/ / Language: Русский / Genre:sci_history

Великие сражения Античного мира

Эдвард Кризи

Эдвард Кризи, исследуя вооруженные конфликты Античности, определяет свой выбор самых важных сражений этого периода истории тем, что они позволяют во всех деталях рассмотреть масштабную картину развития человечества. Автор анализирует расстановку политических сил к моменту сражения, рассказывает о военачальниках, полководцах и флотоводцах, о вооружении и тактике противников, подробно освещает сам ход сражения и, наконец, делает вывод о значении этой войны для дальнейшего течения истории. В этой книге вы познакомитесь с драматическими коллизиями битв при Марафоне и Метавре, поражения Афин при Сиракузах, сражения при Арбелах (Гавгамелах), узнаете о победе Арминия над римскими легионами Вара в Тевтобургском лесу. Также рассматриваются Шалонское сражение (451 г.) и битва при Туре (732 г.), так как в эпоху раннего Средневековья, наряду с новыми элементами, еще господствуют принципы ведения войн, вооружение и тактика, принятые в Античности.

Литагент «Центрполиграф»a8b439f2-3900-11e0-8c7e-ec5afce481d9 Эдвард Кризи. Великие сражения Античного мира Центрполиграф Москва 2009 978-5-9524-4444-7

Эдвард Кризи

Великие сражения Античного мира

Мир приносит свои победы, не менее славные, чем война…

Эдвард Шеперд Кризи

Предисловие

Важнейшей отличительной чертой нашего столетия является то, что в цивилизованных странах любые проявления насилия, в особенности войны, все чаще начинают восприниматься с осуждением. Мировое сообщество, конечно, не намерено и вряд ли будет когда-либо готово включить в свои ряды государственных деятелей всех стран. Но даже те, кто порой призывает к войне как средству разрешения неизбежных международных противоречий, сходятся во мнении, что вооруженный конфликт является вынужденной мерой, к которой прибегают после того, как безуспешно были испробованы мирные средства. В этом случае государство точно так же оправдывает закон о самообороне, как и индивидуума, которому грозит неотвратимая серьезная опасность. Что касается писателей, то вряд ли в наши дни они избрали темой своих произведений сражения только из любви к битвам или потому, что бесчисленное множество солдат в них участвовало, а многие сотни тысяч людей были заколоты, зарублены, застрелены или приняли иную смерть. Нет, для писателя это было бы свидетельством слабоумия или порочности. Тем не менее нельзя отрицать, что эти сцены кровавых побоищ вызывают жадный, пусть и опасливый интерес. В проявлении храбрости, вне всякого сомнения, присутствует подлинное величие, а приверженность законам чести позволяет бойцам противостоять страданиям и разрушениям. Нигде мощь человеческого интеллекта не проявляется так ярко, как на месте командира, силой своей воли осуществляющего планирование, построение и управление огромными массами участников вооруженного столкновения. Сохраняя хладнокровие и демонстрируя чудеса храбрости, подвергая себя постоянному риску, он заботится обо всем и отвечает за все. У него всегда есть наготове свежие резервы и новые решения в быстро меняющихся ситуациях массовых побоищ. И такие качества, какими бы непостижимыми они ни казались, всегда можно обнаружить как среди низших слоев общества, так и среди аристократии. Так, Катилина был таким же храбрым воином, как и Леонид, но гораздо более грамотным военачальником. Альба на поле боя превосходил герцога Оранского, а Суворов как полководец был выше Костюшко. Здесь можно вспомнить выразительные строки Байрона:

Все проверяется на деле,
В нем к храбрецам приходит слава или унижение…

Есть такие сражения, которые привлекают наше внимание независимо от моральной оценки, которую мы могли бы дать их участникам. Они всегда будут значимыми с точки зрения того практического влияния, которое их исход оказал на общественные и политические условия современности. Они неизменно вызывают у нас острый интерес, во-первых, потому, что мы пытаемся исследовать причинно-следственную связь этих событий, и, во-вторых, потому, что они помогают нам понять, кто мы такие, и дают почву для размышлений о том, что было бы при ином результате. Галлам замечательно выразил это в своих заметках по поводу победы Карла Мартелла при Туре (Пуатье) над вторгшимися сарацинами (арабами).

По его словам, «она справедливо может рассматриваться в числе немногих событий, где иное развитие могло бы привести к существенным изменениям картины мира, вместе с битвой при Марафоне, Арбелах (Гавгамелах. – Ред.), Метавре, Шалонским (Каталаунские поля. – Ред.) и Лейпцигским сражениями». Именно внимательное осмысление этого замечания Галлама впервые заставило меня замыслить данное исследование. Конечно, между мной и великим историком существуют различия в оценках важности тех или иных сражений, в некоторых из которых он склонен к преувеличениям, а другие, наоборот, попросту игнорирует. Наверное, это правда, что два историка никогда не смогут прийти к полному согласию, составляя список решающих сражений в мировой истории. Различие в подходах приведет к разным оценкам тех или иных событий. Точно так же степень их интереса к конкретным историческим персонажам отразится и на оценке их значения. Но различие в наших взглядах крайне невелико. Скорее всего, это вызвано тем, что мои взгляды на величайшие события в истории совпадают с точкой зрения Галлама. Его заметки учат нас наблюдать за тем, как в столкновении немногих участников зачастую затрагиваются интересы многих государств, и как результат – такой конфликт часто не ограничивается одним столетием, а дает толчок, который влияет на судьбы последующих поколений. Очень ценным является и приобретаемая упорядоченность мышления, которая помогает не просто наблюдать за тем, что произошло и что происходит, но и за тем, что могло бы случиться[1].

Таким образом, мы учимся не считать мерилом мудрости исключительно результат. Мы стремимся применять более справедливые стандарты, исходя из конкретных обстоятельств и возможностей, стоявших перед политическим деятелем или полководцем во времена, когда он обдумывал план действий. Мы пытаемся оценивать его не с точки зрения удачливости, а с точки зрения всех обстоятельств, которые выражаются греческим словом Προαίρεσιζ, не имеющим эквивалента в нашем языке.

Автор понимает, что, даже слегка дав волю воображению и связав ряд событий, мы сможем обнаружить, как, казалось бы, незначительные происшествия, например относительно небольшое боестолкновение, могут оказывать решающее влияние на важнейшие исторические события. Но когда речь идет о следственно-причинных связях, можно говорить лишь о том важном значении, которое имеет один факт по сравнению с другим, а не о тех отдаленных и неопределенных тенденциях, которые могли иметь место в том или ином обществе в прошлом. В то же время существует и школа, проповедующая фатализм, подобно тому как это делают писатели в одной из соседних нам стран. Она утверждает, что история – это не что иное, как цепь обязательных и уникальных событий, которые неизбежно сменяют одно другое. Поэтому, когда автор говорит о вероятности, он имеет в виду то, что могло бы произойти с конкретными людьми. Когда автор затрагивает проблемы причины и следствия, он имеет в виду только те общие закономерности, с точки зрения которых мы воспринимаем то, как регулируются взаимоотношения в человеческом обществе, и в которых мы решительно и категорически признаем мудрость и власть Высшего Законодателя в конструкции, созданной высшим Творцом.

Глава 1

Битва при Марафоне

Quibus actus uterque

Europa atque Asia fatis concurrerit orbis[2].

В 490 г. до н. э. афиняне созвали военный совет на одном из горных кряжей, нависавших над Марафонской равниной, расположенной на восточном побережье Аттики. Необходимо было срочно рассмотреть вопрос о том, следует ли принять сражение с врагом, который расположился лагерем внизу на побережье. От того, какое именно решение будет принято, зависела не просто судьба двух армий; оно определяло весь путь будущего развития человечества.

В военном совете было 11 членов. Десять из них были стратегами (военачальниками), стратеги избирались по одному от каждой филы (военного административного округа). Все стратеги имели равные военные полномочия. (Из 10 стратегов 1 назначался командовать гоплитами (тяжелой пехотой), 1 – для снаряжения флота, 1 – для охраны страны, 2 – для охраны порта Пирей, остальные – для поочередного командования войсками в походах. – Ред.) Одиннадцатый член совета архонтов был назначен для того, чтобы командовать объединенной армией. Он носил звание полемарха, или военного правителя. В битве полемарх пользовался привилегией возглавить правое крыло. Он должен был принимать участие в принятии всех решений по военным вопросам. В тот год звание полемарха носил знатный афинянин по имени Каллимах. Он стоя прислушивался к горячей дискуссии, развернувшейся между десятью стратегами. Несмотря на жаркую словесную баталию, вряд ли кто-либо из ее участников представлял, насколько важен его голос для будущих поколений человечества и с каким интересом грядущие потомки будут изучать записи, описывающие эти дебаты. Перед взором участников совещания предстали войска вторжения могучей Персидской империи Ахеменидов, которая за последние пятьдесят лет раскинулась на огромных территориях, поработив все вставшие на ее пути государства (от Хорезма и Бактрии в Средней Азии и запада Северной Индии до Египта на юго-западе и Македонии на северо-западе. Поход Дария I в 512 г. до н. э. против европейских скифов (иранцы дошли до района нынешнего Тамбова!) закончился неудачей и отходом. – Ред.). Стратеги знали, что их полис (Афины) сосредоточил все свои усилия для того, чтобы собрать ту небольшую армию, что была доверена их командованию. Они видели перед собой неисчислимое воинство великого иранского царя, который решил выместить свой гнев на их государстве и на других независимых греческих полисах, осмелившихся оказать помощь восставшим в его стране грекам и даже сжечь столицу одной из его провинций-сатрапий (Сарды, греки сожгли их в 499 или 500 г. до н. э.). Его победоносное войско уже успело частично отомстить непокорным соседям. Несколько дней назад пала Эритрея на о. Эвбея, союзница афинян в смелом походе на Сарды девять (или десять) лет назад. Теперь афинские полководцы с высоты горы могли различить очертания острова Эгилия, где иранцы держали эритрейских пленных, которых предполагалось доставить в Переднюю Азию, где они на коленях должны были выслушать решение своей судьбы из уст самого царя Дария I. Афиняне знали и о том, что в лагере внизу находился изгнанный из Афин тиран Гиппий, мечтавший вернуться в город с помощью вражеских мечей и вновь наложить жестокое ярмо на оставшихся в живых жителей разграбленной страны, которых захватчики не посчитают достойной добычей для того, чтобы увести их с собой в рабство.

Численное превосходство противостоящего противника над их собственной армией было для некоторых членов совета ужасающе явным. (Численность иранского десанта оценивается от 20 тыс. (традиционная цифра) до менее 10 тыс., поэтому либо армии были равны (или даже греков было больше), либо численное преимущество иранцев было сравнительно небольшим. – Ред.) В нашем распоряжении достаточно данных для того, чтобы оценить численность армий обеих сторон. Каждый свободный гражданин Греции проходил подготовку к военной службе. В череде бесконечных стычек с соседними городами редкий юноша достигал зрелого возраста, не успев несколько раз быть призванным в армию. Но даже в период наивысшего расцвета Афин число свободных афинян, которые по возрасту подлежали военному призыву, не превышало 30 тыс., а в описываемую эпоху, скорее всего, это число приближалось к двум третям от названной цифры. Кроме того, беднейшая часть горожан не могла обеспечить себя необходимым оружием и снаряжением и, следовательно, не была подготовлена к действиям в качестве тяжелой пехоты (гоплитов). Некоторая часть наиболее подготовленного мужского населения была оставлена в качестве гарнизона для обороны самого города; некоторые отряды должны были нести службу в других районах Афинского государства. Таким образом, следует предположить, что численность регулярной армии, осуществлявшей марш из Афин к Марафонской долине, скорее всего, не превышала 10 тыс. полностью снаряженных воинов[3].

За одним исключением, жители прочих греческих городов-государств отказали Афинам в помощи. Спарта обещала военную поддержку, однако высадка персидского войска произошла на шестой день после новолуния и совпала с проведением религиозного праздника. Поэтому спартанские войска не могли выступить на помощь Афинам до наступления полной луны. В момент самого тяжелого для себя испытания Афины получили помощь лишь из одного неожиданного для себя источника.

За несколько лет до этого небольшой город-государство в Беотии Платеи, испытывавший сильное давление со стороны своего сильного соседа города Фивы, запросил у Афин военную помощь, благодаря которой смог отстоять свою независимость. Теперь, когда по Греции прошла весть о том, что откуда-то из далеких краев пришла сила, грозившая уничтожить Афины, храбрые жители Платей, не раздумывая, направили всех своих воинов для того, чтобы защитить и разделить судьбу своих покровителей. Общая численность гоплитов в Платеях едва превышала одну тысячу человек. Это маленькое войско, совершив марш вдоль южного склона горы Киферон (235 м) через территорию Аттики, соединилось с армией афинян в районе Марафона почти перед самым началом битвы. Подкрепление было малочисленным, но его воинственный дух должен был удесятерить мужество афинян, а присутствие союзника должно было изгнать вон мрачные мысли солдат о том, что они оказались покинутыми друзьями в столь трудный час, которые не могли у них не возникнуть после задержки прибытия войск Спарты.

Этот благородный и храбрый жест слабого, но честного союзника никогда не был забыт в Афинах. Платеи получили статус дружественного полиса, их жители стали пользоваться многими привилегиями, за исключением права занимать некоторые государственные должности в Афинах. С тех времен во времена торжественных жертвоприношений афинские жрецы просили небеса быть благосклонными не только к Афинам, но и к Платеям[4].

После прибытия подкреплений из Платей в распоряжении афинских полководцев должно было быть примерно 11 тыс. тяжеловооруженных пехотинцев (гоплитов)[5].

Кавалерии и лучников у афинян (в данном случае) не было вообще, а использование инженерных сооружений на поле боя в те времена не практиковалось.

В отличие от немногочисленной греческой армии в узкой бухте стояли корабли, а на ее извилистом берегу теснились шатры и шалаши, принадлежавшие большому войску различных народов, прибывших сюда, чтобы выполнить волю великого владыки восточного мира. Единственным ограничением их количества были сложности с транспортировкой и доставкой продовольствия. Нет никаких причин считать преувеличением оценку Юстина, который полагает, что в тот момент под командованием сатрапов Датиса и Артаферна с берегов Киликии на побережье Эвбеи и Аттики высадились примерно 10 тыс. воинов (не более 20 тыс. – Ред.). Греческие стратеги тогда еще не могли знать и о качественном превосходстве, которое во все времена после сражения при Марафоне отличало европейцев в конфликтах с азиатскими армиями. Так было и в последующих войнах между Грецией и Персией, в сражениях римских легионов против полчищ царя Понтийского царства Митридата VI Евпатора и армянского царя Тиграна II; так сражались и наши полки в Индии. До битвы при Марафоне иранские (мидийские и персидские) воины считались непобедимыми. Греки неоднократно сталкивались с ними в Малой Азии, на Кипре и в Египте и обычно терпели поражение. Никто лучше греческих авторов тех времен не может передать ужас, который внушало само имя мидян, а также обстановку всеобщего страха и упадка духа, вызванную неумолимым продвижением вперед иранских войск. Поэтому нет ничего удивительного в том, что пять из десяти афинских полководцев высказались за то, чтобы уклониться от битвы, безнадежного сражения с противником, превосходившим греков количественно и пользовавшимся страшной репутацией. Греческие войска занимали выгодные позиции на высотах, где небольшие силы могли успешно противостоять высадившимся массам вражеских войск. Эти полководцы считали глупостью спуститься в долину, где армия, конечно, будет раздавлена копытами конницы, расстреляна неисчислимыми лучниками и растерзана иранскими ветеранами победных войн, некоторые из которых сражались еще с Камбисом и Киром. К тому же Спарта, величайший военный город-государство Греции, к которому афиняне обратились за помощью и который пообещал эту помощь предоставить, из-за религиозного праздника, так почитаемого дорийцами, задерживалась с выступлением. Разве не было бы мудрым, с любой точки зрения, дождаться прихода спартанцев, лучших воинов Греции, прежде чем выйти сражаться с наводящими ужас мидянами?

Как бы правдоподобно ни звучали эти доводы, другие пять стратегов выступили за более смелый и быстрый вариант войны. И, к счастью для Афин и всего мира, среди них был человек, обладавший не только высочайшими военными способностями, но и энергичным характером, позволявшим ему внушать свои идеи и поднимать дух у слабейших характером.

Мильтиад возглавлял один из самых известных родов в Афинах. Его корни уходили к древнейшим временам, и в жилах героя Марафона текла кровь Ахилла. Один из его предков получил во владение Херсонес Фракийский (совр. Галлиполийский полуостров), после чего члены рода стали одновременно афинскими гражданами и фракийскими князьями. Это случилось во времена, когда Афинами правил тиран Писистрат. Двое родственников Мильтиада – дядя, носивший то же имя, и брат Стесагор – правили на Херсонесе до тех пор, пока правителем не стал сам Мильтиад. Мильтиад вырос в Афинах в доме своего отца Кимона, который был знаменит на все Афины как олимпийский чемпион в гонках на колесницах и который был очень богатым человеком[6].

Сыновья Писистрата, унаследовавшие власть в Афинах от своего отца, приговорили Кимона к смерти, но продолжали благосклонно относиться к юному Мильтиаду[7].

Поэтому после смерти в Херсонесе брата Мильтиада Стесагора они отправили его туда как своего наместника. Это произошло за двадцать восемь лет до битвы при Марафоне. К этому периоду относится первое упоминание о Мильтиаде, отсюда мы узнаем о нем как о человеке и государственном деятеле. Уже в первой записи о нем мы находим свидетельства сочетания решительности и беспринципности, которое характерно для Мильтиада в зрелом возрасте. Власть брата в Херсонесе Фракийском была поколеблена в результате войны и мятежа. Мильтиад был полон решимости вновь укрепить ее. Прибыв в Херсонес, он заперся в доме, якобы в знак траура по умершему родственнику. Представители самых знатных домов города, узнав об этом, отправились в дом Мильтиада, чтобы выразить ему свои соболезнования. Как только они прибыли туда, он захватил их всех, превратив в своих пленников. Затем он сделался абсолютным властителем на полуострове и постоянно укреплял эту власть. Мильтиад на свои деньги содержал небольшую регулярную армию численностью в пятьсот воинов. Его власть еще более укрепилась после женитьбы на дочери царя соседней Фракии.

Когда власть персов распространилась до Геллеспонта (совр. Дарданеллы) и соседних областей, Мильтиад поступил на службу к царю Дарию I. В числе прочих военачальников он в составе персидской армии водил своих воинов в поход на Скифию. Мильтиаду вместе с греками из Малой Азии персидский царь поручил оборону переправы через Истр (Дунай), когда его армия вторглась (в 512 г. до н. э. – Ред.) в дикие земли, ныне принадлежащие России, в безнадежной погоне за предками современных казаков. (Скифы, племена иранского происхождения, тем не менее участвовали в формировании восточного славянства (свидетельства археологические, лингвистические; значительная часть языческих богов здесь – иранского происхождения). – Ред.) Узнав о том отпоре, который Дарий I получил от скифов, Мильтиад предложил другим греческим вождям разрушить мост через Истр (это вначале предложили скифы. – Ред.) и предоставить персидскому царю и его армии умереть от голода и скифских стрел. Правители греческих городов Малой Азии, к которым обратился Мильтиад, оказались от этого дерзкого и коварного удара по власти персов, и Дарий I сумел благополучно вернуться назад. Но замысел Мильтиада стал известен персам, и теперь месть Дария I была направлена напрямую против человека, который вынашивал смертельный удар против империи и самого царя. В течение нескольких лет ему еще удавалось сохранять свою власть над Херсонесом Фракийским, так как персидские завоевания были направлены в другую сторону. Но власть Мильтиада была зыбкой и ненадежной. Тем не менее он воспользовался той выгодой, которую сулило его положение, и сумел заручиться поддержкой афинских властей, завоевав и отдав под власть Афин острова Лемнос и Имроз (совр. Гёкчеада. – Ред.). К владению этими островами Афины стремились давно, но прежде им никогда не удавалось полностью подчинить себе эти территории. Тем временем в 494 г. персы окончательно подавили восстание ионийских греческих народов и теперь смогли, наконец, свободно повернуть свои флот и армию на борьбу с врагами великого царя к западу от Геллеспонта. Против Херсонеса Фракийского был направлен мощный флот финикийских гребных судов. Мильтиад понимал, что сопротивление бесполезно. Пока финикийцы были на о. Тенедос (совр. Бозджаада), он заполнил пять кораблей всеми ценностями, которые ему удалось собрать, и отплыл в Афины. Финикийцы погнались за ним и догнали его в северной части Эгейского моря. Один из кораблей, на котором находился старший сын Мильтиада Метиох, был ими захвачен, но на остальных четырех Мильтиаду удалось благополучно добраться до острова Имроз. Оттуда он отправился в Афины, где восстановил свой статус свободного гражданина Афинского государства.

К тому времени афиняне изгнали из города последнего из своих тиранов Гиппия, сына Писистрата. Жители были в полной эйфории от недавно обретенной свободы и равенства. Под впечатлением от принятых изменений в правление Клисфена город горячо стремился к республиканской форме правления. У Мильтиада в Афинах были враги, которые на волне общественного мнения поспешили отправить его под суд по обвинению в тираническом правлении в Херсонесе Фракийском. Сам факт обвинения вовсе не означал, что против подсудимого обязательно будут применяться карательные меры, по этому поводу не существовало никаких специальных законов. Причиной был укоренившийся в те времена в греках страх перед личностью, которой удавалось навязать свою волю соотечественникам и получить ничем не ограниченную власть над ними. Факт, что Мильтиад именно таким образом осуществлял свое правление в Херсонесе Фракийском, был неоспорим. Однако афинский суд собирался решить, заслуживал ли Мильтиад, который стал тираном Херсонеса, наказания как гражданин Афин? Тот несомненный факт, что он очень помог своему полису, завоевав острова Лемнос и Имроз, говорил явно в его пользу. Народ отказывался обвинять Мильтиада. Он пользовался самой горячей поддержкой в обществе. И когда стало известно о персидском нашествии, афинский народ принял мудрое решение, избрав его сроком на один год одним из стратегов.

В памятном совете десяти полководцев у Марафона приняли участие еще два человека, к которым слава политических деятелей пришла уже после Мильтиада. Одним из них был Фемистокл, будущий создатель афинского военного флота и фактический победитель в битве при Саламине (греческим флотом руководил спартанец Эврибиад, следовавший плану Фемистокла. – Ред.). Другим был Аристид, позднее возглавивший отряд афинян в греческом войске (командующий спартанец Павсаний) в битве при Платеях. Известность и народное признание пришли к нему, когда натиск персов удалось, наконец, отразить и добрая половина греков безоговорочно признала Аристида своим вождем и защитником. История не сохранила свидетельств о том, какую позицию заняли эти два человека во время обсуждения плана действий при Марафоне. Но, зная характер Фемистокла, его храбрость, интуитивную способность находить самое эффективное решение в критической ситуации (качество, которое историки единодушно признают как самое главное в его характере), можно с уверенностью предположить, что Фемистокл принял самое верное и смелое решение[8].

Более сложно судить о том, за какое решение отдал свой голос Аристид. То преклонение, которое он испытывал перед спартанцами, могло заставить его проголосовать за то, чтобы дождаться подхода их армии. Однако, будучи предусмотрительным, как воин и как политик он никогда не был трусом. А смелая речь Мильтиада, возможно, в этом случае упала на благодатную почву и нашла в лице Аристида благодарного слушателя.

Сам Мильтиад не испытывал ни малейших сомнений относительно возможных действий афинской армии. Он прилагал все усилия для того, чтобы привлечь на свою сторону коллег. Будучи не понаслышке знаком с организацией персидской армии, Мильтиад был убежден в превосходстве греческих войск, при условии умелого руководства ими. Взглядом опытного военного ему удалось сразу же уловить все те преимущества, которые местность предоставляла грекам при внезапной атаке. В то же время, как мудрый политик, он понимал весь риск, связанный с пассивным ожиданием, когда упущенное время грозило гибелью Афинам. Один из участников совета, а именно Каллимах, которому принадлежала формальная власть в греческой армии, все еще не проголосовал. Поскольку голоса остальных стратегов разделились поровну, по пять с каждой стороны, мнение Каллимаха должно было стать решающим.

От этого голоса по капризу судьбы теперь зависела будущая судьба народов мира. Мильтиад обратился к нему с прямой речью солдата, словами, которые мы и сейчас можем прочитать в трудах Геродота, который сам узнал о них от ветеранов битвы при Марафоне. Мильтиад умолял Каллимаха проголосовать за битву: «Теперь в твоей власти, Каллимах, или повергнуть Афины в рабство, или защитить их свободу и завоевать себе бессмертную славу, которой нет даже у Гармодия и Аристогейтона (убивших тирана Гиппарха, брата Гиппия. – Ред.). Никогда еще с того времени, как появился народ Афин, он не был в такой опасности, как теперь. Если афиняне склонятся на колени перед мидянами, то попадут во власть Гиппия, и ты знаешь, какие страдания тогда им выпадут. Но если Афины выйдут из битвы победителем, они станут первым городом во всей Греции. От твоего голоса зависит решение, примем мы битву или нет. Если мы сейчас откажемся от сражения, интриги различных фракций в городе приведут к разъединению афинян, и город попадет в руки мидян. Но если мы решим сражаться, прежде чем в городе начнутся раздоры, я уверен, что при условии, что боги будут играть честно и не выступят против нас, мы сможем в бою доказать, что были правы»[9].

Таким образом, голос полемарха был завоеван, и на совете было принято решение дать персам бой, и заслуга в этом полностью принадлежит Мильтиаду. Его же военным талантом объясняется тот факт, что все остальные стратеги сложили с себя полномочия и приняли решение следовать его приказам. Однако сам Мильтиад опасался зависти и скрытых интриг, которые могли бы нарушить единство в его небольшой армии, и поэтому выжидал, пока придет день, когда он примет командование армией по праву передачи полномочий. Только после этого он двинул войско навстречу врагу.

Бездействие иранских полководцев в этот период на первый взгляд кажется странным. Но с ними находился Гиппий, и они, как и он, знали о том, что могут захватить власть в городе без кровопролития, путем интриг и махинаций его сторонников в Афинах. Характер местности также во многом объясняет тактику противостоявшей грекам армии, как перед битвой, так и в ходе самого сражения.

Марафонская равнина, которая находится на расстоянии примерно 22 миль (40 км) от Афин, протянулась вдоль бухты с тем же названием на северо-восточном побережье Аттики. Равнина имеет форму полумесяца длиной около 10 км. В центре ее ширина составляет примерно 3 км; в этом месте горы отстоят от моря на максимальном расстоянии, далее по направлению к обоим краям «полумесяца» оно сужается, и по его краям горы почти подходят к воде на оконечности бухты. В середине равнины расположена долина, в южном направлении к ней ведет горная дорога. Со всех сторон дорогу тесно охватывают труднопроходимые горы, густо поросшие соснами, оливковыми деревьями и кедрами и покрытые миртом, земляничными деревьями и другими пахучими кустарниками, запахом которых густо пропитан воздух Аттики. В наши дни в долине высятся курганы, выросшие над теми, кто пал в битве, но ко времени высадки персов она была почти идеально ровной. По краям долины местность заболочена; она высыхает только весной и летом. В сухой сезон здесь ничто не препятствует действиям кавалерии, но во времена осенних дождей, когда происходили описываемые события (битва произошла 13 сентября), эта земля была практически непригодна для конных рейдов[10].

Расположившиеся в горах греки могли наблюдать за каждым шагом находившихся на равнине внизу иранцев, при этом сами они оставались практически невидимыми для врага. Звание Мильтиада давало ему право начать битву в любое время по своему усмотрению или отказаться от нее по своему желанию, если только воинам Датиса и Артаферна не придет в голову пойти на безрассудный штурм высот, где скрывался их противник.

Если посмотреть на карту Древнего мира и попытаться сравнить территориальные ресурсы, которыми обладали два государства, чьи армии вот-вот должны были схватиться в смертельной битве, неоспоримое преимущество Персидского царства над Афинской республикой, пожалуй, не имеет исторических аналогов. Справедливо отмечалось, что если вести счет только размерами государств, то Аттика, чья площадь составляет всего 700 квадратных миль, просто потеряется в сравнении даже с многими феодальными владениями сеньоров Средних веков или колониальными территориями современности. Соперник Афин Персидская империя Ахеменидов включала в себя значительную часть азиатской и большую часть европейской территории современной Турции, современный Иран, а также территории, где сейчас располагаются Грузия, Армения, Балх, Пенджаб, Афганистан, Белуджистан, Египет и Триполитания. (Добавим Ирак, Пакистан, юг Азербайджана, Туркмению, Узбекистан, Таджикистан и др. – Ред.)

Житель Европы в начале V в. до н. э. не мог смотреть на ту огромную мощь под скипетром единственного азиатского правителя с тем же хладнокровием, с каким мы сейчас обозреваем на карте огромные владения современных восточных владык. К тому же, как уже было сказано выше, до Марафонского сражения моральное превосходство азиатских народов перед европейскими было очевидным, их авторитет в военной области был непререкаем, и, как казалось, все шансы на победу были на стороне персов. Азия была колыбелью, где зарождались человеческие сообщества. (Иранцы, в частности персы, пришли на Иранское нагорье в конце второго – начале первого тысячелетия до н. э. Их родина, как и других арийских народов, – степи и лесостепи Евразии, в данном случае к востоку от Волги. Историческая родина греков, тоже индоевропейцев, около 2200 г. до н. э. завоевавших юг Балканского полуострова, восточноевропейские степи и лесостепи. Во времена Греко-персидских войн отличия между родственными арийскими народами, в частности греками и иранцами, вряд ли были большими, чем между современными западными и восточными славянами. – Ред.) Задолго до того, как в других частях света появлялись лишь слабые ростки цивилизации, на Азиатском континенте уже возникли и блистали могущественные империи, подобно горным вершинам на рассвете. В отличие от постоянных изменений и исторических поворотов, так характерных для судеб европейских народов с самого начала развития цивилизации на нашем континенте, для истории почти всех восточных империй с древнейших времен до современности характерны монотонность и однообразие. Для всех них характерен быстрый рост на ранних этапах развития. Их владения раскидываются на неизмеримые расстояния. Управление провинциями в таких государствах возложено на сатрапов или пашей. Для этих стран характерна быстрая деградация правящих династий. На смену суровым воителям приходят изнеженные любители гаремов. В таких империях царит внутренняя анархия, постоянно происходят мятежи, которые приближают времена упадка и ускоряют падение этих неэффективно построенных властных машин. Несомненным фактом является то, что для всех великих азиатских империй во все времена характерна деспотическая форма правления. И Херен справедливо связывает это с другим важным фактором, влияющим на политическую и общественную жизнь азиатских государств. «Для мужского населения всех наиболее значительных народов внутренней Азии характерна полигамия. А там, где существует эта традиция, невозможна правильная политическая организация обществ. Отцы превращаются в домашних деспотов. Они готовы точно так же повиноваться своим владыкам, как в их семейных хозяйствах им подчиняются члены собственных семей». Кроме того, необходимо учитывать незыблемую связь между государственной религией и законодательством, а также наличие мощного аппарата жрецов, который в некоторой степени, пусть и не всегда одинаково явно, имеет влияние на самого монарха, полностью подчиняет себе гражданскую администрацию, держит в своих руках систему образования. Жречество настолько жестко контролирует литературу и науки, что последние призваны лишь выполнять его указания.

Правильно поняв и прочувствовав эти общие характеристики, мы сможем сравнительно легко взять на себя задачу исследовать и оценить ход и принципы развития как всех восточных монархий в целом, так и Персидской империи Ахеменидов в частности. А это, в свою очередь, позволит нам оценить значение того отпора, который греки смогли дать вооруженному вторжению с Востока. Мы могли бы также попробовать проанализировать те последствия для человеческой цивилизации, которые наступили бы в случае удачного осуществления иранского вторжения в Европу после того, как ими уже была покорена значительная часть цивилизованного мира того времени.

Само географическое положение страны естественным образом выдвинуло Грецию в первые ряды в борьбе за свободу Европы против притязаний Ахеменидов. И греки блестяще продемонстрировали те выдающиеся черты национального характера, которые столь же присущи и другим европейским народам. Впоследствии именно они так высоко вознесли европейскую цивилизацию над азиатской. Народы, проживавшие в античные времена в районе Северного Средиземноморья, первые на нашем континенте получили с Востока зачатки искусства и литературы. Оттуда же пришли и основы политической организации общества. Грекам, земли которых были расположены по соседству с Малой Азией, Финикией и Египтом, удалось оказаться впереди прочих. Они быстро познали нравы и обычаи цивилизации. Так же быстро они стали вносить что-то свое, характерное только для них, во все полученные новшества. Так, например, многие имена богов и многие обряды пришли в греческую религию от иностранцев. (Большинство богов греческого пантеона – индоевропейские, близкие, например, к славянскому, германскому, индоарийскому пантеонам. И только некоторые, как, например, Афина, заимствованы с Востока. – Ред.) Однако греки с презрением отказались от чудовищных, вызывающих отвращение преданий, пришедших к ним с берегов Нила и Оронта. Греческие поэты обработали и опоэтизировали древнюю прекрасную мифологию. В этой стране не существовало касты жрецов, подобной, например, египетской. Государственный строй Греции долгое время представлял собой передававшуюся по наследству власть монарха, но на этой земле никогда не возникала надолго абсолютная монархия. Правители Греции являлись конституционными монархами и имели строго определенный набор привилегий. И еще до иранского вторжения монархическая форма правления во многих греческих государствах уступила место демократическим институтам власти. При этом имели место многочисленные вариации распределения власти, от олигархии до демократии. В литературе и науке греческие умы никогда не шли по проторенным дорогам и не признавали никаких ограничений. Греки смело выражали свои мысли; новые идеи воспринимались ими скорее с интересом, чем с подозрением. Гибкий, неутомимый, предприимчивый и уверенный интеллект греков являлся полной противоположностью спокойной покорности многих народов Востока. Среди прочих греческих племен афиняне наиболее ярко воплотили в себе эти национальные черты. Этот дух активности и непокорности в сочетании с уважительной симпатией к своим соотечественникам в Азии заставил афинян принять участие в Ионийской войне. Сейчас, охваченные ненавистью к одному из кланов, узурпировавшему власть в их государстве и в течение некоторого времени насильственно ее удерживавшему, они были готовы бросить вызов царю Дарию I. Афиняне отказывались по его приказу принять обратно тирана, которого несколько лет назад они сами изгнали со своей земли.

Предприимчивость и гений одного из англичан в более поздние времена подтвердили новыми свидетельствами и оживили интерес к мощи персидского монарха, который отправил свои войска сражаться при Марафоне. Уже давно было известно о надписях клинописью на мраморных памятниках Персеполя, близ древнего города Сузы, о скальных надписях в других поселениях, в далекие века находившихся под властью первых персидских царей. Но в течение тысячелетий они воспринимались лишь как неразгаданные загадки и вызывали только праздное любопытство. Часто эти памятники упоминались лишь как свидетельство глупого тщеславия представителей человеческого рода, у которых хватило времени на то, чтобы доверить образцы своей письменности твердому камню. Но только этим камням удалось сохранить и язык, и даже саму память о самодовольных представителях некогда славных народов. Старший Нибур, Гротефенд и Лассен сделали ряд догадок относительно значений букв клинописи. Но только майору Роулинсону, служащему Ост-Индской компании, после нескольких лет труда удалось, наконец, полностью раскрыть алфавит и грамматику долгое время недоступного языка. Что особенно важно, он смог полностью расшифровать и подробно разъяснить надписи на считающейся священной скале Бехистун, в западной части Мидии (близ современного г. Керманшах в Западном Иране. – Ред.). Теперь эти тексты нашли своего переводчика, и с высоты скалы сам Дарий называет нам имена народов, покорившихся ему, перечисляет восстания, которые он подавил, свои победы и другие славные поступки, которые он успел совершить.

Но эти неоспоримые памятники персидской славы подтверждают (и даже дают дополнительные сведения) информацию Геродота о том, как Кир основал, а Камбис расширил обширную державу. Затем Дарий I добавил к ней завоевания в индийских и арабских землях. Похоже, что, когда он двинул свои войска в Европу, он всерьез рассчитывал распространить свою власть на весь мир.

За исключением Китайской империи, в которой в течение веков и до самых последних лет практически одна треть населения Земли живет в отрыве от других народов (периоды относительной изоляции Китая чередовались либо с периодами его активной экспансии (Цинь, Тан), либо распада и частичного или даже полного его завоевания (монгольская династия Юань, маньчжурская Цин. – Ред.), все великие царства, существовавшие в Древней Азии, вошли в состав империи Ахеменидов. Народы Северо-Западной Индии, ассирийцы, сирийцы, вавилоняне, халдеи, финикийцы, палестинцы, армяне, население Бактрии и Лидии, фригийцы и парфяне, а также мидяне – все объединились под скипетром великого царя. По значимости мидийский народ стоял вторым после самих персов (первоначально была Мидийская держава, но после того, как царь восставших в 553 г. до н. э. персов Кир разбил мидян в 550 г. до н. э., персы передвинулись в державе на первое место, а мидяне заняли второе, но выше всех остальных. – Ред.), а о самой империи часто говорили как об империи мидян или как о стране мидян и персов. Египет и Киренаика также были персидской сатрапией. Дарий I покорил греческие колонии в Малой Азии и на островах Эгейского моря, а храбрые, но безуспешные попытки греков сбросить персидское ярмо привели лишь к усилению этого гнета. Кроме того, они укрепили общепринятое мнение о том, что греки не смогут устоять перед персами на поле боя. В результате войны с европейскими скифами (512 г. до н. э.) Дарий I, хотя и не смог достичь поставленных целей, сумел подчинить Фракию и покорить Македонию. Теперь ему принадлежали земли от Индии до Балкан.

Можно только попытаться представить себе тот гнев, который испытал владыка стольких народов, когда за девять лет до Марафонского сражения афиняне осмелились оказать помощь ионийцам, восставшим против него, Дария I. При этом была разграблена и сожжена столица одной из персидских сатрапий, Сарды. Но для его сатрапов в Малой Азии было не внове принимать при своих дворах беженцев из Афин, которые просили о помощи своим соотечественникам. Когда в 510 г. до н. э. Гиппий был изгнан из Афин и тем самым лишилась власти династия Писистратидов, свергнутый тиран и его окружение после неудачной попытки вернуть себе власть с помощью спартанцев наконец обрели убежище в Сардах, столице сатрапии Артаферна. Там Гиппий (как об этом пишет Геродот) начал агитационную кампанию, всячески пытаясь очернить Афины перед Артаферном и доказать, что город является владением Гиппия, данника и вассала царя Дария I. Когда афиняне узнали об этом, они отправили в Сарды своих посланников с протестом против вмешательства персов в конфликт между ними и беженцами из Афин. Однако в ответ Артаферн угрожающим тоном повелел им принять обратно Гиппия, если они пекутся о безопасности своей страны. Но афиняне решили, что безопасность такой ценой им не нужна. Отвергнув условия сатрапа, они автоматически объявляли себя врагами персов. В этот критический момент ионийские греки обратились к своим европейским землякам и союзникам за помощью в борьбе за независимость от Персидской империи. Афины и город Эритрея на острове Эвбея были единственными, кто согласился эту помощь предоставить. Двадцать триер (трехпалубных гребных боевых кораблей) из Афин и пять из Эритреи пересекли Эгейское море. Внезапным смелым броском на Сарды афиняне и их союзники захватили столицу высокомерного сатрапа, который недавно грозил им рабством и гибелью. Вскоре иранцы собрали армию, и греки были вынуждены отступить. Иранцы настигли и разгромили афинский отряд, а также флотилию, после чего Афины не принимали участия в Ионийской войне. Но об оскорблении, нанесенном персидскому владыке, вскоре узнали во всей империи. Такой поступок не мог быть забыт и прощен. Геродот вспоминает о гневе персидского царя короткой, но выразительной фразой: «Когда царю Дарию I сообщили, что Сарды были захвачены и сожжены афинянами и ионийскими греками, он почти не обратил внимания на упоминание об ионийцах, хорошо зная об этом народе и понимая, что мятеж будет вскоре подавлен. Однако он спросил, кто такие афиняне и что это за народ. Когда ему рассказали об этом, царь приказал принести ему лук. Он натянул тетиву и пустил стрелу в небо. После этого Дарий I воскликнул: «Великий бог! Дай мне возможность отомстить афинянам». Потом он приказал одному из слуг, чтобы каждый раз, когда царь будет садиться за стол и начинать есть мясо, тот напоминал ему: «Государь! Помни об афинянах».

На то, чтобы полностью подавить ионийский мятеж, ушло несколько лет. Но когда война закончилась, царь отдал приказ своей победоносной армии наказать Эритрею и Афины и покорить континентальную Грецию. Первая экспедиция, отправленная на Грецию, попала в шторм и почти полностью погибла в районе мыса Афон. (В 492 г. до н. э. во время шторма здесь погибло около 300 кораблей и свыше 20 тыс. человек – значительная часть экспедиции (но далеко не вся). – Ред.) Но Дарий I был не из тех, кто легко отказывается от своих решений. В Киликии стали собирать другую армию. Одновременно Дарий I отправил послов во все греческие города с требованием покориться Персии. На рыночной площади каждого даже самого маленького города эллинов (территория некоторых из этих поселений не превышала британский остров Уайт (381 км2. – Ред.) объявлялось, что царь Дарий I, повелитель земель от восхода до заката солнца, требует для своих послов земли и воды – символический жест, означавший готовность признать владыку Ирана своим хозяином. До смерти напуганные мощью Персидской империи и возможным наказанием, о чем напоминала судьба упрямых ионийцев, многие континентальные греческие полисы и почти все островные предоставили персам требуемые знаки вассалитета. Только Спарта и Афины осмелились выразить свой прямой отказ: там иранские послы были жестоко умерщвлены.

Это вызвало новую вспышку гнева Дария I против Афин. Подготовка к походу против Греции стала вестись с удвоенной энергией. Летом 490 г. до Рождества Христова армия вторжения находилась в Элейской долине в Киликии, близ побережья. На побережье был собран флот из шестисот триер и транспортных судов для доставки и высадки конных и пеших воинов. Номинально командование армией было поручено мидийскому полководцу Датису и сыну сатрапа Сард Артаферну, являвшемуся также племянником царя Дария I. Из слов греческого летописца, рассказывавшего о Датисе, можно заключить, что, возможно, он был полководцем, который на самом деле являлся единоличным командующим персидским войском. Нам неизвестны подробности предыдущей карьеры этого военачальника, но можно предположить, что своим талантом и храбростью, доказанными годами службы, он заслуживал этот пост. Возможно, Датис был первым уроженцем Мидии, которому персидские цари доверили командование армией после того, как был раскрыт заговор мидийских вельмож против персов незадолго до воцарения Дария I. Датис получил приказ полностью подчинить Грецию. Относительно Эритреи и Афин ему были даны особые указания. Он должен был захватить эти города, а жителей, поработив, живыми доставить на суд к царю Дарию I.

Датис погрузил армию на ожидавшие ее корабли. Затем вдоль берегов Малой Азии его войска достигли острова Самос, после чего корабли повернули на запад, через Эгейское море в сторону Греции, попутно захватывая греческие острова. Десять лет назад жителям острова Наксос удалось выдержать осаду персидской армии, но теперь они были слишком напуганы для того, чтобы оказать врагу хоть малейшее сопротивление. Они укрылись высоко в горах в то время, как персы сожгли их город и опустошили земли. После этого Датис принудил островитян присоединиться со своими кораблями к армии вторжения и отправился к берегам острова Эвбея. Жители небольшого города Каристос попытались оказать сопротивление врагу, но были быстро разгромлены. Затем нападению подверглась Эритрея. Афиняне направили на помощь городу 4 тыс. воинов. Но среди эритреян действовали предатели, поэтому афинский отряд вовремя получил от одного из вождей города предупреждение о том, что афинянам следует скорее отправляться на защиту собственного города, вместо того чтобы остаться и разделить неминуемое поражение Эритреи. Предоставленные сами себе, жители Эритреи в течение шести дней отражали штурм города персами. На седьмой день двое вельмож города предали своих соотечественников, и город был захвачен. В отместку за сожжение (в 499 или 500 г. до н. э.) Сард были сожжены храмы, жители были захвачены в плен. Их отправили на близлежащий островок Эгилия, где им предстояло дожидаться, пока Датис не доставит туда же и пленных афинян. Далее людей из двух покоренных городов должны были отправить в Малую Азию, где царь Дарий I лично намеревался решить их судьбу.

