/ / Language: Русский / Genre:sci_history / Series: История XIX века в 8 томах

Том 6. Революции и национальные войны. 1848-1870. Часть аторая

Эрнест Лависс


ГЛАВА I. СКАНДИНАВСКИЕ ГОСУДАРСТВА

1848–1870

I. Дания

Через всю историю Дании за время с 1848 по 1864 год красной нитью проходят осложнения, возникшие из-за эльбских герцогств Шлезвига и Голштинии. Внешние кризисы, дважды вызванные этими осложнениями, были так сильны, что почти совершенно приостанавливали внутреннюю политическую жизнь страны. К тому же, вопросы, стоящие в других странах исключительно в зависимости от внутренней политики, а именно конституционные реформы, здесь постоянно осложнялись особыми отношениями, существовавшими между собственно королевством и герцогствами. Таким образом, все сводится так или иначе к герцогствам, и всякому, кто, излагая вкратце историю Дании за этот период, желает выяснить ее основные черты, приходится постоянно выдвигать эти герцогства на первый план.

Восшествие на престол Фридриха VII. Конституционные реформы. В январе 1848 года Фридрих VII наследовал своему отцу Христиану VIII. Новый государь тотчас же по вступлении па престол очутился лицом к лицу с вопросами двух категорий одинаковой важности: с конституционной проблемой и с вопросом о герцогствах Шлезвиге и Голштинии. Ни тот, ни другой не были, новы: действительно, мы видели успехи и усилия либерализма в предшествующие царствования[1], равно как и попытки согласовать либеральные стремления с традициями и желаниями короны; трудности, обусловленные положением герцогств, восходили к еще более давнему времени, но приобрели особенно острый характер — и это мы также видели — в царствование Фридриха VI и Христиана VIII. Уже один тот факт, что эти вопросы обсуждались с давних пор, делал их разрешение с каждым днем все более необходимым, особенно когда отголосок революционных событий, происходивших во Франции и Германии, еще более взволновал умы. При этом вопросы конституционные и дела герцогств тесно переплетались между собой и постоянно влияли друг на друга, хотя в кратком рассказе для ясности приходится почти совершенно разделять их.

Тотчас по вступлении на престол Фридрих VII захотел удовлетворить желания своих подданных, и манифест 28 января 1848 года возвестил конституцию, излагая вкратце ее основные принципы: провинциальные сеймы, установленные Фридрихом VI, сохранялись, но наряду с ними, или, вернее, над ними, учреждался сейм, общий для всей монархии; он должен был ведать установлением налогов, финансовым управлением и законодательством. Комиссии из лиц, назначенных отчасти королем, отчасти провинциальными сеймами, было поручено разработать этот проект и придать ему окончательную форму. Два месяца спустя Фридрих VII сделал новый шаг: призвав к управлению более либеральных министров, он одновременно с этим формально обещал своему народу разделить с ним власть (22–24 марта 1848 г.). Учредительное собрание, выбранное на очень демократических началах, собралось в Копенгагене 23 октября того же года; оно выработало конституцию, обнародованную 5 июня 1849 года и действующую поныне — по крайней мере в основных частях.

Конституция 1849 года, установившая в Дании настоящий представительный режим, была, следовательно, несравненно более либеральной, чем проект, возвещенный королевским манифестом предыдущего года. Между тем она не была навязана силой; следовательно, во взглядах Фридриха VII произошла заметная эволюция. Многое могло повлиять на него в этом направлении. Прежде всего, при своем ясном и просвещенном уме он не был противником конституционных нововведений. Кроме того, происходившие на его глазах события в других государствах Европы, естественно, заставляли его призадуматься над собственным положением. Поэтому, когда в Копенгагене начались либеральные манифестации и на народных собраниях стали требовать конституции с представительным образом правления, он решил, что благоразумнее будет уступить этим требованиям. Наконец, как раз в это время возник кризис в герцогствах, и настолько серьезный, что, по видимому, не было возможности справиться с ним иначе, как с помощью всего датского народа. Отсюда безус ловнал необходимость избежать малейшего несогласия между народом и правительством. И это вполне удалось Фридриху VII. С первых месяцев своего царствования он приобрел большую популярность и сохранил ее до конца своей жизни.

Восстание в герцогствах.[2] Проект конституции, обнародованный в январском манифесте 1848 года, вызвал известное недовольство в королевстве. Некоторые пункты проекта имели тенденцию разделить монархию на две части, как бы противопоставляя королевство герцогствам. В герцогствах тот же проект вызвал еще более энергичные возражения и негодование. К северу от Конге-Аа[53] проект упрекали в том, что он приносил королевство в жертву герцогствам, к югу — в том, что он игнорировал законные права последних. Шлезвиг-голштинская партия, руководимая герцогом Аугустенбургским, уже неоднократно проявляла свои немецкие симпатии. Естественно, что брожение, царившее тогда в Германии, и известия о совершающихся там событиях взволновали эту партию и побудили настойчиво предъявить свои требования. Собрание, состоявшееся в Рендсборге 16 марта 1848 года, постановило послать к королю депутацию с требованием общей конституции для обоих герцогств и включения Шлез-вига в Германскую конфедерацию. Но, еще прежде чем делегация вернулась с отрицательным ответом короля, 23 марта часть солдат в Киле взбунтовалась и сорвала свои датские кокарды; в тот же вечер образовалось временное правительство, а на другой день герцог Аугустенбургский овладел крепостью Рендсборг. Герцогства были охвачены открытым восстанием, и время отвлеченных споров о конституции миновало.

Первым последствием этих событий было то, что в Дании смолкли партийные разногласия и стало очевидным, что королю действительно удалось обеспечить себе поддержку всей страны. Выли приняты меры к подавлению восстания, и в северном Шлезвиге был сконцентрирован корпус в 10 000 человек. Шлезвиг-голштинская армия, заключавшая в себе около 7000 человек, состояла из нескольких полков, отложившихся от Дании, и большого числа волонтеров. Двинувшись на север, она встретила королевские войска в Вове и была обращена в бегство. Два дня спустя датчане вернули город Шлезвиг. Казалось, что датский король очень быстро восстановит здесь свою власть, однако дела скоро приняли другой оборот, потому что вопрос о герцогствах перестал быть исключительно датским и сделался до некоторой степени европейским.

Прежде всего герцог Аугустенбургский и его сторонники постарались обеспечить себе поддержку за границей. К Франкфуртскому союзному сейму отправилась депутация, а сам герцог поехал в Берлин. Делегаты встретили дружеский прием, их требования были признаны справедливыми, и Пруссии было поручено поддержать их (12 апреля 1848 г.). Впрочем, Фридрих-Вильгельм приступил к делу, не дожидаясь этой просьбы: за несколько дней перед тем, 6 апреля, без предварительного объявления войны Дании он ввел в герцогства небольшую армию. Другие германские государства, особенно Ганновер, последовали его примеру, и вскоре десятитысячная армия, составлявшая все датские силы в Шлезвиге, очутилась лицом к лицу с противником, превосходившим ее в три раза. Первое сражение произошло 23 апреля, в день пасхи, у ворот самого города Шлезвига; датская армия потерпела поражение и отступила к Фленсбургу, откуда перешла затем на остров Альзен, отделенный от материка только очень узким каналом; таким образом, она могла напасть сзади на германскую армию, если бы та двинулась к Ютландии. И действительно, пруссаки пошли к северу до окрестностей Аргуса, оставив напротив острова Альзена для наблюдения ганноверский отряд; последний был разбит в битве при Дюппеле (28 мая 1848 г.). В то время как на суше операции происходили с переменным счастьем, на море датчане имели значительный успех. Вернее, им даже вовсе не приходилось здесь вступать в борьбу, так как ни один из противников не имел военного флота, который мог бы противостоять датскому. Пользуясь этим своим преимуществом, датчане вплотную блокировали порты и совершенно парализовали прусскую торговлю.

Вмешательство держав. Перемирие в Мальме. Дипломатия также не бездействовала. Инсургенты нашли поддержку в Германии, а датчане старались расположить в свою пользу остальную Европу. Некоторые государства, особенно Франция и Англия, в свое время гарантировали Дании обладание Шлезвигом. Но это были очень старые обязательства. Тем не менее Франция сделала несколько представлений берлинскому двору, а Англия предложила свое посредничество. Швеция, со своей стороны, была обеспокоена успехами Пруссии и опасностью, грозившей Дании. Желая обеспечить собственную безопасность, а также побуждаемая чувством скандинавского патриотизма, о котором была уже речь и к которому нам придется еще вернуться, Швеция сделала в мае энергичные представления в Берлине, заявив, что отнюдь не допустит занятия Ютландии; а чтобы придать больше веса своим заявлениям, она снарядила эскадру и стянула войска. Так как берлинский кабинет дал Швеции неудовлетворительный ответ, Швеция послала один армейский корпус на остров Фионию. Россия также запротестовала. Полагая, по собственному выражению Нессельроде, что «война грозит… нанести удар всеобщему миру, торговле и интересам прибалтийских государств», Россия также сделала представления в Берлине и подкрепила их посылкой эскадры к датским берегам. Эти энергичные выступления, естественно, склонили прусское правительство к миру. Переговоры, длившиеся уже несколько месяцев, были ускорены, и 2 июля 1848 года в Мальме, в Швеции, при посредничестве Англии было заключено перемирие на три месяца. Между прочим было условлено, что впредь до заключения окончательного мира управление герцогствами вверяется датским и прусским комиссарам, которые должны выбрать со стороны председателя с правом решающего голоса при равенстве голосов. Условия перемирия, хотя и заключенного по всем правилам, не были выполнены. Одновременно с переговорами в Мальме шли переговоры между датским главным штабом и прусским главнокомандующим Врангелем. Последний хотел внести поправки в мальмёские условия и сверх того включить в них параграф о предоставлении ратификации договора «имперскому наместнику Германии»[54]. Так как датский генерал не согласился на эти требования, то военные действия возобновились 24 июля, и Дания тотчас объявила блокаду всех прусских портов. Ввиду такого энергичного образа действий берлинский двор согласился начать новые переговоры, и 26 августа Пруссия, снабженная полномочиями от Германского союза, подписала, опять в Мальме, новое перемирие, на этот раз заключенное при посредничестве Швеции и поручительстве Англии. Согласно акту о перемирии, заключенному теперь на семь месяцев, Шлезвиг и Голштиния должны были быть эвакуированы немецкими и датскими войсками и затем управляться комиссарами, назначенными датским и прусским королем, как было условлено в июле.

Возобновление военных действий. Берлинский мир. По подписании перемирия переговоры продолжались в целях заключения окончательного мира. Последнее было нелегко, так как желания спорящих сторон далеко расходились. Хотя Франкфуртский парламент и вотировал ратификацию перемирия, но это не обошлось без возражений, и самое голосование вызвало со стороны патриотов взрыв негодования, свидетельствовавший об их твердом намерении включить герцогства в состав той Германии, о которой патриоты мечтали. В Дании, напротив, стремились сохранить полную неприкосновенность монархии, и министерство, склонившее короля пойти на некоторые уступки, которые касались управления Шлезвигом, было вынуждено подать в отставку. Кроме того, датчане скоро поняли, что для них совсем невыгодно поддерживать положение, созданное Мальмёским перемирием, так как с удалением датчан герцогства оказались всецело предоставленными германскому влиянию. Итак, при открытии сейма, 23 октября 1848 года, министерство, заявив о ведущихся переговорах, настаивало на необходимости усилить вооружения, и, действительно, началась энергичная подготовка к войне. Наконец, 21 февраля 1849 года Фридрих VII объявил, что возобновит военные действия с окончанием срока перемирия, т. е. 26 марта. К этому времени Дания имела под ружьем до 33 000 человек; союзные войска, посланные в герцогства, составляли свыше 60 000 человек. Несмотря на такое неравенство сил, военные действия шли с переменным успехом. Датчане понесли очень чувствительные потери. Два датских корабля слишком приблизились к неприятельским батареям и были уничтожены; один отряд был снова вынужден укрыться на острове Альзен. Остальное войско отступило к северу; часть держалась в крепости Фредериции, другая перешла на остров Фионию, третья, наконец, отступила на полуостров Гельгенёс. Положение Дании в это время было чрезвычайно критическим. Но благодаря превосходству морских сил удалось переправить войска с Альзена и Гельгенёса на Фионию, и стянутые таким образом 20 000 человек напали 6 июля 1849 года на шлезвиг-голштинцев, осаждавших Фредерицию, и нанесли им полное поражение.

Между тем причины, побудившие Пруссию заключить перемирие в Мальме, все еще оставались налицо; с другой стороны, становившееся все более тревожным положение в Германии заставляло ее стремиться к окончанию распри. Переговоры, уже ранее начатые при посредничестве Англии, вдруг ускорились и закончились 10 июля подписанием в Берлине перемирия и протокола, заключавшего в себе предварительные условия мира. Согласно перемирию, немецкие войска обязаны были эвакуировать Ютландию и северный Шлезвиг, который должен был временно оставаться под охраной шведо-норвежских войск; Шлезвигом должна была управлять комиссия из трех членов: датчанина, пруссака и англичанина. Протокол устанавливал принципы конституции, которую предстояло дать герцогствам. Выло решено, что все политические узы, соединявшие Шлезвиг с Голштинией, должны быть расторгнуты, и этот пункт мог считаться выгодным для Дании, так как, может быть, благодаря ему удалось бы поставить границы вмешательству Германского союза. Но Германский союз в широкой мере вознаграждался в том отношении, что Дания приступила к обсуждению принципов конституции, которую предполагалось дать Шлезвигу, и обещала не принимать на этот счет никаких решений без участия Пруссии. Этим подготовлялся целый ряд новых затруднений, которые и не заставили себя ждать. Едва начались переговоры об окончательном мире, как выяснилось, что взгляды Дании и Пруссии на будущее положение Шлезвига совершенно непримиримы: первая намеревалась дать ему только автономию, как своей провинции; вторая хотела установления в нем порядка, сильно напоминающего личную унию. Переговоры тянулись без всякого результата. Между тем возникла частная ссора между Пруссией и союзными государствами, считавшими, что интересы Германского союза нарушены берлинскими актами. В то же время нейтральные державы обнаруживали все большую и большую склонность к вмешательству; их представители собрались в Лондоне, чтобы заняться делами Дании, которой Россия, по видимому, хотела оказать энергичную поддержку. При таких обстоятельствах Пруссия предпочла в интересах будущего временно ограничить свои притязания, и поэтому заключенный 2 июля 1850 года в Берлине договор сводился лишь к восстановлению мира, оставляя неразрешенными все спорные вопросы.

Подавление восстания в герцогствах. Берлинский мир положил конец вмешательству Германии в дела герцогств, но этим мир еще не был восстановлен: оставались инсургенты, те самые, требования которых поддерживала Германия. Эти требования также оставались налицо: за Данией было теперь упрочено право чинить свою волю в Шлезвиге и требовать вмешательства немецких федеральных властей для водворения порядка в Голштинии. Итак, началась новая кампания. Датская армия одержала полную победу при Истеде (25 июля), и во всем Шлезвиге была восстановлена власть датского короля. Затем датский король обратился к Германскому союзному сейму; Австрия, со времени Ольмюца занимавшая в Германии первенствующее положение, взяла дело в свои руки. Ее войска, подкрепленные прусскими корпусами, составлявшими резерв, заняли Голштинию. Голштинское правительство было упразднено, и власть временно доверена трем комиссарам: датскому, австрийскому и прусскому (январь 1851 г.).

Оставалось уладить двоякого рода вопросы. Тянувшиеся так долго затруднения были созданы сложным и своеобразным положением герцогств, а также невозможностью для датского короля смотреть на них как на органическую часть своего королевства; итак, нужно было точно установить на будущее время их конституционное положение. Кроме того, у Фридриха VII не было прямого наследника, и хотя ему было только 42 года, нельзя было рассчитывать, что он будет когда-нибудь иметь законного наследника, потому что он только что вступил в морганатический брак. Спрашивалось: будет ли одинаковым для королевства и для герцогств закон о престолонаследии в случае прекращения прямой нисходящей линии? Это было, как известно, спорным вопросом, именно и явившимся основанием для притязаний герцога Аугустенбургского. Во избежание новых осложнений было решено тотчас выбрать наследника для всех частей монархии.

Однако необходимо было, чтобы этот наследник был признан Европой. С другой стороны, датский король не мог решать конституционные вопросы своей единоличной властью. Гол-штиния была членом Германского союза, поэтому было необходимо считаться со взглядами последнего; активное вмешательство Пруссии и Австрии и принятые перед ними обязательства делали неизбежным соглашение с ними; наконец, различные державы, принимавшие более или менее активное участие в конфликте, не могли теперь пе быть заинтересованными в окончательном его разрешении. И действительно, на конференции, состоявшейся в Лондоне 2 августа 1850 года, уполномоченные Великобритании, Франции, России и Швеции-Норвегии выработали ноту, к которой примкнула Австрия. Эта нота, признавая принцип сохранения неприкосновенности датской монархии, принимала к сведению желание датского короля установить новый порядок престолонаследия. Итак, начались переговоры для улаживания двоякого рода вопросов: 1) о престолонаследии и 2) о конституционных правах герцогств применительно к принципам, положенным в основу Берлинского договора.

Закон о престолонаследии. Наследником Фридриха VII был выбран принц Христиан Глюксбургский, соединявший в своем лице различные права. Сам он по мужской линии происходил от Христиана III и был женат па дочери Луизы-Шарлотты, сестры Христиана VIII, которая была замужем за ландграфом Гессенским. Согласно же закону, допускавшему для королевства наследование по женской линии, наследником короны должен был быть сын Луизы-Шарлотты; но, с согласия всей королевской семьи, он передал свои права шурину. Русский император в качестве ольденбургского герцога[55] имел некоторые законные права по крайней мере на известные части Голштинии, но соответствующим актом он также отказался от них в пользу принца Христиана. Все эти соглашения были затем торжественно ратифицированы и гарантированы договором, подписанным в Лондоне пятью великими державами и Швецией-Норвегией 8 мая 1852 года. К этому договору примкнули и некоторые другие государства, именно Ганновер и Саксония, но характерно, что не примкнул Германский союз. Наконец, герцог Аугустенбургский, который также был потомком Фридриха III и права которого как потомка по прямой мужской линии превышали права принца Глюксбургского, был принужден вступить в соглашение с датским королем. Все принадлежавшие ему в Дании поместья были куплены у него за 6 000 000 крон, взамен чего он подписал 30 декабря 1852 года акт, которым обязался не возбуждать более волнений и признавал установленный порядок престолонаследия. Новый закон о престолонаследии был обнародован в 1853 году.

Осуществление Берлинского договора. Решение вопроса о конституционном положении герцогств представляло немалые трудности ввиду указанной выше сложности их правового положения. Кроме того, нужно было согласовать законное желание Дании прочно утвердить в герцогствах власть со стремлениями Германии к объединению и щепетильностью немецких держав. Но и это было еще не все: хотя датская конституция 5 июня 1849 года была очень либеральна, Пруссия и Австрия, поддерживаемые в этом пункте Россией, относились к ней очень неодобрительно и были против ее введения в какой бы то ни было части герцогств. Сначала датский король хотел включить Шлезвиг всецело в состав монархии, согласно выработавшейся па политическом жаргоне формуле: королевство до Эйдера (Eiderstaat). Но так как эта формула не была одобрена именно по упомянутым уже нами причинам, то Дания мало-помалу отказалась от нее и принуждена была допустить принцип составного государства. Именно, Шлезвиг терял всякую связь с Голштинией, но вместе с тем отнюдь не включался в состав королевства: оба герцогства, оставаясь в известных отношениях разделенными, объединялись одной общей конституцией. Это положение было развито в королевском манифесте 28 января 1852 года, возвещавшем предстоящую выработку общей конституции. Австрия и Пруссия признали себя удовлетворенными; сейм одобрил их поведение и заявил, что по отношению к Голштинии и Лауэнбургу манифест 28 января не содержит в себе ничего противоречащего федеральной конституции (июль 1852 г.). Итак, герцогства были окончательно очищены от немецких войск (март 1852 г.).

«Общая конституция»1855 года. Тем не менее осуществление принципов, провозглашенных манифестом 28 января, представляло серьезные затруднения. Приходилось не только считаться с непримиримыми тенденциями общественного мнения в герцогствах и. в королевстве, но и самая процедура введения этих принципов в жизнь оказывалась затруднительной и сложной. Прежде чем даровать общую конституцию всей монархии, разумеется, необходимо было дать каждой из ее частей отдельную конституцию в соответствии с предполагаемой общей конституцией, а для этого надо было пересмотреть конституцию 5 июня 1849 года в видах приспособления ее только для королевства и издать необходимые законы для каждого из герцогств. Король представил соответствующие проекты на обсуждение сеймов Шлезвига и Голштинии. Те и другие, особенно последние, сделали очень резкие возражения, но так как они располагали только правом совещательного голоса, то король не принял их во внимание: в Шлезвиге была объявлена конституция 15 февраля 1854 года, в Голштинии — 11 июня того же года. Главной отличительной чертой этих конституций было дарование провинциальным сеймам совещательного голоса при обсуждении местных дел.

В самой Дании дела шли не так гладко. Конституция 5 июня гарантировала сейму широкие права, и большинство депутатов было недовольно тем способом, каким был решен вопрос о герцогствах, и между прочим новым законом о престолонаследии. В это время оппозиция еще более обострилась под влиянием инцидентов, связанных исключительно с внутренней политикой. Бывшее в то время у дел министерство совершенно не пользовалось симпатиями парламента; король распустил парламент, но в то же время составил новое ультраконсервативное министерство, которое попыталось воспользоваться предстоящим пересмотром конституции, чтобы ограничить народные права. Отсюда возник острый конфликт, благодаря которому Фридрих VII даже утратил временно свою популярность. В разгар этого кризиса декретом от 26 июля 1854 года (опубликованным 29-го) была объявлена общая конституция, которая, однако, не могла быть тотчас и вполне проведена в жизнь, так как от Датского сейма еще не удалось получить некоторые необходимые вотумы. Новые выборы только усилили оппозицию. Тогда король изменил политику и составил более либеральное министерство; сейм тотчас оказался сговорчивым и вотировал предложенные ему мероприятия, так что общая конституция была наконец с соблюдением всех правил обнародована 2 октября 1855 года. Она весьма существенно отличалась от гораздо менее либеральной конституции, объявленной в предыдущем году; она учреждала общий сейм для различных частей монархии, предоставляя ему довольно широкие права.

Конституция 1855 года не принесла умиротворения. В первую же сессию общего сейма 11 депутатов от герцогств заявили протест против подчиненного положения, в которое были поставлены герцогства. Пруссия и Австрия тотчас же дипломатически поддержали эти требования, а вскоре затем, по ходатайству протестовавших депутатов, вмешался и Франкфуртский союзный сейм и заявил, что в той части, которая касается Голштинии и Лауэнбурга, общая конституция 1855 года противоречит основам федерального государственного права. Таким образом, кризис возобновился. Англия пыталась выступить посредницей и предлагала передать вопрос на рассмотрение конференции; но этот план разбился о поведение Пруссии, заявившей, что все это — дело чисто немецкое (1861). Будучи предоставлена собственным силам, Дания пошла на уступки. В 1858 году конституция 1855 года была особым декретом отменена для Голштинии и Лауэнбурга. Затем депутатам от этих провинций был представлен ряд новых проектов, и в то же время начаты крайне неопределенные переговоры с Франкфуртским сеймом, где снова начали поговаривать о вооруженном вмешательстве федеральной власти (1859–1860). Между тем немецкие державы старались расширить рамки спора и поднять вопрос о положении Шлезвига, хотя последний и не входил в состав Германского союза.

Тем временем датчане, убедившись в неудобстве общей конституции, решили изменить ее. Манифест от 30 марта 1863 года, порывая с теорией «составного государства», объявил расторгнутыми все конституционные узы между Голштинией и остальной монархией, и на основе этих принципов 13 ноября общим сеймом была вотирована новая конституция: не провозглашая полного включения Шлезвига в состав монархии, она возвращалась к принципу «королевство до Эйдера». Но именно этого не хотели допустить немецкие державы: Франкфуртский сейм опротестовал манифест 30 марта, потребовал восстановления старой связи между Шлезвигом и Голштинией (0 июля) и 1 октября предложил Дании подчиниться под страхом вооруженного вмешательства со стороны Германского союза. Как раз в это время умер король Фридрих VII (15 ноября 1863 г.).

Христиан IX. Вторая война из-за герцогств. Вступление на престол принца Глюксбургского под именем Христиана IX вызвало лишь новые осложнения. Конституционный вопрос оставался по прежнему неразрешенным, а теперь к нему прибавилась еще другая распря. Герцог Аугустенбургский, лично отрекшийся от своих прав, передал их своему сыну, который тотчас же воспользовался ими, возвестив населению герцогств о своем воцарении под именем Фридриха VIII и сообщив об этом Германскому союзному сейму. Сейм, никогда не признававший Лондонского договора, решил поддерживать герцога Аугустенбургского, отказался допустить в свою среду делегата Христиана IX и, наконец, решил занять военной силой Голштинию. В то же время Пруссия и Австрия, при участии которых были в 1851 и 1852 годах улажены конституционные затруднения и перед которыми Дания приняла на себя в этом отношении известные обязательства, заявили, что она не исполнила этих обязательств, и обнаружили склонность самим вмешаться, несмотря па оппозицию большей части членов союза, у которых этот их шаг возбуждал беспокойство. Австрия и Пруссия обратились (январь 1864 г.) с ультиматумом к Дании, предлагая ей отменить конституцию от 13 ноября 1863 года для Шлезвига, что снова отделило бы Шлезвиг от королевства. Признав полученный ответ неудовлетворительным, они двинули войска. Таким образом, б этот момент в Дании осуществлялись два немецких военных вмешательства, разных, но параллельных: саксонские и ганноверские войска заняли Голштинию от имени Германского союза, а австро-прусская армия шла через Голштинию, чтобы вторгнуться в Шлезвиг.

Исход начавшейся так войны не мог вызывать сомнений. Ни одна из европейских держав по причинам, обусловленным их собственной политикой (см. об этом соответствующие главы), не была склонна оказать Дании действительную помощь; активную, но безуспешную попытку в этом направлении сделал только шведский король (о ней будет речь ниже). А собственные силы Христиана IX были слишком незначительны, чтобы он мог долго сопротивляться соединенным силам Пруссии и Австрии. Военные действия начались 1 февраля 1864 года. Спустя несколько дней датчане были вынуждены почти без боя очистить позиции у Даневирке; в марте главная часть их армии была отброшена на остров Альзен; одновременно неприятель вторгся в Ютландию, и 9 мая пришлось заключить перемирие. Еще за несколько недель до этого державы, подписавшие Лондонский договор, и с ними Германский сейм открыли переговоры в надежде как-нибудь решить наконец окончательно вопрос о герцогствах; но переговоры только обнаружили полную непримиримость взглядов. Англия предлагала отделить от Дании Голштинию и южные округа Шлезвига, тогда как сейм, Пруссия и Австрия решительно противились дроблению Шлезвига, хотя и сами отнюдь не были солидарны, потому что сейм попрежнему стоял за герцога Аугустенбургского и требовал для него Голштипии и Шлезвига целиком; Пруссия же и Австрия, враждебные герцогу, хотели снова связать оба герцогства нерасторжимыми узами и затем прикрепить их к датскому королевству путем личной унии. Наконец и Дания еще не соглашалась принять слишком тяжелые условия мира. Итак, в конце июня военные действия возобновились. В середине июля австро-прусские войска дошли до Скагена, и 1 августа окончательно разбитая Дания заключила в Вене прелиминарный мир, подтвержденный договором 30 октября 1864 года; в силу этих двух актов датский король ясно и категорически отказывался в пользу Пруссии и Австрии от всяких суверенных прав над герцогствами Шлезвигом, Голштинией и Лауэн-бургом. Вопрос о герцогствах, поскольку он касался Дании, был решен окончательно.

Потеря герцогств вызвала в самой Дании новые конституционные затруднения. В действии были два основных закона: общая конституция 13 ноября 1863 года и конституция 5 июня 1849 года. Теперь, без герцогств, довольно было одной Конституции; но недостаточно было решить, что общая конституция отменена, потому что многие статьи ее были необходимы: в момент введения в действие первой. общей конституции 1855 года были вычеркнуты из закона 1849 года целые разделы постановлений. Таким образом, настойчиво требовался общий пересмотр конституции. Он и был произведен, хотя медленно, под шум парламентских прений, и новый основной закон был обнародован лишь 28 июля 1866 года.

II. Швеция и Норвегия

Оскар I. Царствование Карла-Иоанна ознаменовалось как в Швеции, так и в Норвегии значительным прогрессом[56], который продолжался и в правление его сына Оскара, наследовавшего ему в 1844 году. Благодаря удачным законодательным мероприятиям торговля и промышленность продолжали развиваться. Почти все отрасли внутреннего управления — народное образование, финансы, церковные дела — были последовательно улучшены. Особенно удачно были преобразованы уголовное законодательство и тюремное дело, так как новый государь лично крайне интересовался пенитенциарным вопросом, о котором он написал сочинение. И так как инициатива большинства этих мероприятий исходила не от сеймов, то получался резкий контраст между энергичной преобразовательной деятельностью правительства и последними годами предыдущего царствования, когда Карл-Иоанн всячески старался избегать каких бы то ни было, перемен. Однако, заботясь об улучшении внутрепнего состояния своих двух королевств, новый король оставался верен отцовским традициям. Но в другом отношении он совершенно уклонился от них.

Несмотря на то что Оскару при его вступлении на престол было 45 лет, он играл до тех пор ничтожную роль. За исключением редких случаев, отец систематически устранял его от государственных дел, относясь к нему, особенно под конец жизни, с полным недоверием. Зато наследник престола пользовался значительной популярностью среди оппозиционных партий, которые восторженно приветствовали его воцарение. В сущности, обе эти оценки были равно преувеличены. Бесспорно, Оскар I был либеральнее своего отца, но и его либерализм был весьма умерен, а главное — его политические идеи были бледны, неопределенны, неустойчивы. Незначительные события могли вызвать почти полный поворот в его мыслях; и действительно, его царствование делится на два периода, характеризующиеся почти противоположными тенденциями. Вступив на престол при горячих приветствиях либералов, Оскар 1 вначале был либерален. Свидетельством этого могут служить некоторые из упомянутых выше законодательных мер. Он также отменил и некоторые политические мероприятия, которым его отец всегда придавал большое значение, например закон 1812 года, воспрещавший гражданам всякие сношения с членами низвергнутой в 1809 году династии, и те пункты устава о печати, которые давали возможность произвольно закрывать газеты. Впрочем, намерения нового короля ясно обнаружились в первые же дни по его вступлении на престол: большинство министров Карла-Иоанна получили отставку и были заменены умеренными либералами.

Но затем наступили события 1848 года. Общее состояние Швеции и Норвегии и политические свободы, которыми они пользовались, казалось должны были избавить их от насильственных переворотов, каким подверглись в эту эпоху многие европейские государства. Между тем, революционные события, разыгравшиеся во Франции и Германии, отразились и здесь, именно в Стокгольме, где 18–20 марта произошло даже несколько кровавых столкновений на улицах. Вследствие этого король сблизился с консерваторами и призвал к власти новое министерство, в которое вошли люди самых разнообразных убеждений. За революционной бурей 1848 года в большинстве европейских государств последовала резкая реакция; то же было и в Швеции, хотя здесь реакция ничем не оправдывалась. Король снова и глубоко изменил состав своего совета, где консерваторы оказались теперь в большинстве (1852). С этой минуты правительство держалось направления, прямо противоположного тому, которому оно следовало в начале царствования. Таким образом, уже эти изменения в личном составе достаточно характеризуют последовательность перемен, происшедших во взглядах Оскара I, но еще яснее перемена выступает при изучении проектов конституционных реформ.

Конституционные вопросы. Несмотря на противодействие Карла-Иоанна, при нем все-таки были внесены кое-какие поправки в основной закон 1809 года. Кроме того, тотчас после его смерти, в 1844 году, влияние государственных штатов (сейма) было косвенно усилено, так как издан был закон, в силу которого сейм должен был отныне созываться каждые три года. Но эти частичные реформы не были достаточны, чтобы удовлетворить либералов. Последние добивались радикального изменения системы народного представительства и почти уже четверть века время от времени настойчиво представляли проекты, во многом различные, но преследовавшие более или менее прямо все одну и ту же цель: дать Швеции парламент, сходный с парламентами других конституционных стран. Ни один из этих проектов не был принят; но последний сейм Карла-Иоанна принял к соображению один подобный проект, так что первому сейму Оскара I (1844–1845) пришлось его обсуждать. Прения, вызванные им, ясно показали, какую перетасовку партий произвело вступление на престол Оскара I. Так как все были убеждены, что в случае принятия проекта королевская санкция последует немедленно, то консерваторы, ставшие теперь оппозицией, удвоили свои усилия. В конце концов они и одержали верх, так как реформа, принятая буржуазией и крестьянством, была отвергнута дворянством и духовенством.

Во время этих дебатов правительство, обманывая, быть может, до известной степени надежды либералов, соблюдало строжайший нейтралитет. Во всяком случае, оно обнаруживало готовность провести реформы, которых требовали так настойчиво. Один из членов совета официально заявил на сейме, что улучшение системы представительства настоятельно необходимо. Когда затем сейм обратился к королю с просьбой ознакомиться с вопросом и взять на себя почин законодательного предложения, была назначена для этого специальная комиссия (1846), и выработанный ею проект был представлен следующему сейму (1847), но не в форме королевского предложения. По этому проекту представительство по сословиям упразднялось, и сейм заменялся парламентом из двух палат, члены которых должны были выбираться по сложной цензитарной системе; в их число никто не мог входить по чину и званию, но короне предоставлялось назначать пожизненно часть членов верхней палаты. Этот проект вызвал почти всеобщее недовольство: консерваторам был ненавистен самый принцип этой реформы, а многим либералам она казалась слишком робкой. Левые, обманутые в своих надеждах, стали даже обвинять правительство и открыли против него яростную кампанию. Среди таких обстоятельств разыгрались события 1848 года, еще более усилившие возбуждение. Король, переменив в это время, как мы видели, министерство, воспользовался этим обстоятельством, чтобы непосредственно вмешаться, и 1 мая 1848 года сейму был представлен выработанный по его приказанию проект. Последний был значительно либеральнее, чем проект комиссии 1846 года: общие его основания были, в сущности, те же. Но условия активного и пассивного избирательного права были изменены, и, главное, корона отказалась от права назначать членов верхней палаты. Передовым либералам эти уступки казались недостаточными, тем не менее проект был принят к обсуждению и внесен в программу занятий следующего сейма.

Сейм собрался в конце 1850 года. Отмеченная нами эволюция во взглядах Оскара I почти закончилась, и ни для кого не было тайной, что корона относилась теперь почти совершенно безучастно к своему собственному проекту; консерваторы, со своей стороны, не одобряли его, так же как и передовые либералы, критиковавшие проект, находя его недостаточным. При таких условиях исход дебатов был заранее очевиден: проект был отклонен. Закрывая 4 сентября 1851 года сейм, король в своей речи заявил, что не намерен представлять какой-либо другой проект, и он сдержал свое слово. В сейм, в порядке частной инициативы, поступило несколько предложений, но ни одно из них не было принято, так что решение конституционного вопроса откладывалось до следующего царствования.

Последние годы царствования Оскара I были отмечены в области внутренней политики лишь некоторыми административными и финансовыми реформами. Впрочем, король скоро тяжело заболел, и с осени 1857 года обязанности регента были возложены на наследного принца, который по смерти Своего отца, последовавшей 8 июля 1859 года, вступил на престол под именем Карла XV.

Иностранная политика Оскара I. Когда в 1848 году возник конфликт между Данией и немецкими державами, в Норвегии и Швеции распространилось сильное волнение. Мы уже Говорили о «скандинавизме» — этом чувстве солидарности между тремя северными народами, которое развивалось беспрерывно, несмотря на неприязненное отношение со стороны правительства Карла-Иоанна. Опасность, угрожавшая Дании, дала этому чувству случай проявиться: множество добровольцев отправилось из Швеции и Норвегии, чтобы вступить в датскую армию. Вмешалось и само правительство. Подстрекаемое общественным мнением и руководимое столько же чувством, сколько и заботой о собственной безопасности, оно решило предпринять те шаги, о которых речь была выше.

Вскоре затем Швеции и Норвегии стала угрожать опасность конфликта с Россией. Некоторые группы норвежских лапландцев издавна имели обыкновение зимовать на русской территории; теперь русское правительство вдруг потребовало вознаграждения, именно, права для финляндских лапландцев ловить рыбу в норвежских водах и даже уступки им для поселения участка земли. Эти притязания, противоречившие договору о границах 1826 года, вызывали, помимо всего, и беспокойство, так как указывали, по видимому, на желание России продвинуться к западу, чтобы утвердиться в норвежских фиордах, которые никогда не бывают заперты льдом. Ввиду этого шведско-норвежское правительство ответило отказом, и так как в это время вспыхнула Крымская война, оно решило искать себе поддержки в сближении с союзными державами. Последние, со своей стороны, считали, что содействие Швеции облегчит им нападение на Финляндию. Таким образом, сближение состоялось без труда и привело к договору 21 ноября 1855 года, гарантировавшему территориальную целость Швеции и Норвегии взамен их помощи против России. Но до наступления условленного срока военные действия были приостановлены, а затем заключен и мир.

Карл XV; его иностранная политика. Вскоре после восшествия на престол Карла XV Швеции опять стали грозить внешние осложнения. Варшавские события сильно взволновали общественное мнение, и сейму были представлены два заявления, приглашавшие правительство поднять голос за восстановление Польского королевства. Подобные манифестации, конечно, могли вызвать серьезные осложнения, которых удалось избегнуть лишь благодаря осторожности министров и короля. Однако вскоре король проявил большую смелость. Фридрих VII датский и Карл XV были связаны узами личной дружбы. Карл отличался рыцарским характером, был пропитан «скандинавизмом» и мечтал о том, чтобы возможно теснее связать друг с другом северные королевства. Поэтому он изъявил полную готовность поддержать Данию в вопросе о герцогствах с тем, чтобы обеспечить ей мирное обладание всеми землями, населенными датчанами. Летом 1863 года между обоими королями состоялось несколько свиданий, результатом которых был договор, обсужденный и заключенный непосредственно обоими государями и устанавливавший между ними оборонительный союз, причем Дании гарантировалась граница по Эйдеру. Вскоре затем Фридрих VII умер, и Дания была вовлечена в тот кризис, о котором говорилось выше. Швеция очутилась в щекотливом положении. Ввиду некоторых шагов, предпринятых Данией для улажения конституционного вопроса, договор, строго говоря, мог считаться уже недействительным. Тем не менее Карл XV, не считая себя свободным от данного слова, хотел вмешаться вооруженной рукой. И в этом он был солидарен с большей частью норвежского общества: газеты настаивали на необходимости защитить Данию, и — как в 1848 году — добровольцы массами вступали в датское войско. Напротив, министерство, не участвовавшее в заключении договора, полагало не без основания, что вмешательство одних Швеции и Норвегии было бы безумием и что, так как ни одна держава не намерена, повидимому, примкнуть к ним, всего лучше воздержаться. В конце концов король дал себя убедить. Тем не менее он не отказался от занимавшего его проекта и еще во время войны предложил Христиану IX новый договор, который должен был связать все три скандинавских королевства своего рода военно-дипломатической унией, но из которого должна была быть исключена большая часть герцогств; последняя оговорка и побудила датское правительство ответить отказом.

Конституционная реформа. Поведение Карла XV в отношении к Дании дает довольно точное представление о его характере и политических приемах. Карл XV деятельно занимался государственными делами, не боялся смелых начинаний и, в противоположность своему отцу, имел ясные и твердые убеждения. Однако он чрезмерно не отстаивал их. Главным его стремлением было править, безусловно следуя закону, в строгом согласии со всеми началами парламентарного строя. Этим отчасти объясняется значительное влияние его министров; отсюда же — его постоянная забота при выборе министров сообразоваться с законными желаниями страны и ее представителей. Такое поведение должно было обеспечить Карлу XV симпатии его шведских подданных, а так как все, что было известно о его характере и личности, также содействовало этому, не удивительно, что он вскоре приобрел большую популярность. Король умел необыкновенно удачно выбирать министров. Он удержал при себе самого выдающегося из советников своего отца, Гриппенштедта, а остальных заменил другими лицами, между которыми был выдающийся человек — барон де Геер. Министры Карла XV были не только способными людьми, — они пользовались доверием страны. А так как и государь внушал к себе не меньшее доверие, то правительство Карла XV находилось в исключительно благоприятном положении, почему и сумело довести до благополучного конца то щекотливое дело, которое до сих пор неизменно срывалось.

Конституционная реформа, несколько отодвинувшаяся на задний план в последние годы царствования Оскара I, теперь снова стояла в порядке дня. В стране было организовано широкое общественное движение, и в начале 1862 года к королю поступил ряд петиций, покрытых приблизительно 40 000 подписей, с просьбой предложить новый проект. Карл XV, следуя мудрому совету де Геера, охотно пошел навстречу этому желанию; сейму, собравшемуся осенью этого же года, был представлен законопроект, выработанный тем же де Геером. Согласно этому проекту представительство по. сословиям упразднялось, и учреждались две палаты, из которых члены первой назначались местными собраниями, а второй — непосредственно избирателями, удовлетворявшими известным цензовым условиям. Этот проект, встреченный весьма сочувственно, был принят к соображению сеймом 1862–1863 года и окончательно утвержден следующим сеймом; последнее голосование дворянской курии состоялось 7 декабря 1865 года. Старая представительная система, бережно охранявшаяся Швецией, в течение веков, отошла в прошлое, и благодаря умелости тогдашних правителей и особенно де Геера это глубокое преобразование совершилось без затруднений и потрясений.

Последние годы царствования Карла XV не были отмечены никакими важными политическими событиями. Различные попытки усовершенствовать военную систему страны не могли увенчаться успехом по причине парламентской оппозиции. Одним из последствий реформы 1865 года было то, что мелкие, землевладельцы получили преобладание в нижней палате, а они, наряду с достоинствами крестьян, отличались их обычными недостатками: известной узостью политического кругозора и часто чрезмерной скупостью, вызывавшей стремление уменьшить налоги на землю. Естественно, что эта аграрная партия очень скоро обнаружила большую независимость, по отношению к правительству; со своей стороны противники реформы 1865 года не могли простить ему, что оно провело эту реформу. Эта оппозиция с разных сторон заставила нескольких членов совета одного за другим выйти в отставку, и последние годы царствования были омрачены политическими осложнениями, не слишком серьезными, но все же болезненно отзывавшимися на короле, — тем болезненнее, что он признавал их незаслуженными.

Карл XV умер в Мальме 18 сентября 1872 года, оставив престол своему брату Оскару II.

Норвежский вопрос при Оскаре I и Карле XV. Собственно норвежская история не ознаменовалась в эпоху Оскара I и Карла XV никакими выдающимися событиями. Отношения со Швецией почти все время отодвигали па задний план вопросы чисто внутренней политики. А смена королей не вызывала в истории этих отношений резких изменений. То положение дел, которое мы наблюдали в царствование Карла-Иоанна[57], привело, логически развиваясь, к возникновению при Карле XV настоящего «норвежского вопроса».

Оскар I, следуя примеру, который его отец против своей воли вынужден был показать в конце своего царствования, продолжал делать уступки национальным требованиям. Именно при Оскаре I решены были вопросы о норвежском гербе и знамени — вопросы сами по себе ничтожные, но имевшие в глазах общества существенное значение. Король старался всегда щадить национальное самолюбие норвежцев, но, несмотря на его усилия, возбуждение росло с каждым днем. В конце концов шведский сейм заволновался, и один из его членов потребовал пересмотра акта унии (1859).

Почти одновременно стортинг принял гораздо более ное решение. Конституция 1814 года предусматривала для Норвегии должность генерал-губернатора, которым мог быть и швед. Первые генерал-губернаторы, назначенные Карлом-Иоанном, действительно были шведы; позднее — это была первая уступка национальному чувству — генерал-губернаторами стали назначать норвежцев. На место ЛеЕеншельда, вышедшего в 1856 году в отставку, не было назначено никого. Норвежцы, протестовавшие в принципе против существования самой должности генерал-губернатора, не удовлетворились этим фактическим положением вещей. Стортинг принял к обсуждению законопроект об упразднении этого поста, и в следующей сессии 1859 года этот проект был вотирован большинством ста голосов против двух. Это был чрезвычайно важный акт, так как он ставил и собирался решить сложный и щекотливый вопрос: имела ли право Норвегия по собственной инициативе и без согласования со Швецией упразднить должность генерал-губернатора? Норвежцы отвечали утвердительно, ссылаясь на то, что акт унии сое сем не упоминал о генерал-губернаторстве; напротив, шведы возражали, заявляя, что этот довод не имеет существенного значения и что они бесспорно заинтересованы в этом деле. Таким образом, вопрос сводился к тому, властна ли Норвегия по собственной воле изменять свою конституцию, даже в том случае, когда эти изменения нарушают права Швеции. Этот принципиальный вопрос так и не был разрешен. 23 апреля 1860 года стортинг вотировал адрес королю, где торжественно оговаривал права Норвегии; на этот адрес с тех пор ссылались не раз. Карл XV предпочел не осложнять положения, которое грозило кризисом. Он просто отказался утвердить решение стортинга и, признав пересмотр взаимоотношений обеих стран необходимым, отложил этот пересмотр на неопределенный срок. Это был, разумеется, лишь паллиатив; «норвежский вопрос» был четко поставлен, и кризис был неизбежен; он и подготовлялся медленно в течение всей остальной части этого царствования. Этому кризису суждено было разразиться уже при Оскаре II.

ГЛАВА II. УСТАНОВЛЕНИЕ АВСТРО-ВЕНГЕРСКОГО ДУАЛИЗМА

1859–1871

I. Либеральный централизм

Усиленный рейхсрат. Злейшими врагами министра Баха[58] были венгерские магнаты так называемой староконсервативной партии. Они презирали в нем выскочку и ненавидели революционера, т. е. упорного защитника освобождения крестьян. Не раз уже общественное мнение ожидало, что правительство пожертвует Бахом в угоду его врагам. После поражения Австрии при Сольферино их час пришел: портфель министра внутренних дел был прежде всего предложен их единомышленнику, барону Иошику; но, как венгерец, сторонник дуализма и противник централизации, он не мог его принять. За его отказом на этот пост был призван граф Голуховский, губернатор Галиции. В манифесте, с которым император после Виллафранкского договора обратился ко всем подвластным ему народам, он официально признал несостоятельной политику предшествовавшего десятилетия. Скандальные процессы раскрыли перед обществом взяточничество военного интендантства и мошенничества его поставщиков. Заем в 200 миллионов, выпущенный в марте 1860 года, был покрыт подпиской всего лишь на 75 миллионов. Сохранение старого режима становилось невозможным, особенно в силу финансовых затруднений. Брук давно уже настаивал на коренной реформе: полумеры не помогали. Но у Брука всегда было много врагов, и теперь они удвоили свои нападки. Вследствие недосмотра со стороны министерства финансов стало известно, что национальный заем, разрешенный в сумме 500 миллионов, был на самом деле выпущен на сумму 611 миллионов. Это превышение займа было одобрено императором, однако оно подало повод врагам Брука говорить о злоупотреблениях и аферах. Им удалось запутать его в качестве свидетеля в процесс о военных подрядах, и император предложил Бруку подать в отставку. Тот ни в чем не мог упрекнуть себя, как это вскоре и было доказано официальным расследованием; тем не менее, растерявшись, он покончил с собой (23 апреля 1860 г.).

Старый порядок завещал новому одно из своих учреждений — рейхсрат (имперский совет), функции которого приблизительно соответствовали законодательным функциям французского Государственного совета. Раньше в рейхсрате было человек двенадцать постоянных членов; теперь состав его был усилен чрезвычайными членами, из которых десять назначались императором пожизненно, а тридцать восемь должны были избираться областными представительными учреждениями; но так как последние еще не существовали, то на первый раз и эти тридцать восемь членов были назначены императором по собственному его выбору. В таком составе усиленный рейхсрат был призван высказать свое мнение относительно общего политического положения. Большинство в нем составляли крупные собственники и знать — князья и графы; кроме них, в рейхсрат входили немногие разночинцы, купцы, промышленники, адвокаты и некоторое количество бывших чиновников. Чтобы добиться от венгерских членов рейхсрата согласия просто присутствовать на заседаниях, правительство вынуждено было патентом 19 апреля пообещать им восстановление комитатов и венгерского сейма и обязалось не предоставлять рейхсрату законодательной власти. Рейхсрату был предоставлен лишь совещательный голос в финансовых делах; он был совершенно лишен инициативы, но имел право обращать внимание монарха на те пробелы в законодательстве, которые усмотрит в течение своих работ. Через несколько недель после созыва рейхсрата император даровал ему права в сфере финансов, которыми, впрочем, рейхсрату не пришлось воспользоваться.

В течение своей единственной сессии (май — сентябрь 1860 г.) усиленный рейхсрат занимался рассмотрением государственного бюджета и принципов управления. Венгры с графами Сеченьи и Аппоньи и Георгом Майлатом во главе не допускали обсуждения других вопросов, чтобы не позволить рейхсрату присвоить себе законодательные функции, которые в венгерских делах принадлежали, по их мнению, исключительно венгерскому конституционному сейму. В первом же заседании они изложили свою точку зрения в резолюции, прочитанной Аппоньи: «Учреждение центрального представительного собрания в империи изменяет установившееся отношение Венгрии к монархии; мы согласились присутствовать в этом собрании лишь для того, чтобы засвидетельствовать нашу готовность к соглашению и доказать другим областям, входящим в состав монархии, что наши притязания ни в чем не противоречат их правам и интересам, как не противоречат и правам и интересам короны и монархии».

Руководство прениями с первого же дня перешло к венгерским членам рейхсрата; у них одних была определенная программа и навык к парламентским дебатам. Они увлекли за собой консерваторов-феодалов всех областей, которые рассчитывали, в случае торжества «исторического права», вернуть себе некоторые утраченные привилегии[59]. Оппозицию же составляли, кроме бывших австрийских чиновников — сторонников централизации в силу привычки, — немецкие бюргеры — централисты ради собственных выгод. Когда один из них, Маагер, осмелился высказаться за конституцию с представительным образом правления, его партия отреклась от него. Обе стороны не желали раскрывать своих карт. Все были согласны, что для восстановления доверия необходимы реформы, но не были согласны относительно самих реформ. Две непримиримых тенденции были единственным результатом долгой политической дискуссии, которой закончилась сессия: одна из них, феодальная, во имя «исторического права» требовала признания притязаний — Венгрии, добивалась законодательной и административной автономии для каждой области как особой «историко-политической индивидуальности» и желала основать могущество государства на его внутреннем духовном единении, на довольстве населяющих его народов; другая, бюрократическая, во имя исконных прав государственной власти желала продолжать систему Баха, перенеся ее только из абсолютизма в конституционный образ правления. В конце концов федералистский порядок дня прошел значительным большинством; император обещал всесторонне обсудить постановления рейхсрата и в скором времени сообщить свое решение.

Октябрьский диплом. Решение императора было обнародовано в дипломе 20 октября 1860 года. Этот «постоянный и неотменяемый» основной государственный закон находился в непосредственной связи с Прагматической санкцией и был вызван необходимостью внести изменения в политические учреждения ввиду перемен, которые произошли в политическом и социальном состоянии страны со времени издания Прагматической санкции. Император заявил о своей готовности делить впредь законодательную власть с собраниями представителей, избранных его подданными, именно: с рейхсратом — по вопросам, кратко перечисленным, касающимся всей монархии, с провинциальными сеймами — по вопросам касающимся остальных областей, и, наконец, в случае надобности с рейхсратом в неполном составе, без венгерских членов, — по таким делам, которые, согласно установленной традиции, считались общими для всех провинций, кроме Венгрии. Число выборных членов рейхсрата было доведено до ста; император выбирал их из списка, составленного провинциальными сеймами в количестве трех кандидатов на каждое депутатское место. В тот же день императорскими указами были упразднены общие министерства внутренних дел, вероисповедания, просвещения и юстиции. Голуховский был назначен государственным министром, т. е., в сущности, министром внутренних дел для Цислейтании; барон Вай, служивший в 1848 году легальному венгерскому правительству, был назначен канцлером Венгрии, т. е. министром внутренних дел для Транслейтании, а Сеченьи — министром без портфеля.

Староконсерваторы, однако, заблуждались относительно своего влияния в Венгрии. Народная масса прежде всего, до заключения любого соглашения, требовала признания законов 1848 года. Когда Деак, ставший главой умеренной либеральной партии, получил предложение занять пост Judex curiae[60] —высшую судебную должность в стране, он ответил: «Это невозможно: еще не принята и не подписана официально моя отставка от должности министра юстиции в 1848 году». Он справедливо полагал, что дозволить нарушить хотя бы один из. правильно проведенных и санкционированных законов, каковы были законы 1848 года, значило открыть путь беспрестанным нарушениям конституции. Для староконсерваторов, напротив, история Венгрии заканчивалась 1847 годом, и «революционных» законов 1848 года они не желали признавать. Но комитаты, в которых преобладало мелкое дворянство, собравшись на основании патента 19 апреля, прогнали чиновников, поставленных Бахом, сорвали с общественных зданий имперские гербы, приостановили действие австрийских законов и избрали на муниципальные должности лиц, занимавших их в 1848 году. Вопреки инструкциям барона Вая во всей стране был принят лозунг: не платить налогов и не давать солдат до тех пор, пока на это не последует согласия конституционного парламента, созванного в силу законов 1848 года. Таким образом, десятилетие 1849–1859 годов было как бы вычеркнуто из истории Венгрии.

Голуховский со своей стороны, казалось, хотел вычеркнуть, из истории Австрии 1848 год, — до того устарелыми и отжившими казались вырабатываемые им статуты. Областные сеймы должны были распадаться на курии; городские и сельские депутаты избирались путем двух- или трехстепенных выборов; депутаты дворянства носили старинный имперский мундир. Вот в чем видели действительное средство для восстановления утраченного общественного доверия! В первых рядах недовольных оказалась немецкая буржуазия: ее материальные интересы, национальная гордость и политическое честолюбие были задеты в одинаковой степени. В знак протеста муниципальные советы нескольких больших городов вышли в отставку. Между тем внешние обстоятельства складывались в это время так, что оппозиция немцев становилась опасной для монархии. Реставрация герцога Моденского и великого герцога Тосканского[61], предусмотренная Цюрихским трактатом, оказывалась невозможной вследствие аннексий, произведенных Пьемонтом, которым Австрия за недостатком сил, а главное — денег, не могла помешать. Быстрые успехи итальянского объединения в корне разрушали надежду на восстановление в Италии австрийского влияния. Венеция перестала быть оперативной базой, а представляла лишь передовой пост, удержание которого являлось только лишь вопросом чести. Династия должна была как-нибудь вознаградить себя за потери, и этого вознаграждения негде было искать, кроме Германии. Таким образом, цель внешней политики отныне должна заключаться в укреплении уз, связывавших Австрию с Германией, и в подготовке пути к более тесному союзу между ними. Достижение этой цели было бы немыслимым, если бы Австрия ничего не могла предложить Германии, кроме своей внутренней слабости и недовольства, возбужденного ею в своих немецких подданных. 13 декабря 1860 года Голуховский был смещен, и на его место назначен Шмерлинг.

Система Шмерлинга. Февральская конституция. В результате ошибок Голуховского назначение Шмерлинга было благосклонно встречено даже славянами и венграми, которые, однако, вскоре сделались непримиримыми врагами нового министра. Одним он казался защитником порядка и твердой власти: так, староконсерваторы прямо указывали на него императору как на единственного человека, способного положить конец анархии, господствовавшей в стране после издания октябрьского диплома. Либералы всех национальностей вспоминали, что, будучи министром юстиции при Шварценберге, Шмерлинг подал в отставку, чтобы не подписывать отмены конституции. Немцы, в свою очередь, с благодарностью вспоминали его поведение во Франкфурте в 1848–1849 годах, где он доказал свою преданность идее объединения Германии, но при помощи и при господстве над ней Австрии. Такое отношение к Шмерлингу было плодом недоразумения, продолжавшегося в течение всего его управления министерством. Двор призвал его лишь для того, чтобы при новых конституционных формах продолжать политику Баха. Проникнутый духом иозефинизма, господствовавшего все еще в австрийской бюрократии, Шмерлинг стремился только к государственному единству, либеральные же учреждения были для него лишь средством к достижению этой цели. Система его неизбежно должна была вскоре вызвать оппозицию со стороны всех не немецких национальностей, а среди немцев возбудить недовольство тех из них, которые серьезно поверили обещанию истинно конституционного режима.

«Патент 26 февраля 1861 года занял место октябрьского диплома. Официально отношение между этими двумя государственными актами было представлено иначе; неудобно было просто-напросто отменить столь торжественно провозглашенный основной закон через несколько месяцев после его» обнародования». Дело было представлено так, будто патент являлся дополнением диплома. На самом же деле он во всем ему противоречил: на первый план вместо областей он выдвигал государство; он создавал компетенцию рейхсрата взамен компетенции сеймов; узкий рейхсрат, который согласно диплому должен был созываться лишь в особых случаях, патент превращал в постоянное учреждение, и к нему переходила большая часть функций областных сеймов; наконец, он сообщал рейхсрату новую организацию, а отсюда и новое значение. Рейхсрат делился на две палаты, из которых верхняя, палата господ, вся находилась в распоряжении императора. Кроме наследственных членов ее, к которым принадлежали эрцгерцоги и те из архиепископов и епископов, которые носили княжеский титул, все остальные члены верхней палаты назначались императором или из высшей аристократии (в таком случае звание передавалось по наследству), или из остальных подданных, отличившихся какими-либо заслугами, причем последние оставались членами верхней палаты пожизненно. Нижняя палата, или палата депутатов, состояла из членов, избираемых областными сеймами: 203 депутата от Цислейтании составляли так называемый узкий рейхсрат, и 120 депутатов от Транслейтании — 85 венгров, 9 хорватов и 20 трансильванцев — в соединении с 20 депутатами от Венеции превращали узкий рейхсрат в полный рейхсрат.

Указами 26 февраля 1861 года областные сеймы Цислейтании реорганизовывались на началах представительства интересов населения. Избиратели, удовлетворявшие требованиям ценза или правоспособности, делились на две коллегии: городских и сельских жителей; кроме того, особую коллегию в каждой области составляли крупные землевладельцы, и, наконец, правом посылать в сейм одного или нескольких депутатов пользовались также некоторые торговые палаты. Эти четыре избирательные коллегии, или курии, избирали своих депутатов в сейм порознь; сейм же в свою очередь выбирал из среды депутатов каждой курии определенное число представителей в рейхсрат. Ценз в областях был различный, города были в более выгодном положении по сравнению с сельскими местностями; число депутатов было пропорционально не столько количеству населения, сколько богатству края.

Этой сложной системой рассчитывали искусственным образом обеспечить преобладание немцев в куриях торговых палат, в городах и в селах, так как немцы, представляя меньшинство среди цислейтанских народов, были, однако, самыми богатыми и образованными из них. Действительно, в первом же собрании рейхсрата из 203 депутатов от Цислейтании 130 оказались сторонниками министерства, несмотря на то, что немцы в то время составляли не более трети всего населения Австрии. С другой стороны, учреждением курии крупных землевладельцев, среди которых преобладала верноподданная австрийская аристократия, имели в виду обеспечить в нижней палате господство придворных влияний и династической политики. Сверх того, на случай какой-нибудь неожиданности, которой, впрочем, трудно было опасаться, патент заключал в себе особую статью 13, которая уполномочивала министерство в отсутствие рейхсрата управлять страной при помощи указов, с тем только, чтобы «в ближайшем собрании рейхсрата довести до его сведения мотивировку и результаты произведенных мероприятий». Одной этой статьи было достаточно, чтобы свести к нулю все остальные положения конституции.

