажат скипетр.

Нэн изо всех сил уперлась ногами в пол. «Не пойду, не пойду».

— Нет! — закричала она, вновь обретая голос, и начала извиваться, в надежде освободиться, вырвать руки из наручников. — Нет! Нет! Пожалуйста!

И сама испугалась этого пронзительного крика. Как странно. Нэнси слышала свой собственный дикий вопль, но будто со стороны. Издали видела, как она извивается, бьется отчаянно, крепко зажатая полицейской хваткой. Выкатила глаза — одни белки. Белая пена потекла с губ на подбородок. Видела сама, как лягаются и скользят ноги на гладком линолеумном полу. Упирается, не хочет идти. Закинула голову, напрягла шею, каждый мускул в тоненьком тельце натянут, словно ее, малышку, тащат в тот самый сарай. Это и впрямь было странно, нелепо, ведь Нэнси уже погашала, что оказалась вовсе не в том коридоре из кошмарного сна, а в самой обычной больнице, в вестибюле. Женщина-коп пытается заломить ей руку, с дальнего конца приемного покоя спешат еще двое. И две сестры в белых халатах бегут к ним, заглушая командными выкриками ее безумный вопль.

Нэнси понимала, что просто паясничает, ломается на глазах публики, на своих собственных глазах. Наверное, она притворяется сумасшедшей, чтобы на нее не взвалили ответственность за все, что произошло. Она даже разбирала советы своего истинного «Я»: «Ладно, кончай, не стоит. Ты произведешь плохое впечатление. Прекрати немедленно. Немедленно, слышишь? Сейчас же прекрати».

Но не могла остановиться. Представление уже не зависело от нее. Она могла только визжать и лягаться, мотать головой из стороны в сторону, лязгать зубами. Вот уже приближается человек в белой курточке, холеный молодой врач, остроконечная бородка. Распахнул дверь кабинета, бросил на Нэн один проницательный взгляд, в руке сверкнул шприц. Шприц! Она видела, как он выпускает фонтанчик какой-то жидкости сквозь тонкую иглу, избавляясь от воздушных пузырьков. Из соседней двери выплыли две нянечки, вынесли жуткую на вид одежонку: длинные-предлинные рукава.

«Смирительная рубашка! — догадалась Нэнси. — Шутки кончены. Прекрати, Нэн, скорей прекрати!»

Но она продолжала вырываться. Вид врача и смирительной рубашки, казалось, только подстегнул ее безумие, ее неистовые крики. Нэнси бросилась на пол, тело извивалось, переламывалось пополам в отчаянной попытке освободиться. Ее подлинное «Я» наблюдало беспомощно, как полицейские, сестры, нянечки, молодой врач набросились дружно на вопящую притворщицу. И лишь в последний момент, на самом кончике какого-то последнего нормального нерва, чувствуя холодок и подступающую тошноту, Нэн догадалась, что это вовсе не было спектаклем.

И тут они навалились на нее и прижали к полу.

Оливер Перкинс

Перкинсу удалось извергнуть блевотину прямо на пол. Он качнулся от унитаза, подальше от стеклянных глаз отрезанной, все еще изливающей черную кровь головы. Упал на четвереньки, желудок продолжал выплескивать тосты и яйца вкрутую, столь заботливо приготовленные Эйвис. Желтая кашица растеклась по белому кафелю.

Перкинс еще чувствовал рядом женское лицо, запавшие глазницы… его снова вырвало. Застонал, прикрывая глаза. Пополз к двери, продолжая выплевывать кусочки не успевшего перевариться тоста. Обтер рог тыльной стороной руки и пополз дальше. Поскорее убраться. Убраться отсюда.

В холле он сумел подняться на ноги: ухватился рукой за журнальный столик, подтянул непослушные ноги. Отдышался с трудом, дыхание больно резало гортань. Нужно уходить из дома, как можно скорей, и подальше. Вышел на лестничную площадку, вцепился в балясину перил, увидел свет внизу, серый свет из гостиной. Вспомнил, что дверь дома осталась незапертой.

Значит, вот что нужно сделать: выйти через эту дверь. Выйти отсюда, назад в город, милый, веселый, озабоченный городок Нью-Йорк. Найти телефон. Вызвать полицию. Еще раз: выйти…

Перкинс начал спускаться, но тут услышал некий звук, от которого дыхание его пресеклось. Внизу скрипнула половица. Кто-то вошел в дом: шаги…

В первом безумном порыве Перкинс хотел было бежать вниз. Заглянуть в серую дверь, дверь детской спальни. Этот звук… он, наверное, донесся оттуда. Безголовое тело, забытое на кровати, пошевелилось. Встает… выходит в коридор… безголовая фигура в прямоугольнике слабого света.

«Смотри, Оливер. Смотри, что они сделали со мной. Моя голова, Оливер».

И тут он вновь услышал тот же звук. Шаги внизу. Оливер замер, прислушался. Шаги. Кто-то там бродит, осматривается. Медленно, осторожно продвигается вперед. Прошел по кухне. Его пока не видно. Идет к лестнице. Оливер услышал глухое бормотание, несколько тихих неразборчивых слов.

«Боже, они еще здесь».

Оливер попятился прочь с лестничной площадки, назад, в темноту. Заскрипела еще одна половица. «Они еще в доме», — мысленно повторил он. Они, те, кто сделал это. Они еще в доме. Лицо девушки плыло перед глазами, мертвые глаза смотрели из унитаза. Это они принесли ее голову из спальни, через коридор, по лестнице и… За несколько минут до того она еще жила. Девушка, голубые глазки, нежный голос. Она о чем-то мечтала, она жила, радовалась, вплоть до той минуты, когда они приставили остро отточенный нож к ее горлу…

Они еще здесь. Те, кто сделал это. Они здесь, в коттедже. В кухне. Скрип-скрип, подбираются к лестнице.

Перкинс зажал рукой влажный от блевотины рот. Глянул вниз, направо, в сторону темного холла, в сторону старой детской спальни. Потом поглядел налево. Единственный путь к отступлению. Бабушкина комната. Темная дверь. В комнате, должно быть, темно, гораздо темнее, чем в коридоре.

Бросив последний взгляд на первый этаж, Перкинс наконец сдвинулся с места. Быстрыми шагами пересек коридор. Если удастся дойти до этой комнаты, растворить окно… Всего второй этаж, лучше сломать себе ногу, чем остаться наедине с этими.

Оливер замер, прислушался. Заскрипела ступенька — в самом низу. Они поднимаются.

Перкинс осторожно вошел в маленькую комнату. Здесь воздух тоже успел провонять, но все-таки не так несло бойней. Разглядел деревянные ставни на окошке справа. Белесые лучи пробиваются в щели. Померещилось какое-то движение, и Оливер снова замер, но тут же догадался, что видит тень собственного отражения в зеркале на дальней стене. Приглядевшись, узнал и само зеркало, и огромное королевское ложе возле стены. Кресло-качалка. Взгляд Оливера осторожно обшарил комнату. Больше никого, никаких теней.

Смотри, Оливер. Смотри, что они сделали со мной.

Шаги на лестнице. Выше и выше. Оливер поспешно обошел кровать, пересек комнату, направляясь к закрытому окну.

Смотри, Оливер.

Непослушными пальцами вцепился в металлическую задвижку, удерживавшую ставни, Шагов больше не слышно. Черт, где же эти! Легкий щелчок — и крюк отлетел. Перкинс распахнул ставни.

Жесткий, яркий свет ударил в лицо. Бело-голубое небо над коттеджем в стиле Тюдор. Бесшумно паркуется машина в конце аллеи. Женщина, прогуливающая младенца, заворачивает за угол, на Макдугал-стрит… Господи… Туда бы, к свету… Перкинс распахнул двойное окно.

Вдохнул пронзительно-свежий осенний воздух. В последний раз оглянулся через плечо, на дверь. Что-то задержало его. Что-то померещилось. Там, на постели. В страхе поспешно обшарил глазами кровать. Какая-то фигура, очертания? Всего лишь отпечаток. Вмятина от головы на подушке, от тела на матрасе. Кто-то лежал здесь и…

Что-то блеснуло. Перкинс уже собирался отвернуться, вылезти в окно, когда мелькнул этот тоненький лучик света, серебряная ниточка. Там, на подушке, где покоилась голова. Серебряный седой волосок.

Перкинс помедлил мгновение, не отводя глаз от улики.

Тиффани?

Он медлил чересчур долго.

Вновь скрипнула половица. В коридоре, совсем близко. Взгляд Перкинса метнулся к дверям, желудок свело. В дверях показалась фигура.

Где мол голова, Оливер?

Слава Богу — мужчина. Или ребенок. Подросток лет четырнадцати. Помаргивая, вышел на свет. Мальчонка с узким лицом, ямочки на подбородке, коротко подстриженные светлые волосы. В глазах — страх: похоже, он напуган не меньше Оливера. Молча уставились друг на друга. Паренек медленно приподнял руку. Черной искрой заметался солнечный луч на мушке его револьвера. Секунду он молча шевелил губами, потом выдавил:

— Все в порядке. П-ппподнимите руки. Полиция Нью-Йорка. Вы арестованы.

Захари

Захари припомнил, как Оливер отыскал его в тот раз в коттедже. С тех пор миновал уже год, даже больше. Зах валялся в старой спальне на полу, возле кровати. Совершенно голый, мускулистое тело купалось в теплом ночном воздухе, плыло в морской воде. На поверхности сознания всплывали разные образы. Кружились, играли, растекались и вновь тонули. Память превратилась в сны. Захари созерцал эти образы, смеясь и плача. Он даже не услышал, как в комнату вошел старший брат.

И вдруг Оливер уже стоит над ним. Сперва Зах решил, что Олли — тоже часть сна. Однако брат был таким шумным, настойчивым. Он не пожелал кружиться, а потом растечься и утонуть. Оливер заорал на Заха, потребовал, чтобы тот поднимался. Зах принялся объяснять насчет чашки, самой обыкновенной чашки для чая. Он все время смеялся: то, что открылось во сне, было так прекрасно. Та самая чашка, которая осталась лежать рядом с мамочкой, когда мамочка упала на бок и умерла. Зах видел ее, она парила в воздухе невысоко над его головой, недорогая чашка кремового цвета с коричневым осадком на самом дне. Только теперь чашка сделалась совсем другой. Не внешне, нет, она преобразилась изнутри. Наполнилась смыслом, и этот смысл соединился со всеми остальными смыслами, со смыслом Вселенной. Чашка вроде как перестала быть индивидуальным объектом, превратилась в узор и вошла в еще больший узор великого бесконечного ковра. Зах принялся объяснять все это брату.

— Посмотри, Олли, — заливаясь смехом, пробормотал он, — вон эта чашка. Она полна любви. Нашей любви, брат. Всеобщей любви. Все вместе. В самой структуре, в молекулах. Ты видишь ее, видишь? Вон она!

— Подымайся, чертов святоша! — бушевал Олли. Конечно же, он ничего не увидел. — Вставай! Едем в больницу!

Зах вспоминал все это, прижимаясь к стене возле окна. Сейчас, как и тогда, он был совершенно обнажен, яички закаменели от страха, член съежился. Он пытался выглянуть на улицу, разглядеть полицейского, который сторожил его внизу. Здоровенный детина, лицо словно слеплено из непропеченного теста, укрылся от ветра клетчатой курткой, прислонился к щелистой двери, покуривает «Кэмел», цепко оглядывая улицу. Поджидает Заха. Поджидает его, чтобы посадить в тюрьму, а все из-за того трупа, что лежит в коттедже.

Вот так выглядит мир без дозы наркотиков, без чудного зелья. Зернистый, распадающийся на отдельные детали. У ног копа, в канаве, валяются изжеванные окурки. На той стороне улицы стоит корзина для мусора. Извилистая щель в стене, как раз в том месте, куда уткнулся носом беззащитный Зах. Разве человек способен мыслить, когда его разум засорен подобным вздором?

Зах отодвинулся от окна, прислонился лицом к стене. Думать, думать. Нужно выбраться отсюда, найти Олли. Полицейские вернутся в любую минуту. Обшарят комнату. Отыщут его. Откроют красную сумку. Нужно пробраться мимо того парня внизу. Как это сделать? Как унести свою задницу в безопасное убежище, к старшему брату?

Зах соскользнул на корточки, царапая обнаженную спину о грубую известку стены. Приземлился на четвереньки, высоко задрав голую задницу. Осторожно, чтобы с улицы не заметили его передвижений, пополз через убогую квартирку назад в спальню. Полз по шарикам грязи, перекатывавшимся на деревянных половицах, по продольным серым полосам в тех местах, где с половиц облупилась белая краска. «Иисусе, Иисусе», — продолжал взывать Зах. Он ведь так раскаивается, что принял накануне наркотик. Он понимал, Бог наказывает его за нарушение обета не принимать наркотики, но не мог поверить, чтобы Иисус и в самом деле бросил его совсем одного, вычеркнул Заха из Великого Узора.

Только добравшись вновь до дверцы в кладовую, Зах поднялся на ноги, скользнул в кладовку, снова оказался среди нарядов Тиффани, вдохнул остатки ее аромата, особого запаха ее тела. Чаще всего Тиффани щеголяла в джинсах, но порой, по счастью, надевала и юбки. Длинные юбки буйной южноамериканской расцветки. Зах выбрал одну из них, по щиколотку, в синих и красных завитушках, с культовыми фигурами и примитивными изображениями ягнят. Отыскав эту юбку, Зах припомнил заодно тот спор, который Олли и Тиффани затеяли как-то раз в баре у Лансера.

— О-ли-вер! — мелодично растягивала слоги Тиффани, деликатно выбирая ложечкой лепестки из чашки цветочного чая. — Неужто тебя так подавляет твой евроцентризм, что ты не в состоянии признать существования примитивного искусства?

Олли откинул голову, мученически уставился в потолок и глубоко вздохнул.

— Сдаюсь, сдаюсь. Примитивное искусство — тоже искусство, и примитивная медицина не хуже иных прочих. Только я предпочту врача с Парк-авеню и картины Пикассо.

На миг у Заха закружилась голова. Он прислонился к стене, прикрыл глаза, вспоминая влажные лепестки на блюдечке возле локтя Тиффани. Кофейный осадок на дне в своей чашечке. Нежное личико Тиффани, обращенное к Оливеру, слегка подергивается, словно она не столько сердится, сколько огорчена его словами. Олли отмахивается от нее. А сам Зах сидит за столиком между ними, улыбаясь беззащитной улыбкой.

— Знаете, я верю: мистическое прочтение Нового Завета позволит нам выйти за пределы этих категорий.

Блаженны миротворцы, они ничего не добьются.

Зах тяжело вздохнул. Открыл глаза. Слишком многое надо исправить. Ему не под силу совладать со всеми проблемами. Полиция считает, это он убил ту женщину в коттедже. Они хотят посадить его в тюрьму. Он заведомо проиграл.

И все же Зах не сдавался. С трудом передвигаясь, вытянул из стопки одежды один из пуловеров Тиффани. Большой, свободного покроя свитер из Гватемалы, серый с синими зигзагами. «В тени вулкана» — гласил ярлычок. Зах отнес свитер и юбку в угол комнаты, к зеркалу.

Зеркало располагалось возле распахнутого окна. Зах вновь почувствовал дуновение осеннего ветра на обнаженной коже и затосковал. Если его посадят в тюрьму из-за той женщины в коттедже, он наложит на себя руки — и дело с концом. Даже если они только обвинят его, дадут объявление в газете — ему не пережить такое. Нет, он не выдержит, бросится под электричку или что-нибудь в этом роде.

Зах открыл ящик комода, где хранилось белье Тиффани, но тут же передумал и достал свои собственные трусы и пару белых носков. Затем отодвинулся от окна. Хоть бы никто не заметил его из окон дома напротив.

Зах перебрался в ванную. Перво-наперво он побрился, очень тщательно, стараясь не порезаться. Облачился в свои трусы и носки и натянул через бедра юбку Тиффани. Теперь свитер. Зах понимал, что надо торопиться, но никак не мог собраться с мыслями. В какой-то момент он просто остановился, тупо уставившись в пространство.

Волоски в раковине. Брызги от зубной пасты на голубом фаянсе. Весь этот вздор, мусор… О Господи! Встряхнулся. Открыл аптечку, посмотрел на себя в зеркало.

Тиффани почти не употребляла косметику. Да и зачем ей, с ее-то нежно-кремовой кожей. Однако в шкафчике нашлась помада и тени для век. Зах взял помаду, наклонился поближе к зеркалу и принялся расписывать свой рот ярко-красной краской.

«Быстрее!» — подстегивал он себя.

Новая задача всецело поглотила его. Аккуратно распределить слой помады. Сжать губы. Потереть их друг о друга, как обычно делает Тиффани. Зах снова вспомнил Тиффани. Еще один спор с Оливером. На этот раз на кладбище у церкви Святого Марка. Они стояли, потягивая сидр и рассматривая вросшие в землю надгробья. Оливер только что выступил с проповедью, подружки Тиффани из книжного магазина, Триш и Джойс, так и кипят от ярости. Убежденные феминистки, затянутые в тугую кожу. Встали чуть позади Тиффани, напирают с обеих сторон на ее худенькие плечики. Горящие глаза пожирают Олли. Зах стоит плечом к плечу с Оливером, притворяется, что ему все равно, главное, чтобы все были справедливы друг к другу.

Тиффани не злится, она просто огорчена. Скрестила руки на груди, топает ножкой, словно раскапризничавшийся ребенок.

— Право, Оливер! Ты нарочно…

— Конечно, — устало подтвердил Оливер. — Итак, о просвещеннейшая, коли нами не управляет биологическая необходимость, так что же нами правит, поведай? Мы внемлем шепоту наших бестелесных душ, а?

Триш и Джойс скалят зубы не хуже бультерьера. Оленьи глаза Тиффани широко распахнулись. Заху показалось, она вот-вот расплачется.

— Черт побери, Оливер, — бормочет она, — ты делаешь все, чтобы оттолкнуть друзей.

— Может, хватит, — вмешался наконец Зах, не слишком-то рассчитывая на успех. Коснулся рукой локтя старшего брата, ненавидя себя за жалобные, скулящие интонации, которые сам различал в своем голосе. — Почему, ну почему вы оба всегда должны спорить?!

Зах закончил с косметикой. Оторвался от зеркала. Приподнялся на цыпочки, стараясь оглядеть себя с ног до головы. Просторный свитер полностью скрывает очертания тела. Юбка до пят, белые носочки. Полицейский не рассчитывает, что Зах может появиться изнутри. Должно сработать. Должно.

И все же, когда Зах вышел на площадку, прикрыв за собой дверь, когда он глянул вниз, на лестничный пролет, страх полностью парализовал его волю. Он чувствовал возбуждение и в то же время какую-то расслабленность, вялость. Нужно бежать, бежать, а он готов плюхнуться на пол прямо на лестничной площадке и разреветься. «Ну будет, Иисусе! Пожалуйста! — взмолился он. — Прости, что я принял ночью наркотики».

Он глубоко вздохнул и медленно начал спускаться по ступенькам.

Еще дома он успел соорудить себе нечто вроде головной повязки. Ситцевая узорчатая косынка Тиффани. Зах покрыл ею голову, лоб, спрятал коротко подстриженные волосы. В руке покачивалась красная сумка, полускрытая длинным осенним плащом. Захари старался вообразить, как бы женщина несла эту поклажу, как она должна держать руки. Тренировался, пока спускался вниз. Слегка согнул руки в локтях. Аккуратно ставил ноги, чтобы юбка кокетливо развевалась. «Пожалуйста, пожалуйста, Иисусе, ну, что тебе стоит».

К тому времени, когда Зах добрался до нижнего этажа, он весь обратился в молитву. «Пожалуйста, прости, пожалуйста, прости, пожалуйста, прости, прости, прости, прости». Того и гляди выдаст себя от страха. К тому же в брюхе все сильнее урчало, все кишки пришли в движение, вот-вот хлынет понос. Зах понимал: если он сейчас повернет, если вернется домой, в ванную, ему уже не выйти оттуда. Еще одно последействие наркотика — все твое дерьмо превращается в жидкую грязь. Даже если люди Муллигена опоздают на час, они успеют застать его дома, он будет цепляться за край унитаза, за ускользающую от него жизнь. Надо как-то стиснуть, сдавить кишки, продержаться, пока не доберется до Олли.

Зах распахнул дверь. Вышел на улицу. Вот он торчит, полицейский с лицом из непропеченного теста, облокотился на дежурную машину. Как раз выбросил очередной жеваный окурок в канаву. Поднял голову. Мерзкая квадратная рожа. Пластмассовые пуговицы вместо глаз. Уставился прямо на Заха. Зах, оцепенев от ужаса, остался стоять на месте, словно последний придурок. Встретил взгляд полицейского.

Рот копа растянулся в ленивой усмешке.

«Он вычислил меня! — беззвучно вскрикнул Зах. — Иисус, Иисус, я раскаиваюсь, пожалей меня!»

И тут легким небрежным движением полицейский коснулся лба одним пальцем, приветствуя Заха. Зах сразу же догадался: коп затеял маленький флирт! Быстро все просчитав, он застенчиво опустил глаза, смущенно улыбнулся. Ухмылка на лице дежурного полисмена сделалась еще шире. Он выпрямился, прислонившись спиной к машине, мужественно распрямил плечи, обтянутые клетчатой курткой.

Зах затаил дыхание. Он ведь знал: все получится. Страх сменился возбуждением, в паху горячо защипало.

«Господи, вот дерьмо! Сейчас начнется эрекция. Все пропало».

Изысканно семеня ножками, он прошел последние ступеньки. Сердце молотом било в груди Заха. Полицейский приклеился взглядом к его ногам, жадно следя за каждым движением дамы.

Напоследок Зах бросил ему призывный взгляд и пошел себе, по-девичьи бездумно раскачивая на руке красную сумку, шурша спасительно длинной юбкой Тиффани.

Нэнси Кинсед

Нэнси открыла глаза. Медленно, внимательно огляделась по сторонам и начала плакать в голос.

Она ничего не могла поделать с собой. Просто дала себе волю. Рыдала и вопила, словно была одна в целом мире. Раззявила рот, плотно закрыла глаза. Откинулась, ушла головой в тощий матрас. Тело сотрясалось от рыданий.

«Господи, Господи, неужели это я? Неужели это и есть я?»

Сопела, с трудом втягивая воздух, задыхаясь от рыданий.

Ее привязали к койке посреди узкой комнаты. Нога прикрыли грубоватым серым одеялом. Куртку сняли, рукава кремовой блузки закатали, обнажив руки. Над головой висит капельница, прозрачная трубка тянется сверху к крючку возле локтя Нэнси. В вену воткнута игла. Полоска лейкопластыря удерживает иглу в руке.

Застонав, Нэнси вновь открыла глаза. Сквозь слезы уставилась на белые плиты потолка в расплывчатом флюоресцентном свете. Грудь вздымалась от всхлипываний, упираясь в ремень, прижимавший ее тело к кровати. Слезы не унимались.

Комната, в которой очнулась Нэнси, была длинной, вытянутой — скорее, коридор, чем комната. Полукруглые пластмассовые сиденья вдоль стен. Больничные, голубые, все соединены в один ряд. Почти все мужчины и женщины, рассевшиеся вдоль стены, оказались чернокожими. Они сидели, грузно развалившись на стульях, уронив подбородки на грудь; челюсти отвисли. Погружены в самих себя. Расползлись, словно капли каши, стекшие с огромной ложки. Какой-то седобородый старикан громко напевал, рядом с ним толстуха громко беседовала сама с собой. Напялила футболку с розовой надписью: «Мода бедных и безвестных». Огромная грудь привольно улеглась на круглых складках жирного живота.

— Я все понимаю, — твердила она. — Это ты не понимаешь. Я прекрасно понимаю.

Пациенты психиатрической клиники окружали Нэнси со всех сторон. Она лежит здесь, привязанная к койке, посреди длинного коридора, на глазах у всех этих людей. Нянечкам приходилось поворачиваться боком, чтобы протиснуться мимо ее кровати. Одна из медсестер на ходу улыбнулась ей. «Ах ты, бедняжка психическая». Нэн просто не могла выдержать все это. Отвернулась, насколько могла. Теперь слезы ползли по переносице.

«Неужели это я? Неужели это и есть я?»

Нянечки продолжали шмыгать мимо, волокли белье, подносы, лекарства. Одна провела, поддерживая под локоток, отощавшую негритянку. Больная, уставившись в пол, бессильно шаркала ногами. Нэн следила за ними, пока те продвигались к выходу. Разглядела там полицейского: маленькая фигурка в синей униформе, полностью поглощенная важной задачей: следит за высокой деревянной рамкой, металлоискателем. «С этими психами глаз да глаз», — посочувствовала ему Нэнси. Ни на секунду не отвернешься.

Тут она вспомнила, как визжала, как лягалась, упираясь пятками в пол, как падала на спину, уставившись в потолок, продолжая вопить. Неужели это вправду она? Недавняя сцена поплыла у нее перед глазами, точно тина на поверхности затопившего ее разум болота. «Это — я?» На миг мысль сверкнула молнией, осветив непроглядную топь. Нет, думать чересчур утомительно. Из капельницы в вену сочится что-то успокоительное, какой-нибудь наркотик. Так хочется спать. Любая мысль — точно бочку катишь в гору. Ей в руку вливают какое-то потайное зелье, а она лежит тут, распростертая, совершенно беспомощная. Отравят мозг, заставят вопить и визжать, целые сутки, без остановки. И тогда с ней можно делать все, что угодно. Она же психованная. Психованная, психическая. Психованная, психическая, дура клиническая, курица ощипанная…

Нэнси устало рассмеялась сквозь слезы.

— Христос, Христе, Христе-черт-те-что, — забубнила она. Что, если она и вправду такая? Если она просто забыла, выбралась, удрала из больницы, попала в большой мир…

Да, она любит заходить в конторы, говорить, будто работает там. Какое-то время ей удается выдерживать эту игру, но на самом деле она не в себе. Недееспособна, бедняжка. Голоса, видения. «Спасибо, что доставили домой, офицер».

Что, если вся ее жизнь — лишь сон, лишь мечта о той жизни, какую она могла бы вести, если бы не…

Девица психическая из больницы клинической.

Нэн, полуприкрыв глаза, сонно улыбалась. Столько слез — от них ведь тоже устаешь, верно? Голова тупая-тупая, ватная. И эта мерзкая капельница — разумеется, какое-то зелье. Веки не удержать, дрожат, опускаются…

Нэнси резко распахнула глаза. Сердце часто забилось. Я что, на самом деле уснула? Не припомнить. Не сообразить, сколько времени утекло. Кто-то прикасается рукой к ее руке. Повернула голову. Посмотрела вверх.

Над койкой нависает чужое лицо. Черное, круглое, будто шоколадная луна посреди молочного неба потолка. Низкий лоб темного, лоснящегося мрамора. Огромные, строгие карие глаза.

— Кто вы?

— Тшш, — зашептала чернокожая и похлопала Нэн по руке. Нэн ощутила прикосновение чужой ладони. Поглядела вниз. Ясно, нянечка. Теперь все понятно. Эта чернокожая — нянечка. Белый накрахмаленный халат. Широкоплечая, грудастая. Толстые мясистые руки по локоть обнажены.

— Давай-ка снимем все это, — предложила нянечка.

— Пойста, — шепнула Нэн, пытаясь выговорить «пожалуйста».

Звук рвущейся материи. Нянечка содрала лейкопластырь. Нэн затаила дыхание: из ее вены извлекли длинную-предлинную иглу.

