/ Language: Русский / Genre:love_sf

Дориан Дарроу: Заговор кукол

Екатерина Лесина

Издательства книга не заинтересовала, поэтому выкладываю в свободный доступ. Эта история началась, когда некий джентльмен покончил жизнь самоубийством, леди обнаружила в гостиной труп, а на улицах города Мясник открыл сезон охоты на шлюх. Но какое до всего этого дело скромному механику Дориану Дарроу? Будучи вампиром благонадежным, он обустраивает мастерскую, заводит полезные и не очень знакомства, а также пытается проникнуть в старинный особняк. Вот только свидание оборачивается ловушкой. И лишь благодаря помощи бывшего клирика Дориану удается спастись. Но что стоит за внезапным предательством той, кому Дориан доверял как себе? И как остановить кукловода, который крепко держит все нити в своих руках? У Тайной службы Ее Величества Королевы Виктории на сей счет имеется план.

Лесина Екатерина

Дориан Дарроу: Заговор кукол

— Пролог

Они появились одновременно, едва лишь часы пробили девять, и неспешно двинулись навстречу друг другу. Скрестив взгляды, словно шпаги, они одинаковым жестом сдвинули клетчатые береты на затылок, перехватили тугие пачки, еще сохранившие аромат типографской краски и сплюнули под ноги.

— Вечерние новости! Вечерние новости! Ужаснейшее происшествие! Трагедия на волнах! — Разнеслось по улочке, чтобы отразиться на другой стороне:

— Несчастная любовь князя Хоцвальда! Только в "Газетт"…

— Всего за пенни…

— С иллюстрациями лучшего рисовальщика…

— Свидетели говорят…

— Родовое проклятье…

— …покупайте!

— …читайте!

Последнее слово мальчишка выкрикнул прямо в оттопыренное ухо неприятеля, но тот против ожидания не попятился, а ухмыльнувшись, пихнул в грудь.

— Убирайся! — прошипел он и тут же отскочил, кинувшись к облезлому кэбу.

— Сэр! Сэр! Ужаснейшая трагедия на море! — Мальчишка потряс перед пассажиром газетами. — Только в сегодняшнем нумере! самые свежие новости!

В пальцах джентльмена мелькнула монетка и, выскользнув, заскакала по камням мостовой. Мальчишка сунул газету в вялую руку и, мысленно пожелав покупателю сдохнуть в корчах, кинулся за добычей.

Ему почти удалось опередить соперника…

Кэб остановился у одного из многочисленных доходных домов. Джентльмен долго торговался, после столь же долго копался в портмоне, не столько считая монеты, сколько выбирая те, которые видом похуже. Рассчитавшись, он принялся озираться по сторонам, точно не мог понять, где очутился, а когда кучер совсем уж потерял терпение, с неожиданной ловкостью спрыгнул на мостовую.

Еще секунда и джентльмен растворился во тьме. Кучер даже моргнул, а после сплюнул и дал себе слово завтра же заглянуть в дежурную молельню на станции. После таких-то…

Он бы удивился, узнав, что неприятный пассажир минул и этот дом, и следующий, а после вовсе вышел на площадь, за которой начинался не самый приятный из районов Сити. И верно, сплюнул бы еще раз, увидев красный фонарь над дверью, столь любезно распахнувшейся перед давешним джентльменом.

Правда, теперь он мало походил на джентльмена. Исчезли модный плащ с несколькими воротниками и высокий цилиндр с атласной подкладкой, зато появилась изрядно потертая кожаная куртка и котелок. Впрочем, газета в руках джентльмена оставалась прежней.

Получасом позже, прогнав утомленную девицу, которая явно рассчитывала на нечто большее, чем брошенное вскользь "спасибо", он, наконец, приступил к чтению.

2 мая на шхуне "Лунный странник", зафрахтованной компанией "Бинтерс и сын" и следовавшей из Аннеске в Сити, разыгралась ужаснейшая трагедия, свидетелями каковой стали многие пассажиры.

Этой ночью на палубе собрались все. Играл оркестр. Официанты разносили закуски и шампанское, дамы играли в бридж, джентльмены беседовали. Все ждали, когда прозвучит звук рога, возвещающий, что впереди показались огни маяка. Но вместо долгожданного сигнала раздался крик.

— Анна!

Несомненно, в первые секунды достопочтенная публика решила, что юноша пьян, ибо немыслимо было предположить, что человек, находясь в здравом уме, оскорбит общество подобной выходкой. Мистер С. вынужден был сделать замечание наглецу, указав на неуместность поведения и наряда: юноша была облачен лишь в рубаху и охотничьи бриджи. Однако, обозвав мистера С. глупцом, молодой человек с невероятной ловкостью вскарабкался на мачту и снова закричал:

— Анна! Я люблю тебя, бессердечная!

И ко всеобщему ужасу кинулся в море.

В этот же миг затрубил рог, и кромешную тьму ночи прорезал свет, но увы, несчастному влюбленному не суждено было увидеть его. Несмотря на все усилия капитана и команды, а также добровольцев из числа пассажиров "Лунного странника", тело юноши найти не удалось. Вероятно, его унесло течением, каковое в этих местах особенно сильно…

— Ну да, ну да… — сказал мужчина, переворачивая газетную страницу. Полюбовавшись на рисунок, где кривобокое корыто покачивалось на барашках волн, он продолжил чтение.

…Однако в истинный шок общественность повергла новость о том, что самоубийца никто иной как князь Дориан Фредерик Курт фон Хоцвальд. Он возвращался из длительного вояжа по Европе, дабы в скором времени сочетаться браком с Ольгой Пуфферх, третьей дочерью баронета Пауля фон Пуфферх-Огурцова…

— Не бойся, родная, состоится твоя свадебка! — Читавший поцеловал неожиданно удачный портрет, дав себе слово непременно навестить рисовальщика.

…Несмотря на глубочайшую скорбь, Ульрик фон Хоцвальд, младший брат погибшего и новый князь Хоцвальд-Страшинский, выразил сердечнейшую благодарность капитану и команде "Лунного странника", а также всем, кто принимал участие в поисках тела несчастного Дориана. Также князь пообещал награду в триста гиней любому, кто предоставит правдивую информацию о той, роковая любовь к которой столь трагически оборвала юную жизнь. Но тем более странен факт, что в списке пассажиров "Лунного странника" не нашлось женщины с подобным именем…

— Комедиант, — фыркнул мужчина. — Но с твоей стороны было весьма любезно настолько облегчить мне работу. Мертвеца нельзя убить. Так?

Он поглядел на портрет, имевший весьма отдаленное сходство с настоящим Хоцвальдом и, смяв газету, кинул ее в камин.

Игра началась.

— Глава 1. О том, как некий джентльмен прибывает в Сити и устраивается на квартиру

Признаться, я до последнего опасался, что какое-либо происшествие, каковыми богата любая дорога, а уж тем паче дальняя, помешает дилижансу прибыть по расписанию. Конечно, я был готов — в массивном саквояже покоились плащ из плотной ткани и полотняная маска, а в кармане лежал тюбик "Наилучшей дегтярной мази д-ра Морски". К счастью, проверять свойства сего удивительного снадобья, обещавшего не только спасение от ожогов, но и избавление от ранних морщин вкупе с легчайшим и приятнейшим лимонным ароматом, не пришлось.

Для меня Сити начался с булыжной мостовой и скрипа рессор. Древний экипаж, словно страдающий подагрой старец, переползал с камня на камень, стеная и бранясь. Но вот мелькнули городские ворота, украшенные парочкой газовых фонарей, и моя соседка — сонная леди преклонных лет — встрепенулась и заерзала на месте, хватаясь то за полинявший веер, то за потрепанный ридикюль. Очнулись от дремы и господин в сюртуке старомодного кроя, и брюзгливый толстяк в кожаной куртке с заклепками.

— Наконец-то, — буркнул он, искоса поглядывая на меня. — Я уж думал, никогда не доберемся. Времени сколько?

Он обращался к леди, и она, смущенная подобным вниманием, растерялась, выронив злосчастный веер на колени. Пришлось придти на помощь.

— Три часа пополуночи. С четвертью.

Толстяк не счел нужным ответить. Признаться, и сам я, измотанный переездом, был не в том состоянии, чтобы демонстрировать хорошие манеры, и потому отвернулся к окошку. Лучше уж вовсе избегать разговора, чем грубить собеседнику.

Меж тем фонарей становилось больше. Их свет проникал в карету, заставляя меня щуриться. Наверное, следовало бы надеть очки, но… если уж менять жизнь, то сразу.

В какой-то миг я, поддавшись порыву, полностью снял заслонку с окна и полной грудью вдохнул воздух Сити. И моментально раскаялся. Легкие обожгло, нос заложило, а из груди вырвался сиплый кашель.

Смердело гарью и навозом — конским, коровьим и крысиным, хотя последнее обстоятельство скорее радовало. Тонкой нитью вплетались ароматы людей: и тех, к которым я успел привыкнуть за время пути, и тех, с которыми был незнаком. Второй волной накатил истинно городской дух: влажный камень, вяленые и подгнивающие кожи, ржавеющее железо фабричных потрохов, помои, тухлая вода, старая кровь скотобойни… слишком много всего, чтобы понять.

Я не смогу здесь жить!

— Вот, возьмите, пожалуйста. — В руку мне сунули что-то мятое и легкое. — Мне всегда помогает.

Платок. Пахнет лавандой, мятой и самую малость — болезнью.

— Или вот. Наилучшее средство. — Моя спасительница протянула табакерку, сама поддевая ногтем щепотку. — Мой покойный супруг весьма уважал…

До постоялого двора дилижанс добирался почти час. За это время я постепенно пришел в себя, вернул платок, присовокупив все возможные благодарности, каковые только пришли в мою измученную голову, еще раз позаимствовал весьма недурной табак и вновь поддался любопытству. Правда, теперь я старался дышать исключительно ртом, а потому, должно быть, являл собой презабавное зрелище.

Впрочем, забавным было и место, в которое мы прибыли. Сама гостиница походила на каменную гусеницу — длинное приземистое строение с нарядной трубой из рыжего кирпича. Рядом находился каретный двор, собравший преизрядную экспозицию экипажей. Были тут и легкие двуколки, и разбитые дорогами почтовые кареты, и даже один черный мобиль с гербом на дверях.

— Эй, сэр, вас куда-нить подвезть? — Хитроватого вида человечек вынырнул из темноты и вцепился в мой саквояж. Глянув в лицо, он вздрогнул, но ноши не выпустил. — Быстренько доставлю. А могу и присоветовать, если еще не решимши, куда.

— Решимши, — ответил я и мысленно ругнулся. До чего же легко прилипают эти словечки! — Эннисмор-Гарденс-Мьюс, шесть.

— Точненько? Глядите… мое дело маленькое. Сказали куда, я и поехал… за недорого. Скоренько, ага. До солнышка успеемо.

Поскольку этот странный своей настойчивостью человек завладел-таки и моим саквояжем, и моим чемоданом, мне не осталось ничего, кроме как идти следом. Будем надеяться, что он знает дорогу.

И что поверенный дал правильный адрес.

И что, прежде чем заключать договор, уведомил хозяев о некоторых нюансах сделки.

Меня опять начали терзать сомнения, каковые изрядно подпортили удовольствие от прогулки по Сити. Снова стала мучить вонь, к ней добавился навязчивый городской шум, от которого сдавило виски. К утру точно мигрень разыграется. А еще этот человек говорит и говорит… зачем?

Хорошо, хоть газовых фонарей изрядно поубавилось, после они сменились масляными, еще более редкими. А через некоторое время исчезли и эти. Лишь время от времени блаженная темнота зыркала желтым глазом, в свете которого были видны фигуры фонарщика и провожаемого им клиента.

Я попытался расслабиться.

Я мысленно повторил себе, что все идет по плану.

Я пропустил момент, когда мы выехали на Эннисмор-Гарден. Широкая лента улицы пролегла меж рядами домов, одинаково длинных и узких. Уже не одна гусеница — целый выводок в коконах цветного кирпича. Вот только бабочки из них не вылупятся.

У шестого дома, спрятавшегося за каменной оградой, из которой торчал пустой столб фонаря, кэб остановился.

— Приехали, сэр. Я уж вас обожду, да?

По-моему, даже этот славный человек сомневался, что мне будут рады.

— Будьте так любезны.

Довеском просьбы стала монета.

А беспокоился он зря: меня ждали. Или точнее будет сказать, ждали, но не совсем меня.

— Это же… — На меня с удивлением воззарилась низенькая и худенькая леди в ночном чепце, который несколько диссонировал с серым домашним платьем. Второй примечательной деталью ее наряда был широкий пояс с двумя рядами крохотных карманов. Из карманов торчали хвостики ключей, а с пояса свисали мешочки всех цветов и размеров. В руке дама держала подставку с толстой свечой.

— Это… простите, это вы, да? — повторила она вопрос. Смею полагать, что сейчас она страстно желала услышать: "нет". Но увы, это был я.

— Дориан Дарроу, леди. К вашим услугам.

— Это он, Мэгги. Он и никто другой. А я тебе говорила, что не стоит связываться с этим пройдохой-Хотчинсоном. Не стоит и все тут. — Вторая леди отличалась от первой ростом, статью и густым басом. Одета она была обыкновенно, если, конечно, не полагать, что редингот цвета фуксии с бирюзовой оторочкой слишком экстравагантен для домашнего наряда. Куда больше меня поразило, что от дамы пахло чесноком и трубочным табаком, но после городских сии ароматы были даже приятны.

— Но как же… как же так…

— А вот так, Мэгги. А вот так!

Да уж, так и никак иначе. Скоро рассвет и мне бы войти, но… что делать, если двери этого дома закроются передо мной? Ответ известен: маска, перчатки и универсальная мазь доктора Барроу. День в гостинице и поиск нового пристанища.

— Но…

— Но отказать ему мы не можем. Не можем, Мэгги, и все тут. Так что, мистер Дарроу, заходите. Да, да, заходите.

— Но Пэгги…

— Денюжку-то мы потратили. Да, да, Мэгги, потратили… и не стоило связываться с этим пройдохой-Хотчинсоном.

— А как же Персиваль?..

Пальчики, пустившиеся в путешествие по поясу, вытащили длинный блестящий ключ, повертели его перед моим носом и вновь спрятали.

— Персиваль переживет.

Я решил про себя, что завтра же съеду. Оставлю фунт за беспокойство и съеду. В конце концов, с самого начала следовало искать квартиру самому.

Звонко хлопнув в ладоши, миссис Пэгги рявкнула:

— Джо! Джо! Помоги гостю с багажом… А вы проходите, мистер. Чаю? Бренди? Уж извините, из вашего-то ничего нету.

— Благодарю вас, миссис…

— Мисс, — оборвала меня толстуха. — Мисс Пэгги Уальт. А это миссис Мэгги Дункан МакКуинси, если по мужу. Но сейчас она вдова. И живем вместе. Кузины мы. А вы проходите, проходите. Небось, притомились с дороги? Дороги нынче тяжелые…

В ее голосе мне слышался рокот волн, омывающих берег. И было в нем нечто успокаивающее, и даже доброе, отчего тиски вокруг головы вдруг разжались, а после и вовсе исчезли. Я осознал, что сижу в удобнейшем кресле возле камина, ноги мои покоятся на низенькой скамеечке, а ладонь приятно холодит бокал с бренди.

— Вы уж простите, что так неловко вышло, — сказала Мэгги и робко улыбнулась. — Мы просто не привыкли к подобного рода… гостям.

— Точно. Не привыкли. И пройдоха-Хотчинсон нисколечко не потрудился упредить.

Потому что боялся отказа.

— И оно, может, правильно. Но мы с Мэгги не какие-то там белошвейки. Мы во все это не больно-то верим… — Пэгги извлекла из складок платья деревянный крест и быстро проговорила: — Вы только слово дайте, что не станете никого тут кусать.

— Не стану. Клянусь именем Его.

Я прикоснулся к печати губами, привычно сдерживая стон. Главное, мои хозяйки остались довольны, а что до остального, то… порой нелегко быть вампиром.

— Глава 2. Где леди Джорджианна получает очередное подтверждение мужского коварства, находит труп, а также принимает судьбоносное решение

Турнюр или кринолин? Ворт или Гаглен? Шанжан цвета морской волны или лиловый бареж? Неизвестное новое или проверенное старое? Примиренных ангелов ради, ну почему все так сложно? Леди Джорджианна Фэйр с раздражением отодвинула оба рисунка. Слишком хороши.

Может быть тогда оба?

Лорд Джордж Фэйр будет негодовать, но… но разве может он понять израненную сомнениями женскую душу? Нет, нет и еще раз нет!

Опустив на пол сонную левретку, леди Джорджианна поднялась, прошлась по гостиной, ловя отражение во всех зеркалах. Закрыла глаза. Попыталась представить…

А может вовсе Редферн? Скучен. Привычен. Обыкновенен…

Тогда Дусе или Пасен?

Время еще есть. До королевского бала почти месяц…

Время уходит. Решать нужно сегодня, иначе можно остаться вообще без платья. Леди Джорджианна и дышать перестала, до того ужасной показалась мысль. Нет! Ни за что!

Левретка, почувствовав состояние хозяйки, поспешила спрятаться под стулом. Предательница! А ведь и ей надо будет заказать попонку в цвет… но все-таки турнюр или кринолин? И цвет… Лиловый придаст коже смуглый оттенок. Да и Ее Величество славится любовью к лиловому. Можно попасть в крайне неловкую ситуацию.

Перчатки белые, с крохотными жемчужными бабочками…

Но если выбрать шанжан, то…

Застонав, леди Джорджианна приняла волевое решение: оба. Пусть будет два платья, а уже потом, когда их доставят, она решит, какое надевать на бал. Что же до лорда Фэйра, то ему придется смириться.

Настроение моментально улучшилось.

Четверть часа и два письма, слово в слово повторяющих друг друга, лежат на туалетном столике. Еще столько же потребовалось, чтобы объяснить новенькой горничной — туповата и страшновата — что следует сделать. В конце концов, леди Джорджианна почувствовала себя совершенно разбитой и отправилась наверх.

Второй этаж был сумрачен. Погасшие светильники гляделись мертвыми цветам. А притаившиеся под потолком купидоны недобро поглядывали, сжимая в пухлых ручонках луки. Мертвенно белели статуи.

Джорджианна замерла. Что-то в этой, привычной в общем-то картине, было неправильным. Она стояла, мучительно пытаясь сообразить, что именно "не так" и злясь оттого, что не выходит. И тут сонная прежде левретка вдруг оживилась, потянула носом и, тявкнув, кинулась к двери.

Дверь! Ну конечно же! Все двери гостевых комнат должны быть заперты, а эта открыта.

И Николь лает. Мерзко так, надрывно.

Подобрав юбки, Джорджианна решительно направилась к двери, толкнула и позвала:

— Нико…

Дверь распахнулась, приглашая войти, и Джорджианна вошла, о чем тотчас пожалела: на ковре перед камином, в котором виднелась груда серого пепла, лежала незнакомая девица. Была она рыжей, мертвой и, более того, практически голой!

Узкие ладошки чинно прикрывали грудь, тогда как согнутые в коленях ноги были широко разведены. Алые панталоны — какая пошлость! — сбились, а чулки съехали. Левый так вовсе собрался некрасивыми складками. Зато на правом переливалась перламутром крохотная бабочка. А ее приятельница устроилась на белоснежной перчатке, что обвивала шею девицы.

Леди Джорджианна сделала шаг. И еще один. Юбки, покачнувшись, задели рыжие космы, и те соскользнули с лица покойной. Наклонившись, леди Джорджианна одной рукой схватила Николь, которая тотчас замолкла, другой подняла перчатку.

Последние сомнения в том, кому принадлежала перчатка, исчезли. А на горле мертвой девки — потаскуха и воровка! — обнаружились два красных круглых пятнышка.

— Боже мой, — сказала леди Джорджианна прежде, чем лишиться чувств.

В себя она пришла в гостиной, и резким движением ударила по руке негодяя Фэйра, который от неожиданности уронил флакончик с нюхательной солью.

— О дорогая! — возопил Джорджи, целуя пальчики. — Я так испугался за тебя, я так…

— Сволочь, — сухо ответила леди Джорджианна, прикидывая, прилично ли будет сопроводить слова пощечиной. Если в комнате никого, то вполне прилично, а если этот тупица послал за врачом? Или более того, пустил сюда полицейских, которые теперь точно заполонят дом? С этого олуха толстокожего станется выставить ее в неловком положении…

— Дорогая, — тон Джорджи изменился, а сам он зашарил по полу будто бы в поисках злосчастного флакона. На самом деле в глаза смотреть стыдится, гад этакий.

А полиции в комнате не наблюдалось. И доктора тоже, но момент был упущен. Леди Джорджианна села, расправила складки платья — измято просто до неприличия, в таком совершенно невозможно показаться людям — и спросила:

— Как она попала в наш дом?

— Не знаю.

Врет. И нос покраснел, а уши так вовсе пурпурные… именно! Пурпур! Не морская волна и не лиловый, они скучны и обыкновенны, но вот царственный пурпур — иное дело. И ко всему он будет великолепно сочетаться с тем гарнитуром, который Джорджи поднес на прошлое Рождество.

— Джорджи, как девушка оказалась в нашем доме? Кто она? Джорджи, не смей от меня отворачиваться? О, Господи всеблагой и всепрощающий, дай мне терпения…

— Анна… — Он всегда называл ее Анной, наверное, потому, как знал, насколько злит этот пренебрежительный огрызок имени. — Послушай, Анна, это очень серьезное дело…

Еще бы. На девке была белая перчатка Джорджианны. И бабочки жемчужные, которых только на той неделе доставили из мастерской. И чулки, верно, родом из собственного бельевого шкафа леди Фэйр.

Лорд Фэйр и представить себе не мог, насколько дело было серьезным.

Он же, так и не найдя чертов флакон, присел на софу, снова схватил пальцы Джорджианны и принялся мять, как в тот день, когда делал предложение. Да, сходство полное, пусть тогда он был моложе и весьма удачно маскировал проклюнувшуюся лысину, но в словах путался точно также. И уши полыхали. А на носу высыпали бисерины пота.

— Эта девушка… эту девушку меня попросили спрятать…

— Здесь?

— Здесь.

— Кто попросил?

— Извини, Анна, но я не могу сказать.

Как это не может? Он всегда говорил. Следовало лишь немного нажать… самую малость… к примеру, слезу пустить, а лучше две.

— Анна, прекрати. Чего ты хочешь? Платье? Жакет? Колье? Целый гарнитур? Купи себе все, что захочешь, только прекрати. Сейчас не время для твоих представлений.

Обида и возмущение, захлестнувшие леди Фэйр, не поддавались описанию. Она открыла рот, чтобы высказать все, что думает, но обнаружила полную неспособность говорить. А Джорджи, коснувшись мизинцем родинки над губой, продолжил:

— Да, дорогая, я знал, что ты вышла за меня замуж, потому что так решил твой батюшка. Он разумный человек. И я разумный человек. Я видел все твои игры, мне они казались забавными. Я терпеливо сносил твои капризы и твое притворство. Я оплачивал твои наряды и прихоти. Я даже постепенно свыкся с ролью того послушного борова, которого тебе хотелось видеть в роли супруга.

Леди Джорджианна отвернулась, чтобы не видеть сияющую, как натертый паркет, лысину супруга. Коварный! Да как он смеет ее обвинять?

— Но теперь все немного изменилось. Сейчас тебе придется делать то, что я говорю.

— А если нет?

Вырвать пальцы она все же не решилась.

— А если нет, мне придется отослать тебя. Думаю, деревенская жизнь пойдет тебе на пользу. Да и дети весьма соскучились по матушке. Знаешь, я уже давно подумываю о том, чтобы подать в отставку и…

Он просто угрожает! Он никогда не подвергнет Джорджианну подобному унижению. Она не переживет разлуки с Сити… она…

— Чего ты хочешь?

— Я хочу, чтобы ты привела себя в порядок. Вышла. И рассказала полицейским все, что знаешь.

— Все?

О да, она расскажет. Она охотно расскажет обо всех его девицах. О тех, которые появлялись в доме на Динки-Лейн, чтобы через месяцок-другой исчезнуть. И о тех, которые селились в особняке, притворяясь горничными или кухарками, а одна даже за модистку себя выдавала. И об актрисках. И о белошвейках. И…

И ни о ком она говорить не станет. Не хватало выставить себя посмешищем или, хуже того, прочесть свой же рассказ в какой-нибудь мерзкой газетенке.

— Видишь, ты у меня умница, — сказал лорд Фэйр и достал коробочку синего бархата. — Ты сама поняла, что свои фантазии лучше держать при себе.

— Я не знаю, кто она и как попала в дом…

— Правильно.

— И откуда на ней взялась моя перчатка и мои чулки. И мои жемчужные бабочки!

— Закажи других.

В коробочке лежал массивный деревянный крест, украшенный печатью Престола Примиренных.

— И пожалуйста, дорогая моя, всегда носи это с собой. — Лорд Фэйр вложил крест в руку и обмотал запястье кожаным шнурком. — Всегда.

Крест был уродлив. Крест совершенно не сочетался ни с одним из нарядов, но возражать леди Джорджианна не осмелилась.

— Анна, поверь, пожалуйста: все, что я делал и делаю, я делаю из любви к тебе.

Лжец.

— Мне нужно привести себя в порядок, — сухо сказала она, глядя поверх головы мужа. Он же, снова съежившись, словно желая влезть в только что сброшенную шкуру себя-прежнего, засуетился, залепетал какие-то глупости, которые леди Джорджианна привычно пропустила мимо ушей.

Этот мерзавец обманывал ее — вот что главное.

Столько лет притворства… о как, должно быть, смеялся он, рассказывая своим девкам о глупенькой и доверчивой Джорджианне.

Он тайком таскал им чулки и драгоценности. И ту шляпку, якобы исчезнувшую при перевозке. И муслиновое платье, которое Джорджианна собиралась пожертвовать сиротскому приюту, но не сумела отыскать… и туфельки… И что он отдаст следующей девке?

И как в этом случае следует поступить самой Джорджианне?

Ответ созрел мгновенно:

— Джорджи. — Леди Фэйр вымученно улыбнулась. — Ты не мог бы оставить меня ненадолго? Скажи полицейским, что я скоро буду.

— Да, да, дорогая…

Он еще не представляет, насколько дорогая!

— Пусть Дороти подаст чай в нижнюю гостиную. И попроси послать за доктором Мейесом. Боюсь, что от этих треволнений у меня может начаться бессонница…

Он вышел из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Леди Джорджианна, сев перед зеркалом, закрыла глаза: тотчас предстало ехидное лицо покойной девицы, и белая перчатка на рыжих волосах. И бабочка перламутровая, словно слезинка. И…

Проклятье!

Перелетев через комнату, черепаховый гребень утонул в черном зеве камина. Стало чуть легче. Леди Фэйр решительно отодвинула пудреницу, сдув с пуховки облачко пыли: она и так вполне бледна. А темная шаль — старомодно, но по-домашнему мило — еще больше оттенит изысканную белизну кожи.

Уродливый крест исчез в ридикюле.

Окинув себя придирчивым взглядом, леди Джорджианна вдруг поняла: турнюр и только турнюр! Тем более, мадам Алоизия у Ворта частый гость…

— Глава 3. В которой Дориан Дарроу сталкивается с первыми трудностями новой жизни

Признаться, первые дни в Сити были настолько заполнены мелкой суетой и событиями, столь же бессмысленными, сколь и разнообразными, что я совершеннейшим образом растерялся. Кажется, именно сейчас я начал понимать всю серьезность положения, в котором очутился по собственной инициативе.

Во-первых, сейчас рядом со мной не оказалось никого, кто бы мог поддержать словом ли, советом или делом. Во-вторых, отныне мое дальнейшее существование зависело от меня же, что было весьма непривычно, хотя и волнительно. В-третьих, этот незнакомый мир оказался не таким уж простым, как виделся из мечтаний. Более того, он словно бы издевался надо мною, вознамерившись доказать мне мою же никчемность.