Вина во всех недостатках этой конституции падает не на одного только составителя ее, Шмерлинга: при решении самых важных вопросов он часто находился под непосредственным влиянием двора; если бы его предоставили самому себе, он, вероятно, выработал бы более либеральные законы. Как бы то ни было, но в том виде, в каком февральский патент был предложен народам Австрии, он вполне заслужил брошенные ему вскоре упреки в «лицемерии и безнравственности» и мошенническом предоставлении меньшинству прав, отнятых им у большинства.

Немецкая политика. Шмерлинг и Рехберг. Программа Шмерлинга заключала в себе две неразрывно связанные между собой части: план организации Австрии и план политической кампании в Германии. Вывший министр Германской империи 1848 года и наиболее выдающийся представитель «великогерманской» политики, он продолжал верить в свой прежний идеал. Преобразование Австрии — по крайней мере с внешней стороны — в конституционное государство и благосклонное отношение к немцам были в его политике лишь средствами, целью же его было вновь попытаться провести в Германии широкие реформы, ослепить Пруссию блеском нового конституционализма, вновь пробудить в мелких германских государствах никогда не исчезавшие симпатии к Австрии, привлечь на свою сторону национальное чувство немцев перспективой законодательного и торгового единства и, в довершение всего, немецким парламентом. Таким образом, ради выгод Австрии Шмерлинг не останавливался в Германии даже перед обращением к революционной силе, к силе общественного мнения. Но дело в том, что внешняя немецкая политика Австрии зависела не только от него; как государственный секретарь, он в силу этого заведывал и иностранными делами, правда, лишь отчасти. Призванный к власти, он застал министром иностранных дел графа Рехберга, сменившего на этом посту в 1859 году Вуоля. Между Рехбергом и Шмер-лингом было такое же различие, как между хорошим дипломатом-профессионалом и государственным человеком. Шмерлинг считался с национальным чувством немцев и опирался на него, между тем как Рехберг знал только дворы. Рехберг придерживался строго консервативной программы и следовал чисто меттерниховским приемам. Он считал, что Австрия, занятая итальянскими и венгерскими делами, не в силах затевать борьбу с Пруссией в Германии, и поэтому предпочел бы, оставив в стороне немецкий вопрос, притти к соглашению с Пруссией, чтобы Австрия имела по крайней мере в ней союзника в европейских делах. Возможно, что расчет этот был неверен, тогда как план Шмерлинга, с другой стороны, слишком рискован; но наихудшей политикой, во всяком случае, была бы политика колебаний, а такой именно она и была.

Сначала победа оставалась за Шмерлингом. Нота 2 февраля 1862 года и проект съезда государей во Франкфурте в 1863 году были результатом его политики, которую поддерживали даже в министерстве иностранных дел наиболее влиятельные из подчиненных Рехберга. Но для проведения этой политики в жизнь император обратился к Рехбергу. Последний один сопровождал Франца-Иосифа во Франкфурт. Шмерлинга император не любил за его чопорность и высокомерие. Как и следовало ожидать, Рехберг не был особенно огорчен неудачей съезда. В свою очередь, он получил теперь возможность проводить свои идеи; это привело к тому, что Австрия вместе с Пруссией пустилась в авантюру с герцогствами. Мнение рейхсрата было явно враждебно этой политике. Правительство Бисмарка, переживавшее в это время самый разгар конфликта с прусским ландтагом, не внушало ему ни симпатии, ни доверия. Шмерлингу несколько раз приходилось выступать на защиту сотоварища, взглядов которого он не разделял. Но в конце концов сотрудничество их сделалось невозможным, и Рехберг 27 октября 1864 года вышел в отставку. Его сменил генерал граф Менсдорф-Пульи, не имевший других прав на этот пост, кроме знатного происхождения и родства с несколькими владетельными домами, и другой программы, кроме пассивного повиновения приказаниям своего государя. Мепсдорф скорее сочувствовал политике Шмерлинга, но был лишь орудием в руках графа Морица Эстергази, министра бэз портфеля и самого влиятельного из советников императора. «Я ничего не понимал в политике, — говорил впоследствии Мепсдорф, — и прямо сказал об этом императору. Но я был кавалерийский генерал, государь приказал мне занять пост министра, и мне волей-неволей пришлось опереться на профессионального дипломата, у которого нехватало смелости взять на себя всю ответственность». Между тем Эстергази вступил в министерство с прямой целью низвергнуть Шмерлинга. И неудача германской политики Шмерлинга, равно как его ошибки в венгерских делах значительно облегчили задачу Эстергази.

Венгрия и февральская конституция. Патент 26 февраля 1861 года указывал на решимость правительства не считаться с сопротивлением венгров и сломить его силой. Тщетно пытался Бай отвратить этот удар, стараясь восстановить хоть некоторый порядок в стране. Рескриптом 16 января он призвал комитаты к уважению существующих законов; но политическая конференция, состоявшаяся 14 февраля под его председательством в Пеште, не дала никаких результатов. Эта неудача открыла простор чистым централистам во главе с Сеченьи, реакционное влияние которого боролось в совете с влиянием Вая, и патент был обнародован. Под ним была подпись Сеченьи, — Вай отказался его подписать. Вскоре, однако, обоим пришлось покинуть министерство. Шмерлинг, лишенный поддержки Венгрии, слишком большой бюрократ, чтобы поладить со староконсерваторами, и слишком ярый сторонник централизма, чтобы пойти на соглашение с либералами, вследствие своей гордости и упрямства положил начало в Венгрии политике бесплодного сопротивления. Может быть, он был осужден на это своей системой, так как если бы венгры заняли свои места в рейхсрате, они могли бы, соединившись с австрийской федералистской оппозицией, оставить правительство в меньшинстве. Эта опасность казалась устраненной с той минуты, когда 6 апреля 1861 года венгерский сейм собрался в первый раз после подавления революции.

Едва был прочитан декрет о назначении председателя палаты депутатов, как один из членов палаты заявил протест по поводу отсутствия подписи ответственного венгерского министра. Таким образом, с первого же шага собрание становилось на почву законов 1848 года. Открывая заседание, Апионьи в своей речи едва осмелился упомянуть о февральском патенте, между тем как председательствующий по старшинству лет превозносил первого президента венгерского совета и одну из жертв Гайнау — Людвига Ватьяни, как мученика и как образец венгерского патриотизма. Магнаты староконсервативной партии, наученные опытом предыдущего года, сознавали, что у них только в том случае может быть хоть какая-нибудь надежда на восстановление их влияния в стране, если они будут соперничать в требованиях с либеральной партией; двор между тем продолжал считаться с их советами и смотреть на них как на силу. На самом же деле в палате депутатов господствовала крайняя партия, и лишь благодаря тому, что она воздерживалась от голосования, Деаку удалось провести в палате, адрес королю. Крайние, руководимые Гличи и Тиссой, желали вынести простую резолюцию с изложением прав, нужд и положения страны, без обращения к Францу-Иосифу, которого они считали незаконным королем, так как он не был коронован. Сам адрес не заключал в себе королевского титула, и фактический монарх был назван в нем лишь «светлейшим государем». Однако Франц-Иосиф отказался принять адрес, пока обе палаты не согласятся обратиться к нему как к королю. Адрес устанавливал в сущности тот факт, что Венгрия стоит на почве своей конституции, часть которой составляет Прагматическая санкция; что она готова по некоторым пунктам пойти даже дальше принятых па себя обязательств и руководиться главным образом принципами справедливости и интересами политики; но что во всяком случае ничто не может заставить ее принимать законы от центрального парламента и делить свои законодательные права с какой-либо другой властью, кроме венгерского короля; королем же Венгрии может быть только коронованный король, а необходимым условием коронования является принятие конституции во всех ее частях. В ответ на это король предложил сейму послать своих представителей в рейхсрат, чтобы осуществлять там законное влияние Венгрии на общие дела; всякое же соглашение с венгерским народом король отложил до того времени, когда в результате пересмотра законы 1848 года будут согласованы с интересами монархии. Сейм отвечал на это отказом избрать депутатов в рейхсрат, отрицая за последним всякую компетенцию по отношению к Венгрии, признавая в полной силе законы 1848 года и объявив дальнейшие переговоры бесполезными ввиду того, что «его величество устраняет всякую возможность соглашения». 21 августа 1861 года сейм был распущен.

Рейхсрат, побуждаемый Шмерлингом, выступил с адресом против венгров и, выражая свое сожаление по поводу перерыва в конституционной жизни Венгрии, признал тем не менее роспуск сейма «основанным на праве и предписанным необходимостью». В то же время он объявил, что отказ одного из народов империи воспользоваться своими правами не может лишить пользования ими остальные народы, и узкий рейхсрат, не обращая внимания на протест венгерского сейма, после нескольких чисто формальных оговорок вотировал бюджет, обязательный и для Венгрии. Но венгры снова прибегли к своей тактике «финансовой стачки»; правительство напрасно расходовало средства, принуждая их к уплате податей с помощью военной силы. Сопротивление венгров было единодушным и приняло опасные формы; 5 ноября 1861 года в Венгрии снова были введены военное управление и осадное положение. Страна, согласно официальному взгляду, вступив на революционный путь, «нарушила» свою конституцию; император мог согласиться на частичное ее восстановление, но имел право поставить при этом некоторые условия, как то: признание патента и участие в рейхсрате. Каждый год во время обсуждения бюджета в Вене группа немецких либеральных депутатов, из наиболее передовых и проницательных, делала запрос правительству по поводу его венгерской политики и тех опасностей, которыми она грозила Австрии. Шмерлинг презрительно отвечал на это: «Мы можем ждать». Однако общественное мнение вскоре утомилось этой игрой, среди немцев оппозиция против этой пассивной политики усиливалась, а в совете молчаливый граф Мориц Эстергази выжидал момента, чтобы дать восторжествовать политике староконсерваторов.

Шмерлинг не мог, подобно Баху, выдвинуть против венгров славянские народности. Приглашение в рейхсрат хорватов и сербов подорвало бы в нем немецкое большинство. Поэтому Шмерлинг ограничился тем, что призвал в Вену трансильванских депутатов. Представители саксонцев в силу немецкого национализма, а представители румын из ненависти к мадьярам дали ему желаемое большинство на Германштадтском сейме, который и приступил затем к выборам в рейхсрат. Появление 20 октября 1863 года в рейхсрате трансильванских депутатов было встречено рукоплесканиями большинства. Председатель палаты в торжественной речи прославлял победу конституции. Пополненный группой представителей Транс лей-тании, несмотря на всю ее малочисленность, рейхсрат превращался в полный рейхсрат, и, действительно, правительство вскоре признало его таковым. Новые депутаты в несколько приемов наладили дело: они красноречиво говорили о верности трансильванцев империи и конституции, а особенно о пожеланиях своего народа относительно податей и железных дорог. В итоге эта победа, доставленная Шмерлингом двору, была не особенно блестяща, зато венгерские магнаты, представителем которых в министерстве явился Эстергази, торжествовали гораздо более важную победу. Деак, узнав о растущем влиянии Эстергази, опубликовал на пасхе 1865 года в газете Naplo программу австро-венгерского соглашения: отказываясь от личной унии, она признавала существование общих дел, которые Австрии и Венгрии надлежало решать с общего согласия. В июне Эстергази, который но особому распоряжению императора и без ведома Шмерлинга получал сведения обо всех правительственных действиях в Венгрии, убедил императора совершить поездку в Пешт. Восторженный прием, оказанный ему дворянством и народом, уже знавшими о близком повороте в политике, произвел впечатление на императора: в произнесенной им речи он заявил о своем намерении дать народам Венгерского королевства возможное удовлетворение. 26 июня министры, одновременно с населением, узнали о назначении Георга Мандата верховным канцлером Венгрии; это было формальным осуждением политики австрийских министров; министры ответили на это выходом в отставку.

Рейхсрат в период с 1861 по 1865 год. Чехи, поляки, словены и хорваты протестовали на своих сеймах против февральского патента как противного духу и букве октябрьского диплома. Тем не менее они явились в рейхсрат, но явились, возобновляя свои оговорки. Когда стало ясно, что венгерских депутатов нельзя туда заманить, чехи также удалились из рейхсрата. Чешские политические партии в это время преобразовывались. Родовитое дворянство с одной стороны и буржуазия с другой, враждовавшие между собой со времени революции, когда Ригер в Кремзире предложил отмену дворянских титулов, склонялись теперь к миру. В первые дни 1861 года граф Клам-Мартиниц и Ригер заключили соглашение: буржуазия обязалась принять программу исторических прав, а дворянство, не принадлежавшее в сущности ни к немецкой, ни к чешской национальностям, обещало поддерживать требования чехов относительно их языка. Но последствием этого соглашения был раскол в среде самих чехов. Младочехи, руководимые Сладковским, упрекали Ригера в том, что он изменил демократическому и гуситскому духу нации, примкнув к феодальному и клерикальному дворянству. Дело дошло до того, что они помышляли было уже о сближении с немцами. Между тем поляки и южные славяне, лишенные в рейхсрате поддержки чешских голосов, с трудом отстаивали права национальностей от покушений на них со стороны правительства: всякий раз при обсуждении бюджета и при каждом удобном случае они перечисляли все жалобы на режим Шмерлинга, стремившегося совершенно так же, как это было при Бахе, онемечивать их не во имя превосходства немцев, а просто в интересах государства. Жалобам на насилия, причиняемые славянскому населению в области народного просвещения, правосудия и администрации, не было конца.

Немецкое большинство защищало в этом деле правительство; в других случаях оно расходилось с ним, не будучи в состоянии добиться от него действительно либеральных законов, в особенности по вопросу об ответственности министров и об отношениях различных исповеданий между собой и к государству— как первого шага на пути к отмене конкордата. Двор и слышать не хотел об этом; Шмерлинг постоянно находился между двух огней, так как с одной стороны было собрание, ревниво оберегавшее свои права, с другой — император, столь же ревниво державшийся за свою власть. В третью сессию рейхсрата (1864–1865) положение дел окончательно испортилось. Палата приняла предложение депутата Бергера, клонившееся к изменению статьи 13 патента, несмотря на решительные заявления Шмерлинга о том, что статья эта никогда не будет «ребенком, убивающим мать». Шмерлинг и его коллега по министерству финансов, Пленер, подвергаясь все более и более резким нападкам, стали обнаруживать раздражение, на что депутаты отвечали им тем же. Дефицит между тем увеличивался. Несмотря на протесты кабинета, палата вычеркнула несколько миллионов из ассигнований на армию и флот, предъявила — неслыханное в Австрии — требование о представлении ей министром иностранных дел ежегодного отчета о дипломатической деятельности кабинета и отсрочила свое согласие на заем до того времени, когда ей будет дана уверенность в проведении реформ. Это было отказом от исходной точки системы Шмерлинга, желавшего на мнимом большинстве основать мнимый конституционализм. Министры фактически уже с месяц были в отставке, и кризис был ясен всем. 24 июля 1865 года сессия рейхсрата неожиданно была закрыта. «Я не был подготовлен к этому внезапному сообщению», — сказал по этому поводу председатель Гаснер, а депутат барон Пратобевера, выразив, согласно обычаю, благодарность от лица собрания президиуму, прибавил: «Встретимся ли мы снова в этой палате и при каких обстоятельствах — это в настоящее время остается для нас загадкой». Все знали о готовившейся перемене в системе управления.

«Министерство трех графов». Приостановка конституции. Как и при падении министерства Баха, в первых рядах победителей находились снова венгерские магнаты. Но их представитель в совете, Эстергази, был слишком нерешителен и ленив, чтобы захватить власть; кроме того, может быть, нежелательно было придать делу такой оборот, будто Венгрия диктует империи законы. Первым министром был назначен цислейтанский сановник, немец по происхождению, но с феодальными симпатиями и считавшийся поэтому расположенным к славянам, граф Рихард Белькреди. Выделяясь среди своего сословия умом и образованием, он, к сожалению, разделял его предрассудки: под государством он понимал двор и знать. В момент падения министерства Шмерлинга Мориц Эстергази был должен казне значительную пошлину с наследства, которую он упорно отказывался уплатить. Пленер распорядился возбудить против него судебное преследование, но новый министр финансов граф Лариш стал действовать в ином духе, чем его незнатный предшественник: значительная часть долга Эстергази, владевшего огромным состоянием, была списана, а уплата остальной части была отсрочена. Факт этот, ставший известным лишь впоследствии, показывает, как понимали феодалы равенство перед законом. Впрочем, все управление финансами Лариша было направлено к тому, чтобы разными законодательными и административными мерами оказывать покровительство крупной земельной собственности и крупной сельскохозяйственной культуре, которые повсюду находились в руках помещиков-дворян. Будучи сам богатым человеком, Лариш, отлично управлявший своим состоянием, столь свободно распоряжался общественными финансами, что лаж при обмене бумажных денег на металлические с двух процентов, которым он равнялся при Плейере, быстро возрос до пятидесяти.

Программа министерства трех графов — прозвище, данное ему за сотрудничество в нем графов Белькреди, Лариша и Менсдорфа, — была программой феодалов: в иностранных делах — абсолютизм, т. е. предоставление армии, финансовых и дипломатических сношений в бесконтрольное ведение монарха; во внутренних делах — областная автономия, выгодная особенно для аристократии. В Венгрии Эстергазп желал восстановить режим 1847 года; новшества 1848 года были ему ненавистны, так как они вводили демократический и парламентарный строй. Белькреди отрицал само существование Цислейтании; этому порождению централистской бюрократии он противополагал области с их историческими правами. Таким образом, дело шло не о восстановлении дуализма, а о введении своего рода феодального федерализма, в котором неизбежно преобладающее влияние должно было принадлежать Венгрии. 1 сентября 1865 года трансильванский сейм, избравший депутатов в рейхсрат, был распущен. Новый сейм, созванный в венгерском городе Колошваре, вотировал под давлением народа полное слияние Трансильванского великого герцогства с Венгрией, что было одним из завоеваний 1848 года… 20 сентября февральская конституция вопреки всем заключавшимся в ней гарантиям была «приостановлена», и временно снова был водворен абсолютизм. Разрыв с централистским правлением был полный. Патент 20 сентября обещал цислейтанским областям по утверждении проекта соглашения с Венгрией отдать этот проект на рассмотрение их законных представителей, т. е. сеймов. Славяне восторженно приветствовали приостановку конституции, немцы же резко протестовали против нее. Без сомнения, было весьма трудно соблюдать конституцию в одной половине империи, в то время как она пересматривалась в другой. Во всяком случае хаос был полный; централистская конституция, фактически приостановленная, юридически продолжала существовать, между тем как безусловно противоречившая ей венгерская конституция была признана «в принципе» подлежащей пересмотру; цислейтанские сеймы, выбранные согласно постановлениям февральского патента, должны были высказаться по поводу этого пересмотра; в то же время правительство в силу сентябрьского патента пользовалось неограниченной властью.

Венгерский сейм 1865 года. Садова. Австро-венгерский компромисс. Выборы в венгерский сейм дали партии Деака большинство в сто голосов. Староконсерваторы, единственные приверженцы министерства, были представлены в сейме ничтожным числом; слева же, напротив, приверженцы «непримиримой политики» резолюционисты 1861 года и партия независимых представляли силу. Присутствие их давало в руки Деаку оружие против министерства, если бы последнее оказалось слишком неподатливым или слишком требовательным. Тронная речь и ответный адрес сейма ясно показали, насколько обе стороны были еще далеки от взаимного понимания. Правительство признавало, что законы 1848 года, вотированные и утвержденные законным порядком, составляли часть конституции; но оно требовало, чтобы сейм предварительно пересмотрел их с целью согласования их с правами королевской власти и необходимым единством монархии: коронование могло совершиться лишь после этого. Сейм, напротив, вслед за Деаком требовал предварительного назначения ответственного венгерского министерства, признания не только на словах, но и на деле законов 1848 года посредством издания соответствующего акта; затем должен был последовать пересмотр, и наконец коронование завершило бы соглашение. Деак упорно отказывался сойти с почвы права и не поддавался попыткам двора увлечь его на путь оппортунизма. СноЕа пустили в ход адреса и рескрипты, как в 1861 году; это тянулось бы долго, если бы не открылся «общеизвестный источник австрийских конституций», как его называет историк Шприигер. Этот источник — поражения на войне.

Перспектива угрожающего конфликта с Пруссией замедляла ход переговоров, вместо того чтобы ускорять его. Правительство рассчитывало на победу, которая значительно увеличила бы шансы абсолютизма; деакисты ждали поражения Австрии, которое сделало бы их господами положения. Революционная пропаганда, как и в 1859 году, успешно распространялась в стране, и между венграми было немало людей, готовых воспользоваться случаем и снова взяться за план Кошута — покончить раз навсегда с Габсбургами. Чтобы приготовиться ко всем случайностям, Деак поспешно составил проект закона, регулирующего отношения между Австрией и Венгрией, который и был принят в принципе сеймовой комиссией. Если бы победа осталась за абсолютизмом, проект этот мог лечь в основу дальнейших переговоров, которые должны были возобновиться в лучшие времена; а если бы, напротив, Австрия была побеждена, проект должен был бы явиться ультиматумом со стороны Венгрии. Деак имел основание спешить: 24 июня 1866 года южная армия разбила итальянцев при Кустоцце; 27-го министерство, ободренное победой, отложило заседания сейма. Но за победой при Кустоцце очень скоро последовало поражение при Садовой. Венедек, который неохотно принял командование армией и, встревоженный плохим состоянием войск и неспособностью своих помощников, до последней минуты не советовал рисковать сражением, — 3 июля был разбит пруссаками. 17 июля Деак был вызван в Вену, а 19-го император принял решение. Принимая планы Деака и его проект, император решил дождаться заключения мира и тогда, в случае отказа Деака, поручить составление первого венгерского парламентского министерства графу Андраши, который, как сообщник Кошута, был в 1849 году присужден к смерти.

Феодалы готовились к сопротивлению, но им пришлось уступить более сильным влияниям. Дело в том, что война 1866 года окончательно заставила Австрию уйти не только из Италии, от которой она в сущности отказалась с 1860 года, но также и из Германии. Внешняя политика Австрии была приведена в замешательство. Однако слишком много нитей связывало еще династию Габсбургов с Германией, чтобы эта династия с первого же раза согласилась уступить поле битвы Гогенцоллернам. Назначение министром иностранных дел барона Бейста, бывшего до 1866 года первым министром саксонского короля, знаменовало, напротив, начало политики реванша. Но этот реванш был немыслим до тех пор, пока Австрия не выйдет из своего переходного, предконституционного состояния. Эстергази, к великому его удивлению, было предложено подать в отставку, а между Вейстом и вождями либеральной партии состоялось соглашение. Либералы обязались окончательно принять в сеймовой комиссии проект Деака, слегка исправленный в интересах единства монархии. Как только они выполнили это обязательство, немедленно, 18 февраля 1867 года, было составлено министерство Андраши. 8 июня того же года Франц-Иосиф после принесения присяги на верность конституции был с соблюдением традиционных форм коронован венгерским королем. Таким образом, программа Деака была выполнена: исконные права Венгрии восторжествовали.

Бейсту труднее было справиться с Белькреди, чем с Эстергази, так как император благосклонно относился к попытке, от которой ждал примирения постоянно враждовавших между собой цислейтанских национальностей. Белькреди не решился представить компромисс на рассмотрение сеймов, так как отказ одного из них мог поколебать с таким трудом достигнутое соглашение. Патентом 2 января 1867 года был созван узкий рейхсрат, но под видом чрезвычайного-, это значило, что сеймы, обновившие свой состав в течение предшествовавшего промежутка, могли избирать делегатов в этот рейхсрат, не считаясь с системой курий. Этим приемом были опрокинуты все расчеты Шмерлинга, и когда министерство открыто употребило свое влияние в пользу феодалов, — антинемецкое большинство было обеспечено. Принятие австро-венгерского компромисса рейхсратом развязало бы руки правительству. Но Деак и его друзья не допустили этого, опасаясь, чтобы победа австрийских славян над немцами не возбудила венгерских славян против мадьяр (венгров). Вейст указал на то обстоятельство, что немецкая политика во внешних делах несовместима с внутренней славянской политикой. Белькреди 7 февраля был отставлен, а на его место назначен Бейст, который созвал очередной рейхсрат. Таким образом, в Цислейтании победа осталась за немцами.

Австро-венгерский компромисс. Австро-венгерский компромисс 1867 года установил взамен прежней Австрийской империи Австро-Венгерскую монархию. Компромисс этот является хартией дуализма, если не создавшей, то во всяком случае заново организовавшей его[62]. Уже при старом строе, невзирая на неразрывность унии, провозглашенной Прагматической санкцией, дуализм существовал между конституционной Венгрией и наследственными государствами, подчиненными абсолютной власти. Начиная же с 1867 года мы видим рядом два конституционных государства с равными правами. История трех веков и опыт за время с 1848 по 1866 год показали Деаку и его сторонникам, что венгерская конституция не может быть в безопасности до тех пор, пока ненасытный в своих притязаниях абсолютизм еще царит в Вене; и статья 12 1867 года (венгерский закон о «компромиссе») оговаривает в особых выражениях, что Венгрия заключает договор с другими странами, подвластными его величеству, в тех только случаях и на то лишь время, когда в них будет введено конституционное правление. Но именно вследствие этого необходимо было придать дуализму новую форму.

Австрия и Венгрия — Цислейтания и Транслейтания — не две части одного и того же государства, а два отдельных государства. Двуединая монархия не обладает теми правами верховной власти, которых лишены они; по полномочию этих двух государств она пользуется лишь теми правами, которые стали у них «общими» и которые исключительно относятся к внешней политике. Только иностранные государства имеют дело с Австро-Венгрией; что касается граждан, то они — или австрийцы или венгры. Руководство внешней политикой, дипломатия, внешние торговые сношения, армия, флот — общие у обоих государств. Во внутренних делах государства сохранили свою полную самостоятельность, обязавшись лишь руководствоваться одинаковыми принципами в некоторых вопросах экономического характера: поддержание таможенного и торгового договора, заключенного в 1850 году, обусловливало необходимость единообразия в системе косвенных налогов, по крайней мере в ее главных чертах. Общие издержки по статьям, обусловленным их союзом, покрываются из доходов таможенного ведомства, а в тех случаях, когда последние оказываются недостаточными, общая касса пополняется прямыми налогами. Политическая уния, в силу Прагматической санкции, должна продолжаться, пока будет существовать династия Габсбургов[63]. Торговые и таможенные договоры заключаются на десять лет; финансовый договор, определяющий долю участия каждого государства в общих расходах, устанавливается также на этот срок. Если оба парламента не приходят к соглашению по вопросу о его возобновлении, император является посредником между ними; его решение имеет силу лишь в течение года; но по истечении этого срока оно может быть возобновлено.

Император — представитель монархии перед иностранными державами; он начальствует над армией и направляет внешнюю политику. Ему помогают три министра по общим делам: министр иностранных дел, военный министр и министр общих финансов (ведающий одними расходами). Парламентский контроль над министрами принадлежит делегациям. Ежегодно каждый парламент избирает из своей среды комиссию, состоящую из 60 членов, причем 20 избираются от верхней палаты и 40—от нижней. Это — делегации: они заседают попеременно то в Вене, то в Пеште, не сливаясь, и, согласно закону, сносятся между собой только письменно. Компетенция их распространяется исключительно на бюджет: монархия как таковая не имеет законодательной власти. Делегации вотируют общие расходы; из принятой цифры вычитается сумма таможенных доходов; затем выясняется сумма, которая должна быть внесена обоими государствами, и распределяется между ними согласно устанавливаемой каждые десять лет пропорции: с 1867 по 1897 год 70 процентов для Австрии и 30 процентов для Венгрии, а с 1897 года 66 и 34 процента. Эти повинности являются для обоих парламентов обязательным расходом, который им не приходится даже обсуждать, а просто только внести. Итак, равенство прав и неравенство обязанностей — вот принцип дуализма. Венгрия в момент урегулирования взаимоотношений в 1867 году была менее населена, менее развита экономически, находилась в менее цветущем состоянии, чем Австрия. С большим или меньшим правом и искренностью она возлагала всю ответственность за низкую ступень своего развития на тот гнет, который тяготел над нею в течение восемнадцати лет, по ее словам — к выгоде Австрии, но не без участия, во всяком случае — без оппозиции с ее стороны. Пусть Австрия страдала столько же от этого строя: Венгрия могла сослаться на своя права, Австрия — только на фактическое положение дела. В этом заключалось огромное различие, которое обнаружилось, когда обоим государствам пришлось обсудить вопрос о государственном долге. Венгры заявили решительно, что все займы, заключенные без ведома их сеймов, в отношении Венгрии были недействительны, как несогласные с конституцией, и что они делают огромную уступку, соглашаясь принять на себя часть этих займов. Австрийцы напрасно доказывали, что большая часть займов была заключена на предмет общей обороны и что, в частности, издержки на борьбу с революцией в 1849 году были возложены на монархию одними венграми. Но разве только что состоявшийся компромисс почти не узаконял революцию? Приходилось покориться желанию венгров: они согласились уплачивать лишь определенную сумму — приблизительно в 30 миллионов флоринов процентных денег; погашение же, сведение бесчисленных займов в одну общую сумму государственного долга и ежегодный «перевес» при уплате в 25 миллионов флоринов достались Австрии. Она давно уже привыкла к дефицитам, и ее конституционная эра могла вполне примириться с этим наследием абсолютизма. Венгры же, наоборот, не скрывали нежелания начинать свое самостоятельное финансовое управление с дефицита. Для великих планов их национального подъема им нужен был нетронутый кредит.

Компромисс был заключен имперским правительством под давлением необходимости. Венгры были господами положения, они могли диктовать свою волю; мудрая умеренность Деака облегчила им торжество, нисколько его не умаляя. После соглашения, состоявшегося между двором и венгерским парламентом, и после того, как это соглашение было скреплено решительным актом — назначением ответственного министерства, — цислейтанскому рейхсрату было предложено его одобрить. Не могло быть и речи о внесении в него каких-либо изменений. Упреки неисправимых централистов, жалобы немецких автономистов, боровшихся при Шмерлинге за установление австро-венгерского компромисса, условия которого были бы тогда несомненно менее тяжкими, теперь оправдались, но не могли иметь значения. Несомненно, Австрия приносилась в жертву Венгрии; она могла бы избегнуть этой участи, если бы сумела во-время показать такую же энергию, такое же терпение и разумное упорство, как мадьяры. К несчастью, она давно уже была занята бесполезной борьбой и, раздробленная, должна была покориться противнику, сильному своим единством. Подобно тому как при заключении компромисса мадьяры (венгры) заняли господствующее положение и делали вид, что идут на уступки, тогда как на самом деле сами принимали их, — точно так же и по тем же причинам эта роль осталась за ними и впоследствии: компромисс 1867 года неизбежно привел к их преобладанию в монархии, и история последнего тридцатилетия только и делала, что заносила на свои страницы их успехи.

Декабрьская конституция. «Министерство бюргеров». Борьба против конкордата. Если бы австрийский рейхсрат имел право свободного выбора, то компромисс был бы им, по всей вероятности, отвергнут. Но все знали, что если он не будет принят добровольно, его навяжут силой, и Вейст в виде награды за его принятие обещал восстановить конституцию в Австрии. К законам, вводившим дуализм, рейхсрат по собственной инициативе, присоединил еще законы, устанавливавшие в Цислейтании (Австрии) настоящий конституционный порядок, и представил их все вместе на санкцию императора. Эта санкция последовала 21 декабря 1867 года, и дополненный таким образом февральский патент превратился в Декабрьскую конституцию. Знаменитая 13-я статья, преобразованная теперь в 14-ю, была редактирована так, чтобы, повидимому, помешать впредь всякой приостановке конституции; устанавливалась ответственность министров, которой тщетно добивались при Шмерлинге; гражданам обеспечивались основные свободы, судьям — независимость, парламенту — права. Австрия могла бы получить с этого момента конституционный режим, если бы у нее был парламент, представлявший всю страну. Немецкое большинство не смело коснуться избирательных законов Шмерлинга, которым оно обязано было своим существованием. Оно не видело или не хотело видеть того противоречия, которое заключается в понятиях: фальсифицированное большинство и искреннее конституционное правление.

Вскоре новое цислейтанское государство получило парламентское министерство. Буржуазия праздновала победу, которую считала окончательной, ибо коллегами князя Карла Ауэрсперга, «первого дворянина империи», были большей частью представители бюргерства, адвокаты и профессора. За «министерством трех графов» следовало «министерство бюргеров». Брестель, министр финансов, Гискра, министр внутренних дел, Бергер, министр без портфеля, в некотором роде выразитель общественного мнения, — были парламентскими деятелями 1848 года. Брестель внес порядок в финансы, запутанные Ларишем; но ему пришлось прибегнуть к насильственной конверсии, имевшей вид частичного банкротства. Гискра и Гербст, министр юстиции, преобразовали администрацию и судебное ведомство, отделив их на всех ступенях-друг от друга. Печать опять стала подсудна суду присяжных. Военный закон, выработанный совместно с венгерским правительством, установил на десять лет контингент солдат и обязательность военной службы. Гаспер, министр просвещения и вероисповеданий, законом 14 мая 1868 года доставил торжество принципу обязательного обучения. Но заслуга «министерства бюргеров» связана главным образом с майскими законами 1868 года, нанесшими первый удар конкордату уничтожением тех уступок, которые были сделаны церкви в вопросе о браке и в вопросах обучения, и восстановлением прав гражданской власти. Папа в своей знаменитой речи объявил эти законы недействительными и не имеющими силы; наоборот, министерство и суды заявляли, что конкордат недействителен во всех случаях, когда он противоречит конституции. Общественное мнение требовало безусловного расторжения конкордата. Но лица, посланные Бейстом для переговоров в Рим, были сторонниками скорее папской курии, нежели министра. Они чувствовали за собой более сильную поддержку. Епископ Линц, ярый поборник господства церкви, был приговорен судом присяжных к двенадцати дням тюремного заключения за нарушение общественного мира пастырским посланием; не дожидаясь просьбы с его стороны, не посоветовавшись с министрами, император его помиловал со снятием последствий наказания.

Император не без неудовольствия примирился с необходимостью «министерства бюргеров». Борьба против конкордата не могла настроить его лучше. Яростная клерикальная агитация присоединилась к уже и без того сильной федералистской агитации. Чехи, низведенные с высоты своих надежд падением министерства Белькреди, 22 августа 1868 года опубликовали свою декларацию, отрицавшую у Цислейтании всякую историческую или законную почву, всякое право на существование: корона Богемии (Чехии) имеет те же привилегии, что и корона Венгрии, и отношения между этой страной и другими государствами могут быть установлены лишь путем соглашение императора с политически правомочной нацией Чехии. Вручив декларацию, чехи устроили род парламентской стачки: вплоть до 1870 года они не показывались ни в сейме, ни в рейхсрате; по истечении срока их мандатов они были избраны вновь. Народ принимал их сторону с таким жаром, что в Праге сочли нужным ввести осадное положение. Во ЛьвоЕе демократическая фракция, руководимая Смолкой, приняла аналогичную программу; поддерживаемая также народом, она одержала верх над колебаниями дворянства, над сопротивлением правительственной группы, руководимой 3амялковским, и добилась признания сентябрьской резолюции 1868 года; последняя требовала ограничения компетенции рейхсрата одними лишь общими делами, учреждения в Галиции автономного судопроизводства и ответственного правительства. Словены волновались в свою очередь, итальянцы в Триесте подняли мятеж, а сербы, жившие близ устьев Каттаро, во избежание применения к ним нового военного закона, начали вооруженное восстание. Движение национальностей было направлено именно против Цислейтании и было довольно сильно, чтобы заставить призадуматься правительство и его сторонников. «Спасем из централистической системы все, что можно еще спасти», сказал Гискра. Полякам сделали уступку, разрешив им официальное употребление их языка в Галиции и расширив законодательную компетенцию их сейма; они приняли это и продолжали требовать остального. Приблизительно то же самое было предоставлено чехам (за исключением языка), и, кроме того, им был предложен один портфель; чехи не соблаговолили даже ответить. Министерство разделилось: Бейст искал втихомолку соглашения с чехами, результатом чего уже явилась отставка Ауэрсперга. Меньшинство кабинета — Бергер, Тааффе, министр-президент,

Потоцкий, мипистр земледелия, — представили императору программу примирения; но большинство составило контрдоклад, настаивавший на сопротивлении; император решил в пользу последнего, и меньшинство подало в отставку. Гаснер 1 февраля 1870 года был назначен председателем совета министров. Но победители не доверяли своему торжеству. Гискра, потерпев неудачу в своих попытках переговоров с чехами, 22 марта подал в отставку. Рейхсрат в начале новой эры своего существования вотировал закон, предоставлявший правительству производить прямые выборы в тех областях, где сеймы отказывались избирать в рейхсрат депутатов. Кабинет внес закон, разрешавший прямые выборы не только в целой области, но и в каждом округе, где депутат отказывался занять свое место в рейхсрате. Удар, направленный против составителей декларации, в то же время грозил и полякам, резолюция которых была только что отвергнута комиссией рейхсрата. Ответом на это был общий уход славян из парламента. Парламент свелся к какой-нибудь сотне членои-немцев. Не имея за собой значительного большинства, принужденное в то же время сноситься с далматскими повстанцами, которых оно не могло усмирить, министерство находилось в невыносимом положении. 4 апреля оно подало в отставку, чтобы уступить место меньшинству под председательством Потоцкого.

Венгрия в эпоху министерства Андраши. Признание дуализма в его новом виде возлагало на Венгрию задачу национального и политического преобразования. В силу компромисса Трапсильвания и Хорватия были окончательно присоединены к короне св. Стефана; но надо было определить их положение в венгерском государстве. Трансильвания была безусловно присоединена к Венгрии; в ней насчитывалось до полумиллиона мадьяр (Бенгров), которых соотечественники не хотели отдать во власть румынского большинства. Великое герцогство потеряло свою былую автономию; саксонцы утратили свои старинные муниципальные вольности; Трапсильвания стала лишь географическим названием. Воспоминание о 1848 годе заставляло государственных людей в Пеште быть осторожными по отношению к Хорватии: недовольная Хорватия могла стать опасной, если бы двор когда-нибудь, путем всегда возможного поворота, сделал попытку вернуться к централизации или к абсолютизму. К тому же среди почти сплошь славянского населения Хорватии мадьяр было немного. Компромисс был заключен в 1868 году. Во внутренних делах своих Хорватия должна была пользоваться полной самостоятельностью, получая свои законы лишь от сейма в Аграмо (Загребе); исполнительная власть была предоставлена бану, ответственному перед сеймом и назначаемому королем по представлению венгерского министерства; в состав кабинета в Пеште должен был входить всегда один министр хорват, на которого возлагались исключительно дела Хорватии. Вопросы военные, финансовые и коммерческие были единственными общими вопросами для Венгрии и Хорватии: они подлежали компетенции венгерского парламента, усиленного специально в этих случаях делегатами хорватского сейма в количестве 29 членов для нижней палаты и 2 для верхней палаты (40 и 3 со времени включения Военной границы); четверо из числа первых и один из числа вторых должны были входить в венгерскую делегацию; 45 процентов с доходов Хорватии (с обеспечением минимальной суммы в 2 200 000 флоринов) назначались на покрытие ее внутренних расходов. Большая часть населения была против всякого союза с Венгрией; потребовалось немало давления, произвола и несправедливостей, чтобы добиться вотума этого соглашения; ближайший сейм, избранный в 1871 году, состоял большей частью из ярых «националистов», потребовавших отмены соглашения. И даже тот сейм, который его вотировал, несколько раз принимался протестовать против неправильной системы его применения; в Аграме (Загребе) произошли антивенгерские манифестации, носившие довольно серьезный характер. Народное возбуждение в Хорватии перешло в восстание, впрочем довольно быстро подавленное, в области Военной границы, которая в то время была в состоянии полной дезорганизации. Кордон, учрежденный против заноса чумы и против турок, утратил теперь всякий смысл существования: между 1870 и 1872 годами военная администрация была мало-помалу заменена гражданской, и часть области была присоединена к Венгрии, другая — к Хорватии; взамен этого увеличения своей территории Транслейтания согласилась на прибавку приблизительно двух процентов к доле, вносимой ею на общие расходы монархии. Закон о национальностях (1868) установил окончательное преобладание мадьярского языка, единственного правительственного языка Венгрии (за исключением Хорватии); остальным языкам приходилось довольствоваться тем, что они были допущены в общественной жизни. Мадьяры считают свои порядки либеральными; между тем подвластные им национальности уже тридцать лет беспрерывно жалуются на тиранию мадьяр[64].

Окончательное установление парламентарного режима вызывало необходимость крупных органических реформ, которые должны были обеспечить государству большее единство, а его органам — большую власть: в частности предстояло сузить почти беспредельную свободу комитатов, дававшую повод для больших злоупотреблений в ущерб порядку и законности. Но, с другой стороны, мелкое дворянство, составлявшее большинство в собраниях комитатов и извлекавшее пользу из этих злоупотреблений, решило их защищать; оно всеми способами покровительствовало кандидатам левой, противившимся реформам не столько из любви к прежним учреждениям, сколько из ненависти к правой и к правительству. Деакистское большинство после выборов 1869 года уменьшилось, но было еще достаточно сильно, чтобы дать победу своей программе. Оно приняло проекты реформ министра юстиции и министра внутренних дел. Первые отнимали у комитатов власть выбирать судей и учреждали магистратуру по назначению, члены которой, доказавшие свои юридические способности, получали все возможные гарантии независимости; вторые, преобразовывали управление комитатов, расширяли несколько компетенцию представителей исполнительной власти, ограничивали право возражений, которым так неумеренно пользовались при старом порядке. По нескольким пунктам министерство отступило перед оппозицией магнатов, и с этой минуты начал выдвигаться вопрос о реформе верхней палаты., Но еще не наступило время поднимать его: у правительства, было достаточно других забот. Левая по каждому поводу нападала на компромисс: она старалась противопоставить ему память о 1848 годе, а против влияния Деака выдвигала влияние Кошута. Но старые приверженцы «правителя» взяли на себя защиту Деака. Перце ль, К лапка и другие вожди революции были в союзе с правительством: они приняли командование в территориальной армии гонведов, которая в силу компромисса зависела лишь от правительства и от венгерского парламента. Двор, впрочем, облегчил Андраши защиту. Франц-Иосиф и его жена афишировали свои симпатии к Венгрии так, что оскорбляли этим иногда австрийцев. 1848 год был, по видимому, забыт, и даже более того — министры присутствовали в церкви при службе в память Людвига Батьяни, жертвы Гайнау. Несколько столкновений возникло на первых порах между австрийскими генералами и венгерскими властями; перевес остался за последними. Для Венгрии дул положительно попутный ветер: это видно из того оборота, который приняли дела Австро-Венгерской монархии.

Дуализм в эпоху 1867–1871 годов. Внешняя политика Бейста. Склоняя императора к введению дуализма, Вейст прежде всего думал обеспечить себе этим полную свободу действий в Германии. Он мечтал о реванше над Бисмарком. Когда его назначили канцлером, он был полон идей и проектировал союз с Францией, сотрудничество с Италией, примирение — по крайней мере внешнее — с Россией, покровительство христианам на Востоке. Полный переворот в традициях австрийской иностранной политики не был в его глазах слишком дорогой ценой, если давал возможность или одержать победу над Пруссией и восстановить Германию в том виде, какой она была до 1866 года, или же, по меньшей мере, образовать союз между Австрией и тремя южными государствами, — союз, который мог бы составить противовес Северной конфедерации. Бейст повез своего государя в Зальцбург, чтобы попытаться заключить союз между Австрией и Францией; он вел переговоры с Флоренцией[65], чтобы на случай войны обеспечить себя от всякой неожиданности со стороны Италии; он предлагал России свободный выход из Черного моря, но тщетно, так как Россия надеялась скоро получить его с гораздо меньшими уступками благодаря соглашению с Пруссией; он склонил Порту на эвакуацию крепости Белграда и выставил себя благодетелем Сербии. В Германии он принимал почти вызывающее положение по отношению к Пруссии. Он терпел интриги ганноверского двора, нашедшего убежище в Гитцинге, близ Вены, и рассылавшего оттуда, при благосклонном покровительстве австрийской полиции, шпионов и памфлеты. Отношения между Веной и Берлином минутами бывали весьма натянутые; между официозами с обеих сторон война не прекращалась. Было ясно, что Бейст рассчитывал на предстоявший франко-прусский конфликт и готовился к борьбе. Но Венгрия, далеко не заинтересованная в его планах германской политики, втихомолку боролась против них. Ей не было дела до воспоминаний, привлекавших Габсбургов к Германии. Она заботилась лишь о своей выгоде, ради которой, наоборот, надо было порвать узы, соединяющие еще австрийский дом с его бывшей империей. Победа, одержанная в Германии, могла бы чересчур легко вскружить голову «черным и желтым» (австрийским патриотам) и угрожать опасностью молодой независимости Венгрии. Если даже предположить, что у двора не было этих задних мыслей, то для Венгрии уя^е достаточно было того, что политика Вейста устремлялась на запад, в то время как венгерские интересы были сосредоточены на востоке. Но дуализм давал ей средства защиты. Андраши умел провести венгерскую делегацию и прятаться за ее мнимые требования, продиктованные им самим. Избрание делегаций предоставляет большое преимущество Венгрии: сорок делегатов трансильванской нижней палаты (за исключением четырех хорватов) избираются по одному списку всей палатой и образуют однородное большинство. С австрийской стороны, наоборот, делегаты избираются порознь депутатами каждой провинции. Таким образом, делегация заключает в себе непременно противников не только на политической почЕе, но и на почве национальной, и этим самым находится в мало выгодном положении. В тех случаях, когда обе делегации не могут придти к соглашению, они обязаны в силу австро-венгерского компромисса собраться на общее заседание, чтобы вотировать, без всякого обсуждения, предложенные цифры бюджета. В то время как венгерская делегация остается сплоченной, от австрийской делегации двор всегда моисет отделить нескольких крупных землевладельцев или нескольких славян, нуждающихся в его благосклонности, и таким образом составить большинство. Опыт подобного рода был сделан в 1869 году. Вопреки воле большинства австрийских делегатов, военный бюджет был вотирован в том виде, как того требовало министерство. Венгры, таким образом, приписывали себе честь самых лояльных действий; они заполняли во имя равенства своими соотечественниками органы общей администрации, в то же время противились воинственным намерениям канцлера и мало-помалу накладывали свою руку на иностранную политику монархии. События 1870 года обеспечили им победу. Сбитый с толку слишком быстрым нападением Пруссии па Францию, удерживаемый на расстоянии угрозами России, Бейст после Седана уже не мог надеяться на успех в Германии. Когда германский вопрос окончательно был решен в пользу Пруссии, Австрии оставалось только обратиться на Восток: Пруссии было чрезвычайно выгодно поддерживать ее впредь в этом направлении. Венгрия сразу сделалась главным двигателем внешней австрийской политики, и внутренний кризис Австрии в 1871 году только ускорил неизбежную развязку.

Министерство Гогенварта. Торжество дуализма. Министерство Потоцкого было не более как переходным кабинетом, предназначенным подготовить путь для более полного опыта федералистской политики. Потоцкий не знал в точности, чего хотел: мечтал, по видимому, о попытке примирения национальностей на основе честного применения конституции. Выли начаты переговоры с партией немецких автономистов — единственной фракцией левой, которая была искренно либеральна. Переговоры происходили между Потоцким и чешскими вожаками; но последние предъявили чересчур высокие притязания; родовитое дворянство как раз в эту минуту составляло декларацию, которая таким образом становилась в Чехии программой для всего, что не было немецким. Император благосклонно принял адрес чешского сейма. Депутации, представившей ему адрес, он выразил пожелание, чтобы сейм избрал депутатов в рейхсрат; федералисты имели бы там большинство и могли бы на законном основании изменить конституцию; только, заявил он, «я не хочу больше ничего даровать». Но «историческое» дворянство не хотело и слышать о рейхсрате: нужно было, в интересах его господства, чтобы Чехия была обязана удовлетворением своих пожеланий не парламенту, а исключительно двору и аристократии. Великий маршал сейма, граф Ностиц, склонил депутатов покинуть Вену, не вступая в переговоры с правительством. Потоцкий в качестве последнего средства попытался распустить все сеймы; выборы оказались благоприятными в Чехии — для сторонников декларации, в Галиции — для резолюционистов. Из 203 мест рейхсрата 75 — места чехов и некоторых других славян — остались пустыми. 7 февраля 1871 года Потоцкий уступил место графу Карлу Гогенварту. Министерство последнего не оставило бы совсем следа в истории Австрии, если бы случай не связал его имени с большим событием: с отменой конкордата. Поводом к этому послужили декреты собора в Ватикане. Под тем предлогом, что провозглашение папской непогрешимости изменяло положение одного из договаривающихся, превращая его в другое лицо по сравнению с тем, с которым договор был заключен, император, выслушав отчет министра вероисповеданий Стремайера, 30 июля распорядился объявить расторгнутым конкордат с Римом. Последний тяготел над Австрией пятнадцать лет.

Граф Гогенварт, губернатор Верхней Австрии, был, подобно Белькреди, превосходным чиновником и, по отзыву Гискры, «образцовым губернатором», но, как и Белькреди, он находился во власти сословных предрассудков. Он был немец по происхождению, но его министерство получило от венского населения прозвище министерства чехов, вследствие того что портфели народного образования и юстиции были предоставлены в нем двум чехам — Иречеку и Габитинеку; немецкие газеты метали громы против неслыханной дерзости поставить в Австрии во главе управления просвещением чеха, словно этот пост в силу «божественного закона» принадлежал немцу, и Иречек посреди торжественной университетской обстановки был освистан студентами. Идейным представителем кабинета был министр торговли Шеффле, тюбингенский профессор, лишившийся кафедры в Вюртемберге из-за своего антипрусского рвения, но вскоре вознагражденный за это кафедрой в Вене. В течение короткого времени, что оп был министром, он явился вдохновителем политики, к которой с тех пор не раз прибегали с успехом. Либеральная немецкая партия опирается на буржуазию, на средние классы; чтобы справиться с нею, нужно открыть доступ в число избирателей мелкой буржуазии, ремесленникам, послушным демагогическому руководству, которое не брезгают ей давать дворянство и духовенство. Дворянство и духовенство должны были воспользоваться всеми выгодами новой системы, так же как и выгодами системы Белькреди; роль славянских народностей сводилась лишь к маскированию их честолюбивых притязаний.

Рейхсрат, состоявший в большинстве из немцев, выразил открыто недоверие новому кабинету. Шмерлинг, занимая председательское кресло в верхней палате, обрушился на пего; в палате депутатов кабинету предсказывали крушение его попытки или гибель Австрии. Кабинет внес законопроект, расширявший компетенцию сеймов; в ответ было заявлено, что вопрос этот обсуждению не подлежит. По другому проекту Галиция получала бблыпую часть тех уступок, которых она требовала в своей резолюции: все законодательство, касавшееся внутренних дел, должно было принадлежать сейму; в австрийском кабинете должен был всегда заседать один галицийский министр; делегаты сейма в рейхсрате должны были иметь право голоса во всех делах, даже не касавшихся провинций. Это последнее постановление возбудило критику, особенно со стороны немцев: им казалось, что министерство таким путем хочет обеспечить себе всегда преданное большинство. В ответ па запрос Гогенварт изъявил готовность даровать те же уступки Чехии, если она ими удовольствуется. Палата в адресе, поданном императору, указала на вредную политику его министров; император принял их сторону. Левая не хотела вотировать бюджет, но крупные собственники из верноподданнической робости отказались присоединиться к столь революционному поступку. Как только бюджет прошел, министерство отложило заседания рейхсрата. Теперь у него были развязаны руки. План соглашения с Чехией был установлен: хотели удовлетворить чехов, чтобы оградить сеьерную окраину от пропаганды Пруссии, которой все еще боялись. 10 августа рейхсрат был распущен, как и сеймы немецких областей, Моравии и Силезии; не были распущены только федеральные сеймы. Выборы, как всегда, дали большинство правительству; теперь правительство было уверено, что на его стороне в рейхсрате будет две трети голосов и что при таких условиях оно сможет пересмотреть конституцию по-СБоему. Немецкое меньшинство заявило протест и удалилось. Весь интерес сессии сосредоточился на Чехии. Рескрипт императора, прочитанный при открытии сейма, заключал в себе признание прав короны св. Вацлава и обещание подтвердить это признание актом коронования. Но у императора были уже обязательства, принятые им на себя по отношению к другим областям, — компромисс и конституция; поэтому он просил сейм о принятии таких мер, которые облегчили бы это ему. Чешское большинство, оставшееся в одиночестве после ухода немцев, приняло по предложению Клам-Мартипица адрес императору, который должен был сопровождать основные статьи. Последпие требовали для Чехии такого же положения, каким пользовалась Венгрия; их представители в цислейтапской делегации должны были избираться сеймом, а не рейхсратом; собрание делегатов от цислейтанских сеймов должно было издавать законы в области торговли и путей сообщения; сенат, назначенный императором, должен был выполнять роль хранителя п толкователя новой конституции. Особый закон должен был обеспечить одинаковые права за национальностями, а избирательный закон чешского сейма должен был быть пересмотрен в смысле обеспечения национальностям полного равенства. Моравия присоединилась к «основным статьям». Но Бейст в записке, поданной императору, заявил, что политика Гогепварта потрясает основы австро-венгерский монархии и снова поднимает вопрос о компромиссе 1887 года. Уже в течение нескольких месяцев немецкие либералы прилагали все усилия, чтобы заручиться посредничеством венгров. Андраши, приглашенный в Вену императором, подтвердил, что Венгрия не захочет, чтобы компромисс был представлен, хотя бы ради простой формальности регистрации, на рассмотрение чешского сейма: ведя переговоры с Цислейтанией, она не хочет знать никого, кроме Цислейтании. Государственные деятели Венгрии особенно опасались, что победа, одержанная австрийскими славянами, отразится на венгерских славянах. 20 октября 1871 года был созван имперский совет, в котором присутствовали три министра «общих» дел и два председателя совета; в результате его чехи должны были прежде всего признать декабрьскую конституцию. Клам-Мартиниц и Ригер, приглашенные в Вену, отказались приехать; 30 октября министерство подало в отставку. Бейст одержал верх. Неделю спустя император заставил его подать в отставку; его торжество было слишком полным. 14 ноября министром иностранных дел был назначен Андраши: Венгрия становилась во главе иностранной политики монархии. Переходная эпоха и период опытов миновали; в Австрии был окончательно установлен и признан дуализм со всеми. вытекавшими из него последствиями.

ГЛАВА III. РОССИЯ

1848–1870

I. Россия с 1848 по 1870 год

Последние годы царствования Николая I (1848–1855). Николай I принял с очень большим удовлетворением известие о свержении Луи-Филиппа; он предпочитал республику Июльской монархии. Но его радость быстро погасла при известиях из Германии и Италии. Против Европы, охваченной пожаром, Россия оставалась единственной вооруженной силой, охранявшей принципы Священного союза. Николай без колебаний взял на себя роль солдата контрреволюции. Внутри страны он принял самые суровые меры, чтобы воспрепятствовать пропаганде либеральных идей; вне своей страны он всюду вмешивался, чтобы поддержать в Европе политический и территориальный status quo 1815 года.

Реакция внутри страны. Реакция могла преследовать в стране, не имевшей либеральных учреждений, только идеи, книги и журналы, которые подозревались в пропаганде, и людей, которые писали или читали, т. е. прежде всего профессоров и студентов университетов. Русская реакция 1848 года, кроме мер против университетов и строгостей цензуры, отмечена одним большим судебным делом: процессом Петрашевского и его друзей. Смертный приговор первому (замененный бессрочной каторгой) и ссылка в Сибирь остальных искупили преступление, состоявшее в том, что они обсуждали вопрос об освобождении крепостных и, может быть, о свержении самодержавия. Достоевский, уже прославившийся своими первыми романами, был в числе осужденных; он вернулся из Сибири лишь в 1858 году.

В отношении книг и периодической печати строгости цензуры дошли до крайних пределов. Однако в 1848 году начинается новый период существования цензуры. До сих пор цензурные комитеты, разрозненные и независимые одни от других, бессистемно преследовали произведения самого различного характера, одинаково запрещая, например, и невинные выходки славянофилов в защиту ношения бороды и вольные поэмы, во множестве распространявшиеся в России. В 1848 году цензурные комитеты были реорганизованы и устроены так, что должны были наблюдать друг за другом под высшим контролем политической полиции — знаменитого III Отделения. Ряд императорских постановлений (за один только июнь 1848 года их было шесть) указывает цензурным комитетам новое направление: с этого времени они обязаны обращать внимание не только на отдельные фразы, подозрительные выражения, но особенно еще и на выраженные или только подозреваемые политические, исторические и экономические воззрения, которые могли бы дать повод к заключениям по вопросу о тех или других русских установлениях, особенно по вопросу о крепостничестве. В это время правительство начинает понимать, что идеи социальной реформы представляют большую опасность, чем идеи реформы политической. Впрочем, само собой разумеется, цензура бессильна против идей, которые скрываются, нигде не выражаются и в то же время всюду распространяются. Испугавшись упреков свыше, она начинает придираться к вздору: она запрещает писать слово «величие» природы, считая, что с этим словом можно обращаться только к коронованным особам; она вычеркивает патриотические тирады, «которые могли бы быть поняты неверно», но она пропускает Записки охотника Тургенева, ярко обличающие крепостное право.

В университетах число кафедр было сокращено одновременно с числом студентов; этих последних должно было быть не более трехсот в каждом университете, не считая, впрочем, студентов-медиков. Результатом этой меры было то, что в 1853 году в России па пятьдесят с лишним миллионов населения насчитывалось всего 2900 студентов, т. е. приблизительно столько же, сколько за границей имел один Лейпцигский университет. С другой стороны, оставленные на кафедрах профессора оказались под самым бдительным надзором. «Положение наше, — пишет историк Грановский в 1850 году, — становится нестерпимее день ото дня. Всякое движение на Западе отзывается у нас стеснительной мерой. Доносы идут тысячами. Обо мне в течение трех месяцев два раза собирали справки. Но что значит личная опасность в сравнении с общим страданием и гнетом! Университеты предполагалось закрыть, теперь ограничились следующими уже приведенными в исполнение мерами: возвысили плату со студентов и ограничили число их законом, в силу которого не может быть в университете больше трехсот студентов. В Московском 1400 человек студентов, стало быть, надобно выпустить 1200, чтобы иметь право принять сотню новых. Дворянский институт закрыт, многим учебным заведениям грозит та же участь, например, лицею. Для кадетских корпусов составлены новые программы. Иезуиты позавидовали бы военному педагогу, составителю этой программы. Есть от чего с ума сойти. Благо Белинскому, умершему во-время. Много порядочных людей впали в отчаяние и с тупым спокойствием смотрят на происходящее».

Несмотря на такой гнет, либеральные идеи продолжал и бродить среди просвещенных классов; одновременно на другом конце русского общественного строя, в деревнях, недоступных для европейских идей, учащались покушения на помещиков. Они свидетельствовали о настоятельной необходимости уничтожения крепостного права. Об этой реформе Николай I постоянно думал, но не решался ее осуществить[66].

Реакция во внешней политике. Сразу же после февральской революции Николай собирался выступить против Франции. «Нашему общему существованию угрожает неизбежная опасность, — писал он прусскому королю. — Не нужно признавать революционное правительство Франции, необходимо сосредоточить на Рейне сильную армию и т. д.». Но, подобно тому, как в 1830 году авангард русской армии, польская армия, обратился против русских войск, так на этот раз неожиданно изменила Николаю Пруссия, та союзница, на которую он больше всего рассчитывал. В марте разразилась берлинская революция, за которой вскоре последовали революции в Вене и в других немецких столицах. Мечта Николая принять на себя славную и выгодную роль, которую играл его брат Александр — стать во главе европейских армий, объединенных против Франции, — внезапно откладывалась «до греческих календ»[67]. В мае Журналь де Сен-Петерсбур (Journal de Saint-Petersbourg), официальный орган русского министерства иностранных дел, заявил, что Россия не будет вмешиваться в чужие дела, но что она никому не позволит в ущерб себе изменять равновесие и территориальное положение Европы.