— Как мы себя чувствуем? — заворковала нянечка. — Успокоилась малость? Мне бы не хотелось, чтобы ты откусила мне голову или что-нибудь в этом роде. У меня своих хлопот хватает, верно?

Нэн попыталась кивнуть. Что-то странное происходит с глазами, будто они плавают в воздухе отдельно от головы. На языке такой вкус, будто отведала тухлого соуса.

— Меня звать миссис Андерсон, — пояснила нянечка, — я отведу тебя к доктору.

Экономными аккуратными движениями она развязала узлы, стягивавшие грудь Нэн. Откинула с ног одеяло, отстегнула очередной ремень там, внизу. Еще какие-то застежки, щелканье, скрип, визжат пружины, скрежещет металл. Один Господь ведает, чем там занята эта женщина. Нэнси все равно. Расслабилась, испытывая несказанное облегчение. Тело впитывало свободу.

— Пошли, — потребовала миссис Андерсон.

Нэнси вновь почувствовала, как черная ладонь притрагивается к ее руке. С трудом приподнялась на койке. Вроде морской болезни. Узкая белая комната накренилась так, что сонливые пациенты чуть не падали с голубых сидений. Нэн повело в сторону.

— Держу, держу, — засуетилась миссис Андерсон.

Тяжелая рука обвилась вокруг узеньких плеч девушки.

Нэн прислонилась к грубому хлопчатобумажному халату, ощутив под ним мягкое надежное тело. Ей нравилась эта женщина. Она последует за миссис Андерсон даже в хлев к свиньям.

Но пока что, им предстояло просто-напросто пересечь холл. Еще одна нянечка с очередным шаркающим пациентом. Нэн ползла вдоль коридора, повесив голову, скрючившись, точь-в-точь как та тощая негритянка, которую она только что видела. Ноги все в тех же летних туфельках не отрывались от пола, знай себе шаркают потихоньку. Из узкого коридора они перешли в еще более узкий коридорчик с дверями по левую руку.

— Вот сюда, — пояснила миссис Андерсон, — садись, доктор сейчас придет.

Вошли в крохотную комнату, забитую мебелью. В углу — ящик с бумагами. Стол под дерево. Такая же конторка. На стене полки, доверху забитые бумагами, того гляди, посыпется документация. Два стула, дешевая черная металлическая вертушка у стола и все то же пластмассовое голубое сиденье для пациента. Поцарапанный линолеум едва проступает из-под мебели.

— Садись, — повторила миссис Андерсон.

Нэнси аккуратно пристроилась на пластмассовое сиденье напротив стола. Голова распухла, казалась огромной, но все же Нэн удалось приподнять ее. Кивнула миссис Андерсон, улыбнулась застенчивой девчоночьей улыбкой. Со мной все в порядке, видите? Я такая холосая девочка. Никаких проблем со мной, доктор. Только не привязывайте меня к этой койке, не то я и вправду сойду с ума.

Миссис Андерсон торжественно закивала в ответ крупной черной головой и выплыла в открытую дверь.

Нэнси, одна-одинешенька, сидела на пластмассовом стуле, стараясь придать себе прилежный и примерный вид. Опустила плечи, ручки сложила на коленях. Рассматривала блестящие металлические ножки стола как раз на уровне глаз. «Простите, доктор, — репетировала она, — можно ли мне позвонить?» Покачала головой и решила попробовать на другой лад. «Извините, сэр, мне не хотелось бы причинять вам излишние хлопоты, но, может быть, потом, если найдется время и если будет свободен телефон, вы позволите…» С трудом перевела дыхание. Ведь, наверное, просить-то особо и не придется. Они сами скажут в какой-то момент, что надо позвонить родителям. Конечно же, так они и сделают. Вполне вероятно, уже сами позвонили мамочке. Лучше всего ждать и помалкивать, стараясь им не досаждать.

Телефон на столе тихонько пискнул. Нэнси отважилась чуть приподнять глаза и увидела, как мигает красная лампочка сигнала. На столе полно бумаг. Развалившиеся папки, из них выползают заполненные и пустые бланки. Повсюду валяются заточенные карандаши.

— Ага! Очередная жертва!

Нэнси быстро обернулась на голос. В дверях стоит человек, немолодой, в поношенном черном костюме, на шее небрежно повязан алый галстук. Спина согнута, руки глубоко втиснуты в карманы. Длинные седые волосы струятся по лицу, заслонив одну щеку. Лицо в старческих пятнах, побелевшие губы ласково улыбаются, маленькие, запавшие глаза, шустро изучая Нэнси, озорно блестят.

Нэнси поспешила придать себе соответствующий вид: вся приветливость, вся почтение. Такой она старалась предстать перед доктором Блюмом, когда ей было двенадцать лет.

— Здравствуйте, доктор, — прошептала она.

Незнакомец вытянул одну руку из кармана, протянул ей.

— Нет-нет, я не врач, всего-навсего, скажем так, консультант. Да-да, консультант — самое подходящее определение. Почему бы вам не звать меня попросту Билли Джо? Билли Джо Кэмпбелл. А вы?

Нэнси ухитрилась любезно-благосклонно кивнуть гостю.

— Нэнси Кинсед, — представилась она.

— Ага! — повторил старикан. Проворно шагнув вперед, он уселся в кресло у стола и, развернув его, уставился Нэнси в лицо. Телефон все еще звонил, но консультанта это не волновало. Он немного подкатил кресло, почти что уперся коленями в коленки Нэнси, заговорщически подмигивая, склонился к ней.

— Вы боитесь, — негромко произнес он.

Нэнси крепче сжала губы. Как ей ответить?

— Да, немного. — Ей приходилось тщательно шевелить губами, чтобы слова выходили отчетливо. — По правде говоря, даже очень.

Он улыбнулся. Протянув вперед обе руки, снял ладошки Нэн с ее лона, тепло сжал их.

— Я вас не виню. — Его руки оказались сухими, прохладными, успокаивающими. — С вами ведь и вправду происходит нечто тревожное, даже страшное, — продолжал он, — а задание, которое вам предстоит выполнить, еще страшнее.

Телефон звонил-надрывался. Магнетическим взглядом консультант удерживал взгляд Нэн. Краем глаза Нэнси видела лишь красный огонек, мигавший в телефоне.

— Задание? — хрипло выговорила она.

— Ну да. — Он откинулся на спинку стула, По-прежнему сжимая руки Нэн в своих ладонях. Телефон наконец унялся, и Нэнси почувствовала облегчение. — Нечто вроде путешествия, путешествия вниз, во тьму. Испытание — для каждого человека свое и все же почти одинаковое для всех.

Нэнси облизала губы, слегка покачала головой. Ее глаза были прикованы к веселым искоркам, мерцавшим в глазах консультанта. Она не понимала, как следует отвечать ему.

— Каждый должен найти свой талисман, — развивал он свою мысль. — Сразиться в поединке. Разгадать загадку. А в самом конце, в средоточии тьмы, вас ждет внушающий ужас Другой — то «я», которым вы не хотите стать, ни за что не хотите. Но, если у вас достанет мужества признать это «я», вы откроете волшебное слово.

Нэнси вновь покачала головой — что еще она могла сделать?

— Волшебное слово? — повторила она.

Старикан утвердительно кивнул.

— Да, волшебное слово. — После чего консультант уронил подбородок на грудь и поглядел на Нэнси исподлобья, из-под низких кустистых бровей.

— Что же мне делать? — минуту спустя спросила Нэн. Она чувствовала: нельзя молчать. — То есть что мы должны делать? С чего начать?

— А! — Тут он хихикнул. — Разумеется, мы натаем с того, что перебьем евреев.

— Что?!

— Всех евреев, конечно же. Надо убить их всех и транспортировать их тела на Луну.

Нэнси продолжала неотрывно глядеть в маленькие веселые глазки, но челюсть у нее слегка отвисла.

— Здорово позабавимся, верно? — гнул свое человечек.

Нэнси вырвала у него обе руки.

— Боже… да вы, вы сумасшедший.

— Ты мне свое дерьмо в нос не суй! — взвился он, вскакивая на ноги и грозно растопыривая руки. — А тебя-то за что сюда посадили, сестренка? Или у тебя корь?

— Билли Джо! — Это миссис Андерсон. Пыхтя от негодования, ворвалась в крошечный кабинет, выпятила щедрую грудь колесом. — Ты что здесь делаешь, а? Не смей кричать на девочку! Убирайся! Слышал?!

Человек в черном поношенном костюме ссутулился, втянул голову, точно старая морщинистая черепаха.

— Да, миссис Андерсон, — пробормотал он.

— Ступай, ступай на свое место, пока я не рассердилась. Убирайся, немедленно!

Билли Джо пришлось бы сплющиться в бумажный листочек, чтобы проскочить мимо могучей медсестры. И все же он справился с этой задачей и в мгновение ока выскользнул из комнаты.

— Одни чертовы психи вокруг, — проворчала миссис Андерсон, покачивая головой. Обратила взгляд больших строгих глаз на Нэнси: та скрючилась на стуле, словно пришпиленная бабочка, спину напряженно выпрямила, лицо застыло в безмолвном крике, точно ее тряхнуло электрошоком.

— Да ты не пугайся, — утешила ее миссис Андерсон, — он тебе ничего не сделает. А вот и доктор идет.

Нэн неуклюже повернулась — словно кукла на веревочках. Обратила больные глаза к двери, бессмысленно повторяя:

— Волшебное слово? Волшебное слово? Господи Иисусе Христе! Вызволи меня отсюда!

И тут, насвистывая, в кабинет вошел врач.

Оливер Перкинс

— «Час зверя»!

Оливер удивленно обернулся.

— «Час зверя» и другие стихи.

— Да, — подтвердил Перкинс, — откуда вы знаете?

— Это книга.

— Верно.

— Вы ее автор.

— Откуда вы это знаете, в самом-то деле?

Собеседник мигнул, лицо его оставалось бесстрастным. «Какой чудной, опасный малый», — подумал Перкинс. Коротышка, пройдешь и не заметишь. Кроткое круглое личико. Нос картошкой, на лоб нависают кудрявые волосы. Глазки мигают за стеклами очков в тонкой проволочной оправе, а выражение лица ни на миг не меняется. Высокий пронзительный голос столь же неизменен. Куртка военного образца будто приросла к плечам.

Натаниель Муллиген, детектив, департамент полиции Нью-Йорка. Они сидели вдвоем в кабинете Шестого участка. Одно из тех лишенных жизни помещений, которые создают специально для чиновников. Стены из зеленого цемента. Белый линолеум на полу. Глухие окна во двор. Повсюду бумаги. Четыре огромных стола, все из блестящего металла, с деревянной поверхностью, и все без определенного владельца. Четыре черных вертящихся кресла, четыре стула из черной пластмассы. Перкинсу, само собой, досталось пластмассовое сиденье. Муллиген остался стоять, запихнув руки в карманы окопной куртки. Стоит и таращится на него в упор. То и дело мигает.

Детектив выдержал продолжительную паузу. Разумеется, один из приемов его ремесла. Нагнетать напряжение. Сработало: Перкинс задергался. Всякий раз, когда разговор вот так прерывался, перед глазами вновь вставало лицо девушки, отрезанная голова глядела из унитаза. «Она ведь была живая», — думал он. Щебетала нежным девичьим голосом. Оливер вспомнил телевизионные камеры, нацелившиеся на дверь старого коттеджа. Репортеры сгрудились вокруг патрульного, который вынес голову в белой пластмассовой корзине. «Боже, это покажут в вечерних новостях, бабушка будет смотреть… ее хватит удар. И Зах? Как же Зах? Где он, черт побери?»

Муллиген, вынув одну руку из кармана, протянул Перкинсу книгу. Перкинс узнал ее сразу, хоть книга и была запакована в целлофан. Белая обложка, скромные черные буковки. Детектив выложил ее на стол перед самым носом поэта. Автор покосился на свое творение.

«ЧАС ЗВЕРЯ

и другие поэмы

Оливера Перкинса»

На белом пластике под его фамилией рыжело ржавое пятно, точно такое же пересекало букву Ч. Кровь. Господи Иисусе. Кровь, кровь повсюду. Язык разбух, еле вмещается во рту.

— Где вы нашли это?

— На полу возле кровати, — ответил Муллиген, — рядом с телом. Вы не знаете, как книга попала туда. — Еще одна полицейская уловка. Муллиген не задавал вопросов. Он заранее снабжал Оливера ответом, и, несмотря на то что его тон оставался невыразительным, эта манера придавала ему ироническое звучание. Что бы ни говорил после этого Перкинс, его слова казались заведомой ложью.

— Нет, — подтвердил Перкинс. Облокотившись на стол, он привычно прищемил нос большим и указательным пальцами, прикрыл глаза. Как трудно сосредоточиться за этим столом. Надо отыскать Заха. Надо сообщить страшные новости бабушке. Уже поздно, начало второго. Его долго продержали в коттедже, а затем еще тут, в управлении. Часами допрашивали. — Нет. Я не знаю, откуда взялась эта книга.

Муллиген вновь погрузился в молчание. Перкинс чуть не взвыл от тоски.

Выпрямился. Открыл глаза, стараясь не встречаться взглядом с детективом. Оглядел захламленные столы, безглазые окна. Физически ему полегчало. Рвота пошла на пользу, прочистила все внутренности. Кто-то из полицейских угостил кофе с булочкой. Ему удалось проглотить пару кусков, пока отрубленная голова не замаячила вновь перед его взором. «Посмотри, что они сделали со мной, Оливер! Господи Иисусе!»

Тем не менее похмельный туман окончательно рассеялся — и на том спасибо. С другой стороны, его задержали по подозрению в убийстве. В жизни всегда так, плюсы уравновешивают минусы — и наоборот.

— Этот дом, коттедж, принадлежит не вам, — тихо продолжал Муллиген.

Перкинс, надув щеки, медленно испустил вздох.

— Нет. Это дом моей бабушки.

— Ее имя?

— Мэри Фланаган.

Близорукий детектив вновь замигал. С его очков брызнули блики флюоресцентного света.

— Неплохой дом, — прокомментировал он.

— Угу.

— И все же она переехала.

— Она пытается продать коттедж.

— У вас есть ключ от него.

— Верно.

— У нее тоже есть ключ.

— Разумеется.

— И больше ни у кого.

Перкинс заколебался. Инстинкт защитника властно повелевал солгать. Однако маленький лысеющий человечек в куртке военного образца неумолимо мигал, глядя ему в лицо, и Перкинс догадался, что ложь его не спасет.

— У брата тоже есть ключ, — откликнулся он, — у моего брата Захари.

Муллиген, наклонив голову, едва заметно кивнул.

— У вашего брата Захари.

— Да. У всех членов семьи. У каждого из нас есть ключ. Черт побери, он есть и у маклера. В дом мог зайти кто угодно.

— Вы пришли туда сегодня утром.

— Да.

— Потому что вы…

Перкинс вновь помедлил с ответом, и вновь Муллиген стоял над ним, вроде бы ко всему безразличный, глубоко засунув руки в карманы защитной куртки, кроткое детское личико безмятежно. «Какого черта он не снимает куртку даже в комнате?» — раздраженно подумал Перкинс.

— Потому что я искал Заха, — довершил он начатую Муллигеном фразу.

— Вашего брата?

— Да.

— Он исчез.

— Нет! — Дерьмо! — Вовсе нет. Просто… я просто не знал, куда он подевался, — неуклюже закончил Оливер.

— В коттедже его не было.

— Совершенно верно.

— Никого — только та девушка наверху.

Перкинс покачал головой. Его уже тошнило. Если этому маленькому мерзавцу нужен ответ, пусть сперва задаст вразумительный вопрос.

Детектив замигал и посмотрел на Перкинса сверху вниз. Перкинс, оскалившись, выдержал его взгляд. Подготовился выдержать и очередную паузу.

— У покойницы ключа не было, — внезапно произнес Муллиген своим высоким пищащим голосом.

— Почем я знаю.

— Верно. Вы не знакомы с ней.

— Я вам уже говорил.

— Точно. Однако возле нее нашли вашу книгу.

Глаза Перкинса сверкнули.

— Возле нее лежала моя книга?

— И вы не можете объяснить, как она там оказалась.

— Может, поклонница. Чего еще ждать от девушки, которая сует голову в унитаз. — Едва произнеся эти слова, Перкинс вновь почувствовал дурноту. Даже недвижное лицо полицейского слегка дрогнуло, губы скривились от неприязни к поэту. — Послушайте, я уже говорил вам, — тихо продолжал Перкинс, — я не знаю эту девушку. Никогда ее не видел и понятия не имею, откуда взялась книга.

Последовала очередная хорошо рассчитанная пауза. Как это Муллиген может стоять вот так: руки в карманах, безмятежное лицо, ни одного лишнего движения. Сам Перкинс так пристально смотрел на него, так ждал его слов, словно все зависело лишь от этого коротышки в хаки. Светло-зеленые стены, белый оцарапанный линолеум на полу, покинутые, загроможденные бумагами столы — все лишилось значения, все лишь декорации для детектива Муллигена. Перкинс стиснул зубы, на скулах заходили желваки.

— Расскажите, что вы делали прошлой ночью, мистер Перкинс, — вежливо обратился к нему Муллиген.

— Выступал со стихами в кафе.

— Вы там завсегдатай.

— Да. Пришел домой около часу ночи. Привел с собой девочку.

— Ее имя…

— Не помню. Милли. Я не помню ее фамилию. Можно узнать. Может, Молли.

— Милли-Молли.

— Нет, я имею в виду — ее звали Молли. Минди, наверное.

— Молли Минди.

— А, не важно. Надо спросить в кафе.

Муллиген чуть заметно выпятил подбородок.

— Вы там всех знаете, — проворчал он. — В этом кафе. Вы знаете, кто присутствовал на вашем вечере.

— Конечно. Разумеется. Почти всех. Кроме этой Молли. Ну… знаете, как это бывает.

— Вашего брата там не было.

— Заха? Не было.

— Бабушки тоже.

— Бабушке хорошо за восемьдесят. Больное сердце. Она из дома-то не выходит. Оставьте ее в покое, ясно?

— А как насчет Тиффани Бернштейн?

Вопрос прозвучал чересчур неожиданно. Перкинсу показалось, что его крепко лягнули в живот. Он почувствовал, как резко побелело его лицо. Волосок, он слишком хорошо помнил серебряный волосок на постели.

— Что вам известно о Тиффани? — негромко уточнил он.

— Она — подружка вашего брата.

— Откуда вы знаете? Что происходит, наконец?

— Когда вы в последний раз видели Тиффани, мистер Перкинс?

Перкинс сглотнул. Вновь взбунтовалась кислота в желудке.

— В пятницу. Да, в пятницу. А что?

— Ваш брат был вместе с ней.

— Да, да, конечно. Но…

— Ваш брат работает фотографом в журнале.

— Да, — кивнул Перкинс. — Минуточку. Погодите. Какого черта, что здесь происходит? Почему вы копаете всю подноготную Заха?

Детектив укрылся в молчании, и Перкинс с силой ударил кулаком по столу.

— Ну же, Муллиген! Отвечайте!

Молчание длилось еще с минуту. Потом Муллиген глубоко вздохнул, Перкинс видел, как приподнимается и опускается воротник защитной куртки. Медленно, не сводя глаз с допрашиваемого, детектив сунул руку в карман куртки и извлек оттуда небольшой конверт. Пошарив в конверте, он достал фотографию и осторожно выложил ее поверх книги.

Поэт поглядел на фото: зернистое, нечеткое. Какие-то два лица сблизились в темноте.

— Узнаете? — потребовал ответа Муллиген.

Не поднимая глаз на детектива, Перкинс пожал плечами. Присмотрелся к женскому лицу. Крепкая ковбойская челюсть. Честные, внимательные, чересчур цепкие глаза. Он лениво махнул рукой, заметив при этом:

— Эта похожа на полисмена.

Муллиген негромко фыркнул. Подняв глаза, Перкинс убедился, что в застывшем взгляде сыщика мелькнуло нечто, похожее на издевку.

— Агент Гас Сталлоне, — пояснил Муллиген. — Федеральное бюро расследований. По всей видимости, большой мастер камуфляжа.

Перкинс постарался улыбнуться в ответ. Он уже знал, что его ждет.

Муллиген чуть шевельнулся, склонил голову набок, изучая картинку.

— Тот человек в машине, — сказал он, — присмотритесь к человеку в машине, мистер Перкинс.

Перкинс вновь пожал плечами.

— Ведь это ваш брат? — настаивал детектив. — Это Захари. Будьте добры, посмотрите как можно внимательней.

Перкинс вздохнул и вновь склонился над столом. Всмотрелся в лицо на фотографии. Он и не заметил сперва, что мужчина сидит в машине, снимок был чересчур мутным. Теперь он угадывал очертания бокового стекла. Человек в машине высунул голову, чтобы поговорить с агентом Сталлоне. Круглое лицо, как у Заха, короткая стрижка, тоже как у Заха. Этого хватило, чтобы Перкинс занервничал. Однако остальные черты…

— Слишком темно. Не в фокусе, — промямлил он. — И потом… с какой стати Заху говорить с кем-то из Федерального бюро… — Перкинс вовремя остановился. Выждал минутку, откашлялся. — Я не могу точно сказать, — ответил он, — зернистый, мутный снимок. Не могу определить.

Муллиген сердито заморгал, но Перкинс стоял на своем. «Ведь это чистая правда, — соображал он, — он и в самом деле не сумеет определить». Муллиген выдержал очередную паузу, но в конце концов снова полез в конверт и достал следующий снимок. Выложил его поверх первого.

— Иисусе! — сквозь стиснутые губы процедил Перкинс. На миг у него даже в паху защипало.

На этой фотографии женщину насиловали через задний проход. Совершенно голая, нагнулась, упираясь обеими руками в стол. Лицо ее было полностью закрыто черной кожаной маской, сзади маску удерживала длинная молния. На шее — кожаный поводок, конец которого придерживал голый мужчина. Мужчина тянул поводок на себя и женщина сильно прогнулась в тот самый момент, когда он вошел в нее сзади.

Кончиком языка Перкинс облизал пересохшие губы. Иисусе! Тонкая, смуглая женщина. Цепочка родимых пятнышек вдоль позвоночника. Из-под маски выбилась прядь волос. Черные с проседью. «Но ведь та серебряная ниточка на постели могла и померещиться, — утешал себя Перкинс, — я сам выдумываю неприятности».

— Это Тиффани Бернштейн? — поинтересовался Муллиген. — Подружка вашего брата, верно, мистер Перкинс?

— Боже, не знаю, — резко возразил Перкинс. — Господи, она же в маске, вы что, не видите? Как, по-вашему, я должен…

Хлоп! Муллиген наклонился вперед так стремительно, что Перкинс едва успел уловить его движение. С силой шлепнул третьей фотографией по столу. Оставил ее лежать поверх двух других.

— Ну а эта девушка, мистер Перкинс? — произнес он все тем же зловеще-спокойным голосом. — Ее вы можете узнать.

Перкинс наклонился, взглянул.

— Ох, черт, — прошептал он.

На фотографии смеется девушка в академической шапочке. Застенчивая и горделивая улыбка, высокие, скругленные скулы. Каштановые волосы густой волной упали на плечи. На миг Перкинс прикрыл глаза. О да, он узнал ее. Он поднял взгляд, фарфоровые голубые глазки преследовали его повсюду. Такие нежные, полные надежд, полные печали.

— Я уже говорил вам, — хрипло пробормотал Оливер и снова откашлялся. — Я говорил вам. Я не знаком с ней, Муллиген.

— Очень жаль, — откликнулся детектив.

Перкинс поднял взгляд на его лицо и вновь ощутил тяжесть пристального, неподвижного взгляда.

— Она бы вам понравилась, — добавил полицейский.

Поэт устало кивнул.

— Такая милая девочка, — не унимался детектив, — из тех, что поздно раскрываются. Знаете таких? Они остаются девочками, хотя с виду уже взрослые. Это трогательно. Они очень доверчивы. По-детски доверчивы. Смотрят на тебя снизу вверх и… — Голос его оборвался.

Перкинс вновь поглядел на детектива. Глаза Муллигена так и не приобрели никакого выражения, но он крепко сжимал губы. Пришлось подождать, прежде чем он смог продолжить.

— Я только пару раз встречался с ней, — сказал он наконец. — Веселая, болтливая, дружелюбная. Шутила и улыбалась только краешком рта, осторожно, а потом закатывала глаза и хохотала, неудержимо, как школьница. Сказала, что хочет стать балериной. Хочет познакомиться с мальчиком. Завести семью. Совсем ребенок, она так многого хотела от жизни.

Муллиген вновь глянул на фотографию, и Перкинс тоже медленно повернулся к столу. «Все так, — думал он. — Она была живая. Болтала нежным голоском, хихикала и смеялась, шутила и улыбалась осторожно, краешком рта. Была живой, пока они не набросились на нее с ножом. Была живой, что-то думала, чувствовала в тот самый момент…»

— Как… — Перкинс сухо откашлялся, попытался сглотнуть. — Как ее звали?

Детектив Муллиген ответил ему почти что шепотом:

— Нэнси Кинсед.

Нэнси Кинсед

— Нэнси, — ворковал врач, записывая имя на очередном бланке. — Нэн-си Кин-сед. Отлично. — Он поощрительно улыбнулся ей. — Адрес?

— Грэмерси-парк, — тихо ответила она. — Я живу вместе с родителями в Грэмерси-парк.

— Грэмерси-парк! А какая у вас в данный момент… черт!

Телефон на рабочем столе вновь зазвонил, замигал лампочкой.

— Извините, — буркнул доктор и, тяжело вздохнув, снял трубку.

Нэнси съежилась на синем пластмассовом сиденье напротив стола. Зажата в этой крошечной комнате между краем стола слева и отрытой дверью с другой стороны. По коридору пробегали вечно озабоченные нянечки, порой мимо шаркали пациенты. Нэнси кожей ощущала, как они смотрят та нее, как прислушиваются к каждому слову. Руки чинно сложены на коленях. Подбородок смотрит вниз. Взгляд замер на черном пятне, прожженном сигаретой в линолеумном полу. Нэнси изо всех притворялась послушной, безобидной.

Сидела и таращилась на черное пятно ожога, пока доктор говорил по телефону. Не отводила глаз от этого пятна с тех самых пор, как доктор вошел в кабинет, лишь на мгновение кротко и почтительно взглядывала на него, отвечая на вопросы, потом снова опускала глаза. «Не слишком ли долго она глядит на след ожога?» — забеспокоилась вдруг Нэнси. Сейчас доктор отметит в блокноте: «Подолгу разглядывает пятно от ожога». Странно. Очень странно. Нэнси осмелилась поднять взгляд на врача. Тот наклонился вперед, опираясь локтем на стол, свободной рукой потер лоб.

— Нет. Нет. Нужно продолжать медикаментозное лечение по меньшей мере еще три дня. Объясните им. У меня совсем нет времени. Нет. Объясните им. У меня нет времени.

Нэнси опознала в нем врача со шприцем, того самого, который накачал ее наркотиком, чтобы не визжала. Совсем молодой, едва за тридцать. Черные волосы, черная остроконечная бородка и, вопреки бородке, ясные глаза, свежий мальчишеский вид. Твидовый пиджак с кожаными нашлепками на локтях. Накрахмаленная рубашка, черный вязаный галстук. Ясное дело, молодой многообещающий профессор.

— Да, объясните родным. У меня сейчас пациент. Да. — Доктор наконец положил трубку. — Да-да-да. — Похлопал себя по лбу. — Так на чем мы остановились?