Воодушевленные таким успехом, персы посчитали, что половина поставленной им задачи выполнена. Датис вновь погрузил свое войско на корабли и направил их через небольшой пролив, отделяющий остров Эвбея от континентальной Греции. Затем войска высадились на побережье Аттики в районе Марафона. При этом Датис, следуя обычаям моряков Античности, отдал приказ вытащить триеры на скалистый берег. В качестве баз, где располагались склады продовольствия и имущества, персам служили только что завоеванные острова. Персидский полководец полагал, что позиция у Марафона выгодна ему во всех отношениях. Равнинный характер местности, где располагались иранские войска, позволял беспрепятственно применить кавалерию в случае, если афиняне осмелятся навязать персам сражение. Эти же преимущества обозначил и Гиппий, который взял на себя обязанности проводника персидских войск вторжения. Именно он указал Марафонскую бухту как лучшее место для высадки. Возможно, Гиппий при этом поддался собственным воспоминаниям сорокасемилетней давности, когда, переправив армию из Эритреи в район Марафона, ему вместе с его отцом Писистратом удалось на этой же равнине одержать легкую победу над войском афинян и тем самым восстановить власть тирана над городом. Судьба, казалось, была благосклонна к захватчикам. Та же самая местность. Однако вскоре Гиппию пришлось лично убедиться в том, как сильно с тех пор изменился характер его народа.

И все же, несмотря на то что сторонники «агрессивной демократии» в Афинах со всем пылом выступили против зарубежных захватчиков и собственного тирана, в городе, так же как и в Эритрее, все же существовала фракция людей, которые желали победы собственной партии и достижения власти над согражданами даже ценой разрушения собственного государства. Предатели легко могли вступить в контакт с персами, и тогда Афинам было бы суждено пережить катастрофу, подобную той, что произошла в Эритрее. Такое могло бы случиться, если бы Мильтиад не принял твердое решение сражаться до конца и не смог убедить в этом своих коллег-военачальников.

Когда Мильтиад и его сторонники решились дать сражение захватчикам, они бросили на чашу судьбы участь не только Афин, но и всей Греции. В случае поражения Афин ни один греческий полис, за исключением Лакедемона (Спарты), не осмелился бы продолжить сопротивление. Сами же спартанцы, несмотря на то что они, скорее всего, предпочли бы умереть все до одного за свою страну, никогда не смогли бы остановить победоносную персидскую армию, в которую вошли бы и многочисленные греческие войска под знаменами вновь назначенных после победы над Афинами персидских сатрапов.

И к западу от Греции не было реальной силы, способной противостоять империи Ахеменидов, одержи она победу над греками и преврати эту страну в плацдарм для будущих вторжений. Рим в те времена был крайне слаб. Из него только что была изгнана династия этрусских царей. Новое государство переживало атаки извне со стороны этрусков и вольсков. Внутри страну раздирали конфликты патрициев с плебеями. Этрурия с ее противоречиями и отсутствием единства не смогла бы ничего противопоставить Ахеменидам. Самний еще не достиг своей будущей силы (когда самниты соперничали с Римом). Не на что было бы надеяться и греческим колониям в Южной Италии и на Сицилии, если бы пала метрополия. Карфагену во времена Камбиса удалось избежать порабощения лишь потому, что финикийские моряки не желали служить врагом своих соотечественников (а также потому, что иранская армия, двинувшаяся в направлении Карфагена, погибла в результате песчаной бури. – Ред.). Но такая отсрочка не могла быть долгой, и, скорее всего, Риму, как и финикийским городам, была уготована судьба стать персидской провинцией. Если же бросить взгляд на Испанию или попытаться пересечь Пиренеи, Севенны, Альпы, Балканы – любую серьезную горную цепь, отделявшую юг Европы от севера, то и там на тот период мы не обнаружим никого, кроме разрозненных кельтских, славянских и тевтонских племен. Победи Персидская империя Грецию при Марафоне, были бы разрушены последние препятствия на пути Дария I, повелителя народов Ормузского пролива, к тому, чтобы распространить свою власть и над европейцами. Только набиравшая силу энергия Европы была бы остановлена в своем зародыше и похоронена под этим всеобщим порабощением. А сама история мира, подобно истории Азии, превратилась бы в простое перечисление зарождающихся и исчезающих деспотических династий, набегов орд варваров, и судьбы миллионов людей навсегда склонились бы перед короной, тиарой и мечом.

Каким бы огромным ни казалось в тот критический момент превосходство персов над афинянами, это все-таки не дает нам оснований для того, чтобы обвинить Мильтиада и его сторонников в опрометчивости и поспешности при принятии решения на военном совете, а последующий ход развития событий назвать лишь результатом случайного стечения обстоятельств. Как уже отмечалось выше, будучи прежде владыкой Херсонеса Фракийского, Мильтиад имел возможность изучить персидскую армию. Как никто другой, он знал, как много слабостей скрывается под ее внешней мощью. Он понимал, что уже давно ее ядро не составляют кочевники и горцы Персии и Мидии, те, кто в свое время приносил победы Киру. Большая часть воинов теперь набиралась из числа представителей завоеванных народов. В отличие от своих хозяев они сражались больше по принуждению, не испытывая искреннего боевого порыва. Мильтиад был достаточно проницателен и дальновиден, чтобы понять превосходство греческой армии в снаряжении и организации перед тем, во что превратился грозный когда-то противник. И что особенно важно, он чувствовал энтузиазм и доверие со стороны тех, над кем ему было поручено командование.

Афиняне, которых он возглавил, после последних войн против соседних государств вновь почувствовали, что «свобода и равенство в правах гражданина рождают смелость; что они, которые под пятой деспота были не более умелыми бойцами, чем их соседи, будучи свободными, оставили всех далеко позади. Каждый сознавал, что, сражаясь за государство, он сражается за самого себя, и, какое бы оружие он ни держал в руках, он был полон желания полностью выполнить свой долг». Так историк, почти современник тех лет, описывает изменения в сознании народа Афин после того, как из города были изгнаны тираны. Мильтиад знал, что, когда он поведет воинов против вторгшихся врагов, среди которых находился и Гиппий, противник, которого афиняне ненавидели больше всего, за ним будет не просто армия, и он вправе ожидать от своих воинов примеров необыкновенного героизма. Что касается возможности предательства, то он был уверен, что изменники могут скрываться среди высокопоставленных горожан. Простые же воины и их командиры будут готовы сделать для общей победы все. Думая о возможности новых вторжений из Азии, Мильтиад справедливо надеялся, что первая победа вдохновит всех греков на то, чтобы сплотиться для борьбы с общим врагом. Кроме того, он надеялся, что скрытые пока в недрах Персидской империи семена бунтов и распада вскоре дадут свои побеги, что должно парализовать ее силу и сохранить независимость Греции.

Взвешивая все эти надежды и риски, во второй половине сентябрьского дня 490 г. до н. э. Мильтиад отдал армии команду готовиться к сражению. Полководец учел и то, что эта гористая местность сама по себе была связана с многим, что дорого каждому греку. Командиры надеялись на то, что это тоже будет способствовать поднятию духа каждого греческого воина. Марафон являлся священным местом, связанным с жизнью Геракла. Недалеко отсюда находился источник Макарии, которая принесла себя в жертву во имя свободы своего народа. Сама равнина, на которой предстояло вести бой, была свидетельницей подвигов национального героя Тесея. Кроме того, как гласили древние легенды, именно здесь афиняне и Гераклид сумели нанести поражение еще одному захватчику, Эвристею. Все эти легенды были не просто древними мифами или плодами досужей фантазии. Люди того времени искренне верили в них. Наверное, в афинском лагере нашлось немало воинов, которые в горячих молитвах обращались к древним героям, тем, кто когда-то на этом же месте побеждал и терпел лишения. Теперь же, как считалось, они обрели великую власть и могли сейчас наблюдать за страной, которую продолжали любить, и, возможно, собирались помочь соотечественникам своими сверхчеловеческими способностями.

Согласно старинному обычаю, воины каждого рода обычно располагались на поле боя вблизи друг от друга. Таким образом, сосед сражался рядом с соседом, друг рядом со своим другом. Дух самопожертвования и желание подражать сильнейшему вдохновляли воинов сражаться на пределе своих сил. Командование правым флангом принял стратег Каллимах. Воины Платеи выстроились на левом фланге. Войска в центре возглавили Фемистокл и Аристид. Весь строй состоял только из тяжеловооруженных пехотинцев-гоплитов. Греки вплоть до времен Ификрата (конец V – первая половина IV в. до н. э.; крупный военный реформатор и военачальник Афин. Сформировал новый род пехоты – пелтастов, сочетавших качества тяжелой и легкой пехоты. Пелтасты вооружались легкими щитами, удлиненными копьями и мечами, успешно действовали как в сомкнутом, так и в рассыпном строю. – Ред.) почти не придавали значения легковооруженной пехоте, которая не применялась в генеральных сражениях. Легковооруженные воины использовались лишь в небольших стычках или при преследовании разгромленного противника. Пехотинец регулярной армии в те времена имел на вооружении копье и короткий меч, а его доспехи состояли из шлема, нагрудника, поножей и щита. Обычно вооруженные таким образом воины строились в фалангу примерно в восемь – двенадцать шеренг; наступление на врага осуществлялось медленным ровным шагом. Однако военный гений Мильтиада заставил его внести некоторые изменения в классическое тактическое построение войска своего времени. Для него было важно максимально растянуть строй фаланги поперек поля боя для того, чтобы защитить армию от возможных ударов персидской конницы во фланги и в тыл. Такое растягивание строя приводило к общему ослаблению силы удара фаланги. Поэтому, вместо того чтобы равномерно распределить воинов фаланги, Мильтиад решился на некоторое усиление обоих флангов за счет центра, где характер местности обеспечивал наиболее благоприятные условия для отступления в случае поражения. Те же самые условия местности позволяли максимально развить успех именно на флангах. Поэтому Мильтиад решил довериться собственному опыту, мастерству и дисциплине своих солдат, чтобы превратить эти преимущества в решительную победу[11].

План сражения при Марафоне

В таком построении (которое Мильтиад, как говорилось выше, считал оправданным из-за неравномерного рельефа местности, а также для того, чтобы до поры до времени скрыть развертывание своего войска) греческий полководец расположил 11 тыс. гоплитов, чьи копья и мечи должны были разрешить вооруженное противостояние между европейским и азиатским мирами. (Характерные для середины XIX в. утверждения. В V в. до н. э. разница между родственными арийскими народами – эллинами и иранцами – была не так уж велика. – Ред.) Были принесены жертвы, по которым жрецы попытались определить волю небес. Результаты оказались благоприятными для греков. Прозвучали трубы, и с боевыми кличами небольшое греческое войско устремилось вниз, туда, где расположился враг. Там же на склонах гор, возможно, впервые прозвучал призыв Эсхила, участвовавшего в битвах при Марафоне и при Саламине, к воинам обоих сражений: «О сыны греков! Бейте [врага] за свободу своей страны! Бейте за свободу своих детей и своих жен, за храмы богов своих отцов, за могилы предков. Все брошено на чашу борьбы!»

Вместо того чтобы осуществлять наступление медленным шагом, как это было принято для сражений в фаланге, Мильтиад бросил своих воинов в бой «беглым маршем» (Геродот). Все воины были хорошо тренированы, поэтому он не боялся, что греческие войска не выдержат такого темпа. С другой стороны, было важно, чтобы греческая армия как можно скорее преодолела около двух километров («не меньше восьми стадиев» (Геродот). – Ред.) равнины, отделявшие их от переднего края персов. Тем самым иранская кавалерия лишалась времени на маневр против греков, а лучники противника не успевали нанести существенный урон наступающим.

По словам Геродота, «когда персы увидели несущихся на них сверху без прикрытия кавалерии и лучников немногочисленных афинян, они решили, что это умалишенные бегут к ним, сея смерть». Тем не менее персы стали готовиться к отражению нападения.

Восточные командиры поспешили построить в боевой порядок воинов, принадлежавших к разношерстным покоренным империей народам и племенам. Горцы из Гиркании и Арахосии (совр. Афганистан), наездники из Средней Азии, темнокожие лучники из Нубии, мастера боя на мечах с берегов Инда, Окса (Амударьи), Евфрата и Нила готовились встретить врагов великого царя. Но их не объединяла, как греков, национальная идея. Дисциплину поддерживало лишь относительно небольшое количество этнических иранцев. (Автор преувеличивает. Иранская армия при Марафоне в основном состояла из иранских народов – персов, мидян, бактрийцев и др. И объединяла их имперская идея. – Ред.) И все же там было много храбрых воинов под командованием опытного полководца. Иранцы привыкли к победам. С высокомерным спокойствием персидская пехота в центре и конница на флангах ждали атаки афинян. И вот подступили греки, выставив пред собой ровные ряды длинных копий, против которых короткие пики и мечи оборонявшихся были слабой защитой. Скорее всего, передние ряды иранцев полегли после первого же удара. Но иранские воины пока не дрогнули. Их удержала личная храбрость воинов и большая численность армии (16–20 тыс., хотя, возможно, и меньше. – Ред.). В центре, где сражались персы и саки, им удалось прорвать фронт фаланги афинян. Воины Аристида и Фемистокла, оказавшие сначала храброе сопротивление противнику, отходили под ударами персов в глубь долины. Здесь им удалось сомкнуть строй и продолжить бой. В то же время на флангах, где Мильтиад сосредоточил основные силы, афиняне (справа) и платеяне (слева) опрокинули конницу противника. Но греческие командиры, вместо того чтобы преследовать бегущего врага, развернули строй и двинули фланги фаланги навстречу друг другу. Мильтиад сразу же бросил воинов на центральный участок, где персы к тому моменту одерживали верх. Аристид и Фемистокл после перестроения тоже возобновили бой с удвоенной силой. Теперь вся греческая армия была брошена в бой против центрального участка построения иранской армии – персов и саков. Но ветераны Датиса держались стойко. Приближался вечер, но пока ни одной из сторон не удавалось одержать решительную победу.

Однако иранцы оказались в явно невыгодном положении. Их копья были короче и оказались неэффективными, чтобы противостоять оружию сражавшихся в компактном строю гоплитов из Афин и Платей. Греки умело маневрировали, склоняя чашу весов в свою сторону. В боевой выучке, личной храбрости и силе духа иранские воины не уступали противнику. Они еще не успели познать горечь поражений. Они предпочитали скорее отдать свою жизнь, чем покориться судьбе, отказавшись от стольких побед, которые успели одержать в прошлом. В то время как задние шеренги осыпали врага дождем стрел через головы своих товарищей, передние поодиночке или небольшими группами по десять – двенадцать бойцов продолжали рваться вперед прямо на разящие копья фаланги, пытаясь пробить брешь в греческом строю и пустить в ход мечи и ножи[12].

Но греки почувствовали свое превосходство. Несмотря на то что более малочисленная греческая армия начала чувствовать усталость, вид опустошения, которое они вносили в ряды врага, заставлял греческих воинов сражаться с еще большим ожесточением.

И вот, наконец, непобедимые ранее воины азиатского владыки показали свои спины и ударились в бегство. Греки преследовали их до побережья, где армия вторжения поспешно стала грузиться на корабли, чтобы спастись бегством. Вдохновленные успехом, греки напали на флот. «Огня! Огня!» – доносились крики. Афиняне попытались захватить корабли, но здесь персы сражались отчаянно. В бою за корабли греки понесли самые тяжелые потери. В том бою погиб храбрый полководец Каллимах, Стесилай и другие знатные граждане Афин. Среди погибших был и брат поэта-трагика Эсхила. Когда он взобрался на корму одной из триер, ему топором отрубили руку.

Греки захватили семь триер, но персам удалось спасти остальные корабли. Они бросились прочь от ставших для них проклятыми берегов. Но и здесь Датиса не покинул его талант полководца. Его флот обогнул западное побережье Аттики в надежде застать город врасплох и захватить его с помощью сообщников Гиппия. Однако Мильтиад смог разгадать этот маневр и отразить его. Оставив воинов Аристида на берегу, чтобы не допустить случаев мародерства и грабежей, Мильтиад ночным броском увел свои победоносные войска к Афинам. И когда утром персидские корабли обогнули мыс Сунион и направились в афинскую гавань, Датис увидел выстроившийся на высотах перед городом строй воинов, которые накануне обратили в бегство его армию. Надежды на покорение Европы пришлось на время оставить. Потерпевшая поражение армада повернула назад к берегам Азии.

Битва завершилась, но мертвые тела поверженных врагов еще не успели убрать, когда прибыло обещанное подкрепление из Спарты. Две тысячи спартанских копейщиков отправились в путь сразу же после наступления полнолуния. Они преодолели отделявшие Афины от Спарты 250 км в рекордное время, всего за три дня. Несмотря на то что им было уже поздно принять участие в битве и разделить славу победителей, спартанцы попросили у афинян разрешения отправиться на поле битвы и посмотреть на поверженных мидиян. Проделав этот марш и осмотрев мертвые тела захватчиков, они поблагодарили афинян за подвиг и вернулись в Спарту.

Число погибших иранских воинов (по греческим данным) составило 6400 человек. Афиняне потеряли 192 воина.

Такое кажущееся несоответствие в количестве убитых в двух противоборствующих армиях неудивительно. Следует учитывать, что греческая тяжелая пехота была облачена в защитные доспехи. В этом случае трудно нанести воинам тяжелый урон копьями и мечами, если только их строй не будет опрокинут[13].

Афиняне похоронили своих павших прямо на поле битвы. Это противоречило тогдашним обычаям, согласно которым кости погибших за родину ежегодно хоронили в общем склепе под названием Керамикус. Но на этот раз было решено воздать погибшим при Марафоне особые почести, так как их заслуги превосходили заслуги всех воинов, погибших за Афины в прежние времена. На Марафонской равнине был насыпан холм Сорос, под которым были погребены останки всех воинов Афин, погибших в сражении. Там же, на видном месте поставили десять колонн, символизировавших каждую из афинских фил, чьи представители приняли участие в битве. (В основу государственной организации Афин был положен территориальный принцип. Не народ подвергался делению, а территория. Вся Аттика была разделена на 100 участков (демов). Каждые 10 участков составляли филу («племя», но никакого отношения к родоплеменному или клановому делению это не имело). – Ред.) На каждой из колонн были выбиты имена тех, кто прославил себя, погибнув в великой битве за свободу. В течение шестисот лет после битвы должны были зачитываться выгравированные на колоннах имена[14].

Колонны давно исчезли, но холм Сорос до сих пор возвышается над местностью, повествуя о великом подвиге воинов Античности.

Отдельный курган был воздвигнут для погибших воинов Платей, для представителей других полисов, а также рабов, принимавших участие в битве в качестве легких пехотинцев[15].

Отдельный склеп был сооружен как место захоронения великого полководца, благодаря гению которого была достигнута победа. Мильтиад ненадолго пережил победу при Марафоне, однако он успел испытать оборотную сторону той славы и фортуны, которая достается героям. Как только иранцы покинули западное побережье Эгейского моря, он предложил Народному собранию Афин снарядить и выделить в свое распоряжение семьдесят триер с соответствующим количеством воинов и снаряжения на борту. Мильтиад не сказал, куда он собирается отплыть, но пообещал всем, что в случае, если он получит требуемое в свое полное распоряжение, он отправится с этим войском в некие земли, где очень много золота, которое легко можно будет захватить. Скорее всего, афиняне предположили, что недавний победитель в битве при Марафоне, служивший когда-то у Дария I, намерен организовать секретную экспедицию против неких богатых незащищенных городов Персидской империи. Корабли и снаряжение были выделены. Они отплыли от побережья Аттики на восток. Никто не догадывался о месте назначения, кроме самого Мильтиада. Только после того, как корабли достигли острова Парос, все узнали об истинной цели похода. Когда-то давно, еще будучи тираном в Херсонесе Фракийском, Мильтиад поссорился с одним из вождей Пароса, который оклеветал его в глазах персидского сатрапа Гидарна. С тех пор жажда мести затаилась в сердце Мильтиада. Теперь для того, чтобы отомстить старому врагу, он атаковал остров под предлогом того, что жители острова помогали Датису, снарядив для персов военную галеру. Жители Пароса сделали вид, что готовы к переговорам о сдаче, но воспользовались полученной отсрочкой для того, чтобы привести в боевую готовность городские укрепления. После этого они оказали афинянам сопротивление, и те начали осаду. После безуспешной осады, по свидетельству Геродота, стороны примирились. Но спустя годы жители острова создали собственную версию тех событий. Согласно легенде, захваченная в плен жрица храма богини земли пообещала Мильтиаду помочь ему захватить город. Поверив ей, афинский полководец ночью в одиночку отправился в заброшенный храм у городских ворот (остается непонятным, с какой целью). Там на него напало чудовище в облике совы; отражая нападение, Мильтиад упал и повредил ногу. Впоследствии оракул запретил наказывать жрицу, совершившую святотатство и предательство, поскольку «было заранее предопределено судьбой, что Мильтиад должен был найти здесь бесславный конец, а жрица была только орудием, которое вело его к этому». Такую версию событий Геродот услышал в Паросе. Установлено, что Мильтиад действительно повредил или сломал ногу в безуспешной осаде города и вернулся домой тяжелобольным. Войско афинян было разбито.

Негодование афинян было столь же бурным, как их энтузиазм и надежды в начале похода. Глава одной из самых влиятельных фил полиса Ксантипп настоял на том, чтобы Мильтиад предстал перед высшим судом города по обвинению в обмане сограждан. Вина полководца была неоспоримой, и суд собирался вынести соответствующий вердикт. Но память о Лемносе и Марафоне и вид поверженного полководца, который мог только лежать перед членами суда, заставил афинян сжалиться. Вместо смерти Мильтиад был приговорен к штрафу в пятьдесят талантов. Штраф уплатил прославившийся впоследствии сын Мильтиада Кимон, а сам полководец вскоре скончался от раны, полученной на острове Парос[16].

Печальный конец Мильтиада после таких впечатляющих вершин власти и славы должен был часто приходить на память древним грекам при взгляде на памятник, установленный в его честь на поле великой битвы, которую он выиграл. Речь идет о статуе, которую афиняне во времена Перикла воздвигли из огромного куска мрамора. По преданию, именно этот мрамор привез с собой Датис для того, чтобы увековечить победу персов. Фидий создал из этого материала огромную статую богини Немезиды, божества, имевшего грозное обыкновение внезапно превращать пышную роскошь процветающих народов и отдельных людей в свою полную противоположность. Эта статуя была установлена в храме богини в Рамнусе, примерно в 12 км от Марафона. В самих Афинах также было установлено множество памятников, посвященных первой великой победе города. Двоюродный брат Фидия Паненус изобразил битву на фреске на стенах крытой галереи, и спустя сотни лет афиняне все еще могли видеть в верхней части фрески фигуры Мильтиада и Каллимаха. Там же изображались и божества – покровители города как участники сражения. На дальнем плане были изображены иранские (прежде всего финикийские) корабли, а на переднем афиняне и воины Платей (которых можно было отличить по их кожаным шлемам) гнали разгромленных иранцев в сторону болот и моря. Изображение битвы имеется и в храме победы в Акрополе, где даже сегодня на бордюре можно различить фигуры персидских воинов с круглыми щитами, с луками и колчанами стрел, мечами, в широких шароварах и островерхих фригийских головных уборах.

Эти и другие памятники Марафону являются произведениями греческих мастеров – гениев Афин времен расцвета, времен Фидия и Перикла. Это были не просто дары поколения тех, кого битва спасла от ига Гиппия и мидян и которые были безмерно признательны за эту великую победу. На протяжении всей эпохи процветания, долгих времен упадка, столетий, прошедших после заката города, в Афинах продолжали рассматривать день Марафона как самое яркое событие за все время существования этого государства.

Всплеск патриотической гордости и благодарного уважения к усопшим воинам привел к тому, что души погибших в битве были приравнены согражданами к богам. Жители приносили им жертвы. Ораторы торжественно призывали их в свидетели, обращаясь к согражданам на собраниях. «Ничего не было упущено из того, что живые могли принести в дань уважения памяти о подвиге, который впервые помог афинским гражданам осознать свою силу, по сравнению с мощью державы, территория которой раскинулась на большей части известного мира. Осознание этого пробудило и укрепило их характер, определило их роль и судьбу. Это было началом всех дальнейших великих дел и славных подвигов».

Конечно, гордыня Персидской империи Ахеменидов не могла быть повержена после единственного поражения, даже такого значительного. Этого провала было недостаточно для того, чтобы заставить персов отказаться от планов строительства мировой империи. (Дарий I отправил морскую экспедицию, обследовавшую все юго-восточное побережье Европы вплоть до залива Таранто в Южной Италии – на протяжении 3 тыс. километров. – Ред.) Через десять лет империя сделала еще одну, даже более опасную попытку вторжения в Европу (Дарий I планировал сделать это в 486 г. до н. э., и все было готово, но внезапно умер. Последовавшая борьба за власть дала грекам возможность подготовиться. – Ред.). И снова получила отпор со стороны греков с еще большими потерями. Более крупные сражения между греками и персами, в которых участвовали еще более сильные армии и флоты, чем при Марафоне, произошли при мысе Артемисий (480 г. до н. э.), Саламине (480 г. до н. э.), Платеях (479 г. до н. э.), Микале (479 г. до н. э.), Эвримедонте (467 г. до н. э.). Но какими бы важными ни были эти битвы, какими бы многочисленными ни были противоборствующие армии, они не могут сравниться по своему значению с Марафоном. В них не было нового исторического импульса. Они не поворачивали вспять колесо Фортуны. В них просто подтвердилась тенденция, сложившаяся после Марафонского сражения. День битвы при Марафоне явился самым важным в истории взаимоотношений двух народов. Он навеки развеял миф о непобедимости персов, который до этого парализовал волю людей. Он способствовал рождению в сердцах греков той силы духа, что помогла им отбросить войска Ксеркса, а позже вела их за Ксенофонтом (командир в 401–400 гг. до н. э. похода (1 год и 3 месяца, около 4000 км) 10 тыс. греков, позже историк. – Ред.), Агесилаем (442–358 г. до н. э., спартанский царь в 399–358 гг. до н. э., в 396 г. до н. э. высадился в Малой Азии, в 395 г. до н. э. одержал крупную победу у Сард, но вскоре был отозван из-за войны Спарты с другими греческими полисами. – Ред.) и Александром (Македонским. – Ред.) в великих сражениях азиатских кампаний. Марафон позволил сберечь для человечества сокровища культуры Афин, способствовал росту институтов демократии, всех либеральных ценностей западного мира. (Очень скоро «институты демократии» и «либеральные ценности» будут наголову разгромлены при Херонее (338 г. до н. э.) монархической Македонией. Филипп II Македонский, твердо управляя Македонией с 500 тыс. населения, одолел вечно грызущиеся греческие полисы (численность населения Греции до 3–4 млн) и заставил работать на общее дело. – Ред.) Постепенно за много веков на основе этого было взращено то, что представляет собой великие принципы европейской цивилизации.

Примечания по поводу некоторых обстоятельств сражения при Марафоне

Геродот ничего подробно не сказал об участии персидской конницы в битве, хотя он и упоминал, что Гиппий рекомендовал высадку в районе Марафона, поскольку равнина была удобной для действий кавалерии. В жизнеописании Мильтиада, которое, как считается, принадлежит перу Корнелия Непоса, но которое автор все же не считает авторитетным источником, говорится, что для защиты флангов от действий неприятельской кавалерии Мильтиад использовал засеки из поваленных деревьев. Пока греческие войска находились на возвышенности, необходимости в таких мерах не было.

Однако, какой бы многочисленной кавалерией ни располагал Датис в день Марафонской битвы, ее незначительное участие в битве было бы объяснимым, если предположить, что атака греческих гоплитов была неожиданной и достаточно быстрой.

Уордсуорт отмечает, что в то время года, когда произошло сражение, болотистая местность по обе стороны равнины обычно не успевает высохнуть. Это тоже могло заставить персидских полководцев отказаться от применения кавалерии на флангах. Это же позволило греческой тяжеловооруженной пехоте развернуть строй практически по всей ширине местности и не дать расстроить свои ряды. В случае, если персы решились бросить в бой кавалерию, их всадники могли быть опрокинуты (что и произошло на флангах. – Ред.). При этом лошади персов при отступлении топтали собственную пехоту.

Опыт боев, как древних времен, так и современности, показывает, что оказывающая организованное и решительное сопротивление пехота, как правило, успешно противостоит натиску даже многочисленной и хорошо подготовленной массы кавалерии. Например, Цезарю в сражении при Фарсале в 48 г. до н. э. хватило шести резервных когорт для отражения атаки кавалерии Помпея, которая перед этим опрокинула кавалерию Цезаря.

Марафонское сражение, скорее всего, началось около полудня и окончилось ближе к вечеру. Если бы оно длилось целый день, Геродот, скорее всего, упомянул бы об этом. То, что сражение завершилось до наступления вечера, подтверждают уже процитированные автором строки из «Веспы», на которую также обращает внимание и сэр Эдвард Булвер Литтон. Тот факт, что персидские лучники вели обстрел греческой пехоты через головы своих товарищей, подтверждают цитаты из Аристофана.

Краткий обзор событий, произошедших между битвой при Марафоне (490 г. до н. э.) и разгромом Афин при Сиракузах (413 г. до н. э.)

490—487 г. до н. э. Вся Азия по приказу царя Дария I готовится к новому походу против Греции (иранцы собрали огромный флот, 1200 кораблей, и большое войско). Фемистокл убеждает афинян всем вместе отказаться от доходов серебряных рудников, потратив эти деньги на укрепление военного флота.

487 г. до н. э. Египет поднимает восстание против персидского владычества. В результате поход против Греции откладывается.

486 г. до н. э. Умирает Дарий I. Царем Персидской империи становится его сын Ксеркс.

484 г. до н. э. Персидская империя возвращает себе Египет.

480 г. до н. э. Ксеркс вторгается в Грецию. В районе мыса Артемисий с переменным успехом идут столкновения между персидским и греческим флотами. Гибель трехсот спартанцев при Фермопилах (всего греки потеряли здесь 4 тыс. из 5 тыс., иранцы до 20 тыс. – Ред.). Афиняне садятся на корабли и оставляют Аттику. Великая морская победа греков при Саламине. Ксеркс возвращается в Азию, оставив часть армии под командованием Мардония для продолжения войны против греков.

479 г. до н. э. Гибель Мардония и его армии, практически уничтоженной греками в сражении при Платеях. Греки наносят поражение иранскому флоту у мыса Микале в Малой Азии (479 г. до н. э.). Иранцы теряют все свои завоевания в Европе и многие колонии на побережье Азии.

478 г. до н. э. Большинством греческих морских государств лидером морского союза греческих городов на о. Делос (Дилос) выбираются Афины, а не Спарта.

467 г. до н. э. (по другим источникам, в 469 или 466 г. до н. э.). Победа Кимона над персами при Эвримедонте.

464 г. до н. э. Восстание илотов против Спарты. Третья Мессенская война.

464 г. до н. э. Новое восстание в Египте против Персии. Афиняне направляют в помощь египтянам мощную экспедицию. После нескольких успешных боев экспедиция уничтожена. Египет сдается. Война продолжалась шесть лет.

457 г. до н. э. Войны в Греции между Афинами и некоторыми городами Пелопоннесского союза. Афины ведут войну с полным напряжением сил. Существует древняя запись, которая до сих пор хранится в Лувре, где характеризуется энергичная деятельность Афин в кризисной ситуации. Афинам, как и современной Англии, удается одновременно одерживать победы во внешних войнах и отражать вторжения врагов дома. В тот период (речь идет о 457 г. до н. э.) афинский флот в составе 200 триер предпринял смелую, хотя и безуспешную экспедицию в Египет. Вооруженный отряд высадился с кораблей на берег и выиграл бой. Затем воины снова погрузились на корабль и отправились в верховья Нила, где настойчиво вели осаду персидского гарнизона в Мемфисе. Поскольку обычно экипаж греческой триеры насчитывал до 200 человек (170 гребцов (в верхнем ряду 62, в двух нижних по 54 гребца), кроме того, матросы, управлявшие парусами, и десантный отряд гоплитов. Всего до 200. – Ред.), можно предположить, что в рейде в Египет приняли участие примерно 40 тыс. человек. Одновременно Афинам удавалось держать свои эскадры у побережья Финикии и Кипра и иметь флот для защиты собственных берегов, благодаря чему афиняне разбили своих врагов из Пелопоннесского союза, захватив остров Эгина (456 г. до н. э.). Следует иметь в виду, что на каждой афинской триере было до 200 человек (экипаж и десант). Отсюда видно, какие большие силы теперь могло позволить себе содержать это небольшое государство в Греции. Упорство в достижении цели афиняне сочетали со смелостью и предприимчивостью. До тех пор пока зарубежные экспедиции не закончатся успехом или провалом, афиняне не отзывали оттуда ни одного солдата. Например, когда коринфяне направили свою армию против афинского гарнизона в Мегарах, из Эгины не было отозвано ни одного корабля, в то время как старики и юноши, оставшиеся защищать город, сражались с врагом и выиграли. Об этом событии говорится в надписи на мемориальной доске в память погибших, которую воздвигла эректиан, одна из десяти афинских фил. Из этого следует, как отметил Тирлуолл, что «афиняне сознавали все величие своего подвига», что небольшое сообщество граждан античного мира донесло до нас в своих записях «с выразительной простотой, что помнит о своих согражданах, павших в Египте, Финикии, Халии, Мегарах в тот год».

455 г. до н. э. Между Афинами и Спартой заключено перемирие сроком на 5 лет (ценой отказа от союза с Аргосом, который после этого должен был заключить мирный договор со Спартой сроком на 30 лет).

440 г. до н. э. Жители острова Самос бросают вызов владычеству Афин. Остров завоевывает полную независимость. Перикл становится единоличным лидером в городском совете Афин.

431 г. до н. э. Начало великой Пелопоннесской войны. Спарта становится во главе почти всех государств Пелопоннеса. В союзе с беотийцами и некоторыми городами вне континентальной Греции она пытается свергнуть гегемонию Афин и восстановить независимость греческих городов-государств, попавших в подчинение Афинам. В начале войны армии Пелопоннесского союза неоднократно вторгаются в Аттику и опустошают ее территорию, однако сами Афины остаются неприступными, а их флот сохраняет господство на море.

430 г. до н. э. В Афинах начинается эпидемия, гибнет большое количество населения.

425 г. до н. э. Афины получают большое преимущество над Спартой после боев на острове Сфактерия и завоевания Ситеры. В то же время они терпят поражение в Беотии, а спартанский полководец Брасид организует экспедицию на побережье Фракии, где завоевывает многочисленные колонии Афин.

421 г. до н. э. Между Афинами и Спартой номинально заключено перемирие на тридцать лет. Однако на самом деле продолжаются боевые действия на побережье Фракии и на других территориях.

415 г. до н. э. Афиняне направляют экспедицию для завоевания Сицилии.

Глава 2

Поражение Афин при Сиракузах (413 г. до н. э.)

Жители Древнего Рима не знали и не могли знать, насколько сильно на их будущем и на судьбе всего западного мира отразится поражение афинского флота в бухте Сиракуз. При победоносном завершении того великого похода энергия Греции в полном событиями последующем столетии была бы направлена не только на Восток, но и на Запад. И тогда Греция, а не Рим завоевала бы Карфаген. Основой языков Испании, Франции и Италии стал бы греческий, а не латынь. А основой законодательства цивилизованного мира стало бы не римское право, а законы Афин.

Арнольд

Великая экспедиция на Сицилию – одно из решающих событий в мировой истории.

Нибур

Немногим городам выпало в античные времена и во времена Средневековья подвергнуться столь многочисленным, оставшимся в памяти людей осадам, как городу Сиракузы. Афиняне, карфагеняне, римляне, вандалы, византийцы, сарацины (арабы) и нормандцы в разные времена стояли под его стенами. То, что горожанам удавалось успешно противостоять некоторым из этих завоевателей, не только имело огромное значение для тех поколений, но и повлияло на дальнейший ход событий для всего человечества. Характерно красноречивое выражение Арнольда по поводу того вызова, который город осмелился бросить карфагенянам: «Сиракузы явились той преградой, которую Божественное провидение воздвигло для того, чтобы защитить тогда еще недостаточную мощь Рима».

Но тот отпор, который город дал великому нашествию афинян, имел гораздо большее и всеобъемлющее значение. Те времена ознаменовали собой начало решительной борьбы за создание мировой империи, в которой поочередно безуспешно участвовали все великие государства Античности.

В настоящее время город Сиракузы практически не обладает военной мощью; его территорию можно взять под полный контроль артиллерийским огнем с окружающих город высот. Но в древние времена само расположение города и его тщательно возведенные стены обеспечивали ему чрезвычайно надежную защиту против любых использовавшихся в те времена средств осады.

Древний город во времена Пелопоннесской войны находился на небольшой возвышенности на восточном побережье Сицилии, которая далеко вдается в море. Город располагался между двумя бухтами. Северная называлась бухтой Фапсоса; южная формировала гигантскую гавань самого города Сиракузы. Небольшой остров (впоследствии превратившийся в полуостров) контролировал вход в большую гавань и являлся ее ключом. Именно на этом острове две с половиной тысячи лет назад поселились первые переселенцы из греческого города Коринфа, которые основали Сиракузы. Современный город вновь сузился до своих первоначальных границ. Но в V в. до н. э. быстро растущее и богатеющее население шаг за шагом окружало городскими стенами все новые и новые территории на острове Сицилия, лежащие по соседству. Таким образом, ко времени нашествия афинян участок побережья Сицилии между двумя гаванями, расположенный за малым островом, был заселен и укреплен на всем его протяжении. Именно здесь в те времена находилась большая часть Сиракуз. Континентальную часть территории города пересекала еще одна горная цепь, являвшаяся как бы продолжением прибрежных укреплений. Она вела на запад от старых городских укреплений в глубь острова Сицилия. Эта горная гряда постепенно сужалась и наконец превращалась в длинную узкую полосу. Между горной грядой у Сиракуз и невысокими горами Иблеи (до 981 м) лежал участок, состоявший из нескольких неровных низменностей, испещренных оврагами.

План города Сиракузы

По обе стороны от полоски гор крутые вершины затрудняют спуск сверху к ровным участкам земли, расположенным к юго-западу и северо-западу.

Обычно во времена Пелопоннесской войны для взятия укрепленных городов практиковалось строительство двойной стены вокруг них. Эти стены должны были быть достаточно мощными для того, чтобы предотвратить попытку прорыва осажденного гарнизона и одновременно не допустить нападения деблокирующего отряда противника извне. Пространство между двумя стенами покрывалось крышей, таким образом осаждающие получали укрытие, где их воины располагались в ожидании, пока предательство в стане защитников города не принудит обороняющихся к сдаче. А в любом греческом городе Античности, точно так же, как и в городах средневековой Италии, острая вражда между местными аристократами и демократами часто приводила к бунту. Лагерь осаждающих, как правило, кишел злопамятными изгнанниками. А в стане осажденных всегда находилось несколько плетущих интриги оппозиционеров, готовых обеспечить победу своей партии даже за счет национальной катастрофы. На стороне осаждающих всегда были голод и раздоры в стане защитников города. Полководцы древности были уверены, что эти факторы начнут действовать сразу же после того, как им удастся установить полную блокаду. Они редко осмеливались на штурм укрепленного города. Осадная техника была недостаточно мощной для проделывания брешей в каменных стенах до того времени, пока Дионисий ввел в строй механизмы их разрушения. К тому же нападавшим было жаль тратить жизни гоплитов, наиболее храбрых и хорошо подготовленных воинов, бросая их на штурм стен городов.

Построенный на морском побережье город, такой как Сиракузы, был неуязвим для штурма, если, конечно, осаждающий противник не бросал в бой одновременно флот и сухопутную армию, многократно превосходившие силы оборонявшихся. Благодаря размерам города, населения, наличию мощных сухопутных и морских сил Сиракузы не без основания были уверены, что в Греции не найдется другого города, способного выделить достаточную армию, которая могла бы угрожать ему захватом и порабощением. Однако весной 414 г. до н. э. афинскому флоту удалось обеспечить господство в городской гавани и близлежащих водах, афинская армия разбила войска Сиракуз и заперла их в городе. Афиняне быстро сооружали осадную стену, протянувшуюся от одного рубежа к другому через полоски ровной земли и гористую местность вокруг города. Если бы им удалось завершить строительство, то осажденные лишились бы помощи, которая поступала из внутренних районов Сицилии. Город был бы брошен на милость афинских полководцев. Сооружения штурмующих пока еще не были закончены, но с каждым днем вокруг города оставалось все меньше территорий, где еще не были установлены вражеские укрепления, и вместе с тем таяли надежды осажденных на спасение.

Афины в те дни находились на пике своего могущества. Позади были семьдесят лет славы, и казалось, что достаточно было одного смелого броска для того, чтобы стать владыкой западного мира. Так, Наполеон, планируя наступление из Кур-де-Лиона на Сен-Жан-д’Акр (крепость Акка. – Ред.) в ходе Египетского похода убеждал свой штаб, что этот город должен решить его судьбу и изменить картину мира. Наверное, примерно с такими же мыслями афинские полководцы смотрели с окрестных высот на Сиракузы и думали, что с падением города перед ними склонятся все известные державы мира. Они должны были чувствовать и то, что в случае неудачной осады навсегда прекратится дорога завоеваний афинян и Афины из мощной республики-империи превратятся в сообщество раздробленных ослабленных городов.

В битве при Марафоне, первом из великих мировых сражений, наши симпатии были на стороне афинян, которые боролись за свою независимость от вторгшихся с востока полчищ врага. Под Сиракузами Афины предстают в образе жадного, жестокого захватчика. Как и в других республиках древности и современности, та энергия, которая заставляет предпринимать героические усилия для защиты национальной независимости, вскоре начинает использоваться для построения смелых, но аморальных планов собственного возвеличивания за счет соседних народов. В перерыве между Греко-персидскими и Пелопоннесскими войнами Афины быстро превратились в государство-завоеватель и поработитель. Власть города простиралась над десятками других полисов. Афины имели крупнейший и лучший по оснащению флот в Греции. Оккупация Афин и Аттики армией Ксеркса и Мардония в 480 г. до н. э. заставила все население города превратиться в моряков. А блестящие победы при Саламине в 480 г. до н. э. и последующие еще более закрепили стремление афинян послужить своей стране на море. Сначала все греческие города на побережье континента и на островах добровольно выбрали Афины главой союза в борьбе против Персидской империи Ахеменидов. Однако этот чисто формальный пост в Афинах использовали для того, чтобы на практике объявить себя господином над своими союзниками. Афиняне действительно защищали своих соседей от пиратов и от нападений Персидской империи, которая вскоре начала приходить в упадок. Однако взамен Афины требовали беспрекословного подчинения. Афины силой навязали соседям свое право по своему усмотрению собирать с них денежные взносы. Они с негодованием отказывались предоставлять отчеты в том, как расходуются эти средства. Любое возражение против оценок афинян рассматривалось как предательство, а отказ внести денежный взнос считался мятежом и подлежал немедленному наказанию. Заставляя своих союзников вносить денежные средства для борьбы с общим врагом вместо того, чтобы готовить собственные корабли и воинов, республика-лидер обеспечивала себе двойную выгоду. Она могла постоянно готовить своих собственных граждан к службе во флоте и хорошо ее оплачивать. В то же время население полисов-союзников в вынужденном безделье теряло выучку и дисциплину, а их города становились все более и более пассивными и бессильными под властью своего покровителя и господина. Их города, как правило, были беззащитны, в то время как главный имперский город был тщательно и умело укреплен. Поступающие от союзников денежные взносы использовались для того, чтобы как можно лучше укрепить и украсить город, его порт, доки, арсеналы, театры и храмы, построить великолепные памятники архитектуры, развалины которых до сих пор поражают величием того времени, заставляют восхищаться народом, породившим Перикла с его замыслами и Фидия с его произведениями.

Любая республика, получившая власть над другими народами, управляет ими жестоко и эгоистично. Исключений из этого правила не существует ни в древности, ни в современности. Карфаген, Рим, Венеция, Генуя, Флоренция, Пиза, Голландия, Франция – все угнетали свои провинции и страны, которые им удалось подчинить себе. Но никто из их правителей не признавал открыто то, что это делалось систематически и целенаправленно с той откровенностью и прямотой, как это делала Афинская республика в ответ на жалобы на жестокие поборы со стороны государств-вассалов. Афиняне открыто провозглашали, что их государство представляет собой империю и тиранию. Они откровенно заявляли, что их государство поддерживает только страх и сила. Они апеллировали к так называемому «вечному закону природы, где слабый становится жертвой сильного». Иногда они не без оснований отмечали, что несправедливость к ним со стороны Спарты вынуждает их самих быть несправедливыми в целях собственной самозащиты. Для того чтобы быть в безопасности, они должны быть сильными, а для того, чтобы быть сильными, они вынуждены грабить и угнетать своих соседей. Афиняне и не думали предоставлять право голоса или делиться с покоренными народами властью. Любую административную должность могли занимать исключительно граждане Афин. То же правило действовало и в отношении политической и судебной систем. В то же время афиняне всегда решительно и смело шли на риск, с готовностью подвергали себя утомительной муштре и жестокой дисциплине морской службы. Так же решительно граждане Афин участвовали в любом новом смелом начинании, и никакие трудности и лишения не могли заставить их отказаться от достижения намеченной цели. Афины вынашивали замысел создания обширной империи. Это позволило бы каждому из 30 тыс. граждан метрополии посвятить себя исключительно военной службе, а также наукам и искусству, которые при них переживали свой расцвет и где афиняне достигли блестящих, невиданных высот.