И действительно, немецкие революции с первого же дня приняли для России более тревожный характер, чем французская революция. В Берлине эмигранты из русской Польши были встречены с энтузиазмом. Прусское правительство разрешило реорганизацию Познани в национальном польском духе. В то же самое время Франкфуртский парламент занялся датским вопросом: германские требования о возвращении герцогств Шлезвига и Голштинии угрожали нарушением равновесия на Балтийском море. С другой стороны, был поднят вопрос о реорганизации Германии в целях ее объединения, что могло произойти только при уничтожении Германского союза и исключении одной из двух великих германских держав — Австрии или Пруссии. В самой Австрии противоречивые требования различных национальностей грозили привести к распадению монархии и образованию в Венгрии и Галиции государств, опасных для русской Польши. Наконец, на Дунае революция в Бухаресте подготовляла образование румынского государства, которому предстояло преградить русским путь на Константинополь. России угрожало на всех западных границах исчезновение или ослабление ее наследственных союзников и появление на их месте государств, которые Есе станут (в этом нельзя было сомневаться, если судить по языку революционной прессы) ее явными врагами. Политика вмешательства, к которой стремился Николай I как в силу своих убеждений, так и в силу своего немного театрального тщеславия, оказалась таким образом в согласии с интересами России. Как прежде, сражаясь против Наполеона, Россия, казалось, защищала с оружием в руках свободу народов, так и в 1848 году казалось, что она сражается за абсолютизм; в действительности же она служила своим собственным интересам.

В Пруссии Николай I использует сперва свое влияние на Фридриха-Вильгельма, чтобы заставить его отказаться от конституции, дарованной им своим подданным. «Я не желаю иметь у себя под боком конституционного собрания», писал ему Николай I. В то же самое время он предоставлял в его распоряжение воинские части, которые, соединившись с оставшимися верными прусскими корпусами, должны были направиться на Берлин, чтобы там, в самом гнезде, раздавить революцию. Он настаивал натом, чтобы прусское правительство, не дожидаясь русского вмешательства, избавилось от «наиболее гнусных орудий возмущения и анархии», т. е. от поляков; настаивал на том, чтобы их не поддерживали более «в их так называемом национальном вопросе», и на том, чтобы Познань была вновь включена в число прочих прусских провинций. Он протестовал против признания Фридрихом-Вильгельмом прав герцога Христиана Шлезвиг-Голштин-Аугустенбургского; через несколько недель, когда прусские войска, соединившись с войсками других германских государств, захватили герцогства, русский посланник в Берлине, Мейендорф, объявил, что их вторжение в Ютландию является враждебным актом по отношению к России, и потребовал от прусского правительства согласия на перемирие. Добившись перемирия, Николай начал переговоры с Англией и республиканской Францией, чтобы окончательно решить датский вопрос; Лондонский договор этот вопрос урегулировал, оставив за Данией все ее владения.

Русские интересы в Германии были не так ясны. Державой, которой больше всего угрожал революционный кризис, являлась Австрия; демократы Франкфуртского парламента стремились исключить ее из Германии, а восстание венгров угрожало ей распадением. Пруссия же с 1814 года была верной союзницей, почти вассалом царей; напротив, Австрия противилась русской политике на Востоке, где она, по всей вероятности, оказалась бы против России в тот день, когда пришлось бы ликвидировать наследство «больного человека». При таких условиях не было ли в русских интересах урезать Австрию в пользу Пруссии? Николай этого не думал. Прежде всего, увеличенную Пруссию будет труднее держать в руках, чем Пруссию в пределах договоров 1814 года; увеличение ее могло произойти только за счет небольших германских государств, которые послушно подчинялись русскому влиянию. Далее, Австрия, ослабленная со стороны Германии, отброшенная к востоку, станет только еще больше мешать России. Итак, надо было сохранить status quo. С 1848 по 1850 год Николай употреблял все усилия, чтобы остановить Пруссию; в то же самое время он предоставил свою армию Австрии, чтобы покончить с Бенграми. Когда венгры были усмирены, когда Гёргей капитулировал в Вилагоше перед Паскевичем, а Пруссия в Ольмюце отреклась от своих притязаний на германскую гегемонию, тогда Николай вмешался снова, чтобы не дать Австрии воспользоваться всеми выгодами. Он объявил, что в случае войны не позволит отнять у Пруссии ни одной деревни, заключил с пей соглашение с целью провалить проект Шварценберга, опасавшегося укрепить германские федеральные узы в пользу Австрии; вступил в соглашение с Францией и Англией для сохранения старых границ Союза, в которые австрийский премьер-министр хотел было включить негерманские государства своего императора. Если в конечном итоге Центральная Европа в 1852 году оказалась в положении 1815 года, то этим она была обязана императору Николаю.

В этот момент Россия была или казалась властительницей европейского материка. «Император Николай — господин Европы, — писал принц Альберт владетельному герцогу Саксен-Кобургскому, — Австрия — ее орудие, Пруссия одурачена, Франция — ничтожество, Англия — меньше нуля». Со своей стороны, доверенный короля Леопольда барон фон Штокмар констатировал, что Николай занял место Наполеона I: «только Наполеон вел войны, чтобы диктовать законы Европе, а Николай поддерживает свою диктатуру угрозой». В действительности эта кажущаяся диктатура зависела от случая. Народы, надежды которых были задушены Россией, питали к ней глухую ненависть; государства, которым она помогла, как Австрия, не могли простить ей того, что она не выдала им их врагов; французское правительство относилось к России враждебно; Англия с тревогой следила за ростом влияния и престижа России. Вся эта тревога и ненависть должны были соединиться против Николая при первой же его попытке извлечь выгоду из своего положения.

Мы не будем здесь останавливаться на Крымской войне. В какие-нибудь два года Николай увидел крушение дела своего царствования. Турция оказала ему сопротивление; Франция и Англия, которых он давно уже старался поссорить, объединились для защиты турок; Пруссия не двинулась; австрийский император, превратившись «из императора апостолического в императора-отступника», сблизился с западными державами. В это время неприятельские армии вторглись в Россию; русский флот был уничтожен; войска, изнуренные еще в пути болезнями, лишениями, неспособностью и продажностью администрации, таяли до встречи с врагом. В момент кончины Николая (2 марта [2] 1855 г.) престиж России не существовал более ни для Европы, ни внутри самой России, и царствование закончилось крахом.

II. Александр II (1855–1881)

Начало царствования. Новый император до своего вступления на престол никогда не имел влияния на государственные дела, хотя ему было уже тридцать семь лет. Знали о нем немного: воспитан он был поэтом Жуковским, позднее путешествовал по всей Европейской России, побывал в Сибири и на Кавказе, где он, как говорили, отличился в боях против черкесов[3]. Несмотря на это военное прошлое, он слыл человеком миролюбивым, и на основании этой репутации биржи западных государств ознаменовали его восшествие на престол общим повышением курса государственных бумаг.

Однако своими первыми действиями он показал, что намерен продолжать политику Николая. Послам, собравшимся для принесения ему поздравлений, он объявил, что будет следовать принципам своего отца и дяди, т. е. принципам Священного союза; что, впрочем, он хочет мира, но только на почетных условиях. Переговоры продолжались в Вене так же, как в последние месяцы жизни Николая — не подвигаясь вперед. В сущности, несмотря на свои высокомерные заявления, русское правительство желало мира; истощение России делало этот мир с каждым днем все более необходимым, но нельзя было сложить оружия до решающих военных действий. «Сначала возьмите Севастополь», — говорил в Вене князь Горчаков представителям держав. Севастополь был взят, и несколькими неделями позже успех русских— взятие Карса— дал возможность удовлетворить их самолюбие и облегчить переговоры. Мир был заключен 30 марта 1856 года.

Мы не будем говорить здесь о Парижском договоре. Но мы должны констатировать, что с момента его заключения начинается новый период в истории России. Время политики вмешательства прошло; было крайне необходимо обратить все свое внимание на себя, укрепить свои силы, постараться устранить злоупотребления и недостатки, вскрытые войной, и, следовательно, начать внутреннюю политику, непохожую на политику Николая. Общественное мнение требовало отказа от политики угнетения: множество памфлетов ходило по России, они требовали от правительства поднятия страны путем либеральных реформ до уровня Европы. Грозный Колокол, печатавшийся в Лондоне политическим эмигрантом Герценом, в тысячах экземпляров проникал через русскую границу, вскрывал злоупотребления администрации и находил покровителей и сотрудников даже на ступенях трона. Чтобы понять силу возбуждения общественного мнения и наивный оптимизм мечтаний о реформе, воодушевлявший общество, следует сравнить Россию этого времени с Францией 1789 года. Впрочем, и славянофилы, влюбленные в мистическое и туманное прошлое славян, и западники, страстные подражатели Европы, далеко не одинаково понимали обновление России, но в этот исключительный момент их расхождения исчезали в том порыве, противостоять которому правительство было не в состоянии.

Александр II об этом не подумал. Дело было не в том, был ли он либералом, но он был убежден, как и вся «интеллигентная» Россия, что отсталая Россия сможет занять подобающее ей место лишь после глубокого преобразования, что это преобразование будет делом его личной славы и восстановлением императорского престижа. Манифест, которым он объявлял стране о заключении мира, говорил о мирных завоеваниях, о плодотворном обновлении. Во время коронации в Москве были амнистированы ссыльные 1825 года — декабристы, отменены указы, ограничивавшие число студентов, смягчена строгость цензуры. Мало-помалу новые люди заняли в министерствах места николаевских людей. Но эти первые мероприятия были лишь прелюдией к военным, финансовым, административным, политическим и социальным реформам, проведение которых должно было заполнить годы «накопления сил»[4], последовавшие в России за заключением Парижского договора.

III. Период реформ (1857–1864:)

Уничтожение крепостного состояния. Наиболее необходимой реформой было уничтожение социального зла, позорившего Россию перед Европой, угрожавшего ее спокойствию и ее экономическому развитию. Мы уже говорили о том, что Николай I думал об отмене крепостного права; но во время его царствования вопрос был похоронен в комиссиях. Александр, более смелый, поставил его прямо перед предводителями дворянства, собранными в Москве в марте 1856 года: «.. вы знаете, что существующий порядок владения душами не может оставаться неизмененным. Лучше отменить крепостное право сверху, нежели дожидаться того времени, когда оно само собой начнет отменяться снизу. Прошу вас, господа, подумать о том, как бы привести это в исполнение».

Слова императора были встречены без особого энтузиазма. Хотя умы и были подготовлены литературой к освобождению крепостных, но это была чисто книжная, теоретическая подготовка. Дворяне, призванные императором разрешить вопрос, не имели практических предложений и совершенно не старались их найти. Правительству пришлось возобновить свою попытку. В конце 1857 года дворянство литовских губерний испросило разрешения пересмотреть инвентари, которые со времени царствования Николая устанавливали взаимные отношения дворян и крестьян. В высших сферах сделали вид, что верят в желание литовских помещиков освободить своих крепостных. Император в своем ответе поздравил их с проявленной инициативой и уполномочил образовать комитет для определения путей и средств осуществления реформы; одновременно министр внутренних дел сообщил всем предводителям дворянства о намерениях литовских дворян, прибавив, что он благожелательно встретит другие заявления о том же. Теперь, с одной стороны, воспламенилось общественное мнение, печать стала страстно оспаривать аргументы сторонников крепостничества — плантаторов, как называли их, намекая на негритянские страны. С другой стороны, у русского дворянства не было привычки к оппозиции; оно боялось правительства, опасалось крепостных: оно не чувствовало себя твердым в своем праве собственности, пожалованном ему некогда при одном условии, уже давно не выполнявшемся, а именно — при условии обязательной государственной службы, от которой Петр III освободил дворян в 1762 году. В конце концов плантаторы решились, скрепя сердце, пойти на уступки, хотя бы для того, чтобы помешать бюрократам повернуть реформу на свой лад. Дворянство Петербургской губернии первым испросило разрешения образовать комитет для улучшения быта крестьян; другие губернии медленно последовали за ней; Московская губерния решилась на это одной из последних.

Впрочем, призывая дворянство принять участие в великом деле, правительство не собиралось поручить ему его проведение. Выборные от дворянства были просто призваны присутствовать в специальной комиссии, названной Редакционной комиссией, которая должна была объединить все пожелания и отредактировать окончательный проект. Председателем этой комиссии был генерал Ростовцев, царедворец; рядом с ним заседали бюрократы, чиновники, и среди них человек, который должен был стать душой реформы, Николай Милютин, и, наконец, несколько дворян-помещиков. Было ясно, что в таком собрании старались установить равновесие между тенденциями, но все же была одна тенденция, господствовавшая над другими, тенденция славянофильская, которую представлял Милютин и его друзья и коллеги — Черкасский и Самарин. Следовательно, русское общество собирались переделывать не по европейскому образцу; напротив, реформаторы Редакционной комиссии желали, уничтожая крепостничество, удержать и укрепить известные социальные особенности, например общинную собственность на землю, которую они считали характерной для славян, и этой тенденции суждено было немало усложнить задачу, которая уже сама по себе была трудной.

Для отдельных категорий крестьян задача разрешалась относительно просто. Крестьяне, так называемые казенные и удельные, рассматривались как крепостные: фактически их крепостная зависимость состояла главным образом в том, что они платили государству или императорской фамилии оброки, хотя и значительно меньшие, но соответствовавшие тем, которые платили другие крепостные своим частным владельцам. Для освобождения этих крестьян достаточно было уничтожить оброки, признать за крестьянами право собственности на занимаемую ими землю и право свободного передвижения и труда. Это было сделано указом 2 июля (20 июня) 1858 года[5]. Другая категория крепостных, которую легко было освободить, были дворовые, безземельные крепостные, обслуживавшие своих господ и их усадьбу. Они были, действительно, настоящими рабами, и над ними особенно изощряли помещики свой произвол и жестокость, изобличавшиеся литературой. Общее освобождение дворовых, с применением нескольких переходных мероприятий, могло быть осуществлено одним росчерком пера.

Иным было положение настоящих крепостных крестьян, прикрепленных к земле. Что касается вопроса об их личной свободе, то в этом отношении все были единодушны: помещики соглашались без особого труда отказаться от права опеки, которое было для них зачастую неприятным бременем. Но дать ли свободу этим крепостным так, как ее дал Кодекс Наполеона в Польше, т. е. оставив землю помещикам?

Такое решение с одной стороны разорило бы дворян, которые владели малым количеством земли и жили главным образом «оброком», выплачиваемым теми крестьянами, которых они отпускали на заработки в город. С другой стороны крестьяне чисто земледельческих округов не получили бы в таком случае настоящего освобождения; без земли они оставались бы во власти помещиков приблизительно так же, как во время крепостничества. К тому же все крестьяне сочли бы такой способ освобождения просто грабежом. Они считали себя настоящими владельцами земли, и отнятие земли у них могло вызвать народное восстание. Однако уступить им землю нельзя было, не разорив и не уничтожив класса дворян; но существование последнего было необходимо государству, так как дворянство давало ему огромную массу чиновников[6]. Большинство дворянских комитетов хотело разрешить трудности таким образом, чтобы собственность на землю признавалась за дворянами, а крестьянам предоставлялось лишь пользование землей за оброки, установленные раз навсегда; кроме того, они хотели сохранить за помещиками хотя бы частично полицейскую и судебную власть. Под влиянием Милютина и его друзей Редакционная комиссия примкнула к более радикальным решениям[7]. Она постановила, что крестьянские общины будут освобождены от власти бывших владельцев, что каждый крестьянин получит в полную собственность усадьбу, что возделанная земля будет поделена между помещиком и крестьянами, что мир — крестьянская община каждой деревни — будет сообща владеть своим земельным наделом; что к тому же за этот земельный надел помещик получит денежное вознаграждение при содействии государства, если в этом окажется необходимость. Несмотря на это последнее условие, решения комиссии встретили со стороны дворянства резкую оппозицию. Комиссию упрекали в потрясении священного принципа собственности; в опасном пробуждении крестьянских вожделений; в том, что спокойствию и благосостоянию сельских местностей угрожала опасность, так как власть, которой до сих пор пользовался лишь класс образованных, теперь передается «мужикам», которые — сколько бы ни распинались славянофилы — не обладали ни образованием, ни нравственностью. Редакционная комиссия легко справилась с оппозицией, какой бы резкой и основательной в ряде пунктов она ни была: те из дворянских представителей, язык которых был слишком свободен, были удалены из Петербурга мерами полиции[8]. Серьезная опасность угрожала со стороны императора: Александр II великодушно взял на себя инициативу реформы и при всяком удобном случае показывал, что готов идти до конца; но, несмотря на это, в последний момент он колебался и уступал по мелочам противникам реформы, которых было много в его окружении, то, что он целиком хотел у них отнять. К счастью, вопрос был не из тех, что долгое время могут оставаться неразрешенными; народ ждал, и сам император желал того, чтобы реформа была готова к годовщине его вступления на престол. Редакционная комиссия увеличила число дневных и ночных заседаний, поспешно отредактировала проект «по-татарски», как писал с досадой Иван Аксаков, и императорский манифест смог появиться к желаемому числу—19 февраля 1861 года[9]. В начале манифест говорил о крепостничестве, о причинах, которые привели к его установлению и постепенному усилению, о попытках ряда государей его смягчить; затем император отдавал дань уважения «бескорыстию» своего верного дворянства — дань, не вполне заслуженную, — и возвещал, наконец, что благодаря этому бескорыстию крепостные по всей России с этого времени становятся свободными. Но в действительности их освобождение было подчинено условиям, определенным семнадцатью специальными положениями. Прелюде всего дворовые, домашние рабы, освобождались лишь по прошествии двух лет[10]; впрочем, были приняты меры к тому, чтобы даже по прошествии этих двух лет хозяева не выбрасывали на улицу старых и больных дворовых[11]. Что касается крепостных, прикрепленных к земле или находящихся на оброке, то они получали личную свободу; помещик не мог больше ни продавать их, ни налагать на них денежные повинности и барщины, ни проявлять над ними какую-либо власть; кроме того, они становились собственниками: каждый глава семьи — своей избы и усадьбы, а «мир» — собственником части земли, до тех пор принадлежавшей помещикам; размер ее менялся в зависимости от местности. Однако прежде чем стать полными владельцами, крестьяне обязаны были уплатить выкуп своим бывшим господам; они могли получить необходимые для выкупных платежей средства от правительства, которое, капитализируя из шести процентов все их платежи, выдавало им ссуду в размере четырех пятых выкупной суммы, и крестьяне обязаны были погасить выкупную ссуду сорока девятью годовыми взносами, прибавленными к податям, ранее определенным. Для предотвращения споров о стоимости выкупаемых земель и повинностей в каждом имении надлежало приступить к составлению уставной грамоты. Эта трудная задача была возложена на новых должностных лиц — мировых посредников, выбранных дворянством каждого уезда[12]; они должны были обеспечить в течение двух лет мирный и правильный переход от старого порядка к новому.

В общем итоге эти положения уничтожали помещичью опеку — то, что законоведы Запада называли вотчинной властью дворян[13]; зато они с бесконечными предосторожностями урезывали их поземельные владения[14]. Действительно, правительство совсем не желало придавать акту гражданского освобождения крестьян характер аграрной революции: ограбить один класс в пользу другого; оно старалось найти компромисс между противоположными требованиями и сохранить status quo частных владельцев. Эта осторожность ничуть не умаляет значения реформы, которая освободила 23 миллиона человек. Несмотря на все ограничения, русская реформа оказалась бесконечно более щедрой, чем подобная же реформа в соседних странах, Пруссии и Австрии, где крепостным была предоставлена «совершенно голая» свобода, без малейшего клочка земли[15].

Разумеется, восторг не был всеобщим. Выли недовольные среди дворян, как ни старались позолотить им их «4-е августа»[16]. Что касается крестьян, — их разочарование было глубоко. Воспоминания современников рисуют нам их в церкви, во время чтения манифеста; крестьяне опускали головы и спрашивали: «Что это за свобода?»

И в самом деле, главная и, по мнению ее творцов, самая благотворная сторона реформы — дарование личной свободы — имела в глазах крестьян небольшую ценность. Подчиненные еще вчера произволу помещика, они теперь подчинялись почти такому же произволу «мира». Крестьяне от этого немного выигрывали. Больше всего занимало крестьян не дарование почти призрачной свободы, а наделение землей. В этом отношении императорский манифест самым жестоким образом обманывал их надежды.

В глазах крестьян дворянин не был собственником земли, а только человеком, пользующимся ее доходами; царь за некоторые оказанные ему услуги навязал когда-то помещиков крестьянам на содержание. Это было верно относительно некоторых областей России и было неверно в отношении других, где дворянин владел землей раньше крестьян, которых он сюда привел и устроил за свой счет. Но, как бы там ни было, крестьянин всегда делал один и тот же вывод: уничтожение крепостничества означало исчезновение ненавистного паразита-помещика, уничтожение оброка, барщины, повинностей и, в конечном итоге, полное возвращение крестьянам земли; даже участок, на котором дворянин построил свою усадьбу, разбил сад, вырыл пруд, должен вернуться во владение общины. Крестьяне были в этом настолько уверены, что в некоторых деревнях они собирались и выносили приговоры о предоставлении бывшему помещику в награду за доброту, проявленную им во время крепостного права, его усадьбы в пожизненное владение.

Легко поэтому понять удивление и гнев крестьян, когда они узнали, как далека была действительность от их надежд. Во многих губерниях вспыхнули волнения[17]; приходилось вызывать войска для подавления волнений, которыми руководили, как всегда в переломные моменты русской истории, самозванцы, выдававшие себя то за императора Николая, то за пророка, вдохновленного свыше[18], и т. д. Почти повсюду в течение нескольких месяцев крестьяне оказывали упорное сопротивление всем попыткам мировых посредников помирить их с помещиками. Крестьяне ожидали второго, настоящего манифеста. Когда они убедились наконец в том, что — по крайней мере в данный момент — им не на что надеяться, соглашения довольно быстро двинулись вперед благодаря бескорыстию многих дворян, а особенно благодаря преданности делу и активности мировых посредников[19]. За два года было составлено уставных грамот на одиннадцать тысяч из общего числа двенадцати тысяч владений. Что касается изменения управления деревнями, то во многих частях России этим невозможно было сразу лее заняться. Мы уже говорили, что уничтожение власти помещика было сопряжено с уплатой выкупных платежей.

В конечном итоге эта огромная реформа завершилась без особых потрясений. Однако она имела важные последствия, большинство которых проявилось лишь позднее. В первые годы некоторые дворяне разбогатели благодаря выкупным платежам, сумма которых значительно превышала реальную стоимость земель и повинностей, подлежавших выкупу. Правда, вследствие их непредусмотрительности эти деньги быстро растаяли, тем более, что правительство, имевшее мало денег, выдавало крестьянам ссуды в виде государственной ренты, которая сразу была вся выброшена на рынок и потеряла почти половину своей стоимости. Другие владельцы, лишенные крепостного труда, которым они до сих пор пользовались по своему усмотрению и которым злоупотребляли, были не в состоянии обрабатывать свои владения, уже обремененные закладными, и их владения были экспроприированы их кредиторами. Многие имения дворян перешли и продолжали переходить в руки разночинцев.

Что касается крестьян, то их положение во многих случаях ухудшилось. При крепостной зависимости они имели в большинстве случаев право пользования лесом и выгоном; это право исчезло в тот день, когда их земля была окончательно отделена от земли помещика. С другой стороны, они привыкли расплачиваться со своим помещиком преимущественно трудом и продуктами; теперь же требовались деньги на уплату огромных недоимок, по выкупным платежам, кроме уплаты все возраставших податей, а так как деньги были редкостью в русских деревнях, ростовщичество там развилось в небывалых размерах. Затем, вскоре обнаружилось, что наделы, выделенные крестьянам — по три, пять, семь десятин земли на отца семейства, смотря по местности, — были недостаточны и становились все более недостаточными вследствие быстрого роста семейств; нужно было параллельно с разделом земли приступить к организации переселения. Милютин об этом думал, но сразу после проведения реформы он подвергся опале, и дело его осталось незавершенным. Наконец, самоуправление, предоставленное общинам, обмануло надежды его инициаторов; результатом явились частые волнения и деморализация — вплоть до того дня, когда при Александре III обратная реформа передала власть над деревней снова в руки дворян[20].

Каковы бы ни были эти последствия — о многих из них считалось преждевременным выносить окончательное суждение, — и признавая ошибки в частностях, нужно отдать должное реформаторам 1861 года. Уничтожая крепостное право, они стерли позорное пятно, устранили растущую с каждым днем опасность крестьянских восстаний; в то же самое время они сделали крупный шаг вперед в деле приближения России к Европе, — деле, которое в течение двух веков было главной целью русских стремлений.

Судебная реформа. Второй язвой России был суд. Как и администрация, он прославился своей продажностью. Все меры, принимавшиеся для того, чтобы сделать суд более или менее честным, терпели неудачу. Предварительное следствие, сопровождавшееся многочисленными формальностями, судопроизводство с множеством ненужных секретных бумаг, приговоры, которые всегда можно было обжаловать в какой-либо более высокой инстанции, — все это для судей и полицейских было лишь удобным поводом для бесконечного грабежа. Долгое время общественное мнение философски относилось к этому злу; считалось, что плохо оплачиваемый судья должен жить на побочные доходы; он являлся виновным только тогда, когда брал с тяжущихся сторон больше, чем ему приличествовало по чину. Но со времени Ревизора Гоголя литература, с одинаковым ожесточением относившаяся как к лихоимству, так и к крепостничеству, изменила общественное мнение. Затем освобождение крепостных, увеличив число лиц, подсудных общим судам, тем самым увеличило бы до бесконечности старые злоупотребления. Правительство, со своей стороны, не могло отказаться от реформы, за которую оно много раз принималось, и за разработку судебной реформы взялись одновременно с разработкой аграрной реформы.

Однако эти две реформы, проводившиеся параллельно, основывались на совершенно противоположных принципах. В то время как новую организацию деревень вдохновляли славянофильские идеи, судебной реформой руководили идеи западников. Для объяснения этого противоречия достаточно вспомнить непостоянный характер Александра II и все те разнообразные влияния, которым он поддавался. Была и другая причина. В аграрном вопросе реформаторы столкнулись с народными обычаями, с которыми необходимо было считаться; в судебном вопросе единственными возможными образцами реформы были образцы европейские. Реформаторы заимствовали свои принципы главным образом у Франции и Англии: разделение административной и судебной власти, независимость судей, уничтожение перед судом сословных различий, гласное судопроизводство с прениями сторон, наконец— введение суда присяжных. Впрочем, реформаторы внесли в свою судебную организацию достаточно и оригинальных черт, так что их нельзя обвинить в рабском подражании.

Прежде всего, внизу иерархической лестницы находились выбиравшиеся крестьянами волостные суды, которые судили одних крестьян, если только обе тяжущиеся стороны не желали по обоюдному согласию судиться другим судом; судили не по писаным законам, а по устным деревенским обычаям. Компетенция этих сельских судов была, разумеется, довольно ограниченной. По гражданским делам эти суды рассматривали иски на сумму до 100 рублей, а порой и выше (если имелось на то согласие обеих сторон), а из уголовных дел им подлежали лишь споры, драки, проступки, совершенные по пьяному делу, нищенство, угрозы, легкие ранения, мелкие кражи на сумму до 30 рублей золотом и т. д. Что касается наказаний, к которым волостные суды имели право присуждать, это были: штрафы — до 3 рублей, арест — до семи дней, принудительные работы в пользу сельской общины — до шести дней, наказание розгами — до двадцати ударов.

Следующей инстанцией была юрисдикция мировых судей — должностных лиц, избиравшихся земскими собраниями в каждом округе «из числа землевладельцев», обладавших имущественным и образовательным цензом, который изменялся в зависимости от области, но в общем был невысок[21]. Им поручалось разбирать гражданские дела по искам не свыше 600 рублей и дела уголовные, за которые можно было присудить не свыше чем к годичному тюремному заключению или штрафу в размере 300 рублей. Мировые судьи каждого округа, собиравшиеся ежемесячно в главном городе округа, образовывали, как в Англии, сами апелляционную инстанцию, подчиненную, впрочем, высшему контролю Сената.

Наконец, наряду с этими выборными судьями стоял государственный суд по образцу французской магистратуры, с ее трехстепенностью судопроизводства: суд первой инстанции, апелляционный суд, кассационный суд; этот последний был представлен особым департаментом Сената. Как и во Франции, должностные лица этих судов были несменяемы[22]; а и опять-таки, как во Франции, наряду с ними были прокуроры, прямые агенты государства, сменяемые. Однако русская система отличалась особыми чертами. Право представлять кандидатов на освободившиеся судебные должности было предоставлено самим судам, однако министр юстиции не был обязан назначать этих судебных кандидатов. Русские судебные следователи не являлись, подобно французским, настоящими должностными лицами, но, по крайней мере в первые годы после реформы, были чем-то вроде французских сменяемых секретарей суда. Судебные округа были очень велики: некоторые суды распространяли свою юрисдикцию на целую губернию; один апелляционный суд приходился на каждую из больших областей России. Это объясняется, впрочем, сосуществованием крестьянских судов и мировых судей, благодаря которым государственные суды были освобождены от ведения множества дел.

Наконец, для уголовных дел был введен суд присяжных, и все граждане могли быть призваны в заседатели; вместо имущественного и образовательного ценза, которого нельзя было требовать от «мужиков», имена заседателей определялись сложной системой списков и последовательного отбора путем жеребьевки[23].

Казалось, что Россия получила не менее либеральные судебные учреждения, чем на Западе. В действительности же правильное функционирование реформированного суда часто нарушалось из-за недостатка персонала: имелись судьи, лишенные всякого юридического образования; наряду с ними бывали случаи, когда суды присяжных выносили несуразные приговоры[24]. И все же реформа удалась: если она не искоренила полностью взяточничества, то она его сократила и мало-помалу создала настоящее судебное сословие. В общем она подняла чувство законности как среди судей, так и в народе.

Административная реформа. Эти реформы следовало завершить административной реформой. В самом деле, Крымская война воочию показала, насколько администрация была ниже стоявших перед ней задач; добрая половина ошибок и бедствий проистекала от лихоимства администрации, от ее рутины, от ее небрежности. Правительство, однако, сознавало свою неспособность перестроить администрацию. Император Николай, подобно всем своим предшественникам, прилагал усилия в этом направлении: самые суровые указы, самые жестокие наказания, самые усовершенствованные способы контроля привели только к тому, что вся административная машина стала более тяжелой, более стеснительной, более заваленной бумажной трухой, но ничего не прибавили к ее активности и честности. Единственным средством добиться заметных результатов, казалось, было объединение до известной степени администрируемых с администраторами: устройство в каждом уезде и в каждой губернии постоянного взаимного контроля, одним словом — дарование местного самоуправления. Преимущество этой реформы в глазах реформаторов заключалось не только в том, что опа оживила бы губернии, до тех пор пребывавшие в спячке под строгим надзором своих администраторов, но и в том, что она подготовила бы русских к пользованию более широким правом контроля. Местное самоуправление, по их мысли, должно было быть преддверием политической свободы.

Не заглядывая так далеко вперед, правительство уже давно намеревалось следить за своими собственными чиновниками с помощью выборных чиновников. Петр Великий создал их в огромном количестве, но эти выборные должностные лица в послепетровскую эпоху вывелись. Позднее Екатерина II установила собрания дворянства, обязанные выбирать некоторых из местных чиновников и ревизовать отчеты губернаторов и вице-губернаторов. При восшествии на престол Александра II эти собрания с их прерогативами еще существовали; но так как они никогда не желали ими серьезно воспользоваться, то и не могли быть орудием реформы, желательной для общественного мнения и правительства. Кроме того, они не соответствовали более новому положению собственности и общества. Теперь не было, как во время Екатерины II, единого класса земельных собственников: ныне разночинцы могли владеть землей; наряду с индивидуальной собственностью закон признал существование общинной крестьянской собственности; города выросли. Все эти новые интересы требовали своего представительства.

Уже в 1860 году мипистр внутренних дел Ланской, или — если говорить точнее — его вдохновитель Милютин, приготовил проект, который учреждал в каждой губернии ряд выборных советов. Отставка Милютина задержала реформу, которая была проведена только в 1864 году после долгих пререканий, среди затруднений, вызванных польским восстанием. Реформа создала в губерниях, но не во всех (собственно, одни только губернии древнего Московского царства были призваны ею воспользоваться)[25], собрания, названные земствами (слово, по своей этимологии соответствующее немецкому слову «ландтаг»). Земства были двух родов: уездные и губернские; губернские выбирались уездными, последние же избирались согласно выборной системе, различной для отдельных сословий. В действительности в земстве должны были находиться представители всех сословий: дворян, крестьян, ремесленников и городских купцов. Сфера ведения земства была весьма разнообразна. Земство выбирало мировых судей, распределяло налоги, следило за состоянием некоторых дорог; в его ведении находились дела призрения, больницы, некоторые школы. Можно сказать, что его функции были такие же, как и французских генеральных советов (в департаментах), даже более расширенные, с той разницей, что земства имели постоянную комиссию (земскую управу) с исполнительными функциями, нечто вроде «министерства», чего не было у французских генеральных советов.

Создание земских собраний было встречено с энтузиазмом. Однако и здесь вскоре последовало разочарование. Заметили, что некоторые выборы, например крестьянских депутатов, происходили под сильным влиянием местных чиновников; что решения земства могли быть если не совершенно аннулированы, то сильно задержаны в исполнении губернаторским veto; что их функции, плохо определенные, давали множество поводов к конфликтам, в которых последнее слово всегда оставалось за администрацией; что законодательство, наконец, не снабдило их средствами, соответствующими тем новым задачам, от которых государство великодушно отказалось в их пользу. После первых же собраний у земств обнаружился дефицит, и они должны были вводить налоги, которые значительно охладили общественный энтузиазм, особенно ввиду того, что сельское большинство хотело эту тяжесть перенести главным образом на движимое имущество и городское население. Отсюда конфликты и вмешательства правительства, которые почти целиком заполняют историю земств вплоть до 1870 года[26].

Аграрная, судебная, административная реформы — это три больших дела десяти первых годов царствования Александра II. Наряду с ними были и другие, менее значительные — или вследствие того, что они касались только части русского народа, или же вследствие своего недолгого существования.

Однако они занимают заметное место в истории этого периода царствования.

Университетская реформа. Новое царствование началось отменой некоторых наиболее непопулярных мероприятий Николая I, в частности тех, которые ограничивали количество студентов в университетах. Но эта либеральная тенденция удержалась недолго. Действительно, в жизни русских университетов всегда достаточно было какой-нибудь манифестации студентов или профессоров, чтобы навлечь на них кару подозрительной власти, даже тогда, когда она б. олыпе всего хвастала своим либерализмом. Поводом для реакции послужило на этот раз появление книги Бюхнера Сила и материя[27], возбудившей в образованном классе — в интеллигенции — восторг, не соответствовавший научной ценности книги. Это послужило поводом для обвинения университетов в том, что они являются очагами материализма, и результатом этой кампании было назначение нового министра народного просвещения, известного ханжи, адмирала Путятина[28]; при нем снова начались систематические провалы на экзаменах, исключения студентов в конце года, высылки профессоров, запрещение публичных курсов и т. д., но зато теперь появилось нечто новое, чего никогда не было при Николае I, — большие демонстрации студентов в Петербурге и Москве, столкновения с войсками, аресты сотнями. В 1863 году Путятин, уставший от своих крутых мер, был заменен Головниным, который открыл закрытые университеты, обратил существовавший в Одессе лицей в университет и дал всем университетам уставом 13 июня 1863 года некоторую автономию. С этого времени университеты могли сами устанавливать свой внутренний распорядок, выбирать ректора, свой дисциплинарный совет, представлять кандидатов на свободные кафедры и т. д. Немного позднее устав 1864 года реорганизовал среднее образование и разделил гимназии на классические, предназначавшиеся для гуманитарного образования, и на реальные (реальные училища); только окончание классической гимназии открывало доступ в университет.

Цензура и печать. Следствием либеральных мероприятий, проведенных в области народного просвещения, было новое законодательство о печати. Уже в начале царствования была смягчена старая цензура — та, что запрещала как оскорбительное для власти «всякое предложение улучшить общественное учреждение», и была уничтожена большая часть цензур, установленных при Николае при каждом административном учреждении. Но потребовалось десять лет колебаний, чтобы дойти до закона 1865 года, который устанавливал для русской печати режим, сходный с введенным во Франции после 1852 года. Газеты могли появляться без предварительной цензуры, но с риском получить предупреждения, которые могли повлечь закрытие. Впрочем, газеты имели возможность придерживаться старых правил, более безопасных для издателей, и почти все этим воспользовались[29]. Для книг больше не требовалось предварительного разрешения, но администрация сохраняла за собой право наложения ареста на издание, причем суд в дальнейшем решал вопрос о снятии или оставлении ареста[30].

Этот чуть-чуть более свободный режим, являвшийся, однако, шагом вперед, был недолговечен: новые постановления не замедлили его ухудшить.

Таковы главные реформы царствования. В дальнейшем были проведены еще и другие, например городская реформа 1870 года и военная 1874 года. Однако можно сказать, что начиная с 1866 года направление царствования меняется. С одной стороны, исчезло единодушное настроение в пользу реформ, бывшее после Крымской войны: мнения начинают разделяться; с другой стороны, правительство боится начатого дела, и постоянно колеблющийся император перестает оказывать реформам поддержку. Начинается период реакции — сперва под влиянием событий в Польше.

Польское восстание (1863–1864). В 1832 году Николай I даровал полякам вместо конституции 1815 года статут, которым устанавливались государственный совет, советы воеводств, городские советы. Но этот статут никогда не применялся, и в течение последних двадцати трех лет царствования Польша была подчинена почти исключительно режиму бюрократической диктатуры. Тем не менее она сохранила свою национальную жизнь, особенно в деревнях. Все должности здесь были действительно в руках дворянства, т. е. того класса, в котором лучше всего сохранялось национальное чувство, воспоминание о прошлом величии, надежда на восстановление прежнего королевства «от моря и до моря» и ненависть к России.

Однако Польша не поднялась ни в 1848 году, ни во время Крымской войны. На Парижском конгрессе вопрос о Польше не ставился. Впрочем, прошел слух, что для избежания поднятия этого вопроса русские дипломаты должны были дать некоторые обещания автономии, амнистии и т. д. Как бы там ни было с этими обещаниями, но новое царствование не могло вести в Польше иную политику, чем в России, тем более, что Польша была слабым местом русской границы и что последняя война только что показала пользу сближения между поляками и русскими в интересах самой России. Прибыв в Варшаву в апреле 1856 года, Александр II возвестил своим польским подданным о начале новой эры: «Я вам приношу забвение прошлого… бросьте мечтания. По моему убеждению, вы сможете только тогда быть счастливыми, когда Польша, подобно Финляндии, присоединится к великой семье, образуемой Российской империей». Это было в сущности неопределенное обещание частичной автономии наподобие финляндской. Пока же царь обнародовал амнистию и назначил нового наместника, князя Михаила Горчакова, бывшего командующего Крымской армией.

Русское общественное мнение относилось благосклонно к примирительной политике: либералы — в силу своих принципов, враждебных как исключительной, так и ограничительной политике; славянофилы потому, что поляки — славяне, и потому, что этот братский народ мог образовать, по выражению Ивана Аксакова, государство-буфер для России со стороны Европы. Но чувства поляков были совсем другие: красные или белые, направляемые своими соотечественниками, эмигрировавшими на Запад, или подчиненные исключительному влиянию дворянства и духовенства, они понимали примирение только на невыполнимых условиях. Автономия для них заключалась в разделении двух государств — польского и русского, — связь между которыми поддерживалась бы, самое большее, династическими узами; для них польское государство — не Польша 1815 года, конгрессовка, но прежняя Польша с ее воеводствами — литовскими, белорусскими, украинскими. Для осуществления своих требований поляки рассчитывали на поддержку русского общественного мнения, на Европу, на Наполеона III, постоянного защитника национального принципа, на ослабление русского правительства, которое они считали неспособным сопротивляться после крымского разгрома и в то же время, — по какому-то странному противоречию, — достаточно сильным, чтобы заставить русских простым указом произвести раздел России. Все же было бы несправедливо обвинять лишь поляков в трудностях, которые должна была встретить лойяльная попытка примирения. Сама русская администрация, привыкшая третировать Польшу как завоеванную страну, была сильным препятствием на пути либеральных намерений Петербурга и Москвы.

С 1856 по 1860 год в Царстве Польском было спокойно. Все национальные надежды сосредоточились на Земледельческом обществе, которое во главе со своим президентом, графом Андреем Замойским, старалось осуществить в Польше приблизительно то, что правительство делало в России, и если не приходилось освобождать крестьян, — они были уже свободны, — то по крайней мере улучшить их положение и таким образом добиться объединения нации в общем патриотическом движении[31]. В 1860 году разразился кризис. Когда Земледельческое общество начало изучать вопрос о превращении крестьян в собственников, директор департамента внутренних дел Муханов запретил продолжать это дело. Это произвольное запрещение вызвало народное возбуждение и манифестации во время празднования великих годовщин 1830 и 1831 годов. 29 ноября 1860 го да — в годовщину Варшавского восстания, — 25 февраля 1861 года— в годовщину Грохов-ской битвы — огромные массы поляков в трауре теснились в костелах Варшавы; при выходе поляки подверглись нападению кавалерии, — были убитые и раненые, причем народ не оказал никакого сопротивления. 27 февраля повторились такие же сцены. Наместник Горчаков приказал отвести войска в казармы, позволил торжественно похоронить жертвы 27 февраля и разрешил распространение в Варшаве адреса императору (составленного Земледельческим обществом); в нем заключалась просьба о восстановлении в Польше правительства, соответствующего польским традициям[32].

В Петербурге известие о бесцельных кровавых репрессиях, имевших место в Варшаве, произвело впечатление скорее в пользу поляков, и результатом явился указ 26 марта 1861 года, который давал Польше отдельный государственный совет, особое Управление вероисповеданий и народного просвещения, выборные советы в губерниях, округах и городах, т. е. почти все то, что не было выполнено по статуту 1832 года. Управление народным просвещением было доверено поляку, маркизу Вьелепольскому, стороннику примирения; но, чтобы ослабить впечатление от всех этих уступок, 6 апреля было закрыто Земледельческое общество. Такова была правительственная система, если только можно назвать системой эту постоянную нерешительность — смену кажущихся уступок мерами репрессий, — вплоть до того дня, когда русское общественное мнение заставило правительство повести определенную линию.

Закрытие Земледельческого общества должно было неизбежно вызвать новые волнения. 7 и 8 апреля имели место демонстрации, требовавшие отмены указа о закрытии общества. Они закончились, подобно февральским демонстрациям, бессмысленным расстрелом безоружной толпы. Замковая площадь была усеяна убитыми и ранеными. Тем не менее демонстрации продолжались. 10 октября в Городле, на границе Польши и Литвы, огромная толпа жителей обеих стран праздновала годовщину своего векового союза. Только благодаря гуманности командующего сосредоточенными в Городле войсками не произошло новой резни.

Правительство все это время продолжало прибегать к уловкам, пугаясь то своих уступок, то своих репрессий. За князем Горчаковым, скончавшимся в конце мая, последовал генерал Сухозанет, который из-за своих ссор с маркизом Вьелепольским уступил место генералу графу Ламберту. Ламберт, католик, француз по происхождению, был за примирение, но его постарались окружить сторонниками крайних репрессий, и 15 октября в Варшаве произошли новые события. Население направилось в костелы, чтобы присутствовать при заупокойном богослужении в память Костюшко; военные власти приказали окружить костелы; объятая страхом толпа отказалась выйти; наконец в четыре часа утра костелы силой были очищены от народа, причем было произведено две тысячи арестов. Несколькими днями позже, после бурной сцены с Ламбертом, командующий войсками генерал Герштенцвейг пустил себе пулю в лоб. За этим последовали отозвание Ламберта, отставка Вьелепольского, множество арестов и ссылок. Однако последнее слово должно было остаться за политикой примирения. В июне 1862 года великий князь Константин был назначен наместником, и Вьелепольский опять появился в Варшаве в качестве вице-президента государственного совета и начальника гражданского управления. Но было слишком поздно для того, чтобы успокоить умы простыми административными реформами. На обращение великого князя дворяне ответили требованием объединения в одно целое старых польских областей; крайние покушались на его жизнь, затем на жизнь Вьелепольского. Снова начались репрессии: одна из них — произвольная рекрутчина или, вернее, аресты некоторого количества молодежи под предлогом рекрутчины — привела к восстанию. Как и в Вандее, первыми мятежниками были уклонившиеся от военной службы.

Борьба не могла приобрести такого характера, как в 1831 году, когда восставшая Польша располагала регулярной армией, городами и арсеналами. В 1863 году в Польше и Литве было, по видимому, не больше шести или восьми тысяч инсургентов, разделенных на большое количество отрядов; они вообще не могли держаться против русских ввиду численного превосходства последних, но спасались от их преследований благодаря густым лесам, содействию населения и служащих, уроженцев страны. В течение нескольких месяцев официальному правительству в Варшаве все время мешало тайное правительство, которое тоже пребывало в Варшаве (позднее узнали, что оно собиралось в одной из зал университета): оно накладывало военную контрибуцию, закрывало театры, костелы, поддерживало постоянную связь с начальниками отрядов и приводило в исполнение смертные приговоры, вынесенные революционным трибуналом. Чтобы покончить с этим правительством и горстью его солдат, понадобилась армия в 200 000 человек и военная диктатура. В июле 1863 года Вьелепольский получил отставку, великий князь Константин был отозван; генерал Берг в Варшаве, Муравьев в Вильне, облеченные всей полнотой власти, расправлялись с диким произволом, поддержанные, впрочем, консервативным русским общественным мнением, которое внезапно озлобилось против Польши из-за угроз Европы и нетактичных требований самих поляков[33]. За последние месяцы 1863 года увеличилось число арестованных и повешенных; отряды повстанцев были отброшены к границе Галиции, которую вынуждены были перейти два следовавшие друг за другом диктатора восстания: Мирославский и сменивший его Мариан Лангиевич. В феврале 1864 года было дано последнее сражение, заслуживающее этого названия, близ Венгрова[34], храбрым Боссак-Гауком, которому было суждено погибнуть семь лет спустя в битве под Дижоном. Несколько отрядов делали еще героические усилия, чтобы продолжать борьбу и дать Европе время вмешаться, — они были уничтожены в течение лета, а в августе арест и казни членов революционного комитета завершили драму. Теперь правительство могло беспрепятственно заняться в Польше репрессиями и реорганизацией.

Проведено это было по-разному, в зависимости от каждой области. В Литве и на Украине масса сельского населения относилась индифферентно или враждебно к восставшим; дворянство, католическое духовенство и в известной мере городская буржуазия симпатизировали им. Таким образом, вся тяжесть репрессий легла на эти классы. С одной стороны, старались уменьшить их влияние крупными конфискациями дворянских земель и наложением на земли помещиков, виновных только в том, что они были поляками, военных налогов с целью сделать их пребывание в крае трудным и разорительным; надеялись этим способом заставить их уступить место новым владельцам, русским по языку и православным по вере. В то же самое время, с другой стороны, старались устранить все то, что могло в польской части населения поддерживать национальные чувства. В правительственных учреждениях, в учебных заведениях, даже в католических церквах допускался только русский язык; польские библиотеки и типографии были закрыты. Наконец, последние униаты, которым правительство Николая I разрешило существовать в Литве, были обращены в православие; в сплошь католических округах отправление культа было подчинено стеснительным предписаниям; чтобы построить или даже только отремонтировать католическую церковь, требовалось разрешение, в котором чаще всего отказывали.

В самой Польше правительство также принялось за преследование религии и языка. Большинство монастырей было закрыто, имущество духовенства секуляризировано, конкордат отменен, управление католической церковью передано духовной коллегии в С.-Петербурге. Проводилась или подготовлялась замена польского языка русским на всех ступенях обучения. Исчезли последние следы административной автономии. Но главным мероприятием было аграрное и социальное преобразование, предпринятое под руководством того самого Милютина, который руководил реформой освобождения крепостных. Он верил, как и славянофилы, в то, что главным препятствием к сближению поляков и русских является латинская культура, которой пропитаны руководящие классы Польши. Чтобы снова ввести массу польского народа в его настоящее славянское русло, нужно было уничтожить влияние этих руководящих классов, освободить народ от их моральной и материальной опеки. Крестьяне за счет своих прежних помещиков были сделаны собственниками дома и участка земли, которыми они пользовались до тех пор на правах временных держателей; за небольшой выкуп денежные повинности и барщина были с них сняты. Общины были изъяты из-под влияния сельского священника (ксендза) и помещика. К тому же, плохо урегулировав древнее право сервитутов, русская администрация намеренно провоцировала конфликты между помещиками и крестьянами, причем посредником в этих конфликтах была она сама. Тут для нее открывался источник популярности, которым она собиралась широко пользоваться.

В конечном итоге Милютин совершил в Польше то же дело, что и в России, но несравненно более радикальным способом. Проведенная реформа в известной мере была выгодна русскому правительству, так как она ослабила его прирожденных врагов — польских дворян и священников; особенно же она была выгодна польскому народу, который благодаря ей приобрел большую свободу и благосостояние, чем когда-либо прежде. Что же касается национальных чувств, которые правительство желало подавить, — очень сомнительно, чтобы они исчезли при этом возрождении польского народа, и доказательством этого может служить применение новых суровых мероприятий, которые до самого недавнего времени ухудшали «реорганизацию» 1864–1866 годов.

Реакция в России. Подобно тому как следствием движения в пользу реформ в России была попытка либерализма в Польше, точно так же победа политики репрессий в Польше привела к реакции в России. Впрочем, даже в момент, когда казалось, что правительство все больше становится на путь либерализма, партия, настроенная против реформ, партия крупных чиновников, воспитанных в школе Николая, никогда не складывала оружия. Польские события укрепили ее, ослабив влияние на императора великого князя Константина и его либерального окружения и совершенно уничтожив влияние либеральных и революционных писателей на публику. День, в который Герцен в Колоколе высказал свои симпатии к полякам, был концом его популярности; «диктатура мнения» перешла к Каткову, который в Московских ведомостях резко выражал раздражение, вызванное неосмотрительными требованиями поляков, и инстинктивную потребность в твердом руководстве, пробудившуюся в массах вследствие долгих колебаний власти.

Однако этой резкой перемены общественного мнения было бы недостаточно, чтобы дать новый импульс правительству. Очевидной системой Александра II было окружить себя людьми различных мнений: в то самое время, как он потихоньку поощрял Каткова, он поддерживал Валуева, министра внутренних дел, который, будучи обвинен Катковым в либерализме, мстил ему, преследуя Московские ведомости предупреждениями и временными запрещениями. Чтобы постепенно уничтожить последних защитников либерализма или заподозренных в нем, нужны были революционные покушения и волнения, последовавшие одно за другим в самой России начиная с 1866 года.

Некоторые русские слишком многого ожидали от реформ. Подобно тому как крестьяне рассчитывали с освобождением получить и всю землю, так образованные классы поверили в «тысячелетие», в возрождение России. «Это было такое счастливое время! — писала Ковалевская в своих Воспоминаниях. — Мы все были так глубоко убеждены, что современный социальный строй не может дальше существовать, что мы уже видели рассвет новых времен, времен свободы и всеобщего просвещения! Мы об этом мечтали, и мысль, что эти времена недалеки… была нам так приятна, что это невозможно выразить словами». Поэтому велико было разочарование, когда увидели, что освобождение крестьян остановилось на полпути, что дарование местного самоуправления не приводило к дарованию свобод политических; что самодержавие применяло против новых устремлений строгости, достойные николаевских времен, в случае, например, с писателем Чернышевским, сосланным в Сибирь за роман Что делать?[35], который благодаря судьбе своего автора сделался евангелием молодых поколений. Это недовольство породило то состояние умов, которое Тургенев описал в Отцах и детях, назвав его «нигилизмом»: это — состояние ума, с трудом поддающееся определению; оно резко отрицает все, что не является наукой, на науку же смотрит как на единственную истину, единственное добро, более или менее ясно заключая, что это и есть то оружие, которое уничтожит заблуждения и тиранию.

16 апреля 1866 года некий Дмитрий Каракозов, дворянин, сын бедного помещика, которого последовательно исключали за невзнос платы за учение из Казанского и Московского университетов, произвел в Летнем саду выстрел в царя. Выстрел был предотвращен крестьянином Комиссаровым. Будучи арестован и допрошен, Каракозов объявил, что он хотел отомстить за народ, обманутый кажущимся освобождением. Каракозова судил и приговорил к смерти военный суд[36], несмотря на закон, только что установивший суд присяжных. Последствием этого покушения была отставка министра народного просвещения Головнина, который был заменеп графом Д. А. Толстым, обер-прокурором святейшего синода. С Д. А. Толстого начался период откровенной реакции. В университетах возобновились исключения студентов, в гимназиях обучение точным наукам было урезано в пользу обучения древним языкам, рассматриваемым как панацея против революционного духа. Но ввиду недостатка в преподавателях латинского и греческого языков пришлось с большими затратами создать своеобразный персонал, где немцы и австрийские славяне (преимущественно чехи), набранные случайно, занимали первое место; и первым следствием реформы преподавания было явное снижение его качества.

В следующем году было совершено новое покушение на царя, на этот раз поляком Березовским в Париже[37], куда Александр II отправился по приглашению Наполеона III для посещения Всемирной выставки. Следствием этого покушения было падение последнего представителя тенденций предшествующей эпохи, министра внутренних дел Валуева[38], победа Каткова и принятие репрессивной политики, которая привела к кризису 1878–1881 годов и к убийству императора Александра II.

IV. Иностранная политика России (1856–1870)

После Крымской войны политика, которой следовала Россия с 1815 года, оказалась непригодной. Россия была разбита, изолирована; ее поддерживала в очень слабой мере Пруссия, не пользовавшаяся никаким престижем. В этом новом положении требовался новый человек. В 1856 году место, которое так долго занимал Нессельроде, перешло к князю Горчакову, русскому послу в Вене. Новый вице-канцлер, обладавший умом, быть может, скорее блестящим, нежели точным, принес с собой большой служебный навык в делах, приобретенный им почти исключительно при германских дворах, и программу, которую он резюмировал в знаменитых словах одного из своих циркуляров — «собирание сил…» до того дня, когда неизбежные распри держав вернут России ее влияние в европейском концерте, ее престиж на Востоке и возможность отомстить Австрии за ее неблагодарность.

Период «собирания сил» продолжался недолго. Со времени Парижского конгресса произошло известное сближение между Францией и Россией. Наполеону III действительно был необходим благожелательный нейтралитет России для завершения одного из его больших проектов — освобождения Италии[39]. Сближение усилилось со времени коронации Александра II в Москве, на которой Франция была представлена с особым блеском герцогом де Морни; это сближение перешло в соглашение годом позже в Штутгарте, где оба императора провели несколько дней вместе (июль 1857 г.). С одной стороны, Александру было обещано, что не будет сделано попыток к полному выполнению Парижского договора; с другой стороны, он принял на себя обязательство, — которое, кстати, ему ничего не стоило, — не мешать действиям Наполеона III против Австрии. К тому же не было точного постановления, которое закрепило бы эти обязательства: соглашение не стало, союзом.

В ожидании итальянских событий обе державы начали согласно действовать на Востоке. Россия присоединялась ко всем дипломатическим действиям Наполеона III в пользу Молдавского и Валахского княжеств. Под давлением двух держав австрийцы должны были оставить позиции, которые с 1855 года они занимали вдоль Дуная; выборы, враждебные национальному делу и проведенные при помощи подлогов, были аннулированы Портой, которую Англия, занятая подавлением восстания в Индии, оставляла вследствие этих своих затруднений без поддержки. В конечном итоге европейская конференция, созванная в 1858 году в Париже, дала обоим княжествам одинаковые учреждения и подготовила их слияние, фактически осуществленное вследствие одновременного избрания полковника князя Кузы в 1859 году и в Бухаресте и в Яссах. В промежутках Франция и Россия совместно выступали посредниками между Портой и Черногорией, а затем между Сербией, Портой и Австрией. Меньше чем через три года после подписания договора, который стремился совершенно свести на-нет русское влияние на Балканском полуострове, Россия опять стала играть там значительную роль и препятствовать враждебным влияниям Австрии и Англии.

Итальянские события 1859 года дали России возможность отплатить Франции за ее добрые услуги. По правде говоря, выступление России было менее энергично, чем того ожидали в Тюильри. Широко используя затруднения Австрии, русское правительство не собиралось ввязываться в большую войну, к которой оно не было готово и которая беспокоила его некоторыми своими революционными возможностями. Вмешательство России было чисто дипломатическим. Когда государства Германского союза сделали вид, что хотят мобилизовать сбои силы, князь Горчаков напомнил им (циркуляр 27 мая 1859 года), что, так как они представляют «союз исключительно оборонительный», им нечего вмешиваться в конфликты великих держав. Это было в некотором роде принятие на себя в интересах Франции той роли, которую играла Пруссия в Германии во время Крымской войны в пользу самой России. Неожиданно заключенный в Виллафранке мир явился кстати, чтобы освободить Россию от дальнейших шагов.

В последующие годы русская политика продолжала ориентироваться на соглашение с Францией; но прежних теплых отношений уже не было. Хотя князь Горчаков отказывался от политики Священного союза, Александр II оставался верным принципам легитимности, защитником которой был его отец, и последовательное падение всех маленьких итальянских династий его смущало и пугало. После захвата пьемонтцами королевства Обеих Сицилии, Россия отозвала из Турина своего посла и сблизилась с Австрией, но не могла добиться соглашения с нею ни по делам Италии, ни по делам Германии, ни в особенности по делам Востока, когда резня маронитов[40] неожиданно поставила Восток в центр внимания европейской политики. В общем, особенно благодаря осложнениям на Востоке, франко-русское соглашение пережило бы итальянский кризис, если бы не восстание в Польше.

С самого начала к событиям в Польше всюду относились с горячими симпатиями: в Германии — потому, что либералы, руководившие там общественным мнением, ненавидели Россию; в Англии — потому, что она была традиционной соперницей России; в Австрии — потому, что там были счастливы видеть, что и русские также борются против принципа национальности, и потому, что надеялись использовать эту борьбу, чтобы поссорить Россию с Францией, и, наконец — в самой Франции, где уже издавна для всех оттенков общественного мнения симпатия к Польше стала традицией. Но в действительности России нечего было бояться: с одной стороны, она имела поддержку Пруссии, которая с января 1863 года заключила с ней род наступательного и оборонительного союза против инсургентов; с другой — она знала очень хорошо, что ни одно правительство не желало дойти до разрыва и что если Англия и Австрия бурно демонстрируют свои польские симпатии, то это главным образом для того, чтобы заставить Францию проявить их в свою очередь и тем самым порвать франко-русское соглашение. Так действительно и случилось: общественное мнение заставило Наполеона III принять сторону поляков. 10 апреля 2 три державы (Франция, Англия, Австрия)[41] представили русскому правительству ноты в пользу Польши. Непосредственным результатом этого вмешательства было ожесточение русского общественного мнения, которое в этом увидело — по крайней мере с внешней стороны — возобновление коалиции времен Крымской войны, и какое-либо примирение сделалось невозможным. В то время как в Польше были сосредоточены огромные силы для подавления восстания, Горчаков требовал от держав сообщить ему условия, на которых они считали возможным восстановить мир в Польше[42]. Им понадобилось, однако, несколько недель, чтобы договориться относительно этих условий, и когда наконец (13 июля) они представили одинаковые ноты, требуя для Польши восстановления режима 1815 года, русский вице-канцлер был уверен, что их единение этим и ограничится; кроме того, время года было слишком позднее, чтобы было возможно выступление против России. Поэтому в ответе он в свою очередь потребовал предварительного подчинения инсургентов и исключения из будущих переговоров тех держав, которые не участвовали в разделе Польши. Это означало отклонение нот в форме, особенно неприятной для Франции.