Доктор Шенфельд, вот как его зовут. Доктор Томас Шенфельд. Такой порядочный, внимательный, добрый. «Приятели зовут его Том, — подумала Нэнси, — Том, а может быть, Томми». Эй, Томми, как насчет стаканчика пива вечерком, когда ты покончишь со своими психами? «Мама, наверное, с детства зовет его Томас. Грозит ему пальчиком. Томас Шенфельд, как же ты можешь познакомиться с порядочной молодой девушкой, если работаешь в таком ужасном месте?»

«В любой момент он может поставить свою подпись на бланке, — продолжала размышлять Нэн. — Расчеркнется на листочке бумаги, и меня навеки запрут здесь вместе с этим сумасшедшим Билли Джо».

«Нам есть о нем поговорить, Нэнси. Мы вместе отыщем волшебное слово».

— О’кей, — вздохнул доктор Шенфельд и развернул кресло, чтобы оказаться лицом к своей пациентке. Нэнси пристально глядела на черное пятно от сигареты. — Простите, нас перебили.

— Все в порядке, — пробормотала она. Ей ведь некуда торопиться, верно?

— Никто не хочет ни за что отвечать, — пожаловался доктор. И его лицо осветила ласковая улыбка, несмотря на черную профессорскую бородку. Нэнси отважилась слабо улыбнуться в ответ. — Итак, — произнес он, — мы должны составить историю болезни. Наркотики?

— Что?

— Вы принимали наркотики? Алкоголь?

— Нет, нет.

— Вы были очень возбуждены. Обычно такое состояние наступает после приема наркотиков.

Нэн покачала головой.

— Полиция утверждает, что вы устроили целый переполох в городе. Думаю, вам повезло, что они решили доставить вас именно сюда. Иначе вам предъявили бы обвинение, и у вас начались бы крупные неприятности.

Нэн сокрушенно кивнула в ответ.

— Итак? — с вопросительной интонацией продолжал доктор. — Вы готовы рассказать мне, в чем ваша проблема? — Он приподнял брови, ожидая ответа, и наклонился к ней, зажав руки между колен.

Тогда Нэнси решила: хорошо, настал момент. У нее есть только один шанс все объяснить. Рассказать всю историю от начала до конца и постараться, чтобы ее повесть прозвучала достаточно разумно, иначе ее запрут под замок. Доктор Томми поставит ученую завитушку на бланке — и с ней будет покончено, навсегда.

Час зверя. Ровно в восемь. Ты должна прийти.

«Ради Бога, не начинайте все с начала». Нэнси заставила голос замолчать. Надо забыть об этом. Сохранять спокойствие. Думать разумно. Главное — говорить разумно.

Маленькая комната подавляла. Папки, ящики, стол и стулья, доктор и пациент слишком тесно прижаты друг к другу. А тут еще нянечки бегают взад-вперед. Прислушиваются. Забудь об этом. Нэн сглотнула и постаралась взять себя в руки.

— Ну вот, — начала она самым благоразумным, самым взрослым своим голоском. — Сегодня со мной и вправду происходят очень странные вещи, доктор. — Глянула на него с быстрой извиняющейся улыбкой. — Даже не сказать, насколько странные. Представляете, прихожу я сегодня утром на работу…

— Черт побери! — рявкнул доктор: телефон снова запищал. — Извините, Нэнси. Извините, одну минутку. — Он схватил трубку. — Что? Нет. Нет! У меня пациент! Я вам перезвоню! — С силой бросив трубку, покачал головой. — Прошу прощения. Я вас слушаю.

Сердце уже сорвалось и билось часто-часто. Телефон, перебив, смешал все мысли. Что, если она сейчас что-нибудь перепутает? Утратит власть над собой? Господи, они же опять привяжут меня ремнями к кровати!

Тогда он умрет. В восемь часов. Ты должна, должна…

Нэнси с трудом выровняла дыхание. Подняла глаза на врача и, следя, чтобы голос не задрожал, продолжила:

— Ну вот, я пришла сегодня утром на работу, доктор. И — ну, вроде… никто меня не узнал. — Нэн беспомощно раскинула руки. У нее вырвался слабый нервный смешок. Пугливо оглянулась на дверь — опять семенит медсестра. Понизила голос: — Я понимаю, это звучит… безумно. Я знаю. А потом… потом мне слышались такие странные голоса… Господи, я понимаю, это сумасшествие. Клянусь, со мной никогда, никогда не случалось ничего подобного. — Еще один нервный смешок. — Понимаете, обычно я похожа на вполне нормального человека. Понимаете?

— Все в порядке, Нэн, — ласково улыбнулся доктор Шенфельд. — Я понимаю. Продолжайте.

Нэнси заколебалась. «Он понимает?» — удивилась она. Простые слова врача, его участливый голос — и вот уже из ее глаз готовы брызнуть слезы. Она внимательно вгляделась в его лицо. Он в самом деле понимает?

Да, похоже на то. Он сочувствует ей, этот молодой многообещающий доктор Томас Шенфельд. Посмотрите только на его лицо, нежные карие глаза, мальчишеские губы, упрятанные под остроконечную профессорскую бородку. Как озабоченно он смотрит на свою больную. Кивает, подбадривает. По крайней мере, он не прочь выслушать, не прочь помочь. Нэнси готова была броситься ему на шею и рассказать все-все. Выплакаться, уткнувшись в твидовый пиджак. Найти домик и жить с ним вместе. Пусть доктор будет ее папой, а миссис Андерсон, толстая черная няня, мамочкой. «Боже, — думала Нэн, — наконец-то кто-то меня понимает».

— Ну вот, я и говорю, — поспешно продолжала Нэн, борясь со слезами, — я и говорю, я услышала голос, понимаете? Голос из ниоткуда. Он сказал: я должна застрелить того человека. Я знаю, это звучит ужасно, но… потом, потом в парке, мне слышалось, что все бродяги говорят и… — Нэнси покачала головой, растеряв вдруг все слова.

— Продолжайте, — сказал доктор добрым, ласковым голосом. Да, он все понимает. Все. — Что они говорили? Расскажите.

— Господи, Господи, — прошептала Нэнси, — они все говорили: он умрет. То есть мне казалось, что они это говорят. Ведь так? Будто бы они предупреждали, что кого-то убьют сегодня вечером в восемь часов и я должна прийти туда. Все дело в том… все дело в том, что…

В том, что это правда! Они убьют его! В восемь часов. В час зверя. Я должна прийти! Это все правда, доктор!

Нет, нет! Нэнси не произнесла эти слова вслух. Ни в коем случае. Будь он хоть сам Ганди, Альберт Швейцер от психиатрии — надо молчать. Этого даже он не поймет. А все-таки…

Все-таки, сидя вот так, сжавшись на неудобном сиденье в тесном пространстве между столом и дверью, между врачом и белой стеной, Нэнси вдруг почувствовала небывалую уверенность. Это бесспорно так. Все, что сказали бродяги, — истина. Кто-то должен умереть. В восемь часов. В час зверя. И есть какая-то причина, только она не помнит какая, но ей непременно надо прийти туда. Непременно. Это важнее всего.

— Что-нибудь еще? — напомнил доктор Шенфельд. Он задал этот вопрос так терпеливо, так кротко, что Нэнси чуть было не решилась все поведать ему. Рассказать обо всем, избавиться от этого груза. Заглянула в глубокие темно-карие глаза — то ли они принадлежат врачу, то ли мальчишке. «Может быть, он и в самом деле разберется», — подумала она.

— Нет. Нет, это все, — неожиданно для самой себя вдруг выпалила Нэнси. — Просто я перепугалась, выхватила револьвер. Я даже не знаю, как он попал ко мне. И не помню, куда потом его выбросила.

Разумеется, она соврала и тут же почувствовала угрызения совести. Нэнси отлично знала, где она припрятала оружие, и ей, конечно, следовало признаться доктору, но… старая глупая «пушка». Ужасный, гадкий револьвер. Он же понадобится ей, разве не так? Разумеется. В восемь часов.

— А вы можете припомнить, что было до того? — спросил доктор. — Я имею в виду, до утренней поездки в метро. Что-нибудь, послужившее толчком? К примеру, можете ли вы рассказать, что вы делали накануне?

— Конечно, — сразу же ответила она, — ну да, конечно Же, я пошла… я была… ох! — Челюсть у нее отвисла. Молчание забивало рот, точно сухая пыль. Что же она делала вчера? Все ускользает. Пустота. Вчера, позавчера — сплошная тьма. — Я… я…

Доктор с минутку подождал ответа, потом кивнул и откинулся на спинку кресла. Как и положено врачу, сблизил кончики пальцев и произнес:

— Нэнси. Хочу сразу же вам сказать: я понимаю, как вы напуганы.

— Ну да… я… Иисусе, — пробормотала она, — еще как напугана.

Доктор Шенфельд слегка улыбнулся и снова кивнул.

— Однако произошедшее нельзя считать — ммм — совершенно необъяснимым.

Нэнси хотела что-то возразить, но быстро справилась с собой и подняла глаза на врача:

— Можно объяснить?

— Да, полностью. Я полагаю, мы имеем дело с… черт побери! — Снова телефон. Доктор Шенфельд с силой прижал трубку к уху. — Да? Понятия не имею. У меня прием. Не могу разговаривать. Да! — Он повесил трубку. — Черт! — Покачал головой. — Вы бы поменялись со мной местами?

— Ох… нет. Спасибо, нет.

— Замечательно. Сумасшедшей вас никак не назовешь.

К собственному изумлению, Нэн расхохоталась; теперь она созерцала юного врача с почтительным восторгом. Неужели он и впрямь может объяснить хоть что-нибудь?

Доктор Шенфельд слегка отодвинул кресло, протянул руку, едва не коснувшись лица Нэн, и захлопнул дверь. Ох, это здорово. Она обрадовалась по-настоящему. Хлоп — дверь закрыта — они остались наедине. Ведь Нэнси тоже человек. Она с благодарностью оглянулась на доктора: тот выруливал свое кресло на прежнее место. Он наклонился к пациентке, упираясь локтями в колени. Посмотрел тепло и внимательно. Нэнси не сводила с него глаз, даже рот приоткрыла в ожидании его слов.

— Нэнси, — медленно начал доктор Шенфельд. — Я буду говорить с вами откровенно. Хорошо? Я не считаю вас каким-нибудь обычным, заурядным пациентом, каких у нас много. Вы, надеюсь, понимаете меня. Мне кажется, вы человек весьма разумный и ответственный. Поэтому я не могу вас обманывать и не буду даже пытаться подсластить пилюлю или что-нибудь в этом роде.

Нэнси кивнула. Что-то он скажет?

Доктор Шенфельд трижды тихонько хлопнул в ладоши: хлоп-хлоп-хлоп. Собрался с мыслями. Дал Нэнси минутку подготовиться. И выложил все:

— Я не могу поставить окончательный диагноз после одного разговора. Мы должны еще провести различные тесты и разобраться с другими вопросами, и так далее. Однако я могу с достаточной уверенностью сказать уже сейчас, что вы пережили приступ шизофрении.

Он подождал ответа, но Нэнси не реагировала. Она словно бы ничего не почувствовала, только смутилась слегка: ей-то казалось, он скажет что-нибудь новое.

— Шизофрения? — повторила она, понимая, что нужно как-то поддержать беседу. — Вы имеете в виду — раздвоение личности?

Доктор Шенфельд слегка улыбнулся.

— Нет-нет. То, что вы говорите — я знаю, этот термин используют и в таком смысле, — это заблуждение. Речь идет совсем о других вещах. Шизофрения — самый общий термин, настолько общий, что мы стараемся применять его пореже. Это единое название целого ряда душевных расстройств, сопровождающихся… э-э-э… слуховыми галлюцинациями, голосами, которые что-то приказывают, и устойчивыми представлениями — как вы говорите — «кто-то должен умереть в восемь часов». Имеют место провалы памяти. А также некоторые другие явления, подобные тем, что вы уже испытали. Вы меня понимаете?

Честно говоря, нет. Целый ряд душевных расстройств. Ничего не могла понять. Уставилась на доктора. Когда же он объяснит, что с ней случилось, что такое вторглось в ее жизнь?

И вдруг Нэн осенило.

Шизофрения. Ну да, она ведь уже слыхала про такое. Шизофрения — вот что, бывает с этими бродягами, с бездомными. Они шатаются по улицам и разговаривают сами с собой. Так и есть, она сошла с ума. Нэнси попыталась улыбнуться.

— Да, но… — «Только не я, — хотела возразить она. — Вы же не думаете, что я могу заболеть этим». — Ведь это значит… это значит… это значит, что я душевно больна, сошла с ума, совсем свихнулась, — с трудом выговорила она. — Не могу же я заболеть шизофренией? Я ведь живая. Я настоящая. У меня полно друзей. У меня родители, своя комната…

И все же доктор Шенфельд вел разговор именно о ней. Нэнси уже разбиралась в выражении его глаз. Сплошное сострадание. О да, он ее жалеет. Смотрит на нее ласково, мысленно приговаривая: «Сошла с ума, бедная девочка. Слава Богу, такое случилось не со мной».

Господи Иисусе! Нэнси утратила дар речи. Ни слова не могла произнести. Просто смотрела на доктора и качала головой.

— Понимаю, понимаю, — заворковал он, — конечно, вас это пугает. Но теперь у нас все иначе, чем раньше, честное слово. У нас много новых лекарств, новые методики лечения этого заболевания.

Заболевание! Иисусе Христе! Нэнси продолжала качать головой. Новые методы лечения! Только послушайте! Этот доктор рассуждает так бодро, старается внушить больной надежду. Но она видела, видела в темных зрачках карих глаз: сам он ни на что не надеется. Безнадежный случай.

— Разве это… разве это может произойти вот так? — спросила она. — То есть идешь себе по улице, и вдруг — раз-два — и ты уже шизофреник. То есть получается как-то… как-то странно…

Доктор кивнул.

— И тем не менее это может произойти так, вдруг. К несчастью, такое бывает в вашем возрасте. С самыми обычными людьми, ох, черт! — «Бииииип!» — взревел телефон. Из доктора точно воздух выпустили. Осел в кресле. Устало приподнял трубку. — Да, здравствуйте. У меня прием. Угу. Угу! О’кей. Сейчас я не могу заняться этим. У меня прием. — Он повесил трубку, в очередной раз буркнув: — Извините.

Нэнси с минуту помолчала, разум ее метался, точно взбесившаяся лошадь, бросался во все переулки, во все лазейки, ища какой-то выход:

— Вы ведь имеете в виду, это… это нельзя вылечить. Нельзя! — прошептала она. — Вы ведь это хотите мне сказать? Я останусь такой уже навсегда.

Доктор больше не глядел на нее, он уставился в стол, потом жестом указал на бумаги, сваленные на дешевой, имитирующей дерево столешнице.

— Иногда… понимаете, иногда… все сводится к одному приступу. Бывает и так, что болезнь не развивается, ухудшения не наступает. Происходит что-то типа того, что случилось с вами, — а потом ничего. Все это крайне загадочно. Мы не можем предугадать.

— Ох! — вырвалось из полуоткрытых губ Нэнси. Девушка покачала головой, вновь глядя на сигаретное пятно на полу, старое милое сигаретное пятно. — О-ох! — Он сказал, что иногда ухудшения не наступает. То есть — обычно оно наступает. Ведь так? Голоса становятся все громче, вот что это значит. Галлюцинации появляются все чаще. Хорошие периоды, ясные периоды сокращаются. Пройдет немного времени и… «Бедняжка, она уже не может сама о себе позаботиться» — вот что скажет мамочка, сморкаясь в свой платочек, и все приятели, качая головами, будут твердить: «Такая милочка. Как это ужасно!» Нэнси отчетливо видела, что ее ждет в будущем. Она будет таскаться по проулкам под их окнами. Взгляд блуждает. Волосы спутаны, одежда в лохмотьях. Красавцы в элегантных костюмах сворачивают в сторону, лишь бы не столкнуться с ней. Женщины в туалетах от Бергдорфа морщатся и глядят в сторону. Нэнси будет выползать на улицу по ночам, будет так считать дни — от полуночи до полуночи. Будет спать на чужом крыльце. Бормотать во тьме, разговаривать с тьмой, а то вдруг как заорет: «Час зверя! Он умрет! В восемь часов! В восемь часов».

— Но это же правда, — прошептала Нэн, сжимая ку лаки и стискивая зубы. — Это правда, клянусь. Это должно произойти.

Доктор Шенфельд смотрел на нее с жалостью, даже голову набок наклонил, скривил губы. Жалость пронзала Нэнси, точно раскаленный нож. Что за пытка!

— Полно, Нэнси, — произнес он секунду спустя. Нэн услышала, как скрипнуло кресло. Не поднимая головы, она догадалась, что доктор уже стоит над ней. Твидовый пиджак с модными заплатками, черный вязаный галстук. Здоровый человек, свободный человек. Наклонившись, он ласково коснулся ее руки. Нэнси, насупившись, отдернула руку: чужой, ничего не понимает.

— Все в порядке, — тихо увещевал доктор. — Надо провести тесты. Это займет три дня. Договорились?

Он вновь коснулся руки Нэн. Помог ей подняться. Девушка жалобно взглянула на него. «Это же правда. Честное слово. Клянусь. Помогите мне. Пожалуйста».

— Мы свяжемся с вашей семьей, — пообещал доктор Шенфельд, — а пока подберем вам хорошенькую комнатку, даже с видом на Эмпайр стейт билдинг. Разумеется, для новичка это слишком жирно, но я тут пользуюсь кое-каким влиянием.

Доктор улыбнулся своей пациентке, а Нэнси все смотрела на него, пытаясь, точно за соломинку, ухватиться за мелькнувшую в этой улыбке ласку. Она послушно кивнула.

— Ну, вот и хорошо! — обрадовался доктор, похлопывая ее по плечу. — Пойдемте, познакомлю вас со всей компанией.

Нэнси вновь кивнула и со всей силы врезала ему коленом промеж ног.

Она даже не догадывалась, что собирается это сделать, — до той самой секунды, когда все произошло. Понятия не имела. А совершив свой странный поступок, осталась стоять на месте, чего-то ожидая, может быть, еще каких-то слов врача.

Потянулась странная, неловкая минута, когда казалось, будто ничего не случилось. Доктор по-прежнему улыбался, глядя на Нэнси сверху вниз, поддерживая ее рукой за локоток; от уголков глаз разбежались ласковые лучики. Медленно-медленно лучики начали исчезать, глаза расширились, все лицо как-то постепенно расползлось, рот распахнулся, глаза выпучились, точно надувные баллончики. Он начал издавать какие-то странные звуки:

— Уф… уф…

Просто выпускал клубы воздуха. Медленно, очень медленно, он отвернулся от Нэнси, потом ухватился одной рукой за стол, а другой сжал ушибленное место. Бумаги посыпались со стола, запорхали в воздухе, кружа, опустились на пол. Ладонь доктора врезалась в подставку для карандашей — карандаши и ручки, щелкая, разлетелись во все стороны.

— Уф… уф… — размеренно выдыхал он.

Нэнси, едва дыша, испуганно смотрела на него. «Простите, простите, но я должна, должна идти туда», — мысленно повторяла она. Доктор, держась рукой за пострадавшее место, рухнул на стол.

И тут Нэнси поняла, что другой рукой он тянется к телефону.

«Не смей!» В одно мгновение она оказалась у него за спиной, остановилась, глядя ему в затылок, уверенно расставила ноги, сцепила вместе ладони, отвела их высоко за голову — точно секиру — и обрушила удар на затылок доктора Шенфельда.

Нэнси даже хрюкнула, когда сцепленные в замок руки с силой врезались в череп врача. Доктор Шенфельд ткнулся лицом в стол, столешница искусственного дерева разбила ему нос, и кровь хлынула по обеим щекам, узенькие красные струйки расползлись по устилавшим стол белым листам бумаги. Ноги врача подкосились, он распростерся на столе, поехал по нему и упал, сбив при этом стул. Улегся на полу у ног Нэнси. Стул перевернулся и накрыл его.

— Дерьмо! — проворчала Нэнси. Потом резко подняла голову.

«Биииип! Биииип!»

Опять этот сволочной телефон.

Оливер Перкинс

— Фернандо Вудлаун. Вам это имя неизвестно.

Детектив Муллиген наконец-то уселся, откинувшись на спинку стула-вертушки и закинув ноги на край стола; распахнувшиеся полы защитной куртки свисали по обе стороны сиденья. Он повернулся к Перкинсу профилем, и поэту показалось, что полицейский устал. Глаза его мигали сонно, замедленно, запас энергии иссяк.

«Как бы там ни было, наш поединок закончен, — сделал вывод Перкинс, наблюдая за детективом. — Он уже разобрался со мной и принял решение».

Как ни странно, эта мысль ничуть его не успокоила.

— Я слышал это имя, — после короткой паузы признался он, — не могу точно припомнить, в какой связи, но оно мне знакомо.

Муллиген замигал, обратив взор к бетонным блокам, составлявшим дальнюю стену. Там стояла опустевшая кофеварка, на ржавой пробковой доске лежали забытые бумаги.

— Вы могли прочесть о нем в журнале «Даунтаунер», — проговорил детектив осипшим голосом. — Не так давно они поместили большую статью о Вудлауне. Ваш брат сделал снимки.

— Да? Значит, Зах его фотографировал? Так что же, это его работа? Кто же этот человек?

— Вудлаун? Он… он юрист, самые сливки. Большая шишка в нашем городе, оформляет сделки с недвижимостью. Морской порт. Перспективный план развития Таймс-сквер. Большие дела, большие деньги. Очень крупная шишка, из закулисных деятелей. — Похоже, Муллигену потребовалось напрячь все силы, чтобы продолжать. — Нэнси Кинсед работала на него. Погибшая девочка — он был ее боссом. И это он тот парень, который обрабатывает задницу девчонки в маске. Вон тот. — Муллиген жестом указал на фотографию.

— Я помню, о какой заднице идет речь, — сердито отозвался Перкинс. — Но какое отношение все это имеет к моему брату?

Муллиген одарил поэта утомленным взглядом и вновь повернулся к нему в профиль.

— Нашим городом руководят демократы, — негромким мышиным голосом принялся рассуждать он, — здесь даже республиканцы перекрасились в демократов, республиканцев как таковых нет. Если кто задумает построить дом, получить подряд от города, обойти закон, избавиться от налогов или припарковать свой автомобиль в час пик посреди Пятой авеню, надо обратиться к некоему человеку, который вхож к демократам. Этот некто научит вас, что делать: нанять адвоката А., поскольку он приходится шурином руководителю местного бюро, обратиться к посреднической фирме Б., поскольку она сохранила контакты с местным представителем республиканцев. Говорите, вам не нужен этот представитель республиканцев? Как же, он уже начистил до блеска задницу губернатору, так что придется вам нанимать и его. Верно? Не забудьте внести свой вклад в партийную казну — и можете получить контракт с городом на поставку любого дерьма, пожизненно. Все ясно?

Перкинс неуверенно кивнул. Попытался встряхнуться. Он давно уже не улавливал суть разговора, не мог сосредоточиться на этой лекции по местной политике, думал только о Захе и той девушке, о голове в унитазе; гадал, какого черта им вообще понадобился Зах и куда он подевался; боялся, что с бабушкой случится инфаркт, когда она услышит обо всем этом, а эти фарфоровые, остекленевшие голубые глаза так и глядят из залитого кровью унитаза…

И все же он попытался кивнуть. Пускай Муллиген продолжает.

Муллиген даже не взглянул в его сторону. Устало провел рукой по торчащим на лбу кудряшкам.

— И это, — кротко, все так же кротко завершил он, — Фернандо Вудлаун. Тот самый Некто, к которому нужно обращаться. Некто, вхожий ко всем демократам. Теперь ясно?

— Н-да, — неуверенно откликнулся Перкинс.

— Идите к нему, и он распорядится вашими деньгами. Нет-нет, никакой уголовщины. В этом вся соль. Он наймет юристов, которые вам не нравятся, припряжет представителей партии, которые вам вроде без надобности, пожертвует ваши денежки фондам, в работу которых вы не верите, но зато добудет вам контракт, на который вы не имеете ни малейшего права, поспособствует построить совершенно никчемный небоскреб, но никогда, ни на минуту, он не нарушит закон, не всучит тайную взятку, не будет иметь дело с темными личностями, которые и зимой носят солнечные очки. Подобные ошибки совершают от жадности. Фернандо не таков. У него все в порядке.

А вот у Перкинса не все в порядке. Муллиген говорил о серьезных вещах, а он никак не мог уследить за разговором и не понимал, какого дьявола детектив все это ему рассказывает. Неужто это имеет хоть какое-то отношение к его брату? Перкинс протяжно выдохнул, отбросил с лица длинные черные волосы. Болтовня Муллигена оказалась хуже молчания. «Где, черт побери, Зах?!»

— И вот, — все так же спокойно продолжал свою повесть Муллиген, — несколько месяцев тому назад Фернандо Вудлаун принялся раздавать налево-направо неслыханное количество баксов. Вроде бы он и еще всякие разные люди собрались строить комплекс зданий на той стороне Гудзона — Эшли Тауэрз. Если Вудлаун предпримет все необходимые меры — а он это сделает — и если получит разрешение на свое строительство — а он его получит, — у него в руках будет достаточно рабочих мест и полно денег, которые он опять же сможет распределить. И вот тогда, в следующем году, он станет кандидатом от демократической партии на пост губернатора, то есть автоматически добьется избрания, поскольку здесь нет республиканцев, способных соперничать с ним. Стало быть, уже сегодня можно сообщить по радио: следующим губернатором мы выберем Вудлауна. Так обстоят дела с Фернандо Вудлауном. А теперь посмотрим, чем заняты республиканцы.

Перкинс, склонившись над столом, обеими руками поддерживал свою голову. Он чуть было не зевнул во всю глотку.

— А я-то думал, у нас нет республиканцев, — заметил он, косясь на заплеванный белый кафель на полу.

— В Нью-Йорке нет, — возразил Муллиген, угрожающе приподнимая палец, впрочем, этот жест к Перкинсу не имел отношения. Он погрозил пальцем белой стене и продолжал с неистощимым, убийственным терпением: — В Нью-Йорке республиканцев нет. Зато их полным-полно в Вашингтоне. Целая куча, куда ни плюнь — одни республиканцы. И некоторые из них вовсе не хотят, чтобы Фернандо Вудлаун стал губернатором, поскольку его бесчестное намерение подоить штат ради собственной наживы схлестнулось с их бесчестным намерением подоить штат, но уже ради своей, республиканской выгоды. Так что эти республиканцы поручили ФБР рыть землю носом, пока те не разнюхают насчет Фернандо что-нибудь эдакое, что положит конец его надеждам и притязаниям ка губернаторское кресло. И вот весь год тут околачиваются какие-то придурки из ФБР, встречаются с темными личностями — из тех, кто и ночью не снимает темных очков, но им так ничего и не удается раздобыть, поскольку Фернандо никогда не преступает законы — по крайней мере, законы человеческие.

— Господи, Муллиген, — простонал Перкинс, все еще нависая над столом и стиснув обеими руками виски. — Послушайте, вы меня просто убиваете. Я сдаюсь, я готов признаться в чем угодно. Можете вы наконец перейти к сути дела?

Муллиген со стуком уронил ноги на пол. Перкинс поднял взгляд, наблюдая, как детектив встает, вновь запихивая кулаки в карманы военной куртки. Полицейский шагнул к нему, круглое личико лишено всякого выражения. Перкинс невольно выпрямился на своем пластмассовом сиденье. Нагнувшись над ним, Муллиген вновь замигал веками, полускрытыми очками в проволочной оправе.

