/ / Language: Русский / Genre:detective

Нож винодела

Эрик Ле Болок

Часы старинного собора пробили двадцать три удара, когда члены братства рыцарей виноделия покинули гостеприимные покои главы ордена — Великой Лозы, в обычной жизни — Элизабет де Вомор. В это самое время, сам того не осознавая, здешний кюре отец Анисе сделал свой первый шаг в вечность. Смерть на конце кинжала, зажатого в руке безжалостного убийцы, уже ждала его за порогом. А тихий городок тысячи виноградников Сент-Эмильон, окруженный спасительными стенами, готовился провести мирную ночь… Неужели причиной преступления стали древние тайны французских виноделов?

Эрик Ле Болок

Ришар Ле Болок

Ян Маршессо

Нож винодела

Поскольку речь идет о вымысле, любое сходство с ныне живущими или жившими ранее людьми может быть лишь простым совпадением.

Кто умеет смаковать, больше не пьет вина, но наслаждается секретами.

Сальвадор Дали

Пролог

Я ждал его не более пяти минут. Тем утром он, казалось, был заинтригован моей просьбой. Он привык к подобного рода вещам, но я так поступил впервые. Думаю, по моим глазам он понял, что дело важное, и, несмотря на свою занятость, уделил мне время между шестнадцатью и семнадцатью часами. При известии о нашей встрече я немного заволновался. Я к ней готовился, и все же… Углубившись в свои мысли, я не заметил, что он уже сидит по другую сторону шторки. Я машинально взглянул на часы: было шестнадцать часов четыре минуты. До меня доносилось его прерывистое дыхание. Через несколько секунд шторка исповедальни открылась. Я видел его в полумраке. Руки, поднесенные ко лбу, слегка сгорбленную спину. До меня едва доносился его шепот. Но вот наступило молчание. Эти несколько секунд показались мне вечностью. Наконец кардинал перекрестился и нарушил окружавшую нас тишину:

— Я слушаю вас. Расскажите мне эту ужасную историю.

Я готов, мое сознание четкое и ясное.

— Она очень длинная…

Воскресенье, 17 июня

В это третье воскресенье июня братство рыцарей виноделия собралось у своего самого именитого члена — мадам де Вомор. Как того требует традиция, она объявила о начале сбора урожая, провозгласив тост во славу святого Валерия, небесного покровителя виноградарей Сент-Эмильона. За четыре года она успела привыкнуть к этому древнему ритуалу. Прежде рыцарей возглавлял Эдмон де Вомор, ее муж, оказывавший существенное влияние на знаменитое братство. Орден вместе с несколькими сеньорами, уцелевшими в Крестовых походах, основал Робер де Куланж, граф де Помероль и соратник Филиппа Августа. На Святой земле ему вместе с другими довелось осознать бренность человеческого бытия, и тогда, словно бросая вызов, все они дали обещание объединиться в братство, которое будет почитать жизнь. Символом должно было стать дорогое их сердцу вино, а девизом — Nunc est bibendum, то есть «Теперь выпьем». Из тридцати человек, давших клятву у стен Сен-Жан-д'Акра, лишь тринадцать смогли ее выполнить. Четырнадцатого марта 1194 года сам король председательствовал на первом собрании в церкви Сент-Эмильона и первым посвятил в рыцари Робера де Куланжа. Традиция сохранялась на протяжении более восьмиста лет, и Элизабет де Вомор с гордостью носила титул Великой Лозы, с тех пор как была избрана пэрами, тринадцатью членами Директории. Традиционное одеяние предельно точно описано в уставе: темный костюм или пурпурное платье и соответствующая шапочка, отороченная мехом горностая. Поверх накинут черный плащ с иерусалимским крестом. Все рыцари носили на поясе кинжал с серебряной рукоятью, а на шее — цепочку с дегустационным стаканом. Но хотя братство насчитывало не менее ста пятидесяти членов, тем вечером собралась только Директория. Недоставало господина и мадам Понсон-Террай, а также лорда Кинсли. При свете свечей гости собрались вокруг буфетной стойки в мрачных погребах Великой Лозы. На стойке среди прочих яств — нашпигованного салом мяса, заливного и прочих блюд из дичи — горделиво возвышалась дюжина бутылок вина. На этикетках надпись: «Шато ФАБР — ШАНЕ. 2003 год». Все десять торжественно продегустировали многообещающий напиток. Со всех сторон раздались похвалы. Сенатор Фабр и профессор Шане, новые счастливые собственники, выглядели довольными. С течением времени братство сумело отказаться от эпикурейских традиций своих создателей, чтобы взять на себя экономическую и социальную роль. Кроме того, оно выбирало вина, производимые в этом винодельческом районе, для присвоения им определенной марки. Без его одобрения не было ни малейших надежд на успех. Отбросив изначальную элитарность, Директория приспособилась к велению времени, ибо теперь ее состав был неоднороден. В самом деле, хотя облачение предполагало некое равенство среди тех, кого именуют рыцарями, в повседневной жизни эти люди занимали разное положение: тут и землевладельцы, сенатор, кюре, аптекари, владелец гаража, мэр, владелец гостиницы… Соборные часы отбивали двадцать три удара, когда гости, один за другим, начали прощаться с хозяйкой. Ночь стояла теплая и приятная. Городок тысячи виноградников, окруженный спасительными стенами, готовился провести мирную ночь… Как обычно. Замешкавшийся гость вышел на слабоосвещенные ступени особняка. Как и положено, он в последний раз поблагодарил радушную хозяйку. Едва он повернулся спиной, как свет у входа в дом Вомор погас. Жилище обрело ночной покой. Мужчина неторопливо спустился по улице Порт-Сен-Мартен, потом свернул влево, собираясь подняться по темной улочке на холм Вайян. На пересечении двух улиц он остановился, чтобы отдышаться. Опершись левой рукой о стену, он положил молитвенник, который держал в правой руке, на прилегающую стенку. Спустя минуту, приободрившись, он взял книгу и снова пустился в путь. Фигура у него коренастая, походка немного тяжелая. И вдруг, когда он осторожно ступал по мощеной, ведущей вниз улице, удар кинжалом в спину. Один удар, один-единственный! Даже не вскрикнув от боли, мужчина упал на землю, уронив молитвенник. Его шапочка покатилась по мостовой и закончила свой путь, столкнувшись со стеной. Сам он лежал ничком, запутавшись в плаще. Чья-то рука в перчатке перевернула его тело. При свете луны можно было различить голову жертвы: круглое морщинистое лицо, лысина, окруженная копной седых волос, глаза устремлены в небо. Мужчина выглядел спокойным. Только струйки крови стекали из уголков его губ. Серебряный крестик на отвороте пиджака слабо светился. Неизвестный спокойно, осторожно положил молитвенник под правую руку владельца и, словно завершая некий натюрморт, закрыл тому глаза. Отца Анисе не стало, он отошел к своему Создателю, мир его душе.

Понедельник, 18 июня

Красный с широкими белыми полосами «рено-21» стремительно мчится в направлении к Сент-Эмильону. Холмистая дорога пролегала меж виноградников. Пейзаж вызывал восхищение: насколько хватало глаз — выстроившиеся точно в ряд густые виноградные лозы, которые тщательно обрезали из поколения в поколение. Везде покой и порядок. Гроздья винограда жадно вбирали в себя ласковое июньское солнце. Похоже, здесь человек приручил природу, чтобы производить свой нектар. Окружающую тишину нарушали звуки композиции «Дорога в ад» группы AC/DC. Водитель автомобиля с опущенными стеклами громко вторил какой-то мелодии, покачивая головой. Это был смуглый мужчина лет тридцати девяти, в кожаной куртке, с взъерошенными волосами. На последнем куплете он поправил темные очки марки «Авиатор». Внезапно «рено» занесло. Мужчина, резко затормозив, остановился на обочине, выключил радио и вышел из машины. После короткого осмотра все стало ясно: спустило заднее правое колесо. С досадой открыв багажник, водитель извлек оттуда домкрат и запасное колесо. С каждым поворотом ручки автомобиль приподнимался все выше. Мелодия «Седьмой кавалерийской» мобильного телефона прервала работу механика-самоучки.

— Хач[1] на проводе… Привет, Маджер… Да, я еду туда, вот только незадача: у меня лопнула шина… О'кей, созвонимся позже.

Выключив телефон, он снова принялся за работу.

Мужчина лет сорока с худощавым лицом, в безупречной черной сутане, с газетой в руках торопливо пересек двор бордоского епископства. Остановившись у двери, он дважды постучал и, не дожидаясь ответа, вошел в просторную, залитую светом комнату. Вдоль всей правой стены стоял огромный книжный шкаф, упирающийся в потолок. Два широких и глубоких коричневых кожаных кресла возле круглого столика словно приглашали взять книгу в руки. За письменным столом сидел бордоский архиепископ, монсеньор Леру. Рядом с телефоном почетное место занимала кожаная рамка кремового цвета с фотографией папы Бенедикта XVI. А сзади на прелата, казалось, благожелательно взирал с портрета Иоанн-Павел II. Священнослужитель хранил особую признательность к тому, кто в 1983 году назначил его епископом, когда ему было всего сорок девять лет. С 1992 по 1996 год он даже состоял в канцелярии его святейшества, прежде чем стал примасом Аквитании. Несмотря на свои семьдесят два года, он считал своим долгом вставать в пять часов утра и лично отвечать на адресованную ему корреспонденцию. Слегка наклонив голову, он писал письмо. Раскрытая перед ним папка была полна разного рода посланий. Они делились на три основные категории: с приглашениями, благодарностью, просьбами о милости или вмешательстве.

— Одну минуточку, я сейчас.

Через несколько минут он положил авторучку и поднял голову. Отец Клеман, викарий епископа, протянул ему свежий номер «Сюд-Уэст». Почтенный старец взял его, поправив очки:

— Анисе?

Судя по всему, монсеньор Леру был потрясен, увидев первую полосу газеты, где была помещена фотография кюре под броским заголовком: «Гнусное преступление в Сент-Эмильоне». Архиепископ молча перевернул страницу. Колонка «срочно в номер» сообщала о ночном убийстве.

Архиепископ углубился в чтение, забыв предложить отцу Клеману сесть. Время от времени он кивал головой:

— Это ужасно… Я знал его более сорока лет. Мы вместе учились в семинарии. В конце прошлого года мы праздновали его день рождения…

— Я прекрасно помню, монсеньор.

Архиепископ вспоминал чудесные минуты, которые ему довелось пережить вместе с Анисе за почти что полвека. Слезы застилали ему глаза, и он достал из кармана носовой платок. Прелат никогда не любил показывать свои чувства, но сейчас удар оказался слишком жестоким.

Уважая горе архиепископа, Клеман не сказал ни слова. После недолгого молчания семидесятилетний старец выпрямился в кресле. На смену взволнованным воспоминаниям пришла суровая действительность.

— Как такое могло случиться?

— Газета не сообщает подробностей, монсеньор.

— Он служил там уже более двадцати лет. И так любил свой приход, что отказывался от более завидных постов, которые я предлагал ему… И вот чем все кончилось…

Глядя на висящее на правой стене величественное распятие, старец осенил себя крестным знамением. Потрясенный страшной новостью, он чувствовал потребность побыть одному. Отец Клеман собрался уходить, когда архиепископ обратился к нему:

— Позвоните моему другу Пуаре, я хочу получить более точные сведения.

— Я займусь этим, монсеньор.

Прошло не меньше часа, прежде чем викарий вернулся в кабинет его преосвященства. Казалось, тот все еще не оправился от удара.

— Как вы просили, я позвонил прокурору Пуаре.

— Они арестовали виновного?

— Еще нет. Они пока не располагают достаточными сведениями и отправили на место следователя из Бордо… Некого Кюша.

— Я молился за душу нашего бедного друга. Я никак не пойму — кто может желать зла такому человеку, как он?

— Хотите, я возьму на себя организацию похорон? Вам будет не до того.

— В самом деле, это было бы хорошо.

Зазвонил телефон, прелат снял трубку:

— Алло… Нет, нет, никаких интервью!

Он резко положил трубку. Атмосфера стояла гнетущая.

Архиепископ уже пожалел о своем запальчивом тоне — в конце концов, журналист лишь выполнял возложенную на него работу…

— В этой связи, монсеньор, учитывая серьезность положения и его последствия, возможно, разумно было бы отправиться в Сент-Эмильон и провести небольшое расследование, не дожидаясь, пока вы найдете замену отцу Анисе.

Леру всегда был против единовластия. При его обязанностях оно ему, конечно, необходимо, однако плюрализм вполне уместен в отношении советов, даже если окончательное решение оставалось за ним. Одно из его главных достоинств — умение выбирать себе хорошее окружение. Своих служащих он находил сам. Клеман как раз из их числа. Он своего рода премьер-министр епархии и, несмотря на молодость, выполнял свои обязанности уверенно и усердно. И Леру высоко ценил его. Высказанные Клеманом замечания зачастую бывали весьма существенными и прозорливыми. Примас Аквитании на мгновение задумался.

— На мне большая ответственность, и, несмотря на всю мою любовь к старому другу, я не имею возможности поехать туда сам. Кого же послать? — размышлял он.

Для такого рода поручения требовался доверенный человек. Подняв глаза на своего викария, он понял, что решение очевидно.

— Не согласитесь ли вы временно занять место, оставшееся вакантным после гибели отца Анисе, и незаметно провести то самое расследование, о котором мы говорили?

— Вы уже хотите избавиться от меня, монсеньор?

Впервые за утро он заметил слабую улыбку на лице достопочтенного прелата. Клеман отличался веселым и жизнерадостным нравом. Он часто шутил и никогда не поддавался унынию. Такая свежесть восприятия нравилась архиепископу.

— Разумеется, нет, но я думаю, что там вы будете мне полезнее. Я полностью доверяю вам, к тому же речь идет о кратковременном поручении. Тем не менее я ничего не хочу навязывать вам, вы вольны отказаться. Неизвестно в точности, что произошло, и, пока преступник не пойман, задача может представлять собой опасность.

Подумав немного, Клеман проговорил:

— Ваше преосвященство, чем скорее разрешится это дело, тем скорее вы сможете забыть о нем. Поэтому я принимаю ваше предложение. Собрать сведения на месте мне будет гораздо легче, чем любому полицейскому.

Архиепископ, похоже, вздохнул с облегчением. Найденное им сейчас решение, с которым согласился викарий, значительно упростит его задачу.

— Клеман, постарайтесь оставаться в рамках своих обязанностей.

— Разумеется, монсеньор.

— Я сам прочту заупокойные молитвы у гроба покойного Анисе.

Обсудив последние детали, викарий откланялся, а монсеньор Леру тем временем решил предупредить Пуаре о сложившейся ситуации.

Красный «рено-21» въехал в город через южные ворота. Оставив позади красивую площадь Букейр, засаженную липами, автомобиль устремился на узкую одноименную улицу. Порой пешеходам приходилось прижиматься к стенам, чтобы пропустить машину. Неровная дорога, мощенная огромными булыжниками, заставляла водителя трястись на сиденье. Между двумя строениями он мельком увидел внушительный донжон Королевской башни. Лишь на фасаде, обращенном к городу, этого каменного четырехугольника, каждая сторона которого составляла около пятнадцати метров, была арка. В построенном в 1237 году в честь Людовика VIII здании до 1608 года находилась мэрия. Ныне это была привлекающая туристов местная достопримечательность. Продолжая на малой скорости свой путь, «рено-21» проехал мимо умывальни, которую увековечивала группа японцев. Не стоило, однако, этого делать, настолько безвкусно ее отреставрировали. Очутившись на улице Гранд-Фонтен, автомобиль свернул вправо, выехал на площадь, где возвышалась массивная церковь, и остановился перед внушительным готическим порталом XIV столетия. Мужчина в джинсах, в плотно сидящих на носу очках, все еще не оправившийся от усталости после замены спустившего колеса, одну за другой высовывает наружу ноги в сапогах с острым носком и скошенным каблуком. Руки у него грязные, и он старается запереть дверцу, не прикасаясь к кузову. Повернувшись, он внимательно изучает площадь со всех сторон. Взгляд его привлек очень красивый портал. Верхний свод украшен орнаментом из листьев и ангелов и апостолов. Посреди тимпана — Христос, по бокам которого стоят Мадонна и святой Иоанн. На перемычке изображены сцены воскресения из мертвых и Страшного суда. Свой обзор мужчина завершает, остановив взгляд на великолепном щите «стоянка запрещена», который его, похоже, не волнует. Еще раз окинув все взглядом, он быстро выбрал себе цель: фонтан возле церкви. Затем, вымыв руки, он направился к маленькому кафе в отеле «Дубовая бочка», где сдавались комнаты. Он хотел расположиться на террасе, где несколько столиков еще не были заняты, но сначала извлек из кармана пачку сигарет. Посреди этого пейзажа, словно сошедшего с почтовой открытки, возвышались деревянные подмостки, на которых группа подростков терзала композицию «Достучаться до небес». Боб Дилан с трудом узнал бы свою мелодию, но через три дня — Праздник музыки, и неточность вполне допустима. Через несколько минут к посетителю вышел высокий, тучный мужчина в светло-бежевом безупречно чистом фартуке. Он выглядел бы вполне достойно, если бы у него на лице не было написано: «Я — хозяин гостиницы». Кристоф Блашар, сорока шести лет, державший «Дубовую бочку», лично встречал посетителей. Это немного развеселило знаменитого капитана Тьерри Кюша из Межрегионального управления судебной полиции Бордо, самозабвенно раскуривавшего сигарету. Его портреты не раз печатали на первой полосе местных газет. Вышестоящему начальству, которому не слишком нравились методы и вольные манеры капитана, приходилось мириться с этим из-за его успехов. Пресса создала ему образ деятельного и привлекательного полицейского. Однако в связи с постоянным нетерпением своего руководства, а главное, из-за личных планов он попросил перевода в Париж, на набережную Орфевр, 36. Он надеялся, что это расследование станет здесь последним, и понимал, что оно будет нелегким. Умышленное убийство. В таких случаях и без того слабые зацепки часто обрываются.

— Добрый день. Он выбрал?

Должно быть, это болезнь всех небольших ресторанчиков: люди, которые там работают, не решаются обращаться на «ты» и считают себя слишком старыми, чтобы обращаться на «вы». И потому говорят «они». Пожалуй, это какая-то новая игра: после ни «да», ни «нет» — основных козырей вечерней викторины «Двадцатичасовая игра» — теперь вот ни «ты», ни «вы», и тут хозяин этого кафе настоящий чемпион. Однако Кюш ничуть не смутился:

— Кока-колу без льда, please.

Когда хозяин вернулся, полицейский завел разговор:

— Вы знаете хорошего механика?

Под хорошим следовало понимать еще и не слишком дорогого. Жалованье полицейского не позволяло предаваться безумствам.

— Я бы им посоветовал гараж Барбозы на выезде из города по правой стороне, в направлении Либурна. А я вот думаю: он из журналистов?

Попивая кока-колу, капитан не отверг высказанного предположения, проворчав что-то невнятное в ответ.

— Ага… Он прибыл в связи с убийством отца Анисе. Знаете, этого человека все любили, к тому же он всех знал… Это он отпевал мою жену… Так что его смерть тем более меня касается.

Если здесь его все любили, то почему он был убит? Полицейский недоумевал. В конце-то концов, возможно, ошиблись, такое уже случалось в его практике. Кроме того, городок казался удивительно спокойным, безмятежным, не вызывающим сомнения. Быть может, Праздник музыки привлек наплыв в город чужаков. Все возможно, у капитана не было предвзятых мыслей.

Кюш посмотрел на часы: скоро половина одиннадцатого. Он позвал хозяина:

— Он просит прощения, ему пора идти. Сколько он ему должен?

Кюш любил дерзкие выпады и даже весьма преуспел в этом виде спорта. Главная его сила — способность оставаться невозмутимым, когда он позволял себе насмешку.

У входа в мэрию взад-вперед расхаживала женщина в очках, с пепельными волосами, лет пятидесяти. Она то и дело поглядывала на часы. С опозданием на десять минут у ограды на улице Гюаде с беспечным видом, засунув руки в карманы, остановился Кюш. Как написано на мемориальной доске, здание мэрии построено в конце XVIII века. Капитан немного полюбовался архитектурой — ему всегда нравились красивые здания. Женщина в нетерпении следила за ним под взглядом статуй Бахуса и святого Эмильона, украшавших муниципальный парк. Покончив с осмотром, полицейский спокойно вошел на территорию мэрии с прелестным садиком, разбитым во французском стиле. Запах свежескошенной травы на лужайке и сладость утра способствовали его хорошему настроению. С лучезарной улыбкой он направился к входу, стараясь не попадать под вращающиеся струи автоматической дождевальной установки. Словно танцуя кадриль, он подпрыгивал через равные промежутки времени, пока не добрался до ступеней ратуши.

— Добрый день… Мадам мэр?

— Вы опоздали, к тому же следует говорить мэрша и, кроме того, мадемуазель.

Тон был на редкость раздраженный. Не придавая значения настроению своей собеседницы, Кюш достал полицейское удостоверение:

— Капитан Кюш, судебная полиция, мадемуазель мэрша.

— Пойдемте на место, мы и так потеряли слишком много времени!

Не прошло и трех минут, как они оказались на месте убийства Анисе. Эта восточная часть города казалась заброшенной, там редко встречались прохожие. То, что тело обнаружили так быстро, большая удача для Кюша. Тертр-де-Вайян — очень покатая улочка с неровной мостовой, образующая прямой угол на самой середине. По ней можно было ходить только пешком, так как с одной стороны ее перегораживало нечто вроде бетонной тумбы, а с другой — четыре ступеньки. Кюш сделал первые наблюдения: на улице в сотню метров всего лишь два фонаря. Времени уже около одиннадцати, и все следы вчерашней драмы полностью исчезли, за исключением пятнадцати букетов, лежавших возле ворот.

— Сколько лет было Анисе?

— Думаю, семьдесят.

— Он всегда возвращался домой этим путем?

— Это самый короткий путь.

— Вы можете показать мне, где находится дом священника?

— Он находится рядом с мэрией, но давайте поторопимся: у меня назначена встреча.

— Я следую за вами.

По дороге Кюш и мэрша обменялись несколькими словами. Один начал свое расследование, другая выступала в роли туристического гида.

— Вот это — площадь Мейра, а это — Дом вина. Там вы можете продегустировать вина нашего района… Лучшие сорта в мире!

Рассказывая о своем городе, мэрша казалась гораздо более открытой и живой. Кюш готов был признать ее чуть ли не приятной.

— Как только у меня появится немного свободного времени… А в отношении нашего дела, конечно, никаких свидетелей?

— Никого… во всяком случае, со слов ваших коллег. Видите ли, капитан, сорок лет назад здесь было четыре тысячи жителей. Сегодня осталось не более двух с половиной тысяч. Разумеется, летом к нам приезжает довольно много туристов, но вечером вы убедитесь, что улицы этого квартала пустынны.

— Понимаю. Однако свидетелей всегда можно отыскать. Порой кажется, будто никто ничего не знает, а потом какая-нибудь деталь, на первый взгляд безобидная, помогает разрешить загадку. Он шел с какого-то вечера, так мне сказали?

— Совершенно верно, впрочем, я сама была там, у мадам де Вомор, это в двух шагах отсюда.

— Хорошо, надо будет опросить всех… Придется освободить для меня какое-то помещение в мэрии…

При этих словах мэрша резко остановилась и повернулась к полицейскому:

— Дело в том, что у нас и без того тесно!

— Ну хорошо, хорошо, я уверен, что вы найдете мне какое-нибудь местечко.

До самого дома священника мэрша не проронила больше ни слова. Присутствие полицейского не доставляло ей ни малейшего удовольствия. Человек, который тщательно роется в жизни маленького городка, в конце концов всегда что-нибудь находит. До этой драмы городок сумел удовлетворить ее честолюбивые политические устремления. Однако Сент-Эмильон всего лишь этап, как часто напоминал ей ее наставник, сенатор Фабр. Убийство за несколько месяцев до выборов может негативно повлиять на избирателей…

Пользуясь установившимся молчанием, Кюш наблюдал за всем, что встречалось ему на пути, внимательно прислушиваясь к обрывкам разговоров, которые доносились до него. Он был не из тех, кто путал быстроту и торопливость. Его нередко упрекали в медлительности, но таков уж его метод, который часто оправдывал себя. В 2003 году, расследуя дело Манзини, после часа глубоких раздумий он сумел собрать воедино все фрагменты головоломки. Робер Манзини погиб в автомобильной аварии, его вдова получила огромную страховку, и Кюш бросил свою новую помощницу на это дело, которое следовало закрыть так же быстро, как оно возникло. Но молодая женщина приняла это расследование близко к сердцу, не подозревая, что патрон поручил ей его, чтобы она поднаторела. Через две недели она поделилась с ним своими сомнениями. По ее мнению, вдова вела свою игру. Это не было обычной аварией, как все хотели верить. Чтобы дополнить информацию, Кюш послал одного из своих людей в Бассан. Полицейский долго будет помнить об этой поездке: он потерял управление и столкнулся с грузовиком. Бригаду известили, что в результате дорожного происшествия капитан Кюш был доставлен в университетскую больницу Бордо. Машина действительно была его, но за рулем сидел не он. Ожидая звонка от врача, Кюш ходил из угла в угол, и этот час ожидания открыл ему глаза. А что, если Манзини тоже не было за рулем? Кюш установил слежку за вдовой, и через несколько недель тайна была раскрыта на берегах озера Леман: Манзини и его жена счастливо жили там на страховую премию. Это было обыкновенное мошенничество, в котором несчастный голландец, путешествовавший автостопом, сыграл незавидную роль. Медлительность Кюша, его собственные сомнения и сомнения его бригады, раздражавшие начальство, позволили разоблачить виновных.

Свой штаб Кюш временно расположил на террасе «Дубовой бочки». Разложив на столе газету «Экип», он основательно устроился на стуле из кованого железа, красивом, но не очень удобном. Вчера играла команда Жиронды, а он не смог посмотреть матч. Кюш был страстным любителем футбола и вообще спорта. Он знал, что впереди его ждут напряженные дни и у него не будет времени следить за спортивными новостями, вот он и пользовался свободной минутой. Вооружившись блокнотом и ручкой, пухленькая блондиночка лет двадцати четырех в летнем платьице с тонкими бретельками подошла принять заказ:

— Добрый день, вы сделали свой выбор?

— Мне вполне подойдет дежурное блюдо и кока-кола, прошу вас.

— Как всегда, of course!

Кюш сложил газету, достал из внутреннего кармана маленькую записную книжку и начал набрасывать кое-какие заметки для своего расследования. Каково же было его разочарование, когда утиное филе ему подал несравнимо менее сексуальный Кристоф Блашар!

— Интересно, для какой газеты он пишет?

Кюш, уже решившийся разоблачить себя, был остановлен в своем порыве звуками «Седьмой кавалерийской».

Блашар удалился, не оставляя надежды возобновить свои попытки позже.

— Хач на проводе. Да, я в кафе «Дубовая бочка»… На церковной площади ты увидишь генерала Ли… Нет, площадь нельзя не найти… Ну, а если заблудишься, следуй за японцами… До скорого.

Кюш был поражен, увидев в городе столько японских туристов. Должно быть, это дело обычное, раз меню бистро переведено на их язык. Вернулась официантка с кока-колой:

— Вот кока… С лимоном. Могу вам предложить что-то еще?

— Нет, все в порядке, спасибо, мадемуазель.

Она отошла, продолжая работать под наметанным взглядом полицейского. Он знал толк в красивых девушках, а тут, право, нечего возразить. Он всегда отдавал предпочтение блондинкам с длинными волосами. А эту, кроме того, отличала своего рода беспечность, отчего она выглядела еще более привлекательной. Кюш пользовался репутацией, которой старался соответствовать. В бригаде его звали Дон Жуаном, и он не возражал. Ему это казалось лестным, хотя он и не заслуживал такого прозвища. Через несколько минут полицейская машина остановилась рядом с «генералом Ли»: таким прозвищем владелец наградил свой автомобиль в честь американского сериала 1980-х годов. Все взгляды сидевших на террасе кафе посетителей устремились на барышню, выходившую из «пежо-307» цветов национального флага. Лейтенант Надя Маджер, очаровательная девушка двадцати восьми лет марокканского происхождения, ростом метр шестьдесят пять, с длинными вьющимися черными волосами, нашла «Дубовую бочку». Сквозь солнцезащитные очки Кюш смотрел, как она направляется к нему. Ему всегда нравилась ее вкрадчивая, чувственная походка. Сегодня на ней были джинсы и короткая, плотно облегающая тело замшевая куртка. В руках она держала большой конверт.

— Привет, босс!

— Хелло, Маджер.

— Так где же ты вчера был? Я звонила тебе весь вечер. Ты забыл про кино?

— Да, знаю, я сплоховал, у меня не было сил, да и просто вылетело из головы.

Двое полицейских — он холостой, она незамужняя — встречались не только в ходе расследований. Бордо — динамичный город, и тем, кто располагает временем, есть чем заняться. Их объединяли кое-какие пристрастия, начиная с седьмого искусства. Капитан любил телесериалы и кино 1940-х годов. Лейтенант, как и ее отец, предпочитала детективные фильмы следующего десятилетия с Хэмфри Богартом и Джеймсом Кэгни. Культовым фильмом для нее оставался «Свидетель обвинения» Билли Уайлдера. В своей работе она всегда помнила, что все не так просто, как может порой казаться. Ее начальник придерживался такой же теории, и они с истинным удовольствием вместе вновь открывали все те жемчужины, которые потребности рейтинга изгнали с маленького экрана. Возможно, по всем этим причинам оба полицейских так хорошо ладили между собой.

— Ладно, в следующий раз… — Она положила на стол конверт: — Вот рапорт коллег после первого осмотра и снимки.

Надя села, а Кюш тем временем открыл конверт и достал первую фотографию, не отдавая себе отчета в том, что разговоры вокруг них заметно стихли. На снимке была отчетливо запечатлена жертва — до пояса. Убитый лежал на булыжной мостовой, со слегка повернутой влево головой. Глаза были закрыты, в левом уголке губ была видна темно-красная отметина — вероятно, запекшаяся кровь. Погруженный в свои мысли, Кюш произнес вслух:

— Кто сделал с тобой это, старина? Укажи мне след.

— Мертвые не говорят, босс!

— На вид он славный человек, ты не находишь?

— Признаюсь, я не обратила на это внимания.

Глаза всех посетителей были прикованы к полицейским. Не обращая на это внимания, Кюш сосредоточенно рассматривал вторую фотографию:

— Ты обратила внимание, Надя, он словно спит. Меня всегда удивляло, какое спокойствие придает смерть лицу.

Заметив всеобщий интерес, Маджер тихонько толкнула Кюша коленом. Повернувшись к троим мужчинам, занимающим соседний столик, он увидел у их ног цифровую кинокамеру «бета»:

— Я вижу, пресса уже здесь.

С этими словами он положил фотографию обратно в конверт.

— У вас есть новости, капитан?

За одним столиком вместе с командой региональной станции «Франс-3» сидел один из местных журналистов уголовной хроники Этьенн Дюкас. Это был худощавый, невысокого роста человечек с острым взглядом, тонкими усиками и двухдневной щетиной. Шатен, ему никак не больше сорока лет. В Бордо он прибыл в 1994 году. А прежде в поте лица трудился для иллюстрированного журнала с сомнительной профессиональной этикой, который превращал скандал в торговое предприятие. Руководство газеты «Сюд-Уэст» приняло его на работу, попросив обойтись без сенсаций: читатель иной, источники необходимо проверять. Однако иногда он под псевдонимом писал статьи для предыдущего работодателя. Кюшу уже не раз доводилось сталкиваться с ним в последние годы.

— В настоящий момент ничего, месье Дюкас. А вы напали на след?

— Все будет в завтрашнем выпуске газеты, капитан.

— Я, как всегда, стану одним из преданнейших ваших читателей.

Полицейский помахал свежим номером газеты, и трое журналистов встали.

— До скорого, месье.

Кюш повернулся к Маджер:

— Ты читала утреннюю прессу?

— Да, я все просмотрела. Перебрали все версии, от педофилии до сведения счетов, не забыли и случайного бродягу. Я сунула тебе в конверт беглый обзор, но только новость пришла слишком поздно, в завтрашних выпусках наверняка появится больше сведений. Кроме того, в эту самую минуту трое полицейских исследуют ближайшие окрестности. Если повезет, в течение дня дело прояснится.

— Боюсь, ты слишком оптимистично настроена, но поработала хорошо. Тебе что взять?

— Чашечку кофейку.

Кюш позвал Блашара и заказал кофе.

— Ты заметила что-нибудь интересное на фотографиях?

— Нет, ничего существенного, босс. А ты… у тебя есть новости?

— Пока никаких. Я здесь всего-то два часа. Встретился с мэршей… Ты знала, что надо говорить мэрша?

Но тут их разговор прервало мычание какого-то явно подвыпившего мужчины:

— Ну вот, наконец-то в этой дыре наблюдается некоторое оживление! Чтобы тут зашевелились, надо было прикончить святошу!

Из бара, пошатываясь, вышел Анж Дютур. Двадцативосьмилетний механик опять слишком много выпил. Среднего роста, со светло-русыми волосами и зелеными глазами, он мог бы стать образцовым зятем, если бы его репутацию не портили алкогольные излишества. На жизнь он зарабатывал как механик, пытаясь в свободное время забыть тяготы бытия. Сегодня у него был выходной, и ремонтным работам ничто, связанное с его состоянием, не угрожало. Все разговоры на террасе смолкли. Возмущенный словами пьяного, Блашар не удержался:

— Ступай домой, ты чересчур много выпил.

— За кого ты себя принимаешь, ты всего лишь обслуга.

Прикрыв глаза, Анж неуверенно тыкал пальцем в направлении Блашара. Видя, какой оборот приняли события, Надя чуть было не вмешалась, но Кюш незаметно ее удержал:

— Оставь, это может быть интересно.

Владелец кафе смотрел на Кюша:

— Вот он, ваш великий автомеханик. Но главное, когда пойдете в гараж, обращайтесь к хозяину, а не к его гаечному ключу.

— Можешь выхваляться сколько угодно, трактирщик, только это всего лишь начало.

— Босс, ты правда не хочешь, чтобы я занялась этим?

— Нет, оставь, мы здесь не для того.

Что-то бормоча, Анж вышел и с трудом влез в машину техпомощи. На дверце красовалась броская надпись: «Гараж Барбозы: всегда рядом, если что-то не в порядке». Разговоры возобновились. Хозяин, немного смущенный, обратился к полицейским:

— Так это… Я думал, что он журналист…

— Не всегда надо доверять внешнему виду, месье…

— Кристоф Блашар. Очень рад, и представьте себе, я как раз собирался сказать вам то же самое. Видите ли, бедняга Дютур не виноват. На его долю выпало большое потрясение. А вы наверняка знаете, что это такое!

— Вот оно что!

Рассерженная Надя принялась отчитывать трактирщика:

— Вам известно, что вы не должны подавать спиртного человеку в таком состоянии?

— В том-то и дело, Анж не знает меры, и я отказался его обслуживать, вот он и рассердился.

— Ну хорошо, не будем больше говорить об этом.

Хозяина кафе позвали посетители, и он удалился. Кюш достал свой блокнот и записал: ДЮТУР.

— Надя, ты поедешь в Либурн и поторопишь судебно-медицинского эксперта. Я же тем временем организую допрос свидетелей. Ты мне понадобишься, чтобы составить план.

— О'кей, босс. Завтра тебе нужна вся команда?

— Нет, только ты, всю кавалерию мы позовем, когда потребуется.

Вставая, Надя понимающе подмигнула своему начальнику. Глядя ей вслед, он сказал себе, что ему здорово повезло. Вот уже три года, как они работают вместе. Она сделала большие успехи с тех пор, как пришла в бригаду.

Теперь они досконально знали друг друга. Каждый из них с огромным уважением относился к другому, между ними царило редкое согласие. Все сослуживцы уверены, будто между ними что-то есть. Ничего подобного, однако ни одна из сторон не возражает. Для Нади, которой наплевать, что о ней говорят, это способ поставить преграду другим назойливым коллегам; для Кюша — возможность защитить ее и проявить заботу старшего брата. «Пежо-307» тронулся с места, и это вывело полицейского из задумчивости. Он подал знак Блашару, изображая, будто пишет: универсальный знак, чтобы попросить счет.

— Сию минуту, комиссар.

— Точнее, капитан.

— С вас тринадцать евро тридцать, капитан. Расписку?

Судя по всему, обращение на «вы» снова стало обязательным.

— Ну конечно, это ведь за счет налогоплательщиков.

Тут как раз вновь зазвучала музыка, и Кюш достал банкноту в двадцать евро.

— У вас найдется свободный номер?

— Да, моя дочь Памела займется вами.

Комната чистая и светлая, мебель немного обветшалая. Памела принялась показывать товар лицом. Широко распахнула окно, выходящее на церковную площадь, не забыв при этом заметить, что вид отсюда великолепен. Кроме того, у него будет превосходное место на концерте в четверг.

— Вы любите музыку?

— Это зависит от того, кто ее исполняет.

Кюш намекнул на единственную группу, которую слышал с тех пор, как приехал. Вплоть до вечера четверга до комнаты наверняка будет долетать громкий шум, но зато оттуда открывался очаровательный вид на площадь и вход в кафе. Со стратегической точки зрения на лучшее было нельзя и надеяться.

— Я положила вам побольше полотенец.

— Спасибо, очень любезно с вашей стороны.

— Вы рассчитываете пробыть у нас несколько дней?

— Там будет видно, это зависит от хода расследования.

— Я сразу догадалась, что вы полицейский. Это ведь по поводу Анисе, да?

— Верно.

— Во всяком случае, мне спокойнее, что у нас остановился полицейский… Вы увидите, постельное белье отличное. Я очень забочусь о комфорте своих клиентов. Если ночью у вас возникнет малейшая проблема, то я вместе с отцом живу этажом выше. Дверь моей комнаты прямо напротив лестницы.

Тьерри Кюша немного смутили ее провокационные слова.

— Договорились, я запомню.

— До скорого, инспектор.

— Капитан.

Памела закрыла за собой дверь. Кюш чуть ли не с облегчением перевел дух, довольный, что этот разговор наконец закончился: полотенца, постельное белье, забота о комфорте — на ум волей-неволей приходят всякие мысли! Он положил на кровать спортивную сумку с бордоским фирменным знаком, поставил на столик у окна ноутбук, вытащил переданный Маджер рапорт и снимки жертвы. Затем он достал из сумки клеящие подушечки, отломил маленькие кусочки и принялся разминать их пальцами, повторив эту операцию не меньше дюжины раз, прежде чем ему удалось расклеить на стене фотографии. Он изучал их одну за другой, расхаживая взад-вперед. Должна же быть какая-то улика, какой-то след. Уже собираясь лечь, он вдруг повернулся к снимкам. Его лицо, ну конечно, лицо жертвы… Ему вспомнились собственные слова, сказанные Наде: «Он похож на спящего…» Вот что не давало покоя: глаза убитого. Кто опустил веки? Обыкновенный бродяга наносит удар, обыскивает и улепетывает, но не тратит времени, чтобы закрыть глаза жертвы…

Вторник, 19 июня

Этим утром Сент-Эмильон был охвачен волнением — поистине растревоженный муравейник. Сидя на террасе кафе с газетой в руках, Кюш делал записи. Он прочел газетные статьи, которые вручила ему Надя, но ничего конкретного оттуда не извлек. Перед ним лежали свежие номера, их предстояло тщательно изучить. При расследовании он нередко узнавал о первых уликах из местной прессы. Некоторые журналисты умели проводить поразительные исследования. Их положение позволяло им получать признания с большей легкостью, чем полицейскому. Он прекрасно это знал и поддерживал кое с кем из журналистов особые отношения… Услуга за услугу — таков его принцип общения с «источниками», как он любил их называть; подсказка — исключительное право на информацию, и в конце концов истина почти всегда прояснялась. Погрузившемуся в последний выпуск газеты «Сюд-Уэст» полицейскому мешали сосредоточиться скауты, шумевшие возле фонтана. Их было около тридцати, и им, вероятно, едва исполнилось лет тринадцать-четырнадцать. На всех бежевые полотняные шорты, ярко-желтые рубашки и традиционный двухцветный скрученный платок. В данном случае платки были сине-оранжевые. Точно такой же развевался и над командой, посреди рюкзаков, шлемов и прочего снаряжения. Вымпел походил на пламя, с закругленной в виде арки верхушкой. Время от времени легкий ветерок давал Кюшу возможность разглядеть изображение животного, символа отряда — бобра. Слева от импровизированного лагеря молодой руководитель отдавал распоряжения своим помощникам. Полицейский с веселой усмешкой созерцал эту картину… На него нахлынули воспоминания о его собственных отроческих годах. В семнадцать лет после четырехлетнего безупречного служения он распрощался со скаутизмом. Тогда его больше привлекали чары юных девушек, чем теория Баден-Пауэлла.[2] Оглядываясь назад, он не жалел о своем выборе.

Слегка повернув голову, Кюш увидел туристов во главе с гидом, которые выходили на улочку, где стоял указательный щит: Катакомбы. Город был известен во всем мире не только своими винами, но и поразительными пещерами, символом которых была подземная церковь. Основой ей послужили подземные ходы, где монах Эмильянус, чье имя носил городок, будто поставил свой скит. Уникальная церковь была выдолблена в известняке между IX и XII веками. Чтобы построить ее в этом святом месте, было извлечено около пятнадцати тысяч кубических метров известкового камня… Кюш, проявлявший страстный интерес к древностям, дал себе слово при первой же возможности посетить пещеры вместе с гидом.