В этой мало серьезной[43] дипломатической дуэли Горчаков на некоторое время сделался самым популярным человеком в России после Каткова. По существу единственными результатами кампании, предпринятой в пользу Польши, были разрыв франко-русского союза и образование русско-прусского соглашения, по правде сказать, мало выгодного для России. Если Пруссия охраняла границы русской Польши, которым в действительности не угрожала опасность, то она не была в состоянии служить России на Востоке; кроме того, приращение владений Пруссии должно было гораздо больше вредить интересам России, чем свержение династий, произведенное в Италии после 1859 года.

Это обнаружилось, когда разразился германо-датский конфликт. Конфликт этот был почти повторением конфликта, который Николай I в 1849 и 1850 годах уладил в интересах Дании. Русские интересы продолжали оставаться прежними: нужно было избегать всякого нарушения status quo, всякой передачи территории, которая увеличила бы на Балтийском море влияние германских государств и число их портов. Однако в С.-Петербурге не были в состоянии остановить Пруссию и Австрию, потому что Россия не могла больше сгруппировать вокруг себя держав-посредниц 1850 года, т. е. Францию и Англию. Слабо было поддержано в Копенгагене соглашение — династическое объединение Дании и герцогств, которое было отклонено датским министерством. В промежутках возникала надежда, что герцогства могли бы быть переданы герцогу Ольденбургскому, верному стороннику России, которому последняя всегда покровительствовала. Когда обрисовалась наконец настоящая политика Пруссии и Австрии, было уже слишком поздно действовать решительно: подчинились совершившемуся факту частью по бессилию, частью из любезности по отношению к Пруссии, полагая, что все более обостряющееся соперничество двух больших германских держав упрочит влияние России в Центральной Европе.

Впрочем, традиционным принципом русской политики было не допускать перехода этого соперничества в конфликт. Поэтому в 1856 году, когда стало ясно, что Бисмарк решительно ведет к войне, постарались удержать его и даже добиться у короля Вильгельма его отставки, несмотря на то, что Бисмарк со времени его посольства (1859–1862) был в Петербурге persona gratissima. Но за это взялись несерьезно: царь твердо решил не раздражать Пруссию, и князь Горчаков, который не был сторонником традиционной политики, с удовлетворением наблюдал осложнения, благодаря которым он надеялся добиться пересмотра Парижского договора. Однако, когда ошеломляющий успех пруссаков ясно показал, что дело шло об уничтожении той старой Германии, на которой так часто и полезно проявлялось русское влияние, русское правительство сделало усилие вернуть свое влияние. Князь Горчаков предложил державам созвать конгресс. Мы не будем здесь рассказывать о препятствиях, на которые натолкнулось его предложение; он сам отказался от этой мысли, когда генерал Мантейфель дал Александру II обещание, что па Востоке Россия всегда сможет рассчитывать на Пруссию, и заверил его, что интересы германских принцев, в которых принимали участие в Петербурге, будут соблюдены. В конце концов примирились со свершившимся фактом, пытаясь заставить себя верить в то, что ослабление Австрии и Франции компенсирует Россию за тот ущерб, который нанесен ей превращением «чисто и исключительно оборонительной комбинации» в мощное военное государство.

С 1866 по 1870 год русская политика неизменно оставалась связанной с политикой Пруссии. В 1867 году Александр II решился рекомендовать своему дяде эвакуацию Люксембурга только после того, как это же сделали Англия и Австрия. Когда в 1867 году царь одновременно с королем Вильгельмом прибыл в Париж, покушение Березовского и инцидент во Дворце правосудия[44] не могли содействовать его сближению с Францией. С Австрией, вопреки предупредительности Бейста, который, так же как и Бисмарк, выказывал готовность пересмотреть Парижский договор, отношения оставались тем более холодными, что установление дуализма и мнимая автономия австрийской Польши, явившаяся результатом этого дуализма, беспокоили русское правительство за Царство Польское: в 1867 году на этнографической выставке в Москве были торжественно встречены делегаты австрийских славян (все, кроме поляков), явившиеся для протеста перед своими братьями по крови против дуализма и германо-венгерского владычества. Как лучшее средство для сохранения их славянства им рекомендовали слияние с русским государством и русской национальностью. В 1869 году дружба между Россией и Пруссией еще раз подкрепилась торжественной отправкой королю Вильгельму георгиевского креста первой степени, кавалером которого он состоял со времени кампании 1813 года, о чем и вспомнил Александр в своем сопроводительном письме, мало любезном по отношению к Франции.

Поэтому, когда разразилась франко-прусская война, русское правительство не колебалось в выборе своей позиции. Не демонстрируя никакой враждебности к Франции, с которой нужно было считаться, имея в виду пересмотр Парижского договора, правительству удалось обеспечить нейтралитет Дании и Австрии. Впрочем, в Петербурге предполагали, что война будет медленная, изнурительная для обоих противников, и были удивлены успехами Пруссии так же, как этому удивлялась Франция в 1866 году. Тем не менее, вопреки общественному мнению, бывшему всецело на стороне французов, занятая позиция изменена не была. Для достижения намеченной цели союз с Пруссией был даже более полезен, чем когда-либо. Когда Тьер приехал в Петербург просить о вмешательстве, ему было сказано ровно столько любезных слов, сколько надо было, чтобы помешать нежелательному сближению Франции с Англией[45]. Делали вид, что королю Вильгельму советовали быть умеренным в его требованиях, а на самом деле были заняты только одним делом и с этим делом торопились покончить до заключения мира, который бы успокоил Европу. 29 октября князь Горчаков сообщил державам, что «его императорское величество не может больше считать себя связанным обязательствами Парижского договора, поскольку они ограничивают права его суверенитета на Черном море».

Эта бесцеремонная отмена договора, вошедшего в публичное европейское право, была плохо принята в Вене, в Риме и особенно в Лондоне. Был момент, когда можно было думать, что возникнет конфликт. Своей ловкостью Бисмарк избежал его. Благодаря его вмешательству Англия и Австрия ограничились требованием созыва европейской конференции. Князь Горчаков не мог отказаться от этой чисто формальной уступки. Конференция собралась в январе 1871 года в Лондоне, где она вела свою работу, не вызывая много разговоров о себе: франко-прусская война в тот момент приковывала к себе всеобщее внимание. На конференции не было и не могло быть споров: в интересах Австрии было согласиться добровольно на все то, чего требовала ее могущественная соседка; Англия была изолирована; Франция только тогда оказалась представленной на конференции, когда все уже было решено. 7 февраля установили текст конвенции, который подтверждал некоторые статьи Парижского договора, а именно — касавшиеся плавания по Дунаю и признанного за султаном права открывать и закрывать проливы; ограничение русских сил на Черном море подтверждено не было

Чтобы взять реванш за Севастополь, России оставалось только вновь завоевать бессарабские округа, отданные в 1856 году. Не пролив ни капли крови, не истратив ни одного рубля, она уничтожила Парижский договор в той его части, которая была наиболее оскорбительна для ее национального самолюбия. Правда, чтобы добиться этого результата, Россия согласилась на такое потрясение Европы, которое должно было заставить ее после успеха (в деле уничтожения упомянутых статей Парижского договора) вооружиться так, как до сих пор ей никогда не приходилось.

V. Политика и колониальные завоевания

Колониальная политика и колониальные завоевания в большей части являются последствиями Крымской войны: Россия, экспансии которой в Европе был положен предел, должна была искать на Востоке не только компенсации самолюбию, но также и позиций, которые в случае нового европейского конфликта позволили бы ей непосредственно угрожать интересам Англии — самого упорного своего врага. Отсюда переговоры с Китаем, которые привели к приобретению территории по Амуру; отсюда также возобновление операций, уже начатых при Николае I, против мусульманских государей Средней Азии; отсюда, наконец, планомерные усилия с 1857 по 1864 год для окончательного установления русского владычества на Кавказе. Мы займемся ниже только Кавказом[46].

Окончание завоевания Кавказа. В момент, когда вспыхнула Крымская война, русское владычество прочно утвердилось только на юге Кавказа, между Черным и Каспийским морями, в долине, отделяющей Армянский горный массив от Кавказского. В последнем, направо и налево от Дарьяльской военной дороги (Военно-Грузинской), горцы были почти независимы: на востоке Шамиль и его мюриды были хозяевами Дагестана; на западе абхазцы (и черкесы), жившие на протяжении трехсот километров вдоль Черного моря, хотя и признавали номинально русское верховенство, однако свободно сносились с Турцией, обменивали там рабов на оружие и боевые припасы, которыми они большей частью пользовались против пограничных кубанских казаков. Восстание всех этих народов во время Крымской войны подвергло бы Россию более значительной опасности, чем падение Севастополя. К счастью для нее, союзники не предприняли ничего серьезного в этом направлении; недисциплинированные абхазские племена не сумели объединиться для восстания; Шамиль тоже ничего не предпринял из недоверия не то к своим христианским покровителям, предлагавшим ему помощь, не то к султану, духовный авторитет которого ему казался подозрительным.

Окончив войну, русское правительство поспешило покончить с опасностью, которой ему удалось избежать почти чудом. Начали с Шамиля. Новый генерал-губернатор князь Барятинский отнял у Шамиля в 1858 году его укрепленную резиденцию Ведено[47] (в западном Дагестане). В 1859 году русские войска, продвигаясь со всех сторон вперед, проводя дороги, устраивая форты при всех выходах из долин, покоряя одни племена за другими, принудили имама запереться в Гунибе, почти недоступном ауле, который был взят приступом после ожесточенной борьбы (25 августа ст. стиля 1859 года). Взятый в плен, Шамиль был интернирован с семьей в глубине России, в Калуге.

Затем пришел черед абхазцев. С 1859 по 1862 год военные экспедиции следовали одна за другой; они обычно сопровождались набегами, сжиганием дереБень и более или менее искренним изъявлением покорности. Чтобы закрыть эту брешь на русской границе, нужно было занять страну полностью, продвинуть казачьи станицы в глубину долин, а горцев оттеснить в равнины. В 1862 году горцам назначили новые земли на Кубани и в окрестностях Пятигорска. Возбуждаемые нашептываниями турецких тайных агентов и уверенные, что падишах их примет, они предпочли эмигрировать в Турцию. С 1862 по 1864 год большая часть абхазцев (полагают, что 300 000 человек) покинула свои поля, которые сейчас же были заняты русскими переселенцами — крестьянами или казаками-станичниками. В 1864 году эмиграция произошла столь внезапно, что новые пришельцы нашли все приготовленным, и им оставалось лишь собрать жатву с полей, засеянными местными жителями, которые в это время тысячами погибали в турецких портах Анатолии от тифа и голода[48].

В других областях Кавказа, покоренных уже давно, русский элемент продолжал развиваться частью путем официальной колонизации и выделения больших владений офицерам, сановникам, членам императорской фамилии, частью путем свободной колонизации, путем переселения в эти области русских сектантов, молокан и духоборов, и немецких менонитов с юга. России. Однако настоящая руссификация началась после 1870 года путем проведения железных дорог, эксплуатации виноградников и минеральных богатств Кавказа.

ГЛАВА IV. МУСУЛЬМАНСКИЕ СТРАНЫ

1840–1870

В этой главе речь идет о мусульманских народах, населяющих Оттоманскую империю, Египет, Персию (Иран) и Аравию. Мы не касаемся мусульман, живущих в России, Алжире, Тунисе, Индии и на Малайских островах; их история уже не может быть отделена от истории тех европейских государств, которым они подчинены.

Мы рассматриваем историю каждого мусульманского народа с точки зрения его самого, а не с точки зрения его отношений к христианским правительствам или немусульманским странам, с которыми он находился в непосредственном общении. В Турции, Египте и Индии мусульманское общество между 1840 и 1870 годами заметно изменилось. Мы ставим себе целью проследить, какие перемены возникли у мусульманских народностей самобытно и какие явились в результате соприкосновения с христианскими народами.

I. Турция

Турки сами называют себя османлы — «народом Османа»[49]; это имя не лишено претенциозности; оно означало первоначально «люди меча, сипахи», в противоположность земледельцам, райя[50]. Таким образом, турки-османы всегда считали себя привилегированной кастой[51], которая одна имела право занимать все военные и гражданские должности; немусульмане могли вступать в нее через обращение в ислам и допущение на должность. Понятно, что османы никогда не обнаруживали особенно большой охоты вводить в свою касту и допускать к участию в своих привилегиях райю — как мусульман, так и немусульман. Прозелитизм, впрочем, несвойственен мусульманам, особенно туркам.

В период зарождения турецкого национально-освободительного движения старое самоназвание народа «османлы» было заменено и вытеснено термином «тюрк» (турок). В частности, термин «тюрк» появляется и часто встречается в произведениях классиков новой турецкой литературы — Намык-Кемаля, Шинаси и др. (см. стихотворение Намык-Кемаля Ватанитюрк и др.).

Османы составляли меньшинство в Оттоманской империи; теперь это изменилось. За отсутствием кадастра и правильных народных переписей невозможно определить точную цифру всего населения, а еще менее отдельных групп его, из которых каждая преувеличивает или преуменьшает свою численность, в зависимости от своих тенденций и интересов.

На основании документальных данных, собранных в 1875 году Паве де Куртейлем и Убичини[52], мы принимаем для всей Оттоманской империи, включая Аравию, Триполи и провинции, отрезанные в 1878 году по Берлинскому трактату, приблизительную цифру в 18 миллионов мусульман, в том числе 13 миллионов османов, и 9 миллионов христиан.

Не следует думать, будто все мусульмане, населяющие Оттоманскую империю, исповедуют суннитский ислам по ханифитскому обряду, который является государственной, господствующей и официальной религией империи. Под названием кызылбат («красного ловые» — этой кличкой турки некогда обозначали персов-шиитов) следует понимать не только мусульман шиитской секты, но и всех сектантов, которые открыто исповедуют суннитскую мусульманскую религию, а тайно — другие учения, более или менее близко примыкающие к официальному магометанству. Эти секты в силу заповеди, общей для них и шиитов, могут — и даже обязаны в известных случаях — скрывать свои верования[53]. Поэтому трудно определить численность шиитов и кызылбашей в Оттоманской империи; мусульмане-раскольники или свободомыслящие скрываются — это хамушан («безмолвные, мертвые»)[54]; в Европе благодаря соседству больших масс христианского населения единство мусульманского правоверия сохранилось, за исключением Албании, почти неприкосновенным.

Правоверные мусульмане империи и диссиденты принадлежат к различным племенам и не все говорят на одном и том же языке. Племя, в руках которого находится политическое господство, османы, говорит на турецком наречии — османском[55], закрепленном литературой; в Европейской Турции они являются большей частью владельцами городской недвижимости, чиновниками, служащими правительственных учреждений, ремесленниками или лицами свободных профессий, как говорят на Западе. В Азиатской Турции значительная их часть состоит из сельских землевладельцев и хлебопашцев; в городах большинство из них — городские собственники, промышленники (насколько это слово приложимо к Турции), ремесленники разных цехов; чиновники и служащие; другая часть занимается свободными профессиями (к ним можно причислить духовенство); весьма небольшое число составляют торговцы.

Не следует смешивать с османами народы тюркского племени, живущие в Турции, — туркменов, юруков, татар. Хотя они и мусульмане, но на них смотрели как на райю: большая часть их считается теперь аширет, т. е. «кочевое племя, сохранившее свою организацию». После группы, говорящей на турецком языке, наиболее многочисленной мусульманской группой является арабская. В эту группу входят настоящие арабы, которые в огромном большинстве (а между 1840 и 1870 годами почти поголовно) принадлежат к аширет, и говорящее по-арабски население разнородного происхождения — преимущественно арамейского, — как живущее в городах, так и возделывающее поля Сирии и Месопотамии. Официальная турецкая статистика за период 1850–1875 годов исчисляла количество арабских аширет в один миллион — цифру, недостаточную даже для наших дией, а тем более для периода 1840–1870 годов.

Говорящее по-арабски разноплеменное мусульманское население, обитающее в городах и селах Сирии и в области Алеппо, гораздо более способно к торговле, нежели турки; оно имеет явную склонность селиться в городах и заниматься оседлыми ремеслами. Эти мусульмане-арабы долго относились враждебно к турецкому языку и турецкой литературе; они говорят, читают и пишут по-арабски; до 1860 года они оставались вне того, что турки называют османлылык, т. е. «племенным единством османов».

К арабам примыкают мусульманские сектанты, образующие в Сирии небольшие республики; они удерживаются под властью Турции — скорее номинальной, чем действительной — лишь силой оружия. Таковы друзы, метуали, иезиды, исмаилиты и анзарии. Все они — земледельцы; анзарии выказывают особенную склонность к сельскому хозяйству, к мелким лесным промыслам и охотно эмигрируют в качестве садовников и огородников; они живут в открытой вражде с арабами-аширет равнины.

За арабами идет группа курдов, принадлежащая по языку к иранцам и стоящая рядом с армянами. Главная масса курдов в Эрзерумском и Диарбекирском вилайетах состоит из аширет, как кочевников, так и осевших на землю, но сохранивших древнюю племенную и родовую организации. Они делятся на три касты: тору нов («благородных»), райя («вассалов-земледельцев») и заза («плебейской массы»). Курды занимаются скотоводством с его мелкими подсобными промыслами (войлочным, ковровым) и земледелием и охотно эмигрируют как целыми родами, так и поодиночке. Роды, эмигрировавшие в 1840–1870 годах, порвали связь с племенем и с этого времени перестали быть аширет; при соприкосновении с туркменами, если тем и другим случается одновременно осесть на землю, они быстро сливаются. Курды-одиночки, поселившиеся в горах или поступившие на государственную службу, отуречиваются и забывают свой язык.

Лазы, грузины и черкесы — последние с 1864 года[56] — значительно изменили состав османского населения. Правда, лазы и грузины не принадлежат к мусульманскому населению, но они держат себя так, как если бы принадлежали к нему. Черкесы — все мусульмане и быстро отуречиваются.

Итак, в общем османы в 1840–1870 годах составляли меньшинство народонаселения Турецкой империи (считая мусульман и христиан).

* * *

Слово шериат[57] (от арабского шер — «закон, богом установленный») обозначает у мусульманских народов совокупность религиозных и гражданских законов, в основание которых положены коран и сунна[58] («правило для поведения, обычай, собрание предписаний, обязательных для подражания, т. е. заимствованных из жизни пророка, его товарищей и четырех первых правоверных калифов»). Кануном называется совокупность законов и постановлений, действовавших в Оттоманской империи. Турция управлялась по канунам своих султанов[59] — книгам законов шери, т. е. согласных с тер'ом и с сунной, но не составляющих шериата. Кануны провозглашает шери шейх-уль-ислам или главный муфти. Этим словом муфти обозначается должностное лицо, постановляющее фетвы, т. е. «решения, согласные с шериатом и служащие прецедентом». Шериат как божественное установление не может быть изменен; но государь может изменить канун, а муфти может это изменение провозгласить законом — шери. Законодательство Оттоманской империи было отождествлено с шериатом лишь при помощи казуистических ухищрений. Оно с самого начала признавало законную силу за обычным правом как существовавшим у османов, так и местным, например за боснийским или албанским обычным правом, стоящим вне шериата и часто в противоречии с ним. Подобное законодательство возможно было в Оттоманской империи как в стране, где господствовало ханифитское право; мусульманские народы, придерживающиеся ханифитского права, «признают почитание государя» догматом веры, и законы недействительны без его санкции, между тем как по шафиитскому и ханбалит-скому праву «дозволение государя бесполезно во всех случаях».

Поэтому в Турции, признающей ханифитское право, государь мог, по своей прихоти и пользуясь фикцией шериата, декретировать законы, в нем не заключающиеся, и ставить преграды действию законов, находящихся в шериате, так как законы, по принятому в Оттоманской империи мусульманскому праву, недействительны без санкции государя.

При старом порядке законодательство, касающееся положения земли и личности, сводилось к следующему.

Мир был разделен на две области:

1. Дар-уль-ислам («страна мусульманская»), занятая муминами («правоверными»), или муахиддунами («унитариями»).

2. Дар-уль-харб («страна войны»), занятая куффарами («неверующими»), или мушрикунами («дающими богу сотоварищей»), т. е. христианами (тринитариями)[60].

В отношении земледелия мусульманская земля делилась следующим образом[61]:

1. Земли амир, или мамур («производительные, обработанные, приносящие доход»).

2. Земли меват («мертвые»), необработанные, заброшенные, не имеющие хозяина. В видах поощрения эти земли жалуются всякому, желающему обрабатывать их; но получивший землю может ею пользоваться лишь под тем непременным условием, чтобы действительно ее возделать.

В политическом отношении земля, подвластная мусульманам, делилась следующим образом[62]:

1. Земли ушрийе («не платящие дани»), обложенные десятиной; к ним причисляется всякое владение, завоеванное силой и разделенное между победителями, и все области, где туземцы по собственному желанию приняли ислам до завоевания.

В состав этих земель входят и вакуфы — неотчуждаемые имущества, пожертвованные мусульманами на постройку и содержание зданий, посвященных нуждам культа, народного образования или общественной помощи.

2. Земли хараджийе («платящие дань»), обложенные харад-жем, т. е. земли, приобретенные в силу капитуляций и оставленные туземцам в полную собственность — мульк, или же земли, завоеванные силой, оставленные туземцам лишь для обработки и ставшие в качестве вакуфов государственной собственностью, доход с которой употребляется на общие нужды.

Согласно фикции, по которой основанием собственности является завоевание и раздел меяоду мусульманами земель, населенных куффарами («неверными»), или мушрикунами («христианами-тринитариями»), последние были низведены в подчиненное положение зиммии — «клиентов» мусульман, которые взимали лично с них джизйе («подушную подать», «лепту унижения»), а с их земель — харадж.

В разные эпохи территория различным образом подразделялась на участки, в которых сбор податей на разных основаниях был пожалован вместе с вотчинными правами военному сословию. Это пожалование, одногодичное в принципе, превратилось позднее в пожизненное и наконец в наследственное; превращение земель мири, т. е. общественной собственности, в неотчуждаемые имения и в неприкосновенные фонды для богоугодных учреждений (вакуф, евкаф) разорило османское мелкое дворянство, которое жило главным образом с доходов от этих земель, раздаваемых в лен (средняя доходность маленьких ленов, тимар[63], не превышала 600–700 франков). Оно мало-помалу беднело, бросало военную службу и устремлялось из деревень в города; именно это дворянство, очень многочисленное, представляло собой класс средних и мелких земельных собственников. Земля перешла в руки крупных собственников — деребеев («господа долин»), которые не заботились об улучшении ее обработки, или же сдавалась казной из пятой, из десятой части арендаторам — действительным земледельцам, эксплуатируемым ростовщиками. Установление гедика[64] еще более способствовало обеднению среднего и мелкого собственника-османа. Гедиком называется приобретение в полную собственность за ежегодную ренту третьим лицом той или иной части чужой собственности с целью заниматься постоянно и по праву каким-нибудь ремеслом. Чтобы доставить средства казне, государство регламентировало эту новую форму собственности и в конце концов было вынуждено определить число лиц, которые имели исключительное право заниматься данным ремеслом; а так как эта цифра была установлена раз навсегда, то еснаф[65] («цехи») приобрели до известной степени неизменную форму; каждый мастер стал собственником гедика, дававшего ему право заниматься своим ремеслом, но лишь там, где гедик образовался. Гедик привел к тому, что большая часть промыслов была поглощена неотчуждаемой земельной собственностью, так как доход, приносимый этим правом, употреблялся главным образом на богоугодные или общеполезные учреждения; другие вошли в состав крупного землевладения.

Постепенное обеднение частных лиц, за исключением немногих привилегированных, и, с другой стороны, плохое управление и постоянные войны привели к истощению государственной казны. Уже в 1785 году поднимался вопрос о заграничном займе; это предложение осталось без последствий, а был сделан государственный заем путем продажи или отчуждения некоторых источников государственного дохода на оплату сехимов (листы государственной ренты), выданных частным лицам из числа туземцев взамен капитала, который они ссудили казне (1785). Пришлось взимать усиленные налоги, затем выпускать бумажные деньги с повышенным против их действительной стоимости курсом (1788). Это экономическое оскудение главным образом и породило реформы: истощив все средства, правительство в 1791 году поняло необходимость коренного переустройства; с этих пор образовались в Турции две партии — старого и нового порядка. Партия нового порядка одержала верх в 1831 году, и результатом ее победы было обнародование оттоманской хартии, называемой хатти-гюльхане.

С 1836 по 1856 год рядом самовластных султанских ирадэ[66] Махмуда и Абдул-Меджида были изменены старые основные законы Оттоманской империи и взаимные отношения различных частей ее народонаселения; они изменили отношения между мусульманами и христианами и мусульман между собой. Эти приказы (ирадэ) подготовили и сопровождали два высочайших рескрипта[67] 1839 и 1856 годов, которые считаются хартиями Оттоманской империи. Совокупность двух хартий 1839 и 1856 годов и относящихся к ним указов носит название танзимата — арабская множественная форма, употребляемая по-турецки как единственное число от глагола наззама («привести в порядок, организовать»), откуда существительное низам («порядок, организация»).

Этот самодержавный акт султана Махмуда имел целью, конечно, отчасти обезоружить Европу, предупредить соглашение насчет раздела Турции; но он имел и другую цель — улучшить Турцию на пользу самих турок и турецкого правительства путем реформ, о необходимости которых известная часть турецких подданных заявляла еще в XVIII веке. Небольшая кучка османских либералов, сподвижников султана Махмуда в его государственном перевороте, искренно верила, что в реформах Турция найдет средство против всех своих зол и что для страны начнется эра полнейшего благоденствия. Но страпа совершенно не была подготовлена к новому порядку; правительство не располагало персоналом чиновников, который мог бы проводить его в жизнь, туземцы не были достаточно образованы, чтобы его понять. В провинциях, население которых обладало восприимчивым умом и было располонсено к реформам, последние парализовались сепаратизмом и обычным правом.

Чтобы заменить старые силы, истощенные или сломленные, необходимо было вырастить и воспитать новое поколение, притом европейски образованное; первым высшим учебным заведением был Терджуман одасы («Кабинет переводчиков»), учрежденный вслед за греческим восстанием, когда удаление фанариотов от дел заставило образовать коллегию для международных сношений Порты; из него вышли люди, управлявшие Турцией вплоть до 1870 года: Али-паша, Фуад-паша, Ахмед Вефик-паша, Намык-паша, Савфет-паша и др.

В то время как «Кабинет переводчиков» знакомил небольшое число османов с западной культурой, печать начала играть роль в перевоспитании мусульман Оттоманской империи. Честь создания турецкой прессы принадлежит французам. В 1825 году Александр В лак основал в Смирне первую турецкую периодическую газету Восточный зритель (he Spectateur de Vоrient). Приглашенный султаном Махмудом в Константинополь, он начал издавать там Оттоманский Монитер (Moniteur ottoman) — официальный орган правительства(1831), выходивший сначала па французском языке. В следующем году (1832) стала одновременно с ним выходить на турецком языке Ведомость событий, которая представляла собой воспроизведение Монитера[68]. В 1843 году французское издание, к которому враждебно относились посольства, прекратило существование и было заменено Перечнем известий (Джеридеи-хавадис), полемической газетой правительства, официальным органом которого оставался Так-вими-векаи. В 1860 году появилась первая турецкая газета, пытавшаяся если не представлять оппозицию, то по крайней мере давать обсуждение, — Истолкователь событий (Терджу-мани-ахвал); затем в 1861 году стала выходить Картина общественного мнения (Тасвири-ефкяр)[69], газета либерального направления. Тасвири-ефкяр знаменует собой ступень в эволюции мусульманских идей в Турции; она первая ввела в письменность знаки препинания; она помещала в фельетонах или в самом тексте ученые сочинения, как, например, Историю Селевкидов и парфян Субхи-бея, иллюстрированную снимками с портретных медалей, исследования об Авицене, выдержку из Народного права Ваттеля- и т. п.

Три года спустя в Турции уже сформировались среди мусульман настоящие партии, имевшие прессу для защиты своих программ — газеты: Проницательный (Васирет) — консервативная; Время (Вакыт), Будущее (Истикбал), Верность (Садакат) — прогрессивные.

Журналы, популяризация, общества. К этому нее времени (между 1860 и 1863 годами) относится основание первого ученого общества в Турции и первых периодических журналов, как научных, так и популярных, с иллюстрациями, воспроизводящими человеческий образ; в 1861 году возникает Оттоманское научное общество (Джемийети-ильмийейи-османийе)[70], издающее Научное обозрение (Меджмуаи-фунуп); в 1863 тору — Литературное общество (Джемийети-китабет), издающее иллюстрированный ежемесячник и затем военное обозрение. Сравнивая статьи этих журналов со статьями, появлявшимися в первых турецких газетах, поражаешься перемене, происшедшей в представлениях о Западе, в идеях и в языке, который начинает вырабатываться для передачи этих сведений и этих идей. В 1848 году Таквими-векаи пытается в следующих выражениях объяснить своим читателям, что такое Французский институт: «Самой знаменитой французской академией является большое учебное заведение по разным наукам, соединяющее в себе пять академий. Первая занимается тонкостями разных языков; вторая — различными предметами обучения — рисованием, скульптурой, архитектурой, музыкой, поэзией, риторикой и прочими искусствами, которые называются изящными искусствами;…. четвертая — науками филологическими; пятая — науками политическими». Начиная с 1865 года в оттоманских журналах можно найти не только точные понятия об Институте, но и частичные отчеты, написанные на варварском — с точки зрения ориентализма — турецком языке, испещренном французскими словами, которые мало-помалу входят в туземный язык. За пятьдесят лет, и особенно быстро за последние тридцать лет, оттоманский турецкий язык глубоко изменился. «Наш свод законов послужил образцом для законодательных попыток, изложенных в Дестуре[71]. Французские писатели-классики и особенно оба великие фрондера XVIII века — Вольтер и Руссо — изучались, переводились, сокращались (и часто искажались) в целом ряде книг и газет. Большой турецкий словарь Лехджэ-йи османийе, изданный в 1875 году Ахмед Ве-фик-пашой и составленный с патриотической точки зрения, так как в него включены лишь действительно турецкие слова и небольшое число арабских, персидских и иностранных слов, получивших в общежитии определенное значение, узаконил этот новый язык; он проложил новый путь оттоманской лексикографии, возбудив, правда, вначале некоторый шум»[72].

Эти изменения в понятиях и языке были вызваны преимущественно прессой, литературой, нарождающимся театром, зачатками парламентарного режима и политических прений; народное образование сыграло- в этом деле лишь очень незначительную роль. Все турецкие интеллигенты, подвизавшиеся на практическом или литературном поприще с 1850 года, были самоучками.

Народное образование. Секуляризация народного образования в Турции была осуществлена в 1846 году. К этому времени относится организация Совета или Комиссии по народному образованию (Меджлиси-меарифи-умумийе), которая упоминается в старейшем ежегоднике (Салъпаме) Оттоманской империи, изданном в 1847 году. В 1857 году этот совет был преобразован в департамент министерства (Меарифи-умумийе пазарети).

До 1846 года преподавание, всецело сосредоточенное в руках улемов, оставалось тем, чем оно было во времена халифов. Существовало два рода школ: мектеб (начальные школы), которыми заведывали имамы кварталов, и медресе (семинарии и вместе богословские школы), состоявшие при больших мечетях и содержавшиеся за счет вакуфа (неотчуждаемых имуществ). Преподаватели медресе получали свои ученые степени в форме свидетельств, выдаваемых им их учителями. О программе преподавания, одинаковой для всех мусульманских обществ, дает точное понятие программа университета Эль-Азхар в Каире: 1) науки «от разума»: синтаксис, грамматика, риторика, стихосложение, логика, каноническое право, терминология предания; 2) науки «от откровения»: чтение и правильное произношение корана, предание, экзегетика корана, право, юриспруденция, наследственное право; 3) науки, совмещающие оба начала: догматика.

Гораздо большие препятствия встречала организация среднего образования в Турции. Оба принципа, на которых оно построено во Франции, — интернат и платность — противоречат духу и обычаям мусульман[73]. Эти затруднения осложнялись дальностью расстояний и дурным состоянием путей сообщения. С другой стороны, земледельцам и мелкому люду было легче провести своих детей через школы при мечети, что освобождало их от военной службы и почти обеспечивало им заработок, чем готовить их в чиновники и хлопотать о принятии их в правительственные школы. Наконец, совершенно не существовало основного, необходимого условия — туземного учительского персонала. Рассадниками образования в Турции до 1870 года были самоучки, воспитанные на старинный лад и сумевшие впоследствии, интересуясь культурой Запада, приобрести о ней лишь отрывочные знания. Воспитанные в Европе молодые чиновники были слишком немногочисленны и слишком заняты службой, чтобы оказывать воздействие на умы молодежи. Люди, которые на молодежь влияли, каковы Шинаси-эфенди, Субхи-бей, Зия-бей, Тахсин-эфенди, Джевдет-паша, Кемаль-бей и другие, никогда не бывали в Европе или посетили ее уже в ту пору, когда их образ мыслей сложился до степени предубеждения.

Организовать систему воспитания, основанную на западных программах, было тем труднее, что весь отдел словесных наук, который во французских школах заключает в себе греческий и латинский языки, историю и классическое искусство, был представлен у турок арабским и персидским языками, мусульманской историей и литературой. Таким образом, турки волей-неволей должны были сохранить свою старую восточную систему образования, основанную на мусульманских литературных текстах, проникнутую духом ислама и его методом, и усваивать ее начала — то, что французы называют гуманитарным образованием (les humanites), прежде чем приступать к изучению западных наук. К тому же мусульманские правительства никогда не имели в виду устраивать университеты, которые распространяли бы западное образование. Их целью было подготовлять при помощи западных методов персонал для государственной службы; их понимание не шло дальше профессиональных, технических школ.

«Образование, стоящее в прямой зависимости от культа, подразделялось на две ветви: начальные школы, называемые сибиани-рушдийе, представляли собой две низшие ступени обучения. В первых обучали турецкой азбуке и чтению корана по-арабски, во вторых — чтению и письму по-турецки, началам счета, а также истории и географии Оттоманской империи»[74].

Так были организованы мекятиби-иптисаийе («школы для начинающих»), мекятиби-сибшиийе («школы для мальчиков») и начальные школы второй ступени, называемые мекятиби-рушдийе («школы хорошего руководства»). В каждом селе или местечке, имеющем не менее шестисот домов, должна была находиться такого рода школа, где обучение было бесплатное. Здесь преподавали, кроме мусульманских языков — арабского, персидского и турецкого, — начатки истории, географии, точных наук и счетоводство.

Та же программа в несколько упрощенном виде применялась в женских школах, которые никогда не встречали в Турции серьезного противодействия. В школах рушдийе обучение продолжалось четыре года. В специальных рушдийе, которые являются низшими военными школами — рушдийейи-аскерийе, обучали еще и французскому языку.

Среднее образование было организовано лишь на бумаге. В теории каждый город, насчитывавший свыше тысячи домов, должен был иметь коллеж — идадийе («подготовительную школу»), а главный город каждого вилайета — императорский лицей — шахаие, или султанийе. В действительности, среднее образование было представлено лишь школами, подготовлявшими к занятию должностей чиновников, к гражданской службе и к поступлению в казенные гражданские и военные училища. Высшее образование было преимущественно техническим. Сюда относятся прежде всего Морская школа, основанная в 1852 году и преобразованная в 1868 году, и Лесная школа, открытая в 1878 году под руководством двух французов — лесных инспекторов (Тасси и Итем), Телеграфная школа, основанная в 1861 году, Школа искусств и ремесел (420 учеников и 152 ученицы в 1874 году), Горная школа, Императорская школа, принимавшая учеников из начальных рушдийейи-аске-рийе и из подготовительных идадийейи-харбийе, которые действительно давали среднее образование в Турции. К военным училищам примыкали Военно-медицинская школа (в 1873 году выпущено 33 ученика) и Инженерно-артиллерийская. Больше всех других содействовала образованию в Турции, несомненно, императорская Медицинская школа (мектеби-тыб-бийи-шахане), основанная в зачаточной форме в 1826 году.

На эту школу справедливо смотрят как на лучшее в Турции общественное учебное заведение, давшее до сих пор наилучшие результаты. Она распадается на два отделения: приготовительное (идадийе), которое может быть названо образцовым среднеучебным заведением, и собственно медицинское. Оба отделения вместе насчитывали в 1873 году 1189 учащихся, а именно: 887 человек в первом и 302 во втором.

Итак, в этой школьной системе, составленной из кусочков и надставок, органами среднего образования являлись школы, приготовлявшие к поступлению в технические школы, и французский лицей, основанный в 1868 году в Галата-Сераи по инициативе Дюрюи. Несмотря на противодействие со стороны православного и католического духовенства, этот лицей, управляемый французом де Сальвом, насчитывал в 1869 году 622 ученика, из которых было 277 мусульман, 28 армян-католиков, 85 греков, 65 римских католиков, 29 евреев, 40 болгар, 7 протестантов. После 1870 года французский директор вышел в отставку. Его заменили греком, при управлении которого школа, уже сократившаяся после войны до 471 ученика, потеряла еще 109.

Книги. Библиографические указания о книгах, вышедших на турецком языке с 1856 года, дают понятие о тех средствах, с помощью которых шло вперед умственное развитие мусульман, и о характере этой эволюции[75]. Из 317 сочинений, напечатанных в Константинополе с 1856 по 1869 год (с 1856 по 1860 год их насчитывается 117), лишь очень немногие отходят от старой средневековой рутины, богословской, схоластической и философской, и от стремления дать читателю литературное развлечение в прозе или стихах. Это очерки отечественной истории, сначала очень робкие (как История Оттоманской империи Хайрулла-эфеяди), затем более смелые (как первые тома Истории Оттоманской империи Джевдет-паши). Первая книга, пригодная для изучения французского языка, появилась в 1857 году (она уже была раз напечатана в 1849 году, но в весьма небольшом количестве экземпляров): «Ключ к языку, рифмованный турецко-французский сборник слов для тех, кто желает без труда выучиться французскому языку, составленный Керкур-эфенди, профессором французской грамматики в императорской Медицинской школе, переводчиком бюро иностранных языков при военном министерстве и чиновником Кабинета переводчиков».

Это первое руководство стоило еще 50 пиастров (12 франков). Немного позже появилась книга улема Шинаси[76] Избранные отрывки (преимущественно из Расина, Ламартина, Лафонтена и Фене лона) в переводе с французского на турецкий язык. Именно по этой книге турки начали знакомиться с западноевропейской мыслью. С этого времени переводы с французского и английского языков быстро следуют друг за другом: сочинения Мольера в переводе Ахмеда Вефик-паши, отрывки из Руссо и Ламартина в переводе Кемаля, драмы Шекспира в народном издании, ценою по 10 пара (два су); потом начинают переводить случайно, все без разбора, от романов Вольтера до романов Ксавье де Монтепена.

Издание книг, предназначенных для обучения и для научной популяризации, шло тем же медленным и беспорядочным темпом; старейшее руководство по арифметике относится к 1857 году. В этом же году друг за другом появляются: Трактат об открытии Америки, Карта германских стран, Перевод руководств по телеграфному делу, затем план Смирны и руководство по космографии, далее первый атлас[77], «содержащий карту полушарий, рисунки некоторых замечательных местностей и карты пяти частей света». Фатьма Алийа, говоря о турецких книгах, с помощью которых она без постороннего руководства положила начало своему европейскому образованию, называет их «собранием всякого хлама».

Театр также не остался без влияния на это первое пробуждение восточной мысли. В 1858 году в театре Наум в Пере армянин Гекимьян впервые поставил пьесу на турецком языке Благодетельный брюзга, переделку из Гольдони[78]. Правительство и духовенство неоднократно пытались заглушить зарождающуюся в Турции любовь к театру. В 1859 году представления в театре Наум были прерваны «за отсутствием поддержки со стороны высшей власти», по выражению одной константинопольской газеты, на самом же деле — по требованию улемов.

«Молодая Турция». Новая турецкая литература выросла из повременной печати, и именно — оппозиционной. Те молодые люди (почти все изгнанники или добровольные эмигранты, жившие в это время во Франции), которые преобразовали турецкую литературу около 1867–1868 годов, все писали в гонимых и запрещаемых или же подпольных газетах, как Объединение (Иттихад), Свобода (Хуррийет); последняя выходила на турецком языке в Париже и в арабском переводе — в Каире. Во главе их следует поставить поэта, памфлетиста и полемиста Зия-бея, особенно же Ке-маля, имевшего значительное влияние; его роман Назми, его патриотические сочинения по истории, написанные в духе Истории жирондистов Ламартина, именно — Канизса (венгерские войны 1604 года) и Султан Фатих (взятие Константинополя Мухаммедом II), его критические, эстетические и политико-философские опыты обновили турецкий язык.

Это умственное движение сосредоточивается в столице и в немногих провинциальных городах: Салониках, Смирне, Алеппо, Багдаде. В Турции в провинции не существует турецкой жизни. В Алеппо, в Багдаде провинциальная жизнь носит арабский, аптитурецкий характер; в Албании, где она начинает зарождаться, в Эльбассане, в Верате, она албанская. Умственное движение в Турции было в действительности до 1870 года и позже делом провинциалов, но оно проявлялось в Константинополе, и это не могло быть иначе.

Этому светскому движению соответствовало параллельное ему, но вытекавшее из другого источника религиозное движение. Современный ислам далеко не похож на идеальный (не реальный) ислам, будто бы существовавший, по представлению богословов, во времена первых четырех халифов. Под влиянием персидского учения суфизма магометанство с давних пор не переставало эволюционировать в сторону мистицизма. В теории, догматически, оно осталось неизменным; в действительности же оно превратилось как бы в покрывало, наброшепное на древние искаженные народные верования и на разнородные доктрины, сводящиеся к настоящему пантеизму. Два главных и наиболее влиятельных в Турции духовных ордена дервишей Бекташи и Мевлеви представляют собой сообщества свободомыслящих пантеистов, «вольнодумцев в том двойном смысле (политическом и нравственном), который это слово имело в XVIII веке», как сообщает один добросовестный наблюдатель.

Наши личные наблюдения позволяют добавить, что эти ордены одушевлены революционными стремлениями, доходящими до мыслей о социалистической республике[79].

Расправляясь с янычарами, султан Махмуд подверг гонению и орден Бекташи, с которым они были тесно связаны; этим он приобрел расположение представителей официального богословия, или того, что можно называть церковью в мусульманстве, но оттолкнул от себя мистические и пантеистические секты, официально исповедующие правоверный ислам и действующие за последние пятьдесят лет как настоящие тайные общества. Бекташи исповедуют пантеистическую доктрину и догмат троицы, состоящей из Али, Магомета и Бекташа (у азиатских греков — св. Гараламбос), третьего воплощения мессии. Революционное течение, развившееся у младотурок благодаря общению с Европой, и то, которое возникло в недрах самого ислама (на почве ли мусульманского пуританства, носящего республиканский коллективистский характер, или на почве пантеистического и анархического мистицизма), некоторое время текли рядом; они сблизились около 1868 года, когда несколько младотурок вошли в сношения с бекташами и бабидами, о которых будет сказано ниже.

Турки совершенно серьезно думали, что стоит их правительству провозгласить на бумаге некоторое количество реформ на европейский лад, — и в их стране снова будет изобилие, в администрации водворится порядок, будет положен конец злокозненным намерениям держав и стремлениям к независимости подвластных империи христиан. Когда они увидели, что экономический кризис все усиливается, что иноземные державы не отказываются от своих враждебных замыслов и что реформы привели лишь к новым займам и к Крымской войне, они стали винить свое правительство. Образовалась оппозиционная партия против тех министров, которые проводили эти реформы. — Али-паши и Фуад-паши; одни ставили им в упрек непригодность, другие — недостаточность реформ, и все вообще обвиняли их в том, что они порвали с национальными традициями, что они — не патриоты. Несколько ловких людей по совету западных авантюристов решили, что они могут извлечь пользу из этого движения, выдавая себя на Западе за либералов и используя движение в своих интересах; западноевропейское общественное мнение считало их представителями наиболее передовой партии. Когда европейцам пришлось встретиться с настоящей Молодой Турцией, они были поражены, что им приходится иметь дело с турками, ярыми турками, ярыми националистами, ярыми антиевропейцами — потому что все они были националистами, — и тогда их стали обвинять в фанатизме.

Младотурок неотступно преследовала мысль, что Европа ненавидит их родину и думает лишь о том, как бы ее обмануть. Они искренно восхищались научным и литературным творчеством Европы; они, каждый на свой лад, сообразно своему темпераменту, искренно увлекались различными политическими системами, или, скорее, революциями, — Кромвелем, Руссо, Робеспьером, Ламартином, — но они никогда не думали перенести целиком политические учреждения Европы в свою страну, и те копии этих учреждений, которые их правительство будто бы вводило в Турции, встречали с их стороны постоянное противодействие.

Тем временем их воспитание мало-помалу подвигалось вперед — не систематично, но своеобразно. Уже в 1864 году оппозиция в Турции настолько усилилась, что правительство сочло необходимым изменить закон о печати произвольными распоряжениями, заимствованными из французского законодательства того времени (предварительное разрешение, обязательная подпись, правительственные сообщения, предостережения, приостановка, запрещение ввоза оппозиционных газет и пр.). Впервые в этой мусульманской стране, где двадцать лет тому назад не было ни газет, ни книг, где все эти зловредные вещи считались бида («новшеством, осужденным религией»), мусульмане начинают требовать свободы печати. В то время как в столице у молодежи, увлеченной чтением западных книг, эта оппозиция стала обнаруживаться в европейских и либеральных формах, в провинции она проявлялась в совсем иной форме — чисто восточной. Мистические секты и заодно с ними, по всей вероятности, бекташи и, наверное, бабиды начинают проповедывать в Анатолии — а именно в Копии и в азиатском Скутари — религиозную реформу. С этого времени начинается ряд арабских восстаний среди сектантов — анзариев и друзов — в северной и южной Сирии, которые не раз требовали от турецких властей серьезного напряжения военных сил. Оппозиционная часть османской молодежи, сочетая в своих грезах европейский революционный романтизм с теми воспоминаниями о великих арабских движениях, которые она вынесла из своего классического мусульманского воспитания, создала эпопею турецкой революции, начатой арабами. Так, арабофильские симпатии побудили их вступить в сношения с египетским властелином Мустафой-Фазилем, ограниченным интриганом, сухим и эгоистичным, который в их предложениях усмотрел возможность выгодной аферы и придал делу характер спекуляции, рассчитанной на то, чтобы доставить ему инвеституру Египта. С помощью камарильи европейских интриганов он задумал выдать себя в Европе за главу либеральной партии на Востоке по европейскому образцу. Так образовалась первая Молодая Турция— партия по заказу, в которой все друг друга обманывали, начиная с настоящих младотурок, смотревших на Мустафу как на ничтожного человека и спекулянта. Это и была та партия, которая стала известна Западу.

Увлечение младотурок арабским прошлым побудило их ввести в замкнутый круг Османлылыка некоторое число сирийцев, людей более открытых, а главное — более гибких, чем истинные османы, всегда держащиеся с некоторой важностью. Впервые арабский и турецкий мир сближаются на почве мысли одновременно и национальной и либеральной. Пока князь Мустафа-Фазиль оказывал денежную поддержку европейским газетам и тешил младотурок проектами конституции, наиболее нетерпеливые и искренние члены партии составляли заговор в Константинополе; их план состоял в том, чтобы захватить в свои руки султана и заменить его другим членом императорской фамилии, пользуясь именем которого предполагалось ввести сначала конституционную монархию, а затем — республику. Арабы, на которых они рассчитывали, должны были выбрать себе установленным образом настоящего халифа — мусульманского папу, резиденцией которого должна была стать Мекка и который санкционировал бы Оттоманскую республику. Такова была их программа; по крайней мере в таком виде она была сообщена нам в 1868 году эмигрантами, членами партии, нашедшими убежище в Париже. Младотурки принадлежали к двум группам: первая — группа умеренных, конституционалистов, руководимая Зия-беем, вторая — группа революционеров, республиканцев, состоявшая из Мехмед-бея, османа из старой аристократической семьи, анатолийских турок Решид-бея иНури-бея, албанского писателя Кемаля[80], албанского улема Тахсина, улема Али-Суави, сирийца Анис эль-Биттара, одного армянина и др. Гвардейский бригадный генерал Хусейн-паша присоединился к эмигрантам вместе с одним полковником польского происхождения. Мустафа-Фазиль давал средства, па которые были основаны сначала Объединение (Иттихад), а затем Свобода (Хуррийет). В общем, партия не имела глубоких корней в стране.

Параллельно с пока еще зачаточной идеей о народности как племенном единстве, в Турции за последнее время зарождается идея ислама как начала, способного приспособляться к условиям расы, времени и среды. Уже с 1860 года можно найти в турецких изданиях следы рационалистического истолкования корана; назовем относящуюся к этому году очень распространенную книжечку, — написанную, впрочем, с целью возвеличить ислам, — заглавие которой достаточно ясно указывает на ее рационалистический дух: это — Лекарство пророка, рассуждение о гигиенических заповедях, содержащихся в коране. В это же время развилось учение о свободе исследования, заимствованное у мутазилитов — свободомыслящей секты, терпевшей гонения при Аббасидах.

II. Египет

Когда македонский турок Мехмед-Али задумал реорганизовать Египет, пользуясь европейскими методами, ему и в голову не пришло воспользоваться для этого настоящими туземцами, автохтонами, говорящими по-арабски, или пришлыми элементами, слившимися с ними. Он просто заменил правящий класс мамелюков другим правящим классом, составленным из турецких, албанских, курдских, армянских, греческих и сирийских переселенцев, к которым он присоединил черкесов и грузин, находившихся в рабстве у мамелюков. Египетские государи очень мало заботились о развитии духа общественности среди должностных лиц, т. е., по их пониманию, среди слуг, через посредство которых они управляли своими владениями; они хотели лишь привить им те же способности, какими обладают европейские чиновники, и обеспечить себе в будущем необходимые кадры; они хотели создать класс мусульман, послушный воле государя, способный управлять краем и эксплоатировать его. Учениками первой школы, основанной Мехмед-Али, были молодые рабы, отобранные у мамелюков, а в ее программу входили чтение корана, письмо, турецкий язык и военные упражнения. Во вторую, которая была не чем иным, как подготовительной школой для поступления в военные училища, имели доступ лишь те дети — черкесы, грузины, турки, курды, албанцы, армяне и греки, — родители которых состояли на службе у паши. В нее безусловно не принимались дети египетского происхождения, и преподавание в ней велось на турецком языке.

В программу преподавания этой школы, по старому методу, входили коран, письмо, грамматика и турецкая, персидская и арабская литературы; но с целью подготовить учеников к поступлению в военное училище к этим основным предметам присоединили элементарные курсы арифметики, геометрии, алгебры, рисования и изучение итальянского языка — того европейского языка, на котором говорило большинство инструкторов военного училища.

Чтобы завершить свою военную организацию, Мехмед-Али учредил Медицинскую школу. То предубеждение против арабов, которое османы питали в отношении военного дела, здесь не имело почвы, — учащиеся этой школы все вербовались, т. е. набирались принудительно, из числа детей египетского происхождения и из числа студентов мусульманского университета — софт Эльазхарской мечети.

Когда интересы государства заставили великого пашу учредить министерство и совет народного просвещения, министр и большинство членов совета были назначены из людей, незадолго перед тем вернувшихся из Европы; остальные члены были французы. В этом совете не было ни одного араба: оп состоял из шести французов, двух армян и трех турок. Усвоенная этим советом мысль об основании арабской державы в противовес турецкой была европейской теорией, завезенной из Европы и не слишком приятной Мехмед-Али. Но так как война с Турцией не позволяла вербовать служащих среди албанцев, османов, черкесов и прочих, то паша дал волю совету, который «получил разрешение вводить в школы египетский национальный элемент в большом количестве, а не только в виде исключения, как это делалось до тех пор…». Естественным следствием допущения в большом числе — и даже в большинстве — детей египетского племени, говорящих по-арабски, был переход всего преподавания на арабский язык. Вследствие этой реформы пришлось за преподавателями для среднеучебных заведений обратиться к Эльазхарской мечети; влияние эльазхарского метода весьма осязательно чувствовалось еще много лет спустя.

Итак, возникшее в Египте образованное мусульманское общество представляло собой касту чиновников, по большей части иностранного происхождения; те туземцы, которые смешались с этой кастой, принадлежали к семьям, не имевшим влияния в стране, и тем самым, что они вступали в касту, они отделялись от своих семейств.

«Пока Мехмед-Али, вводя в Египте чужеземное образование, затрагивал лишь иностранцев, мамелюков или других, главная часть коренного населения и сам университет оставались довольно равнодушными к этим новшествам; но при первых же попытках распространить это светское образование на всю египетскую молодежь в населении обнаружилась резкая оппозиция против чужеземного образования. Тем не менее со временем между университетом и казенными школами установился modus vivendi, и с каждым днем близость между ними становилась теснее; этим сближением воспользовались мусульманские женщины».

Борцом за женское образование в Египте был улем Рифат-бей, питомец и доктор Эльазхарского университета, состоявший в качестве имама (священника) при египетском посольстве в Париже и умерший в Каире в 1875 году. В книге, изданной в Каире (в 1292 году мусульманской эры), Рифат привел в пользу женского образования все богословские и канонические аргументы ислама, из хадис пророка, из сунны и из мусульманской агиографии. Правительство мало способствовало этому нововведению. Из всех проектов организации женского образования, составленных комитетом 1836 года, вице-король одобрил лишь один, именно проект учреждения школы повивальных бабок. «Этот опыт женского профессионального образования спустя несколько лет дал такие блестящие результаты, что было решено его продолжать; мысль, что молодая мусульманка может, не стыдясь, ходить в эту школу, чтобы научиться там знаниям, нужным для занятий этой профессией, в настоящее время не встречает никаких возражений».

Каста европейски образованных мусульман, созданная, так сказать, усмотрением администрации, никогда не обнаруживала в Египте той склонности к спорам и тех революционных тенденции, которыми отличались в Оттоманской империи мусульмане-младотурки.

III. Аравия

Внутри Аравийского полуострова ислам с самого своего возникновения не подвергался никакому иностранному влиянию. Кратковременные вторжения турок и египтян не оставили следа в населении, которое сохранилось во всей своей чистоте. Арабы на полуострове, если не считать мусульманских догм и обрядов, вернулись к тому моральному и социальному состоянию, в котором они находились не после Магомета, а до Магомета. Единственной переменой, которой они подверглись за последнее столетие, было возвращение к безусловному пуританству, попытка восстановить общество в том виде, какой, по понятиям мусульман, оно представляло во времена «четырех блаженных товарищей» — Абу-Векра, Омара, Османа и Али; это есть ваххабизм (вахабизм)[81].

Основатель этой секты Мухаммед Ибн-Абд-эль-Ваххаб, родившийся в Дерайе, в Неджде, в 1691 году, умерший в 1787 году, отвергал авторитет четырех имамов, или канонистов (Абу-Ханифы, Ханбала, Шафи и Малика), признаваемый правоверными мусульманами, и проповедывал возврат к корану и сунне, т. е. подражание Магомету и «четырем блаженным товарищам», образцы которого сохранились в каноническом предании (хадис). Отвергая законодательство четырех имамов, реформатор тем более осуждал обрядности и суеверия, внесенные в ислам, паломничества (зиярет), за исключением паломничества в Мекку (хадж), призывание Магомета, почитание святых и ангелов, реликвии, молитвы во внеурочное время, молебствия, четки и все новшества (бида) по сравнению с той жизнью, какую рисует сунна. Несколько отрывков из одного рисам, т. е. рассуждения Абд-эль-Ваххаба, дадут понятие о его богословской системе.

«Приобщить кого-нибудь богу, т. е. распространить на кого бы то ни было почитание, которое мы обязаны воздавать лишь одному богу, значит грубо исказить смысл этого почитания, пятная его идолопоклонством… Люди, которые в своих молитвах обращаются к кому бы то ни было, кроме бога, с целью получить от него то, что может даровать один бог, — например, вымолить себе добро или предохранить себя от зла, — вносят в свою молитву языческую закваску… Это одинаково относится ко всем, кто кладет душу свою на служение посторонней богу вещи (т. е. религиозным памятникам, часовням, гробницам святых), кто надеется на кого-нибудь другого, кроме бога (государя, имама или халифа)[82], кто тайно трепещет перед гневом иной силы, кроме божьей, кто призывает иную помощь, нежели помощь бога: все они — идолопоклонники».

Республиканское пуританство Ибп-Абд-эль-Ваххаба нашло сочувствие в маленьких республиках Неджда и в семействе главного из их наследственных вождей, Мухаммеда ибн-Сауда (ум. в 1765 г.), женившегося на дочери Ибн-Абд-эль-Ваххаба. Образуя федерацию под главенством фамилии Сауд, пользовавшейся своего рода протекторатом в Риаде, ваххабиты никогда не признавали за своими вождями имамата, т. е. власти халифа, они сохранили республиканский образ правления, хотя выбирали своего представителя постоянно из одной и той же семьи[83].

Политическое и военное господство ваххабитов было непродолжительно. В 1803 году они овладели Мединой и Меккой, разрушив при этом часовни и гробницы святых и ожесточенно уничтожая все предметы культа. «В святом граде не осталось ни одного кумира» — говорили они. В 1810 году Сауд ибн-Абд-эль-Азис разграбил храм при гробнице Магомета в Медине; его сподвижники, пуритане, разделили между собой нсертвенные дары и церковную утварь. Следствием разграбления Медины было вмешательство турок и египтян. В 1818 году Абдалла, взятый в плен Ибрагим-пашой, был отправлен в Константинополь, где султан приказал его обезглавить. С этих пор ваххабизм, оттесненный в немногие округа Неджда, перестал существовать как политическая сила и свелся, в религиозном смысле, к простому пуританству; но как секта он распространился, с одной стороны, в Индии, где, приняв новую форму, сделался силой, с которой приходилось считаться, с другой — в Ираке, Вассоре, Багдаде, где преобразовался в либеральном смысле и клонился к слиянию с неомутазилизмом.

В Индии учеником и преемником проповедника «унитаризма» Сеид-Ахмеда, убитого сикхами в 1826 году, был Мухаммед-Измаил, формулировавший учение этой секты в книге, очень распространенной теперь (переведена на турецкий язык в 1881 году), Укрепление веры(Таквийетэль-Имам)[84]. Последователи Мухаммеда-Измаила, изгнанные из Индии, где их преследовали и английские власти и мусульманская правоверная церковь, распространили пуританский унитаризм в Ягистане[85] среди суровых горцев северо-западной окраины, к республиканским привычкам которых это учение подходило как нельзя лучше. Исказившись под влиянием древних местных верований, пуританский унитаризм стал с 1863 года религией момандов, оракзайев, сватиев, афридиев, которые незадолго перед тем оказали непреодолимое сопротивление англо-индийскому нашествию.

В Ираке унитаризм нашел приверженцев в особенности среди городского населения, говорящего по-арабски и враждебного турецкому владычеству; как в религиозном, так и в политическом смысле слова унитаризм представляет собой протестантизм. На арабское население пустыни он не оказал никакого действия; религиозный индиферентизм этих племен номинально удерживает их в правоверии.

IV. Персия

В 1848 году умственное развитие народов Персии (Ирана) было много ниже того, которого население Турции достигло вследствие своего разнородного состава и своих длительных и частых сношений с Западом. Об умственном развитии народов Персии можно составить себе понятие по очерку, материалы для которого были собраны десять лет спустя одним французским офицером[86], в течение восемнадцати месяцев преподававшим в тегеранском «шахском» коллеже — единственном учебном заведении в Персии, где в то время, как и теперь, можно было получить европейское образование.

«Вне медресе можно найти некоторое, очень небольшое, — число лиц, способных преподавать следующие предметы:

1. Естественную философию, т. е. устарелую физику, излагающую, что вода, земля, воздух и огонь — простые тела природы; что мир состоит из ряда концентрических сфер, в центре которых находится земля; что он ограничен твердой оболочкой, к которой прикреплены наподобие гвоздей светящиеся тела, звезды и т. д.

2. Медицину. Книги, трактующие о ней, написаны на персидском или на арабском языке.

3. Науку, трактующую о способах расстановки чисел для получения магических квадратов.