— На прошлой неделе ко мне явилась на прием молодая женщина, — сказал он, — Нэнси Кинсед. Она не хотела обращаться в полицию, но она боялась и не понимала, кого еще можно попросить о помощи. Она испугалась, потому что ей показалось: босс, Фернандо Вудлаун, пытается вовлечь ее во что-то противозаконное, во что-то по меньшей мере странноватое, а то и опасное. Родителям она не призналась, потому что они прямо-таки молятся на Вудлауна и не разделили бы ее страхи. Больше ей ничего не оставалось, кроме как прийти ко мне.

— Ладно. С этим ясно, — откликнулся Перкинс, весь обратившись в слух. Он уже начинал побаиваться, видя над собой бесстрастное круглое личико, по-совиному хлопающие веки. Муллиген подошел вплотную, и Перкинс припомнил, с какой скоростью детектив двигался, когда швырял на стол фотографии. Этот парень опасен, нет сомнения. Он вовсе не забавный безобидный мальчуган, каким кажется поначалу.

— Вудлаун поручил ей принять какой-то сверток, причем на довольно необычных условиях, — возобновил свой рассказ Муллиген. — Ночью, в аллее Чайна-тауна. Тут же, не разворачивая, принести этот сверток в офис — так велел Фернандо. Если кто-нибудь спросит, куда она направляется, ответить, что по анонимному звонку. Ни в коем случае не называть Вудлауна. И так далее. Вам ясно? Она перепуталась. Почуяла нечистую игру. Подумала, что он использует ее в каких-то махинациях, потому что ее бы никто не заподозрил, даже не обратил бы на нее внимания. Да, для полноты таинственности она должна была отправиться на ночное свидание с книгой в руках. — Детектив кивком указал на стол, и Перкинс проследил за его взглядом, чувствуя, как отвисает челюсть. — «Час зверя». Сунуть книгу под мышку, чтобы ее опознали.

Что мог Перкинс сказать на это? Он уставился на полицейского бессмысленным взглядом: никакого объяснения, разумеется, он предложить не мог. В конечном счете, его книгу покупали тысячи людей, еще больше о ней слышали: публика в кафе, публика в церкви Святого Марка. В Святом Марке радикалы и феминистки освистали поэта. «Может быть, в этом все дело», — сардонически усмехнулся он. Новый прогрессивный вид литературной критики. Ведь все идет именно к этому, разве не так?

Перкинс собирался уже пошутить на эту тему, но стоило ему взглянуть на лицо Муллигена, как он подавился своими остротами. Было бы чересчур назвать это «выражением лица», такого у Муллигена не было, хватало и некоего напряжения, скрытого под бледной гладкой кожей, словно по нервам постепенно расползалась боль. Что-то мрачное, грозное нависло над Перкинсом, и он замер в ожидании. Муллиген облизал губы, смигнул, блики света отразились в его очках. Наконец он сказал:

— Я сообщил о ней фэбээровцам.

Что же это? Перкинс не успел проникнуть в смысл его слов, однако это звучало как признание, даже покаяние. «Я сообщил о ней фэбээровцам». Этот странный коротышка приволок Перкинса в безжизненный кабинет с пыльными столами и неумолимыми бетонными стенами, этот зловещий маленький полицейский привел его сюда и, вместо того чтобы выбить из поэта признание, сам хочет исповедаться — но в чем?

— Сообщил фэбээровцам, — эхом откликнулся Перкинс.

— Обычный обмен любезностями между спецслужбами. Смахивало на то, что им нужно, верно? Компромат на Фернандо. Я надеялся, они страсть как обрадуются и мой шеф похвалит меня. — Муллиген приподнял и вновь уронил плечи. — Пришлось Нэнси Кинсед идти к ним. А они — эти заносчивые, непрофессиональные, ни черта не умеющие фэбээровцы — повылазили на улицу и принялись за свои делишки, нацепив посреди дня темные очки и бормоча что-то в переговорники, словом, черт бы их побрал, разыгрывали драмы плаща и кинжала. В конце концов они ухватили этот сверток в Чайна-тауне…

Перкинс уже не пытался уследить за рассказом, но тут у него в голове что-то щелкнуло.

— И это оказалась фотография. Фернандо и голая задница в маске. Все сводилось к шантажу.

Муллиген, помигивая, уставился на носки своих башмаков. Он слегка кивнул.

— Фэбээровцы думали, что взяли Фернандо за яйца, а наткнулись всего-навсего на шайку мошенников, пытавшихся вытряхнуть из Вудлауна деньги — двадцать штук.

К собственную изумлению, Перкинс обнаружил, что наконец все понимает.

— Но ведь это годилось им, верно? Как раз то, что надо.

— Верно. — В невыразительных глазках детектива явственно мерцало горе. — Они могли арестовать шантажистов, разыграть из себя умелых и компетентных парней, совершенно вне политики, а заодно тихонько шепнуть газетчикам, какие забавы Фернандо предпочитает в свободное время. Никакого губернаторства для Фернандо — и никакого следа вмешательства республиканцев. Лучшего и желать нельзя. — Муллиген отвернулся и уставился в окно.

«Похоже, его гложет тоска», — подивился Перкинс. Глядит в окно, словно может что-то разглядеть сквозь хрупкое, замурзанное стекло.

— Все с ума посходили от счастья. Все складывалось просто замечательно. Так обстояли дела до сегодняшнего утра. Сегодня фэбээровцы позвонили мне. В панике и дерьме по уши. Нэнси Кинсед похитили прямо из родительского дома. Наши друзья из ФБР даже не почесались, чтобы приставить к ней охрану. В ту ночь ее родителей не было дома. И вот — она исчезла.

«И это ты выдал ее фэбээровцам», — подумал Перкинс. Теперь он догадывался обо всем. По крайней мере, он знал, что болезненная краска, расползавшаяся по лицу полицейского, была румянцем гнева, однако это ничуть не успокаивало Перкинса, напротив, он вновь ощутил тяжесть в желудке, ужас придавил его к пластмассовому стульчику. «Все верно, а теперь готовься к худшему. Маленькие черные чертята дурных вестей. Столпились вокруг, протягивают когти, словно бесы на иллюстрациях к Апокалипсису, готовые уволочь грешную душу в ад».

Он не выдержал и перебил полицейского вопросом:

— Но что же с Захом? Что с моим братом?

Детектив помедлил с ответом, но Перкинс настаивал:

— Разумеется, он фотографировал этого вашего Фернандо для «Даунтаунера». Зах — фотограф, это его работа. Но ко всему остальному он не имеет ни малейшего отношения. Послушайте, Муллиген, Зах — самый обыкновенный парнишка, увлекается мистикой. Он никогда никому не причинял боли, разве что самому себе.

Муллиген медленно извлек руку из кармана и вытянул указующий перст — точь-в-точь Дух Рождества на могиле Скруджа. Потом вновь обернулся к снимкам, лежавшим на столе.

— Человек, доставивший фотографии Вудлауна, по описанию похож на вашего брата. Он приехал в машине, взятой напрокат в Нью-Джерси на имя Захари Перкинса. Когда мои сотрудники провели обыск в квартире вашего брата нынче утром, они обнаружили в кладовке тайник.

— Что?

— Тайник с глазком, специальным фотооборудованием и кое-какими порнографическими принадлежностями — все это несомненно было использовано, чтобы сфотографировать Вудлауна с девушкой.

Перкинс медленно повернулся к снимкам, прикрывавшим его книгу. Наверху лежала фотография Нэнси Кинсед, но она сдвинулась чуть влево. Фотография Тиффани — эта женщина в маске — Тиффани? — выглядывала из-под нее. Перкинс мог разглядеть только закрытое лицо, но он вспомнил темную, усыпанную веснушками кожу.

«Ты ничего не понимаешь, Оливер, ровным счетом ничего».

Он вспомнил обнаженную задницу, и его пробила дрожь. Маленький, аккуратный, аппетитненький зад Тиффани. Нет, это не ее задница. Детская попка. Голая попка братишки Заха, лямки комбинезона свисают до колен, ягодицы побагровели, почернели от синяков, тяжелая медная линейка вновь и вновь шмякает, врубается в мягкое тельце, беззвучный, тошнотворно тихий шлепок…

«Но ведь это я сломал ее, я сломал машинку», — подумал Перкинс. Желудок снова ухнул вниз, глотку щипало безнадежным ужасом.

— И еще одно, — промолвил Муллиген. Перкинс поднял голову. — Сегодня утром мы получили анонимный звонок. Сообщили, что мужчина с длинными черными волосами, в джинсах и свитере, вошел в коттедж на Макдугал-стрит.

— Да, и что? Это же был я.

— Сообщили также, что оттуда послышались отчаянные вопли…

— Что?

— И что мы немедленно должны выслать патруль — возможно, совершается убийство.

— Что? — Перкинс поднялся со стула. — Анонимный звонок? От кого?

Перкинс на голову возвышался над полицейским. Муллиген, задрав подбородок, ответно замигал.

— Вы же понимаете, что я имею в виду, — проворчал Перкинс. — Голос был мужской или женский?

— Женский.

«Тиффани, Тиффани», — вновь пронеслось в голове Перкинса. Это она подставила Оливера. Он едва не высказал вслух свои подозрения. Тиффани заманила его в коттедж, позвонив бабушке, а потом позвонила полицейским, чтобы они схватили его на месте преступления. Он-то догадывался, что ангельская кротость рано или поздно обернется предательством. Тиффани подставила его, и он готов поклясться, что она расставила ловушку и для Заха. Машина арендована на имя брата. Вся эта чепуха, припрятанная в кладовке, в тайнике. Все дело рук Тиффани. Она впуталась в какую-то темную историю, а теперь хочет свалить все на Заха, на Заха и на Оливера. «Я ведь знаю своего брата», — мысленно объяснял Перкинс Муллигену. Странный, нервный парнишка, все верно, и проблем у него хватает. Однако шантаж, не говоря уж об убитой девочке, — не выйдет, приятель. Не его рук дело. Заха подставили. Их обоих подставили. Тиффани.

Оливер сам не понимал, почему не сказал все это вслух. Очевидно, сработал мощный инстинкт самосохранения, почти что физиологический. В конце концов, речь идет о подружке Заха, и Оливер обязан защитить брата. Протест замер в нем, как увядали последние два года все стихи. Поднимались изнутри, рассыпались, растекались капельками росы. Что теперь? Детектив глядит на него, помаргивает. Непроницаемое лицо таит угрозу. Перкинса обнаружили на месте преступления, в том самом коттедже, рядом с окровавленным телом. Ему предъявят обвинение в убийстве. Потащат в суд. Его могут даже…

— Можете идти, — сказал Муллиген.

— Что вы сказали?

Кажется, Муллиген вздохнул. Во всяком случае, это прозвучало очень похоже на вздох. Запихнув руки в карманы военной куртки, он повернулся и отошел от Оливера, направился к окну. Окунулся в пропылившийся солнечный луч.

— Я могу идти? — переспросил Перкинс.

— Вот именно. Вы ни в чем не виноваты. — Муллиген обращался к закрытому грязным окном небу над 10-й улицей. — К тому времени, как вы пришли, девушка пролежала там уже несколько часов. Кроме того, я провел допрос и убедился в вашей непричастности. Хотя ФБР может посмотреть на это иначе.

Перкинс подавил желание сорваться со стула и бежать.

— Вы ведь рассчитываете, что я приведу вас к Заху? — намекнул он.

Муллиген по-прежнему глядел в окно.

— Думаю, вам удастся его найти. Или он сам придет к вам.

— Значит, вы пойдете за мной по пятам?

— Нет. — Детектив покачал головой. — Вы приведете его ко мне. Вы обязаны сдать его.

— В самом деле?

— Да. — Муллиген с трудом выдавил из себя единственный слог, быстро оглянулся на Перкинса и вновь устало повернулся к окну. — Девушка обратилась ко мне за помощью, а в результате ей отрезали голову и сунули в унитаз, — монотонно продолжал он, — в унитаз, будто это кусок дерьма, а не девушка, не человек.

Муллиген сосредоточился. Перкинс прикрыл глаза, чтобы не видеть, как глядят голубые фарфоровые глаза.

— Вы приведете ко мне брата, и, даю вам слово, я допрошу его так, что он расскажет мне все — все, что ему известно об убийстве.

Поэт невесело рассмеялся.

— С какой это стати я выдам Заха?

Муллиген вновь повернул голову и смерил Оливера долгим взглядом. Очки сверкали. Лицо оставалось неподвижным.

— Я до смерти напуган, по уши в дерьме и готов удариться в панику, — размеренно, произнес он, — но я и вполовину не так напуган, не так глубоко увяз в дерьме и не настолько поддаюсь панике, как Федеральное, мать их, бюро расследований. Теперь ясно? Если они схватят вашего брата прежде, чем он попадет ко мне, они пристрелят его на месте и объявят дело закрытым. Они убьют его сразу же, Перкинс. Я это знаю. Если фэбээровцы первыми доберутся до него, твой брат — покойник.

Нэнси Кинсед

Телефон на столе продолжал звонить.

«Совсем скверно», — подумала Нэнси.

Доктор Шенфельд, скорчившись, лежал на полу у ее ног. Кровь все еще бьет толчками из разбитого носа, пятнает усы, маленькой струйкой стекает в рот. Нэнси уставилась на врача.

«Бип! Бип!» — верещит телефон. В такт ему верещит голосок в голове Нэнси: «Кто это сделал? Что за человек способен на подобные дела? — визжит пронзительно, настойчиво, как телефонный звонок. — Какое чудовище творит такое, Нэнси?»

— Заткнись — не знаю — все так скверно — мне надо подумать!

Нэнси прижала ладони к ушам. Посмотрела вниз, на доктора Шенфельда. Телефон все звонит. Голосок в мозгах надрывается. Да и доктор Шенфельд тоже дает о себе знать. Теперь он принялся стонать:

— О-о-о!

Надо убираться отсюда.

«Какое чудовище…»

— Заткнись, заткнись! Все вопросы потом. Господи!

Нэнси в отчаянии оглядывалась по сторонам. Заперта, как в ловушке, в крохотной комнате. Зажата между столом, рабочим столиком, стульями. Входная дверь заперта. Куда двинуться? Свалившись на пол, доктор занял остаток свободного пространства. Твидовый пиджак лег на ступни Нэн.

— О-о-о! — стонет доктор. Пытается сплюнуть, сломанный зуб вывалился изо рта.

«Бил! Бип!»

— Господи! — шепчет Нэн.

Надо что-то делать. Нэнси перешагнула через тело врача. Пробралась в узкое пространство между ним и рабочим столиком. Теперь она чувствовала лодыжками пушистый затылок доктора. Легкие волоски щекочут ее кожу.

«Бип! Бип!»

«Что же ты за человек, Нэнси?»

— Заткнись! — шепчет она. Господи, она же не хотела стать шизофреничкой. Нэнси нагнулась над столом. Отбросила в сторону бумаги. Папка с ее именем. Нэнси Кинсед — заглавными буквами. Поверх букв расплылась кровь. Нэнси отшвырнула жалкие листки. Нужно найти оружие. Все, что подвернется под руку.

Орет-надрывается телефон.

Ручка с пером, которой писал доктор Шенфельд. Схватила, зажала в ладони. Воткнуть острие в горло.

— О-о-о!

«Какое чудовище…»

— Заткнись! — прошипела Нэн. Отбросила ручку.

Никакой пользы. Острым перышком никого не напугаешь. Выдвинула рывком ящик.

Нож для бумаги! Скорее, завладеть им! Легонький-легонький! Плоская рукоять. Медное лезвие.

Кресло, накрывшее врача, скатилось на пол.

— Иисусе! Помоги мне! — простонал доктор.

Нэнси резко обернулась, глянула вниз. Юный Томас Шенфельд перевернулся на спину, прижался бородатой щекой к ноге Нэн, плечом навалился ей на ногу. Затуманенные глаза взывают к ней. Кашлянул, выплюнул кровь.

— Помоги…

«Придется хорошенько его лягнуть, — подумала Нэн. — Чтоб уж наверняка вырубился».

И снова оглушительный звонок телефона. Нэн выдернула ногу. Оперлась на стул, переступила через доктора. Добралась до двери. Одна рука на замке двери, в другой зажат нож для бумаг. Лезвие лежит на запястье, рукоять ушла в ладонь. Приоткрыла дверь, осторожно выглянула в щелочку.

Холл пуст. За ним видно начало узкого коридора. Поникшие пациенты на пластиковых стульях. Три медсестры в дальнем конце коридора. И полисмен — Нэн не могла разглядеть его от двери, но помнила: он стоит у входа с металлоискателем.

— Кто-нибудь, помогите, — тихо звал доктор Шенфельд. Нэнси слышала, как он возится на полу, позади.

— Дерьмо!

Нужно привлечь чье-то внимание, и как можно скорее. Нэнси лихорадочно вглядывалась в маленькую стайку медсестер.

И тут распахнулась одна из дверей внутри холла, какая-то фигура, пятясь, выбирается оттуда. Спина — точно выбеленная каменная стена.

Миссис Андерсон, разумеется.

— Все в порядке, доктор, — сказала она кому-то, — сейчас принесу.

Широкоплечая негритянка вышла в холл, захлопнув за собой дверь.

— Миссис Андерсон, — шепотом окликнула ее Нэн.

Нянечка не услышала. Повернула прочь. Уже уходит, направляется в другой конец холла, Нэнси беспомощно наблюдала за ней: широкий взмах слоноподобных ног, энергичные движения черных сарделек-рук.

— Миссис Андерсон!

Нянечка приостановилась.

Телефон в кабинете вновь зазвонил.

— Господи! — послышался с пола голос врача. Похоже, он приходит в себя.

Миссис Андерсон удивленно оглянулась через плечо. Что, в самом деле кто-то звал? Ага: заметила Нэнси. Широкое коричневое лицо застыло, глазки прищурились.

— Миссис Андерсон! Скорей! — Дернув головой, Нэнси указала на кабинет у себя за спиной. — Доктор Шенфельд! Пожалуйста, поторопитесь!

Миссис Андерсон не раздумывая кинулась к ней, промчалась через холл, словно паровоз, размахивая толстыми, как ляжки, руками. Через секунду она уже уперлась грудью в Нэн. Монументальное лицо заслонило свет.

— Что случилось, дорогуша? Что тут у нас происходит?

— Я не знаю. Доктор Шенфельд…

Словно услышав ее, доктор громко застонал:

— Господи, кто-нибудь…

Нэнси отскочила, освобождая путь, и миссис Андерсон ворвалась в кабинет. Увидев распростертого на полу доктора, она замерла. Стояла, неподвижная, как гора, и глядела вниз, на него.

Позади нее Нэнси осторожно прикрыла дверь.

Взвыл телефон. Миссис Андерсон опустилась на колени возле доктора Шенфельда.

Нэнси зашла ей за спину, ухватила в пригоршню пучок черных волос.

— Ой! — тихо произнесла миссис Андерсон.

Нэнси запрокинула голову негритянки и прижала острие ножа к ее горлу.

— Могу проткнуть тебе глотку. Не дури. — Даже самой странно слышать, как полудетский дрожащий голосок выговаривает эти слова.

— Помогите! — Доктор снова перекатился на бок. Приподнял голову. Попытался выбраться из лужи собственной крови.

Миссис Андерсон с запрокинутой назад головой. Глаза уставились в потолок. Рот приоткрылся. Нэнси почувствовала, как жесткие, покрытые лаком волосы чуть подергиваются у нее в кулаке. Няня пыталась кивнуть, принимая ее ультиматум.

— Хорошо, — прошептала Нэн.

Женщина содрогнулась: Нэнси все крепче сжимала ее волосы.

Доктор Шенфельд вновь пошевелился. Приподнял руку, вслепую ища опоры. Ладонь коснулась перевернутого стула. Доктор крепко ухватился за него. Начал приподниматься.

— Телефон! — хрипло выдохнул он. Аппарат пронзительно заверещал в ответ.

— Ты выведешь меня отсюда, — шепнула негритянке Нэн.

Миссис Андерсон попыталась покачать головой; волосы намертво зажаты в кулаке Нэн:

— Я не сумею, — выговорила миссис Андерсон. — Кругом охрана.

— Мне плевать. Ты должна это сделать. Слушай меня или умрешь. Подымайся.

Нэн рванула миссис Андерсон за волосы. Тяжеловесная негритянка вытянула руки вперед, пытаясь сохранить равновесие. Ухватилась за край стола. Подобрала ноги одну за другой, но встать не смогла.

В полушаге от них, стиснутых в крошечной комнате, доктор Шенфельд подтягивался, опираясь на перевернутый стул, пытался дотянуться поверх стула до своего стола. Телефон верещал, мигая световым сигналом. Этот звук заставил Шенфельда широко открыть глаза.

Нэнси помогла миссис Андерсон подняться. Она по-прежнему сжимала в кулаке ее волосы, оттянув массивную голову назад и прижимая к горлу нож. На миг Нэнси прижалась спиной к рабочему столу. Рядом с ней доктор Шенфельд, упав грудью на стол, полз к телефону.

— Послушайте, — шепнула Нэнси, прижимаясь губами к черному уху миссис Андерсон, — послушайте, мне плохо.

— Знаю, знаю, лапушка, — отозвалась миссис Андерсон, — но мы же вас вылечим, честное слово, мы позаботимся…

— Заткнись. Черт побери, я не об этом. Надо притвориться, что мне сделалось дурно. Ты будешь придерживать меня, помогать мне идти. Обхвати меня рукой за талию. Ты выведешь меня отсюда.

— Мы же не можем…

— Заткнись. Заткнись — слышала?!

«Биип! Бииип!»

Доктор Шенфельд протянул руку.

— Телефон! — выдохнул он. Растопырил пальцы, надеясь схватить трубку. — Телефон…

Быстрым, автоматическим движением — точно опустился с лязгом паровой молот — Нэнси ударила кулаком вниз, рукоятка ножа вонзилась в открытый висок доктора.

Миссис Андерсон вскрикнула. Доктор Шенфельд упал как подкошенный — рухнул прямиком на перевернутый стул, сполз с него на пол и остался лежать без чувств, еле слышно похрипывая.

Миссис Андерсон опомниться не успела, как острие ножа вновь коснулось ее горла. Она оцепенела от ужаса. Мысли уже не метались в поисках выхода.

«Замечательно», — подумала Нэнси.

— Все в порядке, — сказала она вслух. Отодвинула нож от горла миссис Андерсон и для разнообразия пощекотала ей острием ребра. — А вот и твое сердечко. Ты же у Нас медик, знаешь, что к чему.

— Да-да, — подтвердила миссис Андерсон.

— Воткну и поверну — и ты умрешь, прежде чем успеешь упасть.

— Я все поняла. Честное слово.

«Разве папочкина кнопочка может…»

— Заткнись! — рявкнула Нэнси.

— Я же ничего не говорила!

— Это я не тебе.

— Да, конечно. — Миссис Андерсон перепугалась еще больше.

Нэнси прикрыла глаза, стараясь успокоиться. Проклятый телефон — неужто нельзя положить трубку и перезвонить попозже? — его гудки пронзают голову. Она же занята, подойти не может, ради Господа Иисуса!

Шепот с трудом вырывался из горла Нэн:

— Все в порядке. Ты поддерживаешь меня. Ясно? Ведешь меня, вот так. — Она разжала пальцы и выпустила пучок черных волос. Обошла миссис Андерсон спереди, лавируя между ее массивной тушей и распростертым на полу телом доктора. Прижалась к животу нянечки, к ее необъятному бюсту. Схватилась свободной рукой за складки халата. Нож прижат к ребрам миссис Андерсон, скрыт ее халатом и рукой Нэнси.

— Держи меня покрепче! Ну!

Медленно, осторожно нянечка обхватила огромной десницей плечо Нэн, прижала к своей груди голову пациентки.

— Не забудь про нож! — буркнула Нэнси.

— Помню, помню, лапушка, не беспокойся!

— Хорошо. Теперь мы выйдем отсюда, пройдем через холл — и к двери. Мимо полисмена.

— Я поняла.

Миссис Андерсон тронулась с места, прижимая Нэнси к груди. Первый шаг.

— Открывай дверь!

Нэнси почувствовала, как нянечка на миг заколебалась, потом услышала движение: негритянка протянула руку, коснулась двери, дверь распахнулась. Нэнси прижималась к просторному животу миссис Андерсон, чувствуя себя в безопасности в кольце сильных коричневых рук. Они вместе вышли в холл.

— Закрой дверь!

Дверь со стуком затворилась.

— Теперь вперед, — скомандовала Нэнси.

Они направились к узкому коридору приемного покоя. Миссис Андерсон умело играла свою роль, двигаясь быстрыми, уверенными шагами. Для вящей убедительности Нэнси принялась стонать:

— О-о-о!

— Ну-ну, голубушка, — откликнулась миссис Андерсон. Она прекрасно справлялась с заданием. Похлопала Нэн по плечу. — Сейчас мы придем в лабораторию, и все будет хорошо.

Прошли по коридору в приемный покой. Цепочка безликих лиц вдоль белой стены. Нэн плотнее прижалась к груди негритянки, впитывая ее запах, густой черный запах, пот, стиральный порошок и какой-то цветочный шампунь. «Джергенс», что ли. Нэнси прикрыла глаза. Под прохладным льняным халатом колышутся, точно волны, огромные черные груди. Нэн испустила очередной стон.

— Все в порядке, лапочка, — бормотала миссис Андерсон, обволакивая ее теплым ласковым голосом, точно вода в ванне перед сном. Нэнси расслабилась, окунувшись глубже в ее мягкое тепло.

«Мне так жаль, — подумала она, — я же еще совсем девчонка, я рассердилась, сошла с ума, мне так совестно». Она сама знала, что все это глупости, но слова бились в ее мозгу: «Простите, простите, простите…»

— Какие-то неприятности? — раздался совсем близко мужской баритон. Нэнси широко распахнула глаза. Взгляд уперся в деревянную раму металлоискателя. Сзади — только снежная гора медицинского халата да расплывчатое видение корабля дураков. Полицейского она не видела, лишь ощущала его присутствие. Острие ножа впилось в подреберье миссис Андерсон.

— Все в порядке, — произнесла негритянка, легко и в тоже время повелительно. — Доктор велел отвести ее наверх, взять анализы.

Снова густой баритон полицейского:

— Проводить вас?

Нэнси застонала.

— Да-да, лапушка. — Миссис Андерсон ласково похлопала ее по плечу. — Нет, спасибо, — поблагодарила она офицера, — сами справимся.

Вот и все. Они снова двинулись с места. Вошли в деревянную раму.

Металлоискатель. Нэнси напряглась, едва касаясь материнского бюста. Металлоискатель! Обнаружит ли он нож для бумаг, его медное лезвие?

Но они уже прошли сквозь раму. Детектор даже не пискнул. Слегка повернув голову, Нэнси увидела большой белый зал. Тот самый приемный покой, в который ее привезли, втащили, визжащую, извивающуюся.

Миссис Андерсон выпустила Нэн из объятий.

— Все в порядке, — сказала она, — а теперь уходи, если хочешь.

Заминка. Нэнси помедлила, прежде чем вырваться из мускусной ложбинки между черных грудей. Выпрямилась. Глянула вперед: коридор завершался дверью со стеклянной панелью. Сквозь стекло брезжил дневной свет. Асфальтовая площадка — там полицейские поставили свой фургон. Нэнси уже ощущала прохладный, свободный, пощипывающий ноздри воздух осени.

Она благодарно обернулась к миссис Андерсон. Круглое коричневое лицо, неподвижное, величественное, точно скала.

— Иди же! — повторила нянечка.