Серого цвета «клио» остановился возле собора. Отец Клеман достал два больших коричневых чемодана и закрыл багажник. Он принадлежал к тем священникам, которые проповедовали возврат к более традиционной Церкви, отмежевываясь в то же время от теорий, запрещенных янсенистами Сен-Никола-дю-Шардонне. Если кто-то подшучивал над его внешним видом, он ссылался на Тридентский вселенский собор:[3] «Даже если не всяк монах, на ком клобук, духовным лицам должно всегда одеваться подобно их положению; духовное лицо не может сидеть на двух стульях, не зная, что выбрать — Божественное или мирское». Клеман разделял это мнение. Первый знак принадлежности к Церкви — одежда. Священники жили среди мирян, и не в их власти было вырваться из своего времени. В обществе, где внешний облик затмил нравственные достоинства, он считал естественным напоминать всем о своем призвании и единении с Римской церковью. По этим причинам после окончания семинарии он всегда носил черную сутану. Он позволял себе только одну прихоть: серебряное распятие на груди.

Подобно отпускнику, обремененному громоздким багажом, он направился к просторному двухэтажному дому. На латунной дощечке справа было написано: «Дом священника». Он трижды ударил бронзовым дверным молоточком. Через мгновение дверь открылась, и на пороге появилась невысокая женщина болезненного вида. Луиза Рапо служила здесь уже пятнадцать лет, ей недавно исполнился восемьдесят один год. Овдовев, она никогда не расставалась со своим черным костюмом, оттеняющим волосы цвета слоновой кости. Шиньон, который поддерживают две серебристые заколки, всегда безупречен. Но апоплексична она лишь с виду, ибо жизнь наградила ее скорее крепким здоровьем. До сих пор Небеса хранили ее от всех старческих неприятностей: артроза, болезней Альцгеймера и Паркинсона. Только за одно это, что после определенного возраста совсем немало, она благодарила Господа по три раза в день.

— Полагаю, мадам Рапо?

— Вы новый священник?

— Действительно, я отец Клеман.

— Добрый день, месье кюре. Я ждала вас, сегодня утром мне позвонили из архиепископства и предупредили о вашем приезде. Добро пожаловать!

— Большое спасибо.

— Входите же, не стойте там, словно чужой, вы у себя дома.

Они вошли в довольно темный коридор. Дом чистый, с легким душком затхлости. Со стороны улицы окна наглухо закрыты тяжелыми бархатными шторами красного цвета. Терракотовая шестигранная плитка на полу положена не очень ровно, но зато без щербин. Луиза шла твердым, уверенным шагом, не соответствующим ее физическому виду. Даже не обернувшись, она подняла вверх прямо над своим плечом указательный палец, слегка покачивая им:

— Осторожно, тут низкая балка.

Довольно высокому викарию епископа пришлось нагнуться, чтобы не удариться. Его благочестивая спутница ростом метр шестьдесят три сантиметра прошла, даже не пригнув головы.

Они вошли в довольно просторную и более светлую гостиную. Комната была под стать всему остальному, строгая и скромно меблированная: старинный резной ореховый буфет, старый деревенский стол, две старые шаткие скамьи и, наконец, гвоздь коллекции — потертое кресло в стиле ампир с вываливающейся из-под сиденья соломой. Конечно, гарнитур мог бы осчастливить антиквара, но до современного комфорта тут весьма далеко. Еще дымящиеся во внушительном камине угли распространяли приятный запах догорающей лозы. Этот сладкий аромат обострил обоняние викария, заставив его вспомнить, с каким удовольствием он ел антрекот по-бордоски, жаренный на виноградных лозах вместе с тонко нарезанным луком-шалот и приправой из петрушки, на одной из мощеных улочек квартала Сен-Пьер в Бордо.

Здесь время словно остановилось, о чем, похоже, свидетельствовали франшконтийские часы, маятник которых демонстрирует безысходную неподвижность.

— Располагайтесь. Я приготовила кофе… Хотите?

— С удовольствием.

Луиза пошла на расположенную рядом кухню, а Клеман воспользовался этим, чтобы поставить свои чемоданы. Заметив громоздкий багаж священника, Луиза подумала про себя, что глажки ей предстоит гораздо больше, чем прежде. Она не боялась работы, но за годы, проведенные с Анисе, она привыкла к размеренному образу жизни.

— Какая все-таки ужасная история. И это в нашем-то городе, обычно таком спокойном. Да вот, судите сами, со времен войны никаких драм не было!

Луиза Рапо возвратилась в гостиную с подносом в руках, и это выглядело как приношение. Она поставила поднос перед Клеманом на краешек деревенского стола, затем налила священнику кофе:

— Присаживайтесь, вы ведь у себя дома.

— Спасибо, мадам Рапо.

— Сахар, святой отец?

— Нет, спасибо.

— А-а… Как отец Анисе… Знаете, его все здесь любили, и он всех знал. Это он хоронил моего Эмиля.

— Эмиля?

— Да, Эмиля, моего мужа. Крепкого, как дуб, мужчину, которого рак погубил за три недели… Теперь оба они на Небесах рядом с Господом Богом. Ладно, я не буду вам надоедать своими глупыми историями.

— Нет, нет, вы ничуть мне не надоедаете, мы все испытываем необходимость кому-то довериться.

Луиза с чашкой в руке села рядом с викарием.

— Как хорошо пахнет, мадам Рапо.

— О! Это целебный отвар с лакрицей, я беру ее на рынке у Сюзанны, она сама собирает травы. Хотите?

— В другой раз… Сегодня я довольствуюсь кофе… Отличным, впрочем!

Под конец превосходный вкус кофе уступил место горькой субстанции. Луиза явно перестаралась. Клеман не хотел досаждать старой женщине кулинарными вопросами: за несколько дней он, конечно, привыкнет. Вскоре восьмидесятилетняя старушка нарушила молчание:

— Вы знаете наши края?

— Я плохо знаю округу Сент-Эмильона, хотя и родился в Бордо. Я бы, конечно, предпочел познакомиться со здешней местностью при других обстоятельствах…

— Во всяком случае, вы мне очень симпатичны. Вы наверняка понравитесь местным жителям.

— К несчастью, мадам Рапо, я здесь лишь временно, монсеньор Леру поручил мне организовать похороны до назначения нового священника.

— О-ля, какая ужасная история!

Она торопливо осенила себя крестом и отпила глоток своего снадобья.

Ее причуды вызвали у священника улыбку. А местный акцент и манера раскатисто произносить букву «р» просто привели в восторг.

— На похоронах славного отца Анисе наверняка будет много народа. Жалко, что придется знакомиться при таких обстоятельствах. Когда вы собираетесь проводить службу?

— Дата пока не назначена, а отпевать будет монсеньор Леру.

— О, ну тогда придет очень-очень много народа!

В ту минуту, когда она снова осеняла себя крестом, в дверь дома постучали. Тяжело дыша, Луиза поднялась:

— Наверняка опять какой-нибудь журналист, со вчерашнего дня так и снуют. Но мне нечего сказать, я не даю «интервьюв».

Словно десятилетняя девочка, она вышла в коридор, правда, шаркая ногами. Клеман с улыбкой посмотрел ей вслед. Он относился к ней с некоторым сочувствием и даже нежностью, какую обычно внуки испытывают к своей бабушке. Такого рода монолог вошел у нее в привычку, и отец Анисе не раз делал ей замечания, но не упрекая, а подтрунивая. Она возражала, что всегда говорит вслух «на тот случай, если Эмиль ее слышит!». Клеман, со своей стороны, тоже не находил в этом ничего особенного, — в конце концов, разве сам он не обращается к Богу при таких обстоятельствах? И пусть Эмиль Рапо не был богом, но все-таки около сорока пяти лет он был избранником Луизы!

Старая женщина приоткрыла дверь и с недоверием посмотрела на посетителя:

— В чем дело?

Кюш широко улыбнулся:

— Мадам Рапо?

— Да, но я не даю «интервьюв», я уже говорила об этом вашим коллегам.

Полицейский протянул свое трехцветное удостоверение:

— Полиция, мадам… ваше имя мне сообщила мэрша.

— Да… Понимаю… Понимаю… Оно хоть настоящее?

Кюш успокаивающе кивнул:

— Мне надо задать вам несколько вопросов, это недолго.

— Не стойте на улице, а то пойдут разговоры.

Сняв цепочку, Луиза впустила полицейского. Прежде чем закрыть дверь, она выглянула на улицу и посмотрела вокруг, желая удостовериться, что никто не видел, как он вошел.

— Туда, дальше.

Решительным шагом Кюш направился в сторону света, заливающего комнату в конце коридора. Но именно из-за света он не заметил низкую балку и сильно ударился.

— Черт возьми!

Отец Клеман бросился Кюшу на помощь, Луиза поспешила вслед за ним, в который раз за день осенив себя крестом:

— О, боже! Вам хоть не очень больно? Я забыла предупредить вас.

— Нет, ничего, только лоб себе расшиб! Я вполне мог бы принять это за препятствие, чинимое полицейскому расследованию.

Полицейский изо всех сил принялся тереть лоб.

— Надо сказать, что я иногда забываю предупредить об этой балке; сама-то я маленькая и прохожу под ней свободно. Так вот, позвольте представить вам отца… О, я запамятовала ваше имя, святой отец, все это разволновало меня…

— Меня зовут Клеман. Господь испытывает вас в своем собственном доме, сын мой.

— Такая точка зрения вполне допустима и…

Мадам Рапо, успев прийти в себя, прервала полицейского:

— Это тот, кто заменил отца Анисе.

— Очень приятно, Кюш Тьерри, капитан, судебная полиция.

— Очень приятно, Клеман, викарий епископа, епархия Бордо.

Кюшу всегда нравился юмор, и он доволен, что встретил единомышленника. Викарий крепко пожал ему руку:

— Присядьте, пожалуйста, надо осмотреть вашу голову.

— О, не беспокойтесь, у нас в полиции крепкие головы.

Пока священник выполнял обязанности санитара, Кюш начал свое расследование:

— Мадам Рапо, сожалею, что приходится затронуть больной вопрос, но…

— Капитан, если хотите, я могу уйти.

— Нет, напротив, святой отец, вы можете остаться. Итак, по вашему мнению, были ли у отца Анисе враги? Не заметили вы в последнее время чего-то необычного?

Луиза Рапо взглядом спросила одобрения у отца Клемана.

— Не бойтесь, мадам, расскажите все, что вы знаете, нашему другу-полицейскому.

— Сколько ни думай, я не нахожу ничего необычного. Какая ужасная история! Отец Анисе прожил здесь лет двадцать, его все любили, что уж тут говорить… Наверняка это ошибка, знаете, как в том самом сериале, когда инспектор Деррик находит в канале женщину…

— Гм… Видите ли, немецкие сериалы не слишком меня увлекают. Вы можете показать мне его комнату?

Глазами Луиза Рапо опять спросила разрешения у отца Клемана.

— Хорошо, пошли, к тому же это будет ваша комната, святой отец. Я должна еще убрать кое-какие вещи, до сих пор я как-то не успела.

Она открыла дверь в глубине гостиной, и мужчины увидели прихожую, в которую выходили пять дверей. Благочестивая женщина объяснила:

— Эта дверь ведет прямо в ризницу, там тоже низкая балка, так что осторожнее! Вот эта дверь — в уборную, а через эту можно подняться на второй этаж… если хотите, я провожу вас туда потом… Здесь — ваша комната… Входите.

— А эта дверь?

— Это, святой отец, дверь, которая ведет в подземелье.

— В катакомбы.

Кюш, только что узнавший о них, изобразил всезнайку.

Мадам Рапо продолжила:

— Собор ведь очень древний, и под ним, можно сказать, настоящий швейцарский сыр, как говаривал мой Эмиль.

— Эмиль, вы сказали?

— Да, покойный муж мадам Рапо, дорогой капитан.

— Вот именно! А мой Эмиль хорошо знал все эти подземелья, ведь там прятались участники Сопротивления… Боши[4] никогда бы никого не нашли, если бы не предатель, говорил Эмиль… — И вдова снова перекрестилась. — Там, внизу, — десятки километров.

Во время Второй мировой войны Сент-Эмильон не мелькал на страницах газет и все-таки сыграл определенную роль. Его географическое положение, близость демаркационной линии, километры подземных ходов сделали городок центром Сопротивления. Катакомбы давали возможность перехода в свободную зону вплоть до исчезновения в ноябре 1942 года южной — неоккупированной — зоны. Начиная с февраля 1943 года карьеры стали «резиденцией» для всех, кто укрывался от отправки на принудительные работы в Германию. На Эмиля Рапо, руководителя подпольной организации «Коор-Астурия», донесли в мае 1943 года. Большинство членов его организации были казнены на месте. Эмиль, находившийся тогда на задании, сумел ускользнуть от гестапо. После трагедии он неделями скрывался по подземельям Сент-Эмильона. Там-то и снабжала его всем необходимым Луиза, с беспечностью своих семнадцати лет. Никто так и не узнал имени предателя, выдавшего организацию. В 1947 году герой женился на Луизе, которая была на десять лет моложе него. Они любили друг друга на протяжении сорока пяти лет и никогда не покидали Сент-Эмильона.

Три главных действующих лица вошли в удивительную комнату, непохожую на остальной дом. Красивые занавески из шелковой камчатой ткани красного цвета украшали с обеих сторон широкую стеклянную дверь. Едва они переступили порог, как их ноги утонули в обюссонском ковре, расцветка которого сочеталась со шторами. Справа стояла внушительных размеров кровать с балдахином, покрытая толстым теплым одеялом. Напоминанием о принадлежности жильца к определенному социальному кругу служило распятие над кроватью. По обе стороны — два переполненных книгами шкафа. На самых верхних полках красовались полные собрания сочинений Гюго, Бальзака и Золя в кожаных переплетах. Ламартин занимал место между Фенелоном и Монтескье. Должно быть, тут было собрано около восьмисот классических произведений. Слева находилась туалетная комната с эмалированной раковиной. Внизу она была обита ореховыми панелями, а вверху — мраморными пластинами. И наконец, вместительный шкаф из вишневого дерева с выгнутыми боками создавал впечатление богатства, которого никто не ожидал здесь встретить. Кюш удивился, но виду не подал:

— У вас тут очень красивая мебель, мадам Рапо.

— О, это мебель отца Анисе. Фамильная, как он говорил. — Она открыла застекленную дверь. — Смотрите, какой покой… — Она показала на сад. — Можно подумать, что никакой драмы и не было. Отец Анисе целыми часами размышлял здесь… Это был его маленький рай, как он говаривал.

Кюш и Клеман были очарованы этим местом. Сад, полностью огороженный каменными стенами трехметровой высоты, занимал около двухсот квадратных метров. Один из его уголков вполне заслуживал того, чтобы его обессмертили, настолько он был гармоничен, ведь великолепный букс обрезали лишь в Вербное воскресенье. В этот праздник ветки кропили святой водой, а затем их раздавали после мессы. А перед этим уголком стояла красивая беседка, сплошь увитая виноградом, в жаркие летние дни она давала живительную прохладу. Согласно установившемуся обычаю каждый год во время сбора винограда гроздья в саду срезал виноградарь, который в минувшем году больше других сделал вина. По легенде, священник ордена рыцарей виноделия готовил из этого винограда вино для причастия. Как часто бывает, на деле все оказалось по-другому и сорванным виноградом попросту угощались кюре и его друзья.

Место спокойное и, должно быть, не менялось на протяжении веков. Даже дверка под каменным сводом сохранилась, казалось, со времен монархии. Искусно обработанное кованое железо все еще находилось в хорошем состоянии, но его требовалось покрасить, чтобы предохранять от ржавчины. Посреди этой мирной гавани возвышалась статуя Мадонны.

— А эта калитка? — Кюш кивнул в глубину сада.

— Это выход на улицу, ключ всегда лежал на письменном столе отца Анисе. Тут никто никогда не ходит.

— Все его вещи остались пока в его комнате?

— Я ничего не касалась, я бы себе не позволила, я предпочла бы дождаться указаний отца Клемана.

— Благодарю вас, мадам Рапо, я пришлю полицейского офицера, и он все это осмотрит. — И, повернувшись к Клеману, капитан добавил: — Мы можем поговорить?

— Конечно.

Все трое направились в комнату.

— Вы можете закрыть дверь, мадам Рапо?

— Ну конечно, комиссар.

Мадам Рапо закрыла дверь и подошла к Кюшу с Клеманом.

— Нет… Вы не поняли. Вы выйдете и закроете за собой дверь.

— Хорошо, хорошо! Если я вам понадоблюсь, вы меня позовете.

С разочарованным видом Луиза подчинилась, оставив мужчин наедине. Капитан подошел к одному из шкафов и достал книгу. Кожаный переплет сохранился в отличном состоянии. Он осторожно открывал книгу. На третьей странице значились имя автора и название: Renatus Cartesius «Principia Philosophiae».[5] На следующей странице стояла дата: «Вышла в свет 10 июля 1644 года».

— Учитывая характер убийства, мое начальство попросило меня постоянно сообщать вам о ходе расследования. Я, конечно, не возражаю, но, со своей стороны, прошу и вас передавать мне всю информацию, которая могла бы пролить свет.

— В пределах того, что допускается моими обязательствами, вы можете рассчитывать на мое безоговорочное сотрудничество.

— Вы знаете, в каком году умер Декарт?

— Простите?

— Декарт, философ.

— Ну, думаю, в тысяча шестьсот пятидесятом, но боюсь, я вас не совсем понимаю.

— Сколько может стоить первое издание одного из величайших интеллектуалов семнадцатого столетия?

Он протянул книгу Клеману.

— Полагаю, довольного дорого.

— Я того же мнения. Вы знали покойного?

Капитан взял обратно том, который ему протянул священник, поставил на место и достал другой: «История бордоских вин» Пюше-Веньяна. И на этот раз он опять перелистал несколько страниц.

— Знал, но не слишком близко. Я встречал его раз или два, когда он приезжал к монсеньору Леру в Бордо. Видите ли, они были добрыми знакомыми, вместе ужинали. Их дружба длилась более сорока лет. Монсеньор чрезвычайно удручен этим преступлением. Потому он и направил меня сюда, чтобы я в меру своих слабых возможностей помог расследованию…

Послышался какой-то скрип. Направившись к двери, Кюш в то же время подал аббату сигнал продолжать говорить. Резким движением он открыл дверь и столкнулся нос к носу с Луизой Рапо, стоявшей на коленях перед замочной скважиной.

— Раз уж вы здесь, мадам Рапо, то входите!

Полицейский заговорщически улыбнулся священнику.

Луиза, слегка смущенная, встала:

— Да, комиссар Клюш.

— Кюш, мадам Рапо. Кюш без «Л». И капитан, а не комиссар, пока еще нет! Послушайте, у отца Анисе прекрасная библиотека… Я вижу, он проявлял большой интерес к литературе и винам.

— Думаю, да… и даже больше того… Это была его страсть, он принадлежал к рыцарям виноделия, и как раз в тот вечер, когда он умер, они все собирались.

— Это еще что такое?

— Рыцари виноделия?

— Да.

— Товарищество виноградарства.

— Вы хотите сказать виноградарей?

— Вот именно.

— Ясно. Хотите еще что-то добавить?

— Нет, нет, больше я ничего не знаю.

Порывшись во внутреннем кармане куртки, Кюш извлек бумажник, достал визитную карточку и протянул ее аббату:

— Хорошо, у меня пока больше нет вопросов, вот моя карточка с номером мобильного телефона. Ко мне, как и к Господу Богу, можно обращаться все двадцать четыре часа в сутки. Я остановился в «Дубовой бочке».

Покинув дом священника, капитан Кюш свернул направо, потом еще раз направо и оказался на улице Мадам Букей. Город Сент-Эмильон богат на исторические события, и эта женщина — часть их: во время революции она укрыла семерых жирондистов от монтаньяров.[6] В течение восьми месяцев осужденные прятались в колодце своей гостеприимной хозяйки. По доносу ее арестовали, судили, и она разделила судьбу заговорщиков — была гильотинирована 2 термидора II[7] года. Ныне ее мужество обессмертила эта узкая улочка, над которой время, похоже, не властно.

Добравшись до места, Кюш остановился перед металлической дверью. Это задний вход в дом священника. Все казалось нормальным, однако одна вещь его заинтриговала. Почему у двери, которой никогда не пользовались, были тщательно смазаны петли и почти новый замок? Кюш взялся за витую ручку и попытался повернуть ее, но дверь оказалась запертой. В задумчивости он продолжил осмотр. Полицейский принадлежал к той категории людей, которые испытывают потребность шагать, чтобы привести мысли в порядок. Погруженный в свои думы, он брел по крутым улочкам Сент-Эмильона, не обращая внимания на чету англичан, фотографировавших старый рынок на холме Тант. Ноги сами привели его на площадь Букейр. Это был базарный день, и на площади толпился народ. Царил невообразимый беспорядок. Нагромождение мешков свидетельствовало об активной местной торговле. Смешиваясь, запахи более или менее удачно соседствовали: дыни, помидоры, клубника, сыры. Пальма первенства принадлежала торговцу жареными курами: запахи птицы с тимьяном были способны возбудить аппетит у любого человека, когда часы показывают без четверти двенадцать. Торговцы громко зазывали покупателей. Очутившись посреди прилавков, Кюш уже взял протянутое ему печево, когда звуки мелодии «Янки Дудл» нарушили ход его мыслей. Он достал мобильный телефон. Пришло sms-сообщение: «Зайдите в мэрию, я там до полудня. Ж. Турно». Он посмотрел на часы, уже без десяти двенадцать. Чтобы добраться до мэрии, ему понадобится не более пяти минут.

За столом в приемной мужчина старательно заполнял какие-то бланки. Это был Мариус Пульо, сухопарый верзила с желтоватым, чуть ли не желтушным цветом лица. В тридцать восемь лет в его волосах уже появилась проседь. Слегка наклонив голову, он тщательно выводил буквы, затем аккуратно положил ручку рядом со стопкой бумаг. Взгляд его был ясным, а в мягком голосе слышался юго-западный акцент.

— Добрый день, я капитан Кюш, меня ждет мадемуазель мэрша.

— Минутку, я узнаю, может ли она принять вас.

Он взял телефонную трубку и, не спуская глаз с полицейского, обменялся несколькими словами, сводившимися к «да», «хорошо», «очень хорошо, мадемуазель мэрша». Точным движением он положил трубку на место:

— Наверху, направо, дверь в глубине коридора.

— Прекрасно, спасибо.

Кюш поднялся по лестнице и дошел до двойной деревянной двери. Справа он увидел латунный звонок. Он уже собрался было нажать на кнопку, когда сквозь створки двери до него донеслись голоса. Он замер и по профессиональной привычке припал ухом к двери, прислушиваясь.

— Перестань, Мишель, ты становишься параноиком.

— Нет, нет, у меня есть причины для беспокойства: любой полицейский по определению ищейка, он будет задавать вопросы.

— Ну хорошо… и что это доказывает? Никто не может знать, мы были осторожны.

— Это ты так думаешь. Ладно, я пойду, нельзя быть спокойной ни минуты. Увидимся позже. Удачи.

Кюш отошел от двери как раз в тот момент, когда она открылась. Женщина лет сорока внимательно оглядела его с головы до ног. Выступающие скулы, хорошо очерченный рот и пышная грудь, удерживаемая хрупкой перламутровой пуговицей: Мишель Монлор, единственная владелица аптеки в коммуне, еще сохранила остатки былой красоты.

— Она ждет вас.

Сухой, холодный и малолюбезный тон сопровождался резким движением подбородка.

— Спасибо, мадам…

Она продолжила свой путь, ничего не ответив и даже не удостоив взглядом полицейского, который пристально разглядывал ее приятную фигуру. Из глубины кабинета раздался голос, приглашая его войти. Он повиновался.

— Вы меня звали, и я поспешил!

— Да, капитан, как вы просили, я велела приготовить для вас помещение.

Тьерри Кюш и Жаклина Турно спустились по лестнице мэрии.

— Все хорошо, вы нормально устроились?

— Да, я поселился в «Дубовой бочке», как вы мне советовали. Хозяин весьма симпатичный.

— Семья Блашар знает толк в гостеприимстве.

— Я это понял…

Выборная представительница открыла дверь и показала просторную, современно оборудованную комнату с телефоном, Интернетом, надежным стенным шкафом. В глубине несколько стоек, на которых разложены туристические проспекты, расхваливающие привлекательность коммуны и ее окрестностей.

— Это филиал фирмы по обслуживанию туристов.

— Мне это подойдет.

Затем мэрша показала на дверь, выходившую прямо на площадь Пьосо: полицейский сможет приходить и уходить по своему усмотрению, даже если мэрия будет закрыта.

— Потрясающе, вы необычайно деятельны.

— А разве у меня был выбор? И потом, все это не очень хорошо для туризма и для нашего города. С тысяча девятьсот девяносто девятого года мы ведь все-таки включены в мировое наследие ЮНЕСКО…

— Вот как, скажите на милость!

Полицейский притворно любезен. Выборная представительница была слишком самодовольной. Мэрша воплощала собой все, что ему не нравится, для него она была в прямом смысле антиженщиной. Даже лак цвета фуксии, покрывающий ногти на ее ногах, вызывал у него категорическое неприятие. Судя по всему, ирония и презрение были единственными чувствами, которые она способна проявлять.

— Впрочем, вы ведь здесь не ради знакомства с культурным обликом нашего города… Не так ли?

— Напротив, мне это в высшей степени интересно. Как я уже говорил вам, незначительные детали могут помочь моему расследованию…

— Кстати, у вас есть новости?

— Нет, пока ничего определенного… Но раз уж вы здесь, не могли бы вы рассказать мне о содружестве рыцарей виноделия?

— А-а! Ну конечно, вы обращаетесь к одному из его членов. — При этих словах Кюш заметил горделивый огонек в ее глазах. Она тут же повеселела, на ее лице возникло нечто похожее на улыбку. — В задачу нашего содружества входит содействие продвижению некоторых сортов вина. Сегодня оно оказывает значительное влияние на местные и региональные проекты. Под руководством Элизабет де Вомор рыцари виноделия постоянно устраивают благотворительные мероприятия.

Кюш мгновенно что-то записал в блокнот.

— Вы можете сообщить мне адрес этой особы?

— Ввиду обстоятельств, безусловно. Хотите, чтобы я предупредила ее?

— Ни в коем случае, обожаю сюрпризы!

На лице Жаклины Турно вновь появилось властное выражение, она торопливо записала несколько слов на листке бумаги и протянула его полицейскому:

— Вот ее координаты.

— Улица Порт-Сен-Мартен, семь…

— Да, но видите ли, капитан, в этот час Элизабет может быть у себя в поместье.

— У себя в поместье?

— С тысяча шестьсот сорок третьего года семейство де Вомор владеет одним из тринадцати шато, в которых делают высококачественное вино зарегистрированной марки.

— Подумать только, такая давняя история.

— Наш город пропитан историей, но я предоставляю вам возможность открыть это самому… Держите, вот два ключа от помещения…

Она протянула ему кольцо с ключами и повернулась, собираясь уходить.

— Спасибо и, без сомнения, до скорой встречи.

Полицейский поднялся по трем ступеням крыльца и дважды постучал в ярко-синюю дверь. Пользуясь минутами ожидания, он принялся осматривать дом. Это было строение из известняка трехсотлетней давности. Пять больших окон второго этажа украшали маленькие капители. По ту и другую сторону от входной двери два других окна с полуприкрытыми ставнями придавали дому симметричный вид. На первый взгляд казалось, что там никого нет… Он снова постучал, на этот раз более энергично, затем, обернувшись, стал любоваться другим склоном Сент-Эмильона. Крыши были покрыты желобчатой черепицей, что придавало «крестнику» Бордо безмятежный вид. Внезапно, когда капитан уже потерял надежду, открылась дверь. Женщина лет пятидесяти пяти, со светло-желтыми, почти рыжими, волосами и ясным взглядом, схватила его за руку. Пойманный Кюш был вынужден следовать за ней.

— А я ждала вас! Входите быстрее.

— У меня сложилось впечатление, что произошла утечка.

— Вы на редкость точно выразились! Идите за мной.

Удивленно подняв бровь, Кюш вошел в дом. Хозяйка, женщина среднего роста, кроме энергии излучала определенный шарм, подкрепленный природной элегантностью. Тонкие губы, задорный нос и пылкий взор. Ей очень шли веснушки. Одета она была просто: бежевые брюки с застроченными складками, белая блузка, двухцветные мокасины в тон.

— Это случилось недавно, в тот вечер, когда у меня собирались друзья.

— Да, я в курсе. Это трагично.

— Не будем преувеличивать, все не так уж серьезно.

На лице Кюша отразилось сомнение.

— Вы были поблизости?

— Нет, не совсем. Меня предупредила Нинетта, моя экономка. Она находилась рядом, когда это произошло.

— А мне ничего не сообщили. Это ведь очень важно!

— Я не думала… Иначе я предупредила бы ваших коллег.

— Это все меняет.

— Взгляните сначала… Да вот она! — Хозяйка дома показала на великолепную посудомоечную машину немецкого производства. — Не знаю, что с ней случилось…

— А-а… думаю, произошла ошибка. Посудомоечные машины не по моей части.

— Однако Нинетта сказала им…

Кюш показал полицейское удостоверение:

— Я не имею никакого отношения к электробытовой технике… Я из полиции.

— О, простите! Я с самого утра жду мастера. Прошу прощения за эту ошибку, месье…

— Капитан Кюш. Там написано.

— Полагаю, вы пришли по поводу бедняги Анисе?

— Действительно, насколько мне известно, в вечер убийства он вышел от вас.

— Да, все это так печально. Пройдемте, пожалуйста, в гостиную.

Это была очень просторная комната, окна которой выходили на улицу. Красиво уложенные золотисто-зеленые парчовые шторы создавали атмосферу в стиле ампир. В центре лепного потолка висела люстра из венецианского стекла. Одна стена сплошь была увешана фотографиями; их, должно быть, не меньше сотни. К другой стене примыкал камин с ореховым ригелем, скошенными косяками и консолями. Картина с изображением сцены охоты над очагом придавала комнате еще большую глубину. Справа от камина стояли приземистый, пузатый комод и маленький пресс из каштанового дерева, напоминающий, если кто забыл, что здесь край вина. Наконец, вдоль левой стены находился длинный стол из тикового дерева, три метра в длину и два в ширину. Кошачья корзина была не просто частью интерьера, ибо там дремал, удобно устроившись, белый кот. На крышке стола, кроме портативного компьютера, лежало множество книг. Можно было подумать, будто вы попали в отдел «Виноградарская литература» книжкой лавки Молла.[8] Кюшу, как истинному любителю антиквариата, подобное убранство пришлось по вкусу. Полицейский и хозяйка дома сидели друг против друга на мягких канапе, разделенных низким столиком, столешница которого была не чем иным, как обрамленной паркетной плиткой.

Готовый в любую минуту начать записывать, Кюш внимательно вслушивался в слова пятидесятилетней женщины.

— В тот день я устраивала вечер в своих погребах. Мы собрались на дегустацию одного местного вина для его реабилитации.

— Вы можете рассказать мне о вашем…

— Это называется содружество рыцарей виноделия. Однако я вижу, что вы не знаете, о чем идет речь, и попробую вас просветить.

— С удовольствием послушаю, для меня тут не все ясно.

Мадам де Вомор встала:

— Вам что-нибудь налить?

— О, я не откажусь от стаканчика кока-колы.

— Кока… кола? Но я не держу ничего подобного! Из игристого у меня есть только шампанское. Хотите бокал?

— Нет, благодарю вас, я выпью стакан воды.

— Негазированной или газированной?

— Вода из-под крана вполне подойдет.

В коридоре появилась толстушка лет тридцати, нагруженная покупками.

— Ах, Нинетта, вы как нельзя кстати! Налейте стакан воды из-под крана инспектору Кюшу.

— Капитан Кюш.

— Да… Капитану.

— Хорошо, мадам.

— Вы собирались рассказать мне о вашем содружестве…

— Да, простите, я продолжаю… Содружество рыцарей виноделия было создано в тысяча сто девяносто четвертом году…

— Благодарю за урок истории, но мне хотелось бы узнать о его нынешней деятельности. Что касается истории, то в следующий раз у нас будет чуть больше времени.

Элизабет де Вомор казалась разочарованной из-за того, что лишилась возможности поведать о вещах, так хорошо ей известных.

— Видите ли, история позволяет понять настоящее. Ну хорошо! Сегодня содружество насчитывает около ста пятидесяти приверженцев по всему миру. Правление состоит из тринадцати членов, которых называют рыцарями. Я Великая Лоза — или, если хотите, председательница. Постоянные члены ассоциируются с почетными членами. Вам следует знать, что с давних пор кюре Сент-Эмильона является духовником содружества.

— Каким образом их принимают? Это пожизненные члены?

— Прием происходит путем кооптации, и, за исключением чрезвычайных обстоятельств, да… вы являетесь членом содружества пожизненно.

При упоминании о содружестве Великая Лоза впала немного в лиризм. Кюш не мешал ей, он знал: когда люди забывают, что перед ними полицейский, они говорят свободнее. Причем инстинктивно, даже если им не в чем себя упрекнуть… Видимо, они испытывают врожденный страх перед жандармом.

— Видите ли, содружество — это отчасти жизненная философия, можно сказать, предопределение. Мы организуем жизнь общества, никогда не выставляя себя напоказ, мы затрагиваем самые разные темы. Рыцари нередко активно участвуют в экономических, политических и социальных проектах…

— А виноградарских?

— Разумеется. Первейшая задача содружества заключается в популяризации лучших марок наших вин во всем мире. Мы представляем наш город и его тысячелетние традиции. Ради этой цели мы принимаем в свои ряды влиятельных людей, как французов, так и иностранцев. Известно ли вам, например, что в нашем содружестве состоял один американский президент?

— Нет!

— Так вот! Представьте себе, что это был Теодор Рузвельт… В Белом доме предпочтение отдавали вину «Шато Вомор» урожая тысяча восемьсот девяносто шестого года… Насыщенное, густое, сохранившее вкус плодов…

— Мадам, окажите любезность, не можете ли вы поведать мне о живых, а не о мертвых?

Раздосадованную хозяйку дома такое отсутствие интереса задело за живое.

— Прекрасно, в таком случае задавайте вопросы, и я на них отвечу.

— У вас есть список всех членов, и особенно тех, кто был у вас в тот самый вечер?

— Ну конечно. Сейчас я вам его дам.

Она направилась к компьютеру; после нескольких щелчков принтер заработал.

— Послушайте, месье Кюш…

— Капитан Кюш, в нашем содружестве это тоже важно.

— Простите, капитан… Я полагаюсь на вас, надеюсь, этот список не будет предан огласке. Здесь есть важные персоны, а вот здесь указаны их личные адреса и номера телефонов. — Она протянула шесть листков, отпечатанных на принтере. — Вот полный список наших членов, красным я пометила всех рыцарей, присутствовавших в воскресенье вечером.

В это самое время Луиза Рапо наводила порядок в доме священника. Она аккуратно складывала вещи отца Анисе. Раскрыв свою пасть, большой чемодан навсегда поглощал прошлое покойного. Каждое движение Луиза Рапо сопровождала пояснениями: «Вот его воскресная рубашка. Это я ему подарила на его семидесятилетие». А после каждой фразы она то жалобно вздыхала, то всхлипывала. Она заметила, что все его сорочки из чистого хлопка, поскольку кожа священника была очень чувствительной. Отец Клеман слушал ее причитания, разглядывая книги в библиотеке своего предшественника. Луиза сняла со стены несколько фотографий, и тут тоже, конечно, не обошлось без пояснений: «Вот он вместе со славным господином Эдмоном, теперь он и сам к нему присоединился». Всхлипывания и крестные знамения сменяли друг друга. Викарий рассматривал какую-то книгу, не переставая слушать благочестивую женщину, которая уложила в чемодан последние вещи аббата. Теперь шкаф был свободен.

— Знаете, святой отец, я занимаюсь здесь всем. Отец Анисе всегда говорил, что я его правительство…

Клеман улыбался, слушая свою новую помощницу.

— По понедельникам я забираю белье и возвращаю его через неделю, выстиранное и выглаженное. Я все кладу на кровать. Уборку я делаю по средам после обеда, а на рынок хожу по пятницам утром. Вам это подходит?

— Да, прекрасно, не меняйте своих привычек.

— Ну вот! Все уложено.

Восьмидесятилетняя женщина направилась к письменном столу. Там лежали металлическая коробка с надписью «Бисквитная фабрика «Сезнек»» и несколько цветных конвертов. На одном из них было написано: «Корреспонденция».

— Все это я тоже уберу, месье кюре.

Луиза собралась было взять коробку.

— Нет, оставьте, я сам положу ее в чемодан, вы можете заняться своими делами, а я достану свои вещи. Вы говорили, что вход в ризницу через левую дверь по коридору?

— Да, так оно и есть, но я провожу вас.

— Нет, не стоит, я сам найду.

— Прекрасно, тогда я ухожу. И снова зайду к вам перед ужином.

— До встречи, мадам Рапо, и спасибо за все.

Как только старая женщина вышла, отец Клеман открыл конверт с надписью «Корреспонденция» и стал внимательно читать. Наконец-то он мог начать свое расследование.

Убийства священников — сколько всего за этим стоит! Примас Аквитании жаждал узнать истину.

А мадам де Вомор продолжала отвечать на вопросы полицейского.

— Я думал ваше правление состоит из тринадцати членов.

— Да, верно.

— Но в вашем списке я вижу только десять отмеченных имен, а где остальные?

— Справедливое замечание. Чета Понсон-Террай приобрела виноградники в Калифорнии и делит свое время между Францией и Соединенными Штатами. Они вернутся лишь в сентябре. Точно так же лорд Кинсли часть года живет в Девоне. Он должен вернуться со дня на день.

— Прекрасно… И еще один вопрос…

— Я вас слушаю…

— В котором часу ушел отец Анисе?

— Думаю, где-то без четверти двенадцать. Мне было жаль смотреть на него, когда он уходил так поздно со своим молитвенником под мышкой.

— Он покинул вас одним из первых?

— Нет, последним. В ту минуту, когда он собрался уходить вместе с другими гостями, у нас состоялся короткий разговор по поводу нашего нового сорта и его скорейшего освящения.

— Я не очень понимаю.

— Видите ли, капитан, виноградники и религия здесь тесно связаны. Для получения хорошего урожая Божественное благословение имеет первостепенное значение, и этот новый сорт должен быть освящен до следующего сбора винограда.

— Понимаю… Ничего другого, что могло бы внести ясность в мое расследование?

— Нет, мне больше нечего вам сказать.

— Хорошо, попрошу вас не покидать город, не предупредив меня… Я остановился в «Дубовой бочке». — Он протянул ей свою визитную карточку.

— Прекрасно, вы остановились у одного из наших членов.

С этими словами мадам де Вомор встала, чтобы проводить капитана.

— Да, я видел его в вашем списке.

— Кристоф Блашар — наш главный виновед.

— Главный?..

— Виновед, он ведает винными погребами нашего содружества. Мало кто наделен таким же вкусом, как он.

— Ну что ж, за сутки я уже познакомился с тремя из вас…

— Кто третий?

— Ваша мэрша.

— Жаклина — выдающаяся особа. Она присоединилась к нам три или четыре года назад. Она не только рыцарь, но и мой заместитель, своего рода наш управляющий делами… — Хозяйка широко распахнула дверь. — Я в вашем распоряжении, капитан, если вам понадобятся дополнительные сведения…

— Я надеюсь завтра же встретиться с вами, мне необходимо собрать всех, присутствовавших на том вечере. — На углу улицы Кюш заметил остановившуюся машину мастера по ремонту посудомоечных машин. — А что касается вашей утечки, то, думаю, все наладится.

Закончив обустраивать комнату и взглянув на свои механические часы, отец Клеман решил пойти в собор. Он был безусловным сторонником заводного механизма. Каждый вечер перед тем, как выключить свет, он брался за головку своих часов и медленно крутил ее по часовой стрелке. Этот привычный жест каждый раз отмечал окончание дня. Ему не нравились батарейки, равно как и мысль не быть хозяином своего времени и своей судьбы. Согласно собственному образу жизни, он был актером, а не зрителем своего существования. И он часто повторял одну из любимейших своих поговорок: «На Бога надейся, а сам не плошай».

Он открыл дверь, ведущую из коридора в ризницу, не забыв наклониться, чтобы не удариться о деревянную балку. Ризница представляла собой маленькую квадратную комнату. В центре ее на сосновом столе лежали несколько брошюр и стояло с десяток ивовых корзин. Напротив стола находились в ряд четыре металлических шкафчика. Открыв первый, он аккуратно развесил свою священническую одежду. Похоже, шкафчик был предназначен именно для этой цели. Покончив с одеждой, он прошел через потайную дверь, ведущую в церковь. Сделав несколько шагов, он остановился на границе трансепта и нефа и, подняв голову, принялся созерцать контрасты Истории. Здесь гармонично соседствовали строгий романский стиль и пламенеющая готика. Из века в век собор преображался по прихоти строительного гения людей. Справа был установлен величественный орган, слева над несколькими рядами скамей возвышалась кафедра. Он был один и наслаждался этим исключительным мгновением. Через несколько минут он опустился на скамеечку для молитв перед алтарем. Тишину внезапно нарушила токката Иоганна Себастьяна Баха. Ее звуки сразу наполнили собой собор. Отец Клеман достал из кармана мобильный телефон:

— Алло… Добрый день, монсеньор… Да, я благополучно доехал… Нет… Не знаю, но я задам вопрос полицейскому, с которым познакомился сегодня утром… Да, он прекрасно понял, как важно для нас быстрое расследование этого дела… Спасибо, монсеньор, я позвоню вам, как только у меня будут новости.

Захлопнув телефон, отец Клеман убрал его в карман сутаны. Затем продолжил знакомство с церковью. За кафедрой возвышалась многоцветная позолоченная деревянная статуя высотой в восемьдесят сантиметров. Это была святая Рита, в плиссированном платье, с раскрытой Библией в руках. Он всегда с особым благоговением относился к этой святой, которая была причислена к лику блаженных Урбаном VIII и канонизирована в 1900 году папой Львом XIII.

Викарий снова опустил руку в карман и принялся искать мелкую монету. Но нашел лишь одно евро. Свечи стоили два с половиной евро, а не догоревшие — один евро. Священник предпочитал свечи со стеклянным колпачком. Свечи изготавливали мастера-свечники уже более пятисот лет. Два года назад он посетил одну из таких фабрик. Это было так называемое производство «с погружением», технология, которая позволяла получать знаменитые канонические формы, тонкие вверху и постепенно расширяющиеся к основанию. Хлопчатобумажные фитили предварительно прикрепляли к рейкам и все сразу погружали в горячий воск. Число погружений зависело от того, каким должен быть диаметр свечи.