4. Ильми-рамль (науку о рисунках на песке). Это геомантия.

б. Ильми-джафар (гадание на буквах).

6. Счетоводство.

7. Арифметику по десятичной системе с арабскими цифрами и на арабском языке.

8. Геометрию Эвклида. До прибытия французских преподавателей она была известна в Персии лишь на арабском языке.

9. Космографию по Птолемеевой системе (книги на персидском и на арабском языках).

10. Науку предсказания по звездам — астрологическую науку, пользующуюся у персов безусловным доверием».

Можно, следовательно, считать, что причины религиозного и политического движения, взволновавшего Персию в 1848 году, совершенно не зависели от западных влияний. Инициаторами этого движения в стране, где господствовал неограниченный деспотизм, были иранцы, или люди, считавшие себя иранцами; они вдохновлялись национальной литературой, древней арабской наукой и особой формой мусульманской религии — шиизмом[87].

В начале XIX Еека персидский араб, уроженец маленького городка Лехзи (на юго-западном берегу Персидского залива), образовал духовное общество; к концу своей жизни он собрал своих мюридов (учеников) в Кербеле, городе, вдвойне освященном мученичеством Хасана и Хусейна. Множество народа стекалось слушать его. Шейх Ахмед (так звали его) учил, «что бог наполняет собой весь мир, что последний от него исходит и что все божий избранники, все имамы, все праведники — олицетворения свойств божества».

Значительная часть мюридов шейха Ахмеда происходила из южной Персии и Ирака; именно в этих провинциях, переживших столько крупных религиозных и социальных движений, шейх нашел своих лучших наибов. После его смерти один из наиболее приближенных к нему мюридов, шейх Сеид Казем, был избран на его место пастырем зарождающейся кер-бельской церкви; среди учеников, приверженцев нового учителя, был один молодой человек с необыкновенной манерой держать себя, особенно действовавшей на воображение этого собрания экзальтированных мистиков: то был будущий Баб.

Арабское слово «баб» означает «дверь». Мистическое имя, данное шиитами своему первому имаму Али, было «дверь знания, дверь истины». Несомненно, что ни сам Али-Мухам-мед — таково было настоящее имя Баба — ни его первые ученики не называли его этим именем; в народе его сначала звали Меджзуб («исступленный, озаренный»). Впрочем, о его учении и проповедях неизвестно ничего определенного. «В приписываемом ему коране мы находим мало его собственных мыслей. Главными составителями и редакторами этого корана были, без сомнения, двое учеников Баба[88], Сеид-Хасан и Сеид-Хусейн». Баб, несомненно, никогда не отрекался от ислама. Он проповедовал учение, признаваемое многими мусульманами, состоящее в том, что жить следует не по букве закона, а согласно с духом его и предаваясь созерцанию. Он постоянно говорил о воздержании и молитве, целомудрии и милосердии. Бабизм был создан вокруг Баба и именем Баба его непосредственными учениками в те два или три года, когда Али-Мухаммед мог свободно проповедовать, т. е. между 1840 и 1844 годами[89]. Уже в период гонений и арестов, между 1844 и 1848 годами, второе поколение учеников, в большинстве никогда не видевшее Али-Мухаммеда, создало, по рассказам нескольких его непосредственных учеников, легенду о Бабе и религию бабизма.

Деятельность самого Баба была весьма непродолжительна. В 1840 году он вернулся из Кербелы на свою родину, в Шираз. Темой его проповеди было исправление нравов: «Себялюбивые страсти одержали верх над божьим словом». В 1841 году он исчез; говорили, что он ушел в Мекку. Во время его отсутствия его первые ученики начали возвещать «наступление блаженных времен, наступление видимого царствования Сахиб-аз-земана[90]. В 1844 году Баб снова появился, говоря, что он вернулся из Мекки; его арестовали в Бендер-Бушире и увезли в Шираз, где он был подвергнут допросу улемами. Благодаря шейхитам (приверженцам учения шейха Ахмеда) он был оправдан и мог покинуть Шираз. В это самое время сообщества анархистского характера, образовав нечто вроде каморры, под названием Лути, терроризировали Испагань; именно в Испагани Баб обратился за приютом к официальному настоятелю соборной мечети; у него и оставался он в добровольном затворничестве до мая 1847 года, когда этот настоятель умер. Тут Баб опять исчезает и появляется затем в Тавризе в апреле 1848 года. В это время он уже находится под влиянием двух молодых людей, братьев Сеид-Хусейна и Сеид-Хасана, которые и не разлучаются с ним до его смерти.

Другой ученик Баба, мулла Юсуф из Ардебиля, проповедовал новое учение в Азербайджане, в Казвине. Одна молодая девушка-туземка уверовала и стала апостолом бабизма; в народе ее звали Еуррет эль-Айн («свет очей») и Зеррин Тадж («золотой венец»); между учениками имя ее всегда было и осталось Тахирэ («чистая, непорочная»). Красота Тахирэ, ее несомненный талант (стихи ее признаются теперь классическими в Персии), ее смелость увлекали колеблющихся. «Она показывалась всюду без чадры, проповедуя любовь к Бабу и его учение, и в короткое время организовала многолюдную общину».

В Испании бабидов обвиняли в сообщничестве с анархистами, лучки, в Тавризе их подозревали в антинациональных действиях. Всюду их считали зачинщиками всех народных волнений против туйуля (сумм, полагающихся должностным лицам с городов, местечек и селений), против продажи судейских мест, против вымогательства духовенства; нет сомнения, что бабиды целиком отвергали предание учителей и отцов ислама, признавая коран только символом грядущих истин. Духовенство распространяло слух, что бабиды проповедуют общность жен; — шейхиты в страхе отступились от секты, которая вышла из их среды. В июне или июле 1848 года один из священнослужителей в Казвине проклял Тахирэ; в ту же ночь, в час утренней молитвы, оп был заколот у входа в мечеть тремя бабидами. Народ поднялся против новаторов; убийцы были арестованы, их судили коротким судом и казнили. Тахирэ покинула Казвии с горстью приверженцев. Один из двух политических вождей партии, Хаджи-Мухаммед-Али, соединился с Тахирэ в местечке Бедешт, близ Бастама. Началась бабистская революция (август 1848 г.). В сентябре умер персидский шах; его преемнику, Наср-эд-Дину, было всего шестнадцать лет; вождь бабидов, революционер мулла Хусейн, решил, что наступил благоприятный момент; он стал во глаге движения, написал Хаджи-Мухаммеду и Тахирэ, чтобы они соединились с ним в Барфуруше, в Мазандеране, где сам он смело расположился, терроризируя весь город с помощью той кучки приверженцев, которой он располагал здесь. Тахирэ не последовала за товарищами; в сопровождении нескольких верных людей она продолжала проповедывать, переходя из селения в селение.

Восстание муллы Хусейна и Хаджи-Али и ропот улемов побудили новое правительство молодого шаха, руководимое его везиром и духовенством и подстрекаемое землевладельцами Мазандерана, прибегнуть к репрессиям.

Баб со сеоими двумя учениками, Сеид-Хусейном и Сеид-Хасаном, был привезен из крепости Чегрик, где они втроем содержались. «Оба брата вместе с Бабом были заключены в темницу, где уже несколько дней находились два его приверженца. Впятером они вышли из нее, чтобы идти на смерть; но только двое были казнены, потому что оба брата и один из сторонников Баба отреклись от своего учителя».

Баб, все время молчавший, только кротко сказал председателю духовного суда: «Итак, ты осуждаешь меня на смерть?»

В Персии расстреливают в спину; ага Мухаммед-Али и Баб пожелали встретить смерть лицом к лицу. По странной Случайности пули попали лишь в веревки, которыми Баб был Привязан; они порвались, и он почувствовал себя свободным. Говорят, что Баб бросился к народу, желая внушить ему мысль о чуде. Может быть ему бы это и удалось, если бы солдаты были мусульмане; но христианские сарбазы (солдаты) поспешили показать народу веревки, перебитые пулями, и вторично привязали Баба. Ага Мухаммед-Али был расстрелян первым, а после него Баб (19 июля 1849 г.).

В Азербайджане, Ираке и особенно Мазандеране бабиды, поднявшиеся по призыву Тахирэ и муллы Хусейна, оказали Серьезное сопротивление. Вооруженная борьба продолжалась с декабря 1848 года по конец августа 1849 года; семьсот бабидов, укрепившись у гробницы шейха Таберзи (близ Сари в Мазандеране), в течение шести месяцев давали отпор более или менее регулярным войскам, которые превосходили их численностью в двадцать раз и которых осажденные четыре раза разбивали во Еремя вылазок. Стойкость бабидов сломил только голод; персидские генералы предложили им капитуляцию, па которую они и согласились, но ее условия были нарушены. Жестокая расправа была произведена в остальной Персии. Тахирэ, арестованная в Азербайджане, три года пробыла в тюрьме. Когда в 1852 году вспыхнуло новое восстание бабидов[91], Тахирэ задушили в тюрьме. Резня 1852 года была еще более ужасна, чем в 1849 году. В это время мирза Яхья, которого партия признала преемником Баба, бежал в Багдад, на турецкую территорию; в 1853 году к нему присоединился, выйдя из тюрьмы, другой вождь бабидов, мирза Хусейн-Беха-Алла[92]. В 1864 году персидское правительство, обеспокоенное бабистской пропагандой в Багдаде, т. е. близ самой границы Персии, обратилось с представлениями к турецкому правительству; вожди бабидов были интернированы в Константинополе, где они вступили в сношения с нарождающейся младотурецкой партией; правительство рассеяло группу эмигрантов и водворило Беху в Сен-Жан д'Акре, а Яхью — в Фамагусте, губернатором которого был не кто иной, как Зия, один из лучших писателей и один из основателей младо-турецкой партии. Под влиянием Яхьи и Еследстьие его сношений с Зия-пашой, а позже — с Мехмед-беем, активная фракция бабидов, скрывавшихся в Турции, мало-помалу утратила свой религиозный характер и слилась в качестве социалистической и революционной партии с наиболее передовыми группами Молодой Турции. Мистическая и богослобская партия — партия Беха — развилась в религиозную секту с либеральными тенденциями. Бабиды секты Беха возводят веротерпимость в религиозный догмат; предписывают правоверным прощение обид и правило: «поступай с другим так, как ты хотел бы, чтобы он поступал с тобой»; признают ненужными две молитвы из пяти, паломничество в Мекку и т. д. Впрочем, как и все бабиды, они не признают ритуальной нечистоты (в еде и одежде) и провозглашают равенство женщин. Эта секта ведет активную пропаганду в Азиатской Турции, особенно в Ираке, в южной Персии и в Индии.

ГЛАВА V. АЛЖИР И ФРАНЦУЗСКИЕ КОЛОНИИ 1848—1870

I. Алжир

Алжир в 1848 году. В 1848 году кончились большие войны в Африке. Могущественные вожди, олицетворявшие собой сопротивление, Абд-эль-Кадер и Бу-Маца, сошли со сцены; Ахмед-бей, давно уже обреченный на бессилие, вскоре изъявил покорность. Города побережья превращаются во французские города, и вокруг них возникают в виде предместий европейские поселки. Внутри страны Константина, Сетиф, Омаль, Медея, Орлеансвиль, Маскара, Сиднее ал-Абес и Тлемсен составляют как бы цепь кордонов с востока на запад и держат в узде оседлое население Телля. Дальше линия старых крепостей Абд-эль-Кадера — Вискра, Вохар, Сайда, Себду — господствует над плоскогорьями. Чтобы завершить завоевание страны, остается лишь подчинить горные гнезда Кабилии, смирить кочевников, заняв главные оазисы и распространив французское владычество (или влияние) на северную Сахару. Теперь возникает вопрос об использовании этой обширной территории; богатства ее одни преувеличивают, другие считают ничтожными. С этого момента на первый план выступают вопросы организации края, его народонаселения и колонизации.

Поселенцы 1848 года. Конституция 1848 года объявила Алжир неотъемлемой частью французской территории и признала за ним право на представительство в национальных собраниях. Правительство решило воспользоваться Алжиром для разрешения социального вопроса, трагически обостренного событиями июньских дней. Одно время думали направить в Алжир в качестве колонистов арестованных инсургентов. Анфантен предлагал нарезать для них участки земли по сто пятьдесят гектаров, с тем чтобы по истечении десяти лет половина участка была отдана в собственность обработавшему его колонисту, а другая половина — камесам (туземцам-арендаторам, которые принимали участие в обработке участка). Этот проект был принят с изменениями, совершенно исказившими его.

Все дело свелось к тому, что набрали некоторое количество парижских рабочих, оставшихся без работы вследствие закрытия национальных мастерских и продолжавшегося промышленного кризиса. Их отъезд был обставлен с некоторой театральной торжественностью. Эмигранты были размещены со своими семьями на плотах, которые поплыли вверх по Сене и Ионне, через Бургундский канал достигли Соны, затем спустились до устья Роны, откуда на буксире были приведены в Марсель. Отсюда на казенных судах эмигранты были доставлены в Алжир. По прибытии каждый из пих получил участок примерно в десять гектаров с готовым домом, рабочий инвентарь и семена. До первого урожая им выдавали рационами продовольствие и предоставляли в пользование рабочий скот. Вся эта затея, па которую Учредительное собрание ассигновало 50 миллионов франков, была заранее обречена на верную неудачу. Участки были слишком малы, состав колонистов неудовлетворителен. Не говоря уже о том, что промышленным рабочим было нелегко сразу превратиться в земледельцев, многие из пих возлагали на государство заботу о своем пропитании и требовали, как законного права, чтобы временное вспомоществование, которое они получали на первых порах, выдавалось им и впредь. Следственная комиссия 1849 года, докладчиком которой был Луи Рейбо, не только не скрыла, но даже преувеличила ничтожность результатов колонизации. Тем не менее основанные тут деревни, числом сорок две, уцелели, а дурные элементы парижской эмиграции отсеялись сами собой[93]. Остальные пустили корни и сделались родоначальниками настоящих колонистов. Несмотря на все ошибки, повредившие успеху этого крупного предприятия, оно оказалось пе бесплодным.

Осада Заачи. Восстание в Зааче было вызвано чисто местными причинами: исконной буйностью берберских племен, злополучным видоизменением пальмового налога и, может быть, преувеличенными благодаря дальности расстояния слухами, которые представляли революцию 1848 года катастрофой, в корне подкосившей могущество Франции. Заача — оазис группы Зибан, в семи милях к северо-западу от Бискры.

Некто Ву-Циан, бывший раньше водоносом в Алжире, потом ставший шейхом Абд-эль-Кадера и сверх того марабу, сделал Заачу центром агитации, вскоре охватившей весь край. Лейтенант Серока из арабского бюро в Бискре арестовал главного коновода с целью положить конец брожению, но обитатели Заачи взбунтовались и освободили Бу-Циана. Полковник Карбучья хотел их проучить, но был отбит с уроном (июль 1849 г.). Осенью генерал Эрбильон, командовавший тогда в Восточной провинции, подступил к Зааче с 4000 человек. Скрытая в глубине пальмовых рощ, окруженная лабиринтом садов, оград и оросительных каналов, Заача была защищена рвом в семь метров шириной и высокой зубчатой стеной… Жители, хорошо вооруженные и сильно возбужденные, оказали энергичное сопротивление, о которое разбились 20 октября две атаки. Пришлось начать правильную осаду и призвать подкрепления из Омаля и Сетифа.

Осажденные, приведенные в отчаяние уничтожением пальм, делали бешеные вылазки; соседние оазисы волновались, готовясь поддержать их; кочевники грозили французам с тыла. Между тем апроши были срыты, бреши признаны годными для прохода. 24 ноября была отбита последняя вылазка, а 26-го в 7 часов утра три колонны пошли на приступ. Полковник Канробер вел первую колонну. В одно мгновение все четыре офицера и двенадцать (из шестнадцати) солдат отборного взвода, шедшие с полковником впереди, были выведены из строя. Канробер остался невредимым и продолжал руководить штурмом. После того как французы ворвались в город, началась схватка на улицах. Каждый дом представлял собой крепость. Бу-Циан со ста пятьюдесятью верными людьми засел в одном из самых крепких домов. Убийственная ружейная стрельба не позволяла идти на приступ; была выдвинута пушка, но осажденные перестреляли артиллеристов. Вдруг взорвалась мина, выворотившая часть стены; все осажденные были убиты; окровавленная голова марабу покатилась к ногам Канробера. Победители не пощадили ни одного из защитников Заачи. Город был сравнен с землей, оазис уничтожен[94]. Но взятие этого городка в пустыне обошлось французам в полторы тысячи человек убитыми и ранеными, не говоря об опустошениях, которые произвела в их рядах холера. На обратном пути Канробер прошел через восставший Орес; взятие и сожжение Нары в долине уэда Абди положили конец всякому сопротивлению.

Движения, вспыхнувшие в обеих Кабилиях, вызвали посылку туда с 1849 по 1851 год нескольких карательных экспедиций, из которых главная экспедиция в Малую Кабилию, между Филиппвилем, Дясиджели и Милой, доставила Сент-Арно чин дивизионного генерала.

Правление Рандона. Кавеньяк, сменивший герцога Омальского, и Шангарнье, занявший в апреле 1848 года место Ка-веньяка, недолго оставались губернаторами Алжира. Генерал Шарон занимал этот пост два года (сентябрь 1848 г. — октябрь 1850 г.), генерал Отпуль — четырнадцать месяцев (октябрь 1850 г. — декабрь 1851 г.). Затем в Алжир был прислан генерал Рандон, который перед государственным переворотом должен был уступить портфель военного министра Сент-Арно. Рандон вступил в должность 1 января 1852 года и занимал ее до июня 1858 года — больше, чем кто-либо из предшествовавших ему губернаторов и чем большинство его преемников. Ко времени его правления относится покорение Сахары и окончательное завоевание Великой Кабилии.

Распространение французского владычества в Сахаре. В Сахаре появился шериф Мухаммед-бен-Абдалла, которого французы пытались в свое время использовать против Абд-эль-Кадера. Шериф только что вернулся из паломничества в Мекку и проповедывал священную войну. Турки, еще не оставившие надежду вернуть себе Алжир, помогли ему пробраться через Триполи и Гадамес. Мухаммед-бен-Абдалла утвердился в Варгле и сумел увлечь за собой почти всех юго-восточных кочевников. В 1852 году его сторонники подняли Лагаут, куда поспешил и он сам. Тогда французы двинули три колонны: Юсуф наступал на Лагаут, Пелисье двинулся на юг, в Оран, Мак-Магон прикрывал область Вискры. Юсуф отбросил шерифа в Лагаут, но, встретив сопротивление, обещавшее быть столь же упорным, как оборона Заачи, он становился в ожидании спешившего к нему на помощь Пелисье. Они соединились 2 декабря, 3-го началась атака, утром 4-го артиллерия пробила брешь, через которую устремились войска Пелисье, тогда как в другом месте отряд Юсуфа взбирался на стену. Борьба на улицах была почти так же кровопролитна, как в Зааче. Лагаут, окончательно занятый теперь французами, мало-помалу снова заселился и сделался французским передовым постом в Алжире.

Мухаммеду-бен-Абдалле с несколькими всадниками удалось бежать. Новый союзник французов Си-Хамза, вождь улэд-сиди-шейхов, следовал за ними по пятам в Варглу, которую и отпял у них. После битвы при Меггарипе и потери Тугурта шериф бежал в тунисский Джерид, затем к туарегам в окрестности Инзала. В 1861 году вдруг стало известным, что он вернулся в Варглу. Сын Си-Хамзы, Сибу-Бекр, почти тотчас выбил шерифа отсюда, погнался за ним через пустыню и вернулся, ведя его пленником. Тем временем французские войска вступили в Тугурт и Эль-Уэд. В 1856 году по почину генерала Дево началось рытье артезианских колодцев в Уэд-Рире, возродивших впоследствии всю эту группу оазисов. Через Уэд-Рир и Уэд-Суф французы распространили свое влияние до границ Триполи. По ту сторону Лагаута и юго-западных французских постов улэд-сиди-шейхи при поддержке французов образовали большой пограничный округ в Сахаре, прикрывавший с юга провинции Алжир и Оран.

Завоевание Кабилии. Укрепившись в своих суровых и недоступных горах, кабилы в течение веков оставались обособленным народом. Римская ассимиляция их не коснулась. Во время арабского нашествия они были обращены в мусульманство, но сохранили свое берберское наречие, свои кануны, т. е. местные обычаи, свою организацию, столь непохожую на организацию арабского общества. Они никогда не подчинялись турецкому владычеству. После 1830 года они часто вступали в бой с французскими гарнизонами Бужии, Джи-джели и Еолло, но всегда избегали серьезно связывать себя с Абд-эль-Кадером, властолюбивые замашки которого возбуждали в них недоверие. Бюжо хотел покорить их, но успел добиться от них только внешнего подчинения, которое они едва терпели. Все агитаторы, проникавшие к ним, — Бу-Барла, Си-Джуди, Бу-Сиф, — встречали со стороны кабилов готовность следовать за ними.

С 1848 по 1857 год приходилось почти ежегодно посылать войско в Кабилию. Ни экспедиция на Бабор в 1853 году, ни экспедиция на Верхний Себау в 1854 году не дали окончательных результатов. Кабилы просили амана (пощады), уплачивали военную контрибуцию и затем снова поднимали восстание. Рандон ходатайствовал о том, чтобы ему были даны средства и разрешение положить этому конец. Его влияние все росло, в 1856 году он стал маршалом. Наконец, в 1857 году он получил возможность осуществить свой план. Было мобилизовано войско в 35 000 человек. В то время как обсервационные отряды, размещенные в Дра-эль-Мицан, у бенимансуров, у бени-абессов и в ущелье Шеллата, со всех сторон оцепили крепость Джурджура, три дивизии с конницей и горной артиллерией подступили к ней спереди через Тици-Уцу. Племя бени-иратен, первым подвергшееся нападению, упорно сопротивлялось, но после двухдневной борьбы должно было сдаться. Дивизия Мак-Магона в кровавом бою 24 июня отняла у бени-менгиллетов укрепленное селение Ишериден. Поражение последних обрекло на неудачу и бени-иенни и иллильтенов. Бои при Аит-Гассепе и Таурирт-Мимуне и взятие в плен пророчицы Лейла-Фатьмы были последними эпизодами этой трудной двухмесячной кампании. Все племена уплатили военную контрибуцию и выдали заложников. На плоскогорье Сук-эль-Арба, в земле бепи-иратенов, в сердце Великой Кабилии, был воздвигнут форт Наполеоп (теперь Национальный Форт); среди гор были проложены военные дороги. Кабилы сохранили свои особые учреждения и общинное самоуправление, но они были усмирены. Потребовалось великое потрясение 1871 года, чтобы вызвать среди них новое восстание.

Колонизация. Маршал Рандон, хотя и солдат до мозга костей, не весь отдавался военным заботам. Он деятельно развивал колонизацию. Было испробовано несколько систем: продажа земельных участков, основание больших землевладельческих компаний. В 1853 году Женевская компания получила двадцать тысяч гектаров с обязательством построить деревни и населить их колонистами. В это же время изменена была система единоличных концессий: участок предоставлялся колонисту уже не во временное пользование, а непосредственно в собственность, причем оговаривались те случаи, когда он это право терял; таким образом колонист получал возможность передавать свои права и обязанности другому лицу, а также добывать нужные средства, закладывая свою землю. По этой системе было основано восемьдесят пять новых поселений. Местная власть старалась улучшать гавани, вводить новые культуры, принимала меры к охране лесов. Многое здесь было сделано наугад и оказалось ошибочным. Но все-таки Алжир развивался. Закоп 22 июня 1851 года, разрешавший беспошлинный ввоз в метрополию почти всех алжирских продуктов, которые до сих пор рассматривались как иностранные товары, дал могучий толчок развитию этой колонии. За один год вывоз удвоился. В 1857 году по почину маршала Вальяна был издан указ о прокладке в Алжире сети железных дорог; работы начались в 1860 году. В это время оборот внешней торговли составлял уже 157 миллионов франков. В 1861 году количество европейцев в Алжире превышало двести тысяч человек.

Наличие европейского народонаселения завершило упрочение здесь французского владычества, но оно же значительно усложнило вопрос о политическом устройстве края, который был гораздо проще, пока имели дело только с туземцами. Правительство могло оставить туземцам не только их обычаи и законы, но и весь феодальный и патриархальный строй, господствовавший здесь до завоевания, подчинив его французскому военному начальству. Но для европейцев надо было создать и гражданские суды и гражданскую администрацию. С 1848 года города и колонизированные места составляли в каждой провинции особый департамент. Но гражданские и военные округа часто соприкасались, вклинивались один в другой, перепутывались друг с другом. Генералы и префекты, суды, прокуратура и арабские бюро не без труда могли различать и соблюдать границы принадлежавших им прав и компетенции. Однако безусловный перевес долго оставался на стороне военной власти. Конституция 1852 года уничтожила алжирское представительство; генеральные советы, учрежденные на бумаге в 1848 году, никогда не функционировали, а муниципальные, возникшие в это же время, с 1854 года назначались исполнительной властью. Генерал-губернатор, одновременно начальник колонии и армии, управлял первой и командовал второй вполне самовластно, если не считать далекого контроля военного министра и императора.

Алжирское министерство. В 1858 году было признано своевременным, ввиду того что страна казалась окончательно замиренной, перейти в виде пробы к другому режиму и направить все усилия на экономическое развитие Алжира. Декретом 24 июня учреждено было «министерство по делам Алжира и колоний», во главе которого стал принц Наполеон. Маршал Рандон тотчас подал в отставку. Пост алжирского генерал-губернатора был уничтожен; в Алжире оставили только главнокомандующего сухопутных и морских сил. Полномочия префектов были расширены, и в каждой из трех провинций учрежден генеральный совет, члены которого назначались императором. Хотели «править из центра, а управлять на местах». Но при тогдашних средствах сообщения от Алжира до Парижа было очень далеко. Министр и его сотрудники плохо знали страну; их преобразовательный пыл сказывался опрометчивыми, а подчас и пагубными мероприятиями, вызывавшими бурные жалобы и протесты. Принцу Наполеону все это скоро надоело, и он в марте 1859 года оставил свой пост. Его преемник Шаслу-Лоба, искусный администратор, ознаменовал свое недолгое правление- полезными нововведениями: на Алжир была распространена привилегия, а следовательно и операции Земельного банка; была преобразована почта; использование государственных земель было организовано на началах продажи вместо бесплатных концессий. Но антагонизм между гражданской и военной властями все обострялся: на каждом шагу возникали конфликты, которые часто министр был не в силах разрешить. Под влиянием усиленного давления Наполеон III решился посетить Алжир. 17 сентября 1860 года он высадился в Алжире, а 19-го созвал на совещание министра по алжирским делам, главнокомандующего сухопутных и морских сил, всех трех дивизионных генералов и всех трех префектов. Император молча присутствовал при обсуждении дел, затем закрыл заседание и в тот же день отплыл обратно. Он принял известное решение: спустя два месяца императорский указ упразднил министерство по делам Алжира и колоний и восстановил генерал-губернаторство. Однако организация, существовавшая до 1858 года, не была вполне восстановлена. Рядом с губернатором, почти на одном уровне с ним, были поставлены военный вице-губернатор, сосредоточивший в своих руках туземные дела, и директор гражданских учреждений, а рядом с совещательной коллегией, куда входили начальники всех управлений, стал высший правительственный совет, в который вошли делегаты от генеральных советов. Новый губернатор Пелисье заявил, что «алжирское правительство преследует исключительно цели гражданского порядка» и что «под его руководством оно не уклонится от этого пути». Но после его смерти, в 1864 году, должность директора гражданских учреждений была уничтожена; вице-губернатор, на обязанности которого лежало заменять генерал-губернатора во время его отсутствия, мог по полномочию исполнять даже его гражданские функции; дивизионные генералы снова получили титул командующих провинцией и право контроля над всеми отраслями управления, не исключая и префектур. На этот раз военная власть была восстановлена в полном объеме.

«Арабское государство». Сторонники гражданского режима ссылались на нужды колонизации, их противники выставляли себя защитниками туземцев. Если было одинаково трудно подчинить обе части населения одному общему режиму и создать для каждой из них особую администрацию, то задача становилась несравненно более сложной, когда приходилось регулировать их взаимные отношения, примирять интересы, потребности и права новых поселенцев и прежних хозяев.

Для колонизации нужна была земля. Сначала правительство располагало землями бейлша, т. е. турецкого правительства, и габбу, т. е. неотчуждаемыми вотчинами, конфискованными Францией. Но этот земельный фонд очень быстро истощился. Восстановить же его можно было, только затронув земельную собственность туземцев. Между тем закон 16 июня 1851 года объявил собственность неприкосновенной — «без различия между французскими и иными владельцами». Но существовало ли в действительности право собственности в мусульманской стране? Не сказано ли в коране, что «вся земля принадлежит богу и его земному наместнику — султану»? Разве племенам не принадлежало только право пользования этими обширными пространствами земли, которыми они владели коллективно, без права передачи и отчуждения, и из которых они эксплуатировали лишь ничтожную часть? И не являлось ли это право всюду, где туземное население не пользовалось им, выморочным? Поэтому не законно ли оставить туземцам лишь ту землю, которую они в состоянии использовать, а остальную, бесплодную в их руках, отнять у них и передать людям, которые смогут извлечь из нее пользу? Да и тот небольшой ущерб, который они потерпели бы, легко было бы возместить, заменив их право пользования оставленной им землей полным и вечным правом собственности.

Исходя из этих соображений, правительство предприняло в разных местах разведки, за которыми следовал как бы дележ между государством и местным племенем[95]. Эта система была названа распределением (cantonnement). Несмотря на все принятые меры предосторожности, туземцы чувствовали себя обиженными. Они не знали, принадлежит ли им только право пользования, или они являются собственниками, но они ясно видели, что у них отнимают часть их земли. Даже и те, кого не задела эта операция, считали себя в опасности. Эту тревогу отметили арабские бюро, непосредственно соприкасавшиеся с племенами. Эти арабские бюро стали представлять в африканской армии своего рода корпорацию, с которой высшее начальство принуждено было считаться. А когда зашла речь о распространении системы распределения (cantonnement) па весь Алжир, они разразились бурными протестами.

Потерпев поражение в Алжире, арабские бюро выиграли дело в Париже. Проект указа, выработанный алжирским правительством и уже внесенный в государственный совет, был взят назад. Император обратился к маршалу Пелисье с письмом-манифестом, где заявлял об упразднении системы распределения. Сенатское решение 1863 года признало алжирские племена «собственниками территорий, раз они пользуются последними искони и непрерывно, безразлично на каких основаниях». «Алжир, — сказал император, — не колония в собственном смысле, а арабское государство». После своей второй поездки туда, в 1865 году, Наполеон III пытался уменьшить значение этих знаменательных слов: «Эта страна, — писал он губернатору Мак-Магону, — одновременно арабское государство, европейская колония и французский лагерь». Пришлось опровергать распространившийся слух о полной ликвидации колонизационного дела. Тем не менее «арабское государство» осталось лозунгом новой политики. Постановлением Сената в 1863 году предписано было размежевать территорию племен, распределить эту территорию между отдельными дуарами и, наконец, утвердить права частной собственности за членами дуаров «всюду, где эта мера будет признана осуществимой и уместной». Первые два предписания были исполнены, третьего же нигде даже и не пробовали осуществить. И так как, согласно упомянутому сейчас постановлению Сената, «личная собственность члена дуара не может быть отчуждена ранее, чем она будет формально установлена путем вручения собственнику соответствующего документа», то вся масса туземных земель сделалась неотчуждаемой, поземельные сделки прекратились, и колонизация была парализована. В промежуток времени с 1850 по 1860 год было основано 85 поселений с 15000 жителей, а с 1860 по 1870 год поселили не более 4500 колонистов-земледельцев.

Восстание улэд-сиди-шейхов. Со времени большой экспедиции в Кабилию французам пришлось усмирить всего несколько местных восстаний, как, например, в Оресе в 1858–1859 годах и в Годне в 1860 году. Сколько-нибудь серьезный характер носили только операции, направленные против марокканских племен ангадов, бени-снассенов и бени-гилей — беспокойных соседей, которых надо было научить не нарушать французской границы. В Сахаре Дювейрье беспрепятственно совершил двухлетнее — в целях разведки — путешествие через триполийские оазисы и территорию туарегов, а майор Мирше и капитан Полиньяк совершили поездку в Гадамес, где заключили с туарег-ацгерами торговый договор 1862 года. Юго-западный район, от Жеривиля до Варглы, был обращен в военный округ и предоставлен улэд-сиди-шейхам, религиозная паства которых распространялась далеко за неопределенные границы французских владений в Сахаре и Марокко. Таким образом французы избежали расходов по завоеванию и избавились от затруднений, связанных с непосредственным управлением.

Но спокойствие французов во всей этой части Алжира зависело лишь от доброй воли одной большой семьи марабу. Халиф, или генерал-лейтенант Си-Хамза, верно служивший французам, в 1861 году, по возвращении из поездки в Алжир, внезапно умер. Враги французов пустили слух, что он был отравлен. Его старший сын Ву-Векр, занявший его место с несколько менее высоким титулом — бах-ага, — проявил такую же преданность французам. Именно он, предприняв блестяще осуществленный набег до больших дюн, избавил французов от шерифа Мухаммед-бен-Абдаллы. Но он прожил после этого набега лишь несколько месяцев. Его сменил его младший брат Си-Слиман, подозрительный и надменный молодой человек, мстительную гордость которого французы, быть может, недостаточно щадили. Несколько неприятных столкновений с французскими офицерами и подстрекательства его дяди Си-эль-Ала побудили Си-Слимана к восстанию. С февраля 1864 года его поведение более не оставляло сомнений.

Подполковник Вопретр, один из самых энергичных офицеров, какие попадались в арабских бюро, двинулся к Жеривилю с небольшой колонной из ста пехотинцев, одного эскадрона спаги и туземных частей. Гарарский гум отложился. 8 апреля Вопретр подвергся внезапному нападению в своем лагере у Аин-бу-Векра, недалеко от Жеривиля, и погиб вместе со всем своим отрядом после отчаянного сопротивления, стоившего жизни Си-Слиману. При известии об этом происшествии неустойчивые племена отложились поголовно, горцы Дже-бель-Амура взялись за оружие, у главного военного начальника Богара, занявшего наблюдательный пост у Тагуина, был истреблен авангард, и сам он избежал участи Бопретра только поспешным отступлением.

Другой сын Си-Хамзы, Си-Мухаммед, провозглашенный верховным вождем, призвал всех обитателей Сахары к священной войне. Пока французские генералы силились преградить ему доступ к плоскогорьям, за их спиной, в центре Телля, марабу Си-Лацрег поднял между Тиаретом и Шелифом воинственное племя флитта. Караван-серай Рауия на дороге в Мостаганем подвергся нападению и был сожжен вместе с его защитниками, две населенные колонистами деревни Амми-Мусса и Земмор разграблены и сожжены. Наездники марабу показывались в окрестностях Релизаны. Начала волноваться Сахара. Восстание застигло французов врасплох: лучшие части африканской армии были в Мексике и Кохинхине.

Во время этих событий умер Пелисье. Временно замещавший его вице-губернатор Мартемпрэ энергично принялся за дело. По отношению к южным мятежникам он ограничился пока тем, что сдерживал их; главные свои усилия он направил против племени флитта, откуда грозила ближайшая опасность. Разбитые в нескольких схватках, обескураженные гибелью своего вождя Си-Лацрега и окруженные четырьмя колоннами, флитта запросили наконец амана. 27 июня война с ними кончилась.

Не так скоро удалось справиться с повстанцами Сахары. В алжирской провинции генералы Юсуф и Льебер частью удерживали, частью вернули в повиновение колебавшихся, отбивали скот у мятеяшиков и многих привели к покорности, но в Оранской провинции геперал Жоливе потерпел поражение при Аин-Беиде; Си-эль-Ала, смело спустившись по долине Мекерры, опустошил и навел ужас на равнину Сиди-белл-Абеса. Только после, смерти Си-Мухаммеда, убитого 4 февраля 1865 года в стычке с генералом Делиньи, восстание пошло на убыль. Однако улэд-сиди-шейхи не прекращали борьбы. В продолжение 1867 и 1868 годов французы вели с ними в пустыне непрерывную войау, представлявшую собой с обеих сторон ряд почти непрекращавшихся неожиданностей, смелых нападений, набегов, державших в вечпой тревоге замиренные племена. В 1869 году большой отряд улэд-сиди-шейхов в 3000 всадников и 800 пехотинцев дошел до Тагуина; французы отбросили его в пустыню, но в январе 1870 года снова подверглось нападению и разгрому одно из верных их племен, гамианы.

Восставшие создали себе точку опоры в Марокко, где три могущественных племени — бени-гиль, улэд-джерир и дуи-мения, состоявшие в религиозном подчинении у улэд-сиди-шейхов, образовали вместе с ними антифранцузскую конфедерацию. Бессилие марокканского правительства было очевидно. Генерал Вимпфен, командовавший в это время Оранской провинцией, не без труда добился разрешения перейти границу, чтобы настигнуть неприятеля. С небольшим отрядом в 3000 человек, которым командовали под его начальством генералы Коломб и Шаязи, он дошел до Уэд-Гира. Кочевники ждали его, не трогаясь с места. «Скажи генералу, — ответили они марабу, предложившему свое посредничество, — что мы сосчитали число его солдат и что ему всего благоразумнее бежать как можно скорее». Сражение 15 апреля и Езятие оазиса Аин-Шаира сделали их более сговорчивыми. Они обязались более не нападать на верные французам племена и не поддерживать улэд-сиди-шейхов против французов[96]. Эта блестящая кампания заставила кочевников подчиниться. В 1871 году юго-западный район не поднялся.

Голод 1867 года. Проекты реформ. С 1 сентября 1864 года пост генерал-губернатора занимал маршал Мак-Магон. Спор между сторонниками гражданского режима и сторонниками военного все еще продолжался. Местная печать раскрывала злоупотребления арабских бюро, и эхо этой страстной полемики отдавалось в метрополии. Несколько осведомленных журналистов, как Жюль Дюваль и доктор Варнье, более умеренно и авторитетно выражали жалобы и пожелания гражданского населения Алжира. Долгое время им оказывала поддержку только либеральная оппозиция. Но важные события 1867 года глубоко взволновали общественное мнение, остававшееся до тех пор нерешительным или безучастным.

Уже предыдущий год был тяжелым. Саранча уничтожила жатву. В январе землетрясение разрушило несколько наиболее цветущих селений в Митидже. Не было весенних дождей, и засуха истребила хлеб и корма. Палящее лето сменила суровая зима с сильными холодами, снегом и наводнениями. Стада погибли, степные кочевники были разорены так же, как земледельцы Телля; сразу иссякли все источники пропитания. Туземцы не знали, что такое бережливость, они утратили привычку собирать запасы хлеба в зернохранилищах. Скоро их постигла страшная нужда. Кочевники с плоскогорий устремились на Телль, где уже свирепствовал голод. Множество голодающих толпилось на дорогах, у околиц деревень и городских ворот, всюду оставляя трупы. К голоду присоединился тиф. Несмотря на широкую помощь, общественная п частная благотворительность были бессильны облегчить столько горя. Погибло до 300 000 арабов. Архиепископ Лавижери в трогательном письме, где молил о помощи, сообщил Франции об ужасах голода. Ответственность за бедствия он всецело возлагал на администрацию арабских бюро. Он упрекал их в том, что они подготовили катастрофу, систематически сея рознь между туземцами и колонистами, ограждая мусульманское население от благодетельного влияния цивилизации. Вот плоды пресловутой «заботы» об интересах арабского народа!

Военная власть в смущении слабо защищалась, указывая на необычайное стечение бедствий, расстроившее все принятые ею меры предосторожности. Наиболее беспристрастные считали, что единственным средством для предотвращения подобных катастроф может быть только возобновление прерванной колонизации, которая быстро двинет вперед разработку естественных богатств Алжира и преобразует туземное общество. Таковы были выводы, к которым привело аграрное обследование 1868 года, руководимое графом Ле Гон. Во время сессии 1869 года Ле Гон при обсуждении бюджета предложил в качестве первых реформ расширение гражданской территории, передачу разЕерстки и взимания податей агентам финансового ведомства, введение выборного начала для избрания членов генеральных соЕетов и несменяемость алжирской администрации.

Большинство Законодательного корпуса еще не решилось принять этот план. Но правительство, сознавая, что необходимо изменить систему, учредило под председательством маршала Рандона комиссию для выработки проекта алжирской конституции. В своем замечательном докладе, автором которого был Арман Бегик, комиссия рекомендовала расширить гражданскую территорию, ввести в Законодательный корпус депутатов от колонии, а главное — создать автономную власть, «вверенную, безразлично, лицу военного или гражданского ведомства», с выборным верховным советом, который должен иметь свой местный бюджет, «вотированный в Алжире представителями Алжира». Этот тщательно обдуманный проект опирался на вполне ясные и верные принципы и предлагал по всем вопросам совершенно определенные решения. Но он даже не дошел до Сената. Соблазнившись видимой простотой туманной формулы, Законодательный корпус постановил распространить на Алжир действие общего французского права. 9 марта 1870 года он единогласно принял порядок дня, заявлявший, что «при современном положении вещей установление гражданского режима способно, по видимому, примирить интересы европейцев с интересами туземцев». Правительство, не сумевшее взять на себя инициативу, пошло по пути, указанному ему Законодательным корпусом. Оно освободило префектов от подчинения главнокомандующим провинций и организовало выборы в генеральные советы. В то же время оно изъявило намерение провести при поддержке палат более широкие реформы, но уже не успело выполнить это. Катастрофа 1870 года застала Алжир в самом разгаре реорганизации, в момент перехода от обреченного на упразднение военного режима к еще не сформированному гражданскому строю.

II. Сенегал и Западная Африка

Сенегал до губернатора Федэрба. Сенегал, окончательно занятый французами в 1817 году, состоял всего-навсего из двух центров — Сен-Луи и Гореи — с несколькими торговыми пристанями вдоль реки и на побережье. Сен-Луи, построенный на песчаном острове посреди реки, представлял собой кучу туземных соломенных хижин и деревянных шалашей, без улиц, набережной и мостов для сообщения с обоими берегами; жители терпели недостаток во всем, даже в питьевой воде. Запрещение продажи невольников подкосило безнравственную, но выгодную отрасль торговли, а освобождение рабов в 1848 году нанесло последний удар попыткам земледельческой колонизации. Единственным источником дохода осталась торговля камедью, которую покупали у правобережных мавров для вывоза в Европу. Но чтобы заниматься этой торговлей, нужно было подчиняться требованиям и капризам мавританских царьков, которые считали себя в праве разрешать или запрещать торговые сделки и взимали на основании обычного права натуральные платежи, размер которых менялся по их прихоти. Для них, также как для их левобережных соседей — уолофов и тукулёров («пестрых»), французы были только плательщиками, которых терпели, пока они платили. Ежегодно маленький черный повелитель с острова Сор являлся с видом сюзерена получать арендную плату за землю, на которой был расположен город Сен-Луи. Царь племени трарзы заявлял, что при первом же разрыве дружественных отношений он явится во французскую церковь в Сен-Луи и совершит там свой салам.

Губернатор Федэрб. Такое положение было нетерпимо. Негоцианты Сен-Луи и бордосские судохозяева обратились к правительству с просьбой положить этому конец путем более твердой политики, которая оградила бы безопасность торговли и достоинство Франции. Но последовательно проводить такую политику мог бы только настоящий, долго не сменяемый и планомерно действующий правитель. Они сами указали подходящего человека. Это был простой капитан, начальник инженерного корпуса Федэрб. В 1854 году он был произведен в чин батальонного командира и назначен губернатором Сенегала. Ему было всего тридцать шесть лет, но со времени окончания военной школы в Меце он почти все время служил в Алжире и колониях. «У нового губернатора, — скромно писал он позднее, — было то преимущество, что он в течение шести лет изучал в Алжире мусульманский мир, два года находился в сношениях с черными на Гваделупе… и за двухлетнее свое пребывание в Сенегале объехал всю колонию». Во цвете лет и в полном обладании физическими силами и замечательными умственными способностями, он выказал на своем новом посту не только широкий кругозор и плодотворную любознательность ученого, но и выдающийся организаторский и военный талант, огромную работоспособность и выдержку в труде, верность взгляда, быструю решимость и спокойное бесстрашие. Для его предшественников Сенегал был лишь переходной ступенью: с 1817 года здесь сменился тридцать один губернатор, считая и временных. Федэрб оставался на этом посту одиннадцать лет — с 1852 по 1861 год и с 1863 по 1865 год, неослабно неся под этим палящим солнцем бремя труда, почти превышающего человеческие силы. И он истощил свои силы. Только благодаря героическому напряжению воли он смог выдержать до конца лишения и труды войны 1870 года. Как известно, славный вождь северной армии, пораженный параличом, провел в кресле годы своей преждевременной старости. Но дело, которому он посвятил свою жизнь, было сделано. Из жалких французских факторий в Сенегале он создал колонию, ядро целой большой державы, контуры которой наметились уже при нем.

Борьба с маврами. Новому губернатору были даны весьма решительные инструкции, но средства, предоставленные в его распоряжение, были крайне скудны. Три батальона пехоты, в том числе два туземных, эскадрон спаги, разделенный на две части, и два артиллерийских батальона — таковы были военные силы, при помощи которых он должен был справляться с плохо вооруженными, но многочисленными и храбрыми врагами и изо дня в день побеждать их под страхом собственной гибели, ведя против них непрерывную кампанию то в безводных пустынях мавританской территории, то в неисследованных лесах вдоль южных рек или далеких окраинах по верхнему течению Сенегала, несмотря на климат, бездорожье и огромные расстояния.

Самыми близкими и беспокойными соседями французов были трарзы. Держа в своих руках пристани по нижнему течению реки, они обирали французских откупщиков; они ежегодно переходили на левый берег и грабили уолофов, которые бежали при их приближении, не смея защищаться. Поэтому вокруг Сея-Луи было пустынно. В 1855-году Федэрб предпринял охоту на отряды трарзов и отнял у них награбленную ими добычу. В то же время он дал жестокий урок обитателям У ало, которые, считая французов слабейшей стороной, соединились против них со своими притеснителями. У ало изъявил покорность. Но царек трарзов Мухаммед-Хабиб, в ответ на требование о прекращении сбора пошлин, об отказе от своих притязаний на Уало и о прекращении разбойничьих набегов в Уало, прислал дерзкий ультиматум: «Я получил твои условия, — говорил он, — а вот мои: увеличение платежей французов трарзам, бракна и уолофам; немедленное разрушение всех фортов, построенных французами; запрещение военным судам входить в реку; установление новых пошлин на получение воды и леса в Гэт-Н'Даре и Боп-Н'Киоре (у ворот Сен-Луи); наконец, до начала каких бы то ни было переговоров губернатор Федэрб должен быть с позором отослан во Францию».

Федэрб решительно перешел в наступление. Во главе отряда в 1500 человек он переправился через реку и проник в землю трарзов. Последние, пользуясь его отсутствием, попытались напасть на Сен-Луи, но сопротивление форта Лейбар, который защищал лишь сержант с тринадцатью солдатами, сразу остановило их движение. Не тратя времени на погоню за трарзами, Федэрб преграждал им подступы к реке, внезапно захватывал их становища и угонял стада их быков. Изгнанные из Уало, они тщетно пытались поправить свои дела, грабя черных на левом берегу реки. Торговля камедью была парализована, а уолофы и пели, осмелев, стали нападать на караваны, отправлявшиеся за провиантом. Однако трарзы не хотели признать себя побежденными. При поддержке своих соплеменников — бракна и дуаихов — они еще два года продолжали враждебные действия, Эта война вся состояла из набегов ц внезапных нападений. Французские отряды и вспомогательные войска переходили реку и совершали стремительные набеги на неприятельскую страпу. Мавры, со своей стороны, нападали на замиренные села и уводили в плен черных рыболовов и пастухов. Кампания 1857 года оказалась решающей. 13 мая, при температуре в 57° по Цельсию, губернатор близ озера Кайар врасплох напал на наследного принца Сиди и взял его лагерь. Значительный отряд трарзов, который рискнул перейти на левый берег озера и безуспешно атаковал блокгауз Н'Дер, охраняемый двумя белыми солдатами и семью черными, был настигнут и истреблен у Лалгобе в ту минуту, когда пытался перейти обратно реку.

Дуаихи первые выбились из сил и в ноябре пошли на мировую. Среди бракна образовался раскол; один из наиболее могущественных родов отказался продолжать войну и наголову разбил царьков бракна и трарзов, которые объединились, чтобы наказать его за эту измену. В мае 1858 года и Мухам-мед-Хабиб запросил мира. Вскоре после этого то же сделали бракна. Торговля камедью была урегулирована. Она должна была совершаться отныне исключительно во французских факториях с уплатой трехпроцентного сбора в пользу мавританских царьков; сбор этот должен был взиматься, однако, не ими самими, а французами. Так, наконец, осуществилось упразднение пошлин за пристани и земли, которого столько времени добивались французские купцы. Суверенитет Франции над левобережными племенами был безоговорочно признан трар-зами. Все обязались не допускать набегов к югу от реки, и ни один вооруженный мавр не мог отныне переправляться через пее без позволения губернатора. Позднее пришлось изменить текст соглашения, касавшегося торговли камедью. Но мир уже больше пи разу не был нарушен в этой местности.

Эль-Хадж-Омар. Еще задолго до окончания этой борьбы Федэрб не побоялся вступить в другую — с несравненно более опасным противником. Его неутомимая энергия позволяла ему вести борьбу па два фронта. В период засухи он действовал против мавров, а как только с доиедями наступало половодье, создававшее преграду для их нападений, он поднимался вверх по реке, чтобы воевать с Эль-Хадж-Омаром.

Последний вполне заслуживает имени «черного Абд-эль-Кадера». Это был тукулёр из окрестностей Подора, выступавший по возвращении из долгого паломничества в Мекку в качестве пророка и святого. Фанатик и честолюбец, он мечтал об обращении в мусульманство всех идолопоклонников между Нигером и Сенегалом и Сенегалом и Гамбией и об образовапии мусульманской державы под своим владычеством. Красноречивый проповедник, искусный «чудотворец», бесстрашный в бою и неумолимый после победы, он умел и ослеплять блеском и поражать ужасом эти находящиеся еще в младенчестве народы. Нескольких ракет, пущенных на упорствовавшие селения, было достаточно, чтобы убедить их, что он повелевает молнией. С 1848 года утвердившись в Дингирее, на границе Фута-Джалона, Эль-Хадж-Омар не торопясь вел свои приготовления, подогревая энтузиазм мусульманских народов, которые должны были поставлять ему солдат, и окружая себя избранными учениками, талибэ, готовыми отдать за него свою жизнь. Сначала он делал вид, будто хочет жить в мире с белыми; для этого он распространял слух, что проповедует священную войду только против язычников, и даже послал просить у губернатора Прота одолжить ему на время несколько пушек. Легко было предвидеть, что он обратится против французов, лишь только почувствует себя достаточно сильным, и что французам скоро придется вступить с ним в борьбу не на жизнь, а на смерть, если они не захотят уступить ему место.

В 1855 году Эль-Хадж-Омар, после произведенной им резни, залившей кровью Бамбук и Каарту, начал враждебные действия, ограбив французских откупщиков по верхнему течению реки. Он держал наготове у границ Бамбука войско в 12 000 человек из пэлей, тукулёров, бамбаров и сараколей. Од призывал подвластных французам мусульман отложиться от неверных. «Бог запрещает вам соединяться с ними, он объявил вам, что примкнувший к ним — такой же неверный, как они, говоря: вы не должны жить, смешиваясь с евреями и христианами, а кто сделает это — сам еврей или христианин». Эти подстрекательства оказали свое действие: Эль-Хадж-Омар приобрел приверженцев даже в самом Сен-Луи; тукулёрские деревни в Фута встретили шлюпку губернатора ружейными выстрелами. «Наше дело проиграно, если мы не постараемся положить конец успехам пророка и если начнем давать ему отпор на нижнем течении реки только тогда, когда он уже будет господствовать на верхнем».

Федэрб взялся за дело со своей обычной решимостью. В сентябре флотилия двинулась вверх по Сенегалу. Дойдя до Кайеса, ниже водопадов Фелу и в 1000 километрах от Сен-Луи, она выгрузила солдат, рабочих, припасы, строительные материалы; на участке, который уступил султан Самбала, в двадцать дней был построен форт Медина. Это сразу ободрило врагов Эль-Хадж-Омара, и они начали смело давать отпор его полководцам по всей линии от Баке ля до Медины,

Осада Медины. Эль-Хадж-Омар, занятый в Каарте, отсрочил свою месть. В начале 1857 года он снова явился на Сенегале. Все бежало при его приближении. В мединской цитадели и селе Самбала собралось 6000 беглецов. 8 белых солдат и 40 черных составляли гарнизон под командой Поля Голла, мулата из Сен-Луи. 19 апреля одна женщина сообщила ему, что неприятель приближается. На следующий день началась атака. Три колонны сразу бросились на форт и село с бамбуковыми лестницами, приготовленными для приступа. Колонны отступили только после того, как у них пало 600 человек. 11 мая попытка возобновилась; осаждающие заняли островок на реке, всего в 150 метрах от Медины, зайдя, таким образом, в тыл фронту. Сержант Депла с тремя туземными матросами и восемью людьми из Самбалы сел в лодку, защищенную броней из бычьей кожи, обогнул островок, и таким образом тукулёры оказались между его огнем и огнем цитадели.

Вскоре нападающие не выдержали и, потеряв более ста человек, спаслись вплавь. Эти две неудачи охладили пыл солдат Эль-Хадж-Омара, и, не видя того чуда, которое должно было даровать им победу, они отказались еще раз идти на приступ. Таким образом осада превратилась в блокаду. Осаждающие думали, что голод сломит это упорное сопротивление. Но проходили педели, а Медина Есе держалась. Наконец пророк потерял терпение. Он обратился к своему войску с пламенной речью, в которой оплакивал павших воинов и призывал живых отомстить за них. В эту самую минуту подошло подкрепление. Новоприбывшие, еще не видавшие огня, вызвались идти вперед, а за ними пошла и вся армия Эль-Хадж-Омара. Под прикрытием ночи осаждающие подошли к деревне и начали заступами рубить ее ограду с целью пробить бреши. Но тут поднялась тревога; жители Самбалы открыли огонь по осаждающим, цитадель засыпала их картечью, и они отступили в беспорядке, оставив у стены груду трупов.

18 июля наступил девяносто седьмой день осады. Уже больше месяца защитники Медины и беглецы, нашедшие в пей убежище, питались только сырыми земляными орехами. Вслед за провиантом и дровами кончились и боевые припасы. В селение больше не отпускали пороха, в самом форте оставалось только по два заряда на пушку и по два патрона на ружье. Неприятельские апроши находились на расстоянии 50 метров от форта и 25 — от села. Первый штурм кончил бы дело.

К счастью, подоспела помощь. Дело в том, что при малой воде река несудоходна, так что приходилось ждать половодья. Но как только начала прибывать вода, Федэрб двинулся из

Сен-Луи на двух паровых судах — «Подор» и «Базилик». Авизо «Гэт-Едар», посланный вперед, наскочил на острые скалы Малых порогов, «Подор» не мог пройти их, да и «Базилик» едва не погиб. Навстречу ему несся стремительный поток, под его килем было едва 10 сантиметров воды, справа и слева — рифы. Тщетно машина разводила все пары, — судно не трогалось с места. Стоя на палубе с флотскими офицерами, губернатор объявил командиру, что «надо во что бы то ни стало постараться пройти, так как долг повелевает либо погибнуть, либо спасти Медину». Дополнительно перегрузили предохранительные клапаны и усилили огонь в топках. Судно дрогнуло, медленно двинулось против течения и… прошло. Затем надо было еще пройти Киппское ущелье, где стесненная река течет между скалистых стен, по верху которых неприятель расставил стрелков. Наконец показалась Медина; на крепостном валу все еще развевалось трехцветное знамя, но царило мертвое молчание. Федэрб, в сильнейшем беспокойстве, не стал дожидаться, пока высадится его артиллерия; с авангардом из черных добровольцев он поскакал вперед, привел в беспорядок тукулёров, пытавшихся задержать его, и соединился с гарнизоном, вышедшим ему навстречу. Да и было пора: «женщины набрасывались на малейший кусок дерева, как на драгоценность, чтобы развести огонь и сварить какие-нибудь корни; другие собирали и ели сырую траву».

Пять часов спустя Федэрб с отрядом в 350 человек, из которых 50 было белых, обратил в бегство полчище пророка. Эль-Хадя-Омар отступил в глубь Бамбука. Весной 1858 года он опустошил Бонду и Фута, избегая, однако, французских постов. В 1859 году он медленно двинулся на восток, истребляя все на своем пути, сжигая деревни и заставляя их обитателей следовать за собой. По пути он напал было на Матам, но нашел здесь своего старого противника по Медине, Поля Голла, который нанес ему новое поражение. Это была последняя схватка Эль-Хадж-Омара с французскими войсками. Поглощенный завоеванием бассейна реки Нигера, он, по видимому, отказался от мысли оспаривать у французов Сенегал. В 1860 году он сделал попытку вступить с ними в переговоры[97].

Южные реки и Кайор. Избавившись от этой опасности, Федэрб мог направить свое внимание на левый берег нижнего Сенегала и на южные реки. Плодом быстрой кампании 1859 года было заключение французами договора с Баолем, Сином и Салумом, между Гореей и Гамбией. К югу от Гамбии народцы по Казаманце признали над собой суверенитет Франции.

Был один трудный момент в 1862 году, по отъезде Федэрба, замещенпого флотским капитаном Жорегиберри. Левобережные тукулёры восстали от Подора до Бакеля, перерезав сообщение с верхним течением реки; на другой стороне волновались мавры; ходили слухи о готовящемся новом нашествии Эль-Хадж-Омара; один из его полководцев, Тьерно-Демба, был провозглашен футским альмами. Жорегиберри перешел в наступление. Альмами был разбит близ Салдэ и Даганы. Значительная колонна, поддерживаемая эскадрой, прошла Торо и центральный Фута. Торо изъявил покорность и признал верховенство Франции.

В июле 1863 года Федэрб, произведенный тем временем в бригадные генералы, по собственной просьбе был снова назначен губернатором Сенегала. Ему тотчас же пришлось заняться положением Кайора. Этот край, лежавший на побережье между Сен-Луи и Гореей, был совершенно опустошен грабительством своих дамелей. Французы были вынуждены заключить с ними договор с целью пролояшть сухопутную дорогу от Сен-Луи до Гореи, а потом они должны были вмешаться ео внутренние дела Кайора, чтобы обезопасить эту дорогу от нападений. Дамель Мадиодио, ставленник французов, был низвергнут, а занявший его место Лат-Диор действовал против пих. Федэрб счел необходимым упрочить французскую оккупационную линию посредством постройки двух фортов: Тиеса — к Еостоку от Руфиска, и Нгюйжиса — на самой дороге из Сен-Луи в Гсрею.

Лат-Диор врасплох напал на нгюйясисский гарнизон, который потерял при этом сто двадцать человек, в том числе двух офицеров. За это поражение, тягчайшее из всех, какие до тех пор испытывало французское оружие в Сенегале, отомстил полковник Пине-Лапрад. Наголову разбитый и преследуемый по пятам, Лат-Диор бежал под защиту володя Маба, которому удалось овладеть Салумом. Оба они вместе вторглись в Джолоф, грозя Кайору с востока; но отряд легкой ка-

Валерии держал их на почтительном расстоянии. Тут военные действия были прерваны наступлением зимнего сезона, и Федэрб, давно уже потерявший здоровье, принужден был окончательно покинуть Сенегал раньше, чем они возобновились.