«Мне плохо, плохо! — хотела крикнуть в ответ Нэнси. Вновь броситься в ее объятия, крепко прижаться к груди. — Миссис Андерсон, это не я. Я хорошая! Честное слово, я хорошая девочка!»

Словно прочитав ее мысли, миссис Андерсон тихонько спросила:

— Ты не хочешь вернуться? Никто не причинит тебе зла. Я просто отведу тебя обратно.

Нэнси приоткрыла рот.

— Не могу, — прошептала она. — Мне надо попасть в одно место. — Она горестно покачала головой. — Не могу, простите.

Нэн поспешно отвернулась от нянечки и не оглядываясь бросилась бежать по коридору, к двери, к свету. Руки четкими взмахами помогали движению, в правом кулаке зажат нож для бумаг. Нэнси слышала, как ее ноги шлепают по полу, все быстрее и быстрей.

«Кто же это, кто же это, кто же, — твердили шаги. — Какое чудовище способно на подобный поступок?»

— Это не я, — отвечала она на бегу. — Не я. Честное слово. Честное слово, не я.

Позади, уже где-то далеко, раздался крик миссис Андерсон. Дверь совсем близко. Свет все ярче. Видна стоянка для машин, бетонные колонны.

И тут квадратное стекло загородила фигура полицейского. Свет померк. Нэнси неудержимо мчалась навстречу загородившей путь тени. Боже, как громко кричит миссис Андерсон. Нянечка подняла тревогу, она извещает всех, во всю мощь своей глотки:

— Бежала, больная бежала!

Оливер Перкинс

До рождения Заха Оливер часто гулял вместе с отцом. Рука в руке, по таинственным улочкам Манхэттена, мимо кривых коричневых стен. Оливер запомнил запах прокисшей капусты, запомнил отсутствие солнца — к трем часам дня солнце опускалось чересчур низко, уходило за верхушки зданий. Из окон выглядывали старухи. Каждый угол подпирали два-три негра, согнувшиеся, точно вопросительный знак.

Отец был тогда аспирантом Нью-Йоркского университета. Подтянутый, элегантный, в черном костюме. Они выходили на прогулку, и отец что-то рассказывал, потом начинал неразборчиво бормотать и вскоре смолкал, глядел куда-то вдаль, рассеянно придерживая маленькую ладошку сына. Тогда они еще казались счастливыми. Пока не родился Зах.

Они убьют его, Перкинс. Это точно.

Перкинс оглянулся через плечо. Он добрался уже до угла Бликер-стрит. Посмотрел вниз по улице, на полицейский участок, этакое бетонное бомбоубежище посреди кирпичных домов. Никто не следовал за ним по пятам — во всяком случае, Перкинс шпиков не видел. Надо убираться отсюда, пока они не передумали. Найти Заха. Прежде чем Муллиген доберется до него. Прежде чем гребаные фэбээровцы…

Твой брат покойник!

Оливер ускорил шаги. Впихнул руки в карманы. Плечи согнул. Мысли давят к земле, одиночество тоже. Позывные одиночества все громче. Намного хуже, чем прежде. Мимо проносятся машины, брошенные автомобили застыли на стоянке. Перкинс прошел под зелеными гинко и пожелтевшими вязами. С прозрачного синего неба слетел осенний, кружащий листву ветерок. Девушка в футболке стоит в дверях автоматической прачечной, руки сложила на груди, губы искривлены усмешкой. Перкинс, Перкинс, заточенный в теле Перкинса, взирает на все, точно на лунный пейзаж. Пустота, долины и кратеры, черное небо, помощи нет ниоткуда. Надо найти Заха. Надо найти Заха.

Отрезанная голова Нэнси Кинсед плавает где-то рядом, видна краешком глаза.

Посмотри, что они сделали со мной, Оливер. Я хотела танцевать. Девичьи мечты.

Отгоняя призрак, Оливер передернул плечами. Пристально уставился на камни под ногами. Он-то тут при чем? Городские шишки Нью-Йорка. Демократы, республиканцы, ФБР. Вот уж в чем никогда не собирался участвовать.

Голубые глаза глядят на Оливера сверху вниз, а он вспоминает женщину в кожаной маске. Неужели Тиффани? Он еще тогда подумал о ней, когда смотрел на фотографию, сидя перед Муллигеном, не в силах выдавить из себя ни слова. Молчание, стеклянная стена. Слова, точно легкокрылые бабочки, разбиваются о стеклянную стену и умирают. Внутри — смерть, пустыня, лунные долины.

Боже мой, и это называют депрессией?

Похоже на то. В голове панически бьются мысли — найти Заха, позвонить бабушке, скорее-скорей — а наверху прочная нерушимая корка вечной тоски. Вернуть, вернуть тех, кого любил. Хоть бы одно знакомое лицо, проблеск в лунном пейзаже оцепеневшей души.

И вновь возвращается память к домику на Лонг-Айленде. После рождения Заха семья переехала в Порт-Джефферсон. Маленький белый коттедж, раскосые глазки-окна на втором этаже под пряничной крышей, пологий холм позади. Склон тянулся от калитки Хартиганов до двери в погреб, принадлежавший Перкинсам. Зимой горка покрывалась блестящим снегом. Вот о чем вспоминал Перкинс: он, крепко обхватив Заха, сидит в санях с рулем. Братишка укутан шарфами по самые уши, шапка низко надвинута на лоб, в глазенках страх и восторг; малыш, открыв рот, таращится на убегающую из-под полозьев серебряную полосу. Ноги в нелепо огромных валенках вытянуты на сиденье.

— Мама велела, чтобы я не промок.

Оливер взбирается наверх, тащит санки за веревочку.

— Мы не перевернемся, а, Олли? Ты ведь будешь меня держать, правда, Олли?

Пуфф, пуфф, пуфф — изо рта Оливера вырываются клубочки пара.

— Конечно, Зах, я же сказал.

— Потому что я не люблю, когда слишком быстро.

— Ладно, Зах. Угомонись.

— Мама говорит, это потому, что у меня ухо.

Перкинс, сумрачно усмехнувшись, обошел стайку школьников: черное нейлоновое трико, дешевые пластмассовые маски. Сзади поспешает взмыленная учительница.

«Ухо!» — подумал Оливер и покачал головой. Господи, надо как можно скорее найти брата вместе с его ухом и всем прочим. Вот маленький Зах в детской, ящичек с инструментами зажат между ног, игрушечный молоточек стучит и стучит. Сидит в погребе, точно доктор Франкенштейн, оборудовал химическую лабораторию — в семь лет мальчишка лучше соображал в таких вещах, нежели Оливер в тридцать. Малыш прекрасно понимал в технике. Мог разобрать папину печатную машинку и собрать ее снова. Один раз Оливер тоже попробовал, хотел доказать, что ничуть не глупее младшего брата…

Господи, если фэбээровцы шлепнут его… если полицейские его схватят… Иисусе…

Он помнил, как поднялся зимой на вершину той горки, с трудом отдышался; Зах присел на санки у его ног, оба глядят вниз, на покрытый снегом склон. Полоса темнеющего неба над головами, над крышами домов. Внизу в коттедже светятся окна, мама встревоженно выглядывает из кухни. Легкий дух дома, домашнего очага. Наверху в северной мансарде — отец. Корпит за столом. Поднял глаза и уставился в скругленное окно. Словно увидел незваного гостя. Словно волк, оторвавшийся от кровавой добычи.

Господи, откуда у него взялся такой взгляд, такая звериная ненависть? Сколько раз Оливер и Зах говорили об этом. Лежали каждый в своей кроватке в маленькой комнатке на втором этаже в том домике, принадлежавшем бабушке. К тому времени, как и следовало ожидать, отец уже слинял: отправился в Калифорнию с одной из своих учениц — тощая двадцатилетняя брюнетка, безразлично называвшая Заха и Оливера «мальчики». С тех пор отец даже не писал им, но «мальчики» долго еще не могли отойти от этой темы, все пытались понять: почему он стал таким злым?

— Пока ты рос, он был еще юным, подающим надежды аспирантом, — безо всякой обиды говорил Зах, и именно его кротость заставляла Оливера еще острее чувствовать свою вину. — А когда я родился, все уже рухнуло, остались одни разочарования.

Когда родился Зах, отец работал ассистентом на кафедре истории в университете. Студенты его любили: прекрасный лектор, легкое, ненавязчивое обаяние Все только и говорили, как он нравится слушателям.

— Это настраивает коллег против меня, — ворчал он, садясь обедать, раздраженно срывая зубами с вилки поджаренный картофель. — По академическим правилам, кто популярен, тот не годится в ученые. Одно из двух. Чего тут ждать? Меня любят? Стало быть, я — пустышка Вот и все Перкинс добрался до угла своего квартала. Приостановился, пригладил пятерней волосы. Оглядел узкую площадку между коричневыми зданиями и тощими деревцами. Закрытые окна кафе, ветер уносит желтые листья, сметая их в канаву. В дальнем конце, у Шестой авеню, припарковалось несколько машин. Немногочисленные прохожие: двое стариков, парочка, вышедшая из овощного магазина, овчарка вывела располневшую хозяйку на дневную прогулку. Любой из них может оказаться полицейским, подумал Перкинс. Кто-то из них, верно, следит за ним. А может, это фэбээровцы. Он стоял на одном месте, открытый всем взглядам, чересчур уязвимый. Вина разъедала душу.

Оливер, посмотри, что они сделали с моей головой.

Да-да, конечно, но я-то тут при чем, ради Господа Бога?

И вновь он подумал о той женщине в кожаной маске. Серебряные пряди запутались в массе черных волос. Тот парень, Фернандо Вудлаун, чуточку отодвинулся, и можно в подробностях обозреть ее задницу.

И тут Оливер почувствовал, как внутри словно произошла химическая реакция. Одиночество, горестное и сладостное, сгустилось и превратилось в отчаяние. Он содрогнулся. Как часто бывал я влюблен в легкодоступную смерть…

Маленький Зах, бедняга. Отец сгреб его, ухватил широкой рукой за затылок, ткнул лицом в огромный письменный стол, вдавил щекой. Пухлые детские ножки болтаются в воздухе, лямки комбинезона свисают ниже пояса.

— Папа! Папа! Папочка! — А папочка вновь и вновь заносит тяжелую медную линейку, приговаривая:

— Это — отучит — тебя — прикасаться — к моим — вещам!

Линейка с силой опускается на голую мальчишескую попку, попка становится багровой, почти черной. Зах кричит, визжит, хрипит. Мама стоит рядом, пальцы вспугнутой птицей вспархивают возле губ. Глаза широко открыты в пустоту. Улыбается призрачной улыбкой. Оливер замер на пороге. Услышал крики брата, бросил тетради. Стоит, вытянув руки, сжимает кулаки. Ни слова ни выговорить. Глотка пережата испугом и странным волнением. Он стоит неподвижно, повторяя про себя: но ведь это я сломал ее. Это я сломал машинку.

Выдохнул со свистом. Покачал головой. «Дерьмо!» Опустив голову, зашагал к своему дому. Муллиген тоже дерьмо, и демократы, которые заправляют Нью-Йорком, и республиканцы с их ФБР — да все они. Надо найти адвоката, вот что нужно сделать. Обратиться в газеты, всем рассказать. Значит, они хотят убить моего брата?

Господи, я не знаю, чем помочь.

Перкинс добрался до своего подъезда. Остановился, в последний раз оглядывая исподлобья окрестности. Лысый человечек в красной тоге завернул за угол квартала, стуча высокими котурнами. Господи, поди пойми, следят за тобой или нет. Весь Гринвич-Вилледж вырядился в маскарадный костюм. А, черт побери их всех! Оливер взбежал на крыльцо и распахнул дверь.

Быстро поднялся по лестнице на третий этаж к своей квартирке. Пошарил в карманах в поисках ключей. Может, Эйвис по-прежнему здесь, наверху, понадеялся он. Хорошо бы просто поболтать с ней, выложить все до конца. Она просто не поверит в такое, это уж точно. Перкинс выудил ключ. Отворил замок и вошел.

Дверь позади захлопнулась. Резким щелчком он включил свет. Замер, не в силах двинуться с места.

Кто-то трогая Гёте.

Перкинс невольно отвел руку назад, нащупывая дверную ручку. Ухватился за нее и застыл неподвижно, грудь тяжело вздымалась и опадала. Навострил уши. Малейший шорох, подозрительное движение, и он убежит без оглядки. Голову держит ровно, только глаза обшаривают один угол комнаты за другим.

Здесь прибрано. Все коричневые бутылочки из-под пива вымыты и собраны в большие пакеты — можно сдать. Эйвис свое дело сделала, как обычно. Если уж она примется наводить порядок, ее не остановить. Посуду она тоже вымыла. Повесила в шкаф одежду, расправила простыню на матрасе. Кажется, даже письменный стол отчистила? Похоже: Перкинс не обнаружил на нем пары липких бутылочных пятен, к которым уже привык.

Но его книги — эти серые, покрытые пылью колонны, выросшие вдоль стен от пола и под самый потолок, высокие стопки между кроватью и столом, возле стула и под подоконником. Эйвис никогда бы не посмела тронуть книги. Каждая из них лежит на своем месте, и Перкинс точно знает, где какую искать. Эйвис — умничка, она бы не стала тревожить его космос, его маленькое мироздание, это кто-то другой — кто-то…

Кто-то передвинул Гёте.

Вон там. Небольшая стопка у изножия кровати. Внизу — повести Эдгара По. Читая их, Оливер, само собой, задумался над какими-то проблемами у Фрейда, а потом последовал Отто Ранк — «Миф о рождении героя». Затем «Тергпия воли» того же Ранка, Шопенгауэр — «Мир как воля и представление». Книги ложатся одна поверх другой. За Шопенгауэром — «Будденброки» и «Доктор Фаустус» Томаса Манна, естественная ассоциация повела к «Мефистофелю», написанному его братом Генрихом,[1] и, наконец, два тома гётевского «Фауста», сперва вторая часть, затем первая. Именно в таком порядке Перкинс составил свою стопку: второй том лежал ниже первого. А теперь кто-то посторонний выдернул второй том, небрежно полистал и бросил наверху, словно Перкинс не заметит сразу же такой перестановки.

Он точно знал: в его комнате побывал кто-то чужой. Это не Эйвис.

Оливер осторожно выпустил дверную ручку, отодвинулся от двери, поглядывая вправо и влево. Наконец решился выйти на середину комнаты. Прислушался — ничего не услышал, кроме тихого журчания транспортного потока внизу на Шестой авеню. Вновь, напряженный, внимательный, оглядел комнату. Пробежал взглядом по книгам, от окна до матраса, от лампы до ванной комнаты.

Да, ванная! Дверь в ванную закрыта!

Нет, тысячу раз нет. Какого черта закрыли эту дверь? Мог ли он сам захлопнуть ее? Перкинс не помнил. Наверное, это сделала Эйвис. Да, конечно. Эйвис, похоже, еще здесь…

Не думай об этом!

Не думай! Не думай! Но что, если она здесь, за той дверью. В унитазе. Уставится на него сквозь неуклюжие квадратные очки. Посеревшие губы разошлись в усмешке. Кудряшки светлых волос развились, намокнув в луже ее крови…

Не смей даже думать об этом!

Заскрипел зубами. Дерьмо, дерьмо! Самая обыкновенная дверь, ну, закрыли ее, и что же, так и стоять на месте, уставившись на нее? Смотрит, будто там притаился враг, ишь, и голову пригнул, и кулаки стиснул. Надо подойти к проклятой двери, распахнуть ее — и дело с концом. Отворить эту дверь. Давай же, Олли.

Медленно, тихо он подкрался к ванной.

Ручка двери тихонько повернулась. Щелкнула задвижка. Дверь приоткрылась.

Я тут, Олли. Пришла к тебе. Показать, что они сделали с моей головой.

Застыв на полпути, Оливер следил, как дверь, скрипя, отворяется все шире и шире. Он видел, как из-за нее и впрямь выглядывает человеческая голова. Смотрит в дверную щелочку. Огромные темные глаза пульсируют, словно пытаясь вжаться в дерево.

— Олли? Это ты?

Оливер бросился к Заху. До этой минуты, когда паника ручьем хлынула со дна его души, он и сам не понимал, как тревожится за брата. Он кинулся к нему, занося кулаки, словно собираясь сбить его с ног.

— Зах, идиот, — завопил он. — Какого черта, где ты шляешься, дурак, сукин ты сын?!

Нэнси Кинсед

Она бежала по коридору. Длинный коридор. Дверь далеко Тень полицейского заслонила квадратик стекла.

Крики за спиной все громче. Нэнси сжимала на бегу свой нож, лезвие легло на тыльную сторону запястья. Голова шла кругом.

«Это не я, — убаюкивали шаги. — Я хорошая девочка. Это не я».

— Осторожней, осторожней, у нее нож! — Это нянечка миссис Андерсон.

— Держи! — пыхтит позади охранник.

Полицейский у входа, по ту сторону стекла — та самая негритянка, которая отворила дверь, впуская Нэнси в больницу. Теперь она вновь распахивает дверь.

«Неужели мне придется убить ее?» — подумала Нэнси.

Но женщина дружески кивнула ей, даже слегка улыбнулась. Нэнси осознала: негритянка снова открывает дверь для нее.

Нэнси рванулась в проем.

Хватай ее! — Крики из коридора.

— У нее нож! Берегись!

В глазах женщины мелькнула искорка понимания, но было уже поздно. Прежде, чем привратница разобрала, что к чему, Нэнси успела проскочить мимо, завернула за угол, помчалась вниз по бетонированному пандусу, предназначенному для машин. Бетонные колонны расплывались по обе стороны, где-то впереди поджидала Ист-Ривер, но сперва — конец бетонной дорожки, асфальт автостоянки, ограда Стой!

Держи!

Прохладный воздух щекочет щеки и горло. Крики позади, кажется, отстают. До конца дорожки всего ничего. Нэнси почувствовала дуновение свободы, но тело уже едва подчинялось ей. Словно бьешься в тумане, словно бредешь по воде. Нэнси разгребала руками загустевший воздух, резала его медным ножом, с трудом всасывала в себя, замедляя скорость, будто какая-то сила изнутри приказывала ей остановиться, толкала назад. Нэнси чувствовала: ей не хочется проходить еще и это испытание. Лучше бы сдаться. Вернуться, опуститься на кровать с белой простыней, увидеть склонившееся над ней ласковое лицо доктора Шенфельда, почувствовать на лбу надежную коричневую ладонь миссис Андерсон. Как она поступила с этими добрыми людьми? Что за человек способен на подобные поступки?

Кто она? Кто она, исчадие ада?

Нэнси продолжала бежать по бетонной дорожке, мысленно повторяя: «Нет, нет! Возвращайся!» Автостоянка оказалась очень широкой, над ней — просторное синее небо, дальше горизонт закрыт кирпичными высотками «Бельвью», а за ними уходит в голубизну шпиль Эмпайр стейт билдинг. «Какой необычный оттенок», — подумала Нэнси, щурясь от неожиданной ослепительной синевы. Очень странное освещение.

Потом она догадалась: утро уже прошло. Она провела в больнице несколько часов. Время перевалило за полдень. Как поздно, как уже поздно…

Спотыкаясь, Нэнси заспешила вперед. Закашлялась, вновь закружилась голова. Глянула назад через плечо. Двое полицейских стоят у дверей больницы, под козырьком. Один из них — тот, «мужской баритон» — наговаривает что-то по рации. Они почему-то не бегут за Нэн. Остались на своем посту. Отпустили ее.

Дорога, огибая забор, сворачивала за угол. Нэнси бежала по ней, стараясь не снижать скорость. Боялась оглянуться: потянет обратно. Ей так хотелось перестать бороться…

Дорожка уходила вверх. Нэнси уже не могла бежать. Она перешла на тяжелую рысцу, понурив голову, движением плеч помогая дыханию. Внизу у реки проносились по федеральному шоссе автомобили. Нэнси казалось, поверх шума моторов она различает отдаленное завывание сирен. Только казалось. Впрочем, ее это не волновало.

Подняв голову, беглянка увидела впереди узкую расселину, которой заканчивалась 29-я улица, зажатая старыми кирпичными стенами больницы. По одну сторону улицы высились колонны, увенчанные траурными урнами.

Нэнси понятия не имела, куда бежит, она просто, пригнув голову, спешила вперед. А эти неотступные голоса: «Восемь часов. Час зверя. Тогда он умрет». Куда ж они делись теперь, когда они так нужны? Притих старый треснутый котелок. Нэнси, все еще задыхаясь, хрипло расхохоталась. Потащилась дальше по аллее, в тени колонн, безликих бетонных урн.

Прислонившись к одному из этих столбов, соскользнула на землю. Осталась сидеть у подножия вновь поднимавшейся вверх улицы. Покачала головой, пытаясь избавиться от ясного осознания всего, что успела натворить. Образы, звуки, слова, даже физические ощущения возвратились, вторглись в нее. Мягкая, нежная улыбка доктора Шенфельда. Зрачки расширились от боли. Поднятое колено врезалось в мягкую плоть между его ног (у вас приступ шизофрении). Волосы-миссис Андерсон зажаты в кулак. Запрокинутое испуганное лицо. Я могу убить вас. Нэнси выронила нож, услышала, как он упал.

Кирпичные стены, высокие узкие окна больничного комплекса. Нэнси прислонилась лбом к холодной колонне, ноги — словно чужие. Над головой, равнодушная, точно сова, урна.

А сирены… сирены все ближе. Судя по звуку, их очень много. Нэнси попыталась вновь рассмеяться, но смех оборвался рыданием. «Я хорошая! — твердила она. — Я же всегда была хорошей».

«Ты такая милашка!» — говорила ей мать.

Наиболее употребительный термин для ряда душевных расстройств, сопровождающихся слуховыми галлюцинациями, устойчивыми представлениями и провалами памяти…

Мама завязывала доченьке волосы цветной ленточкой и приговаривала, какая она. Нэнси верила, что стала красивой. Она ощущала себя красивой.

Воткну и поверну, и ты умрешь прежде, нем успеешь упасть.

Неужели она и вправду это сказала? Тоненьким девичьим голоском? Да, она отчетливо помнит, как ее милый нежный голосок произнес: «Я воткну и поверну…» Что же она за чудовище? Господи, да кто же она? Как ей теперь узнать? Что надобно, чтобы понять, кто ты? Вспомнить прошлое? Увидеть свое лицо в зеркале? Во что я верю? Как меня зовут? Как это распутать?

Час зверя.

Да-да, Час зверя. Нэнси застонала. Приподняла голову зажмурилась, стиснула зубы: держись, держись. Все это — побег из психиатрической клиники; удар, который чуть не лишил доктора его сокровища; нож, воткнутый нянечке в подреберье, — ведь она сделала все это из-за голоса, который звучал в ее голове, из-за слов, значения которых не понимала: час зверя.

Сирены становились все громче. Судя по звуку, полицейские автомобили съезжаются со всех сторон. Из-за спины Нэн выезжают по федеральному шоссе у реки. С севера и юга спешат по Первой авеню. Где-то у входа в узкую улочку они соберутся все вместе. Помчатся со все возрастающей скоростью вокруг автомобильной стоянки. Прорвутся с обеих сторон между кирпичных стен и зажмут Нэнси ухмыляющимися фарами.

«Ладно, — подумала Нэнси. — Пускай. У меня есть оружие. Я очень опасна. Я сошла с ума. Меня надо засадить за решетку Пусть приходят и возьмут меня».

Но она уже приподнималась, уже осматривала улицу впереди, где там полицейские? Тем временем рука нащупывала нож для разрезания бумаг, пальцы сомкнулись на медной рукоятке.

«Не делай этого, Нэнси!» чуть было не крикнула она самой себе. Но она знала, что непременно сделает Она должна.

Глянула на свое запястье: часов нет. Сняли в больнице. На миг ее пронзил ужас, словно маленькая белая молния ударила в застывшую пыль. Нэнси не могла теперь узнать время. А ведь уже поздно. Давно перевалило за пол день Судя по освещению, скоро наступит вечер.

Сколько осталось времени до тех пор, пока это случится?

Нэнси не знала. Приходилось спешить. Нужно бежать дальше Она оперлась рукой на колонну Хрипло дыша, поднялась на ноги. Сирены пели все пронзительней, по телу пробежал электрический разряд. Туманные сны рассеялись. Голова прояснилась.

Она обязана прийти туда. Это она точно знает. Неизвестно, что к чему, но в одном Нэн уверена: все это происходит на самом деле Кто-то должен умереть нынче вечером. Нынче вечером в восемь часов. Знать бы еще где.

Вы переживаете приступ шизофрении. Слуховые галлюцинации. Устойчивые представления.

— Оставьте меня в покое, — устало взмолилась Нэн. Она вновь увидела лицо доктора. Ласковые глаза затопила боль — она только что врезала ему коленом промеж ног.

Какое чудовище…

Нэнси направилась к Первой авеню. Сирены завывали, точно индейские воины. Через минуту будут здесь. Нэнси ускорила шаг, наклонила голову, пряча в руке нож.

Какое чудовище… Ты и впрямь собиралась убить ту женщину?

Нянечка Андерсон. Голова запрокинута. Испуганные глаза широко распахнулись.

«Разве можно так поступать? Да я слыхом не слыхивала о подобных вещах».

«Мамочка, мне придется попасть туда», — извинялась Нэн. Она шла вдоль длинной металлической ограды, завершавшей кирпичное здание. Вверх по направлению к Первой авеню. Поглядывала через плечо: где-то там писклявые сирены? Одну машину она уже видела. Вращающийся красный глаз, вынырнув из-за поворота, помчался по дорожке вокруг стоянки машин.

Нэнси припомнила зыбкую грудь нянечки Андерсон и как острие ножа щекотало ей ребра.

Умрешь раньше, чем успеешь упасть.

Эти образы и мысли налетели, кружили, точно вороны, норовя урвать кусочек мяса. Укрывшись в густой тени зданий, Нэнси выбралась на угол Первой авеню. И здесь копы, так она и думала. Одна машина мчится с севера, мелькает красный сигнал, распугивая быстро проносящиеся мимо автомобили. Другая с юга, летит под открытым синим небом, прямо посреди шоссе, а машины и автобусы едва поспевают уступить дорогу.

«Они за мной! За мной! — завопил внезапно голос изнутри. — Они схватят меня. Потому что я такая. Потому что я такое наделала! Это и есть я!»

Все образы, все прожорливые вороны разом набросились на нее. Все вместе, и она, ужаснувшись, поняла. Час зверя. Кровь, хлынувшая из носа, когда доктор упал лицом на стол. Лезвие, угрожавшее горлу миссис Андерсон. Торопливые сирены…

Нэнси помчалась дальше. Светофор подыграл ей, машины замерли в неуверенности, ожидая, пока проедут полицейские. Нэн перебежала на другую сторону улицы, спеша уйти от этих воспоминаний, этих каркающих ворон. Полицейские машины преследуют ее со всех сторон, потому что это она, потому что она такая, на самом деле такая. Вот и ответ — что за чудовище.

Нэнси выбралась в переулок. Позади закашляли моторы, автомобили прижимались к обочине, пропуская копов. Нэн бежала без оглядки. Она должна прийти туда. В час зверя, в восемь часов. Кто-то должен умереть нынче вечером, и, конечно же, конечно, она должна быть там. Ведь это она его убьет.

Часть третья

КОЛЫБЕЛЬНАЯ

Я не хочу гармонии…

я хочу гармонию.

Голландец Шульц перед смертью

Оливер Перкинс

— Тут из меня дерьмо так и полезло.