Великий политический деятель упоминает, что Афины объединили под своей властью множество государств. Конечно, не следует воспринимать это буквально, однако число зависимых греческих городов-государств в то время, когда государства Пелопоннесского союза напали на Афины, несомненно, было очень велико. За небольшим исключением все острова Эгейского моря и все греческие города, расположенные на побережье Малой Азии, Геллеспонта, Боспора (Босфора) и Фракии, платили дань Афинам и беспрекословно выполняли приказы из этого города. Эгейское море было своего рода «Аттическим озером». К западу от Греции влияние Афин также было сильным, хотя и не везде решающим. Афины имели колонии и союзников среди богатых густонаселенных греческих поселений на Сицилии и в Южной Италии. Но в этом регионе у афинян не было организованного союза, и афинские триеры не привозили дани из западных морей. Расширение империи за счет Сицилии было давней мечтой афинских политиков и полководцев. При жизни великого государственного деятеля Афин Перикла его гений держал под контролем соотечественников и не позволял им пускаться в дальние авантюры с риском для судьбы города, пока у него имелись могущественные враги, которые в любой момент могли войти в незащищенные ворота. Он внушил афинянам эту истину, но он учил их и умению использовать свою мощь. Поэтому, когда Перикла не стало, дух смелости, который он внушал соотечественникам, возобладал над нормами разумной сдержанности, которые он также проповедовал. Когда в 431 г. до н. э. жители Коринфа, злейшие враги афинян, сумели уговорить Спарту напасть на Афины, в союз против Афин вошли жители пяти шестых территории континентальной Греции, которых объединило чувство горькой зависти и давней ненависти к Афинам. Когда на территорию Афин вторглись армии гораздо более многочисленные и лучше оснащенные, чем та, что противостояла когда-то персам, и достигли городских стен, все считали, что в течение двух, максимум трех лет Афинам придется принять требования захватчиков. Однако мощные укрепления, окружавшие город и обеспечивавшие связь с гаванью, в тот раз обеспечили все преимущества оборонявшимся. Перикл заставил афинян поверить в силу города как морской державы. В те времена каждый из граждан Афин был опытным моряком. Государство, число граждан которого, годных для военной службы, никогда не превышало 30 тыс. человек, а территория была меньше половины графства Суссекс, сумело достичь такого небывалого могущества на море, только обеспечив тщательное обучение всех мужчин морскому делу. Для того чтобы набрать необходимое количество матросов для всех триер, Афинам приходилось прибегать к услугам наемных моряков и даже использовать в качестве гребцов рабов. Однако ядром команды корабля оставались афиняне. Они же занимали и все командные должности. Напоминая афинянам об их давнем опыте мореплавателей и о том превосходстве над вражеским флотом, которое обеспечивала им их выучка, вождь афинян призывал их воспользоваться этими преимуществами в борьбе против Спарты и ее союзников. Он говорил, что таким образом давняя традиция уделять особое внимание морскому делу, восходившая ко временам вторжения мидян и персов, даст свои плоды: «Конечно, здесь пока еще далеко до совершенства, но наградой за превосходную подготовку моряков может стать господство на море – мощное средство, которое в дальнейшем даст господство и над далекими землями, простирающимися над морскими волнами. Море обеспечивает безопасность от тщетных попыток покорения и опустошения Афин, которыми лакедемоняне могут только угрожать городу, но никогда не смогут подчинить себе Афины».

Афины гордо приняли навязанную им войну. Несмотря на мор (эпидемия чумы), унесший больше жизней афинян (спартанцы – потомки греков-дорийцев, завоевавших Грецию около 1125 г. до н. э., афиняне же – потомки старого населения, в данном случае ионян (вот почему они, как и ионяне Эритреи, бросились на помощь восставшим в 500 г. до н. э. ионийским грекам Малой Азии. – Ред.), чем копья дорийцев, они продолжали храбро сражаться с врагом. Несмотря на то что несокрушимые армии Пелопоннесского союза каждый год уничтожали огнем и мечом урожаи зерновых, виноградники и оливковые рощи, афинский флот в ответ опустошал побережье противника и уничтожал вражеские корабли. Моряки противника были не в силах превзойти афинян в выучке и храбрости. Некоторые союзники Афин устраивали мятежи, которые, впрочем, всегда своевременно и жестоко подавлялись. Гений одного из врагов, Брасида, нанес Афинам ощутимые потери во Фракии, однако он погиб в битве на десятый год войны. А с потерей Брасида Спарта, казалось, утратила свою энергию и авторитет. Обе стороны устали от войны, и в 421 г. до н. э. было заключено перемирие на 50 лет, которое, как бы плохо оно ни соблюдалось некоторыми из союзников Спарты, продолжавшими вести войну в различных частях Греции, устранило угрозу Афинам от набегов врага с суши. Кроме того, теперь город мог снова собирать ежегодно огромные денежные суммы. Через несколько лет численность населения, сократившегося в результате войны и эпидемий, восстановилась, и к 415 г. до н. э. город снова был полон сил и намеревался совершить новую дальнюю экспедицию, из которой рассчитывал выйти еще более усилившимся. Теперь на угрозу со стороны Спарты обращали внимания не более, чем на ворчанье старухи. Потеряв территории, Спарта утратила свое могущество, и тот факт, что афинянам удалось сокрушить такого противника, был еще одной причиной, позволявшей Афинам попытаться еще более укрепить свое господство на море.

Теперь все мысли афинян были устремлены на запад. Еще в начале войны Афины обозначили свое присутствие на Сицилии, время от времени отправляя на ее побережье свои эскадры и принимая участие в междоусобных войнах, которые постоянно вели друг против друга сицилийские греки. Таким образом, у них всегда был благовидный предлог для прямого нападения на Сиракузы.

Считалось, что с захватом Сиракуз падет вся Сицилия. Далее на очереди были Карфаген и Италия. А потом с помощью полчищ иберийских наемников Афины надеялись одержать верх над своими врагами из Пелопоннесского союза. Персидская империя ослабела, что также заставляло греков планировать вторжение на ее земли. Казалось, что во всем мире не существовало государства, способного остановить растущую мощь Афин после падения Сиракуз.

Римский историк оставил нам фрагмент своего великого труда, исследование, посвященное тому, к чему могло бы привести вторжение Александра Великого в Италию, если бы оно состоялось. Последующие поколения были склонны рассматривать это исследование как доказательство скорее патриотизма Ливия, нежели его беспристрастности и точности оценок. Но, правильными или ложными были эти размышления, они рассматривали очень отдаленную возможность. Как бы долго ни прожил Александр, его военные амбиции были полностью направлены на Восток, а также на достижение экономического могущества и построение великой империи, где так ярко проявился его гений и где ему удалось максимально проявить свои способности. После его смерти империя была разорвана на части его полководцами. То же самое случилось бы и с империей Наполеона, если бы он внезапно погиб в зените славы. Его империю также поделили бы между собой его маршалы. Кроме того, во времена вторжения афинян на Сицилию Рим был значительно слабее, чем спустя столетие, во времена Александра. Почти не вызывает сомнения тот факт, что Рим можно было бы вычеркнуть из числа независимых государств Запада, если бы в конце V в. до н. э. на его территорию вторглась армия афинян, усиленная испанскими наемниками и вдохновленная победами на Сицилии и в Африке. Это произошло бы вместо случившихся позднее войн окрепшего в военном отношении Рима против ослабевшей Греции.

Афины направили в Сиракузы оснащенную по последнему слову тогдашней техники армию, которую только сумела подготовить претендующая на мировое господство империя. Это действительно была «самая грозная сила, которую свободное цивилизованное государство было в состоянии оснастить и содержать». Афинский флот состоял из ста тридцати четырех военных кораблей (триер) и множества вспомогательных судов. На борту кораблей находился грозный контингент лучших тяжеловооруженных пехотинцев, которых смогли снарядить Афины и их союзники. Кроме того, там же размещалось несколько меньшее количество пращников и лучников. Качество армии поражает не меньше, чем ее количество. Законы Афин требовали оснастить каждую триеру лучшей командой, а каждого воина – лучшим снаряжением. Оснащенный на государственные средства и частные пожертвования всем тем, что способствовало бы успеху экспедиции, летом 415 г. до н. э. афинский флот, еще не зная, что он обречен, начал свой поход к берегам Сицилии.

Город Сиракузы во времена Пелопоннесской войны представлял собой демократическое государство самого беспокойного толка. Он подчинил себе соседние поселения и пытался стать на Сицилии тем, чем Афины уже долгое время были в Восточном Средиземноморье. По численности и воинскому духу его жители были равны афинянам, но значительно уступали им в воинской и морской выучке. Когда в Сиракузах впервые обсуждали возможность агрессии со стороны Афин и некоторые из наиболее дальновидных граждан предложили перед лицом надвигающейся опасности принять меры для укрепления обороны города, большинство их соотечественников восприняли это с презрительным недоверием. Речь одного из таких ораторов дошла до нас в хрониках Фукидида. Многие из ее положений после внесения незначительных изменений могут служить примером того, как в наши дни некоторые представители оппозиционных партий противятся наращиванию наших сил и высмеивают саму мысль о той опасности, которую может представлять собой внезапный рейд французов. Сиракузский оратор призвал соотечественников с презрением игнорировать иллюзорные страхи, которые пытаются посеять некоторые жители города для того, чтобы сосредоточить в своих руках дополнительное влияние и власть. Он заявлял, что в Афинах слишком хорошо понимают свои интересы и никогда ради призрачных надежд не рискнут вызвать враждебность жителей Сиракуз: «Даже если бы враг собирался прийти сюда, – говорил он, – в места, которые находятся так далеко от его баз снабжения, где ему будет противостоять такая сила, как наша, он потерпит неизбежное скорое поражение. У него достаточно кораблей для того, чтобы добраться до нашего острова и перевезти сюда необходимые запасы. Но он никогда не сможет помимо этого перебросить к нашим берегам достаточно мощную армию, которая была бы в состоянии справиться с таким населением, как наше. У афинян не будет укреплений, с которых они могли бы начать осаду города, им придется действовать из лагеря, представляющего собой беспорядочное сборище шалашей, и использовать для осады лишь подручные средства. Но, честно говоря, я не верю, что враг решится на высадку. Давайте же не будем верить всем этим слухам, которые рождаются здесь же. Нужно быть уверенными, что, какой бы враг ни пришел, город всегда знает, как с честью защитить себя».

Такие заявления пришлись по вкусу городскому собранию. С такими же утверждениями сейчас выступают некоторые представители британского общества. Но захватчик все-таки пришел. Он высадился на побережье Сицилии. И если бы афиняне сразу же пошли к Сиракузам, а не потратили почти год на проведение нерешительных и бесцельных операций на других участках, жителям Сиракуз пришлось бы дорого заплатить за свою самоуверенную беззаботность и, вероятно, попасть под ярмо Афин. Но, к счастью для них, из трех полководцев, возглавлявших поход афинян, только двое обладали необходимым опытом, а третий был слаб и некомпетентен. Большой удачей для Сиракуз стало то, что наиболее талантливый из трех полководцев, Алкивиад, вскоре был отстранен от командования в результате интриг соотечественников, а второй, Ламах, еще в самом начале похода погиб в бою. Но самой большой удачей для Сиракуз стало то, что самый слабовольный и нерешительный из афинских военачальников, Никий, остался целым и невредимым и не получил никаких ранений. Он и принял единоличную власть над афинскими армией и флотом на Сицилии. Его нерешительность и чрезмерная осторожность не позволила афинянам воспользоваться теми возможностями, которые открывались перед ними на начальном этапе вторжения. Но даже при таком командующем афинская армия едва не овладела городом. Афиняне разгромили защитников Сиракуз, заперли их внутри городских стен и, как описывалось выше, сумели построить почти сплошную линию укреплений от бухты до бухты через Эпиполы. Замкни они кольцо блокады полностью, городу не оставалось бы ничего другого, как капитулировать.

Алкивиад, наиболее яркий пример гениальности и беспринципности, античный аналог Болингброка, но, в отличие от последнего, обладавший талантом полководца, а также искусством дипломата и оратора, должен был оставить пост командующего и отправиться в Афины, где ему предстояло предстать перед судом. Поэтому ему пришлось бежать в Спарту. (В ночь перед отплытием в Афинах кто-то изуродовал изображения бога Гермеса. Враги Алкивиада распространили слух, что кощунство совершили Алкивиад и его приближенные. До отплытия эскадры при разборе дела в Народном собрании большинство было на стороне Алкивиада, но, когда его вызвали с Сицилии на суд, Алкивиад понял, что ему светит смертная казнь. И сбежал к врагам. – Ред.) Там он направил все свои силы, неудовлетворенное самолюбие и обиду изменника на то, чтобы добиться возобновления войны против Афин и немедленной отправки военной помощи осажденным Сиракузам.

Читая на страницах трудов Фукидида его речь (Фукидид в то время также был изгнан из Афин), мы не можем с уверенностью сказать, вызывают ли утонченные и коварные советы предателя больше восхищения или презрения. После искусного вступления, где Алкивиад пытается развеять подозрения, которые, как он чувствовал, витали над ним, а также убедить спартанцев в том, что его интересы совпадают с интересами Спарты, поскольку их объединяла ненависть к афинской демократии, он заявил:

«В любом случае прислушайтесь к моему мнению по вопросам, которым вы должны уделить самое пристальное внимание. Обладая знанием по этим вопросам, я могу и должен довести его до вас. Мы, афиняне, отправились морем на Сицилию с тем, чтобы покорить сначала греческие, а затем и италийские города. Затем мы намеревались бросить вызов мощи Карфагена и самому Карфагену[17].

Если все эти планы осуществятся (и мы здесь, в этих стенах, ограничимся лишь их обсуждением), в дальнейшем мы (Афины) намеревались значительно увеличить свой флот за счет неограниченных поставок корабельного леса из Италии, мобилизовать армии всех покоренных греческих городов, а также нанять несметные полчища варваров в Иберии и других странах, имеющих лучших воинов[18].

После того как все это будет проделано, мы намеревались бросить на Пелопоннес все эти силы. Наш флот блокировал бы ваши города с моря и опустошил бы ваше побережье. Наши армии высадились бы в различных местах и осадили бы ваши города. Некоторые из них были бы взяты штурмом[19].

Другие были бы взяты после того, как их окружат линиями осадных сооружений. Мы полагали, что в этом случае сокрушить вас будет нетрудно. А после этого мы стали бы во главе всех греческих народов. Что касается расходов, то мы уверены, что каждый из покоренных греческих городов возместит их нам деньгами и запасами, которых хватит не только для возмещения наших трат, но для покорения последующих городов.

Таковы цели этого похода афинян на Сицилию, и вы узнали о них из уст человека, который более из всех живущих на земле подходил бы для их достижения. Другие афинские полководцы, которые сейчас остались на Сицилии, приложат все усилия для того, чтобы воплотить эти планы в жизнь. И будьте уверены, что, если вы не вмешаетесь в самое ближайшее время, эти планы будут выполнены. Сицилийским грекам недостает военного опыта. Но если к их усилиям добавится мощь объединенных против Афин сил, их еще можно спасти. Что же касается сиракузских воинов, пытающихся оказать сопротивление афинянам, они уже бросили на борьбу все свое население и были разбиты. Они не смогут противостоять афинянам на море, и им не удастся долго сопротивляться армии вторжения. И если этот город попадет в руки афинян, они овладеют всей Сицилией, а затем и Италией, а вы вскоре окажетесь перед лицом той опасности, о которой я вас уже предупреждал. Поэтому на Сицилии вы должны бороться за судьбу Пелопоннеса. Отправьте туда ваши триеры немедленно. Пусть на них будут воины, способные достойно сражаться. Но, помимо этого, пусть один из вас, граждан Спарты, отправится туда же, чтобы принять командование и навести порядок и дисциплину в рядах обороняющихся воинов Сиракуз, помочь воспрянуть тем из них, кто потерял веру в победу. Присутствие одного спартанского полководца в их рядах сделает для спасения города больше, чем целая армия».

Далее перебежчик снова убеждал спартанцев в необходимости помочь своим друзьям на Сицилии, укрепить в них дух сопротивления Афинам. Он призывал не только вновь двинуть в Аттику свои армии, но и построить под стенами Афин укрепленные пункты. Алкивиад подробно рассказал обо всем том, чего так опасаются его соотечественники, о том, как нанести Афинам такой удар, от которого они долго не смогут оправиться.

Спартанцы приняли решение последовать советам Алкивиада и поставить во главе войск на Сицилии своего полководца Гилиппа. Гилипп был человеком, который, помимо характерных для спартанца личной храбрости и военного таланта, обладал и политической прозорливостью, достойной своего великого соотечественника Брасида. Но все его заслуги обесценивались убогим и недостойным пороком корыстолюбия. И в его случае история являет собой пример суровой справедливости, когда слава обходит стороной храброго и умелого, но жадного солдата. Но для той миссии, которую необходимо было выполнить на Сицилии, вряд ли во всей Спарте можно было подыскать более подходящую кандидатуру. Страна не дала ему ни людей, ни денег, но обеспечила неограниченными полномочиями, а само его имя и талант вскоре послужили для жителей Коринфа и других городов Пелопоннеса достаточным основанием для того, чтобы снарядить отряд, которому придется отправиться на спасение Сицилии. Как только были снаряжены 4 триеры, Гилипп отправился с ними на южное побережье Италии. И там, несмотря на то что из Сиракуз поступали настолько неутешительные новости, что он потерял всякую надежду спасти город, Гилипп принял твердое решение оставаться здесь и не дать афинянам завладеть италийскими городами.

Никию действительно удалось так плотно осадить город, что положение Сиракуз казалось безнадежным, и городское собрание начало обсуждать условия капитуляции города. И в этот момент в большой гавани показалась триера. На максимальной скорости, которую только могли обеспечить ее гребцы, она устремилась в город. Триера явно опасалась той части гавани, где находился афинский флот, и держала курс прямо на Сиракузы, поэтому могла принадлежать только союзникам осажденных. Вражеские триеры чувствовали себя в бухте в полной безопасности и не успели даже попытаться перехватить триеру. Вот она подошла к берегу, и оттуда спрыгнул капитан, воин из Коринфа. Он быстрым шагом направился прямо к месту проведения собрания. Этот человек прибыл как раз вовремя, так как его появление предотвратило проведение рокового голосования, которое неминуемо закончилось бы сдачей города врагу.

К счастью для Сиракуз, Гонгил, как звали капитана триеры, из-за преследования афинскими кораблями не смог отправиться сначала на юг Италии к Гилиппу, как он планировал, а был вынужден из Греции сразу же прибыть в Сиракузы.

Слух о прибытии военной помощи и о скором появлении еще более значительных сил союзников вновь воодушевил оборонявшихся, которые совсем уже было потеряли веру в победу. Они поняли, что их не бросают на заклание врагу, а весть о том, что командовать ими будет спартанский полководец, укрепила их решимость продолжать сопротивление. Гилипп был недалеко. У Локр он узнал, что первые вести о том, что положение Сиракуз безнадежно, были преувеличены. Кроме того, ему донесли, что в линии осадных сооружений афинян вокруг города имеется брешь, через которую пока еще можно было попытаться направить подкрепление осажденному гарнизону. Переправившись через Мессинский пролив, который по преступной беспечности Никия не контролировался афинским флотом, отряд Гилиппа высадился на северном побережье Сицилии. Там его силы сразу же стали расти за счет воинов греческих городов. Вскоре отряд превратился в целую армию, ядром которой были воины Пелопоннесского союза, которых Гилипп привез с собой. Само имя Спарты пользовалось таким влиянием, а сам Гилипп был настолько умелым и решительным полководцем, что он быстро довел свои силы до 2 тыс. гоплитов при поддержке еще большего числа нерегулярных сил[20].

Никий как будто впал в оцепенение. Он даже не стал предпринимать попыток противодействия новому противнику. Даже когда Гилипп повел свою маленькую армию в направлении Сиракуз, командующий армией афинян не осмелился попытаться остановить ее. Сиракузские воины предприняли марш навстречу Гилиппу. И пока афиняне полностью сосредоточились на том, чтобы закрыть брешь в линии укреплений вокруг города на южном участке в сторону гавани, Гилипп опрокинул их планы, заняв высоты прямо за Эпиполами. Затем его войска прошли через неукрепленный участок мимо афинян в осажденный город. После того как войска союзников соединились в городе, произошло несколько стычек – небольшими силами с переменным успехом. А затем войска оборонявшихся одержали победу над армией Никия, выбили афинян из Эпипол и оттеснили их на невыгодные позиции в низине близ большой гавани.

Внимание всей Греции теперь было сосредоточено на Сиракузах. Каждый враг Афин понимал, насколько важно было не дать им осуществить свои планы, а возможно, и нанести смертельный удар самим Афинам. В Сиракузы прибыли значительные подкрепления из Коринфа, Фив и других городов. В то же время ошеломленный и деморализованный афинский полководец искренне умолял своих соотечественников отстранить его от командования. Он считал, что дальнейшая осада города безнадежна.

Однако не в обычаях Афин было отступать перед трудностями или катастрофой, какую бы задачу они ни выполняли и каких бы отчаянных усилий ни требовало осуществление их планов. Проявляя жесткую волю и настойчивость, город, вместо того чтобы отозвать от стен Сиракуз свою первую армию, направляет туда еще одну. И это в то время, когда враг вновь начал активные боевые действия против Афин, создав на территории Афинского государства свои форпосты. На население обрушились все невыносимые тягости войны, фактически Афины попали в кольцо блокады. И все же афиняне все еще были хозяевами на море. Они снарядили еще один флот из семидесяти пяти триер, погрузив на него свои последние резервы, оставшихся мужчин, способных носить оружие. Нужно было предпринять еще одну последнюю отчаянную попытку захватить Сиракузы и тем самым избежать позора отступления. Они вновь должны были доказать, что воинский дух афинян можно сломить, но нельзя заставить их согнуться. Во главе экспедиции на этот раз мудро решили поставить лучшего полководца Афин Демосфена, одного из тех блистательных воинов, которых породили долгие годы Пелопоннесской войны. Если бы Демосфен с самого начала принял командование над армией под Сиракузами, афинянам, вне всякого сомнения, вскоре удалось бы заставить город сдаться.

Славу полководца Демосфена всегда заслоняла собой слава его великого соотечественника оратора Демосфена. Когда произносится это имя, мы автоматически начинаем думать о втором человеке. К сожалению, так и не нашлось биографа, подробно рассказавшего о Демосфене-полководце. И все же в длинном списке великих личностей Афинской республики мало найдется людей, которых можно было бы поставить выше, чем этот храбрый полководец, пусть и с печальной судьбой, командовавший флотами и армиями Афин в первой половине Пелопоннесской войны. В первой для себя кампании в Этолии Демосфен успел продемонстрировать юношескую безрассудность и получить урок сдержанности и хладнокровия, о котором не забывал все последующие годы своей карьеры. В то же время ему удалось сохранить в себе ту неукротимую энергичность, которая была характерна для него в любом походе и в любом сражении. Демосфен совершил выдающийся подвиг, когда на седьмой год войны ему удалось отразить нападение мощных сил противника на Навпакт в Этолии. Позже по просьбе Акарнании он принял командование над всей ее армией, во главе которой одержал ряд важных побед над противниками Афин в Западной Греции. Но самым значительным подвигом Демосфена был захват гавани Пилос на юго-западе Пелопоннесского полуострова. Демосфену удалось сначала успешно отразить наступление на Пилос флота и армии спартанцев, а затем он захватил в плен отряд спартанцев на острове Сфактерия. Это стало самым болезненным поражением Спарты за все время войны, заставившим ее заключить перемирие с Афинами на унизительных для себя условиях. Демосфен никогда не вмешивался в борьбу различных партий внутри Афин, но его имя всегда гремело в войнах с внешними врагами. Он сумел остаться в стороне от интриг как аристократов, так и демократов. Его не интересовали политические взгляды Никия или Клеона. Он не запятнал себя предательством, как Алкивиад. В его пользу говорит и тот факт, что драматурги – авторы комедий никогда не упоминали его имени в своих пьесах. Демосфен обладал той моральной силой, которая, даже если не всегда сочетается с физической, заставляет человека полностью отдать себя служению родине, не обращая внимания на интриги, а порой и ненависть тех, кто стоит у ее руля. В истории Античности можно назвать немного имен тех людей, о которых нам, их потомкам, хотелось бы знать как можно больше, которым мы симпатизируем, даже несмотря на все обрушившиеся на них несчастья. К таким людям относится и полководец Демосфен, сын Алкисфена, который весной 413 г. до н. э. отправился из порта Пирей во главе второй афинской экспедиции на Сицилию.

Но его прибытие туда безнадежно запоздало. К тому времени Гилипп во главе сиракузцев уже успел навязать афинянам под командованием Никия сражение, напав на них и с моря, и с суши. В то же время опытный коринфский стратег Аристон, командуя морскими силами Сиракуз и союзников, впервые за все время существования афинского флота нанес поражение афинянам при их численном превосходстве. Гилипп уже готовился наносить захватчикам новые удары с суши и с моря, когда прибытие эскадры Демосфена восстановило превосходство афинской армии вторжения. Под звуки боевых кличей и военной музыки, как бы выражая свое презрение противнику, эскадра Демосфена в составе 73 (по другим данным, 75) триер, на борту которых находились 5 тыс. прекрасно подготовленных и оснащенных гоплитов Афин и их союзников, еще большее количество лучников, метателей дротиков и пращников, выстроилась в большой бухте Сиракуз. Прибытие афинской эскадры вновь повергло воспрянувших было духом защитников города в отчаяние. Ресурсы Афин казались неисчерпаемыми, а всякое сопротивление им – безнадежным. Все знали, что Афины во многом утратили свое могущество. Территория Аттики была оккупирована врагом, но здесь, под Сиракузами, их защитникам показалось, что Афины вновь предстали в расцвете своего могущества. Ведь Афины направили против непокорного города вторую армию, немногим уступавшую той, которая уже высадилась на сицилийское побережье под командованием Никия.

Интуиция опытного полководца сразу же подсказала Демосфену, что ключом к овладению городом были Эпиполы. Он принял решение неожиданным смелым ударом сразу же попытаться восстановить положение афинской армии, пользуясь тем, что прибытие его свежих сил повергло осажденных в ужас и оцепенение. Сиракузцы и их союзники построили за стенами города, вдоль Эпипол, внешние укрепления и частично успели разрушить сплошную линию осадных фортификаций, которую начал возводить Никий и с которой его теснил Гилипп. Если бы Демосфену удался штурм укреплений вокруг Сиракуз и афиняне сумели вновь занять высоты вокруг города, кольцо штурмовых укреплений вокруг было бы восстановлено, и Демосфен заслужил бы славу покорителя Сиракуз. Ведь в случае установления сплошной блокады гарнизон Гилиппа быстро покончил бы с запасами продовольствия в городе, ускорив тем самым его падение.

Предпринятый в дневное время первый штурм внешних укреплений был легко отбит оборонявшимися. Возможно, он был предпринят больше с целью ввести осажденных в заблуждение и убедить их, что осаждающие не намерены прекращать лобовые удары, которые с учетом характера местности конечно же не могли увенчаться успехом. Но с наступлением темноты Демосфен построил своих воинов в колонны. Каждый воин имел при себе пятидневный запас провизии. Следом шли выполнявшие функции саперов строители с инструментами и материалом для возведения укреплений. Предполагалось, что армия немедленно начнет закрепляться на захваченных участках местности. Демосфен повел своих воинов вдоль подножия холмов на южной оконечности Эпипол в глубь острова, пока его войско не вышло к узкой гряде высоких холмов, тянущихся на запад. Затем авангард афинян отправился на запад и быстро оседлал тропу, ведущую вдоль крутого склона на вершину возвышенности. Таким образом, афиняне неожиданно для противника вышли к внешней линии укреплений, заняв самое верхнее положение на Эпиполах. Оттуда по склону они направились в сторону города, попутно разгромив несколько мелких отрядов защитников города и ударив по внешним укреплениям с незащищенного фланга. На первом этапе все благоприятствовало им. Гарнизон оставил внешние укрепления, и афиняне принялись разрушать их. Гилипп бросил в бой свежие силы, которые безуспешно попытались отразить удар афинян. Афиняне остановили и опрокинули этот отряд; они продолжали идти вперед в полной уверенности в близкой победе. Но в этой общей обстановке растерянности, в которой пребывали защитники города и их союзники, один отряд воинов стоял насмерть. Это были беотийцы, которым было поручено охранять один из нижних склонов за стенами города. Строй беотийцев держался ровно и незыблемо. Нисколько не упав духом и не обращая внимания на царившую вокруг панику, они выступили навстречу наступавшим афинянам. Этот момент стал кульминацией битвы. Но воины авангарда афинян, опьяненные успехом, перестали держать строй, в результате чего им пришлось принять бой против более организованного противника, храбрость которого граничила с безрассудством. Поэтому шедшие впереди афиняне начали в беспорядке отступать, опрокидывая попутно все еще шедших за ними следом товарищей. Когда же строй наступающих был полностью расстроен, владевшая сиракузцами паника быстро сменилась мрачной решимостью во что бы то ни стало отомстить врагу. Они дружно ударили всеми силами по отступавшим в замешательстве афинянам. Напрасно афинские командиры пытались снова построить своих воинов. Шум и крики, неразбериха, неизменный спутник ночного боя, и особенно скученность и растерянность вынужденных отступать на узком участке неровной местности воинов не позволяли выполнить необходимые маневры. И, несмотря на то что многие отряды продолжали упорно драться при свете лунных лучей, управление войском было потеряно. Нередко в обстановке хаоса и неразберихи афинские воины нападали друг на друга. Наступая сплоченными рядами, сиракузцы и их союзники продолжали теснить дезорганизованные массы осаждавших. С тяжелыми потерями афинян гнали обратно за холмы, с которых еще чуть ли не час назад они шли штурмовать город в полной уверенности в успехе.

Этот разгром стал решающим для всей осады. Впоследствии афиняне лишь лихорадочно пытались спасти себя от мести осажденных жителей города, которые, очевидно, решили полностью уничтожить армию вторжения. Тем не менее им больше никогда не удавалось повторить успех той ночи. Далее последовал ряд боев на море, во время которых корабли афинян постепенно были уничтожены или захвачены. Воины и матросы, которым удалось избежать смерти в боях и в безуспешных попытках отступить в глубь острова, попали в плен. Никия и Демосфена осудили и приговорили к смерти. Их подчиненные либо бесславно погибли в городских тюрьмах, либо были проданы в рабство тем самым горожанам, которых афиняне, отправившись через море, сами в гордом презрении планировали поработить.

Афиняне отныне уже никогда не могли угрожать завоеванием всему западному миру. Город продолжал храбро сражаться против многочисленных врагов и беспощадно подавлять бунты недовольных. Прошло еще немало лет, прежде чем он сам капитулировал (в 404 г. до н. э.). Но никакие успешные последующие рейды уже не могли вознести его так высоко, дать ему ту мощь, ресурсы, искусных моряков, как это было перед тщетной попыткой захватить Сицилию. И среди соперничающих греческих государств, которые, воспользовавшись оплошностью соперника, поспешили сокрушить его, не нашлось ни одного, которое смогло бы вырасти в империю и продолжить завоевания, начатые Афинами. Власть над Западной Европой досталась Риму и Карфагену, которым через два века придется схватиться в еще более жестокой схватке за нее. И в тех новых войнах были продемонстрированы еще более впечатляющие чудеса храбрости и военного гения, которые Афинам не пришлось увидеть во времена своего становления, расцвета или падения.

Краткий обзор событий между поражением Афин при Сиракузах и битвой при Арбелах

412 г. до н. э. Многие союзники Афин восстают против них, узнав о поражении афинской армии под Сиракузами. Основные боевые действия ведутся в районе Геллеспонта и восточного побережья Эгейского моря.

409 г. до н. э. Карфаген предпринимает попытку захватить Сицилию.

407 г. до н. э. Царь Персии отправляет Кира Младшего в поход с целью захватить все побережье Малой Азии и оказать помощь Спарте в борьбе с Афинами.

406 г. до н. э. Карфаген захватывает Агригент.

405 г. до н. э. Лисандр уничтожает афинский флот при Эгоспотамах. Афины полностью блокированы. Рост влияния Дионисия в Сиракузах.

404 г. до н. э. Афины капитулируют. Конец Пелопоннесской войны. Власть Спарты распространяется над всей Грецией.

403 г. до н. э. Тразибул с помощью Фив и одного из спартанских царей освобождает Афины от власти тридцати тиранов и восстанавливает там демократическую форму правления.

401 г. до н. э. Кир Младший начинает поход в Переднюю Азию с целью свергнуть своего брата Артаксеркса. Его сопровождают 13 тыс. греческих воинов. Гибель Кира в сражении при Кунаксе. Греческий отряд (осталось 10 тыс.) под командованием Ксенофонта отправляется обратно в Грецию, несмотря на попытки остановить его силами персидских и других отрядов, и в 400 г. прорывается к Трапезунту (юго-восточное побережье Понта Эвксинского (Черного моря). – Ред.).

396—394 гг. до н. э. Спартанцы под командованием Агесилая и других полководцев ведут войны с персами в Малой Азии.

396 г. до н. э. Осада Сиракуз Карфагеном. Город успешно обороняется под руководством Дионисия.

394 г. до н. э. Начало возвышения Рима после захвата города Вей.

394 г. до н. э. Афинский флотоводец Конон в союзе с персидским сатрапом Фарнабазом разгромил флот Спарты под Книдом. Восстановление укреплений вокруг Афин. Некоторые из греческих союзников Спарты становятся ее врагами.

390 г. до н. э. Вновь на арену истории выходят народы Центральной Европы. Галлы прошли через большую часть Италии и сожгли Рим.

Рим восстановился после этого удара, но многие его старые недруги, например, вольски, практически уничтожены вторгшимися галлами.

387 г. до н. э. При участии персидского царя между греческими государствами заключен так называемый Анталкидов мир.

379—362 гг. до н. э. Новые войны в Греции. Фивы с помощью Эпаминонда становятся господствующим городом. Конец доминирования Спарты после битвы при Левктрах (371 г. до н. э.). Эпаминонд гибнет в сражении при Мантинее (362 г. до н. э.). После его гибели власть Фив слабеет. Афиняне пытаются создать систему равновесия между Фивами и Спартой.

359 г. до н. э. Филипп II становится царем Македонии.

357—355 гг. до н. э. В Греции идет т. н. Союзническая война, приведшая к распаду второго Афинского морского союза.

356 г. до н. э. Рождение Александра Великого (Македонского).

343 г. до н. э. Рим начинает войны против самнитов, которые продолжаются пятьдесят лет.

340 г. до н. э. Карфаген снова пытается овладеть Сиракузами. Тимолеон громит карфагенян с большими потерями для войск вторжения.

338 г. до н. э. Филипп II побеждает союзную армию Афин и Фив при Херонее. Начинается период доминирования Македонии в Греции.

336 г. до н. э. Гибель Филиппа II. Царем Македонии становится Александр. Он одерживает ряд побед над фракийцами и скифами, громит Фивы, которые в союзе с Афинами вновь пытаются воевать против Македонии.

334 г. до н. э. Войска Александра Великого переправляются через Геллеспонт.

Глава 3

Битва при Арбелах (Гавгамелах) (331 г. до н. э.)

Александр заслужил свою славу и признание в веках среди всех народов. Но что было бы, потерпи он поражение при Арбелах, когда его армии стояли на Евфрате и Тигре, а позади была пустыня и никаких убежищ для отхода, а до Македонии 900 лье пути?

Наполеон

Азия с удивлением и ужасом наблюдала за неостанавливающимся продвижением героя, масштабы завоеваний которого были так же огромны, а поступь столь же стремительна, как и завоевания ее собственных царей-варваров или походы скифов и вавилонян. Но, в отличие от накатывающихся вихрей азиатских воителей, наступление македонского вождя было столь же стремительным, как и неотвратимым. Везде укреплялась власть греческой державы, а язык и цивилизация Греции простерлись от берегов Эгейского моря до Инда, от Каспия и Гиркании до вод Нила, чтобы остаться там на тысячу лет и оставить свой след навсегда.

Арнольд

Блестящие личности, имена которых в последнее время удалось реабилитировать от клеветнических обвинений, довлеющих над ними в течение столетий, можно было бы включить в длинный и очень поучительный список. Присущая современному человеку жажда познаний, а также тенденции в развитии научной школы, о которых принято высказываться только в негативных тонах, помогли восстановить, а порой и заново воссоздать правдивые события, много лет спрятанные за завесой ложных обвинений либо полностью отметавшиеся наукой как нереальные. В последнее время до людей, наконец, триумфально дошли множество прекрасных историй о блистательных подвигах. Стала очевидной вся мелочность откровенных насмешек, с которыми недалекие умы любили обрушиваться на великих гениев и героев Античности. Законы, политика, образ жизни, которые пытались проводить в жизнь народов величайшие умы древности, стали наконец изучаться более внимательно. Современные исследователи стали более комплексно подходить к их оценке, отказались от формального подхода, довлевшего над учеными прежних лет. В результате отношение ко многим государствам и их гражданам кардинально изменилось как в лучшую (к одним), так и в худшую (к другим) сторону, а многие часто повторяемые оценки некоторых событий и обвинения против некоторых личностей прекратились, будем надеяться, что навсегда.

Правдивость Геродота, искренний патриотизм Перикла, Демосфена и Гракха, мудрость реформаторов Клисфена и Лициния (видимо, имеется в виду Лициний Столон. Вместе с другим народным трибуном, Секстием Латераном, провел в 367/366 г. до н. э. важные для Рима законы. – Ред.) могут считаться твердо установленными истинами, поскольку соответствующие факты были недавно открыты писателями и учеными. Со всех этих людей сняли ложные подозрения и обвинения. И можно легко понять, что лучшие историки Германии, Франции и Англии единодушно пытались оправдать и героев, владевших делами и мыслями людей, живших во времена, которые мы называем Средневековьем, и которых прежде считалось хорошим тоном высмеивать или даже презирать.

Имя победителя в битве при Арбелах наводило на те же размышления. Ведь, несмотря на то что стремительность и размах завоеваний Александра вызывали чувство восхищения и преклонения, та сторона его гения, которую он продемонстрировал в деле развития торговли, культуры и объединения народов, до недавнего времени практически игнорировалась. Переоценка личности Александра Великого началась относительно недавно. Представители старой исторической науки, которых Нибур справедливо назвал «школой лжецов, болтунов и скандалистов», долго и успешно эксплуатировали лишь обширный пласт, относящийся к личностным качествам и подвигам Александра. Во все времена они легко находили последователей, и до недавнего времени всякий, кто стремился украсить свое повествование «примером из области морали», касавшимся необоснованных амбиций, неоправданной гордости, торжества вседозволенности, вызванной абсолютной властью, никогда не упускал случая упомянуть в качестве самого яркого примера «безумца из Македонии». Несомненно, многие из этих писателей с наивным простодушием черпали свое вдохновение в традиционных оценках давно минувших событий и с единодушием идеалистов полагали, что, очерняя имя Александра, они действуют во благо идей гуманности. Но не подлежит сомнению и то, что многие из его критиков, в том числе и великие люди, часто руководствуются и «тем сильнейшим чувством антипатии, которую личность мелкого масштаба испытывает по отношению к действительно выдающемуся человеку», а также элементарной завистью, которую способный человек зачастую испытывает к гению.

Арриан написал историю Александра во времена правления римского императора Адриана, когда в исторической науке уже в полной мере царили догматизм и менторский тон. Но сам Арриан в корне отличался от оторванных от жизни ученых педантов. Он пользовался заслуженной известностью мудрого государственного деятеля и умелого воина и сумел дать отпор злобным нападкам, которым постоянно подвергалась память великого покорителя Востока. Арриан справедливо заметил: «Пусть тот, кто плохо говорит об Александре, сумеет не просто перечислить те неблаговидные поступки Александра, которые действительно заслуживают осуждения. Пусть он попытается собрать воедино и оценить все деяния Александра и сначала попробовать оценить себя и свое положение в обществе, а затем понять, что за человек был Александр и какого величия он сумел достичь. Пусть он вспомнит, что Александр был царем, полновластным владыкой двух континентов, имя которого гремело по всей земле. Пусть недоброжелатель Александра взвесит все это в своем уме и поймет всю незначительность и ничтожность всех своих мыслей и деяний, осознает все те многочисленные ошибки и промахи, которые он совершает, поймет, как они жалки и мелочны. И пусть он потом спросит себя, достоин ли он оценивать и судить такую личность, как Александр. Я считаю, что в те времена не было народа, города или даже отдельного человека, которому не было бы известно имя Александра. Я уверен, что такой человек, равного которому не было среди смертных, мог родиться лишь по особой воле Провидения»[21].

И один из самых известных солдат и писателей нашего народа, сэр Уолтер Рейли, пусть он и не сумел справедливо оценить все заслуги Александра, выразил все величие той роли, которую сыграл в мировой истории «великий завоеватель», словами, которые заслуживают того, чтобы их процитировать: «Дух одного человека смог окрепнуть настолько, что ему стало по силам изменить великие государства и народы, создать новые монархии, завоевать царства и империи. С горсткой людей он сокрушал армии хорошо вооруженных врагов и одерживал победы в самых безнадежных с точки здравого смысла ситуациях, превращал страх и гнев своих последователей в великодушие, а храбрость врагов – в трусость. Этот дух возник в далекие времена, которые теряются в глубинах времени, для того чтобы возвышать и низвергать, создавать и разрушать, вести вещи, людей и государства к тому концу, к какому их неизбежно приведет неминуемый ход событий во вселенной, который постигает суть вещей, управляет ими и ведет к тому, что предначертано. Несомненно, все то, что совершил этот царь, было великолепно, и вряд ли кто-либо еще мог бы совершить то же самое. И хотя его отец уже решился на поход в Малую Азию, скорее всего, он бы и удовлетворился этим небольшим и вряд ли когда-нибудь дошел бы до реки Инд, как сделал этот человек»[22].

Можно сослаться и на более значительный авторитет, чем Арриан и У. Рейли. К нему в наше время обращаются те, кто хотел бы узнать о том, насколько велик был полководческий талант Александра и насколько справедливы общие утверждения о том, что настоящей причиной его успехов были редкая удачливость, стремительность и необузданная воинственность. Наполеон отнес Александра к одному из семи величайших полководцев, чьи подвиги дошли до нас и с изучения походов которых необходимо начинать учиться военному делу. Высказывания величайшего завоевателя современности о блистательнейшем полководце древности не менее показательны и правдивы.

«Александр переправился через Дарданеллы в 334 г. до н. э. с армией численностью около 40 тыс. человек (35 тыс. – 30 тыс. пехоты и 5 тыс. конницы. – Ред.); при этом примерно одну восьмую часть армии составляла кавалерия. Войска Александра быстро подошли к переправе через реку Граник, где им пыталась преградить путь армия (около 40 тыс. – 20 тыс. греческих наемников, около 5 тыс. конных и 15 тыс. пеших лучников. – Ред.) находившегося на службе у персидского царя грека Мемнона, командовавшего персидскими силами на азиатском побережье. Весь 333 год до н. э. Александр устанавливал свою власть в Малой Азии. За армией Александра двигались греческие колонисты, проживавшие на землях побережий Черного и Средиземного морей, а также в Смирне, Эфесе, Милете и т. д. Персидские цари предоставляли своим провинциям и городам жить по местным законам. Таким образом, империя представляла собой федерацию сатрапий, а не единую нацию, что облегчало задачу ее завоевания. Поскольку Александр был намерен править единолично, он сразу же внес изменения в законодательство, что, впрочем, никак не отразилось на жизни народа.

В 333 г. до н. э. Александр (30 тыс.) вновь встретился с Дарием I, имевшим 60-тысячную (120–130 тыс. – Ред.) армию, у Исса близ берега Исского залива, неподалеку от города Тарсус в Киликии. Он разгромил персов, вошел в Сирию и захватил Дамаск, где хранились многие богатства персидского царя. После этого в январе 332 г. до н. э. македонцы подошли к городу Тир. Осада этого большого города, торгового центра империи, расположенного на острове, заняла у Александра восемь месяцев (македонцы насыпали дамбу). Затем после двух месяцев осады его войска взяли Газу, за семь дней перешли через пустыню и заняли Пелусий и Мемфис. Был основан город Александрия. Менее чем за два года, после всего двух крупных сражений и четырех или пяти осад, все восточное побережье Средиземного моря от Византии до Финикии и Нила, вся Малая Азия, Сирия и Египет пали к его ногам.