Пине-Лапрад, назначенный губернатором, прошел весь Кайор и Салум и на самой границе Гамбии уничтожил войско Маба. Но последний не сложил оружия, и французы избавились от него лишь в 1867 году, когда он был убит в яростном тринадцатичасоьом бою с царем Сина. Лат-Диор еще до этого заключил мир с французами. Потом он нарушил его, вызвав вместе с фанатическим марабу Ахмад-Шейку одновременное восстание в Кайоре и Фута. В 1869 году он имел удачную схватку с французским отрядом. Эскадрон спаги, брошенный у деревни Мехей черными добровольцами, был наполовину уничтожен. В свою очередь и Лат-Диор был разбит в нескольких стычках. Но он всегда ухитрялся восстанавливать свои силы. Утомленные этой войной, французы решили снова заключить с ним договор и восстановить его в качестве дамеля в Кайоре.

Развитие Сенегала. С 1854 года французам принадлежало неоспоримое господство над всей линией реки от Сен-Луи до Медины и над всей прибережной дорогой от Сен-Луи до Гореи. Они отбросили Эль-Хадж-Омара в Судан, заставили мавров заключить мир, уничтожили Маба и подчинили себе Лат-Диора. Внутреннее управление было не менее плодотворно, чем военно-политическая деятельность. Город Сен-Луи стал неузнаваем: в нем были теперь правильно проложенные улицы, обшитые камнем набережные, общественные здания, мосты для сообщения с предместьями Гэт-Н'Даром и Вуэтвилем. Выли проложены дороги, проведен телеграф, воздвигнуты маяки, поставлены буи и устроен напротив Гореи превосходный порт Дакар. Колония получила казармы для солдат, госпитали для больных, школы для детей, банк, типографию и даже музей. Так называемая школа для заложников в Сен-Луи, куда помещались дети вождей[98], воспитывала отличных помощников, служивших Франции и предназначенных распространять внутри страны французский язык и французское влияние. Почти полное умиротворение края, распространение сельскохозяйственных культур и безопасность торговых сделок вызвали такое оживление в обмене товарами, какого старый Сенегал не знал никогда, даже в эпоху торговли неграми. Оборот внешней торговли, составлявший в 1825 году 5 миллионов, достиг в 1868 году 40 миллионов, в 1869 году — 30 миллионов франков. Народонаселение, насчитывавшее в 1830 году 15 000, достигло в 1870 году 200 000 человек.

Разведки. Но патриотические замыслы Федэрба не ограничивались одним Сенегалом. Опережая на четверть века широкое европейское движение, направленное к захвату черного материка, он хотел, чтобы эта колония сделалась для французов операционной базой, опираясь на которую они проникли бы в глубь страны и со всех сторон охватили бы западную Африку своим влиянием. С этой целью было организовано несколько экспедиций, которые должны были исследовать смежные страны, изучить их естественные богатства, их силы и торговые пути, завязать с ними сношения и заключить договоры. Уже раньше мулат Леопольд Пане прошел через Адрар от Шингетти до Марокко (1850); лейтенант спаги Гоккар, пройдя Казамапцу, Гамбию и Рио Гранде, посетил Фута-Джалон (1851). По поручению Федэрба капитан генерального штаба Венсан сноЕа обследоЕал Адрар; негр из Сен-Луи Ву-эль-Мохдад совершил по суше путешествие из Сен-Луи в Могадор; туземный офицер Алиун-Саль сделал попытку достигнуть Алжира через Тимбукту; мичман Буррель посетил страну бракна; другой моряк, Маж, — страну дуаихов; сублейтенанты Паскаль и Ламбер объехали — первый Бамбук, второй Фута-Дзкалоп.

В 1863 году лейтенанту судна Мажу и доктору Кептепу приказано было отправиться к старому недругу французов Эль-Хадж-Омару, который, повидимому, непрочь был заключить с французами торговый и дружеский договор. Попутно они должны были обследовать промежутки между французскими постами на Верхнем Сенегале и Нигером с целью определить на расстоянии 30 миль друг от друга наиболее удобные пункты для постов, которые служили бы складочными местами для товаров и охраной для караванов. Соединив таким образом обе эти реки, можно было надеяться проложить со Бременем торговый путь, который вел бы от Сен-Луи к устьям Нигера через Судан. Мажу и Кентену не удалось добраться до Эль-Хадж-Омара, занятого в то время войной с массинскими целями, в которой ему суждено было найти смерть. Его сын Ахмаду не пустил их дальше Сегу и более двух лет держал их в полуплену. Во время этого вынужденного пребывания в стране Мажу и Кентен имели возможность собрать обширные сведения по географии, истории, о продуктах, торговле и политическом состоянии страны; они ознакомились с армией туку-лёрского завоевателя, с организацией его державы, уяснили себе средства, которые он пустил в ход, силы, которыми он располагал, противодействия, которые ему приходилось одолевать. На пути туда через Бафулабе, Кита и Ниамина и на обратном пути через Ниоро и Кониакари французы могли изучить два пути из Медины до судоходной части Нигера. Они выяснили путь, по которому позднее двинулись исследователи и завоеватели Судана, осуществляя великую идею Федэрба[99].

III. Индо-Китай

Преследования Ту Дука. Кохинхнекая экспедиция. С конца XVIII века сменявшиеся во Франции правительства обнаружили стремление и искали средств снова завязать в восточном Индо-Китае те сношения, которые в эпоху Людовика XVI ненадолго установились между Францией и Аннамским королевством. Но эти попытки каждый раз разбивались о недоверчивость преемников Гиа Лонга. Они силой боролись против пропаганды европейских «учителей веры», в которой видели как бы прелюдию иноземного нашествия[100]. Правительству Луи-Филиппа несколько раз пришлось вступаться за миссионеров.

При Второй империи события, разыгравшиеся в Китае, окончательно доказали правильность мнения, неоднократно высказывавшегося моряками, что французам необходимо иметь на Дальнем Востоке порт, который служил бы точкой опоры и продовольственной базой для их эскадр. Со времени вступления на престол Ту Лука (1848) гонения усилились. Миссия Монтиньи, который должен был потребовать свободы торговли, свободы культа и разрешения учредить французскую контору в Гуэ и назначить консула в Турану, окончилась полной неудачей. В ответ на враждебные действия аннамских мандаринов судно «Катина» («Catinat») подвергло бомбардировке форты Ту раны и высадило десант, который заставил замолчать их орудия (1856). Ту Дук, скорее раздраженный, чем напуганный, объявил в прокламации, что «европейские варвары, дойдя па своем огненосном корабле до форта столицы, тотчас же удалились, спасаясь бегством от заслуженной кары». Ранее изданные указы об умерщвлении христиан были подтверждены, и начались еще более жестокие казни. Испанских епископов Диаса и Сан-Педро постигла та асе участь, что и французских миссионеров Шёффлера и Воннара. Бесплодность дипломатических представлений и простых морских демонстраций обнаружилась с полной очевидностью. С другой стороны, ища удовлетворения за насилия, которым подверглись французские подданные, легко было стать твердой ногой в Индо-Китае. Итак, решено было снарядить экспедицию в Аннам. Испания, в равной степени пострадавшая и, следовательно, имевшая такие же поводы для мести, решила принять участие в этом деле.

Эта экспедиция была предпринята без точно выработанного плана, без твердо установленной программы действий, так что едва не потерпела неудачи. Небольшая эскадра адмирала Риго де Женуйльи без труда взяла Турану (1 сентября 1858 г.); но затем она неподвижно простояла здесь пять месяцев, ожидая восстания туземцев-христиан, которое было невозможно[101], и не рискуя со своим небольшим десантом предпринять поход на Гуэ. Только в феврале она двинулась на юг, к Нижней Кохинхине, силой вошла в реку Сайгон, разрушила форты и цитадель и заняла крепость. Таким образом, французы владели теперь двумя превосходными позициями — Тураной и Сайгоном. Но в Европе готовилась вспыхнуть итальянская война, а в самой Азии возобновлялась китайская война. Адмирал Паж, занявший место Риго де Жепуйльи, получил приказ эвакуировать Турану и соединиться с печилийской эскадрой, оставив гарнизон в Сайгоне. Это имело самые пагубные последствия. Ту Дук шумно торжествовал: «Пришлось-таки им убраться, этим западным варварам, зловредным и алчным созданиям… Глупые и трусливые пираты, они обращены в бегство нашими храбрыми воинами и убежали, как псы, поджав хвост». Чтобы покончить с французами, он решил прогнать их из Сайгона. Его лучший военачальник Нгюйен Три Фуонг осадил гарнизон в восемьсот человек, оставленный в Сайгоне под начальством флотского капитана д'Ариэса и испанского полковника Паланка Гутьереса.

Осада Сайгона. Сайгон лежит на правом берегу реки того же названия, несколько выше ее слияния с Дапау, между Лавинным каналом и Китайским, соединяющим водным путем Сайгон с Шолоном (в пяти километрах от Сайгона), местопребыванием китайских купцов и главным средоточием торговли рисом. Река настолько глубоководна, что по ней могут ходить самые большие суда. Гарнизон занимал Новый форт, выстроенный на развалинах сайгонской цитадели, город Шолон и между обоими этими пунктами оборонительную линию, опиравшуюся на укрепленные пагоды. Аннамиты сперва попытались перерезать эту линию, но, будучи отбиты в ночной атаке (3 июля 1860 г.), организовали блокаду. Нгюйен начал окапываться, как Тотлебея в Севастополе: «форты вырастали как грибы». Его линии растянулись фронтом на шестнадцать километров в длину и сплошь были покрыты заграждениями, траншеями, редутами и фортами. Таким образом, он господствовал над всеми дорогами и тесным кольцом сжал защитников Сайгона. В продолжение десяти месяцев они не получали никаких известий извне.

Взятие Кан Хоа. Между тем китайская война кончилась. Адмирал Шарне поспешил отправить вспомогательный отряд на выручку Сайгона и направился туда сам во главе эскадры с десантом в 3000 человек (6 февраля 1861 г.). Нгюйен не трогался со своих грозных позиций у Кан Хоа. Понадобилось настоящее сражение, чтобы выбить его отсюда. 24 февраля большие морские орудия, размещенные по линии пагод, и суда, бросившие якорь перед Сайгоном, открыли огонь по неприятельскому центру; справа, вверх по реке, приближалась эскадра; слева атакующие колонны прорвали линию осадных траншей. 25 февраля, в то время как адмирал Паж приводил в негодность один за другим форты, загораживавшие реку, две пехотных колонны, поддерживаемые полевой артиллерией, пошли приступом на укрепленный лагерь у Кан Хоа. Правая колонна, прибыв первой на место, взяла наружный вал, но позади его наткнулась на внутреннее заграждение, под прикрытием которого аннамиты стреляли в нападавших. В центре и на левом фланге многочисленность преград и энергичное сопротивление тормозили успех атаки. Наконец, в ту минуту, когда лейтенант Жорес выбил топором ворота внутреннего форта, ворвалась и вторая колонна. Все, кто только остались в живых и не были ранены, бросились бежать; около 1000 человек полегло на месте. Эта ожесточенная битва обошлась французам в 300 человек убитыми и ранеными.

Освободив Сайгон, адмирал быстро повел преследование. Он занял Тонг Key, город дани, где находились неприятельские магазины, и продвинул свои авангарды до Тай Нинга, на границе Камбоджи. Аннамитское войско рассеялось, но его остатки пытались снова собраться к северу в Вьен Хоа, на Данау, и к югу, к крепости Митхо на одном из рукавов Меконга. В то время как небольшая эскадра, поддерживаемая пехотой, поднималась по Почтовому каналу, составляющему до Меконга продолжение Китайского, адмирал Паж перешел у устья главный проток реки и поднялся до Митхо, который оказался оставленным своими защитниками. Вследствие наступления периода дождей кампания была прервана и возобновилась в декабре под руководством нового командира, контрадмирала Бонара. Бьен Хоа был тотчас взят. В марте следующего года французские войска вступили в цитадель Вин Лонг.

Договор 1862 года. Все это время корвет «Форбэн», крей-серуя у входа в реку Гуэ, перехватывал суда с рисом. Вследствие этого в Тонкине началось восстание. Ту Дук запросил мира. Аннамский корвет «Морской орел», следуя на буксире у «Форбэна», привез в Сайгон его уполномоченных, которые б июня 1862 года заключили договор с адмиралом Бопаром. Адмирал потребовал уступки трех областей — Сайгона, Митхо и Бьен Хоа, открытия портов Тураны, Балат и Кванг Ан, обещания уплатить контрибуцию в 20 миллионов и религиозной свободы для миссионеров и их туземных прозелитов. Аннамские уполномоченные уступили по всем пунктам. Оставалось лишь обменяться ратификациями, как вдруг в декабре Ту Дук дал знать губернатору, что он никогда не имел намерения уступить свои провинции, но — лишь допустить торговлю в нескольких портах. Итак, приходилось начинать все сначала. Скоро открылась и причина, заставившая Ту Дука переменить решение. Письмо Ту Дука прибыло 12 декабря, а 16-го вспыхнуло давно подготовлявшееся восстание — и столь внезапно и единодушно, что был момент, когда адмиралу Бонару грозила опасность быть отрезанным. Он потребовал помощи от французской эскадры, стоявшей в китайских водах. В феврале прибытие подкреплений позволило ему энергично перейти в наступление. Взятием Гоконга, главного очага восстания, сопротивление было сломлено. В апреле адмирал мог уже отправиться в Гуэ для ратификации договора; ратификация была совершена Ту Дуком в торжественной аудиенции.

План обратной уступки Кохинхины. Итак, вместо простой морской станции французы приобрели целую колонию. Этот успех доставил императорскому правительству больше забот, чем удовлетворения. Правительство знало, как непопулярны все далекие экспедиции, а в данный момент оно было озабочено тем, чтобы примирить общественное мнение с мексиканской авантюрой, в которую оно ушло с головой. Кохинхина едва не «явилась расплатой за мексиканские грехи». Словно предвидя это намерение, Ту Дук, решившийся идти на все, только бы вернуть себе свои ценные провинции, вздумал начать прямые переговоры с Парижем. Он поручил своим послам предложить в обмен крупную контрибуцию и не останавливаться ни перед какими денежными жертвами. Действительно, был выработан проект соглашения. Франции предоставлялись: протекторат над всей Нижней Кохинхиной и ежегодная дань в 2–3 миллиона франков, но зато она должна была удержать лишь города Сайгон, Шолон, Тхудаумот и Митхо с подъездными путями и правом навигации по рекам. Иначе говоря, имелось в виду применить в Кохинхине систему частичной оккупации. Французский консул в Сиаме, Обаре, был послан в Гуэ для составления окончательного договорного акта. К счастью для французов, Ту Дук не торопился: он предъявил неожиданно новые притязания, признанные чрезмерными; однако большая часть трудностей была улажена, и на 22 июля 1864 года была назначена аудиенция, на которой, по видимому, и должно было состояться соглашение; как вдруг вечером 21 июля Обаре получил приказ из Парижа, спешно пересланный ему губернатором Кохинхины: ему предписывалось приостановить переговоры. Протестующие голоса из Сайгона и поток брошюр, выпущенные в Париже молодыми офицерами вроде Гарнье и Риёнье, влюбившимися в Кохинхину, произвели впечатление па круг лиц, приближенных к императору, и на вождей либеральной оппозиции[102]. Так же, как Тьер и Ламбрехт, решительно высказались против возвращения Нижней Кохинхины морской министр Шаслу-Лоба, Виктор Дюрюи, Риго де Женуйльи и барон Бренье. В конце января 1865 года переговоры были окончательно прерваны.

Присоединение западных областей. Французы не только ничего не отдали, но обстоятельства заставили их захватить даже больше прежнего. По договору 1862 года они получили лишь восточную часть Нижней Кохинхины и, таким образом, оказались сжатыми между тремя западными провинциями, оставшимися под владычеством Ту Дука, и средним Аннамом; именно с этой стороны граница была всего более открыта, отсюда являлись эмиссары с тайными приказами от Ту Дука, здесь укрывались отряды повстанцев и пиратов, которых французы тщетно преследовали на своей территории. Французские войска изнурялись в этой бесцельной погоне за неуловимым врагом, образованный класс находился в состоянии непрерывного заговора, сельскую массу, ничего другого не желавшую, как мирно обрабатывать свои рисовые поля, волновали властные призывы ее прежних господ, она была не уверена в завтрашнем дне и потому держалась если не враждебно, то во всяком случае недоверчиво. «Если вы хотите, чтобы мы стали французами, — говорили наиболее развитые из туземцев, — возьмите еще Вин Лонг, Ха-тиэн, Ан Гианг (Шаудок), закройте узкую грапицу Гуэ со стороны Варна, и, отрезанные от всякого общения с заграницей, недоступные мятеяшым подстрекательствам и тем тайным проискам, которые теперь осаждают всякого, кто изъявил покорность, мы будем служить вам верно» (Франсп Гарнье).

Адмирал Лаграндьер, занимавший с 1863 года губернаторский пост, горячо настаивал, чтобы ему позволено было занять западные области. Добившись этого разрешения, он недолго ждал повода, чтобы начать действовать. В мае 1867 года, с наступлением периода дождей, прерывавшего сельские работы, по обыкновению возобновлялась та периодическая агитация, которую продолжали поддерживать агенты из Гуэ. Французы тотчас же в строжайшей тайне приготовились к экспедиции. В несколько дней все войска были снаряжены для похода. 19 июня они вступили в Вин Лонг, 22-го — в Шаудок, 24-го — в Хатиэн, нигде не встретив сопротивления. Это новое завоевание прибавило к французским владениям территорию в 1 200 000 гектаров, с населением в полмиллиона человек. Оно упрочило положение французов, положив конец надеждам и проискам аннамского правительства. Отныне умиротворение края пошло вперед быстрыми шагами[103].

Организация Кохинхины. Пора было заняться внутренним устройством Кохинхины. Эта задача выпала на долю адмирала Вонара и его преемника Лаграндьера. Трудная сама по себе, вследствие неопытности французов, она еще осложнилась систематическим уклонением бывшего правящего класса, решившего, очевидно, оставить французов в полном одиночестве. Сельские общины и кантоны со своими нотаблями и выборными старшинами довольно скоро вернулись к нормальному порядку, так как они издавна привыкли сами ведать свои местные дела, собирать подати и охранять у себя тишину и спокойствие. Но нужно было организовать посредствующие инстанции между ними и высшей властью. Туземный персонал пху и гюэн[104] (префекты и супрефекты), набранный французами из худшей части местного населения, которая одна лишь и была к их услугам, сначала больше вредил французам, нежели приносил пользу. Ввиду его недостаточности, адмирал Лаграндьер развил в широких размерах институт инспекторов по туземным делам, созданный адмиралом Вонаром. В каждом округе был свой инспектор — обычно откомандированный от флота морской офицер; при нем состояли секретарь-француз, один или два переводчика и два или три образованных аннамита. Инспектор имел надзор над пху и гюэн и старшинами кантонов и общин, отвечал за правильное поступление податей, отправлял правосудие и держал округ в повиновении, не располагая никакой военной силой, кроме туземной милиции. В Кохинхине институт инспекторов по туземным делам играл приблизительно ту же роль, что арабские бюро в Алжире.

Адмирал Бонар, противясь неразумному фанатизму миссионеров, с самого начала объявил, что Франция не намерена посягать на религиозную свободу своих новых подданных. Для европейцев были учреждены французские суды, но аннамиты сохранили свое обычное право и свою особую юрисдикцию. Для них были устроены школы, где преподавание велось на их языке, но латинскими буквами (квок-нгу); для подготовки секретарей и переводчиков были учреждены специальные учебные заведения. Подать сначала уплачивалась по местному обычаю натурой, но потом ее перевели на деньги. Первый бюджет Кохинхины, на 1865 год, определял приход в 4 083 000 франков. В 1868 году эта сумма возросла до 8 670 ООО франков. С этого времени доходов Кохинхины хватало не только на покрытие внутренних расходов, но даже и на уплату известной суммы метрополии в возмещение части военных издержек, ложившихся на Францию. Бережливость в тратах позволяла предпринимать весьма важные работы, содержать в исправности и расширять сеть каналов, довести дорожную сеть до 2000 километров, прокладывать телеграфные линии, строить казармы, больницы, школы, арсенал, оздоровить Шолон, обновить Сайгон. В порту ежегодно нагружалось и выгружалось свыше 500 000 тонн разных грузов. Экспорт риса, ничтожный до завоевания, постепенно развился и вызвал соответствующий ввоз товаров. Сумма обмена достигла 70 миллионов франков.

Протекторат над Камбоджей. Завоевание Кохинхины привело французов в соприкосновение с Камбоджей. Это государство, находившееся в упадке и под угрозой с одной стороны аннамитов, с другой — сиамцев, в конце концов подпало под власть последних. Они захватили две плодороднейшие провинции Камбоджи — Баттамбанг и Ангкор;' сиамский мандарин, имевший постоянную резиденцию в столице Удонг, стал настоящим властелином страны; без его согласия король не мог сделать ни одного движения. Английское влияние уже тогда было преобладающим в Бангкоке. Сиамская Камбоджа преграждала доступ к реке Меконгу, так что об экспансии Франции на север нечего было и думать. Французские губернаторы поняли это. В 1862 году адмирал Бонар посетил страну кмеров. В следующем году адмирал Лаграндьер основал здесь морскую станцию и начальником ее назначил Дудара де Лагре. Последнему пришлось быть географом, лингвистом, археологом, дипломатом. Он объезжал край, изучал его естественные богатства, язык, историю, памятники, противодействовал влиянию сиамского посланника и сумел приобрести доверие короля Нородома. Когда адмирал лично посетил Удонг (июль 1863 г.), ему без труда удалось заключить с Но-родомом договор, в силу которого король признавал над собой протекторат французского императора, открывал свои владения для торговли и проповеди миссионеров, разрешил основать станцию в столице Пномпэне, точке пересечения четырех речных путей, и допустил к своему двору французского резидента. Резидентом был назначен, разумеется, Лагре, которому немало труда стоило бороться с притязаниями Сиама и боязливым непостоянством короля. Он не допустил Нородома просить у своих могущественных соседей инвеституры, которая снова поставила бы его под их верховенство. Когда сиамцы вернули, наконец, королевские регалии, удержанные ими в Бангкоке, коронование было совершено в присутствии официального представителя губернатора. Сиамский посланник покинул Камбоджу, и Нородом отправился в Сайгон с ответным визитом адмиралу. После долгих колебаний он, казалось, бесповоротно подчинился французскому влиянию. Наконец и самый Сиам, по договору 1867 года, признал французский протекторат над Камбоджей; но французы довольно дорого заплатили за это в сущности ненужное им признание, утвердив за Сиамом захваченные им провинции Ангкор и Баттамбанг.

Исследование Меконга. Дудар де Лагре руководил, при содействии Франси Гарнье, исследованием Меконга. «Определить географически течение реки путем быстро проведенной разведки, доведенной до возможно более далекого пункта; попутно изучить естественные богатства пройденных местностей и выяснить, какими наиболее действительными способами можно было бы завязать торговые сношения между верхней долиной Меконга и Камбоджей с Кохинхиной» — таковы были заранее намеченные цели экспедиции. Выступив из Сайгона 5 июня 1866 года, экспедиция несколько времени провела в Камбодже и затем на канонерке поднялась до Кратие. Здесь она пересела на пироги и, обойдя волоком Кхонские пороги, добралась до Луанг-Прабанга. Выше этого города разведчики оставили лодки и двинулись слева вдоль реки, держась берега «как путеводной нити», пока, после пятидесятидневного трудного перехода, не достигли Муонг Юнга. 18 октября 1867 года они перешли юго-западную границу Китая, которую до них не перешагнул еще ни один европеец. В провинции Юньнань, куда они попали, свирепствовала гражданская война между императорскими войсками и повстанцами-мусульманами. Тем не менее экспедиция провела здесь шесть месяцев, производя изыскания по верхнему течению Сонг Коя (Красной реки), в котором они правильно предвидели более удобную соединительную артерию, нежели Меконг, и по направлению к Дали-фу, столице мусульманских мятежников. Дудар де Лагре, изнуренный болезнью, не мог участвовать в этой последней экспедиции: он умер 12 марта 1868 года от болезни печени, сделавшейся смертельной вследствие неслыханных трудов и лишений, перенесенных им в течение последних двух лет. Гарнье, вернувшись из Дали-фу, не захотел оставить в китайской земле останки своего начальника; он вырыл их и взял с собой в Сайгон, причем сначала тело покойного несли на руках, потом везли водным путем. Вернулась экспедиция через Ян Цзы-цзяну, Ханькоу и Шанхай. 29 июня 1868 года Гарнье с товарищами вернулся в Сайгон после двухлетней отлучки, пройдя Индо-Китай с юга на север и Китай с запада на восток, сделав между Кратие и Ханькоу, частью в лодках, частью пешком, более 10 000 километров. Эта замечательная экспедиция принесла пользу не только науке: она наметила границы позднейшей французской экспансии в Индо-Китае.

IV. Прочие французские колонии

Индийский океан. Французские интересы на Дальнем Востоке и предстоявшее открытие Суэцкого канала должны были бы, казалось, заставить французское правительство, если бы оно было хоть сколько-нибудь предусмотрительным, обратить внимание на великие водные пути Индийского океана. Приобретение Обока в 1862 году дало французам морскую базу напротив Адена, у входа в Красное море. Но вследствие колебаний французского правительства Мадагаскар еще раз ушел из его рук.

Несмотря на свирепую вражду, которую обнаруживала по отношению к иностранцам старая королева Ранавало, несколько предприимчивых французов сумели утвердиться на острове Мадагаскаре. Ластель развел там плантации и занимался скотоводством в крупных размерах; Лаборд выстроил у ворот Тананарива, при помощи одних только туземных рабочих, несколько громадных заводов, на которых работало до 10 000 человек. Бретонец Ламбер приобрел дружбу наследного принца Ракото, восторженного поклонника европейской цивилизации. Ламбер внушил ему мысль о создании обширной колонизационной системы с целью начать эксплуатацию естественных богатств страны и подготовить ее социальное преобразование. Чтобы обеспечить успех предприятия, намечалось заранее провозгласить французский протекторат над Мадагаскаром. В 1855 году Ламбер отправился во Францию с письмом Ракото к Наполеону III. Император принял и благосклонно выслушал его, но обусловил свое согласие согласием Англии, желая действовать заодно с ней. Английский посол Кларендон отнесся довольно холодно к этому проекту, успех которого усилил бы главным образом французское влияние. Таким образом, Ламбер вернулся, не получив положительнего света. Несмотря на это разочарование, Ракото не отказался от своих планов. Для осуществления их он задумал захватить власть с помощью своих друзей французов. Но Ранавало и ее главный министр были кем-то предупреждены; Ламбера, Лаборда и австрийскую путешественницу Иду Пфейфер тотчас арестовали и отвезли на берег; имущество Ласте ля и Ламбера было конфисковано, а замешанные в заговоре малгаши побиты камнями (1857).

Ракото оказался не в силах защитить своих сообщников, но его самого спасло королевское происхождение и любовь матери. После ее смерти в 1861 году он был провозглашен королем под именем Радама II. Он тотчас же вернул изгнанников, чтобы вместе с ними приняться за исполнение своих старых планов. Лаборд был казначея французским консулом в Тананариве, Ламбер, возведенный в сан герцога Эмирнского, — представителем гавайского правительства в Европе: Тем не менее Англия была наравне с Францией приглашена к участию в торжестве коронования Радама II. Договор 1862 года, подготовленный в Париже Ламбером и подписанный в Тананариве комендантом Дюпре, признавал за Радама титул короля Мадагаскарского, который французы постоянно отказывались признать за его предшественниками; Франция ограничилась тем, что оговорила свои права. Она добилась доступа для европейцев на Мадагаскар, не выговорив, однако, никаких особых преимуществ для французов. Расчет был тот, что преобладающее влияние доставит ей деятельность «земельной, промышленной и торговой» компании, которой Радама II отдал в концессию все рудники и необработанные земли. Компания была организована императорским декретом от 2 мая 1863 года, с капиталом в 50 миллионов, разделенным на 100 000 акций по 500 франков. Вначале разобрано было только б 000 акций со внесением половинной суммы; эти деньги решено было затратить на снаряжение разведочной экспедиции, которая и отплыла из Марселя под начальством коменданта Дюпре и Ламбера. Но в это время Радама уже более не существовал.

В своем преобразовательном рвении молодой государь не щадил ни частных интересов, ни национальных предрассудков. Уничтожение таможен, разорившее правителей портовых городов, и отмена королевской барщины, лишившая сановников и придворных даровой рабочей силы, восстановили против Радама всю знать. Старая гавайская партия, так называемая сишди, т. е. жрецы, колдуны, знахари, а за ними я вся невежественная масса населения боялись предоставления свободного доступа на остров и свободы религиозной пропаганды иностранцам. Начались сильные волнения. Раманенжаны, нечто вроде одержимых, разжигали толпу; распространился слух, что Ранавало вышла из могилы и упрекала своего сына в том, что он продал страну иностранцам. Когда методисты вздумали проповедовать в Амбуиманге, месте погребения старой королевы, народ возмутился и прогнал их как святотатцев. Туземные христиане, которых было уже много, грозили насильственными мерами. Обе стороны готовились к гражданской войне. Радама II, поддавшись влиянию окружавшей его молодой камарильи, узаконил анархию странным указом, разрешавшим своеобразные поединки между отдельными людьми и отдельными племенами. Вельможи королевства во главе с первым министром, опираясь на вооруженные отряды, прибывшие из провинций, потребовали образования регентского совета, отмены указа о поединках и уступок, сделанных иностранцам, а также казни мена мазос (тепа masos), т. е. друзей короля; когда этот ультиматум был отвергнут, вожди дали сигнал к восстанию. Радама, арестованный в своем дворце, мог бы еще спастись, если бы пожертвовал своими друзьями. Но он предпочел погибнуть вместе с ними. 12 мая заговорщики задушили его. Его вдова, провозглашенная королевой под именем Разоэрины, должна была выйти замуж за сына бывшего министра, мужа Ранавало. Таким образом, власть перешла опять в руки гавайской аристократии.

Новое правительство объявило недействительным договор 1862 года и отменило концессии, данные Ламберу для Мада-гаскарской компании; стоило немалого труда склонить его к уплате незначительного вознаграясдения акционерам. Франция удовлетворилась этим и в 1868 году заключила новый договор с Ранавало II, наследницей Разоэрины. Если ошибкой было признание за Радама королевского титула, то теперь французское правительство сделало еще большую ошибку, признав за королевой полный суверенитет над всем островом. Взамен отказа от своих вековых прав французы получили для своих соотечественников право свободного отправления культа и преподавания своей религии[105]. Они могли вести торговлю на острове, селиться на нем и приобретать движимое и недвижимое имущество.

Океания. В то время как Франция утверждала свой протекторат в мелких полинезийских архипелагах, а на Таити даже мало-помалу превращала его в настоящий суверенитет, ей удалось в 1853 году занять лежащий в виду Австралии небольшой, но в климатическом отношении здоровый остров Новую Каледонию. Последняя считалась вначале лишь придатком к группе Таити и сделалась отдельной колонией лишь в 1860 году. Зверства и частые восстания канаков, пререкания администрации с миссионерами-маристами, утвердившимися здесь, а также начавшаяся в 1864 году ссылка сюда уголовных преступников замедлили развитие этой колонии.

Америка. В Америке французы за этот период не приобрели ничего сверх того, что еще оставалось у них. На Антильских островах революция 1848 года, уничтожившая рабство, дала одинаковое право голосования господам и вчерашним рабам. Выборы были очень бурны; расовая ненависть выражалась в серьезных беспорядках и покушениях. В Гваделупе пришлось объявить осадное положение. Вторая империя уничтожила выборные учреждения, силой смирила враждующие страсти и восстановила внешний порядок. Чтобы обеспечить местное сельское хозяйство дисциплинированной рабочей силой, правительство организовало иммиграцию свободных рабочих с африканского побережья и из английской Индии. Это дело оказалось особенно выгодным для французской африканской колонии — острова Реюньон, имевшей возможность доставлять таких поселенцев по наиболее низкой цене[106]. Меньше пострадав от кризиса 1848 года, нежели Антильские острова, колония острова Реюньон некоторое время благоденствовала, но затем ей, как и Антильским островам, пришлось испытать ряд невзгод и катастроф. Гвиана, находившаяся уже в упадке вследствие недостатка рук и капиталов, была сделана в 1851 году местом ссылки политических изгнанников и каторжан. Огромная смертность в их среде усилила дурную репутацию Гвианы в климатическом отношении; присутствие каторжных делало немыслимой свободную колонизацию, а судебная колонизация, предпринятая без ясного плана и серьезных предварительных изысканий, повлекла за собой громадные расходы и гекатомбы жертв, не принеся стране никакой реальной пользы. Гвиана нашла источник доходов в эксплуатации золотых копей, открытых в 1854 году, но добывание золота, заняв все рабочие руки, нанесло последний удар сельскому хозяйству. Все это время оставался открытым вопрос о спорных территориях между Францией с одной стороны и Голландией и Бразилией с другой.

V. Колонии к концу Второй империи

Период, когда закончено было завоевание Алжира, раздвинуты границы Сенегала и приобретена Кохинхина, конечно нельзя назвать бесплодным.

При Второй империи, как и в эпоху Луи-Филиппа, за исключением немногих специальных и небольших кружков, народ нисколько не интересовался колониями и с равным отвращением относился и к безумным авантюрам вроде мексиканской и к выгодным предприятиям, как завоевание Кохинхины.

Около 1870 года французские колонии, считая Алжир, и состоявшие под французским протекторатом части Океании и Камбодлш занимали пространство приблизительно в 700 000 квадратных километров с населением в шесть с лишним миллионов человек. Они стоили в смысле расходов на управление, охрану и суверенитет около 100 миллионов в год, но зато их торговля оценивалась в 600 миллионов, и из них две трети давала торговля колоний с Францией. Обмен судов и товаров между их портами и портами метрополии составлял по тоннажу десятую часть всей французской навигации. В то время как Алжир был подчинен общей таможенной системе с пониженным тарифом па ввоз иностранных товаров, наиболее нужных для его развития, колонии в собственном смысле слова постепенно освобождались от старого колониального договора и приближались к полной свободе торговли. Алжир был подчинен военному министру, колонии — морскому. Ни Аляшр, ни колонии не имели представителей в парламенте. Алжир, Антильские острова и остров Реюньон управлялись сенатскими постановлениями; они имели свои провинциальные генеральные советы, причем алжирские генеральные советы стали выборными лишь в последние дни Второй империи (декрет 11 июня 1870 года), а генеральные советы Антильских островов и острова Реюньон назначались непосредственно или косвенно губернатором. Прочие колонии, где не было никаких местных собраний, управлялись декретами, а администрация их была всецело подчинена губернатору. Подобно тому как губернатор Алжира назначался из числа маршалов или генералов, губернаторами далеких колоний были адмиралы и вообще высшие чины морского ведомства. Федэрб, бывший инженерным офицером сухопутной армии, представлял в этом отношении едва ли не единственное исключение.

ГЛАВА VI. КОЛОНИИ И ДОМИНИОНЫ СОЕДИНЕННОГО КОРОЛЕВСТВА

1848–1870

I. Метрополия и колонии (1848–1870)

Парламентарный режим в колониях. Либеральная партия правила Англией с 1847 по 1866 год с двумя короткими промежутками (1852 и 1858/1859) и затем снова с 1868 по 1874 год. В этот период она продолжала дело, начатое дарованием Канаде выборного парламента. Начиная с 1840 года Канада имела всю совокупность парламентских учреждений, т. е. представительное собрание и ответственное министерство, которое, по крайней мере в теории, должно было назначаться из большинства этого собрания. Немного позднее парламентарное правление было в два приема предоставлено и другим колониям с европейским населением. Представительное собрание, вполне или только отчасти выборное, было учреждено сначала (1842) в Новом Уэльсе, затем и в остальных колониях Австралазии и в 1853 году в Капской Земле. Исполнительная власть на первых порах оставалась в руках чиновников, подчиненных губернатору. Начиная с 1855 года в четырех колониях Австралазии и с 1872 года в Капской Земле она вверяется ответственному министерству, назначаемому из парламентского большинства. Контроль британского правительства по прежнему осуществляется губернатором, которым часто бывает человек не военный, а штатский.

Организация самоуправления (self government) в колониях соответствует политическому идеалу либералов. Для них автономия и экономия — почти однозначные термины. Метрополия ничего не требует от колонии, но, давая ей свободу, обязывает, чтобы колония зато поддерживала в равновесии свой бюджет. Колониям передаются все источники доходов, ранее принадлежавшие Англии, в первую очередь — продажа земель. Но зато они должны сами нести издержки по общественным работам, иммиграции и народному просвещению. Единственное, что Англия считает возможным сделать для них, это гарантировать их займы. В конце изучаемого периода им предложено было самим заботиться и о своей обороне. Последние английские гарнизоны были отозваны из Новой Зеландии в 1869 году, из Канады — в 1871 году, и министерство колоний в либеральном кабинете Гладстона заявило, что отныне метрополия ничего не будет больше тратить на автономные колонии, вследствие чего они должны или совсем обходиться без английских полков, или содержать их на собственный счет.

Разумеется, этот режим не распространялся ни на коронные колонии, которые попрежнему управлялись непосредственно английским правительством по старому способу, ни на Капскую Землю, где войны были очень часты, ни на Индию, которая после восстания сипаев, упразднения Ост-Индской компании и организации прямого коронного управления требовала от Англии частой присылки войск и значительных расходов. Вся эта категория колоний обходилась очень дорого и сильно обременяла бюджет империи. Поэтому либеральные министры, особенно в конце изучаемой эпохи, по свойственной им бережливости старались положить предел аннексиям и войнам.

Поток эмиграции. В предшествующем томе мы видели, что английское правительство испробовало несколько способов заселить свои колонии и в конце концов остановилось на плане Уэкфильда. Для осуществления этой системы британскому правительству пришлось оставить за собой право собственности и продажи земли в колониях. Опо установило минимальную продажную пену. Обязанность инкассировать деньги, получаемые от продажи земельных участков, и оплачивать перевозку чернорабочих и мастеровых была возложена на Emigration Commissioners[107], имевших пребывание в Лондоне. Наряду с этой правительственной администрацией образовалось и несколько частных компаний (например Южноавстралийская и Новозеландская), которые получали от государства большие земельные концессии и крупную ссуду или даже несколько ссуд и обращали эмиграцию по способу Уэкфильда в торговое предприятие для обогащения своих акционеров. Выли еще и другие попытки содействовать эмиграции, но по ничтожности своих результатов они не заслуживают внимания.

Свободные эмигранты направлялись, разумеется, в уже населенные страны и предпочитали кратчайшие пути. Они массами устремлялись в Канаду и Соединенные Штаты. Применение системы Уэкфильда и учреждение после 1831 года эмиграционной кассы и эмиграционной канцелярии имели целью именно отвлечь к Австралазии и Капской Земле часть потока, вливавшегося в Северную Америку. Попытка удалась: с 1837 года до 1872 — последнего года своей деятельности — комиссары по переселенческим делам переправили 369 961 человека в Австралию и 14 531 — в Капскую Землю. Общая цифра лиц, эмигрировавших из Соединенного королевства, прогрессивно возрастает в среднем с 23 000 человек ежегодно перед 1830 годом до 100 000 между 1840 и 1846 и до 280 000 между 1847 и 1856 годами. Белое народонаселение колоний, составлявшее в 1783 году 50 000 человек, увеличивается к середине XIX века до полутора миллионов.

Около 1847 года невзгоды, постигшие Ирландию, вызвали значительный прилив населения в Канаду. В 1845 году разражается картофельная болезнь, урожай гибнет, и население Ирландии постигает страшный голод (1846–1847). Голодающие питаются травой и мхом, собирают отбросы в городах; на дорогах валяются трупы ирландцев, умерших от недоедания; целыми толпами ирландцы уезжают в Америку. В 1846 году па общее число 130 000 эмигрантов из Соединенного королевства ирландцев приходилось 11О 000; число это повысилось в 1847 году до 218 000 и, непрерывно возрастая (исключая 1848 год — 188 000), достигло в 1851 году 255 000 (при общей цифре переселенцев в 336 000 человек). В 1847 году была сделана попытка направить поток ирландской эмиграции в Канаду. Несчастные набивались битком на первые попавшиеся суда; дельцы-предприниматели перевозили их на разваливающихся кораблях, без лекарств, без врачей; почти в каждой партии обнаруживалась чахотка, заразные болезни, лихорадка; более шестнадцати процентов эмигрантов умирали на судах или в карантинах, где их выдерживали по прибытии. Канадское правительство, филантропические и религиозные общества оказывали помощь эмигрантам, но она была недостаточна по причине необычайного наплыва эмигрировавших. В ближайшие затем годы ирландские эмигранты направлялись преимущественно в Соединенные Штаты. Туда же немного позже перебралась и часть уцелевших переселенцев 1847 года.

Едва начал уменьшаться поток ирландской эмиграции, как открытие золотых россыпей в Австралии привлекло главную массу переселенцев в эту часть света. Сюда стекались эмигранты из всех стран Европы, но главным образом из Соединенного королевства. Общая численность британских эмигрантов возросла с 248 000 в 1848 году, который был отмечен некоторым понижением, до 370 000 в 1852 году, когда цифра эмигрантов достигла максимума. После этого не было уже ни сколько-нибудь серьезного кризиса в Англии, ни особенно сильной приманки в колониях. После 1854 года, когда увеличено было число рекрутов, вербуемых в армию, количество эмигрантов упало до 150 000; в 1861 году оно спустилось до 65 000, но затем повысилось и стало сильно возрастать с 1871 года.

В общем, с 1846 по 1870 год более 4 600 000 эмигрантов покинули Соединенное королевство (против 1 600 000 за время с 1815 по 1846 год). Эта эмиграция значительно увеличила народонаселение Канады и Австралазии, но еще в гораздо большей степени пошла на пользу Соединенным Штатам.

Ввиду успехов свободной эмиграции субсидируемая государством эмиграция пришла в упадок, а потом и вовсе была заброшена. Комиссары по переселенческим делам существовали до 1873 года, когда их должность была упразднена. Но их касса почти опустела с тех пор, как метрополия передала автономным колониям право продажи казенных земель (1855). Колонии могли по своему произволу употреблять суммы, выручаемые с этой продажи, — на поощрение эмиграции или на другие нужды. Некоторые из них учредили переселенческие агентства в Лондоне. Но так как промышленность все более развивалась, то хозяева промышленных предприятий были против эмиграции. Когда в Лондон явились делегаты из Нового Уэльса для устройства переселенческого бюро (1861), один фабрикант сказал им: «Вместо того, чтобы отнимать у нас рабочие руки, почему бы вам снова не воспользоваться ссыльными?» В эту эпоху господствующие классы находились под обаянием теории манчестерской школы, и эмиграция, как я большая часть колониальных дел вообще, была предоставлена произволу свободно действующих «естественных законов».

Пар и электричество. Как раз в ту эпоху, когда колонии сделались автономными, налаживается пароходное сообщение и прокладываются телеграфные кабели; и то и другое позволяет быстрее и чаще сноситься с метрополией. Первыми пароходными линиями из Англии в колонии были те, которые обслуживают Австралию и Канаду: первая возникает в 1862 году, вторая — в 1853. Первая попытка проложить подводный кабель на дальнее расстояние была сделана в 1858 году между Ирландией и Северной Америкой. Когда кабель порвался, вторая попытка в 1866 году увенчалась большим успехом. Все колонии соединены с метрополией правильными пароходными рейсами. Исключение составляют Фолькландские острова, обслуживаемые Германской пароходной линией Гамбург— Вальпараисо. Прорытие Суэцкого перешейка, законченное в 1869 году, сблизило Англию с Индией и Австралией. Все большие колонии связываются с Лондоном подводными кабелями, и большинство океанских кораблей вообще принадлежит английским компаниям.

Пар и электричество оказали большое влияние на колониальную политику. До 1848 года губернаторы далеких колоний лишь изредка получали депеши от министра; правительство вынуждено было предоставлять им значительную свободу действий и легко могло быть против своей воли вовлечено в войны, захваты или столкновения с колонистами. А около 1870 года министр начинает сам до мелочей руководить колониальным управлением, и скоро станут говорить, что Индия и другие колонии управляются по телеграфу из канцелярии министерства на Доунинг Стрит.

II. Английское владычество в Северной Америке до учреждения Dominion of Kanada (1847–1867)

В 1847 году английские владения в Северной Америке состояли из: 1) пяти колоний — Канады, Нового Брауншвейга, Новой Шотландии, островов Принца Эдуарда (Кап-Бретон) и Ньюфаундленда; 2) территорий Компании Гудзонова залива, обнимавших весь север, центр и запад, включая те части, которые ныне составляют автономные колонии Британскую Колумбию и Манитобу.

Незадолго перед тем была официально проведена граница между Соединенными Штатами и Канадой. В 1842 году устанавливается граница между штатом Мэном и колонией Новый Брауншвейг. Канадцы остались недовольны этим размежеванием и прозвали его Эшбертоновой капитуляцией (по имени английского уполномоченного). В 1846 году колонисты из Соединенных Штатов появились па берегу Тихого океана, в пределах территории, на которую претендовала Компания.

Американцы хотели закрыть англичанам доступ к Тихому океану, и образовалась даже целая партия, выставившая на своем знамени: «54°40′ или война!» Начались переговоры, и границей была признана 49-я параллель. Северная часть страны по прежнему была мало исследована. Компания не поощряла миссионеров и ученых путешественников. Северо-западный проход между Атлантическим и Тихим океанами еще не был тогда известен. Канада оставалась единственной колонией, в которой была заметна некоторая политическая жизнь.

Торжество либералов и парламентарного режима в Канаде. Одновременно с введением парламентарного режима в Канаде (1840) решено было из недоверия к французам соединить обе старые колонии: Нижнюю Канаду со столицей Квебеком, населенную колонистами французского происхождения, и Верхнюю Канаду со столицей Торонто, населенную англичанами. Отныне они обе являлись лишь провинциями новой колонии Канады, и обе посылали в парламент, заседавший в Монреале, равное число депутатов, хотя Верхняя Канада была менее населена. В парламенте образовались две партии: либеральная, преимущественно французская, и консервативная (тори), преимущественно английская. В парламенте первого созыва большинство было на стороне либералов, но в 1844 году, при консервативном правлении Пиля, губернатору Меткафу удалось провести в парламент большое число тори, из среды которых он и назначил министров. После нескольких лет борьбы либералам удалось наконец сгруппировать вокруг себя большинство депутатов и нанести поражение министерству; губернатор отказался его уволить, и вот разыгрался конфликт по вопросу, должно ли канадское министерство выходить в отставку, когда против него высказывается большинство.

Губернатор Меткаф был замещен лордом Эльджином, который явился в Канаду в 1847 году, как раз в то время, когда в Англии власть перешла к либералам. Лорд Эльджин. устроил новые выборы, давшие либералам 54 мандата против 20, и затем составил кабинет из представителей большинства. За Канадой были окончательно признаны парламентские вольности (1847–1848). Лорд Эльджин проводил примирительную политику, благоприятную для франко-канадцев, и французский язык был впервые допущен в парламентских прениях. В 1849 году губернатор, открывая сессию, прочитал тронную речь по-французски. Выла дарована амнистия всем лицам, причастным к событиям 1837–1838 годов. Тори были крайне недовольны этими мероприятиями, и их раздражение достигло крайней степени, когда парламент ассигновал 2 500 000 франков в вознаграждение обитателям Нижней Канады, пострадавшим от восстания 1837–1838 годов. Тори заявляли, что это значит выдавать награды за мятеж, и оказали сильнейшую оппозицию этому предложению в монреальском парламенте. Когда оно все-таки прошло и было утверждено губернатором, английские консерваторы устроили бунт в Монреале; здание парламента подверглось нападению и было подожжено, жилища вождей либеральной партии громились в течение нескольких дней; в лорда Эльджина, пытавшегося восстановить порядок, бросали камни, его жену оскорбляли (1849). Губернатор решил перенести местопребывание парламента в Торонто, а на ближайшую сессию — в Квебек. Канадские тори обратились к английскому парламенту с петицией о том, чтобы он не утверждал закона о вознаграждении. Но этот закон, поддерживаемый либеральным кабинетом Росселя, был одобрен парламентом и санкционирован королевой. Так закончился бурный кризис, начавшийся в 1837 году.

Политические партии в Канаде. Последовавшие затем годы были заняты спорами о реформах, за которые ратовали либералы. В программу, выработанную в 1847 году их главной организацией, Конституционным союзом реформ и прогресса, входили: ответственность министров, избирательная реформа, свобода торговли и свобода навигации по реке св. Лаврентия, наконец, понижение продажной цены на коронные земли. Главные силы либералов, или синих, находились в Квебеке и Нижней Канаде, но у них были сторонники и среди депутатов Верхней Канады. От их партии отделилась крайняя левая — либералы-демократы, или красные, требовавшие всеобщего голосования и уничтожения десятинных сборов. Единственным депутатом красных был на первых порах один из вождей франко-канадского движения 1837 года, Папино. Во время выборов 1864 года он не выставил своей кандидатуры, уступив место более молодым деятелям.

Старая английская партия в Верхней Канаде разделилась так же, как и старая французская партия; важнейшими двумя группами оказались консерваторы, к которым примкнуло небольшое число французских консерваторов, и либералы, вступившие в союз с синими; особняком возникла серая партия (clear grit), насчитывавшая в 1850 году пять депутатов; серые опирались на шотландских пресвитериан, придерживались почти той же программы, что и красные, и заодно с ними в 1854 году потребовали упразднения сеньериальных прав, отмены десятин, доступа в общественные школы для всех исповеданий, ежегодного созыва парламента, тайного голосования и выборности мировых судей. Красные и серые высказались в 1849 и 1850 годах в пользу присоединения к Соединенным Штатам. В то время обе эти партии вместе имели всего шесть депутатов, но по мере того как число их представителей возрастало, они становились лойялистами. Теперь партии уже не размежевываются так резко но двум языкам и двум провинциям. Они группируются следующим образом:

1) английские непримиримые консерваторы, или тори,

2) французские умеренные либералы, или синие, и английские либералы,

3) французские демократы, или красные, наконец,

4) английские демократы, или серые; последние две партии обыкновенно действуют сообща.

После реформы 1854 года число партий падает до двух: 1) непримиримые тори Верхней Канады исчезают; синие, осуществив свою программу, соединяются с английскими консерваторами, и эти две фракции образуют вместе консервативную партию; 2) часть синих, красные и серые образуют либеральную партию, главное средоточие которой находится в Верхней Канаде. Лидеры той и другой партий — лица английского происхождения: Мак-Наб, затем Макдональд у консерваторов, Броун, потом Мэккензи у либералов. Консерваторы отстаивают равное представительство обеих провинций, стоят за протекционизм и относятся враждебно к Соединенным Штатам. Либералы требуют представительства, пропорционального числу жителей (и, следовательно, сулящего перевес Верхней Канаде), и ратуют за свободу торговли. В 1861 году один из них заявил, что готов высказаться за присоединение к Соединенным Штатам, если не будут удовлетворены требования его партии. Либералы располагали властью лишь два очень коротких момента (1858 и 1862–1863). С 1854 по 1873 год почти беспрерывно правила консервативная коалиция. Ее вождь Макдональд явился главным основателем Канадского доминиона.

Уничтожение церковного земельного «резерва» и отмена сеньериальпых прав (1854). Избирательная и парламентская реформа. В парламенте, избранном в 1854 году, большинство высказалось за секуляризацию земель, выделенных на содержание духовенства, и за уничтожение феодального держания — две крупные реформы, давно стоявшие на очереди.

По конституционному акту 1791 года седьмая часть коронных земель должна была быть выделена на содержание протестантского духовенства. Вначале доходом от этого земельного фонда по закону могло пользоваться только англиканское духовенство. В 1837 году пресвитериане, которых в результате иммиграции из Шотландии было много в колонии, потребовали своей доли, и английский верховный суд признал, что на выделенные земли имеют право все протестантские исповедания. Католики, на которых этот дележ не распространялся, и демократы, как светская партия, требовали секуляризации этого «резервного» фонда. Английское министерство Дерби (консервативное) в течение нескольких месяцев задерживало проведение этой меры. Наконец в 1854 году церковные «резервные» земли были секуляризованы в пользу муниципалитетов, исключая тех рент и назначений, которые были распределены до 1848 года и должны были остаться неприкосновенными до смерти правомочных лиц.

Вопрос о сеньериальных правах касался только Нижней Канады, где его происхождение восходило ко временам французского владычества. Потомки и наследники владельцев, ставших сеньерами в XVII веке, сохранили право собственности на землю и право иметь монопольные угодья, как то: печь для хлеба, мельницу[108] и пр. Крестьяне считались их держателями (tenanciers) и уплачивали им за пользование землей ежегодный чинш. Вопрос об уничтожении сеньериальных прав стоял на очереди с 1845 года. Англичане в Верхней Канаде требовали полной и безусловной отмены; французские сеньеры настаивали по крайней мере на вознаграждении. Один из них, Папино, принадлежавший к партии красных, выступил в парламенте со следующим заявлением: «Я — убежденный реформист, поскольку речь идет о необходимых политических переменах, но закоренелый консерватор в деле охранения священного права собственности».

Вопрос был решен путем компромисса. В 1854 году парламент, вопреки оппозиции Верхней Канады, ассигновал 2 600 000 фунтов из казенных сумм и 1 500 000 фунтов из новых налогов на выкуп сеньериальных монополий, сеньериальной пошлины в размере одной двенадцатой с продажной стоимости земли и принадлежавшего сеньеру права преимущественной покупки земельных участков. Выкуп был облегчен новой ассигновкой, вотированной в 1859 году. Что касается чинша и рент, то плательщикам было предоставлено право выкупить их, но многие не пожелали воспользоваться этим правом. После этого произведена была поземельная перепись и раз навсегда фиксирован размер чинша и рент. Сеньеры сохранили право собственности лишь на те земли, которые не находились в пользовании у обывателей (крестьян)[109].

В 1866 году многочисленные и сложные законы Нижней Канады были сведены в гражданское уложение. Тут надо вспомнить, что Нижняя Канада сохранила французское обычное право.

Из других реформ важнейшей является избирательная и парламентская реформа, обещанная либеральной партией. В 1853 году избирательный ценз был понижен. Демократы тщетно требовали всеобщей подачи голосов. В том же году число депутатов было увеличено с 84 до 130. Обе провинции сохранили равное число представителей, согласно принципу, установленному в 1840 году. Теперь это равенство оказалось выгодным для Нижней Канады, так как перепись 1852 года обнаружила, что Верхняя Канада обладает более значительным населением. Поэтому нижнеканадцы стали теперь отстаивать равное представительство обеих провинций, против которого они так горячо восставали, тогда как верхнеканадцы, особенно демократы, требовали — впрочем безуспешно — представительства, пропорционального числу жителей.

Законодательный совет (верхняя палата) сделался выборным с 1856 года. Но он не был тогда же полностью обновлен. Выло решено, что его члены сохранят свое звание пожизненно и что долженствующие заменить их 48 членов будут переизбираться каждые два года группами по 12 человек. Этими членами могли быть лишь землевладельцы, располагавшие недвижимой собственностью стоимостью свыше 2000 луидоров (40 000 франков). В 1860 году законодательный совет получил право избирать своего председателя.

Экономический прогресс; общественные работы. Либеральное правительство установило умеренный таможенный тариф и предприняло обширные работы для развития путей сообщения. Канада, как и все автономные английские колонии, сама распоряжается своей таможенной, системой. В 1846–1849 годах ее правительство, следуя примеру Англии, декретировало свободу торговли и открыло реку св. Лаврентия для иностранных судов. В 1850 году было закончено сооружение сети больших каналов в бассейне реки св. Лаврентия. В 1847–1851 годах все главные города были соединены между собой электрическим телеграфом. В 1850 году был введен единообразный почтовый тариф между всеми английскими колониями Северной Америки. Первая железная дорога была проведена в 1837 году. В 1851 году Канада, Новая Шотландия и Новый Врауншвейг гарантировали доходность важнейших железнодорожных линий. Канада была соединена железной дорогой с Великими озерами (это был зародыш будущей трансконтинентальной магистрали) и с Соединенными Штатами (1851), с которыми ее еще ранее соединила система каналов. В 1853 году была вотирована субсидия для учреждения пароходной линии между Канадой и Англией. Канадская торговля за десять лет увеличилась втрое. Народонаселение, в 1840 году едва превышавшее миллион человек, возросло к моменту первой правильной переписи в 1851 году до 1848 265 человек, а в 1861 году — до 2 506 000. Государственные доходы возросли с 6 250 ООО франков в 1840 году до 22 500 ООО в 1861 году, но и долг удесятерился в результате займов на общественные работы (30 миллионов франков в 1840, 280 — в 1861 году). Объединенная Канада сама по себе гораздо населеннее и богаче, нежели все остальные северо-американские колонии Англии, вместе взятые.

Отношения с Соединенными Штатами. Канада — земледельческая страна и, следовательно, должна продавать свои продукты какой-нибудь промышленной стране и взамен покупать у нее те товары, которых сама не производит. Вначале Канада вела торговые сношения преимущественно с Соединенными Штатами. При либеральном правительстве отношения между обеими странами были вполне дружественными. В 1849 году они заключили договор о выдаче беглых преступников, в 1854 — очень важный договор о взаимном предоставлении максимальных торговых преимуществ в течение десяти лет. В 1851 году открытие железной дороги из Канады в Соединенные Штаты было ознаменовано большими торжествами в Бостоне, в которых участвовали президент Соединенных Штатов и губернатор Канады. Казалось, торговые интересы неразрывно связывали между собой обе страны. Но спустя несколько лет Соединенные Штаты довольно сильно почувствовали конкуренцию, в которую канадские продукты вступили с их собственными, а канадцы начали находить дорогу на европейские рынки. Различные инциденты во врещ междоусобной войны повлекли за собой ряд столкновений между обеими странами. В 1861 году канадское судно было захвачено американским крейсером. В 1864 году двадцать три южных партизана, совершившие налет на город Сент-Аль-банс, бежали в Канаду. Северные Штаты потребовали их выдачи, ссылаясь на договор 1849 года. Канада отказала, признав их воюющей страной. Тогда американцы возбудили против этих партизан процесс перед канадским судом за вооруженный грабеж. Но суд оправдал их.

Довольно много сторонников Юга находило убежище в Канаде, и канадское общественное мнение, казалось, сочувствовало делу южан. В отместку Север позволил фениям (ирландским патриотам) свободно подготовить набег на Канаду. В числе фениев насчитывалось немало солдат и генералов, служивших перед тем в американских армиях. Они составили заговор с целью насильственного свержения английского владычества. В то время как часть их пыталась возмутить Ирландию, остальные сосредоточились на южной границе Канады и в 1866 году совершили набег на Форт-Эрие (канадский), увенчавшийся успехом. Фении рассчитывали поднять ирландское, а может быть и французское население Канады; но никто не шевельнулся, и они принуждены были отступить перед английскими войсками. Вторая попытка, предпринятая в 1870 г., кончилась неудачей; третья, в 1871 г., была предотвращена вмешавшимися на этот раз американскими войсками.

В разгаре всех этих инцидентов американцы заявили о своем нежелании возобновить торговый договор 1854 года. Срок его истек в 1866 году, после чего оба смежные государства установили друг против друга покровительственные тарифы. В отместку за нежелание возобновить договор канадское правительство затрудняло выдачу разрешений американцам на ловлю рыбы в канадских водах, куда им открыл доступ договор 1818 года.

Федерация 1867 года (Квебек, Онтарио, Новая Шотландия, Новый Брауншвейг). Осложнения, возникшие между Канадой и Соединенными Штатами, ускорили образование федерации английских колоний в Северной Америке. Проект союза родился еще в 1847 году, а канадскому парламенту он был впервые доложен в 1851 году. В 1858 году Канада представила метрополии план федерации, который, однако, пришлось взять обратно, так как он был отвергнут приморскими колониями. Наоборот, в 1860 году аналогичное предложение, внесенное Новой Шотландией и Новым Браупшвейгом, было отвергнуто Канадой.