Не располагавший необходимой суммой и не желавший жить в кредит, священник опустил свою скромную лепту в кружку для пожертвований и взял огарок. Слабенькое пламя дрожало. Оно казалось таким беззащитным среди этого простора. Клеман опустился на одно колено и начал читать молитву, глядя на свечу. Некоторые считали, что, как только загорался фитиль свечи, чья-то освободившаяся душа возносилась к Богу. Для Клемана наступила минута подумать о дорогих ему существах. У него вошло в привычку вспоминать о своих близких, входя в часовню, церковь, резиденцию примаса или неизвестный ему собор. Он полагал, что его участие необязательно, но все-таки необходимо.

Седьмой номер в гостинице. Кюш лежал на великолепном постельном белье, достоинства которого, не скупясь, нахваливала Памела. Он наблюдал за неутомимым полетом мухи. Взгляд его следил за насекомым, но мысли были заняты другим. Он целиком был занят расследованием, которое пресса назвала «дело Анисе». Им овладели непонятная тревога и возбуждение, он испытывал чуть ли не раздражение. С чего начать? Надя была настроена очень оптимистично, но он полагался на интуицию. А она говорила ему, что дело затянется. Он должен был определить круг общения жертвы, ее привычки и окружение.

Во время убийства на улице нередко находятся свидетели. Здесь же после опрашивания соседей не осталось никаких сомнений, решительно ничего! Никто ничего не видел и не слышал. Ни единой ниточки, за которую можно было бы уцепиться, ни малейшего следа. Никакой улики, полная пустота. Кюш снова и снова задавался вопросами. Действительно ли хотели убить священника? Или он оказался там в неподходящий момент? А может, преступление совершено каким-нибудь пьяницей или наркоманом? Нет, его даже не ограбили… Разве что… Разве что убийцу спугнули, и этим объяснялось то, что бумажник не украли. Возможно, Бернадетта Мутье, обнаружившая тело, появилась слишком рано… Или слишком поздно!

Капитан встал и направился к столу напротив открытого окна. Он высунулся на улицу: воздух раскаленный, но вполне приятный. Кюш закрыл глаза, шум фонтана действовал на него успокаивающе. Взяв себя в руки, он прикрыл створки и просмотрел несколько листков, лежащих на компьютере. Это был список, врученный ему Элизабет де Вомор. Первопричина, возможно, скрывалась здесь, в этом допотопном содружестве. Кюш принялся изучать имена, делая кое-какие пометки. Зазвонил мобильный телефон, и он привстал:

— Алло… Да, святой отец… Нет, я не знаю, когда можно будет забрать тело аббата. Да… Я жду известий от судебно-медицинского эксперта… Я сообщу вам… Не знаю… когда хотите… Завтра вечером… Прекрасно. Тогда до завтра… у вас дома.

Отец Клеман стоял возле алтаря. Два ряда, каждый из восьми стульев справа и слева, казались сделанными из одного куска дерева. Под поднятыми сиденьями зияли выступы. В полусогнутом виде стул казался каким-то авангардистским произведением. Каждый из шестнадцати стульев коричневато-красного цвета украшали искусно вырезанные деревянные фигурки. Викарий с удовольствием разглядывал их. Он любовался целующимися птицами, русалками, единорогом, драконами, ангелами, головами людей… Он опустил сиденье четвертого стула во втором ряду справа и присел на несколько минут, прежде чем продолжить обход. В то мгновение, когда он, проходя мимо распятия посреди клироса, преклонил колени, осенив себя крестным знамением, послышался шум. Через северный вход в церковь кто-то вошел… Кюре увидел идущую ему навстречу женщину.

— Добрый день, святой отец. Вы замещаете отца Анисе?

— Да, мадам, чем могу вам помочь?

— Меня зовут Моника Барбоза, я органистка церковного прихода и руководительница хора.

Это была женщина лет пятидесяти, с большим носом с горбинкой и скошенным подбородком. Ее слегка загорелое лицо и приветливый вид сразу вызывали симпатию. Что касается одежды, то сразу было заметно, что она хотела выглядеть достойно, направляясь в церковь. Костюм мышиного цвета, прямая юбка чуть выше щиколотки. Юбка чуть-чуть тесновата, и это заставляло предполагать, что одежда давнишняя и что она каждый раз должна была напоминать своей владелице о бремени бегущих лет. Завершали ансамбль черные, безупречно начищенные мокасины.

— Я хотела поговорить с вами о похоронах отца Анисе. Вы можете уделить мне несколько минут, чтобы выбрать, какие песнопения должны прозвучать?

— Я не могу вам сейчас ответить, мессу будет служить архиепископ Бордо. Поэтому мне надо спросить у него… Не могли бы мы встретиться завтра?

— Конечно, святой отец, в котором часу?

— Около четырнадцати часов, если можно.

— Я попробую договориться с мужем, чтобы он сам открыл гараж… Он ведь владелец гаража.

— Было бы замечательно, если бы вы смогли договориться.

Вечерело, капитан Кюш потягивал в зале «Дубовой бочки» кока-колу с лимоном. Блашар стоял за стойкой бара. Подобно дирижеру, он следил, чтобы стаканы не пустовали слишком долго. Несколько завсегдатаев все еще не ушли. Просматривая «Экип», Кюш незаметно прислушивался к разговорам. Марсель Марьетт был весьма словоохотлив. Это был пятидесятишестилетний холостяк с выразительным лицом, изборожденным глубокими морщинами. В его курчавой шевелюре не было видно ни единого седого волоса. С немного искривленным носом, распухшим и красным, с проступающими сосудами, он никак не походил на безупречного Аполлона. А лицо в красных прожилках свидетельствовало о чересчур большом пристрастии к спиртному. Полицейский догадался, что это местный заводила. Марьетт вступал в споры с такой горячностью, что Кюш слышал каждое его слово.

— Хозяин, повторить… Я угощаю.

— Не откажемся! Раз уж ты угощаешь…

— Фернандо, хочу напомнить тебе, что платят всегда проигравшие.

— Не хвастайся, Марсель, тебе просто повезло.

— Это вовсе не везение, а талант, врожденный дар для игры в шары, месье мастер по ремонту автомобилей. Эта игра подобна женщинам, тут самое трудное кончить!

Вокруг стойки раздались смешки. Как напомнил Марьетт, Фернандо Барбоза владел гаражом в Сент-Эмильоне. Португалец по происхождению, он сумел основать процветающее дело. Несмотря на жизнь во Франции, он по-прежнему говорил с небольшим акцентом, который выдавал его корни. Густые усы, как у Клемансо, скрывали толстую губу. Зубы у него были неровными, но отличались ослепительной белизной. Как обычно, покидая гараж, он надевал свою неизменную спецовку. «Это маркетинг», — говорил он. Несмотря на все усилия супруги отыскать чудодейственное средство, его ногти оставались черными.

— А аптекарь-то вошел в силу. Говорю же вам, эта пара Марьетт — Монлор наведет страху в нынешнем сезоне! Не следует досаждать нам, тем более что Монлор здорово наловчился в броске!

— Наверно, не с женой тренировался. С ней он скорее склонен прицеливаться…

Замечание владельца гаража тут же вызвало ответную реакцию посетителей, и присутствующие зашлись непристойным смехом.

— Во всяком случае, лично я в этом году меняю партнера. С Анжем я и без того целый день толкусь в гараже. Так стоит ли проводить с ним время еще и при игре в шары?!

— Вот тебе и раз, одно поражение — и месье отказывается от своего раздвижного ключа? Что ты об этом думаешь, Блаш?

Как только наступил опасный момент, хозяин наполнил стаканы. Бутылки с анисовым ликером и красным вином того и гляди опустеют.

— Марсель, прошу тебя, не заводи разговора об этом типе!

— Это почему же?

— Потому что вчера Дютур опять впал в ярость, он устроил мне такой трамтарарам, что ты и представить себе не можешь.

— Тебе прекрасно известно, что у Анжа бывают этакие дни. Скажи ты ему, Фернандо!

— Н-да, но я сыт по горло его вечным психозом, своими громкими скандалами он в конце концов отпугнет всех моих клиентов.

— И со мной то же самое. Здесь почтенное заведение, международная клиентура, меню на трех языках, тридцать мест внутри, двадцать на террасе… И такие бурные вспышки не способствуют торговле, не говоря уже о репутации.

— Нет, вы только послушайте его, он, видно, принимает себя за Бахуса и желает иметь свою звезду в путеводителе «Мишлен»…

— Перестань валять дурака, Марьетт. К тому же ты самый настоящий невежда, и богохульствовать после воскресной драмы, мне кажется, недопустимо.

— Унтер-офицер Марьетт, так будет вернее.

— Уже четыре года, как ты не унтер-офицер, так что просто Марьетт, и все тут.

— Ну ладно, пускай просто Марьетт, но сказать по совести, если бы он, этот самый Марьетт, вел расследование, то виновный давно уже был бы за решеткой.

Бывший жандарм допивал свой стакан… И наливал еще.

— Разумеется, стариков решили спровадить на пенсию и дать шанс молокососам в коротких штанишках, так что ж вы хотите, не скоро поймают виновного…

— А ты-то уже нашел решение? Хорошее у тебя винцо, старина Блаш… оказывается, пили вместе с комиссаром Мегрэ и не знали этого. Надо сказать Монике.

— Во всяком случае, если у тебя есть какие-то мысли, то я знаю здесь кое-кого, кто этим заинтересуется… — Блашар кивнул в глубину зала, указывая на столик бордоского полицейского. — Позвольте представить вам капитана Кюша… «Молокососа», которому поручено расследование.

— Вот это да…

Марьетт повернулся к Кюшу:

— Я ничего не имею против вас, коллега, но следует…

— Коллега?

— Да, я был жандармом, руководил бригадой Сент-Эмильона, а пять лет назад они решили все перестроить… Нехватка средств, говорили. И вот результат, сегодня он налицо, несчастных людей убивают прямо на улице. Проходимцы знают, что железного кулака, который поддерживал порядок в городе, больше нет. Так чего же им стесняться!

— Ваше мнение меня чрезвычайно интересует… коллега!

Забрав свой стакан, унтер-офицер Марьетт направился к столу Кюша:

— Вы позволите?

— Ну конечно, присаживайтесь! Я рад встретить профессионала. Так что, у вас есть версия случившегося?

— Видите ли, это маленький спокойный город, и скверных парней все прекрасно знают.

— Расскажите поподробнее, это очень интересно…

Унтер-офицер обернулся, чтобы удостовериться, что никто его не подслушает, и понизил голос:

— Я никого не хочу обвинять, но малыш Дютур наверняка не такой уж чистенький. Вы видели фильм «Хористы»?

— Да, видел.

— Действие, противодействие! Как в фильме.

Бывший жандарм жестами подтвердил свою мысль: вытянув одну руку, он пошевелил пальцами, изображая дурное действие, а другой тем временем крепко схватил первую, сжав запястье.

— Вы понимаете, что я хочу сказать?

К столику подошла Памела:

— Ну что, опять сплетничаешь?

— Ничего подобного, излагаю коллеге факты… И потом, тебя это не касается, это наши профессиональные дела… — Поднявшись, он взял свой стакан. — Поговорим об этом в другой раз, тут и у стен есть уши.

— Вот именно, ступай прогуляйся к стойке… Вы будете ужинать здесь, капитан?

— Посмотрим, а что вы предлагаете?

— Сегодня вечером у нас курица с фирменным пюре.

— Ну, если это курица, то я не могу отказаться!

В темноте на лестнице виднелся чей-то силуэт. Каждый шаг незнакомца вызывал похожий на стон скрип, который разносился по всему дому. Человек остановился на лестнице и прислушался… Ни звука. Луч карманного фонаря осветил дверь, рука в перчатке опустилась на дверную ручку и повернула ее. Дверь открылась с легким стуком… Фонарь осветил комнату, должно быть, это гостиная. Часы здесь остановились, покрытая простынями мебель напоминала бесформенные застывшие призраки. Жизнь давно покинула это жилище. Подобно маяку во мраке ночи, луч шарил по комнате. Слева — большой книжный шкаф, наполненный книгами и безделушками; напротив, у окна, — стул и письменный стол; справа, возле другой двери, — кресло, тоже покрытое белой простыней. Неизвестный направился к книжному шкафу, выдвинул один из ящиков и схватил маленькую связку ключей, когда тишину вдруг нарушил смех… Человек выключил фонарь и замер, голоса слышались все ближе. Он подошел к окну и посмотрел сквозь жалюзи. Пара влюбленных удалялась, исчезая во тьме. Незнакомец направился к письменному столу, отодвинул стул. Яркий луч высветил замок. Человек уверенно вставил ключ. Замок открылся… Внутри лежало множество бумаг. Он достал их и начал просматривать одну за другой. На одном конверте было написано имя: РЕЖИНА КАДОРЕ.

Среда, 20 июня

Белые буквы четко выделялись на зеленом фасаде. Название заведения подтверждалось красноречивой вывеской с изображением винной бочки.

С улицы ресторан был разделен на два отдельных помещения дверью, которая вела в гостиничную часть «Дубовой бочки». Правый зал, довольно просторный, нередко пустовал. Хозяин сдавал его только по предварительным заказам, за исключением периода с 15 июля до 1 сентября, когда он расширял помещение ресторана. А так, по случаю разного рода собраний, в зале могло разместиться около тридцати человек. Кроме летнего периода, в нем находилась добрая старая модель настольного футбола «Бонзини В60» с красными и синими мячами. За один евро можно было получить двадцать пробковых мячей. Другой зал являлся стратегическим центром заведения. Сразу после входа, как раз за витриной, стоял круглый стол, за которым могли разместиться шесть человек, — стол хозяина. Блашар сам заказывал местные марочные вина: о-медок, кот-де-блай, помероль, сент-эмильон… Шесть других столов из той же партии, рассчитанные на четыре персоны, были разбросаны на пути к бару.

Не афишируя этого, Блашар любил свое дело. Оно обеспечивало все, что было ему дорого: его дочь и его вино. На полке за стойкой он выставлял фирменные бутылки мелких производителей, которым такая реклама шла только на пользу. Здесь отменные вина с указанием года урожая соседствовали с малоизвестными винами, которые нередко таили приятные сюрпризы. Слева от стойки два столика преграждали доступ в тенистый садик. Напротив узкий коридор вел во второй зал.

«Дубовая бочка» процветала. Выбор серьезных вин, радушный прием и священный ужас перед приличиями способствовали укреплению репутации заведения. Блашар никак не мог понять людей вроде Паркера, которые под предлогом аттестации вин делали погоду в виноградарском мире. «Виданное ли дело, чтобы любитель кока-колы аттестовывал лучшие сорта наших вин, — разве мы арестовываем их гамбургеры?» По его мнению, это извращенная, порочная система, в которой преобладали приятельские отношения.

Этим утром, покинув стойку, он протирал стаканы и, насвистывая, расставлял по местам посуду на кухне. Во всем царил порядок. За столиком Тьерри Кюш заканчивал завтракать. Напротив него, сидя боком, Памела пила кофе без кофеина. Они тихонько беседовали. К своему величайшему огорчению, папаше Блашару никак не удавалось расслышать, о чем они говорили…

— Марьетт неплохой малый, он выпивает, чтобы забыться. Живет один, никогда не был женат…

Полицейский согласно кивнул, вытирая рот. Именно в такого рода беседах можно узнать об интересных вещах.

— Единственные его приятели — это партнеры по игре в шары и те, с кем он встречается у стойки.

Кюш достал из мятой пачки две сигареты:

— Вы курите?

— Да, особенно чужие, два года назад я бросила. Сама больше не покупаю, но, когда угощают, выкуриваю одну. — Она взяла сигарету. — К тому же это светлый табак. И, взяв зажигалку полицейского, добавила: — Хотите и вам запалю?

— Вы на верном пути… Нет, я шучу! Так вы мне говорили, что он одинокий…

— Да, когда три или четыре года назад решили закрыть жандармерию, он предпочел уйти на пенсию. Сейчас он уполномоченный по снятию проб.

— Это еще что такое?

— У нас лучшие сорта вин проверяются дважды в год. Уполномоченные приходят в поместья и берут образцы, обычно два литра. Но система дала небольшой сбой, и Марьетт, по слухам, не забывает при этом и о своем личном погребе… Шато Марьетт… надеюсь, вы понимаете, что я хочу сказать.

— Отлично понимаю!

— Наша семья занимается виноделием чуть больше века. После смерти мамы папе пришлось продать из-за прав на наследство…

Блашар тем временем подошел поближе…

— Так оно и есть, местных людей постепенно заменяют «денежные мешки»: американские торговые предприятия вовсю скупают виноградники.

— Понимаю.

— Впрочем, у меня осталось еще несколько отличных бутылок внизу. В ближайшие дни надо показать вам изнанку декорации. Ладно, позвольте предложить вам кое-что, я угощаю.

— Нет, спасибо. Уже поздно, меня ждет моя команда.

— Вы не хотите отведать вина, рекомендованного главным виноведом рыцарей виноделия?

— В девять часов утра я пью только кофе. В другой раз — с удовольствием, если позволите.

— Хорошо, договорились.

Хозяин ушел.

— Что вы можете рассказать мне о содружестве? Похоже, оно здесь пользуется авторитетом.

— Знаете, все хотят стать его членами, но счастливчиков мало…

— Однако с понедельника я уже повстречал троих из них.

— Кого еще, кроме моего отца?

— Мадемуазель мэра… Вернее, мэршу, раз уж именно так следует говорить.

— С ней не слишком приятно общаться!

— Похоже, что так. Однако я вижу, у вас есть что мне рассказать…

— Мы могли бы поговорить об этом наедине, — сладчайшим голосом произнесла Памела.

Кюш смущенно улыбнулся. Полицейский имел обыкновение сам завлекать, а не наоборот.

— А кто же еще?

— Мадам де Вомор, я уже не говорю о бывшем прелате, который отошел к своему покровителю.

Памела пренебрежительно подняла мизинец правой руки:

— О, эта Вомор тоже не в моем вкусе. Она изображает из себя представительницу крупной буржуазии, потому что стоит во главе содружества, но меня не проведешь.

— Что вы этим хотите сказать?

— Только то, что она самая обычная женщина. Говорят, будто в округе у нее есть какой-то мужчина. «Веселая вдова», как утверждает Марьетт.

Не пробило еще и десяти часов, когда машина Нади Маджер остановилась возле мэрии. Открыв багажник, она достала маленький чемоданчик, а затем, подойдя к Мариусу Пульо, показала ему свое полицейское удостоверение:

— Здравствуйте, я лейтенант Маджер, мне нужен капитан Кюш.

— Добрый день, мадам, первая дверь направо.

— Спасибо, удачного дня.

Постучав в дверь туристического филиала, она вошла, не дожидаясь ответа:

— Это здесь новый комиссариат?

— Привет, Старски.

— Хелло, босс. Прекрасное помещение!

— Это было нелегко.

— Могу процитировать тебя: «Важен лишь результат…»

— Цитируй лучше великих авторов.

— Ты разослал повестки?

— Да, вчера во второй половине дня… На утро у нас трое.

— И с какого важного преступника начнем?

— С профессора Антуана Шане…

— И чем же он занимается, наш местный Трифон?[9]

— Терпение, он сам нам об этом расскажет.

— А скольких всего ты вызвал?

— Пока шестерых.

— То-то радость для меня, ведь я терпеть не могу бумажной волокиты.

Надя включила свой портативный компьютер, а Кюш продолжал назидательным тоном:

— Мой дорогой друг Старски, ремесло полицейского требует жертв и…

Стук в дверь прервал наставление капитана.

— Лейтенант, бал начался!

Мужчине на вид лет шестьдесят. Его разметавшиеся волосы лишь слегка тронула седина. Взгляд живой, усы аккуратно подстрижены, брови кустистые. На заостренном носу очки в тонкой золоченой оправе. Он был в пиджаке из сурового полотна, к одному из отворотов которого прикрепил оранжевую розу. На ногах у него удобные походные туфли коричневого цвета. Все в его облике указывало на джентльмена.

— Добрый день, я ищу капитана Кюша.

— Не ищите, он перед вами… Полагаю, вы месье Шане?

— Да, именно так, Антуан Шане.

— Входите и присаживайтесь.

Полицейский указал на стул у письменного стола, за которым священнодействовала Надя.

— Позвольте представить вам: лейтенант Маджер, она будет записывать ваши показания. Сегодня мы заслушаем вас в рамках дела о предумышленном убийстве отца Анисе семнадцатого числа текущего месяца. А теперь обычные формальности. Имя, фамилия, профессия, возраст, адрес и семейное положение.

— Антуан Шане, шестьдесят семь лет, вдовец, хирург на пенсии.

Не переставая печатать, Надя отметила про себя, что он выглядел моложе своего возраста. И голос, и манера выражаться вполне соответствовали его внешнему виду. Ни малейшего намека на страх, тон спокойный, уравновешенный, отвечал он с готовностью.

— И ваш адрес, пожалуйста.

— Да, простите… Сент-Эмильон, улица Пренс-Фери, дом пять.

— Вы хорошо знали жертву?

— Разумеется, я был знаком с аббатом Анисе около пяти лет. Мы регулярно встречались по делам содружества, он был нашим духовником. Это был человек образованный, беседы с которым доставляли мне удовольствие. Его интересовали самые разнообразные темы, и он не терпел глупости. Кроме того, у нас была общая страсть — вино.

— Не могли бы вы рассказать об этом побольше? Я видел у него множество работ на эту тему.

— Он был увлеченным человеком, причем высокой культуры. Он не терпел невежества, как в отношении других, так и в отношении самого себя. Если его интересовал какой-либо предмет, то он говорил о нем, лишь подробно ознакомившись. Он любил читать и часто брал у меня книги. Со временем он приобрел глубокие познания в области виноделия, и с его мнением считались во всей округе. В содружестве нам случалось проводить что-то вроде конкурсов между ним и Кристофом Блашаром, нашим бесспорным знатоком вина. И смею вас заверить, что Анисе вовсе не выглядел смешным. Кроме того, я встречался с ним и в более конфиденциальных условиях, на консультациях. Время от времени я выписывал ему рецепты, в настоящее время в Сент-Эмильоне нет больше врача.

— Но вы ведь уже не практикуете?

— Нет, я хирург на пенсии. В течение тридцати пяти лет я практиковал в Нанте и Бордо. До того как стать хирургом, я был терапевтом и имею право выписывать рецепты… Разумеется, я не получаю никакого вознаграждения.

Кюш кивнул, а Надя тем временем с большой ловкостью исполняла роль машинистки.

— Да, понимаю. Но вернемся к содружеству, как вы в него вошли?

— С рыцарями виноделия я познакомился через моего друга Элизабет де Вомор, нашу председательницу. Я знал ее лет пятнадцать. Когда я заведовал бордоской больницей «Пеллегрин», мне довелось подружиться с ней и ее мужем. В две тысячи первом году я сказал им, что после выхода на пенсию рассчитываю поселиться в этом районе. Тогда они рассказали мне о Сент-Эмильоне, о содружестве… И вот я здесь.

— Ясно. Ну, а насчет того пресловутого воскресенья?

— Этот вечер организовала Элизабет. Речь шла о дегустации одного сорта вина, который в две тысячи втором году я получил вместе с Фабром.

— Продолжайте.

— Собрание имело для нас большое значение. Мы впервые представляли руководству урожай этого виноградника.

— Вы можете сказать мне, кто там присутствовал?

— Полагаю, что раз вы меня вызвали, то у вас есть об этом кое-какие сведения.

— Правильный вывод, но мне все-таки хотелось бы узнать вашу точку зрения.

— Подождите, я попробую вспомнить, присутствовали почти все члены: конечно, сенатор Фабр, Фернандо и Моника Барбоза, Кристоф Блашар, Элизабет де Вомор, разумеется, Эрве и Мишель Монлор, Жаклина Турно и покойный Анисе.

— Лорда Кинсли не было?

— Нет, он в Англии, но вы можете спросить у нашей председательницы.

— На ваших церемониях никогда не присутствовали приглашенные?

— Ну конечно, присутствовали! Но на этот раз собрание было закрытым из-за неофициальной дегустации.

— Почему неофициальной?

— Потому что для одобрения сорта требуется присутствие лишь одного руководства. Видите ли, у нашего содружества вековые традиции, это одна из таковых.

— И что? Сорт получил признание?

— Не все так просто! Через месяц свое мнение выскажет комитет в узком составе. Разумеется, сенатор и сам я туда не входим.

— И на что же дает вам право такое признание?

— Прежде всего это признание качественной работы, соответствующей почве и произрастающим на ней виноградникам. Год выдался благоприятный, но без поручительства содружества кюве[10] может не получить широкого признания, и последствия в плане экономическом будут значительными.

— Продолжайте.

— Наш новый сорт мог бы пополнить список из пятидесяти пяти лучших марочных вин.

— Понимаю, это крайне интересно… Никаких особых событий в течение этого вечера?

— Нет, ничего необычного.

Надя успевала все фиксировать. Хотя, по сути, она была скорее не кабинетным, а деятельным работником. Она росла вместе с двумя братьями и получила такое же, как они, воспитание. Получив юридическое и психологическое образование, она прошла по конкурсу в Высшую школу инспекторов национальной полиции в Канн-Эклюзе, а по окончании заняла третье место в своем выпуске и очень этим гордилась. Выбирая по списку место назначения, она решила пойти на службу в Междепартаментское управление судебной полиции Бордо. И через три года стала правой рукой капитана. Ей не слишком нравился этот этап расследования, хотя она понимала его необходимость. Надя нередко говорила, что поступила в полицию не для того, чтобы быть писакой, однако еще в Школе она поняла, что несоблюдение формальностей может свести на нет результаты многих недель упорной работы. Искушенным адвокатам ничего не стоит обнаружить малейший изъян в протоколе полицейского расследования. И потому она считала своим долгом точно записывать показания профессора Шане.

Внезапно зазвучала музыкальная заставка к фильму «Старски и Хач». Надя с заговорщическим видом посмотрела на Кюша:

— Месье, прошу прощения, я сейчас.

— Ступай, мы тебя подождем.

Открыв дверь, она вышла в коридор и наконец ответила:

— Алло… Привет, док… Ты закончил, отлично!.. Можешь все отправить на мой обычный почтовый адрес? Великолепно… Спасибо.

Закончив разговор, Надя возвратилась в комнату:

— Сельпрен посылает нам свои заключения.

— Наконец-то!

Кюш повернулся к профессору Шане:

— Ладно, не так уж плохо для первой беседы, вы не находите? Итак, я вас отпускаю, как говорится… Порядок вам известен: не покидать города, не предупредив меня, и если что-то вспомните… Вот моя визитная карточка.

— Непременно.

Профессор встал и направился к выходу:

— Ах да, я забыл, если вам потребуется моя помощь в медицинском плане, обращайтесь, не раздумывая, я в вашем распоряжении.

— Решено, доктор.

Шане закрыл дверь.

— Ну, лейтенант, что ты об этом думаешь?

— Ну что тебе сказать, это профессор Шане с подсвечником на веранде. Вот и все!

— Вижу, ты начинаешь входить во вкус ремесла.

— А если более серьезно, то я не вижу его в роли убийцы священников.

Не успел Кюш ответить, как раздался звуковой сигнал.

— Наверняка это сообщение судебного медика.

Маджер проверила свой почтовый ящик:

— Так и есть!

— Давай, я тебя слушаю.

— Априори тут файл с текстом и пять фотографий.

— Сначала текст.

— Сэр, да, сэр! Вот описание.

Документ содержит шесть категорий.

1. Общие сведения: Анисе Лестрен де Лезиньян, семьдесят один год […]. Скончался в воскресенье семнадцатого июня между двадцатью тремя часами с четвертью и половиной первого […]. Опознание произведено на месте Бернадеттой Мутье, которая знала жертву в течение двадцати лет.

2. Непосредственная причина смерти […]. Перфорация правой почки и правого легкого […].

3. Внешний осмотр […]. На жертве были черный плащ, черные брюки, белая рубашка и черные ботинки. Вся одежда испачкана кровью […]. Телосложение плотное, рост метр шестьдесят пять, вес семьдесят пять килограммов […]. Глаза закрыты, радужная оболочка голубая. Роговые оболочки светлые […]. На затылке и шее имеются следы травмы. Верхние и нижние конечности одинаковы и симметрично развиты […]. Тело было обнаружено в лежачем положении на спине. Трупная синюшная окраска сосредоточена на затылке и задней части торса […].

4. Следы ранений: на лице нет никаких следов борьбы […]. Параллельные борозды кровоподтеков на шее и затылке дают основание предполагать, что на жертву напали сзади […]. Никаких оборонительных повреждений на верхних и нижних конечностях не обнаружено. В поясничной области рана около пяти сантиметров. Края отчетливые и ровные. Рана и проникающие косые в виде небольшого линейного надреза […].

5. Внутреннее обследование […]. Вскрытие грудной и брюшной полостей выявило наличие крови в правой плевральной полости и в правой поясничной области. Кровь расположена в соответствии с направлением раны, полученной в результате проникновения лезвия между четвертым и пятым поясничными позвонками, перфорировавшего правую почку и базальную часть правого легкого.

Рана была нанесена колющим и режущим предметом типа кинжала.

6. Разное: сердце, триста пятьдесят граммов, гипертрофировано и поражено артериосклерозом […]. Центральная нервная система: ничего существенного. Поджелудочная железа в норме. Желудок содержит остатки говядины, хлеба, вина, томатов. Двенадцатиперстная кишка содержит пищу в процессе переваривания […]. Обследование проведено доктором Эриком Сельпреном девятнадцатого июня две тысячи шестого года в четырнадцать сорок пять в присутствии лейтенанта Нгуена, офицера судебной полиции Междепартаментского управления судебной полиции Бордо.

— Ладно… А что дают фотографии?

— Подожди, подожди, это еще не все! Есть анализ крови, и это, пожалуй, интересно… Наш кюре был обречен.

— О чем ты говоришь?

— Послушай продолжение…

Отмеченные аномалии. Несовместимое присутствие молекул цизаприда, стимулятора желудочно-кишечной моторики, и молекул амиодарона, применяемого в терапии аритмии. Патологоанатомическое исследование продолжается. Обнаруженная у покойного сердечная патология и наличие этих молекул спровоцировали бы через шесть часов острый отек легких.

— Все это китайская грамота, расскажи пояснее!

— Судя по всему, он принял лекарства, которые переваривал. Патологоанатом считают, что он, вероятно, все равно умер бы ночью.

Кюш прочитал сообщение через плечо Нади.

— Поразительно! Наше дело сильно осложняется… Если я правильно понял, он в любом случае умер бы?

— Вот именно! На этой стадий расследования можно рассматривать несколько версий: двойное убийство путем отравления и с помощью холодного оружия либо убийство и самоубийство…

— Элементарно, мой дорогой Ватсон!

— Если согласиться с твоей первой теорией, наш убийца, любитель кинжала, понятия не имел о махинациях любителей медока, иначе он положился бы на естественный ход вещей, так?

— Отличное умозаключение.

— В противоположность тому, что все мне в один голос твердят, это наводит на мысль о том, что аббата любили далеко не все.

— Завтра мы должны получить дополнительный протокол…

— Придется, стало быть, смириться и ждать… А фотографии дают что-нибудь?

Надя показала слайды на компьютере:

— Ничего нового по сравнению с тем, что я дала тебе вчера утром.

Руководитель расследования задумчиво всматривался в мелькавшие один за другим снимки.

— Да, все то же. Посмотри, как я и говорил, глаза у него закрыты.

— Действительно.

— Возникает мысль, что это вовсе не случайность. Его не проведешь. Он не часто ошибается… — И Кюш показал пальцем на свой нос. — Убить хотели именно кюре. Есть еще одна вещь, которая не дает мне покоя… — Он повернулся лицом к стене, на которой висел план города. — Почему священник возвращался через холм Вайян, вместо того чтобы взять чуть выше и пойти по улице Эколь?

— Ему, безусловно, нравились трудности.

— Тут речь не о трудностях, тут уже альпинизм.

Взгляд у него был беспокойный, блуждающий. Ему, вероятно, перевалило за сорок. Выглядел он тщедушно, даже как-то мрачно. Значительность занимаемого им положения угадывалась в манере носить черный костюм-тройку. На локтях материя слегка потерлась, но пока не слишком заметно. Бесшумно закрыв за собой дверь, он сел напротив своих инквизиторов. Эрве Монлор никогда не чувствовал себя свободно в такого рода ситуациях. Это был застенчивый, впечатлительный человек. На пятом году обучения, когда он провалил устный экзамен по толкованию рецепта, у него начался приступ тошноты. Экзаменационная комиссия проявила снисходительность, но преподавателю по фармакологии пришлось употребить все свое влияние, чтобы его не отчислили. И вот сегодня, перед началом допроса, он вновь испытывал былые студенческие муки.

— Монлор Эрве, сорок семь лет, родился первого июля тысяча девятьсот пятьдесят девятого года в Либурне, проживаю в Сент-Эмильоне на площади Шапитр-э-Жакобен, дом девятнадцать…

— Ваша профессия?

— Провизор.

Надя взглянула на его руки, лежавшие на коленях. Пальцы то и дело судорожно сжимались. Ногти были обгрызены, правый указательный палец пожелтел от никотина.

— Мы с лейтенантом вызвали вас, чтобы вы рассказали нам о последнем вечере у мадам де Вомор.

— Да, конечно, что вы хотите знать?

— Все… Допрашивать вас будет лейтенант.

— Допрашивать?..

— Именно так! Капитан сказал «допрашивать», но это вовсе не означает, что вы виновны.

— Да, конечно… Конечно.

— Для начала, в котором часу вы пришли в воскресенье?

Минуты казались ему такими длинными, допрос затягивался. У провизора вспотели руки, и он постоянно вытирал ладони о брюки.

Уловив его беспокойство, лейтенант Маджер искусно множила вопросы:

— А кроме всего этого, вы не заметили ничего особенного в тот вечер?

— Могу добавить, что мы присутствовали при вечном столкновении между мэршей и аббатом.

— То есть?

— Их перепалки стали привычным делом. Умы распалились немного больше обычного, но ничего серьезного.

— Уточните, пожалуйста.

— Анисе спросил у мэрши, собирается ли она выделять средства на ремонт крыши часовни Святой Троицы. Это часовня тринадцатого века, уникальная вдвойне: прежде всего из-за старинных росписей, изображающих в числе прочего распятие, а потом — из-за замкового свода. Все сильно повреждено, и надо как можно скорее принимать меры, чтобы не потерять это наследие прошлого. Мадам Турно ответила ему, что мы поговорим об этом на муниципальном совете в начале сезона.

— Вы муниципальный советник?

— Да, я третий заместитель, отвечающий за благоустройство города и национальное достояние, но не принадлежу ни к какой группировке.

— Ясно, продолжайте.

— Анисе почувствовал, что она ничего не сделает, и разговор пошел на повышенных тонах. Увидев, какой оборот принимает дело, мадам де Вомор протянула им бокалы. В эту минуту в глубине галереи упали два бочонка. Я пошел поднимать их и не слышал конца спора. Потом все успокоилось. Мадам де Вомор очень умно переключила внимание, предложив тост за святого Валерия.

— Спасибо за уточнения. И еще одна вещь, тут я обращаюсь к вам как к провизору… Вам известно, что отец Анисе проходил курс лечения?

— Да, действительно, он страдал аритмией и постоянно принимал лекарства… А к чему этот вопрос?

— В данную минуту простое любопытство, я хочу знать все о моих клиентах.

На смену мужу пришла жена, и теперь настала очередь Мишель поведать о печальных событиях семнадцатого июня. В противоположность мужу природа наделила ее твердым характером. Кюш вышел, предоставив Наде возможность начать допрос.

— Итак, вы провизор, как ваш муж?

— Вовсе нет, лейтенант, я ДОКТОР фармакологии!

Мишель и Эрве познакомились на медицинском факультете. Он работал лаборантом в одной бордоской аптеке и решил попробовать сдать экзамены, чтобы стать фармацевтом: венец для того, кто до тех пор прилежно занимался. Увлеченность первых недель уступила место определенной лености. Через несколько месяцев он почувствовал, как желание ослабевает, и был готов сойти с дистанции. И тут в его жизни появилась Мишель Фесту. Она казалась ему очень энергичной и пришлась по вкусу. Он полагал, что с ее помощью найдет в себе силы продолжить учебу. Через четыре месяца после их встречи она взяла инициативу в свои руки и поцеловала его на глазах у Ричарда Гира и Лорен Хаттон, игравших в «Американском жиголо». Было это в 1980 году. По утверждению Марьетта, на тысячу мужчин найдется только один, ведущий за собой мужчин, и девятьсот девяносто девять тех, кто слепо следует за женщинами. Эрве оказался из числа последней категории. Три года спустя они поженились. Мишель с блеском защитила диссертацию и была гордостью отца. Отныне говорили о докторе Мишель Монлор, в то время как Эрве стоял на более низкой ступени, будучи простым провизором. Таким образом папа Мишель мог передать голубкам свою аптеку…

Сначала «сокровище», потом «котенок», ну а дальше потянулись однообразные дни. И вскоре пришло время усталости, а там и равнодушия. Но Эрве был счастлив и не догадывался о неизбежном приближении того, кто придет ему на смену.

— Вернемся, однако, к тому пресловутому вечеру!

— Все мы собрались у мадам де Вомор…

В эту минуту дверь открылась, и в комнату вошел капитан Кюш. Он сразу узнал встреченную накануне женщину с перламутровой пуговицей.

— Продолжайте, продолжайте.

Кюш пристроился в глубине комнаты. Справа от него находилась витрина, где были выставлены рекламные проспекты. Взяв туристический справочник Сент-Эмильона, он начал небрежно листать его, вместе с тем внимательно прислушиваясь к разговору.

— Продолжим, прошу вас.

— Тем вечером мы должны были попробовать новый сорт…

На восьмой странице, рядом со статьей, повествующей о духе камней, Кюш увидел фотографию Элизабет де Вомор в костюме Великой Лозы. В короткой исторической справке приводились детали одеяния. Внимание капитана привлекало слово «кинжал»…

— Простите, что перебиваю вас, но в тот знаменательный вечер вы все были в парадных костюмах?

— Традиционных… Так точнее. Да, безусловно.

Маджер не сразу уловила смысл этого вмешательства.

Подойдя к ней, Кюш показал ей фотографию, ткнув пальцем в кинжал. Она поняла ход мыслей своего начальника:

— В тот вечер у каждого был кинжал?

— Я не обратила внимания, но думаю, что да.

— Вы все ушли одновременно?

— Я ушла в числе первых вместе с нашей мэршей. Должно быть, в двадцать три часа. Она чувствовала себя неважно.

— Согласно ее показаниям, ваш муж не ушел вместе с вами.

— Да, верно, я устала, а он что-то обсуждал с месье Андре…

— Кто такой месье Андре?

Маджер взяла список мадам де Вомор.

— Это смотритель винного склада профессора Шане.

— У меня в списке нет этого господина. Чем он конкретно занимается?

— Он нечто вроде дирижера, тот, кто организует производственный процесс и следит за всеми его фазами, от сбора урожая винограда до розлива в бутылки.

— Понятно. И этот… Андре… выходит, он член вашего содружества?

— Вовсе нет, но обслуживать всегда должен смотритель винного склада. А так как речь шла о сорте профессора, то он непосредственно и занимался дегустацией.

— Удивительно, что никто не говорил мне о нем. Ладно, там видно будет. Кроме членов содружества и месье Андре, был кто-то еще?

— Нет… Ах да, была, конечно, Нинетта!

Показание прервал громкий сигнал компьютера Нади.

— Сообщение службы криминалистов, босс!

— О'кей, посмотрим через пять минут, продолжай.

— Кто такая Нинетта?

Кюш предвосхитил ответ Мишель Монлор:

— Это служанка мадам де Вомор, верно?

— Именно так.

— Нам рассказали о ссоре между мэршей и покойным.

— Не было никакой ссоры, обычная перепалка между нерелигиозным человеком и церковником. Жаклина неверующая, и мне кажется естественным не смешивать все в одну кучу, разве я не права? Она и без того присутствует на некоторых мессах в соответствии с обычаями содружества, однако не следует требовать от нее большего.

Кюш, которому не терпелось изучить поступившее сообщение, решил положить конец разговору:

— Ну, если вы так считаете… Вам нечего больше добавить?

— Нет, думаю, я все вам сказала, капитан…

— Не станем вас задерживать.

Дав подписать ей показания, Кюш проводил аптекаршу и закрыл за ней дверь.

— Итак, что за сообщение криминалистов, лейтенант?

— У меня список того, что было при нем в тот вечер. Кошелек с шестнадцатью евро. Бумажник с несколькими семейными фотографиями и его удостоверением личности. Серебряный крест. Четки, перстень с гербом и связка ключей.

— И все? Подожди!

С озабоченным видом Кюш достал свой блокнот, перевернул несколько страниц и начал перечитывать заметки, сделанные у Элизабет де Вомор.

— Ты ищешь что-то определенное?

— Да, подожди, подожди, вот, нашел: «Мне было жаль смотреть на него, когда он уходил так поздно со своим молитвенником подмышкой». И где он, этот молитвенник?

— Полная тайна, босс, в протоколе все ясно, никакого молитвенника!

— Ладно, надо разобраться с этим.

— Еще у меня есть список того, что обнаружили у него дома, и никакого упоминания о кинжале… Зато в металлической коробке нашли кучу лекарств: кордарон, лексомил и вастарель.

— Позвони судебному медику и узнай, передали ли ему список лекарств. Скажи, что аббат страдал, видимо, аритмией. Спроси, подтверждает ли он это.

— Считай, что уже сделано!

— В четырнадцать часов ты займешься хозяином моей гостиницы, а мне надо кое с кем повидаться.

Мадам де Вомор сидела в маленькой гостиной своего особняка.