В 331 г. до н. э. армия Александра вновь пересекла пустыню. После отдыха в Тире она снова прошла Сирию, вошла в Дамаск, переправилась через Евфрат и Тигр и разгромила Дария I при Арбелах, куда он пришел с еще более сильной (качественно, по численности она была меньше, 60–80 тыс., в т. ч. 12 тыс. конницы, 100 боевых колесниц, 15 слонов. – Ред.) армией, чем та, которой командовал в сражении при Иссе. После разгрома армии Дария I перед Александром открылись ворота Вавилона. В 330 г. до н. э. армия Александра захватила города Сузы, Персеполь и Пасаргады, где находилась могила царя Кира. В 329 г. войска Александра направились на север, заняли Экбатаны и вышли к берегам Каспийского моря. Во время этого похода был наказан коварный убийца царя Дария III сатрап Бесс. Затем Александр вторгся в Скифию и покорил скифов. (Он их не покорил. После боя в 329 г. до н. э. за рекой Яксарт (Сырдарья) с саками Александр вернулся, не желая повторить судьбу Кира Великого. – Ред.) В 328 г. до н. э. в его армию прибыло 16 тыс. воинов пополнения из Македонии. Армия переправилась через Окс (Амударья) и вынудила покориться Александру жителей близлежащих земель. В 326 г. до н. э. македонцы форсировали Инд и в упорном сражении разгромили войска царя Пора. Сам Пор раненным попал в плен, где с ним обращались как с царем. Далее Александр планировал переправиться через Ганг, но армия отказалась следовать за ним. В 326 г. до н. э. на флоте из 800 судов армия Александра спустилась вниз по Инду к океану. Оттуда он отправил Неарха с флотом, приказав ему обогнуть побережье Индийского океана и Персидского залива до устья реки Евфрат. В 325 г. до н. э. армия Александра за 60 дней выдвинулась из Гедросии через Карманию (совр. Белуджистан и Керман) в Пасаргады, Персеполь и Сузы. Там Александр женился на дочери Дария III Статире. В 323 г. до н. э. он закончил свои дни в Вавилоне»[23].

Огромное значение походов Александра следует оценивать не с точки зрения продолжительности его жизни и существования его империи и даже не с точки зрения продолжительности существования государств, на которые после его смерти его полководцы поделили огромные владения. В какие бы земли он ни приходил, Александр повсюду основал греческие поселения и строил города, в которых господствовали греческие обычаи и греческое население. Наиболее яркие из его наследников, Селевкиды и Птолемеи, пытались подражать своему вождю в построении государства, торговли, литературе и искусстве, военном строительстве и развитии институтов власти. Наследие великого гения Греции было настолько обширным и притягательным, оно так далеко двигало прогресс в перенимающих его странах, что через тридцать лет после того, как Александр переправился через Геллеспонт, эллинские литература и искусство, привнесенные на новые земли на копьях полуэллинских македонцев, стали господствовать во всех странах от берегов Средиземного и Черного морей до Индийского океана. Даже мрачный, замкнутый сам на себя Египет признал интеллектуальное превосходство Греции. Язык Перикла и Платона стал языком государственных деятелей и жрецов, живших в таинственной стране пирамид и сфинксов. Было бы неверным сказать, что победа греческого языка была настолько полной, что он совершенно вытеснил коптский, сирийский, армянский, персидский или другие собственные языки многочисленных народов и племен, населявших территории между Эгейским морем, Яксартом, Индом и Нилом, – они сохранились как провинциальные диалекты. Возможно, эти языки применялись как языки черни в соответствующем регионе. Но каждый, кто хоть в малейшей мере претендовал на звание образованного человека, считал своей обязанностью знать греческий. Греческий язык был общегосударственным языком, а также единственным языком, который использовался в литературе и искусстве. Им пользовались купцы и лавочники, путешественники, придворные, государственные чиновники, военные как средством общения между огромными массами людей, населявшими цивилизованный мир в древности[24].

Таким образом, вплоть до времен мусульманских завоеваний во все страны Малой Азии, Сирии и Египта пришел и прочно утвердился там эллинский образ жизни. Общепризнано, что это было бесконечно важно и с точки зрения самых высоких, святых ценностей. Так воля Провидения впервые была массово признана здесь теми, кто оказался свидетелем первых шагов и развития христианства, которое удачно наложилось на распространившиеся в Малой Азии, Сирии и Египте после завоевательных походов македонцев на Восток греческие язык и культуру.

На Среднем Востоке и в Средней Азии, на землях, лежащих за Евфратом, греческое наследство оказалось не столь долговечным. И все же, пока здесь существовали эллинистические царства, в первую очередь греческое (Греко-Бактрийское) царство в Бактрии, на территории современного Бухарского ханства (Бухарское ханство было намного меньше. Греко-Бактрийское царство занимало территории современных Узбекистана, Таджикистана, восток Туркмении, Афганистана и Пакистана. – Ред.), оно оказывало важное влияние на тенденции развития местных народов и их соседей, благодаря живому греческому духу, всегда стремившемуся к новым контактам. Многое в индийской науке и философии, как и в литературе более позднего Парфянского царства Аршакидов, имело свои корни или претерпело значительные изменения под влиянием греческой культуры. Кроме того, наука и знания арабов в гораздо меньшей степени, чем принято считать, были продуктом собственно арабского ума. Арабы использовали в измененном виде греческую философию и знания греков (а также иранских и индийских народов. – Ред.), захватив провинции, которые Александр подчинил себе за тысячу лет до того, как Мухаммед начал свою карьеру вождя Востока. Хорошо известно, что народы Западной Европы в Средние века почерпнули свою философию, искусство и науку из арабских источников. Таким образом, можно проследить, как интеллектуальное наследство античной Греции, попавшее на Восток во время походов Александра Великого, в Средние века вернулось в Европу из мусульманских стран и, проделав такой кружной путь, оказало огромное влияние на создание современной цивилизации. Наряду с этим, еще более мощным оказалось непосредственное влияние тех островов классической цивилизации, сохранившихся в Италии, Галлии, Британии и Испании после вторжения германских народов (не упомянут главный оплот цивилизации – Восточная Римская (неправильно называемая Византийской) империя, почти тысячу лет после падения Рима бывшая светочем культуры для многих народов – тех же германцев, славян, Ближнего и Среднего Востока, Северной Африки. – Ред.)[25].

Все эти факты вызывают неугасающий интерес к победам Македонии на Востоке и как к самому яркому доказательству того, что «амбиции низов и гордость царей», к каким бы ослепительным успехам ни привели они в первый момент, никогда не будут долговременными. Вопрос о том, сумело ли бы древнее Персидское царство, основанное Киром, сохраниться намного дольше в том случае, если бы Дарий III вышел победителем в сражении при Арбелах, остается спорным. Эта древняя держава, подобно современной Турции (к 1851 г., времени написания книги, Османская империя была в кризисе), к тому моменту переживала времена упадка и распада. Сатрапы, как и турецкие паши в наше время, часто поднимали восстания против центральной власти. Например, в Египте постоянно имели место бунты против иранских царей. В Древнем Иране отсутствовала способность эффективно контролировать события на местах из центра. (Здесь автор не прав. Система была весьма эффективной. – Ред.) Если бы туда не вторглась армия Александра, империя Ахеменидов пала бы под ударами восточных соседей точно так же, как Мидия и Вавилон в свое время были покорены ею. Позже Иран был снова объединен под скипетром Аршакидов из ираноязычной Парфии. Смена одной восточной монархии на другую вряд ли была продуктивной и приносила много пользы человечеству.

В результате победы Александра при Арбелах была не просто свергнута восточная династия. На ее место пришли правители из Европы. Это сломало однообразие мира Востока и принесло сюда предприимчивость и более высокую культуру Запада. Точно так же в наши дни основной миссией Великобритании является преодолеть интеллектуальный и моральный застой в Индии и Китае, влив туда импульсивную энергию англосаксов с их склонностью к коммерции и путешествиям.

Арбелы, город, давший название решающей битве, которую Персидская империя дала войскам Александра, находится примерно в 30 км от места, где произошло это событие. Более близко от поля сражения расположено селение Гавгамелы. Гавгамелы находятся на одной из широких равнин, расположенных между Тигром и горами Курдистана. Немного разнообразят рельеф песчаной равнины несколько волнистых холмов. Но местность в основном ровная, что делает ее пригодной для маневров кавалерии. Кроме того, неоспоримое преимущество приобретает та из двух армий, которая обладает количественным перевесом. Царь Ирана (который перед тем, как занять свой трон, успел проявить себя храбрым воином и искусным полководцем) грамотно выбрал это место для третьей решающей битвы своей армии с войсками захватчика. Предыдущие поражения, какими бы серьезными они ни были, не казались фатальными. В битве при Гранике его полководцы порой сражались безрассудно и не сумели наладить взаимодействие друг с другом. И, несмотря на то что Дарий I сам командовал своей армией при Иссе, поражение в сражении можно объяснить неблагоприятными для персов условиями местности, когда они были зажаты между горами, рекой и морем, ряды расстроились, полководцы не смогли проявить свое искусство, а воины – продемонстрировать свою храбрость. Сила персидской армии превратилась в слабость. Здесь же, на широких равнинах Курдистана, было достаточно места для того, чтобы развернуть свою армию. Места хватало и для маневра, и для боя, и для того, чтобы развернуть массы кавалерии, маневрировать ею и наносить удары. Казалось, что, если Александр со своей армией рискнет столкнуться с живым иранским морем, он неминуемо будет разбит.

Дарий III чувствовал, что это сражение очень важно как для него, так и для противника. Он сознавал, что у персов не будет надежды оправиться после третьего подряд поражения, если Александр и на этот раз одержит верх. Великие города Месопотамии и Передней Азии, центральные провинции Персидской империи придется оставить на милость победителя. Кроме того, Дарий III знал нравы азиатских народов достаточно хорошо для того, чтобы понимать, как победа или поражение повлияет на его дальнейшую судьбу. Он понимал и то, что после этого сражения либо ему удастся укрепить свою царскую власть, либо его корона украсит голову европейского завоевателя. Поэтому всю относительно долгую передышку, полученную после сражения при Иссе, пока армия Александра покоряла Финикию, Сирию и Египет, Дарий I полностью посвятил тому, чтобы собрать самые лучшие войска, которые оставались в его империи, и попытаться, по мере возможности, обучить свое разношерстное воинство действовать слаженно и дисциплинированно.

Уже в те времена суровые горцы Средней Азии и Среднего Востока отличались от общей массы жителей Азии своим воинственным духом и стойкостью. Выходцы из этих мест составляли ядро прекрасной пехоты Дария III. Территории современного Курдистана и Средней Азии, как и в наши дни, были родиной прекрасных наездников, выносливых, умелых, храбрых, жизнь которых протекала в постоянных походах и стычках. Небезынтересно заметить, что давнишние недруги Британской империи пенджабцы в те далекие времена были союзниками Дария III в борьбе с македонской армией. В своих записях Арриан называет их индийцами, населявшими район по соседству с Бактрией. Они сражались в армии этой сатрапии, и индийская кавалерия была одной из самых грозных сил в персидской армии.

Помимо перечисленных выше сил, на поле сражения прибыли также войска и из других многочисленных провинций, пока еще находившихся под скипетром персидского царя. Как упоминают историки, в армии Дария I насчитывалось до 12 тыс. конных воинов (из 60–80 тыс. общей численности войска), 100 (или 200) колесниц, оснащенных специальными косами для поражения противника, 15 боевых слонов.

Позиция иранских войск в Месопотамии была выбрана с большим полководческим искусством. Дарий III и его полководцы понимали, что для того, чтобы вторгнуться в центральные провинции империи, возвращаясь из Египта, Александр должен будет отправиться на север через Сирию. Прямой путь в восточном направлении из Нижней Палестины через великую Сирийскую пустыню тогда, как и в наши дни, был практически невозможен. Идя далее из Сирии на восток, Александр переправлялся через Евфрат, и его войска выходили на обширные равнины Месопотамии. Богатые столицы империи, такие как Вавилон, Сузы, Персеполь, в этом случае остались бы южнее. Если бы Александр развернул свою армию для захвата этих городов, Дарий I получил бы вполне реальную возможность преследовать македонские войска силами своей многочисленной кавалерии и, не ввязываясь в решающее сражение, измотать противника в многочисленных стычках и, наконец, сокрушить его. Все помнят, что спустя три столетия римская армия под командованием Красса была уничтожена на тех же равнинах именно таким образом, силами парфянских конных лучников и тяжелой кавалерии[26].

Предки парфян (тоже иранские племена. – Ред.), побеждавших позже римские легионы, тысячами служили в армии царя Дария III. Если же Александр примет решение отложить поход на Вавилон и сначала дать персам решительное сражение, местность по обе стороны реки Евфрат была наиболее благоприятной именно для многочисленных армий, подобных той, которой командовал Дарий III. Тыл персов прикрывала гористая местность Северной Мидии, сатрапом которой в юные годы был сам Дарий III. В этих местах персидский царь приобрел свой первый опыт солдата и полководца. Население здесь было лояльно к Дарию III, и здесь он справедливо надеялся в случае поражения найти надежное убежище[27].

Великий противник Дария III переправился через Евфрат во главе армии, которая, по данным Арриана, почерпнутым из записей командиров-македонян, насчитывала до 40 тыс. человек пехоты и 7 тыс. человек конницы. Изучая походы Александра, мы имеем уникальную возможность черпать информацию непосредственно из уст двух его полководцев и соратников во всех его великих начинаниях. Аристобул и Птолемей (ставший впоследствии царем Египта) регулярно вели записи, в которых рассказывали обо всех событиях в жизни армии, которым они стали свидетелями. Впоследствии эти записи попали в руки Арриана, который воспользовался ими, составляя описание экспедиции Александра. Общеизвестное стремление Арриана к истине заставляет нас верить, что он был честен в своей работе, а его комментарии в случаях некоторых несовпадений в этих источниках свидетельствуют о том, что он пользовался ими осторожно. Он часто цитирует слова авторов документов, благодаря чему его труд приобретает то очарование, которое характерно либо для очень древних, либо для самых недавних исторических исследований. Мы уверены, что все рассказы и выражения, которые он воспроизводит, являются подлинными, а не вымыслом ради красного словца, как это бывает у Курция (Курций Руф Квинт (I в. н. э.) – римский историк. Автор «Истории Александра Великого» в 10 книгах, из которых две первые не сохранились. Тенденция изложения в основном враждебная Александру Македонскому. – Ред.). Это значит, что, читая исследования Арриана, мы имеем дело с македонскими полководцами Аристобулом и Птолемеем. Это все равно что читать труды генералов Жомини и Фуа о кампаниях французской армии Наполеона.

Те оценки численности македонских войск, которые дает Арриан, представляются верными, если учесть как потери его армии, так и прибытие подкреплений из Македонии после того, как армия уже покинула Европу. И для любого англичанина, знакомого с фактами, когда британские генералы с горсткой солдат одерживали победы при Плесси и других битвах в Индии над огромными массами азиатов, не будет удивительной та разница в численности армий, когда македонцы выигрывали сражения у персов (разница была относительно небольшой. – Ред.). Армия, которую теперь вел Александр, полностью состояла из ветеранов, закаленных в битвах, хорошо вооруженных и дисциплинированных, искренне преданных своему вождю, уверенных в его военном гении и будущем победителя.

Главную силу пехоты составляла знаменитая македонская фаланга. Ее создал и развил отец Александра Филипп II, которому для восхождения на трон была необходима многочисленная армия, способная быстро создавать боевое построение. При нем, в отличие от классической греческой фаланги, в первых 6 шеренгах применялись более длинные копья. Кроме того, было увеличено число шеренг в глубину (16 шеренг). Это позволило довести данный вид построения масс пехоты до совершенства при существовавших в то время видах вооружения[28].

Македонская фаланга имела в глубину 16 шеренг воинов, вооруженных сарисами, копьями длиной до 6 м. Когда копья брались наперевес, перед воином образовывалось до 6 м защищенного пространства. Поскольку расстояние между шеренгами составляло примерно до 0,6 м, каждого воина защищали пять копий стоящих сзади фалангистов. Воин фаланги имел полное вооружение греческого гоплита. Сама фаланга была похожа на тяжеловесного, ощетинившегося ежа. При таком компактном построении македонские пехотинцы сметали перед собой любое препятствие. Недостатки построения в фалангу также очевидны, они полностью продемонстрировали себя спустя годы, когда македонской фаланге пришлось выступить против римских легионов. Но во времена Александра македонская фаланга еще не успела превратиться в громоздкую неуправляемую структуру, какой она стала в битвах при Киноскефалах и Пидне. В его армии служили ветераны, от которых он сумел добиться той четкости при поворотах и плавной синхронности в продвижении вперед, на которую не были способны даже воины его отца. Точно так же не могли мечтать о такой слаженности в действиях фаланги и последователи Александра. При них это построение потеряло стойкость регулярной армии, а воины фаланги превратились в ополчение[29].

При Александре фаланга представляла собой единый организм из 16 384 человек (в каждой шеренге 1024), которые делились на 4 малые фаланги по 4096 пехотинцев в каждой. Те, в свою очередь, делились на более мелкие подразделения (16 синтагм по 256 воинов, а синтагма – на 16 лохов по 16 воинов в каждом. – Ред.). Каждый воин проходил тщательную подготовку, в ходе которой его обучали соблюдать строй, правильно поворачиваться, продвигаться вперед, смыкать при необходимости строй, когда наступал критический момент в битве. Кроме того, Александр определял порядок построения в рядах фаланги воинов, вооруженных другим оружием, которые должны были предотвратить вклинение противника в ряды фаланги и удары во фланги и тыл в случаях, когда характер местности не позволял осуществлять плотное построение воинов. Эти отряды «помощи в чрезвычайных ситуациях» можно было легко отвести при благоприятном развитии событий, когда нужно было сомкнуть строй перед нанесением удара по противнику или для отражения атаки вражеской кавалерии.

Помимо фаланги, в армии Александра служило большое количество так называемых гипаспистов. Они не имели такого тяжелого вооружения, как фалангисты, или того, что принято называть вооружением гоплита – воина тяжелой греческой пехоты. (Гипасписты походили на греческих пелтастов (которые были вооружены дротиками и длинными мечами, а защитное вооружение состояло из шлема, куртки из холста в несколько слоев и легких лат, которые прикрывали ноги и бедра), но не имели дротиков. – Ред.) Но они были идеально приспособлены для ближнего боя или небольшой стычки, намного превосходя в этом греческую легкую пехоту. Таких воинов в армии Александра при Гавгамелах было 8200. Кроме того, у него было несколько отрядов греческой пехоты, лучники, пращники, метатели дротиков, которые могли вести бой коротким мечом и небольшим щитом. Эти воины были в основном родом из Иллирии или Фракии. Главной ударной силой его конницы было два отборных корпуса панцирной кавалерии, по одному из Македонии и Фессалии, каждый численностью примерно по 1,5 тыс. воинов. Их вооружение состояло из длинного копья и тяжелого меча, каждый воин был защищен доспехами. Остальные отряды кавалерии не имели такого тяжелого вооружения. В армии Александра было и несколько превосходно экипированных после походов в Египет и Сирию отрядов легкой кавалерии.

Незадолго до конца августа Александр пересек Евфрат в районе Фапсака, преследуя небольшой отряд персидской конницы под командованием Мазея. Александр был слишком благоразумен для того, чтобы спуститься в Месопотамскую пустыню и совершить марш через нее в восточном направлении, попытавшись пройти до Тигра. Кроме того, даже если бы ему не удалось отыскать Дария III и вынудить его принять сражение, то, выбрав путь на юг по левому берегу реки вдоль горных склонов, он, по крайней мере, уменьшал страдания воинов от жары и жажды, здесь также было легче найти продовольствие.

Когда Дарий I понял, что ему не удалось заставить противника совершить марш в глубь Месопотамской пустыни, он принял решение оставаться со своей армией на левом берегу реки Тигр, на местности, которую он выбрал как поле будущего сражения. В случае, если войска Александра потерпят поражение, им понадобится при отступлении форсировать две крупных реки, Тигр и Евфрат. Казалось, персидский царь сумел учесть все преимущества местности, которыми он надеялся воспользоваться. Он приказал тщательно выровнять тот участок, на котором предполагалось использовать колесницы с режущими клинками на колесах и впереди. В находящемся примерно в 30 км в тылу укрепленном городе Арбелы были подготовлены склады. Историки более поздних времен любили описывать Дария III как второго Ксеркса, хвастливым болтуном. Однако после более тщательного ознакомления с его деятельностью полководца любой из них сумел бы понять, что этот человек был достоин носить свое имя, будучи тезкой знаменитого предка, сына Гидаспа (т. е. Дария I).

Узнав, что армия Дария III находится на левом берегу Тигра (восточнее реки), Александр после стремительного броска беспрепятственно переправился на этот берег. Вначале ему не удалось провести разведку и выявить точное расположение противника, и после короткого отдыха его армия совершила четырехдневный марш вдоль реки. Особо внимательный историк не забыл бы упомянуть, что в ходе этого марша армия Александра прошла всего в нескольких милях от руин великого древнего города Ниневия, последней столицы великой Ассирийской державы (Ниневия была взята штурмом мидянами и вавилонянами в 612 г. до н. э. Последний ассирийский царь Сарак бросился в огонь своего пылавшего дворца, а ассирийская знать была вырезана. – Ред.). Но ни сам царь Македонии, ни кто-либо из его окружения понятия не имели, чем когда-то были эти многочисленные холмы. Они успели превратиться в безымянные груды каменных глыб, поросших травой. Только несколько лет назад (в 1845 г. – Ред.), благодаря уму и энергии одного из наших соотечественников, Ниневию удалось извлечь из веков забвения[30].

На четвертые сутки марша армии Александра на юг из его авангарда поступило донесение о том, что кавалерия персидского царя Дария III находится на расстоянии видимости. Александр немедленно приказал армии построиться в боевой порядок и медленным шагом двигаться навстречу неприятелю. Сам он выехал вперед во главе нескольких отрядов кавалерии и попытался вступить в бой с иранской конницей. Но это была лишь разведка; иранские кавалеристы сразу же бросились наутек. Македонцам все же удалось захватить пленных, от которых Александр узнал, что армия Дария III находится всего в нескольких километрах. Кроме того, ему стала известна численность и состав персидских войск. Получив нужную информацию, Александр приказал армии остановиться на четырехдневный отдых, чтобы воины восстановили силы перед боем. Лагерь македонян был укреплен, внутри его были развернуты склады. Там же разместились раненые и больные. Македонский царь намеревался вести в бой только боеспособную часть армии, не обремененную ничем лишним. После отдыха, еще до рассвета, он снова отдал приказ армии двигаться вперед, надеясь дойти до врага и навязать ему сражение в начале дня. Примерно на полпути между двумя армиями находились холмы, скрывавшие противников друг от друга. Но, поднявшись на их вершину, Александр увидел при утреннем свете раскинувшийся внизу лагерь персов. Возможно, он смог пронаблюдать и за некоторыми инженерными работами, которые проводились на местности, где должно будет произойти сражение. Не зная о том, что отметины на земле были лишь следами выравнивания местности для действия боевых колесниц, македонский царь заподозрил, что противник вырыл и замаскировал ловушки с целью разрушить боевой порядок наступающей кавалерии македонян. Был немедленно созван военный совет. Некоторые полководцы выступали за то, чтобы ударить сразу же, несмотря на риск, но верх взял более осторожный Парменион, по настоянию которого было принято решение не начинать сражения до тех пор, пока не будет тщательно разведана местность.

Армия Александра остановилась на высотах. С отрядами легкой пехоты и кавалерии Александр в течение дня лично вел разведку противника и местности, на которой предстояло сражаться. Дарий III дальновидно отказался от решения пойти вперед и атаковать противника на невыгодных для себя позициях. Две армии простояли друг напротив друга до вечера, не вступая в бой. Вернувшись в свою ставку, Александр вновь собрал своих высших командиров. Он заявил, что не видит смысла в том, чтобы убеждать их сражаться отважно. Поэтому он просит, чтобы каждый сам проинструктировал своих подчиненных и ободрил их перед битвой, чтобы воины сражались самоотверженно. Александр просил напомнить всем, что предстоящее сражение не имеет целью занять очередную провинцию, как это было раньше. Теперь речь пойдет о судьбе всей Азии. Каждый командир должен довести это до своих подчиненных. Природная храбрость македонцев не требует длинных слов для того, чтобы зажечь в воинах отвагу. Но им следует знать, как важна сегодня будет их стойкость и дисциплина. Когда требуется тишина, воины должны молчать, но, когда придет время атаковать врага, их боевой клич должен внушать ужас противнику. Командиры должны быть внимательны, получая и передавая приказы; каждый из них должен действовать так, будто результат битвы зависит только от того, насколько грамотно будет вести бой он сам.

Кратко проинструктировав своих полководцев, Александр отдал приказ армии ужинать и отдыхать до утра.

Над шатрами македонцев сомкнулась тьма, когда к Александру подошел старый полководец Парменион и предложил атаковать персов ночью. По преданию, царь ответил, что ему противна мысль об украденной победе, что он, Александр, должен сражаться открыто и честно. Арриан справедливо отмечает, что решение Александра свидетельствует не только о силе его духа, но и о его мудрости. Помимо того что любое наступление в ночное время суток сопровождается хаосом и неразберихой, в этом случае цена победы армии Александра сразу же резко упала бы. Ведь противник мог посчитать, что он проиграл лишь из-за коварства македонян, и не потерял бы веры в победу в следующем сражении. Для Александра было важно не просто разгромить Дария III, но и лишить его возможности самооправдания в случае поражения и всякой надежды на реванш.

Иранцы действительно ожидали нападения и были готовы к отражению атаки македонян ночью. Дарий I настолько уверился в этом предчувствии, что с вечера отдал приказ своей армии построиться в боевой порядок, в котором продержал ее всю ночь. В результате к утру иранские воины были измучены бессмысленным ожиданием, в то время как противник был полон сил и боевого духа.

Схема боевого порядка иранской армии, подготовленная по приказу Дария I, была в бою захвачена македонцами. Аристобул даже скопировал ее в свой дневник. Таким образом, благодаря ему и Арриану до потомков дошла информация из первых рук о планах и построении иранской стороны. На самом левом фланге располагалась кавалерия из Бактрии, Скифии (саки и массагеты) и Арахосии. Рядом с ней Дарий III расположил пехоту и кавалерию из самой Персии. Далее расположились воины из Суз и другие. Все перечисленные войска составляли левый фланг персидской армии. Ставка Дария III расположилась в центре. Там построились индийские войска, воины Кармании и маргианские лучники, а также отборные отряды персидской пехоты, специальным отличием которой были позолоченные набалдашники на копьях. Здесь же находились отряды личных телохранителей персидской знати. Кроме того, в глубине боевого порядка в центре расположились воины родом из долины реки Окс и Вавилона и даже из района Красного моря. Находившиеся на службе Дария III греческие наемники, как считалось, единственная сила, способная выстоять под ударом македонской фаланги, построились по обе стороны от царской колесницы. На правом фланге персидского войска расположились воины из Сирии, Месопотамии, Мидии и Парфии, Гиркании, Албании Кавказской, а также саки. Перед левым флангом построились скифская конница, а также около тысячи всадников из Бактрии и сто боевых колесниц с прикрепленными к дышлам оточенными косами. Слоны и еще сто колесниц находились перед центром, и, наконец, пятьдесят колесниц, армянская и каппадокийская конница расположились перед правым флангом.

В таком построении великая армия царя Дария I провела всю ночь, и для многих тысяч воинов та ночь оказалась последней. На рассвете утром 1 октября 331 г. до н. э. иранцы медленно и мучительно отходили после бессонной ночи, когда они услышали звуки труб в лагере македонян, призывавших воинов к оружию. Вскоре они увидели, как армия царя Александра покидает лагерь на холмах и строится в боевой порядок на равнине[31].

Сражение потребовало от Александра всего его мастерства и храбрости и, как никакая другая битва, продемонстрировало величие его полководческого таланта. Местность не располагала природными препятствиями, которые он мог бы использовать для защиты флангов своей армии. Гораздо более широко растянутые войска персов имели возможность не только обойти македонян на любом фланге, но и создавали значительный риск окружения и удара в тыл в то время, пока армия Александра будет наступать в центре боевых порядков персов. Поэтому Александру пришлось создать за наступающей армией второй резервный эшелон воинов, который при необходимости мог бы развернуться на 180 градусов для отражения удара в тыл или направить подмогу на любой из флангов, если бы маневр противника создавал угрозу на этом участке. Одновременно построение македонян обеспечивало возможность концентрации усилий и удара в любом направлении в случае, если на этом участке в боевом порядке противника образуется брешь. Итак, македонская армия наступала в два эшелона. На правом фланге находился Александр, в центре построилась грозная македонская фаланга, а на левом фланге – войска под командованием Пармениона.

План битвы при Арбелах

Таковой была схема боевых порядков армии Александра. Однако у Арриана можно найти подробности места построения каждого отряда, которые, как известно, были почерпнуты из дневников македонских полководцев. Вызывает несомненный интерес дислокация и имена больших и малых полководцев, сведения о той роли, которую каждый из них сыграл в этом величайшем для македонской армии сражении.

Восемь ил (1 ила – 64 всадника) кавалерии, представлявшие собой личную гвардию царя, расположились на правом фланге македонян. Их командирами были Клейт (его отряд находился на наиболее опасном крайнем правом участке), Грауций, Аристон, Сопол, Гераклеид, Деметрий, Мелеагр и Гегелох. Во главе всей кавалерии стоял Филота. Далее следовал отряд пехотинцев-гипаспистов под командованием Никанора. Фаланга состояла из шести отрядов. Правым из них, расположенным по соседству с щитоносцами, командовал Кен, далее следовали отряды Пердикки, Мелеагра, Полисперхона, а также отряд Аминия, которым при Арбелах командовал Симмий, поскольку Аминий был отправлен в Македонию за пополнением. Пехотой на левом фланге командовал Кратер. Рядом с пехотинцами Кратера построилась кавалерия союзников, общее командование которой осуществлял Еригей. Фессалийской конницей командовал Филипп, его отряд представлял собой самый левый фланг всей македонской армии. Командование всем левым флангом осуществлял Парменион, его охранял фарсальский отряд конницы, самое сильное и наиболее подготовленное кавалерийское подразделение во всей фессалийской кавалерии.

В центре второго эшелона построился сводный отряд воинов-фалангистов, сформированный за счет части сил отрядов (малых фаланг) главной фаланги. Командир отряда должен был находиться в постоянной готовности направить воинов на отражение удара в тыл македонской армии. Правее резерва тяжелой пехоты во втором эшелоне сразу же за личной кавалерией Александра двигалась половина агрианской легковооруженной пехоты под командованием Аттала, а также пехотинцы Клеандра и лучники Брисона. Здесь же находился кавалерийский отряд Менида и легкая конница Арета и Аристона. Задачей Менида было предупредить удар вражеской кавалерии во фланг македонской армии и, в свою очередь, нанести ей фланговый удар прежде, чем она успеет завершить маневр разворота. Такую же задачу получили и отряды левого фланга македонян. Там находились фракийская пехота Ситалка и конный отряд греческих союзников под командованием Карана, а также нерегулярная конница Агафона из Одрисии. Еще один отряд фракийской пехоты был оставлен охранять лагерь македонской армии. Перед главными силами правого фланга и центра находились легковооруженные пращники и лучники с задачей помешать атаке колесниц[32].

Александр, одетый в свои блестящие доспехи, был хорошо виден на поле боя. Он со своими самыми приближенными военачальниками, как это было принято в те времена, находился на правом фланге в расположении тяжелой кавалерии. После того как все приготовления к битве были завершены и полководцы получили последние указания на случай того, как действовать в критических ситуациях, он повел своих воинов на врага.

Александр привык рисковать своей жизнью в сражениях и, подобно своему великому предку Ахиллу, демонстрировать личный героизм. Возможно, в таком смелом предприятии, как завоевательный поход против Персидской империи, Александр стремился укрепить дух солдат, лично проявляя чудеса храбрости. Но и в дальнейшем это «упоение битвой» заставляло его, как в будущем Мюрата, продолжать эту традицию, превратив обязанность, как это было вначале, в долг. Но никогда пыл солдата не заставлял его терять хладнокровие полководца. (Несколько раз в ходе великого похода Александр действовал довольно безрассудно, несколько раз был ранен, несколько раз чудом избежал гибели (например, на реке Граник, в Средней Азии, при штурме одного из индийских городов). – Ред.) И он в полной мере доказал при Арбелах, что может действовать подобно великому герою Гомера.

Персидский царь возлагал большие надежды на удар боевых колесниц. Он намеревался бросить их против македонской фаланги. Затем должен был последовать удар тяжелой кавалерии в бреши, которые должны были образоваться в рядах копейщиков после атаки колесниц. Таким образом, персы рассчитывали разгромить самую боеспособную часть армии Александра. Для того чтобы обеспечить колесницам максимальную скорость и мощь атаки, перед центральным участком, где располагалась ставка Дария III и где, как предполагалось, будет наступать македонская фаланга, земля была тщательно выровнена. По мере того как македонская армия двигалась навстречу персам, Александр обнаружил, что ширина фронта всех его войск едва ли превышает ширину фронта одного лишь центрального участка боевого порядка персов. Таким образом, над его армией нависал справа весь персидский левый фланг, а слева – весь правый фланг войск Дария III. Поэтому вся тактика Александра сводилась к тому, чтобы атаковать противника на одном из участков и добиться там решающего преимущества, одновременно сдерживая противника на других участках. Александр сместил свой удар вправо с тем, чтобы дать возможность своим войскам на правом фланге и в центре встретить противника в наиболее благоприятных для себя условиях, хотя за счет этого маневра несколько ухудшалась обстановка на левом фланге.

Целью этого бокового маневра было максимально отвести фалангу и правое крыло с местности, где персы планировали нанести удар боевыми колесницами. Дарий III, опасаясь, что потеряет преимущество использования этого оружия против самой боеспособной части македонской армии, приказал построившимся на краю левого фланга персидской армии отрядам скифской и бактрийской конницы атаковать правый фланг армии Александра, связать его боем и тем самым воспрепятствовать дальнейшему смещению македонян в сторону. Для того чтобы блокировать этот удар, Александр бросил на этот участок конницу Менида из второго эшелона. Но поскольку отряд оказался слишком малочисленным, чтобы противостоять иранцам, сюда же для поддержки Менида были направлены из второго же эшелона отряд легкой кавалерии под командованием Аристона и отряд пехоты Клеандра. Бактрийцы и скифы дрогнули, но Дарий III тут же усилил их бактрийской кавалерией из основного боевого порядка иранских войск, и на этом участке сразу же разгорелся упорный бой всадников. Бактрийцев и скифов было много, и они были лучше вооружены, чем кавалерия Менида и Аристона. На первом этапе македонская сторона понесла более тяжелые потери, но европейская кавалерия выдержала удар азиатских всадников, в первую очередь за счет более высокой дисциплины, а также за счет выучки. Македонцы действовали в составе ил (по 64 всадника в каждой), поддерживая друг друга, а не вели бой скученной толпой варваров. Поэтому им удалось опрокинуть противника и оттеснить его с поля боя[33].

Тогда Дарий III направил боевые колесницы против тяжелой кавалерии и фаланги. С грохотом тяжелые повозки неслись по равнине в сторону македонского строя. Если вспомнить то, какую тревогу боевые колесницы бриттов гораздо позднее вызывали у легионеров Цезаря, никто не станет высмеивать это древнее оружие как неэффективное. Целью использования колесниц было вызвать замешательство в рядах противника, подвергшегося удару, а также максимально помочь кавалерии, которая станет атаковать сразу же за колесницами. Но азиатские колесницы в сражении при Арбелах оказались абсолютно бесполезными, так как Александр специально выделил для борьбы с ними легковооруженных воинов, которые метательным оружием ранили и убивали лошадей и всадников. Они сопровождали колесницы, пытались сбить их с заданного направления, перехватить поводья и любым способом ослабить силу их удара. Поэтому лишь немногие колесницы смогли достичь фаланги, впрочем не причинив ей вреда, так как копейщики специально открыли для них проходы в боевом порядке. Затем колесницы были легко перехвачены в тылу фаланги.

И снова масса азиатской кавалерии бросилась в атаку на крайнем правом участке войск Александра и попыталась обойти его с фланга. В решающий момент конница Арета из второго эшелона нанесла удар по иранским кавалеристам как раз в тот момент, когда они совершали этот маневр. Таким образом, пока Александр отражал все атаки противника на флангах за счет войск второго эшелона, воины первого эшелона сохраняли силы и готовность использовать любую возможность для нанесения решающего удара. Вскоре этот момент наступил. Большая группа кавалерии персов, расположенная на левом фланге, поблизости от центрального участка, оставила свое место в боевом порядке и выдвинулась на помощь своим товарищам, которые все еще вели бой на самом крайнем участке построения войск Александра против войск второго эшелона македонской армии. В результате в персидском построении образовалась большая брешь, и Александр немедленно нанес сюда удар силами своей тяжелой кавалерии, которая, маневрируя влево, стала вносить опустошение в ряды противника на левом фланге центрального участка армии персов. Вскоре среди дрогнувших масс азиатов появились и пехотинцы-гипасписты. Пять отрядов (малых фаланг) фалангистов (следовательно, свыше 20 тыс.), вооруженных грозными сарисами, опрокинули греческих наемников Дария I и прорвали фронт в центре боевого порядка персов. На первом этапе битвы Дарий I демонстрировал искусство полководца и энергию. Он несколько раз лично воодушевлял своих воинов. Но теперь пики македонской кавалерии и копья фаланги сверкали все ближе и ближе. От рук вражеского пращника погиб колесничий персидского царя. И наконец нервы персидского царя не выдержали. Спустившись с колесницы, он вскочил на коня и быстро поскакал с поля боя, не обращая внимания на ход битвы на других участках, где удача гораздо чаще была на стороне иранцев и где присутствие царя могло бы привести его воинов к победе.

Наступление Александра на правом фланге и в центре привело к тому, что левый фланг македонской армии был вынужден противостоять превосходящим силам противника. Парменион как можно дольше пытался не вмешиваться в сражение, однако Мазей, командовавший войсками персов на правом фланге, начал наступление на этом участке и обошел македонян с фланга. Персы осуществляли давление последовательными ударами превосходящими силами. Видя затруднения на участке Пармениона, Симмий, командовавший шестым отрядом (малой фалангой) фалангистов, который следовал за левым флангом во втором эшелоне, не стал, как остальные отряды тяжелой пехоты, принимать участие в ожесточенных боях на центральном участке иранской армии, а, наоборот, отвел своих воинов назад для прикрытия правого фланга на участке Пармениона. В противном случае Парменион со своими войсками был бы окружен и полностью отрезан от остальных сил македонской армии. Но этим маневром Симмий неизбежно открывал брешь слева от центрального участка армии македонян, куда немедленно устремился мощный отряд индийской и персидской конницы с правого края центрального участка армии персов. Им удалось прорвать боевой порядок второго эшелона македонян. Но вместо того чтобы нанести удар в тыл войскам Пармениона или победоносным воинам на фланге наступления Александра, индийская и персидская кавалерия продолжила движение вперед, к македонскому лагерю, опрокинула фракийцев, которые пытались его защитить, и занялась грабежом. Грабежи были прекращены после вмешательства фалангистов второго эшелона, которые после вклинения вражеской кавалерии развернулись назад, совершили марш в лагерь, уничтожили много иранских воинов, занятых грабежом, а остальных обратили в бегство. В это же время Парменион обратился к преследовавшему Дария III Александру с просьбой о помощи. Парменион доносил, что не в состоянии больше устоять под ожесточенными атаками Мазея. Во главе отряда тяжелой кавалерии Александр поскакал на выручку своему левому флангу, но на пути ему пришлось вступить в бой с отступающими из его лагеря индийскими и персидскими конниками. Те понимали, что теперь их единственным шансом на спасение было прорваться обратно к своим войскам, и одной огромной колонной они бросились в отчаянный бой против македонской кавалерии. Завязался тяжелый рукопашный бой, в котором погибли шестьдесят телохранителей Александра и были ранены три командира, находившиеся около него. Наконец, выучка и храбрость македонян снова помогли им одержать верх. В бою погибло множество кавалеристов Дария III, и только немногим удалось прорваться назад к своим. Освободившись от схватки с упорным противником, Александр снова построил своих кавалеристов и повел их на помощь Пармениону. Но к тому моменту его полководец тоже почти уже победил. Возможно, Мазей узнал о бегстве Дария III, и персы потеряли боевой пыл. Точно так же, наверное, воодушевились солдаты Пармениона, узнав об успехах своих товарищей. Особенно отличилась своей стойкостью фессалийская конница. К моменту, когда Александр наконец доскакал до участка Пармениона, вся иранская армия уже обратилась в паническое бегство с поля боя.

Для Александра было очень важно захватить Дария III, поэтому он бросился вслед за отступавшими. Между полем битвы и городом Арбелы, куда направились уцелевшие в бою персы, находилась река Лик, переправа через которую стоила иранцам гораздо больших жертв, чем погибло от копий и мечей македонян в бою[34].

Узкий мост вскоре был разрушен многими тысячами тех, кто пытался спастись. Толпы иранцев были сброшены в воду и утонули или были затоптаны друг другом. Дарий III переправился через реку и миновал Арбелы без остановки. Александр вошел в этот город на следующий день. Ему достались все склады и вся казна Дария III. К несчастью для самого Дария III, его бегство было слишком стремительным. Он спасся лишь для того, чтобы быть убитым после предательства сатрапа Бактрии Бесса.

Через несколько дней после битвы Александр вошел в Вавилон, «старейшую колыбель империй на земле» (в середине XIX в. многое не было известно. Вавилон – лишь наследник великих предшественников, прежде всего Шумера – колыбели человеческой цивилизации. Шумерский Ур был раскопан только в 1920—1930-х. – Ред.), тогда еще существовавшую, как ее покоритель и господин. Впереди было еще много походов из тех, что он успел совершить за свою короткую и яркую жизнь. Поступь фаланги Александра еще должны были услышать в Центральной Азии. Ему еще предстояло завоевать Афганистан (тогда это были древние арийские Арахосия, Гандхара, Дрангиана, юг Маргианы, Арейи и Бактрии. – Ред.), что пока еще не удается Англии. О его полководческом таланте и о его смелости должны были узнать на берегах Гидаспа (совр. река Джелам), впереди было еще покорение индийских земель, ныне называемых Пенджабом, который он сделал владением европейских монархов задолго до королевы Великобритании. Но пик его карьеры был уже пройден. Великая цель была достигнута, великая задача – выполнена. Древняя Персидская империя, когда-то угрожавшая покорением всех народов земли, была сокрушена после великолепной победы Александра при Арбелах.

Краткий обзор событий между битвой при Арбелах и битвой при Метавре

331 г. до н. э. Спартанцы пытаются поднять в Греции восстание против власти Македонии. Они терпят поражение от наместника Александра Антипатра. Спартанский царь Агис пал в бою.

330—327 гг. до н. э. Поход Александра в Центральную Азию. «Победив Дария I, Александр продолжил свои походы, преодолевая трудности, перед которыми отступил почти любой другой полководец. Он прошел через Бактрию, захватив Бактру или Зариаспу (современный Балх), главный город этой провинции, где его армия перезимовала. Следующей весной он переправился через Окс и вступил в Мараканду (Самарканд) для смены лошадей, которых его армия не меняла очень давно. Там же он пополнил свои запасы в богатых долинах Согдианы и вновь покорил земли за рекой Окс. (В 329–327 гг., в течение двух лет, македонцы огнем и мечом подавляли восстание жителей Согдианы, поддержанных скифами. Македонцы понесли большие потери, Александр несколько раз был ранен. – Ред.) Границы его владений простирались на севере до современного Худжанда (Ходжент, в недавнем прошлом Ленинабад), города на реке Яксарт (тогда Александрия Эсхата (Крайняя). В Маргиане он основал еще один город, Александрия Маргиана (ныне Мары (Мерв). По возвращении с севера Александр повел свою армию на завоевание Индии параллельно течению реки Кофен (Кабул). На этом пути его армия достигла знаменитой вершины Аорнос, находившейся на правом берегу реки Инд, близ города Атток, где сейчас находится Акора».

327, 326 гг. до н. э. Александр направляется через Афганистан в Пенджаб. Его войска разгромили армию Пора. Армия отказывается продолжать поход в сторону реки Ганг. Македоняне спускаются вниз по течению реки Инд. По пути они подчиняют несколько индийских княжеств, в том числе Малли. Во время штурма его столицы (Моолтана) Александр был тяжело ранен (и едва не погиб). Он отправляет Неарха с частью войск, на построенных кораблях в Персидский залив. Сам Александр ведет армию в Месопотамию через Гедросию и Карманию.

325 г. до н. э. Александр возвращается в Вавилон. «На десятый год после того, как он переправился через Геллеспонт и завоевал обширные владения, Александр вошел в Вавилон. Здесь, в старейшей на земле колыбели империй, он отдыхает после походов и управляет сотнями народов, попавшими под его власть, и воскрешает в уме ту гигантскую работу, которая была проделана с целью вдохнуть в эту огромную инертную массу живой дух греческой цивилизации. В расцвете мужской молодости, в возрасте тридцати двух лет он делает паузу в своих стремительных свершениях и дает возможность покоренным народам обустроить свою жизнь под его владычеством. К нему приходили со всех краев земли, чтобы попытаться смягчить его гнев, убедиться в его величии или попросить защиты… История позволяет нам предположить, что в Вавилоне Александр встречается с послом Рима. Величайший муж Античности говорил с представителем великой нации, призванной унаследовать после него дело его жизни и создать еще более величественную и гораздо более долговечную империю. Они встретились в Вавилоне, почти под стенами храма Бела (Мардука) (шумерский бог Энлиль после семитизирования Месопотамии превратился в Бела («владыка» по-семитски). – Ред.), вероятно самого раннего памятника, который когда-либо возводила человеческая гордыня и сила в городе, пораженном божьим словом за то, что он был возведен как символ людского величия вопреки воле бога» (Арнольд).