При создавшихся обстоятельствах Канада была чрезвычайно заинтересована в возобновлении переговоров. Если она желала сбывать свои продукты в Европе, то ей надо было договориться с приморскими английскими колониями но вопросу о транзите и перегрузке, ибо река св. Лаврентия — в сущности единственная большая дорога из внутренней Канады в Европу — часть года бывает покрыта льдом. Другим доводом в пользу федерации была необходимость принять меры против возможной попытки Соединенных Штатов присоединить к себе канадскую территорию. Между тем британское правительство в 1855 году изъявило намерение отозвать те 12 000 английских солдат, которые стояли гарнизоном в Канаде. Поэтому Англии было очень желательно образование колониальной федерации, которая бы располагала собственной милицией и сама несла расходы по своей обороне. Таким образом, проект, предложенный Канадой, был одобрен в Лондоне. Переговоры начались в Северной Америке 1 сентября 1864 года, когда, по почину канадского губернатора, была созвана конференция в Чэрлоттоуне, перенесенная затем в Квебек. Здесь были представители от Канады, Новой Шотландии, Нового Брауншвейга и острова Принца Эдуарда. Каждая колония имела один голос, кроме Канады, располагавшей двумя. Здесь были намечены основные пункты проекта, а именно: союз будет федеральным, и проект его должен быть в следующем году внесен в колониальные парламенты. В Канаде против союза высказались только демократы, боясь оказаться слишком малочисленными в союзном парламенте. Вдобавок они не разделяли вражды консерваторов к Соединенным Штатам. Канадские французы единогласно высказались за проект с тем условием, чтобы был расторгнут союз между обеими канадскими провинциями и чтобы Нижней Канаде, католической и французской, было обеспечено обособленное существование. Они боялись именно того, чего хотели демократы: сохранения единства после установления пропорционального представительства. Решено было восстановить деление, существовавшее до 1840 года. Бывшая Нижняя Канада получила название провинции Квебек, Верхняя — провинции Онтарио. Каждая из них получала отныне свой особый парламент и свое министерство. Название Канада стало теперь служить для обозначения всей федерации в целом. План федеративного устройства прошел в канадском парламенте большинством 91 голоса против 38.

Что касается приморских областей, то здесь дело не обошлось без трудностей. Палаты острова Принца Эдуарда и Новой Шотландии высказались против проекта. Общие выборы, произведенные в 1865 году в Новом Брауншвейге и Ньюфаундленде, обнаружили враждебное отношение к идее федерации. Но в конце концов консервативному министру Новой Шотландии, сэру Чарльзу Тёпперу, удалось увлечь либералов и провести проект вопреки воле народной партии. Новый Брауншвейг также примкнул к федерации. Новая Шотландия располагала наилучшими гаванями и наибольшим количеством торговых кораблей, почему канадцы всего больше желали привлечь эту колонию. Она насчитывала 370 000 жителей, тогда как в Новом Брауншвейге их было едва ли 200 000.

В декабре 1866 года делегаты четырех колоний собрались в Лондоне, чтобы совместно с английскими министрами обсудить окончательный проект. Акт федерации был одобрен британским парламентом и утвержден королевой в марте, обнародован 22 мая и вступил в силу 1 июля 1867 года.

По этому акту федерация образуется из четырех вышеназванных колоний, к которым могут примкнуть с их согласия и другие; называется она Канадской державой (Dominion of Canada) и управляется парламентом, состоящим из двух палат. Парламент должен заседать в недавно основанном городе Оттава, который королева за несколько лет перед тем назначила местопребыванием для правительства прежней Канады.

Нижняя палата, называемая палатой общин (House of Commons), как в Англии, состоит из 181 (теперь 214) депутата, избираемых по пропорциональной системе, но с таким расчетом, чтобы на провинцию Квебек (бывшую Нижнюю Канаду, католическую и французскую) всегда приходилось 65 депутатов, как до 1867 года. Избирателями являются землевладельцы с доходом в 1500 франков для городов и в 750 — для сельских местностей. Выборы производятся тайным голосованием по спискам (австралийская система). Депутаты избираются на пять лет и получают вознаграждение (оно выдавалось уже в 1840 году).

Верхняя палата, называемая, как в Соединенных Штатах, сенатом, состоит из 72 членов: по 24 от Квебека и Онтарио и по 12 (теперь по 10) от двух других колоний; они назначаются пожизненно короной из числа землевладельцев в возрасте свыше 30 лет и располагающих недвижимой собственностью в представляемой ими провинции ценой не ниже 20 000 франков.

Министерство (Канадский тайный совет) состоит из первого министра и 14 министров, назначаемых генерал-губернатором от имени короны. Они всегда избираются из среды большинства.

Генерал-губернатор назначается королевой как высший сановник и получает жалованье из канадской казны (250 000 франков в год). Он назначает вице-губернаторов и судей, имеет право смягчать судебные приговоры и налагать veto на постановления парламента, но лишь в тех случаях, когда затрагиваются интересы Англии.

В составе канадской администрации — только два англичанина: вышеупомянутый генерал-губернатор и начальник милиции, также назначаемый королевой. Милиция состоит из волонтеров-канадцев. Итак, за исключением двух членов, весь официальный персонал доминиона и каждого из штатов состоял из канадцев. Французский язык допущен на равных правах с английским в парламентских прениях и официальных актах в провинции Квебек и в федерации.

Каждый из четырех штатов сохранил свой парламент, избираемый по цензитарной системе и состоящий из двух палат — законодательного совета, назначаемого короною, и выборного законодательного собрания (кроме Онтарио, у которого только одно выборное собрание), — министерство, формируемое из членов большинства, и вице-губернатора, располагающего, конечно в меньших размерах, теми же полномочиями, что и генерал-губернатор.

Каждый штат ведает прямыми налогами, муниципальным управлением, торговлей спиртными напитками, местными общественными работами, народным образованием, судопроизводством в первой инстанции и тюрьмами.

Федеральные парламент и министерство ведают всем, что касается торговли и таможен, навигации, рыбной ловли, почты, путей сообщения, армии и флота, индейцев, монетного дела, банков, уголовного уложения, переписей, натурализации и эмиграции, продажи и предоставления в пользование казенных земель. Федеральное правительство приняло на свой счет долги всех четырех колоний. Сверх того, оно ежегодно выдает каждому штату субсидию на покрытие издержек по местному управлению. Это по существу тот же режим, который существует в наши дни в Северной Америке и Швейцарии. Но объем федеральной власти с самого начала был гораздо шире и лучше определен в Канаде, чем в Соединенных Штатах И Швейцарии.

III. Пять австралийских колоний и Тасмания

Австралия до 1851 года. Колония Виктория. Важнейшей колонией Австралии является Новый Южный Уэльс. В 1851 году в нем насчитывалось 360 000 жителей и 15 миллионов овец. Южная часть Нового Уэльса — округ Порт-Филипп — отделилась в 1851 году и образовала независимую колонию Викторию. Этот округ был обследован еще в 1803 году по распоряжению сиднейского губернатора. Экспедиция вошла в бухту Порт-Филипп и осмотрела ее берега, но нашла, что они слишком скудно снабжены пресной водой. Начальник экспедиции заявил, что этот край годится разве только для кенгуру. Между тем здесь суждено было возникнуть такому городу, как Мельбурн. Экспедиция 1803 года отправилась затем в Тасманию, где и основала первый английский поселок, а Порт-Филипп еще в течение двух десятков лет оставался пустынным. Между 1824 и 1831 годами сюда переселилась горсть колонистов, частью из Тасмании, частью с Лебяжьей реки, куда они прибыли с злополучной экспедицией Пиля. Все они занялись скотоводством или хлебопашеством, не покупая земли. Но тут вмешался сиднейский губернатор. В 1838 году он послал полицейский отряд в Порт-Филипп, приказал продавать землю с торгов согласно с законом и распорядился о постройке тюрьмы и здания суда. Так был основан Мельбурн. Население края стало быстро увеличиваться: с 10 000 человек в 1840 году оно возросло до 77 000 к моменту отделения в 1851 году. По количеству жителей Виктория была тогда второй колонией в Австралии. С самого своего возникновения она уже имела законодательный совет, частью выборный, по образцу совета Нового Южного Уэльса.

Южная Австралия получила аналогичные представительные учреждения в 1850 году. Колонизационная компания, доставившая в эту страну первых поселенцев, еще долго владела здесь рентами и землями, но уже не играла никакой активной роли.

Западную Австралию, после неудачного опыта 1829 года, колонизовала в 1838 году Компания, подобная Южноавстралийской, но без большого успеха. В 1840 году здесь проживало только 2300 белых. Главный город Пёрт, основанный в 1829 году, представлял собой всего-навсего группу хижин. Компания не желала иметь дело с ссыльнопоселенцами, но колонисты требовали их допущения, и это требование было удовлетворено в 1850 году, когда ссылка была отменена уже почти всюду. Доставка осужденных совершалась за счет метрополии.

Исследование внутренних степей и пустынь начали выходцы из Нового Южного Уэльса, перешедшие через Голубые горы, и колонисты, обосновавшиеся в Южной Австралии. В 1836 году было закончено изучение водной сети Мёррея. С 1839 по 1840 год Эйр, отправившись из Южной Австралии, открыл соленое озеро, носящее его имя, прошел с востока на запад великую безлесную равнину и решил, что внутренние части Южной и Западной Австралии представляют собой пустыню, лишенную дождей и родников. С 1844 по 1845 год Лейхардт впервые прошел поперек материка от побережья Квинсленда до залива Карпентария и убедился, что этот край далеко не так безводен и пустынен, как предполагали. В 1847 году он снова двинулся в путь с восточного берега в сопровождении конного каравана, нагруженного водой и провиантом; он хотел пересечь материк в самой широкой его части, но потерял всех своих лошадей и умер от жажды в центральной пустыне.

Ван-Дименова Земля (Тасмания) привлекала многочисленных поселенцев, так как она не так суха и знойна, как Австралия. В 1850 году она насчитывала 70 000 жителей и по количеству населения следовала непосредственно за Викторией. Пропорционально размерам острова она была населена даже гуще, чем какая-либо другая часть Австралазии. Не удивительно поэтому, что в ту эпоху ей пророчили более блестящую будущность, нежели Новому Уэльсу и Виктории. Туземцы, число которых сократилось до 200 и которые в 1834 году были выселены на соседние островки, быстро исчезали: последний мужчина умер в 1862 году, последняя женщина — в 1876. Колонисты уже давно требовали представительных учреждений по образцу существовавших в Новом Южном Уэльсе и прекращения ссылки, в особенности неприятной для них потому, что расходы по доставке осужденных покрывались из колониального бюджета. По первому пункту они получили удовлетворение в 1850 году, по второму — в 1853. Реформированная колония приняла новое имя — Тасмания.

Населенные части Австралии были в то время исключительно земледельческими: жители занимались преимущественно разведением тонкорунных овец и производством хлеба (Южная Австралия). В законодательных собраниях главенствовали богатые овцеводы. Когда было открыто золото, в Австралию хлынул ноток эмигрантов, города сразу выросли, рабочих стало больше, чем земледельцев, общество и учреждения демократизировались. Это — коренной переворот, начавшийся после 1851 года и продолжающийся до наших дней.

Золотой период. О существовании в Австралии золотых месторождений знали и до 1851 года. За десять лет до того один протестантский пастор нашел золото в Новом Уэльсе и донес о своем открытии правительству, которое попросило его сохранить дело в тайне, опасаясь, что возникнут волнения и жители побросают свои работы. Открытие 1841 года было подтверждено дальнейшими находками, и английское правительство прислало геолога для производства разведок. В 1851 году к этому геологу явился австралийский колонист, представивший несколько самородков и вызвавшийся указать местонахождение золота, если ему уплатят вознаграждение. Этот колонист только что вернулся из Калифорнии, куда ездил искать золото. Он заметил, что месторождения золота в Калифорнии разительно напоминают некоторые знакомые ему участки в Новом Уэльсе. Он вернулся в колонию и действительно вскоре нашел золото. Его открытие подтвердилось, и он получил обещанную награду. Правительство дозволило дальнейшие поиски и начало продавать свидетельства на право добывания золота. Открытый таким образом золотоносный район обнимал бассейн верхнего Маккари, притока Мёррея. Его средоточием сделался город Батерст. В августе 1851 года из Австралии было уже вывезено золота на 17 миллионов.

Это было еще лишь начало золотого периода. В октябре 1851 года были открыты золотоносные породы на горе Александр в Виктории, недалеко от Мельбурна. Очень скоро они стали притягательным пунктом первостепенной важности. Их столицею был Валларат. К декабрю 1851 года они доставили золота уже на 12,5 миллиона франков. Золото находили здесь в наносной земле, наполняющей пересохшие русла рек. Чтобы добыть крупинки драгоценного металла, искатели выкапывали ямы, промывали землю и песок и затем просеивали их. Искателей называли диггерами (землекопами). Для добывания золота не требовалось ни машин, ни дорогих приборов; нужны были только счастье и удача. Рассказывают, что один скуотер случайно отыскал самородок ценою в 100 000 франков, крупнейший из всех, когда-либо найденных.

Новое народонаселение. Подобные рассказы породили золотую лихорадку, не уступавшую по силе калифорнийской. Из Европы и Америки искатели стекались в Батерст и Валларат. До сих пор Австралия привлекала так мало эмигрантов, что английские комиссары направляли в нее большую часть субсидируемых поселенцев. В 1852–1854 годах это отношение изменилось: на 224 000 вольных эмигрантов в Австралию прибыло только 46 373 субсидируемых. В самой стране население отхлынуло из земледельческих районов в золотоносные. В январе 1852 года несколько колонистов с Тасмании после восьминедельного «диггерства» в Балларате принесли домой от трех до двадцати пяти тысяч франков каждый. В следующие полгода более 4000 мужчин, т. е. почти все молодые работники, перебрались с Тасмании в Викторию. В Южной Австралии, населенной земледельцами, правительство начало прокладывать дороги к месторождениям золота в Виктории, наладило по Мёррею пароходное сообщение с новоуэльскими золотоносными районами и пыталось удержать жителей на полях и в садах, доставляя им возможность продавать по высокой цене свои продукты диггерам. Но Южная Австралия опустела подобно Тасмании в результате отлива населения в золотоносный район.

Вокруг Батерста и Балларата диггеры беспрестанно переходили с места на место, пока не находили залеганий золота. Здесь образовывался лагерь из бараков и шатров. В каждом таком лагере было множество кабаков и лавок. На каждом шагу возникали ссоры из-за азартных игр и краж, так что правительство принуждено было держать в этих поселках полицейские наряды. Но золотая лихорадка заразила и чиновников; они бросали службу, чтобы стать диггерами. На святках 1851 года золотоискатели из Балларата нагрянули в Мельбурн и истратили там столько денег, что немедленно вслед за этим все полицейские служащие ушли из города на поиски золота. По требованию губернатора, ему прислали английский полк и военное судно. Губернатор Тасмании доставил 200 человек ссыльных, которые раньше работали в качестве пастухов, а теперь сделались полисменами. На их верность можно было более или менее положиться, ибо в случае дезертирства они рисковали быть пойманными и посаженными в каторжную тюрьму. В этот период колония Виктория несла непосильные расходы. Правда, ее доходы возросли на тридцать процентов благодаря налогу на добывание золота. Правительство взимало с диггеров по 30 шиллингов в месяц за дозволение заниматься поисками на казенных землях; оно требовало себе десять процентов добычи у тех, кто эксплуатирует золотоносные жилы в скалах. Но даже этих столь значительно возросших доходов не хватает на покрытие издержек по производству общественных работ и содержанию полиции: предметы первой необходимости дорожают благодаря изобилию золота, и приходится удвоить жалованье чиновникам. В 1853 году бюджет Виктории был сведен с дефицитом в 10 миллионов франков. Понятно, что скуотеры, располагавшие большинством в законодательном совете, были недовольны наплывом золотоискателей и отказались вотировать новые налоги. Губернатор испросил себе у метрополии, в виде временной меры, право свободно распоряжаться доходом с продажи земель и разведочных свидетельств, употреблявшимся до сих пор на уплату за перевозку иммигрантов.

Губернатор хотел повысить сбор с разведочных свидетельств, чтобы покрывать таким образом добавочные издержки по золотоносному району. Но диггеры воспротивились, и губернатор уступил. Пришлось дая «е отказаться от сбора нормальной платы за свидетельства — по 30 шиллингов в месяц. В конце 1853 года накопилось много свидетельств, просроченных уже три месяца, и губернатор сбавил эту недоимку до 40 шиллингов за последнюю четверть 1853 года. Понизив таким образом плату за рудокопные свидетельства, он увеличил стоимость патентов, которые выбирали лавочники и кабатчики. Но диггеры отказались платить за свидетельства, хотя бы по пониженной таксе. По обычаю английских рабочих, они устроили съезд и основали лигу. Они обязались взаимной порукой не платить за свидетельства больше трети узаконенной цены и пригрозили насильственным воздействием всякому, кто заплатит больше. Их сопротивление было поддержано известием о том, что парламент Нового Уэльса принял предложение об отмене свидетельств. Диггеры Виктории, количественно не уступавшие коренным жителям, жаловались, что лишены права голоса при выборах в колониальный парламент. Они заявили, что по исконному праву английских граждан не станут платить податей, в установлении которых не участвовали их представители. Тщетно губернатор предлагал им ввести одного из их делегатов в число членов законодательного совета, назначавшихся по его усмотрению. Диггеры не удовлетворились этой уступкой, и наиболее смелые из них решили силой добиться осуществления своих требований. Они устроили укрепленный лагерь в Эуреке близ Балларата (1854). Губернатор сосредоточил против них все свои войска и всю полицию колонии. Ему пришлось ссадить на берег экипаж двух военных судов и потребовать подкреплений у губернатора Тасмании для защиты Джилонга и Мельбурна, оставшихся без гарнизонов. Сторонники порядка и господства скуотеров сформировали из добровольцев конную полицию. Кризис завершился смелым набегом, предпринятым по инициативе офицера, командовавшего в Валларате. В ночь на 3 декабря 1864 года он врасплох напал на укрепленный лагерь в Эуреке, убил 30 диггеров и взял в плен 120. Сам он потерял при этом 4 человека убитыми и 12 ранеными. Пленные были преданы суду присяжных в Мельбурне и оправданы (1855). Специальная комиссия, избранная для обследования положения в золотоносном районе, предложила взимать только 25 франков в год за позволение отыскивать золото в каком-либо определенном пункте казенных земель, а для покрытия убыли в доходах посоветовала установить вывозную пошлину на золото. Эти предложения были приняты. По инициативе той же комиссии диггерам, которые до тех пор приравнивались к иностранцам, было предоставлепо право голоса. Так кончилось владычество скуотеров: новых граждан оказалось гораздо больше, чем старых. Народонаселение Виктории, насчитывавшее в 1850 году 76 000 человек, возросло к 1856 году до 397 000 (две трети в городах). С тех пор Виктория — самая населенная колония Австралии.

После 1855 года среди обитателей золотоносного района больше не возникало волнений. Золотоносные породы стали истощаться, и приходилось разрабатывать толчейными мельницами и прочими дорогими машинами пласты золотопоспого кварца. На место жалких диггеров явились большие компании капиталистов с целыми фалангами инженеров и рабочих. Золотоискатели, которым не повезло, превращаются в земледельцев или чаще — в городских рабочих. Количество добываемого золота не уменьшается вплоть до 1861 года (ежегодно вывозится в среднем на 280 миллионов франков)[110]. Затем оно падает — и возрастает снова.

В 1858 году в Квинсленде и Новой Зеландии были открыты золотые россыпи, менее значительные, нежели найденные в Виктории.

В период золотой лихорадки грабежи и разбои участились в Виктории и Новом Южном Уэльсе. Банды таежников (bushrangers) нападали па путешественников и грабили обозы. Конная полиция искоренила таежничество. Последняя большая шайка была истреблена в Новом Уэльсе в 1867 году.

Введение парламентарного режима в австралийских колониях. Реформы 1841–1850 годов даровали четырем главным австралийским колониям законодательные советы, частью выборные. Либералы давно требовали, чтобы представительные собрания избирались целиком и чтобы исполнительная власть была вверена ответственному министерству.

Ответственное правителвство было установлено в Австралии благодаря усилиям группы либералов, во главе которой стояли Чарльз Уэнтворт, «первый австралиец»[111] шотландец Джон-Дёнмор Ланг, пресвитерианский священник, историк и публицист, и адвокат, вышедший из народа, Джемс Мартин. Первые проекты конституции начали обсуждаться в 1852 году. В 1854 году законодательные советы четырех главных колоний поручили особым комиссиям выработать окончательные проекты. Последние были одобрены британским парламентом и королевой и обнародованы в 1855 году. Первые выборы при новом режиме состоялись в 1855–1856 годах.

Почин реформ исходил от старой либеральной партии, возникшей еще при самодержавно правивших губернаторах (1820–1842). Конституции вступили в силу тогда, когда новый рабочий и демократический слой населения— пришельцы 1851 и следующих годов — уже пользовался правом голоса. А среди них были ирландские республиканцы и чартисты, которые бежали из аристократической Англии[112] и остались верны своей программе радикальных реформ. Часть ее они осуществили в новых конституциях либо в самом начале, либо спустя несколько лет, наперекор консерваторам и даже Уэнтворту и его друзьям, которые благоразумно откололись от «чартистов» и «красных социалистов».

Первоначальные австралийские конституции представляют собой компромисс между демократизмом и умеренным либерализмом. Парламенты Виктории, Ноеого Уэльса, Южной Австралии и Тасмании состояли из двух палат — законодательного собрания (новое название) и законодательного совета (название, существующее с 1847 года).

1) Члены законодательного собрания избираются либо по цензитарной системе, либо всеобщей подачей голосов. В этом отношении всех дальше ушла Южная Австралия, которая в 1855 году ввела всеобщее голосование при выборах в парламент. Если не считать Соединенных Штатов, то Южная Австралия была первой англосаксонской страной, установившей у себя всеобщую подачу голосов. Та же колония ввела в 1856 году особую форму тайной подачи голосов, известную под названием ballot (баллотировка) и состоящую в следующем: администрация публикует печатные списки с именами всех кандидатов; избиратель при входе в зал, где производится голосование, получает экземпляр этого списка и, уйдя за загородку, делает отметку против имени своего кандидата, после чего складывает список и вручает его лицу, руководящему голосованием. Всеобщая подача голосов и ballot входили в программу английской радикальной партии. Постепенно они были приняты и остальными австралийскими колониями. В Англии по сию пору нет всеобщей подачи голосов, a ballot она ввела под именем австралийской системы лишь в 1872 году.

По австралийским конституциям 1855 года депутат парламента должен был отвечать тем же условиям, как и избиратель, за исключением Виктории, где депутат был обязан владеть недвижимой собственностью в 50 000 франков или годовым доходом в 5000 франков. Это правило, отмененное позднее, было установлено в пользу скуотеров и в ущерб новым иммигрантам. Депутаты, по английскому обычаю, не получали жалованья. С 1861 по 1870 год парламент Виктории несколько раз принимал законопроекты о вознаграждении депутатам, но они неизменно были отвергаемы законодательным советом. Законодательное собрание выбиралось на три года (Южная Австралия) или на пять лет. Подобно английской палате общин, оно одно имело право вотировать бюджет.

2) Члены законодательного совета, образующего верхнюю палату, назначаются в Новом Южном Уэльсе пожизненно губернатором. Уэнтворт настаивал на учреждении в Новом Уэльсе наследственной палаты пэров, но его предложение было отвергнуто. В остальных трех колониях члены законодательного совета избираются на срок цензовыми выборщиками (землевладельцами), и их состав подлежит частичному обновлению. Цифра дохода, дающая право быть выборщиком в совет, была в некоторых колониях понижена. В 1868 году в Виктории она была уменьшена с 2500 франков до 1250 франков, в результате чего число избирателей утроилось.

Губернатор сохранил право veto, но уже не от своего имени, как раньше, а от имени короны. Свое министерство он назначает из большинства законодательного собрания. Установление ответственности министерства встречало помеху в следующем: как быть с начальниками ведомств, заменявшими до сих пор министров? В конце концов колонии решили ассигновать им единовременное вознаграждение, и они уступили место министрам, назначенным из состава представительных собраний.

Народное образование в Новом Уэльсе (1866). Отныне каждая из больших австралийских колоний совершенно свободна в своем внутреннем управлении. В 1866 году Новый Южный Уэльс опережает Англию и большую часть европейских государств в деле организации начального образования. В 1844 году рядом с конфессиональными (denominational) школами были заведены общенародные школы. Законом 1866 года был учрежден учебный совет, нечто вроде министерства народного просвещения; все школы были подчинены контролю государства; конфессиональные школы могли теперь получать субсидию лишь в тех случаях, когда они основывались в местностях, где не было национальных школ, и под тем условием, чтобы в них имели доступ все дети без различия исповедания. Сиднейский англиканский епископ жаловался, что этот закон «задушит религиозную школу». Католический архиепископ обвинял правительство в том, что оно «подрывает в общественных школах принципы религии и морали». Но примеру Нового Южного Уэльса последовала вся Австралия.

Колонии и продажа общественных земель. Став автономными, колонии обязаны были сами заботиться о своей защите, для чего им приходилось организовывать добровольческие отряды. Точно так же колонии были заинтересованы в обильном притоке эмигрантов. Новый Уэльс учредил в Лондоне переселенческое агентство (1861). Его примеру последовал Квинсленд (1864).

Зато британское правительство после установления ответственных министерств предоставило казенные земли в полное распоряжение колоний. Теперь каждая колония начинает вырабатывать свое особое аграрное законодательство. Но общее направление одинакого почти всюду. Новые иммигранты желают приобретать землю. Поэтому правительства принуждены пускать в продажу обширные земельные пространства, ранее сдававшиеся в аренду скуотерам, которые считали свое положение упроченным окончательно со времени законов 1847 года. Борьба между скуотерами и колонистами началась в эпоху золотой лихорадки. Диггер, найдя хорошую залежь, хотел купить данный участок. Между тем последний сплошь и р тдом принадлежал к пастбищу, арендованному скуотером, который желал осуществить свое преимущественное право на покупку, предоставленное ему по закону 1847 года. Позднее, особенно земледельцы, жаловались на то, что нигде не могут устроиться, так как Есе хорошие земли находятся в аренде у скуотеров. В 1861 году Новый Уэльс впервые выступил с законодательной мерой в защиту мелких собственников, именно узаконил в принципе так называемый свободный выбор (free selection). Всякий имеет право выбрать себе участок казенной земли размером от 30 до 40 акров в любом месте; оплачивается эта земля по 25 франков за акр, причем четвертая часть должна быть внесена немедленно, а остальная сумма — годичными взносами, и в первые три года — без процентов. Аналогичные законы были изданы в Виктории (1862) и Квинсленде (1868). Селекторы уходили в глубь страны, выбирали себе участок, покупали его, выстраивали на нем хижину, разводили сад, запахивали поле; они огораживали свой участок частоколом от овец. Скуотеры прозвали этих поселенцев-сетлеров (settlers) какаду; они избегали вступать в сношения с ними, оставляли их в одиночестве, загрязняли воду у них по соседству или мешали им производить ирригационные работы. Жизнь сетлера необыкновенно уныла. У скуотеров есть лошади, и они навещают друг друга по праздникам и в свободное время, а «какаду» живет один, читая свою библию.

Спекулянты нашли способ обходить законы, изданные в интересах селекторов: скуотеры или капиталисты закупали через подставных лиц несколько смежных участков и таким образом, вопреки закону, составляли себе обширные поместья. Правительства принимали различные меры с целью содействовать развитию исключительно мелкого землевладения. Так, каждого покупщика обязывали огородить свой участок, построить на нем усадьбу и обработать по меньшей мере десятую часть его. В Виктории было постановлено (1869), что участки на первые три года только сдаются внаймы и затем продаются (или сдаются в аренду на более долгий срок) только в том случае, если селектор исполнил свои обязательства.

Закон Торренса. Сэр Роберт Торренс, занимавший высокий административный пост в Южной Австралии, связал свое имя с законом, который имел целью упрочить земельную собственность и вместе с тем облегчить ее отчуждение. Согласно системе Торренса, каждое земельное владение имеет метрическое свидетельство, как живой человек. Продавая участок земли, государство оставляет у себя опись, занесенную в протокол или реестровую книгу, а также набросок и план. Эти данные повторяются в документе (аналогичном выписке из актов гражданского состояния для лица), который выдается па руки собственнику. Ипотечные записи должны вноситься как в государственный реестр, так и в купчую собственника, и то же самое касается продажи, обмена и наследования. По закону Торренса, чтобы стать землевладельцем, не достаточно купить участок земли: многие скуотеры действительно или фиктивно покупали землю у туземцев или подставных покупщиков. Землевладельцем становится лишь тот, кто купил землю непосредственно у государства или у лица, получившего от государства концессию. Такая система без труда может быть применена в молодой стране, как Австралия, где вся земля считается собственностью короны и где первые концессии были розданы меньше века назад. Система Торренса не только создала настоящее право собственности, — она представляла еще и ту выгоду, что позволяла новым собственникам легче и быстрее закладывать или продавать свои имения. Торренс хотел сделать земельную собственность таким же удобным предметом купли-продажи, каким является корабль, и перенес на первую ту же процедуру, которая применяется к судовладению. Закон Торренса, или закон о земельной собственности, был принят Южной Австралией в 1858 году, Квинслендом и Тасманией в 1861, Новым Южным Уэльсом и Викторией в 1867, Новой Зеландией в 1870, Западной Австралией в 1874, затем Британской Колумбией, штатом Айова, применен на островах Фиджи, в английских колониях Малаккского пролива и, наконец (1885), в Тунисе.

Колония Квинсленд (1859). Северная территория (1863). Исследование внутренних частей материка. Приток эмигрантов в Австралию обусловил новое дробление колонии-матери. В 1859 году северная часть Ноеого Уэльса, называвшаяся до сих пор округом Моретонской бухты, была обращена в автономную колонию под названием Квинсленд. В ноеой колонии с первого же дня был введен парламентарный строй с ответственным министерством, согласно реформе 1855 года. Зародышем Квинсленда явилась тюрьма для неисправимых каторжников, построенная в 1824 году в Моретонской бухте. Возникший здесь тюремный поселок получил название Бризбейн. Он то и разросся затем в нынешнюю столицу. Ссылка сюда преступников прекратилась в 1842 году. Колонисты солились главным образом в окрестностях Бризбейна, где разводили рогатый скот на хорошо орошенных холмах, по верхнему течению Дарлинга, и овец в степях. В северной части колонии, где климат и растительность имеют тропический характер, появилось несколько сахарных плантаций.

В 1863 году территория, примыкавшая со стороны материка к Южной Австралии вплоть до сеЕерного побереясья, была в административном отношении подчинена этой колонии. Центральная часть ее, называющаяся Землей Александры, почти необитаема. В приморской части, или Северной территории, есть несколько мелких городов, расположенных у моря. Из них главный — Порт-Дарвин, а столицей является Пальмерстон. Второй поход через внутреннюю пустыню совершил Бёрк, использовавший для этой цели африканских верблюдов; третьим был Мак-Кинлей (1861), посланный на поиски Бёрка, умершего в самом начале обратного путешествия; четвертым — Стюарт (1862), исследовавший ту линию, по которой позднее был проложен телеграф поперек всего материка от Порт-Дарвина до Аделаиды (1870–1872).

IV. Новая Зеландия (1839–1870)

Новая Зеландия состоит из двух островов, поверхность которых в общей сложности равна Италии. На северном острове много вулканов, гейзеров и горячих источников, южный пересекают высокие горы — Новозеландские Альпы (с вершинами выше 3000 метров), покрытые снегом и ледниками. Климат умеренный и влажнее австралийского. Туземцы (маори), принадлежащие к полинезийской расе, более развитые, чем австралийцы, жившие кланами и приученные к войне, могли долго сопротивляться колонистам. В момент присоединения Новой Зеландии их насчитывалось около 80000 человек; большая часть их проживала на северном острове.

Присоединение Новой Зеландии; губернатор и Компания. Англия с 1833 года имела резидента без точно обозначенных полномочий в Островной бухте на северной оконечности северного острова. Фактически она вступила во владение Новой Зеландией в январе 1840 года, когда Гобсон, присланный из Сиднея в качестве вице-губернатора, высадился в Островной бухте. 6 февраля он созвал в Вайтанги, близ бухты, несколько соседних маориских вождей и заставил их принять договор, в силу которого они уступали королеве. Во-первых, все свои суверенные права и полномочия, во-вторых, преимущественное право на покупку своих земель в том случае, если они пожелают продавать их. За ними оставались права собственности, рыбной ловли и охоты. Туземцы должны были впредь пользоваться «всеми правами и преимуществами британских подданных». «Мы уступили, — сказал один из маори, — тень, сохранив самую вещь». Затем к этому соглашению было привлечено еще несколько вождей, и 21 мая 1840 года Гобсон провозгласил власть королевы па обоих островах. Для своей резиденции он избрал тот пункт северного острова, где последний становится узким перешейком в несколько километров, так что там можно было устроить две гавани — одну на западе, другую на Бостоне. Здесь-то, на приобретенной у туземцев земле, были построены первые дома Ауклэнда. 16 ноября 1840 года Новая Зеландия была объявлена отдельной колонией, и Гобсон назначен ее губернатором с двумя советами — исполнительным и законодательным, где заседали (назначенные) чиновники.

В предшествующем году частная компания, основанная но почину знаменитого Уэкфильда, собрала в Англии партию колонистов, перевезла их в Порт-Никольсон, на юге северного острова, и основала город Веллингтон (1839). В это самое время французская компания набирала в Бордо эмигрантов для Новой Зеландии. Компании Уэкфильда удалось опередить ее, и эта удача побудила английское правительство провозгласить устами Гобсона присоединение Новой Зеландии. Компания, представлявшая собой вначале простое акционерное предприятие, в 1841 году получила от правительства привилегию на перевозку и устройство эмигрантов: правительство обязалось возмещать все ее расходы, отмежевывая ей землю по цене пять шиллингов за акр. Для других покупщиков официальная цена казенной земли была определена актом 1842 года в один фунт стерлингов за акр. Когда губернатор Гобсон сделал попытку продавать землю по пяти шиллингов за акр, правительство предложило ему держаться закона и запретило конкурировать с Компанией.

Маори и их земли. Самым острым вопросом в Новой Зеландии был вопрос о землях маори. Как и во всех других колониях, английское правительство объявило на обоих островах, что все пустопорожние земли принадлежат короне и будут продаваться в ее пользу. Но здесь обстановка была иная, чем в Австралии, где туземцы, малочисленные и слабые, занимались исключительно охотой и рыбной ловлей и ничуть не дорожили владением землей. Маори занимались хлебопашеством, и большая часть территории была поделена между длеменами, из которых каждое владело своим участком коллективно. Желая предупредить насильственные захваты со стороны колонистов и восстания, которые могли быть вызваны этим со сторопы туземцев, губернатор договором, заключенным в Вайтанги, установил, что короне принадлежит преимущественное право покупки всех маориских земель, а затем воспретил белым приобретать недвижимости иначе, как через его посредство. Компания и многие колонисты поступали вопреки этому запрету. Да и впрямь — гораздо проще казалось за безделку купить у туземца участок земли, принадлежавший его клану или даже чужому, чем платить губернатору по 25 франков за акр. Такие сделки влекли за собой пререкания. В 1841 году Компания основала Нельсон, первый английский поселок на южном острове. Капитан Уэкфильд, начальник этого поселения, велел вымерить земли, прилегающие к реке Вэро, на том основании, будто купил их у туземцев. Двое маориских вождей заявили, что эти земли никогда не были проданы, и так как европейцы продолжали измерение, то туземцы сожгли хижину землемера. Поселенцы Нельсона явились с оружием; завязались переговоры, но колонисты начали стрелять из ружей, маори бросились на них и убили девятнадцать человек, в том числе капитана Уэкфильда. Губернатор разобрал это дело, возложил всю вину на Компанию и предложил ей впредь соблюдать Вайтангский договор. В 1844 году новый губернатор разрешил Компапии покупать землю непосредственно у туземцев под условием уплаты в казну пошлины в 10 шиллингов за акр, которую он потом уменьшил до одного пенни.

Территория Компапии быстро увеличилась: в 1840 году ей принадлежало в Порт-Никольсоне 110 000 акров, а в 1844 году она утверждала, что ею роздано колонистам 230 000 акров и что ей принадлежат около миллиона акров. Снова начались волнения среди маори. В 1845–1846 годах пришлось выслать военный отряд, чтобы отразить набеги на Островную бухту и на Веллингтон. В 1846 году губернатор запретил покупать землю непосредственно у маори под страхом штрафа. Вступление во власть либерального министерства Росселя оказалось очень наруку Новозеландской компании. Она получила от казны беспроцентную ссуду в 236 000 фунтов стерлингов (1846–1847). Кроме того, она убедила правительство приобрести у маори всю территорию южного острова и предоставить ее Компании на срок с 1847 по 1850 год, с тем единственным ограничением, чтобы земли, не предназначенные на общественные нужды, продавались ниже казенной цены. На южном острове Компания продала шотландской свободной церкви округ Отаго (главный город Дёнедин) для устройства пресвитерианских колоний, и одному англиканскому колонизационному обществу — провинцию Кентербери, где главным городом сделался Кристчёрч (1849). Если для Компании Новая Зеландия была источником доходов, то казне она стоила очень дорого. В официальном докладе 1849 года издержки правительства па обоих островах были исчислены в 144 000 фунтов (эмиграция, уплата вознаграждения колонистам, лишавшимся своих участков, суммы, уплачиваемые маори), а доход от продажи земли — в 52 000 фунтов.

Между тем теоретически доход с земли должен был покрывать издержки по колонизации. В 1851 году Компания была упразднена. Ее акционерам гарантировали ренту из сумм, выручаемых от продажи государственных земель в Новой Зеландии. Распределение земли на обоих островах снова перешло в руки губернатора.

Конституция 1852 года. Упразднение Компании дало возможность организовать Новую Зеландию по единообразному плану. Так как страна состояла из провинций, колонизованных различными способами, то ей решено было дать федеральную конституцию. Еще в 1864 году была сделана попытка создать в ней федерацию муниципалитетов и провинций, но после годичного опыта пришлось отказаться от этого плана. В 1852 году Новую Зеландию разделили на шесть провинций, из коих каждая управлялась областным советом, избранным на основании ценза, и суперинтендентом под надзором губернатора. В центре была учреждена палата представителей, выбираемая теми же избирателями, что и областные советы, и законодательный совет, члены которого назначались губернатором. Последний располагал правом veto. В Новой Зеландии насчитывалось тогда около 60 000 туземцев и 27 000 белых колонистов, занимавшихся преимущественно овцеводством и хлебопашеством. С 1852 года колония сама оплачивала все свои расходы, исключая содержание войск.

Воины с маори. Британское правительство оставило в силе запрещение покупать землю непосредственно у маори и подчинило все дела, касавшиеся туземцев, своему контролю. По его распоряжению земли маори были обследованы (1856), причем не обнаружилось «в общем ничего, что походило бы на определенное личное право собственности, независимое от коллективного права племени». Главноуправляющий по делам туземцев старался закупать землю большими участками у племен или, вернее, у вождей для распродажи мелкими наделами колонистам. Но последние предпочитали покупать землю прямо у маори, и палата представителей в Ауклэнде тщетно ходатайствовала перед британским правительством о предоставлении ей контроля над делами, касающимися туземцев. С другой стороны, маори тревожило, что белые не перестают так или иначе прибирать к рукам их земли. В 1856 году за туземцами оставались уже только центральная часть северного острова и остров Огюарт. В конце этого года на большом собрании вождей близ озера Таупо решено было прекратить всякую продажу земли.

Между маори и колонистами уже несколько лет шел спор, который и привел к войне. Предметом спора был один округ (Нью-Плимут, на северном острове), покинутый населявшим его племенем, которое около 1830 года бежало из страха перед врагами. В 1840 году Компания купила этот округ у оказавшейся там кучки туземцев и, вопреки представлениям губернатора, отказалась вознаградить изгнанное племя. В 1848 году беглецы вернулись в числе 600 человек и пожелали снова занять свои земли. Результатом был ряд споров и столкновений, так что в 1858 году губернатор вынужден был пригрозить, что всякий, кто будет схвачен с оружием в руках па спорной территории, — все равно, европеец или маори, — будет повешен. В 1869 году, казалось, был найден выход: один вождь предложил продать земли, расположенные недалеко, к северу от Ныо-Плимута. Ему дали в задаток 100 фунтов и приступили к обмеру, но тут явились 70–80 маори и обратили землемеров в бегство. Поселенцы Ныо-Плимута взялись за оружие и окопались; губернатор спешно явился в сопровождении полковника, командовавшего войсками.

Перед Нью-Плимутом начало крейсировать военное судно. Губернатор написал в Сидней и в Лондон, прося подкрепления в 3000 человек. Генерал-майор, командовавший в Австралии, прибыл в Нью-Плимут и принял начальство над войсками. Война носила местный характер, но продолжалась целый год. Воины-маори, не знавшие до сих пор другого оружия, кроме твердого дерева или обзавелись ружьями. Они укрывались в пагах — укреплениях, воздвигнутых на скалах и окруженных палисадами и рвами. В каждом паге находились дозорные вышки, платформы на дереввях, предназначенные для стрелков, запасы воды, склады провианта и печи на случай продолжительной осады. Взяв приступом внешний палисад, приходилось еще пробиваться сквозь частоколы, заграждавшие улицы или окружавшие дома. Войны с маори были продолжительны и кровопролитны. Первая из них окончилась в 1861 году. За нею последовали долгие переговоры, которые привел к концу Грей, бывший губернатор, потерявший свою должность вследствие стойкости, с которой он защищал туземцев. Губернатор снова занял округ Нью-Плимут, но отказался от тех земель, продажа которых послужила начальной причиной войны. С целью наблюдать за территорией маори, он проложил дорогу через весь северный остров. Англичане полагали, что войн больше не будет. Контроль по делам туземцев был наконец вверен палате представителей в Ауклзнде.

В 1863 году стало известно, что в бухте Нью-Плимут убито несколько человек англичан (4 мая). Некоторые туземные вожди сообща решили возобновить войну. Это была самая продолжительная и самая кровавая из войн. Она охватила не всю страну, но в ней приняли участие многие племена. Это бвша расовая война, не раз приводившая к поголовной резне с той и с другой стороны. Маори врасплох нападали на поселки и убивали всех — мужчин, женщин и детей. Они верили в пророчество, гласившее, что в конце 1864 года ни одного чужеземца не останется на островах. Англичане мобилизовали без малого 20 000 человек солдат и добровольцев. В открытом поле они разбивали маори, но потом им приходилось брать один за другим. Военные действия тянулись три года — с 1863 по 1866 год.

После войны линейные войсковые части одна за другой покинули северный остров. В 1868 году оставался еще только один полк, как вдруг пришло известие, что в стычке с мятежниками погибло 5 офицеров и 70 солдат колониального войска и что в Поверти-Бэ, на восточном побережье, убито 40 европейцев и 20 дружественных туземцев. Это известие вызвало сильное волнение, а местами и панику. Но этот мятеж был довольно легко подавлен, и тем кончились войны с маори.

Число туземцев сильно уменьшилось в результате войны и вызванного ею голода. Одно племя с 18 000 человек сократилось до 2279. В 1867 году общее число туземцев исчислялось в 38 000. Значительная часть земель в мятежных округах была конфискована по распоряжению ауклэндского собрания и против воли британского правительства. Тем не менее туземцы еще владели 10 миллионами акров в центре северного острова, в стране горячих источников и гейзеров. В 1869 году губернатор посетил территорию маори и обещал им, что земля будет им оставлена. На своих собраниях они обязались более не начинать войн. К ним снова прислали миссионеров и устроили школы. В 1871 году от них были призваны два депутата в представительное собрание колонии.

В то время как на северном острове свирепствовала война, население южного мирно расширяло свои запашки и пастбища. Оно было недовольно тем, что ему приходилось нести часть военных издержек северного острова, и поговаривало о том, чтобы выделиться в особую колонию. Чтобы иметь возможность наблюдать за южным населением поближе, губернатор перенес свою резиденцию из Ауклэнда в Веллингтон (1865).

Благодаря миру, царившему на южном острове, колонизация развилась здесь выше всяких ожиданий. В 1867 году число европейских поселенцев достигло 226 618, поголовье овец — 8 418 397, рогатого скота — 312 835.

После войны северный остров, более теплый и более плодородный, сделался главным центром колонизации.

V. Южноафриканские колонии (1847–1872)

Война «из-за топора». Присоединение части Кафрарии. Кафрские племена (между Капом и Наталем) сохранили свою независимость благодаря миссионерам; капские колонисты жаловались на их разбойничьи набеги, и правительство охраняло границу. В 1846 году один кафр был обвинен в краже топора, и его повели для суда на английский пост в Грэхемстоун. Соплеменники отбили его у конвойных. Губернатор послал войска, чтобы наказать буянов. Так началась война из-за топора, длившаяся семь лет (1846–1853). Военные действия проходили главным образом в штурмах краалей, окруженных колючими изгородями и мужественно обороняемых туземцами. В первое время англичане не раз бывали застигнуты врасплох кафрскими воинами и отступали, бросая часть своих обозов. В. 1848 году главенствующее племя изъявило покорность, и можно было думать, что война кончена. Но в 1851 году кафры восстали все разом и напали па пограничные форты. Потребовалось еще два года для их окончательного усмирения. По заключении мира часть Кафрарии, смежная с Капской Землей (между Фиш-Ривером и Кей-Ривером), сделалась английской колонией под управлением вице-губернатора с резиденцией в Кинг-Вильямстоуне. Остальная часть (Пондо-ленд), между Кей-Ривером и Наталем, сохранила независимость (1853).

Второй «исход» (Voorttrekken). Присоединение, затем очищение англичанами Оранжевой республики; Трансвааль. Еще не кончилась война с кафрами, как губернатор Капской колонии начал уже другую — с Оранжевой республикой, основанной бурами, выходцами из Наталя.

Наталь сделался самостоятельной колонией в 1856 году. В эту эпоху его население состояло главным образом из кафров и других чернокожих, искавших убежища под сенью английского владычества (около 400 000). Главную массу белого населения составляли буры-скотоводы, переселившиеся сюда в 1838 году. Англичанин, по фамилии Вайрн, пытался водворить в Натале британских хлебопашцев. Между 1848 и 1850 годами он перевез сюда около 3800 человек, взимая с них за переезд и участок земли в 20 акров по 10 фунтов стерлингов. Этот опыт оказался неудачным. Наталь — страна с тропическим климатом — привлекал лишь плантаторов, возделывавших сахарный тростник руками батраков-туземцев или кули, доставлявшихся из Индии. Губернаторы старались привлечь в колонию возможно больше туземцев, и с этой целью оказывали им защиту против белых. Такая политика была не по вкусу бурам. В 1846 году они послали своего представителя, Андрея Преториуса, с жалобой к губернатору Капской колонии. Но губернатор отказался выслушать его. Тогда Преториус и его друзья ушли со своими семьями, повозками и быками на северо-запад. Новый губернатор Капской колонии поспешил нагнать их и обещал вдоволь земли, если они вернутся. Но буры продолжали свой новый уход (trekk) и присоединились к поселенцам, переселившимся в 1834–1837 годах за Оранжевую реку.

Старые и новые треккеры (буквально «переселенцы в фургонах») учредили совместно Оранжевую республику со столицей в Блемфантейне. Территорию этого государства до прибытия буров занимали безобидные туземцы, жившие небольшими племенами и занимавшиеся исключительно охотой, как готтентоты, или скотоводством, как бечуаны и гриква; эти последние с XVIII века подчинялись вождям из рода бурских метисов Кок. Миссионеры просили капское правительство взять под свою защиту туземцев, и оно прислало резидента (1845). В 1848 году, по прибытии эмигрантов из Наталя, в республику приехал губернатор Капской колонии и присоединил к английским владениям всю область от Дракен-бергских гор до реки Вааля, под названием Британский суверенитет на Оранжевой реке (Orange River British Sovereignty, 1848). Он обратился к вождям гриква с прокламацией, в которой говорил: «Храните мир, слушайтесь миссионеров, — тогда ваш скот будет жиреть, и вы пойдете на небо». Он заявил, что буры обязаны платить поземельную подать я нести службу в милиции. Кальвинистскому синоду он предложил проповедовать им покорность. Но едва он покинул край, как часть буров под предводительством Андрея Преториуса принудила маленькие английские гарнизоны положить оружие. Губернатор вернулся с солдатами. Преториус, за голову которого была назначена награда, бежал к северу от Вааля, где его не стали преследовать (1849). Теперь губернатор направил свои усилия против базутов, занимавших горы между Оранжевой рекой и Наталем. Один из вождей этого племени изъявил покорность.

За время с 1848 по 1850 год территория английских владений на юге Африки удвоилась, но эти приобретения стоили очень дорого. Один депутат жаловался в парламенте, что метрополия тратит в Капской колонии на военные издержки около одного миллиона фунтов стерлингов ежегодно. Либеральное правительство, стоявшее за мир и бережливость, решило вернуться в старые границы. Оно начало с того, что даровало амнистию Преториусу и мятежным бурам, ушедшим за Вааль, и предоставило им устроиться к северу от этой реки, как они пожелают (договор, заключенный на Санд-Ривере 7 января 1852 года). Так была признана Трансваальская республика. Затем правительство эвакуировало Оранжевую республику и признало ее автономию (Влемфантейнская конвенция 23 февраля 1854 года). При этом Англия оговорила независимость гриква (при слиянии Вааля с Оранжевой рекой) и базутов (между Оранжевой рекой и Каледоном).

Губернаторам Капской колонии было приказано из Англии не вмешиваться в дела, происходящие за пределами подчиненной им территории. Политика экспансии приостановилась на несколько лет.

Представительные учреждения в Капской колонии (1853). Ответственное министерство (1872). Между тем капские колонисты продолжали домогаться политической свободы. Они отказались допускать к себе ссыльных преступников. Но правительство, не обращая никакого внимания на их решение, в 1849 году отправило в Капскую колонию 200 преступников. Тогда колонисты постановили прекратить всякие сношения с губернатором и его агентами, пока осужденные не будут увезены. По истечении шести месяцев министр уступил и отослал осужденных на Ван-Дименову Землю. Во время этого конфликта колонисты возобновили свое уже многократно повторявшееся ходатайство о выборном парламенте, и их просьба была наконец уважена в 1853 году. Им даровали представительные учреждения, но ответственного министерства не дали. Отныне колония располагала законодательным советом и законодательным собранием, избираемыми по цензитарной системе. Исполнительная власть по прежнему принадлежала начальникам ведомств, назначаемым губернатором. Капский парламент требовал министерства, назначаемого из среды большинства, и добился этого после столкновения с губернатором по одному финансовому вопросу. В 1867 году губернатор Вудгауз, сторонник политики аннексий, предложил палате повысить налоги, но она отвергла это предложение, ответив на него проектом сокращения расходов. Губернатор распустил парламент и после новых выборов, произведенных под сильным правительственным давлением, попытался провести законопроект, который сливал обе палаты в одну, всего из 36 членов, и расширял компетенцию чиновников, облеченных исполнительной властью. В ответ новый парламент потребовал ответственного министерства. Английское правительство, недовольное завоевательной политикой Вуд-гауза, отозвало его и назначило на его место одного из австралийских губернаторов, которому и поручило выработать план парламентарной конституции для Капской колонии (1870). Новая конституция была введена в действие в 1872 году. Капский парламент, следуя примеру австралийцев, вознаградил деньгами чиновников, осуществлявших исполнительную власть, и предложил им немедленно выйти в отставку. Отныне губернатор стал назначать министров из среды парламентского большинства.

Включение британской Кафрарии в Капскую колонию. Присоединение Вазутоленда и Западного Грикваленда. Колония, называвшаяся британской Кафрарией, была на первых порах организована по образцу Наталя: туземные вожди сохранили свою власть, но должны были в делах правления подчиняться надзору и руководству европейских резидентов, получивших право налагать штрафы и производить конфискации. Зато правительство платило вождям пенсию. Упразднены были пытки, жестокие наказания, осуждения и казни за колдовство; учреждены были школы и миссии. Но один кафрский вождь и один кудесник, недовольные новыми порядками, возмутили народ. Они возвестили, что все мертвые кафрские богатыри воскреснут, если туземцы принесут в жертву весь свой скот и все запасы хлеба. Результатом было избиение 150 000 быков. Когда наступил день мнимого воскресения, кафры были разорены, измучены голодом и готовы на грабеж, чтобы добыть пищу. Губернатор предотвратил опасность, вызвав 30 000 кафров в Капскую колонию на общественные работы, а 20 000 человек умерли с голоду. В Кафрарии осталось очень немного черных, и губернатор поселил там белых, организовав из них военные поселения. Он выписал для этого остатки иррегулярного корпуса, участвовавшего в Крымской войне. Все эти мероприятия обходились дорого. Английское правительство стремилось переложить эти расходы на Капскую колонию и с этой целью запросило ее, согласна ли она присоединить к себе Кафрарию, а когда колониальный парламент отказался, это присоединение было ему навязано губернатором Вудгаузом (1865).

Тот же губернатор с помощью новых аннексий положил конец осложнениям, которые беспрестанно возникали на туземных территориях, еще сохранивших свою независимость, между Капской колонией и Оранжевой рекой. Оранжевая республика была в то время наиболее значительным из двух бурских государств. Правда, Трансвааль уже в 1864–1865 годах расширился на север до реки Лимпопо. Но он почти не был населен. Напротив, в Оранжевой республике селилось много эмигрантов. Около 1865 года в ней насчитывалось 35 000 жителей, занятых почти исключительно скотоводством. Они старались расширить площадь своих пастбищ в ущерб базутам. Базутолонд — это «южноафриканская Швейцария», страна долин и гор вышиною в 3000 и более метров, хорошо орошенная и очень удобная для скотоводства. Базуты, как и кафры, занимаются разведением быков. Их насчитывалось около 175 000, и почти все они подчинялись королю Мошегу. Первая война между ними и бурами Оранжевой республики вспыхнула в 1858 году. Буры жаловались, что у них крадут быков, черные — что буры захватывают их земли. Английские миссионеры, которых в Базутоленде было очень много, стали на защиту туземцев. Губернатор Капской колонии вмешался и оградил неприкосновенность базутской территории. В 1865 году война возобновилась. Несмотря на призыв короля Мошега, англичане на этот раз пе вмешались. Мошег, потерпев поражение, явился в лагерь буров у Таба-Босиго и обещал уступить им часть своей земли и отдать 3000 голов скота в возмещение военных издержек. Буры отпраздновали заключение этого договора торжественной молитвой, которую в присутствии всего лагеря прочитал, стоя па повозке, сам президент.

Но мир оказался непродолжительным. Осложнения начались на уступленных землях. Буры убили несколько базутов и собирались возобновить войну, когда губернатор Вудгауз собственной властью объявил Базутолонд присоединенным к английским владениям (1868). Оранжевая республика послала в Лондон двух делегатов с протестом против этого захвата. Министр отнесся к ним весьма сочувственно, но так как Вудгауз придал делу личный характер, то министр, чтобы пе оскорбить его, ответил Оранжевой республике отказом.

Не менее последней была недовольна и Капская колония. Ее парламент жаловался, что губернатор пользуется конной полицией, содержимой за счет колониального бюджета, для захвата Вазутоленда и наблюдения за базутами. С другой стороны, английское министерство соглашалось ратифицировать присоединение лишь под тем условием, чтобы не истратить ни пенса. В конце концов решено было включить Базутолзнд в состав Капской колонии (1871). Эта страна, подобна Кафрарии и Наталю, была населена исключительно туземцами, жившими под властью своих вождей. Европейцев здесь не было, кроме миссионеров и нескольких чиновников, несших, обязанности по контролю. Присоединение Вазутоленда в первый раз сомкнуло территории Наталя и Капской колонии и тем остановило распространение Оранжевой республики на восток. Таким же образом эта республика была охвачена и с запада. Здесь находились земли племени гриква, независимость которого была признана в 1854 году. Как буры, так и англичане не придавали этой области никакой цены. Но взгляд их переменился, когда в стране были открыты алмазные россыпи. Первые алмазы были найдены в 1867 году. Спустя два года какой-то готтентот продал одному искателю знаменитую Южную звезду, стоимостью в 625 000 франков. Скоро искатели наводнили край; в 1870 году их насчитывалось уже более 10 000; они ютились в шалашах, в палатках, в толевых бараках. В это время был основан Кимберлей, столица алмазного района. Кому принадлежал район? Оранжевая республика считала его своей собственностью и назначила туда своих чиновников. Губернатор Капской колонии объявил его принадлежащим племени гриква и убедил их вождя Ватер-бура просить о включении своей страны в состав английских владений. Итак, этот край, вместе с Кимберлейским округом, сделался провинцией Западный Грикваленд (1871). Оранжевая республика заявила протест, но в конце концов удовольствовалась денежным вознаграждением.

Так начался расцвет Капской колонии. До тех пор полагали, что она не имеет будущего; думали даже, что прорытие Суэцкого канала разорит ее.

VI. Индостан до и после восстания сипаев

Лорд Дэлгоузи. Присоединение Пенджаба, центральных: областей и Ауда. Период времени от 1848 года до мятежа 1857 года отмечен управлением лорда Дэлгоузи, «великого проконсула». Лорд Дэлгоузи присоединил несколько крупных областей, подобно Уэльслею, и провел ряд важных реформ, подобно Бептинку.

Вторая и последняя война с сикхами вспыхнула полгода спустя по приезде лорда Дэлгоузи в Индию. Совет регентства у сикхов распался на партию царицы-матери и партию молодого государя; из-за этого возникла смута, во время которой в Мультане были убиты два английских офицера. Все союзные сикхские племена восстали. Их войско, насчитывавшее более 50 000 человек, было обучено европейскими авантюристами и снабжено пушками. В течение 1848 года они дали англичанам пять настоящих битв, а в 1849 году еще две битвы. Они даже почти победили в Шилианвале (13 января 1849 г.), где генерал Гоу потерял 2400 человек, 4 орудия и знамя 24-го английского полка. Зато другой английский отряд взял город и крепость Мультан. 27 февраля все английские силы, соединившись, нанесли врагу сокрушительный удар при Гуджерате и до самых гор преследовали афганских всадников Дост-Мухаммеда, явившегося на помощь к сикхам. 29 марта лорд Дэлгоузи провозгласил аннексию Пенджаба вопреки совету генерала сэра Генри Лауренса, который высказывался за восстановление протектората. Магараджа был выслан в Англию с пенсией в 58 000 фунтов; население было обезоружено, причем было отобрано 120 000 штук всевозможного оружия.

Результатом новой войны с Бирмой была аннексия в 1852 году Пегу, благодаря чему обе провинции, занятые в 1826 году, соединились, и независимая Бирма была отрезана от моря.

Кроме завоеванных земель, лорд Дэлгоузи присоединил к английским владениям несколько вассальных государств, властители которых умерли, не оставив прямых наследников. Бездетный индусский князь обычно усыновлял наследника, к которому и переходили его владения, а если он числился вассалом, то и субсидии, уплачиваемые Англией. Лорд Дэлгоузи первый, несмотря на оппозицию части своего совета, отказался утвердить подобные усыновления. Таким образом, он признал непосредственно подвластными Компании владения последнего потомка Сиваджи — раджи Сатарского (1849), последнего бонслы Нагпурского (1853) и князя Джанси, не оставивших других наследников, кроме приемных сыновей. Следуя тому же принципу, наместник отказался платить приемным сыновьям пенсии, которые получали набаб Карнатика, раджа Тапжаорский и Пешва (1851). Княжество Нагпурское составило ядро Центральных провинций. Дэлгоузи присоединил к нему Берар, взятый у Низама в виде гарантии за неуплаченный долг (1853). Но всего важнее было присоединение Ауда (главный город Лукноу), богатой земледельческой области. Аудская династия пользовалась покровительством англичан с 1765 года. Ходили слухи, что она разоряет своих подданных налогами. Вентинк, наместник-реформатор, несколько раз делал по этому поводу представления лукноускому шаху. Дэлгоузи, добившись предварительно согласия директоров Компании, приказал военному резиденту в Лукноу присоединить Ауд на том основании, что «британское правительство согрешило бы перед богом и людьми, если бы поколебалось вырвать власть из рук правителей, ответственных за такие страдания» (1856). Шах тщетно посылал миссию в Англию с ходатайством, чтобы ему оставили его владения. Наконец он решил. поселиться близ Калькутты с пенсией в 120 000 фунтов, и Ауд без сопротивления перешел под английское владычество.