— И потом, этот полицейский, который всюду рыщет…

— Ко мне он пока не приходил, но не бойся, я не наделаю глупостей.

— Так будет лучше для нас.

— Не беспокойся, Элизабет, он никак не может узнать.

— А Нинетта… вдруг она заговорит? У меня сложилось впечатление, что у нее появились сомнения.

— Хочешь, я займусь этим?

— Нет, ни в коем случае, это лишь подогреет ее подозрения.

В дверь постучали.

— Мадам, это Нинетта.

Мадам де Вомор приложила палец к губам и тихонько произнесла:

— Тсс… — Затем громко и внятно продолжила: — В чем дело?

— Мадам, тут полицейский, он хочет вас видеть.

— Хорошо, проводи его в большую гостиную, я сейчас приду. — И снова заговорила доверительным тоном: — Чего ему еще от меня надо? Подождешь пять минут и выйдешь через заднюю дверь.

Тьерри Кюш снова оказался в уже знакомой ему большой комнате. Стоя возле окна, он разглядывал фотографии. Здесь соседствовали портреты членов содружества, виды виноградников и более личные снимки — похоже, относившиеся к семейной жизни хозяйки. Над комодом возвышалось изображение гордости дома: «Шато де Вомор», рисунок, сделанный углем. Полицейский с интересом рассматривал его, когда в комнату вошла Элизабет.

— Это рисунок Энгра[11] тысяча восемьсот семнадцатого года. Именно он украшает все бутылки наших владений.

— Просто великолепно.

— Спасибо, комиссар. Могу я что-нибудь предложить вам?

— У вас по-прежнему нет кока-колы?

— Нет, но я позабочусь об этом.

— Тогда кофе, пожалуйста.

— Отлично.

Она направилась к двери.

— Нинетта, прошу вас, два кофе.

Закрыв дверь, она села на диван. Кюш остался у окна. Созерцая шпиль церковной колокольни, он обратился к Великой Лозе:

— Скажите, дорогая мадам, в списке лиц, присутствовавших на вечере, вы никого не забыли?

— Послушайте, я уже не помню списка, но кого, в частности, вы имеете в виду?

— Например, Нинетту…

— Ах, в самом деле, но мне это казалось неважным.

Стоя по-прежнему у окна, Кюш увидел мужчину, который украдкой вышел из особняка. Широкие плечи, твердая поступь, вот только лицо плохо различимо.

— Не припомните кого-нибудь другого, кого вы могли забыть?

— Нет, не думаю.

— Мне говорили о некоем месье Андре.

В окно капитан увидел, как мужчина свернул к холму Вайян.

— Ах да! Человек больших достоинств… Действительно, он присутствовал.

Постучав в дверь, вошла Нинетта с подносом в руках. Поставив его, она удалилась.

— Ну вот, это дает нам еще двух подозреваемых. Мне необходимо будет поговорить с Нинеттой.

— Пожалуйста, прошу вас.

— Вам известно, как был убит отец Анисе?

— Нет, конечно… Если верить газетам, его закололи…

Кюш показал на парадную фотографию на стене:

— Да, кинжалом вроде этого.

— Что вы этим хотите сказать?

— Что убийца отца Анисе, возможно, входит в ваше содружество.

— Это совершенно невозможно, я лично знаю каждого из наших членов.

— Скажите, а все ваши кинжалы одинаковые?

— Да, более ста лет их делают исключительно для нас в одной мастерской Толедо, в Испании. Но не буду надоедать вам этим.

— Послушайте, для полной ясности не могли бы вы отдать мне ваш кинжал, чтобы я послал его на экспертизу в нашу лабораторию?

— Разумеется.

— Однако среди вещей отца Анисе мы не обнаружили кинжала.

— Это вполне естественно, священник содружества не носит кинжала… Он духовное лицо.

— Тогда все ясно! Еще одна вещь… Во время нашего прошлого разговора вы сказали, что отец Анисе ушел с молитвенником.

— Верно, я очень хорошо это помню.

— Вы в этом уверены?

— Абсолютно.

— Мне надо было получить от вас подтверждение. А теперь, если вы не против, я хотел бы осмотреть место ваших собраний.

— Конечно, это под домом.

— Прекрасно, но прежде мне необходимо поговорить наедине с Нинеттой.

— Очень хорошо, а я тем временем схожу для вас за кинжалом. Сообщите мне, когда закончите.

В комнату робко вошла Нинетта. Сложив руки на узком переднике, она остановилась перед полицейским. Темноволосая, с довольно грубыми чертами лица, она, похоже, чувствовала себя неловко. Ее на самом деле звали Бернадеттой Мутье, и она принадлежала ко второму поколению семьи, работавшей у де Воморов. Она была из той породы женщин, чей возраст трудно определить. Ростом метр шестьдесят пять, грузная, с толстыми икрами, свое прозвище Нинетта получила, поскольку не выговаривала букву «р», хотя еще в отрочестве избавилась от этого недостатка.

— Вы хотели видеть меня, месье?

— Да, я хотел задать вам вопросы по поводу последнего воскресного вечера. Но прошу вас, садитесь.

— Нет, спасибо, я лучше постою.

— Как хотите.

— Если я могу быть вам полезна… Знаете, я очень любила отца Анисе, он хороший человек, и я была потрясена, увидев его лежащим вот так на улице.

— Когда вы его обнаружили, вы не заметили ничего особенного? Никого не встретили?

— Нет, нет, никого. Я уже говорила это в ту ночь, когда давала показания.

— Я прекрасно знаю, я, конечно, читал протокол. Но иногда могут всплыть мелкие подробности.

— Нет, я увидела его тело и сразу вызвала полицию.

— Вы не помните, глаза его были открыты?

— Нет, они были закрыты, я в этом уверена.

— Хорошо. А у отца Анисе был при себе молитвенник, вы видели его рядом с телом?

— Нет, вроде бы нет.

— Подумайте хорошенько…

— Нет, я совершенно уверена.

— Вернемся к самому вечеру, вы не заметили ничего непривычного?

— Нет, все было как обычно.

— Вы не помните, о чем говорил отец Анисе?

— Знаете, на этих приемах все разговаривают со всеми, а я выполняю свою работу. У меня свое место.

— Вы можете рассказать мне о месье Андре?

— Это сдержанный человек, и говорит он мало. Думаю, он с давних пор работает у профессора Шане, но… — Нинетта понизила голос, — должна вам признаться, что иногда он пугает меня.

— Почему же?

— Не знаю… Наверное, женская интуиция.

При этих словах она нервно потерла руки.

— Гм… Ладно… А-а! И последнее, я только что видел мастера по ремонту посудомоечных машин… Теперь все в порядке?

— Да, все хорошо, но только он приходил вчера.

— Вот как, должно быть, я ошибся… Еще один, самый последний вопрос, вон тот вход… — Кюш показал в окно на белую дверь, расположенную слева от главного входа, через которую вышел неизвестный. — Куда он ведет?

Нинетта посмотрела в окно:

— Это прямой вход в личную маленькую гостиную мадам де Вомор.

— Стало быть, вы не видите, кто туда входит?

— Нет, но думаю, что там никто никогда не ходит.

— Раз так… Благодарю вас за неоценимую помощь…

Кюш вместе с хозяйкой спустился в подземное помещение. Великая Лоза включила свет, и глазам открылся выдолбленный в камне неправильной формы зал размером около ста квадратных метров. В закоулке у поленницы дров сложены охапки скрученных виноградных лоз. У подножия лестницы возвышалась стойка для сушки, которая наподобие дикобраза ощетинилась тридцатью пустыми бутылками. Окружающая обстановка странным образом наводила на мысль о соратниках Иегу и о тайных сборищах в Сейонском монастыре.[12] На столе стояли два внушительных серебряных канделябра, покрытые оплывшим воском. Набитая сеном ветхая тележка усиливала впечатление, будто здесь время остановилось. В глубине три галереи уходили, казалось, куда-то под землю, в полнейшую темноту.

— Так это здесь вы собираетесь?

— Да. Известно, что первое собрание состоялось на соседнем винном складе, и, чтобы продолжить традицию, если, конечно, не возникают препятствия, мы встречаемся в погребах — либо у меня, либо у профессора Шане, а иногда у сенатора.

В глубине громоздились одна на другую дубовые бочки. Эта нотка ярмарочного празднества понравилась полицейскому. Ему всегда доставляло удовольствие пускать мыльные пузыри, используя консервные банки; в этой детской игре он был достаточно ловок. Сбоку около тридцати бочонков имитировали архитектурное построение своих старших сестер.

— Это все полные бочки?

— Нет, пустые, они здесь исключительно для создания атмосферы. Видите ли, если вино содержится в бочке два-три года, то дуб отдает ему все, что у него есть.

— Словом, они теперь на пенсии.

— Действительно, что-то вроде этого.

— Какие они огромные!

— Бочки бывают разных размеров, но в самых больших — на двести двадцать пять литров — может поместиться человек. А знаете, во время войны двух английских летчиков прятали в винных погребах, прежде чем переправить в таких же точно бочках в Испанию.

— Можно было бы снять об этом фильм. Вы позволите?

Полицейский подошел к металлическому четырехгранному фонарю, стоявшему в нише, выдолбленной прямо в стене. Достав зажигалку, он зажег свечу, взял ее в руки и направился к входу в первую галерею. Земля была вязкой, и сапоги полицейского с острым носком и скошенным каблуком утопали в ней, словно в масле.

— Хотите, я дам вам резиновые сапоги? Здесь есть подземная река, и вода просачивается.

— Нет, все в порядке, благодарю вас, я недолго.

— Что вы, в сущности, ищете?

— Проверяю… профессиональная добросовестность.

— Знаете, здесь никто не ходит.

Кюш подошел ко второй галерее, возле бочонков. Свет фонаря позволил ему отчетливо увидеть отпечатки.

— А это что такое?

— Думаю, следы ног.

— А я думал, что здесь никто никогда не ходит.

— Во время последнего нашего собрания упали два бочонка, и Эрве Монлор пошел и любезно поставил их на место.

— Он и в самом деле говорил мне об этом.

Великой Лозе пришлось сократить свою беседу с полицейским. Все ее помыслы были сосредоточены на содружестве. Была уже почти половина третьего, когда она подошла к дому священника. Луиза Рапо приоткрыла дверь:

— В чем дело?

— Я хотела бы поговорить с преемником отца Анисе.

— Не знаю, сможет ли отец Клеман принять вас…

— Скажите ему, что это по делу крайней важности.

— Хорошо! Входите… Следуйте за мной.

Они прошли в гостиную дома священника.

— Это к вам, святой отец, мадам де Вомор говорит, что дело очень важное.

Отец Клеман отложил газету и поспешил навстречу своей прихожанке. Он протянул ей руку. Луиза сразу же исчезла.

— Добрый день, мадам. Чем я могу вам помочь?

— Меня зовут Элизабет де Вомор. Я позволила себе побеспокоить вас, но вы наверняка знаете, что отец Анисе был духовником рыцарей виноделия, а я их председательница.

— Да, мне это известно.

— Время «зеленого урожая» стремительно приближается, и я пришла узнать, не согласитесь ли вы продолжить традицию и почтить нас своим присутствием в следующую пятницу на нашем подготовительном собрании.

— Время «зеленого урожая»?

— Ах, я вижу, что вы не местный, святой отец. Будучи Великой Лозой содружества, я должна вам кое-что рассказать.

Отец Клеман не успел и слова вымолвить, как мадам де Вомор пустилась в пространные объяснения с напором сверхскоростного поезда Париж — Бордо. Священник любезным жестом пригласил ее сесть.

— В действительности, виноградный куст — это своего рода лиана. Он растет произвольно, и, чтобы добиться хорошего результата, человек должен укрощать его. Поймите, на протяжении всего года виноградарь следит за своим сокровищем, заботится о нем…

— Это ясно.

— Святой отец, я открою вам один секрет… У всех сборщиков винограда, виноградарей, смотрителей винного склада есть один властелин — виноградник. Ради его блага они готовы на все… И доходят даже до того, что заставляют его плакать.

— Я этого не знал.

— С наступлением весны растительный сок начинает свое движение. На рубцах, оставшихся от секатора, выступают слезы. Возобновляется цикл, заканчивается зимний период покоя. Появляются первые почки. Через несколько недель начинается цветение, затем цветы, отдав свой сок, оплодотворяются.

Клеман с интересом слушал пылкую защитницу виноградарства. Элизабет вдруг поняла, что она говорила о природе, не упомянув Бога.

— Господь превосходно управляет природой, не так ли, святой отец? Так на чем я остановилась?

— Вы говорили о плодородии.

— Ах да, оплодотворенный цветок превращается в плод. У нас называют это образованием завязи. Эдмон, мой муж, имел обыкновение повторять: «Образование завязей — радость виноградарей». И тогда появляется остов будущей грозди. Крохотные зеленые шарики увеличиваются, впитывая солнце, и становятся мало-помалу виноградинами. Это в какой-то мере первое чудо виноградника. С началом созревания виноград окрашивается, зеленые лозы становятся коричневыми. Это главный момент во всем процессе. Виноградарь должен прислушиваться к природе, чтобы соблюдать хрупкое равновесие между солнцем, плодом и питающей землей.

— Понимаю, это очень интересно.

— Чтобы добиться оптимального содержания сахара в виноградинах, сборщик урожая приносит в жертву некоторые грозди, срезает листья. Точно так же, как прорежают яблоню, чтобы плоды стали прекраснее. У нас делают раннюю обрезку, это и называется «зеленый урожай», чтобы ягоды винограда наполнились ароматом. Кропотливое ограничение количества гроздей на виноградной лозе и сокращение листвы дают нашим винам международное признание. Благодаря таким посланцам наш город известен во всем мире.

Священника восхищало красноречие мадам де Вомор. Она, несомненно, была бы замечательной чтицей во время мессы. Он представил ее за пюпитром, читающей верующим Евангелие от святого Иоанна. Чтобы зазвучать во всю свою силу, это Евангелие, написанное в торжественном стиле, требует именно такого воодушевления и такого пыла. Викарий нарушил воцарившееся молчание:

— Я благодарю вас за столь прекрасное объяснение, но я не являюсь официальным кюре прихода, новый священник пока не назначен. Кроме того, вы должны знать, что отец Анисе еще не предан земле и я целиком занят организацией его похорон. Не кажется ли вам, что это немного преждевременно?

— Да… Да, конечно! Я сожалею. Содружество настолько для меня важно, что я забываю об обычаях. Прошу извинить меня за эту неловкость, я смущена…

— Хочу, однако, сказать вам, что, если назначение того, кто придет мне на смену, задержится, вы можете рассчитывать на меня. Я возьму эту ответственность на себя.

— Спасибо, святой отец… В пятницу вечером рыцари виноделия отдадут последний долг отцу Анисе. Не могли бы вы почтить нас своим присутствием?

— Я приду.

Элизабет де Вомор встала в смущении, осознав несвоевременность своего шага.

— Спасибо за ваше понимание. Не буду мешать вам. Я снова приду к вам, когда все уляжется.

Кюш вошел в свой кабинет в туристическом филиале. Надя Маджер приводила в порядок документы.

— Ну как, Старски, допросы что-нибудь дали?

— Блашар подтвердил спор между мэршей и кюре. Похоже, они частенько препирались.

— Ну как тут не вспомнить «Дона Камилло»![13]

— А мадам Барбоза видела какого-то типа, бродившего в тот вечер возле их машины техпомощи.

— Интересно, а конкретнее?

— Она заметила довольно высокого мужчину, что-то около метра восьмидесяти пяти, в каскетке… Все достаточно неопределенно… К тому же эта премилая компания любит слегка преувеличивать.

— Ладно. Возможно, хозяин гаража внесет ясность… Что еще?

— Это все. А у тебя, босс?

— Мадам де Вомор подтвердила, что у Анисе был молитвенник, когда он уходил от нее. На обратном пути я проверил, никакого следа книги.

— Если молитвенника не нашли, значит, его взял убийца.

— Возможно, но зачем? Единственно, в чем я теперь уверен, так это в том, что дело не в ошибке: хотели убить именно священника. И пожалуй, даже два раза, а не один!

— Вот ускорим темп, и тогда все узнаем.

— Я посетил погреб, где они все собирались.

— И что?

— В глубине имеются следы, которые ведут в галерею, но Вомор уверяет, что там никто никогда не ходит. Аптекарь сказал нам, что он поставил бочки на место, она это подтверждает.

— Тогда никаких проблем!

— Напротив, в том-то и проблема: есть два типа следов. Отправь группу, пусть снимут отпечатки.

— О'кей.

— Пока не знаю, но у меня сложилось странное впечатление о Вомор. На вид она слегка чокнутая, но на самом деле хитрее, чем мы думаем, так мне показалось. Только что она принимала у себя какого-то типа, и, судя по всему, ей не хотелось, чтобы я его увидел. — Кюш протянул Маджер целлофановый пакет. — Я получил ее кинжал, отдашь судебному эксперту, я хочу, чтобы он сравнил его с раной Анисе.

В сумерках капитан добрался до дома священника. Он принес бутылку виски и кока-колу. Открыл ему викарий. После церковного поклона и полицейского приветствия, задавших тон вечеру, мужчины направились в гостиную, не преминув пригнуться, проходя мимо балки. Кюш поставил на столик свои приношения.

— Не надо было!

— Вы только что приехали, а я не уверен, что бар вашего предшественника столь же хорош, как его библиотека.

— Про вино ничего сказать не могу. Хотя должно быть для мессы!

Кюш и Клеман рассмеялись.

— Вы любите ростбиф?

— Исключительно в тарелке.

— Мадам Рапо приготовила нам его со стручковой фасолью.

— Великолепно. Королевская роскошь.

— Не будем преувеличивать.

— Если позволите, я задам нескромный вопрос.

— Задавайте! Это ваше ремесло.

— Сколько вам лет?

— Гм… тридцать девять, а вам?

Клеман достал два стакана и поставил их на стол.

— Тоже тридцать девять. Это сближает нас.

Полицейский открыл бутылку виски, предложив выпить за их грядущее сорокалетие.

— Ваше расследование продвигается?

— Да, пока, правда, потихоньку.

Кюш наполнил стаканы. Он не скупился.

— А как в вашей епархии?

— Ничего, спасибо… Дело тоже движется.

— Вы получили кое-какие откровения? Ваше здоровье!

Они чокнулись.

— Пока я занимаюсь в основном организацией похорон. Его преосвященство приедет в пятницу утром, все должно быть безупречно. Как я уже говорил вам, Анисе был одним из близких ему людей. А что касается откровений моей паствы, то это дело Господа Бога, мой дорогой друг.

Они обменялись понимающими улыбками.

— У вас есть арахис?

— Понятия не имею, посмотрите в буфете. Снабжение — это скорее по части мадам Рапо.

Кюш открыл дверцу буфета:

— Вы встречались с мадам де Вомор, вашей прихожанкой?.. Да у вас тут соленые крендельки с тмином… Я могу взять?

— Конечно, угощайтесь… Я познакомился с ней сегодня, она предложила мне заменить в содружестве Анисе.

— Я вижу, Помпадурша не теряет зря времени. Что вы ей ответили?

— Что всему свое время и что данный момент отводится трауру и воспоминаниям. Впрочем, я на этом посту лицо временное!

— Как это?

Кюш протянул крендельки священнику, тот взял их.

— Я викарий монсеньора Леру, и через несколько дней, когда будет назначен новый священник, вернусь в Бордо.

— А что такое викарий?

— Скажем так, викарий — это тот, кто помогает епископу.

— В конечном счете у нас много общего, при каждом расследовании я лицо временное… Преступление, полицейский… Одним словом, затыкаем дыру…

— Прекрасный образ!

— После Анисе будет другое дело, потом еще одно, это в порядке вещей. Кстати, не могли бы вы со своим начальством рассмотреть вопрос о кровле часовни Святой Троицы?

— Почему вы считаете, что я должен ставить этот вопрос? А ну-ка присядьте.

Церковный служитель указал на стул.

— Анисе в течение нескольких лет пытался добиться, чтобы мэрия выделила средства на крышу. Похоже, в вашей второй резиденции начала накрапывать святая вода.

— В НАШЕЙ второй резиденции, вы ведь тоже сын Божий.

— Клеман, не читайте мне проповедей, я активно неверующий. Для меня имеет значение только истина.

— Вы женаты?

— Нет, настоящий холостяк. А вы?

Отец Клеман улыбнулся.

— Значит, церковь — это призвание?

— Да, с десятилетнего возраста. А у вас?

— Ну, я играл в ковбоев и в индейцев и до сих пор, на пороге сорокалетия, все еще играю.

— В отношении Анисе вы полагаете, что его останки можно будет скоро забрать?

— Да, судебно-медицинский эксперт закончил.

Два новых единомышленника отужинали. Было уже четверть двенадцатого. Отец Клеман собрал тарелки:

— Кофе?

— Нет, время бежит, а завтра будет тяжелый день. Последняя сигарета, и я ухожу.

Кюш предложил сигарету и аббату.

— Ладно! Вы вводите меня в искушение.

— Но избави нас от лукавого.

— Аминь… Однако я вижу, что вы хоть и безбожник, а традиции знаете.

— Недолгое пребывание у вас в школьные годы… Ладно, мне пора.

— Я провожу вас.

Мужчины направились к выходу. Нагнувшись, чтобы не наткнуться на балку, Кюш заметил конверт, подсунутый под дверь:

— Смотрите, письмо, наверняка запоздалая исповедь…

Подняв конверт, он протянул его Клеману. Тот повертел конверт в руках:

— Мне кажется, это адресовано вам.

Капитан увидел свое имя, составленное из вырезанных из газеты букв:

— Подождите минутку. — Он достал из кармана носовой платок. — Так будет лучше для расследования.

Мужчины вернулись в столовую. Взяв нож, Кюш вскрыл конверт. Он осторожно взял сложенный вдвое листок и прочитал: «ОТЦА АНИСЕ УБИЛА СЕКТА».

— Только этого не хватало! Вот прочитайте, но не трогайте руками.

Полицейский положил письмо на стол, чтобы священник мог ознакомиться с его содержанием. В ту же минуту зазвонил его телефон. Он машинально бросил взгляд на часы: без двадцати пяти двенадцать. Набрав 123, он вошел в электронную почту: «Это Жаклина Турно, меня пытались убить».

Четверг, 21 июня

— Послушайте, мадемуазель, меня чуть не убили, часть ночи я вела наблюдение, я устала. Вы, кажется, забыли, что жертва — это я.

Задетая мэршей за живое, Надя не растерялась:

— Я просто пытаюсь восстановить факты и узнать, что вы делали на улице одна в двадцать три часа.

— Ночью я уже рассказала об этом капитану.

Последний стоял чуть поодаль, приготовившись слушать показания мэрши. Из-за несовместимости их характеров, отмеченной во время предыдущих бесед, Кюш предпочел поручить Наде вести допрос.

— Мадам, допрашиваю вас я. Если вы чувствуете себя не в состоянии отвечать на мои вопросы, мы можем отложить этот разговор на более позднее время.

— Ах, мне уже все равно, продолжим.

— Прекрасно, давайте начнем все с самого начала.

— Хорошо.

— В таком случае прошу вас назвать свое имя, фамилию, возраст, дату и место рождения, адрес, профессию и семейное положение.

— Турно Жаклина Эме Маргарита, сорок восемь лет, родилась семнадцатого февраля тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года в Бланьяке, департамент Жиронда. Живу я в Сент-Эмильоне, тупик Корделье, дом четырнадцать. Представитель фармацевтической лаборатории, а также исполняю обязанности мэрши этой коммуны.

— Семейное положение?

— Не замужем.

Ответ прозвучал как нечто само собой разумеющееся.

— С какого времени стали мэром?

— Услышать такое от вас, мадемуазель… Вам следовало бы знать, что надо говорить не мэр, а мэрша, мы достаточно долго добивались этого.

— Я лейтенант, и тоже долго добивалась этого.

— Это мой второй срок. В первый раз меня избрали в тысяча девятьсот девяносто девятом году.

После множества привычных вопросов, в результате которых она среди прочего узнала, что Жаклина Турно — управляющая делами содружества, куда ее кооптировала чета аптекарей, Надя сконцентрировала внимание на интересующем ее вопросе.

— Что вы делали вчера вечером в двадцать три часа одна на улице?

— Я пошла проверить последние приготовления к Празднику музыки.

— В двадцать три часа, когда в округе бродит убийца?

— Лейтенант, если на человека возложены такие обязанности, как мои, времени не существует. Из-за вашей некомпетентности мой город стал посмешищем для прессы.

— Мы очень серьезно относимся к этому делу, мадам.

— Не сердитесь на меня, но я вынуждена отметить, что капитан Кюш, которому поручено дело, перепоручил вам расследовать нападение, жертвой которого стала я.

Подняв голову, Кюш посмотрел ей прямо в глаза:

— Послушайте, если вы не удовлетворены МОИМ способом вести расследование, то можете сообщить об этом прокурору Республики, а пока отвечайте на вопросы лейтенанта!

Надя продолжила допрос и узнала, что первое должностное лицо по своему гражданскому состоянию обязано спасением лишь неожиданному появлению какого-то автомобиля, обратившего нападавшего в бегство. Жертва не сумела описать ей примет душегуба.

Покончив с попыткой убийства, лейтенант напомнила Жаклине Турно, что ей должны задать вопрос о деле Анисе.

— В тот день, семнадцатого июня, в котором часу вы пришли к мадам де Вомор?

— В начале вечера, где-то, наверное, около девяти часов.

— А когда ушли?

— Около одиннадцати, я не очень хорошо себя чувствовала, и Мишель Монлор предложила мне зайти в аптеку и взять у нее аспирин.

— Значит, вы ушли вместе?

— Я только что это сказала!

— Вы зашли в аптеку, а потом сразу вернулись домой?

— Да, я устала, а на другой день должна была встать рано, чтобы готовить Праздник музыки.

— Какие у вас были отношения с аббатом Анисе?

— Обычные.

— Не могли бы вы уточнить?

— Нормальные отношения между мэршей и священником. Мы оба управляем, но наши задачи не всегда совпадают.

— Поподробнее…

Кюш, до тех пор внимательно слушавший разговор, встал:

— Лейтенант, я должен уйти, скоро увидимся.

— До встречи, капитан.

Надев свои очки марки «Авиатор», Кюш вышел. Надя села за компьютер, в то время как выборная представительница продолжала давать показания. В вестибюле мэрии капитан столкнулся с Мариусом Пульо:

— Не каждый день вам удается развлекаться.

— Что?

— Ничего, я размышлял вслух.

Тем временем допрос в кабинете продолжался.

— В запальчивости Барбоза даже перешел на «ты». Я прекрасно помню его слова: «Анисе, ты не имеешь никакого права так говорить!» Жене пришлось даже успокаивать его.

— Когда это было?

— Примерно два месяца назад, я уже не помню точной даты.

— И причина этой стычки?

— Я не знаю, но вы можете сами его спросить. Все, что я могу вам сказать, так это то, что их отношения в последнее время стали весьма сдержанными.

Миновав развалины доминиканского монастыря XIII века, болид Кюша устремился к Либурну по двести сорок третьему департаментскому шоссе. По обе стороны дороги, подобно зеленым римским легионам, выстроились ряды саженцев мерло и каберне. Один за другим следуют прославленные сорта: «о-сеготт», «грас де дьё», «фран пурре», «лароз». Вдалеке, за холмами, виднелась желтая вывеска, резко бросающаяся в глаза на фоне виноградарского пейзажа, на ней можно было прочитать «Гараж Барбозы». Здесь в чести три сорта: неэтилированный бензин 95, неэтилированный бензин 98 и, наконец, любимый сорт «генерала Ли» — экологически чистое дизельное топливо. Кюш остановился у одной из машин техпомощи, выключил мотор и сдвинул солнцезащитные очки на затылок. Владения Барбозы выглядели стандартно. На переднем плане — три колонки, сзади — что-то вроде разделенного надвое ангара. Первое помещение казалось концессией «Рено», второе походило на мастерскую. Полицейский направился к мастерской, где слышались голоса. Хозяин в синем комбинезоне подводил стрелки на часах.

— Скажи, Анж, тебе нужно три недели, чтобы поменять прокладки на тормозах?

— Если ты считаешь, что дело движется недостаточно быстро… Что ж, можешь заняться этим сам!

— Вот именно, а тебе я плачу за безделье.

— Ага. Мне это подходит.

— Смейся, смейся надо мной! Я дал тебе работу, когда ты оказался в полном дерьме, а ты так меня благодаришь? Кинув меня?

— Оглядываясь назад, я все время задаюсь вопросом: кто кого кинул?

— Я тебя кинул? И каким образом?

— В городе не утихают разговоры о комиссионных, хорошенькой круглой сумме комиссионных, которые ты получил за продажу моих земель. Из того барыша, что ты положил себе в карман, вполне можешь платить мне, даже если я ничего не делаю.

— Кто говорит такую ерунду?

— Да все! Конечно, я, как дурак, узнал об этом последним, и теперь люди смеются надо мной.

— Они смеются над тобой из-за твоих махинаций с твоим французско-итальянским вином.

— Бывшим моим вином! А вот новый сорт кое-кого осчастливил, учитывая ту цену, за которую его купили… Впрочем, с твоей помощью. Тебе следовало бы перекинуться на недвижимость… похоже, в этом твое везение.

— Какой неблагодарный идиот, это после всего, что я для тебя сделал…

Кюш, скромный свидетель этой перепалки, решил выйти на сцену:

— Тук! Тук! Наверное, я помешал семейному обсуждению?

— Барбоза — моя семья? Да лучше сдохнуть!

— Не лучше! Чем могу служить?

— В городе мне порекомендовали ваше заведение.

— Это лучшее в округе.

— Вернее сказать, единственное.

Барбоза испепелил механика взглядом.

— Слушаю вас, месье.

— Я проколол шину и езжу на запаске.

— А где карета?

— Следуйте за гидом.

Кюш и Барбоза вышли из мастерской. Рукой капитан показал на свою машину:

— Вот она.

— Это что? «Форд К»?

— Почти, это «генерал Ли».

— А-а, тюнингом я не занимаюсь… Впрочем, если только заменить колесо, то это можно… Вам когда она нужна?

— Послезавтра, такое возможно?

— Если к субботе, то я сам этим займусь. Вот если бы вы мне сказали через три недели…

Кивком головы хозяин показал на своего механика. Прислонившись к двери гаража, Анж неспешно реагировал:

— Ничтожество!

Делая вид, будто не услышал насмешки своего служащего, Барбоза продолжал:

— Вы не напомните мне свое имя?

— Кюш.

— Ах да! Встретимся в семнадцать часов?

— Да, в мэрии.

— А это надолго?

— В чем дело, вы торопитесь?

— Сегодня вечером моя жена должна репетировать в церкви хорал для похорон отца Анисе.

— Понятно, в таком случае вы можете прийти в шестнадцать часов, если вас это устраивает.

— Спасибо, комиссар.

— Капитан, так будет вернее… Кто-нибудь может подбросить меня в город?

— Думаю, такой человек у меня найдется. Это как раз по его части.

Лейтенант постучала в дверь дома священника… Никакого ответа. Подождав, она направилась к собору. Вошла внутрь нерешительно, почти с робостью. Ее сразу охватила приятная прохлада. Все здесь выглядело умиротворяюще… Если не считать женщины, которая зажигала свечу, в церкви пусто. Надя прошла немного вперед, привлеченная четырьмя круглыми картинами на сине-бирюзовом фоне. Табличка указывала, что это фреска XIII века, изображающая мучение святой Екатерины. Стоявшая слева Мадонна, казалось, показывала пальцем на четыре картины в овальных рамах. Надя не спеша направилась к клиросу, в дом священника она вернется через десять минут. Не зная хорошенько, что делать, она решила присесть в третьем ряду справа, как раз напротив органа. Положив на скамью сумку и углубившись в свои мысли, она перебирала в памяти детали расследования. Через несколько секунд чей-то голос заставил ее вздрогнуть.

— Могу я вам помочь?

Обернувшись, Надя увидела мужчину в сутане с белым стоячим воротничком.

— Здравствуйте.

— Это вы желали исповедаться в одиннадцать пятнадцать?

— Нет, это ошибка, но я должна поговорить с вами.

Она показала свое полицейское удостоверение.

— Я в вашем распоряжении… Не хотите ли пройти со мной в ризницу?

— Да, конечно.

Они пересекали неф и, пройдя через потайную дверь, вошли в ризницу. Одна из стен была украшена фотографиями Иоанна-Павла II и папы Бенедикта XVI. Попросив разрешения, Надя положила на стол сумку и отодвинула ивовые корзинки. Слабо освещенная комната излучала полное спокойствие.

— Если вы пришли ко мне в церковь, значит, дело очень важное.

— Не позволите ли вы взять у вас отпечатки пальцев?

— Да, но зачем?

— Капитан сказал, что вы прикасались к анонимному письму.

— Верно.

Надя начала доставать свое оборудование:

— Я хотела бы сделать это прямо сейчас, так как должна как можно скорее отправить письмо криминалистам.

— Понимаю.

Взяв левую руку отца Клемана, Надя, палец за пальцем, начала снимать отпечатки, следуя проверенному полицейскому методу.

— Я чувствую себя великим преступником.

— Это как раз для того, чтобы избежать нечто подобного. Ну вот, спасибо вам за помощь. Не буду вас больше задерживать.

Она уложила штемпельную подушечку и прочие приспособления, а викарий тем временем вымыл руки в маленькой раковине.

Машина техпомощи выехала из гаража Барбозы. Анж Дютур нарушил молчание, принявшись восторгаться прелестным пейзажем:

— Ну разве не красота все эти ряды виноградных лоз, окаймленные розовыми кустами!

— Да, очень красиво, и эти розы в цвету…

— Вам известно, почему здесь растут розы?

— Нет, расскажите.

— По двум причинам. Первая состоит в том, что у роз такие же болезни, как у винограда. Но они более уязвимы и предупреждают виноградарей о несчастье до того, как заболеют саженцы. Это старый испытанный метод. Сегодня каждый саженец внесен в компьютер. Это позволяет установить возраст лозы, число гроздей, оставленных после «зеленого урожая»…

Кюш внимательно слушал объяснения механика. Он с удивлением обнаружил грань его личности, о которой не подозревал. При упоминании о вине Анж словно преобразился.

— Вторая причина более практичная. Прежде виноградники боронили лошади, механических инструментов не существовало. Когда животное поворачивало в конце ряда, оно не касалось последнего саженца, опасаясь колючек, царапавших суставы.

— Послушайте, да вы, я вижу, знаете толк в вине…

Анж Дютур остановил машину на обочине дороги:

— Видите этот склон?

— Да.

— Так вот, он принадлежал моей семье на протяжении семи поколений. Я родился в бочке. Восемь гектаров мерло, четыре гектара каберне фран. У нас были лучшие местные марочные вина. — Взглянув на свои руки, механик затем показал их капитану: — Пять лет назад я гордился тем, что руки у меня сине-зеленого цвета от антциана,[14] ведь я делал вино, а сейчас они испачканы отработанной смазкой…

Справившись с собой, разволновавшийся Анж снова тронулся в путь:

— Свою жизнь я должен был бы проводить за сбором винограда, а приходится менять масло в двигателе… Но это уже другая история… А главное, я сам виноват.

— Скажите, месье Дютур, где вы были вчера вечером около двадцати трех часов?

Маджер работала на своем компьютере, держа в руке дымящуюся чашку. В комнату ворвался Кюш:

— Ну, как все прошло с мэршей?

— Она смягчилась, но поживиться нам особо нечем.

— Главное, не расслабляться, в конце концов след отыщется.

— В этой связи судебный медик прислал окончательное заключение. Анисе действительно страдал аритмией.

— А что это означает?

— Своего рода сердечную недостаточность, которую характеризует беспорядочный, неровный ритм.

— Выходит, ты сильна в медицине!

— Нет, я просто записала, что мне сказал Сельпрен.

— Продолжай.

— Анисе принимал кордарон, прописанный Шане. Я проверила картотеку социального обеспечения… В общем-то ничего необычного, если не считать анализов крови, которые выявили присутствие цизаприда. Это и есть та самая мешанина, о которой говорил медик в своем первом заключении.

— Для меня это китайская грамота!

— Такое сочетание прямо противопоказано в случае священника. По мнению медика, соединение цизаприда и кордарона вызывает верную смерть.

— И?..

— И яснее ясного, что ночью он все равно отдал бы Богу душу…

— Вероятно, придется еще раз побеседовать с Шане… Что еще?

— Я только что получила сообщение по электронной почте из криминалистической лаборатории. Твои подозрения подтвердились. Кинжал содружества как раз тот тип оружия, которым убили кюре.

— Хорошая работа, мы на верном пути.

Барометр расследования вновь показывал «ясно», и это отражалось в глазах полицейского.

— Что касается кинжала мадам де Вомор, он априори не мог быть орудием преступления.

— Это можно было предположить… Ты отправила анонимное письмо?

— Да, босс, вместе с отпечатками отца Клемана. Впрочем, он прелесть!

— Н-да, только вот что, слишком-то не увлекайся, сейчас не самое благоприятное время водить дружбу с приходскими кюре…

Взяв список членов содружества, Кюш набрал номер на своем мобильном телефоне. На другом конце ответила Элизабет де Вомор. После обмена любезностями капитан перешел к сути, включив громкую связь:

— Как поступают с кинжалами, если кто-то покидает братство?

— В случае исключения парадное одеяние сохраняется Великой Лозой. Но исключения бывают крайне редко.

— А в случае смерти?

— Чаще всего рыцаря хоронят в его костюме, как того требует традиция. Однако иногда семья сохраняет одежду и прочие принадлежности.

Эта информация не обрадовала полицейского, поскольку он узнал, что только за XX век было вручено больше сотни кинжалов. Закончив разговор, он с несколько разочарованным видом повернулся к своей коллеге:

— Ничего хорошего для нашего дела! — И, подумав несколько секунд, продолжил: — Ты позвонишь Шане, надо прояснить эту историю с лекарствами. А до прихода хозяина гаража я схожу в «Дубовую бочку», выпью кока-колу и почитаю статью Дюкаса.

— Тебе следует позвонить Журдану.

— И без того ясно! Ладно, тебе что-нибудь принести?

— Да, мне хочется канеле.[15]

— Не знаю, полезно ли это. — Повернувшись, Кюш похлопал себя по левому бедру. — Впрочем, мое ли это дело?

Капитан спрятался за дверь, словно за щит, чтобы избежать шариковой ручки, которую Надя бросила через комнату ему вдогонку.

Луч карманного фонаря метался по известковой поверхности олигоцена. Профессор Шане и месье Андре подошли ближе друг к другу. Хирург тер руки одну о другую, чтобы согреть их.

— Не жарко… Эта впадина огромна…

— Да, есть чем заняться, что вы об этом думаете?

— Мне кажется, это отлично подходит.

— Здесь, по крайней мере, есть место, и никто их не найдет.

— Вы сверились с кадастром? Мы на самой границе участка…

— Да, мы как раз на линии АВ627, и геодезист был категоричен, никаких сомнений.

— Как вы обнаружили эту галерею?

— Вы помните день, когда я купил ваш нож?..

— Отлично помню, к тому же я с ним никогда не расстаюсь.

— В тот день на рынке Либурна я, кроме того, отыскал старую карту района. Мне понадобилось три недели, чтобы определить место входа. Он был полностью покрыт растительностью.

— Прекрасно, это как раз то, что нам нужно.

— Когда начнем?

— Чем скорее, тем лучше. С минуты на минуту у нас могут возникнуть проблемы.

— Вот именно, я как раз хотел поговорить об этом с вами, у меня создалось впечатление, что во время дегустации у Блашара тоже появились сомнения. Возможно, придется сходить к нему, так как отец Анисе ничего уже не сможет разоблачить. Хотите, я займусь этим?

— Нет, не стоит. Сейчас в городе слишком много полицейских, и вам лучше не встречаться с капитаном Кюшем. Если правда выйдет наружу, район и содружество не оправятся от этого.

— В любом случае, я скоро все выясню. На следующей неделе я жду ответа. Если это подтвердится, следует быть осторожными и убедительными.

— Можете положиться на меня, профессор.

Кюш открыл дверь, демонстративно держа в руках канеле:

— Вот твой сладкий пирожок… Только это вредно для тебя. — Кюш протянул угощение Маджер, вновь красноречиво намекнув на объем бедер своей коллеги. — Тебе бы следовало все-таки подумать о будущем муже.

— Не бери в голову… Тебе это не грозит.

— Хозяина гаража все еще нет?

— Нет, и он не придет. Он перенес встречу на субботу, на девять часов, в гараже.

— Это в честь чего же он отменил мой вызов?

— У него уважительная причина: он помогает жандармерии. Произошло грандиозное столкновение в Сент-Фуа-ла-Гранд… Похоже, есть погибшие. Они реквизировали все машины техпомощи в округе. И я проверила информацию, босс.

— Н-да, и для соборования отец Клеман им не нужен. Может, хоть пресса оставит нас, по крайней мере, немного в покое. Я говорил по телефону с Журданом, он взбешен. Мне надо сказать два слова Дюкасу. Он подливает масла в огонь, да вот, послушай сама:

«[…] В то время, как наша популярная мэрша проверяла оборудование, установленное для музыкального праздника двадцать первого июня, на нее совершили жестокое нападение на улице Куван. Капитан Кюш, который со времени гнусного убийства аббата Анисе находится вместе со своей командой на месте событий, пока еще не задержал нападавшего. Сент-Эмильон переживает трудные дни. Можно подумать, что мы вернулись к худшим временам террора. Следует ли, чтобы чувствовать себя в безопасности, передвигаться, как некогда, по подземным ходам? Сумеет ли полиция положить конец этой волне безумия? […]»

— Похоже, он принимает себя за Фандора![16]

— Зато, возвращаясь к расследованию, я позвонила Шане, он ждет тебя в восемнадцать часов у себя в поместье.

— Прекрасно, я пойду. Ладно, снимаемся с места. Ты возвращаешься в штаб и добиваешься подкрепления на завтра. Это всколыхнет всех, они к этому не готовы. Воспользуйся случаем, зайди к криминалистам, пускай не мешкают с анонимкой.