323 г. до н. э. Смерть Александра в Вавилоне. Как только о его смерти стало известно в Греции, в Афинах и других южных городах вспыхнули восстания против власти Македонии. Сначала восставшим сопутствовала удача, однако после возвращения из Азии части ветеранов армии Александра Антипатру удалось подавить их.

317—289 гг. до н. э. В Сиракузах правит тиран Агафокл. Он ведет ряд войн против Карфагена, в одной из которых (в 311 г. до н. э.) его войско вторгается в Африку и наносит Карфагену сокрушительное поражение. (Все было гораздо интереснее. В 311 г. до н. э. война началась поражением сиракузян, и карфагенское войско осадило Сиракузы. Однако Агафоклу удалось посадить на 60 кораблей 14 тыс. воинов и выйти в открытое море, обманув бдительность блокировавшего Сиракузы с моря мощного карфагенского флота. Преследуемый карфагенскими кораблями, Агафокл высадился в Африке, сжег корабли, разбил карфагенское войско (40 тыс. пехоты, 1 тыс. конницы, 2 тыс. боевых колесниц) и осадил Карфаген. Сложилась парадоксальная ситуация: карфагеняне обложили Сиракузы, а сиракузяне – Карфаген. Борьба шла с переменным успехом до 306 г. до н. э., когда между сторонами был заключен мир на условиях сохранения прежних владений. А выражение «сжечь корабли» стало нарицательным и означает исключение возможности отступления. – Ред.)

306 г. до н. э. После серии войн друг против друга и умерщвления всех наследников Александра (в 309 г. до н. э.) уцелевшие полководцы принимают титулы царей на контролируемых территориях. Имена этих полководцев: Антигон с сыном Деметрием, Птолемей, Лисимах, Селевк и Кассандр (к тому времени Антипатр умер, и власть над Македонией и Грецией перешла в руки его сына Кассандра).

301 г. до н. э. Селевк, Лисимах, Кассандр и Птолемей наносят поражение армии Антигона при Ипсе. Антигон убит в бою.

280 г. до н. э. Убит Селевк, последний из полководцев Александра. Из всех последователей Александра Селевк сколотил самую мощную империю. Под его власть попали все провинции от Фригии до реки Инд. Он расширил завоевания в Индии до пределов территорий, завоеванных при Александре. Селевк продемонстрировал некоторые проблески гениальности в продвижении цивилизации и торговли, а также несомненный талант полководца. При его потомках Селевкидах размеры его империи быстро уменьшались. Бактрия стала независимой, и в течение последующих 125 лет там правила другая династия греческих царей, пока и она не была свергнута скифскими племенами. Около 250 г. до н. э. Парфия отказалась от власти Селевкидов и стала мощным самостоятельным царством, грозным противником Рима. Она постепенно подчинила почти все земли к востоку от Евфрата, которые когда-то были владением Селевка. Перед битвой при Ипсе персидский принц Митридат из династии Ахеменидов бежал в Понт, где основал Понтийское царство.

Помимо царства Селевкидов, которое около 200 г. до н. э. все еще достигало Индии (южнее Парфии и Бактрии), а около 100 г. до н. э. сократилось до территорий Сирии, Палестины и части Малой Азии, другим долго просуществовавшим царством, основанным на территориях, завоеванных Александром, стало царство Птолемеев в Египте. За трон Македонии долго и упорно боролись Кассандр, Полисперх, Лисимах, Пирр, Антигон и др. Но в конце концов там утвердилась династия Антигона Гоната. Во время этой борьбы сильно пострадала Греция, и единственными греческими государствами, продемонстрировавшими мощь и силу духа в этих войнах, были города Ахейского союза, Этолии и острова Родос.

290—288 гг. до н. э. Рим подчинил себе самнитов и этрусков и одержал ряд побед над цизальпинскими галлами. Стремясь утвердиться в Нижней Италии, Рим втянулся в затяжную войну против царя Эпира Пирра, которого пригласили на помощь в борьбе с Римом тарентийцы. На первом этапе Пирр дважды разбил римлян, но в 275 г. до н. э. в ожесточенной битве его войска потерпели поражение от римских легионов. Он вернулся в Грецию, где оставил запись: «Рим стал хозяином над всей Италией, от Рубикона до Мессинского пролива».

264 г. до н. э. Начало Первой Пунической войны. Ее основной причиной было стремление как Рима, так и Карфагена закрепиться на Сицилии. Римляне с помощью греков Южной Италии создали свой флот, который успешно противостоял флоту карфагенян[35].

После двадцати четырех лет войны Карфаген запросил мира, несмотря на то что его общие потери в кораблях и солдатах были ниже, чем у Рима. Сицилия становится римской провинцией.

241—238 гг. до н. э. Карфагенские воины-наемники, оказавшись без дела, поднимают мятеж против Карфагена в Африке. Им почти удается разгромить правительственные войска. После кровавой упорной войны Гамилькар Барка наносит им поражение. Во время этого периода ослабления Карфагена Рим отторгает у него острова Сардинию и Корсику. Гамилькар Барка планирует взять реванш за счет завоеваний в Испании, что позже втянет Карфаген в новую войну против Рима. Гамилькар берет с собой в Испанию Ганнибала (тогда еще мальчика). Гамилькар, а после его гибели его зять Гасдрубал захватывает значительные территории в Южной и Центральной Испании. В 221 г. до н. э. погиб и Гасдрубал, и в возрасте двадцати пяти лет Ганнибал принимает командование войсками Карфагена в Испании. Его армия осадила Сагунт, город на реке Эбро, находившийся в союзнических отношениях с Римом, что послужило непосредственной причиной начала Второй Пунической войны.

В это время Риму пришлось отражать вторжение с севера. В 226 г. до н. э. цизальпинские галлы в союзе с родственным им одним из самых жестоких племен на севере Альп начали кровопролитную войну против Рима, которая длилась шесть лет. Римляне нанесли им несколько серьезных поражений и частично заняли их территории близ реки По. Там были основаны римские провинции Кремона и Плаценция (последняя оказала существенную помощь Риму во Второй Пунической войне своим ожесточенным сопротивлением армии Гасдрубала). Главным результатом той войны явилось создание в Риме и союзных ему городах Италии эффективной военной машины.

218 г. до н. э. Ганнибал перешел через Альпы и вторгся в Италию.

Глава 4

Битва при Метавре (207 г. до н. э.)

…Консул Нерон, который сумел ввести в заблуждение Ганнибала и совершить имеющий выдающееся значение марш, в результате чего был разгромлен Гасдрубал, сделал то, чему не было равного в военных анналах. Первым свидетельством его возвращения стала голова Гасдрубала, которую он подбросил в лагерь Ганнибала. Когда Ганнибал увидел ее, он со стоном воскликнул: «Рим будет теперь владыкой мира». В честь победы Нерона получил свое имя будущий правитель империи. Но низость одного затмила славу другого. Когда произносится имя Нерона, кто вспоминает о консуле? Но это в природе человека.

Байрон

Примерно на полдороге между Римини и Анконой в Адриатическое море впадает небольшая река. Она пересекает одну из провинций Италии, в которой недавно была произведена тщетная попытка после долгих веков рабства и унижений оживить национальный дух страны и воссоздать ее свободные институты. Эта река и сейчас называется Метавр. Это название воскрешает в памяти отчаянную храбрость древних римлян и кровопролитную битву, произошедшую здесь в 207 г. до н. э. В тот год объединенные армии консулов Ливия и Нерона сумели противостоять и сокрушить на ее берегах неисчислимое воинство, которое вел с Пиренеев, Роны, Альп и По брат Ганнибала. Эта армия должна была помочь великому Карфагену в его беспощадной борьбе, направленной на то, чтобы остановить растущую мощь Римской республики и утвердить Пуническую державу в ее власти над всеми народами мира.

Римский историк, назвавший эту борьбу самой знаменательной из всех когда-либо ведущихся войн, нисколько не преувеличивал[36].

Действительно, в древней истории не существует параллелей по накалу событий и величию героев. Однако они существуют в современности. Современники не случайно отмечают сходство войны Рима против Ганнибала с тем противостоянием, которое в течение многих лет Англия вела против Наполеона. По словам Арнолда, «дважды мы были свидетелями борьбы высочайшего гения-одиночки против ресурсов и институтов великого народа. И в обоих случаях народ вышел победителем. Ганнибал боролся с Римом семнадцать лет; Наполеон Бонапарт вел борьбу против Англии шестнадцать лет. Война первого окончилась на Заме, а второго – при Ватерлоо». Но в этих войнах есть еще один пункт, делающий их очень похожими, на котором, однако, вряд ли кто-либо заострял особое внимание. Это параллель между великим римским полководцем, нанесшим окончательное поражение Карфагену, и английским генералом, который нанес последний смертельный удар французскому императору. Как Сципион, так и Веллингтон в течение многих лет командовали войсками, но далеко не на основных театрах военных действий. Главную карьеру и тот и другой сделали в одной стране. Именно в Испании Сципион, как и Веллингтон, успешно вступал в бой и одерживал победы над второстепенными полководцами противника до тех пор, пока ему не пришлось сразиться с главным врагом. Как Сципиону, так и Веллингтону удалось вернуть веру в себя у своих солдат после того, как противнику был нанесен ряд поражений. И тот и другой сумели в конце концов полностью разгромить противостоящего им вождя, нанеся ему и его ветеранам сокрушительное поражение. (Параллели весьма спорные. Основную тяжесть борьбы с Наполеоном несли континентальные державы – Австрия, Пруссия и Россия. И если бы Наполеон не был разгромлен в России, участь Англии была бы решена. Империя Наполеона была сокрушена в 1812–1814 гг., после Лейпцига (1813) положение стало безнадежным, а в 1814 г. русские, австрийцы и пруссаки вошли в Париж. Ватерлоо – лишь подавление, а не сокрушение. – Ред.)

Но это сходство не исчерпывается только параллелями в их военной карьере и свершениях. Как Сципион, так и Веллингтон стали великими лидерами партии аристократии своих соотечественников, подвергаясь жестоким нападкам своих политических противников. Когда в начале правления предыдущего короля взбешенная толпа нападала на герцога Веллингтона на улицах столицы Англии в годовщину битвы при Ватерлоо, страна была не менее опозорена этой выходкой, чем Рим был обесчещен фиктивными обвинениями, брошенными демагогами в лицо Сципиона, которые он гордо отверг на суде, напомнив собравшимся о том, что в тот день была годовщина битвы при Заме. К счастью, вот уже много лет среди всех классов общества в нашей стране правит более здравый и взвешенный взгляд на вещи, что дает нам право забыть о тех позорных годах национального бесславия. Сципион умер в добровольной ссылке, спасаясь от злобного неистовства римлян. Англичане всех сословий и политических воззрений давно уже единодушны в своем почтительном преклонении перед нашим современным Сципионом. И даже те, взгляды которых отличаются от позиции герцога по самому широкому ряду политических и административных вопросов, забывают о тех предполагаемых ошибках, которые он совершил, будучи нашим вождем, вызывая в памяти его заслуги.

Сципион при Заме не оставил камня на камне от мощи Карфагена. Но к тому времени эта мощь была уже фактически надломлена на другом поле боя, где не было ни Сципиона, ни Ганнибала. Когда при Метавре потерпел поражение и погиб Гасдрубал, это означало конец всем планам, которые строил Карфаген, рассчитывая достичь решающего успеха, а именно одновременному окружению Рима с севера и с юга отборными армиями под началом двух сыновей Гамилькара[37].

Эта битва была кульминацией противостояния не только между Карфагеном и Римом, но и между двумя великими народами мира. И волею обстоятельств Италия стала ареной очередного витка этой схватки за первенство.

Французский историк Мишле, автор труда «Римская история», который был бы бесценен, если бы его автор был так же точен и скрупулезен в оценках, как он был оригинален и блестящ в изложении событий, взволнованно отмечал: «Не случайно память о Пунических войнах так жива в памяти огромных масс людей. Эта борьба должна была не просто определить судьбу двух городов и двух империй. Это была схватка, от результатов которой зависела судьба двух человеческих рас. Власть в мире должна была отойти либо индо-германским, либо семитским народам». Следует помнить, что к первой группе помимо индусов и иранцев следует отнести также греков, римлян (италиков. – Ред.) и германцев (а также кельтов, славян и др. – Ред.). Ко второй группе относятся евреи, арабы, финикийцы и карфагеняне. (Финикийцы (и, естественно, их потомки карфагеняне) – продукт смешения кочевых семитских племен из аравийских пустынь и древнего несемитского культурного населения Леванта. Культура осталась, но язык победил. – Ред.) С одной стороны, гений героев, художников и строителей государства. С другой стороны – дух предпринимательства, коммерции и мореплавания. Эти две группы народов повсюду входили в контакт, и повсюду этот контакт был враждебным. В древнейшей истории Ирана и Вавилонии ее народы постоянно вели войны с предприимчивыми и вероломными соседями (Вавилония уже говорила на семитском языке. Начинать надо с Шумера (шумеры – выходцы из района Северного Кавказа). Шумер рухнул под ударами семитов Аркада, затем, возродившись, погиб под натиском эламитов и семитов-амофеев, после чего Междуречье было окончательно семитизировано (около 2000 г. до н. э.), а вскоре возникла Вавилония, а затем Ассирия (результат смешения хурритов и семитов. – Ред.). Далее эту борьбу подхватили греки и финикийцы на всем протяжении Средиземного моря. Греки вытеснили финикийцев из всех их колоний в Восточном Средиземноморье. Затем пришли римляне и повторили то же самое на Западе. Александр пошел в борьбе против Тира гораздо дальше, чем Салманасар и вавилонский царь Навуходоносор. Не удовлетворившись просто захватом этого города, он сделал все, чтобы Тир никогда не смог возродиться, основав в Египте город Александрию и тем самым изменив мировые торговые потоки. Остался только Карфаген, великий Карфаген и его мощнейшая империя, гораздо более могущественная, чем когда-то была Финикия. Рим уничтожил ее. Так произошло то, что не имеет аналогов в истории, – одним ударом удалось покончить с целой цивилизацией, которая исчезла, подобно падающей звезде. Описание путешествия Ганнона на «Перипле», несколько монет, произведения Плавта – вот и все, что осталось от мира Карфагена!

«Должно было смениться много поколений до тех пор, пока борьба между двумя цивилизациями не возобновится, когда арабы, стойкий арьергард семитского мира, осмелились выйти из своих пустынь. Конфликт двух рас превратился в столкновение религий. Благословенны будут те, кто противостоял коннице сарацин на Востоке, кто сделал неприступными стены Конcтантинополя. Слава храброму Карлу Мартеллу и мечу Сида на Западе. Крестовые походы были естественным ответом на вторжения арабов. Они явили собой последний этап в той великой борьбе двух основных рас человечества».

Сейчас сложно в туманных намеках писателей-классиков получить полное представление о том, что представлял собой великий противник Рима. Но можно представить себе, насколько он уступал Риму в военных ресурсах и насколько меньше он подходил на роль основателя централизованного и централизующего государства-империи, которое должно было простоять в веках, сплавив в имперском единстве судьбы народов, проживавших вокруг Средиземного моря.

Карфаген не был ни самой древней, ни самой могущественной среди многочисленных колоний, основанных финикийцами на побережье Северной Африки. Но выгодное расположение города, совершенство государственного устройства (которое, несмотря на наши скудные представления о нем, по преданиям, вызвало восхищение самого Аристотеля), коммерческие и политические таланты его граждан возвысили его над другими финикийскими городами в регионе, такими как Утика и Лептис. Затем Карфаген подчинил эти города себе, так же как Афины объединили в одном государстве и под властью одного города своих союзников. Когда Тир (совр. Сур) и Сидон (совр. Сайда) и другие финикийские города из независимых государств-республик превратились в вассалов великих азиатских монархий и склонились поочередно перед властью Вавилона (а раньше Ассирии), Персии (Ирана) и Македонии, их мощь и роль перекрестка в торговых путях быстро приходили в упадок. Карфагену удалось стать наследником той морской и коммерческой мощи, которую они когда-то олицетворяли собой. Карфагеняне не стремились соперничать с греками на северо-востоке Средиземного моря или на трех внутренних морях (Эгейском, Мраморном и Черном), которые соединялись с ним. Но они активно поддерживали отношения с финикийцами, а через них – со странами Малой и Центральной Азии. Они, и только они после падения Тира выходили в воды Атлантики (греки плавали к Британии и даже к Исландии – Пифей из Массалии (совр. Марсель) сделал это между 350 и 320 гг. до н. э. – Ред.). Они владели монополией на всю торговлю через Гибралтарский пролив. До нас дошел (в греческом переводе) рассказ о путешествии Ганнона (V в. до н. э.), одного из флотоводцев Карфагена, вдоль западного побережья Африки до нынешнего Сьерра-Леоне (гораздо дальше. Ганнон достиг района вулкана Камерун у 4° с. ш. – Ред.). А в поэме Руфа Феста Авиена (I в.) многократно упоминается поход другого моряка из Карфагена, Гимилькона, который около 470 г. до н. э. исследовал северо-западное побережье Европы. Британские острова упоминаются в записях Гимилькона как острова Гиберни и Альбиони. Совершенно точно установлено, что карфагеняне вслед за финикийцами часто посещали корнуоллское побережье – за оловом. Имеются все основания полагать, что они доходили морем до балтийского побережья в поисках янтаря. Если вспомнить, что в те времена еще не знали компаса, придется признать, что смелость карфагенских моряков, так же как и предприимчивость его торговцев, ничуть не меркнет на фоне современных открытий в области мореплавания и коммерции.

Во время плаваний в водах Атлантического океана вдоль берегов Африки карфагеняне преследовали двойную цель: развития торговли и колонизации новых земель. Колонии, основанные ими вдоль побережья, от Марокко до Сенегала (позже уничтоженные местными племенами. – Ред.), свидетельствуют о постоянном росте населения государства Карфаген. Одновременно росли связь и влияние Карфагена среди местных племен. Помимо флота, торговля с африканскими племенами осуществлялась и по суше. Можно смело считать, что Карфаген активно вел торговлю с племенами Центральной и Западной Африки точно так же, как это делают в наше время цивилизованные народы.

Будучи главным образом нацией моряков и торговцев, народ Карфагена не пренебрегал и сельским хозяйством. Вся территория страны представляла собой огромный сад. Плодородность земли оправдывала вложенные в нее умение и тяжелый труд. Каждый захватчик, от Агафокла до Сципиона Эмилиана, с восхищением отзывался о богатых, тщательно орошаемых пастбищах, об обильных урожаях, роскошных виноградниках, плантациях фиг и оливковых деревьев, процветающих селах и густонаселенных городах, о прекрасных виллах богатых карфагенян, через которые проходили пути этих завоевателей.

Карфагеняне отказались от Эгейского и Черного морей в пользу греков, но они ни в коей мере не желали отказаться в пользу своих противников от торговли и от доминирования в Средиземном море к западу от Италии. В течение веков Карфаген боролся за обладание островами, лежащими между Италией и Испанией. Карфагеняне завоевали Балеарские острова, где порт Маон (т. е. Магон) на острове Менорка до сих пор носит имя карфагенского флотоводца. Им удалось подчинить себе большую часть Сардинии и Корсики. Но Сицилия никогда не была ими полностью покорена. Они много раз вторгались на этот остров и почти завоевали его, но сопротивление сиракузцев под командованием Гелона, Дионисия, Тимолеона и Агафокла не позволило превратить Сицилию в пуническую провинцию, хотя многие из городов здесь принадлежали Карфагену до тех пор, пока Рим не решил окончательно вопрос о принадлежности острова, подчинив его себе.

После всех этих успехов, имея огромные богатства, высокоразвитое морское дело и торговлю, обладая плодородными землями, с государственной структурой, обеспечивающей на века соблюдение общественного порядка, не обделенный талантами и даже гениями среди представителей аристократии, Карфаген все же окончательно и бесповоротно проиграл борьбу за власть с Римом. Одной из непосредственных причин, возможно, является нежелание нарушать покой своих граждан, что заставило его запросить у противника мира и закончить Первую Пуническую войну, нежелание обременять их далее тяготами и лишениями военного времени, несмотря на то что население противника страдало в той войне гораздо больше. Другой причиной может быть постоянный дух соперничества и интриг между правящими кланами государства, из-за которого во время Второй Пунической войны Ганнибал не получил необходимых ему подкреплений и снабжения. Но были и более явные причины, по которым Карфаген проигрывал Риму. Они крылись в положении масс населения страны, а также в привычке карфагенских правителей полагаться в войнах на наемные армии.

Самую подробную информацию о положении различных народов в Карфагене и по соседству мы черпаем в трудах Диодора Сицилийского. Этот историк перечисляет четыре основные народности: в первую очередь, это финикийцы, проживающие в самом Карфагене; во-вторых, это ливийцы-финикийцы, составляющие население многочисленных приморских городов, состоявшие с финикийцами в кровном родстве после смешанных браков (отсюда и сложное название этой части населения). Далее идет самая многочисленная группа, коренное население страны ливийцы, ненавидевшие карфагенян за жестокий гнет их правления; и, наконец, нумидийцы, кочевые племена, проживавшие на границе (кроме того, были еще миллионы рабов – в работорговле Карфаген был лидером, пока не пал. – Ред.).

Из описания историка видно, что ливийцы составляли угнетенную группу населения без каких-либо политических прав. Нигде нет описания случая, когда ливийцу доверяли представлять органы административного управления или командовать армией. «Полукровки» ливийцы-финикийцы, скорее всего, составляли ядро населения в колониях, но из этого может следовать, что и они не имели прав граждан Карфагена[38].

Известен всего один случай, когда представитель этой народности был облечен властью, да и то не по распоряжению властей Карфагена. Речь идет о командире, направленном Ганнибалом на Сицилию после падения Сиракуз. Полибий называет его «ливиец Миттинус»[39].

Но из более подробного описания, данного Ливием, следует, что на самом деле этот человек является представителем ливийско-финикийской группы населения[40].

Там же говорится и о том явном нежелании подчиняться этому офицеру-полукровке, которое выразили карфагенские командиры на острове.

Что же касается состава армии, ясно видно, что, несмотря на стремление расширять свою империю и на то, что некоторые представители правящих кланов стали полководцами, карфагеняне как народ были совсем не воинственны. Поскольку они всегда могли нанять наемников, которые сражались за них, карфагеняне не испытывали особого желания посвятить себя утомительным военным упражнениям. Они постоянно выражали недовольство против военной службы, считая ее потерей ценного времени.

Как отмечает Мишле, «жизнь предприимчивого торговца карфагенянина была слишком ценной для того, чтобы подвергать ее риску, пока вместо него можно было выставить варвара из Испании или Галлии. В Карфагене понимали это, здесь жизнь представителя любого народа можно было оценить в денежных единицах. Грек стоил дороже, чем выходец из Кампании, а тот, в свою очередь, ценился дороже, чем галл или испанец. Когда был установлен единый тариф на кровь, Карфаген стал вести войны подобно тому, как осуществляются операции в торговле. Он ввязывался в новые войны в надежде получить новые рудники или открыть новые рынки для экспорта своих товаров. В одной войне он мог позволить себе нанять армию из 50 тыс. наемников, в другой бывало и больше. Если прибыли оправдывали вложения денег, то не было места сожалениям о расточительно истраченных капиталах. Чем больше были прибыли, тем больше можно было набрать армию для последующих походов. И так продолжалось раз от разу»[41].

Во все времена армии, состоявшие из наемников, были одинаково опасны как для противника, так и для самих нанимателей. Известен по крайней мере один случай, когда между Первой и Второй Пунической войнами Карфаген стоял на грани гибели из-за вспыхнувшего в войсках восстания. Вероятно, подобное периодически повторялось время от времени. Вероятно, в этом и крылась причина относительной слабости Карфагена во времена похода афинян против Сиракуз. Настолько отличался тот период от времен карфагенских экспедиций на Гелона (тиран Сиракуз, разгромивший карфагенян при Гимере в 480 г. до н. э. – Ред.) (на пятьдесят лет ранее) или Дионисия (который бился с Карфагеном позже). (Дионисий, фактический правитель (стратег-автократор) Сиракуз с 405 г. до н. э., когда сиракузцы терпели поражение от карфагенян, вел с ними войны до конца жизни (367 г. до н. э.), снова отбив у Карфагена две трети Сицилии. – Ред.) Если же рассмотреть армию Карфагена с точки зрения эффективности в бою, сразу же бросается в глаза то, что это сборище кондотьеров, часто не имеющее общей тактики и единого командования, не идет ни в какое сравнение с легионами Рима. Последние во времена Пунических войн комплектовались в основном из римских крестьян. Солдаты воспитывались в жесткой дисциплине, привыкли одерживать победы, на которые их вдохновляло чувство искреннего патриотизма (и стойко переносили неудачи. – Ред.). Это делает гений Ганнибала, сумевшего побеждать римскую армию, еще более выдающимся. Ведь ему удалось из имеющейся в его распоряжении плохо управляемой массы наемников создать отлично организованную силу, приучить ее к безоговорочному выполнению приказов командира. Солдаты Ганнибала были верны ему в дни поражений так же, как и во времена самых великих побед. За все время походов Ганнибала, в которых бывало разное, ни один из отрядов воинов под его командованием ни разу не поддался даже тени паники; в его армии не было ни одного случая мятежа или даже попытки поднять мятеж. И наконец, после пятнадцати лет войны в Италии солдаты последовали за своим полководцем в Африку к Заме «без страха и почти без надежды». И на этом злосчастном для карфагенян поле битвы старая гвардия непоколебимо стояла вокруг командира до тех пор, пока не подошли нумидийские союзники Сципиона и не нанесли удара во фланг и тыл. Тогда, окруженные превосходящими силами неприятеля, ветераны собственной кровью доказали преданность своему полководцу[42].

«Но если гений Ганнибала можно сравнить с гневом богов Гомера против Трои, бросившим против города неисчислимые орды греков, то храбрость и хладнокровие Гектора в борьбе с врагами родного города, которых поддерживали сверхъестественные силы, наверное, можно сравнить с неустрашимостью и благородством римской аристократии того времени. Если Ганнибал едва ли не затмевает собой остальной Карфаген, то Фабий, Марцелл, Клавдий Нерон и даже сам Сципион ничто в сравнении с духовной силой, мудростью и мощью Рима. Сенат, выразивший благодарность своему политическому противнику Теренцию Варрону после его поражения, чуть было не ставшего катастрофой (при Каннах в 216 г. до н. э. – Ред.), за то, что тот «не потерял присутствия духа, защищая государство». Сенат, посчитавший ниже собственного достоинства просить, упрекать или угрожать двенадцати римским колониям, отказавшимся предоставить рекрутов для армии в трудные для республики дни, более достоин восхищения, чем даже сам победитель в битве при Заме. Об этом следует помнить всегда, поскольку мы привыкли больше восхищаться величием одного человека, чем целого народа. И поскольку никто в Риме не выдерживает сравнения с Ганнибалом, мы про себя начинаем роптать, полагая, что победа в этом поединке досталась недостойному. На самом же деле нигде справедливость Божья не проявила себя так ярко, как в окончательном результате борьбы между Римом и Карфагеном. Очевидно то, что Ганнибал должен был потерпеть поражение, так как его победа означала бы поворот процесса мирового развития вспять. Ведь величие личности должно проявляться в том, что этот человек способствует формированию великого народа. И никому, даже такому человеку, как Ганнибал, не удавалось выполнить эту работу в течение одной жизни. Но на какое-то время ему удалось воодушевить нацию в едином порыве, ему посчастливилось стать проводником той искры, что пробежала между ним и народом. А после его ухода его народ стал подобен тому мертвому телу, которому в какой-то момент волшебной силой была подарена жизнь: когда колдовство рассеялось, тело вновь стало холодным и неподвижным. Тем же, кого печалят результаты битвы при Заме, следует перенестись на тридцать лет вперед, когда, повинуясь закону жизни, Ганнибал уже умер естественной смертью (он отравился в 183 г. до н. э. в Вифинии под угрозой выдачи римлянам. – Ред.), и попробовать представить себе, был ли способен отдаленный финикийский город Карфаген объединить народы греческой культуры или силой своих законов и государственного устройства связать варваров различных языков и даже рас в единую империю и подготовить их стать после распада этой империи свободными государствами сообщества христианской Европы»[43].

Весной 207 г. до н. э. Гасдрубал, мастерски оторвавшись от преследования римских войск в Испании, по всем правилам военного искусства, с минимумом потерь, проделал марш через внутреннюю Галлию и перевалы в Альпах и оказался на территории современной Северной Ломбардии. Под его началом находилась армия, часть воинов которой он привел из Испании. Оставшихся солдат Гасдрубал набрал, следуя через Галлию и Лигурию. В то же время Ганнибал с непобежденной и, как считалось, непобедимой армией в течение вот уже одиннадцати лет находился в Италии и со всем пылом выполнял клятву ненависти к Риму, данную им еще в детстве по требованию своего отца Гамилькара. Как хвастался сам Гамилькар, он воспитал трех своих сыновей, Ганнибала, Гасдрубала и Магона, подобно трем львятам, в духе ненависти к римлянам. Но в последние годы своего итальянского похода Ганнибалу не удавалось одержать над римлянами такие же громкие победы, которыми он прославился в начале кампании. Сила духа и решимость римлян во времена несчастий и испытаний становилась все более крепкой и никак не собиралась склониться под безжалостными ударами «страшного африканца», следовавшими один за другим у Треббии, у Тразименского озера и при Каннах. Население Рима в результате непрекращающихся битв постоянно сокращалось. Выжившие жили в бедности и нищете, пастбища и виноградники лежали в запустении после того, как через них проходила карфагенская кавалерия. Многие союзники Рима перешли на сторону захватчика, из Галлии и Македонии римлянам грозили новыми войнами. Но Рим не сдался. Богатые и бедные оспаривали друг у друга, кто больше предан своей стране. Богатые жертвовали свое имущество, и каждый был готов пожертвовать своей жизнью во благо государства. И хотя Ганнибала никак не удавалось изгнать из Италии, каждый год был для карфагенской армии годом новых жертв и лишений. В Риме понимали, что стойкость римского народа начинает приносить плоды. Если римская армия была изнурена постоянными боями, то изматывалась и армия Ганнибала. Стало ясно, что ресурсы великого полководца тают и не позволяют ему выполнить задачу разгрома Рима. Одинокий хищник не мог самостоятельно одолеть жертву, на которую сам и напал. Рим не просто стойко выстоял в кризисной ситуации, но и начал теснить своего противника и наносить ему чувствительные удары. И все же к той весне 207 г. до н. э. враг еще не отказался от своих планов. Рим был истощен и буквально истекал кровью, и казалось, у него не будет шансов спастись в случае, если еще один сын Гамилькара прибудет вовремя на помощь брату и поможет тому сомкнуть смертельные объятия.

Гасдрубал командовал карфагенскими армиями в Испании с переменным успехом. У него не было той власти над всеми войсками пунийцев в стране, что когда-то была у его отца и брата. Один из правящих кланов Карфагена, находившийся в длительной вражде с его родом, добился существенного ограничения его полномочий и большего контроля со стороны властей Карфагена. Время от времени в Испанию направляли других полководцев, за ошибки которых зачастую приходилось расплачиваться Гасдрубалу. Об этом ясно свидетельствует греческий историк Полибий, который был близким другом молодого карфагенянина и, следовательно, во всем, что касалось Второй Пунической войны, располагал самой точной информацией из первых рук. Записи Ливия о битвах римских полководцев против Гасдрубала в Испании настолько явно искажены фантазиями и преувеличениями, что их просто не приходится принимать во внимание[44].

Очевидно, в 208 г. до н. э. Гасдрубал искусным маневрированием перехитрил Публия Сципиона, командовавшего римскими силами в Испании и имевшего задачу не допустить перехода карфагенян через Пиренеи и их дальнейшего похода в Италию. Сципион надеялся, что Гасдрубал попытается пройти ближайшим маршрутом вдоль побережья Средиземного моря. Он тщательно укрепил проходы в Восточных Пиренеях и установил за ними постоянное наблюдение. Однако войска Гасдрубала совершили переход почти у западной оконечности Пиренейских гор. Затем, имея в составе своей армии значительное количество испанской пехоты и небольшое число воинов из Африки, несколько слонов, он с богатой казной направился не напрямую к побережью Средиземного моря, а по северо-восточному пути в центр Галлии. Армия перезимовала у племени арвернов (территория современной Оверни, Франция), где карфагеняне заручились (возможно, путем подкупа) поддержкой галлов. Те не просто предоставили карфагенской армии зимние квартиры. Многие галлы влились в армию Гасдрубала и с наступлением весны вместе с ним направились на завоевание Италии.

Таким образом, войдя во Внутреннюю Галлию и избегая прибрежных районов на юге, Гасдрубал сумел сохранить в тайне от римлян свои истинные замыслы и направление движения армии. Все, о чем они знали, было то, что Сципион не сумел удержать его в Испании, что он перешел через Пиренеи вместе со своими солдатами, слонами и деньгами и что он ведет в Италию свежую армию, в которую, помимо всего прочего, входят галлы. Весной армия Гасдрубала, несомненно, должна была появиться в Италии. После этого в войне должен был наступить перелом, когда с севера и с юга на район семи римских холмов будут наступать две карфагенские армии, каждая под командованием сына «удара молнии»[45].

В этих критических обстоятельствах римляне стали срочно искать вождей, которые сумели бы достойно проявить себя перед лицом нависшей опасности.

Сенат рекомендовал в качестве кандидатуры на пост одного из консулов Кая Клавдия Нерона, патриция из знаменитого рода Клавдиев. В прошедшие годы войны Нерон успел повоевать в армии и против Ганнибала в Италии, и против Гасдрубала в Испании. Однако характерно то, что не сохранилось никаких упоминаний о достигнутых им успехах ни до, ни после великого сражения при Метавре. Это явно говорит о проницательности римских сенаторов, которые сумели распознать в Нероне человека той энергии и духовной силы, которая была необходима в тот критический момент. Кроме того, заслуживает уважения и вера народа своим сенаторам, которые назначили на этот важный пост человека, не имевшего каких-либо значительных заслуг в прошлом, что заранее оправдывало бы этот выбор.

Сложнее было найти второго консула. По закону один из консулов должен был быть плебеем, а годы войны значительно сократили число достойных среди этого слоя населения. Пока сенаторы тщательно обдумывали вопрос о том, кто же будет напарником Нерона, с сожалением вспоминая имена Марцелла, Гракха и других полководцев из числа плебеев, которых уже не было в живых, некий мрачный неразговорчивый человек печально присел среди взывающих к ушедшим героям отцов города. Это был Марк Ливий, который был консулом еще до начала этой войны и одержал победу над иллирийцами. Он был лишен консульства после того, как против него были выдвинуты обвинения в растратах и злоупотреблениях при дележе добычи между солдатами. Вынесенный против него вердикт был несправедлив, и чувство унижения после от этого несправедливо понесенного наказания все эти годы продолжало тлеть в душе Ливия. Поэтому восемь лет после суда он провел в одиночестве в своей загородной усадьбе, не принимая никакого участия в государственных делах. Затем цензоры заставили его прибыть в Рим и занять свое место в сенате, где он обычно мрачно сидел отдельно от всех и участвовал только в тайных голосованиях. Наконец, несправедливое обвинение против одного из родственников Ливия заставило его нарушить молчание. Он обратился к сенаторам с горячей речью, мудрой и весомой, что привлекло к нему внимание и заставило всех понять, какой сильный дух жил под ничем не примечательной внешностью этого человека. И сейчас, когда сенаторы обсуждали, кто из представителей знатных плебейских домов заслуживал чести получить опасную должность консула, некоторые из старейших из них смотрели на Марка Ливия и вспоминали тот последний триумф на улицах Рима и этого мрачного старика, сидевшего тогда в победной колеснице. Они вспомнили, что именно он принес то последнее великое жертвоприношение в благодарность богам за успех римского оружия в храме Юпитера на Капитолийском холме. С тех пор как Ганнибал вторгся в Италию, в городе больше не было триумфов[46].

Иллирийская кампания Ливия была последней, удостоившейся настоящих почестей. И возможно, судьба Ливия состояла в том, чтобы возобновить эти торжества, которых не было уже так долго. Сенат принял решение, что вторым консулом вместе с Нероном будет назначен Ливий. Народ также приветствовал это назначение. Единственным, кто оспаривал мнение сената, был сам Марк Ливий. Он язвительно обвинил сенаторов в непоследовательности, которую они демонстрировали, назначая на столь почетную должность человека, который когда-то опозорил себя преступлением. «Если я невиновен, – воскликнул он, – то почему же вы заклеймили меня таким обвинением? Если же я виновен, то почему я более достоин стать консулом во второй раз, чем это уже было когда-то?» Другие сенаторы возражали ему, ссылаясь на пример великого Камилла, который, будучи несправедливо обвинен в тех же преступлениях, что и Марк Ливий, не только послужил своей стране, но и спас ее. Наконец Ливий снял свой протест; вместе с Каем Клавдием Нероном Марк Ливий был избран консулом Рима.

Между двумя консулами давно уже тянулась вражда, и поэтому сенаторы настояли на том, чтобы они официально примирились перед тем, как отправиться в поход. И здесь Ливий вновь долго и упорно противостоял воле своих коллег. Он заявил, что для Рима будет лучше, если он и Нерон будут продолжать ненавидеть друг друга. Каждый постарается нести службу лучше, если будет знать, что за ним постоянно наблюдает недруг в лице напарника. Но, наконец, он и здесь уступил просьбам сенаторов и согласился оставить в прошлом вражду и совместно с Нероном готовиться к предстоящей битве.

Как только сошел снег, Гасдрубал начал марш из Оверни к Альпам. В отличие от брата ему не пришлось вести борьбу с враждебными племенами горцев. Войска Ганнибала ранее были первой регулярной армией, появившейся в этих местах. Тогда, подобно диким животным, горцы инстинктивно выступили против него, полагая, что они являются объектом нападения карфагенян и желая защитить свои жилища. Но слухи о войне, которая вот уже в течение одиннадцати лет велась на территории Италии, достигли перевалов Альп, и теперь местные племена понимали, что войска, двигавшиеся через Альпы, шли против могущественного города, расположенного далеко на юге. Они не только не оказывали сопротивления армии Гасдрубала; напротив, многие из них, из любви к приключениям, в надежде на богатую добычу или просто за высокую плату вступали в армию захватчика. Так войско Гасдрубала постоянно росло. Кроме того, как известно, армия Гасдрубала использовала сохранившиеся инженерные сооружения, построенные когда-то воинами Ганнибала, что существенно повышало скорость ее продвижения. Поэтому он миновал альпийские долины и вступил на территорию Италии значительно быстрее, чем ожидалось. На службу к Гасдрубалу поступило множество воинов из лигурийских племен галлов. Гасдрубал переправился через реку По и направился по ее южному берегу к городу Плаценции, который намеревался использовать в качестве своей базы. Плаценция сопротивлялась ему так же отчаянно, как одиннадцать лет назад боролась против армии его брата, что заставило Гасдрубала потратить некоторое время в бесплодной попытке осадить и взять город. Прежде чем стало известно о приближении армии Гасдрубала, чего давно уже с ужасом ждали в Риме, для защиты Италии было сформировано шесть армий. В пятнадцать легионов этих армий, а также в гарнизоны городов Италии было призвано семьдесят тысяч римлян и примерно столько же союзников. Еще тридцать тысяч римских воинов находились на Сицилии, Сардинии и в Испании. Общее количество римских граждан, годных для призыва на военную службу в том году, едва ли превышало 130 тыс. человек. По довоенным оценкам, это число достигало 270 тыс. человек, но количество мужчин призывного возраста уменьшилось более чем вдвое за одиннадцать лет войны. Эти цифры говорят о том пугающем сокращении населения Рима в его драматической борьбе за свою судьбу. Были истощены не только людские ресурсы, но и финансы, и общие запасы страны. Все понимали, что, если и эти армии повторят судьбу войск, потерянных в сражениях на реке Треббии, у Тразименского озера и при Каннах, Рим прекратит свое существование. Судьба Рима была бы столь же печальной даже в том случае, если бы ни одной из сторон не удалось добиться решающего успеха. В Южной Италии Ганнибалу удалось либо лишить Рим его союзников, либо довести их до крайней степени истощения действиями своих войск. Если бы Гасдрубалу удалось проделать подобное на севере страны, если бы Этрурия, Умбрия и Северный Лаций восстали против Рима или покорились захватчикам, население Рима погибло бы от голода, поскольку эти области прекратили бы поставки продовольствия в столицу. Кроме того, Рим остался бы без денежных средств, поступавших извне. Решительная и немедленная победа стала вопросом жизни и смерти. Три из шести армий были отправлены на север, однако одна из них должна была поддерживать порядок в Этрурии, население которой было недовольно владычеством Рима. Вторая армия под командованием претора Порция отправилась на север навстречу передовым отрядам Гасдрубала. На помощь ей более медленным темпом шла третья, самая большая на севере армия под непосредственным командованием Ливия, одновременно осуществлявшим командование всеми войсками на севере Италии. Одновременно три армии под командованием второго консула Клавдия Нерона отправились на юг.

По жребию Ливию выпало противостоять Гасдрубалу, в то время как Нерон должен был вести борьбу против Ганнибала. И «когда все приготовления были завершены так, как консулы считали нужным, оба консула покинули город, каждый двинулся своей дорогой. Население Рима на этот раз было встревожено гораздо более, чем прежде, когда войска Эмилия Павла и Теренция Варрона вышли навстречу Ганнибалу (в 216 г. – навстречу Каннам. – Ред.). Люди не пытались выкрикивать советы командирам или отправлять им ритуальные пожелания удачи и скорой победы. Все стояли молча, охваченные страхом, понимая, как мало значили все призывы к воинам приложить все силы, проявить мудрость и храбрость. Каждый помнил, что редкий год проходил без того, чтобы не гибли полководцы. Каждый сознавал, что если один из двух консулов будет разбит, то тогда, что еще хуже, две армии карфагенян сумеют объединиться, и второго консула будет ждать та же судьба. Самой большой удачей было бы, если бы оба они вернулись домой с победой, с честью пройдя испытание борьбой с таким могущественным противником. С великим трудом Рим сумел устоять после битвы при Каннах, после чего Ганнибал вел борьбу в одиночку, получая очень незначительную помощь из Карфагена. Теперь же в Италию прибыл второй сын Гамилькара, и после его похода некоторые стали думать, что он является еще более грозным соперником, чем Ганнибал. Ведь ему удался этот долгий и опасный марш через территории, населенные варварами, через широкие реки и высокие горы, считавшиеся почти непреодолимыми. В свое время Ганнибал во время этого перехода потерял значительную часть своей армии (от 59 тыс. уцелело 26 тыс. – Ред.), а Гасдрубал, следуя теми же местами, наоборот, сумел увеличить ее. Он присоединял к своим войскам население территорий, по которым они двигались, и, по мере спуска с Альп, его армия росла подобно снежному кому и стала значительно больше той, что вышла с ним из Испании и перешла Пиренеи. Примерно такие мысли, в которых главным был страх, делал большую часть населения Рима, наблюдавшего за выходом консулов из города, похожими на длинные печальные ряды плакальщиков. Они думали о Марцелле и Криспине, которых всего год назад вот так же провожали из города на гораздо менее опасную битву и потом никогда уже больше не видели живыми. Старый Фабий дал традиционный совет Ливию не вступать в сражение, пока не будут собраны точные сведения о противнике. Но консул в ответ упрямо заявил, что вступит в битву в первый же день. Он не намерен долго ждать того дня, когда ему удастся либо восстановить свою честь победой, либо, увидев горе своих несправедливых сограждан, получить удовлетворение радостью великой, пусть и неправедной мести. Но на самом деле намерения Ливия были гораздо благороднее, чем его слова»[47].