Я сражался.

Нет ставен на окнах спальни? Ничего. Один день я вполне могу провести и в подвале в окружении винных бочек, а там сделаю заказ плотнику. Плотник уехал на свадьбу дочери? Подожду, пока вернется. Задерживается? Ну в подвале не так и плохо, особенно, если слегка обжиться.

В Гарден-Мьюс нет кровяных лавок? Не страшно. И даже на руку: ненужные вопросы сами отпадают. А я договариваюсь с мясником. Просит втрое да нагло, зная о моей нужде? Заплачу. Деньги еще есть. Пока есть.

Кухарка тихо меня ненавидит и пережаривает бекон? А овсянку и вовсе варит так, что сложно поверить, что это каша, а не строительный раствор? Скажу ей спасибо за заботу. И ручку поцелую. Хотя, пожалуй не стоит: может неправильно понять.

Нет, конечно, все было не настолько ужасно, просто я немного к иному привык, и потому отвыкал мучительно. И еще я очень скучал по дому. Примиренных ради, разве можно было предположить, что это место, прежде казавшееся мне воплощением мрака и безысходности, столь глубоко укоренится в моей душе?

Я лежал на мягчайшей перине и тосковал о жестком матраце. Я слушал бормотание городских крыс, но вспоминал раздражающий шелест нетопыриных крыльев. Я смотрел на ряды бочек, а видел перед собою бугрящиеся валунами стены Хантер-холла…

И с той же силой, с которой прежде мечтал вырваться из каменной тюрьмы, я желал вернуться.

Надо сказать, что я все же осознавал безнадежность этого желания, как и то, что оно — лишь страх перед новой жизнью, каковой следует перетерпеть. И я терпел. Постепенно становилось легче, я привыкал к людям, а люди ко мне.

Но верно, прежде, чем рассказывать о них, стоит упомянуть о самом месте, которое постепенно становилось моим домом.

На Гарден-Мьюс редко заглядывали туманы. Рожденные на берегах Ривер, они расползались по Сити, накрывая дома и улицы молочной взвесью. Туманы хозяйничали в бесчисленных дворах Западного аббатства, по мощеной жиле Стрэнда спускались до судейского Холл-баурна и пышного Ковент-Гарда. Они пробовали на вкус помпезные дома-игрушки Мэйфилда и грязные хибары Восточного порта, и только добравшись до Кенсинг-тауна, останавливались. Пораженные великолепием Альберт-холла, туманы замирали, обнимали стены и слушали голос вечного эха. Но изредка белая муть все же проливалась на разноцветные булыжники Эннисмор-Гарденс-Мьюс, чтобы убедиться: здесь по-прежнему нет ничего интересного.

Сам я понял это в первую же ночь.

Улочка. Пятаки газонов. Крохотные палисадники с кустами роз, непременно белых или кровяно-алых. Лишь у дальнего дома, в котором обитала старуха Джиллс, слишком глухая, чтобы обращать внимание на мнение общества, полыхала желтым цветом очаровательная Juane Desprez.

Еще здесь бывшие конюшни отчаянно притворялись коттеджами. Получалось из рук вон плохо, как у деревенского актера-самоучки, вообразившего себя принцем Датским. И если снаружи дома казались лишь странными, то изнутри вся их странность оборачивалась многими неудобствами. Низкие потолки, широкие и нелепые лестницы. Камины, которых хватало лишь на то, чтобы обогреть комнату-другую и сквозняки, прочно поселившиеся в остальных. Гулкое эхо и тонкие перегородки, сквозь которые просачивались не только звуки, но и запахи.

Последнее было особо мучительным.

Но постепенно я привыкал. Да и другого выхода не оставалось: злопакостный мистер Хотчинсон, встретиться с которым мне так и не удалось, оплатил аренду на год вперед, а подсчитав оставшиеся в моем распоряжении финансы, я не без сожаления отбросил мысль о переезде.

Итак, отведенные мне покои располагались в задней части дома, примыкая к просторному и насквозь пропахшему олифой и дегтем помещению, в котором угадывался каретный сарай. Место для будущей мастерской более чем удачное, пожалуй, оно в точности соответствовало описанным мною требованиям. Сами комнаты — спальная и гостиная — были невелики, однако радовали чистотой.

Первое, что бросилось в глаза, когда я переступил порог своего нового жилища, — это великолепнейший гобелен ручной работы. На темно-синем полотне лев с единорогом держали королевский щит, на котором идущие львы Плантагенетов мирно соседствовали с алым шотландским, а золотую арфу ирландцев венчали "fleur-de-lis" Генриха VIII Миротворца.

Гобелен отражался в зеркале, отчего львы и лилии множились до неприличного количества и, казалось, именно с зеркала сыпались на покрывала, разбегались по подушкам и даже ровными золочеными рядами выстраивались по периметру скатерти.

Определенно, мои милые леди-хозяйки были патриотками и умелыми вышивальщицами. Но именно в этой обыкновенной вроде бы работе особенно ярко проявлялась разность их натуры.

Мисс Мэгги была задумчива и отрешена, на вышивку почти не глядела, вынимая нитки из корзинки словно бы наугад. Игла же в ее пальцах мелькала этакой стальной искоркой, а узоры на туго натянутой ткани появлялись сами собой.

Миссис Пэгги с вышивкой воевала. Стоило ей взять в руки пяльцы, и черты лица сей добродетельной дамы искажала ярость. Игла, уподобившись копью, раз за разом наносила смертельные раны полотну, и алая нить на них гляделась кровью.

Надо сказать, что страдая бессонницей, сестры часто задерживались в гостиной далеко за полночь, чему я, однако, был рад. В их присутствии исчезали гнетущее одиночество и тоска, и даже потом, когда леди, откланявшись, уходили, я еще долго чувствовал себя… нужным? Не знаю, сложно описать. Скорее они были нужны мне, ведь заветный дом в Мэйфилде все еще был пуст.

Однако, возвращаясь к моему рассказу о людях. Кроме сестер при доме обитали: кухарка — женщина тяжелой судьбы, фигуры и характера, поклявшаяся извести "кляту пачвару", сиречь меня; горничная и приходящий дважды в неделю садовник по имени Джо. Сколь могу судить по состоянию лужайки и цветников, садовником он был преотвратительным, ко всему отличался любовью к выпивке и петушиным боям. В первый же день он, пробравшись в погреб, предложил мне поучаствовать в "верном дельце" и поставить на Кацапого. Пораженный его бесстрашием, я легко расстался с шиллингом, что и побудило Джо повторить подвиг на следующий день.

Еще мне пришлось столкнуться с мясником, молочником, булочником и бакалейщиком. С портным и прачкой, женщиной сухой и бледной, словно мыльная вода вытянула из нее все краски. С полисменом, долго и придирчиво изучавшим мои бумаги, чтобы после пуститься в пространные разговоры о том, что Гарден-Мьюс — местечко, бесспорно, славное, но навряд ли подходящее для столь изысканного джентльмена…

Люди жаждали избавиться от меня, и тем страннее выглядело упорное нежелание моих леди расторгать контракт. О возможном пересмотре договора я осмелился заговорить лишь однажды, но беседа оказалась бессмысленной, и даже мое обещание оставить часть суммы платой за беспокойство, не помогло.

— И думать не могите! — рявкнула мисс Пэгги, вонзая иглу в хвост очередного льва.

— Разве вам у нас плохо? — осведомилась миссис Мэгги, и в глазах ее мелькнуло отчаяние. — Плотник обещал придти завтра…

— Завтра и придет. А если не придет, то я ему скажу. Ох, я ему скажу.

— Вы уж простите нас, но если бы мистер Хотчинсон соизволил хотя бы намекнуть…

— А лучше бы прямо сказал, пройдоха он этакий!

— …мы бы предприняли все возможное…

— И сделали бы все в лучшем виде.

— Пожалуйста, не уезжайте, — взмолилась миссис Мэгги, прижимая к уголку глаза кружевной платочек с синей монограммой.

— Посмотрите, тут вам понравится, — пообещала мисс Пэгги.

И разве мог я возразить им?

На следующий же день все чудеснейшим образом наладилось.

Во-первых, в доме-таки появился плотник. Он был не только трезв, но и толков. И уже к полуночи окна в моих комнатах обзавелись внутренними ставнями, поверх которых плотными полотняными щитами легли вышивки мисс Пэгги.

Во-вторых, я получил, наконец, долгожданное извещение: багаж прибыл!

Ну а в-третьих, вдохновленный удачей, я сделал следующий шаг, каковой и без того откладывал чересчур долго. И рекламные объявления написались с удивительной легкостью.

Воистину, это была моя ночь.

— Глава 4. Где идет речь о крысах, поездах и куклах

Серая крыса устроилась на крыше кареты, не обращая внимания ни на проходивших мимо людей, ни на пофыркивающую лошадь, которой явно было не по вкусу подобное соседство. От своих товарок, жавшихся в щели городских домов, крыса отличалась размерами, лоснящейся шерстью и неизбывной наглостью. Вывалившийся из дверей паба кучер, увидев нахалку, мигом протрезвел, замахнулся было кнутом, но не ударил: поднявшись на задние лапы, крыса продемонстрировала серебристую сбрую с круглой нашлепкой-печатью.

— Тьфу ты, пакость! — Кучер, снова стремительно пьянея, уцепился за гриву коняги. — Убирайся, слышишь?

Крыса дернула носом и отвернулась.

— Чего тебе надо? Хочешь хлебушка? На вот. — Он вытащил из кармана мятую горбушку с кусочками табака и подсунул крысе. Та не соизволила обратить внимания.

А лошадь гневно всхрапнула.

— От тварь…

Тварь вдруг подалась вперед, замерла на несколько секунд и, серым комком скатившись под колесо, исчезла.

— Пакость… ну и пакость. Лады, хорошая моя, сейчас поедем… сейчас, грю! Стой же! От чтоб тебя…

Подковы ударили по камню, скрежетнули колеса о высокий бордюр, и карета выползла на улицу.

Крыса же, отряхнувшись, бодро двинулась в направлении противоположном. Она бежала, ловко маневрируя между ногами, колесами и дамскими юбками. Увернулась от брошенного камня, нырнула в узкую щель между двумя домами и остановилась перед кофейной масти пинчером.

Он оскалился — крыса отступила.

Он зарычал — крыса выгнулась, вздыбливая шерсть.

Он кинулся — крыса отскочила и, извернувшись, вцепилась в гладкий собачий бок. Раздавшийся было визг оборвался, когда желтоватые резцы сомкнулись на горле. Спустя секунду тварь продолжила путь, не став дожидаться, когда поверженный соперник издохнет.

Пожелай кто-нибудь проследить за крысой, он был бы изрядно удивлен, увидев, что существо как привязанное следует за молодым джентльменом в сером сюртуке весьма приличного кроя. Модный цилиндр, плащ, с небрежным изяществом переброшенный через локоть, а главное — причудливого вида трость с набалдашником в виде цветка орхидеи, свидетельствовали, что джентльмен оный обладал изрядным вкусом. Сам он был молод, характерно бледен и слегка сутуловат. Последний факт для людей знающих был весьма приметен.

Впрочем, крысу вряд ли интересовала осанка молодого господина. Она просто шла следом.

Бурая громадина Кингз-Кросс успешно сражалась с предрассветным туманом. Рассеченное светом электрических фонарей марево ложилось на рельсы, чтобы безмолвно умереть под колесами составов. Гремели железные туши локомотивов, раскланиваясь друг с другом, касались дымными рукавами. Изредка раздавался по-соловьиному протяжный свист или сипение, когда излишки пара выходили не из хромированных трубок, а из щелей и сочленений котла.

Бродили по перрону сонные кондукторы, вяло помахивая флажками. И отмеряя ритм ночного времени, шоркали по камню метлы дворников.

Молодой человек, остановившись у самого края платформы, некоторое время наблюдал, как фырчит готовый сорваться в бег "Летучий шотландец" "Большой северной дороги".

— Великолепно. Это действительно великолепно. Найджел Грисли гениален! — сказал джентльмен, и крыса, обнаглевшая до того, чтобы подобраться вплотную, презрительно фыркнула. В этой туше металла она не видела ничего великолепного.

Но вот, громко пыхтя, выполз тяжеловоз "Сити-Дувр", вытягивая из тумана ожерелье одинаково грязных вагонов. Они раскачивались, словно пританцовывая на рельсах, и даже когда паровоз остановился, долго не могли успокоиться.

Джентльмен, резко потеряв всякий интерес к поездам, бодро зашагал к посылочному отделу. Крыса, чихнув — пахло на вокзале преотвратно — развернулась и вмиг исчезла.

Спустя два часа она, изрядно уставшая и несколько измазанная, выбралась из отверстия крысохода, чтобы взобраться по толстому витому шнуру на кровать. Усевшись на подушку, тварь принялась вылизываться и громко попискивать.

— Ну тише, тише, Элджри, я тебя вижу. — Леди открыла глаза и, не без труда повернувшись на бок, почесала крысу когтем. — Все ведь хорошо?

Крысиные усы дрогнули, глазки на миг закрылись, а из груди вырвался почти человеческий вздох.

— Рассказывай, — велела леди. — И не думай, что если ты чего-то утаишь, мне станет легче.

Этот особняк в георгианском стиле отличался от прочих некоторой запущенностью. Она распространялась и на лужайку, и на сад, и даже на пруд, сплошь затянутый глянцевой листвой кувшинок. Несколько китайских фонариков, по странной прихоти хозяев украсивших старую липу, не столько разгоняли сумрак, сколько добавляли теней. Те же подкрадывались к дому, карабкались по стенам красного кирпича и, добравшись до подоконника, липли к окнам.

Вот одно не выдержало, отворилось с протяжным скрипом, на который, однако, никто не обратил внимания. Тень ловко поддела крючок запора и распахнула окно, впуская в дом теплый весенний воздух.

И снова стало тихо.

Часом позже на дороге появился массивный экипаж, запряженный четверкой вороных першеронов. За ним следовал другой, похуже, и третий — крытая повозка, из которой доносился громкий храп.

Вот головная карета остановилась у парадного входа, сонный лакей поспешил откинуть ступеньки и подал руку, помогая спуститься леди весьма почтенного возраста. Едва оглядевшись, старушенция не замедлила высказать свое нелестное мнение:

— Мерзкое местечко, Эмили.

— А по-моему здесь очень мило… романтично…

Девушка в светлом рединготе огляделась по сторонам. Заметив фонарики, улыбнулась и спросила:

— Это теперь в моде, да?

Лакей поклонился, пытаясь подавить зевок. Ему было плевать и на фонарики, и на моду, и на обеих хозяек — принесло на ночь глядя. Теперь точно уснуть не выйдет…

— Эмили, надень капор. Ты простудишься. Эмили, иди в дом. Эмили…

Эмили шла по дорожке, и тени расступались перед ней. Остановившись под желтым фонариком, она улыбнулась, точно увидела что-то очень хорошее.

— Эмили!

— Иду, тетушка.

Бросив прощальный взгляд на приоткрытое окно, девушка вернулась к экипажу и позволила уговорить себя подняться в дом. Она терпеливо снесла ворчание старухи — все-таки та обладала чудеснейшим талантом действовать на нервы; неуклюжую льстивость дворецкого и молчаливое неодобрение экономки, нерасторопность слуг и сонное равнодушие собственной горничной.

Эмили хотела одного: лечь в постель.

И незадолго до рассвета ее оставили в покое.

— Они думают, что я выжила из ума, Элджри. Один ты видишь правду. — Морщинистая ладонь скользнула по спине крысы. Но та лежала спокойно, только длинный хвост неестественного белого цвета изредка шевелился, выдавая, что животное живо.

— Они думают, что если я тут лежу, то ничего не вижу, и ничего не слышу. И раз уж стара, то само собой, что ничего не понимаю.

Ладонь приподнялась, и желтый коготь скользнул по крысиному хребту.

— Конечно, так проще. Если я слабоумна, то меня можно и не слушать…

Коготь подцепил завязки сбруи.

— …и делать, чего только в голову взбредет.

Натянул, заставляя крысу подняться.

— Эта все дрянная девчонка! Я никогда не ждала от нее ничего хорошего. И оказалась права. Посмотри, что она сделала с нашим мальчиком? И ей мало! Нет, Элджри, не возражай, я знаю, что мало.

Посеребренные струны лопнули.

— Я… я сама такая. Была такой. Это надо остановить. Найди бумаги. Если они есть, то у нее.

Крыса, высвободившись из остатков сбруи, юркнула под одеяло. Ее усы пощекотали ладонь, коснулись запястья и, наконец, словно невзначай — щеки. Подумав, тварь перебралась на грудь и села столбиком.

— А ты тяжелым стал, Элджри.

Красные бусины глаз неотрывно следили за леди. Наконец, крыса оскалилась.

— Да, мы с тобой смешны. Ты — животное, я — старуха, которой давно уж пора принять неизбежное. Гарольд меня заждался…

Элджри зашипел.

— Не возражай. Ты тоже это чувствуешь. И ничего не можешь сделать. И не должен. Пусть она…

Леди закашлялась и торопливо заткнула себе рот платком, пытаясь остановить приступ. Крыса же, скатившись с груди, заметалась по кровати. Она подпрыгивала, пытаясь то сунуться под руку, то ткнуться носом в шею.

— Тише, Элджри, тише. Все хорошо.

Платок в руке был красным.

— Пусть поверит, что у нее получается обмануть… кое с кем ведь и получается.

Леди без сил откинулась на подушки, и крыса, легши на брюхо, поползла к ней, забралась под руку и свернулась клубочком. Ее усы мелко дрожали, а розовые лепестки ушей чутко ловили каждый звук. Когда в коридоре раздались шаги, крыса насторожилась.

А когда дверь открылась, впуская служанку с подносом, крысы уже не было.

Эмили Спрингфлауэр недолго пребывала в постели. Вот стихли шаги горничной, а старушечье бормотание за тонкой стеной сменилось бодрым храпом. Вот стукнула дверь, выпуская или впуская кого-то в дом. И наступила тишина.

В ней вязло и поскрипывание половиц, и пощелкивание древних нерабочих часов, каковые громоздились в углу комнатушки, и даже гудение потревоженной мухи.

Иногда Эмили моргала, но что-то мешало ей закрыть глаза и уснуть.

Вот она села в постели, огляделась, пытаясь понять, как и где очутилась. Медленно встала и вышла из комнаты. Она на цыпочках прокралась по коридору, осторожно обходя каждую скрипучую дощечку, расположение которых откуда-то было известно ей. Добравшись до лестницы, Эмили нырнула в тень и затаилась, вслушиваясь в окружающий мир.

Тишина.

Наконец где-то совсем далеко застрекотал сверчок, и этот звук словно пробудил девушку.

— Тик-так, — сказала она шепотом, делая первый шаг: — Так-тик.

Эмили спускалась, переваливаясь с одной ступеньки на другую. Вытягивая ногу, она на секунду замирала, любуясь носком, после медленно опускала на пятку и снова замирала. Руки ее были расставлены и согнуты в локтях. Они двигались то вверх, то вниз, словно выстукивая скучный ритм на невидимом барабане.

— Тик-так-так… кто там? Я там. Так-тик-тикки-тик.

Выходить из дома Эмили не стала. Она решительно направилась в боковой коридор, которым пользовалась прислуга и, добравшись до третьей двери, остановилась.

Дверь открылась сама.

— Тик, — печально сказала Эмили, глядя в круглые стекла велосипедных очков.

— Так, — шепотом ответил мужчина, втаскивая девушку внутрь. — Пошевеливайся. Времени мало.

Из приоткрытого окна тянуло сквозняком и туманом. Шевелились простыни, укрывшие мебель, покряхтывал дом, беззвучно работали люди.

Карлик во фраке, вскарабкавшись на комод, принялся стягивать чепец. Коротенькие пальчики пощекотали под подбородком, заставив Эмили запрокинуть голову. Вот они скользнули в петли банта. Потянули. Дернули. Стащили. Выронили комок белой ткани.

Эмили разглядывала потолок.

С рубашкой пришлось повозиться дольше. Завязки. Пуговицы. Розоватая кожа с легкими тенями в подключичных ямках. Синие нитки сосудов.

Ловко перебирая пальчиками, карлик поднимал рубашку, словно занавес. И стоявший за Эмили мужчина одобрительно хмыкнул.

Вот показались узкие щиколотки, тяжеловатые голени с треугольниками коленных чашечек, широкие бедра…

— Поторопись, — велел мужчина, слегка надавливая на гладкий живот.

Эмили смотрела в потолок. У нее немного затекла шея. Кажется.

А карлик не удержался, ущипнул-таки за грудь и мерзко захихикал. Но он всегда такой. Эмили уже привыкла.

Привыкла? Когда?

И к чему?

Мужчина в очках и черном плаще опереточного злодея, принялся сгибать и разгибать пальцы Эмили, после чего занялся ладонями и ступнями. Карлик же, намотав волосы на руку, заставлял девушку то наклонять, то задирать голову. Затем, вооружившись извилистым рогом, он заглянул в оба уха, в нос и в рот, после чего сказал:

— Работает.

Его компаньон отрицательно покачал головой и указал на стол. Тотчас появился пояс с набором инструментов.

— Положи ее.

Карлик снова потянул за волосы, заставив Эмили лечь ничком.

— Ну и тупые же они…

— Зато послушные. Посвети, не могу нащупать. А вот, есть. Сейчас мы все поправим, дорогая моя… сейчас…

Золотой ключик вошел в крохотное отверстие в основании черепа и трижды повернулся. Раздался тихий щелчок. Карлик поднял крышку черепа и плюхнул на стол, а человек в очках склонился над паутиной из проволоки, под которой просматривалась сложная конструкция из пружин, крохотных шестеренок и стеклянных патрубков с бурой жидкостью.

После тщательного осмотра мужчина добавил несколько капель масла в резервуар у основания черепа, а затем достал из саквояжа второй ключ, длинный и прозрачный. Он с хрустом вошел в позвоночник, заставив куклу вздрогнуть. Поворачивался ключ туго, взводимая пружина громко скрежетала, а мужчина, вслух считавший повороты, то и дело останавливался для отдыха. На сороковом он, смахнув пот со лба, сказал:

— Дня на три должно хватить. Потом повторим.

Карлик помог вернуть крышку черепа на место и одеть девушку. Заботливо завязав чепец, он достал из кармана брошь в виде золотой цапли с бирюзовым глазом и вложил в ладонь Эмили.

— Слушай, а если она такая тупая, то как его найдет? — спросил он, выпроводив девушку из комнаты.

— Никак. Сам найдет. Голубок и горлица никогда не ссорятся.

Эмили проснулась очень рано. Она чувствовала себя бодрой и странно-счастливой. Правда она совсем не помнила, как оказалась в этом доме и откуда взялась чудесная брошь-птица — наверное, подарок. Точно подарок! И расставаться с ним никак нельзя.

С домом, впрочем, тоже. Во всяком случае, надолго.

— Глава 5. В которой Дориан Дарроу обустраивает мастерскую, пьет чай, а также заводит одно не самое приятное знакомство

Багажа оказалось неожиданно много. Конечно, я предполагал, что перевозка мастерской будет нелегким делом, но увидев воочию все эти ящики, ящички и кофры, растерялся.

— Грузчиков нанять надо бы, — вяло посоветовал служащий приемного пункта и, ковырнув ногтем в ухе, предложил. — Могу прислать…

Выразительный взгляд, полшиллинга, перекочевавшие из руки в руку, и моя проблема если не разрешилась окончательно, то всяко в решении продвинулась.

Дюжие мужики, от которых зверски несло немытым телом и отчего-то псиной, молча и сноровисто перетаскивали ящики в повозку. Давешний служащий, очнувшись ото сна, прохаживался рядом да покрикивал, проявляя весьма душевную заботу о целостности моего груза. Впрочем, усилия его большей частью пропадали втуне.

Я же, владелец и вместе с тем сторонний наблюдатель, испытывал двойственные чувства. С одной стороны, несомненно, я был рад, что груз, пусть и с запозданием, но прибыл. С другой… исчезла еще одна возможность отступить.

— Готово, мистер, — буркнул грузчик, а служащий, забежав вперед, протянул руку, выразительно потерев пальцами. Отдал я лишь часть обговоренной суммы, пообещав остальную сразу после того, как ящики займут свое место в бывшем каретном сарае.

Там стало тесно. А я, совершенно не представляя себе, как разобраться со всем этим, начал с простого: вооружившись ножом, топориком и ломом, попросту стал вскрывать ящики в том порядке, в котором они выстроились у стены.

Открытия порой были неожиданны.

Так в массивном, с виду похожем на саркофаг, коробе лежали тубы с чертежами. Кофр из черной кожи был полон гаек, болтов, шурупов и прочей железной мелочи, а склянки, которым бы надлежало находиться в его бархатной утробе, обнаружились в щелястом ящике.

Вот полые железные трубки для моего аппарата и свиток шелка к нему же.

Вот наполовину разобранный микроскоп и мешочек с линзами, каждая — как зерно в коконе из овечьей шерсти.

Вот тончайшая шелковая нить, которую я заказал перед отъездом, но получения не дождался.

Вот лабораторное стекло, сброшенное небрежно, но меж тем уцелевшее — не иначе как чудом. Книги. Мои дневники с заботливо вымаранной первой страницей. Три газовые горелки и бутыль со спиртом. Египетская мумия и фарфоровая кукла, затесавшаяся в прошлую мастерскую по случайности и теперь переехавшая сюда вместе с прочим добром. Слепки зубов старого Ангуса… отливки я так и не сделал. Кожаный чемодан с инструментом… железо… снова железо… опять железо…

— Мистер Дарроу, может быть, вы прерветесь на чай? — осведомилась миссис Мэгги, чье появление я пропустил.

Сегодня на ней был новый наряд: черное платье с белым кружевным воротником и белым же фартуком, поверх которого лежал привычный уже пояс. Праздничность убранства подчеркивали нарядный чепец и тонкая цепочка с медальоном-ракушкой.

Неужели, в доме гости?

— Я бесконечно рад и благодарен за приглашение, но вы сами видите, что мой нынешний вид не позволяет… — Я продемонстрировал метлу из куриных перьев, которой смахивал с ящиков пыль и мелкий дорожный сор.

— У вас будет столько времени, чтобы привести себя в порядок, сколько вам нужно, — сказала она, глядя с явным неодобрением. Кажется, сегодняшний вечер нанес сильнейший удар по моей репутации. Однако, увы, здесь я ничего не мог поделать. Разве что принять настойчивое — почти неприлично настойчивое! — приглашение.

— Мы очень надеемся, что вы сочтете возможным присоединиться к нам с Пэгги, — повторила леди, водружая на нос очки. — Мы хотели с вами поговорить.

И эта манера речи, прежде ей несвойственная… определенно, в доме грядут перемены.

Тогда я и представить себе не мог, сколь глобальными они будут.

Прежде, чем подняться в гостиную, я привел себя в порядок. А заодно с сожалением отметил, что гардероб мой следовало бы пополнить десятком-другим рубашек, не говоря уже о носовых платках и перчатках. Правда, следом пришла мысль, что Дориану Дарроу не мешало бы пересмотреть некоторые прежние привычки, каковые, несомненно, принадлежали совсем другому существу.

— Совсем другому, — повторил я, глядя в честнейшие глаза отражения. Оно подмигнуло в ответ.

Следует сказать, что здешние чаепития разительно отличались от тех, каковые устраивались в Хантер-холле в каждую пятницу, если только она не выпадала на праздник или чьи-либо именины.

Здесь не было места суровым ритуалам, расписанному по минутам шествию и виртуозным танцам прислуги вокруг малознакомых мне людей, собравшихся лишь затем, что собираться было принято.

Здесь не мучили клавесин и не читали стихов, не рассуждали о политике и не пытались завлечь в очередное "крайне выгодное" предприятие, которое при малых вложениях обернулась бы сказочной прибылью; не подсовывали девиц околобрачного возраста и… В общем, не делали ничего, что прежде вызывало во мне стойкое неприятие и тоску по бездарно потраченному времени.