— Считай, что все уже сделано.

Ближе к вечеру Кюш, перекинув куртку через плечо, пешком покинул площадь Пьосо. Владения Антуана Шане находились менее чем в двух километрах от мэрии. Встреча с хирургом должна была состояться через полчаса. Небольшая прогулка пойдет капитану на пользу и позволит подвести некоторый итог. Он свернул на улицу Гюаде, названную по имени одного из прославленных сынов Сент-Эмильона, гильотинированного во времена революции. Дойдя до фонтана на площади Буржуаз, он прошел под красивыми стрельчатыми окнами старинного монастыря. И дальше направился по шоссе. Бордо казался ему таким далеким. Здесь жизнь повиновалась ритму сбора винограда. Это совсем другое измерение времени.

Через пятьсот метров Кюш свернул влево, на дорогу, вившуюся между виноградных лоз. На маленьком перекрестке на двух каменных столбах было высечено: «ДЮТУР». Это был вход в поместье. Механик говорил правду. Кюш неторопливо шагал под сенью миндальных деревьев, окаймляющих тропинку. Вскоре полицейский вышел на просторную галечную площадку. Его глазам предстал красивый городской особняк XVII века, а справа, обращенная к небольшой долине, стояла великолепная голубятня той же эпохи. Он принялся созерцать городок, освещенный лучами заходящего солнца. Эта панорама еще раз позволила ему оценить шпиль церковной колокольни и четырехугольный донжон Королевской башни.

— Вид исключительный, не правда ли?

Кюш с удивлением обернулся. Профессор Шане стоял в двух метрах за его спиной.

— В самом деле, это грандиозно.

— Вы хотели меня видеть?

— Да, у меня к вам несколько вопросов.

— Не согласитесь ли вы поговорить в хранилище? У меня будет случай показать вам наше умение и технику виноделия.

— С превеликим удовольствием.

Мужчины направились по грунтовой дороге и прошли за домом, Кюш заметил угловую сторожевую вышку:

— Это оборонительное сооружение?

— Наблюдательная сторожка. Такого рода строения обязаны своим названием средневековым караульным.

Кюш улыбнулся:

— При своей работе мне часто приходилось играть роль наблюдателя. Наблюдение — основа ремесла.

Мужчины подошли к решетке, закрывавшей зияющий вход, и начали спускаться под землю.

— Капитан, вам предстоит открыть секреты нашего нектара, нашей дубильной утонченности.

— Чтобы говорить, как вы, наверное, надо пить вино. Придется мне сменить нектар!

Уловив иронию полицейского, Шане перевел разговор:

— Оденьтесь, ведь температура здесь круглый год не превышает двенадцати градусов, а влажность составляет девяносто пять процентов. Я не хочу, чтобы вы простудились.

Кюш надел куртку. Он увидел огромный, выложенный плиткой зал. По обе стороны этой широкой галереи стояли чаны из нержавеющей стали.

— Впечатляет! Что вы можете сказать мне относительно здоровья отца Анисе?

Остановившись, профессор повернулся к полицейскому:

— Я обязан соблюдать профессиональную тайну, но учитывая обстоятельства… Я вам отвечу. Аббат страдал аритмией. Это довольно давнее заболевание, проявившееся два года назад во время одной из трапез содружества. Анисе стало плохо, и мы едва успели отвезти его в Либурн, где дефибриллятор сделал остальное. С тех пор он постоянно принимал лекарства.

— На основе… кордарона, не так ли?

— Да я вижу, вы в этом разбираетесь!

Продолжив свою подземную прогулку, они очутились у карты поместья, отражающей размещение сортов винограда, «каберне фран» или «мерло».

— Тут нет моей заслуги, мне сообщил об этом судебно-медицинский эксперт… А скажите, что произошло бы в случае приема цизаприда?

При упоминании этого лекарства врач резко остановился, словно охотничья собака, сделавшая стойку:

— Цизаприда? В случае Анисе это вызвало бы остановку сердца… Почему вы об этом спрашиваете?

— Потому что, по словам эксперта, Анисе принял это лекарство, вероятно, во время вашего вечера.

— Это совершенно невозможно, он никогда не совершил бы такой оплошности…

Они продолжили свой путь и оказались в просторном зале, где вино выдерживали в дубовых бочках. Здесь все находилось в горизонтальном положении. Десятки дубовых бочек лежали на боку, сотни пустых бутылок были уложены горлышками к стене. Вот перед этими-то темно-зелеными донышками, похожими на тысячи пытливых глаз, мерцавших в темноте, Кюш нанес неожиданный удар:

— А разве кто-нибудь говорит об оплошности?

В третий раз хирург остановился, сраженный вопросом. После тягостного молчания полицейский снова начал атаку:

— Можно ли найти такую молекулу в продуктах?

— Ни в коем случае, это молекула фармацевтического происхождения. Но что вы хотите мне сказать?

— Похоже, ваш бывший кюре имел не только друзей.

— Анисе был старым человеком, и позволю себе сказать — довольно заурядным. Я до сих пор не могу опомниться после его смерти и отношу это на счет общества, где насилие стало делом обычным. Сегодня убивают из-за десяти евро. Но тут вы говорите мне о преднамеренном убийстве.

— Нет, доктор, не об одном убийстве, а о двух. Причем один убийца не предупредил другого.

Ошеломленный известием, ученик Гиппократа присел на бочонок, чтобы прийти в себя. Кюш поначалу наблюдал за ним, потом забеспокоился. Шане объяснил ему, что в последнее время немного устал, но что все образуется. Чтобы переменить разговор, полицейский, указывая на потолок галерей, спросил старого врача, что за корни свисают сверху. Выйдя из оцепенения, профессор сказал, что это корневища виноградных саженцев, насквозь пробившие известковое плоскогорье. Шане предложил капитану выйти на свежий воздух, так сильно он разволновался. После обмена любезностями удовлетворенный Кюш покинул поместье.

Удобно расположившись в своей комнате, поставив рядом с собой чашку с чаем, отец Клеман читал корреспонденцию своего предшественника. Анисе был, вероятно, приверженцем эпистолярного общения. Первые письма были написаны профессором Шане, в них затрагивались самые разные темы, тут и хирург Феликс,[17] и фистула короля, и появление сульфамидов и галло-романский поэт Авсоний, и еще вертикальная дегустация первого марочного вина.

Самая значительная часть переписки касалась Эдмона де Вомора. Клемана удивил такой объем переписки между людьми, проживавшими в двух-трех километрах друг от друга. Они встречались постоянно и, тем не менее, писали друг другу раз или два в неделю. В эпоху, когда мобильный телефон вошел в повседневный обиход, это поистине удивительно. Большая часть писем касалась пересмотра классификации и достоинств лучших сортов вин. Такой пересмотр происходил раз в десять лет, и Эдмон де Вомор уточнял, что опасается, как бы в этом году некоторые исторические сорта не были переведены в более низкую категорию, уступив место другим, более продаваемым. В некоторых письмах говорилось об Эмиле Рапо, его единственном и последнем товарище по Сопротивлению. Клеман обнаружил также письма монсеньора Леру, присланные из Бургоса, Авилы, Капернаума, Вифлеема, Корка. Его преосвященство много путешествовал.

Среди этих писем хранились и записки «печальников». На листочках синего цвета прихожане рассказывали о своих горестях. Викарий епископа нашел любопытным, что покойный кюре сохранил некоторые из них.

Таковых было всего шесть.

«Выражаю мои нынешние заботы, я лишился сна, так как знаю, что члены содружества — чудовища».

«Вручаю тебе мою жизнь, Господи, пошли мне очищение, ибо на мне предательство моих друзей».

«Помолитесь за моего сына, ведь он путает меланж и ассамбляж».

В остальных трех содержались просьбы о мессах в годовщины смерти Франсуа Дютура, Режины Кадоре и Эдмона де Вомора.

Отложив письма, Клеман погрузился в размышление. Нехитрая жизнь обычного кюре таила порой много секретов.

Установилась теплая погода. Улицы были полны народа и звенели от смеха, криков, а главное, от объединяющих всех мелодий. В 1982 году Жаку Лангу пришла светлая мысль создать этот праздник. Идеальный вечер, чтобы затеряться в городе и, быть может, собрать кое-какую информацию.

На площади Маркадьё какая-то группа наигрывала мотивы популярного французского рока. Певец с полудлинными волосами, ниспадающими на лицо, проникновенно пел:

Я знаю это место и обычай этот,
Тебе покоя не дает луна на небе,
А напрасно, истина нам лжет,
И только иногда
Луч правды обожжет.

Полицейский внимательно вслушивался в слова, когда знакомый голос вывел его из задумчивости:

— Вам нравится?

Обернувшись, он увидел Памелу в белом платьице. Она смотрела на него горящими глазами.

— Да, это вполне достойно.

— Хотите, я покажу вам город?

— С удовольствием последую за вами.

— На площади Пьосо концерт камерной музыки.

Кюш улыбнулся:

— А я предпочитаю другую музыку… Особенно в камере под номером семь.

— Тьерри Кюш, мне кажется, сегодня вы чересчур игривы…

Памела увлекла Кюша на улицу Каден и рассказала о происхождении малой каменной арки. Вскоре они устроились на террасе специально оборудованного по такому случаю кафе. Место феерическое: под сенью покрытой глицинией беседки красиво расставлено с дюжину круглых столиков. За каждым из них по прихоти легкого ветерка бумажный фонарик освещал лица. Картина была бы неполной без шарманщика. Парень в фуражке набекрень и с красным платком вокруг шеи в честь коммунаров отчаянно напевал «Ах! Белое винцо».

— Мне говорили о некоем Франсуа Дютуре. Он из семьи Анжа?

— Да, это его отец. Один из столпов содружества, человек прямой и честный. Давнишний враг сенатора Фабра.

— Расскажите об этом поподробнее!

— Фабр был мэром города и, по мнению многих стариков, воспользовался названием Сент-Эмильон, чтобы достичь своей цели: власти, положения. К тому же он взял в жены наследницу семейства Сен-Прё. Неплохое повышение, а?

— Я не понимаю.

— Идите, я вам покажу.

Они снова вышли на улицу. Городок превратился в звуковую пленку «Франс-мюзикл», на каждом перекрестке музыканты исполняли разные мелодии.

На улице Марше Памела остановилась перед маленькой витриной, украшенной марионетками. На них глядел сидящий на барабане Пиноккио.

— Это здесь.

— Что именно?

— Здесь у Фабра была парикмахерская.

— Он был парикмахером?

— Ну да!

— Какой успех!

— Марьетт говорит, что он использовал все откровения, каких наслушался у себя в салоне, чтобы захватить мэрию. Отец Анжа всюду выступал против Фабра. В содружестве, в мэрии… Город раскололся на две партии. А потом он сумел воспользоваться политической поддержкой семейства Сен-Прё. Если можно признать за ним какую-то заслугу, то это как раз умение расхваливать себя. Затем он стал депутатом, потом сенатором. Франсуа Дютур был избран мэром, и жизнь коммуны изменилась. Это были совсем другие принципы, так что можете себе представить драму Анжа, когда его землю купил противник отца. Зато какой реванш для карьериста! И в довершение всего кресло мэра занимает Жаклина Турно, верная ученица Фабра.

— Это интересно.

Половина первого ночи, на Сент-Эмильон снизошло спокойствие. Раздался звук ключа, поворачиваемого в замочной скважине. Открылась дверь, кто-то вошел, закрыл за собой дверь и запер ее на задвижку. Остановившись, этот кто-то прислушался… Ничего. Достав карманный фонарь, человек открыл шкаф справа. Луч фонаря высветил висящее на вешалке одеяние рыцаря. Набор был бы неполным без кинжала, аккуратно уложенного в чехол. Створка закрылась. Луч фонаря высветил вход, ведущую вверх лестницу и дверь. Незнакомец открыл дверь, за которой находилась другая лестница. Он спустился по примерно двадцати крутым ступенькам до небольшого сводчатого погребка размером около пятнадцати квадратных метров. Справа, рядом с грудой бочарных клепок, возвышались четыре бочки. Неизвестный приблизился, положил фонарь на один из бочонков и со скрипом повернул одну из больших пустых бочек. Показалось отверстие метровой высоты. Человек проник в углубление. Луч света осветил зал. Потолок был усеян черными пятнами, свидетельствующими о тех временах, когда масляные лампы жителей Жиронды источали копоть. Раздался голос из прошлого: «Мне не нравится, что ты собираешься в катакомбы». Фонарь продолжал исследовать стены погреба… «Возвращайся назад, все кончится тем, что погубишь себя!» Луч остановился на торчащем из стены кольце. Подойдя, некто, обе руки которого были затянуты в перчатки, взялся за него…

Ничего не скажешь, оно крепко держалось.

Пятница, 22 июня

День выдался солнечный, на небе ни облачка, после полудня ожидалась жара. Между тем утро казалось печальным. На рынке было открыто всего несколько лавок. На всех магазинах опущены железные шторы, на которых висело краткое объявление: «Пятница, 22 июня, временно закрыто с 10 до 12.30 из-за похорон».

Снаружи фронтон церкви был завешан большими черными портьерами. В их центре виднелись инициалы «А. Л. Л.». В соборе ученики церковной школы пения Иоанна XXIII пели литанию. Аккомпанировала на органе мадам Барбоза. Вокруг алтаря собрались все члены содружества. Здесь с давних пор каждому было отведено определенное место. Облаченные в костюмы рыцарей, они застыли перед причудливыми креслами. В первых рядах центрального пролета стояли около тридцати священников, настоятелей и викариев. Чуть дальше расположились Памела Блашар, Анж Дютур, Мариус Пульо и месье Андре… Среди верующих встречались скауты, пришедшие отдать последний долг своему священнику. Весь город собрался здесь. В глубине внушительного романского нефа столпилось множество журналистов, удостоивших церемонию своим вниманием. Слева от ковчега под средневековой росписью, изображающей распятие, за происходящим наблюдал капитан Кюш. Внезапно музыка стихла, и монсеньор Леру в сопровождении отца Клемана подошел к алтарю для дароприношения. Митра, жезл и нагрудный крест епископа, одеяния рыцарей виноделия и присутствие тридцати духовных лиц в церковном облачении наводили на мысль о некой картине Давида.[18] Слово взял архиепископ. Его голос звонко разнесся под сводами:

— Возлюбленные братья, это скорбный для меня день, ибо нашего друга, нашего общего брата не стало. Восьмого апреля тысяча девятьсот пятьдесят пятого года мы вместе с ним были посвящены в сан. Его личность была притягательной и лучезарной, его жизнь воодушевляли две страсти: богослужение и вино любимого города. Он стал жертвой людского безумия, подобно Сыну нашего Господа, Иисусу Христу.

В эти минуты глубокого раздумья примас Аквитании, словно апостол Петр, говорил с закрытыми глазами. Умолкнув на мгновение, он собрался с мыслями. Затем жестом Леру пригласил присутствующих сесть.

Дьякон, которого должны посвятить в сан священника в сентябре, встал и направился к аналою. Он начал читать:

— Евангелие от святого Матфея, глава двадцать седьмая: «Иисус стал пред правителем. И спросил Его правитель: Ты Царь Иудейский? Иисус сказал ему: ты говоришь. И когда обвиняли Его первосвященники и старейшины. Он ничего не отвечал. Тогда говорит Ему Пилат: не слышишь, сколько свидетельствуют против Тебя?..»

Анж Дютур сосредоточенно внимал.

— «И Иисус не отвечал ему ни на одно слово, так что правитель весьма дивился. На праздник же Пасхи правитель имел обычай отпускать народу одного узника, которого хотели. Был тогда у них известный узник, называемый Бараева. Итак, когда собрались они, сказал им Пилат: кого хотите, чтоб я отпустил вам: Бараеву или Иисуса, называемого Христом? Ибо знал, что предали Его из зависти. <…> Тогда правитель спросил их: кого из двух хотите, чтоб я отпустил вам? Они сказали: Бараеву. Пилат говорит им: что же я сделаю Иисусу, называемому Христом? Говорят ему все: да будет распят!»

Архиепископ посмотрел на гроб, на котором лежали белый стихарь и епитрахиль покойного. Леру снова обратился к собравшимся:

— Подобно Иисусу, отец Анисе вознесся к своему Создателю. Помолимся за него…

После минуты молчания архиепископ продолжил:

— Помолимся также за несчастного, совершившего сей гнусный поступок… Я молю этого злосчастного грешника освободиться от своего бремени и предстать перед судом людей. Он может еще спасти свою душу, Бог есть любовь и умеет прощать…

Тут послышалась мелодия «Седьмой кавалерийской». Все повернулись в сторону Кюша. Капитан, извинившись, сразу выключил свой мобильник. Он посмотрит, что там, после мессы. А Леру тем временем продолжал:

— В ожидании вашего нового кюре во главе прихода я поставил моего викария, отца Клемана. — Он указал на него рукой. — Вы можете опереться на него, как опирались на отца Анисе. А теперь ступайте с миром и навсегда сохраните в своем сердце образ нашего друга.

Снова зазвучал орган на тему In Paradisum.[19] У Моники, голова которой была покрыта кружевным шарфом, выступили на глазах слезы… Шестеро рыцарей встали по обе стороны гроба. Взявшись за латунные ручки, они приподняли массивный шестигранный гроб из тополя, стоявший на подставке. Ради такого случая двери западного портала были открыты. Кортеж медленно двинулся в путь. Кюш внимательно оглядел присутствующих. Когда гроб оказался рядом с ним, его восхитила ювелирная работа резчика по дереву. Сбоку были вырезаны виноградные листья. На лицевой стороне отчетливо виднелись герб, геральдическая лилия и голова дракона. Священник в последний раз приветствовал своих прихожан. Отца Анисе не стало, а барон Анисе Лестрен де Лезиньян, последний в роду, направлялся к своим предкам. Согласно воле умершего, его останки будут покоиться в фамильном склепе на кладбище Лезиньяна.

Подавленную Луизу Рапо поддерживал Анж Дютур. Следуя за гробом, она неустанно крестилась. Перезвон колоколов сопровождал путь кортежа. У залитой солнечным светом паперти катафалк с широко распахнутыми дверцами, казалось, тепло принимал своего «нового клиента».

Когда дверцы закрылись, архиепископ, стоя позади похоронной машины, осенил ее крестным знамением:

— Requiescat in расе.[20]

Толпа в глубокой задумчивости покидала церковь маленькими группами. Букеты, венки и прочие свидетельства симпатии по очереди занимали место в машине. Собравшись в кучку, члены содружества о чем-то беседовали. Кюш тоже вышел из церкви, собираясь приступить к деликатной миссии. Надя Маджер в сопровождении лейтенанта Мартена ждала сигнала от своего начальника.

Мартен, молодой офицер двадцати шести лет, почти год уже состоял в команде капитана. Он был увлечен историей Второй мировой войны. От отца он заразился страстью к коллекционированию оружия. Лучший его экспонат — маузер С96. И он страстно мечтал раздобыть когда-нибудь аркебузу с фитилем XVII века.

С коротко подстриженными волосами, в джинсах и соответствующей обстоятельствам тенниске, он внимательно наблюдал за происходящим, терпеливо стоя рядом с Надей. К ним подошел Кюш:

— Не смог ответить на телефонный звонок. Привлек к себе внимание.

— Я поняла, босс, но знаешь, на твоем аппарате есть штука, которая называется «режим вибрации»…

— Да, знаю. Ты готова?

— Я в точности выполнила твои инструкции.

— Прекрасно, тогда пошли.

Три представителя порядка подошли к рыцарям виноделия. Показывая свое полицейское удостоверение, Кюш вежливо приветствовал собравшихся.

— Я понимаю, что момент не совсем удачный, но должен попросить вас отдать мне ваши кинжалы.

— Наши кинжалы, но зачем?

Капитан сразу узнал надменный голос напыщенного сенатора Жана Луи Фабра, элегантного мужчины лет шестидесяти пяти, с горделивой осанкой, напоминающей выправку прусских офицеров. Каждое свое слово он выделял легким повышением тона. Гордо устремленный вверх подбородок делал его еще более высокомерным. Кюш притворялся, будто не узнал его.

— Мне нет надобности оправдываться… Месье?..

— Я сенатор Фабр и считаю ваши манеры возмутительными! Неужели вы думаете, что момент для этого подходящий? На нас все смотрят.

Депутат призывал в свидетели толпу. Воспользовавшись суматохой, фотограф заснял сцену: Кюш попытался оправдать свою маленькую инсценировку.

— Не стоит воспринимать это так, сенатор. Я лишь хочу разоблачить убийцу. Я знаю, что момент не слишком удачный, но вы все в сборе… Поэтому я прошу положить ваши кинжалы в пластиковые пакетики с вашими именами.

— Я отдам то, что вы желаете получить, но знайте, ваше начальство меня услышит!

Сенатор отстегнул свой кинжал. Даже в таком простом жесте ярко проявился глубоко антипатичный характер депутата. Другие члены содружества последовали его примеру. Лейтенант Мартен начал собирать кинжалы, а капитан тем временем пытался успокоить разгоряченные умы:

— Напоминаю вам, что где-то скрывается убийца.

В момент сдачи кинжалов фотограф газеты «Сюд-Уэст» снова поспешно сделал несколько снимков.

— Мы еще с вами встретимся, можете мне поверить. Слова Фабра не расходятся с делом!

— Давайте сразу же назначим время встречи, согласны? Я должен снять с вас показания…

Разговор прервал немного смущенный Фернандо Барбоза. Он виновато заявил, что у него нет с собой кинжала, добавив при этом, что безуспешно перевернул весь дом.

Фабр упрекнул владельца гаража в том, что он снова дает повод для пересудов. Кюш начал проявлять нетерпение:

— Выпутывайтесь как хотите, берите бульдозер или металлоискатель, но отыщите мне кинжал. Иначе в моем списке вы будете подозреваемым номер один. Даю вам время до завтрашнего утра.

— Кроме него, все остальные на месте, патрон.

— Спасибо, Мартен, и благодарю всех за сотрудничество. Сенатор, когда я могу увидеть вас в своем кабинете?

— В четырнадцать часов, по крайней мере, хоть это будет улажено.

Капитан попрощался с присутствовавшими. Оба лейтенанта спустились с паперти, направляясь к мэрии. Довольный Анж Дютур обратился к полицейскому:

— Здорово! Это пойдет им на пользу. А то они слишком много о себе возомнили.

— А разве вам не надо менять колесо?

Раздраженный Кюш продолжил свой путь. А рыцари на паперти никак не могли прийти в себя. Трое журналистов, в том числе Дюкас, подошли к Фабру. Камера «Франс-3» увековечивает сцену.

— Ваши комментарии, сенатор?

Сидевший в холле мэрии служащий национальной полиции встал, чтобы поприветствовать своих молодых коллег, затем обратился к Наде:

— Конверт для вас, лейтенант.

— Благодарю вас.

Трое полицейских вошли в кабинет. Озадаченный Мартен наклонился к Наде:

— Ты видела инициалы на черных занавесях?

— Ах да, ты не в курсе… Священник был из аристократов… Лестрен де Лезиньян.

— Может, он и благородный, но приятелей у него, видно, было немного. Никого, кто принимал бы соболезнования.

— Это потому, что он последний в роду.

— Значит, именно по этому завещанию все его имущество отходит церкви?

— По правде говоря, кроме библиотеки, у него ничего нет. Так что составить подобный документ…

— Главное — сам жест, а не то, что передается в наследство.

— Ладно, Мартен, вместо того чтобы говорить глупости, вскрой лучше этот конверт.

Мартен вынул лист бумаги и стал молча читать.

— Это заключение об отпечатках ног. Капитан был прав, есть два вида следов. Одни с плоской подошвой, сорокового размера, другие — с рифленой, сорок четвертого размера. Второй вид теряется в подземелье. Служба антропометрических данных отмечает, что ни одного похожего следа на полу в винном погребе не обнаружено.

— Подожди, Мартен, это означает, что в тот вечер кто-то вошел через туннель?

— Выходит, так, а кроме того, отпечатки говорят о том, что кто-то топтался на месте. А это заставляет предполагать, что человек провел там какое-то время.

— Возможно, наш убийца подстерегал свою будущую жертву.

— Капитан Кюш, верно, будет доволен.

— Само собой. А это что?

— Снимки в натуральную величину каждого отпечатка.

— Ладно, подождем Тьерри и посмотрим это вместе с ним.

Мартен показал пакеты с кинжалами:

— А что мне делать с железками?

— Отдай их месье. Вы возвращаетесь в Бордо?

— Да, у меня приказ доставить их криминалистам.

— Отлично. Можете ехать, на сегодня это все, что у нас есть для Бордо.

Не прошло и двух минут после ухода курьера, как появился Кюш:

— Фабр устраивает перед журналистами шоу.

— Журдану это не понравится.

— Возможно, но тут я бессилен, в конце концов, главное, что у нас есть кинжалы. Курьер забрал их?

— Да, босс.

— Хорошо.

— И мы получили отпечатки следов из подвала де Вомор. Ты опять прав, следы были разные. Мартен, можешь дать ему заключение?

Лейтенант протянул заключение службы криминалистов своему начальнику, тот молча ознакомился с документом.

— Прекрасно, мы вышли на след. Что-то тут не так вокруг этого содружества. У тебя есть снимки?

— Да, держи.

Полицейский в присутствии двух лейтенантов принялся изучать фотографии.

— Сделай мне несколько копий. А ты, Мартен, беги к Монлору и проверь его подошву. Затем возьмемся за другого. Думаю, придется нагрянуть кое к кому с визитом.

Четырнадцать часов, Жаклина Турно проводила сенатора до кабинета, отведенного Кюшу:

— Это здесь, Жан Луи.

Мэрша удалилась, и бордоский депутат остался один на один с Кюшем:

— Давайте начнем, у меня много дел.

Для общения с полицейским Фабр избрал презрительный тон.

— Прежде всего я хочу поблагодарить вас за то, что вы приняли мое приглашение, я знаю цену вашему времени.

Не имея представления о характере Кюша, Фабр не догадался, что тот открыто насмехался над ним. Полицейский оправдывал свое поведение в соборе тем обстоятельством, что орудие преступления похоже на кинжал, которым пользовались в содружестве.

— Это возмутительно! Вы могли бы это сделать незаметно. За кого нас примут все эти папарацци? Я публичное лицо, каждый мой шаг и каждое мое слово отслеживают, разносят и преувеличивают. Вы понятия не имеете, какое влияние это может оказать за восемь месяцев до выборов…

Кюш предложил ему сесть.

— Да, я крайне смущен тем, что недооценил, какие досадные последствия для вашей карьеры может повлечь моя неловкость… Однако виновный, возможно, находится среди ваших членов.

— Даже и не думайте! В содружестве я не вижу никого, кто способен был убить Анисе. И главное — с какой целью?

— Мотив — это как раз одна из тех деталей, которых недостает в головоломке.

— Наверняка преступление совершил какой-нибудь безумец или бродяга. Его хотели ограбить, и дело кончилось плохо.

— Я так не думаю. В тот вечер отца Анисе не ограбили. При нем нашли документы, деньги… Нет, я не думаю, что это верный путь. К тому же как объяснить то, что случилось с мадам Турно?

— Хорошо, что вы об этом заговорили, я хочу… Нет, я требую надежной защиты для Жаклины.

— Посмотрим, что я смогу сделать…

— В любом случае, не может быть, чтобы преступник состоял в содружестве… Скорее, мне думается, нам хотят навредить, некоторые даже сравнивают нас с сектой. Знаете, злым языкам не нравится успех. Я был докладчиком парламентской комиссии, установившей определенные правила после дела, связанного с Храмом солнца,[21] так что я постоянно подвергаюсь насмешкам подобного рода.

— Это интересно! У вас есть конкретные примеры, вы можете назвать мне имена?

— Нет, но нам об этом сообщали. Знаете, в юрисдикции много о чем известно.

— Понимаю. Ничего другого о том вечере вы сказать не можете?

— Нет, ничего.

И опять тон стал сухим и весьма нелюбезным.

— Прекрасно, я не стану больше отнимать у вас время, оставьте ваши координаты на случай, если мне понадобится связаться с вами.

— Вот моя визитная карточка.

В ту минуту, когда сенатор собрался уже уходить, Кюш остановил его:

— Ах да, еще одна вещь… Вы знали, что ваш священник был болен?

— Кто этого не знал! Два года назад он уткнулся носом в свой суп. Если бы не своевременное вмешательство Шане, он отправился бы к праотцам.

— Благодарю вас.

— Впрочем, мне говорили об отравлении, это еще что за история?

— Не знаю. Пресса для того и существует, чтобы устраивать сенсации, продавать статьи. Но вы наверняка к этому привыкли…

Чтобы отдать последний долг отцу Анисе, в винном погребе Элизабет де Вомор собрались все члены содружества. Учитывая обстоятельства, к благородному собранию присоединился и новый священник. Обстановка напряженная. Посреди комнаты на круглом столике стояла фотография покойного кюре в рамке. Черная лента пересекала левый угол портрета. Стараясь привлечь к себе внимание, сенатор начал представление:

— Какое унижение, учинить мне такое в моем собственном избирательном округе, перед жадными на сенсации журналистами. Нечего сказать, хорошенькое возобновление работы парламента!

— Я полностью согласна с вами, Жан Луи, такое поведение тем более недопустимо, что он не проявляет особого рвения, чтобы найти того, кто напал на меня.

Мэрша никогда не упускала случая поддержать своего политического лидера. Как всегда практичный, Эрве Монлор заметил, что полицейский всего лишь выполнял свою работу. И добавил, что все рыцари содружества должны прийти ему на помощь, чтобы пролить свет на смерть священника и попытку убийства мэрши. Он был уверен, что заговор направлен против рыцарей виноделия.

— Без сомнения. Но мне совершенно невыносимо его настойчивое стремление найти виновного среди нас. Здесь никогда не было убийц, и это говорит вам сенатор.

— О, я не стал бы этого утверждать, и это говорит вам владелец гаража.

— Что вы такое тут плетете?

Жаклина Турно озадачена:

— Барбоза, если вам что-нибудь известно, надо сказать! Меня ведь все-таки пытались убить!

— Да, у меня есть кое-какая мыслишка на сей счет, и видимость бывает обманчива. Но я-то, во всяком случае, начинаю кое-что понимать.

— Да будет, будет вам, вы опять слишком много выпили.

— А вот и нет, сенатор.

Барбоза обвел взглядом ошеломленное собрание.

— Если вы что-нибудь знаете, то говорите! Ваша игра никого, кроме вас, не забавляет.

Аптекарша никогда не любила фразы, полные намеков.

— Жаклину уже пытались убить, мы все, возможно, в опасности. Что произойдет в следующий раз? Поступая таким образом и скрывая сведения, вы повинны в умышленном неоказании помощи.

Видя, какой оборот принимают события, Моника Барбоза попыталась урезонить мужа, но безуспешно. Мужчина только спокойно ухмылялся:

— Нет, нет, нет, я приберегу свое мнение для полиции, и это будет довольно забавно…

Тут вмешалась раздраженная мэрша:

— Не вижу тут ничего забавного. Будем же наконец серьезны. Кто мог быть заинтересован в убийстве бедного сельского кюре?

— Бедного? Я обожаю ваши определения. Вот еще один пример вашего презрительного отношения.

— Вы всегда были несправедливым критиком нашего содружества. Вы завистник, Барбоза…

Клеман принялся успокаивать разгоряченные умы:

— Довольно, довольно, будьте благоразумными. Полиция очень быстро прояснит это дело.

Но сенатор не унимался:

— Вместо того чтобы искать убийцу где следует, они набрасываются на честных людей. Таким образом этот Кюш никуда не продвинется.

Моника, стараясь сгладить впечатление от столкновения Фабра с ее мужем, решила немного изменить тему:

— В воскресенье вечером возле нашей машины техпомощи слонялся какой-то мужчина. Правда, Фернандо?

Молчавшая до сих пор Элизабет де Вомор вмешалась в разговор:

— А вы сообщили об этом полиции?

— Да, я им сказала, а Фернандо скажет то же самое завтра.

— Вот он, правильный путь… конечно, бродяга, как я и говорил.

— Я с вами согласен, но капитан Кюш не знает ни вашего братства, ни его членов, поэтому вполне естественно, что он вас подозревает. В конце концов, вы все собрались в тот трагический вечер.

После слов викария воцарилось молчание, быстро нарушенное сенатором:

— Посмотрим, святой отец. Однако в его интересах быстро разобраться. Мне не нравятся его методы, однако я надеюсь, по крайней мере, что они будут эффективными. В противном случае у меня есть несколько влиятельных друзей, которые живо спровадят его.

Фернандо Барбоза тут же подхватил:

— Не забудьте еще сказать вашим друзьям, что лично я сыт по горло их обещаниями.

— Вам не кажется, что вы утратили чувство меры?

— Он прав, Фернандо, перестань!

Профессор Шане тоже не остался в стороне:

— Послушайте, месье, мы здесь для того, чтобы почтить память нашего друга. Здесь не место и не время для шуток. Что подумает о нас наш гость? Святой отец, расскажите нам немного о себе… Как вы оказались в Сент-Эмильоне?

— Монсеньор Леру, чьим викарием я являюсь, попросил меня организовать похороны отца Анисе.

Слово снова взял сенатор:

— Я очень хорошо знаю архиепископа, мы несколько раз в году вместе обедаем. Вот почему ваше лицо мне знакомо…

— Да, мы наверняка уже встречались в архиепископстве.

— А до Бордо, святой отец?

— Я служил в парижском районе, в Сен-Жермен-ан-Лэ, департамент Ивелин.

Мадам де Вомор, решив положить конец вопросам собравшихся, подняла свой бокал:

— Рыцари, прекратим досаждать отцу Клеману и провозгласим последний тост в память покойного Анисе. Nunc est bibendum!

Фабр тоже поднял бокал, отдав честь портрету покойного кюре. Остальные гости последовали его примеру.

Наконец Великая Лоза произнесла торжественным тоном:

— Друзья мои, я приняла решение, которое само напрашивается ввиду недавних событий. Наши заседания приостанавливаются вплоть до нового указания. Сначала отец Анисе, потом Жаклина… Рыцарям виноделия надлежит остерегаться. Возможно, и в самом деле под прицелом наше братство.

Ночной выпуск новостей на канале «Франс-2» только что начался. Уже за полночь, и капитан рассеянно слушал комментарии. Внезапно он вскочил. Появление на экране сенатора Фабра стряхнуло с него дремоту. Он бросился к пульту управления и усилил звук.

«— Полиция проявляет излишнее рвение, но все войдет в норму.

— Вы можете сказать нам, на какой стадии находится расследование? Ведь совершено убийство и произошло нападение, не так ли?

— Нападение? Попытка убийства, вы хотите сказать! Полиция идет по ложному следу и бросает тень на содружество рыцарей виноделия. Могу вас заверить, что я потребую полной ясности в отношении этих двух дел.

— Говорят, будто бы отец Анисе был отравлен?

— Что вы выдумываете?

— Речь, похоже, идет о двойном убийстве…

— Я не располагаю такой информацией. Больше никаких комментариев, благодарю всех».

Покачивая головой, Кюш выразил неодобрение:

— Вот идиот!

Мужчина храпел на все лады. В ночной тишине раздался тревожный звонок. Барбоза на ощупь стал искать телефон и опрокинул электронный будильник, который показывал половину четвертого утра.

— Да! Алло!.. Да, это я… Да… А где это? Ясно! Хорошо… Я буду там через двадцать минут. О'кей! Пока.

Он положил трубку. Заспанная Моника приоткрыла один глаз:

— Который час?

— Спи…

Поднявшись, владелец гаража поставил на место будильник и сел на край кровати.

— В чем дело?

— Не беспокойся, какая-то авария. Давай спи дальше, я помчался! Привезу тебе круассанов.

— Ну и паскудное ремесло.

Встав с кровати, Фернандо Барбоза надел свою самую красивую тенниску. Подходящие по цвету трусы, казалось, поддерживали наметившееся брюшко. Он с трудом натянул первый носок…

— Спасибо тебе! Пользуйся вволю моим паскудным ремеслом.

— Постараюсь, спокойной ночи.

Повернувшись на другой бок, Моника снова погрузилась в объятия Морфея, не ведая, что этой ночью их судьбы резко изменятся.

Суббота, 23 июня

Этим субботним утром капитан Кюш поставил перед собой три задачи: получить кинжал владельца гаража, снять с Барбозы показания и уехать от него на собственной машине. Его статус пешехода осчастливил одну особу, ибо в гараж его повезла принарядившаяся Памела. После слов «до свидания», означавших на самом деле «до очень скорого», полицейский направился в мастерскую. С собой у него был ноутбук. Несмотря на широко распахнутые двери и оглушительные звуки радио, похоже, что там никого не было.

Заметив в правом углу все ту же машину, накрытую брезентом, он пытался угадать модель. Под брезентом могло оказаться что угодно: «фольксваген-жук», «аронда», «рено-9»… Заинтересовавшись, он обогнул неопределенную массу и увидел часть колеса. Форма капота и крылья казались внушительными, но он готов был поклясться, что речь идет о машине в две лошадиные силы. Наблюдениям Кюша мешало радио, которое оглушало звуками композиции «Я танцую» марсельской группы IAM.

— Есть кто-нибудь?

Тяжело хлопнула металлическая дверь уборной, оттуда появился механик, застегивая на ходу ширинку и пританцовывая в ритме рэпа.

Музыка не давала возможности сказать хоть слово, и полицейский выключил радио. Подняв голову, Дютур нос к носу столкнулся с полицейским:

— А-а… это вы!

Он протянул руку, предварительно вытерев ее о спецовку.

— Вы не вымыли руки, так что и вытирать их не стоит.

— Значит, до рукопожатия не дойдет?

— Пожалуй, что нет.

— Это почему же?

— Хозяин тут?

Продолжая разговор, Анж направился к подъемнику с 206-СС, которой менял масло. Черноватое масло стекало в широкий резервуар, расположенный как раз под машиной.

— Нет! Его нет! Вы же знаете, каковы хозяева. В субботу никого, и кто, спрашивается, должен делать всю работу? Ну конечно, я! Утром я даже пытался дозвониться до него по поводу одного счета, но месье прикидывается мертвым…

В своем порыве Анж дошел даже до того, что заподозрил Барбозу в запое.

— Это удивительно, каждый раз, как мы назначаем встречу, он не приходит.

— Ну, это не мне надо говорить.

— Моя машина готова?

— Разумеется! Вы же знаете мои сказочные деловые качества.

Кюш не мог решить, что это, самоирония или трезвый взгляд на вещи.

— Да, мне говорили о вашей деловитости. А как у вас расплачиваются?

— Расплачиваться надо с хозяином, если он когда-нибудь вернется. Я не имею права принимать деньги — приказ хозяйки. Она не доверяет, дрожит над своими денежками. Вы понимаете, что я хочу сказать…

— Нет, не понимаю!

Дютур снял висевшую на доске связку ключей и протянул ее Кюшу:

— Вот ваши ключи…

В тот момент, когда полицейский хотел было взять их, механик, словно проказник школяр, быстро отвел руку назад:

— Но взамен, пока вы не заплатите по счету, попрошу вас не покидать город, не предупредив меня.

Довольный своей выходкой, Дютур снова протянул связку, которую Кюш молниеносно выхватил:

— Вскоре я, возможно, попрошу вас о том же самом…

«Рено-21» скользил по гравию двора семейства Барбоза. Глядя на их дом, Кюш сказал себе, что лучше быть владельцем гаража, чем полицейским. Он помнил, как при виде первой расчетной ведомости его охватила дрожь в предвкушении свободы. В ту пору одиннадцать тысяч франков были для него большими деньгами. Но это происходило в начале девяностых годов. Спустя пятнадцать лет, когда деньги поменялись, жалованье его составляло всего две тысячи семьсот евро. На такой дом, как у владельца гаража, не наберешь… Верный своим привычкам, Кюш выключил мотор и, выйдя из машины, принялся изучать окрестности. Напротив возвышался двухэтажный дом из известняка. Из ящиков на окнах свисала вьющаяся герань разных расцветок. Зеленые ставни на втором этаже были прикрыты — верно, чтобы предохранить жилище от жары. Отремонтированное строение выглядело просторным — наверное, там не менее трехсот пятидесяти квадратных метров. Справа находился огромный ангар, который немного портил пейзаж. Вдалеке виднелись несколько старых сельскохозяйственных машин. Все как будто дышало спокойствием. Появление полицейского ничуть не обеспокоило здешнего лабрадора, который, вопреки предостерегающей табличке, не оправдывал звания «злой собаки». Развалившись на циновке, он не соизволил даже поднять головы, когда Кюш постучал в дом.

Дверь открыла Моника в домашнем платье:

— А-а… это вы.

— Да, я, мне надо расплатиться. Вы можете позвать мужа?

— Мужа? Он в гараже.

— Я как раз из гаража, там только ваш… подмастерье, и за все утро он не видел вашего мужа.

— Во всяком случае, домой он не возвращался.

— Не возвращался откуда?

— Ночью ему позвонили из-за какой-то аварии. Он дежурит на этой неделе.

— Почему-то каждый раз, как у нас назначается встреча, у него авария. Сегодня мне совершенно необходимо выслушать его и получить от него кинжал.

Повышенный тон Кюша заставил лабрадора с трудом приподнять одно веко и приглушенно тявкнуть. Но после такого усилия он вновь погрузился в прежнее состояние.

— Таково ремесло, тут не на что сердиться.

— В котором часу он уехал?

— О, было, верно, часа три или половина четвертого. Он только сказал: «Моника, спи дальше, я ненадолго». А вы говорите, что в гараже один Анж… Кто же будет получать деньги?

— Мне кажется, он неплохо справляется. Впрочем, с меня за колесо он не взял. Вы не знаете, где может находиться ваш муж?

— Понятия не имею, должно быть, ремонтирует что-то еще, раз его машины нет на месте.

— У месье Барбозы есть мобильный телефон?

Кюш достал из заднего кармана джинсов свой телефон и под диктовку набрал номер испарившегося мужа. И сразу же попал на автоответчик. Он оставил сообщение с просьбой немедленно позвонить по высветившемуся номеру. Затем снова нажал на кнопки:

— Надя…

— Это я, сожалею, что разбудил, но ты мне нужна…

— Давай, я слушаю.