Оливер как раз поднес бутылку к губам. Бутылка замерла, повиснув в воздухе. Скосив глаза поверх ее гладкого брюха, Оливер поглядел на младшего брата.

— Чего-чего?

— Какать пришлось вовсю, вот чего. У меня понос.

— Зах, послушай. Все полицейские Нью-Йорка гонятся за тобой по пятам. Ты явился сюда в женском платье, черт побери.

— Здорово, правда? А что касается полицейских на площади и вокруг Шестой авеню, так это они готовятся к карнавалу. Они нынче повсюду.

Оливер только диву давался. Зах сидит себе преспокойно на матрасе, колени задрал выше головы, темные зрачки расширились, на лице — улыбка придурковатого младенца. Хорошо хоть снял с себя одежку Тиффани, нарядился в линялые, продранные на коленях джинсы и широкую рубаху из разноцветных заплат: каждый дюйм другого цвета, с другим узором — такое впору носить вместо смирительной рубашки.

— Тут я забежал в это заведеньице — в «Мамочку» или как там его, где можно поесть мороженого…

Оливер, откинувшийся на спинку кресла, по-прежнему прижимавший к губам горлышко пивной бутылки, вновь в изумлении покачал головой.

— «У Папочки» или что-то в этом роде.

— Ага. И спросил кассира, можно ли мне воспользоваться уборной. Ну, тот сразу увидел, как мне скверно: я буквально пополам сложился. Он говорит: «Пожалуйста», я и помчался по коридорчику прямиком в заветную комнатку и давай возиться — знаешь, не так-то просто одной рукой задрать юбку и удерживать ее на талии, а другой стягивать с себя трусы. Я гордился собой не хуже настоящего акробата, а тут вдруг кто-то принялся колотить в дверь — бам-бам-бам, — а я уже на все готов и кричу: «Кто там?» А там, оказывается, этот кассир, и он орет: «Мисс! Мисс! Вы комнату перепутали! Это мужская уборная, мисс!»

Оливер расхохотался. Опустил бутылку на колени. Понимающе закивал.

— А я откликаюсь этаким высоким тоненьким голоском: «Спасибо, сэр, все в порядке, сэр». А он все стучит. Ну, что мне было делать? Наконец я задрал юбку на голову, чтобы не цепляться за нее все время, трусы спустил до самых щиколоток, а из кишок так и прет, не удержишься, а кассир все орет: «Мисс! Мисс!» Я там, наверное, с полчаса пробыл, а этот все приходил и все орал.

Оливер посмотрел на Заха, заглянул в блестящие черные глаза, проследил, как брат кивает, усмехаясь придурковатой детской улыбкой. Поглядел на него и сам засмеялся.

Если фэбээровцы первыми доберутся до него, твой брат — покойник.

Сжав двумя пальцами переносицу, Оливер расхохотался еще громче.

— Господи, какой же ты идиот!

Зах пожал плечами.

— А что я мог сделать?

— Хватит! Господи, хватит, — пробормотал Оливер, захлебываясь от смеха.

Зах с кровати наблюдал за ним. Улыбка до ушей, голова качается на тонкой шее. Словно по безмолвному уговору, братья погасили в комнате свет, солнце тоже покинуло ее, и ряды, стопки, колонны книг, окружавшие их со всех сторон, расплывались в уютных коричневатых сумерках.

— Ох! Ну и задница же ты, братец. — Оливер булькающе вздохнул. Раскрытой ладонью вытер с лица проступившие от смеха слезы. Вновь покачал головой, уткнувшись в пиво. Отхлебнул и посидел с минутку, внимательно глядя на младшего брата.

Они убьют его, сразу же, Перкинс. Я это знаю.

— Итак, — как можно торжественнее начал он, — ты был там?

Зах, все еще ухмыляясь, раздул щеки.

— Фью-у! Ты про коттедж? Ага!

Братья сумрачно кивнули друг другу и вновь замолчали, размышляя.

— Тебя тоже стошнило? — спросил наконец Оливер. — Меня просто вывернуло наизнанку. А тебя?

— Кажется, нет. Но я очень расстроился.

— А меня так и вывернуло. Господи, когда я наткнулся на ее голову в унитазе, прямо в толчке, Господи…

— А-а-а, так вот где она была, — протянул Зах.

Оливер прыснул со смеху, струйка пива вырвалась из его рта. Пришлось отставить бутылку. Он согнулся, уткнувшись лицом в ладони. А, так вот где она была! Сейчас лопну! Оливер прикрыл веки и вновь увидел лицо девушки, глаза, таращившиеся со дна унитаза, но теперь его это не волновало. Он хохотал, пока голос не перешел в тоненький писк: иии-иии-иии. Зах тоже расхохотался: для этого хватило одного взгляда на брата.

— Ох, братец! — выдохнул наконец Оливер. — Там-то она и была, вот именно. Прямо в унитазе. Я заполз туда, чтобы проблеваться…

— Господи, ты же не…

— Чуть было не, брат.

— Ой, нет.

— Господи Иисусе! — заливался Оливер. — Погоди, пока бабушка об этом узнает. Щелк — и инфаркт.

Зах сдавил руками грудь и высунул язык: бабушка помирает. Оливера вновь прорвало, смех одолел его настолько, что ему пришлось встать; он смеялся, и колотил ногой об пол, и тряс головой. Успокоившись, Оливер устало прислонился к стене, глянул вниз на Заха, который по-прежнему сидел на матрасе, худые колени за ушами, точно кузнечик. Сидит, усмехается, качает вверх-вниз головой. Глупенький-глупенький Зах, надо осторожненько свезти его на саночках с горы.

Мы не перевернемся, а, Олли? Ты ведь будешь меня держать, правда, Олли?

Оливер с трудом удержался от желания подбежать к постели и прижать брата к себе, расцеловать его — в щечки, в лобик. Но ведь они давно уже отвыкли от сентиментальности.

— Господи! — пробормотал Оливер, закинув голову и уставившись в потолок. — Господи, что тут у нас происходит? Просто не могу в это поверить.

— Все очень просто. Это безумие.

— Все-таки это достает до печенок. Окровавленные простыни, детектив Муллиген и все прочее. Иисусе! — Оливер с досадой притопнул ногой. — Даже поверить не могу, что мы вот так сидели с ним и разговаривали. Федеральное-гребаное бюро расследований! Что происходит, а, Зах?

— Ничего! — вскрикнул Зах и раскинул костлявые руки, демонстрируя пустые ладони. Глаза сделались еще шире. — Я поссорился с Тиффани, только и всего. С этого все и началось. Не знаю, в чем тут дело, но с ней что-то приключилось. Она уже целый месяц ведет себя как-то странно. Мы поссорились, она взорвалась и… и велела мне уходить: проваливай в свой мерзкий коттедж, там и живи, вот что она мне сказала. Что мне оставалось? Раннее утро, часа четыре. Я и пошел — пошел в коттедж, — а там все перевернуто, ну, ты сам видел. Я сперва подумал, нас ограбили, и поднялся наверх посмотреть что да как, а там, гляжу, труп. Ты же видел. Тут у меня все перепуталось. Такая чепуха. Понимаешь, сам не знаю, что я делал и зачем. Подбежал к кровати. Знаешь, я даже не заметил, что головы нет, то есть заметил, но как-то словно не подумал об этом, подбежал прямо к телу и схватился за него, приподнял, понимаешь? Вроде как помочь хотел или что еще, в общем, ухватил за плечи. Не знаю, я просто не подумал, и меня с ног до головы обдало кровью — только тогда я увидел, что приключилось с головой. И тут я сообразил: дерьмо, дерьмо, я же весь в крови, теперь они подумают, это сделал я. И я… я убежал. Убежал домой, к Тиффани. Сам не понимал, что делаю. — Он тяжело вздохнул. — Пришел домой и рассказал ей все, все, как было, понимаешь? А она… она просто вся побледнела, словно кровь отхлынула от щек, прямо серая стала. Я ей говорю: «Тиффи, в чем дело?» И тут она говорит мне: «Ты подожди. Оставайся здесь и жди, хорошо?» Она сказала, ей надо ненадолго выйти, а потом, говорит, она вернется и все объяснит. — Зах медленно, озадаченно пожал плечами. — Только она так и не вернулась. Совсем не вернулась. С тех пор я ее не видел. — Зах притих, уставившись взглядом в пол. — Вот и вся история.

Теперь улыбка исчезла и с губ Оливера. Он сморщился, с силой сдавил горлышко бутылки. Отошел к окошку, аккуратно перешагивая книги. Ужас, добрый старый дядюшка Ужас вернулся к нему. Туз пиковый. Мистер Спокойствие покинул нас, добрый старый дядюшка Ужас играет похоронный марш на кишках. Похоже, он там и фейерверк устроил, судя по ощущениям. «Он опять взялся за наркотики», — подумал Оливер. Еще один глоток пива. Взгляд в окно сквозь решетку пожарной лестницы. Внизу, в маленьком переулке, нарастали вечерние тени. Двое ребятишек в покупных масках, поспешая за матерью, плясали посреди теней — поди пойми, какой мультфильм они задумали изобразить. За ними проследовала, держась за руки, пара гомиков в черных кожаных куртках и мотоциклетных шлемах. Оливер, глядя на них, почувствовал, что остался в полном одиночестве, к горлу подступила тоска по безмятежным дням детства, и он едва не произнес вслух со злобой: «Ты опять взялся за наркотики, глупый сукин сын! Вот почему ты ничего не соображаешь».

Оливер оглянулся через плечо. Вон он сидит, коленки задрал выше головы, таращится, как придурочный. Покачивает головой, только что хвостом не виляет.

Мы не перевернемся, а, Олли?

Оливер так ничего и не сказал. Вновь отвернулся к окну, вздохнул. «Слава Богу, я оставил окно открытым», — подумал он. Брат поднялся по пожарной лестнице, забрался внутрь — слава Богу, открытое окно словно ждало его. Если Муллиген схватит Заха, маленького братишку Заха, и Зах попытается пропихнуть эту историю, будто бы он пытался оживить безголовое тело, сжимал его в объятиях, весь перемазался кровью…

Даю вам слово, я допрошу его так, что он расскажет мне все — все, что ему известно об убийстве.

Зах принимал наркотики. Единственное объяснение. Как он вел себя, что делал. И этот понос. Зах принимал наркотики, а Тиффани узнала об этом и вышвырнула его на улицу. «Ступай в свой дурацкий коттедж и обожрись там своими наркотиками» — вот, что она ему сказала.

Оливер выдохнул воздух, посвистел в полупустую бутылку. «Отправляйся в свой дурацкий коттедж», — мысленно повторил он.

А может, она все знала? Знала, что Зах пойдет в коттедж и там наткнется на труп? И отправила его туда специально, чтобы он нашел тело, подставился — точно так же, как она заложила сегодня Оливера, послала его в коттедж и позвонила в полицию с выдумками, будто слышала женские вопли?

Она сказала, что вернется и все объяснит. Она уже целый месяц ведет себя как-то странно.

Тиффани — вот ключ к этой загадке. Теперь Оливер был в этом уверен. Она может ответить на все вопросы. Однако как убедить в этом детектива Муллигена, тем более теперь, когда Зах вновь накачался наркотиками? По уши в наркотиках, по уши в крови, по всему дому отпечатки его пальцев. Глупый младший брат. Как же им убедить Муллигена поговорить с Тиффани прежде, чем он забьет Заха до полусмерти?

Оливер глянул вниз, на верхушки гинкго, понемногу растворявшиеся в тени. Яростно потянул из бутылки пиво. Припомнил, как это случилось с Захом в первый раз. В колледже, в Нью-Пальце. Такой блестящий парень, как Зах, только зря время терял в крошечной государственной школе. Чем они там занимались? Даже спорт был какой-то странный, по преимуществу скалолазание. Сам Олли только что закончил Беннингтон и плыл по течению Белой реки, писал множество плохих стихов, хотя порой случались и удачные. Бабушка вызвала его, когда он только поселился в палатке в молодежном лагере возле городка Гейсвилл. Лаура, буфетчица в ресторанчике Хемингуэя, самолично доставила ему вызов на переговорный пункт: «Это твоя бабушка. Говорит, что разразилась катастрофа».

В тот раз бабуля не преувеличила: катастрофа. Зах пролежал четыре дня в уголке своей спальни, свернувшись калачиком, обхватив руками колени. Не трогался с места, ни с кем не говорил. Когда Олли явился, он чуть приподнял маленькое угрюмое личико и торжественно произнес: «Бог не для этого создал меня, Оливер».

Бог не для этого создал меня! Оливер заговорщически подмигнул деревьям внизу и прошипел что-то сквозь зубы. Под одним из деревьев остановился старик — брюхо, обтянутое футболкой, торчит, точно надувной мяч. О чем-то яростно спорит с пожилой экономкой, прикатившей тележку для покупок.

«Они оба могут оказаться копами, — подумал Оливер. — Или они агенты ФБР, наблюдают за местностью, того и гляди ворвутся к нам, из дула револьвера ударит пламя…»

Если фэбээровцы первыми доберутся до него, твой брат — покойник.

Господи, Господи. Старый дядюшка Ужас пляшет свой танец в полуразрушенной черепной коробке. Оливер вновь поднес бутылку ко рту. Слил в рот опивки. Если бы алкоголь хоть немного помог продержаться. Успокоил бы, притуши тоску, унял страх.

Заха забрали из школы. Он поселился в коттедже, бабушка сводила его к психиатру, заплатила все долги — пошла на все. Зах укрылся в заброшенном коттедже, читал Августина, и Клайва Льюиса, и Ганса Кунга — целыми днями. Господи Иисусе, он дни напролет валялся там и читал Фому Кемпийского, а однажды взял и просто ушел, присоединился к какой-то новохристианской секте в дебрях Пенсильвании. Полтора года он отсылал домой вполне радостные и притом набожные письма, пока на него вновь не накатило, и снова Олли пришлось ехать за ним.

Оливер, запрокинув бутылку, вылил в рот последние капельки пива. Не подействовало, нет. Свинец на сердце. А в голове крутится, крутится. Муллиген:

«Я допрошу его так, что он расскажет мне все — все, что ему известно об убийстве».

Самонадеянный болван, детектив с поросячьим личиком, не способным отразить хоть какое-нибудь чувство. Помигивает из-за круглых, оправленных проволокой очков. Выкладывает снимки, словно карты, глаза пустые, блефует. А эти снимки! Девушка в кожаной маске на лице, и этот политикан обрабатывает ее задницу. «Черт побери все, — бормотал Оливер. — Черт побери Тиффани. Что же она затевает?»

Сказала, что вернется и все объяснит.

— Ах! — отмахнулся он и вновь повернулся лицом к комнате.

Вот он, Зах, сидит на матрасе, обхватил руками задранные ноги, ладошки свободно повисли. Глядит на Оливера расширенными зрачками, ждет, что скажет старший брат. Что мы теперь будем делать, Олли? В точности как когда мамочка умерла. Что же мы будем теперь делать?

— Черт возьми, Зах. Ты должен пойти в полицию, — произнес Оливер. — Придется. Другого выхода нет. Прежде всего наймем адвоката. Наверняка у бабушки найдется кто-нибудь знакомый. Когда у тебя будет адвокат, Муллиген тебя и пальцем коснуться не посмеет.

— Иисусе, Олли, я не могу…

— Послушай, братец, они знали эту девушку, ту, что погибла. Полицейские знали ее. Поэтому из них дерьмо так и лезет. Если ты попытаешься скрыться, а они тебя схватят, они тебя замучают. Надо сдаться самому, Зах. Надо это сделать.

Оба брата молча озирали пропыленную комнату. Оливер, стыдясь самого себя, отвернулся к окну. Сжав в руках пустую бутылку, он уставился в пол. Зах, сидевший на матрасе, обдумывал его слова; глаза в растерянности перебегали с одной стопки книг на другую.

«Черт бы побрал эту Тиффани, — подумал Оливер. — Куда она могла запропаститься?»

— О’кей, Олли, — согласился наконец Зах. — Ладно. — Он горестно вздохнул. — Господи! А я-то собирался сыграть Короля Чуму в сегодняшнем параде и все такое прочее.

— Подумаешь, — пожал плечами Олли, стараясь не встречаться с ним взглядом. — Сыграешь в следующем году.

Зах слегка приподнял голову.

— И еще одно, Олли…

— Да?

— Я насчет Тиффани…

— Да? — Оливер насторожился и внимательно посмотрел на брата. — Что насчет Тиффани?

— Понимаешь, я, наверное, знаю, где она сейчас.

— Где?

— Она должна сегодня работать в книжном магазине Больше ей идти некуда, только в магазин, к Триш и Джойс. Она могла бы поехать домой, в Скардейл, но я ду маю, она все-таки в книжном магазине. Я почти что уверен. Мне бы следовало самому еще утром пойти туда, только вот полисмены, сам знаешь, и потом мне сделалось дурно и вообще.

Оливер ничего не ответил. Он отвел взгляд в сторону обдумывая услышанное. Зах должен сдаться полиции. Ничего не поделаешь. Но что, если… что, если Оливеру удастся найти Тиффани? Что, если она знает хотя бы самую малость об этом деле? Что, если она знает достаточ но, чтобы убедить Муллигена в невиновности Заха или хотя бы чтобы Муллиген согласился выпустить его под залог?

— Черт! — пробромотал Оливер. Он же поэт, а не полицейский. Он не справится с этой задачей.

— Давай позвоним ей, — предложил Зах.

Нет — тут же возразил Оливер. Если они предупредят Тиффани, она удерет. — Магазин тут, за углом. Я схожу туда.

— Я бы очень хотел поговорить с ней, — пожаловался Зах. Голова его тихонько раскачивалась взад и вперед. — Понимаешь, Олли, я и в самом деле тревожусь за нее.

Оливер втянул в себя воздух и с шумом выдохнул. Потом, подбадривая брата, кивнул. — Ну конечно, — отозвался он, — я тоже беспокоюсь.

Беверли Тилден

Беверли Тилден направлялась в Центральную клинику Нью-Йорка, чтобы навестить отца, которому недавно удалили желчный пузырь. Миссис Тилден попросила водителя такси высадить ее на пересечении Второй авеню с 30-й улицей, поскольку там, напротив торгового центра, притаился неплохой корейский магазинчик. Она заскочила в магазин и купила отцу розовых гвоздик и пирожки с клубникой. По поводу цветов он, конечно же, только по смеется, ведь он крепкий орешек старой закалки, однако в глубине души папочка будет им рад. Наверное, пирожками он пока угоститься не сможет, но зато предложит их посетителям. Отец это любит: даже в больнице играть роль гостеприимного хозяина, отвечающего за все.

Миссис Тилден, высокая, стройная, бодро зашагала по 30-й улице, модное черное пальто окутывало ее лодыжки. Одной затянутой в перчатку рукой она сжимала красиво упакованные в целлофан цветы, белый пластиковый пакет с пирожками повесила на согнутый локоть, сумочка переброшена через плечо. На ходу она глянула на часы и поморщилась: уже полчетвертого, а ей надо навестить отца и не позднее пяти вернуться домой. К шести часам соберется ребятня на праздник, Мелисса пригласила всех девочек из своего класса. Одиннадцать шестилетних проказниц набьются в двухкомнатную квартиру, расхватают яблоки, рассыплют сахар. Хихиканье, слезы, визг… тут и приглашенный фокусник не слишком поможет.

Миссис Тилден ускорила шаги. Она прошла уже примерно полпути от Второй авеню к Третьей. Из-за ее спины вынырнул полицейский автомобиль и, мигая и завывая сиреной, промчался мимо. Миссис Тилден чуть поморщилась от его громких пронзительных воплей. Полицейский автомобиль завернул на Первую авеню, других машин рядом не оказалось, не было и пешеходов. Миссис Тилден осталась на улице в совершенном одиночестве, но она даже не обратила на это внимания.

И тут из-за угла дома вынырнула темная фигура.

Миссис Тилден шла по южной стороне улицы, вдоль ряда кирпичных домов, под платанами, чьи желтые листья отбрасывали пятнистую, разрываемую солнцем тень. Окинув быстрым взглядом маячившую впереди странную фигуру, миссис Тилден сделала вывод, что незнакомка не пришлась ей по вкусу. Отнюдь.

Эта женщина появилась на дороге внезапно. Она выскользнула из-за кирпичной ограды, словно караулила в засаде. Вся какая-то помятая, темные волосы свалялись клочьями, рассыпались по плечам, на бледных щеках еще сохранились румяна, помада сползла на подбородок, нежно-кремовая блузка разорвана на плече и перемазана косметикой и грязью. На темной юбке видны светлые разводы пыли, ноги в открытых босоножках кажутся почти черными. Однако все это не слишком напугало миссис Тилден: бездомные, которые встречаются в городе на каждом шагу, редко нападают на людей. В этой женщине ужасало другое: решительный, угрюмый, сосредоточенный взгляд. Глаза, покрытые пленкой, точно глаза змеи, которую миссис Тилден однажды видела в серпентарии. Встретившись с этим взглядом, миссис Тилден сразу же испытала безотчетную тревогу.

Однако, если подумать, в этом городе все внушает опасение, а миссис Тилден очень спешила, поэтому она продолжала идти в прежнем направлении. В конце концов, сейчас середина дня, до оживленного уголка Первой авеню рукой подать, в отдалении, завывая сиреной, проезжает очередной патрульный автомобиль. Вокруг, наверное, полно людей.

Миссис Тилден нервно огляделась: пусто. Ни одного человека на весь квартал. Она совершенно одна.

И тут женщина шагнула к ней. Испугавшись, вопреки собственным убеждениям, миссис Тилден рванулась вперед, выбрав неверный путь вдоль кирпичного здания. Бродяжка преградила дорогу, прижимая к стене.

«Господи Боже! — подумала Беверли Тилден. — Неужели это и в самом деле происходит — происходит со мной?»

Женщина угрюмо глянула на нее затуманенными и в то же время блестящими глазами.

— Я только что бежала из «Бельвью», — свистящим шепотом объявила она. — У меня нож. Дайте денег на проезд.

Миссис Тилден, к собственному изумлению, обнаружила, что способна еще рассуждать ясно, отчетливо и хладнокровно, несмотря на то что сердце ее оледенело от ужаса. Надо отдать женщине кошелек, только и всего. Так всегда советуют: в подобных случаях следует быстро идти на компромисс.

— Конечно, — согласилась миссис Тилден, — подождите одну минутку.

Она нащупала кошелек и попыталась раскрыть его, однако ей мешал зажатый в руке букет. И, как это бывало всегда, когда Беверли Тилден попадала в затруднительное положение, у нее перед глазами вспыхнули заголовки нью-йоркских газет: «ДОМОХОЗЯЙКА С МУРРЕЙ-ХИЛЛ ЗАРЕЗАНА! УБИЙЦЕ ПОНАДОБИЛСЯ БИЛЕТ НА АВТОБУС!» Она попыталась отделаться от наваждения. Все будет в порядке — главное, не сопротивляться. Выругавшись, Беверли Тилден отшвырнула цветы в сторону и раскрыла кошелек.

— Я отдам вам все, что у меня есть.

— Мне нужно только на автобус, — прошипела женщина и добавила: — У меня нож. — Перед глазами мис сис Тилден сверкнуло лезвие медного ножа для бумаг Беверли Тилден никогда бы не подумала, что подобный предмет может до смерти напугать ее, но в данный момент она и впрямь перетрусила. Раскрыв кошелек, она не снимая перчаток, принялась лихорадочно шарить в нем.

— У меня есть абонементная книжечка Подойдет?

— Да! Прекрасно! Давайте!

Я никак не могу вытащить.

— Быстрей! Они гонятся за мной.

Миссис Тилден, прикусив губу, с трудом извлекла книжечку из складок обширного кошелька. «Гонятся за ней? — думала она. Похоже у этой женщины мания преследования»

«МАНЬЯК УБИВАЕТ ДОМОХОЗЯЙКУ!»

Однако теперь и она прислушивалась к сиренам Боже сколько сирен, и все они завывают точно гончие псы окружают Первую авеню со всех сторон. Господи, да они действительно за ней гонятся! Плохо дело.

«ДОЧЬ, НАВЕЩАВШАЯ БОЛЬНОГО ОТЦА УБИТА В УЛИЧНОЙ СХВАТКЕ!»

— Вот! — Зажав пальцами абонементную книжечку она протянула ее женщине, та жадно схватила.

— Спасибо.

Миссис Тилден, едва осмелившись поднять глаза на безумицу, удивилась ее молодости. Юная, заблудшая отчаявшаяся.

— Я вам очень благодарна, заявила женщина.

— Все в порядке.

— На самом деле я хорошая.

— Конечно, я уверена в этом.

— Наверное, мне бы следовало взять еще пятерку.

— Господи, да берите все.

— Я давно не ела.

— Берите! — Миссис Тилден, выхватив из кошелька пачку купюр, протянула их незнакомке.

— Только пятерку, — возразила женщина. — Я хорошая. Говорю вам, я хорошая.

— Пожалуйста, не причиняйте мне вреда, — попросила миссис Тилден. — У меня дети. Возьмите все, что вам нужно.

Женщина, по-прежнему держа нож наготове, вырвала бумажку из скрюченных пальцев Беверли Тилден. Нож по-прежнему наготове.

— Спасибо, — повторила она, — я вам очень благодарна. Я правда хорошая.

Стараясь не глядеть на узкое лезвие, миссис Тилден кивнула.

Наконец женщина отвела свое оружие и, не спуская глаз с миссис Тилден, начала пятиться. Миссис Тилден, прислонившись к стене, осталась стоять на месте. Не двинуть ни одним мускулом. Она слишком хорошо понимала: в любой момент сумасшедшая переменит планы, бросится в другую сторону, прыгнет на нее, вонзит нож. На Первой авеню все громче и громче завывали сирены, но ни один автомобиль так и не направился к ней на помощь, ни один человек не вышел на освещенную солнцем улицу.

Съежившись, миссис Тилден наблюдала, как женщина отступает прочь, а та по-прежнему неотрывно наблюдала за ней безумными, змеиными, злобными, неестественными глазами. И вдруг она остановилась.

«Господи, не надо!» — взмолилась в душе Тилден.

Женщина-змея вновь скользнула к ней. Зашептала в самое ухо голосом, похожим на шкворчание масла на раскаленной сковороде:

— Хотела бы я быть на вашем месте. Стоять и смотреть, как она уходит.

Миссис Тилден ответила ей недоуменным взглядом. Змеиные глаза застилали слезы. Сумасшедшая двинулась прочь, плечи ее поникли.

— Но я — это я, — сказала она напоследок. — А кто я такая?

И с этими загадочными словами она направилась в сторону Второй авеню.

Эйвис Бест

Эйвис как раз собиралась выйти из дому, когда Перкинс влез к ней в окно. Она весь день торчала в своей осточерневшей квартирке — с той самой минуты, как вернулась от Перкинса — и читала рукопись толщиной в семьсот пятьдесят страниц под заглавием «Мир Женщин». Согласно сопроводительному письму от «Виктори пикчерс» на главную роль предполагалась Джулия Робертс. В письме также указывалось, что Эйвис обязана прочесть книгу и написать рецензию к завтрашнему утру. Затаив дыхание, с бьющимся сердцем Джулия Робертс ожидает, что поведает ей Эйвис Бест. Ха, ха, ха.