Мне пришлись по душе простота и уют гостиной, невзыскательность обстановки которой с лихвой окупалась сердечностью милых леди, и даже их привычка доливать молоко в чай, а не наоборот, казалась милым чудачеством.

— Сегодня вы выглядите особо очаровательно, — сказал я, кланяясь. Мисс Пэгги смущенно фыркнула и покраснела, миссис Мэгги вздохнула и, отложив книгу, дернула за шелковую ленту. Где-то в глубине дома зазвенел колокольчик, и спустя несколько минут горничная подала чай.

Пили молча. Я исподтишка разглядывал сестер, пытаясь понять, чем могли быть вызваны столь разительные перемены в их облике. Сестры отчаянно избегали моего взгляда.

Не выдержала мисс Пэгги.

— Персиваль приезжает, — сказала она, отставив чашку.

— Представляете, мы и не думали, что так скоро. А он отправил телеграмму, что прибывает в самые ближайшие дни.

— В отставку вышел.

Вот на этом месте я окончательно перестал что-либо понимать. И миссис Мэгги поспешила разрешить мои затруднения.

— Персиваль — мой племянник.

— По мужу, — уточнила мисс Пэгги, снимая с чайника ситечко. Перевернув, она стряхнула на салфетку коричневые капли, а салфетку сложила вчетверо, спрятав под чашку.

Определенно, эта леди меня удивляла.

В отличие от сестры, миссис Мэгги сидела неподвижно, лишь пальцы ее, не останавливаясь ни на секунду, терзали край скатерти. Она говорила, глядя прямо перед собой, и словно бы ни к кому не обращаясь:

— Но для нас Перси — родной. Вот увидите, он очень милый мальчик…

И сейчас они скажут, что мне придется съехать. А я почти уже разобрался с ящиками…

— Но эта его служба… и годы вдали от дома…

— И характер, характер у него прескверный. Весь в твоего муженька. Такой же упрямый! Никого никогда не слушает, — сказала мисс Пэгги, складывая из второй салфетки конверт. — Он сам знает, как и чего. Я ведь права?

— Несомненно, — поспешила согласиться миссис Мэгги: — Несомненно, права. Мистер Дарроу, поймите, мы очень любим Перси, но все же опасаемся, что он может быть несправедлив к вам и поспешен в оценке…

А что бы там ни говорили, но у холодного чая на редкость мерзкий вкус.

— И потому умоляем вас проявить терпение.

— Да, да, немного терпения, пока мы не образумим этого мальчишку.

Значит, съезжать не придется?

— К нему нужно привыкнуть, — поспешно завершила монолог миссис Мэгги, выпуская из пальцев истерзанную скатерть. — Просто привыкнуть.

— Да, да, привыкнуть.

— …Перси — милый юноша…

…юноше было чуть за сорок. Высокий и широкий в плечах, он сутулился и передвигался как-то боком, отчего становился похож на больную гориллу. Ко всему он имел привычку бриться налысо, и делал это весьма неаккуратно: на сизой коже белыми нитками выступали шрамы. Казалось, что кто-то, быть может, сама миссис Мэгги сшила эту уродливую, бугристую голову, а после выдавила в ней неглубокие глазницы, наспех прилепила пуговицы-глаза и кривоватый нелепо длинный нос.

Следует добавить, что тот же нос, который был не единожды ломан, и безобразные уши выдавали в мистере Персивале любителя кулачных боев. И смею предположить, что драться ему приходилось отнюдь не на аренах клуба.

Но в замешательство меня привела не внешность "милого юноши". Форма. Почему я, глупец, не удосужился поинтересоваться, где имел честь служить досточтимый племянник миссис Мэгги? И теперь, глядя на серый мундир, на котором уже успели заменить пуговицы и ремни, я клял себя почем зря.

О, невозможно было не узнать этот крой с высоким и широким воротником, призванным прикрыть "железное горло"; или пропустить сложную вязь форменной вышивки, где верхние кресты перемежались с нижними, создавая защитный узор; или не заметить деревянную кобуру, лежавшую на столе.

— Дориан Дарроу к вашим услугам, сэр, — сказал я.

Персиваль медленно кивнул. Потом столь же медленно снял с плеча тонкую ручку тетушки. Поднялся. Потянулся к кобуре…

— Не стоит, — вежливо попросил я, поворачивая набалдашник трости. Внутри щелкнуло.

Персиваль лишь хмыкнул. И утратив кажущуюся тяжеловесность, одним прыжком преодолел расстояние между нами. Он замахнулся, целя крестом в лицо, но шпага приняла удар. Хрустнули, расколовшись пополам, деревянные ножны, взвизгнуло лезвие, снимая стружку с креста.

— Вот так, да? — мой соперник перебросил крест в левую руку и ладонью оттолкнул лезвие. — Я тебя, тварь, все равно достану…

Очень даже возможно.

Его выпад был лишен всякого изящества, что впрочем компенсировалось силой. Шпага в руке, приняв внезапную тяжесть, выгнулась ивовой ветвью, а распрямившись, звонко завибрировала. Персиваль же, не тратя времени на разговоры, атаковал, норовя зажать лезвие между лепестками перекрестья.

Ну уж нет. Я не боец, но… Крест, пролетев клинок, скользнул по гарде и припечатал руку. Больно же! Пусть через рубашку, но все равно больно!

Персиваль оскалился. Я скрутил фигу и шагнул навстречу. И чуть в сторону. Теперь поворот. Выпад. Укол.

Боль за боль.

— Ах ты сука этакая…

К чести его, Персиваль не выпустил оружие. Лишь потер место укола и, перехватив крест, словно дубину, неспешно двинулся на меня.

Он знает, что я не могу его убить. И знает, что сильнее. И еще он в ярости и вряд ли способен себя контролировать.

Отступление — еще не бегство…

— Персиваль!

— Дориан!

— Немедленно прекратите…

— Негодный мальчишка, я…

— …это безобразие!

Мисс Пэгги отвесила племяннику подзатыльник, миссис Мэгги повисла на моей руке, заставляя опустить шпагу.

— Он первый начал! — воскликнули мы с Персивалем одновременно. И не имея возможности скрестить оружие, скрестили взгляды.

— Ты — негодный мальчишка, который… — толстые пальцы клещами вцепились в ухо мистера Персиваля. Мисс Пэгги дышала праведным гневом. Раскрасневшаяся, она казалась глиняным големом, обряженным в муслин. — Мы его вырастили собственными руками! А он…

— Простите, леди, я, пожалуй, вас оставлю.

— …в доме оружием бряцает, как будто тут ему не дом даже! Как будто ему тут армия… сущая неблагодарность, Мэгги, сущая неблагодарность…

Мой уход остался незамеченным.

Не скажу, что испытывал сочувствие к моему случайному противнику: я не настолько наивен; скорее уж я пребывал в полном недоумении и растерянности, поскольку нынешняя ситуация во многом усложняла мою и без того непростую жизнь. Прощенные ангелы от души посмеялись над моими планами и, полагаю, с нетерпением ждали новых, чтобы и их разрушить. Именно поэтому планы и мысли я оставил на потом, решив заняться делом простым и неотложным.

Спустившись в мастерскую, я снял сюртук, закатал рукав рубахи и принялся изучать ожог. Алый треугольник смотрелся на белой коже нарядно. Болеть он, естественно, болел, но не сказать, чтобы невыносимо. Поверхность раны была гладкой, форма — четкой, ни темных вкраплений, ни metastasis не наблюдалось.

Похоже, нигде, кроме общевойсковой молельни, крест не бывал. Да и владелец его на мое счастье, не являлся личностью набожной.

Дальше было просто: унция дистиллированной воды, кусок медной проволоки, щепотка порошка и тридцать секунд над горелкой. Остывая, смесь светлела, пока не обрела чудесный оттенок малахита. От нее исходил мягкий аромат карамели, а прикосновение — теплое, но не обжигающее — почти моментально уняло боль.

Но квартиру придется-таки менять… я не настолько безумен, чтобы жить в одном доме с бывшим инквизитором.

— Глава 6. В которой леди Джорджианна получает предсказание и указание

Попасть к мадам Алоизии оказалось совсем не просто. Пожалуй, в любом другом случае леди Фэйр оставила бы затею, а может и пустила бы пару-тройку сплетен, способных крепко подпортить репутацию проклятой зазнайке, которая заставляет леди ждать, как какую-то там просительницу. Однако, во-первых, положение дел было почти критично. Во-вторых, ожидание лишь подогревало интерес.

Наконец, рано утром — леди Джорджианна только-только изволила встать с постели — доставили конверт, в котором на листе угольно-черной, жесткой бумаги было начертано: "Каверли-стрит, 7. В 15–30. Извольте быть конфиденциально".

От бумаги тянуло крепким табаком, а на конверте виднелось жирное пятно.

— Отвратительно, — сказала леди Фэйр левретке, и та сонно гавкнула, соглашаясь.

Остаток дня пошел в приготовлениях, выборе наряда, приличествующего такому случаю, и сомнениях, которые леди Фэйр могла высказать разве что собаке. К чести лорда Фэйра, он весьма удобно отсутствовал, а следовательно не мог докучать вопросами и своими глупыми фантазиями, но крест Джорджианна все-таки взяла.

— Мы не станем ссориться по пустякам, — сказала она, подхватывая собачку. — Мы хотим помириться.

Левретка зевнула и беспрекословно улеглась в сумочке, поверх мешочка с крестом.

Ровно в три часа пополудни легкий экипаж показался на углу Норд-Гарден и Каверли-Стрит, чтобы тут же исчезнуть на одной из улиц, одинаково грязноватых и неуютных.

Здесь тесно жались друг к другу серые дома с узкими фасадами и крохотными окнами, часть из которых была заложена кирпичом; оставшиеся слабо поблескивали на весеннем солнце, рассыпая по мостовой крупу из мелких солнечных зайчиков.

— Вы уверены, что это здесь? — поинтересовалась миссис Фэйр, когда экипаж остановился у двухэтажного особняка. Он выглядел не то, чтобы бедно, скорее неряшливо. Некогда нарядный карминный цвет поблек и покрылся полосами сажи; колонны под весом портика словно бы просели и раздались в талии, ступеньки покрылись сеткой трещин, а на решетках, защищавших окна, издали виднелись пятна ржавчины.

Но адрес был верен.

Леди Фэйр решительно взошла по лестнице и уже коснулась на редкость отвратного с виду дверного молотка, когда раздался хрустальный звон. Дверь распахнулась, и на пороге возник карлик в клетчатом шутовском наряде. Голову его украшал алый колпак с бубенцами, а в руке виднелся золотой скипетр.

— Еще одна леди! — издевательским тоном возвестил он, ударяя скипетром о косяк двери. Снова зазвенело. Леди Фэйр показалось, будто звенит не в доме, а у нее в голове, и так надсадно, гаденько, вызывая этим звоном мигрень.

— Добро пожаловать, леди, — карлик изогнулся в поклоне и, содрав колпак, мазнул им по полу. — Добро пожаловать! Вас ждут… ждут…

Он шел впереди, то ковыляя еле-еле, то вдруг пускаясь в пляс. И вальсируя, уродец разом терял хромоту и неуклюжесть, обретая на долю мгновенья печальное очарование. Даже колокольчики, которыми был расшит его костюм, звенели вполне мелодично.

Но вот он спотыкался, отряхивался и вновь преображался. Крохотное личико кривилось, ручонки сжимались, а препакостный голосок принимался причитать:

— Ах, леди, леди, куда вы идете? Звери кругом! Точно звери! Куда ни плюнь. Хотите туда плюньте, хотите сюда… ни в чем себе не отказывайте, леди!

А дом был бесконечен. Одна пустая комната сменялась другой. Тусклый свет и сытый сумрак. Белые призраки мебели, укрытой от пыли, и бесконечные чучела зверей, от вида которых Джорджианну передергивало.

— Этот нильский крокодил как-то жабу проглотил! — вещал карлик, остановившись у чучела гигантской рептилии с раззявленной пастью. Захихикав, уродец сунул в пасть руку со скипетром и вынул, продемонстрировав леди Фэйр склянку с серой жабой.

Уходить отсюда. Немедленно. Чего ради она явилась? За помощью. А вместо помощи, за которую, между прочим, немалая сумма запрошена, Джорджианну унижают.

— А вот и обезьяны, красны сраки драны…

— Карл, немедленно прекрати! — раздался строгий голос, от которого екнуло сердце. Карлик же захохотал и, дернув пропыленное чучело мартышки за хвост, исчез. Вот он был, а вот его нет.

Только плюшевый хвост покачивается маятником, чертит в пыльном воздухе узоры.

— Прошу простить меня, моя дорогая, — мадам Алоизия стояла на галерее, опоясывавшей зал по периметру. — Я надеялась встретить вас сама, но спиритический сеанс затянулся…

Она была не молода и не стара. Пожалуй, это больше всего и поразило Джорджианну при первой встрече. И еще удивительная, почти совершенная красота, словно бы застывшая во времени.

Ольга и та не настолько красива. А еще в Ольге нет этой мертвячности.

Именно! В мадам Алоизии жизни не больше, чем в любом из этих чучел, которые заполонили дом. Фарфоровое личико с рисованными бровями и глазами из горного хрусталя. Фарфоровые горло и плечи, на которых никогда не появятся морщины. Фарфоровые руки идеальной полноты и формы.

И платье в греческом стиле ей идет…

— А Карл глуп. Дурак, чего с него взять?

Движения ее выдают. Медленные и скованные, словно, даже отпущенная на свободу, кукла не может забыть о веревочках, которые помогали играть роль.

— Поднимайтесь, моя дорогая, — мадам Алоизия вымученно улыбнулась. — Нам с вами есть о чем поговорить…

— Тирли-бом, тирли-бом! Мы к тебе сейчас придем!

— И умоляю вас, не обращайте на него внимания…

Комната-шкатулка. Выстланное китайским шелком нутро и вещи-игрушки. Столик черного дерева, яшмовый шар и золотая цепь, обвившая стены замысловатыми узорами. Крохотные стулья и массивные карты, которые кажутся слишком тяжелыми для мадам Алоизии, как и кубок, появившийся из-под стола.

— Я разговаривала о вас, — сказала мадам, глядя на карты. Поистертые, засаленные, они были родом из другой части дома, но отвращения не внушали. Напротив, хотелось прикоснуться и, перевернув, взглянуть на картинку, что скрыта под серой рубашкой.

Борясь с собой, Джорджианна перевела взгляд на руки гадалки. Все-таки следует спросить, какими кремами она пользуется, чтобы кожа выглядела настолько гладкой. И когти отливают премилым перламутром без намека на характерную черноту…

— Вы очень беспечны, дорогая моя. Непозволительно беспечны!

Голос резанул, заставив собраться.

— Вы сами чувствуете опасность, иначе не стали бы искать встречи со мной.

— Мой муж…

— Ваша матушка просила передать, что ваш супруг — напыщенный осел, не способный заглянуть дальше собственного носа.

Значит, правда! Все, что говорили о мадам Алоизии — сущая правда! Матушка именно так и говорила о Джордже. Как же не хватает ее советов…

— Надеюсь, вы понимаете, что я не имею права рассказать вам все? — мадам Алоизия подвинула кубок. — Я могу попробовать рассказать кое-что, но… все зависит от вас. Вы знаете правила. И знаете цену.

О да, сейчас она говорила отнюдь не о золоте, хотя с золотом Джорджианне было бы проще. Но условия и вправду известны. Подвинув кубок к себе, миссис Фэйр сняла широкий кружевной манжет, взяла в правую руку скальпель, лежавший здесь же, и резанула по мягкой коже.

Больно! Чарующе. Струйки крови обвили запястье гранатовым браслетом, застучали о дно кубка, наполняя его. Еще. И больше. И терпеть, пока голова не закружится. И еще терпеть.

Левретка в сумочке заерзала, пытаясь выбраться, но не смогла. И тогда она, дрожа всем телом, завыла.

— Хватит, — мадам Алоизия наклонилась к ране. Когда она оказалась по эту сторону стола? Господи, как голова-то кружится… — Дайте сюда.

Ледяные губы коснулись кожи.

— Вот так хорошо, — сказала гадалка спустя мгновенье.

— Следов не останется.

И вправду, порез затянулся.

Мадам Алоизия не спешила отпускать руку, и взгляд ее, устремленный на Джорджианну, был рассеян. Вот раздвоенный язычок скользнул по клыкам и губам, убирая следы крови, и мадам Алоизия улыбнулась.

— И в остальном тоже хорошо… я бы сказала, что замечательно… А теперь смотри.

На столе появилось серебряное блюдо, на котором мадам Алоизия, макая мизинец в кровь, медленно выводила знаки Нижнего языка. Леди Фэйр хотела отвести взгляд, но не смогла.

Смотри.

Куда?

Туда. Разве не видишь, как кровь расползается, заливая царапины на серебре? Как проступает исподволь узор? Не цветы, не звери, но куклы, распятые на деревянных крестах. Танцуют. Неподвижны, а танцуют… Леди Фэйр хотела засмеяться, до того нелепым был танец серебряных куколок, но не смогла.

— Смотри, смотри… — голос мадам Алоизии лишил остатков воли. А вместо блюда на столе появилось черное озеро, в воде которого отражалось смутно знакомое лицо. Это ведь та рыжая, убитая в доме. Но как она? И почему? И…

— Смотри!

Девушка еще жива. Лежит. Где? Шкура. Камин. Отблески огня на белой коже. Тени на стене. Одна тень. Приближается, накидывает удавку… нет, перчатку. И нахалка берет подарок, прикладывает к руке. Смеется. Вот дрянь!

От злости леди Фэйр почти очнулась.

— Зверь рядом. Ходит-бродит. Ждет. Не она ему нужна, а ты… смотри.

Поверх черного озера, которое снова становилось блюдом, легли карты. Хрупкая дама в белом греческом наряде. Рыцарь в железе. Шут. И зверь.

— Видишь? Я показывала тебе прошлое, чтобы ты верила. А теперь показываю будущее. Но если веры в тебе не достаточно, то уходи.

— Нет, — сказала леди Джорджианна, прикладывая руки к вискам. Все-таки в комнате было душновато.

— Хорошо. Ты сильная. Ты умная. У тебя есть шанс, но…

— Но?

— Но ты должна понять, что… твой супруг, он слаб, — молочного оттенка когти пробили карту с шутом. — И лжив. И он хочет твоей смерти.

— Джордж?

— Да. В его сердце не осталось былой любви, зато появилась новая. Нет, не та, о которой ты думаешь. Та мертва и убита потому, что пахла тобой. Твои перчатки, твои духи, твой дом… Зверь ударил, но промахнулся. Теперь берегись, второй ошибки не будет.

Джорджи… как же он мог! Он ведь клялся в любви, обещал… что толку в мужских обещаниях?

— Не надо слез, дорогая, — мягко сказала мадам Алоизия. — В этом мире полно разочарований, но открытий не меньше. Там, где есть враги, найдутся и друзья.

Слабое утешение.

— Женщина. Девушка. Молодая, — карта легла поверх другой, и ухмыляющегося шута затмила юная красавица. — Хорошего рода. Красивая… ее ждут испытания… потери… страх… сила…

Кто же это может быть?

— Птица… вижу птицу рядом. Над нею? С нею? Не знаю. Простите, все плывет… ее ищите… найдете и тогда будете спасены. Обе. Карл! Карл, проклятый урод, иди сюда!

Мадам Алоизия вдруг закатила глаза, вытянула руки, словно желая схватить гостью, и зарычала. Искаженное внезапным гневом, ее лицо было ужасно. Не на нее — в расколотое зеркало смотрела леди Фэйр, не в силах сдвинуться с места. Когда же сведенная судорогой рука коснулась щеки, Джорджианна вскочила и с визгом бросилась прочь. Она бежала так быстро, как могла, а левретка в сумочке захлебывалась лаем.

И только выбравшись из дому — о чудо солнечного света! — леди Фэйр поняла, что так и не отдала деньги. Она немного постояла, приходя в себя и надеясь, что на пороге вот-вот появится уродец-шут и потребует оговоренную плату, а не дождавшись, спустилась к экипажу.

Возвращаться в ужасный дом по доброй воле Джорджианна не собиралась.

Пожалуй, приди ей подобное в голову, хозяева очень бы удивились.

— Глава 7. Где Дориан Дарроу оказывается в безвыходном положении, испытывает муки совести и ничего не делает

Он появился в мастерской без приглашения. Тяжелые шаги я услышал задолго до того, как открылась дверь, и встретил незваного гостя со шпагой в руке, хотя не имел ни малейшего желания продолжать ссору.

— Не дергайся, — сказал Персиваль, поднимая руки в знак того, что пришел с миром. — Я поговорить. И это…

Он ущипнул себя за ухо и, тяжко вздохнув, предложил.

— Выпьем?

Персиваль извлек из кармана плоскую флягу. А заодно поспешил заверить:

— Травить не стану.

— Тогда сочту за честь…

В ящике со стеклом нашлись и стаканы, пусть и не предназначенные для потребления алкогольных напитков, однако в данный момент я счел за лучшее не акцентировать внимание на деталях. Персиваль зубами открутил крышку, разлил напиток — при некоторой доле условности его можно было назвать виски — и сказал:

— Я это… извиниться хотел. За это… за то, что там… — ткнув пальцем вверх, он замолчал.

Что ж, подобный жест мира заслуживал ответного.

— В таком случае и вы примите мои извинения за сегодняшний инцидент. Я проявил излишнюю горячность, и уж точно не в праве был использовать оружие…

Персиваль залпом осушил стакан. Мне не осталось ничего, кроме как последовать примеру. Виски был отвратителен. Точнее, виски там и не пахло.

— Гадость, — не удержался я. И Персиваль к великому удивлению согласился:

— Точно. Гадость. Это ты, сэр, правильно сказал. И хорошо, что сказал, потому что теперь и я скажу. Ну, чтоб между нами все ясно было.

Он снова наполнил стаканы и велел:

— Пей, сэр. Съехать думаешь? Или что я съеду?

— Пожалуй, разумнее будет, если я найду другую квартиру. Но боюсь, это займет некоторое время. И опять же для начала необходимо разрешить финансовый вопрос, поскольку…

Персиваль слушал, кивал, а после, бесцеремонно положив руку на плечо, сказал:

— Никуда ты, сучья душа, не съедешь. Понятно?

Нет. Совершенно. Хватка у человека-гориллы оказалась мертвой. А рука — тяжелой. Думаю, он нарочно давил на плечо, желая продемонстрировать силу. Примитивен и опасен.

— А если не понятно, то сейчас я тебе объясню… — Персиваль отобрал стакан, перелив его содержимое в свой. — Раз уж мне, урод клыкавый, выпало жить бок о бок с тобой, то я лучше буду жить мирно.

Разумный подход, хотя вариант со сменой места жительства все же был мне более симпатичен.

— Ты не мозолишь глаза мне, я — тебе. Тетушкам говорим, что все у нас славно и ладно. Идет?

— Нет. Я все же полагаю, что нам следует…

Похоже, подобного ответа ждали. Вторая рука легла на горло, и Персиваль пообещал:

— Если ты, сэр, кочервяжится станешь, то я твою бошку прямо туточки и откручу.

Ну, допустим, это у него вряд ли выйдет…

— Послушай, я люблю тетушек. Только их и люблю. А они хотят, чтобы ты жил тут. Значит, ты или будешь жить тут, или жить не будешь. Ясно?

Оттолкнув меня, он торопливо вытер руки о мундир. Кажется, Персиваль полагал нашу беседу законченной, но ошибался.

— У них нет денег, верно?

На всякий случай я отступил так, чтобы между мной и излишне эмоциональным племянником миссис Мэгги оказался один из ящиков, достаточно высокий и массивный, чтобы его было нелегко сдвинуть с места.

— Чего?

Он двинулся было на меня, но остановился.

— Деньги. Те, которые мой поверенный уплатил за аренду. Они ведь потрачены?

Пожалуй, не следовало его злить, но удержаться я не мог. Или виной всему был выпитый самогон?

— Смею предположить, что леди потратили их на вас, именно поэтому вы, мистер Персиваль, чувствуете себя виноватым.

Он всхрапнул и, подобравшись, приподнял кулаки.

— Что они сделали? Купили вам еще одно место? Чин? Вложились в сомнительное предприятие, желая обеспечить вам доход в будущем?

По тому, как Персиваль зарычал, я понял: в точку.

— А на что они рассчитывали? Уж не на то ли, что в ближайшие год-два вы будете слишком заняты, чтобы нанести визит? Где вы должны были находиться? В колониях? Африка? Индия? Точно, Индия. Страна огромных возможностей. Ваше назначение туда обошлось недешево, но…

— Заткнись, — попросил Персиваль.

— Вас заставили выйти в отставку. Не по возрасту. Не по состоянию здоровья. Тогда в чем дело? Характер? Склонность к пьянству? Пренебрежение обязанностями?

— Не твое собачье дело!

Увы, здесь он ошибался.

— Тебя не вышвырнули с позором, как могли бы. Тебе дали принять решение самому. Ты думал, что принимаешь, но на самом деле это иллюзия.

Шаг. Второй. Кулаки Персиваля упираются в крышку ящика. Доски трещат под нажимом, но держат.

— Ты был так зол и так напуган, что сбежал. И конечно, не позаботился о том, чтобы сохранить жалование или вложить его во что-нибудь стоящее. Что ты сделал? Пропил? Спустил в борделе? Проиграл? Какая разница, правда? Денег нет. Ничего нет.

Удар. Щепа брызжет. Но за этой показной злостью я вижу истинное лицо Персиваля. Оно — отражение в зеркале. В том самом зеркале, которое осталось в Хантер-Холле. Я уже перестал бояться его.

— Да ни хренища ты не знаешь!

Ошибается. Знаю.

— Итак, ты в очередной раз испоганил себе жизнь и вернулся в единственное, полагаю, место, где тебя, несмотря ни на что, любят. Вернулся ты еще за одним шансом и в пути неоднократно клялся, что этот-то не упустишь. Упустишь. И найдешь сотню причин, себя оправдывающих.

Ангел прощенный, что я такое говорю? В чем виноват этот человек? Уж не в том ли, что слишком похож на меня? Я глядел на его жизнь, о которой не знал ничего, а видел свою собственную, прошлую и будущую. Отвратительно.

— Да, я могу расторгнуть договор и потребовать деньги. Да, это поставит и тебя, и этих милых леди в крайне неловкое положение. При самом худшем раскладе дело дойдет до суда и… это не тот случай, когда угрозы помогают.

— Неужели?

— Я тебя не боюсь.

Потому что тебя нет. Ты — отражение. Кукла из Зазеркалья, ожившая и объявившаяся здесь, чтобы мучить меня. Ты будущее, которого не должно быть. И в этом поединке взглядов я буду победителем.

Так и вышло.

— Ублюдок ты, — сказал Персиваль, пятясь к выходу из мастерской. — Сукин сын и ублюдок.

— К вашим услугам.

Когда дверь за ним закрылась, я без сил опустился на пол. Плечо ныло. Совесть тоже. Надо будет извиниться. Завтра же. Или сегодня. Персиваль ведь не виноват, что я такой.

Никто не виноват, что я такой.

Остаток ночи я провел в мастерской. Дважды заглядывала мисс Пэгги. Я уверил ее, что инцидент исчерпан, и мы с милейшим Персивалем с этого часа стали если не друзьями, то уж во всяком случае, добрыми приятелями. Увы, на сей раз ложь во спасение не стала правдой, я читал в глазах добрейшей леди и упрек, и обиду, и надежду, что все еще изменится.

— Он очень хороший человек, — уходя, сказала она. — Вот увидите.

Что ж, возможно и такое.

Наверное, мне следовало подняться в гостиную, что-то сказать или сделать, вернув этому дому прежний покой, и я бы так и поступил, если бы знал, что именно говорить или делать. И поэтому, поддавшись слабости, не делал ничего.

Я остался в мастерской и, вытащив из связки заветную черную тубу, раскатал чертеж прямо поверх ящика, придавив по углам гайками. Наклонившись, я вдохнул аромат старой бумаги и графита, провел ладонями по чуть отсыревшей, мягкой поверхности, выравнивая.