— Я хочу, чтобы ты объявила в розыск одну машину.

— Я записываю.

Капитан повернулся к Монике Барбоза:

— Какой у него номер?

— 224VH33.

— О'кей, босс, я слышала.

— Да.

Он отключил телефон. Моника Барбоза, похоже, забеспокоилась.

— О'кей, дело сделано. Я могу войти? Мне хотелось бы отыскать кинжал.

— Я не обязана. К тому же я еще не убиралась.

— Не усугубляйте положение вашего мужа.

— Что это значит?

Моника Барбоза начала понимать сложную ситуацию, в которой оказался ее супруг. Она немного растерялась:

— Дождемся мужа, и он решит, пускать ли вас.

— Мадам, знайте, что мне не требуется разрешения судебного органа для обыска. Мы ведем расследование по горячим следам, сразу после убийства. Поэтому я могу входить и выходить, когда и куда пожелаю. Могу даже задержать вас. Сколько будет двадцать четыре плюс двадцать четыре?

От таких ковбойских методов мадам Барбоза смертельно побледнела:

— Ну… Сорок восемь.

— Так вот, сорок восемь часов под стражей, вас это устраивает?

Две полицейские машины въехали в Сент-Эмильон и остановились у дома семейства Барбоза. Из машины вышел майор Лоран Бебен из криминалистической службы и направился навстречу капитану Кюшу. Бебена сопровождали трое его людей и лейтенант Мартен. Наголо остриженный, сорокадвухлетний майор уже четыре года возглавлял свой отдел.

— Привет, Кюш.

— Тебе придется перевернуть весь дом, мы ищем кинжал.

Майор и его люди вошли в дом. Все хором приветствовали Монику Барбоза. Она посмотрела на капитана умоляющим взглядом:

— Не станут же они все-таки устраивать беспорядок?

— Не беспокойтесь, Бебен знает свое дело, он всегда безупречен.

Повернувшись, она увидела, как мужчины в белых комбинезонах и резиновых перчатках начали шарить по ящикам в гостиной. Пользуясь оторопелым состоянием Моники, Кюш решил вытянуть из нее все возможное:

— Скажите, этой ночью ваш муж ничего не взял с собой? Чемодан? Одежду? Деньги?

— Нет, ничего. Я ведь говорила вам, что он поехал на аварию, а не на каникулы!

— Простите за вопрос, но… У него не было любовницы?

— Думаю, вы прекрасно понимаете, что я была бы последней, кто узнал об этом! И потом, откровенно говоря, вы же видели Фернандо, так что…

После четверти часа поисков Мартен возвратился к своему начальнику и подвел первые итоги.

Один из людей Бебена направился к ангару. Там находилось все, чему и положено храниться в сельских строениях такого типа: трактор, ветхозаветный комбайн, несколько дубовых стволов и старый «панар-17».

— Вы действительно не знаете, где он, этот кинжал?

— Если бы знала, то сказала бы вам, потому что это не может быть Фернандо. Он был со мной, когда убили отца Анисе.

— Никто не желает зла вашему мужу, но, исчезнув вот так, он нам отнюдь не помогает… Да и себе тоже. Вы-то на моем месте что подумали бы?

— Я подумала бы, что кто-то имеет зуб на моего Фернандо. Вчера он слишком разговорился перед членами содружества, сказал, что у него есть идея насчет убийства отца Анисе и что сегодня он с вами об этом поговорит.

Эта фраза сразу же заинтересовала полицейского.

— А вы знаете, что он собирался мне сказать?

— Нет, Фернандо такой скрытный.

Кюш записал эту деталь в свой блокнот. Появился один криминалист:

— Я нашел то, что искали.

— Замечательно! Где он был?

— В ящике для перчаток машины техпомощи.

— Это нормально, мадам Барбоза?

— Ну конечно! Теперь я вспомнила, мы брали эту машину. А когда возвращались после дегустации, вела я, потому что Фернандо слишком много выпил, и, когда он сел, кинжал мешал ему, вот он и положил его в этот ящик. Подумать только, а его везде искали! Стоило устраивать мне весь этот кавардак!

— Не преувеличивайте, в следующий раз постарайтесь помогать полиции.

— Какой еще следующий раз?

Не ответив, капитан продолжил:

— Мадам Барбоза, мы нашли то, что искали, и покидаем вас.

— Я же говорила вам, что это не Фернандо!

— Посмотрим… Исследуем кинжал. Но исчезновение вашего мужа не оправдывает его, совсем напротив.

Кюш не чувствовал удовлетворения. Да, он нашел кинжал, но расследование топталось на месте. Припарковывая «генерала Ли» на площади Пьосо, он заметил на церковной паперти Клемана, беседовавшего с одним из верующих. Кюш помахал священнику рукой. Через несколько минут мужчины встретились.

— Заблудшая овца?

— Вы все мои овцы, но эта не заблудилась, представьте себе, это один из рыцарей виноделия.

— Но я его не знаю… кто же он?

— Лорд Кинсли!

— Так, значит, он вернулся.

— Надо полагать. Он сказал, что узнал о смерти отца Анисе, и выражает мне, а вместе с тем и католической Церкви свои соболезнования.

— Он очень любезен, этот англичанин. Придется все-таки нанести ему визит, пускай отдаст мне свой кинжал.

— Это еще не все. Он сказал, что одолжил отцу Анисе книги и хотел бы зайти забрать их.

— И что вы ему ответили?

— Что библиотека отныне принадлежит Церкви, но если книги были его, то он получит их и может зайти на следующей неделе. А как ваше расследование, продвигается?

— Утром я побывал у Барбозы, недостающий кинжал нашелся. А вот владелец гаража испарился.

— Испарился?

— Прошлой ночью он вроде бы выезжал на аварию, и с тех пор никаких известий.

— Наверняка безобидная отлучка.

— Я в этом как раз не уверен, и это меня тревожит. Надеюсь, впрочем, в ближайшие часы что-нибудь прояснится. У меня такое ощущение, будто я хожу по кругу. Кроме того, благодаря нашему славному сенатору, я нажил себе неприятностей.

— Каким образом?

— Он пожаловался, что я чересчур досаждаю ему и что мэрша каждую минуту рискует своей жизнью…

— Да, характер у него, пожалуй, нелегкий. Кстати, у вас есть новости об анонимном письме?

— Никаких следов. На анонимном письме только ваши отпечатки.

Развеселившись, Клеман отважился на шутку:

— Стало быть, я и есть преступник.

— Я арестую вас позже, неделя выдалась тяжелая. Я уезжаю, возвращаюсь в Бордо, меня это отвлечет. Препоручаю вам город, вам и вашему патрону.

Кюш показал пальцем на небо.

— Мы постараемся соблюдать осторожность в ожидании вашего возвращения.

На усыпанной гравием площадке у входа в шато Дютур священник и профессор Шане любовались пейзажем.

— У вас тут и в самом деле великолепный виноградник.

— Я действительно очень горжусь им.

— Это фамильная собственность?

— Нет, все это пришло в упадок, и в две тысячи втором году мы с сенатором Фабром в равных долях выкупили участок у семьи, образовав ассоциацию.

— Прекрасная ассоциация, как мне кажется. Она приносит свои плоды?

— Здесь потрясающая земля, которую испортили недопустимыми методами.

— И это позволило вам приобрести ее по низкой цене, не так ли?

— Сорт был деклассирован и почти ничего не стоил. Сделка была абсолютно честной.

— Я ни в коей мере не ставлю ее под сомнение.

— Полагаю, вы хотели встретиться со мной по поводу Анисе?

— Да, я хотел знать, не казался ли он в последнее время встревоженным?

— Идемте, я кое-что покажу вам.

Мужчины вошли в гостиную хирурга.

— В этом жилище я хочу устроить гостевые комнаты для моих оптовых покупателей. Вы позволите мне закурить?

— Конечно, это ваш дом.

Шане взял трубку. Это была красивая модель из верескового корня. Табакерка вырезана из той же породы дерева. Из широкой хрустальной пепельницы профессор достал тампер. Затем с большой сноровкой принялся уминать табак. В предвкушении удовольствия мужчина размышлял. Время от времени он что-то восклицал, а это заставляло предположить, что он пребывал в полном согласии со своей совестью. Священник молча наблюдал за ним. Церемониал, похоже, подходил к концу, и Шане закурил трубку. После двух-трех затяжек, доставивших ему явное удовольствие, профессор заговорил:

— Да, он был озабочен, и я скажу вам почему. Я ненавижу коррупцию и мошенничество, а Анисе кое-что заметил. — Шане достал из ящика какой-то листок. — Вот, читайте, я получил это сегодня утром. Думаю, вы тот человек, которому можно поверять тайны.

Викарий прочитал документ, и на его лице отразилось недоумение.

— Мне это ничего не говорит.

— В общих словах это выглядит так: три недели назад именно здесь я проводил дегустацию с вашим предшественником. Как вам известно, владение разделено на две равные части. Та же почва, тот же виноград, то же оборудование, вплоть до винных складов. И вот, Анисе обнаружил, что вино урожая две тысячи третьего года Фабра не имеет ничего общего с моим. Я не стал углубляться в подробности, однако в тот трагический вечер, семнадцатого, Анисе снова поделился со мной своими сомнениями. На его взгляд, речь шла о разных марках, тем более что в тот вечер мое вино показалось ему менее сладким, чем вино Фабра.

— Это очень интересно!

— Мне больше так и не удалось поговорить с ним на эту тему. И потому в вечер дегустации я попросил своего смотрителя винных складов взять одну бутылку фабр и одну бутылку шане. Я отправил их на анализ… И вот результат…

— Это разные вина!

— Действительно, говоря на языке непосвященных, его более сладкое, чем мое. Между тем технология производства вина у нас одинаковая. Дополнительный анализ я попросил сделать одного из моих бывших студентов, у которого есть лаборатория в Бордо. На следующей неделе мне все будет точно известно. Вы, конечно, понимаете, что если происходит махинация, то я во всеуслышание разоблачу ее, кто бы ни был за нее в ответе.

— И тем, о ком вы говорите, может оказаться сенатор?

— Он или кто другой неважно, я все равно разоблачу виновного.

Час дня. Во тьме подвала на земле сидел какой-то мужчина. Его руки в наручниках были прикованы к вмонтированному в стену кольцу. Со злобным криком он отчаянно натягивал свои путы, надеясь заставить их поддаться. Безуспешно. Его окровавленные запястья, поднятые над головой, онемели. Ему было холодно, его мучил голод. Он давно утратил всякое представление о времени. Сколько он уже здесь? Восемь, двадцать часов, три дня? Четыре или пять раз он, должно быть, засыпал. Хотя и не помнил этого. Рана над виском больше не кровоточила, но все еще заставляла его ужасно страдать. Внезапно в глубине, у стены, повернулась бочка. При свете фонаря вспорхнула летучая мышь. Какой-то человек подошел и вынул изо рта мужчины кляп. Лицо пленника осветилось: это Фернандо Барбоза. Его случайная тюрьма пропахла мочой и страхом. Лицо владельца гаража осунулось, глаза моргали, пытаясь приноровиться к слабому освещению. Губы растрескались от жажды.

— Теперь вы знаете правду, это он все оплатил… Я тут ни при чем, умоляю вас, отпустите меня. Умоляю вас, я никому ничего не скажу.

— Где доказательства?

— Отпустите меня, и тогда я вам расскажу.

— Тем хуже для вас.

Неизвестный снова вставил кляп. Теперь стоны были едва слышны.

Последним усилием Барбоза ногами попытался уронить своего тюремщика. Старания его напрасны: незнакомец уже перевернул бочку. Владелец гаража разразился слезами… Его охватило отчаяние. Вскоре свет исчез: бочка снова закрылась, погружая узника во мрак.

Понедельник, 25 июня

После вполне заслуженного короткого воскресного отдыха Тьерри Кюш вернулся на террасу «Деревянной бочки». Возвращался он в одной машине с Надей. Селение небольшое, и он решил не брать «генерала Ли».

Маджер уже работала в кабинете, пока полицейский пил кофе, просматривая свежий номер «Экип». В обычное время он целый час изучал бы страницы, посвященные футболу. Но его расследование приняло скверный оборот, и ему приходилось подробно читать ежедневные местные газеты в поисках статей, способных пролить свет на события. Погрузившись в чтение, он не слышал, как подошла плутоватая Памела Блашар. Сегодня впервые ее волосы были подобраны. Ему нравились женщины с длинными волосами, они казались чувственными и внушали доверие. Но чем старше они становились, тем короче ухитрялись стричься. Он так и не смог понять почему.

— Значит, мы провели уик-энд в Бордо? Мадам Кюш должна быть довольна.

— Да, верно.

— Берегитесь, я очень ревнива.

— Нет повода, это моя бабушка.

— Я могу присесть? У меня для вас информация.

— Любая информация будет кстати.

— Видите ли, вчера под вечер…

И Памела описала ему сцену, свидетельницей которой стала накануне около половины пятого:

Унтер-офицер Марьетт распивал бутылку красного вина с одним завсегдатаем. Его набор шаров лежал на стойке бара, поскольку он, как обычно по вечерам, собирался составить партию. За стойкой стоял Блашар. В самом ее конце Андре пил дешевый арманьяк, просматривая «Воскресную газету», которую заведение раздавало посетителям. Привлекая, как всегда, к себе внимание, вошел в свою очередь Анж, который тоже, верно, участвовал в игре:

— Привет, девочки!

Марьетт не преминул встретить его как положено:

— А-а, вот и ты! Так что, по-прежнему никаких известий от твоего хозяина?

— Никаких, а в чем дело? У тебя они есть, хитрец? А ну-ка, Блаш, плесни мне половинку.

— А как насчет вежливости, для кого ее бережешь?

Анж не отвечал, в то время как Марьетт не унимался, продолжая насмехаться:

— Тебе, наверное, трудно управляться совсем одному в гараже… Если твое расписание сильно «перегружено», можно, пожалуй, отменить партию в шары.

— Прекрати свои глупые шуточки, к тому же именно я делаю всю работу, независимо от того, есть он или нет…

— Однако твой хозяин говорит другое.

Блашар поставил перед механиком пол-литровую бутылку.

— Перестань подзадоривать меня, Марсель, не то худо будет…

Владелец ресторана, привычный к таким перепалкам, попытался погасить растущее напряжение:

— Успокойтесь, здесь есть и другие посетители, успеете объясниться за игрой в шары.

— Во всяком случае, каждый год исчезают тысячи людей.

— Ну началось, Наварро сел на своего конька.

— Ничего подобного, просто у меня большой опыт в таких делах, исчезает тьма людей… впрочем, зачастую, чтобы сбежать от жены и укатить куда-нибудь с любовницей.

— Барбоза и любовница, не смешите меня.

— Все может статься, при моем ремесле мне доводилось видеть невероятные вещи. Да, кстати, о невероятных вещах: тебе придется утешать Монику.

— Каллас? Не в моем духе, скорее уж переспать с выхлопной трубой.

Тут вмешался Блашар, которого развеселила метафора:

— Очень элегантно.

Жандарм в отставке подхватил:

— Ба, вот видишь, муж, возможно, тоже не выносит больше ее вокализов и отправился разыгрывать другую партитуру.

Появившаяся Памела встала за стойку. Марьетт предостерег собеседников:

— Ребята, теперь придется следить за своими словами.

— Привет, Пам.

— Привет, Анж, здравствуй, Марсель.

— А не сходить ли нам вместе в киношку?

— В другой раз, Анж, сейчас меня ничто не привлекает.

— Дело в том, что Памелу-то… ее реквизировали…

— Марьетт, говори что хочешь, но только не о моей дочери, иначе я тебя сразу выставлю вон.

— Извиняй, Памела… Ладно… А если серьезно, когда пропал Барбоза?

— Хозяйка сказала, что он уехал на аварию в три часа утра.

Месье Андре поднял голову:

— Когда это было?

Анж повернулся к нему:

— В ночь с пятницы на субботу, а что?

— Ничего, просто для сведения.

Заинтересовавшись такой реакцией, бывший жандарм набросился на Андре:

— Вы говорите, будто спросили просто так?.. Без причины?

— Да. Ради моего личного просвещения. Вас это волнует?

— Вам повезло, что не я веду расследование.

— Скорее уж расследованию повезло.

Озадаченный Марьетт умолк, в то время как Анж смеялся во все горло:

— Ты-то нашел своего хозяина, Марьетт, так что не шуми!

Этими словами Памела закончила рассказ.

— Вот я и подумала, что вам это может быть интересно. Реакция Андре удивительна, вы не находите?

— Да, вы хорошо сделали, что предупредили меня. В любом случае, мне надо допросить его.

Мишель Монлор аккуратно раскладывала медикаменты, которые ей только что доставила «Фарма+». Ее муж смотрел возле витрины на церковную площадь.

— Сегодня утром полная тишь.

— Как это мило с твоей стороны — обратить внимание: стекла только что вымыли. Да не стой ты перед ними, всех клиентов распугаешь. Этого им только сейчас не хватало. По сравнению с прошлым годом торговый оборот упал на пятнадцать процентов.

— Клиенты уже целую неделю боятся, а когда испытываешь страх, меньше думаешь о мелких неприятностях.

— Ладно, лучше помоги мне, вместо того чтобы философствовать.

— Двоим тут делать нечего.

— Мой дорогой Эрве, ты совершенно прав!

Подойдя к мужу, аптекарша вручила мужу две коробки с лекарствами.

— Что это?

— То самое, с чем двоим делать нечего. Ты подежуришь в аптеке, а я схожу в мэрию.

— У меня нет времени, скоро десять, а у нас встреча с Марьеттом, надо организовать турнир по игре в шары.

— Только и дела, что время терять с твоими прощелыгами…

— А долго будут продолжаться эти хождения туда-сюда?

— В чем дело, я обязана отчитываться перед тобой?

— В конце концов начнут судачить.

— Уж лучше помалкивай! Если здесь и судачат, так это о твоих бесконечных посиделках в «Дубовой бочке» вместе с собутыльниками.

— Они-то, по крайней мере, меня уважают.

— Не забывай, откуда ты пришел! Если бы не я, ты все еще был бы жалким фармацевтом.

— С тобой никогда нельзя поговорить.

— Поговорить о чем?..

— Послушай, котенок…

— Перестань сейчас же, оставь эту смешную кличку.

— Двадцать лет назад ты так не говорила.

— Двадцать лет назад ты веселил меня… А теперь наводишь скуку.

— Возможно, я навожу скуку, зато полицейский наверняка обрадуется, когда узнает, что в ночь убийства Анисе ты вернулась домой в два часа.

— Не вздумай играть со мной в такие игры — проиграешь! Не забывай, что аптека моя.

— Да, нам известно, как твой отец получил ее.

— Прошу тебя, не оскверняй память папы!

— Я ничего не оскверняю, но старики-то помнят, что твой отец был вхож при немцах в комендатуру.

— Ничтожество!

Ученая аптекарша покинула свои владения, а ее муж говорил сам с собой:

— Не сегодня завтра это может обернуться скверно, ей не всегда будет везти…

Антуан Шане и капитан беседовали у входа в шато Дютур.

— Я хотел бы поговорить с Андре, ведь он работает у вас?

— Да, действительно, сейчас я его поищу. Располагайтесь, прошу вас.

Кюш вошел в гостиную. Верно, из-за еще дымящейся трубки профессора ему вспомнились запахи собственного детства. Эта комната была настоящим храмом медицины. На стене висели репродукция «Урока анатомии» Рембрандта и подлинное письмо, адресованное маршалом де Бриссаком Амбруазу Паре с благодарностью за извлечение проклятой пули, полученной при осаде Перпиньяна. Книжный шкаф был забит специальными изданиями. Здесь же красовались вставленные в рамку дипломы хирурга. Со старинной этажерки полицейский взял снимок, стоявший на самом видном месте. На нем был запечатлен хозяин здешних мест, пожимающий руку американцу Эрвину Джонсону, чемпиону мира по баскетболу, который получил в 1984 году травму. Вмешательство хирурга возымело действие, и в восемьдесят пятом и восемьдесят шестом годах Джонсон снова добился высших результатов. Справа висела подлинная афиша «Кнока»[22] с посвящением от персонала больницы «Пеллегрин» от 27 июня 2001 года.

— Вы знаете, что он был фармацевтом до того, как стал актером?

Полицейский повернулся к хозяину и смотрителю его винных складов:

— Кто, Жуве?[23] Нет, я этого не знал.

— Ну что ж, я вас покидаю, думаю, вам есть что сказать друг другу.

— Месье Андре?

— Он самый.

При невысоком росте мужчина выглядел внушительно. Он излучал некую внутреннюю силу, заметную с первого взгляда. Загорелый, в свои пятьдесят два года он был по-спортивному подтянут. Пронзительные ярко-голубые глаза. Пока еще густые пепельные волосы, зачесанные назад. Грубые черты лица, на квадратной челюсти резко выделялась кость. Движения у мужчины были размеренные, голос низкий. По мнению Кюша, это ярко выраженный тип забияки, который привлекал женщин и внушал им доверие. В это утро на нем были бежевые полотняные брюки и льняной свитер коричневого цвета. На ногах — походные туфли из нубука.

— Я капитан Кюш, я веду расследование убийства отца Анисе, и у меня к вам есть вопросы.

— Если я смогу ответить…

— Где вы были в ночь с пятницы на субботу?

Несколько секунд мужчины молча смотрели друг на друга. Потом Андре заговорил:

— По крайней мере, вопрос без обиняков!.. Вечер пятницы — это было двадцать второе, да?

— Точно!

— Я ездил в Тулузу на футбольный матч, затем зашел перекусить в кабаре… Вернулся я где-то часа в три-четыре утра.

— Вы были один?

— Хотите сказать — есть ли свидетель?

— Именно так.

— На встрече между командами нас была двадцать одна тысяча, и в кабаре много народа…

— Кто выиграл?

— Тулуза. Если вы пропустили сообщение, то гол на шестьдесят третьей минуте забил их бразильский новичок. Еще есть вопросы?

— Какой дорогой вы возвращались?

— Шоссе Д936.

— И вы никого не встретили?

— Я понимаю, к чему вы клоните… Я действительно видел Барбозу.

— Вам известно, что его всюду разыскивают и что вы, вероятно, последний, кто видел его. Почему вы не сообщили об этом в полицию?

— А я в чужие дела не вмешиваюсь. К тому же я не знал, что он исчез. Я узнал об этом только вчера…

— Однако сегодня утром я не видел вас в своем кабинете! Хорошо, вернемся к тому вечеру. Барбоза был один, когда вы его видели?

— Точнее, заметил… нет, с ним был кто-то еще.

— Мужчина, женщина? Вы узнали этого человека?

— Нет, я его не узнал: он стоял спиной. Кроме того, на нем была каскетка.

— Ваше описание немного расплывчато. Он был высокого роста?

— Было темно, я ехал в машине и видел их не больше двух секунд. Он был ниже Барбозы.

— Где в точности вы их заметили?

Это был худой высокий человек ростом метр восемьдесят, с очень красивыми бачками и длинноватыми волосами, носом с горбинкой и маленькими, словно кнопки на ботинках, глазами. В этом пятидесятидвухлетнем мужчине все указывало на британское происхождение. Арчибальд Френсис Кинсли, третий в роду, был потомком очень знатной семьи Британской империи. Один из его предков, Годфри Кинсли, был приближенным короля Ричарда. Другой, Альберт Кинсли, сражался в 1879 году в Зулуленде против вождя Кетчвайо. Вот уже двадцать пять лет Арчибальд делил свое время между Францией и Англией.

Как было договорено в субботу с Клеманом, он пришел в дом священника, чтобы забрать книги, которые одалживал отцу Анисе.

— Добрый день, святой отец.

— Соблаговолите пройти в мою комнату, библиотека находится там. Надеюсь, вы отыщете свои книги.

— Благодарю вас за понимание.

Мужчины вышли в коридор, Кинсли шел впереди и наклонился, поравнявшись с балкой.

— В каких отношениях вы были с моим предшественником?

— Думаю, я относился к числу его друзей.

— Он открывал вам иногда свою душу?

— Мы говорили обо всем и ни о чем. Но я всегда с радостью встречал его здесь, в Сент-Эмильоне.

— Прошу вас, входите. Какие книги вы ищете?

— Я давал ему биографию Кромвеля в двух томах. И у него должны быть мемуары Черчилля. Кроме того, я отдал ему маленький молитвенник в кожаном переплете.

— Все здесь, смотрите.

Кинсли внимательно осмотрел библиотеку. Клеман повернулся к нему спиной, лицом к застекленной двери, ведущей в сад. На стекле он отчетливо видел отражение малейшего движения британца.

— А-а, вот мой Кромвель…

Священника удивила одна вещь. Едва взяв в руки два тома, Кинсли стал листать первые страницы, затем то же самое проделал с последними.

— В последнее время отец Анисе казался озабоченным?

— Он выглядел обеспокоенным последние три месяца, но, возможно, это от переутомления. Он так был предан своему приходу… Вот и мемуары Черчилля.

Стоя спиной, Клеман наблюдал те же самые действия. Он повернулся:

— Чего-то не хватает?

— Нет… это инстинктивный жест, когда я беру в руки какую-то книгу.

— Значит, по вашему мнению, ничего, что могло бы объяснить эту трагедию?

— Я заметил некий холодок в его отношениях с некоторыми членами содружества, но…

— С кем в частности?

— С Барбозой и Фабром, не говоря уже о госпоже Турно, но скажите, святой отец, вы священник или следователь?

Участок огорожен. Пятеро полицейских преграждали доступ любопытным.

— Босс, из распечатки телефонного счета Барбозы явствует, что вызов был сделан из этой будки.

— Да, я знаю.

— Откуда?

— Я только что от Андре, в ночь исчезновения Барбозы он видел его на этом месте с каким-то типом.

— Чуть дальше обнаружили машину техпомощи. Криминалисты снимают отпечатки.

Оба полицейских направились в подлесок.

— В телефонной будке взяли отпечатки?

— Да. Теперь они занимаются машиной техпомощи. А что тебе рассказал Андре?

— Он был не слишком красноречив, он видел кого-то, поменьше ростом, чем владелец гаража, вероятно мужчину.

Вокруг машины творился настоящий аврал. Вращающиеся фонари на крыше прочесывали листву буков и дубов. Создавалось впечатление, будто в окрестностях началось народное гулянье. Это место, обычно такое тихое, было взбудоражено непрерывным хождением криминалистов, которые, словно муравьи, выполняли определенную задачу. Машина техпомощи стояла в плотном кольце оцепления. Криминалисты занимались обычной процедурой. Каждый листок, отпечаток следа, куча земли были перевернуты, рассмотрены в лупу и взяты на анализ. Кюш пошел навстречу майору Бебену:

— Все в порядке, место оцеплено, взяты все пробы.

— У тебя уже есть что-то определенное?

— Пожалуй. У нас сотни отпечатков пальцев, которые предстоит проверить в центральной картотеке, и отличный след рифленой подошвы сорок четвертого размера.

— Ты читаешь мои мысли?

В центральной электронной картотеке значилось больше двух миллионов отпечатков пальцев, и капитан полагал, что, если повезет, один из отпечатков будет иметь двенадцать пунктов соответствия, необходимых для получения юридической силы. А вот что касается рифленой подошвы, то тут дело потруднее.

Надю их разговор поверг в некоторую растерянность.

— О чем это вы говорите?

Не отвечая своей коллеге, офицер продолжал беседовать с Бебеном:

— Ты считаешь, что следы совпадают?

— Во всяком случае, похоже на то. Я сделаю анализ во второй половине дня и сразу сообщу вам. Мы уезжаем и везем все в лабораторию.

Майор дал указание членам своей команды.

— Босс, ты объяснишь мне?

— Похоже, мы получили те же отпечатки следов, что и в погребе. Надо совершить небольшую подземную прогулочку.

В самом центре винного склада Андре сцеживал и осветлял содержимое бочек. Двое подсобных рабочих помогали ему. Сегодня сцеживали каберне и осветляли мерло.

По характеру Андре был молчаливым, и разговор, который у него произошел с полицейским, отнял у него немало сил. А вот в профессиональные знания и опыт он любил передавать будущим смотрителям. Марк готовился к экзамену по технике винодельческого виноградарства; что касается более опытной Бенедикты, то через несколько месяцев она должна была получить государственный диплом винодела. Андре любил повторять им, что главные требуемые качества — это наблюдательность и инициативность. С вином нельзя импровизировать, но и невозможно действовать по плану.

Атмосферное давление высокое, и потому на дне бочки образовался осадок. Вино сокращалось в объеме, ему не хватало кислорода, значит, надо провентилировать его, поменяв бочку. Они осторожно сцеживали нектар в новую бочку, когда в главном проходе хранилища появился Марсель Марьетт:

— А-а… вот и вы!

Месье Андре — единственный смотритель, к которому уполномоченный по снятию проб обращался на «вы». Ему так и не удалось подружиться с ним. Впрочем, у Андре вообще не было друзей. Бывшему жандарму всегда казалось, будто тот что-то скрывает. Человек без симпатий всегда вызывает подозрения! Да к тому же это имя, которое служило еще и фамилией, — ну не странно ли?

— Привет, Марьетт, вы пришли взять пробу?

Андре никогда не питал особо нежных чувств к Марселю Марьетту. Его отбор проб считался «долей дьявола», и неспроста: он немало способствовал естественной убыли вина, которую профессионалы называли «долей ангелов». После визита Марьетта всегда возникала необходимость доливать бочки.

— Погода сегодня прекрасная, и я подумал, что обход шато сам напрашивается. У вас всего восемьдесят бочек?

— Да, остальное пока еще в бродильном чане.

Андре всегда держал часть вина в чане, поскольку дубовые бочки поглощали нектар, так же как испарение и «десятина» Марьетта. К тому же долив препятствовал окислению вина.

Бенедикта осветляла в бочках мерло. Смотритель незаметно наблюдал за ней, осветление вина требовало неукоснительной точности. Нельзя класть больше четырех белков на двухсотдвадцатипятилитровую бочку. Взбив яйца, Бенедикта осторожно ввела смесь в бочку.

— Марк, не поможете ей?

Студент с улыбкой подчинился.

— Розлив по бутылкам в сентябре?

Андре утвердительно кивнул.

— Вы в своем роде эстет… Осветлять и сцеживать до ассамбляжа — дело необычное!

Смотритель никак не отреагировал.

— Ладно, у вас есть бутылки для снятия проб?

— Нет, у меня их нет, и прежде я хотел бы поговорить с вами наедине.

Бывший жандарм говорил твердым и чуть ли не угрожающим тоном. Андре держался настороженно. Оставив помощников, они пошли по галереям, увитым трехметровыми виноградными лозами.

— Я хотел бы напомнить вам о вашем вчерашнем удивлении.

— Хорошо. По поводу чего?

— По поводу исчезновения Фернандо.

— Ведь расследование ведете не вы? Так что…

Бывший жандарм злобно тыкал пальцем в грудь смотрителя:

— Не пытайся меня перехитрить, это может плохо кончиться.

От Марьетта уже попахивало вином. Тыльной стороной ладони Андре вытер лицо, смахивая брызги слюны. Взгляд его стал холодным и суровым. Мужчины еще дальше углубились в известняковые галереи.

— А ну, говори, что ты видел!

Повернувшись, смотритель схватил уполномоченного по снятию проб за воротник и прижал к стене.

— Отстань от меня!

Унтер-офицер не сопротивлялся, изображая спокойствие. Он нашел слабое место противника, и это доставляло ему удовольствие. Он решил продолжить свою игру:

— Осветляя, ты силой высвобождаешь вино, ты обкрадываешь его. Пришло время прояснить тайну, Андре. Признавайся, это ты посеял смуту в городе, а?

— Ты что себе вообразил, мерзавец!

— Осторожней, никакого насилия, а не то я могу преспокойно превратить твое марочное мерло в обычное столовое вино. Ты ведь знаешь, что профсоюз прислушивается к моему мнению…

— Не угрожай мне, иначе кончишь свои дни, утонув в бочке с вином.

Андре отпустил отставного жандарма. Марьетт направился к выходу. Оказавшись рядом со студентами, он воскликнул:

— Даю тебе время до завтра, ясно? Я требую объяснений! — Затем Марьетт повернулся к Бенедикте: — Вы же не станете выбрасывать все эти желтки? Вы знаете рецепт канеле?

— Ну… Да.

— Отлично! Завтра я приду забрать пробы, а заодно и канеле.

— Она не слишком обрадовалась нам.

— Это последняя из моих забот, на меня давит Журдан, и мы должны продвигаться в расследовании.

— Я взяла компас и еще два электрических фонаря.

— Мартен дал мне рацию. Если повезет, мы сможем переговариваться с теми, кто наверху. Он вместе с Нгуеном будет ждать, пока мы не выйдем обратно.

Галерея погружена в полную тьму. Она, должно быть, два метра в ширину и два метра в высоту. Луч одного из фонарей высветил стайки испуганных летучих мышей. Чуть дальше свисают мини-сталактиты от одного до двух сантиметров. Полицейские осторожно продвигались вперед. Несмотря на время года, земля местами была немного липкой. Издалека смутно доносился шум подземного источника, которому удавалось пробить себе путь сквозь известково-глинистые слои. На влажном песке были отчетливо видны отпечатки рифленых подошв.

— Какие здоровенные башмаки, босс!

— Да, походные. Они слишком изношены, а то можно было бы установить марку и выйти на след.

Полицейские оказались на перепутье, напротив четырех других галерей. Две из них — очень широкие, почти в четыре метра. Земля здесь была сухая, и следы стали неясными.

— Знаешь, галереи протянулись более чем на сотню километров.

— Настоящий лабиринт… Я страдаю клаустрофобией… А мы не позаботились о нити Ариадны.

— Теперь уже не видно никаких следов, остается положиться на чутье. Давай направо.

— После тебя.

Проход стал гораздо шире. Эхо подхватывало голоса полицейских. Надя трижды чихнула:

— Черт, здесь холодно…

— А главное, очень сыро.

— Как ты думаешь, где мы сейчас?

— Улица Гюаде. Посмотри, здесь написано. Наверху, на стене, почти у самого потолка, кто-то вывел имя жирондиста.[24]

Послышались позывные радиопередатчика Нади.

— Первое подразделение крысам…

— Это Мартен, скажи ему, что все идет хорошо.

Кюш протянул радиопередатчик своей коллеге и продолжил разведку.

— Крысы первому подразделению, сообщение принято, все хорошо, мы выходим, следы кончаются.

Треск радиопередатчика отозвался эхом во всех галереях. Лежавший в темноте в нескольких шагах мужчина, несмотря на кляп, пытался позвать на помощь. Вскоре полицейские удалились, предоставив несчастного его безысходному отчаянию.

В «Дубовую бочку» Тьерри Кюш попал уже после двадцати двух часов. В баре собрались несколько постоянных посетителей, в их числе Анж Дютур, унтер-офицер Марьетт и Эрве Монлор. За стойкой стоял Кристоф Блашар, ему помогала дочь Памела. Проголодавшийся капитан приветствовал завсегдатаев и подозвал хозяина:

— Патрон, есть еще возможность получить бутерброд?

— Разумеется, с чем желаете?

— С ветчиной, маслом, корнишонами. А не могли бы вы добавить еще и кока-колу?

— Заметано! Сюда или в номер?

— В номер, спасибо.

Полицейский направился к лестнице, собираясь подняться в комнату номер семь.

— Анж стал теперь у нас звездой, занимает первую полосу газет.

— Да ладно, Марьетт, я всего лишь выразил то, что у меня на сердце.

— Могу тебе сказать, сенатору это не понравится. Он не любит, когда к нему придираются.

— Пусть только явится, и уж точно получит по заслугам.

Дютур сделал вид, будто ударяет недруга ножом. Марьетт решил подлить масла в огонь:

— Хочешь проткнуть его, как пастыря?

— Что ты болтаешь? Я ничего не сделал священнику.

Резко остановившись, полицейский вернулся в бар:

— У вас есть эта газета?

— Разумеется, коллега, вот она.

Кюш развернул «Сюд-Уэст» и просмотрел первые строчки. В самом низу, справа, под новой статьей стояли инициалы Э. Д.

— Могу я взять ее у вас… коллега?

— Газета ваша, но перед отъездом оставьте автограф.

— Постараюсь не забыть, всем доброго вечера.

И снова разговор в баре оживился.

— Патрон, повторить заказ!

Кюш лег на кровать, оставив окно открытым. Даже вечером стояла удушающая жара, и только к ночи она начинала спадать. Эта новая статья опять разозлит его начальство. Рано или поздно придется объясниться с этим бумагомарателем Дюкасом. Два коротких, но решительных удара в дверь вывели полицейского из задумчивости. Встав с кровати, он открыл дверь. Памела в рекламной тенниске кока-колы принесла напиток той же марки и бутерброд:

— Вот ваша ветчина, масло и прохладительный напиток.

Свою фразу молодая женщина подкрепила жестами, одной рукой оттягивая тенниску, другой удерживая в равновесии поднос.

— Обслуживающий персонал этого заведения поистине безупречен.

— Вы позволите мне войти?

Взяв поднос, Кюш поставил его на стол. Памела, закрыв дверь, прислонилась к ней:

— Вас не соблазняет оказаться под арестом?

— Признаюсь, виноват, наденьте мне наручники…

Она подошла к полицейскому:

— Я чувствую, как вы напряжены.

— Вы очаровательны, Памела, но я полностью поглощен расследованием. У меня голова не тем занята.

— Понимаю и покидаю вас.

Слегка разочарованная, Памела, широко улыбаясь, вышла из комнаты.

— До встречи, беби.

Притворно веселая, девушка пошла к себе. Там тоже жарко, и она приоткрыла окно. Памела увидела, как из «Дубовой бочки», явно не таясь, вышли вместе Анж и Марсель. Раздевшись и бросив вещи на кровать, она, голая, встала под душ. Уже заканчивая вытираться, она вдруг услышала крики на улице:

— Памела! Памела!

Она бросилась к окну и увидела у фонтана Кюша с каким-то мужчиной на руках.

— Тьерри! Что вы там делаете?

— Быстрее ко мне, это Марьетт. Займитесь им, я видел, как кто-то убегал.

— Иду.

Осторожно положив бывшего жандарма, Кюш бросился бегом по улицам города. Памела натянула платье, не удосужась надеть нижнее белье. Из комнаты она выбежала босиком. Оказавшись у фонтана рядом с Марьеттом, она опустилась на колени. Кюш мчался по улицам Сент-Эмильона с пистолетом в руках. Он преследовал тень. Каблуки убегавшего стучали по мостовой. Кроме беглеца, в городе, казалось, никого нет. Памела поддерживала голову жандарма и била его по щекам, пытаясь привести в чувство. Но все напрасно. Подолом платья она вытерла пену, выступившую у него в уголках губ.

Внезапно раздались два выстрела. Молодая женщина инстинктивно пригнулась, закрыв Марьетта своим телом, а в гостинице тем временем стали распахиваться окна. Снова воцарилась тишина, и Памела в течение почти трех минут старалась реанимировать Марьетта. Собралась небольшая толпа. Люди наблюдали мрачную сцену. Прихрамывая, возвратился запыхавшийся Кюш с пистолетом в руке. Зеваки расступались, давая ему пройти.

— Черт возьми, он от меня ускользнул!

— Что у вас с ногой?

— Поскользнулся в этих проклятых сапогах на этих гнусных мостовых. Продолжайте, не останавливайтесь!

Памела вновь начала делать искусственное дыхание и массаж сердца. Движения ее были предельно точными и спокойными. Наконец она улыбнулась, утопленник открыл глаза. Памела легонько похлопывала его:

— Марсель, посмотри на меня, это Пам.

Марьетт что-то прошептал и снова закрыл глаза. Она сжала запястье жандарма, пытаясь уловить пульс. Ничего!

— Памела, ступайте и приведите мне Шане.

Проявляя все то же хладнокровие, она встала и ушла как раз в ту минуту, когда появился Анж Дютур. Лицо его распухло, правая бровь в крови.

— Черт возьми, Марьетт!.. Он опять напился и хотел, видно, освежиться.

Склонившийся над телом Кюш в ярости поднял голову:

— Придержите ваши комментарии, Дютур.

— Выглядит он неважно, и то верно, с водой у него всегда были нелады.

— Замолчите, или я арестую вас.

Зубоскальство Анжа раздражало Кюша. Полицейский не любил зевак. Они всегда спешат насладиться чужой бедой. Вид трупа неизбежно становится спектаклем для человеческого существа. Вокруг фонтана собралось с дюжину людей. У Мариуса Пульо испуганный взгляд, ошеломленная Нинетта закрыла рот рукой. Подбежал Кристоф Блашар в мокром фартуке, с порезом на предплечье:

— Что еще случилось?

Никто не ответил. Всех словно оглушило. Тогда главный виновед обратился к Анжу Дютуру:

— Вы опять подрались?

— Самое большее потрепали друг друга. Разве я спрашиваю тебя, откуда ты явился в таком виде?

Кюш бросил на них угрожающей взгляд:

— Хватит! Блашар, вызовите «скорую помощь», да поживее. Скажите, что у нас Глазго-З, они поймут.

— Где Памела?

— Она пошла за Шане, да вызовите наконец «скорую», черт возьми!

Со своей аптечкой первой помощи подошел Эрве Монлор, несколько минут назад находившийся в «Дубовой бочке»:

— Отойдите, дайте я попробую.

— Ему уже делали искусственное дыхание и массаж.

Аптекарь ударил кулаком по грудной клетке жертвы:

— Давай, Марьетт, не валяй дурака, возвращайся.

Нинетта, пораженная силой ударов, отвела взгляд. В ту минуту, когда Монлор поднял голову, торопливо подошел отец Клеман:

— Я слышал выстрелы, что происходит?

Монлор не скрывал досады. Кюш не желал мириться с худшим:

— Не останавливайтесь, продолжайте! Сейчас подоспеет Шане.

— Увы, я думаю, святой отец, вы как раз тот, кто нужен.

Аптекарь удрученно поднялся.

— Что случилось, капитан?