Ганнибал в это время со своей закаленной в боях, но поредевшей армией находился на самом юге Италии. Ведь ни он, ни неприятель не могли ожидать, что Гасдрубал перейдет в этом году через Альпы так рано, как это произошло. И даже когда Ганнибал узнал, что его брат находится в Италии и уже успел подойти к Плаценции, ему требовалось время на проведение разведки, прежде чем его армия могла перейти к активным действиям. Пока он еще не знал, следует ли предложить Гасдрубалу совершить марш в Этрурию на помощь недовольным владычеством Рима или было бы лучше направить его к адриатическому побережью. Ганнибал вывел своих солдат из зимних квартир Бруттия и направился со своей армией на север в Канузий (Канны). Авангард Нерона в это время находился в Венузии. После того как консул подчинил себе некоторые из легионов римских полководцев на юге, численность его армии достигла 40 тыс. человек пехоты и двух с половиной тысяч кавалерии. Южнее армии Ганнибала, в Таренте, находилась еще одна, численностью 20 тыс. воинов. Римляне не боялись воинов Ганнибала, они были защищены от неожиданного нападения крепостью городских укреплений. Напротив, сам Ганнибал имел все основания для того, чтобы держаться как можно далее на север, чтобы оставить этот контингент римлян далеко в своем тылу. Правда, одновременно приходилось бросать склады имущества и союзников в этой части Италии, которую он давно уже выбрал базой для своей армии. Силы Нерона были настолько мощными, что Ганнибал был просто не в состоянии собрать достаточно войск и выступить против него, не ослабив свои гарнизоны в городах и не отказавшись, по крайней мере на время, от мысли полностью подчинить себе южные провинции. Было бы бесполезной тратой сил заниматься этим, не зная точно намерений своего брата. К тому же стоявший перед ним со своими войсками Нерон в любой момент мог отступить на соединение с другими армиями, стоящими близ Рима. А Ганнибал на собственном опыте знал, что наступление силами одной его армии на хорошо укрепленный город никак не приблизит победоносное окончание войны. Возможно, надеясь на то, что удастся увлечь армию Нерона за собой, а затем перехитрить его в маневрировании и атаковать на выгодных для себя условиях на марше, Ганнибал отправился в Луканию, а оттуда назад в Апулию, в Бруттий. Он постоянно увеличивал численность своей армии за счет местных рекрутов. Нерон преследовал Ганнибала по пятам, но был достаточно осторожен, чтобы не позволить ему застать себя врасплох и втянуть в бой на невыгодных для римлян условиях. Имели место отдельные стычки небольших отрядов, однако консул так и не смог помешать Ганнибалу соединиться с набранными новыми воинами, а Ганнибал не сумел внезапно напасть и разгромить армию консула[48].

Ганнибал вернулся на прежние квартиры в Канузии и стал ждать дальнейших вестей о передвижениях армии брата. Нерон также вернулся на прежнюю позицию, с которой можно было наблюдать за карфагенской армией.

В то же время Гасдрубал был вынужден снять осаду Плаценции и направить свою армию в сторону Ариминум (современный город Римини) на адриатическом побережье, навстречу римской армии Порция. Но Порций не мог вступить в сражение с армией захватчика до подхода консула Ливия во главе объединенных второй и треть ей армий. Римляне продолжали пятиться от армии Гасдрубала сначала за Ариминум, потом за реку Метавр, пока не дошли до небольшого городка Сена Галльская юго-восточнее Метавра. Гасдрубал был осмотрительным человеком и понимал необходимость взаимодействия с армией брата. Он направил к Ганнибалу гонцов, сообщая маршрут движения своей армии и предлагая соединиться в Южной Умбрии. Оттуда обе армии должны были вместе двинуться на Рим.

Посланцы Гасдрубала благополучно пересекли почти всю Италию, но, когда их миссия была близка к завершению, были перехвачены отрядом римлян. В результате весь план кампании оказался в руках не у Ганнибала, а у командующего римскими армиями на юге Италии. Нерон сразу понял всю важность полученной информации. Два сына Гамилькара находились на расстоянии примерно 300 км друг от друга, и для того, чтобы спасти Рим, следовало не дать им соединиться. Нерон немедленно приказал отряду 7 тыс. копейщиков, в том числе 1 тыс. кавалеристов, скрытно подготовиться к нападению на один из гарнизонов Ганнибала. Отряд отправился в этот смелый рейд сразу же после наступления ночи. Сам же он с главными силами немедленно отправился на север, в сторону Пицена, оставив без прикрытия южный путь на Луканию. Днем раньше он отправил в Рим гонцов, которые должны были доставить в сенат письма Гасдрубала. В то время существовал закон, запрещавший консулу вести боевые действия и даже просто покидать со своей армией отведенную ему провинцию. Но в данном случае у Нерона не было времени на получение специального разрешения сената. Поэтому он просто проинформировал сенаторов о том, что идет со своей армией на соединение с Ливием, чтобы совместно выступить против Гасдрубала. Он советовал направить два легиона римского гарнизона в Нарнию для того, чтобы прикрыть Фламиниеву дорогу на случай, если Гасдрубал выступит на Рим до того, как два консула успеют атаковать его. На место этих легионов предлагалось создать новые за счет призыва среди населения города. Кроме того, было необходимо отозвать резервный легион из Капуи. Все это Нерон изложил в своем письме в сенат. Нерон направил конные отряды вперед по пути следования своей армии с распоряжением местным властям готовить запасы продовольствия и другого необходимого имущества и располагать их на пути продвижения армии. Там же должны были быть подготовлены свежие повозки для перевозки утомленных солдат. Приняв эти меры, нацеленные на повышение темпа продвижения своих войск, Нерон направился к своим войскам, расположившимся лагерем, и кратко сообщил им о целях предстоящего похода. Он ободрил их, сообщив о том, что никогда прежде войскам не ставилась такая простая задача, что цель будет обязательно достигнута, что он ведет воинов к верной победе, так как в армии второго консула достаточно сил, чтобы в одиночку сдержать противника, а их мечи лишь помогут склонить чашу весов в сторону Рима. Одни только слухи о подходе свежей армии под командованием второго консула, как только они достигнут поля боя (а он, Нерон, позаботится о том, чтобы враг не узнал об этом раньше), решат судьбу битвы. Его воины имеют на руках все условия для победы, и они заслужили право нанести решающий удар. Крики энтузиазма, которыми встречали ряды его воинов на марше, консул воспринял как несомненный знак и предзнаменование грядущей удачи[49].

И действительно, местные жители провожали римских воинов приветственными возгласами и молитвами. Все население районов, через которые они проходили, бросалось к дороге, чтобы проводить их и пожелать удачи освободителям страны. Сельские жители пытались чуть ли не силой вручить солдатам еду и питье. Каждый считал для себя честью, если воин армии Нерона примет хоть что-то из его рук. Легионерам передалось воодушевление полководца. День и ночь они шли вперед, наскоро ели и лишь изредка отдыхали в повозках, предоставленных для этого местными жителями, которые шли за колонной войск.

В то же время в Риме новости о походе Нерона вызвали тревогу и озабоченность. Все понимали смелость Нерона, но многие сомневались в том, как к нему относиться. Было ясно, что к поступку Нерона нельзя было подходить с формальными критериями оценки. Люди понимали, какой опасности консул подвергает оставшуюся часть своей армии, лишив ее командования и значительной части сил в то время, как по соседству находился грозный Ганнибал. Они пытались рассчитать, сколько времени Ганнибалу потребуется на то, чтобы организовать преследование и перехватить Нерона и его войска на марше. Они вспоминали прошлые ужасы войны и смерть обоих консулов в прошлом году. Все эти несчастья обрушились на Рим, когда ему приходилось противостоять только одному пунийскому полководцу и его армии. Сейчас же приходилось бороться одновременно против двух армий Карфагена. Можно было сказать, что теперь в Италии было сразу два Ганнибала, ведь и Гасдрубал был сыном отца Ганнибала. Он тоже был воспитан в ненависти к Риму и имел опыт боев против римских легионов. И если брать во внимание стремительный успех перехода его армии через Альпы, то, возможно, он был в чем-то даже лучшим полководцем, чем его брат. Со страхом обсуждая слухи о вражеской армии, римляне преувеличивали мощь врага и, не веря в собственные силы, критиковали своих воинов.

К счастью для Рима, находившегося во власти ужаса и тревоги, консул Нерон имел крепкие нервы и решительно совершал со своей армией марш в сторону Сены Галльской, где находились Ливий и претор Порций. Армия Гасдрубала занимала позиции примерно в одном километре от них к северу. Нерон отправил в лагерь Ливия гонцов, которые должны были донести до Ливия и Порция его замысел. По совету Ливия он так спланировал марш своей армии, чтобы она прибыла в лагерь у Сены к вечеру. Там солдаты Нерона скрытно разместятся в палатках своих товарищей. Таким образом, количество палаток не увеличится, и Гасдрубал не узнает о прибывших к противнику подкреплениях. А они были значительны, так как по дороге в армию Нерона целыми отрядами вливались добровольцы. Он предпочитал отбирать из них ветеранов прошлых кампаний. Утром после прибытия воинов Нерона собрался военный совет, на котором некоторые предлагали дать легионерам Нерона отдохнуть после утомительного марша. Но сам полководец решительно выступил против этого. «Дав отдых моим воинам, – заявил он, – мы тем самым дадим время Ганнибалу напасть на моих людей, расположившихся в лагере в Апулии. Кроме того, Ганнибал и Гасдрубал узнают об уходе моей армии и получат время на то, чтобы объединить свои силы в Цизальпинской Галлии. Мы должны дать сражение немедленно, пока враг и здесь, и на юге не знает о нашем маневре. Необходимо разгромить Гасдрубала, и я должен отправиться обратно в Апулию, пока Ганнибал бездействует»[50].

Нерону удалось настоять на своем. Было решено начать битву тотчас же, и прежде, чем консулы и претор вышли из палатки Ливия, над лагерем был поднят красный флаг, означающий немедленную подготовку к бою. Римляне стали строиться перед лагерем в боевой порядок.

Гасдрубал тоже стремился сразу же навязать сражение Ливию и Порцию, хотя и не хотел первым атаковать их строй. Узнав о приготовлениях во вражеском лагере, он тоже построил своих людей и стал наступать в сторону римского лагеря. Он не имел своих шпионов в лагере противника, и никто не дезертировал оттуда, чтобы предупредить его о прибытии Нерона. Поэтому карфагенский полководец не располагал информацией об увеличении вражеской армии. Но когда Гасдрубал подскакал на коне поближе к вражескому строю, он заметил, что римлян стало явно больше и доспехи некоторых из них покрыты пылью и пятнами грязи. Он заметил и то, что лошади части кавалерии выглядят измотанными, как после длительного перехода. И хотя, благодаря мерам предосторожности, предпринятым римскими полководцами, лагерь римлян не изменился в размере, от чуткого слуха карфагенянина не ускользнуло то, что звуки горнов, подававшие команды римским легионам, звучали там этим утром чаще, чем обычно, как будто часть из них выполняла указания еще какого-то высшего командира. Еще в Испании Гасдрубал имел возможность хорошо ознакомиться со звуковыми сигналами римлян. Теперь он понял, что перед ним стоят армии обоих римских консулов. Не имея сведений о том, что могло произойти на юге, и в надежде на то, что армия Ганнибала тоже должна вот-вот подойти, Гасдрубал принял решение избежать боя с объединенной армией противника и попытаться отступить в Инсубрийскую Галлию, население которой было настроено дружелюбно к захватчикам. Отсюда можно было попытаться начать новый марш на сближение с армией брата. Гасдрубал отвел свои войска обратно в лагерь, и, поскольку римляне не осмелились преследовать его, а он предпочел не начинать отвод войск на глазах противника, весь день обе армии бездействовали. С наступлением темноты Гасдрубал в полной тишине вывел свои войска из лагеря и направился в сторону реки Метавр. Он надеялся отгородиться от римлян этой рекой, прежде чем римляне узнают о его уходе. Но проводники предали карфагенян. Они увели армию от того участка реки, где ее можно было перейти вброд, и скрылись в темноте. Армия Гасдрубала осталась на обрывистом берегу. После безуспешных поисков переправы карфагеняне остановились. Когда наступило утро, Гасдрубал обнаружил, что после неудачного перехода многие солдаты забыли о дисциплине, а многие из галльских союзников мертвецки пьяными лежали в своих шалашах. Вскоре появилась преследовавшая пунийцев римская кавалерия. Сразу же за ней в готовности немедленно вступить в бой шли римские легионы. Попытаться продолжить отступление на глазах у противника было бессмысленно. Гасдрубал надеялся, что близость неминуемого сражения вернет дезорганизованные войска в боевую готовность, восстановит дисциплину. Он приказал солдатам готовиться к бою и попытался построить армию, насколько позволяли условия местности.

Херен хорошо описал, как выглядела карфагенская армия: «Она представляла собой сборище представителей самых разных народов со всех концов земли. Орды полуголых галлов соседствовали с иберийцами в белых одеждах, дикие лигуры стояли рядом с выходцами из дальних земель (совр. побережье Ливии. – Ред.) назамонами и лотофагами. В центре строились карфагеняне и финикийцы, а всадники-нумидийцы, эти воины племен пустыни, восседающие на лошадях без седла (седло со стременами было изобретено только в первых веках нашей эры на Востоке. – Ред.), располагались на флангах. Авангард составляли пращники с Балеарских островов, там же строились гиганты слоны с погонщиками-эфиопами. Они высились подобно ряду крепостей, передвигающемуся перед армией». Таким было классическое построение воинов Карфагена. Однако в распоряжении Гасдрубала не было всех необходимых элементов боевого порядка. Очевидно, в его армии особенно ощущался недостаток конницы, и у него было мало войск из Африки, хотя его и сопровождали знатные воины-соотечественники. Самой боеспособной частью была испанская пехота, набранная из ветеранов, имевших шлемы и щиты и вооруженных короткими мечами, одинаково приспособленными для нанесения колющих и режущих ударов. Они и немногие африканцы построились на правом фланге, которым командовал сам Гасдрубал. В центре он разместил лигурийскую пехоту, а на левом фланге построил, вернее, попытался построить галлов, вооруженных огромными широкими мечами и небольшими щитами. Неровная местность впереди и на флангах позволяла надеяться на то, что правое крыло римлян не успеет прорваться сквозь массу этих плохо управляемых варваров, прежде чем его испанские ветераны попытаются что-либо сделать на левом фланге противника. Это был его единственный шанс на победу или хотя бы на жизнь, и он активизировал весь свой опыт полководца для того, чтобы использовать его. Гасдрубал расставил слонов перед центром и перед правым флангом. Каждый погонщик был вооружен острым железным стеком и деревянным молотом. Им был отдан приказ немедленно прикончить животное, если оно станет неуправляемым и повернет назад. В этом случае следовало вонзить стек в позвоночник в месте соединения головы с позвоночником. У Гасдрубала было десять слонов. История не располагает данными относительно численности его пехоты, однако вполне очевидно, что объединенная римская армия превосходила ее. (По современным источникам, армия Гасдрубала насчитывала около 30 тыс., римская армия – свыше 40 тыс. – Ред.)

Действия римских легионов еще не достигли того совершенства, которое пришло позже благодаря военному гению Мария, о чем можно прочесть в первой главе труда Гиббона[51].

В его трудах скрупулезно описывается организация и тактика легионов в последние годы республики и в первые столетия империи, которыми восхищается сам автор подробного их описания. В шестом и семнадцатом томах Полибия также обсуждается военная организация римлян во времена не столь отдаленные от года, когда произошло сражение при Метавре. Автор отсылает читателя также к первой главе труда Гиббона, где в общих чертах рассматривается римская армия периода становления. Там дается ссылка на то, что та подготовка, доспехи и вооружение, которую римляне получили во времена Августа, за два века до этого только начали вводиться. Была легкая пехота, велиты (1200, не входили в строевой состав легиона), имевшие мечи, по 6 дротиков длиной по 2 м, луки и стрелы, пращи. Ядро римского легиона времен Второй Пунической войны составляли воины «цветущего возраста» (Полибий), называвшиеся гастатами и принципами. Их было 1200. Самые старшие легионеры именовались триариями, их было 600 в легионе. Гастаты, принципы и триарии носили нагрудник, или кольчужную рубашку, или кожаный панцирь с нашитыми металлическими пластинами, бронзовые наколенники и шлем с султаном из трех прямых черных или красных перьев, длиной до 40 см. У них были большие удлиненные щиты. В качестве оружия нападения они имели два типа копья, одно из которых было тонким и легким, а второе (пилум) прочным и массивным с древком длиной около полутора метров и железным наконечником примерно той же длины (у триариев были только обычные копья). Короткий меч, похожий на те, что носили испанские пехотинцы, носился на правом бедре и был одинаково приспособлен для колющих и режущих ударов. Гастаты строились в первых рядах легиона, принципы были воинами второй линии. Триарии составляли третью линию. Расстояние между рядами и шеренгами обычно составляло до 1 м, что давало легионерам достаточно пространства для того, чтобы они могли свободно пользоваться своими копьями, мечами и щитами. Воины второй шеренги не строились строго в затылок впередистоящим, а были несколько смещены, подобно фигурам на шашечной доске. Это называлось расположением в шахматном порядке. Нибур считает, что такой боевой порядок позволял легиону довольно длительное время осыпать противника копьями. Он описывает это так: «Когда первая шеренга уже метнула копья, ее воины, вероятно, делали шаг назад, а стоящие сзади делали два шага вперед, восстанавливая первую линию строя. Такое движение при шахматном расположении воинов может осуществляться практически мгновенно. Так одна линия впереди строя сменяет другую до тех пор, пока не настанет момент ближнего боя на мечах. Быстрая смена шеренг метателей копий может продолжаться, пока не кончится их запас, который, конечно, не исчерпывается двумя копьями, состоящими на вооружении каждого воина».

«Точно так же легионеры могли сменять друг друга в бою на мечах, который, при условии, что обе противостоящие армии придерживаются той же тактики, не сводится к всеобщей свалке, а состоит из многочисленных индивидуальных поединков». Далее историк добавляет, что он консультировался по этому вопросу у опытного военного, который заметил, что «описанная смена воинов передних шеренг не является чем-то невозможным, и в те времена, когда люди еще не почувствовали оглушающего грохота пороховых зарядов, подобный маневр в строю был легко осуществим».

Третья часть воинов легиона численностью шестьсот человек действовала в качестве резерва. Она всегда формировалась из солдат-ветеранов, которые назывались триариями. Их вооружение было аналогично гастатам и принципам за тем исключением, что вместо тяжелого метательного копья они имели тяжелое копье-пику. Оставшиеся воины легиона относились к легковооруженной пехоте, которая действовала в небольших стычках. В те времена в составе каждого легиона было примерно по триста кавалеристов. Италийские союзники, которые придавались к римскому легиону, имели схожие с ним вооружение и доспехи, но, как правило, имели более многочисленную кавалерию (на каждый римский легион (4200 человек) союзники, как правило, выставляли 5000 человек пехоты и 900 всадников).

Примерно такой была тактика наступавших у Метавра римлян. Правым флангом командовал Нерон, левым – Ливий. Войсками в центре командовал Порций. «И римляне, и карфагеняне хорошо понимали, как много зависело от исхода этой битвы и как мало имели надежды сохранить свои жизни те, кому сегодня не повезет. Пожалуй, римляне были более уверены в себе: ведь им приходилось атаковать противника, который пытался скрыться от них бегством. Но та бравада, с которой консул Ливий бросил свои войска на испанских и африканских воинов, на которых рассчитывал Гасдрубал, была совсем неоправданной, потому что его победа вовсе не была предрешена. Африканцы (ливийцы) и испанцы (кельты и кельтиберы) были отважными воинами, хорошо знакомыми с приемами боя римских легионеров. Лигуры тоже были стойким народом и не привыкли отступать. Их лучшие качества были весьма кстати, так как они построились в центре. Таким образом, и Ливий, и Порций встретились с достойным противником, и упорный бой на их участках долго не давал им никаких признаков победы. Помимо прочего, римлянам очень мешали слоны, расстроившие первые ряды воинов до такой степени, что они даже уронили знаки римских легионов. Все это время солдаты Клавдия Нерона тщетно пытались взобраться на крутой холм и схватиться со стоявшими против них галлами. Это вселило надежду в Гасдрубала, который, видя, что его левый фланг держится, усилил напор на левом фланге римлян»[52].

Однако Нерон вскоре понял, что Гасдрубал не обращает внимания на то, что творится у него на левом фланге. К тому же его солдаты никак не могли преодолеть сложный рельеф местности на отведенном им участке. Тогда этот полководец вновь сделал ход, достойный военного гения. Он провел отряд отборных воинов за задними рядами римских легионов и нанес жестокий удар во фланг африканцам и испанцам. Атака была столь же успешной, сколь внезапной. Испанцы и лигуры в беспорядке откатывались назад перед превосходящими силами врага, но продолжали сражаться до конца. Галлы, которые практически не принимали до этого участия в битве, были окружены и истреблены почти без сопротивления. Гасдрубал, после того как сделал все, что мог сделать полководец (это признали даже его враги), понимая, что надежд на победу не осталось и он уже не может спасти своих храбрых бойцов, не пожелал сдаться на милость жестокому и высокомерному врагу. Он направил коня прямо в гущу римской кавалерии и встретил смерть с мечом в руке, как и подобало сыну Гамилькара и брату Ганнибала.

Замысел Нерона помог римлянам одержать полную победу. После битвы его армия совершила столь же стремительный переход обратно на юг, где противник и не думал предпринимать активных действий. Никто в лагере карфагенян даже не узнал об этом марше. Но Нерон привез с собой жуткий трофей, доказательство того, что он сумел совершить. Вполне в духе жестокости того времени, что сформировала национальный характер римлян, он приказал подбросить голову Гасдрубала в лагерь его брата. Прошло одиннадцать лет с тех пор, когда Ганнибал видел брата в последний раз. Тогда сыновья Гамилькара планировали будущую войну против Рима, которую им едва не удалось довести до победного конца. Год за годом Ганнибал вел войну в Италии в надежде, что однажды он услышит весть о прибытии из Испании того, кого он так долго ждал. Он мечтал увидеть брата с гордо горящими глазами после того, как их армии соединятся. Теперь же, увидев мертвое лицо Гасдрубала, великий карфагенянин ощутил трепет в сердце и в голос застонал, потому что он видел перед собой будущую судьбу своего города.

Рим почти впал в безумство от радости: ведь все с таким страхом и надеждой ждали результатов этой великой битвы, в которой решался вопрос о жизни и смерти нации. Настолько мощной оказалась реакция на неожиданное известие о том, что теперь государство было вне опасности. Отблеск победы и славы коснулся каждого. Со времени, когда римляне узнали, что город находится практически в кольце вражеских армий, форум был постоянно заполнен толпой, а сенаторы не покидали здания сената. Время от времени в толпе ходили ужасные слухи о том, что «новый Ганнибал» устроил Риму новые Канны. Наконец пришли первые капли информации с поля сражения, но потерявший надежду народ им не верил. Храмы были полны дрожащими женщинами, которые умоляли небеса защитить их от жестоких галлов и диких ливийцев. Постепенно вести о победе обретали явь. Говорили, что два всадника из Нарнии прибыли в лагерь римской армии в Умбрии с известием о полном поражении врага. Эта новость казалась слишком радостной, чтобы быть правдой. Люди терзали соседей и самих себя, оспаривая известие и доказывая невозможность того, что произошло. Но вскоре пришло письмо от командующего войсками в Умбрии, который подтверждал слова всадников. Письмо было зачитано сначала в сенате, а затем и перед собравшимся на площади народом. Радостное оживление римлян постепенно нарастало. Письмо перечитывалось тысячи раз. Оно подтверждало правдивость последних слухов. Но даже этого было недостаточно, чтобы погасить огонь тревоги, бушевавший в груди каждого гражданина Рима. Письмо могло быть подделкой, а вестники – предателями или мошенниками. «Мы должны увидеть командиров армии или самих консулов» – таково было общее мнение, хотя некоторые оптимистичные натуры уже находились в состоянии предчувствия общего торжества. Наконец сообщили, что командиры, участвовавшие в сражении, уже приближаются к городу. После этого все население Рима направилось им навстречу; каждый хотел собственными глазами увидеть свидетелей и участников событий и получить информацию из первых рук. Толпа людей заполнила дорогу от Рима до моста Милвиана. Три командира – Луций Ветурий Поллий, Публий Лициний Вар и Квинтий Цецилий Метелл медленно двигались в окружавшем их человеческом море. Их путь сопровождали торжествующие крики людей, воочию убедившихся в победе Рима. «Мы уничтожили Гасдрубала и его армию, наши легионы целы, а консулы здоровы». (Римляне потеряли 8 тыс., войско Гасдрубала было уничтожено, 5400 его воинов пленены. – Ред.) Каждый счастливец, услышавший эти слова из уст римских военных, спешил поделиться своей радостью с соседями и сам становился центром внимания группы людей, жадно задававших ему вопросы. Когда с большим трудом офицеры достигли здания сената, а толпа людей с еще большим трудом была оттеснена от него, сенаторам были вручены и зачитаны депеши от Ливия и Нерона. Из сената офицеры направились в народную ассамблею, где снова зачитали депеши командующих армиями. Затем старший их воинов Луций Ветурий подробно рассказал о том, как проходило сражение. Когда он закончил речь, воздух огласился восторженными криками всех присутствующих. Затем находившиеся в здании ассамблеи разделились: часть из них сразу же отправилась в храмы, чтобы дать там волю охватившим их сердца чувствам. Другие поспешили по домам, чтобы поделиться радостью с женами и детьми и увидеть ту же радость в глазах самых близких, которые теперь были в безопасности. В связи с великим событием, которое снизошло на Рим, сенат объявил три дня благодарственных молебнов. Все эти дни храмы были заполнены ликующими прихожанами. Мужчины приходили со своими матронами и детьми, одетыми в самые лучшие одежды. Радостные голоса возносили благодарственные молитвы бессмертным богам, как будто все зло было уже искоренено и война окончена.

С радостью пришло и оживление в поездках, торговле и во всей деловой активности города. Ледяной страх отступил от сердец людей, они стали больше продавать и покупать, более смело строить планы на будущее, чем это было до прихода в Италию свирепых карфагенян. Конечно, на римской земле все еще оставалась армия Ганнибала, но все понимали, что ее разрушительная мощь сломлена, что самый опасный момент в войне миновал. Битва при Метавре на самом деле не только определила судьбу противостояния Рима и Карфагена, но и подарила Риму еще почти два века почти постоянных побед. Проявляя нечеловеческий талант, Ганнибал еще несколько лет продолжал контролировать юг Италии, но его армия уже не могла угрожать столице империи и ее союзникам. А после падения Ганнибала величайшая военная республика Античности не встречалась с равным ему противником. Байрон назвал переход войск Нерона «не имеющим себе равных» в величии последовавших за ним событий.

Краткий обзор событий между битвой при Метавре (207 г. до н. э.) и победой Арминия над римскими легионами Вара (9 г. н. э.)

214—205 гг. до н. э. Первая Македонская война.

205—201 гг. до н. э. Сципион становится консулом и в 204 г. до н. э. переносит войну на территорию Африки. Он одерживает ряд побед, после чего Ганнибала отзывают из Италии для борьбы с ним. В 201 г. до н. э. состоялась битва при Заме. Ганнибал был разгромлен, и Карфаген запросил мира. Конец Второй Пунической войны. Рим подтвердил свое господство в Италии, на Сицилии, Сардинии и Корсике, а также завоевал большую часть Испании и фактически стал хозяином и на побережье Северо-Западной Африки.

200—197 гг. до н. э. Вторая война Рима против царя Македонии Филиппа V. В 197 г. до н. э. консул Фламиний разгромил армию Филиппа при Киноскефалах, после чего македоняне запросили мира. Македонское владычество в Греции сменяется римским, несмотря на то что номинально Рим признает независимость греческих полисов.

192 г. до н. э. Рим объявляет войну царю государства Селевкидов Антиоху III, войска которого были полностью разгромлены в битве при Магнесии в 190 г. до н. э. Государство Селевкидов в 188 г. до н. э. заключает мир и признает зависимость от Рима.

200—190 гг. до н. э. «Так за короткие десять лет был заложен фундамент господства Рима на Востоке, и изменились отношения между государствами. Если Рим еще не был владыкой, то стал по меньшей мере арбитром в мире от Атлантики до Евфрата. Силы трех других крупнейших государств были настолько подорваны, что они не осмеливались без разрешения Рима даже начинать войны. Четвертая страна, Египет, еще в 201 г. до н. э. объявила себя вассалом Рима. Менее значительные державы почитали за честь называться союзниками Рима. Они предпочли обрести безопасность, отдав себя под римское ярмо. Новая политическая система, построенная Римом, отчасти держалась на натравливании более слабых стран на более сильные, невзирая на то, кто из них прав, отчасти – на раздувании раздоров между правящими элитами каждого государства, даже самого маленького» (Херен).

171—168 гг. до н. э. Новая, третья война между Македонией и Римом. Решающее поражение македонского царя Персея в сражении при Пидне от Павла Эмилия в 168 г. до н. э. Конец македонского царства.

149 г. до н. э. Рим выступает против Карфагена, прежде чем карфагеняне смогли восстановить свою армию. Начало Третьей Пунической войны. В 146 г. до н. э. Карфаген взят штурмом и разрушен Сципионом Эмилианом. Его территория становится римской провинцией.

146 г. до н. э. В год падения Карфагена римская армия под командованием Муммия разрушила до основания Коринф, центр сопротивления Ахейского союза, выступившего против Рима. Большая часть Южной Греции становится римской провинцией под названием Ахайя.

133 г. до н. э. Разрушение Нуманции (где римляне потерпели поражение в 137 г. до н. э.) армией Сципиона Эмилиана. «Война против испанцев, которые дольше, чем другие страны, боролись за свою независимость, началась в 200 г. до н. э., через шесть лет после полного изгнания с ее территории карфагенян в 206 г. до н. э. Борьба была крайне упорной, отчасти из-за характера местности этой густонаселенной страны, где любую точку можно было превратить в крепость, отчасти благодаря храбрости ее населения, но главным образом из-за политики Рима привлекать союзников для завоевания новых земель среди местного населения. Война продолжалась практически без перерыва с 200 по 133 г. до н. э. В основном боевые действия велись против кельтов и кельтиберов, населявших Ближнюю Испанию, и лузитанцев, жителей Дальней Испании. Своего пика война достигла к 195 г. до н. э. при Катоне, который сумел принудить кельтов к миру в 185–179 гг. до н. э., после того как кельты были атакованы на собственных землях. В 155–150 гг. до н. э. римляне так часто терпели поражение в обеих испанских провинциях, что для солдат метрополии не было ничего страшнее, чем быть отправленными в Испанию. Вымогательства и измены Сервия Гальбы привели к тому, что в 146 г. до н. э. во главе Лузитании оказался Вириат. В 143 г. до н. э. война переметнулась на территорию Ближней Испании, многие народы которой, в основном нумантины (кельтиберы), поднимали вооруженные восстания против Рима. Вириат вел войну с переменным успехом. Своими победами он был обязан знанию местности и поддержке со стороны населения. После его смерти в 140 г. до н. э. из-за предательства Сепиона Лузитания подчинилась Риму. Но война с нумантинами продолжалась до 137 г. до н. э., когда им удалось вынудить консула Манция подписать невыгодный для Рима мир. В 133 г. до н. э. Сципиону удалось в основном подчинить Испанию. Свободной оставалась северная часть страны, которую римляне называли Галисией, хотя они пытались подчинить и ее» (Херен).

133 г. до н. э. Начало столетия переворотов в Риме. Они начались попытками реформ Гракхов и завершились морским сражением при Акции (31 г. до н. э.), когда единственным хозяином всего римского мира стал Октавиан Август. Весь этот период Рим вел и важные внешние войны, в результате большинства из которых ему удалось значительно расширить свою территорию.

111—105 гг. до н. э. Поражение Нумидии (которая в 46 г. до н. э. стала римской провинцией).

113—101 гг. до н. э. Жестокая и изнурительная война кимвров и тевтонов против Рима. Эти воинственные северные народы разбили несколько римских армий в Галлии, а в 102 г. до н. э. попытались вторгнуться в Италию. Военный гений Мария спас страну. Ему в 102 г. до н. э. удалось нанести поражение тевтонам в Провансе. На следующий год он разгромил армию кимвров, которые перешли через Альпы, при Верцеллах.

90—88 гг. до н. э. Война италийских союзников против Рима. Ее причиной послужил отказ Рима предоставить им права римских граждан. После нескольких лет изнурительной борьбы Рим постепенно берет верх.

89—84 гг. до н. э. Первая война Рима против понтийского царя Митридата VII, завоевавшего Малую Азию, Македонию и Грецию. Сулла нанес поражение его армиям и вынудил отвести войска из Европы. Затем Сулла возвращается в Рим, где ведет гражданскую войну против сына Мария и его сторонников. Сулла становится диктатором.

74—63 гг. до н. э. Последняя, третья, война с Митридатом VI Евпатором. Ее ведет Лукулл, а затем Помпей. Понтийский царь отравился (по другим данным, бросился на меч, когда яд не подействовал, – в г. Пантикапей (совр. Керчь) на горе Митридат. – Ред.), после измены собственного сына и войска, с которым он хотел поднять на борьбу с Римом воинственные племена, проживавшие на Дунае, и вторгнуться в Италию с северо-востока. Великие азиатские походы римлян. Пергам, Вифиния, Пафлагония и Понт становятся римскими провинциями. На южном побережье Киликия, Памфилия и Писидия, Финикия и Сирия также становятся провинциями. Тигран получает под свое правление Великую Армению, Ариобарзан – Каппадокию, Фарнас – Босфор, Гиркан – Иудею. Некоторые другие мелкие территории также отданы во власть местных правителей, все они находятся в зависимости от Рима.

58—51 гг. до н. э. Цезарь завоевывает Галлию.

54—53 гг. до н. э. Красс с римской армией совершает два похода на Парфию, но в ходе второго терпит поражение и погибает при Каррах, на севере Месопотамии. Его помощник Кассий с остатками армии не допускает захвата Парфией Сирии.

49—45 гг. до н. э. Гражданская война между сторонниками Цезаря и Помпея. Цезарь удаляет Помпея из Италии, делает своими союзниками его сторонников в Испании и направляется в Грецию, где Помпей и другие противостоящие Цезарю вожди собрали большую армию. Цезарь дает им решающее сражение при Фарсале (48 г. до н. э.), в котором одерживает верх. Помпей бежит в Александрию, где его убивают. Цезарь, который отправился туда же, принимает участие и побеждает в войне в Египте. Царицей Египта становится Клеопатра. Затем Цезарь отправляется в Понт и наносит поражение сыну Митридата, который принимал участие в войне против Цезаря. Далее армия Цезаря следует в римские провинции Африки, где закрепились некоторые сторонники Помпея при поддержке нумидийского царя Юбы. Цезарь громит их при Тапсе (46 г. до н. э.). После победы он вынужден вернуться в Испанию, где против него собрали остатки армии Помпея его сыновья. Войска Цезаря разгромили последнего противника в битве при Мунде (45 г. до н. э.). Получив бессрочную диктатуру и пожизненно став трибуном, Цезарь становится единоличным хозяином Рима.

44 г. до н. э. Убийство Цезаря на заседании сената. Начало новой гражданской войны. Во главе партии республиканцев стоят Брут и Кассий, партию Цезаря возглавляют Марк Антоний и Октавиан (внучатый племянник Цезаря, усыновленный им), впоследствии – император Август.

42 г. до н. э. Разгром и гибель Брута и Кассия в сражении при Филиппах. Вскоре начались раздоры между Октавианом и Антонием.

31 г. до н. э. Полное поражение Антония в сражении против Октавиана при Акции. Антоний с Клеопатрой бегут в Египет. Октавиан их преследует. Антоний и Клеопатра совершают самоубийство. Египет становится римской провинцией, а Октавиан – единственным хозяином Рима и всей Римской державы, теперь империи. 44-й год правления Августа и первый год 195-й Олимпиады становится датой «Рождения нашего Владыки». Американский историк Элиот отмечает эти слова преклонения перед божеством, заключая свои исследования расцвета и падения Римской республики следующей ремаркой: «Таким образом, покорность людей стала необходимым шагом, предшествовавшим истинной свободе, которой никогда не знало язычество. Рим был ужасен, но все еще велик. Новый порядок не способствовал объединению, дисциплине и гуманности. Он лишал мужества, разобщал, заставлял растрачивать силы. Люди, привыкшие завоевывать земли, сами оказались глубоко униженными. Все их достижения были напрасны, а все их неудачи мы привыкли оценивать как шаг навстречу концу этой империи зла. В то же время все их достижения, временные или долгосрочные, являются шагом навстречу добру, навстречу тому миру, которого так долго ждали и за который молились, который пытались постичь. Во всех достоинствах и недостатках мира Античности хорошо просматривается путь к его крушению»[53]. С другой стороны, готовность римлян и всего человечества к подчинению была обусловлена не только их ошибками, но и тем тяжелым трудом, которым, как мы знаем, должны были заниматься наши предки.

Глава 5

Победа Арминия над римскими легионами Вара

в Тевтобургском лесу (9 г. н. э.)

Самые убедительные и глубокие исследования о том важном влиянии, которое германский мир оказал на развитие европейской культуры, о том, как многим человеческая цивилизация обязана этим храбрым воинам, которые долгое время были непримиримыми противниками Римской империи, пока, наконец, не завоевали ее (только Западную. – Ред.), принадлежат блестящему перу француза. Неудачная деятельность этого человека на посту министра не заслоняет его достижений на ниве писательства.

Прошло двадцать три наполненных событиями года с тех пор, как М. Гизо подготовил для Парижского общества современной истории курс лекций по истории европейской цивилизации. За эти годы человечество стало все более активно проявлять интерес к предпосылкам появления современных государственных институтов и их развитию, и работы М. Гизо с каждым днем все больше завоевывали заслуженное признание. Блестяще проделанный им комплексный анализ политических и общественных организаций, из которых вырос нынешний цивилизованный мир, заставил каждого с искренним интересом наблюдать за переломными моментами прошлого, благодаря которым современный мир стал таким, какой он есть. История об одном из таких событий относится к 9 г. н. э., когда германский мир взялся за оружие в борьбе за независимость против вторжения римлян и заслуживает особого внимания. Ведь это часть и нашей национальной истории. Если бы Арминий вел себя пассивно или потерпел поражение, наши германские предки были бы порабощены или истреблены в местах их традиционного проживания вдоль рек Одер и Эльба. Наши острова никогда не получили бы названия «Англия», а сами мы, «великая английская нация, язык и народ которой живут по всей земле, от края до края», никогда не стали бы тем, чем нам удалось стать[54].

Арнольд, возможно, зашел слишком далеко в своем предположении, что англичане никак не связаны в расовом отношении с римлянами и бриттами, населявшими нашу страну до прихода саксов (а также англов, ютов и др.). Он полагает, что «в масштабах нации история завоеваний Цезаря относится к нам не более чем естественный отбор среди животных, населявших когда-то здешние леса». Существует очень много доказательств материального влияния на нашу нацию романизированных кельтов, с которыми столкнулись здесь, в Британии, наши германские предки. Но основной народообразующий поток нашей нации был и есть германский. Один лишь наш язык является достаточным доказательством этого. Арминий заслужил больше права считаться нашим национальным героем, чем, например, Карактак (кельтский вождь, боровшийся с римлянами. – Ред.). И восемнадцать веков назад храбрый германец спас в схватке с римскими легионами на заболоченных равнинах между реками Липпе и Эмс нашу далекую прародину.

Даже для героических сердец будущее Германии казалось зыбким и мрачным в момент, когда Арминий замыслил поднять всех своих соотечественников на борьбу с Римом. Половина земель Германии была покорена, и на них стояли римские гарнизоны, и, что было еще хуже, многие германские вожди, похоже, смирились с этой зависимостью. Более храбрые, те, на которых можно было положиться, были недисциплинированны и плохо вооружены. А вражеские войска состояли из ветеранов, были прекрасно подготовлены и оснащены. Им был хорошо знаком вкус победы, и командовали ими офицеры, не раз доказавшие на поле боя свою храбрость и мастерство. Ресурсы Рима казались неисчерпаемыми, он с таким упорством двигался к намеченной цели, что казалось, его невозможно было остановить. Не было надежды и на помощь союзников извне. «Самостоятельные государства Древнего мира одно за другим склонялись перед растущей мощью Рима и прекращали свое существование. Казалось, на земле не остается места для независимых народов»[55].

Германский вождь хорошо представлял себе гигантскую мощь агрессора. Арминий не был грубым дикарем, сражавшимся просто из дикого животного инстинкта и не обращающим внимания на силу противника. Он знал язык и обычаи римлян. Когда-то он служил в римской армии, заработал римское гражданство и титул всадника. Осыпать наградами и привилегиями представителей молодежи из аристократических фамилий народов, которые должны были быть порабощены, было обычной практикой и частью утонченно коварной политики Рима. Стоящие во главе одного из сильнейших кланов племени херусков Арминий и его брат были выбраны для того, чтобы стать объектами этой системы. Римские награды и почести привели к тому, что брат Арминия полностью порвал со своим народом, принял римское имя Флавий и всю жизнь преданно прослужил империи в войнах против собственного народа. Арминий остался неподкупным, он равнодушно относился к почестям и богатству, лести и роскоши. А от врагов он получил высочайшую оценку, которая никогда не была бы ему дана, находись Арминий в рядах сторонников империи. В своих трудах великий римский историк называет имя Арминия с приставкой «освободитель Германии»[56].

Должно быть, в своих мыслях молодой вождь, имя которого впоследствии было обессмерчено этим гордым прозвищем, часто вспоминал судьбы многих других великих людей, потерпевших крушение в попытке совершить то, что собирался сделать он, – преградить путь победным колесницам римских триумфаторов. Мог ли он надеяться победить тех, кто нанес поражение Ганнибалу и Митридату? А какой была судьба Вириата? (Год рождения неизвестен – убит в 139 г. до н. э. Лузитанский пастух в 150 г. до н. э., возглавивший начавшееся в 154 г. до н. э. восстание лузитан на территории совр. Португалии. Не сумев победить Вириата в войне, римляне подкупили его приближенных, которые ночью закололи Вириата в его палатке. – Ред.) И разве не красноречивым был пример безлюдной и разоренной, а когда-то цветущей Нуманции? Было много и других примеров из более близких времен и стран. Галлы восемь лет вели безнадежную войну против Цезаря. Храбрый Верцингеториг, в последний год войны поднявший на восстание против Рима всех соотечественников, отбросивший римскую армию и поставивший самого Цезаря в трудное положение в ходе осады римлянами Алезии, в конце концов тоже проиграл и оказался в толпе пленников, следовавших за колесницей Цезаря в его триумфальном вхождении в Рим, а затем был хладнокровно умерщвлен в римской тюрьме.

Было правдой, что Рим перестал быть великой военной республикой, в течение веков потрясавшей основы царств. Система правления изменилась. После столетия революций и гражданских войн он стал оплотом деспотизма одного монарха. Но дисциплина его войск еще не была поколеблена, воинственный дух граждан не был сломлен. Первые годы империи были ознаменованы величайшими походами и дали ничуть не меньший рост территории страны, чем при республике. Было бы величайшим заблуждением, вероятно внушаемым римскими властями, считать, что при Августе внешняя политика этой страны стала миролюбивой. Но сам он, до тех пор пока Арминию не удалось разгромить три римских легиона, придерживался совсем другого политического курса. Кроме войн в Испании, полководцам Августа в результате серии агрессивных войн удалось расширить границы империи от Альп до Дуная. Владениями Рима стали территории современной Австрии (южнее Дуная), восточной части Швейцарии, Нижнего Вюртемберга, Баварии, Вальтеллины и Тироля. Продолжая осуществлять агрессию против Германии с юга, имперские легионы еще более активно наступали с запада. Продвигаясь из Галлии, они построили ряд крепостей по обоим берегам Рейна и после серии победоносных походов водрузили римских орлов на Эльбе. Теперь и эту реку можно было упоминать наряду с Нилом, Рейном, Роной, Дунаем, Тахо и многими другими, служившими подтверждением мощи державы, основанной на берегах Тибра. Римские эскадры выходили из портов Галлии, совершали плавания к устьям германских рек и вдоль их берегов, взаимодействуя с сухопутными армиями. Римский флот, казалось, еще более решительно, чем римские легионы, демонстрировал подавляющее превосходство империи над дикими германскими племенами. На всей завоеванной территории римляне с обычным для них военным мастерством устанавливали свои укрепленные пункты, а мощная армия находилась в постоянной готовности немедленно отправиться в любой район, где создавалась угроза восстания населения покоренных областей.

Но какими бы непобедимыми и прекрасно организованными ни казались средства укрепления мощи державы на ее границах и окраинах, ее ядро уже начинало демонстрировать свою слабость. В ряде бесконечных войн против своих соседей и, что еще более важно, в непрекращающихся опустошительных внутренних распрях свободный средний класс Италии практически полностью исчез. Представители олигархии были озабочены лишь защитой собственных интересов. А снизу происходило постоянное брожение обедневшего и продолжающего нищать народа. Рабы, авантюристы из всех завоеванных стран, толпы выходцев из Африки, с Сицилии и Сардинии, из Передней Азии, Иллирии и т. д. составляли все большую часть населения Италии. Во всех слоях населения царили разврат и падение нравов. Народ, уставший от революций и гражданских войн, лишенный самоуправления, оказался под абсолютной властью Августа. Сенат изощрялся в лести и низкопоклонстве. Дарования гениев и достижения искусства служили созданию подобострастных панегириков императору и его приближенным. С каким же горьким негодованием должен был наблюдать все это германский вождь. Он сравнивал это с грубой прямотой собственных соотечественников, их храбростью, умением держать слово, независимостью, приверженностью собственным святыням, презрением к подлости и грязи. Кроме того, он, наверное, думал и о свойственной германцам добродетельности в семье, целомудрии девушек и верности женщин (при их отсутствии нарушительниц по старому германскому обычаю сжигали или топили в болоте. – Ред.), умении отвечать на добро самой горячей привязанностью. Его душа должна была гореть при одной мысли о том, что такой народ должен был попасть под власть распутных итальянцев. (Несмотря на принятые законы, укрепляющие семью и нравы (всем римским гражданам предписывалось вступать в брак; лица, имеющие трех и более детей, получали привилегии и государственные пособия; отцу давалось право убить на месте пойманных на блуде дочь и ее любовника; муж, которому наставили рога, был обязан подать в суд на неверную жену и ее «друга», и те высылались на пустынные острова Средиземного моря и т. д.), подавить распутство Августу не удавалось – его дочь и младшая внучка были осуждены и изгнаны из Италии за вопиющий разврат. – Ред.)