Лорд Дэлгоузи с полным основанием утверждал, что для населения английский режим предпочтительнее туземных правительств[113]. В присоединенных областях подати были уменьшены и распределены справедливее прежнего. В Калькутте было учреждено ведомство общественных работ. Большой Гангский канал — величайшее ирригационное сооружение Индии — был закончен в 1854 году; началась прокладка железных дорог, был проведен телеграф, понижен почтовый тариф и вскоре установлены правильные пароходные рейсы между Англией и Индией. Но все эти улучшения не соблазняли туземцев. Среди населения присоединенных областей царило недовольство, сипаи волновались.

Восстание сипаев.[114] Индийская армия состояла из двух элементов: коронных войск, взятых из регулярной армии, и войск Компании, сформированных из туземцев-сипаев под командой офицеров-англичан, назначаемых директорами Компании. Карьера офицеров Компании была непохожа на карьеру офицеров регулярной армии; первые назначались по протекции (кавалерийские офицеры из числа молодых людей с высокой протекцией, которые проваливались на экзамене, открывавшем доступ к индийской гражданской службе). Они не могли продвигаться далее полковничьего чина, но зато только их принимали на некоторые доходные гражданские должности. Не менее офицерского персонала разнились между собой и солдаты обеих армий. Туземные полки набирались из всех классов, всех племен и всех исповеданий Индии. Сипай, пеший или конный, во время маневров и на войне одет и вооружен по-европейски; в свободное от службы время он живет дома со своей женой и детьми и носит ту же одежду, что и прочие туземцы; он получает жалованье — около 8 рупий в месяц. Сипаи находят это ремесло выгодным и даже откладывают часть жалованья. Доступ к высшим чинам им закрыт. Они становятся, самое большое, субадарами — так называют офицеров-туземцев, исполняющих приблизительно те же обязанности, что в Европе унтер-офицеры. Они наблюдают за поведением солдат и ежедневно являются с рапортом; при появлении субадара лейтенант-европеец продолжает сидеть, тогда как сам субадар должен снять туфли у входа и стать на вытяжку. Таков самый высокий чин, доступный туземцу. Англичане и по сие время считают сипая отличным солдатом и плохим офицером.

Сипаи были, видимо, довольны своей участью. За все время с начала завоевания среди них не произошло ни одного мятежа, если не считать незначительных местных вспышек. Это спокойствие внушило англичанам чрезмерную уверенность. После аннексий лорда Дэлгоузи большое число высших офицеров было откомандировано в качестве резидентов, и начальство не спешило назначать на их место новых. В то же время Компания в видах экономии уменьшила число белых солдат в своих войсках. В 1856 году в индийской английской армии насчитывалось 40 000 европейцев на 215 000 туземцев. Англичане знали, что в армии идет брожение. В самом деле, аннексии Дэлгоузи и религиозная пропаганда миссионеров, которым ревностно помогали многие чиновники и военные, породили догадку, что англичане хотят насильственно обратить индусов в христианскую веру. Дело с Афганистаном и Крымская война показали индусам, что Англия имеет грозного соперника в лице России. Князья, которых Дэлгоузи лишил владений или пенсии, подстрекали недовольных. Из уст в уста переходило пророчество о том, что английское владычество продержится не более ста лет. Англичане не придавали особого значения этому брожению; их беспечность исчезла только тогда, когда вспыхнуло восстание. Поэтому реальные пружины мятежа и доныне остаются недостаточно выясненными. Поводом к восстанию была раздача патронов, смазанных коровьим салом. Этим грубо оскорблялись религиозные понятия индусов-брахманов: их вера предписывает изгонять из касты всякого, чьи губы коснулись вещества, взятого от животного, и это предписание особенно строго соблюдается как раз в отношении коров. Англичане, презиравшие религию и обычаи туземцев, не захотели пожертвовать заготовленными патронами. Они пробовали научить сипаев отрывать их пальцами, а не скусывать зубами. Но индусы отказвшались употреблять их и в таком виде. Синайские полки начали сноситься между собою, а солдаты-мусульмане, равнодушные в этом отношении, приняли участие в заговоре потому, что надеялись восстановить мусульманскую державу в Дели. Восстание тлело под пеплом все первые месяцы 1857 года.

Английские офицеры пе догадывались о грозившей им опасности и почти не доносили новому наместнику лорду Каннингу о тревожных симптомах. В апреле и мае решено было распустить два полка, отказавшихся принять новые патроны. Сипаев хотели припугнуть лишением заработка, которым они дорожили. Но эта мера оказалась недостаточной, и пришлось прибегнуть к репрессиям. 9 мая военный суд в Мирате, наиболее важной крепости в северо-западных провинциях, приговорил к пятилетним каторжным работам восемьдесят пять кавалеристов, отказавшихся принять новые патроны. Осужденные были закованы в кандалы в присутствии всех сипаев, оцепленных европейским конвоем с заряженными ружьями и зажженными фитилями. На следующий день туземная конница подняла бунт, освободила арестованных и устремилась на Дели. Комендант Мирата, захваченный врасплох, не пытался преследовать их и ограничился посылкою телеграммы в Дели. Этот город был не в силах сопротивляться. Лейтенант с восемью солдатами защищал арсенал и пороховые погреба, затем взорвал их, чтобы они не достались мятежникам. Мусульмане восстали, убили человек пятьсот европейцев и провозгласили султаном потомка Великого Могола, жившего в уединении на пенсию, получаемую от англичан. Таким образом, восстание приобрело своеобразное историческое обоснование и видимой задачей его сделалось восстановление мусульманской державы. Другими важными центрами были Коунпур и Лукноу. В Коунпуре индус из высшей касты, Данду Пант, более известный под прозвищем Нана-сагиб, приемный сын умершего в 1851 годупешвы, лишенный лордом Дэлгоузи пенсии, которую получал этот низвергнутый князь, появился среди мятежных сипаев, заставил провозгласить себя пешвой и принял над ними начальство. Европейцы, жившие в Коунпуре, укрепились за наскоро сооруженными окопами; их там насчитывалось свыше 300 солдат и гражданских чиновников с множеством женщин и детей. По прошествии 19 дней, оставшись без воды, они предложили сдаться на капитуляцию. Нана-сагиб обещал им свободный пропуск в Аллахабад; но лишь только они сели в лодки па Ганге, как сипаи с обоих берегов открыли огонь. Все европейцы были утоплены или убиты, за исключением 425 женщин и детей, которых Нана-сагиб удержал как заложников.

Только в Лукноу англичане не были захвачены мятежниками врасплох. Стараниями генерала Лауренса, главного комиссара в Ауде, резиденция была укреплена и снабжена продовольствием. Европейцы успели укрыться здесь и стойко выдерживали осаду до прибытия подкреплений (1 июля — 25 сентября). Сам Лауренс был убит 4 июля.

В северо-западных провинциях — Ауде и Бепгалии — туземные полки, брахманские и мусульманские, восстав, освобождали арестованных, убивали белых, грабили казначейства и уходили в ближайшие центры восстания.

Во всей бенгальской армии верным остался только один полк. В Бомбее и Мадрасе туземные войска держались спокойно. Позднее даже удалось двинуть их против мятежников. Таким образом, восстание ограничилось равниною Ганга. Оно до конца сохранило чисто военный характер, исключая Ауд, жителей которого взбунтовала принцесса из династии, низложенной лордом Дэлгоузи. Махратские княжества остались спокойными. Большое мусульманское государство Гайдера-бад сохранило нейтралитет. В центральной Индии к восстанию примкнуло лишь несколько князей, так что Декан находился в безопасности; но в только что присоединенном Пенджабе можно было опасаться восстания и со стороны сикхов и со стороны сипаев, составлявших главную часть гарнизонов. Резидент сэр Джон Лауренс, будущий вице-король Индии, собрал всех сипаев, окружил их европейскими солдатами, обезоружил и распустил по домам. Что касается сикхов, то удалось использовать их ненависть к мусульманам: они не только сами не взбунтовались, но даже выделили вспомогательные отряды в армию, занятую подавлением мятежа.

Восстание захватило индийское правительство неожиданно, и власти хотели энергией и отвагой загладить свои ошибки. Хотя стояло самое жаркое и нездоровое время года, правительство, не дожидаясь даже подкреплений, затребованных из метрополии, организовало из европейских солдат и горсти сикхов смелую экспедицию против Дели и другую — против Коунпура и Лукноу. 8 июня 8000 английских солдат подошли к стенам Дели, где засели более 30 000 мятежников. 14 августа прибыли подкрепления из Пенджаба. 14 сентября был предпринят штурм, длившийся целую неделю. Приходилось последовательно брать забаррикадированные улицы. Здесь пал командующий пенджабской армией, и половина наличного состава английских войск выбыла из строя. По взятии города один офицер добровольческого отряда в сопровождении нескольких кавалеристов арестовал потомка Великого Могола в нескольких километрах от города в ограде, где находились могилы его предков. Он там укрылся. Его привели к английскому генералу. На следующий день тот же офицер явился за сыновьями султана и, будучи окружен враждебной толпой, желавшей освободить пленников, перестрелял их всех из пистолета. Все население Дели было на некоторое время изгнано из города; индусам вскоре позволили вернуться, по по отношению к мусульманам обнаружили больше злопамятства. Город и его округ целый год оставались на осадном положении. Здесь было совершено множество казней, часто бесчеловечных: повстанцев привязывали к дулам заряженных пушек, из которых затем стреляли.

Экспедиция против Коуппура и Лукноу оказалась более трудной и вначале не увенчалась успехом. 7 июля Гэвелок выступил из Аллахабада с отрядом европейцев приблизительно в тысячу человек и, несмотря на палящий зной, за девять дней прошел 200 километров, отразив при этом четыре неприятельских нападения. 17-го войска заняли Коунпур, только что покинутый Нана-сагибом, который перед уходом велел умертвить женщин и детей, еще остававшихся в его руках. Гэвелок перешел Ганг и без замедления двинулся на Лукноу. Но в его войсках вспыхнули дизентерия и холера; он не смог пробить себе дорогу сквозь полчища мятежников, далеко превосходивших его численностью и располагавших сильной артиллерией, и принужден был вернуться в Коунпур. Здесь к нему присоединился небольшой отряд под начальством сэра Джемса Утрама. Утраму и Гэвелоку удалось с 3000 человек прорваться в резиденцию Лукноу, где горсть англичан оборонялась уже три месяца (26 сентября). Этот небольшой вспомогательный отряд был, в свою очередь, осажден полчищами повстанцев. Наконец, генерал Колин Кемпбелл, присланный из Англии для руководства военными операциями, выручил осажденных (16 ноября) и отступил вместе с ними, оставив Лукноу в руках мятежников. Он привел в Коуннур 400 женщин и детей и более 1000 раненых и больных.

Весной 1858 года сэр Колин Кемпбелл при поддержке непальских гурхасов взял один за другим города Ауда. 19 марта был окончательно занят Лукноу. Нана-сагиб скрылся в Непал. В январе 1859 года сопротивление было окончательно сломлено. В то же время войска, посланные из Бомбея, покорили мятежные княжества центральной Индии (1858–1859).

1 ноября 1858 года лорд Каннинг обещал амнистию всем мятежникам, не замешанным в убийстве английских подданных, а 8 июля 1859 года был провозглашен мир на всем протяжении Индийского полуострова. Затем лорд Каннинг совершил объезд вассальных князей, принимая от них изъявления покорности, причем сообщал им, что отныне им снова даровано право назначать себе в наследники приемных сыновей.

Переход Индии в непосредственное ведение английского правительства. Последствием мятежа было упразднение Компании. Эта мера не явилась неожиданностью: Компанию давно уже обвиняли в том, что она чрезмерно эксплуатирует Индию. С 1813 года парламент, возобновляя ее привилегию, каждый раз лишал ее каких-нибудь льгот. Последний раз, в 1853 году, привилегия была возобновлена не на двадцать лет, как обыкновенно, а на неопределенный срок, предел которого мог быть установлен парламентом. В 1858 году Компания была упразднена, и Акт об улучшении управления Индией установил непосредственное коронное управление страной. Совет директоров был распущен. Отныне Индией должен был заведывать от имени королевы особый государственный секретарь, независимый от министра колоний, при содействии совета из 15 членов, другими словами — просто было расширено старое контрольное бюро. Индийский генерал-губернатор, называемый отныне (неофициально) вице-королем, назначается королевой и управляет при посредстве исполнительного совета, в который входят начальники отдельных ведомств, — обыкновенно, и вполне справедливо, называемые министрами, и законодателгного совета, состоящего, кроме них, еще из нескольких лиц по назначению вице-короля. Последний не обязан соглашаться с мнением большинства своих советников.

В местном управлении переход Индии под непосредственную власть короны вызвал лишь незначительные изменения. Компания старалась держать как можно меньше чиновников, платила им очень большое жалованье и раздавала места по протекции. Молодые люди, имевшие поддержку у директоров или влиятельных акционеров, проходили четырехлетний курс в колледже Гейльбгри в Англии. По окончании его и сдаче первого экзамена они получали звание письмоводителей (writers) и поступали приблизительно на два года с жалованьем в колледж Форта-Вильяма, близ Калькутты, где изучали индусский язык и наречие той местности, в которой им предстояло служить. По сдаче последнего экзамена они становились ассесорами, потом сборщиками податей или магистратами, т. е. одновременно и судьями и администраторами. В этом звании они получали в управление округ, т. е. обширный край с населением примерно в 800 000 душ. В главном городе округа жило лишь четыре-пять видных чиновников: сборщик податей, магистрат (оба эти звания часто соединялись в одном лице), один или два ассистента, почтмейстер и врач. В 1857 году у Компании было лишь 800 высших чиновников; низшие должности в большинстве случаев замещали вольнонаемными туземцами. После 1858 года округ был сохранен в качестве административной единицы, но число чиновников не было увеличено. Еще в 1853 году парламент требовал, чтобы должностные лица с первых же ступеней назначались по конкурсу, а не по протекции.

Изменился главным образом характер управления. Компания походила па восточных властителей, чье наследие она присвоила. Ее единственной заботой было извлечение из Индии возможно большего дохода. Английская администрация принимает к сердцу нужды страны[115] и начинает тратить на Индию все возрастающую часть налоговых поступлений. Но эта перемена совершается крайне медленно.

Финансовое положение Индии и поземельный налог. После войны выяснилось, что государственный долг Индии увеличился на 40 миллионов фунтов, а ее годовые расходы — на 10 миллионов. Приходилось изыскивать новые ресурсы. Это лежало на обязанности финансового советника (financial member) Калькуттского исполнительного совета (индийского министра финансов). Он повысил таможенные тарифы и косвенные налоги и установил в Индии подоходный налог. Но, увеличивая сумму податных сборов, английская администрация старалась вместе с тем сделать более справедливыми способы их взимания.

Главным источником доходов оставалась поземельная подать (две трети общей суммы доходов за 1869–1870 годы). Она была установлена еще мусульманскими государями, которые считали себя собственниками всей земли и смотрели на хлебопашцев как на фермеров, обязанных платить им арендные деньги. Мусульманских государей сменила Компания, Компанию — английское правительство. Поземельный налог называется в Индии доходом с земли (Land revenue), и автор наиболее солидного новейшего труда об Индии В. Гён-тер, занимавший видную должность па колониальной службе, признается, что он не в состоянии ответить на вопрос: «что такое Land revenue — подать или арендная плата?» Размер этого своеобразного сбора определяется путем целого ряда операций, выработанных еще в эпоху Компании.

Прежде всего производится кадастр (survey), затем учитывается производительность почвы, добавочная стоимость, которую сообщают земле оросительные сооружения, пути сообщения и пр., наконец, вероятная стоимость урожая (settlement). На основании всех этих выкладок выводится цифра налога (assessment), который должны платить каждый землевладелец или каждое селение.

При коронном управлении кадастры стали производить тщательнее и чаще, разрешено было приносить жалобы и требовать частичной переразверстки. Плательщики могут привлекать финансовых агентов к суду. Подать была распространена на все земли, благодаря чему оказалось возможным облегчить те, которые были чрезмерно обложены. Во времена Великого Могола казна получала треть общего дохода, приносимого землей; теперь она взимает лишь одну семнадцатую.

Реформы в интересах земледелия. Облегчение бремени, падающего па земледельцев, сделалось в этой исключительно земледельческой стране одной из главных забот английского правительства. К мерам, имевшим целью более справедливую разверстку подати, прибавились в 1859 году специальные мероприятия в видах покровительства держателям земли в Бенгалии. Этим правительство хотело исправить ошибку Компании, которая по недосмотру превратила земиндаров, т. е. простых откупщиков подати, в помещиков и не принимала никаких мер, чтобы защитить от их алчности крестьян, внезапно превратившихся в арендаторов. Земиндары без меры увеличивали арендную плату; обескураженные арендаторы плохо обрабатывали землю или совсем забрасывали ее. Английское правительство пыталось обуздать эту эксплуатацию земельным законом 1859 года, изданным специально для Бенгалии. Этот закон запретил земиндарам увеличивать арендную плату, если она не изменялась с 1793 года, причем было принято за правило, что рента, не менявшаяся за последние двадцать лет, остается на том же уровне, что и в 1793 году, если не доказано противное. Арендаторам, платившим одну и ту же ренту в течение двенадцати лет, было предоставлено право обращаться в суд, если землевладелец требовал ее повышения.

Предприняты были общественные работы с целью поднять производительность сельского хозяйства. Таковы в особенности оросительные каналы. Железные дороги за это время почти все были построены частными компаниями.

Некоторые отрасли сельского хозяйства развились при под-деряске правительства. Оно давало субсидии и устраивало питомники с целью акклиматизироваться чай на южных склонах Бенгалии и Гатоа. Оно поощряло разведение хлопка в те годы, когда Соединенные Штаты из-за войны не могли снабжать им Европу. Производство хлопка в Индии с 204 миллионов фунтов в 1860 году возросло до 615 миллионов в 1866 году, но в 1870 году упало до 341 миллиона фунтов. В 1864–1865 годах английское правительство впервые организовало надзор над лесами. В 1869 году было учреждено министерство земледелия, которое позднее было упразднено, затем опять восстановлено. В ту же эпоху началось статистическое обследование сперва Бенгалии, потом и других областей.

Реформы в области суда и военного дела. После финансового, важнейшим гражданским ведомством в Индии является судебное. Правительство улучшило его, создав судебные палаты, являющиеся промежуточной инстанцией между тремя высшими судами и окружными судьями (1861). Опубликован был текст законов. Для этого правительство еще в 1857 году ввело в состав Калькуттского исполнительного совета особого «законоведа», который был настоящим министром юстиции.

Уголовное уложение было наконец обнародовано в 1860 году, кодексы гражданского и уголовного судопроизводства — в 1861 году. Правительство отказалось от мысли выработать одно общее гражданское уложение для всей Индии. Оно ограничилось тем, что велело записать обычаи, наиболее часто практикуемые различными сектами, устранило те из них, которые отличались негуманным характером или казались безнравственными с европейской точки зрения, а остальные проредактировало и напечатало.

Армия была преобразована. Остатки войск Компании влились в коронную армию. Сипаи сохранились, но теперь они были перемешаны со значительно большим числом европейцев. Их по прежнему не производят в офицеры, и со времени восстания остерегаются обучать обращению с пушками, которые остаются исключительно в руках европейцев. Все служащие в Индии офицеры числятся в кадрах британской армии и назначаются королевой.

В 1859 году для Индии начинается период мирного развития, длившийся двадцать лет.

ГЛАВА VII. СОЕДИНЁННЫЕ ШТАТЫ 1848—1870

I. Последние годы преобладания рабовладельческих штатов

Компромисс 1850 года. Генерал Тэйлор, избранный президентом Соединенных Штатов осенью 1848 года[116], вступил в должность 4 марта 1849 года. Важнейшим вопросом, которым он занялся на первых порах, был вопрос о принятии в союз на правах штата Калифорнии — мексиканской провинции, только что окончательно приобретенной по договору, заключенному в Гвадалупе-Гидальго. Конституция, которую ввели у себя калифорнийцы, запрещала рабовладение. Президент Тэйлор был далек от мысли возражать против этого условия, и на рассмотрение конгресса 1850 года внесен был проект билля о Калифорнии. Кэлгун и южане тотчас повели ожесточенную кампанию против этого законопроекта, и вопрос о рабовладении снова целиком выступил па сцену. Спор разросся, захватив вопросы о будущей организации Новой Мексики, о границах Техаса, о рабстве в округе Колумбия и о законах против беглых рабов. Виги и демократы, за исключением своих аболиционистских фракций, сблизились с целью вновь потребовать устранения вопроса о невольничестве во имя высших интересов союза. Умеренные вожди обеих партий заставили своих приверженцев осуществить важное компромиссное мероприятие. Клэй снова заслужил прозвание «миротворца».

«Компромисс» 1850 года состоял из нескольких отдельных законов: 1) Калифорния допускалась в союз как свободный штат с воспрещением рабства; 2) Новая Мексика и Ута были организованы как территории, причем решение вопроса о невольничестве предоставлялось местному населению; 3) определены были границы Техаса; 4) воспрещена была торговля рабами в округе Колумбия; б) приняты были различные меры с целью придать большую силу тем статьям конституции Соединенных Штатов, которые касались выдачи беглых рабов свободными штатами. Тэйлор умер (9 июля 1850 г.) во время обсуждения этих биллей, которые всем своим влиянием поддерживало правительство в лице вице-президента Фильмора, ставшего президентом. 20 сентября 1850 года был принят последний билль «компромисса».

Открыто выраженная цель инициаторов этого важного примирительного мероприятия заключалась в том, что оно должно было явиться окончательным и безусловным решением невольничьего вопроса. Консерваторы в обеих партиях считали патриотическим долгом хранить молчание о рабстве. Но крайние фракции, северные люди свободной земли (free soilers) и либеральные виги с одной стороны, южные демократы и «бароны рабовладения» с другой — смотрели на дело иначе. Последние отнюдь не заблуждались насчет продолжительности только что заключенного перемирия; они ясно видели, что, если рабовладельческие штаты останутся в союзе, то они очень скоро утратят свою политическую гегемонию ввиду подавляющего превосходства Севера как по числу, так и по богатству штатов, — и тогда рабовладение должно будет исчезнуть. Вследствие этого на Юге начала складываться сецессионистская партия, т. е. партия отложения рабовладельческих южных штатов от союза. Одним из главных вождей ее был Джефферсон Дэвис. Вместе с десятком товарищей он в 1850 году заявил протест против всего компромисса в целом и особенно против включения в союз Калифорнии на правах свободного штата.

Тем не менее следует признать, что компромисс 1850 года на некоторое время приостановил ход событий, увлекавший Соединенные Штаты к решительному кризису, и во всяком случае на несколько лет отсрочил гражданскую войну. Внимание общества было поглощено в то время вопросами международного характера: флибустьерскими экспедициями против Кубы (1851); приездом Кошута в Соединенные Штаты и возникшей отсюда размолвкой с Австрией (1851); конфликтом с Англией по вопросу о рыбных ловлях (1852); договором, который заключил с Японией командор Перри, открывший для мировой торговли эту страну, так долго остававшуюся замкнутой. В 1850 году (19 апреля) был заключен с Англией пакт Клэйтон-Вульвера, которым обе страны обязывались не домогаться исключительного контроля над проектированным морским каналом через Никарагуа.

Избрание Франклина Пирса (1852). На президентских выборах 1852 года соперничали три кандидата: Франклин Пирс от демократов, Уинфильд Скотт от вигов и Гэль от людей свободной земли (free-soilers). Двое первых олицетворяли с некоторыми оттенками формальное признание компромисса 1850 года, третий — протест против компромисса во имя принадлежащего конгрессу права издавать законы для территорий. «Невольничество, — гласила программа фрисойлеров, — дело областное, свобода — национальное, и союзное правительство должно осуществлять свой конституционный авторитет в духе свободы». И так сильно было во всех штатах желание уберечь — союз от распадения, что Гэль получил при всенародном голосовании только 155 000 голосов, тогда как за Скотта было подано 1 386 000, за Пирса — 1 601 000. Скотт получил во многих штатах весьма внушительное число голосов, но большинство голосов оказалось на его стороне лишь в четырех штатах, подавших за него в совокупности 42 голоса, тогда как его соперник получил 254 голоса от двадцати семи штатов.

Север и Юг. Эта большая победа вернула национально-демократической партии ее былое верховенство в союзе. Некоторое время как сторонники свободы на Севере, так и се-цессионисты на Юге хранили молчание или только исподтишка старались воздействовать на общественное мнение. Но на Севере из года в год нарастала великая сила благодаря притоку поселенцев (в среднем 383 000 иммигрантов ежегодно в пятилетний период с 1851 по 1855 год), развитию торговли и промышленности, росту сельского хозяйства, железным дорогам, разработке новых земель. Опубликование результатов переписи 1850 года очень наглядно показало, насколько южные штаты уступают северным по числу жителей и экономическому благосостоянию. Пятнадцать рабовладельческих штатов занимали площадь в 929 000 кв. миль, т. е. несравненно более обширную, нежели шестнадцать свободных штатов (включая и Калифорнию), территория которых составляла лишь 643 000 кв. миль. Но население последних насчитывало 13 342 000 человек, тогда как первых — лишь 9 613 000, т. е. на каждую квадратную милю в северных штатах приходилось в среднем двадцать жителей, тогда как в южных — только десять. В число 9 613 000 обитателей пятнадцати рабовладельческих штатов входило 229 000 свободных негров и 3 220 000 негров-рабов, которые при определении числа депутатских мандатов конгресса приравнивались (по расчету трех пятых действительного количества) к 1 932 000 свободных граждан. Таким образом, число граждан на Юге исчислялось в 6 164 000 человек против 13 миллионов в шестнадцати нерабовладельческих штатах. Иммиграция с Севера далеко не возмещала Югу того ущерба в народонаселении, который причиняла ему эмиграция из рабовладельческих штатов в свободные. Легенда о баснословных богатствах Юга основывалась на исчислении сумм, которые он выручал за свой единственный продукт — хлопок. Он получал ежегодно 300–350 миллионов франков за два миллиона кип хлопка; но цена хлопка непрерывно падала, а стоимость производства возрастала. Огромное большинство плантаторов было обременено долгами. Средняя цена земли на Юге была почти в три раза ниже, чем на Севере. В морской торговле союза, исчислявшейся (1853) в 42 369 000 тонн, Юг участвовал только 438 000 тонн. Хлопчатобумажные фабрики Новой Англии представляли капитал в 43 миллиона долларов, а фабрики Тенесси, Алабамы, Георгии и Южной Каролины — только в 2 миллиона. На Севере железнодорожные линии насчитывали (1850) 6300 миль, на Юге — 2300.

Наиболее просвещенные южане, видевшие это положение вещей и желавшие улучшить его, встречали неодолимые препятствия. Дух предприимчивости отсутствовал на Юге, рутина царила во всем, даже в культуре хлопка, составлявшего единственный источник богатства, — это было естественным следствием экономического режима, основанного на рабстве. При таких условиях политическая победа, которую Юг одержал над Севером, не могла быть прочной. Опа удалась лишь благодаря тому, что южные рабовладельцы сумели путем искусной и суровой партийной организации совершенно подчинить себе свою северную клиентуру. Целое полчище оплачиваемых Югом политиканов неустанно твердило коммерческим, финансовым, промышленным и землевладельческим кругам в северных штатах, так же как и духовенству разных исповеданий, что не следует доводить Юг до крайности, что необходимо щадить его ради мира и целости союза и не толкать его к разрыву, который-де неизбежен, если нарушить его существеннейший интерес.

Франклин Пирс призвал на пост министра иностранных дол Марси, северного демократа, а на пост военного министра — Джефферсона Дэвиса, южного демократа. Новое правительство откупило у Мексики территорию в 55 000 кв. миль к югу от Новой Мексики и Аризоны (договор Гедсдена 1853 года) и деятельно занялось проектом железнодорожной линии между Миссисипи и Тихим океаном.

Главное внимание южан было обращено на Кубу: они боялись, чтобы испанское правительство не освободило негров на этом острове. По этому поводу дипломатические представители Соединенных Штатов в Англии, Франции и Испании (Вьюкенен, Мэсоп и Суле), съехавшиеся в Остенде, издали манифест, вызвавший большую сенсацию в Европе и северных штатах Америки (1854); в нем говорилось, что Американский союз должен либо по соглашению купить Кубу у Испании, либо овладеть островом насильно, если иначе нельзя предотвратить освобождение негров. Кроме того, американская общественность интересовалась экспедицией флибустьера Уокера в Никарагуа, но затем все внимание сосредоточилось на внутренних делах в связи с Канзасом.

Билль Канзас — Небраска. В январе 1854 года один северный демократ, всей душой преданный делу сохранения рабства, сенатор от Иллинойса Стефен Дуглас, представил законопроект об устройстве двух новых территорий — Канзаса и Небраски, к западу от Миссури, на север от 36°30′. Билль предлагал отменить компромисс 1820 года и дозволить рабство в той части страны, где согласно этому компромиссу оно было воспрещено навсегда. Этот билль, поддержанный правительством и главными вождями демократической партии, оспаривали фрисойлеры Чэз и Уэд (Огайо), Эверет и Сёмнер (Массачусетс), Сюард (Нью-Йорк) и даже Густон (Техас), Белл (Тенесси) и Бентон (Миссури). Наконец он прошел в обеих палатах и 30 мая 1854 года получил силу закона. В печати и на митингах Канзасский билль и отмена компромисса 1820 года (Missouri compromise) подвергались ожесточенным нападкам как нарушение всех обязательств со стороны Юга и как расторжение перемирия 1850 года.

Перемещение партий. Исходя из нового принципа верховенства поселенца (Squatter sovereignty), Канзасский билль предоставил самому населению обеих территорий решить вопрос о рабовладении в Канзасе и Небраске. Тотчас же обе партии принялись наперебой заселять Канзас. Небраска, лежавшая дальше к северу, фактически не шла в счет. Территорию наводнили южные рабовладельцы и янки из Новой Англии и северо-западных штатов. Вспыхнула гражданская война, локализовавшаяся в Канзасе. Она кончилась победой северян, которые потребовали принятия Канзаса в союз на правах штата с конституцией, запрещающей невольничество (1856). Таким образом, снова возгорелась борьба между cвoбодой и рабством, и снова возродилась аболиционистская партия; к ней примкнуло немало новых сторонников из среды обеих национальных партий, и она стала называться отныне «республиканской». Как раз в это время (22 мая 1866 г.) на Сёмнера напал в сенате и до полусмерти избил его палкой депутат от Южной Каролины по имени Брукс, которого весь Юг прославлял как героя. Что касается вигов, большинство их вошло в новую организацию, задавшуюся целью сделать более строгими законы о натурализации, чтобы ослабить влияние иностранцев, особенно католиков, на внутреннюю жизнь союза. Этот националистский кружок принял название американской партии, но известен преимущественно под кличкой партии Know Nothings («ничего не знающих»), данной ему за ту таинственность, которой он окружал себя. На президентских выборах 1856 года были выставлены три кандидата: Бьюкеиеи от демократической партии (программа 1852 года и восторженное прославление билля Канзас — Небраска), Фильмор от американской партии (та же программа в смягченной форме) и Фремонт от республиканской партии с программой, требовавшей безусловного искоренения на территориях двух пережитков варварства — многоженства и невольничества (многоженства придерживались мормоны, поселившиеся за несколько лет перед тем на территории Утах). Бьюкенен был избран 174 голосами против 114, поданных за Фремонта, и восьми, поданных за Фильмора. Это еще не означало победы республиканской партии, но уже предвещало демократам скорое поражение. Вожди крайней фракции южан поняли это и стали готовиться к сецессии (отложению), которую считали отныне уже неизбежной.

Президентство Бьюкенена и избрание Линкольна. В конгрессе, в печати, в беллетристике, на всевозможных митингах и в местных законодательных собраниях продолжались страстные споры по вопросу о невольничестве. Многие из законодательных собраний северных штатов издали специальные законы с целью парализовать действие федерального законодательства о беглых рабах, формулированного в компромиссе 1850 года. Но эти законы, называвшиеся законами о личной свободе (personal liberty laws), были признаны недействительными в силу решения, которое вынес главный судья (chief justice) верховного суда Тэней по делу негра Дред Скотта (1857). В 1859 году Джон Броун, аболиционист из Канзаса, совершил вооруженный набег на союзный арсенал в Гарперс-Ферри и призвал рабов к восстанию. Он был арестован виргинскими властями, осуяеден и 2 декабря 1859 года повешен.

Эта казнь вызвала сильнейшее волнение во всей стране и в Европе.

Канзасская неразбериха пережила президентство Быокепена; она закончилась лишь в январе 1861 года, после признания этой территории свободным штатом. К этому моменту южные члены конгресса покинули Вашингтон, так как президентские выборы предшествующего года (1860) окончательно разъединили союз. На этот раз соперничали четыре кандидата: Врекинридж от крайних южан, Дуглас от демократов-унионистов, Белл от «американской партии», называвшейся теперь «партией конституционного союза», и Авраам Линкольн от партии северян-республиканцев. Республиканская программа 1860 года не носила аболиционистского характера; она признавала за каждым штатом право самостоятельно для себя решать вопрос о невольничестве, но заявляла, что поскольку свобода — естественное условие жизни, то ни конгресс, ни местное законодательство, ни вообще кто бы то ни было не в праве устанавливать рабство на какой-либо из территорий Соединенных Штатов. Линкольн был выбран голосами всех свободных штатов, именно 189 против 39, поданных за Белла, 12 — за Дугласа и 72 — за Брекинриджа, т. е. получил большинство в 66 голосов сравнительно со своими тремя соперниками. Всенародное голосование дало 1 866 000 голосов за Линкольпа, 994 000 — за Дугласа, 669 000 — за Брекинриджа, 676 000 — за Белла. При общем числе голосов в 4 680 000 Линкольн получил, стало быть, менее половины, но избирательное собрание сделало его президентом союза.

«Защитники прав Юга», которые, предусматривая подобный случай, за последние несколько лет подготовили все как в центральных государственных ведомствах при Бьюкенене, так и на местах, в рабовладельческих штатах, немедленно привели в исполнение свой план. Спустя шесть недель после выборов народный конвент Южной Каролины вотировал закон о сецессии (20 декабря 1860 г.). Его примеру последовали остальные южные штаты; 4 февраля 1861 года сепаратистский конгресс, собравшийся в Монгомери, утвердил конституцию Конфедерации Американских Штатов и выбрал Джефферсона Дэвиса в президенты и Александра Стеффенса в вице-президенты. Бьюкенен не пытался принять сколько-нибудь серьезные меры против деятельности сецессионистов. 4 марта 1861 года он покинул Белый дом, оставляя гражданскую войну в наследство своему преемнику и своей стране.

II. Гражданская война (1861–1865)

Сецессия. Булль-Рён (21 июля 1861 г.). Линкольн, 4 марта водворившийся в Белом доме, не хотел но собственному почину начинать враждебные действия против Южной конфедерации. Ему недолго пришлось ждать наступательных попыток, со стороны южан. Первые отложившиеся штаты начали захватывать федеральные крепости и арсеналы, лежавшие на их территории. Между прочим, власти Южной Каролины хотели занять форт Сёмтер, расположенный на скалистом острове у входа в порт Чарльстон; но тут им стал поперек дороги верный законному правительству союза майор Андерсон. Когда Линкольн изъявил намерение снабдить припасами этот форт и усилить его гарнизон, Джефферсон Дэвис велел произвести атаку. Комендант Чарльстона Борегар 12 апреля бомбардировал форт Сёмтер. Андерсон, еще не получивший ни подкреплений, ни снарядов, был вынужден в тот же день капитулировать.

17 апреля конвент, собравшийся в Ричмонде, положил конец колебаниям Виргинии, провозгласив вступление этого штата в Южную конфедерацию. Отряд виргинских милиционеров и добровольцев тотчас двинулся к Гарперс-Ферри, в северной части штата, и к Норфольку, у устья Джемс-Ривер. Небольшой федеральный гарнизон поджег военные склады в Гарперс-Ферри и отступил па север (18 апреля). 20 апреля был занят Норфольк. Коммодор Полдинг, начальник федерального арсенала в Госпорте, потопил и сжег несколько кораблей, но не мог помешать южанам овладеть большим числом пушек.

Отныне только река Потомак отделяла федеральное правительство от инсургентов. Оно даже едва не было блокировано в Вашингтоне. Дело в том, что 19 апреля балтиморские власти, сочувствовавшие южанам, разрушили железнодорожные мосты и перерезали телеграфные провода. В продолжение целой недели всякое сообщение между Вашингтоном и Севером было прервано. Из этого опасного положения вывел столицу генерал Бётлер, высадивший 25 апреля в Аннаполисе массачусетские полки. Без единого выстрела он овладел Балтимором, и после 15 мая Вашингтон, занятый достаточным гарнизоном, мог уже не бояться внезапного нападения. Желая быть поближе к общесоюзной столице, мятежное правительство перенесло свою резиденцию из Монгомери в Ричмонд, лежащий не более как в 120 километрах от Вашингтона. Таким образом, главный город Виргинии сделался столицей Южной конфедерации, и здесь то был созван на 20 июля сецессионистский конгресс. Конфедераты уже выставили в поле 20 000 человек, растянувшихся кордоном от Норфолька до Гарперс-Ферри. Джефферсон Дэвис отправил в Европу делегатов с ходатайством о признании нового правительства, велел погасить все побережные маяки от Гемптон-Родса (Джемс-Ривер) до Рио-Гранде и выдал каперские свидетельства на право захвата федеральных судов. Затем он стал поджидать врага.

Федеральное правительство располагало лишь частью регулярной армии, насчитывавшей всего 15 000 человек, разбросанных по отдаленнейшим пунктам территории; к тому же немалое число этих солдат уже изменили союзу и перешли на службу к конфедерации. Линкольн призвал под знамена союза 75 000 волонтеров и объявил на 4 июля экстренную сессию конгресса. Семидесятилетний генерал Скотт был назначен главнокомандующим союзной армии, которую ему предстояло еще организовать, прежде чем вести на врага. Военной администрации почти не существовало, северные арсеналы и склады были пусты, штабы отсутствовали. Довольно большое число офицеров, окончивших высшую военную школу в Вест-Пойнте, предложили свои услуги южному правительству (около 200 из 950), в том числе полковник Роберт Ли, состоявший при Скотте начальником штаба, виргинец родом, как и его начальник, и один из наиболее выдающихся стратегов американской армии. Массачузетская и пенсильванская милиция вместе с добровольческими отрядами, наскоро сформированными в северных штатах, составили ядро федеральной армии. 3 мая Линкольн новой прокламацией призвал 82 000 добровольцев. Крепость Монро в Чизапикской бухте была снабжена припасами, южные порты объявлены в блокаде. Федеральные[117] войска начали переправляться через Потомак и заняли Арлингтонские высоты и Александрию на правом берегу реки, а вскоре и несколько далее к югу — Кон-тревиль и Ферфакс. Этими войсками командовал генерал Мак-Доуэлл. Скотт охранял столицу и расположенный близ нее укрепленный лагерь.

Унионисты с самого начала придавали большое значение обладанию лежащей по ту сторону гор частью Виргинии, потому что там проходила железная дорога Балтимора — Огайо, обеспечивавшая сообщение между западными штатами и Вашингтоном. Первое сражение в открытом поле за всю гражданскую войну произошло при Филиппи, где полковник Келли разбил конфедератов, после чего дорога очутилась в его руках (3 июня). Затем конфедераты были снова разбиты 11 июня при Ромнее; они принуждены были очистить Гарперс-Ферри и отступить к Винчестеру, где во главе их стал Дж.-С. Джонстон. Паттерсон с корпусом федеральной армии в 14 000 человек перешел Потомак и утвердился в Мартинс-бурге; Мак-Клелан и Розекранс нанесли южанам еще несколько поражений; в середине июля южные войска очистили территорию западной Виргинии. Этот ряд побед вскоре свела на-нет первая крупная неудача, постигшая федеральную армию.

4 июля в Вашингтоне собрался федеральный конгресс. Уже были известны заявления о нейтралитете, сделанные Англией (май) и Францией (июнь). Конгресс одобрил распоряжения президента о призыве милиции и волонтеров и уполномочил правительство сформировать армию в 500 000 человек. Все финансовые проекты, предложенные секретарем казначейства Чэзом (о налоге и займе), были одобрены.

Общественное мнение, недовольное долгими приготовлениями, требовало решительных действий. Более двух месяцев федеральная армия и южане стояли друг против друга в Манассе, на берегах реки Вулль-Рён. 17 июля Мак-Доуэлл получил приказ атаковать врага. 21-го произошло решительное сражение. Многие вашингтонские обыватели переправились через Потомак, чтобы присутствовать, словно в театре, при ожидаемом поражении конфедератов. Но своевременное прибытие Джонстона, который с 6000 человек устремился из Винчестера на помощь Борегару, доставило победу южанам. Это первое сражение при Булль-Рёне закончилось беспорядочным бегством федеральной армии до самого Вашингтона. Джеффер-сон Дэвис не использовал этого крупнейшего успеха для дальнейших ударов. Может быть, он и не был в состоянии это сделать по недостатку припасов и ввиду почти полного отсутствия административной организации. Южный президент, лично присутствовавший при конце битвы, должен был удовольствоваться посылкой в отложившиеся штаты велеречивого донесения о победе, которое вызвало бурный восторг на всем пространстве конфедерации.

Джемс-Ривер. Молодой генерал Мак-Клелан заменил Мак-Доуэлла во главе побежденной армии, и в ноябре того же. го да был назначен главнокомандующим всех военных сил республики после отставки генерала Уинфильда Скотта. Человек методический и медлительный, он посвятил всю осень и зиму переустройству своей армии, личный состав которой в марте 1862 года достиг 150 000 человек, разделенных на корпуса, дивизии и бригады. В продолжение этих девяти месяцев Борегар успел окружить себя в Манассе прочными укреплениями. 5 марта 1862 года он был перемещен из виргинской армии на пост командующего войсками, действующими в долине Миссисипи. Его преемник генерал Джонстон, победитель при Вулль-Рёне, узнав, что Мак-Клелан собирается передвинуть свою армию на правый берег Джемс-Ривера, к югу от Ричмонда, 9 марта эвакуировал окопы под Манассой и отступил к югу. Он имел в своем распоряжении всего 50 000 человек, тогда как Мак-Клелан предполагал, что у него втрое больше. Федеральные войска были на судах перевезены из Александрии в форт Монро, лежащий на оконечности полуострова Иорк и Джемс.

Согласно первоначальному плану, союзная флотилия, поднявшись вверх по Джемс-Риверу, должна была напасть прямо на Ричмонд, в то время как сухопутные войска будут продвигаться по обоим берегам. Но один инцидент, вызвавший в свое время много шума, принудил унионистского генерала несколько изменить этот план. Старый федеральный фрегат «Мерримак», который конфедераты перекрыли железом и вооружили пушками большого калибра, потопил на рейде Гемптон-Родс два северные фрегата и ушел назад в Норфольк только после появления «Монитора» — небольшого однобашенного плоскодонного броненосца из состава федерального флота[118]. Теперь в Вашингтоне не решались послать флотилию в Джемс-Ривер. Мак-Клелану было предложено предпринять операцию на северном берегу этой реки. Федеральная армия тронулась в путь 4 апреля, употребила месяц на осаду окопов под Иорктоуном, 4 мая взяла их и на следующий день, после жаркой схватки, выбила из Вильямсбурга союзную армию, которая принуждена была отступить к Ричмонду. Мак-Клелан расположил свои войска (16 мая) по обоим берегам Чикаго-мини, левого притока Джемс-Ривера. Здесь он предполагал соединиться с тремя союзными корпусами, приближавшимися по трем различным направлениям: корпусом Фремопта, который шел с виргинских гор, Вэнкса, шедшим из долины Шенапдоа, и Мак-Доуэлла, шедшим из Фредерйксбурга. Но в эти самые дни один из южных генералов, Томас-Джонатан Джексон, по прозвищу «Каменная Стена», нагнал панический страх на северян необыкновенно смелым набегом, снова отдавшим на время Гарперс-Ферри в руки южан. Мак-Доуэлл был отозван для защиты берегов Потомака, остальные две колонны остановлены в пути.

Джексон, напротив, сумел ускользнуть от обложивших его неприятельских сил и во-время поспел на поле, где шло сражение между Мак-Клеланом и Джонстоном. Джонстон, очистив Норфольк и все отдельные посты, расположенные ниже Ричмонда по течению реки, вступил 31 мая в ожесточенный бой с левым крылом федеральной армии при Фер-Оксе. Битва длилась два дня, была очень кровопролитна, но кончилась вничью. 2 июня обе армии снова заняли свои первоначальные позиции. Джонстон, тяжело раненный при Фер-Оксе, был заменен генералом Робертом Ли. Подкрепленный Борегаром и Джексоном, Ли 26 июня атаковал Мак-Клелана на Чикагомини в тот самый момент, когда тот собирался произвести фланговое движение, чтобы приблизиться к Джемс-Риверу. В этом первом сражении, получившем название боя при Мекениксвиле, усилия конфедератов были направлены на правое крыло федеральной армии, которое было разбито и отброшено к Гейне-Милю, где на следующий день, 27-го, разыгралось второе сражение. Под соединенным напором Ли и его помощников, Лонгстрита, Гиля и Джексона, федеральные войска были разбиты наголову.

Однако Мак-Клелан очень искусно отступил, отбросил конфедератов при Сэведжс-Стешене и Уайт-Ок-Суампе (29 и 30 июня) и собрал свои войска в Гаррисонс-Лендинге на Джемс-Ривере, где нашел поддержку со стороны федеральных канонерок и где ему легко было запастись продовольствием. Конфедераты произвели 1 июля еще одну атаку на Мак-Клелана при Малверн-Гилле, столь же кровопролитную, сколь и бесполезную. После этого Ли отвел свои войска под прикрытие ричмондских укреплений.

В Вашингтоне испуганное правительство думало только о сосредоточении всех своих сил для защиты столицы. Корпуса Фремонта, Бэнкса и Мак-Доуэлла были слиты в одну армию под начальством генерала Попа. Так как Джексон грозил его правому флангу, Поп отступил к северу от Раппаханнока. Мак-Клелан, получив предписание отвести всю свою армию к Потомаку, 16 августа очистил Гаррисонс-Лендинг. На Рап-паханноке Поп, очутившись между Ли, атаковавшим его с фронта, и Джексоном, который, обойдя его с фланга через горы, грозил его правому крылу и коммуникационным линиям федеральной армии, энергично отбивался 28 и 29 августа, но 30-го во втором сражении при Вулль-Рёне был разбит. Остатки федеральной армии вынуждены были искать убежища за укреплениями Вашингтона, оставив врагу весь провиант и артиллерию. Мак-Клелан, вернувшись из Чизапикской бухты, включил остатки уничтоженных полков в состав своей армии и был назначен главнокомандующим всех федеральных войск. Ему предстояло отразить вторжение в Мэриленд, предпринятое конфедератами.

Вторжение в Мэриленд. Антиетам (17 сентября 1862 г.). Ввиду явной невозможности атаковать федеральную столицу в лоб, Ли решил обойти ее через долины Влю-Риджа. 12 сентября Джексон напал на Гарперс-Ферри, между тем как корпуса Гиля и Лонгстрита перешли Потомак и продвинулись до Фредерика, в 70 километрах от федеральной столицы. Дальше они не пошли, так как Мак-Клелан направлялся против них с большими силами, и поняли неизбежность возвращения в Виргинию. Но это им удалось лишь после того, как 17 сентября они отразили яростный натиск Мак-Клелана (битва при Антиетаме). Несмотря на нерешительный исход этого ожесточенного боя, конфедераты поспешили 19-го перейти на южный берег Потомака.

Война на западе. Битва при Шило (6 и 7 апреля 1862 г.). С самого начала войны сецессионистское правительство, которому обладание Новым Орлеаном и Луизианой позволяло господствовать над устьем Миссисипи и всем нижним течением этой реки, прилагало все усилия, чтобы утвердиться и в верхнем ее течении и привлечь на свою сторону крупные штаты Тенесси, Кентукки и Миссури. Губернаторы этих трех штатов держали сторону Юга, но в законодательных собраниях мнения разделились. Дружественная южанам милиция Тенесси овладела Мемфисом, а кентуккийская милиция захватила Колёмбёс. В Миссури попытка овладеть федеральным арсеналом в Сент-Луи была предупреждена гезералом Лайоном. Быстро подоспели подкрепления из соседних северных штатов, оставшихся верными союзу. Милиция Иллинойса заняла Каир, генерал Грант вступил в Кентукки во главе милиции Индианы и Огайо.

На правом берегу Миссисипи небольшая южная армия, составившаяся из добровольцев Миссури, Арканзаса и Тенесси, нанесла поражение федералистам; генерал Лайон был убит. Этот успех южан был безрезультатен. Конфедераты были легко остановлены и постепенно оттеснены в Арканзас, где некоторое время спустя были разбиты Кёртисом под Пи-Риджем. Фремонт, назначенный главнокомандующим федеральных войск на верхнем Миссисипи, устроил свою главную квартиру в Сент-Луи. Но после того как он издал прокламацию об освобождении рабов, которую вашингтонские власти сочли несвоевременной, его заменили генералом Галлеком.

На левом берегу ареной борьбы служил штат Кентукки. Грант, утвердившись в Каире и Падуке на нижнем течении Огайо, решил атаковать форты Генри и Донельсон, господствовавшие над реками Кёмберленд и Тенесси, невдалеке от их впадения в Огайо. 6—15 февраля 1862 года он овладел ими с помощью флотилии канонерок, предводимой Футом. 13 000 конфедератов попали в плен, и Кентукки остался верен делу союза. С целью использовать свою победу Грант тотчас двинулся на юг, вступил в Тенесси и 22 февраля без боя занял столицу штата — Нэшвиль. Между тем конфедератский генерал Полк, бывший епископ, принужден был оставить Колёмбёс ввиду приближения канонерок Фута и отступить до Мемфиса, причем он всюду по пути сжигал запасы хлопка. Борегар, назначенный главнокомандующим армии конфедератов на Миссисипи, сосредоточил 60 ООО человек в Коринфе, важном железнодорожном узле в южной части Тенесси, и соорудил здесь укрепленный лагерь.

Фут со своими канонерками, спускаясь по Миссисипи, вытеснил конфедератов из Нового Мадрида (па нравом берегу, в Миссури) и с острова № 10 (7 апреля). Благодаря этому успеху Фут приобрел господство над всем верхним течением Миссисипи до Мемфиса.

В Тенесси Грант и Бюэлл выступили со своих стоянок с целью сойтись на реке Тенесси, за которой находился Борегар. Главнокомандующий, генерал Галлек, также покинул Сент-Луи, чтобы соединиться со своими обоими помощниками. Грант, явившийся на место первым, переправился через реку Тенесси у Питсбург-Лендинга и стал в оншдании Бюэлла. Но тут он был 6 апреля атакован конфедератами (Джонстоном и Борегаром) и в конце первого дня битвы (сражение при Шило) едва не опрокинут в реку. Однако ночью подоспели свежие войска Бюэлла; 7-го бой возобновился и кончился победой федералистов. Борегар увел свою изнуренную армию в укрепленный лагерь у Коринфа, где вскоре был блокирован Галлеком, который, соединившись с Грантом и Бюэл-лом, принял верховное начальство над северными силами. Опасаясь быть отрезанным от всех своих коммуникационных линий, Борегар 30 мая 1862 года эвакуировал крепость. Часть его войска была направлена к Виксбургу (на левом берегу Миссисипи, ниже Мемфиса). Остальных он повел к Ричмонду, где Мак-Клелан энергично теснил конфедератов. Его уход повлек за собой падение Мемфиса (6 июня) и почти полное уничтожение конфедератской флотилии. Федеральные канонерки, плывшие вниз по реке, не встречали теперь больше никаких преград до самого Виксбурга.

Блокада берегов. В самом начале военных действий федеральное правительство объявило под блокадой все побережье мятежной территории; но требовалось время, чтобы эффективно осуществить эту блокаду на протяжении свыше 3000 миль. Выло вооружено множество торговых судов и снаряжено несколько морских экспедиций для занятия важнейших пунктов у входов в южные гавани. 31 августа 1861 года Вётлер с флотилией фрегатов, канонерок и транспортов занял форт Гаттерас (Северная Каролина). Генерал Шерман и командор Дюпон с другой эскадрой овладели Порт-Роялем (Южная Каролина). Неприятельская флотилия была сожжена, и город Бофор взят. Избыток усердия со стороны одного федерального командира едва не вызвал конфликта между Соединенными Штатами и Англией. Джефферсон Дэвис послал в Европу в качестве уполномоченных Южной конфедерации бывшего сенатора от Луизианы Слайделя и бывшего полномочного министра Соединенных Штатов во Франции Мэсона, первого в Париж, второго в Лондон. Оба они отплыли 7 ноября 1861 года из Гаванны на английском пакетботе «Трент»; федеральный фрегат «Сан-Джасинто» под командой капитана Уилкса остановил «Трент» в открытом море, и федеральный офицер силой задержал представителей сецессии. Смелый поступок капитала Уилкса возбудил на Севере большой энтузиазм; Уилкс удостоился приветствия от конгресса и был произведен в командоры. Напротив, в Англии это оскорбление, нанесенное национальному флагу, вызвало единодушный взрыв негодования; правительство потребовало освобождения пленников и удовлетворения за обиду и начало грозные приготовления к войне. Вашингтонские власти, разумеется, не могли допустить, чтобы борьба с южанами осложнилась войной с Англией. 1 января 1862 года Мэсон и Слайде ль были выпущены на свободу.

Блокада побережья конфедерированнвгх (южных) штатов мало-помалу становилась все строже. С другой стороны, несколько южных судов, вышедших на каперство («Нэшвиль», «Сёмтер», «Алабама», «Флорида») начали причинять большой ущерб торговле Севера. В целях борьбы с нарушителями блокады (Blockade-runners) федеральные власти сделали попытку закупорить южные порты, затопляя перед их входами старые корабли, нагруженные камнями. Но это средство, употребленное перед Чарльстоном и Саванной, не дало ожидаемых результатов, так как течение сносило погруженные суда. Поэтому снова стали снаряжать экспедиции — наполовину сухопутные, наполовину морские.

Миссисипи. Окружение Юга. Самая важная из этих экспедиций была направлена против Нового Орлеана. Грозные средства военной техники — брандеры и броненосные канонерки — позволили северянам утвердить свое господство над дельтой Миссисипи ниже Нового Орлеана. В апреле 1862 года значительные морские силы под начальством командоров Портера и Фаррагута, конвоировавшие целую флотилию транспортов, на которых находился десантный корпус генерала Бётлера, показались в устье реки. 18-го апреля федеральные корабли открыли огонь по двум фортам. 25-го Фаррагут с пятью корветами и девятью канонерками на всех парах устремился против заграждений, поднялся по течению выше фортов, уничтожил флотилию конфедератов и грозил Новому Орлеану огнем своих орудий. Город не пытался обороняться. Конфедератский генерал Лоуэлл отступил к городу Джеконсу, приказав предварительно поджечь продовольственные склады. 27 апреля Бётлер занял Новый Орлеан. Все это совершилось всего несколько дней спустя после битвы при Питсбург-Лендинге. Федеральная флотилия поднялась вверх по Миссисипи, захватила Батон-Руж, политическую столицу Луизианы, и остановилась перед Порт-Гудзоном с южной стороны почти в то же самое время, когда федеральные канонерки, подвигавшиеся с севера, были задержаны под Виксбургом.

Положение в конце 1862 года. Так как и Виксбург, и Порт-Гудзон представляли собой очень сильные крепости, то не могло быть и речи о захвате их внезапным налетом. Тут требовалась планомерная осада, предпринять которую удалось лишь гораздо позднее. Таким образом, часть Миссисипи, лежавшая между обеими этими крепостями, осталась во власти конфедератов, а это обеспечивало им сообщение с Западом.

Эвакуация Коринфа (30 мая) и отступление Борегара к Ричмонду, казалось, открывали федеральным войскам доступ в штаты Миссисипи и Алабаму. Но местность не была очищена: Бракстон Брагг, преемник Борегара, организовал новую армию в восточной части Тенесси; Прайс, ван Дорн и Лоуэлл стягивали разбросанные отряды конфедератов на севере штата Миссисипи. С июля 1862 года Галлек уже оставил командование западной армией: союзное правительство призвало его в Вашингтон и поставило во главе всех сухопутных сил (11 июля). На Миссисипи его заменил генерал Грант, у которого помощниками были генералы Скофильд, Шерман, Розекранс и Бюэлл.

Когда Грант уже готовился идти на Виксбург со своей отдохнувшей и пополненной армией, Бракстон Брагг, выйдя из бездействия, внезапно вторгся в Кентукки и проник на север до Франкфурта. Бюэлл успел отрезать ему отступление; но Брагг, почти окруженный у Перривиля (8 октября 1862 г.), прорвался после длившегося целый, день боя и ушел в горы восточного Тенесси.

Несмотря на свое энергичное сопротивление, Южная конфедерация находилась к концу 1862 года в весьма критическом положении. Только вблизи федеральной столицы равновесие борющихся сил, как и их взаимное стратегическое положение, повидимому, не изменилось сколько-нибудь чувствительным образом. Конфедераты занимали Виргинию от устья Раппаханнока на правом крыле до Аллеганских ущелий на левом, прикрывая Ричмонд, столицу сецессии (южан).. Лицом к ним развертывалась федеральная армия, имея в тылу Потомак и столицу союза. В прочих местах федеральные войска всюду достигли крупных успехов: все побережье было блокировано, оккупировано множество отдельных пунктов и завоеван Новый Орлеан; на всем протяжении между Аллеганскими горами и Миссисипи восстание сведено к партизанской войне, Кентукки удержан в союзе, Тенесси отбит у восставших, и вся река Миссисипи, если не считать отрезка между Виксбургом и Порт-Гудзоном — во власти федеральных канонерок.

Фредериксбург. В ноябре 1862 года, когда сосредоточенные перед Фредериксбургом войска союза готовились приступить к активным действиям, командование было внезапно отнято у Мак-Клелана, которого демократическая партия на севере уже намечала своим будущим кандидатом на президентских выборах 1864 года. Его преемник Бёрнсайд, бесталанный полководец, имел безумие штурмовать в лоб фредериксбургскую позицию (на нравом берегу Раппаханнока), защищенную грозной артиллерией, в надежде овладеть ею штыковым ударом. Он упорно продолжал эту попытку весь день 13 декабря и понес огромные потери. Доведенный до отчаяния своей неудачей, он немедленно подал прошение об отставке. Его преемник Гукер в течение четырех месяцев ничего не предпринимал, довольствуясь наблюдением за противником.

Мёрфрисборо. После сражения у Перривиля Бракстои Брагг отступил через Ноксвиль к Чаттануге, где стал готовиться к новому набегу на север. В конце декабря 1862 года он направился к Нэшвилю, где командовал Розекранс (преемник Бюэлла). Столкновение произошло у Мёрфрисборо 27 декабря. Бракстон Брагг 28, 29 и 30 декабря нащупывал своего противника и затем дал ему жестокий бой 31 декабря 1862 и 1 января 1863 года. Ему не удалось прорвать неприятельские ряды, и он решился отступить. Победа у Мёрфрисборо обеспечила за федеральным правительством господство над штатом Тенесси. Розекранс преследовал конфедератов, отступивших к Чаттануге. Театр войны на западе передвинулся, таким образом, к границам Георгии.

Виксбург и Порт-Гудзон. Зимой 1862/1863 года генерал Бэнкс и Фаррагут приступили к осаде Порт-Гудзона, а Грант задумал атаковать Виксбург. Он возложил эту задачу на Шермана, который с 40 000 человек пытался 29 декабря произвести штурм и потерял здесь 2000 человек. Теперь Грант решил лично принять на себя руководст