Роман был отвратительным, Эйвис с трудом удавалось проследить за сюжетом в надежде все-таки связно изложить содержание книги. Попутно приходилось качать малыша, менять ему подгузники, играть с ним и следить, как бы он чего не наделал. К половине четвертого, когда в окне показалась физиономия Перкинса, Эйвис едва успела дойти до четырехсотой страницы. Пронзительную синеву осеннего неба уже заволакивало фиолетовыми тенями. Эйвис следила за переменой на небе поверх кирпичных стен, и в ней нарастало отчаяние навеки запертого в тесной темнице узника. Похоже, ей отсюда не выбраться. Язык, которым была написана рукопись, стер ее мозги в порошок — понадобится черт знает сколько времени, чтобы закончить работу. Малыш, забравшись под журнальный столик и запихав кулачок в рот, издает потешные звуки, так что каждую минуту надо отрывать глаза от чтения и улыбаться ему, давая понять, что он и в самом деле здорово развлекается. А небо с каждой минутой становится все темнее — скоро на улице соберется карнавальная толпа, и тогда уже не будет никакого смысла выходить; похоже, она застряла дома на весь вечер. Эйвис чувствовала бессильную ненависть к своей комнате, к своей жизни, она в сотый раз переводила взгляд с рукописи на малыша, а потом к окну. И вдруг там появился Перкинс: руки раскинуты, нос прижат к стеклу. Ее бедное сердечко так и встрепенулось.

Эйвис приветливо помахала рукой. Перкинс, поднырнув под железную ступеньку, спрыгнул в комнату.

— Па! — крикнул малыш, запихивая ручонку в рот по самый локоть, и добавил-задумчиво: — Аррагерагерагера…

— Ну ты даешь! — восхитился Перкинс, подмигивая мальчонке. Однако усмешка тут же исчезла с его лица. — Мне нужна твоя помощь, Эйвис.

— Господи, — поднимаясь, пробормотала она. Сквозь большие квадратные очки Эйвис застенчиво глянула на поэта. — Что ты такой бледный, Олли? Ты не обедал?

— Нет. Я не голоден.

— У меня есть цыплята в холодильнике.

— Эйвис, моего брата разыскивают за убийство. Но он ни в чем не виноват.

— Что-что? Господи Боже! Я достану цыплят.

— Эйвис!

Но она уже засеменила прочь, в кухню: накормить Перкинса, вот главная ее забота. Эйвис с головой погрузилась в морозилку, а поэт, последовавший за ней, подвергся нападению младенца, который выполз прямо ему под нога из-под журнального столика. Перкинс раздраженно дернулся, но ребенок настойчиво тянулся к нему — пришлось взять его на руки. Эйвис торжественно выставила на стол завернутое в фольгу блюдо. Оливер, прижимая к бедру младенца, который, заливаясь счастливым смехом, тянул его за волосы, подошел и встал рядом с ней.

— Он прячется в моей комнате, — продолжил Перкинс, — копы пристрелят его, если найдут.

— Иисусе! — откликнулась Эйвис. — Тебе ножку или крылышко?

— Мне надо идти. Я должен разыскать его подружку.

— Давай сюда малыша. На-ка, держи.

В обмен на младенца она протянула Перкинсу куриную ножку. Оказавшись на руках у матери, малыш недовольно заворчал.

— Зах плохо себя чувствует. У него неприятности, — сказал Перкинс и помахал в воздухе куриной ножкой. — Выручи меня, а? Если увидишь полицейских, позвони в мою квартиру. Два гудка, положи трубку, и снова набери. Такой у нас сигнал. И следи внимательно, что ты скажешь в трубку.

— О’кей, о’кей. — Эйвис замигала, вглядываясь в худое, угловатое лицо поэта. Она волновалась за него, и восхищалась им в эту минуту, и ей хотелось защитить его. В тот же миг помимо ее воли в сознании начали всплывать неузнаваемые, перепутавшиеся друг с другом киносценарии. Красавчик Захари. Преследуемый, отважный, несчастный. Прячет голову у нее на груди. А сама Эйвис куда красивей, что-то типа Джессики Ланж из фильма «За городом». Или нет, Оливер полюбит ее за то, что она помогла Заху. Эйвис хотела полностью погрузиться в захватывающую историю.

— Я спущусь к нему, когда он проснется, — пообещала она, — присмотрю за ним.

— К тому времени я и сам вернусь, — возразил Перкинс, впиваясь зубами в куриное мясо, уже на пути к окну. — Спасибо, Эйвис.

— Около шести малыш укладывается спать на часок, — сообщила Эйвис ему вслед. — Тогда я спущусь и принесу поесть вам обоим.

— Да забудь ты про еду, — проворчал Перкинс, перебрасывая ноги через подоконник. — У него и так понос.

— Ах, бедняжка, — вздохнула Эйвис. (Зах лежит в постели, жалобно поглядывая на нее. Эйвис наклонилась над ним, белая медицинская шапочка ей к лицу.) — Я отнесу ему куриный бульон с рисом. Это очень помогает.

— Эйвис, — пробормотал Перкинс, укоризненно качая головой. Послав девушке воздушный поцелуй, он помчался вниз, перебирая ногами металлические ступени.

Эйвис застыла на месте, глядя ему вслед и прижимая к груди бойко вертевшегося младенца.

Нэнси Кинсед

Автобус отошел от остановки. Вдалеке завывали полицейские сирены. Казалось, их вопли заполонили все улочки, прорывались в переулки, отражались от прозрачного неба. Гончие были повсюду.

И тут сам автобус испустил мощный рев и помчался прямиком в город; маленькие рыбки-машины льнули к его колесам. Сквозь заднее стекло Нэнси внимательно наблюдала за всем транспортом, следила, как исчезает вдали торговый центр. Ни единого полицейского автомобиля поблизости не было. Автобус мчится, сирены затихают вдали. Их завывания становятся все тише и тише. Постреливая выхлопными газами, автобус набирает скорость, Нэнси смотрит прямо перед собой, она выбрала угловое сиденье, упирающееся в заднюю стену. Она сидит, откинув голову и забыв про окно, теперь ей виден только люк запасного выхода в потолке автобуса. «Отворите в случае плохой вентиляции».

— Это я должна убить его, — растерянно бормочет она, прикрывая глаза. — Я собираюсь кого-то убить. Я убийца! УБИЙЦА! А ты еще говоришь, что ты хорошая.

Голоса внутри тоже затихли, словно и они остались позади. В какой-то момент Нэнси догадалась, что рот у нее все еще раскрыт. Надо бы закрыть, отметила она, но так и осталась сидеть, запрокинув голову, зажмурив глаза, не прислушиваясь даже к звуку мотора, не зная, о чем ей думать или мечтать. Ей казалось, что она погружается в темную, засасывающую трясину, во тьму неведения: она забыла, кто она, забыла даже, какая она. Нет, она все еще считала себя Нэнси Кинсед, только она уже не понимала, что означает это имя, не знала, что Нэнси Кинсед способна совершить буквально в следующую минуту. Какое решение она примет, на какую изуверскую жестокость отважится — или вдруг снова станет хорошей? Почем мне знать? Есть ли способ это выяснить?

Мне двадцать два года. Я работаю на Фернандо Вудлауна. Я живу в Грэмерси-парк с отцом и матерью…

Эти слова упали, канули в стоячее болото подсознания. Вниз, вниз, вниз. Нэнси все ждала всплеска со дна колодца, но так ничего и не услышала. Прижалась в уголке, челюсть отвисла. Автобус легонько покачивает. «Мне так жаль», — повторяла она, вновь чувствуя прикосновение мягкой материнской груди. Белые простыни. Теплые материнские губы на щеке, горчичная вода. «Я была подростком, я обиделась, с ума сошла от злости — мне так жаль». Мама сидит на краешке кровати, ее вес приятно давит на ноги, пододеяльник подоткнут под самый подбородок. Голос мамы, успокаивающее журчание, словно тихо течет вода. В усталых покрасневших руках книжка. Белая обложка, черные буквы. «Час зверя» и другие стихи.

Голос матери журит, как вода, уносит Нэнси далекодалеко. Волна за волной, прочь из погруженной во тьму спальни. Мимо затененного, едва доступного глазам холла, притаившегося за дверью, мимо полуоткрытой кладовки, где глаз чудища прилип к потайному отверстию, мимо уличного бормотания и ледяной пустоты вокруг, наставшей с той минуты, как папа свалился — свалился — упал — погоди, куда же? Ох, я так негодовала тогда. Она видела, как отец падает. Провалился в черный колодец, туда же, куда ушли все слова. Папочка… Папочка упал… Опрокинулся навзничь, раскинул руки, открыл рот.

Папа!

Нэнси вздрогнула, глаза широко раскрылись. Подняв голову, огляделась по сторонам. Облизала пересохшие губы. Отвратительный вкус сухого языка. Женщина, сидевшая рядом, равнодушно покосилась на нее. Остальные пассажиры — их было немного — погружены в свои мысли, все они сидят спиной к ней. Забывшись, Нэнси глянула на запястье левой руки: часов нет. Все правильно. Теперь она вспомнила. Часы у нее отобрали.

Вы переживаете приступ шизофрении.

Нэнси выглянула из окна. Вечер постепенно подкрадывался к низменному, поросшему кирпичными зданиями пейзажу. В эту пору года темнеет рано, и все же… все же она не знала, сколько времени у нее в запасе.

В восемь часов. В восемь часов.

Автобус добрался до очередной остановки. Фырча, раздвинул двери, и Нэнси поспешно поднялась. Хватаясь за спинки сидений, шаг за шагом добралась до задней двери. Вытолкнула себя наружу, спустилась по ступенькам на тротуар. Устало вздохнув, автобус тронулся прочь, оставив Нэнси в одиночестве.

Она осталась на побережье какого-то пустынного пространства. Невысокие дома, занавешенные окна. В воздухе разлита вечерняя синева. Мимо проехало несколько машин, пешеходов не видать, только у дешевой забегаловки толпятся небритые мужики, черные и белые, все пьяны так, что лыка не вяжут. Размахивают руками, каждый пытается что-то втолковать приятелю.

Когда Нэнси вышла из автобуса, они на нее оглянулись: вид у нее и Впрямь был странный.

— Эй, малышка, — пробормотал один из пьянчуг.

Нэнси быстро миновала их, надменно распрямив спину. Решив, что отошла на безопасное расстояние, она оглянулась. Парни вновь погрузились в беседу, но какая-то зловещая фигура, прильнув к окну таверны, продолжала наблюдать за ней. Расплывчатый силуэт под пылающей неоновой рекламой. Женщина. Такая же обрюзгшая, как и эти мужики. Одежда порвана, волосы сбились клочьями. На миг Нэнси встретилась с ней взглядом. И тут кишки ее завязались в прочный узел — она узнала…

Убийца!

Это она, ее собственное лицо. Отражение в затемненном стекле ресторации.

Господи. Страшно-то как.

Ужас кошкой прыгнул на нее, пригнул к земле. Это я! Я! Поглядите на меня! Это я должна убить его — кого? Господи, только посмотрите! Она прошла мимо ресторанчика, пристально глядя перед собой. Шагай, шагай! Но этот расплывчатый силуэт, стеклянный, ненавистный взгляд из окна… он шел рядом с Нэнси, бок о бок с ней. Я — это ты. Это ты. Это ты. Нэнси с угрюмым удовлетворением принялась терзать себя, припоминая, как ласковый доктор Шенфельд глядел на нее, сокрушенный болью в раздавленных яичках. Ужас, поплывший в глазах нянечки Андерсон, когда Нэнси запрокинула ей голову. А та бедная богатая дама, которую Нэнси ограбила. Ограбила, Господи Иисусе! «Вот какова ты, Нэнси Кинсед, — твердила она себе, бередя раны, радуясь боли. — Вот на что ты способна. Ты плохая, ты вовсе не хорошая девочка, плохая, плохая, отвратительная Нэнси».

Потом она осознала, что шагает вниз по ступенькам, проходит внутрь темного бетонного свода подземки. Она даже не заметила, как вошла сюда. Все происходило само по себе. Нэн вытащила из кармашка юбки гангстерским способом добытую пятерку. Нащупала там же свой нож, замечательный нож. Купив жетон, миновала турникет. Тут-то она наконец догадалась, что прекрасно знает дорогу, всегда знала ее, это составляло часть ее боли, несчастья. Она знала, куда идет, и вовсе не хотела этого, но ничего не могла поделать, не могла себя остановить.

— Я же мечтала танцевать, — бормотала Нэн в ожидании электрички. — А пришлось работать у Фернандо. Даже квартирку перестала подыскивать, а ведь хотела завести свое жилье. — Такое впечатление, что все ее поступки совершались независимо от ее воли, сами по себе. Превратилась в фаталистку, жаловалась подругам по мелочам, а потом раз — и снова сделала именно то, чего вовсе не хотела делать. Упустила из рук собственную жизнь.

Я мечтала танцевать.

А превратилась вот в это и даже сама не знает как. Теперь она едет на метро. Забралась на угловое сиденье, скрючилась. В вагоне еще восемь или десять пассажиров, они делают вид, что не обращают внимания на Нэн, а все-таки следят за ней исподтишка. Еще одна помешанная. Ничего опасного, просто надо на всякий случай поглядывать, для надежности. Нэнси в ответ угрюмо воззрилась на своих спутников. Поезд все ближе к нужной станции. С каждой остановкой нарастает тяжесть внутри. Меня тошнит от Нэнси Кинсед! А они сидят тут. Читают газеты. Поглаживают ребят по головке. Почему они не остановят меня? Неужели никто, никто меня не остановит?

«Сити-Холл». Сердце бьется резкими толчками. Язык непрерывно облизывает пересохшие губы. Она не посмеет вновь сделать это. Это безумие. Нельзя! Но двери, открываясь, скользнули в разные стороны, и Нэнси, поднявшись с места, присоединилась к кучке выходивших пассажиров. Шагнула на платформу. Она не может остановиться.

На перроне в ожидании поезда стояла редкая цепочка людей — все они вломились в состав, как только он остановился. Нэнси, проскользнув мимо них на середину платформы, отыскала глазами глубокую пещеру. Заглянула: бетонные колонны, дальше уходят рельсы. Она быстро глянула по сторонам. Вот двое негров согнулись на скамейке, дальше — женщина, сонно моргая глазами, прижимает к груди кейс. Копов нет. Ни одного полицейского поблизости. Нэнси тронулась с места. Осторожно, вроде бы небрежно. Отделилась от возбужденной толпы и двинулась к дальнему краю платформы.

Никто за ней не следил. Нэнси с трудом сглотнула, распрямила спину и зашагала быстрей. Она уже видела впереди ограждавшую станцию стену. Белый знак и красные буквы: «Входить или пересекать пути строго запрещено». Бетонный пол закончился, дальше — темнота. Тьма, глухая, стоячая, как пустота внутри Нэнси. Она шла и думала: «Не могу. Все сначала. Я не могу Честное слово».

Она уже достигла края платформы, металлической лесенки, ведущей вниз. Оглянувшись, отметила хиппи, торчавшего возле лестницы и наблюдавшего за ней со смутным интересом. Плевать на него. Ухватилась за перильца лесенки и быстро спустилась вниз, на рельсы.

Больше Нэн не оглядывалась. Она торопливо вошла в тоннель, шагая вдоль путей и прижимаясь к стене. Она старалась глядеть прямо перед собой, нацелить свой разум вперед, словно узкий лазерный луч. Но Господи, Господи, как же стучало ее сердце, как бился пульс в виске, словно крохотный металлический молоточек. Все чувства обострились, она уже далеко углубилась в тоннель, но его очертания становились все отчетливее, из сумрака выступали подземные колонны, обнаженные лампы под потолком горели среди труб и проводов, точно глаза монстра. Вдалеке, точно винтовочные выстрелы, щелкали провода. Ей удавалось на секунду сосредоточить свой лазер-разум, но тут же, шурша, мимо нее проскакивало нечто. Крыса? Что-то пострашней? Взгляд поспешно обегал две пары исчезавших во тьме рельсов, дыхание сбивалось, и все же Нэнси продолжала идти вперед. Шла быстро. Прямо вперед.

Вот оно. Еще несколько ярдов — и она окажется на том самом месте, где тоннель сужается.

— О-о, — забормотала Нэн. — Не надо, не надо. — Но она продолжала идти. Стены уже поднимались по обе стороны, вот и этот коридор со змеящимися, перетекающими друг в друга наскальными рисунками, вот извилистые буквы, пузыри расплескавшейся краски. Нэнси дышала с трудом, сердце комом забивало горло. Она все-таки вернулась на ту заброшенную станцию. Из тьмы проступили очертания перрона и забытых там мешков и мотков провода, над головой на стене — грязные росчерки граффити. Внизу, под платформой, угадывались маленькие сводчатые ниши. Там она оставила револьвер. Револьвер.

Это я. Это я должна убить его.

Нэнси остановилась. Она чувствовала, как сжимается горло, противясь омерзительной вони. Запах забивал ноздри: влажный, физиологический запах распада. Услышав короткий щелчок, Нэнси глянула вверх: провода задрожали — близится поезд. Она почувствовала отдаленное дуновение, увидела, как в дальнем конце тоннеля постепенно расползается тусклое сияние. Поезд. Надо скорее делать дело.

Проскользнув под краем платформы, Нэнси опустилась на колени у входа в нишу. Она уже чувствовала, как сотрясается почва под натиском мчащегося чудовища. Вонь сгустилась, окутала ее, словно облаком. Нэнси еще и еще раз сглотнула, в желудке появилось жжение.

Ветерок обдувал ее затылок. Нэн оглянулась через плечо, наблюдая, как фары дальнего света разгоняют тьму по стенам тоннеля. Затаив дыхание, она с головой нырнула в глубокую нишу. При свете приближающегося поезда она могла хорошо разглядеть свое убежище, съежившуюся в углу мягкую гниющую массу.

Нужно перевести дыхание. Отвернув голову, Нэнси глубоко вздохнула — вонь вторглась в ее горло, проникла в легкие. Нэн застонала, чувствуя, как сокращается, бунтуя, желудок. Вновь задержав дыхание, она сузила глаза так, что они превратись в узкие щелочки. Протянув руку, пошарила у задней стенки ниши.

Влажная, истекающая зловонными соками масса сомкнулась вокруг ее руки, просочилась между пальцами. Нэнси исторгла рвотный звук, язык свесился между зубов. Земля уже ходила ходуном под ее коленками, поезд заполонил тоннель своим грохотом, залил светом. Нэнси глубже погрузила руку в дерьмо, ей снова пришлось вдохнуть — показалось, что она сглатывает блевотину. Она рылась в гниющей массе, а грохот электрички все нарастал, ветер превратился в ураган, сияние полностью затопило нишу.

Его нет. Револьвер исчез. Полицейские нашли его. Обыскали тут все и нашли.

— А! — вырвался из ее уст бессмысленный крик. Дернув руку, она высвободила ее из трупной жижи. Поднялась на ноги. Отползла от платформы, коснувшись пятками рельсов. Попыталась дышать. Волосы свесились на лицо. Грохот поезда сотрясал все внутренности.

Нэнси глянула вверх, на платформу. Придется забраться туда, чтобы разминуться с электричкой. Вновь посмотрела вверх: отсвет фар, как и прежде, вовсю играл на размалеванных стенах — наскальная роспись ожила и задвигалась, буквы весело заплясали. Корчились, извиваясь, огромные коричневые выплески краски, сворачивались, вертелись и плясали зеленые пятна, красные кляксы водили хоровод.

И вдруг посреди этой фрески задвигалась огромная черная тень. Она медленно отделилась от остальных и двинулась по направлению к Нэнси.

Нэн приоткрыла губы. Фары электрички уже показались из тоннеля, два раскаленных световых круга с каждой секундой все увеличивались, но Нэнси стояла неподвижно, изумленно следя за оторвавшейся от стены и подбиравшейся к ней фигурой. Сутулый гигант, он движется прямо к ней, мертвые стеклянные глаза отражают свет надвигающегося поезда.

Человек Господи Иисусе, человек. Вот он встал на четвереньки и перевалился через край платформы. Поднялся на дыбы, точно левиафан. Ушел головой в потолок — только глаза сверкают с высоты. Стоит, усмехается, обнажив влажные, нечистые зубы.

И вдруг плечи монстра затряслись от смеха, но Нэнси за шумом поезда не слышала его безумного хохота. Раскрыв рот и размахивая руками, он прямо-таки покатывался со смеху, челюсть у него отвисла.

И тут это чудовище ткнуло чем-то Нэнси в лицо. Она сразу узнала: это был ее револьвер.

Оливер Перкинс

Над площадью Шеридан угасал вечерний октябрьский свет. Солнце уже коснулось плоских крыш кафе, последние золотые лучи играли на ограде Вьюинг-гарден. Длинные тени проскользнули на Седьмую авеню, на сером фоне полыхал преследовавший Перкинса Ужас: время уходит.

Оливер вошел на площадь со стороны 4-й западной улицы. Он быстро пересек ее и, добравшись до угла, переждал красный свет, рассеянно вытирая о джинсы перепачканные куриным жиром пальцы. Он чувствовал, как минута за минутой утекает время. А время важнее всего: скоро Муллиген выследит Заха. Светофор мигнул, и Перкинс бросился на другую сторону Седьмой авеню. Плечи вздернуты, руки энергично покачиваются. Теперь он сосредоточил свои мысли на Тиффани. Она, конечно же, легко не сдастся. «Я не хочу говорить с тобой, Оливер. Мне известно, каким ты бываешь. Я вообще не стану говорить с тобой». И она улыбнется ему этакой возвышенной, астральной улыбкой. Дернув уголком рта, Перкинс представил себе, как он надавит на Тиффани, прижмет ее к стене и будет орать на нее до тех пор, пока девка не расколется.

Магазин, в котором она работала, именовался «Женской комнатой» и располагался в подвальчике желтоватого кирпичного здания на углу Бликер-стрит. Перкинс, углубившись в тень, быстро промчался по Гроув. Бликер-стрит, начинавшаяся со следующего квартала, уже почти полностью погрузилась в сумерки. Ссутулившись, Перкинс отмерял длинные поспешные шаги. Он уже подходил к перекрестку.

И тут он остановился как вкопанный. Вот он, магазин, на той стороне улицы, чуть правей. Из-под желтого кирпича проступает новенький красный кирпич, замуровавший книжную лавку; две большие витрины, обрамленные черной металлической рамкой, завалены книгами, между ними в таинственной нише — вход. Дверь распахнулась, оттуда, из глубины, выступил на тротуар детектив Муллиген.

— Мать твою! — в сердцах буркнул Перкинс, поспешно прячась за угол.

Прижавшись к стене жилого здания, он осторожно выглянул из-за угла — прямо-таки Петер Лорре в старом дурацком фильме про шпионов. Младенчески кудрявый, круглолицый Муллиген стоит себе, не трогается с места. Руки в карманах военно-полевой куртки. Веки трепыхаются за стеклами круглых, обрамленных проволокой очков. Линзы, точно оптический прицел, медленно развернулись в его сторону — Перкинс едва успел убрать голову.

— Подумать только! — пожаловался он холодным кирпичам, ласкавшим его щеку Отсчитал шестьдесят секунд, прежде чем вновь осмелился высунуть голову.

Муллиген наконец-то сдвинулся с места и направился к черному «доджу», припаркованному — вопреки правилам — на автобусной остановке. Отворил дверцу со стороны пассажира. Водителя Перкинс не разглядел, однако мотор тут же зафырчал, и автомобиль ринулся в путь. Перкинс вновь по-черепашьи втянул голову в плечи — «додж» заворачивал за угол.

Как только автомобиль скрылся с глаз, Перкинс зашагал дальше. Он пересек улицу и подошел к магазину Миновал витрину, ее грозные сокровища: кипы авторских экземпляров, прижавшихся друг к другу в поисках тепла. Фотографии амазонок, злобный ум сверкает в интеллектуальных очах.

Триш, которую Перкинс прозвал Вошью, согнулась за прилавком — восьмиугольной приземистой полкой посреди помещения. Перкинс, громко топая, направился к ней, но Триш не обратила на него никакого внимания, даже головы не подняла. Ей недавно исполнилось двадцать лет, тощая-претощая, голова — узкий вытянутый цилиндр, белая прядь волос торчит вверх, точно стрелка лука. И лишь широкие плечи, распялившие кожаную куртку, придавали ее фигуре хоть какой-то объем. Триш, копаясь в прилавке, перебирала записи новых поступлений.

Перкинс нагнулся к ней, его кулаки врезались в две стопки лесбийской поэзии.

— Что ты ему сказала, Триш?

— Отвали.

— Что ты сказала Муллигену?

— Поцелуй меня в задницу.

— Где Тиффани?

Триш ответила непристойным жестом. Зубы терзают жвачку.

— Слушай, Триш, — сказал Перкинс, — я прекрасно знаю, как ты ко мне относишься. Попробуй все-таки понять. Одно дело твои феминистические теории и воззрения и все прочее, а другое — то, что сейчас происходит Ясно? Сейчас важно то, что происходит. Тут твои взгляды и теории ни при чем. Мы должны разобраться в этой ситуации. Ты поняла наконец?

Триш презрительно глянула на него и выдула из жвачки радужный пузырь. Перкинс наблюдал, как покачиваются в ее правой ноздре пять золотых колечек. От этого зрелища у него, как всегда, засвербило в носу.

— Просто поразительно: врываешься сюда и ведешь себя так фаллически, — угрожающе проворчала Триш.

— Господи Иисусе!

— Ты что, в самом деле надеешься, что я стану считаться с притязаниями самца?

Оливер повесил голову.

— Тебя и пускать-то сюда не следует, — продолжала Триш, — ты детеоризируешь женщин.

— Постой, постой. Я не де-как-его-там вот уже неделю. Разве мужчина не может перемениться к лучшему?

— Законченный женоненавистник.

— О, я недостаточно законченный для тебя, крошка.

— Твои стихи следует сжечь на костре в виде чучела.

Перкинс залился яростным румянцем, руки, все еще опиравшиеся на лесбийское творчество, задрожали.

— Как можно сделать чучело из стихов, Триш? Что за чепуха! Послушай, ты позволишь мне поговорить с Тиффани или предпочтешь, чтобы ею занялась полиция?

На этот раз в глазах Триш мелькнула искорка. Она притворилась, будто полностью поглощена своей работой, челюсти с щелканьем продолжали обрабатывать жвачку. Наконец, так и не поднимая глаз, девушка угрюмо спросила:

— Полицейский сказал, что произошло убийство. — Она вдруг резко дернула головой и уставилась на Оливера. — Это правда?

Перкинс кивнул.

— Верно, произошло убийство.

— Великолепно. Просто великолепно, — искривив рот, процедила она. — Подонки. Что ты, что твой братец. Во что вы впутали Тиффани?

— Ты сказала Муллигену, где она?

— Я понятия не имею, где она. Ничего я ему не говорила. Ясно? А теперь убирайся отсюда, сперматозоид.

— Либо я, либо копы, Триш, — повторил Перкинс. — С кем-то из нас ей придется поговорить.

— В самом деле? А который из вас хуже?

Перкинс промолчал. Он и сам не знал, что ответить.

— Дерьмо, — буркнула Триш. — Пошел вон, придурок. Черт бы тебя побрал! И тебя, и твоего братца. Черт побери вас обоих.

Перкинс удивился, почувствовав, как заливает его изнутри алая волна гнева. Сейчас он ухватит Триш за кожаную куртку, перебросит через прилавок и надает пощечин по этой ухмыляющейся физиономии. Он заставил себя сделать шаг назад.

— Я же ей сто раз говорила, мужчины — дерьмо.

— Разумеется, — фыркнул Перкинс. — Сучка завистливая.

Не стоило давать Триш такой козырь: она мгновенно побагровела, глаза увлажнились.

— Иди соси мальчишек, гомик, — пропела она, — ты же любишь мальчиков.

— Ну да, ну да, ну да, — подтвердил он.