А потом забравшись на соседний ящик, сидел, глядя на это чудо чистой механики, и мечтал, как однажды…

Хотелось верить, что Джакомелли моя идея понравилось бы.

— Глава 8. В которой леди Эмили нюхает розы, читает газету и падает в обморок, что приводит к некоторым непредвиденным последствиям

Особняк оживал. Медленно, но верно, он стряхивал былое оцепенение, обрастая запахами, звуками и суетой, обычной для всех домов, в которые возвращались хозяева.

Первым перемены испытал на себе сад. Захрустели, ломаясь, ветки, брызнул из свежих ран прозрачный сок, смешался с землею. Следом легла под лезвием косы трава, и защелкали ножницы, усмиряя буйную гриву кустарника. Запахло подвяленной травой и цветами, каковые высаживали в великом множестве. Меж кустами роз пролегли новые дорожки, а по обочинам их распустились редкие бутоны газовых фонарей.

Вместе с садом менялся и дом: за день или за два засияли по-новому стены, и трещины утонули в меловой белизне, как тонут в дымке пудры года. Исчезли пыль, пауки и крысы — последних по указанию мисс Эмили травили с особым тщанием, даже крысолова с флейтой приглашали. Он выволок из подвала мешок, в котором служанки насчитали три дюжины серых, поломанных трупиков.

Второй очередью появились столяры и маляры, плотники и прочий рабочий люд. Эти заполонили дом вонью красок и камфоры, хриплыми голосами, бранью и нудными песнями, от которых ломило в висках и тянуло в сон.

Слуги судачили, примеряясь к переменам. Доброхоты считали деньги, потраченные, как полагали, зазря. Леди Эмили терпела неудобства.

Но вот настал день, когда полностью помолодевший, словно бы ставший выше и изящнее, особняк раскрыл свои двери для посетителей. Впрочем, последних было не так и много, что несколько огорчало мисс Эмили, внушая престранное беспокойство и желание отправиться… куда-нибудь.

И золотая цапля, с которой Эмили теперь не расставалась, подталкивала к действию. Нужно было что-то делать.

Но что?

— Эмили, ты только послушай, какой ужас! — тетушка Беата выглянула из-за серого листа газеты. И охота ей читать? У самой Эмили в последнее время от чтения жутко начинала болеть голова. — "Невероятное происшествие на Хайгейтском кладбище…".

А розы ничем не пахнут.

Странно как. Вчера только тетушка жаловалась, что цветов чересчур много, и от их запаха у нее мигрень начинается, но Эмили не ощущала и тени аромата.

— Три могилы разграблены, тела похищены…

Наклонившись, Эмили коснулась носом бледного бутона Camaieu. Ничегошеньки.

— Куда только полиция смотрит?

А если потянуться к Empress Josephine, чьи темно-розовые чашечки желтеют к серединке, и оттого становятся похожими на странные глаза? Они следят за Эмили! Они знают, что Эмили ничего не делает!

И опять же, глаза эти напрочь лишены запаха.

Как интересно…

Эмили поднялась, отложила книгу, которую по старой привычке всюду носила с собой, и шагнула к раскидистому кусту дамасской Kazanlink.

— Уму непостижимо. Кому понадобились мертвецы?

— Анатомическому театру, — ответила Эмили, стряхивая с цветка пчелу.

А прежде она, кажется, боялась пчел…

И зачем она про театр сказала? Откуда знает? Ниоткуда. Просто знает.

— Эмили, ты совершенно невозможна! — тетушка мигом отложила газету, бросив ее на столик. — Зачем ты мучаешь несчастную розу?

Мучает? Эмили просто хочется услышать запах. Она ведь помнит, что розы должны пахнуть, по-разному, но все равно красиво. А они, как назло, таятся.

И от легчайшего прикосновения осыпаются лепестками.

Розы очень хрупкие. Люди тоже.

Откуда Эмили это знала? Ниоткуда.

— Вы идите, милая тетушка. У вас же голова болит, — сказала Эмили, глядя в глаза. Похожи на кусочки агата в сетке морщин. Захотелось потрогать. Нельзя. Люди хрупкие. Как розы. — А я еще посижу… почитаю…

И тетушка послушалась. Она вдруг замолчала и, приподняв юбки — высоко, так, что видны стали и башмаки, и чулки — направилась к дому. Шла она прямо по траве, и это тоже было удивительно.

Эмили пожала плечами, стряхнула с рук лепестки и уселась в тетушкино кресло.

Наверное, было хорошо.

Небо синее. Дом белый. Пчелы звенят. Птицы поют. Надо заказать несколько клеток, чтобы повесить в саду и в доме — говорят, это модно.

Нужно быть модной. Зачем? Эмили не помнила. Пальцы ее рассеянно скользили по столу, пока не наткнулись на газету. Читать не хотелось, но взгляд зацепился за заголовок. Огромные буквы распирали муравьиную вязь строк.

— К-кошмарное, — первое слово далось с трудом, но Эмили не отступила и, повторив его про себя — кошмарное, кошмар-р-рное — продолжила чтение: — Убийство на Бакс-Роу. Кошмарное убийство на Бакс-Роу.

Где находится эта улица, Эмили представляла слабо. Да и до жертвы — некой Мэри Никлз — ей не было ни малейшего дела, однако что-то заставляло читать, продираясь сквозь буквы, выстраивая слоги в слова, а слова — во фразы.

И с каждой голова болела все сильнее.

Когда Эмили дочитала до места, где описывалось, как именно была убита мисс Мэри Энн Никлз, известная, как девица Полли, головокружение стало невыносимым. А на словах "изъял сердце и некоторые иные органы" нахлынул вдруг тяжелый сладкий аромат раздавленных роз. Эмили попыталась было вдохнуть, но обнаружила, что дышать не может.

Руки упали, позволив мятому газетному листу соскользнуть на землю.

Эмили застыла.

Спустя минуту или две на столик, едва не опрокинув графин с водой, сел крупный ворон. Вытянув шею, он уставился на Эмили сначала одним, потом другим глазом. Убедившись, что девушка неподвижна, ворон перебрался на колени, сердито каркнул и тюкнул клювом в раскрытую ладонь.

— Тише, Мунин, тише, — зашипели из кустов жимолости. — Слышу я. И не только я, чтоб тебя крыса задрала!

Ворон издал звук, отдаленно напоминающий смех.

— Слезь с нее… от беда-беда, а я ему говорил, что надо приглядывать! — карлик, выбравшийся из зарослей, принялся отряхиваться. — И вообще погодить. Конструкция несовершенна! Не-со-вер-шен-на! Нет же, вечно спешат, вечно торопят…

Ворон снова каркнул и взлетел. Устроившись на ветке сливы, он притворился обыкновенной птицей и даже принялся долбить клювом серую шишку-нарост на коре.

Карлик же, воровато оглядываясь, подобрался к мисс Эмили, достал из складок синих шаровар лупу и пинцет, которым подцепил верхнее веко. Заглянув сначала в один, потом во второй глаз, карлик тяжко вздохнул. Его пальцы сомкнулись на тонких запястьях, а губы зашевелились, отсчитывая пульс.

— Живая. Скажи ему, что до ночи дотянет. И пусть все инструменты возьмет! Все!

Хлопнули черные крылья, и ворон тяжело поднялся в воздух. Карлик же, заботливо поправив сбившееся платье, забормотал:

— Ненадежные. Как есть ненадежные. А если и другие сломаются, что тогда? А ничего! Говорил же я, ждать надо… надо ждать… неймется ему…

Он скрылся в кустах, вспугнув с гнезда желтогрудую коноплянку, и улегшись на траву, принялся наблюдать.

Вот появилась служанка, завертелась у кресла бестолковой собачонкой, наконец, додумалась побежать в дом за помощью. Вернулась она не одна. Возглавлял процессию дворецкий. Шел он быстро, вместе с тем движения его казались неспешными и преисполненными чувства собственного достоинства. За ним семенила экономка, женщина квадратная и неуклюжая, чем-то напоминающая тюк соломы, обернутый несколькими слоями темного хлопка. Личная горничная неслась прямо по траве, не решаясь, однако, обогнать миссис Хоудж. Сзади уныло брели два лакея с неким подобием носилок.

— Сборище идиотов, — пробурчал карлик, глубже зарываясь в сухой мох.

— Мисс Эмили! Мисс Эмили! — взвизгивала горничная, картинно заламывая руки.

— Мэри, замолчи. Где ты была? — короткий пальчик экономки уперся в конопатый нос девицы. — А? Где? Опять с этим миловалась? Вот погоди, узнает миссис Беата…

— Газетчики виноватые! Такого понаписывают, что прямо ужас! И я как прочла, так едва не сомлела…

— Гуляешь, гуляешь, а потом невесть кого в дом приведешь? Нет, милочка, теперь-то тебе не…

— Обе умолкните, — велел дворецкий. — С ней все в порядке, просто…

— Слабость!

— Девичья, — залившись краской пробормотала горничная. — Бывает. Нужно врача и…

— А миссис Беате я все равно доложу. Где это видано, чтоб…

Бухтение смолкало, сад снова наполнялся звуками привычными и уютными. Только коноплянка все не решалась вернуться в гнездо и металась в ветвях, чирикала, прогоняя пришельца.

Карлику и самому надоело лежать. Некоторое время он ворочался, силясь найти положение удобное для тела, после застонал и, выбравшись, принялся мять спину.

— Что я ему? Чучело, чтоб в кустах сидеть? Нет, чучело, да?

Коноплянка метнулась к гнезду, распластавшись поверх мелких горошинок-яиц комом бурого пуха. Глупая птаха.

— Сам бы и сидел, коли так надо… я свой долг выплатил! Выплатил! Idiota senza cervello! — ударив себя кулачком в грудь, он быстро пошел по дорожке, ведущей к дому. Крохотная дверца в стене была почти незаметна, но несмотря на кажущуюся заброшенность и ржавые вроде бы петли, открылась легко и беззвучно. И закрылась также.

Карлик же с неожиданной живостью заковылял по узкой лесенке, которая пряталась в толстой стене дома. Добравшись до окошка, крохотного, словно бойница, он прильнул к стеклу.

— Явился… конечно, куда тебе деваться-то.

В руке уродца появилась круглая шкатулочка, которая после нескольких ловких манипуляций, превратилась в подзорную трубу. Карлик не стал трогать окно, но вытащил один из кирпичей рядом. И тотчас отпрянул — в дыру скользнуло гибкое птичье тело в броне угольно-черных перьев.

— Брысь пошел! Зар-р-раза! Приехал, значит? Конечно… куда ему теперь. И что там?

Ворон протянул лапу, на которой болталось послание. Но стоило карлику протянуть руку, как твердый клюв ударил в ладонь, а ворон, юркнув меж ног человека, поскакал по лестнице. При этом он хрипло каркал, словно смеялся.

— Еще один… вот брошу. Ей Богу брошу! Расхлебывайте сами. Ввязался на свою голову.

Плюнув вслед проклятой птице, которая не думала пугаться угроз, карлик вернулся к прерванному занятию. Высунув трубу в отверстие, он приник к стеклу.

Место для обзора было выбрано весьма удачно. Вот и улица. И ворота. И экипаж у них, простой и неприметный, как человек, из экипажа выбравшийся. Строгое черное одеяние, длинноносая веницианская маска и характерной формы кофр выдавали в приезжем врача, а некоторая торопливость свидетельствовала, что визит его отнюдь не случаен.

— Явился, не запылился… Посмотрим, как ты теперь выпутаешься. Это тебе не Лиззи мозги поправлять. Ир-р-родово племя!

Ворон, подкравшись, ущипнул карлика за шею. Но отбегать не стал — ласково потерся клювом о занесенный кулак и снова протянул послание.

На сей раз и снять позволил.

— Дурак ты. Хоть ворон, а дурак. Ну сиди, сиди.

Пара строк на тончайшей бумаге. Минута раздумий и, наконец, вердикт:

— Ладно. Пусть пробует. Только скажи, что матрица нестабильна. И если что-то случится, то я ответственность с себя снимаю…

Доктор отсутствовал больше часа. И дом покидал еще в большей спешке. Однако, запрыгнув в экипаж, он некоторое время стоял, глядя куда-то на башенку из красного кирпича, а после и вовсе поднял руку, сложив пальцы буквой "V".

— Получилось, значит. Ну и ладненько.

Карлик сложил трубу и свистнул, но ворон не отозвался: он медленно и с удовольствием разорял гнездо коноплянки. Расклеванное тельце излишне суетливой пичуги валялось на траве.

— Глава 9. В которой Дориан Дарроу заключает сделку, пытается проникнуть в чужой дом и спасается бегством

Краснокожий чародей —

Крошка Бобс,

Только рослых лошадей

Любит Бобс.

Для этого голоса стены не были преградой. Он пролетал сквозь кирпич, метался по мастерской, плодил эхо, неожиданно живучее для столь скромного помещения, и заставлял сидящую передо мной женщину вздрагивать.

Она была бледна и угловата, смотрела исподлобья с опаской и вместе с тем с надеждой, но заговорить все не решалась. Я не торопил.

В конце концов, посетителей в мастерской было не так и много.

Точнее говоря, всего четверо за прошедшую неделю. Она — пятая. От нее пахнет улицей в худшем ее обличье. Вонь сточных вод, яд дыма, пропитавшего ее одежду, смрад немытого тела, вина и еще чего-то, невольно вгонявшего меня в краску.

Если конь лягнет, взбрыкнет,

Бобсу что? Во весь свой рот,

Сидя на кобыле, ржет —

Что за Бобс!

Также, как я разглядывал ее, моя посетительница разглядывала меня. Потом она открыла рот, выдохнула и сказала:

— Вам ведь нужна кровь?

— Что простите?

— Кровь, — ее руки, до того спокойно лежавшие на коленях, сжались в кулачки. — Вы вампир. Вам нужна кровь. Здесь купить негде и вы покупаете у мясника. Свиную. Он хвастался, что вы настолько глупы, чтоб переплачивать втрое.

Кажется, я понял, что именно мне предложат.

— Я готова давать свою. За такие же деньги.

— Нет.

— Я… я чистая! Поверьте! Я к врачу ходила…

…в прошлом году, если не позже. Врач слишком дорогое удовольствие для такой как она, а улица близко. Но она может не бояться — я не чувствую запаха болезни. Дело в другом.

— Пожалуйста. Мне очень нужны деньги. Дети. Мои дети голодают. И я тоже. Я старая, а он из дому выгнал… за что? Столько лет, а он выгнал. Так и сказал — уходи. А куда идти? Некуда…

Бахадуру Бобсу слава —

Крошка Бобс, Бобс, Бобс!

Кандахаровец он истый —

Воин Бобс, Бобс, Бобс!

Лучше слушать песню Персиваля, чем ее шепот. Я не хочу. Я не для того сюда приехал, чтобы решать ее проблемы. У меня своих хватает, и с каждым днем их все больше.

— Я сильная. Я могу дешевле, чем… я ходила на Блади-лейн, а мне сказали, что старая. Не старая даже, просто…

…просто в жизни так случается. Я знаю. Я слышал.

Два шиллинга — это немного. Может быть, ей хватит пока, а потом она что-нибудь придумает, что-то такое, что позволит ей не возвращаться сюда.

— С-спасибо, — она несколько секунд сидела, не решаясь коснуться денег, потом накрыла ладонью. — Что… что мне надо делать?

— Ничего. Я сам.

Он ведь Герцог Аги Чел,

Он душой за нас болел,

В ад пойдет с ним всяк, кто цел, —

Веришь, Бобс?

Нужная шкатулка стояла на одной из полок. Женщина, настороженно следившая за каждым моим движением, тихо ойкнула, увидев инструмент. Пожалуй, он и вправду выглядел несколько пугающе: узкие хищные полосы стали на ложе алого бархата.

— Не стоит бояться, я постараюсь сделать так, чтобы не было больно.

Кивнула. Протянула обе руки, предлагая выбрать.

— Левую, будьте добры.

Правая, с монетами, тотчас исчезла в складках юбки.

Кто поправит передок —

О, наш Бобс;

Знает строй наш назубок —

Тоже Бобс.

Смоченная эфиром ватка оставила на запястье бледный след. И вонь, разлившаяся по мастерской, заставила отступить.

Почти.

Теперь кубок. Старое серебро с прочернью узоров. Изнутри темное, как песий зев, снаружи почти нарядное.

Скальпель касается кожи. Расцветает алым порез. Дурманящий аромат, от которого рот наполняется слюной. Потеки и потоки. Глянцевое озерцо в серебряной купели.

Да, глаза его — судьба,

Глотка — медная труба,

Бесполезна с ним борьба —

Это — Бобс!

— И совсем не больно, — сказала она, глядя мне в глаза. В ее зрачках жили тени местных туманов, и душу мою, заочно прощенную, скрутило холодом. — Я думала, что будет страшнее.

Теперь время измерялось слабыми толчками пульса на ее руке.

Еще немного.

Уже почти.

— Сейчас я зажму рану, а вы приложите вот это, — я протянул шпатель с комком желтоватой мази. — Постарайтесь не уронить.

Я мог бы и сам, но ей очень нужно было что-то сделать.

Она врет, что ей не страшно.

Он слегка сегодня пьян —

Ну и Бобс!

Ох, погубит нас, болван, —

Так ведь, Бобс?

Я перевязал ей руку и проводил к выходу, борясь с желанием вытолкать за дверь, запереться и больше никогда никому не открывать. Но это было бы неправильно.

Оставшись один, я протер скальпель, уложил на место, смахнул пыль с прочих инструментов, пересчитав все, хотя особой надобности в том не было. После вернул шкатулку на место и… и кубок с кровью стоял на столе. Всего-то глотка на три. Свежая. Хорошая. Лучше свиной, во всяком случае. Намного лучше.

Ну же, Дориан, это несложно. Взять кубок. Вдохнуть аромат, от которого по телу прокатится первая волна жара. Пригубить. Глотнуть. Будет сладко. Потом горько. Жарко, как от рюмки коньяка. Хорошо.

Только хорошо и…

Нет. В последний миг я одернул руку. Будет. Все будет, но потом. На сегодня у меня имелось еще одно дельце, отложить которое было никак невозможно.

Крупица "мятной" соли зашипела, растворяясь. Крышка плотно села на ободок. Поворот, и когтистые лапы дремлющего льва вошли в пазы. Я с некоторым облегчением убрал кубок в шкаф.

Подождет до возвращения.

Жалобы сожмем в зубах,

Коль моча в его мозгах:

Прём вперед, а там — наш крах —

Ангел Бобс.

Я стоял, разглядывая ограду, которую за прошедшие дни успел изучить преподробнейшим образом. Сплетенье прутьев, чугунные лилии и химеры, сторожащие ворота. Литые гербы. Дорога.

Сад в блеклом свете газовых фонарей. Луна, присевшая на край дымохода. Кажется, что именно она и курит, выдыхая в небо черный дым.

Некогда мечтать.

Ухватившись за прутья — жаль, стоят слишком тесно, чтобы можно было протиснуться — я подтянулся. Нога нашла опору на гербовом щите, вторая уперлась в щербину на кирпичной колонне, к которой крепилась решетка. О да, я еще, оказывается, помнил, как сюда пролазить, хотя раньше лазил оттуда.

Теперь руками на вертикальный брус. Рывок. И боком, протискиваясь меж хищных цветов, лепестки которых остры как ножи.

Вниз я попросту спрыгнул и выругался — траву в этом месте успел заменить камень. Надо будет учесть.

Я немного постоял, прижавшись к колонне, но в саду, как и на улице, было тихо. Что ж, осталось добраться до дома. Ушло на этом минут десять.

Прижавшись к холодной стене, я понял, что совершенно не представляю, как быть дальше. Пробраться в дом? А если меня заметят? Поднимут шум и вызовут полицию? Нет, в конце концов, все прояснится, выплеснувшись очередным скандалом, но…

Но я — не Персиваль, я не потрачу бездарно свой шанс.

Мои сомнения разрешились, когда буквально в трех шагах от меня прошел человек. Он крался, но делал это скорее по привычке, чем и вправду из страха. Остановившись в тени тернового куста, человек принялся отсчитывать окна. Сбивался трижды — мне даже захотелось помочь ему — но на четвертый раз определил-таки нужное. Тут же о стекло звякнул камушек, и спустя минуту окно приоткрылось.

— Уходи! — зашипели из него.

— Но Мэри…

— Уходи! Немедленно. Старая тварь пронюхала и…

— Мэри! — о сколько страсти было в этом шепоте! Человек метнулся к окну, протянул руки, пытаясь ухватить девушку, которая, однако, весьма ловко уклонилась и зашипела:

— Убирайся! Завтра придешь. Хозяйке неможется.

— Старухе?

— Молодой, идиот. То здоровая, как кобылица, то вдруг раз и в обморок.

Это что-то новенькое, прежде я не замечал, чтобы она в обмороки падала.

— А Гусыня тут же на меня, почему не досмотрела. А я чего, должна что ли смотреть? Сидела себе в саду и сидела. Книжку читала. Я ж не знала, что она того…

И я не знал, но испытал острое желание залепить девице пощечину.

— Иди ко мне, моя маленькая Мэри, смотри, что я принес.

— Ой, да я знаю, что ты принес. Не могу.

— Ну Мэри…

Так значит, дело в обмороке? Или в здоровье? Она плохо себя чувствовала и, естественно, не желала видеть… Нет! Не естественно!

— Все! Уходи! Завтра, милый, все завтра… а то еще доктор приехать должен, чтоб его…

Чтоб тебя. Доктор — это серьезно. А значит, я должен попасть в дом, чего бы это ни стоило. Благо, девица, кажется, забыла запереть окно. Дождавшись пока невезучий ухажер уйдет, я подошел к окну и решительно толкнул раму.

Проклятье!

Больно! И как больно… руку как в кипяток опустили… или в кислоту. Но откуда? Как? И Прощенных ангелов ради, за что?

Луна, спустившись с крыши, любезно плеснула светом, и только теперь я разглядел круглые бляшки печатей на стеклах и раме.

Но… но это невозможно! Она не могла так… она должна была…

Хриплое воронье карканье вывело меня из ступора. Следом раздался крик:

— Воры!

В доме загремело, засвистело и мне не оставалось ничего иного, как бежать. Я и бежал. С трудом перемахнул через забор — на железе остались шматки шкуры — нырнул в ближайший переулок. Топот. Шум. Крики. Лай собак. Грохот каблуков о камень. Собственное, начавшее сбиваться, дыхание. Поворот. Еще поворот. Нет, милые дамы, ваши прелести нынче не настолько прелестны, чтобы отвлечься. Простите, мистер, у меня и в мыслях не было вас сбивать с ног. Извините, мэм, но ваши девочки меня не…

Стоп. Кажется, я уже бегу от собственной тени. Стыдно, Дориан.

И дьявольски больно. Руку свело куриной лапой, пальцы подергивались, отсчитывая ритм боли, а я снова не представлял, что делать.

И главное, как попасть домой.

Где я? Площадь. Колодец со сбитой набок крышей. Темные хибары, жмущиеся друг к другу в порыве грязной страсти. Редкие пятна огней. Воняет салом и людьми, которых много, но почему-то они прячутся.

— Эй, мистер, — за куртку дернули. Я обернулся, пожалуй, излишне поспешно, едва не сбив с ног курносого пацаненка в драной шляпе. — Эй, мистер, мжет на бои гляньте? Шесть пенни всего. А мне дадите, то и скажу, на кого ставить?

— И на кого же?

Пожалуй, если за мной все же гнались, то толпа — весьма удачный вариант для игры в прятки.

— Глава 10. Где сначала бьют физии, а потом ведутся разговоры

Итальяшка был здоров. Живого весу — сотни на три фунтов. И ладно бы жирком мягким и неопасным, так нет — мышцами бугрится.

Как итальяшка рубаху снял, так Перси прямо дурно стало. Староват он стал для этаких забав. А что делать? Виски лакать да тетушкам врать, что все ладно.

Ни хренища не ладно.

Сдулся Персиваль. Вышел весь. По ломтикам, по кусочкам душу растратил, а что не растратил, то утопил в черных очах Кали-Тысячерукой. И теперь хоть плач, хоть вой, хоть голову свою дурную о чужие кулаки разбей — ничего не переменишь.

Но итальяшка, сукин сын, хорош! Плечист и волосат, не человек — выродок хануманий, тхагами прирученный да на цепь посаженный. Клыков вот, правда, нету. И харя не обезъянья, бычачья скорей: низкий лоб, широкая переносица и ноздри вывернуты.

Дышит так, что пар валит. А больше ничего и не делает. Стоит. Ждет. Ухмыляется. А в глазах — пустота. Стеклянные они, неживые.

И видится Персивалю в стекле этом не собственное отражение, но золоченые черепа в ладонях Разрушительницы. Улыбается она, оставшаяся за сотни и тысячи миль от Сити, и руки протягивает, требуя обещанное.

И что делать? Отступить? И чтоб орали-улюлюкали в спину, кидали тухлятину, а потом пустили слушок, что Персиваль-Молот уже и не молот, а дохлая скотина?

Нет, лучше уж там, на опилочках упасть и отрубиться. Будет-будет в голове звон. Будет счастье забытья. И будет ласковый шепоток на незнакомом языке.

Или не будет. Поднырнуть этому бычку под бок. Вломить с левой — левая-то Перси всегда выручала — а потом и снизу да в челюсть. И в нос догнать. И если быстро двигаться, то очень даже получится.

Итальяшка, взрезав толпу, как плуг землю, выбрался на площадку. Он переступил с ноги на ногу, утрамбовывая рыхлые опилки, и снова замер, уставившись куда-то в толпу.

Персиваль ткнул в бедро припасенной иголкой. Не помогло. Нет, больно-то конечно стало, только не так, как прежде. Чувствуется через эту боль и собственная слабость, и ребра, ноющие не то заранее, не то от старых ран, и спина, которую третий день как ломит.

Вот сейчас и переломит.

Молодцевато перескочив через загородку, Персиваль заорал. Так, порядку ради. Шакальи тени брызнули из-под ног. И заунывная песня тхагов угасла в реве толпы.

А все ж таки надо было Нодди сказать, чтоб на итальяшку ставил…

Эта мысль стала последней: соперник, поддав босой ногой по кучке опилок, вдруг прыгнул. Ловкий, зар-р-раза! Да Перси и не таких ловкачей уделывал. Поднырнул под удар, отступил, чуть тронув косматый бок кулаком.

— Давай, давай! — орали справа.

— Наверни ему! — поддерживали слева.

— Наподдай!

— Вали!

— Ты мой, — шептала тысячерукая богиня, улабаясь раскровавленным ртом. — Признай.

— Бей! Бей!!!

Бей-убивай… бей-бей, веселей. Обхохочешься до усрачки. Персиваль отступал. И наступал. И обходил итальяшку, время от времени прощупывая ударами.

Крепкий. И быстрый.

И достал. Вломил, аж оборвалось внутри, плеснулось через сжатые зубы комом, да не вывернулась. Шалишь, одним ударом Перси не свалить. А итальяшка с лица не переменился. Туповато-равнодушное выражение, как будто насрать ему на все.

Может, оно и так. Но Персивалю с этого не легче.

А спину чутка и отпустило. Может, второй раз подставится, чтоб уж совсем?

Прозевал. Второй раз в голову пришлось. Скользнули по щеке пальцы. А следом, другие, правые, прямехонько в переносицу впечатались. И тут же — многорукое отродье! — в живот. В живот. В голову.

— Да бей ты его!

Бей. Убивай. Чтоб совсем. Чтоб не подняться с опилок. Ну же? Или слабо?

Чтобы раз и со всем покончить. Вылечить от подхваченной в Индии тоски.

Перед глазами плывет и все красное какое-то, кровью мазанное-перемазанное. Осклабились шакалы, заплясали кости на поясе Кали. Завыли тхаги.

— Ты мой, — повторяет богиня, и тысячи черепов у ног ее соглашаются.

— Нет!