Арминий надеялся объединить германцев, несмотря на зачастую имевшую место межплеменную вражду, против Рима. Но он был вынужден скрывать свои замыслы, пока не настанет решающий час. Ведь ему предстояло вести войну против ветеранов римских легионов, не имея ни одного укрепленного города, запасов оружия, времени на обучение воинов искусству штурмовать крепости, очень сложному виду боя. Наверное, Арминий все же отказался бы от своих замыслов, если бы им не владело еще одно чувство, даже более сильное, чем патриотизм. Среди высокопоставленных представителей знати, которые покорились завоевателям и стали рьяными защитниками интересов Рима, был вождь по имени Сегест. Его дочь Туснельда была одной из самых завидных невест среди херусков. Арминий надеялся жениться на ней, но Сегест, которому, вероятно, не нравилось недовольство молодого вождя властью Рима, не только запретил этот союз, но и сделал все, чтобы молодые люди не могли встречаться. Однако Туснельде был больше по нраву непокорный нрав возлюбленного, чем соглашательская политика ее отца. Никакие меры предосторожности Сегеста не смогли удержать ее, и она сбежала к Арминию. Разъяренный тем, что ему не удалось расстроить этот брак, Сегест обвинил Арминия перед римским наместником в похищении дочери и в вынашивании планов предательства Рима. После этого Арминий, опасаясь, что римские солдаты отнимут у него невесту, больше уже не мог выжидать. Он использовал всю свою энергию и организаторский талант на подготовку массового восстания своих соотечественников, основная масса которых в тот момент вела себя пассивно, угрюмо наблюдая за тем, как все больше попадает под власть захватчиков.

Выбранный момент, с одной стороны, был благоприятным для восставших, так как в провинции как раз сменился ее правитель. Новый представитель Рима был сторонником более жестких мер по отношению к германцам, поэтому оказалось легче поднять население на всеобщее восстание. Тиберий, ставший впоследствии римским императором, был недавно отозван из Германии и направлен на подавление восстания Паннонии, угрожавшего интересам империи. Таким образом, патриоты на какое-то время были избавлены от жесткого контроля одного из самых подозрительных наместников Рима, который к тому же обладал большим военным талантом и имел большой опыт командования войсками. Тиберий сумел хорошо понять страну и нравы народа, который он сам же и подчинил. На место Тиберия Август направил в Германию Публия Квинкцилия (Квинтилия) Вара, который ранее управлял Сирией. Вар был типичным представителем правящих кругов Рима. Он имел хороший литературный вкус, был восприимчив к лести, досконально знал законы своей страны, прошел обучение в школе риторики, любил участвовать или наблюдать за ходом интеллектуальной борьбы во время судебных процессов. Вар сочетал в себе причудливую смесь самых различных человеческих качеств. Но он не сумел смягчить в себе истинно римское жестокое равнодушие к человеческим чувствам и страданиям или, по крайней мере, заглушить в себе беспринципную алчность и амбиции, уживавшиеся с проявлениями распутства и расточительности. Привыкнув править бесправным раздавленным народом Сирии, где уже многие столетия мужчины забыли о храбрости, а женщины о добродетели, Вар полагал, что может так же безнаказанно дать волю своему развращенному нраву, находясь среди гордых сынов и добродетельных дочерей Германии. Если полководец подает такой пример своей армии, вскоре его манеры начинают копировать подчиненные командиры, а затем им в еще большей мере начинает следовать грубая солдатская масса. Римляне стали откровенно попирать священный для германцев жизненный уклад, а такие болезненные оскорбления чести и достоинства приводят к тому, что даже менее храбрый народ, чем наши тевтонские предки, поднимает восстание.

Арминий обнаружил среди других германских вождей много сторонников, возмущенных унижением своей страны. Некоторые из них лично жестоко пострадали от политики римлян. Поэтому ему не было трудно собрать храбрых командиров для будущего нападения на захватчиков. Население тоже было готово без страха подняться по первому зову вождей. Но объявить открытую войну Риму и встретиться с армией Вара в кровавой битве означало почти наверняка обречь себя на жестокое поражение. Под началом Вара было три легиона, то есть не менее 14 тыс. римских пехотинцев. Кроме того, 800–900 воинов римской кавалерии и еще примерно столько же всадников, прибывших из стран – союзниц Рима и покоренных провинций.

Но эту силу делало внушительной не количество, а качество. И как бы Арминий ни презирал Вара как полководца, ему было хорошо известно, насколько прекрасно были организованы римские армии и каким превосходным командным составом они были укомплектованы, как прекрасно легионеры понимали каждый маневр и как каждый из них должен действовать в случае непредвиденного изменения обстановки на поле боя. Поэтому нужно было изобрести военную хитрость, чтобы усыпить бдительность Вара, предоставить ему продолжать в неведении заниматься излюбленными играми до тех пор, пока не представится благоприятная возможность нанести ему решающий удар.

С этой целью повстанцы часто посещали ставку Вара, находившуюся почти в центре современной Вестфалии. Здесь расположился сам Вар, в заносчивом самомнении полагавший, что является правителем полностью покоренной Германии. Здесь он мог потешить свое тщеславие, попрактиковаться в риторике и удовлетворить свою алчность, верша суд, на который являлись покоренные германцы для разрешения споров, где свора римских юристов творила правосудие и оглашала решения трибунала проконсула. При этом никогда не упускалась возможность взыскания со сторон судебных издержек и получения взяток. Вар был в полной уверенности, что он имеет законное право брать плату за свои услуги в качестве судьи, а германцы действительно заинтересованы в красноречии адвокатов своих завоевателей. Между тем наступило время дождей, когда действия регулярной армии существенно затруднялись. Вар был страстно увлечен столь милыми ему судебными тяжбами. В это время племена, жившие в районе Везера и Эмса, получили секретный приказ взяться за оружие и поднять открытое восстание против римлян. Это потребовало от Вара незамедлительно отправиться в район восстания. Но он не мог даже предположить, что данное восстание является лишь частью общей войны против завоевателей. Он все еще продолжал считать Арминия верным вассалом, на которого он может положиться в обеспечении марша римских войск против восставших. Арминий, как полагал Вар, должен был помочь ему потушить очаг недовольства. Вар поднял армию и отправился с ней в восточном направлении параллельно течению реки Липпе. Некоторое время маршрут проходил по открытой равнине. Но когда армия достигла участка между излучиной в верховьях реки и истока Эмса, характер местности изменился. Здесь, на территории современного небольшого княжества Липпе, Арминий намеревался дать римлянам сражение.

Лесисто-холмистый участок пролегает между верховьями двух рек; отсюда они берут свое начало. Это место до сих пор сохранило свое название Teutoburger Wald (Тевтобургский лес), которое идет от времен Арминия. Характер местности, скорее всего, тоже не изменился. Ее восточная часть вокруг нынешней столицы княжества Липпе города Детмольд описана современным немецким ученым доктором Плате так: «Ровная земля, испещренная множеством глубоких узких лощин, которые на некоторых участках сами представляют собой небольшие равнины, окруженные крутыми холмами и скалами, и к которым ведут лишь узкие дефиле. Все лощины пересекают небольшие быстрые реки, которые пересыхают в засушливый сезон, но внезапно переполняются водой осенью и зимой. Обширные леса, в основном дубовые, покрывают вершины и склоны холмов. Здесь практически нет кустарников, и леса хорошо проходимы для людей и лошадей, если ливневые потоки не размоют почву или если в них не будут созданы искусственные завалы из стволов деревьев». Именно сюда двигалась армия Вара. Доктор Плате продолжает: «Некоторые местные названия указывают на то, что здесь когда-то состоялась грандиозная битва. Здесь можно найти «das Winnefeld» (поле победы), «die Knochenbahn» (дорога костей), «die Knochenleke» (ручей костей), «der Mordkessel» (котловина смерти) и т. д.[57]

Вопреки обычным очень строгим правилам дисциплины, Вар позволил своей армии идти обремененной громоздким обозом из многочисленных повозок и толпой примкнувших к ней гражданских лиц, как если бы по территории дружественной страны совершался марш с целью смены района дислокации. Как только римляне миновали участок твердой земли и начали прокладывать себе путь через леса, болота и лощины, стало очевидно, что двигаться становится все сложнее даже без столкновения с противником. На многих участках размытая дождями земля стала непроходимой не только для кавалерии, но и для пехоты. Приходилось рубить деревья и мостить дорогу через болота.

В римской армии все воины были знакомы с инженерным делом. Но скученность и неразбериха в колоннах на марше мешали рабочим командам выполнять свои обязанности. Внезапно по рядам прошел крик, что арьергард атакован варварами. Вар принял решение продолжать пробиваться вперед. Но тяжелые завалы из деревьев по обе стороны дороги заставили его осознать, насколько серьезной была опасность. Он видел, как его лучшие солдаты падают мертвыми, не имея возможности дать отпор врагу, так как его собственные легковооруженные воины, набранные в основном из германских племен, сразу же дезертировали, а бросать в бой легионы на пересеченной местности было невозможно. Римляне пробились на относительно открытый участок, где решили остановиться на ночь. Верные чувству дисциплины и следуя своей обычной тактике, они под ударами быстро растущего числа врагов разбили лагерь с тем искусством и непревзойденным мастерством, следы которого продолжают поражать историков на территориях тех многих европейских стран, где когда-то, в давно ушедшие времена, приземлялся римский имперский орел.

На следующее утро римляне возобновили движение. Возможно, боем теперь руководили ветераны-полководцы, служившие под началом Вара. Они пытались нащупать противника и навязать ему бой. В случае, если им это удастся, они рассчитывали на превосходство в тактике и дисциплине, которые постоянно обеспечивали превосходство римских солдат. Но Арминий был слишком мудрым военачальником, чтобы позволить своим соплеменникам с их большими широкими мечами, практически не защищенными доспехами, вступать в бой с римскими легионерами, хорошо вооруженными, имевшими шлемы, панцири, поножи и щиты. Он знал римскую тактику начинать сражение с убийственного залпа тяжелых копий на расстоянии нескольких метров от противника, а затем ломать его сопротивление в рукопашных схватках короткими мечами, одинаково приспособленными для того, чтобы и резать, и колоть. При этом римляне сохраняли поразительное хладнокровие и четко выполняли все команды, подававшиеся в пылу самой жаркой схватки четко и неукоснительно, как на параде[58].

Арминий наблюдал за тем, как римляне вышли из лагеря и построились в боевой порядок, но затем, не встретив противника, перестроились в колонны. Какое-то время солдатам Вара позволили двигаться спокойно. Во время движения колонн случались лишь небольшие стычки. Но римская армия постепенно уставала, совершая марш по пересеченной местности. Физическое утомление и чувство моральной подавленности усугубилось начавшимся проливным дождем. Как будто германские боги изливали свой гнев на несчастных легионеров! Через некоторое время колонны подошли к гряде покрытых лесом холмов, расположенных между Бад-Дрибургом и Билефельдом. Здесь Арминий приказал построить баррикады из поваленных деревьев, чтобы еще более затруднить движение врага. В ряды римских легионеров пришли отчаяние и безнадежность. Колонны утратили свою стройность, повозки были брошены, так как с ними невозможно было продолжать движение. Как только это случилось, многие легионеры начали покидать свое место в строю и толпиться возле повозок, пытаясь спасти хотя бы самое ценное из своего имущества. И тогда Арминий дал сигнал к общей атаке. Из мрака леса стали раздаваться свирепые крики германцев. Огромными толпами они нападали на римлян с флангов, осыпая смешавшихся легионеров, пытавшихся вырваться из заболоченной местности, тучами дротиков. Германцы использовали любую возможность для того, чтобы вклиниться в образовавшиеся бреши в колоннах и тем самым заставить каждый отдельный отряд римлян биться в отрыве от остальных сил. Арминий с отборным отрядом своих сторонников воодушевлял соотечественников личным примером. Его люди начали истреблять лошадей римской кавалерии. Кони, захлебываясь в трясине и в собственной крови, сбрасывали седоков и расстраивали ряды легионеров, сея вокруг неразбериху и панику. Вар наконец отдал приказ войскам повернуть в сторону ближайшего гарнизона, расположенного на реке Липпе[59].

Но теперь отступать было так же невозможно, как и продолжать движение вперед, а повернув назад, римляне тем самым еще более воодушевили своих противников, и удары во фланг дезорганизованных легионов стали еще более мощными и частыми. Командующий римской кавалерией Нумоний Вала бросился со своими конниками прочь в тщетной попытке спасти себя, покинув своих товарищей. Не имея возможности сохранить строй и пробиться через лес и болота, всадники рассеялись в лесу и были перебиты поодиночке все до одного (коннице в основном удалось пробиться. – Ред.). Пехота продолжала держаться вместе и сопротивляться, но делала это, больше повинуясь чувству дисциплины и из личной храбрости, чем в надежде на успех и спасение. Сам Вар, получив тяжелое ранение в бою с германцами, совершил самоубийство, чтобы не попасть живым в руки тех, кого он своими притеснениями довел до восстания. Один из его военачальников погиб в бою, другой сдался противнику. Но милость к поверженному недругу никогда не была в обычаях римлян, и теперь тем из легионеров, кто сложил свое оружие в надежде на милосердие победителей, предстояло самим испить полную чашу страданий, которую и сам Рим часто преподносил многим храбрым, но неудачливым противникам. Разгоряченные боем германцы убивали врагов с невероятной жестокостью, а тех из них, что не были порублены в куски на месте, сохранили лишь для того, чтобы позже подвергнуть их еще более жестокой смерти.

Большая часть римской армии сражалась самоотверженно и упорно. Легионерам порой удавалось отбросить массы нападавших. Но постепенно они теряли строй и становились все слабее и слабее под плотным дождем дротиков и непрекращавшимися ударами все новых и новых орд варваров. В конце концов, в результате отчаянных ударов германцев, римская колонна была рассечена на части, два орла легионов попали в руки противника, а римский строй, еще утром мощной и гордой поступью выступивший из лагеря, превратился в несколько смешавшихся отрядов. Их солдаты либо пали под ударами превосходящих сил противника, либо погибли позже, пытаясь выбраться из лесов и болот. Только очень немногим (кавалеристам. – Ред.) удалось вновь увидеть левый берег Рейна. Один из отрядов храбрых ветеранов построился в круг на небольшом холме и, отбивая все атаки упрямых германцев, продолжал сопротивление до конца того ужасного дня. На этом месте, там, где последние из римских воинов провели ночь страданий и отчаяния, еще долгие годы оставались следы попыток выкопать траншею и насыпать вал. Но на следующий день измотанные голодом, ранами и тяжелым трудом римские воины вновь были атакованы победоносными германцами. Часть римлян была умерщвлена на месте, другие, согласно ужасному ритуалу, были сначала кастрированы, а затем принесены в жертву древним северным божествам.

Узкое ущелье в низкогорье, через которое сейчас проходит дорога между Падерборном и Бад-Пирмонтом, ведет от того места, где пылала битва, к Экстернштайну, цепи голых величественных скал из песчаника. Рядом под сенью вековых деревьев протекает небольшой ручей. Согласно местным легендам, в этой священной роще древних германцев римские пленные были принесены в жертву победившими воинами Арминия.

Никогда прежде победа не одерживалась германцами столь решительно, никогда освобождение угнетенного народа не было таким внезапным и окончательным. По всей территории Германии римские укрепленные пункты были взяты штурмом, их гарнизоны вырезаны. Вскоре после гибели Вара и его армии Германия освободилась от ярма захватчика.

В Риме известие о битве было встречено с ужасом. Об этом можно сказать без всякого преувеличения, читая труды самих римских историков. Они не просто дают понять тот великий страх, что охватил римлян, познавших грозную доблесть германцев, племена которых оказались способны объединиться ради общей цели, но и раскрывают, насколько ослаблено и деморализовано оказалось население Италии[60].

Дион Кассий пишет: «Август, когда он узнал о несчастье, постигшем Вара, рвал на себе одежды и пребывал в глубоком горе, переживая о потерянных войсках и с ужасом думая о германцах и галлах. Главной причиной его тревоги было то, что он ожидал, что эти племена предпримут поход против Италии и Рима. А количество оставшейся в городе молодежи, годной к военной службе, было не достойно даже упоминания, резервы союзников тоже были все истрачены. Тем не менее он сделал в этой опасной обстановке все, что мог. Когда никто из граждан призывного возраста не изъявил желания служить в армии, он приказал провести призыв насильно и наказать конфискацией имущества и лишением прав гражданства каждого пятого мужчину в возрасте до тридцати пяти лет и каждого десятого старше этого возраста. Наконец, когда он узнал, что даже эти меры не могут заставить римлян вступить в армию, он приговорил некоторых из отказавшихся служить к смерти. За счет отслуживших свой срок ветеранов и освобожденных рабов он собрал столько солдат, сколько оказалось возможным. Все эти силы под командованием Тиберия он срочно отправил в Германию».

Дион также приводит ряд зловещих предзнаменований, которые якобы наблюдались в это время. Их описание не нашло материальных подтверждений, однако оно ясно характеризует состояние умов, которые в них верили. Так, по его словам, обрушились три горные вершины в Альпах, и из них хлынуло пламя. В храме бога войны Марса, откуда появился основатель Рима, в его статую ударила молния. В ночном небе несколько раз наблюдали огненное зарево. В небе появилось сразу несколько комет. Огненно-красные метеоры, появившиеся в небе с севера, падали на поля. Говорили также о том, что стоявшая на границе статуя Победы, указывавшая направление на Германию, развернулась кругом и теперь указывает на Италию. Эти и другие знамения, по преданию появившиеся после разгрома легионов Вара, как считалось, говорили о том, что боги разгневаны на Рим. Август тоже не был свободен от предрассудков, но на этот раз не нужно было сверхъестественных знаков свыше, чтобы усугубить его тревогу и печаль. Даже спустя несколько месяцев после получения известий о результатах битвы он часто начинал биться головой о стену, восклицая: «Квинтилий Вар, верни мне мои легионы!» Об этом можно узнать из трудов его биографа Светония. Каждый из историков древности, касавшихся разгрома трех легионов Вара, обращает внимание на то, какой силы удар был нанесен могуществу Рима и с какой горечью его воспринимали в империи.

Германцы после победы не перенесли войну на территорию врага. Но эта победа раз и навсегда обеспечила независимость тевтонских народов. Рим, конечно, вновь направил свои легионы против Германии и даже одержал там ряд временных побед, но все надежды на постоянное подчинение этих территорий были оставлены как Августом, так и его потомками. (Римляне позже, в походах 15–16 гг., жестоко отомстили германцам за легионы Вара. Однако было признано нецелесообразным продвигать рубежи империи за Рейн. – Ред.)

Удар, нанесенный Арминием, никогда не был забыт. Свой страх перед его народом римляне прятали под маской особой политики. Река Рейн стала признанной границей между двумя народами до V в. н. э., когда германцы сами превратились в завоевателей и своими победными мечами превратили провинции Рима в королевства современной Европы.

Арминий

Автор уже упомянул, что для нашего народа Арминий имеет больше права называться национальным героем, чем Карактак. Можно добавить, что любой англичанин имеет к Арминию гораздо больше отношения, чем об этом могут догадываться народы современной Германии. Чтобы доказать это, достаточно привести четыре факта: во-первых, херуски принадлежали к племенам старой Саксонии, выходцам из внутренней Германии; во-вторых, англосаксы, жившие на побережье Германии, находятся в более близком родстве с херусскими саксами, чем другие германские племена. В-третьих, старые саксы были почти полностью уничтожены Карлом Великим. В-четвертых, англосаксы являются прямыми предками современных англичан (современные генетические исследования показывают, что хорошо, если на треть. – Ред.). Последнее является неопровержимым фактом истории страны. Доказательства трех первых лежат отчасти в области филологии, отчасти в области истории. Не находя возможности подробного их рассмотрения в данной книге, автор предлагает обратиться к первым главам великого труда доктора Роберта Гордона Латама (1812–1888, британский лингвист и этнограф. – Ред.) «Английский язык», а также примечаниям к его исследованию «Германия в трудах Тацита». Там отмечается, что жители современной Саксонии относятся к верхнегерманской ветви современных германских народов, а англосаксы и старые саксы – к нижнегерманской.

Поэтому, как ближайшие наследники славы Арминия, мы можем позволить себе уделить в этом произведении больше внимания его судьбе, чем другим упомянутым здесь вождям. Было бы интересно также проследить за тем, насколько долговечной оказалась его слава в памяти народов средневековой Германии и Англии.

Вполне вероятно, что король свевов и маркоманов Маробод завидовал славе Арминия, что впоследствии привело к открытому столкновению этих племен с херусками. Скорее всего, именно это не позволило Арминию после первой победы возглавить поход объединенных германских племен в Италию. (Автор преувеличивает. Август сразу после разгрома 3 легионов Вара сосредоточил на Рейне 15 легионов (из 25 имевшихся). Вряд ли даже объединенным германцам была по зубам такая сила. – Ред.) А может быть, этот человек довольствовался лишь относительно скромной целью освобождения собственной страны и не вынашивал планов мести ее завоевателям. Когда в 10 г. н. э. Тиберий начал поход в Германию, Арминий был слишком осторожен, чтобы дать сражение римским легионам на благоприятной для них местности (пытался, но был отбит. – Ред.). В свою очередь, Тиберий был слишком опытным воином для того, чтобы завести войска в труднопроходимые районы страны. Его наступление и последующий вывод войск из Германии не дали ощутимых результатов. Через несколько лет, когда опасные волнения в римских легионах, развернутых на границе, вынудили их командиров найти занятие своим солдатам в походе внутрь Германии, Арминий снова проявил активность в организации обороны страны. В то время снова вспыхнула давняя ссора Арминия с его тестем. На этот раз Сегест обратился за помощью к римскому полководцу Германику. Со всеми своими приближенными он сдался римлянам. Из-за этого в руках римлян оказалась его дочь и жена Арминия Туснельда, находившаяся на последних месяцах беременности. Как отмечает Тацит, она продемонстрировала скорее характер своего мужа, чем отца. Женщина проявила завидную силу духа и не дала воли слезам и мольбам. По словам Тацита, ее отправили в Равенну, где она родила сына, судьба которого была полна трагических злоключений. Значительная часть заметок историка о судьбе сына Арминия была утеряна, удалось установить лишь то, что в возрасте четырех лет мальчика вели среди других пленных по улицам Рима во время триумфа.

Тяжелые утраты привели Арминия в ярость. Судьба жены, обреченной на разлуку с ним, и малыша, обреченного на участь раба еще до своего рождения, заставила его обратиться к своим соплеменникам с пламенной обличительной речью против предателей среди своих, а также против захватчиков, которые ведут войну с женщинами и детьми. В это время Германик привел свою армию к месту гибели Вара, где воздал последние почести ужасным останкам легионеров своего предшественника, разбросанным повсюду[61].

Арминий позволил Германику продвинуться несколько дальше на территорию Германии, где атаковал его. Завязалось сражение, которое, по отчетам римлян, закончилось вничью. Но результаты битвы заставили Германика решиться на отступление к Рейну. С частью войск он погрузился на корабли и по реке Эмс, а затем морем отправился обратно. Командование другой частью войска было поручено римскому полководцу Цецине. Он должен был отвести армию к Рейну по суше. Арминий преследовал римлян на марше, навязал им несколько битв, в которых легионы понесли потери. Часть обоза римлян была захвачена германцами. Легионы, скорее всего, были бы уничтожены полностью, если бы замысел Арминия не был нарушен поспешностью вождя одного из союзных племен Ингвиомера, который настоял на штурме римского лагеря, вместо того чтобы дождаться, пока захватчики не будут измотаны походом по труднопроходимой местности, и уничтожить их колонны на марше (в результате германцы, подойдя к лагерю, были контратакованы римлянами на открытой местности и совершенно разгромлены. – Ред.).

На следующий год римляне не проявляли активности, но еще через год Германик начал новый поход. Он посадил свою армию на корабли, на которых прибыл к устью Эмса. Там войска высадились на землю и совершили марш к Везеру. Они разбили лагерь в окрестностях Миндена. Арминий собрал свою армию на другом берегу реки. Далее разыгралась сцена, подробно описанная Тацитом и воспетая в прекрасной поэме «Праэда». Как уже упоминалось выше, брат Арминия, как и он сам, в молодости поступил на службу в римскую армию. Но он не только не отказался покинуть римлян и вернуться в свою страну, но и принял участие в войне против соотечественников в легионах Германика. Он принял имя Флавий и достиг высокого положения на службе у римлян. В боях Флавий был ранен и потерял глаз. Когда передовые отряды римлян вышли к Везеру, Арминий окликнул их с противоположного берега и выразил желание увидеть брата. Флавий вышел к берегу, Арминий приказал приближенным удалиться и потребовал, чтобы римляне также убрали лучников со своего берега. Просьба была выполнена, и два брата, которые не видели друг друга несколько лет, начали разговор с противоположных берегов реки. Арминий спросил брата, как тот потерял глаз, в каком сражении это произошло и какова была награда, которую брат заслужил за ранение. Флавий рассказал, как лишился глаза, упомянул о получении денег за это увечье, показал ожерелье и другие военные награды, полученные от римлян. Арминий посмеялся над ними, сравнив с отличиями раба. После этого каждый попытался переманить брата на свою сторону. Флавий превозносил мощь Рима, его милость к побежденным. Арминий призывал брата именем богов его родины, матери, которая его родила, священными понятиями отечества и свободы не быть предателем и не воевать на стороне захватчиков собственной страны. Вскоре оба прибегли к насмешкам и угрозам, и Флавий громко потребовал коня и оружие, он собирался переплыть реку и атаковать собственного брата. Если бы его не удержал от этого поступка лично римский военачальник Стертиний, он бы выполнил угрозу. Арминий, стоя на противоположном берегу, угрожал предателю и вызывал его на поединок.

Эту сцену, одну из самых противоречивых и горьких в истории, прекрасно описал в стихах Праэд. Она дает понять то одиночество, в котором оказался Арминий: жена и ребенок находятся в руках врага, а брат добровольно перешел в стан римлян и с оружием в руках выступил против него. Великий освободитель стоял на берегу реки, понимая, что полностью лишен простого человеческого счастья. Его душу согревало лишь сознание того, что он выполняет долг перед своей страной.

На следующий день после того, как римляне вышли к Везеру, Германик отдал приказ армии переправляться через реку. В первом бою успех сопутствовал Арминию. Но на следующий день состоялось генеральное сражение, в котором сам он был тяжело ранен, а германская пехота была разбита наголову, понесла тяжелые потери и обратилась в беспорядочное бегство. В столкновении кавалерии ни одной из сторон не удалось одержать верх. В целом же поле боя осталось за римлянами, которые поспешили заявить о своей полной победе. Германик приказал воздвигнуть на месте сражения памятник с хвастливой надписью, что народы, живущие между Рейном и Эльбой, полностью покорились его армии. Но сама армия вскоре и окончательно отступила на левый берег Рейна, и победа оказалась столь же недолговечной, как и воздвигнутый в честь ее памятник. Тот сарказм, с которым Тацит говорит о некоторых последующих «победах» римских полководцев над германцами, вполне можно отнести и к пышному триумфу, который Германик отпраздновал, возвратившись с Рейна, где он оставил свои легионы, в Рим. Германцы были «больше победителями, чем побежденными». (Хотя Рим и одержал тактические победы, он перешел здесь к стратегической обороне. – Ред.)

После того как Рим оставил свои попытки завоевания Германии, Арминий ведет борьбу против Маробода, вождя свевов и маркоманов, осмелившегося подчинить себе ряд германских племен. Он возглавил поход германцев против поработителей собственных соотечественников. После ряда боев незначительными силами в 16 г. до н. э. состоялось генеральное сражение между двумя союзами. В нем потери сторон были примерно равными, но Маробод как бы признал превосходство Арминия, отказавшись продолжать битву и обратившись за помощью к римлянам. Командующий римскими легионами в Иллирике Друз выступил посредником в заключении мира между сторонами. По условиям мира Маробод вынужден был отказаться от своих притязаний на свободу других германских племен.

Арминий ненадолго пережил вторую войну за независимость своей страны. На тридцать седьмом году жизни он был убит в результате заговора одного из своих родственников. Тацит пишет, что это случилось во время гражданской войны, которую он начал в попытке самому стать царем всех своих соотечественников. Однако представляется более вероятным, что Тацит ошибся, и, по словам одного из биографов Арминия, речь шла скорее о попытке расширить свои полномочия выборного главного военного вождя херусков и других племен, чем о праве на королевскую власть. Если принять во внимание тот факт, что тесть и родной брат вождя были предателями, то почему бы не предположить, что в стане родственников Арминия оставались еще те, кто был настроен по отношению к нему крайне враждебно. Они наверняка были готовы открыто выступить против его власти либо, если это не даст результатов, решиться на тайное убийство.

Имя Арминия произносили с уважением даже историки того народа, против которого он так долго и успешно боролся. Мы не можем сомневаться в его подвигах, так как о них мы узнаем именно от этих историков[62].

Соотечественники Арминия делали историю, но не писали об этом. Но память о нем жива в народных песнях: «Подвиги, которые он совершил, земли, которые он отвоевал, свобода, которую он отвоевал…»

Прошло время, и благодарность германцев к своему великому вождю превратилась в поклонение. Столетиями каждое племя нижнегерманской ветви германцев почитало его, как божество. Ирминсуль, или колонна Германа, в окрестностях Эресбурга (современный Штадтберг у Падерборна) была выбрана предметом поклонения наследниками херусков древними саксами. Защищая эту святыню, они особенно отчаянно сражались против Карла Великого, предводителя франков-христиан. «На сумрачном Олимпе тевтонских богов Ирмин был царем и воителем, а воздвигнутая в честь его колонна считалась символом этого божества, палладием народа саксов до тех пор, пока храм в Эресбурге не разрушили по приказу Карла Великого. Саму колонну перенесли в монастырь Корби, где, возможно, до сих пор стоит это грубое каменное изваяние, покрытое орнаментом готических узоров»[63].

Следы поклонения Арминию можно найти и среди памятников, возведенных нашими англосаксонскими предками после того, как они заселили наш остров. Считалось, что одна из четырех главных дорог находилась под покровительством этого божества. Она называлась «дорога Ирмина». Имя Арминий является латинским вариантом имени Герман. Герой и божество под этим именем известен каждому, в ком течет кровь выходца из Нижней Германии по обе стороны Германского (Северного. – Ред.) моря. Этимология этого слова восходит к понятию «человек войны», или «человек боя». Не существует другого объяснения, почему люди поклонялись Ирминсулю и «дороге Ирмина», помимо того что связано с именем Арминия. Точно известно, что существовали и другие колонны, посвященные другим героям, как, например, колонна Роланда в Северной Германии, или колонна Тора в Швеции, или (что более важно для нас) колонна Ательстана в Саксонской Англии[64].

В епархии Минден и в настоящее время имеется песня, посвященная колонне Ирмина. Одна ее версия рассказывает только о том, как воины Карла Великого низвергли этот памятник. Но существует и другой вариант, возможно более древний, где явно речь идет о великом Арминии.

Прошло примерно десять столетий с тех пор, как был уничтожен памятник Ирминсуль, и примерно восемнадцать столетий после смерти Арминия, когда в современной Германии наконец-то решились воздать запоздалые почести своему герою. Примерно восемь – десять лет назад в Германии был организован сбор денег на возведение на вершине Оснинг в Тевтобургском лесу, высотой около 400 м, огромной бронзовой статуи Арминия. Автором проекта памятника является архитектор Бандель. Герой должен был стоять, вздымая в правой руке меч, глядя в сторону Рейна. Высота статуи должна была быть 25 м от подножия до кончика меча (с постаментом свыше 50 м). Памятник должен стоять на круглом готическом храме с колоннами в форме дубовых деревьев высотой примерно 27 м. Невысокая гора, на которой предполагается установить памятник, нависает над полем битвы. Было подсчитано, что статуя будет видна на расстоянии до 100 км. Храм, где планировалось воздвигнуть памятник, уже почти построен, а некоторые детали статуи отлиты на медеплавильном заводе в Лемго. Но в связи с недостатком средств на установку они уже несколько лет хранятся там, где предполагается воздвигнуть этот монумент, и им постоянно наносят ущерб охотящиеся за сувенирами туристы. Идея увековечить героя, который принадлежит всей Германии, не находит отклика среди правителей этой раздробленной страны (памятник был закончен в 1875 г., вскоре после объединения («железом и кровью») Бисмарком Германии, разгрома Австрии (1866) и Франции (1870–1871). – Ред.), и статуя может еще долго продолжать лежать на месте ее предполагаемой установки как упрек нынешнему состоянию самой страны[65].

Конечно, в данных обстоятельствах англичане имеют полную возможность доказать словом и делом, что тоже почитают Арминия как своего героя.

Автор уже привел произведения знаменитых британских поэтов об Арминии и в заключение главы намерен сослаться на оду великого немецкого поэта Клопштока, посвященную победе, которой мы обязаны своей свободой, а Арминий – славой. Клопшток назвал ее «Битва на Поле победы». Иногда он называет ее «сестрой битвы при Каннах»; разделяя мнение некоторых историков, автор считает, что армия Вара была уничтожена в годовщину сражения, в котором Ганнибал разгромил римских полководцев Эмилия Павла и Теренция Варрона. (Битва при Каннах произошла 2 августа 216 г. до н. э., битва в Тевтобургском лесу – в сентябре 9 г. н. э. – Ред.)

Краткий обзор событий между победой Арминия над Варом и Шалонским сражением (451 г.)

43 г. н. э. Начало завоевания римлянами Британии при императоре Клавдии. (В 55 и 54 гг. до н. э. Цезарь совершил два похода в Британию. В ходе второго похода бритты были разбиты, их город на Темзе (Лондиний, будущий Лондон) взят. Римляне взяли заложников, определили размер дани, но не стали закрепляться в стране и возвратились в Галлию. – Ред.) В то время острова населяли кельты. В течение примерно 30 лет все племена к югу от реки Клайд были покорены, а их земли стали римской провинцией.

58—63 гг. Успешные действия римского полководца Корбулона и неудачные Пета против парфян и армян.

64 г. Преследования христиан в Риме при Нероне, пожар Рима.

68—69 гг. Гражданская война в Римской империи. Императоры Нерон, Гальба, Отон и Вителлий погибают. Императором становится Веспасиан.

70 г. Разрушение Иерусалима римлянами при императоре Тите.

83 г. Поход Домициана против германцев (разбил хаттов).

98—117 гг. Правление римского императора Траяна. При нем после успешного завоевания Дакии и территорий на Востоке империя достигает максимальных размеров. При его наследнике Адриане Рим теряет земли в Месопотамии, завоеванные Траяном.

138—180 гг. Период правления Антонинов.

167—176 гг. Длительная упорная война между Римом и союзом германских народов; Марку Антонину удалось отбросить противника.

192—197 гг. Гражданские войны на всей территории империи. Императором в 193 г. становится Септимий Север. Ему удалось укрепить дисциплину в армии. После его смерти в 211 г. возвращаются времена военных переворотов, гражданских войн и убийств императоров.

224—226 гг. Ардашир Сасанид свергает власть парфянских царей и возрождает Персидское царство в Азии. Он ведет завоевательную войну против римских восточных провинций.

250 г. Вторжение готов (а также скифо-сарматов, славян и других племен Северного Причерноморья) в римские провинции. Они наносят поражение императору Децию (погиб в бою при Абритте в 251 г.).

253—260 гг. Вторжение франков и алеманнов в Галлию (в 261 г. отброшены за Рейн). Готы вторгаются в Малую Азию и Грецию. Персы завоевывают Армению. Их царь Шапур наносит поражение (260 г.) римскому императору Валериану и захватывает его в плен. Общий упадок Римской империи.

268—283 гг. Разгром противников Рима при императорах Клавдии II (268–270), Аврелиане (270–275), Пробе (276–282) и Каре. Восстановление порядка в империи.

285 г. Раздел и реорганизация империи при императоре Диоклетиане. После его отречения в 305 г. вновь начинается серия гражданских войн и беспорядков. Первый император-христианин Константин снова объединяет империю в 324 г.

330 г. Константин переносит столицу империи из Рима в Константинополь.

363 г. Гибель императора Юлиана в войне против Сасанидского Ирана.

364—375 гг. Новый раздел империи. Валентиниан I становится императором Западной империи, а его брат Валент – императором Восточной империи. Валентиниан отражает набег алеманнов и других германских племен из Галлии. Расцвет готского королевства на территории севернее Дуная при короле Германарихе.

375 г. Вторжение гуннов, перешедших через реку Дон, на территории готов (Северное Причерноморье), которые обращаются за помощью в Восточную Римскую империю. Готы получают разрешение пересечь Дунай и селиться в римских провинциях. Вскоре начинается война между ними и римлянами. Разгром готами армии императора Валента (378). Готы опустошают римские земли. Император Феодосий наносит поражение готам. Они основывают поселения во Фракии и в Малой Азии.

395 г. Окончательное разделение территории Римской империи между двумя сыновьями Феодосия, Аркадием и Гонорием. Восстание готов, которые под властью вождя Алариха совершают походы на территории обеих империй.

410 г. Аларих захватывает Рим.

412 г. Готы вторгаются в Галлию, а в 414 г. – в Испанию, которая уже завоевана племенами вандалов, свевов, аланов и другими германскими народами. Западная Римская империя выводит свои легионы из Британии.

429—439 гг. Завоевание римских провинций в Северной Африке королем вандалов Гензерихом.

Конец IV–V в. Вторжение гуннов в Закавказье, Малую Азию, Месопотамию и др.

Глава 6

Шалонское сражение (битва на Каталаунских полях) (451 г.)

Крушение настойчивых устремлений Аттилы к созданию нового антихристианского царства на развалинах Римской державы, простоявшей 1200 лет и погибшей по истечении срока, установленного предсказаниями язычников.

Герберт

Сражения, описываемые в этой и следующей главах, хронологически относятся не к Античности, а к раннему Средневековью, но их описание будет уместно в контексте данной книги.

Обширные Каталаунские поля раскинулись далеко вокруг города Шалон, на северо-востоке Франции. Длинные ряды тополей, вдоль которых протекает река Марна, и редкие, далеко разбросанные друг от друга поселения являются единственными достопримечательностями, нарушающими однообразие пейзажа этого региона. Но примерно в 8 км от Шалона, рядом с двумя небольшими деревушками Шапе и Куперли, земля становится неровной, вздымается вверх грядами поросших травой холмов и испещрена неровностями, имеющими явно рукотворный характер и напоминающими о событиях прошедших веков. Внимательный взгляд сразу же разглядит среди этого безмолвия следы фортификационных работ, проделанных когда-то огромной армией.

Согласно местным преданиям, на этих древних землях стоял когда-то лагерь Аттилы. И ни у кого нет причин сомневаться в том, что за этими оборонительными валами полторы тысячи лет назад самый могущественный языческий царь, когда-либо правивший в Европе, расположил остатки своей огромной армии, которая выступила против христианского воинства Тулузы и Рима. Именно здесь Аттила собирался стоять насмерть против победителей на поле боя. Здесь он приказал бросить все ценные вещи в то, что должно было послужить ему погребальным костром в случае, если противник пойдет на штурм лагеря. Здесь силы вестготов и римлян стояли в ожидании, не решаясь атаковать загнанного в угол противника после великой и страшной битвы. Победа, которую одержал римский полководец Аэций и его вестготские союзники (а также франки, бургунды и аланы) над гуннами (и их союзниками остготами, гепидами и др.), была последним триумфом имперского Рима. Но во всей длинной череде побед римского оружия немногие по своему значению для дальнейших судеб человечества можно сравнить с этим последним торжеством обессиленной империи. Эта победа не открывала Риму дороги к новым завоеваниям; она не помогла ему собрать последние силы; она не привела к неожиданному счастливому для страны повороту колеса Фортуны. Великий Рим к тому времени уже выполнил свою историческую миссию. Он сохранил и передал потомкам культуру Греции. Он сумел сломать узкие национальные барьеры государств и племен, проживавших на побережье Средиземного моря. Он объединил эти и многие другие народы в огромную империю, спаянную единым законом, общим правительством и государственными институтами. Под защитой власти империи возникла истинная вера, а за время упадка страны эта вера достигла своей зрелости и распространилась по всем римским провинциям[66].

Теперь восстановление власти империи во главе с городом на семи холмах уже не могло послужить во благо судеб человечества. Но для людей было очень важно, какие народы станут наследниками великого богатства державы. Будут ли это воинственные племена германцев, в том числе готов, которые создадут собственные государства на осколках Римской империи, будущие члены союза стран христианской Европы? Или дикари-язычники из Центральной Азии сокрушат остатки классической цивилизации и зачатки государственности ставших христианами германцев и все это утонет в безудержном хаосе завоеваний варваров? Христиане-вестготы короля Теодориха сражались и побеждали в сражении при Шалоне на Каталаунских полях бок о бок с легионами Аэция. Их общая победа над армией гуннов не только позволила отсрочить гибель великого древнего города, но и навеки сохранить память о славной мощи германских народов (которые сражались и за гуннов, и за римлян. – Ред.), как составляющей современной цивилизации Европы.

Для того чтобы оценить всю важность Шалонского сражения для человечества, необходимо твердо уяснить, кем были германцы, и понять разницу между ними и прочими народами Римской империи. Необходимо также помнить, что готы и скандинавы также относятся к германской группе индоевропейских народов. «Они отличались от сарматов, славян и от всех остальных народов, которых греки и римляне называли варварами, двумя характерными особенностями. Речь идет, во-первых, о личной свободе и правах человека и, во-вторых, об уважении к женскому полу, о гордой целомудренной натуре северных женщин. Это еще с языческих времен сформировало чистый, неподкупный и гордый характер германцев, в частности готов. Потом христианство смягчило их нравы, и в эпоху рыцарства и романтизма этот характер был выкован окончательно»[67].

Эту смесь германского наследия с классическим на закате Западной Римской империи сумел хорошо понять Арнольд, который описал то, как элементы германской культуры отразились на современном мире.

«Оно затронуло практически весь запад Европы, от Ботнического залива до Сицилии, от Одера до Адриатического моря, Гебридских островов и Лиссабона. Конечно, далеко не везде на этих огромных территориях говорят на германских языках, но даже во Франции, Италии и на Сицилии влияние франков, бургундов, вестготов, остготов и лангобардов не только нашло свое отражение в языках этих стран, но и оставило неизгладимый след в обычаях их народов, в законодательстве и государственных институтах. Германия, Нидерланды, Швейцария, а также в некоторой степени Дания, Норвегия, Швеция и Британские острова – это те страны, где особенно явно ощущается влияние древних германцев, как в языке, так и в расовых признаках и культуре. Следует также помнить, что всю Латинскую Америку заселили выходцы из Испании и Португалии; в Северной Америке и Австралии живут потомки англичан. Можно говорить и о влиянии германской расы на народы Африки и Индии. Подведя итог, можно отметить, что народы половины стран Европы, вся Америка и Австралия полностью или частично наследуют расовые признаки, язык и культуру древних германцев»[68].

К середине V столетия германские народы заселили многие провинции Римской империи, что не могло не отложить свой отпечаток на коренное население. В свою очередь, германцы перенимали от жителей покоренных провинций их достижения в области культуры и искусства, в которых покоренные силой оружия народы зачастую (всегда. – Ред.) превосходили своих более диких завоевателей. Вестготы захватили юго-восток Испании, а также земли к юго-западу от Гаронны в Галлии. Франки, алеманны и бургунды обосновались в других галльских провинциях. Свевам достались значительные территории на северо-западе Иберийского полуострова. Король вандалов и аланов (иранский народ, оставшиеся на Северном Кавказе аланы – предки нынешних осетин. – Ред.) правил в захваченной ими Северной Африке, а остготы прочно обосновались в провинциях к северу от Италии. Среди всех этих царств и княжеств самым мощным и наиболее развитым в культурном отношении было королевство вестготов, которым правил сын Алариха Теодорих.