«В Гринвич-Вилледже это вполне сошло бы за интеллигентный разговор», — подумал Перкинс. Махнув на прощание рукой, он повернулся к девушке спиной и направился к двери. Ладонь уже коснулась металлической рамы, расплющилась о нее.

— Эй! — рявкнула Триш. Перкинс, не оборачиваясь, остановился. — Эй, — повторила она. — Постой, яичкоголовый.

Перкинс глянул через плечо.

— Что тебе?

Последовало недолгое молчание, потом Триш тяжело, обреченно вздохнула.

— Они в самом деле арестуют ее? — робко спросила она.

— Думаю, что да.

— А как ты собираешься поступить с ней? Окунешь с головой в дерьмо?

Перкинс ничего не ответил. Он догадывался, что поймал Триш на удочку, и не собирался выпускать ее. Медленно развернувшись, он поглядел ей прямо в лицо. Она и впрямь встревожена, рот дергается, челюсти ослабли и перестали жевать. Перкинс молча выжидал: пусть сама все обдумает.

— Свинский дерьмовый коп, — проворчала она, — он-то в любом случае доберется до нее.

Перкинс молчал. Триш яростно глянула на него.

— Ладно, — буркнула она, — ладно, мать твою. Но не вздумай втягивать ее в ваше дерьмо. Даже и не пытайся.

По крайней мере, мне она может все объяснить, возразил Оливер, полагая, что говорит правду.

Триш вновь сделала неприличный жест рукой, потом вынула что-то из кармана. Узенькая полоска бумаги Бросив ее на прилавок, девушка отвела взгляд.

Перкинс понял: Триш помогла ему настолько, на сколько была способна. Тяжело ступая, он медленно двинулся к ней. На прилавке — белый лист бумаги, испещренный синими значками. Схема северной линии, отправление от Гранд-сентрал-стейшн. Чуть ниже — расписание поездов на Скардейл.

— Нашла у нее в ящике, — пояснила подруга Тиффани. — Сегодня утром, когда она не вышла на работу. Звонила ей туда пару раз — без толку.

На расписании остались пометки. Перкинс разглядел две небольшие царапины, оставленные, по всей вероятности, ручкой, в которой закончились чернила. Одна метка возле 12.03 из Нью-Йорка, другая — обратный поезд в 4.35 Он прибывал в город в начале шестого.

Я ведь даже не знаю, имела ли она в виду сегодня, — сказала Триш, — просто она уже сто лет не бывала дома и я. Тут лицо ее закаменело. Оливер, если ты отдашь это копам, я тебя прикончу.

Он кивнул.

— Спасибо, Триш.

— Прикончу, Олли!

Но Оливер уже отвернулся от нее и поспешил к выходу.

Нэнси Кинсед

— Бах! — Мужчина размахивал револьвером перед самым носом Нэнси. Она слышала, как он выкрикивает что-то, перекрывая своим голосом грохот, поднявшийся от приближения поезда:

— Бах! Трах!

Фары, ударив справа, мощным лучом света ослепили Нэн. В их ярком свете боковой фон растворился, осталось только глубокое черное дуло револьвера, заслонившее все мысли, кроме одной, о внезапной смерти в оранжевой вспышке выстрела. Оцепенев, погрузившись в черный предсмертный холод, Нэнси еле держалась на ногах; из груди толчками выплескивалось хриплое дыхание. Человек, скакавший по платформе, продолжал размахивать револьвером. Нэнси приоткрыла рот. Подняла руки.

— Руки вверх! — выкрикнул мужчина. Нэнси постаралась задрать руки повыше. Она чувствовала, как ходуном ходит земля у нее под ногами. Раскалившийся от вибрации рельс жег пятку. Воля обратилась в прах. Нэнси не могла сдвинуться с места — стояла, всем сердцем обратившись в немую молитву.

— Бах! — И снова взмах револьвера у нее перед глазами. Гигант склонился над ней, погружаясь в яркий красный отсвет поезда. Интеллигентное, ухоженное лицо. Волосы песочного цвета, печальные глаза, полные, чувственные губы, угрюмая усмешка, точно у него внутри что-то болит.

— Я знаю, кто ты такая! — крикнул он. Теперь еще приходилось орать во всю глотку. Грохот поезда распространялся во все стороны, вытесняя воздух. Свет жег глаза. Ветер отбросил волосы Нэн ей на лицо, забиваясь в раскрытый рот.

— ФБР! — визжал человек на платформе. — Внеземная цивилизация. ФБР! Лезешь мне в мозги! Хочешь завладеть моим разумом! ВНЕЗЕМНЫЕ МАТЬ ИХ СОЗДАНИЯ ПОВСЮДУ! Ты меня не обманешь!

Нэнси молча уставилась на него.

Он переживает приступ шизофрении…

Безумец снова шагнул к ней. Нэн отшатнулась, уклоняясь от нацеленной на нее черной дыры, но мужчина, нависнув над ее головой, сунул оружие ей прямо под нос, вынуждая Нэнси заглянуть в глубокий кратер револьвера, в его зловещую тьму. А между тем вся станция погрузилась в оглушительный белый свет. Поезд визжал и свистел, его сигнал пронзал слух, словно вой дикого животного, предупреждающего сородичей о близкой гибели.

— Ради Бога! — вскрикнула она.

— Знаю, кто ты, федик-педик!

Нэн почувствовала, как ствол револьвера уперся ей в лицо. Горячий. Вот-вот выстрелит.

— Сдохни! — приказал он, и вопль поезда подхватил его слова.

Нэнси быстро взмахнула рукой — правой, умелой рукой, отбивая в сторону руку с револьвером. Нападавший успел нажать на курок, и Нэнси завизжала, услышав, как из дула револьвера вырвался страшный гром. Пламя и дым растворились в ярком сиянии, но Нэнси успела уже нырнуть в сторону. Она сама не знала, что делает, даже не задумывалась об этом — просто рванулась вправо, в сторону платформы. Поезд обратился в лавину грохота и света, вытесняя все на своем пути, и пространство и время.

Нэнси резко рванула нападавшего за руку. Левой рукой потянула его вниз, правой — залепила ему в челюсть. Исступление не дало ей ощутить боль — только глухой удар, отдавшийся в плече и локте. Она почувствовала, как костяшки пальцев врезались в поросший щетиной подбородок. Удар и рывок — и сумасшедший распластался на краю платформы. С громким воплем он опрокинулся навзничь, раскинул руки…

Папочка?

Мужчина полетел вниз, в слепящий свет. Вниз, на рельсы. Нэнси растерянно глядела ему вслед, огромный серебристый лик поезда уже приближался к ним обоим. Сумасшедший, прижимаясь к рельсам, лежал на спине, окутанный ледяным белым светом. Он даже не успел испугаться, просто лежал и в немом изумлении таращился на фары. Нэн тоже не успевала спасти его: она сама должна была лезть либо на платформу, либо под нее. Сойти с путей, чтобы не превратиться в лепешку между бетоном и сталью.

Сумасшедший приподнял руку, защищаясь от надвигавшегося поезда.

— Убийца! Убийца! — вскрикнула Нэн и спрыгнула на рельсы.

Схватив безумца, она рванула его за лацканы рубашки, потянула к себе. Слишком большой, слишком тяжелый — ей никак не удавалось повернуть эту тушу. Поезд вот-вот налетите Нэнси уже чувствовала спиной его хищное дыхание, уши разрывал гром, неистовой гарпией завывал сигнал. Безумец глупо таращился мимо нее на поезд, все еще укрываясь от приближающегося чудовища приподнятой рукой.

Нэн заорала, заставив его приподняться, поволокла в сторону — прочь с путей, прочь от рельсов; запихала его под платформу, словно тряпичную куклу. Нырнув в убежище вслед за ним, она упала прямо на безумца. Прижалась к нему, пропуская мимо острые, словно нож, огни; железные колеса проклацали рядом с ней, буквально в полудюйме от нее. Нэн прижималась к маньяку, впитывая в себя отвратительный кислый запах, вонь его мочи и грязи, механический запах раскаленного поезда. Паровоз промчался мимо, за ним — вагон, потом еще один и еще; вспышки света следовали одна за другой. В последний раз торжествующе взвыла сирена, и вот поезд уже стучит в отдалении, притихает гром, смыкается тьма. Состав прошел, скрылся, укатили колеса, все погрузилось во тьму.

Сгустилась тишина. Нэн застонала. Перегнувшись через своего полоумного товарища, она извергла из себя блевотину.

— Господи, какое унижение! — пожаловался сумасшедший.

— Заткнись! — Нэнси скатилась с него на пол. Перевернулась на спину, ухватила рукой револьвер, оставшийся лежать на путях, между рельсами. Недоуменно оглядела темный тоннель.

— Заткнись, мать твою! — хрипло повторила она.

Оливер Перкинс

Без двадцати пять.

Перкинс стоял возле мраморной балюстрады, откуда открывался вид на платформу Гранд-сентрал. К этому времени он уже чувствовал себя усталым и озадаченным.

Он устроился в открытом кафе на балкончике. Рядом с ним мужчины и женщины потребляли спиртное за столиками и возле стойки бара. Облокотившись на балюстраду, Перкинс осушал очередную бутылку пива.

Внизу, на площади большого вокзала, растекались во все стороны потоки пассажиров. Они врывались на вокзал из двух длинных проходов с обеих сторон, выплескивались через мраморные тоннели, ведущие к путям. Наверху, под просторным потолком небесного цвета, разукрашенным знаками Зодиака, расположенными против осевого движения, мерцали слабенькие голые лампочки заменявшие звезды, а люди, не поднимая глаз, сталкивались друг с другом и, петляя, выбирались наружу. Волны все новых и новых пассажиров то и дело ударялись о справочный киоск в самом центре вокзала.

Киоск был отделан медью, наверху красовались старинные часы. Стрелки указывали: без двадцати пять.

Перкинс снова глянул на часы и сдул с пива пену. Следовало вернуться домой. Вернуться и проверить, как там Зах. Страх, забивая глотку, переходил в тошнотворное удушье. Думать становилось все труднее. Мать твою, на до было сразу же идти домой.

Но что потом? Он мог только стоять рядом и смотреть, как Зах сдается полиции, а Муллиген и фэбээровцы рвут его на части.

Прозрачные черные стрелки часов на вершине киоска медленно сдвинулись с места. Без четверти пять. Пер кине прислушивался к смутному, гулу голосов, вздымавшемуся к нарисованным звездам. Он думал о Тиффани Разыскать ее, подвергнуть допросу, выпытать все о теле в коттедже, о фотографии, где она снята вместе с Фернандо Вудлауном. Оливер пытался дозвониться ее родителям в Скардейл, но безуспешно, поэтому он решил встретить поезд, прибывающий в 5.02 вечера, который она сама отметила в расписании. Перкинс продолжал томиться на вокзале, твердя себе, что следовало бы поспешить домой.

Человек в справочном окне сказал ему, что поезд следует встречать на 28-м пути. Отсюда Перкинс видел нужное ему число, намалеванное над одним из мраморных сводов. Он следил за выходом, посасывая пиво, надеясь, что пиво размоет кисель страха, заливавший его внутренности от желудка до самого мозга. Знать бы только, сколько пива для этого понадобится! Он пил большими глотками и думал о Тиффани. Передернув плечами, Оливер с гримасой отвращения вгляделся в снующую внизу толпу.

Перкинс припомнил, как в первый раз встретился с Тиффани. Тогда она уже поселилась вместе с Захом, но Оливер пока даже имени ее не слыхал. Однажды он зашел навестить Заха — пожалуйста, она тоже тут. По всей видимости, они познакомились в той пенсильванской секте, истинно христианском убежище, откуда Оливеру пришлось спасать Заха, когда тот во второй раз принялся за наркотики. Какое-то время Тиффани оставалась там и после отъезда Заха, однако ей не хватало его мистической, таинственной, астрально-оккультной силы, и она поспешила вслед за своим дружком.

— Он примерно на три астральных уровня превосходил всех в нашем лагере, — пояснила она Оливеру при первой же встрече. — Вот почему его аура так загрязнилась. Это все от усилия прорвать пелену их непонимания.

— Да, наверное, именно в этом все дело, — отозвался Оливер.

Зах и Тиффани обвили друг друга руками и заулыбались ему. Два влюбленных космических шарика.

Перкинс покачал головой при одном только воспоминании об этом. У него даже портился вкус во рту, когда он думал о Тиффани. Предательские, нежные, голубиные глаза. На миг взгляд Оливера обратился к потолку со звездами. Апрельский знак, нацелившись на восток, опрокинулся в зиму. Тиффани верила в астрологию. Верила, что сны — это вести от Бога; у Иисуса была белая аура, Мария зачала его от Божественной энергии, излучаемой Вифлеемской звездой.

— Знаешь, — пропела она однажды, — мне так трудно принять, что ты — брат Заха. — Наклонив голову набок, она внимательно посмотрела на него. Личико Венеры, голосок — что живая музыка. — Понимаешь, его астральный уровень настолько высок, у него такая чистая аура, он так глубоко проницает, а ты…

Перкинс коротко фыркнул, запрокидывая бутылку и выливая в рот последние капли. Широкоплечий мужчина, стоявший справа от него, сдвинулся к бару, поставив кружку на перила. Перкинс заметил женщину в зеленом платье, пристроившуюся за одним из соседних столов. Забросив ногу на ногу и покачивая на носке черную лакированную туфлю, она попивала содовую с соком. Женщина поглядела на Перкинса, но тот отвернулся, угрюмо оглядывая вокзал. Прислонившись к холодной каменной стене, он хмуро таращился вниз на постоянно прибывавший поток торопливых пассажиров, накрытых рукотворным небом. Стрелки часов, украшавших справочный киоск, приближались к пяти.

— Ты ничегошеньки не понимаешь, Оливер, ну просто ни капельки, — вот что говорила ему Тиффани. В ту ночь. В ту ночь год тому назад. Когда он припомнил это, у него даже кишки свело от отвращения. Перкинс ненавидел Тиффани, он ненавидел самого себя, его тошнило от этих воспоминаний, он думал о той ночи с ужасом и брезгливостью. — Ты ничегошеньки не понимаешь.

Он вновь повернулся и поймал взгляд женщины в зеленом платье. Женщина, легонько облизывая губы, откровенно разглядывала его. Перкинс едва не бросился перед ней на колени. Обхватить ее руками, зарыться лицом в щедрое лоно, прижаться носом, точно заблудившийся щенок, просить утешения, приюта, секса, который хотя бы на миг избавит его от одиночества.

«Все это глупости», — устало подумал Оливер. Печально улыбнувшись женщине, он вновь отвернулся к балюстраде, сосредоточившись на том, что происходило внизу.

Стрелки на часах справочного киоска показывали пять ровно.

«Той ночью», — снова подумал Оливер. Той ночью он нашел Заха, накачавшегося наркотиками так, что память отшибло. Брат валялся на полу спальни в коттедже и бормотал что-то насчет гребаной чашки и братской любви. А что же поделывала Тиффани со своими астро-мать-их-уровнями? Ей следовало позаботиться о Захе. Раскрыть глаза пошире и увидеть, что с ним происходит. Как же! Той ночью она показала себя во всей красе. Во всей красе.

Перкинс скривился, на его лице проступили боль и вина. В желудке осела тяжесть, сердце обратилось в свинец. Он мысленно перебирал события сегодняшнего дня: Зах в его квартире, они вместе, они шутят и смеются, как прежде; и впервые одиночество, пусть хоть и немного, но отступает.

— Господи Иисусе, — пробормотал Перкинс. — Господи Иисусе, что же мы натворили?

И тут уголком глаза он подметил движение на пути номер 28. Развернувшись, он увидел, как толпа пассажиров прорывается сквозь мраморные своды и медленно расползается по огромной территории вокзала. Перкинс выпрямился. Его взгляд ощупывал каждого человека, проходившего под мраморной аркой, провожал каждого, вливавшегося в тот или иной поток. На миг людская волна схлынула — и снова прибой.

Перкинс, почти свисая с балкона, на миг оцепенел, увидев…

Из-под арки вышла маленькая, тоненькая фигурка. Голова опущена на грудь. Лицо прикрыто козырьком бейсбольной кепочки не по размеру. Однако он сразу же опознал этот наряд: невероятная рубашка из цветных лоскутьев, многоцветный плащ Иосифа — разве он мог пропустить такое? Разорванные на коленях джинсы, красная матерчатая сумка в руке…

«Что за черт? — изумился он. — Зах?»

Фигурка, пересекая вокзал, двинулась в сторону тоннеля с весело мигавшими продуктовыми киосками. Там, напротив цепочки магазинов, располагался вход в метро. Добравшись до середины станции, человек обернулся и глянул на старинные часы: 5.09.

В этот миг Перкинс успел разглядеть профиль. Он приоткрыл губы и, так и не сумев выговорить вслух имя, бесшумно выдохнул.

Фигурка торопливыми шагами удалялась в сторону подземки. Это был не Зах. Это была Тиффани.

Нэнси Кинсед

Седоволосый джентльмен, бережно свернувший «Таймс», вернется домой и расскажет жене, что повстречал чудовище. Уверенный в себе прожженный делец с Уолл-стрит. Чистая кожа, широкий нос. Он стоял на перроне подземки, крепкий, словно дуб. Посмеиваясь, он скажет жене: «Я стоял себе, дожидаясь электрички, и тут это… это существо выползло прямо к моим ногам. Судя по виду, оно уже несколько лет прожило в тоннеле. Я читал о таких вещах».

Во всяком случае, именно так представляла себе Нэн их вечерний диалог, поднимаясь по металлической лесенке с путей. Старикан уставился на нее так, что Нэнси съежилась, готовая упрятаться в скорлупу ореха. Она слишком отчетливо ощущала, во что она превратилась: от блузки остались одни ошметки, лифчик торчит наружу, руки и лицо покрыты грязью, смешанной с кровью. А запах! Она сама чувствовала его, выползая на четвереньках на платформу, она вдыхала ароматы своей мочи и блевотины, вонь, идущую от рук, перепачканных жидким черным месивом из ниши. Тот мужчина, бизнесмен с Уолл-стрит, едва увидев Ненси, скорчил гримасу, и кто мог винить его за это?

Нэнси рывком поднялась на ноги. Почувствовав, как в паху перекатывается какая-то тяжесть, она поспешно одернула юбку. Нэн запрятала револьвер к себе в трусики. Нож она потеряла во время драки с тем сумасшедшим, а сумочку так и не нашла, однако револьвер здесь — а это самое главное. Она чувствовала прикосновение к коже холодного металла, ощущала его всеми волосками, он согрелся и стал частью ее женской плоти. Нэнси огляделась: не заметил ли кто, как оружие выступает под юбкой? Однако в ее строну глядел только самоуверенный деловой человек, да и того больше интересовала покрывавшая Нэнси грязь. Остальные пассажиры повернулись влево, высматривая огни приближающегося поезда.

Нэнси решила не обращать на него внимания и, повернувшись к бизнесмену боком, отошла к краю платформы. С этой стороны поезда отправляются в город. Затем она спустилась в тоннель и перешла на другую сторону. Прихрамывая, Нэнси вышла к свету. Разглядела поезд — тот самый, который чуть было не раздавил ее. Теперь он приближался к платформе пригородных поездов. Нэнси видела, как станция там заполняется дорожной полицией. Синие мундиры затесались в толпу серых костюмов, твидовых юбок и жакетов. Ищут ее. Заметили, как она дралась на путях с тем безумцем. Нэнси поспешила прочь от них, наискосок через тоннель, между колонн, на другую сторону. В любом случае, она едет в город. В Грэмерси-парк.

Нэнси решила отравиться домой. Повидать маму Куда ей еще идти? Домашний адрес — единственный ключ к прежней жизни. Если и мама ее не признает, если маме неизвестно, кто она, какая она, значит, она пропала, погибла навеки, только и всего.

Поезд легко скользнул вдоль платформы, чистенькие серебристые вагоны проезжали мимо Нэнси, замедляя скорость перед станцией. Двери расползлись в разные стороны, и Нэнси вошла в вагон. Некоторые пассажиры обернулись при ее появлении. Она плюхнулась на сиденье — женщина, оказавшаяся рядом, поднялась и перешла на другое место.

Поезд тронулся. Нэнси, стиснув руки между коленками и опустив плечи, смотрела прямо перед собой, баюкая свое горе, точно дитя. Ей хотелось плакать; перед глазами, точно киношка, прокручивались кадры происшествия в подземном тоннеле. Пылали фары поезда, пылали нависшие над ней безумные, страдальческие глаза. Она снова видела черное отверстие револьвера, изрыгающее из себя оранжевое пламя.

«Тот человек, — подумала она. — Сумасшедший» Нэн задрожала, припомнив, как огни электрички высветили его тусклую физиономию, как он лежал на путях, беспомощно укрывшись рукой от приближавшегося поезда.

Вы переживаете приступ шизофрении…

Унимая дрожь, Нэн обняла себя за плечи. «Вот он кто, этот человек, — догадалась она. — Шизофреник. Такой же, как и я»

В самом конце, в средоточии тьмы… Нэн вспомнила веселый взгляд и легкий, звонкий голос Билли Джо Кэмпбелла, сумасшедшего, приветствовавшего ее в «Бельвью». «В самом конце, в средоточии тьмы, вас ждет внушающий ужас Другой, — предупреждал он. — То „я“, которым вы не хотите стать, ни за что не хотите».

«Значит, это он и есть», — решила Нэн. Тот сумасшедший с револьвером. То «я», от которого бы она предпочла уйти. Оно прячется в темноте. Живет во тьме. Вынашивает безумные идеи насчет федеральных агентов с Марса, внеземные цивилизации украли у него мозги, в восемь вечера произойдет убийство, в восемь вечера, в час зверя… О да, ей предстоит неплохая карьера в роли Подземного Безумца.

Если у вас достанет мужества признать это «я», вы откроете волшебное слово.

— Ох! — жалобно выдохнула Нэнси, сотрясаясь всем телом, но все же сумела удержать себя и, погрузившись в собственную вонь, что-то забормотала. Потом быстро окинула взглядом забитый людьми вагон. Все лица обращены к стене. Люди сидят или стоят, держась за поручни. В их глазах она уже превратилась в чудовище, монстра, обитающего в подземелье. Все они исподтишка наблюдают за ней, отмечают проступившие очертания запрятанного в трусики револьвера. Ждут остановки, чтобы позвать на помощь полицию.

Нэнси с подозрением озиралась вокруг. Чернокожая секретарша. Торговец в накрахмаленной рубашке. Две деловые женщины. А среди них, там и сям, другие, странные создания. Между секретаршей и юным клерком пристроился бледнокожий вампир, позади деловых девиц стоит обросший шерстью волк-оборотень, монах-призрак выставил пасть над плечом торговца. «Эй, стойте!» — мысленно воскликнула Нэн. Что тут происходит? Все таращатся на нее, и никто даже не обратил внимания на этих чудовищ?

Она забыла, что наступает канун Дня всех святых.

23-я улица. Нэнси заметила надпись внезапно, словно очнувшись. Ее остановка. Поспешно поднявшись, она присоединилась к ручейку пассажиров, вытекавших из поезда на перрон. Опустив глаза, незаметно прошмыгнула за чужими спинами. У эскалатора, пристально вглядываясь в лица, дежурил полицейский. Отвернувшись, Нэнси проскочила мимо него.

Она вышла на Южную Парк-авеню и, заметив, что уже стемнело, удивилась. Пять часов, не меньше. Исчезла ясная осенняя синева небес, над широким проспектом нависло фиолетовое облако, цепочка транспортных огней, протянувшись к северу, достигала ярко освещенного подъезда Гранд-сентрал-стейшн. Там лампочки меняли цвет, становились ярко-желтыми, в отдалении виднелись и красные. Напряжение часа пик постепенно спадало, большие автобусы, ворча, проезжали мимо, отблеск белых фар тонул в потемневшей глубине небес.

«Осталось максимум три часа», — подумала Нэнси и, остановившись на углу, посмотрела по сторонам, нет ли где часов, но тут ее внимание привлекло нечто другое: повернувшись, Нэнси уставилась в широкую освещенную витрину магазина аудиовидеотехники. «Ньюмарк и Льюс», угловой магазин. «Праздничная скидка!» — сулили оранжевые неоновые буквы вспыхнувшей на витрине рекламы.

«Вот оно что», — тупо отметила про себя Нэнси. Вот откуда взялись чудища в электричке. Эту витрину тоже украшали различные чудовища. Картонный Франкенштейн в натуральную величину тянул к прохожим длинные руки; ведьма помешивала в чугунке ядовитое зелье; желтоглазый скелет навалился на стекло, демонстрируя зловещую усмешку, а также червей и крыс, резвившихся в опустевшей грудной клетке.

Но не это остановило Нэнси. Кое-что более интересное притаилось в самой витрине, девять телеэкранов, установленных точно по центру, «Сони», диагональ двадцать один дюйм. Они располагались на полках, по три в ряд. Одинаковое изображение на всех девяти экранах. Миловидная дикторша с серьезным выражением лица поглядывает на прохожих. «Пятичасовые новости», — догадалась Нэн.

Она рассеяно уставилась на экран. Там ведь промелькнуло что-то еще? Что показалось на экране мгновение тому назад, что она заметила краешком глаза? Что-то знакомое, всколыхнувшее все воспоминания…

Несколько секунд Нэнси следила сквозь стекло за мимикой девяти одинаковых телезвезд. Все на одно лицо, все в окружении картонных вампиров и летучих мышей, на фоне затянутой черным крепом стены. Наконец Нэн разочарованно покачала головой. Ничего не было, привиделось. Глюки. Дежа вю. Она уже почти что отвернулась, и тут…

Картинка на экране сменилась. Нэнси приостановилась. Торчит тут на тротуаре, чучело в разодранной одежде. На миг она вдруг забыла, как пахнет ее перемазанное в грязи, крови и дерьме тело, забыла об опасной тяжести в трусиках, об исходящей от нее самой угрозе. Она смотрела сквозь окно витрины на девять телеэкранов, девять одинаковых картинок, девять портретов молодой девушки.

«Я ведь знаю ее?»

Миловидная девчушка в академической шапочке с кисточкой. Высокие скулы, щеки заливает румянец, на лице застенчивая улыбка. Блестящие темные волосы рассыпались по плечам. Глаза голубые.

«Я ее знаю».

Один взгляд на это лицо — и внутренности Нэн сжались от страха.

Другой, то «я», которым вы не хотите стать, ни за что не хотите.

Девять картинок, все девять изменились одновременно. Появилось изображение дома. Небольшой дом, коттедж, бледный кирпич, по стенам вьется ржавый плющ, маленькая лужайка, тень от тополя. Страх сгущался, нахлынули воспоминания, страшные воспоминания, но их не коснуться рукой. Ободранная, пропитанная дурными запахами девушка стояла на улице и глядела на экран телевизора, судорожно облизывая губы. «Что это? Что это?»

И вновь картинка сменилась. Мгновенная перебивка кадра, на всех девяти экранах одновременно: несколько мужчин выносят из дома носилки. На них темная бесформенная фигура. Черный мешок, в который кутают мертвых.

«Я знаю, знаю! Черт побери!» Желудок медленно вращался, точно центрифуга стиральной машины, дыхание участилось, сердце выбивало негритянскую дробь. Нэнси казалось, она уплывает куда-то далеко-далеко, покидает собственное тело, этот физический сосуд, наполненный глухим, бессмысленным страхом.

Словно загипнотизированная, девушка прилипла взглядом к экрану. Смена кадра. Множество людей на крошечной лужайке перед домом. Полисмены поспешно обходят фотокорреспондентов. Дрогнувшая в ру