Что нет? Где? Персиваль не там. Персиваль здесь. Вокруг орут-свистят. Нодди показыват, что падать надо. Падать?! Нет уж, Перси сам не станет… Перси должен… дотянется.

Дотянулся. Не в челюсть — в гранитную глыбину ударил.

А итальяшка, сжав голову Перси руками, толкнул вниз, вскидывая навстречу колено…

Гудело. Чуть потряхивало и щипало, не больно, но как-то очень уж мерзопакостно. И Перси хотело было глянуть, чего это такое щиплется, но не сумел открыть глаз.

Следом пришла мысль, что все это странновато и что, верно, итальяшка тот крепенько приложил коленом об лоб, если сейчас ничего не болит, но чувство такое, как будто бы Перси выпотрошили. И вторая мысль — а не случилось ли в печальный дом от такого удара попасть? Или куда подальше, в тот мир, где к Персивалю совсем иные счеты. Тут Перси перепугался и со страху дернулся, сел — только по плечам захрустело да треснуло чего-то, а знакомый голос сказал:

— В вашем состоянии рекомендуется лежать.

Ну тут веки, наконец, разошлись, а по глазам резануло светом.

— Ложитесь. Умоляю, хотя бы сейчас сделайте то, что говорю.

— Где я? — спросил Перси, уставившись на потолок. Потолок был высокий и вяло качался, а вместе с ним качалась и блестящая штуковина, свисающая с балки. Штуковина была интересной. На нетопыриный скелет похожа, только железная.

— Вы в мастерской. Прошу прощения, но я счел, что не стоит беспокоить ваших родственниц, и поэтому велел отнести вас сюда.

Дома. Точно дома. Как попал? А хрен его знает, но не станешь же у этого уродца клыкастого спрашивать. Дориан… только и слышно, Дориан то, Дориан это. Какой он Дориан. Мальчишка-Дорри в шерстяном костюмчике и волосики на пробор. Харя толстая, сытая, а в глазах ленца. У Дорри папашка — бакалейщик и леденцы в карманах, от которых пахнет так сладко, что думать ни о чем, кроме леденцов не выходит…

— Вам не следовало соглашаться на этот поединок, — клыкастый пересел так, чтобы Перси было видно. Можно подумать, много удовольствия на него пялиться.

С другой стороны — всяко больше, чем на ту, о которой Персиваль давно и тщетно пытался забыть.

— Учить будешь?

— Лечить буду. Лежи.

А гудеть-то продолжает. И дергает. И щиплет все сильнее. И еще лежит Персиваль в воде, изрядно пованивающей тухлыми яйцами, а ноги задранные на железной приступочке покоятся. Пальцы мерзнут, а пятки чешутся.

— Куда ты меня засунул? — все-таки челюсть чутка побаливала. Но зубы вроде все на месте. А носом не дышится. Опять поломали?

— Гальванизационная капсула. Снимает отеки, ускоряет рассасывание гематом и…

Персиваль, кое-как опершись на бортики, все же сел. Головой трясти поостерегся, но лицо ощупал онемелыми пальцами. Так и есть, нос поломали. А левая бровь кровью набрякла, вздулась жирной гусеницей.

— Дело, конечно, твое, но я рекомендовал бы лечь.

Тетки ругаться станут. Потом плакать. А потом замолчат, как обычно, когда Перси чего-то не того делал и не знал, чего именно. Надо было в колониях оставаться…

Нельзя было там оставаться.

Ванна фыркала и пускала пузыри, гудели трубки, к ней прикрученные, а щипала сама вода. Грудь и руки опоясали широкие ленты мягкой ткани, с которых свисали проводки. Ленты застегивались на блестящие пряжки и были затянуты до того туго, что дышать мешали.

— Сними.

— Больно будет, — предупредил вампир, но с места сдвинулся. Завозился, пытаясь справиться с пряжкой, но одной рукой выходило плохо. Вторую же, запакованную в грязноватую перчатку, Дориан прижимал к груди.

Интересно, а куда этот благопристойный вляпаться умудрился?

В голове, медленно, но верно наполнявшейся гулом, родилась мысль.

— Слушай, — Перси стряхнул с руки ленту, которая шлепнулась в воду и утонула. — Давай так, ты помогаешь мне, а я тебе.

— И чем же, позволь узнать, ты мне поможешь? — со второй пряжкой Дориан справился ловчее, а третью, которая на груди, так и вовсе расстегнул одним прикосновением. — Аппарат не сломай.

Из аппарата, слабо хрустнувшего, Перси вывалился. И встав на карачки, замычал — боль вернулась вся и сразу. Ребра… голова… живот… спина, чтоб ее!

— Я предупреждал, — спокойно заметил Дориан. — На, вытрись.

Вытираться не было сил, и Перси просто закрутился в простыню и сел, прислонившись к занозистому боку ящика. Настолько хреново ему даже в тот раз не было.

— Ты выглядишь жалко, — вампир, устроившись в кресле, баюкал раненую руку. Судя по скрученным пальцам и тому, как Дорри ее держал, досталось ему крепко.

— На себя посмотри, — буркнул Перси. — Следил за мной, да?

— Ни в коей мере. Случайность, одна из тех, что управляют миром.

Трепло. Как новый офицеришка, из-за которого Перси пришлось домой вернуться. Чешет-чешет языком, улыбается, в глаза глядя, а потом с такой же вот улыбочкой и петлю на шею накидывает, чтобы с извиненьицами колоду из-под ног выбить.

— Признаться, я испугался, что он убьет тебя, — сказал Дорри.

— Чего пугаться? Радовался бы.

Он пожал плечами с таким видом, что сразу стало ясно — глупость ты, старина Перси, сморозил.

Сидеть под влажной простыней становилось холодновато. И чем дальше, тем больше постреливало в спину, предупреждая, что вот-вот и конкретно прихватит.

Следующий вопрос Дорри озадачил:

— Тебе он не показался странным?

— Кто?

— Твой соперник. Он… — сложенные щепотью пальцы уперлись в лоб. — Он как будто бы… вот не знаю, как объяснить!

— Скотина он, — разрешил сомнения Персиваль. — Бычок итальянский. А от этих итальяшек всего ждать можно. Они, если разобраться, то и не люди вовсе! Паписты…

— Точно!

Клыкастый от волнения даже вскочил и, забывшись, шандарахнулся рукой о стояк. Зашипел, ругнулся, но без души, и сказал:

— Не человек! Он двигался не как человек.

Как хануман, присланный по душу упрямого беглеца. Не то напоминанием, не то предупреждением. Сдайся, Персиваль, по-хорошему, все равно ведь проиграешь. Да и кто ты таков, чтоб с богами сражаться?

Чтоб отвергать саму Тысячерукую?

— Так папист же, — сказал Персиваль, стряхивая обрывки страха.

А вставать надо. Вот зацепится за угол ящика и подъем. На раз-два. Ну или можно на три. И на четыре, а лучше бы на десять, и чтоб сразу в койку. Ох голова-головушка… и деньги ушли. Точно, ушли. Небось, еще и должон Нодди остался. И ладно бы только ему, ведь если по-хорошему, то Дорри не обязан был помогать.

Нет уж, пускай Персиваль и не сэр, и не мистер, но от своих долгов он отступаться не станет.

— Сюда иди, — велел Персиваль. Подняться-таки вышло, но ровно настолько, чтоб на ящик сесть. Мокрая простыня тотчас сбилась, и стало еще холоднее. — И воды возьми, только чистой. И еще соли, если есть. Кубок. Ложку серебряную…

Воды нашлось с полфляжки, а вот соли была целая банка. Теперь бы не напортачить…

— Вещички мои забрал? Хорошо. Тащи сюда.

Приволок, кинул грязной грудой и, отступив, отвернулся. Нужное отыскалось в кармане. Хорошо, что подчистить не успели, а может и не знали, на кой ляд эта серая труха надобна. Вот и ладно…

— Под печать влез? — уточнил Перси, расставляя добытое на ящике.

— Да.

Это хорошо, что отнекиваться не пробует.

— Перчаточку сними.

Дорри снял, вывернув шкуркой дохлой ящерицы, и мазь, которую накладывал, точь-в-точь склизкая мездра. Резко завоняло паленым, и запашок этот крепко не понравился Персивалю.

— Лампу поближе поставь. И пару свечей бы, если есть.

И хорошенько ж его угораздило-то. Шкура красная, распаренная и кой-где порастрескалась, а из трещин гной желтый сочится. Он-то и воняет.

Дорри притащил длинную колбу, внутри которой на тонкой ножке плясало пламя, причем было оно удивительно ярким, а свет давало белый, чистый.

— Сколько было? И какие?

— Три. Вроде бы три. А какие — не знаю.

На внутренней стороне ладони явственно проступали два пересекающихся креста. Знакомая работа, только удивительно видеть ее в Сити. И внутренний голос, очнувшись от нокаута, шепнул, что не надо бы лезть в это дело, что двойные Печати за просто так не ставят, а если ставят, то…

Клирикал отвернулся от Персиваля. И радоваться надо, что только отвернулся, а не лезть поперек интересов. Персиваль вздохнул и спросил:

— Что ж ты, дурак такой, на рамы не глянул, а?

Лицо у клыкастого стало обиженным, как у того, прошлого Дорри при встрече с кулаком… Правда, этот нынешний старше. И худой, даже тощий, точно его голодом морили. И глаза у него красные, ну точно смородина перезревшая.

А еще он вампир.

Персиваль вздохнул и, легонько нажав на знаки, буркнул:

— Больно будет.

Так, на полпинты воды ложка соли и четверть унции Содомского пепла. Или наоборот? Нет, вроде серого всегда меньше сыпали. Теперь Верхний крест. Нижний крест. Символы шли туго, пальцы заплетались, но вроде вышло. Во всяком случае, в кубке зашипело, и растворившийся пепел окрасил воду в черный цвет.

Сработает? Или тот, чьим именем вершится заговор, тоже отвернулся от Персиваля?

— Если дозавтрего не полегчает, то придется полновесного клирика искать.

И Персиваль, изо всех сил сдавив руку, опрокинул содержимое кубка на открывшуюся рану.

— Глава 11. О ссорах, письмах и похищениях

Место это было столь древним, что, верно, помнило те времена, когда в Королевстве говорили на латыни, лили кровь в сражениях с кривоногим лесным народцем и славили многих богов. Это место, видя, как меняется мир, менялось следом, но нынешний век оказался слишком быстр, чтобы за ним успеть. И место, оскорбившись, заперлось от времени, и долго хранило пыль и тлен уходящих лет. Но однажды опоры на двери слетели, как и сама дверь, изрядно одряхлевшая. Рассыпались пылью гобелены, расползлись гнилью ткани и меха, и хрупкая сталь старинных клинков пала в бою с пришельцами.

— Вот же пакость! — сказал толстый человек и, сунув в рот кровящий палец, пнул обломки меча. Затем мстительно наступил каблуком и попрыгал, добивая.

— Прекрати немедленно! — велела девица в цветастом наряде. Ее глаза ярко блестели, лицо же наоборот было бледно под слоем белил, а щеки полыхали изрядной порцией румянца. Стоя в центре старого зала, девица оглядывалась. И судя по выражению лица, увиденное было ей не по вкусу.

— Грязно.

— Зато безопасно, — возразил толстяк, вынимая палец изо рта. — Он сказал, что главное, чтоб безопасно. И чтоб потолки высокие.

Потолки в старом зале и вправду были высоки. Четырехугольные колонны распускались гигантскими лилиями, лепестки которых врастали в кирпичную кладку. Кое-где в нее были вделаны крюки, с которых свисали длинные ржавые цепи.

В углу валялось колесо.

— Уберешь тут, — сказал толстяк, подвигаясь к выходу, но девица преградила дорогу:

— А чего это я? Чего если убираться, то я? Как будто некому больше… как будто эти не могут!

— У них другая задача. И не ори!

— Я не ору! Я просто спрашиваю, почему как убираться, так сразу я?!

— Нет, ты орешь!

Оба замолчали, одновременно повернувшись к выходу, и отпрыгнули друг от друга, когда в подвал влетел взъерошенный ворон. Задев толстяка крылом, птица шлепнулась на пол, отряхнулась и заговорила.

— Где? Где? Где?

— Здесь нету. У себя. Чего случилось? — девушка, присев на корточки, протянула к ворону руку, но тут клюнул и, отпрыгнув, заорал:

— Пр-р-ровор-р-ронили! Ур-р-роды!

— Как проворонили? Почему проворонили? — мужчина в велосипедных очках одной рукой держал карлика за горло, второй же методично отвешивала пощечины. От ударов голова карлика болталась, а ноги подергивались. Ворон же, скукоженный и несчастный, сидя на крыше беседки, наблюдал за расправой.

Наконец, экзекутору надоело, и он выпустил жертву.

— Он… он не в то окно полез! Мы ждали. Мы были готовы!

Ворон хрипло каркнул, подтверждая: были.

— А он не в то окно полез… а потом побежал… побежал и… все… — карлик хлюпал и тер кулачками глаза.

— И все. Все будет, когда тебе на шею петля ляжет. А она ляжет, если этот мальчишка обратится в клирикал с жалобой.

— Н-не обратится.

Черная тень скатилась с крыши и, прижавшись к ноге, снова каркнула.

— А ты вообще заткнись.

— Он побоится скандала, — карлик, чуть осмелев, заговорил спокойнее. — Сами подумайте, ладно, если про него узнают. А если про нее?

— Если про нее узнают, то мы, мой имбицильный друг, окажемся в Ньюгейте. В лучшем случае. Но я думаю, ты прав. Он ранен, растерян, а главное — недостаточно опытен, чтобы принять верное решение. Поэтому мы сделаем вот что…

Открыв глаза — какой же странный сон ей виделся! — мисс Эмили обнаружила, что сидит за столом. В правой руке ее — перо. Левая касается ноготками чернильницы.

Горят свечи. И лампа под высоким стеклянным колпаком. И газовый светильник на стене. И в камине бултыхается, мечется из угла в угол косматое пламя.

Жарко. Душно. В темном углу посапывает Мэри, рот ее приоткрылся, а на нижней оттопыренной губе повисла капелька слюны. Вот-вот сорвется, измарает белоснежный воротничок.

Нужно разбудить.

Нельзя будить.

Нужно сделать. Что?

Белый лист приковывает взгляд и уже не выглядит белым, там, под тончайшей пленкой мечутся буквы, ползут, вспыхивают строками и гаснут быстрее, чем Эмили успевает прочесть.

Нет, не так. Острие пера проткнуло чернильную гладь. Подалось вверх. Замерло, дожидаясь, пока соскользнет нечаянная капля. Коснулось бумаги, заскользило, проявляя спрятанные буквы.

Эмили писала быстро.

"Общество любителей петуний "Весенний цветок" уведомляет о продаже семян редкого сорта "Леди Анна" по шесть шиллингов и три пенса за дюжину"

Отложив первое письмо, она взяла второй лист и вновь на секунду задумалась, вглядываясь в бумагу.

"Мой милый Дориан,

Прости меня за боль, которую ты испытал, и знай, что нет в том моей вины.

Узнав о произошедшем, я решилась написать тебе. Отчаяние мое безгранично, а надежда почти умерла. Я ехала в Сити, мечтая о новой жизни и встрече с тобой, и будущее виделось светлым и преисполненным чудес. Однако ныне, оглядываясь назад, я понимаю, сколь наивны мы были.

Нельзя уйти от судьбы.

И она ждала меня в этом доме, который я помню, верно, как помнишь и ты. Не оттого ли бесконечно горько понимать, что место, воплощавшее для нас всю радость безоблачного детства и отрочества, ныне стало тюрьмой.

Запечатанные снаружи окна закрыты для меня изнутри. Слуги — надзиратели, коих я опасаюсь едва ли не больше, чем того, кто затеял сей уродливый спектакль. Я не посмею назвать это имя, ибо ты не поверишь.

Я и не прошу о вере.

Единственное, чего я желаю и о чем молю: будь осторожен! Беги! Уезжай из города, забудь обо мне, забудь о себе прежнем. Возьми новое имя и новую жизнь. Скройся в колониях, ибо лишь там ты будешь в безопасности.

Обо мне не волнуйся. Я уверена, что прямая опасность мне не грозит и, поняв, что упустил тебя, он оставит меня в покое. Быть может, поспособствует скорейшему замужеству с преданным ему человеком, а это — не самая худшая участь для женщины.

Сегодня я передам оба письма с лакеем, который показался мне надежным. Молю Господа, чтобы так и было.

Прощай, мой милый Дориан. И знай, что ты всегда будешь в моем сердце.

Нежно любящая тебя Эмили".

Дождавшись, когда чернила высохнут, мисс Эмили аккуратно сложила письма, сунула их в конверты — два как раз ожидали на столике — и подписав адреса, запечатала.

Затем она вернулась в постель и, едва коснувшись подушки, уснула.

Спустя минуту или две стена рядом с камином скрипнула и разошлась. По комнате потянуло сыростью, и огонь, присев, зашипел. Выбравшийся из тайника карлик подбежал к столу, схватил оба письма и кинулся к щели. Закрылась она также беззвучно, как и открылась.

Сью собиралась домой. Холодно. И туману натянуло, теперь ничегошеньки не видать, а что видать, того бы лучше и не видеть. Ноги озябли, и груди тоже, и под юбкой было сыро да неприятно. Чего стоять? Ведь ясненько, что ничего от стояния не будет. Но денек и без того неудачливый был.

И прошлый тоже.

И позапрошлый.

Девки вроде утешают-успокаивают, да на рожах написано — рады. Она уйдет, им больше места останется. Сью всхлипнула, нарочно громко — авось услышит кто, отзовется.

Никого. Ничего. Только туман гуще и гуще. И гулко екает в груди сердечко, и страшно отступить от фонаря, который хоть и слабенько, а горит, разгоняя белизну.

Белил бы прикупить. И румян. И красок. И корсета нового, красненького да с бантиками. И будет Сью красавицей, как прежде…

Где-то совсем близко заржала лошадь.

— Эй!

Идет кто-то. Странно так идет, частит, точно лошадь, да звук иной, будто в тумане утопленный. Но вот разошлись белые крылья, пропуская черную коробку экипажа. Блеснули золотом дверцы, качнулись шторки и рука в черной перчатке махнула Сью.

Она же глядела на экипаж, не в силах ни бежать, ни подойти. Лошадка одна, но какая-то чудна?я: стала и стоит, ни ухом не поведет, ни хвостом не дернет. И копыта у нее тряпками замотаны.

Нехорошо это.

— Эй, красавица, сколько просишь? Хватит? — рука исчезла и появилась с пригрошней монет. Серебро тускло поблескивало, и от этого блеска Сью стало совсем нехорошо.

Бежать надо!

Бежать и все!

Подхватив юбки, она сорвалась с места и опрометью бросилась в туман. Сзади донесся смех и окрик:

— Куда же ты?

Сью летела, ног под собой не чуя. Скорей! Домой! В теплую конуру к камину, к девкам, что будут сонно ворочаться и ворчать, но от тепла их и голосов страх сгинет.

Вот и дом. И фонарь у входа горит, видать, скряга-Мелли раскошелилась на газ… Сью остановилась, переводя дух. В животе кололо, и в боку тоже. А сердце прямо заходилось, и оттого едва не встало, когда от фонаря отделилась тень и шагнула к Сью.

— Эй, ты чего? — спросила тень, сразу превратившись в Угрумую Фло. — Случилось чего?

Фло говорила, жуя яблоко. Второе, примятое с одного бока, она протянула Сью. И от этого стало так хорошо, так славно, что Сью расплакалась.

— Ну-ну, — Фло неловко обняла и похлопала по спине. — Все будет хорошо…

Укол в шею Сью почувствовала и еще удивилась — откуда ночью осы? А потом туман вдруг прыгнул, накрывая, укутывая, нашептывая на ухо слова давно забытой колыбельной.

Спи, Сью, все будет хорошо…

Спи…

Крепко спи…

Угрюмая Фло, доев яблоко, ловко закинула тело на плечо и шагнула в туман. Черная карета стояла за ближайшим поворотом. Возле нее переминался с ноги на ногу толстяк в черных перчатках.

— И долго мне за тебя работу делать? — прошипела Фло, скидывая ношу на пол кареты.

— Но она испугалась…

— Ты бы еще на мо?биле сюда приехал.

— Но я подумал…

— Знаешь, тебе лучше бы не думать. — Фло, плюнув в стеклянный глаз коня, протерла рукавом. — Если он узнает, что ты экипаж трогал…

— Он сам сказал, что можно, — толстяк, склонившись над лежащей девушкой, старательно обматывал запястья тонкой веревкой. Связал он и щиколотки, а в рот сунул мятую тряпку.

— Можно, чтобы аппараты перевезти, а не… какой же ты дурачок у меня, — Фло вдруг улыбнулась и нежно прижалась к широкой спине. — На вот яблочко. И давай, уходи, завтра увидимся.

— Уберешь, да?

— Уберу, уберу.

Она стояла и смотрела, как черный экипаж растворился в тумане, затем хмыкнула и, сгорбившись, побрела к дому. Одинокий фонарь у его входа почти погас.

Неожиданно это показалось дурным предзнаменованием.

— Глава 12. В которой в общем-то ничего важного и не происходит

Очнуться мне помогла пара пощечин, пожалуй, излишне крепких, что заставило усомниться в их необходимости. Впрочем, сомнения исчезли в тот момент, когда в поле моего зрения появился Персиваль. Его лицо выражало искреннюю обеспокоенность и, как мне показалось, страх.

— Ты живой? — спросил он, помогая мне сесть.

Кажется. Во всяком случае щеки горят от пощечин, а поскольку мертвецы чувствовать не способны, я сделал вывод, что жив.

— Болтаешь, значит, живой, — удовлетворенно заметил Персиваль, отодвигаясь. — Я уж думал, что все.

Я тоже. Боль была чудовищной. Кажется, прежде чем потерять сознание, я кричал, а Персиваль зажимал рот, и кожа его остро пахла кровью.

Сейчас же рука не ощущалась, точно ее и не было вовсе, хотя была, перевязанная кое-как, с серым пятном, просочившимся сквозь слои тряпок, и запахом гнильцы. Я попробовал пошевелить пальцами, но не вышло.

— Не дергайся. Через пару часов отпустит.

— С-спасибо.

— Расти большой, — хмыкнул Перси. — Ну? Мы как, в расчете?

В расчете? Ну да, конечно. Услуга за услугу, и не более того. Глупо было бы ждать иного.

— Если в расчете, то я пошел, наверное.

— Наверное, да.

Я смотрел, как он уходит, кутаясь в простыню, словно римлянин в тогу. Я думал о том, что в этом человеке, который и близко не является джентльменом, а скорее даже наоборот, нашлось достаточно благородства, чтобы предложить мне помощь. Но вместо благодарности я испытывал сомнения. А потому спросил:

— Ты ведь украл пепел, верно?

Персиваль обернулся и сжал в кулаке влажный хвост простыни.

— Я не знаком с вашими правилами, но полагаю, что вещи столь ценные полагается возвращать на хранение…

Его лицо, изуродованное кровоподтеками, было страшно, а звук, вырвавшийся из груди, напоминал рычание.

— Слушай ты, Дорри…

…ненавижу, когда меня так называют.

— …ты можешь себе думать, чего тебе там захочется. Только держи-ка свои мыслишки при себе, понятно? Какое твое собачье дело, откудова что взялось? Взялось и радуйся. А то в следующий раз, когда тебе случится погулять, оно может и не взяться. Понятно?

Более чем.

— Извини, я не хотел оскорбить тебя подозрением…

Хотел. Оскорбил. Вернул все на круги своя, потому что так, пожалуй, уютнее.

— Ты не хотел. И ничего не говорил, — Персиваль подхватил грязный ком одежды. — А я ничего не слышал. Мы с тобою вообще сегодня не встречались.

Наверное, так было правильнее всего.

— Стой. Погоди, — я должен был сказать еще одну вещь, пожалуй, из всего, что я наговорил сегодня, лишь это было действительно важным. — Тебе не стоит участвовать в боях. У тебя спина сорвана!

— Знаю, — спокойно ответил он и вышел, аккуратно прикрыв дверь.

Оставшись наедине с собой, я попытался восстановить события минувшей ночи, которая была не просто неправильно — невозможной!

Итак, сначала моя нечаянная визитерша и сделка, за которую мне немного стыдно. Кубок с кровью стоит на месте. Может быть?.. Нет, пожалуй, на сегодня с меня хватит экспериментов.

Далее была ничем не примечательная прогулка по Сити. Ограда. Преобразившийся сад. Девчонка-горничная и ее ухажер. Обрывок разговора. Новость о болезни Эмили. Незапертое окно. Ожог. Побег. Подвал старого паба и кулачный бой. Черный Джованни и Персиваль. Голиаф и Давид, потерявший пращу. Бессмысленная жестокость и азарт толпы. На какой-то миг захлестнуло и меня.

Давид не выдержал атаки, упал. И видеть это было неожиданно горько.

Я перевел взгляд на руку, которой по-прежнему не ощущал, чему, наверное, следовало бы радоваться, только как-то не получалось.

Почему на окнах появились печати? Эмили не хотела видеть меня? Но тогда ей достаточно было сказать. Защищалась? Но от кого?

Я прошелся по мастерской. Когда двигаешься, и думается легче. Если допустить, что печати — суть следствие, то должна быть причина. Какая? Обморок… Обморок имеет смысл, если является одним из симптомов болезни, сама мысль о которой приводила меня в ярость.

Но это невозможно! Не в Сити! Не в Мэйфилде! Не с Эмили!

И почему она, поняв, что происходит, не обратилась в ближайший клирикал?

Я не знал, но намеревался узнать.

Впрочем, как всегда, жизнь изрядно подкорректировала мои планы. Несколько часов сна, поверхностного и наполненного побегами и погонями, сменились бодрствованием и лихорадкой, от которой я то мучился жаждой, то исходил испариной. Опасаясь вопросов, я заперся в комнатах и выходил лишь глубокой ночью, когда в доме затихала жизнь. Я что-то ел и пил, не особо различая вкус, и возвращался в нору. Не знаю, как Персиваль объяснил мое отсутствие, но ни миссис Мэгги, ни мисс Пэгги не беспокоили меня.

Суток через двое лихорадка отступила, а кожа на руке посерела, растрескалась, а после и вовсе слезла крупными лохмотьями, обнажив мертвенно-белую, осклизлую подложку. Как ни странно, стало легче.

В тот вечер я совершил вылазку в гостиную, где прибрал все газеты, которые удалось найти. И совсем не удивился, отыскав объявление, которого ждал так долго. Я снова и снова перечитывал его, пока не заучил наизусть, и, заучив, повторял про себя слова, вычленяя из них нужное.

Газета была сегодняшней.

Вернувшись в мастерскую, в которой следовало бы навести порядок, я снял с полки кубок — действовать только левой было крайне неудобно — и поставил перед собой.

Отстоявшаяся кровь отчетливо отдавала мятой и ко всему расслоилась. Сквозь мутновато-желтый слой сыворотки проглядывала густая чернота слипшихся кровяных телец, а на стенках кубка остались характерные беловатые кольца соли.

Еще сутки и все это добро можно будет вылить. И наверное, так и следовало сделать, ведь исход этого эксперимента был известен, но… стеклянная палочка пробила оба слоя. Пойдя по кругу, она всколыхнула тяжелую муть эритроцитов, смешав их с сывороткой, как неловкий купальщик, поднимая болотную жижу, мешает ее с чистой водой.

Секунда и напиток готов.

Ночной горшок из майсенского фарфора тоже.

— Ваше здоровье, — сказал я портрету великого итальянца, потому что больше говорить было не с кем.

Три глотка я сделал с закрытыми глазами, стараясь не обращать внимания на вкус. Все будет нормально. На этот раз мне нужна доза, а значит, все не может не быть нормально.

Тепло расползалось по телу, выжигая остатки болезни. Кожа розовела, сосуды набухали, проступая бурыми веревками, в голове шумело.

Хорошо.

Почти еще хорошо.

Уже не очень.