— Это Марьетт, мне кажется, он ваш…

Над телом склонился подоспевший тем временем профессор Шане. Он приложил указательный и большой пальцы к сонной артерии, пытаясь нащупать пульс. Затем приподнял веки Марьетта. Покачав головой, он повернулся к Кюшу:

— У него билатеральный мидриаз.

— То есть?

— Оба зрачка расширены. Для мозга это конец.

— Но, черт побери, я не понимаю, он ведь пришел в себя!

Врач поднялся:

— Это классический случай при смерти от утопления. Вода проникает в кровь, и возникает гемодилюция. На этой стадии эритроциты выделяют калий, который провоцирует остановку сердца. Пока идет химический процесс, утопленник может прийти в себя, но конец неизбежен.

— Ничего не попишешь!

Отец Клеман наклонил над безжизненным телом и перекрестил лоб умершего. Он начал молиться. Кое-кто из присутствующих, склонив голову, отдал последнюю дань усопшему. Закончив читать молитву, викарий осенил его крестным знамением:

— Аминь!

Уполномоченный по снятию проб уже не будет больше снимать их.

Вторник, 26 июня

Весь город и туристический филиал мэрии бурлят. Съемочная группа TF-1 нагрянула сегодня утром в Сент-Эмильон, дело принимает национальный масштаб. Все близлежащие гостиницы переполнены.

Капитан Кюш собрал свою команду и подвел итог драматических событий ночи. Кроме двух дежурных офицеров судебной полиции присутствовали Надя Маджер и лейтенанты Мартен и Нгуен.

Патрик Нгуен — молодой лейтенант полиции двадцати семи лет, ростом метр семьдесят, черноволосый, с выступающими скулами, вьетнамец по происхождению. По натуре застенчивый, этот страстный любитель спорта увлекался бегом и сквошем. Уроженец Лиможа, он уже два года работал в управлении судебной полиции Бордо.

— Это дело принимает скверный оборот, за дверью полно журналистов. Я предлагаю подвести черту. Мы имеем два убийства: Анисе и Марьетт, одно исчезновение: Барбоза, попытку убийства Турно и в довершение всего анонимку. Журдан ненавязчиво дал мне понять, что счет начинает превышать допустимые пределы.

— Патрон, по вашему мнению, все эти дела как-то связаны между собой?

— Мой дорогой Мартен, представьте себе, мне очень хотелось бы это знать! Несомненно одно: и у Вомор, и на месте, где найдена машина техпомощи, обнаружены похожие следы.

Кюш показал на цветную фотокопию на стене с отпечатками обуви сорок четвертого размера.

— К несчастью, наша прогулка в катакомбы ничего не дала.

— Может, следовало бы направить туда служебных собак?

— Я думал об этом, но улики слишком слабые, а возможности не так велики. Одна из групп по-прежнему находится в Косове в поисках выживших после землетрясения тринадцатого июня. Циркуляр предписывает нам использовать их в первую очередь лишь для спасения жизней.

Нгуен, подняв палец, попросил слова. Кюш кивнул ему.

— Патрон, вы не могли бы нам рассказать о том человеке в прошлую ночь?

— Я послал в него две пули и уверен, что задел одну ногу. Он был слишком далеко и затерялся в узких улочках. К тому же бежать в сапогах по средневековой мостовой — это, я вам доложу…

Надя легкой насмешкой попыталась разрядить обстановку:

— Я уже советовала тебе надевать кроссовки, когда гоняешься за зайцами.

— Заяц подстрелен. Бебен со своей командой обнаружили только одну пулю и две гильзы. Так что проверьте все аптеки, все больницы, всех врачей на пятьдесят километров в округе. Он нам нужен, и ПОСКОРЕЕ!

Капитан посмотрел на лейтенанта Мартена:

— Мартен!

— Считайте, что все уже сделано, патрон. Описания нет, но, может, есть хоть какой-то намек?

— Могу только сообщить вам, что он высокого роста. Я бы даже сказал — где-то метр восемьдесят.

Слово опять взяла Надя:

— Это не соответствует показанию Андре, он говорит, что замеченный им силуэт ростом был ниже Барбозы.

— Жена владельца гаража сказала мне, что рост ее мужа метр семьдесят пять.

— Спасибо, Мартен.

— Босс, ты уверен, что это не может быть женщина?

— Нет. Учитывая драку с Марьеттом, у женщины, не обижайся Надя, не хватило бы сил.

— Ну, это речи мачо!

— По крайней мере, следует исключить стариков, женщин и детей.

— Браво, Нгуен, я вижу, ты приобщаешься к ремеслу. Ладно, конец шуткам, а что касается наших подозреваемых, то вывод таков: прежде всего Казимир Андре. Я его не совсем понимаю… Он что-то скрывает.

Надя продолжила анализ, начатый ее патроном:

— Есть еще Фернандо Барбоза, вот уже несколько дней он где-то прячется…

— Кстати, в этой связи внесите его в список разыскиваемых лиц.

— Активно или пассивно, патрон?

— Активно, я хочу видеть физиономию нашего владельца гаража на всех телетайпах… Нгуен, этим займешься ты.

— Понял, патрон!

— И чтобы закончить, у нас есть местная звезда: Анж Дютур. Я получил на него досье криминалистического учета, и надо признать, им стоит заняться. Минувшей ночью он был в плачевном состоянии. Сосредоточимся на этих троих. О'кей?

Все полицейские согласились.

— Надя, ты пойдешь в «Дубовую бочку». Попробуй поговорить с Памелой Блашар, это дочь хозяина. Марьетт пришел в себя, когда она пыталась вернуть его к жизни. Может, что-то прояснится.

— Считай, что уже сделано!

— А я займусь Дютуром. Затем постараюсь чего-нибудь добиться от Блашара-отца.

— А с ним тоже какая-то проблема, босс?

— Этой ночью он был мокрый с ног до головы, когда подошел к фонтану. А кроме того, на левом предплечье у него красовался огромный порез. — И, повернувшись к остальным полицейским, продолжал: — Ладно, я подвожу итоги. Вы все досконально узнаете мне об Андре, я хочу знать, что он носит: трусы или кальсоны. Вы объявите в розыск Барбозу, включая полицейский файл внутренней сети. Потом, как договаривались, займетесь больницами.

Если бы понадобилось выделить какое-то качество у Мишель Монлор, то это наверняка была бы аккуратность. Вот уже двадцать лет, за пять минут до того, как часы на соборе били девять часов, происходил ритуал поднятия железных жалюзи. Для столь искушенного взгляда, как у нее, требовалось никак не больше пяти секунд, чтобы проверить, все ли на месте. Она всегда считала делом чести соблюдать порядок. На самом видном месте прилавка стояли зубные щетки и тюбики губной помады. Всегда широко были представлены средства для похудения. Ведущие препараты меняли места в зависимости от времени года. Зимой в чести был парацетамол, а увлажняющие кремы считались чемпионами лета. Всегда требовалось около часа, чтобы рассеялись испарения жавелевой воды, уступив место запаху лекарств, свойственному таким учреждениям. Ее клиенты это знали и редко приходили раньше десяти часов. Аптека — это ее гордость, ее наследство. Она всегда вставала раньше мужа, который обычно присоединялся к ней около половины десятого, после короткого посещения «Дубовой бочки» ради традиционной чашечки черного кофе. Однако этим утром она была поглощена не работой. Присев на высокий табурет, Мишель Монлор говорила по телефону. На ней был белый халат с медицинской эмблемой на груди, увенчанной чашей Гигиеи, греческой богини, олицетворяющей здоровье. Обвившись вокруг ножки чаши, змея изрыгала яд. Прежде он входил в состав лечебных снадобий, однако тот, что у аптекарши, похоже, не обладал такими достоинствами.

— Алло! Да, это я! Послушай, он еще не пришел, у меня мало времени… С тех пор, как он угрожал мне, я боюсь… Да, я слышала, это ужасно. Я больше не выхожу ночью.

Встревоженная Мишель Монлор выслушала ответ своего собеседника.

— Да, я знаю… Если он снова начнет, я всерьез об этом подумаю, но пока слишком рано. Я не смогу прийти сегодня вечером — это чересчур рискованно.

Со звоном открылась дверь. Мишель Монлор повернула голову в сторону незнакомца.

— Я прощаюсь, у меня посетитель. Будем держать друг друга в курсе… и лечись, я все тебе положила в зеленый пакетик.

Она торопливо положила трубку.

— Добрый день, что вам угодно?

Лейтенант Мартен протянул полицейское удостоверение. Ему всегда нравилось это короткое мгновение. Он часто думал о Шоне Коннери, Роджере Муре и им подобных. «Бонд, меня зовут Бонд». Этот момент в фильме всегда приводил его в восторг. «Мартен, меня зовут Мартен». Само собой, эффект будет совсем не тот. Поэтому он довольствовался тем, что протянул удостоверение:

— Добрый день, мадам.

— Чем могу служить?

Аптекарша выглядела немного растерянной.

— Ваша аптека действительно дежурила минувшей ночью?

— Да, в самом деле.

— Вы не заметили ничего необычного?

— Ну как же, покойник, еще один! Хотя у меня сложилось впечатление, что это становится вполне обычным делом. Если и дальше так пойдет, придется, видно, куда-нибудь податься. Ничего другого сказать я не могу.

— Мы разыскиваем человека, возможно, раненного в ногу.

— Нет, кроме двух скаутов утром…

— Имеется в виду пулевое ранение.

— А-а, понимаю, но я пока никого не видела. Впрочем, если бы я обнаружила такое ранение, то немедленно сообщила бы вашим коллегам.

Надя шагала по тротуару, вспоминая слова своего начальника. «Я послал в него две пули… На углу Порт Брюне и улицы Либерте». Надя пыталась восстановить путь беглеца. Она изучала землю в поисках улик. Было темно, криминалисты могли пройти мимо какой-нибудь детали. Сомнение не исключает доверия. Кюш был уверен, что задел его, поэтому должны остаться следы крови.

Дверь, возле которой она опустилась на колени, открылась, и Нинетта чуть не упала на лейтенанта. Из-за последних событий служанка стала подозрительной.

— Вы что-то ищете, мадам, могу я вам помочь?

Надя показала полицейское удостоверение. При виде трехцветной полосы на нем Нинетта смягчилась:

— Вы работаете с капитаном Кюшем?

— Вы его знаете?

— Да, я служу у мадам де Вомор. Меня зовут Бернадетта Мутье.

— А-а, вот и отлично. В таком случае, вы действительно можете мне помочь.

— С удовольствием.

— Вы живете здесь?

— Да.

— Вы что-нибудь видели вчера вечером около двадцати трех часов?

— Я смотрела телевизор, когда услышала выстрелы. Открыв окно, я увидела капитана Кюша, он очень запыхался. Затем я вернулась на свое место… Это было ужасно.

— И больше ничего? Вы не слышали криков, хлопанья дверей, шума отъезжающих машин?

— Нет, только выстрелы.

— Это удивительно!

Наде вспомнились слова Кюша: «Мне не следовало предупреждать его, как положено, если бы я сразу открыл огонь, дело было бы закрыто».

— А вы были одна вчера вечером?

При этих словах лицо Нинетты омрачилось, она заколебалась:

— Да… Я не замужем.

— Одно другому не мешает, так ведь?

— Да, конечно, конечно.

Бернадетта Мутье выглядела смущенной. Надя это заметила.

— Хорошо. Попробую попытать счастья дальше. Вы идете к мадам де Вомор?

— Нет, не сразу, сначала приберусь немного у лорда Кинсли. Это близкий друг Воморов.

— Понятно.

— Я впервые иду туда после драмы. От одной мысли снова там оказаться у меня кровь стынет в жилах. Знаете, это ведь я обнаружила тело отца Анисе как раз у самой двери.

— Лорд Кинсли живет на холме Вайян?

— В доме двадцать шесть, мне пора идти, а то я опоздаю. До свидания, мадам.

— До свидания, мадемуазель.

Случайность или нет, но эта информация доставит удовольствие Кюшу. Надя возобновила поиски.

Рядом с желтой машиной техпомощи остановился «пежо-307» с вращающимся фонарем на крыше.

— Патрик, подожди меня здесь, я поздороваюсь с мадам Барбоза.

Кюш направился в контору, а лейтенант тем временем достал из багажника машины портативный компьютер. Увидев, что дверь заперта, капитан возвратился к Нгуену:

— Забудем на сегодня о приветствиях, следуй за мной.

Под красноречивую мелодию «Дурная репутация»[25] в исполнении группы «Синсемилья» полицейские вошли в мастерскую. Никого не видно, несмотря на едва слышное посвистывание. Кивком головы Нгуен показал начальнику на пару ног, торчащих из-под кузова «рено-мегана».

Капитан выключил игравшее в гараже радио. В следующую секунду свист тоже прекратился.

— Хозяйки нет?

— Нет, ее нет!

Подойдя к «мегану», Кюш внимательно посмотрел на рисунок подошвы и слегка толкнул ногой правый башмак его владельца:

— Месье Дютур, вылезайте, мне надо поговорить с вами, это Кюш.

Вылезая со страшным грохотом из-под «рено», Анж с большим проворством откатил тележку. Лицо его в отработанной смазке, волосы всклокочены. В нем что-то было от Жана Габена в фильме «Человек-зверь». Он оторвался от своего импровизированного боба и, взяв и без того уже грязную тряпку, вытер лицо. Его правая бровь заклеена лейкопластырем, а под левым глазом красовался небольшой синяк.

— Вы прибыли с подкреплением?

— Лейтенант Нгуен будет записывать ваши показания.

— Вы замолвите за меня словечко хозяйке, потому что работа… она ведь сама не делается.

— Это что-то новенькое — такая забота о сроках.

— Дело в том, что сейчас у нас не хватает персонала.

— Довольно, вы закончили свой номер?

— Да ладно, у вас нет чувства юмора. Располагайтесь.

— Я хочу задать вам несколько вопросов, связанных с событиями, которые произошли вчера вечером… Кроме того, я только что получил ваше досье…

Нгуен открыл чемоданчик и протянул Кюшу листок.

— Что это?.. Мое дело, да?

— Пожалуй.

— Надеюсь, вы не думаете, что это я? Я не убийца, и потом сначала я хочу поговорить с моим адвокатом.

— О-ля-ля! Спокойно. Я ведь пришел не арестовывать вас. Если вы будете сотрудничать, проблем не возникнет.

— Тогда можно попробовать…

— Я готов, патрон, можете начинать.

— Итак, вы ведь были последним, кто видел вчера вечером Марьетта?

— Да, ну и что? Я был последний, кто выпил с ним по стаканчику, и вы нас видели. Мы вместе вышли.

— Мне сообщили, что перед уходом вы поссорились, и, судя по состоянию, в каком вы находились, я склонен этому верить.

Анж, немного смущенный, дотронулся до брови, повторив жест боксеров, и рассказал полицейским об обстоятельствах, заставивших двух мужчин подраться:

Марсель был очень возбужден, он хотел выпить еще, но Блашар был против. Ему пришлось применить силу и выставить Марселя вон.

— Берегись, Блашар, ты потеряешь ценного клиента!

Анж и Марсель дошли до угла церкви. Площадь была освещена оранжевым светом, напоминающим прежние фонари на парах натрия. Остановившись, унтер-офицер расстегнул ширинку и начал мочиться на церковную стену.

— Слушай, сейчас я попробую написать свое имя. М… А… Но вот с Р труднее…

Шум жидкости, льющейся на мостовую, внезапно вызвал такое же желание у Дютура. И вот уже он подражал жандарму, стоя рядом с ним.

— Анж — это гораздо легче, всего три буквы.

Марьетт посмотрел на половой член своего приятеля:

— Ба, значит, правда то, что говорят про ангелов![26]

— Это еще что за ерунда?

— А то, что у них нет члена!

Рассерженный Анж, держа свой инструмент в руке, повернулся в сторону Марьетта и помочился ему на правую ногу.

— Ну, у кого теперь маленький пенис, мерзавец?

Оба они подвыпили, и тон быстро повышался.

— Сам ты мерзавец! Твой отец плохо воспитал тебя!

— Оставь в покое моего отца, он не имеет ничего общего с таким ничтожеством, как ты!

— Сам ты ничтожество! Впрочем, если твой отец умер от горя, то по твоей вине…

Задетый за живое, Анж Дютур тотчас перестал облегчаться. Не дав себе труда спрятать свой маленький инвентарь, он схватил Марьетта за воротник. От удивления жандарм облил себе брюки и ботинки.

— Не вздумай больше говорить о моем отце, не то кончишь, как Анисе.

Отставник резко оттолкнул своего обидчика. И вот уже оба пьяницы, с пенисами наружу, начали угрожать друг другу.

— Думаешь, ты напугал меня своими угрозами? Я жандарм!

— Жандарм или нет, но только это не помешает тебе сгинуть, вроде кюре, если будешь доставать меня!

— Это ты мне угрожаешь, мне? Попробуй сунься, гаденыш, убийца! Ты только и годен на то, чтобы кюре убивать, но окажись перед тобой мужчина — и ты слиняешь…

От слов быстро перешли к действиям: удары кулаком, оплеухи, укусы, пинки ногой… Выбившись из сил, мужчины с трудом поднялись на ноги, застегнули ширинки, обменялись еще несколькими оскорблениями и разошлись.

Механик посмотрел капитану прямо в глаза:

— После этого я отправился восвояси. Я еще встретил Андре, он может подтвердить вам, что я был один.

— Я так и сделаю. И где все это происходило?

— Прямо за церковью, может, он и Марьетта видел с расквашенным носом.

— О'кей, я проверю все это.

— Я ничего не сделал!

— Еще одна вещь, вы можете приподнять штанины ваших брюк?

— Это еще зачем?

— Не задавайте вопросов, делайте, что вас просят.

Анж, очень удивленный, сунул руки в карманы и приподнял брюки.

Памела сидела в зале ресторана перед стопкой меню. В полдень дежурным блюдом будет ландский салат и стакан сент-эмильонского вина. Цена — 18,90 евро. Она должна вписать это во все тридцать меню. Дверь бара оставалась открытой, и Памела не слышала, как вошла помощница Кюша.

— Мадмуазель Блашар, я лейтенант Маджер.

— Да, здравствуйте, это вы работаете с капитаном?

— Так точно.

— Я видела вас на днях на террасе. Вам что-нибудь подать?

— Нет, ничего, благодарю вас. Я пришла задать вам несколько вопросов по поводу минувшей ночи.

— Это ужасно. Надеюсь, вам скоро удастся поймать негодяев, которые стоят за всем этим.

— Я здесь как раз для этого.

— Я слушаю вас.

— Капитан сказал мне, что вчера вечером Марьетт пришел в себя на несколько минут.

— Да, верно, я думала, что он спасен, а потом…

— Он успел что-нибудь сказать?

— Он пробормотал слово или два, но я ничего не разобрала.

— Вы были с капитаном перед драмой?

— Нет, я была у себя в комнате.

— Продолжайте.

— Послышались крики, и я подошла к окну. Тут я услыхала свое имя. Возле фонтана я увидела капитана. Он держал на руках Марьетта.

— Вы спустились к нему?

— Да, но он уже бросился вслед за убийцей.

В гараже Кюш держал в руках копию досье криминалистического учета Анжа.

— Вы можете рассказать мне об этом?

— Я уже рассказывал вам тогда, в машине техпомощи.

— Вы говорили в общих чертах, а меня интересует подробности.

Анж сбросил свою маску, голос его задрожал:

— В тысяча девятьсот девяносто девятом году мой отец тяжело заболел. Он был здесь мэром.

— Я знаю, но продолжайте.

— Он занимался фамильным виноградником. Наше вино было одной из опор содружества. Я должен был заменить отца, но не был готов к этому. В ту пору я влюбился в Памелу, дочь Блаша, и думал только о ней. Управление хозяйством меня не интересовало. Я был молод, неопытен, а главное, глуп.

— Продолжайте.

— Из-за болезни отца, состояние которого все ухудшалось, с финансами вскоре возникли проблемы. Лечение обходилось все дороже и дороже, и я оказался в затруднительном положении… Он никогда раньше не болел и понятия не имел о страховке.

— И тогда вы решили стать алхимиком, не так ли?

— В две тысячи первом году урожай выдался не слишком хороший, и, чтобы увеличить продукцию, я смешал вино из своего поместья с малоизвестным итальянским сортом. Однажды я признался в этом отцу Анисе. Я думал, он никому не скажет, но он все выдал.

— Вы в этом уверены?

— Да, а кто другой мог это сделать?

— Ваш отец был в курсе таких… манипуляций?

— Нет, не думаю, хотя в какой-то момент я в этом засомневался.

— Продолжайте.

— Так оно и пошло, одно за другим, в результате Марьетт арестовал меня. А через два дня после моего ареста отец умер.

— О'кей! Итак, вы отсидели в тюрьме, и теперь у вас больше нет земель, верно?

— Я получил два года тюрьмы, из них один год условно. Я погубил репутацию, которую создавали несколько поколений моей семьи. И мне пришлось согласиться продать виноградник по дешевке.

— Расскажите поподробнее.

— Этот милый Барбоза предложил мне сделку века, по крайней мере для него… Он нашел покупателей, Фабра и Шане, для которых это тоже была сделка века. Чтобы отблагодарить меня за свою удачу, Барбоза дал мне взамен эту работенку. Хочу, чтобы вы знали, механике я обучился в тюрьме.

— Вот видите, не так уж он плох, ваш хозяин…

— Во всяком случае, рано или поздно они за все это поплатятся.

— Не слишком разумное замечание с вашей стороны. Тем более что эта история еще более отягчает ваше положение.

— Вот как?

— Барбоза исчез, Анисе убит в вечер дегустации нового вина Фабра и Шане… Марьетт тоже! На мэршу напали… Многовато, не правда ли?

— Во всяком случае, на меня не рассчитывайте, оплакивать их я не стану.

— Учитывая то, что вы мне рассказали, нет, такого я от вас не требую.

— Что вы собираетесь делать? Арестовать меня?

— Нет, по крайней мере не сейчас. Мне надо кое-что проверить. Зато на сей раз это я буду просить вас не уезжать из города. Лейтенант Нгуен даст вам протокол, и вы подпишете свои показания.

В «Дубовой бочке» Кристоф Блашар наблюдал за поразительной активностью. Его заведение было переполнено, но совсем иной клиентурой. Четыре номера освободились. Утром чета американцев из Массачусетса предпочла покинуть город из-за череды убийств и нападений. Семейство из Лилля отказалось от двух забронированных номеров. По тем же причинам покинула коммуну чета пенсионеров из Мозеля. Страх поселился на улицах «крестника» Бордо. Освободившиеся комнаты пришлись весьма кстати прибывшим телевизионным группам ITV и «Франс-2». «Дубовая бочка» превратилась в ставку прессы. Город заполонили мини-автобусы со всевозможным снаряжением. Прямая трансляция будет идти на всю территорию Французской Республики. На месте действия возник великий цирк средств массовой информации. По канату, посреди арены, шел полицейский. Под ним не было спасительной сетки. На него были устремлены все прожектора… Один неверный шаг, и последствия хорошо известны.

Из-за местных событий и такого наплыва журналистов хозяин послал дочь в Либурн оплатить установку беспроводного доступа в Интернет. Он давно хотел это сделать, а теперь настал самый подходящий момент. Портативные компьютеры журналистов стояли на всех столах заведения. Словно счастливчик, выигравший в лото, хозяин гостиницы давал одно интервью за другим, в то время как Памела обеспечивала выручку, предлагая прохладительные напитки.

Жаклина Турно председательствовала на чрезвычайном заседании муниципального совета. Сегодня она принимала почетного гостя в лице сенатора Жана Луи Фабра. Заседание проходило при закрытых дверях. Повестка дня простая: необходимо выяснить, уместно ли организовать патрулирование городка самими горожанами. Взяв слово, сенатор произнес примирительную речь. Через несколько месяцев грядут выборы, и он держался за свое кресло — место слишком завидное.

— Ваши проблемы — мои проблемы, я сообщу министру внутренних дел о нашей позиции и ваших ожиданиях. Обещаю вам приложить все старания, чтобы численность полицейских сил и жандармерии была увеличена. Наконец, мне известно, что в туристическом плане коммуна жестоко пострадала из-за печальных событий. Поэтому я предложу региональному совету проголосовать за дотацию, дабы сгладить ваши потери.

Большинство членов муниципального совета с одобрением встретили объединительную речь своего лидера. Оппозиция заметила, что настало время создать муниципальную полицию. После роспуска жандармской бригады в 2002 году ничего не было сделано для обеспечения безопасности. Ввиду серьезности событий мэрша предложила ввести комендантский час с половины одиннадцатого вечера, а кроме того, с восьми часов вечера до восьми утра организовать патрули с привлечением жандармов из Либурна. Дебаты были бурными.

Надя направилась к хранилищам вина. Она вошла в бывшие карьеры, переделанные в погреба, и увидела мужчину, склонившегося над краном бачка из нержавеющей стали.

— Добрый день, месье Андре, я — лейтенант Маджер.

Она показала ему свое полицейское удостоверение.

Смотритель не проявил особого расположения:

— Добрый день.

— Не могли бы вы пройти со мной к моей машине?

— Прямо сейчас?

— Да, мне надо задать вам несколько вопросов.

— Хорошо, иду.

Вместе они обогнули дом и пошли к небольшому фургону, припаркованному возле вышки.

— Это земли месье Шане?

— Да, четыре гектара мерло, два гектара каберне фран.

— Прекрасное владение, ничего не скажешь!

— Профессор очень гордится им, он человек увлеченный. По сути, мы имеем очень маленькую отдачу с гектара, зато получаем качественное вино. Впрочем, в другом своем поместье, рядом с Померолем, он применяет тот же метод, который себя оправдывает.

— Он часто здесь бывает?

— Каждое утро. У него вошло в привычку ходить пешком. А после мы возвращаемся вместе на машине.

— Довольно длинный путь из города сюда.

— Три километра… полезно для здоровья.

— Ладно, входите и присаживайтесь.

Сама Надя устроилась за компьютером.

— Профессор говорил мне о событиях минувшей ночи.

— Вот именно, где вы были вчера вечером около двадцати трех часов?

— Спал в своей комнате.

Надя, получившая диплом по психологии, обладала настоящим даром чувствовать, когда ей пудрили мозги. В эту минуту она почувствовала обман — у нее это что-то вроде второй натуры. Андре не сказал ей правды, и она решила переменить тон.

— Удивительное дело, но этой ночью мы к вам приходили, однако дверь открыл месье Шане, он был очень удивлен тем, что вы не открыли…

— Должно быть, я крепко спал и ничего не слышал.

— Значит, у вас нет никакого алиби…

— И что это доказывает?

— Действительно, ничего не доказывает, но это досадно… К тому же я думаю, что вы мне лжете, месье.

— Можете думать что угодно!

— Прекрасно, как хотите. Капитан Кюш желает вас видеть ровно в шестнадцать часов, и он любит точность.

Маджер пришла в мэрию и застала Мартена, Кюша и дежурного полицейского за оживленным разговором.

— А-а, Надя, ты как раз вовремя. Мартен, скажи ей.

— Твою информацию проверили. Англичанин действительно живет на холме Вайян. В списке де Вомор указан его английский адрес: Соединенное Королевство, Торки, Тор Мохун, пятьдесят три.

— Ну да, потому-то мы и прошли мимо. Возможно, в этом причина возникших у нас вопросов.

— Может, нанести ему коротенький визит, босс?

— Мартен, займись этим.

— Есть, патрон.

— Надя, ты вызвала Андре?

— Да, и могу сказать тебе, что он лжет. Он от нас что-то скрывает.

Кюш протянул Наде конверт, который держал в руках:

— Взгляни на это, и тебе все станет ясно.

Лейтенант с большим интересом принялась изучать содержимое конверта.

— Так, так, на Андре заведено досье.

Внимательно прочитав документ, Надя подняла голову, обращаясь к своему начальнику:

— Участник вооруженного грабежа. Ну и заводила этот тип!

— Главарь, ты хочешь сказать.

— Теперь мне становится понятным его поведение… стреляный воробей…

Кюш ударил кулаком по столу, но скорее удовлетворенно, чем с раздражением:

— Надо добиться от него более убедительных объяснений! Но пока об этом ни слова, задержим его в шестнадцать часов. Есть новости из больниц?

— Ничего, патрон, но мы продолжаем искать.

— Надя, ты встречалась с Памелой?

— Да, к несчастью, тоже ничего определенного, Марьетт сказал два слова, которых она не поняла… Кстати, об убийце… ты уверен, что задел его?

Вопрос едва не обидел Кюша.

— Да, совершенно уверен. Я погнался за ним, сделал, как положено, предупреждение и выстрелил два раза по ногам. Он упал и встал, прихрамывая, — не сумасшедший же я, черт возьми! А кроме того, у нас недостает одной пули!

— Я просто спрашиваю, вот и все.

— Ладно, пойду пока допрошу Блашара. Мартен, не забудь про мистера Кинсли.

— Есть, сэр!

Он вошел в церковь через дверь, расположенную прямо напротив органа, который считается историческим памятником. Инструмент — это творение Габриэля Кавайе-Колля, сына Аристида, знаменитого органного мастера XIX столетия. В третьем ряду он увидел коленопреклоненного мужчину на скамеечке для молитвы. Вид у того был отчаявшийся. Секретарь мэрии Мариус Пульо бормотал нескончаемую молитву. В руках он держал четки из самшита. Слева на плетеном стуле лежало Евангелие. Обернувшись, секретарь увидел у себя за спиной отца Клемана:

— Святой отец, вы можете исповедовать меня?

— Сейчас, сын мой?

— Да, я должен облегчить свою совесть.

— Следуйте за мной.

Священнослужитель торопливо пересек неф, за ним семенил страждущий грешник. Шел тот медленно, тяжело. Огибая орган, священнослужитель намного опередил его. Он остановился и стал ждать отставшего. Втянув голову в плечи, Мариус, казалось, нес на себе все беды мира. Взгляды мужчин встретились: один — ласковый и любящий, другой выражал страх и волнение. Наконец они подошли к исповедальне. Клеману любопытно было узнать тревоги тридцатилетнего мужчины. Вероятно, какая-нибудь сердечная история, в его возрасте это может породить глубокие страдания.

Викарий открыл дверь, запертую на щеколду, в то время как Пульо отодвинул красную бархатную шторку. Теперь каждый очутился на своем месте, обычаи были соблюдены, грешник мог говорить, представитель Бога — слушать его с вниманием, с каким пастырь относится к добрым христианам.

— Говорите, сын мой.

— Я знаю, кто убил отца Анисе.

Он назвал свое заведение «Дубовой бочкой». Дань уважения отцу и виноградарским традициям. Его отец так и не смог смириться с появлением чанов из нержавеющей стали. Благородным он почитал только дуб. Ныне закон позволяет виноградарям класть в стальные чаны деревянную стружку. Эта искусная смесь дает винам возможность приобретать аромат бочек. Ради роста доходов американцам удалось оказать определенное влияние и заставить изменить тысячелетние традиции. Бочка дарит вину свой танин и наделяет своей индивидуальностью. В первый год она отдает вину половину своего ароматического капитала. В качестве главного виноведа Блашар был и остался заслоном для стружки; об этом он как раз и говорил в ту минуту, когда в зал ресторана вошел полицейский:

— Это недопустимо, гибнут традиции!

Кюш увидел со спины мужчину, который пил кофе. Два постояльца гостиницы пили чай с канеле. В глубине зала за своими компьютерами хлопотали журналисты.

— А-а! Капитан, вам что-нибудь подать?

Тут мужчина обернулся к полицейскому, и Кюш сразу узнал Этьенна Дюкаса.

— А вот и знаменитый полицейский, у которого, возможно, есть информация для наших читателей.

— В данный момент — ничего, однако вы во мне не нуждаетесь, я видел, как вы прекрасно со всем справляетесь в одиночку.

— Это упрек?

— Если позволите, поговорим об этом в другой раз.

— Я в вашем распоряжении. Ладно, занимайтесь своим расследованием, а я возвращаюсь к своим статьям.

Поднявшись, журналист покинул заведение.

— Что именно он хотел?

— Он забронировал только что освободившуюся комнату и расспрашивал о Марьетте. Если и дальше так пойдет, то я останусь с одними журналистами. Сегодня утром у меня отказались еще от одной брони.

Тьерри Кюш знал, что убийство бывшего жандарма стало той самой каплей, которая переполнила чашу. Словно грибы после дождя появились разного рода статьи и сообщения. Расследование ему придется вести в более трудных условиях. Не стремится ли убийца к широкому привлечению средств массовой информации? Если это так, то он не остановится: начнется резня. С другой стороны, он рискует совершить ошибку. С самого начала Кюш со своей командой искал ту крохотную улику, которая изменит ход дела. А если это не так, не исчезнет ли попросту преступник?

Пресса всегда упивается историями убийства известных людей, это придает остроту и повышает интерес… Позволены любые предположения.

Блашар водрузил на стойку бутылок пятнадцать, собираясь откупорить их:

— Моей дочери сейчас нет.

— Я пришел к вам… Можно присесть вон там?

— Располагайтесь, я сию минуту… Вы уверены, что ничего не желаете?

— Нет, нет, спасибо.

— Чем могу служить?

Подойдя к столику, хозяин гостиницы сел.

— Я буду говорить напрямик: где вы находились вчера вечером?

Мужчина, похоже, был ошеломлен вопросом.

— С вами…

— Я увидел вас уже после убийства, а до этого?

— Я закрыл бар где-то без четверти одиннадцать, мне пришлось вытолкнуть Анжа с Марьеттом на улицу. Он даже, бедняга, сильно меня оцарапал. Они все еще ругались.

— А потом?

— Я закончил уборку и спустился в винное хранилище.

— И что вы делали в хранилище?

— Делал опись вин.

— И часто вам случается делать опись в одиннадцать часов вечера?

— Нет, но я получил ящики из Австралии, и у меня не было времени проверить заказ. Каждый месяц я особо выделяю какое-нибудь вино в своем меню. Моя роль состоит в том, чтобы открывать новые виноградники: испанские, австралийские, американские. Случаются великолепные сюрпризы. В этом месяце в почете чилийское вино. В июле это будет пино нуар из Ярра-Валле. Это неподалеку от Мельбурна… Видите ли, по натуре я домосед, я путешествую посредством собственных вин и вин моих клиентов.

Кристоф Блашар не ответил на вопрос Кюша. Полицейский прервал его:

— Это не объясняет мне…

Блашара обидело вмешательство капитана.

— Один ящик упал, мне пришлось полить землю, чтобы предотвратить появление запаха.

— А эта нехорошая царапина на вашей руке?

— Я же сказал вам, это сделал Марьетт, когда я выставлял его вон… Если бы я знал, то приютил бы его и ничего бы этого не случилось.

— Однако я вынужден заметить, что нанес вам эту царапину человек, который отбивался, прежде чем умереть…

— На что вы намекаете? Надеюсь, это шутка!

— Неужели я похож на шутника?

Разговор начал накаляться, и в эту минуту пришло спасение в лице появившегося в зале отца Клемана.

— Добрый день, Тьерри, здравствуйте, месье Блашар, я вам не помешаю?

— Привет, Клеман.

— Добрый день, святой отец.

— Что вас привело сюда?

— У вас найдется время отобедать?

— Да, с удовольствием! Месье Блашар, мы продолжим этот разговор позже!

— К вашим услугам. Месье, со всеми этими расспросами я припозднился, через пятнадцать минут я накрою вам стол, а пока воспользуйтесь случаем: настольный футбол свободен!

— Вас это не соблазнит, пока мы ждем?

— В последний раз я играл в настольный футбол, когда мне было двенадцать лет, а тут еще сутана…

— Это как велосипед, никогда не забывается. Ну что, решились? С проигравшего причитается.

— Почему бы и нет!

Мужчины вошли в зал ресторана, предназначенный для конференций. Справа «Бонзини» ждал своих клиентов. Капитан был рад встрече со священником: напряженность нарастала, и эта минута позволит ему немного расслабиться. Партия началась. Кюш взял красные, синие достались аббату. Полицейский нанес первый удар.

— Начало отличное! Первый на десятом, так?

— Это чтобы произвести на вас впечатление. Кстати, на что играем?

— А если я исповедую вас после окончания расследования?

— Я неверующий, хотя и крещеный. Но если это доставит вам удовольствие… В любом случае, я не собираюсь проигрывать…

Улыбнувшись, Клеман ничего не ответил. За игрой завязалась беседа, сопровождавшаяся стуком мячей, постоянно ударявшихся в широкие бортики.

— Мое руководство интересовалось новостями расследования.

— Мы с трудом продвигаемся. Я не знаю, связаны ли между собой два убийства, попытка убийства и исчезновение Барбозы.

— Да, это первый вопрос, который возникает.

— Бывают, конечно, любопытные случайности. Но какова, однако, вероятность такого количества событий всего за десять дней, да еще в городе с населением менее трех тысяч?

— Слабая.

— В этом мы с вами согласны. Я убежден, что мы имеем дело с одним и тем же человеком. Журналисты будут в восторге.

— И какова же, по-вашему, мотивация?

— Когда я узнаю мотив, мне останется лишь арестовать его.

— А не может ли идти речь о каком-нибудь безумце, психопате?

— Такая возможность, конечно, не исключена, и я навел справки в специализированных центрах района. Но с этой стороны тупик. Хотя я не оставляю такой мысли.

— Будем надеяться, что он или она совершит ошибку.

— Уже попался! Я уверен, что минувшей ночью задел ногу этого подонка.

— Что вы собираетесь предпринять? Три на втором… осторожно, я возвращаюсь.

— Версий несколько, прежде всего мы проверяем больницы, посмотрим, что это даст… И потом, есть еще это содружество, все эти совпадения, Анж Дютур со своим вином… — Продолжая партию, Кюш вкратце объяснял Клеману ситуацию. — Восемь на шестом… И еще есть этот месье Андре. Я вызвал его на сегодня, и, как принято говорить у нас, у него есть все основания. Кроме того, дело, возможно, упростилось бы, если бы Марьетт входил в содружество. По крайней мере, это дало бы мне направление…

— Безусловно.

— Восемь на седьмом… А теперь я боюсь, как бы еще кого не прикончили. А вы что-нибудь обнаружили?

— Возможно… Надо подумать, как мне поступить…

Бросив горсть мячей, Кюш не спускал глаз со своего партнера. Воспользовавшись этим, Клеман забил очередной гол.

— Восемь на восьмом… осторожно, я обгоню вас.

— Мне необходимо найти улику. Я брожу в потемках, а должен продвигаться очень быстро, иначе прокурор отберет у меня дело. Мы с ним не слишком большие приятели.

— Восемь на девятом… внимание, Тьерри, гол престижа.

Мужчины обменялись сердечными улыбками.

— Клеман, если у вас появится информация, сообщите мне немедленно. Преступник может продолжить в любой момент. Город охвачен всеобщим безумием. Я получаю анонимные письма, в мой кабинет приходят тайком донести на своего соседа. Есть даже одна женщина, которая явилась сдать собственного мужа… Неплохой удар!.. Девять на девятом… еще один, и игра закончена.

— Я не сказал своего последнего слова.

— Я тоже, и потом, у нас полно подозреваемых. Наверняка найдется один, кто заговорит… Вот черт! Браво, аббат, это десятый.

Широко улыбаясь, Клеман направился к одному из столиков в обеденном зале.

— За вами должок, сын мой, исповедь. Уговор дороже денег!

— Ладно, заметано! Идемте, я приглашаю вас на обед.

На автомобильной стоянке у собора припарковался красный «мини-остин». Из машины с маленьким чемоданом в руках вышел щеголеватый Кинсли. Изящной походкой он миновал церковь, затем Дом вина, повернул направо и начал спускаться по холму Вайян. На ходу он, порывшись в кармане, достал связку ключей. И вскоре остановился у дома номер 26. Его окликнул чей-то голос:

— Извините, месье, вы лорд Кинсли?

— Да, это я.

Мартен представился. Джентльмен пригласил его войти, вынув по пути из почтового ящика три конверта. Мужчины вошли в переднюю, затем в прелестную гостиную, заставленную мебелью и безделушками.

— Месье, вы наверняка в курсе событий, которые волнуют в этот момент город.

— Да, действительно, Элизабет де Вомор предупредила меня, все это трагично.

— Мне поручено собрать для анализа все кинжалы. Вам известно, что Анисе был заколот, и…

— Вам не надо ничего объяснять мне, я сейчас отдам его вам.

— Благодарю вас… Однако мы задаемся вопросом, почему отец Анисе пошел по этой улице в тот вечер, когда его убили.

— Я вас не совсем понимаю.

— Мы восстановили его путь в вечер преступления. Известно, что он возвращался с собрания, организованного мадам де Вомор.

— С этим вроде бы все ясно…

— Если я возьму за основу версию, что он направлялся в дом священника, то вы согласитесь со мной, что семидесятилетний человек, выйдя от мадам де Вомор, скорее должен был бы свернуть направо, а не налево.

— Безусловно.

— Тогда почему его нашли мертвым у вашей двери?

— Я… Я должен подумать… Хотите стакан воды?

— С удовольствием!

Лорд прошел на кухню. Мартен, воспользовавшись этим как опытный сыщик, незаметно просмотрел почту. Одно письмо из страховой компании, другое — из банка. Но его гораздо больше заинтересовало третье послание с государственным штемпелем. Он узнал одно из тех стандартных писем, которые посылают в случае превышения скорости и которые приходят через несколько дней после нарушения. Он потихоньку опустил конверт в свой карман и отвел взгляд как раз в тот момент, когда хозяин дома возвратился с двумя стаканами на подносе.

— Вы долго отсутствовали?

— Около полутора месяцев.

— Вы живете в Лондоне, так ведь?

— Нет, в Девоне, в Торки.

— Вы прилетели на самолете?

— Да, это очень удобно, я сажусь на самолет в Хитроу, оттуда прямая линия на Мериньяк. А там я забираю свою машину и еду сюда.

— Какие у вас были отношения с жертвой?

— Мы были членами одного и того же содружества, и нас связывали две общие страсти: вино и книги.

— А Марьетта вы знали?