Первое вторжение гуннов в Европу началось в IV столетии н. э. Прежде они долго удерживали огромные территории в Центральной Азии, воюя с Китайской империей. Однако усиление других племен кочевников, сяньбийцев, в вооруженных столкновениях с которыми, а также китайцами гунны потерпели поражение, заставило многих гуннов отправиться из своих земель в Северном Китае на запад. Нашествие гуннов заставляло двигаться в районы, лежащие к северу от Черного моря, а также вторгаться в пределы Римской империи, границы с которой они прежде не нарушали, и другие племена воинственных кочевников. Гунны пересекли реку Дон в 375 г. Они быстро подчинили себе аланов, остготов и другие племена, жившие в Северном Причерноморье и севернее реки Дунай. Пограничные отряды Римской империи, пытавшиеся преградить им путь, были буквально растерзаны на куски. Паннония и другие провинции к югу от Дуная быстро пали под ударами победоносной кавалерии нового агрессора. (Гунны, при их дикости, имели седла со стременами, позволявшие наносить мощный удар копьем (изобретение неважных наездников-китайцев в III в.). – Ред.) Не только изнеженные римляне, но и храбрые и жестокие воины Германии и Скандинавии пришли в ужас, узнав о численности, свирепости, отталкивающей внешности гуннов, атаки которых были стремительны, как удар молнии. О воинах гуннов слагались таинственные легенды, полные омерзительных подробностей. Все искренне верили, что их появление связано с кознями злых демонов диких кочевых племен. Под ударами гуннов один за другим терпели жестокие поражения народы, им покорялись города. Затем внезапно завоевательные походы на территории Юго-Западной Европы прекратились. Возможно, это было вызвано распрями среди племенных вождей гуннов, а также тем, что они направили свое оружие против скандинавских народов. Но когда правителем гуннов стал Аттила, он бросил мощь всей своей армии на запад и на юг. Мириады дикарей, направляемые всего лишь одним талантливым владыкой, обрушились на новые и старые государства, чтобы сокрушить их.

Последние события в Венгрии вызвали всплеск интереса ко всему, что связано с этим именем (имеется в виду восстание 1848–1849 гг., австрийцы сами справиться не могли, на выручку пришли русские войска, посланные Николаем I, которые и навели порядок в этой части империи Габсбургов. – Ред.). В наши дни даже ужасное имя Аттилы заставляет нас думать о тех, кто является потомками его воинов, кто «амбициозно включил имя Аттилы в списки своих королей-предков». Достоверность этих генеалогических утверждений вызывает сомнение ряда историков, другие прямо их опровергают. Но очевидным фактом является, по крайней мере, то, что мадьяры Арпада, прямыми потомками которых являются современные венгры, в конце IX – начале Х в. завоевавшие территорию Венгрии (до этого – славянскую, часть Моравского государства. – Ред.), являются пусть не прямыми, но косвенными сородичами гуннов, чьим предводителем был Аттила. Установлено и то, что Аттила сделал территорию нынешней Венгрии ядром своей империи. Близко к истине и то утверждение, что при нем эта страна называлась Хунгвар, а воинов Аттилы также называли хунгварами. Племена как Аттилы, так и Арпада относятся к одной ветви кочевых народов, выходцев из диких просторов Центральной Азии. Исход этих племен в Европу повлек значительные изменения в мировой истории. Это было первое глобальное переселение кочевых народов, о котором упоминают историки. (Историки в середине XIX в. еще не осознали картину древнейших миграций населения, в частности Великого переселения третьего-второго тысячелетий до н. э. индоевропейских народов. – Ред.) Согласно существующей гипотезе, отправились в дальний путь финские и угорские племена, которые, как считается, двигались из предгорий Алтая и Саян в Центральной Азии на северо-запад, пока не дошли до Уральских гор. Там они и обосновались, а эта горная цепь с ее долинами и пастбищами стала для них новой родиной. Отсюда они продолжили колонизацию в разных направлениях. Но мадьяры-угры, которые под предводительством Арпада захватили Венгрию и стали прародителями современной венгерской нации, не покидали своих поселений на Урале до более позднего периода. Они отправились в путь через четыре столетия после того, как Аттила привел своих кочевников (и вовлеченных по пути) с прародины этих кочевых племен в Центральной Азии; эти полчища и вторглись впоследствии во внутренние районы Галлии (Франции)[69].

Эти кочевники принадлежали в основном к тюркским племенам, но по своему происхождению, языку и обычаям они были связаны и с финно-угорскими жителями Урала. (По мере продвижения на запад гунны подминали под себя и увлекали многие народы иранского, угро-финского происхождения, а в конце – многих славян и германцев. – Ред.)

Об Аттиле мы узнали не из предвзятых и, следовательно, вызывающих подозрения преданий и поэм его собственного народа. О мощи его армии нам стало известно не от представителей гуннской знати, а от его противников. До нас дошли литературные произведения и устные сказания народов, на которые он обрушил своих воинов. В них дается неоспоримое подтверждение его величия. Помимо взволнованных летописей Восточной Римской империи (Византии), латинских и готских историков, убедительным подтверждением ужасающей правды о завоеваниях гуннов под предводительством Аттилы являются ранние саги германских и скандинавских племен. Какими бы мрачными ни были эти произведения, они являются убедительным свидетельством того страха, который память об Аттиле вызывала среди храбрых и воинственных народов, сочинивших и передавших из уст в уста эти легенды. О свершениях Аттилы, его чудесном коне и волшебном мече раз за разом упоминается в сагах Норвегии и Исландии, а знаменитая «Песнь о нибелунгах», первое поэтическое произведение германцев, постоянно возвращается к этой теме. В нем Этцель, или Аттила, описан как владелец двенадцати корон. Он обещает своей невесте земли тридцати королевств, которые покорил своим мечом. Фактически он является главным героем последней части этого замечательного произведения, действие которого происходит где-то в Паннонии (будущей Венгрии).

Возвращаясь от легендарного образа к исторической личности Аттилы, мы можем с уверенностью утверждать, что он не был заурядной фигурой в ряду завоевателей-варваров. Он осуществляет завоевательные походы, демонстрируя виртуозное мастерство полководца. В деле укрепления своей империи он больше полагается не на численное превосходство своих армий, а на то влияние, которое он имеет среди друзей, и тот страх, который внушает врагам. И тех и других у него множество, как у всякого гениального правителя и полководца. Умеренный до аскетизма в своих привычках (во всем, кроме женщин, что и привело его к смерти в ходе очередной первой брачной ночи с новой женой. – Ред.), суровый, но справедливый судья, выделяющийся даже в среде народа воителей отвагой, силой и умением владеть любым оружием, спокойный и основательный в суждениях, но скорый и безжалостный в вынесении смертных приговоров, Аттила обеспечивал спокойствие и безопасность всем, кто покорится его власти. С теми же, кто дерзнул выступить против него или попытался избежать подчинения его народу, он вел войну на полное истребление. Он следил за настроениями, не подвергал гонениям верования и умел использовать в своих интересах суеверия и предрассудки покоренных племен и тех, кого только собирался подчинить своей воле. Все эти факторы вождь гуннов умел обратить себе на пользу. Его воины считали Аттилу избранником богов, они были фанатично преданы ему. Враги думали, что он является посланником разгневанных небес, и, хотя они не разделяли его верований, собственная вера заставляла их трепетать перед Аттилой.

В одном из первых походов Аттила появился перед войском со старинным железным мечом в руках, который, по его словам, являлся богом войны, предметом поклонения предков. Известно, что кочевые племена степей Евразии, которые Геродот называет скифами, с древнейших времен верили, что их обнаженные мечи имеют божественное происхождение. Во времена Аттилы считалось, что божественный меч был утерян, но теперь царь гуннов утверждал, что благодаря сверхъестественным силам он получил его в свои руки. Он рассказал, как пастух, разыскивая в пустыне по кровавым следам заблудившуюся корову, нашел вонзившийся в землю таинственный меч, как будто тот был ниспослан с небес. Пастух отнес меч Аттиле, и с тех пор гунны верили, будто Аттила во время битв стал обладать силой бога смерти, а их пророки стали предсказывать, что этот меч должен был уничтожить мир. Римлянин по имени Приск, побывавший с посольством в лагере гуннов, описал в своих мемуарах, как Аттиле достался этот меч. Он также рассказал о том огромном влиянии на умы варваров, которое оказывало владение чудесным мечом. Даже в собственном титуле Аттила использовал в своих интересах легенды и верования как собственного, так и чужих народов. Он называл себя «Аттила, наследник великого Нимрода. Вскормленный в Энгадди. Милостью Божьей король гуннов, готов, датчан и мидян. Тот, кто внушает ужас миру».

В описании Герберта Аттила предстает с медальоном с изображением серафима или головы на груди. Далее он пишет:

«Мы знаем, что Нимрод, на голове которого вместо волос были змеи, являлся объектом поклонения еретиков – последователей Маркиона. Та же голова служила защитным талисманом и была установлена Антиохом IV Епифаном на воротах Антиохии, где ее называли ликом Харона. Нимроду, несомненно, поклоняются многие народы. Объявляя себя наследником этого великого охотника, Аттила предъявлял претензии по меньшей мере на все Вавилонское царство.

Странное утверждение, что он вскормлен в Энгадди, где Аттила, конечно, никогда не был, можно легко понять, обратившись к двенадцатой главе Откровения Иоанна Богослова, где говорится о женщине, которая родила сына в пустыне, «где приготовлено было для нее место Бога». Этот ребенок впоследствии должен был сразиться с семиглавым десятирогим драконом и объединить под железным скипетром все народы. Это предсказание в то время все христиане относили к рождению Константина, который должен был победить язычество в городе на семи холмах. Однако язычники, конечно, имели собственную версию трактовки этой легенды. Они считали, что она связана с рождением ребенка, который станет той величайшей личностью, что положит конец временам владычества Рима. Таким образом, упоминание об Энгадди является прямым подтверждением, что именно этот человек во младенчестве оказался в этом назначенном Богом оазисе в пустыне, под сенью пальм и виноградной лозы. Именно там находился спасительный город Зоар, уцелевший в долине Сиддим, когда остальные территории были волею небес уничтожены огнем и серой».

Является очевидным и то, почему Аттила называет себя «милостью Божьей королем гуннов и готов». Нетрудно понять и то, зачем он упоминает о мидянах и датчанах. Его армии вели войну против персидской династии Сасанидов, и Аттила, несомненно, вынашивал планы сокрушения державы мидян и персов. Возможно, некоторые северные персидские провинции были вынуждены платить ему дань, и поэтому он стремится узаконить свои права на эти территории, объявив себя царем мидян. Скорее всего, по той же причине он объявляет себя царем датчан. Упоминая одновременно мидян и датчан, Аттила подчеркивает, как далеко с юга до самой Скандинавии простираются его владения[70].

Сейчас уже невозможно определить точно те обширные территории к северу от Дуная и Черного моря, а также восточнее Кавказских гор, которыми Аттила правил сначала вдвоем с братом Бледой, а потом и единолично. Но, помимо гуннов, на них должны были проживать многочисленные племена славянского, готского, германского и угро-финского происхождения. Южнее Дуная территории по реке Сава до Нови-Сада также были подчинены гуннами. Таковой была империя гуннов в 445 г., в том памятном году, когда Аттила основал город Буда на Дунае в качестве своей столицы (Буда известен со II в. как римский Аквинкум. – Ред.). Он избавился от брата, делившего с ним власть, очевидно, не только из личных амбиций, но и обратив в свою пользу многочисленные предания и пророчества, которые были распространены повсеместно по всей Римской империи и о которых предусмотрительный и безжалостный гунн не мог не знать.

445 г. н. э., как считали лучшие историки тех времен, завершал двенадцатое столетие со дня основания Рима. Как гласили древние римские легенды, когда Ромул основал город, появились двенадцать грифов, символизирующие время, которое будет длиться владычество Рима. Двенадцать грифов обозначали двенадцать столетий. Такая трактовка появления птиц судьбы была известна просвещенным римлянам еще во времена расцвета империи, когда до истечения двенадцати столетий было далеко, и поэтому на нее мало обращали внимания. Но по мере того как назначенное время подходило ближе и ближе, а Рим становился все слабее, приходя в упадок под ударами завоевателей-варваров, о зловещем пророчестве упоминали все чаще. И во времена Аттилы население Рима жило в ужасном ожидании угасания Римской державы с последним взмахом крыла последней из птиц. Кроме того, среди многочисленных легенд, связанных с основанием города, рассказывалось и о смерти Рема от руки своего брата. Самое ужасное, что Рем был убит братом не в результате несчастного случая или внезапной ссоры. Он был принесен в жертву сверхъестественным силам. Пролив родную кровь, оставшийся в живых основатель города принес искупительную жертву, которая обеспечила двенадцать столетий его последующего величия[71].

Можно представить себе тот ужас, который охватил спустя тысячу двести лет со дня основания Рима жителей империи со столицей в городе на Тибре, когда до них дошли слухи об основании братьями царской крови новой столицы на Дунае, к которой должна перейти власть над старой столицей. Основатель нового города Аттила, как и Ромул, в честь основания города принес в жертву собственного брата Бледу. Следовательно, вот-вот должен был начаться новый отсчет столетий правления гуннов, купленного у мрачных богов ценой ужасной и не менее ценной искупительной жертвы, чем та, что когда-то была принесена за римлян.

Следует помнить, что в то время в эти легенды и пророчества верили не только язычники, но и христиане. Различие было лишь в подробностях о том, каким именно путем и какие именно сверхъестественные силы донесли эти пророчества до людей. В учении Герберта, христианского священника тех времен, в предсказание вносится дополнение. В нем говорится, что «если к двенадцати столетиям, которые были обозначены двенадцатью грифами, добавить явившиеся Рему еще шесть птиц, обозначивших шесть периодов по пять лет, то время правления Рима должно было окончиться в 476 г., когда Римская империя действительно пала под ударами Одоакра».

После попытки убийства Аттилы, предпринятой якобы по наущению императора Восточной Римской империи Феодосия-младшего (Феодосия II, внука Феодосия I, р. около 401 – ум. 450, император в 408–450 гг. – Ред.), гуннские армии в 445 г. выступили против Восточного Рима (Константинополя), отложив на время войну против Рима. Возможно, более серьезной причиной этой задержки послужило начавшееся в то время восстание некоторых гуннских племен, проживавших к северу от Черного моря, против Аттилы, о чем упоминают византийские историки. Аттила подавил восстание. Он укрепил свою власть и наказал императора Восточной Римской империи, совершив опустошительный набег на его самые богатые провинции. Наконец, к 450 г. царь гуннов повел огромную армию на завоевание Западной Европы. Он предпринял неудачную попытку дипломатическим путем лишить Рим его союзника короля вестготов. После отказа Теодориха предать своего союзника Аттила принял решение сначала сокрушить вестготов, а затем превосходящими силами погасить последние искры в потухающем костре Западной Римской империи.

Формальным предлогом, придающим некоторый налет рыцарства его вторжению, послужило письмо римской принцессы, приглашавшей его в Рим. Сестра императора Валентиниана III Гонория направила Аттиле предложение своей руки. Предполагалось, что после брака они с Аттилой будут править империей совместно. Об этом стало известно императору, и Гонорию сразу же заключили в тюрьму. Теперь Аттила мог повсюду объявлять, что ведет войну за спасение своей невесты и идет на Рим, чтобы восстановить ее попранные права. Скорее всего, Гонорию к такому сватовству побудили лишь амбиции и злоба против брата, поскольку внешне Аттила унаследовал все отталкивающие черты своего народа. Об этом было широко известно при императорском дворе, так как внешность гуннского завоевателя подробно описал византийский посол.

В то время на власть над народом франков претендовали два вождя, находившиеся в давней вражде друг с другом. Один из них попросил о помощи у Рима, а другой сразу же обратился за защитой к царю гуннов. Так Аттила приобрел себе нового союзника, который мог обеспечить его армии свободный проход на территории за Рейном. Именно это обстоятельство побудило Аттилу предпринять поход из Паннонии в Галлию. Силы гуннов пополнились за счет воинов новых покоренных племен. У автора нет оснований заподозрить в сознательном преувеличении автора древней хроники, который оценивал численность армии гуннов в 700 тыс. воинов (видимо, все же поменьше. – Ред.). Переправившись через Рейн, очевидно чуть ниже по течению от нынешнего Кобленца, Аттила разгромил короля бургундов, осмелившегося преградить ему путь. Затем он разделил свои силы на две армии. Первая отправилась на северо-запад через Аррас и другие города в этой части Франции. Главные силы под командованием самого Аттилы прошли Мозель и разрушили Безансон и другие города бургундов. Один из поздних биографов Аттилы пишет: «Таким образом, после того как была завоевана восточная часть Франции, Аттила был готов обрушиться на территории вестготов выше Луары. Он двинулся на Орлеан, где намеревался форсировать эту реку. Теперь уже можно было легко проследить его замысел: правое крыло его армии на севере должно было обеспечить защиту союзных франков. Левое крыло на юге должно было не допустить нового объединения войск бургундов и создать угрозу перевалам в Альпах на путях из Италии. Сам же Аттила находился в центре и двигался в направлении главной цели – города Орлеан, за которым его армиям открывался быстрый путь в страну вестготов. Сам план очень походил на замысел союзников в 1814 г. Отличие состояло в том, что левый фланг их армий вошел во Францию через дефиле в районе гор Юра и двигался в направлении на Лион, а целью всей кампании был захват Парижа».

До 451 г. гунны не начинали осаду Орлеана, и за то время, пока они находились в Восточной Галлии, римскому полководцу Аэцию удалось сосредоточить всю свою энергию на подготовке такой мощной армии, какую он только смог собрать. Затем вместе с воинами вестготов ему предстояло встретиться с Аттилой лицом к лицу на поле боя. Аэций набирал под свои знамена, апеллируя к храбрости, чувству патриотизма, иногда страху. Кроме этих сил, которые по привычке носили гордое имя римских легионов, в его распоряжении были значительные войска союзников. Этих солдат в лагерь римского полководца привели корысть, религиозные чувства, наконец, общая ненависть к гуннам и страх перед ними. Король вестготов Теодорих также проявил себя выдающимся организатором. Орлеан так же стойко противостоял осаждающим, как это было и в последующие века. У переправ через Луару была организована оборона против вторжения гуннов. Наконец, после сложных маневров армии Аэция и Теодориха соединились южнее этой важной водной артерии.

После того как армии союзников начали двигаться в направлении на Орлеан, Аттила сразу же прекратил осаду города и отошел к Марне. Он решил не рисковать и не давать решающего сражения объединенным войскам своих противников, имея в распоряжении лишь центральный корпус собственной армии. Вождь гуннов отозвал свои войска из Арраса и Безансона и сосредоточил все силы гуннов на обширных равнинах в районе города Шалон-сюр-Марн. Одного взгляда на карту будет достаточно, чтобы понять, как искусно гуннский полководец выбрал место сбора своих сил и будущего поля сражения: характер местности прекрасно подходил для действий кавалерии, рода войск, которым была особенно сильна армия гуннов.

По преданию, именно во время отступления из Орлеана к Аттиле приблизился христианский отшельник и заявил ему: «Ты бич Божий, посланный для наказания христиан». Аттила сразу же присвоил себе этот новый ужасающий титул, впоследствии ставший самым известным из всех его прежних, наводящих страх и ненависть прозвищ.

Союзные армии римлян и вестготов (а также франков, аланов и др.) наконец встретились лицом к лицу со своим противником на обширных Каталаунских полях. Аэций командовал левым флангом союзников, король Теодорих – правым флангом. В центр, на самый передний край, намеренно поставили воинов вождя аланов Сангипана, верность которого вызывала у союзников сомнения. Аттила лично командовал центральным участком своей армии во главе своих соплеменников. Остготы, гепиды и другие союзные гуннам племена были расположены на флангах. Аттила начал битву энергичной атакой на том участке римских войск, на котором он в дальнейшем мог бы выделить часть своих лучших войск из центра на помощь левому флангу. Римляне, пользуясь более выгодным расположением на местности, отразили атаку гуннов. Пока в центре и на левом фланге союзников происходила ожесточенная борьба, правый фланг под командованием Теодориха обрушился на левый фланг войска гуннов, где стояли их союзники остготы. Храбрый король лично возглавил атаку и во время ее был выбит из седла копьем. После падения он был затоптан лошадьми собственной кавалерии. Но разгоряченных битвой вестготов не лишила мужества смерть вождя. Они смяли противостоящих воинов противника, а затем повернули во фланг центральному участку армии гуннов, которые с переменным успехом жестоко рубились со стоявшими против них аланами. (Гунны прорвали центр армии Аэция, затем обрушились на вестготов. Но контрударом римлян, бывших на левом фланге, гунны были опрокинуты. Аэций с римлянами начал теснить гуннов и вскоре овладел господствующей высотой, что и решило исход битвы. – Ред.)

Перед лицом этой опасности Аттила отвел центр своей армии к лагерю.

Ожидая, что с наступлением утра противник начнет штурм лагеря, Аттила выдвинул перед повозками и кибитками, служившими полевыми укреплениями, своих лучших лучников и приготовился к отчаянной обороне. Но «Бич Божий» решил, что ни один человек не должен лишить его жизни или взять в плен. Поэтому он приказал в центре лагеря сложить огромную пирамиду из седел своих кавалеристов. Вокруг он разложил награбленную добычу. Там же были размещены сопровождавшие его в походе жены, а на самом верху пирамиды разместился сам вождь, готовый погибнуть в пламени, но лишить врагов ценной добычи в случае, если их штурм лагеря будет успешным.

Но с наступлением утра взору победителей предстала мрачная картина поля вчерашнего сражения, на многие километры покрытого трупами (по свидетельству готского историка Иордана (VI в.), в битве с обеих сторон пало до 200 тыс. человек). Они также смогли убедиться в мрачной решимости своего врага продолжать биться насмерть. Союзники не приняли никаких мер к тому, чтобы отрезать лагерь гуннов от подвоза продовольствия и дать голоду довершить то, чего оказалось так сложно достичь силой оружия. Аттиле позволили беспрепятственно отвести остатки своей армии, что было чем-то похоже на победу гуннов.

Возможно, хитрый Аэций не хотел слишком решительной победы. Его пугала слава, которой добились союзники-вестготы. Он опасался также, что в лице принца Торисмунда, принявшего на себя командование войском после гибели вождя, которого вестготы выбрали королем вместо погибшего отца Теодориха, Рим может обрести нового Алариха. Аэций сумел убедить молодого короля сразу же вернуться в свою страну. Тем самым в конце концов Аэцию удалось избавиться и от опасного союзника, и от побежденного, но грозного противника.

Вскоре Аттила возобновил свои походы в Западную Римскую империю. Но никогда больше, как на Каталаунских полях, цивилизованный мир не стоял так близко перед лицом смертельной угрозы. Через два года Аттила умер, а после его смерти созданная гением вождя обширная империя рассыпалась, раздираемая изнутри восстаниями покоренных народов, которые на этот раз были успешными. На несколько веков имя гуннов перестало вызывать трепет, а наследие их империи ушло, как и жизнь царя, который сумел расширить ее до таких ужасающих пределов[72].

Краткий обзор событий между Шалонским сражением (451 г.) и битвой при Туре (732 г.)

476 г. Гибель Римской империи, когда германец Одоакр низложил последнего западноримского императора Ромула Августула.

481 г. Образование франкского государства в Галлии под властью Хлодвига.

Середина V в. – начало VII в. Саксы, англы, юты и фризы завоевывают большую часть территории Британии, за исключением северных территорий и районов вдоль западного побережья острова. Основание германскими завоевателями восьми маленьких независимых государств.

533—555 гг. Полководцы императора Восточной Римской империи Юстиниана отвоевывают Италию, Северную Африку и Южную Испанию. На время эти территории становятся частью Восточной Римской империи.

568—570 гг. Завоевание большей части Италии лангобардами.

570—628 гг. Длительные войны между восточноримскими императорами и персидскими царями (Сасанидами).

622 г. Начало магометанской эры хиджры. Мухаммед выступает из Мекки и становится правителем Медины.

629—632 гг. Завоевания Мухаммеда в Аравии.

637—661 гг. Арабы-мусульмане завоевывают Сасанидский Иран.

632—718 гг. Походы мусульман-арабов против Восточной Римской империи. Завоевание ими Сирии, Египта и Северной Африки.

711—718 гг. Арабы переправляются через Гибралтарский пролив, вторгаются и завоевывают Испанию. В 718 г. арабы разбиты при Ковадонге последними свободными испанцами – здесь началась Реконкиста (до 1492 г.)

«На момент смерти Мухаммеда в 632 г. власть его религиозной державы ограничивалась Аравийским полуостровом. В то время как Восточная Римская и Иранская (Сасанидская) империи вели длительные войны без достижения решительных результатов в Месопотамии и в Армении (иранцы в ходе войны 604–628 гг. завоевали Египет, Сирию и Палестину, трижды выходили к Босфору. Но были разбиты в 628 г. на севере Месопотамии и потеряли все. – Ред.), воинственные арабские фанатики смотрели на эти государства как на свои будущие жертвы. В самые первые годы правления наследника Мухаммеда, Абу Бекра (халиф в 632–644 гг.), были предприняты походы на их территории. Деспотии на Востоке никогда не гарантированы от быстрого и полного подчинения. Несколько успешных битв, несколько осад городов арабами на территории от Тигра до Окса привели к свержению империи Сасанидов и крушению ее старой религии зороастризма. Семи лет войн оказалось достаточно для покорения богатой провинции Сирии, несмотря на то что там стояли большие восточноримские армии под защитой мощных крепостей. Халиф Омар еще не успел поблагодарить своих воинов за эту победу, как один из его полководцев Амроу объявил о полном покорении Египта. Через некоторое время арабы проложили себе дорогу вдоль побережья Африки до Геркулесовых столбов, тем самым отторгнув от Восточной Римской (Византийской) империи и Северную Африку. Походы на запад привели к новым впечатляющим победам над новыми врагами. Воспользовавшись междоусобицами в стане вестготов, в погоне за их сокровищами арабский полководец Тарик ибн Сеид, получив разрешение халифа, высадился в 711 г. в Испании, и к концу 714 г. имя Мухаммеда звучало над Пиренеями» (Галлам).

Глава 7

Битва при Туре (при Пуатье) в 732 г

Это событие спасло наших предков в Британии и наших соседей в Галлии от светского и религиозного ярма Корана.

Гиббон

Широкая равнина, пролегающая между Пуатье и Туром, состоит в основном из ряда богатых пастбищ, которые пересекают и питают своими водами Шер, Крез, Вьенна, Клен, Эндр и другие притоки реки Луары. Иногда местность переходит в живописные возвышенности, кое-где встречаются лесистые участки, пустоши или один за другим тянутся виноградники, нарушая однообразную картину бесконечных лугов. Казалось, сама природа предназначила эти территории для маневров многочисленных армий, в особенности больших сил кавалерии, решавшей судьбы народов в столетия сразу же после падения Рима, в те столетия, когда Европа еще не объединилась в государства, которые мы привыкли видеть на современной карте.

Здесь произошло не одно крупное сражение, но для историка особенно важным является именно то из них, что ознаменовало великую победу Карла Мартелла над арабами в 732 г. В результате той битвы были окончательно остановлены арабские завоевания в Западной Европе, а христианство было спасено от ислама. Тем самым удалось сохранить остатки древней и ростки современной цивилизации и вновь подтвердить превосходство индоевропейской расы над семитскими народами.

Французские историки Сисмонди и Мишле довольно легкомысленно отнеслись к тому живому интересу, что вызывает это великое сражение, послужившее итогом долговременного противостояния поборников креста и полумесяца. Но если французские историки недооценили подвиг своего национального героя, то их коллеги из Великобритании и Германии отдали должное триумфу Карла Мартелла над сарацинами. Гиббон в своем знаменитом исследовании посвятил несколько страниц рассказу о битве при Туре. Он проанализировал те последствия, которые мог бы иметь поход Абд эр-Рахмана (Абдурахмана), если бы он не был остановлен вождем франков[73].

Шлегер, повествуя о том, как «армия Карла Мартелла спасла и избавила христианские народы Запада от смертельных объятий разрушающего все на своем пути ислама», говорит о «великой победе» словами самой горячей признательности (см.: Философия истории. С. 331). Ранке называет начало VIII столетия «одним из важнейших периодов истории, когда, с одной стороны, магометане угрожали хлынуть в Италию и Галлию, а с другой стороны, древние идолы саксов и фризов снова пытались проложить себе путь за Рейн. Перед лицом этой угрозы христианской культуре молодой вождь германских народов франк Карл Мартелл сумел бросить им вызов. Он обрушился на них со всей энергией, как этого требовало чувство самосохранения, и наконец ему удалось заставить врага сосредоточить свое внимание на других территориях»[74].

Арнольд оценивает победу Карла Мартелла даже выше, чем победу Арминия, и относит ее к «тем выдающимся свершениям, которые повлияли на судьбы человечества на многие столетия»[75].

Таким образом, чем внимательнее исследуется это событие, тем выше становится оценка важности его значения. И, несмотря на явный недостаток информации об обстоятельствах и участниках сражения, это столкновение двух противоборствующих армий завоевателей на обломках Римской империи не может не вызывать самый глубокий интерес, именно благодаря тем последствиям, причиной которых оно явилось. Тот старый классический мир, история которого занимает так много места в прежних главах, к VIII столетию н. э. погиб и лежал в руинах. Его провинции с севера раздирали германцы, с юга – арабы. Наконец хищники встретились лицом к лицу. И каждый из них хотел стать единоличным хозяином добычи. Этот конфликт заставляет Гиббона вспомнить старую сцену из Гомера, который сравнивает поединок Гектора и Патрокла за тело Кебриона (возница Гектора, которого Патрокл убил, бросив камень, попавший в лоб) со схваткой двух львов, которых голод и ненависть друг к другу заставили вступить в борьбу над телом мертвого оленя. Сравнивая постепенное отступление державы сарацин (мусульман) перед превосходящей мощью воителей севера, было бы к месту упомянуть еще одно сравнение, использованное при описании того же эпизода из Илиады. Отступление Патрокла в поединке с Гектором сравнивается с вынужденным отступлением задыхающегося, выбившегося из сил вепря, который до этого долго и свирепо сражался с превосходящим по силе зверем за доступ к источнику среди скал, из которого каждый из них хотел напиться.

К 732 г. прошло уже три столетия с тех пор, как германские завоеватели переправились через Рейн, границу, которую они никогда надолго не пересекали до этого, и ступили на территорию Римской империи. Но ими так и не была создана система государственной власти, многочисленные племена так и не были объединены в один народ. Ко времени, когда Карл Мартелл оказался перед лицом угрозы вторжения сарацин с юга, в стране не существовало общего языка и обычаев. Галлия еще не стала Францией. В ней, как и в других провинциях Западной Римской империи, власть цезарей была уничтожена еще в V столетии. На руинах Римской державы сразу же возникло множество королевств и княжеств варваров. Но лишь немногие из них выдержали испытание временем. И ни одно из этих государств не сумело объединить под своей властью достаточное количество соседних владений в единое организованное гражданское и политическое сообщество. Основная часть населения все еще состояла из покоренных жителей провинции, романизированных кельтов (галлов), долгое время находившихся под властью империи. Эти племена впитали изрядную долю крови римских завоевателей, успели усвоить язык, литературу, законы и другие атрибуты латинской культуры. Теперь там же, в Галлии, совместно с галлами и галло-римлянами, покорив их, проживали постоянно или кочевали с места на место их германские завоеватели. Некоторые из германцев еще сохранили свою первобытную независимость и первозданные национальные черты. Другие под влиянием своих цивилизованных соседей сумели освоить первые зачатки культуры, смягчить первобытную жестокость и стать более дисциплинированными. Следует помнить, что Западная Римская империя погибла не под внезапно обрушившейся на нее лавиной вторжения варварских племен. Германские завоеватели переходили Рейн не огромными массами, а компактными армиями, имевшими в своем составе одновременно лишь по нескольку тысяч воинов. Завоевание провинции произошло как результат бесконечного числа локальных вторжений немногочисленных войск. Победители либо отходили обратно с награбленными трофеями, либо поселялись на завоеванных территориях. Обычно они обладали достаточной военной силой для того, чтобы совершать новые набеги против враждебных племен или захватить еще не подвергшийся нападению город или селение местных жителей. Однако постепенно завоеватели стали склоняться к тому, чтобы навсегда остаться на захваченных территориях. Они утрачивали ту неутолимую жажду новых походов и приключений, что заставляла их собираться под знаменами храбрейших племенных вождей, оставлять родные леса и совершать военные набеги на земли на левом берегу Рейна. Германцы принимали христианство и, отказываясь от старых верований, в значительной мере теряли ту грубую жестокость, в которой их воспитывала вера в древних северных богов-воителей, обещая в качестве награды тем, кто был храбр на земле, нескончаемую череду боев и пиров на небе.

Но, несмотря на смену религии и другие последствия влияния более культурных народов на германцев в Галлии, несмотря на то, что франки (которые изначально представляли собой конфедерацию германских племен, проживавших между Рейном, Майном и Везером) сумели продемонстрировать свое превосходство над прочими завоевателями Галлии и над самими жителями завоеванных территорий, их страна долгое время представляла собой неупорядоченное скопление оседлых и кочующих племен. Первые франкские короли из династии Меровингов вели непрерывные междоусобные войны против своих соплеменников за владение завоеванными территориями. Одновременно самые сильные из них энергично боролись за защиту своей страны от германцев-язычников, которые постоянно стремились перейти Рейн и отвоевать себе свою долю добычи на осколках империи.

Завоевательные походы сарацин на южные и восточные римские провинции были более стремительными и организованными, чем набеги германцев на севере. Новая организация общества, предложенная мусульманской религией, объединяла и усиливала новых завоевателей. От смерти Мухаммеда до битвы при Туре прошло ровно сто лет. За это столетие последователи пророка сумели покорить половину территорий бывшей Римской империи. Помимо завоевания Сасанидского Ирана, сарацины сумели в результате череды победоносных походов покорить Сирию, Египет, Северную Африку и Испанию. В начале VIII в. н. э. мусульманский мир еще не знал той междоусобной вражды, которая пришла туда позже. Все завоеванные страны подчинялись халифу. Везде, от Пиренейских гор до реки Окс, возносились молитвы имени Мухаммеда, а Коран почитался как книга высшего закона.

Под командованием одного из самых талантливых и знаменитых полководцев арабская армия, закаленная в боях, имея преимущество в выборе времени, места и характера битвы, отправилась в великий поход на завоевание Европы к северу от Пиренеев. Победоносное мусульманское воинство после покорения Испании стремилось к захвату новых христианских городов и храмов, оно пребывало в фанатичной уверенности в непобедимости своего оружия. Не только современные христианские писатели и поэты, но и древние арабские историки упоминают о той надменной самоуверенности мусульман, сокрушивших державу вестготов в Испании. Их воинственные устремления поощрялись халифом, который в 729 г. второй раз назначил правителем Кордовы Абдурахмана (Абд эр-Рахмана) ибн Абдиллах Альгхафеки (Abderrahman Ibn Abdillah Alghafeki), полководца, продемонстрировавшего свое мастерство и отвагу в кампаниях в Африке и Испании. Храбрость и великодушие этого человека сделали его кумиром своих солдат. Ранее он уже участвовал в нескольких войнах в Галлии и считался знатоком национального характера и тактики франков. Кроме того, Абдурахман был почитаем как истинный мусульманин, так как он сумел отомстить за уничтожение нескольких отрядов правоверных к северу от Пиренеев.

Помимо признания заслуг Абдурахмана на военном поприще, арабские историки пишут о нем как об образце чистоты и справедливости. За первые два года своего второго правления в Испании он провел ряд жестких реформ, направленных на искоренение злоупотреблений, которые систематически допускались при правлении его предшественников. Одновременно Абдурахман вел энергичные приготовления к завоевательной войне в Галлии. Помимо войск, набранных в Испании, он получил из Африки большой корпус отборной берберской кавалерии, на командных должностях в котором стояли арабы, доказавшие свою храбрость и воинское мастерство. Летом 732 г. во главе армии, численность которой, по оценкам арабских историков, составляла до 80 тыс. воинов, а по христианским источникам – несколько сотен тысяч человек, Абдурахман переправился через Пиренеи. Возможно, арабские источники преуменьшают количество воинов в армии Абдурахмана, но тем не менее их оценки больше соответствуют действительности. Герцог Аквитании Эд безуспешно попытался остановить это многочисленное воинство, потерял множество укрепленных городов и половину своей территории. Наконец, на защиту Галлии и христианской веры выступила мощная армия Карла, принявшего прозвище в честь бога-воителя своих предков и его любимого оружия, которым он сокрушал врагов в битвах[76].

Еще до VIII века короли Меровингов утратили свое значение и власть, превратившись в марионеток с короной в руках франкской знати. Карл Мартелл, как и его отец Пипин Геристальский, был майордомом австразийских франков, самого воинственного из франкских племен, больше других сохранивших свои германские корни. От имени номинального короля он вел борьбу за приведение к покорности немногих оставшихся буйных независимых правителей районов и городов страны. Вынужденный постоянно бороться за власть со своими соплеменниками и одновременно вести еще более опасные оборонительные войны против жестоких неукротимых языческих племен фризов, баваров, саксов и тюрингов, которые в то время с особым упорством и яростью атаковали земли германцев-христиан на левом берегу Рейна, Карл Мартелл, помимо личной храбрости, сумел приобрести большой военный опыт. Он создал из франков-ветеранов что-то вроде ополчения. Историк Галлам выражает сомнение в том, не преувеличиваем ли мы значение битвы при Туре, восхищаясь этой победой? Не слишком ли безрассудно поступил Карл Мартелл, поставив на карту в генеральном сражении против агрессора судьбу Франции? Однако, принимая во внимание то, что Карл не имел постоянной армии, и независимый характер воинов-франков, собравшихся под его знаменами, наиболее вероятным представляется то, что он просто не имел достаточной власти для того, чтобы придерживаться тактики наблюдения за противником и изматывания его сил маневрами, задерживающими решающую битву. А опустошительные набеги легкой кавалерии сарацин в Галлии приобрели такой широкий масштаб, что Карл был просто не в состоянии больше сдерживать справедливый гнев франков. И даже если бы ему удалось убедить соплеменников малодушно наблюдать за тем, как арабы штурмуют новые города и опустошают новые районы, он не смог бы продолжать командовать объединенной армией после того, как истечет обычный назначенный срок военной экспедиции. И если слова арабских историков о том, что мусульманская армия к тому моменту была дезорганизована, соответствуют действительности, то Карл сумел правильно выбрать момент для генерального сражения и умело провести его.

Монастырские хроники, из которых мы черпаем мелкие подробности памятной битвы, с полной достоверностью доносят до нас ту обстановку страха, который вызвало вторжение сарацин, и накал той войны. Там говорится, что сарацины и их царь, которого звали Абдурахман, отправились из Испании со всеми своими женами и детьми и со всем имуществом в таком огромном количестве, что не в силах человека было даже попытаться пересчитать их. Они везли с собой все оружие и все, чем владели, как будто собирались навсегда поселиться на землях Франции.

«Тогда Абдурахман увидел землю, заполненную во множестве его воинами. Он переходит через горы, его армия попирает и горы, и равнины и проникает далеко в страну франков и предает мечу всех на своем пути. Когда Эд решил дать ему сражение у реки Гаронна, а затем спасался бегством с поля боя, один Бог знает, сколько было убито. После этого Абдурахман преследует герцога Эда и желает осквернить и сжечь святой храм в Туре, но против него выступает вождь австразийских франков Карл, воин с юных лет, которого Эд просил о помощи. Почти семь дней они шли навстречу друг другу, пока, наконец, не встретились на поле битвы. И народы севера стояли подобно стене, непреодолимые, как ледники. И они предали всех арабов остриям своих мечей».

Европейские историки наперебой утверждают, что одной из главных причин разгрома арабов стала гибель Абдурахмана. Так, один из них пишет, что после того, как сарацины узнали о смерти своего вождя, они растворились в ночи, что было приятным сюрпризом для христиан, которые были готовы на следующее утро вновь увидеть их покидающими свои шатры и готовыми продолжать сражение. Один из монахов-летописцев сообщает, что потери мусульман составили 375 тыс. человек, в то время как христиане потеряли всего 1007 воинов. Такую разницу в числе убитых он относит к воле Провидения Божьего. Автор изучил и перевел некоторые самые захватывающие эпизоды из трудов таких историков. В них есть все, кроме подробного и правдивого описания самого великого сражения, а также тех действий, которые предшествовали ему или следовали за ним.

Но, хотя и приходится пожалеть о скудности и сомнительности этих повествований, их наличие дает возможность сравнить данные западных источников с мусульманскими хрониками, написанными на эту тему. Исследователь давних событий редко получает столь уникальную возможность. В случае с битвой при Туре мы получили гораздо более достоверное изложение этого исторического события обеими сторонами, чем это часто бывает. Случается, что, когда речь идет о значительном историческом факте, до нас доходит огромное множество подробностей о нем, которые, к сожалению, поступают от представителей лишь одной из сторон. В таких случаях ничто не гарантирует исследователя от преувеличений, искажений и прямых фальсификаций, которые национальное тщеславие часто заставляет преподносить вместо реальных исторических событий. Арабские историки, которые описывают войны и завоевания соотечественников в Испании, рассказывают и о походе великого эмира в Галлию, его поражении и гибели близ Тура в битве против франков под командованием короля Кальдуса, как они называют герцога Карла[77].

Они рассказывают, как на границе франков с мусульманами произошло столкновение с вождем христиан, который собрал всех своих людей и повел их в бой, и что какое-то время результаты битвы казались непредсказуемыми. «Но, – продолжает автор арабской хроники, – Абдурахман обратил их в бегство, и его люди были воодушевлены постоянными успехами. Они были полны доверия к своему эмиру, его храбрости и военному опыту». После того как мусульмане покарали своих врагов, они перешли реку Гаронну, и подвергли их земли опустошению, и захватили бесчисленное количество пленников. И их армия проходила повсюду, подобно разорительному шторму. Богатые трофеи сделали воинов ненасытными. Переправившись через реку, Абдурахман сверг франкского правителя, и тот удалился в свою крепость. Но мусульмане захватили ту крепость и убили того вождя. Потому что все склонялись перед их саблями, которые называли похитителями жизней. Все народы франков трепетали перед этой грозной армией, что привело их к своему королю Кальдусу. Они рассказали ему об опустошении, которое сеяли мусульманские всадники, и как они прошли все земли Нарбона, Тулузы и Бордо. И они рассказали о смерти своего вождя. Король приказал им приободриться и предложил свою помощь. В 114 г. (хиджры) он оседлал коня и, захватив с собой все войско, которое смог собрать, отправился навстречу мусульманам. Он обрушился на них близ великого города Тур. И Абдурахман и другие достойные вельможи увидели, что мусульманское воинство, которое было перегружено военной добычей, находится в беспорядке. Но они не стали вызывать недовольство солдат приказом бросить все имущество, кроме оружия и боевых коней. И Абдурахман решил довериться храбрости своих воинов и удаче, которая прежде никогда не оставляла его. Но (примечания арабского автора) этот недостаток дисциплины стал гибельным для армии. Итак, Абдурахман и его войско напали на Тур, чтобы захватить еще более богатую добычу. Они яростно бросились на штурм города, и их ожесточение было так велико, что они штурмовали город почти на глазах армии, прибывшей на его спасение. И свирепость и жестокость мусульман против жителей города были подобны ярости тигров. «Ясно, – пишет далее араб, – что Бог должен наказать их за эту невоздержанность. Поэтому удача отвернулась от мусульманских воинов.

Близ реки Овар (очевидно, Луары) (по современным данным, там, где сливаются Вьенна и Клен – у Пуатье. – Ред.) две великие армии двух народов и двух вероисповеданий бросились друг на друга. Сердца Абдурахмана, его военачальников и солдат были полны высокомерия и гордыни, и они первыми начали битву. Мусульманские всадники со всей силой и яростью набросились на отряды франков, которые оборонялись мужественно и отважно. До захода солнца с обеих сторон полегло множество воинов. Ночь разделила две армии, но ранним утром мусульмане возобновили битву. Их всадники вскоре пробили себе дорогу к центру христианского воинства. Но многие мусульмане опасались за сохранность добычи, оставленной в своих шатрах. И когда в их ряды пришло ложное известие, что враг сумел проникнуть в их лагерь, некоторые отряды всадников поскакали на защиту своих шатров. Но другие восприняли это как бегство, и все войско было поколеблено. И когда Абдурахман попытался восстановить порядок и вернуть беглецов в битву, его окружили воины франков, он был пронзен сразу многими копьями и так погиб. Тогда все войско побежало от врага, и многие бегущие были убиты. Эта смертельная неудача мусульман и гибель великого полководца и умелого всадника Абдурахмана произошли в сто пятнадцатом году».

Было бы трудно ожидать от противника более ясного признания своего полного поражения, чем это сделали арабы в своей летописи европейского похода. Отличие их повествования от христианских данных состоит в том, сколько дней продолжалось сражение. Неясно также, был ли спасен подвергавшийся штурму город или нет. Но это ничего не значит по сравнению с признанием того, что решающее сражение между франками и сарацинами действительно произошло и победу в нем одержали франки. Тот факт, что, по мнению мусульман, сражение при Туре имело важное значение, очевиден не только по выражениям их историков «смертельная битва» и «позорный исход», которое они многократно используют в своих рассказах. Он подтверждается и тем, что сарацины с тех пор никогда не предпринимали серьезных попыток завоевания земель за Пиренеями. Карл Мартелл, его сын и внук получили время для укрепления и расширения своей державы. Конечно, основанная гением Карла Великого новая христианская Западная Римская империя, в которой он железной волей утвердил мир и прекратил прежнюю анархию в вероисповеданиях и междоусобицы между народами, не смогла сохранить свою целостность после смерти великого правителя. На Европу обрушились новые испытания. Но христианство хоть и было разобщено, но сохранилось. Прогресс цивилизации, развитие народов и стран современной Европы с того времени пусть и не всегда гладко, но неизменно двигались вперед.