Совсем мерзко. Некоторое время я давил рвотные позывы, уговаривая себя перетерпеть, но потом сдался. Синие розы на белом фарфоре печально поникли. Впрочем, им было не впервой…

Чуть отдышавшись и прополоскав рот водой, я занялся тем, чем следовало заняться изначально — уборкой. И когда я почти закончил, в дверь мастерской постучали.

— Глава 13. В которой юная леди проявляет настойчивость, а в цирке ломается единорог

Конечно, Минди и прежде доводилось видеть вампиров, некоторых так весьма и весьма близко. Но они как раз-то и не считались. Являясь новообретенными друзьями папеньки, все как один были в годах, отличались крайней занудностью и каким-то вовсе уж необъяснимым желанием выдать Минди замуж.

Их послушать, так вершина мечтаний всякой порядочной девушки возраста Минди — достойная партия. И слушая, Минди преисполнялась стыдом, поскольку мечтания ее ну никак не годились для порядочной девушки.

И папенька от тех разговоров расстраивался…

Но Дориан Дарроу, механик и магистр математики, не выглядел ни старым, ни занудным. Более того, он был возмутительно молод и весьма собой интересен.

Для вампира, разумеется.

— Извините. Мастерская закрыта. Временно, — сказал механик и магистр, почесывая когтем нос. Нос был хорош — крупный и с горбинкой, совсем как на том портрете, где папеньку рисовали в обличье императора. Вышло красиво и очень нарядно. Особенно плащик красненький миленьким вышел.

— А я по делу, — ответила Минди, стараясь не сильно глазеть: вдруг он тоже стеснительный, как тот вчерашний тип, который вздыхал, вздыхал над пюпитром, а после в обморок грохнулся вроде бы как от избытка чувств. Хотя Минди подозревала, что виноваты вовсе не чувства, а излишне туго затянутый корсет, но мнение свое оставила при себе.

Впрочем, Дориан Дарроу в обморок падать, кажется, не собирался, хотя и выглядел довольно скверно. Кожа, бледная, как у всех вампиров, отдавала прозеленью, волосы цвета мокрой соломы слиплись прядками, а на макушке так и вовсе стояли дыбом.

И рубашка мятая. Шейный платок развязался, повис, словно полотенце, через шею переброшенное.

— Леди, я буду весьма благодарен вам, если…

И Минди решилась:

— Меня зовут Минди Беккет. И я хочу на вас работать.

— Что? — он опешил, и Минди воспользовалась ситуацией. Папенька ведь сам учил, что если противник поддается или мешкает, то надо наступать. А еще, что у Минди деловая хватка, только вряд ли это было похвалой…

— Вот, — она протянула газеты, которые предусмотрительно захватила с собой. — Вы пишете об открытии мастерской.

Объявления были предусмотрительно обведены, а рядом с одним Минди даже восклицательный знак поставила. Так, для пущей экспрессии.

— И что?

— Время. Мастерская, которая начинает работу в десять часов пополудни, а прекращает за час до рассвета, показалась мне весьма занятным местом. И я подумала, Минди, почему бы тебе не заглянуть туда? Ох, простите, иногда я разговариваю сама с собой, папенька считает, что это потому, что мне больше не с кем разговаривать, но на самом деле мне так проще и…

— Постойте, — он отряхнулся и, пригладив взъерошенные волосы, уточнил. — Вы хотите работать здесь?

— Хочу, — Минди похлопала ресницами так, как ее учили кузины. Вот бы еще научиться выражение лица делать такое же, по-овечьи обреченное.

— Но это невозможно!

Ну вот. Договорилась. Ничего еще не сказала, а уже выгоняют. Конечно, оно с самого начала было понятно, что ее выгонят, однако же…

— Послушайте, если все останется так, как сейчас, ваша мастерская умрет. Вы ведь, верно, удивляетесь, отчего никто не спешит к вам?

— И отчего?

Смеется? Ну и пускай. Минди не привыкать, что над ней смеются. Зато папенька ее любит!

— Оттого, что вы вампир. У вас клыки и все такое… и кровь вы пьете.

— Ну да, пью, — странным тоном ответил он. — Если это все, то будьте так любезны оставить меня в покое.

— Не буду.

Кузины говорили, что у Минди нет манер. Ну и пускай, зато благодаря папеньке и закону о собственности у нее есть двадцать тысяч фунтов годового дохода и доля в серебряных рудниках. И верно папенька говорил: с такими деньжищами манеры — не аргумент.

И Минди заговорила так, как обычно разговаривала с управляющим.

— Во-первых, вы принимаете заказы в то время, когда большинство ваших клиентов уже спит. Во-вторых, дислокация мастерской крайне неудачна. Кому и что здесь может быть нужно? Часы починить? Кухонную плиту? Газовый рожок? Это не ваша специальность.

— А вы и мою специальность успели заметить?

— В-третьих, ваше рекламное объявление излишне скромно и расплывчато. В-четвертых, следует написать письма людям, которые могут заинтересоваться…

— Хватит!

— В-пятых, я могла бы взять это на себя. Корреспонденция. Прием заказов. Бухгалтерия. О нет, ничего не говорите, это ничуть не сложнее домоводства. Между прочим, папенька всегда давал мне на проверку свои бухгалтерские книги и ни разу я не…

Он вскинул ладони, не то умоляя замолчать, не то сдаваясь на милость. В обоих случаях, выслушать стоило. На всякий случай, запоздало вспомнив один из полученных уроков, Минди потупила взор и сложила руки так, как в книжке нарисовано было.

Поза оказалась не только глупой, но и неудобной.

— Я не могу позволить себе секретаря, — очень мягко сказал Дориан.

А Дориан — хорошее имя, не мягкое, и не твердое, в самый раз. И папеньке он бы приглянулся.

Папенька любит тех, кто своим умом жить собирается.

— А я не собираюсь наниматься в секретари. Я хочу быть вашим компаньоном. Я хочу работать. Я хочу учиться. Пожалуйста!

Молчит. Небось, подбирает вежливые словечки, чтобы выставить ее за дверь со всем политесом. Здесь они все такие. Лживые. Говорят одно, в глазки заглядывают, стишки читают да в любви клянутся. Но стоит захотеть чуть иного, чем им правильным кажется, так сразу и любви конец приходит.

— Я… я готова вложить в мастерскую… сто фунтов. Двести. Триста. Столько, сколько скажете! — Минди закусила губу, чтобы не расплакаться.

— Зачем вам это?

Зачем? Да Минди тысячу и один раз задавали этот вопрос. И ответ она заучила наизусть:

— Потому что я имею право.

Снова молчание. Взгляд, под которым бы съежится и не дышать. Точно так же смотрела на Минди мисс Сюзанна. Правда, глаза у нее были совсем даже не красные, а серые, обыкновенные, но выражение лица один в один.

— Вы ведь женщина.

Ну конечно, она женщина! Господь всеблагой, дай сил на этих идиотов! И терпения. И сдержанности тоже, а если еще останется, то немного манер, за которыми тут все так убиваются.

— А вы считаете, что женщина по природе своей не в состоянии сравняться с мужчиной? — Минди сделала шаг, подняв веер, словно шпагу. — Что умственная деятельность для женщины крайне вредна? Что она способна вызвать Uterus pendulans? Как там было у Платона? У женщин та их часть, что именуется маткой, есть не что иное, как поселившийся внутри них зверь, исполненный детородного вожделения, когда зверь этот в поре, а ему долго нет случая зачать, он приходит в бешенство, блуждает по всему телу, стесняет дыхательные пути и не даёт женщине вздохнуть, доводя её до последней крайности и до всевозможных недугов…

Дориан Дарроу, магистр и механик, вспыхнул румянцем. До этого дня Минди не доводилось видеть краснеющих вампиров. Что ж, зрелище было преудивительным.

— В-вы не правы, — чуть заикаясь произнес он. — П-платон не прав. О, прощенных ангелов ради, да откуда вы взялись на мою голову?

— Из Бастона, — с гордостью ответила Минди и на всякий случай уточнила. — Америка.

Когда он сказал, что согласен, — Минди ушам своим не поверила. Если это не чудо, то нечто, весьма чудо напоминающее.

— Спасибо тебе, Господи, — совершенно искренне сказала она, когда Дориан вышел. Он, конечно, вежливо спросил ее разрешения, перед тем как удалиться, но можно подумать, если бы Минди сказала "нет", он бы остался.

Впрочем, дело было в ином.

Совершенно в ином!

Минди вздохнула и, пользуясь случаем, осмотрелась.

Пыльновато. Грязновато. И пахнет как-то не очень. Конечно, на рудниках или там в порту воняет сильнее, не говоря уже о той рыболовецкой шхуне, которую папенька купить собирался и ездил смотреть, а Минди с ним…

Со стены на Минди подозрительно поглядывал бородатый мужчина в старинном наряде, чье лицо показалось знакомым. Некоторое время Минди честно пыталась вспомнить имя. Не вышло. Зато под портретом обнаружился прелюбопытнейший альбом с чертежами. И парочка книг, кажется, на итальянском. Или это латынь? Или немецкий? Хотя нет, немецкий Минди немножко знала — у папеньки одно время в камергерах ходил беглый австриец. Смешной.

Книги Минди, полистав, отложила — ничего интересного. То ли дело стеллажик со всякой всячиной. Или вон та стойка с разными скляночками. Скляночки тоже быстро надоели.

А Дориан — интересно, прилично будет называть его по имени? Наверняка нет. Ну и ладно, ну и пускай, про себя-то можно — Дориан возвращаться не спешил.

И Минди продолжила экскурсию. Цинковая ванна с седоватым налетом солей и двумя баллонами, от которых внутрь сползали провода. Сияющий медью таз и фарфоровый кувшин с синими розами. Полотенца. Рогатая вешалка с фартуками из плотной ткани и перчатками. Маска стеклянная. Ее Минди примерила и не без сожаления отложила — великовата. Очки толстые и широкие, как у велосипедистов… надо будет заказать себе такие же! И фартук тоже. И перчатки. И…

— Позвольте узнать, чем вы тут занимаетесь? — мягко спросил кто-то, и Минди с визгом подпрыгнула, выронив очки.

И конечно же, они разбились…

— Я…я… извините… вас не было и вот…

Кивнул. Смотрит. Ждет чего-то. А вдруг сейчас возьмет и в шею вцепится? Что Минди про него знает? Ничегошеньки.

— Я новые куплю. Обещаю.

А глаза у него какие-то светлые слишком. И уж если с камнями сравнивать — вчерашний-то обморочный все про сапфиры лепетал — то и не рубины благородные, а шпинель максимум.

Переоделся. В сюртуке и с платочком этим, изящно повязанным, сделался похож на всех ухажеров сразу, отчего Минди тотчас стало скучно.

Дориан моргнул, отодвинулся и, кашлянув, произнес:

— Я был бы вам весьма благодарен, мисс Минди, если бы вы не прикасались ни к чему здесь без моего разрешения.

И все? А как же крик? Папенька когда злился, так всегда кричал. Правда, он и отходил легко, и сразу начинал прощения просить, и…

— Хорошо, — сказала Минди, потому что не знала, что еще можно сказать.

Затруднение ее разрешилось, когда одновременно раздались стук и скрип открывающейся двери. На пороге появился лысый человечек в ярко-зеленом камзоле с пышными рукавами. В руках он сжимал треуголку и вызолоченную трость.

— Извините, — произнес он, близоруко щурясь. — Я по объявлению.

— Тоже работать хотите?

Человека вопрос Дориана удивил.

— Работать? Ну нетушки, я у мэтра Марчиолло работаю. И нам механик нужен. Срочно. У нас в цирке единорог сломался…

— Глава 14. О том, что наличие и отсутствие клыков никоим образом не сказывается на женской натуре

Вечерний чай удался. Леди Фэйр несколько беспокоилась, что ужасное происшествие, о котором она старалась забыть, скажется на репутации дома, но, похоже, обошлось. Прибыли все, за исключением леди Джейн Канопи, приславшей визитную карточку с извинениями.

Это было весьма мило.

Чай подали в малой гостиной.

— Представляете, я слышала, что свадьба все-таки состоится, — Летиция держала чашку с преувеличенной осторожностью и пила, едва касаясь губами фарфора.

Эта ее манера демонстрировать манеры несколько раздражала.

— Ты о ком, дорогая? — поинтересовалась Оливия, больше для того, чтобы поддержать беседу. В настоящий момент ее куда больше интересовало шоколадное печенье.

— Об Ольге, естественно.

— По-моему эта девица совершенно невозможна! — высказала общее мнение Эгимунда. Сегодня ей каким-то чудом удалось затянуться до дюймов тридцати, да и изумительный тамашиновый цвет платья удачно подчеркивал белизну кожи. — Бедный мальчик…

Леди дружно вздохнули. И Черити, пользуясь возникшей паузой, застрекотала.

— Я когда услышала, то едва не лишилась чувств. И заболела. Да, да, заболела совершенно! Я все думала о том, как трагична его судьба, и жалела Ольгу. Да, да, жалела, пока не узнала, что Ульрик сделал предложение! Он даже не стал дожидаться окончания траура!

Ручная крыса, до того мирно спавшая на пуфике, завозилась и настороженно уставилась на хозяйку. И когда тонкая ручка в перчатке коснулась белой шерсти, леди Джорджианна с трудом сумела сдержать дрожь. Все-таки эта их привычка таскать повсюду крыс отвратительна… и Нико пришлось запереть. Бедняжка, верно, вся исстрадалась уже.

— Это нехорошо, — Оливия, дожевав печенье, принялась за сэндвичи.

— Это невозможно, — мягко заметила леди Фэйр, припоминая все, что доводилось слышать о Хоцвальдах. Выходило до обидного мало.

— Возможно! Он уже обратился к его преосвященству за особой лицензией.

— Сдерут втридорога…

Черити тоненько засмеялась и, пересадив крысу на платье — вот мерзость! — произнесла:

— Я думаю, что эти расходы Ульрик еще выдержит… — пригубила, наслаждаясь всеобщим вниманием, которое не так часто ей выпадало, и продолжила. — Но откладывать свадьбу не в его интересах…

— А фон Пуфферху очень хочется видеть дочь княгиней, — встряла Летиция, перехватывая инициативу. Черити осталось лишь улыбнуться. При этом верхняя короткая губа ее приподнялась, обнажив клычки…

Два черных пятнышка на белой шее.

Леди Фэйр вздрогнула и, спеша отогнать внезапное видение, совершенно невежливым образом перебила Летицию.

— Я слышала, что за ней двадцать тысяч фунтов дают. По-моему, довольно веская причина поспешить со свадьбой.

Получилось несколько грубо, но кажется, никто не обратил внимания.

— И это, я вам скажу, еще мало за то, чтобы сделать княгиню из вчерашней торговки. Господи, да вы посмотрите, во что превращается свет! С каждым днем их становится все больше и больше. Право слово, я уже почти смирилась с тем, что остаток жизни мне придется провести среди этих, с позволения сказать, "баронесс".

Теперь Черити определенно злилась. Впавшие щечки ее пылали румянцем, губа задралась еще сильнее, обнажив не только зубы, но и бледные десны.

— И я не могу понять одного: неужели Хоцвальду настолько безразлична родовая честь, чтобы мешать кровь с этой… с этой…

— Баронессой, — подсказала Летиция, протягивая руку, чтобы погладить крысу. И та позволила, даже перевернулась на спину, подставляя белесый живот.

— Да, баронессой. Спасибо, милая.

Дамы обменялись улыбками, и знай их леди Фэйр чуть хуже, решила бы — и вправду подруги.

— Да ладно вам, — Оливия задумчиво разглядывала крохотное пирожное, украшенное алой вишенкой. Как это у нее получается столько есть, и не толстеть? Или она какие-то особые корсеты заказывает? — Это у них семейное. В свое время и старый князь… отличился.

— Mesalliance? — с придыханием уточнила Эгимунда. И Оливия кивнула, но развивать тему не стала. Жаль.

Убранный умелою рукой подвал преобразился. Миткалевые полотнища прикрыли потемневшую кладку, на пол лег толстый слой сена, а на ржавых цепях повисли светильники причудливых форм. Один походил на стрекозу, второй — на виноградную гроздь. Правда, оба давали одинаковый мертвенно-белый свет. Он заливал подвал, отражаясь в высоком зеркале и букете стеклянных цветов, скользил по рыжей меди разложенных на столе деталей и робко трогал лезвия стальных ножей.

Впрочем, даже он не решался заглянуть в дальний угол подвала, где вдоль стен рядом стеклянных пилястр выстроились капсулы. Были они квадратные, прозрачные и заполненные густой жидкостью темно-золотого цвета. В нескольких, окутанных паутиной проволоки, жидкость светлела, позволяя разглядеть очертания тел. От этих Фло старалась держаться подальше. Не нравились они ей. Напоминали старое бабкино украшенье — кусок янтаря с застывшими в нем мошками. Правда, украшение пришлось заложить, но память-то осталась. От памяти никуда не деться.

Никуда.

— Фло, Фло, помоги мне, — раздалось тихое. Фло отвернулась и запела, чтоб не слышать.

— Фло, пожалуйста…

Тощая рука пролезла сквозь прутья решетки, пытаясь ухватить за юбку. Пришлось шлепнуть метлой. Ну чего они все такие? Цепляются-цепляются за жизнь, как будто в ней есть хоть что-то хорошее? Ничегошеньки. Фло точно знает.

Она аккуратно протерла столы, смахнула метелкой из гусиных перьев пыль, добавила соломы и, достав из корзины стопку сложенных простынь, еще сохранивших едковатый аромат мыла, задумалась. Полученные указания были предельно ясны, но… Страшно подумать, что будет, если Фло ненароком разобьет капсулу.

— Фло, Бога ради!

Кричит. А вроде бы успокоилась. И даже есть начала. Ее, небось, в жизни так не кормили. И зачем, спрашивается? Перевод продукта и все.

Фло подцепила край простыни на палку и попыталась набросить на крюк, венчавший капсулу. Вышло попытки с пятой.

— Он убьет меня… убьет…

Фло аккуратно растянула ткань, закрепляя булавками за проволочные петельки. Закончив, пересчитала простыни в корзине. Полторы дюжины — ровно по числу капсул. Крайние, правда, велено не трогать, но оно и к лучшему.

— Фло, ты жестокая… ты не можешь так со мной поступить!

— Заткнись, — велела Фло, серьезно раздумывая над тем, чтобы занавесить и нишу с клеткой. Глядишь, тогда и поутихнет.

И чего он тянет? Почему не сделает ее тихой, как ту, вторую, которую привел сам? Та спокойно сидит в уголочке, перебирает нанизанные на нитку цветные кольца и улыбается. Одно слово — сумасшедшая. Зато ласковая. Сядешь с ложечки кормить, тотчас улыбается, журчит что-то на своем, безумном, языке, головой под руку норовит нырнуть и трется по-кошачьи. Короткие волосики ладошку колют, и шрамик на затылке прощупывается.

Ее вот жалко.

С пятой капсулы Фло приноровилась цеплять простыню и дело пошло.

Фло даже напевать начала…

— А голос у нее — просто ужас! — Летиция закатила глаза, не переставая говорить. — А репертуар… я просто не знаю, что делать! Я строго-настрого запретила моей Хоупи разговаривать с этой девицей! Да даже смотреть в ее сторону! Гувернантке так и сказала. Вы, мисс Пэддингтон, должны следить за моей малышкой! Эта американка — сущее наказание и я не желаю, чтобы Хоупи брала с нее дурной пример.

Леди Фэйр слушала в пол-уха. Беседа, вполне привычная и обыкновенная, вдруг перестала быть интересной. Какое Джорджианне дело до этой, незнакомой в сущности, девицы, которую Летиции пришлось взять в дом? Никакого. И до самой Летиции тоже: меньше тратиться надо, тогда и не придется протекцию составлять всяким там…

— А недавно, представляете, заглядываю я в буфет, а там…

…мышь повесилась от тоски.

— …все замки на бутылках открыты! И эта девица, глядя мне в глаза, наглейшим образом заверяет, что людям следует доверять, и эти замки — признак неуважения.

— А я не закрываю, — вяло заметила Оливия, которая уже устала жевать и теперь просто сонно таращилась на подруг.

— Конечно, — взвизгнула Летиция, — ты ведь… такая доверчивая.

…точнее сказать глупая. И ленивая. И еще денег у тебя хватает, чтобы тратить их на кормежку слуг. Несказанное читалась в тускло-красных глазах Летиции. Но сжатые губы прочно запечатывали слова.

— Мне кажется, — Черити нарушила неловкое молчание. — Тебе следует отослать ее. Напиши кузену, что девушка…

— Еще не готова выйти в свет, — подсказала Джорджианна, страстно желая, чтобы этот бессмысленный разговор поскорее закончился.

— Именно.

— Не могу. Кузен расстроится. Он так обеспокоен судьбой этой девушки…

…скорее состоянием ее отца, которое может поспособствовать улучшению состояния самого кузена, да и Летиции тоже. Или не поспособствовать. И тогда замечательная Хоупи — тусклая девица с идеальными манерами и напрочь отсутствующими мозгами — останется в старых девах.

Сложные ныне времена.

— …он надеется, что сумеет устроить ей партию с каким-нибудь приличным человеком…

…если слухи о состоянии американки не преувеличены, то из желающих выстроится очередь.

— …но я право слово не уверена, что справлюсь, — завершила монолог Летиция и коготком сняла слезу с ресницы. Снова наступило молчание. Ну нет, Джорджианна не собиралась откликаться на эту, молчаливую, но тем не менее явную, просьбу. Другие найдутся.

И нашлись. Эгимунда, вздохнув, предложила:

— Хочешь, я и для нее приглашение отправлю? Правда до бала всего-то неделя, но…

— Боже, благослови твое милосердное сердце! Ты не представляешь, как ты меня выручила.

Представляет. И пусть породистое, хотя и несколько заплывшее жирком лицо Эгимунды выражает лишь искреннюю радость, но кому как ни Джорджианне знать: дело не в милосердии. Дело в кузене.

И ведь все всё понимают: девица получит породистого мужа. Он — богатую жену. Летиция — благодарность и приданое для своей дуры. Эгимунда — возможность спровадить бедового родственничка за океан.

Так какой смысл во всех этих играх?

Господи, да что с ней сегодня такое? Джорджианна сжала зубы, чтобы не застонать от боли и раздражения. Жилка на виске вдруг задергалась, мелко и часто, и биение это породило огненные точки в глазах. Точки рассыпались, разлетались, оседая на белоснежном фарфоре и винно-красной обивке кресел. Расползались по ковру и паркету, по панелям, расписанным под розовое дерево, и по складкам необъятной юбки Эгимунды. Точки блестели на клыках Черити, в серьгах Оливии и в глазах Летиции.

Точки были повсюду.

Как мошкара.

И зудели точно также, за этим зудением исчезали прочие звуки.

— Джорджианна, милая, тебе дурно? — прикосновение Летиции — ледяные пальцы, даже через перчатку чувствуется — привело в чувство.

— Ты так побледнела!

— Просто ужасно!

Ужасно. Та девица тоже была бледна. И пятна на шее. Как вообще Джорджианна могла забыть про те пятна?

— О нет, все замечательно.

Все отвратительно!

— …просто эта погода так часто меняется…

Леди Фэйр говорила с нарочитой бодростью, думая лишь об одном: если и вправду девушку убил вампир, то почему расследованием занимается полиция, а не клирикал?

И окна запечатывать не стали. И двери. И… и неужели права была мадам Алоизия, когда сказала, что жертва случайна, а убить хотели Джорджианну?

Эта мысль неожиданно прочно засела в голове леди Фэйр, отравив остаток вечера. И Джорджианна совсем не удивилась, когда Черити — она всегда уходила последней — вместо прощания сказала:

— Бедняжка. Как я тебя понимаю! Мой Патрик тоже грезил об этой девице, но к счастью, она его отвергла…

— Какая девица?

Девиц сегодня было что-то многовато.

— Она называет себя мадмуазель Лепаж. Якобы француженка. Но на самом деле, если хочешь знать, из французского у нее только имя и это по?шло!

Имя это Джорджианна слышала. Где? Не помнила. Она стала забывчивой в последнее время. И голова опять болит, а мошкара прыгает-плещется перед глазами. Дразнит.

— Ох, дорогая, сразу видно, что ты давно не была в театре. Оно и к лучшему. Зачем себя расстраивать? Хотя не спорю, она весьма хороша и голос сильный… Патрик ценит красивые голоса. Но зачем ей мой Патрик, если есть Джордж?

И Черити мило улыбнулась, сделавшись похожей на свою крысу.

— Глава 15. В которой Дориан Дарроу посещает почту и зверинец, а также берется чинить единорога

И как я позволил уговорить себя на эту авантюру? И речь шла отнюдь не о предрассветной прогулке, а о девице, сидевшей в опасной близости.

Американка, чему я охотно верю. Богата, сколь можно судить по наряду. Избалована. Не слишком красива, если не сказать больше. Она была довольно высока, пожалуй, даже слишком высока для девушки, при том напрочь лишена какого-либо изящества. Элегантный наряд невообразимым образом лишь подчеркивал широкие плечи, мускулистую шею и излишне полные руки. В широких ладонях ридикюль казался совсем уж крохотным, а сбившаяся чуть набок шляпка придавала Минди весьма лихой вид. Лицо ее отличали крупные черты и веснушки, обильно усеявшие и нос, и щеки, и лоб, и даже шею. Волосы имели тот особый, морковно-рыжий оттенок, свидетельствовавший о вспыльчивости и непостоянстве натуры.

Так может она сама передумает?

Ох, вряд ли стоит на это рассчитывать.

— А знаете, мне уже нравится! Я и представить себе не могла, что все будет так интересно! — сказала Минди и, сняв шляпку, кинула на обитое бархатом сиденье. — Я до последнего момента была уверена, что вы мне откажете.

Я и должен был отказать.

— Ну а вы оказались таким милым…

Скорее временно потерявшим ясность мышления.

— Вы себе представить не можете, до чего здесь тоскливо. Я только и слышу, что нельзя, невозможно, неприлично…

— Юной леди…

— Вот! И про юную леди тоже. Хотя посмотрите на меня, разве я похожа на этих ваших леди?

Ничуть. Леди приличествует скромность, сдержанность и доброта. Насчет последнего не знаю, но первые два качества у Минди отсутствуют напрочь. Она настойчива, навязчива, нагла. И лучше бы мне сделать так, чтобы она сама убралась из мастерской.

Я отвернулся к окну. За толстым стеклом чудесного густо-лилового цвета проплывала улица.

— Я папеньке так и сказала, что ничегошеньки не выйдет из этой его затеи. А он вдруг заупрямился. Я знаю, что это Сиби во всем виновата…

Дома цвета пармских фиалок. Редкие экипажи и уже почти погасшие фонари. Бледно-лиловый туман и отражение нашего экипажа в стеклах случайных витрин.

Правильно ли я сделал, согласившись на эту поездку? Экипаж выглядел вполне надежным, саквояж с плащом и маской я захватил, но…

— …но теперь Сиби знает, что для меня лучше!

…но смутное ощущение неудобства не отпускало.

— Я думаю, что она попросту хочет избавиться от меня и…

И впереди показалось здание третьего почтового отделения. Я узнал старого льва на постаменте-кубе из которого вырастал стебель газового фонаря, кованую ограду и две престарелые колонны. Совпадение? Если так, то удачное. Я постучал в стенку, и Минди замолкла.

— Будьте добры остановиться, — попросил я, когда заслонка, отделяющая нас от кучера, приоткрылась. — Я быстро.

— Плащ накиньте, — посоветовал Адам. — Уже почти светает.

Совет разумный и своевременный. Минди же, встрепенувшись, спросила:

— А вы куда? Можно я с вами?

— Нет?

— Почему?

Отвечать я не стал: выбрался из кареты, поежился — снаружи и вправду ощущалось приближение рассвета — и направился к зданию. Проходя мимо льва, привычно поклонился — приятно увидеться со старым знакомым — и ускорил шаг. Вот и колонны с цветочными капителями, почти вросшими в древний портик. И медная табличка, натертая до блеска. И приоткрытая дверь ночного отделения.