— Да, он был уполномоченным по снятию проб, и в рамках своей деятельности я иногда встречался с ним. Мне принадлежит маленький виноградник на западном склоне коммуны. Марьетт не слишком мне нравился как жандарм и еще меньше в качестве уполномоченного… Но уверяю вас, не до такой степени, чтобы убить его.

Кюш и Маджер заранее составили сценарий допроса. Совсем нелишним будет вести его вдвоем. Андре не новичок. Это человек, побывавший в объятиях правосудия. Если ему есть что скрывать, то его надо припереть к стенке, чтобы он допустил оплошность. Дежурный полицейский проводил Андре в кабинет. На нем бежевый костюм, белая рубашка с открытым воротом и до блеска начищенные мокасины. Он излучал безмятежность, и это произвело благоприятное впечатление на Надю. Первым начал более закаленный капитан:

— Присаживайтесь! Спасибо, что откликнулись на мое приглашение. Очень любезно с вашей стороны!

Отодвинув стул, мужчина, не торопясь, спокойно сел. Расположившись за письменным столом, Надя наблюдала за ним. Деревянная заколка удерживала ее волосы, которые она подняла ради такого случая. Опустив взгляд на компьютер, она начала печатать. Кюш молча наблюдал за своей жертвой. Андре выглядел непринужденным. После затянувшейся минуты молчания Надя подняла голову и начала допрос:

— Месье, вы допрашиваетесь в связи с убийствами, совершенными в Сент-Эмильоне в период с семнадцатого по двадцать пятое июня, жертвами которых стали Анисе Лестрен де Лезиньян и Марсель Марьетт, а также в связи с покушением на убийство Жаклины Турно.

Стратегия Кюша проста — град вопросов: вопрос Нади, его вопрос. Цель: заставить смотрителя нервничать, сбить с него спесь.

— Назовите, пожалуйста, свое имя, фамилию, адрес, возраст и место рождения. Семейное положение и профессию.

— Андре Казимир Луи Этьенн, родился десятого июня тысяча девятьсот пятьдесят пятого года в Гренобле. Холост. Проживаю у профессора Шане в Сент-Эмильоне, улица Пренс-Фери, дом пять. Профессия — смотритель винного склада.

— Браво, вы ничего не упустили, чувствуется привычка. С каких пор вы работаете у месье Шане?

— С июля тысяча девятьсот девяносто первого года.

— Почему вы не сообщили нам о своей судимости?

— Вы меня об этом не спрашивали, мадемуазель.

— Месье Шане знает о вашем прошлом?

— Да.

— Как вы с ним встретились?

— После вооруженного нападения в тысяча девятьсот восемьдесят втором году… Я получил пулю в левое плечо. Меня оперировал профессор Шане, он спас мне жизнь.

После такого признания Кюш уже не должен был терять инициативы. Он решил использовать образ бесцеремонного полицейского, обращаясь к Андре на «ты». Надя перестала записывать показания.

— У нас с тобой проблема…

Кюш смотрел ему прямо в глаза. Андре не дрогнул.

— Месье Андре, сегодня утром вы мне сказали, будто спали, когда мы пришли за профессором Шане. Вы подтверждаете ваше показание?

— Да, подтверждаю. Я спал, мадемуазель.

— Похоже, ты страдаешь амнезией или сомнамбулизмом… Ибо вчера около половины двенадцатого твое тело прогуливалось по городу.

Андре ничего не ответил.

— Месье, я повторяю вопрос: что вы делали вечером между половиной одиннадцатого и половиной двенадцатого?

— Я спал, я только что сказал вам…

— А тебе известно, что с твоим прошлым на этот раз ты рискуешь получить пожизненный срок.

— Вы главный подозреваемый в деле убийства Марселя Марьетта… Напомнить вам вчерашнюю вашу стычку в хранилище? Марк Борден и Бенедикта Тардьё… вам что-то говорят эти имена?

— Это двое студентов, которых мы обучаем в поместье.

— Так вот я цитирую ваших студентов: «Даю тебе время до завтра, ясно?» О чем вы должны были говорить с Марьеттом сегодня?

— Он должен был взять пробы, вот и все.

— Ты последний, кто видел Барбозу в ночь его исчезновения. И опять никаких свидетелей!

Андре промолчал.

— Послушайте, пресса не дает нам покоя, прокурору нужен виновный, и, если вы нам не поможете, мы ничего не в силах для вас сделать…

— Давай выкладывай, чем ты занимался вчера вечером.

— Мне нечего добавить к тому, что я уже сказал.

— Послушай, не валяй со мной дурака, иначе я закую тебя в наручники…

— Завтра ваш портрет будет красоваться на первых полосах всех газет…

Андре продолжал упорствовать в своем молчании.

— Что ты делал семнадцатого около двадцати трех часов?

— У меня есть алиби.

— Нет!

— Я был вместе с профессором Шане.

— Твой хозяин сказал, что ты ушел в половине одиннадцатого.

— Возможно, я не смотрел на часы. Зато я уверен, что сразу пошел домой спать.

Надя Маджер, которая прошла хорошую школу, с нескрываемой насмешкой заметила:

— Самое досадное, месье Андре, что у вас никогда не бывает алиби. И каждый раз, как вы спите, совершается убийство.

Кюш буквально взорвался:

— Черт бы тебя побрал, прекрати издеваться надо мной!

Смотритель винного хранилища оставался невозмутимым. Надя снова начала записывать.

— Хватит, сажаем его!

— Если я не ошибаюсь, у меня есть право на один звонок.

Кюш с досадой протянул ему телефон. Неподходящий момент для нарушения законной процедуры.

— Давай!

Андре набрал номер:

— Алло… Да, это я… Боюсь, что задержусь… Меня только что арестовали за убийство месье Марьетта… Да… Спасибо.

Открыв дверь, Кюш обратился к дежурному полицейскому:

— Вызовите жандармов из Либурна, пусть подержат его до завтра. Я не желаю больше его видеть. — Затем, повернувшись к Наде: — Я звоню прокурору.

Капитан провел у телефона полчаса. Теперь его начальство в лице комиссара Журдана полностью в курсе состояния дел. Сам прокурор Пуаре одобрил содержание под стражей бывшего преступника. По характеру он Жавер[27] и относился к той категории людей, которые считали, что оступившийся человек рано или поздно согрешит опять. Что же касается Кюша, то у него не было ни малейшей уверенности в виновности Андре. Зато он нисколько не сомневался, что тот не говорил правды.

Прошло уже больше часа с тех пор, как Андре оказался в тюрьме, когда профессор Шане обратился с просьбой к капитану:

— Вы разрешите мне поговорить с ним?

— С какой стати? Напоминаю вам, что он подозревается в убийстве и рискует попасть под суд.

— Послушайте… Я знаком с ним больше двадцати пяти лет и знаю, на что он способен… Он не может быть виновным.

— Это ваша точка зрения. У него нет алиби ни на момент убийства Марьетта, ни на момент убийства Анисе. Кроме моего начальства и прокуратуры, мне не дает покоя еще и пресса.

— Разве это причина, чтобы заключать под стражу невиновного? Я прошу у вас всего пять минут…

Полицейский молча посмотрел в глаза профессору Шане. Из-за плеча хирурга Надя отрицательно качала головой. Прошло несколько долгих секунд, прежде чем Кюш ответил:

— Поезжайте, я отправлю соответствующие инструкции в Либурн.

Шане горячо поблагодарил полицейского. Причем казался искренним. Едва он успел переступить порог, как Надя поделилась сомнениями со своим начальником:

— Тьерри… Ты идешь на большой риск…

— Послушай, Старски, Андре не заговорит… У нас мало сведений, а нам так или иначе нужно продвигаться. Шане, вполне возможно, единственный, кто может заставить его говорить. Если он хочет что-то или кого-то защитить, мы это узнаем. По крайней мере, я на это надеюсь.

— А если тут замешан сам Шане?

— Я об этом думал, его дом меньше чем в трех минутах ходьбы от площади.

— Возможно, Андре защищает его…

— Это риск, на который придется пойти… хотя бы до завтрашнего утра…

Сенатор с викарием сидели в гостиной дома священника.

— Очень любезно с вашей стороны зайти ко мне.

— Да, я хотел узнать, хорошо ли вы устроились.

— Прекрасно, благодарю вас. Как прошло утреннее заседание?

— Я ощущал всеобщую напряженность и вполне понятную тревогу. Но, несмотря ни на что, надо заниматься делами и сохранять хладнокровие. Впрочем, именно к этому я и призывал.

— Я восхищаюсь вашей прозорливостью, месье сенатор.

Клеман отпил глоток кофе:

— Я вот что подумал: а не вел ли Анисе дневника?

— Я не совсем понимаю вас.

— Быть может, он оставил какие-то записи, которые я мог бы передать компетентным властям. Такие данные помогли бы расследованию. Я личный друг прокурора Пуаре.

— Желание помочь капитану Кюшу весьма похвально с вашей стороны, но, к несчастью, мой предшественник не вел никакого дневника, у него всего-навсего была записная книжка, где он делал пометки о предстоящих своих встречах.

— Это не столько для капитана, сколько ради памяти о нашем духовнике.

Фабр взял свою чашку кофе. Послышались звуки музыки.

— Очень красивый отрывок.

— Мадам Барбоза ищет успокоения, играя на органе. Я только что целых полчаса пытался утешить ее. Она очень взволнована исчезновением мужа.

— И куда он только мог подеваться! Я не удивлюсь, если он совершил какую-то оплошность. Я знаю его с давних пор, он на все способен. Человек он отважный, но слишком подвержен чужому влиянию.

— Вы полагаете, что он может быть замешан в этом деле?

— Пока я ничего не знаю. Если бы этот Кюш умел считать хотя бы до двух, то уже вычислил бы виновного. Впрочем, поговорим лучше о чем-нибудь другом. Я рад, что приход принял такой молодой священник, как вы.

— Спасибо, но я долго не задержусь здесь. Я выполню определенную миссию, после чего вернусь в Бордо.

— Ах да, верно, вы ведь работаете с монсеньором Леру. Как он поживает?

— Хорошо, очень хорошо! Он все еще весьма энергичен, хотя потеря старинного друга сильно опечалила его.

— Я позвоню ему, чтобы условиться о завтраке втроем. Что вы на это скажете?

— Думаю, он будет рад, и я, разумеется, тоже… — Отпив глоток кофе, священник взял канеле. — Хорошо, что вы сохранили здесь связи.

— Да, моя жена — уроженка города, впрочем, именно здесь мы и познакомились. К тому же тут я более двадцати лет был мэром. Но все это давнишняя история.

— И вы активный член содружества.

— Активный?

— Да, мне сказали, что недавно вы приобрели здесь виноградник.

— Для вновь прибывшего вы, однако, хорошо осведомлены.

— Город небольшой, месье Фабр… Кстати, в записной книжке отца Анисе я прочитал, что вы встречались с ним восьмого июня.

— Вполне возможно, я часто беседовал с ним. Это был человек убеждений и очень славный. Если у кого-то возникали трудности с судебными органами, он призывал к разделу имущества по соглашению, ну и, конечно, к милосердию.

— Я не очень понимаю вас.

— Это единственный священник из тех, кого я знаю, кто требовал тайных пожертвований.

— Тайных?

— Да, причем не монетами… только купюрами, и передавал их тем, кто нуждался. Нет, правда, это был святой человек. Многие будут сожалеть о нем.

— Конечно-конечно, но вы припоминаете мотив вашей последней беседы?

— Ну да… Э-э… Нет, не совсем. Наверняка это был обычный разговор, которые у нас так часто случались.

— Из его переписки я понял, что он вроде бы проявлял живой интерес к вашему новому сорту, кажется, две тысячи третьего года.

— Как член содружества, что вполне естественно. А кроме того, для него это было одним из величайших удовольствий на земле. Думаю, ему подходили лишь два рода занятий.

— Да, и какие же?

— Он мог быть либо виноградарем, либо священником.

Протянув канеле сенатору, Клеман подхватил:

— Я добавил бы еще один род занятий: энолога. Насколько я понял, он был экспертом по виноделию.

Кюш беседовал по телефону с журналистами. Известие об аресте Андре уже просочилось. Как и положено осмотрительному следователю, капитан опроверг информацию о неизбежном привлечении задержанного к суду. Надя перечитала показания смотрителя винного хранилища. В кратчайшие сроки она должна отправить их в прокуратуру.

В полуоткрытую дверь дважды постучали. Шане просунул голову в щель.

— Входите.

— Спасибо. Могу я поговорить с капитаном одну минуту? Я вернулся из Либурна.

— Да, присаживайтесь, он сейчас освободится.

Положив трубку, Тьерри Кюш повернулся к Наде и Шане:

— Ну что?

Профессор казался спокойным.

— Дайте мне время до завтра… Он невиновен!

Поздняя ночь. Два человека проникли в мастерскую гаража Барбозы. Один держит другого под прицелом пистолета, направив дуло тому в спину.

— Вот увидите, я вам не солгал… Здесь все.

После нескольких дней заточения владелец гаража почти доволен тем, что оказался в привычном месте. При свете карманного фонаря он направился к автомобилю, покрытому брезентовым чехлом:

— Все тут, я не прикасался к этому пятнадцать лет.

Владелец гаража снял с машины чехол. Глазам предстала старая темно-зеленая малолитражка. Это старая модель с пресловутыми дверцами обратного открывания, так называемыми дверцами-убийцами. Ей, без сомнения, больше сорока лет.

Открыв дверцу в обратную сторону, Барбоза приподнял коврик со стороны пассажирского сиденья:

— Тут! Под передним ковриком… — Наклонившись в кабину, он достал четыре школьные тетради, которые протянул другому человеку: — Вот, вы получили все… Теперь вы можете отпустить меня, я вам больше не нужен.

Незнакомец приложил палец к губам, призывая Барбозу к молчанию:

— Тсс…

Положив фонарь, он начал листать тетради, страницы которых пожелтели от времени. На обложке одной из них отчетливо написано: «ДНЕВНИК РЕЖИНЫ КАДОРЕ. 1968–1972 ГОДЫ».

— Все тут, вы увидите… Это кормило меня на протяжении двадцати лет.

Человек достал из кармана мобильный телефон, набрал номер и протянул телефон Барбозе.

— Я понимаю, я знаю, что должен сделать…

Абонент ответил.

— Алло, да, это Барбоза… Я знаю, полицейские разыскивают меня… Послушай, у меня мало времени… Мне нужны деньги… Пятьдесят тысяч евро наличными… Это в последний раз, я отдам тебе тетради… Я знаю, это много… Но у меня нет выбора… Да, я понимаю… Подожди… — Барбоза закрыл ладонью трубку. — Ему нужно несколько дней, чтобы собрать сумму.

Вместо ответа этот некто поднес к лицу владельца гаража четыре пальца.

— Я даю тебе четыре дня… О'кей, в субботу вечером, в половине двенадцатого, на обычном месте.

Владелец гаража выключил телефон, незнакомец забрал мобильник, и в этот момент Барбоза бросился на него. В темноте завязалась потасовка. Затем послышался глухой шум, и все. Кто-то один поднялся… Незнакомец привел себя в порядок и подобрал фонарь. Его свет упал на тело Барбозы. Рядом с его рассеченной головой валялся большой окровавленный раздвижной ключ. Победитель пощупал пульс, приложив палец к сонной артерии, затем направился к машине и накрыл ее брезентовым чехлом…

Среда, 27 июня

Неистовый стук в дверь в половине восьмого утра заставил Кюша прервать бритье.

— Это Памела! Скорее! Скорее!

С покрытой кремом для бритья правой щекой, полицейский открыл дверь и увидел испуганную молодую женщину:

— Что случилось?

Не говоря ни слова, Памела протянула адресованное полицейскому письмо.

Перед глазами Кюша оказался прекрасный образец анонимного письма. Тут же распечатав его, он прочитал вслух:

— «У МЕНЯ ЕСТЬ ДЛЯ ВАС НОВОСТИ, ВСТРЕЧА В МОНАСТЫРЕ ФРАНЦИСКАНЦЕВ ЭТИМ ВЕЧЕРОМ В ПОЛОВИНЕ ПЕРВОГО». По крайней мере, ясно. Может, продвинемся немного в расследовании. А где оно было, это письмо?

— Под входной дверью, я обнаружила его, когда открывала сегодня утром.

— Очень хорошо, благодарю вас.

Дверь комнаты номер четыре бесшумно закрылась. Этьенн Дюкас не пропустил ни единого слова из разговора.

— Весь город в унынии, вчера вечером мы опять получили два отказа от брони. Как вы думаете, скоро все наладится?

— Я здесь как раз для этого. Черт, щеки щиплет…

Капитан направился в ванную комнату, Памела вошла вслед за ним и закрыла дверь. Кюш, не жалея воды, смыл крем с лица, одна сторона которого так и осталась невыбритой.

Нахмурившись, Кюш направился к своему компьютеру. Усевшись, он начал просматривать полицейские рапорты и фотографии. Стоя у двери, Памела наблюдала за ним.

— Чем вы занимаетесь?

— Мне надо сопоставить информацию.

— Я вот чего не могу взять в толк, ведь вы арестовали виновного, так зачем эти письма?

— Все было бы слишком уж хорошо и слишком просто.

— Вы не думаете, что это он, да?

— Во всяком случае, не он автор анонимных писем, так как со вчерашнего дня он под замком.

Мысленно Кюш продолжал размышлять: «Может, Андре и замешан в деле, но мне не кажется, что это он, и потом, есть еще содружество… Анисе, Барбоза…»

Памела села на стул:

— А Марьетт?

— Я о нем не забыл, это моя заноза… Он ведь не был рыцарем виноделия.

— И да, и нет.

Склонившийся над клавиатурой Кюш выпрямился:

— Как это — и да, и нет?

— Он уже не был рыцарем, как раньше.

— Продолжайте!

— Он состоял в содружестве, но был исключен несколько лет назад.

— И вы знаете почему?

— Нет, в точности не знаю, но папа-то должен знать.

— Это информация первостепенной важности! Вот она, та связь, которую я искал!

Когда Кюш вошел в свой кабинет, Маджер с Мартеном уже давно работали.

— Всем привет!

Никто не ответил. Мартен с улыбкой на лице погрузился в чтение досье, а Надя спокойно насвистывала, сидя в кресле. Полицейский отлично знал свое войско, и если оно открыто выказывало удовлетворение, значит, что-то произошло.

— Ну давай выкладывай, я слушаю.

— Знаете, патрон, вчера я нанесла визит английскому лорду.

— Да, но ты сказала, не было ничего особенного.

— Вчера нет, но после некоторых изысканий… Он говорил, будто не приезжал примерно с середины мая… Так вот, он лжет.

Надя перевернула фотографию с надписью: «87 км/ч», на ней отчетливо виден мужчина за рулем машины.

— Это он, Кинсли?

— Да, патрон, но самое забавное то, что эта фотография была сделана семнадцатого июня в двадцать один сорок пять на шестьдесят третьем километре шоссе восемьдесят девять.

— Но это же вечер убийства Анисе!

— Да, сэр. Значит, он лжет.

— Вне всякого сомнения.

— Вы оба отправитесь к нему домой, и, конечно, с наручниками… Помните о дипломатических осложнениях… Это хорошо!

Кюш потирал руки от удовольствия, но звуки «Седьмой кавалерийской» вернули его к реальности. Быстро взглянув на цифровой экран, он бросил своим коллегам:

— Смирно! Это патрон.

Кюш заранее знал, что этот звонок испортит ему недавнюю радость. Он не принадлежал к числу любимчиков начальника. Журдану нравилось, когда ему лизали пятки, льстили. Он любил расследования без шума и скандала — так лучше для его продвижения по службе. Зато в умении интриговать и шагать по чужим трупам, чтобы преуспеть, Журдану не откажешь, в этом он мастак. С Пуаре, его приятелем-прокурором, они составляли чудную парочку. Беда заключалась в том, что Кюш был не светским человеком и потому отказывался пресмыкаться и расточать сияющие улыбки.

— Кюш у телефона…

— Журдан!

— Да, здравствуйте, патрон…

— Я ждал от вас известий сегодня утром. Вам известно, что на меня наседают пресса и прокурор?

— Да, известно. У меня здесь то же самое.

— Какого черта, Кюш, чем вы там занимаетесь? В течение дня этот Андре должен сознаться.

— Я делаю все возможное. Я поместил его под стражу, а пока мы копаем. Но у нас нет никаких доказательств, ничего конкретного, одни только предположения и прошлое, которое говорит не в его пользу. Однако это не делает из него виновного.

— У него есть алиби? Я должен назвать имя, чтобы успокоить всю свору.

— Думаю, еще слишком рано отдавать кого-либо на съедение средствам массовой информации.

— Делайте свою работу, Кюш, у вас на руках два убийства за одну неделю. Что я скажу Пуаре?

— Вы можете успокоить прокурора, мы недалеки от истины. Сегодня утром у нас появился новый след.

— Мне нужны новости как можно скорее!

— Понятно, месье.

— И еще одна вещь, прокурору не понравилась статейка в понедельник. Эта первая полоса с механиком: «Рыцари виноделия меня обокрали!» Дютур изображает безутешную жертву. Постарайтесь держать все под контролем.

— Мы не в тоталитарной стране. У прессы еще есть право свободно выражать свои мысли. Я тут ни при чем, патрон.

— Нет, при чем! Если бы вы закончили это расследование, ищейки-журналисты оставили бы нас в покое. Советую вам усмирить Дюкаса, о'кей?

Капитан услышал частые гудки.

— Мне в данный момент совсем ни к чему такое гнусное давление. Что он там себе воображает, это ведь не кража мопеда!

Маджер с Мартеном стояли у двери дома лорда Кинсли, но никто им не открывал. Полицейские решили встретиться вновь через полчаса на том же месте. Надя хотела вернуться туда, где стреляли, — ей по-прежнему не хватало одной пули… В ту минуту, когда она собиралась свернуть на улицу Либерте, до нее донесся разговор между Блашаром и Эрве Монлором. Прислонившись к стене дома на углу улицы, она прислушивалась, делая вид, будто кого-то ждет.

— Говорю тебе как есть! Пришло еще одно анонимное письмо. Анонимщик назначил встречу капитану сегодня в полночь.

Монлор не спускал глаз с предплечья Блашара и корки, образовавшейся на пятнадцатисантиметровом глубоком порезе.

— Я лично не выхожу больше по ночам, у меня нет желания кончить свои дни с ножом в спине или в фонтане.

Надя не пропускала ни слова из разговора, когда вдруг раздался чей-то голос, заставивший ее вздрогнуть. Оглянувшись, она с удивлением увидела Клемана. Он слегка вытянул голову в сторону поперечной улицы, чтобы иметь возможность наблюдать за хозяином гостиницы и аптекарем. Надя немного смутилась, ведь ее застали за шпионажем. Завязался разговор, и она сделала два шага вправо, чтобы не стоять на тротуаре.

— А-а… это вы, здравствуйте.

— Вы прогуливаетесь?

— Не совсем… Скажем, я опять ищу след стрельбы в тот вечер.

— А ваш виновный?

— Месье Андре?

— Да, весь город только и толкует о его аресте.

— Это проблема всех маленьких городов, новости распространяются быстро. В общем, пока расследование идет своим ходом.

Ее телефон дал о себе знать музыкальной заставкой сериала «Старски и Хач».

— Я должна оставить вас, до встречи.

— Удачного дня.

Надя удалилась, а Клеман тем временем пошел по улице Либерте к двум мужчинам, по-прежнему увлеченным разговором.

— Ну что, месье, есть новости?

Повернув ключ в замке, Клеман столкнулся с Луизой Рапо.

— Добрый день, месье аббат. Я принесла вам ваше белье. Я хотела уложить его в шкаф, но он заперт. Вот я и оставила белье на вашей кровати. Кроме того, я сделала закупки.

Клеман удивился при виде стола в гостиной, заваленного продуктами: несколько килограммов муки, дюжина пакетов сахара, пятнадцать пакетов кофе и тридцать банок консервов.

— Вы сделали закупки на целый год, мадам Рапо.

— Сейчас такое творится, что можно ожидать чего угодно. Я принесла полную сумку и еще после обеда принесу печенья и сухих фруктов.

— Сейчас не военное время…

— Хуже, месье кюре, — в сороковом мы знали, кто враг.

Священник не мог упрекнуть старую женщину за ее чувство неуверенности. В конце концов, она хотела сделать как лучше.

— Хорошо, во всяком случае, я благодарю вас за белье.

— Я видела вас на улице с дамой…

— Да, это полицейский, она работает с капитаном Кюшем.

— В городе говорят, что они арестовали кого-то.

— Да, некоего Андре, который работает с профессором Шане.

— И то верно, вид у него, прямо сказать, странный.

— По виду никого нельзя осуждать.

— Мой Эмиль всегда говорил, что первое впечатление — самое верное.

— Талейран тоже так говорил, мадам Рапо! И все-таки главное — это душа. Не всяк монах, на ком клобук, не так ли?

— Вы очень странный человек, святой отец. Ладно, я оставляю вас, у меня сериал по телевизору, а потом надо закончить с продуктами. До скорой встречи.

Клеман вошел в свою комнату. Он направился было к письменному столу, но вдруг замер. Его поразило что-то необъяснимое… Подойдя поближе, он положил свежую газету. Запах — вот что его беспокоит, немного пряный запах… Аромат, непривычное благоухание. Он более тщательно осмотрел комнату… Задвижка на застекленной двери, ведущей в сад, открыта. Теперь он не сомневался: кто-то побывал в комнате в его отсутствие.

Мадам де Вомор стояла напротив капитана за письменным столом в туристическом филиале.

— Месье Кюш, благодарю вас, что вы согласились принять меня без предупреждения.

— Прошу вас, садитесь.

— Ко мне приходил Антуан Шане и рассказал о неприятностях Казимира Андре.

— Да, вчера я поместил его под стражу.

— Могу я узнать почему?

— Сказать по правде, он солгал нам по поводу своего времяпрепровождения в вечер убийства Марселя Марьетта.

— Солгал?

— Да, он утверждал, что спал у себя в комнате, в то время как его точно опознали: около двадцати трех часов он шел по улицам города.

— Если он солгал вам, месье, то потому, что хотел защитить кого-то.

— И кого же?

— Меня.

— Продолжайте.

— В тот вечер Казимир приходил ко мне.

— Уточните.

— Казимир Андре — мой любовник. Он пришел ко мне в двадцать три часа и ушел лишь на рассвете.

— Мадам, вы говорите так, чтобы защитить доверенного человека вашего верного друга Шане.

— Ни в коем случае, капитан. Я говорю вам так, потому что это правда. Казимир и я, мы любим друг друга.

— И давно сложилась подобная ситуация?

— Это действительно важно?

— Важно!

— Теперь уже около четырех лет. Видите ли, мы живем в маленьком городе, и слухи пагубны для всех… Я Великая Лоза рыцарей виноделия и ради содружества обязана соблюдать осторожность.

— Понимаю.

— Поэтому мы предпочли скрыть наши отношения.

— Я постараюсь сохранить тайну.

— Очень любезно с вашей стороны, но теперь это уже неважно. Пришло время раскрыть все, и если кому-то это не понравится, мне безразлично.

— Казимир должен быть очень признателен вам. Вы знаете, что ваше показание снимает с него обвинение в убийстве Марьетта?

— Повторяю еще раз, я здесь для того, чтобы сказать правду.

— Кто в курсе ваших отношений?

— Насколько мне известно, никто.

— Даже Нинетта?

— Возможно, у нее есть подозрения, но и только.

— Я благодарю вас за откровенность.

— Благодарю вас, капитан.

— И последнее…

— Да.

— Мне сказали, что месье Марьетт состоял в вашем братстве.

— Все правильно, но он был исключен моим мужем незадолго до своей смерти.

— Причина этого исключения?

— Не знаю. Муж мало говорил о жизни содружества даже мне, своей жене. Вас это удивляет?

— У меня нет мнения, я не знал вашего мужа.

— Видите ли, мой супруг был старше меня на пятнадцать лет, и мало-помалу повседневная жизнь отдалила нас. Однако я питала к нему глубокую нежность и огромное уважение, и его трагическая смерть потрясла меня.

— Да, я знаю об этом.

— Впрочем, не буду досаждать вам своей частной жизнью.

— Вернемся к уполномоченному по снятию проб… Никто, стало быть, не может мне рассказать, в чем дело?

— Возможно, Эрве Монлор: он был близок с моим мужем. Это Эдмон ввел его в содружество двадцать лет назад. Эрве был отчасти доверенным лицом моего супруга.

— Хорошо, я возьму это на заметку. — Кюш бросил взгляд на Маджер, которая заносила свидетельские показания. — Благодарю, что дали показания. Через час месье Андре будет освобожден.

— Спасибо, капитан.

Мадам де Вомор вышла и закрыла за собой дверь. Кюш закурил сигарету и, сделав две затяжки, подошел к окну. Надя разочарованно смотрела на него — все их улики улетучились.

— Что ты обо всем этом думаешь?

— Что меня это не устраивает… Совсем не устраивает!

— А если она лжет?

— Нет, я уверен, она говорит правду.

— Почему ты так считаешь?

— В тот день, когда я наведывался к ней, я видел, как Андре украдкой выходил из ее особняка через потайную дверь. Все в точности совпадает… Вот оно, объяснение «веселой вдовы» Марьетта.

— О чем ты говоришь?

— Ни о чем, ты не поймешь… И все-таки несомненно одно: нам следует не спускать глаз с Казимира.

— Самое досадное то, босс, что у нас нет официального подозреваемого. Прокурору это определенно не понравится.

— У нас есть еще англичанин, и потом Дютур тоже должен объясниться…

Викарий шагал вдоль крепостных стен города. Он пребывал в глубоком раздумье. В присутствии Луизы, устроившей в доме священника бакалейную лавку, собраться с мыслями не так-то просто. Исповедь Мариуса Пульо поразила его. Он не сомкнул ночью глаз. Теперь Клеман в подробностях знал, что именно видел Мариус в тот день, семнадцатого, вечером… Как рассказать об этом Кюшу, не нарушив тайны исповеди?

Сегодня, в день святого Фердинанда, стояла великолепная погода. Викарий обливался потом в своей сутане. Он решил сбавить шаг и идти помедленнее. Он любовался ухоженным, опрятным пейзажем. Какая красота! Римляне, и в том числе император Валерий Проб, были первыми, кто посадил виноград. Они прививали его на Vitis Biturica.[28] Отсюда и пошла слава Сент-Эмильона. И было это еще за триста лет до нашей эры. Говорят, будто некоторые лозы насчитывали сотню лет. Суровая зима 1956 года изменила карты размещения сортов мерло и каберне. По установленным правилам за год производится двести тридцать тысяч гектолитров красного вина. Об этом Клеману рассказал сенатор Фабр в прошлую пятницу на вечере, посвященном памяти Анисе. За невысокой каменной стенкой поскрипывал на ветру ветряной двигатель, украшенный широким металлическим винтом. Чуть дальше какой-то мужчина управлял гусеничной тележкой с небольшим прицепом, наполненным листьями мерло. Здесь сбор «зеленого урожая» уже начался. Мужчины поприветствовали друг друга, обменявшись любезностями. Клеман не преминул напомнить своему прихожанину, что воскресная месса начнется ровно в десять часов, и продолжил свой путь. Тропинку окаймляли великолепные смоковницы, плоды которых уже созревали. Когда он добрался до высот, откуда открывался вид на Сент-Эмильон, полифонический сигнал его мобильника послал звуки токкаты. Клеман достал телефон из глубокого кармана:

— Да, ваше преосвященство. Дело продвигается, я получил сведения на исповеди, которые могли бы позволить расследованию продвинуться дальше, однако мне надо проверить информацию.

— Клеман, вы пастырь спасения, не забывайте о своей роли.

— Я полностью сознаю это, монсеньор. Я только хочу побудить человека поговорить с капитаном Кюшем и принять таким образом участие в справедливом деле.

— Будьте осторожны, Клеман, один пастырь таинства уже потерял жизнь.

Кюш вышел из кабинета, охваченный унынием. Он-то полагал, что держит в руках виновного, но приходилось признать, что Элизабет де Вомор испортила ему все дело. А не лгала ли она? И не связано ли все это с чем-то совсем уж невероятным? Почему все следы вели к содружеству? Открыв дверь в муниципальный сад, он столкнулся с мэршей.

— Ну, капитан, как ваши дела?

— А-а, мадам Турно, пожалуй, ваш город становится все менее спокойным. Ваш убийца решил не давать нам никакой передышки.

— Да, кстати, муниципальный совет отверг идею о создании муниципальной полиции, как предлагала оппозиция. Я воспротивилась этому, несмотря на то что вы топчетесь в своем расследовании. Мои подопечные не устают повторять мне это. Положение катастрофическое. Объединение по обслуживанию туристов сообщает мне о десятках отказов. Вы виноваты во всем, что происходит.

— Виноват не я, а убийца!

— Поберегите свои сарказмы, такая ситуация мне совсем не нравится, и потом, вы путаете Чикаго с Сент-Эмильоном. У меня сложилось впечатление, что все это вас забавляет.

— После положенного предупреждения я стрелял в подозреваемого, вот и все. И если это может вас успокоить, меня отнюдь не забавляет видеть, как ваших сограждан убивают одного за другим. Кстати, со времени первой нашей встречи события стремительно развиваются, как вы не преминули заметить. Пришлось вызвать подкрепление, и нам не хватает места, мне нужна еще одна комната, и как можно скорее.

— Это совершенно невозможно, мы и без того стеснены, я уже говорила вам об этом…

Кюш сразу изменил тон. Его начало утомлять явно негативное поведение мэрши.

— Послушайте, либо вы это сделаете по доброй воле, либо я реквизирую комнату. Снаружи ждут журналисты. Вы же не хотите, чтобы я сказал им, что мэрия ставит мне палки в колеса? Это было бы не очень хорошо для вашего мандата.

— Сотрудничать с полицией всегда одно удовольствие.

— У меня на руках двое убитых и нет виновного… Мне не хотелось бы, чтобы вы теряли своих избирателей или чтобы ваши избиратели потеряли вас…

— Что вы имеете ввиду?

— Только то, что я не забыл, милая дама, что и вы едва не погибли, поэтому помогите нам, и вы увидите, мы справимся.

— Так как выбора у меня нет, вы можете занять комнату через час, я дам распоряжения на сей счет месье Пульо.

— Вот видите, при наличии доброй воли все улаживается.

Мадам Барбоза с хозяйственной сумкой в руке направилась к своей машине. Навстречу ей шел капитан Кюш.

— Месье комиссар.

— Добрый день, мадам, я собирался звонить вам.

— Где мой муж?

— Пока не знаю, он по-прежнему скрывается.

— Я боюсь, как бы с ним чего ни случилось.

Кюш вспомнил, что ежегодно пропадают пятьдесят тысяч человек. Около сорока тысяч из них несовершеннолетние. Исчезновение близкого человека на долгое время повергает семьи и друзей в тревогу. Более восьми тысяч человек так никогда и не отыскиваются. Закон гласит, что «любой совершеннолетний человек имеет право ходить и ездить, куда ему вздумается». Тьерри не любил таких ситуаций, по большей части в подобных случаях не оставалось никаких следов, не за что зацепиться. Некоторые начинали заново строить свою жизнь, другие бежали от жены… В случае с владельцем гаража было ясно, что все нити вели к содружеству и что речь шла не об отлучке ветреного мужа. Но сказать об этом его супруге он не мог.

— Мадам Барбоза, я объявил вашего мужа в национальный розыск, разослал его фотографию и приметы во все отделения полиции, жандармерии и таможни, наверняка его скоро отыщут… Как дела в гараже, вам удается выходить из положения?

— Знаете, Анж меня теперь пугает, он совсем не тот, что был раньше. Вчера я говорила об этом с месье аббатом, и он посоветовал мне закрыть гараж на несколько дней, пока не арестуют преступника. Сегодня утром ко мне заходил сенатор и дал мне такой же точно совет. Знаете, он меня очень утешил. Он даже поговорил с журналистами, а то они каждый день являются ко мне с одними и теми же вопросами.

— Не сомневаюсь!

Взяв себя в руки, Моника впилась глазами в полицейского:

— Знаете, иногда Анж поглядывает на меня украдкой как-то искоса. Я даже не решаюсь заходить в мастерскую и поворачиваться к нему спиной.

— Закрыть на несколько дней — это действительно вполне разумное решение, вы сейчас немного переутомились, но скоро все войдет в норму…

— Значит, вы собираетесь арестовать Анжа?

Надя предпочла дождаться, пока покупательница уйдет. И вот наконец Эрве Монлор остался за прилавком один.

— Я пришла к вам…

— Если я чем-то могу вам помочь…

— Что вы можете сказать мне по поводу Марьетта?

— А-а… Марсель… мне будет его не хватать! Я знал его с давних пор. Он любил повторять, что это дыра и что он здесь не останется. «Я только проездом», — уверял он… А через несколько лет возглавил бригаду. Ему здесь нравилось. И в конце концов у нас образовалась хорошая компания. Я думаю, что в Сент-Эмильоне он провел свои лучшие годы, даже несмотря на то, что в последнее время дела его шли плохо.

— Мадам де Вомор говорила мне, что он слишком много пил и что ее муж исключил его из содружества?

— Да, верно. Эдмон был принципиальным человеком и не терпел никаких нарушений, когда дело касалось рыцарей виноделия. А после его самоубийства все пришло в упадок. И сейчас мы почти достигли дна. Если он смотрит на это сверху, то должен огорчаться за свой город.

— Понимаю.

— Впрочем, в ту пору у него с Фабром возникли проблемы как раз из-за этого.

— Это почему же?

— Сенатор всегда покровительствовал Марьетту, они всегда были заодно, и он, естественно, выступил против такого решения. Но все напрасно: Марселя исключили. Это вывело его из себя, тут он и покатился по наклонной… Что касается меня, я не изменил своего отношения к нему.

— Известно, почему он предавался излишествам?

— Ему не следовало уходить из жандармерии. Он словно семью потерял… Потом вроде бы немного оправился, когда сенатор раздобыл ему должность в виноградарском союзе. Я думал, что это даст ему новый импульс…

— Этого не случилось?

— Нет, куда там, пить он стал еще больше. Злые языки говорят, будто он брал пробы с излишком для своего личного потребления и будто бы он даже приторговывал, но все это сплетни. Маленькие городки таят столько всяких обид и мелочности. Все подглядывают друг за другом.

Хлопнула входная дверь. Женщина с маленьким мальчиком на руках подошла к аптекарю:

— Здравствуйте, месье, мой сын поскользнулся на мостовой…

— Хорошо, я благодарю вас за информацию, месье Монлор. Не буду мешать вам.

Андре вышел из жандармерии Либурна, где находился под стражей. Едва он переступил порог, как засверкали фотовспышки: камеры снимали выход на свободу смотрителя винного хранилища. Он отказался делать какое-либо заявление. В то время как он направлялся к ожидавшему его «мерседесу» профессора, какая-то пара переходила на другую сторону тротуара.

— Банда негодяев!

На обратном пути, увидев вывеску гаража, Андре решил остановиться:

— Профессор, можете подождать меня две минуты? Я должен забрать одну деталь для нашей машины.

— Да, никаких проблем.

Казимир Андре вошел в гараж. Его встретила хозяйка.

— Добрый день, мадам Барбоза.

— Добрый день, месье, но я думала, что…

— Больше не думайте… Мне нужен Анж Дютур.

— Анж?

— Да, мне надо сказать ему два слова.

Жену владельца гаража испугал мрачный взгляд смотрителя винного хранилища. Ей известно, что он был арестован командой Кюша… А что, если он сбежал?

— Он… Он… в мастерской.

Войдя в мастерскую, Андре увидел Анжа, который менял масло в двигателе «твинго». Вязкая жидкость стекала прямо в резервуар.

— Месье Андре?

— Я пришел кое-что выяснить с вами, Анж Дютур.

— Есть проблема?

— Я пришел заявить вам в лицо, что у меня нет привычки вмешиваться в чужие дела, и хотел бы, чтобы вы поступали точно так же.

— Я всего лишь сказал правду. Мне нужен был свидетель, и, так как мы с вами действительно встретились, я сказал им, что вы могли бы подтвердить, что я был один.

— Хочу сразу предупредить вас, мне не нравится, когда меня используют! Я ни для кого не желаю быть алиби.

— Нет, но это только…

— Не говорите больше ничего, надеюсь, вы меня поняли.

— Хорошо, я понял.

— На этот раз прощаю, но я не хочу больше слышать о вас, иначе в следующий раз могу рассердиться… Ясно?

— Ясно, ясно, только не стоит угрожать мне.

Мужчина повернулся к двери и увидел хозяйку, наблюдавшую всю сцену. Когда он проходил мимо, она прижалась к стене и закрыла лицо рукой.

— Удачного дня, мадам.

Сенатор Фабр сидел за большим письменным столом в просторной комнате с высоким потолком, меблированной в стиле Луи-Филиппа… На лице его застыла лицемерная хищная улыбка, секрет которой ведом лишь политическим деятелям.

— Здравствуйте, капитан. Садитесь.

Избранник указал на два широких и довольно низких кресла. Со своего места он доминирует. Полицейский угадал его настроение. Глаза Фабра сверкали. Им владело чувство победоносного могущества. Кюш, со своей стороны, казался зажатым в неудобной позе на низеньком кресле. Фабр был спокоен и безмятежен. Он находился на своей территории и словно купался в своей безнаказанности. Разговор начинался подобно партии в шахматы.

— Для начала… это вас мне следует благодарить за такую пачкотню?

Сенатор размахивал перед Кюшем номером «Сюд-Уэст», где было напечатано интервью Дютура.

Полицейский бросил рассеянный взгляд в знак притворного сочувствия:

— Мы живем в стране, где провозглашена свобода прессы. Тут я бессилен, ведь это вы принимаете законы, месье сенатор.

— Ладно, оставим… Что вас привело ко мне?

Кюш проявлял сдержанность. Он не мог атаковать в лоб. Для разговора с такими типами требовалась лесть. Их следовало просить поделиться своим опытом, обращаться за советом.

— Сенатор, я пришел к вам, так как нуждаюсь в вашем знании содружества и его членов