Прежде, чем войти, я перехватил трость и повернул, высвобождая клинок.

Но внутри было тихо, пусто и спокойно. Стояли столы, лежали бумаги, горели масляные лампы и вяло жужжали мухи. Сухонькая леди в старомодном платье с рукавами-буф что-то объясняла клерку, который слушал, кивал и с трудом сдерживал зевок.

Второй служащий подремывал над газетой, и рука его, лежащая поперек листа, позволяла прочесть заголовок: "Кровавое убийство на Сэмпти-стрит"

Я постучал пальцем по столу, человек встрепенулся, поправил съехавшие с хрящеватого носа очечки и сиплым голосом спросил:

— Чего надо?

— Будьте добры. На мое имя должен был быть оставлен пакет. Антуан Анси, Шелли-роуд три.

Сонный взгляд стал еще более сонным, движения ленивыми, а голос сиплым.

— Сейчас…

Отсутствовал он довольно долго, а вернувшись, небрежно бросил на стойку конверт.

К карете пришлось возвращаться бегом. Солнце, еще не поднявшееся над горизонтом, уже успело пропитать воздух жаром лучей.

— А мне папенька почти не пишет, — сказала Минди, помогая забраться в уютное и безопасное нутро экипажа. — А когда пишет, то лучше бы и не писал. Твердит, как заведенный — будь послушной, веди себя достойно и… и раньше ему все равно было, раньше он меня и так любил, а теперь вот…

Я закрыл глаза, уговаривая себя набраться терпения. Письмо от Эмили жгло карман.

Цирк мэтра Марчиолло вырос на пустыре. В центре расправил полотняные крылья огромный шатер, окруженный цветастыми горбами более мелких палаток. Надрывно звенела карусель. Гремели голоса зазывал. Орали осёл и запертые в золоченой клетке павлины. На тугой струне каната выплясывала девица в балетной пачке. Увидев нас, она приветливо помахала рукой, и Адам с гордостью произнес:

— Моя дочь!

Минди глазела по сторонам, охала, ахала и взвизгивала, то и дело дергая меня за рукав. Ей было интересно буквально все и, надо сказать, что в иной ситуации я с удовольствием разделил бы ее восторг. Однако сейчас я испытывал одно желание — убраться поскорее с открытого пространства. И Адам, видимо понимая, насколько неуютно мне под солнцем, шел быстро. Правда, направился он отнюдь не к цирковому куполу, но к квадратному строению, собранному из щитов, поверх которых висели полотна с намалеванными мордами всяческих сказочных существ.

— Наш зверинец, — пояснил он и, хитро улыбнувшись, добавил. — У нас совершенно особый зверинец, мистер Дарроу. Ручаюсь, такого вы еще не видели.

Ну если им понадобился не ветеринар, а механик, то я предполагаю, что увижу нечто в высшей степени занятное. С этой мыслью я нырнул в блаженную темноту прохода и запер дверь на засов. Адам помог избавиться от плаща, принял маску, заверив:

— Уж не извольте беспокоиться, Бакстер тут все правильно сделал…

В лицо пахнуло паром и характерным ароматом разогретого железа. Следом докатились запахи смазки и керосина, свечного сала и оловянного припоя.

Пожалуй, мне здесь уже нравилось.

Еще одна дверь и…

— Добро пожаловать в Великолепный и Удивительный Зверинец Синьора Марчиолло! — хорошо поставленным голосом произнес длинный субъект в твидовом пальто. В одной руке он держал белоснежный цилиндр, в другой — трость, тоже белую. В свете редких ламп тускло поблескивало серебряное навершие, и куда ярче сияли золотые зубы субъекта. — Адам, ты свободен. О, синьорита, Марчиолло рад видеть вас!

Он весьма ловко поклонился, и Минди изобразила ответный реверанс. Она оказалась еще более неуклюжей, чем я предполагал.

— Дориан Дарроу? Механик? Магистр? Вы не представлять себе, сколь велика нужда в ваших умениях! — синьор Марчиолло — а я предположил, что вижу именно его — снова поклонился и, воздев трость к низкому потолку, заговорил речитативом. — Единорог сломаться! Сломаться, представьте себе! Он застыть! Он недвижим! Он извергать пар и масло! И это расстраивать Лукрецию! Лукреция в слезах! Вечернее представление быть сорван! Мы нести убытки, а негодяй Бакстер…

Пока он говорил, я осматривался. Узкий проход между двумя рядами клеток. Лампы, свет которых был приглушен, полагаю, чтобы не тратится на керосин. Звери. Правильно было бы сказать — куклы. О да, они были великолепны, и мастер, сумевший сотворить подобное, заслуживал всяческих похвал и восхищения, но…

— Он двигается! Он двигается! — Минди подпрыгнула, снова дергая меня за рукав. Надо будет сказать, что подобный жест неприемлем. — Посмотри, он двигается!

Они все двигаются.

Раскачиваются на ветвях мартышки, перебрасываясь стеклянным шаром. Их движения точны. Механичны. Напрочь лишены жизни.

Павлин разворачивает расписанный цветной эмалью хвост, словно веер, и складывает точно также. На каждый третий разворот птица вытягивает шею и издает сиплый звук.

Меряет шагами клетку механический леопард, и выгравированные на шкуре пятна глядятся язвами. Вот он поворачивает голову, встречается со мной стеклянным взглядом и скалится беззвучно.

— О да, сеньорита! Чудесато, неправда ли? Но это малость! Малость! Идемте!

Он идет, приплясывая на ходу, говоря и показывая, гордясь тем, что удалось собрать под полотняной крышей. И я иду следом, пытаясь понять, почему же все увиденное — великолепное, почти совершенное — пробуждает во мне ужас.

— Это гарпия! Делать Бакстер. Тех делать мой отец, а эту — Бакстер.

Птица с лицом прекрасной девы расправляет крылья. Медленно запрокидывает голову — и я слышу как шелестят стальные пластины на горле — поет. Ее песня прекрасна, и я на долю мгновенья забываю обо всем…

— Бакстер не знать, что поют сирены. Бакстер не знать, чем сирена друга от гарпия. А вот сфинкс. Я его придумать… и грифон…

Сколько же их? И с каждой клеткой куклы становятся все более и более совершенными.

— Вот последний. Я говорить Бакстер, что не интересно. А он все равно делать.

Лев. Самый обыкновенный лев, какие есть в каждом зверинце. Косматая грива, широкие лапы, желтые глаза… стеклянные глаза. Я моргнул и понял — кукла. Еще одна кукла, но уже неотличимая от настоящего зверя.

Вот она встала, прошлась по клетке…

— Удивительно, правда? — шепотом спросила Минди, прочно вцепившаяся в мою руку.

Отвратительно. Нельзя мешать живое и мертвое. Это противно воле Божьей.

Или я просто завидую чужому мастерству?

С единорога успели снять и шелковую шкуру, и чехол из плотной ткани. Последний, уже постиранный по случаю, сох на брусьях. Сам же зверь стоял, понурив голову и как-то неестественно раскорячив задние ноги. Сверкали золоченые копыта и витой рог, поблескивали маслом литой череп, лопатки и крыловидные наросты на ребрах, прикрывавшие хитросплетение пружин и шестеренок.

— Вы ведь спасете его? — с надеждой спросил Марчиолло, прижимая обе руки к груди.

Не знаю. Прежде мне не доводилось сталкиваться с подобным. Но тем интереснее.

— Инструмент! Свет! Помощь! Только скажите, что надо и я тут же сделать! Лукреция в слезах!

Для начала, верно, следует разобрать экзоскелет.

— Вот ключ! — Марчиолло достал из кармана пальто ключ с длинной шейкой и шестью бороздками, который вставил в отверстие между лопатками куклы. Повернул. Еще раз повернул. И еще. — Видите? Ничего! Пробовать!

Я попробовал. Ключ поворачивался с подозрительной легкостью, внутри же характерно пощелкивало. Что ж, если проблема только в этом, то я справлюсь.

— Пружина слетела, да? — поинтересовалась Минди, стягивая перчатки. — На папенькином мобиле тоже такое случилось… Так, здесь придется снимать все это. Отвертка на четыре?

Без нее знаю. Стоп. Эта женщина не собирается же в самом деле… она собиралась.

— Ты левую, я правую. Так будет быстрее, — сказала Минди, разглядывая мой инструмент. — Надеюсь, ты не против?

Против. И очень против. Но кто меня послушает?

— Тяните! Сильнее! Ну еще немного… а теперь держите. Да, вот так. И пожалуйста, уберите локоть.

— Пожалуйста.

— Не тяжело?

— Ничуть. Подтянуть надобно будет, и я бы еще парочкой винтов закрепила.

— Закрепим.

— И масла, масла лить больше! Оливковый. Самый лучший итальянский оливковый масло!

— Нет! Не смей!

— Минди, держи!

— Держу я, держу. Между прочим, устала уже. Закручивай быстрее, а то возишься… — она всхрапнула как лошадь и, перехватив клещи левой рукой, правой убрала с глаз рыжий локон. Синьор Марчиолло громко застонал, точно я не в единорожьих, а в его собственных внутренностях копался.

— Нельзя оливковое масло лить! — сердито повторила Минди. — Нель-зя! Оно сбивается. Комочками. Если этот идиот лил сюда оливковое масло, тогда понятно, почему…

Она ворчала, а я думал о том, что теперь точно не смогу избавиться от нечаянной компаньонки.

— Я не идиот, синьора, я директор цирка! Великолепного и Удивительного цирка Марио Марчиолло! — Белый цилиндр взлетел к низкому потолку, а на пол опустился уже темно-лиловым, с алой атласной подбивкой. Красиво.

Вот только оливковое масло в машины лить не следовало.

— Смотрите, — я продемонстрировал руки, покрытые черной пленкой масла, источавшего премерзостный аромат. — Масло сбивается. Образует катышки. Они затрудняют движение деталей. И в результате единорог сломался.

— Лукреция в слезах! — охотно подтвердил факт поломки Марчиолло. — Ты чинить.

Куда я денусь. Сама поломка была пустяковой, а работа весьма интересной — я получил великолепную возможность заглянуть внутрь куклы — но тем обиднее было видеть, как удивительное творение гибнет от людской глупости.

— Не оливковое. Техническое.

— Техническое! — повторила Минди, протягивая мне полотенце. — И теперь твоего единорога мыть придется. А потом наново смазывать. Это долго. И дорого.

Марчиолло что-то залопотал на итальянском, Минди, итальянского не знавшая, но четко уловившая тональность речи, принялась возражать, накидывая цену. Марчиолло ответил… Минди возразила… Марчиолло замахал руками, попутно вернув цилиндру исходный белый цвет…

Я вернулся к работе. Разобрать. Разложить. Помыть. Собрать. И помолиться, чтобы треклятая кукла заработала.

— Синьорита, вы меня убивать! Грабить!

— Лукреция в слезах, — резонно заметила Минди, указав на единорога.

Лукреция в слезах, да и я вот-вот зарыдаю. Пальцы на правой сгибаются плохо, работы до вечера, если не дальше, а в кармане лежит письмо от Эмили…

Закончив торг, Минди присела рядом и тихо спросила:

— Помочь?

Я кивнул.

— Глава 16. В которой говорится о замужестве, театре и негодном материале

Тетушка придирчиво разглядывала приглашение на гербовой бумаге. Будь оно золотой монетой, тетушка непременно попробовала бы ее на зуб, а после и в кислоту макнула бы, желая убедиться, что золото и вправду золото. Она и бумагу мусолила пальцами, прощупывая глубину тиснения, скребла ногтем серебряные виньетки букв и, приложив обратной стороной к длинному носу, шумно дышала. Видимо, подозрителен ей был этот нежный фиалковый аромат.

— Ты еще слишком слаба, — наконец, соизволила сказать тетушка, откладывая приглашение на серебряный поднос. — Тебе не следует вставать.

— Следует, — ответила Эмили, чувствуя, как начинает злиться.

Когда она злилась, внутри словно бы сверчок заводился. Неприятно.

— Нет.

— Да. Доктор разрешил. Доктор сказал, что перемены и новые впечатления будут мне полезны, — и Эмили решительно встала. Давно следовало это сделать, но она до последнего надеялась договориться с тетушкой по-хорошему. Все-таки старуха могла быть полезной.

Кому?

Эмили не знала.

Тетушка нахмурилась. Пошевелила губами, примеряясь к непроизнесенным еще словам.

— Этот доктор совершенно не внушает мне доверия.

— Этот доктор — самый модный доктор в Сити. Он пользует баронессу Гогенцорген. И графиню Бэйр. И…

— И дерет кучу денег за бестолковые советы. Эмили, деточка моя, ты же еще слишком слаба! Ты так впечатлительна…

— Не настолько впечатлительна, чтобы отклонить приглашение будущей княгини.

Стоять на полу холодно, а Мэри, глупая курица, не спешит подать домашние туфли и уж тем более платье. Надеется, что Эмили никуда не поедет? Ну уж нет!

Она должна поехать…

Почему? Просто. Так надо. И правильно.

— Как я найду себе мужа, если буду прятаться здесь? Или ты думаешь, что женихи сами проложат сюда дорогу? — Эмили подошла к туалетному столику и, присев на пуф, взглянула на свое отражение. Обыкновенное. И как тетушка не понимает, что в этом вся беда?

— Милая…

— Посмотри. Я не слишком красива. Я не слишком богата. Я не слишком знатна. Я одна из многих дебютанток, которые съезжаются в Сити каждый год.

— Ты очаровательна!

Боже мой, ну почему тетка такая дура? Кому нужно очарование? Лишь тому, кому нечего больше предложить.

— Я не хочу остаться старой девой, тетя.

Как вы. Не сказано, но ясно. Неприятно. Двойственно, как будто… как будто кто-то другой — сверчок внутри? — думал это за Эмили.

— Ольга просто хочет помочь мне. И я приму эту помощь.

Сверчок внутри радостно застрекотал, заглушая тетушкин ответ. Да и какое Эмили дело до тетушки? Никакого. Эмили главная.

Эмили точно знает, что нужно делать.

Скальпель, коснувшись кожи, замер, затем резко и как-то нервно скользнул вдоль позвоночника. Тончайшая линия разреза набухла кровью, темные струйки которой расчертили кожу, чтобы увязнуть в мягком пухе копры.

Скальпель же, достигнув ягодиц, прочертил изящный полукруг и двинулся вверх, к шее. Второй разрез лег параллелью первому.

Женщина на столе даже не шелохнулась, и хирурга это вполне устраивало. Кинув скальпель в оцинкованный лоток, он взял в руки нечто, весьма напоминающее змеиный язык. Концы инструмента загибались двумя острыми крючками.

Они легко вошли в кожу. Сели. Потянули, отделяя кровавый лоскут.

Его хирург отправил в ведро, стоявшее под столом.

Фло отвернулась. Все-таки ей было слегка не по себе. Нет, конечно, раскаиваться она не раскаивалась — глупости какие! — просто мерзостно это. И грязно. А пол отмывать придется ей, и хорошенько отмывать, потому как он грязи не любит.

Что до Сью, то она все равно б померла. Может быть даже завтра. Или послезавтра. Или на той неделе. На улице помереть легче легкого. Тут или перо в бок, или камень в затылок, или удавку на шею. А если люди побрезгуют трогать, то сифилис не пощадит.

Язык сменили тончайшие иглы на ручках из слоновой кости. Орудовал он ловко. Воткнул, повернул и рука Сью повернулась. Или нога дернулась. Или…

— Подай, — он указал на флакон с белесой крупой внутри. На соль похожа, только пахнет иначе. Фло подала, сама удивляясь, отчего руки дрожат.

Не разбить бы…

Пара крупинок на широком языке шпателя. Падают, словно снежинки в черные гнезда ран. Шипят, прижигая. И ничего не происходит.

Фло выдыхает и набирает воздуха — влажного плесневелого — в легкие, когда Сью вдруг шевелится. Сначала сжимаются и разжимаются кулаки, порождая волну мышечной судороги, которая от запястий катится на предплечье и плечо, ввинчивается желваками мускулов под кожу…

Сью поднимает голову. Открывает глаза. Хрипит.

— Мусор, — лезвие скальпеля входит в основание черепа, обрывая мучения. — Рефлексы десинхронизированы, что свидетельствует о нарушениях в структуре нервной ткани…

Хрупкие лапы паукообразного аппарата скользят по бумаге, облекая слова вязью букв. Два рога-раковины медленно поворачиваются, чтобы не упустить ни звука.

— …предположительной причиной которых является сифилис на третичной стадии…

Точно бы померла. И аппарат, словно соглашаясь с Фло, кивает всеми восемью лапами. По глубоким желобкам передних темными каплями стекают избытки чернил.

Человек же, перевернув тело на спину, вспорол живот и вывернул сизую требуху в ведро. Вытер руки о халат — а стирать-то Фло придется! — и снова сунул в дыру.

— Вместе с тем визуальный осмотр внутренних органов не выявил внешних следов повреждений, что указывает на скрытый характер течения болезни, в связи с чем изъятие образцов тканей представляется…

Фло подала заготовленные загодя банки с жидкостью цвета янтаря.

— …к сожалению, матка и придатки слишком изношены…

В лицо смотреть страшновато. Фло никогда не любила мертвых.

— …встает вопрос о получении чистого материала…

Бледная рука ненароком коснулась юбок, и Фло отпрянула, взвизгнув. Хорошо, банку с сердцем из рук не выпустила, но и то он так глянул, что собственное, пока живое, сердце в пятки ухнуло.

Нет, мертвые точно неприятны. Холодные. И прилипчивые. Вроде и не страшно, но… неприятно. Фло так и сказала матери, что не хочет сидеть с мертвой сестричкой, и снимок с ней делать тоже не хочет. И вообще зачем ей, уже неживой, новое платьице? А мать надавала пощечин и заставила целый день с мертвячкой провести.

Над ней еще мухи кружились. Хорошо, что в подвале мух нету.

Сцена была далеко внизу, крохотная, словно игрушечный кукольный домик, где ожившие куклы играли ненастоящую жизнь. Эмили смотрела на них и удивлялась — как так можно?

Неужели вон тот человек в шлеме, которому все рукоплещут, и вправду знаменитый Эдди Кин?

А хрупкая девушка с тонким голоском — мадмуазель Лепаж? Она очень неестественно умирала. И мертвой смотрелась жалко.

Эмили хотела сказать об этом тетушке, но та была слишком увлечена зрелищем, чтобы увидеть правду.

Правда скучна. В ней нет места чуду, но есть каменное тело Дрори-Лейн, и снаружи, и изнутри укутанное душной вуалью газового света. Вместо берегов белоснежных — стены, невидные за бархатными гнездами лож, в которых прячутся люди-ласточки. Расписной потолок притворяется небом, меж тем он похож на яичную скорлупу, на которую щедро плеснули красками, почти не оставив места исконному белому цвету… Пылает огнями искусственное солнце, щедро делится жаром, заставляя тетушку то и дело прикладывать к подбородку платок. Да и веер кружевной в ее руках ни на секундочку не замирает.

А вот Эмили совсем не жарко. Только сверчок внутри скребся и просился на волю.

Он подталкивал Эмили смотреть не вниз, на сцену, а прямо.

Ложи, ложи, ложи… женщины и мужчины. Мужчины и женщины. Женщина. Увидев ее, Эмили замерла, и сверчок тоже затих.

Эмили подняла бинокль, ручка которого стала вдруг скользкой. Зачем бинокль, если Эмили и так все видит?

Темные с медным проблеском волосы уложены в высокую прическу, от которой лицо незнакомки кажется более длинным, чем есть на самом деле. Особенно длинен нос. Глаза же узки и чуть вздернуты к вискам. А губы сжаты, словно сидящая в ложе чем-то недовольна.

Эмили разглядывала ее со странным наслаждением, чувствуя, как растет в груди, расплывается восковой комок чего-то, возможно, даже сердца.

Эмили запоминала.

Гамлет умирал.

Долго, невыносимо долго, выталкивая из себя слова давным-давно наскучившего монолога.

Эмили перевела взгляд на спутника дамы. Не слишком молод и совсем некрасив. Изрядно лысоват и ко всему порчен оспой. Обрюзг, пусть костюм отчасти и скрадывает раннюю полноту. Богат.

Смотреть на него неприятно. И Эмили снова принялась разглядывать даму. Вот та вздрогнула, словно ощутив прикосновение чужого взгляда, повернулась, не отнимая от глаз театрального бинокля. Замерла.

Стеклянно блестели линзы, а лицо дамы оставалось неподвижно. Вот она едва заметно кивнула и коснулась указательным пальцем губ. И Эмили повторила жест.

Встреча состоялась. Сверчок был доволен.

Джентльмен шел по улице, насвистывая под нос песенку. Тонкая тросточка в его руке плясала. Отталкиваясь от грязной мостовой, она взлетала, описывая кульбит, и снова падала, почти выскальзывая из цепких пальцев. Но джентльмен держал крепко.

Мальчишка с газетами, завороженный этаким зрелищем, застыл, позабыв о работе. Но после опомнился, кинулся следом, громко вопя:

— Газеты! Свежие газеты! Только в вечернем выпуске! Мясник вернулся! Полиция бездействует! Кровавое убийство…

Джентльмен остановился, резко развернулся и, перехватив трость так, словно собирался ударить, сказал:

— Кого убили?

— Ш… шлюху, — честно ответил мальчишка, пятясь и проклиная себя за излишнюю расторопность.

— Это плохое слово. Это очень плохое слово, — веско повторил джентльмен. Затем полез в карман серого сюртука, вытащил монетку и сказал: — Давай уж. Торговец.

Мальчишка дал. Он отдал бы все газеты и задаром, лишь бы в этот момент очутиться где-нибудь подальше. Или хотя бы на другой стороне улицы, там, где нежился в ярком свете каменный зверь Дрори-Лейна.

Позже, когда джентльмен скроется в зыбком тумане, мальчишка, сунув полученный шиллинг за щеку, скажет себе, что все привиделось.

И будет в чем-то прав.

— Глава 17. В которой говорится о крысах, людях, преступных планах и разбитых мечтах

Почтовая карета летела по проселочной дороге, взрезая широкими ободьями колес землю. Хрипели лошади, скользя на глине. Свистел соловьем кнут в руках озябшего возничего. Щелкала зубами, подпрыгивая на крыше экипажа, крыса.

Небо, только-только очистившееся от туч, хитровато щурилось, обещая солнце. И крыса, вымокшая, продрогшая, пристально следила за небом, куда как пристальнее, чем за дорогой.

— Н-но! — заорал кучер, и кончик кнута шлепнулся о тюк возле самой крысиной морды. — Пшли!

Вдали в сыроватой мгле, что распотрошенным перьевым одеялом накрыла болота, виднелась деревня. Крыши домов выныривали из тумана сказочными рифами. Острым зубом торчал шпиль колокольни. Блуждал в предрассветной тишине колокольный звон.

Карета вылетела на главную улицу, и кучер, наконец, убрал кнут, позволяя лошадям перейти на шаг. Те сами остановились возле весьма древнего на вид здания с дряхлой вывеской, которая ко всему и скрипела преотвратно.

Крыса забилась поглубже в щель между тюком и чемоданом, дожидаясь, пока люди не покинут карету. Затем ловко цепляясь за веревки, соскользнула на землю, огляделась, зашипела на ленивого серого кота и юркнула в дыру водостока.

Дальше придется пешком.

Крыса мужественно преодолела поле из высокой ломкой травы, тощую щетку леса, задержавшись у широкого и быстрого ручья. Она несколько минут не решалась сунуться в воду, то и дело оглядываясь, точно раздумывая — не повернуть ли назад? Не повернула.

На том берегу крыса долго отряхивалась, еще дольше вылизывалась, и только высохнув — солнце все же соизволило выйти из-за туч — продолжила путь.

Цель была близка.

Цель перекрыла широкий тракт чугунной решеткой причудливого плетения. Мертвые лозы прочно держали щит с кораблем и тройкой огурцов.

Дорри объявился сам. Не то, чтобы Персиваль так уж беспокоился: клыкастые — народец живучий; но все ж таки подумывал спуститься в мастерскую. И тетушки настаивали. Да что там, едва душу не вынули, объяснений требуя.

Врать пришлось. Врать Персиваль не любил, потому как в итоге тетушки про вранье дознавались и переживали. А им нельзя. У них сердце.

Такое сердце, что даже вампиру в нем местечко нашлось. И вот он, тварь клыкастая, сейчас стоял на пороге, нагло разглядывая Персиваля.

— Доброго вечера, — сказал Дорри. Выглядел он, к слову, препаршиво. Весь какой-то взъерошенный и глаза запали. — Прошу простить меня за беспокойство, но обратиться мне не к кому, и я подумал…

Запнулся и замолчал. Подумал он. Думать — дело нехитрое. Прежний-то лейтенант тоже все время думал. И стихи читал. И верил наивно, что все зло в мире — от недопонимания, что если быть добрым и понимающим, то зла не останется.

Только не помогла ему доброта.

А Персивалю — вера.

— …что мы снова можем быть полезны друг другу…

Вот это уже любопытно.

— …и если мое предложение представляет для вас хоть какой-то интерес, то предлагаю обсудить его более детально. К вам не напрашиваюсь, но осмелюсь пригласить к себе.

К себе. Уже прямо таки и к себе. Пообжился, мать его за ногу. Но поглядеть на мастерскую снова, на свежую, так сказать, голову, хотелось. Да и предложеньице послушать можно, с Персиваля не убудет.

Спустились.

— Ты ведь пока не нашел работу? — Дорри указал на кресло, кое-как влезшее между двумя ящиками. Они возвышались над Персивалем, сияя белизной свежей доски, и приятно пахли сосной. Кресло оказалось узковатым, а пространство — маловатым. В таком захочешь — не развернешься. Или клыкастый нарочно? Боится?

Ну так сам пришел, Перси его не приглашал и не пригласит, потому как суеверия суевериями, а вампира в своих комнатах он видеть не желал. Хватит, насмотрелся уже на всю оставшуюся жизнь.

— Полагаю, дело в том, что у тебя нет денег на взятку, — Дорри кое-как смахнул пыль с круглого столика, достал из ящика бутылку темного стекла и пару бокалов. — И нет рекомендаций, чтобы получить место иным путем.

Ну надо же, какие мы прозорливые.

Персиваль не стал отвечать. Он молча отобрал бутылку, зубами вытащил пробку и наполнил стаканы.

— Я могу помочь. В том, что касается рекомендаций. Я мог бы пообещать и место, но честно говоря, не уверен, что сдержу слово. А с рекомендациями от "Восточной компании" ты без труда сумеешь…

Виски хороший. Односолодовый шотландский, небось. Такого в местной лавчонке не купишь, да и если бы можно было, то стоило ли тратиться? А поет Дорри славно, прям как тот, другой Дорриан, который давным-давно исчез из жизни Персиваля. Он тоже сделку предложил, правда, на стол ставил не виски, и вообще не было стола, а был задний двор, плоский камень и жестяная банка. А в ней, вперемешку, печенье, конфеты и мраморные шарики. Как он тогда сказал? Я тебе плачу, а ты меня не трогаешь?

— От меня чего надо? — Персиваль отодвинул стакан. Выпить хотелось. Когда выпьешь, оно легче становится. Правда, только поначалу, потому как после совсем уж тошно.

И спина болит зверски. Особенно вчера. Всю ночь спать не давала. И день тоже. И вот опять…

Дорри не спешит пить, как не спешит и говорить. Не нужно соглашаться. И тогда не нужно было, но прошлое не исправить, а тут все наново.

Клыкастые хорошего не предложат.

— Мне нужно, чтобы ты помог мне проникнуть в один дом, — сказал Дорри и залпом осушил стакан.

Совсем интересно.

В центре комнаты горели свечи. Три стеариновых колонны на шатком постаменте древнего канделябра — слишком мало, чтобы и вправду принести свет. Зеркала жадно ловили осколки огней, множили и делили на искры, а те тонули в чернильных глубинах.

Ночь же, наглея, расправляла крылья, норовя смахнуть дерзкое пламя, и огоньки гнулись, и распрямлялись, вспыхивая с новой силой. И ночь отступала.

Девушка не видела ни тьмы, ни света.

Она сидела, глядя в зеркала, но не видела и их. Лицо ее было неподвижно, и лишь слезы на ресницах да дрожащие губы выдавали, что девушка жива.

В руках она держала китайскую шкатулку. Но вот пальцы скользнули по чеканным драконам, то надавливая, то поглаживая золотую чешую. Шкатулка щелкнула, приоткрывая пасть.

— Это будет правильно, — сказала девушка, смахивая слезу.

Она достала из шкатулки пачку писем, перевязанных розовой ленточкой.

— Несомненно, это будет правильно.

Огоньки на свечах вытянулись, ожидая подачки. И с готовностью лизнули желтый бумажный лист.

"Моя прекрасная принцесса, прости, что вновь осмелился написать тебе. Я искренне пытался бороться с собой, но кто я, чтобы победить любовь? Мое сердце задыхается от боли. Моя душа, о которой ты говорила, что ее нет, стонет.

Лучше бы ее и вправду не было, тогда я…"

Лист, занявшись, съежился и рассыпался пеплом.

"…почему ты так жестока со мной? Я мог бы понять и принять, мог бы смириться, если бы знал, что ты его любишь. Но я знаю — ты любишь меня. Так почему же?

Нет, я не смею настаивать на ответе. Я на коленях умоляю тебя заглянуть в сердце. Неужели ты готова убить свою любовь? Ради чего?"

Пламя летело по словам, стирая одно за другим.

"Твой отец говорит тебе о будущем. Но разве это твое будущее? И не стала ли ты пленницей чужих надежд? Чаяния его убивают тебя, делая похожей на иных мертвых женщин этого мира. Загляни в их лица. Разве они люди? Куклы! Не становись такой же. Позволь мне помочь…"

Черные пепел оседал на белой ткани муслинового платья. Девушка не пыталась стряхнуть. Она читала следующее письмо, спеша опередить огонь.

"…ты все еще умоляешь меня молчать, как будто недостаточно лишь слова. Я пленник твой, и сколь бы тягостен ни был мой плен, я все еще живу надеждой.

Поверь мне.

Твой отец назвал меня нищим сумасбродом? Пускай. Очень скоро я стану богат. Богаче, чем кто бы то ни было в Сити или целом Королевстве.

Мне недостает родовитости? О да, он слишком хорошо помнит низость своего происхождения, чтобы перестать замечать сей недостаток в других. Но если ему нужны титулы, то я получу титул. Скажи лишь, кем мне стать? Баронетом? Виконтом? Графом? Герцогом?

Сейчас ты, верно, думаешь, что я обезумел. И ты права: я обезумел, узнав о твоей помолвке, которая была невозможна! Я обезумел, получив удар в самое сердце свое. Я обезумел настолько, что готов последовать примеру Париса, хотя сам я в этой истории — несчастный Менелай…"

Пламя лизнуло пальцы, выгрызая последний клочок бумаги, и жадно потянулось к следующему.

"…скажи, что произошла ужасная ошибка, и то объявление о твоей помолвке — ложь от первого до последнего слова! Как возможно подобное, если…"

Девушка с особым тщанием сожгла этот лист.

"Я больше не могу так. Прости, я искренне верил, что найду в себе силы отпустить тебя, но ошибся. Ты — мое сердце и мои легкие. Ты — свет моего разума и надежда моей души. Ты — все. Без тебя эта жизнь лишена всякого смысла.

Так стоит ли винить умирающего за то, что сделает он, чтобы продлить существование свое?"

— Пожалуйста, прости, — прошептала девушка, скармливая последнее письмо.

Вовремя. Из темной трубы коридора донеслись шаги. Торопливые и шаркающие, они заставили девушку вскочить, поспешно стряхнуть пепел и поправить платье.

— Ольга? Ты здесь, Ольга? Опять прячешься? Ну сколько можно! — Вошедший в комнату мужчина был изрядно сед, слегка полноват и весьма благообразен. Оплывшее лицо его из-за неестественной белизны кожи казалось напудренным. Топорщились куцые щетки бакенбард, а вялый подбородок почти скрывался в цветастых складках шейного платка.

— В этом наряде, папа? вы походите на дворецкого. — Девушка раздраженно захлопнула шкатулку. Мужчина лишь хмыкнул и, сыто срыгнув, ответил:

— Ничего страшного. Главное, чтоб ты в своих походила на княгиню.

Молодые плети винограда расползались по стенам, затягивая дом кружевом живого корсета. Нырнув в мягкую листву, крыса ловко взобралась по толстому стволу до балкона, оказавшегося запертым. Пришлось вернуться и карабкаться выше, цепляясь коготками за все более хрупкий стебель. Было сыро, мокро и кирпич крошился, оседая на шерсти рыжей грязью. Но вот виноградная петля зацепилась за крышу. По рыбьей чешуе черепицы бежать было легче. А уж взобраться на квадратную трубу — совсем просто.

Крыса долго сидела на краю, вглядываясь в черный зев дымохода. Усы ее трепетали, уши нервно подергивались, силясь уловить хоть какой-нибудь звук. Наконец, крыса решилась.

Спустя минуту она выкатилась на потемневшие кирпичи очага. Отряхнувшись и от пыли, и от сажи — дымоход давно не чистили — крыса проскользнула через прутья каминной решетки и осмотрелась. Комната была пуста. Укрытая под чехлами мебель возвышалась пыльными сугробами, тускло поблескивал паркет, силясь сохранить остатки былого лоска, колесом висела люстра.

Это не то, что нужно.

И крыса продолжила поиски.

Коридор. Кабинет. Комната. Пустая. Еще комната. Зал с мертвыми глазами зеркал. Библиотека и раздражающая кошачья вонь, от которой шерсть дыбом становится.

Много комнат. Нужная прячется.

Нужная пахнет лавандой и розой, сушеные лепестки которых щедро устилают пол. В бельевом шкафу запах становится невыносим и крыса, чихнув, отступает. Озирается.

Комната огромна. Стены ее обтянуты плотной тканью с узором из листьев папоротника. Дубовые панели сияют лаковым глянцем, и багеты многочисленных картин добавляют блеска, но уже обильной позолотой. И совсем скромно в этом великолепии смотрится камин, выложенный речным камнем.

Он отражается в двух зеркалах, как и массивные вазы китайского фарфора…

Вазы и привлекли внимание крысы. Сначала она принюхивалась, прислушивалась, постукивая хвостом по тонкой стенке. Затем забралась на массивную кровать и попыталась заглянуть в широкое горло, а когда не вышло — разбежалась и прыгнула, опрокидывая вазу.

Брызнули мелкой дробью осколки, мешаясь с пылью, мелким песком и парочкой полотняных мешочков, на которые крыса набросилась с несвойственной ей прежде яростью. Но в мешочках оказались все те же лепестки.

Вторую вазу постигла судьба первой. Правда, на сей раз в одном из мешочков оказалась бумага. Она правильно пахла воском и елеем.

Теперь крыса была почти счастлива.

— Глава 18. О том, что незаконное проникновение в чужое жилище чревато непредвиденными последствиями

Человек, занявший мое любимое кресло, смотрел выжидающе. Он явно надеялся на объяснения. Но что я мог объяснить? Что боюсь ловушки? Что перестал доверять той, которой прежде верил безоглядно? Что страхи мои смутны, а подозрения заставляют краснеть от стыда?

— Ну? — Персиваль сложил руки на животе. — И на кой оно тебе надо?

— Не знаю, — честно ответил я. — Все очень странно.

Более чем странно.

Я думал о письме весь день. Думал, разбирая единорога. Думал, протирая каждую растреклятую деталь спиртом. Думал, собирая и смазывая. Слушая Минди. Отвечая невпопад. Принимая деньги и стопку приглашений от синьора Марчиолло. Забираясь в карету. И даже придремав по дороге, не сумел выбросить мысли из головы.

Что мне мешало просто взять и прочесть? Не знаю. Возможно, подспудное ощущение грядущей беды, каковая случится, стоит открыть конверт. Или боязнь чужого любопытства, которому придется противостоять, а силы на исходе? Или же иной страх — прочесть слова, которые оборвут и эту нить, оставив меня наедине с Минотаврами моей души.

Я цеплялся за нить Ариадны, истязая сам себя. И лишь добравшись до дома, приняв ванну, решился.

И вот теперь решался снова. Этот человек не стоил доверия, но довериться мне было некому, и потому, вместо ответа на его вопрос, я протянул письмо.

Он читал очень медленно. Сморщив нос и брови, шевелил губами, явно проговаривая слова, и мне вновь стало стыдно — на что надеюсь я? Чем он мне поможет? Разве что предложением напиться, поскольку сам явно привык решать проблемы подобным образом.

Но вот Персиваль дочитал. Аккуратно сложил бумагу и, протянув, спросил:

— А не та ли подружка пишет, к которой ты на днях в гости заглянуть пытался?

— Та.

Кивок. Корявые пальцы уперлись в подбородок, сбивая кожу на щеке в толстые складки. Персиваль думал столь же тяжело, как и читал. Глубокие трещины прочертили лоб, надбровные бугры стали четче, а веки словно бы набухли, скрывая прорези глаз.

— Не суйся туда, — наконец, сказал Персиваль.

— Не могу.

— Ну да… не можешь… кто она тебе?

— Какая разница?

— Да так, никакой. Интересно стало, что за птичка так красиво поет, что у тебя мозги отключаются. Умный-умный, а дурак… — Персиваль взял-таки стакан, повертел, понюхал содержимое и поставил на стол. Не доверяет? — Да тут же прямым текстом, считай, написано: приди и спаси. И пойдешь ведь!

Пойду.

— …и напорешься на кой-чего посерьезнее Печатей.

Вполне вероятно. Более того, я почти уверен, что Эмили заставили написать это письмо.

— А еще тебя могут арестовать. И меня заодно. Там, глядишь, и суд, и каторга. На каторге весьма, я тебе скажу, погано, — Персиваль определенно задался целью отговорить меня. Но ему не стоило беспокоиться: наш арест мог обернуться разве что скандалом.

Хотя как по мне, так лучше каторга.

— Так ты согласен? — задал я вопрос, ответ на который во многом определит мои шансы на успех. Если Персиваль откажется, мне придется идти одному. А что-то подсказывало, что этот вариант обречен изначально.

— Согласен? Ну… в общем-то да. Только делать будем по-моему. И руку тебе жать я не стану.

Последнему обстоятельству я был даже рад.

На этот раз через стену перебирались в старой части сада. Сложенная из кирпича, она успела одеться в зеленую шубу плюща, и обзавестись многими щербинами, на которые весьма удобно было опираться.

Персиваль, пока полз, тихо матерился, но очутившись внутри периметра, замолчал. Он и дышать стал тише, а двигался, держась в тени, почти сливаясь с нею. И куда только подевалась его прежняя неуклюжесть?

Добравшись до задней части дома, он придирчиво осмотрел окно, мотнул головой и двинулся к следующему. Впрочем, и этим остался недоволен. Равно как и третьим.

— Запечатаны, — шепотом пояснил он, пробуя раму на прочность.

Сегодня я и сам видел. Тусклые, в лунном свете Печати вспыхивали злым серебром и снова гасли, стоило луне уйти за тучи.

Мы шли вдоль стены, и отголоски беззвучного эха заставляли меня вздрагивать и стискивать кулаки в бессильной злобе. Этот дом, когда-то бывший убежищем и другом, вдруг переменился, и я, не понимая причин перемен, начинал его ненавидеть.

Вдруг Персиваль остановился, качнулся, почти выпав из спасительной тени, но тотчас вернулся в нее же. Правая его рука вцепилась в мое плечо, а палец левой указал на ближайший прямоугольник стекла.

Он был чист.

Я даже моргнул, решив, что ошибаюсь. Но нет. Черная гладь стекла в багете рамы была свободна ото всяких печатей, и эта ее свободность внушала подозрение.

— Ловушка, — одними губами произнес Персиваль. Я кивнул.

Знать бы, что делать дальше. Отступить? Но я готов был поклясться всеми Ангелами, что это окно — единственный доступный мне путь в дом. Уйти? А как же Эмили?

— Уходим? — спросил Персиваль, как мне показалось, без особой надежды на согласие.

— Нет.

— Ты-таки идиот.

Он поправил зубами перчатки из буйволиной кожи, поднял воротник, прикрывая широкую полосу клепаного железа, больше похожую на ошейник, чем на настоящее "стальное горло", и сказал:

— Ну давай. Лезь. Я следом. Прыгнешь и на пол сразу. И в угол. Если кто будет — бей и так, чтоб отключить.

— А если…

— Все "если" — на потом.

В данный момент наставления моего нечаянного соучастника показались мне совсем не такими забавными, как прежде.

Я подходил к окну, как греки подходили к Трое. Сердце бешено стучало, требуя действия. Разум умолял об осторожности. Низменные инстинкты уговаривали убраться подальше от этого места.

Приоткрытые ставни — и почему я не удивлен? Чернота за ними. Сколько ни вглядывайся — все равно чернота. Дыхание Персиваля щекочет шею. Палец, упертый между лопатками, подталкивает. Мне кажется, что человек сейчас смеется над моей слабостью, но я готов простить этот смех.

Я действительно слаб.

Створки беззвучно распахнулись, и я, вцепившись в жесткое ребро подоконника, подпрыгнул, замер на долю мгновенья, пытаясь разглядеть хоть что-то, и нырнул в комнату. Ковер смягчил падение, острый угол шкафа вписался в плечо, разворачивая. Что-то звякнуло, полетело, мелко дребезжа. Затихло.

Персиваль перевалился огромной тенью, которая тотчас растворилось в родительской темноте. Я слышал его дыхание, обонял его запах — острый и резкий, почти заглушивший другой, куда более опасный аромат. Он щекотал ноздри, дразнясь и ускользая.

Он требовал внимания и…

Черным щитом на окно упала заслонка, и в тот же миг раздалось шипение.

— Твою мать, — сказал Персиваль в полный голос.

Миндаль. Тертый миндаль и немножечко серы. И третья компонента, от которой в горле стало сухо и горько.

— Уходим. Не дыши.

Если нам позволят уйти. Они не идиоты, в отличие от меня. Ведь предупреждал же Персиваль… и теперь на моей совести будет и его труп. Два трупа, считая собственный. И еще Эмили…

Воздух со вкусом миндаля. Мутит.

Дверь найти. Быстрее. Вот. Руки шарят по полотну. Дергают ручку. Заперто. Конечно, заперто. На что я рассчитывал?

Выбить. Выбраться. Немедленно.

Персиваль, отодвинув меня в сторону, пнул дверь. Бесполезно. В этом доме двери хорошие, я-то знаю.

Он отошел настолько, насколько сумел, и ударил с разбега. Захрустело. Выдержало. Персиваль повторил маневр. С третьего удара дверь разломилась надвое, и в лицо пахнуло свежим стылым воздухом. Перебравшись через порог, я закашлялся и кашлял, кажется, целую вечность. А где-то далеко уже заливались тревожным звоном колокольчики. Их голоса утонули в реве трубы, звук которой заставил дом вздрогнуть и пробудиться.

Захлопали двери. Загомонили, выбираясь, люди. Скоро их станет много…

— Бежим, — я толкнул замершего было Перси. — За мной.

Этот коридор помню. Должна быть лестница. Или две. Первая наверх, но наверх нельзя. А вот вторая… ну да, вот и вторая. Перси свернул за мной. В узкий коридорчик ему пришлось протискиваться боком. Тупик. Старый шкаф с резными дверцами, где львы и лилии смешались в причудливом узоре.

— Задница, — выдохнул Персиваль.

Не совсем, но объяснять некогда. Успеть бы вспомнить.

Так, сначала перевернуть лилию, сохранившую следы белой краски. Теперь надавить на третьего снизу льва. Одновременно повернуть и потянуть на себя ручки, сжать крепко, чтобы раззявленные пасти закрылись.

Шкаф открылся.

— Если ты думаешь, что…

— Иди. Быстро.

Спорить он не стал, нырнул в дыру, из которой отчетливо тянуло плесенью. Я забрался следом. Сухо скрипнули двери, в стене зашуршало, застонало, вздрагивая, и каменный блок медленно вернулся на место, запечатав проход.

Все. Кем бы ни был тот, кто поставил ловушку, но это место ему вряд ли удастся найти.

Теперь можно было отдышаться и сказать Персивалю спасибо.

— Слушай ты, придурок, — рука легла на шею, сдавив. — Рассказывай давай, во что мы влипли.

— Глава 19. Про шлюх, гадалок и благородных леди

Здорово смердело рыбой. Орали бродячие кошки и извозчики, скулила собака в канаве или, быть может, пьяница, какового выследили да припечатали свинчаткой по глупой его башке, прибрав остатки денег.

Холодно. Сквозь китовые туши кораблей тянет ветром и сырым речным духом, который, может, и получше городского смрада, да только зябко от него становится.

Мэри поправила платок на плечах, постучала по щекам, покусала губы, чтоб стали попышней, покрасней да грудь поправила. Грудь у нее хорошая, сдобная, лежит красиво, что твои пироги на подносе. Только сегодня не розовая — белая, мертвяцкая.

Может, потому вечерок и не задался? В кармане пусто. В животе гулко. Кот лютовать станет, пинаться да орать, что продаст Мэри и не в приличное место, как обещался поначалу, а Грязной Берти, в ее бордель, откуда одна дорога — на кладбище…

Мужчина вынырнул откуда-то из закоулка. Шел он, покачиваясь, тросточка в руке вихляла, а ноги заплетались. По всему видно — пьян. Но пока при кошельке и цилиндре даже, а значит — само тот клиент.

Мэри кинулась к нему, подхватила заботливо под ручку и гортанным голосом, как Софка учила, поинтересовалась:

— А не потерялись ли вы, мистер?

Пьяный остановился, смерив Мэри взглядом. Ощупывал, как кухарка свежую вырезку. Уткнулся в грудь и захрипел, пустив изо рта ниточку слюны. Руку протянул, погладив.

Вот и хорошо, вот и ладно.

А что клыкастенький, так эти не хуже и не лучше иных будут.

— А тут неподалеку местечко тихое есть, — прошептала Мэри на самое ухо и повернулась, половчей грудь под руку подставляя. — Я покажу.

Клиент кивнул и позволил утянуть себя в другой закоулок. Там, у старых складов, которые если и охраняли, то слабо, а кабаков так вовсе почти не было, место и вправду было подходящим. Мэри старательно хихикала, нащупав в юбках платок, с завернутыми в него мелкими камушками. Конечно, свое она отработает: Мэри — честная девушка; но коту обычной платы мало… а этот пьян. Ничегошеньки не запомнит.

— Кр-р-красивая, — сказал он и внутри чего-то булькнуло. Вот только бы блевать не начал, Мэри еще прошлое платье не совсем отстирала.

— Красивая. Твоя. Вся твоя.

Неловкие пальцы его запутались в шнуровке корсажа, и Мэри охотно помогла.

— П-платье тоже.

Платье? Холодно ж без платья. А этому и так сойдет. Зачем снимать, когда достаточно юбки поднять.

— Платье, — велел пьяный уверенным голосом. И тросточку свою в руках повернул, выпуская стальное жало. Оно-то и уперлось в горло, расцарапывая кожу. — Снимай.

И Мэри торопливо принялась раздеваться. Он смотрел. Причмокивал губами, совсем как тот старый дед, купивший Мэри в самый первый ее раз. Тогда хотя бы тепло было. И свечи горели. И все казалось очень страшным, а на деле вышло еще страшнее…

— Пощадите, пожалуйста, — голос со страху осип, но так даже жальче вышло. Только этот жалости не знал, мотнул башкой, снял цилиндр, аккуратненько пристроив на платье, и отдал новый приказ:

— Ложись.

А может еще обойдется? Ну извращенец, ну так их в порту полнехонько. Поглумиться и уйдет, а там Мэри домой, в тепло, согреется и поплачется, и кот пожалеет. Он всегда жалел, когда она напарывалась…

Камень леденющий. Небо же черное, в горошинах звезд. Когда-то Мэри любила на звезды смотреть, мечтала все, как в город поедет и наймется в какой-нибудь хороший дом, где хозяйка добрая и умная…

Лезвие коснулось живота, выводя ровную линию от пупка до грудей. Остановилось. Уперлось. Страшно. Мама-маменька, спаси…

Поворот. Хруст. Больно. Горячие губы прижимаются к ране, хлебая кровь. А небо все краше и краше. Звезды хорошие. Колючие только.

Приникнув к ране, убийца жадно пил кровь, лишь изредка отрывался, переводя дух. И поднялся с колен лишь когда ручеек стал совсем тоненьким. Достав из кармана платок, он вытер губы и руки, после плеснул на них из фляги спиртом и снова вытер. Провел тряпкой по ране и, присев на корточки, аккуратно надавил на живот сначала с одной, потом с другой стороны.

Удовлетворившись результатом пальпации, убийца извлек из кармана плоский пенал с инструментом и приступил к вскрытию. Работал он быстро, но аккуратно. Свежий разрез перечеркнул старую рану. Тело раскрылось, как шкатулка, выставляя теплую сырую требуху.

Вот умелые пальцы извлекли бурый комок сердца в скользкой сумке перикарда. Положили рядом. Добавили нежно-розовую долю легкого. Уравняли с другой стороны парой почек и, в довершение картины, возложили между раздвинутыми ногами шлюхи матку со вздутыми шарами яичников.

После этого убийца аккуратно протер инструмент. Надев цилиндр, он склонился над жертвой, пытаясь усадить в разверстой шкатулке живота бумажную бабочку. А когда получилось — исчез в одной из многочисленных припортовых улиц.

— Мне кажется, что я схожу с ума, — мадам Алоизия нервно расхаживала по кабинету. Сейчас, в строгом сером платье на узком кринолине, с гладко зачесанными волосами, она походила на гувернантку. Лишь тройная нить жемчуга и бляха золотого медальона выдавали в ней даму если не знатную, то во всяком случае состоятельную.

— Мне кажется, что ты меня используешь! Да, используешь! О, сколь наивна я была, когда поверила, что ты способен кого-то любить. Тебя ведь интересуют лишь…

— …деньги, — подсказал ей мужчина. Он сидел у камина, настолько близко к огню, что при желании мог бы коснуться почерневшей решетки. Мужчина был довольно молод и весьма хорош собой. Настолько хорош, что всякий раз, когда взгляд Алоизии останавливался на нем, ее сердце сбивалось с ритма.

О как хотелось ей прикоснуться к темным волосам, нарушив идеальный порядок прически. Разгладить крохотные морщины на лбу. Ласково тронуть ресницы…

Заглянуть в глаза и увидеть правду. Нет, правды Алоизия не хотела.

В правде не было места любви, зато был долг, который придется возвращать. Про любовь же думать интереснее, да и шанс оставался: вдруг да поверит?

— Деньги?

— Ну конечно деньги, — мужчина поднял бокал с вином. — Я люблю деньги. И ты их любишь. Все их любят. А когда не любят, то это ложь и притворство. Но мы с тобой не лжем. И не притворяемся.

Намекает? Или издевается?

Глаза у него темно-винного цвета, как обивка кресла. Случайно вышло? О вряд ли. Он не любит случайностей. Он не позволит отвернуться, пока не выпьет все страхи Алоизии, а потом, насытившись, вернет их сторицей. Не следовало сюда приходить.

— Садись, милая, — неожиданно ласково предложил он. — Садись и мы поговорим.

И это кресло слишком близко к огню. Серый пепел, вырываясь из плена каминной решетки, норовит приклеиться к платью. Жар заставляет тончайшее кружево трепетать, а саму Алоизию тянуться за веером.

— Скажи, разве ты получаешь недостаточно?

— Достаточно.

Как будто все дело действительно в деньгах.

— Тогда чем ты недовольна? Тебя любят. Тебя принимают. Тебе открыты двери всех домов, вне зависимости от титула или богатства их обитателей. Подумай, Алоизия. Перед тобой и твоим даром трепещут те, кто, узнав правду, и не глянул бы в твою сторону.

— Но…

— Но может быть, ты их жалеешь? — его глаза темнеют, и это нехороший признак. Веер замирает в руке, хрупкой стеной страусиных перьев загораживая Алоизию. — Ты их жалеешь? Скажи?

— Н-нет.

Да. Иногда. Редко-редко. Алоизия знает, что эти люди недостойны жалости. Они себялюбивы. Эгоистичны. Лицемерны. Они запираются в башнях из добродетелей и плюют оттуда на тех, кто менее свят. Они знают, что кроме них святых не существует.

Они заслуживают всего, что случилось или случится.

Но ведь дело не в них! Дело в надежде, которая не хочет умирать.

— Я ведь люблю тебя, — Алоизия отвернулась, чтобы не видеть его. Так легче говорить. — И ты говорил, что любишь меня.

— Люблю. Конечно же люблю. Создатель не может не любить свое творение, тем паче когда оно столь совершенно.

Вот и все. Создатель. Создание. Пигмалион и Галатея, которая навсегда останется лишь ожившей статуей. Алоизии хотелось иного.

Но ее желания давно не имели значения.

— Лучше расскажи мне, о чем сейчас говорят, — его пальцы скользнули по руке, делясь теплом сквозь кружево перчатки. И сердце Алоизии затрепыхалось, пойманное в сети его лживой ласки. Нельзя верить.

Невозможно не верить.

— Я слышал про американку. Она и вправду богата?

— Да. Минди Беккет. Двадцать два года отроду. Безнадежно страшна и бессовестно состоятельна. Манеры отсутствуют напрочь, здравый смысл, впрочем, тоже. Ее вежливо называют эксцентричной, а на самом деле считают ужасом ходячим, и лишь делают скидку на ее состояние.

Он кивнул.

— Формально она пребывает под опекой Летиции Фаренхорт, которая не слишком рада данному обстоятельству. Однако финансовое состояние ее семьи в последнее время весьма и весьма шатко, поэтому Летиция и взялась устроить судьбу девицы Беккет. В свете врет о том, что поддалась на просьбы кузена.

Они всегда врут. Сочиняют сказки, в которые охотно верят сами и заставляют верить других. И эти другие соглашаются, хотя и видят правду. Как ее не видеть-то? Она столь же явна, как шрамы на руках Алоизии. И скрыта, как другие шрамы, изуродовавшие сердце.

— Родные? — его вопросы всегда точны. Порой Алоизии кажется, что ему известны и ответы. Но тогда зачем она?

— Отец, Дункан Беккет. Его супруга полтора года тому скончалась от чахотки. Из детей выжила только Минди. Надо сказать, что разбогател Беккет на Калифорнийском золоте и не так давно, однако показал деловую хватку и за последние пять лет удесятерил состояние. Часть его он перевел на имя дочери, благо их закон позволяет женщине распоряжаться деньгами…

Алоизия постаралась сдержать вздох. Если бы и в Королевстве был подобный, то… то вся ее жизнь могла бы стать другой.

Сидящий в кресле мужчина расценил паузу по-своему.

— Он не вернется, Ильзи. Он больше не вернется и не причинит тебе зла. Никто из них. Ты мне веришь?

— Да.

Верит и не желает говорить об этом, равно как и вспоминать. Все в прошлом. Страх. Боль. Бедлам. Беспомощность. Ненависть, которой нет выхода. Желание умереть. Желание выжить и отомстить. Пусть не ему, тому, кто запер Алоизию, но другим таким же.

— Сейчас Минди — единственная наследница всего состояния, однако полгода назад Дункан Беккет повторно сочетался браком.

— И его жена поспешила избавиться от падчерицы. Что ж, нам это вполне на руку. Как ты думаешь, Минди Беккет достаточно обижена?

Откуда Алоизии знать?

— Что еще?

— Ходит слух, что Эгимунда имеет на девчонку планы. Ее кузен Уолтер — подходящая партия для…

Дальше он слушал молча, лаская пальцами стекло бокала. Смотрел лишь на огонь, и Алоизия с каждым словом чувствовала себя все более одинокой и ненужной.

А днем снова приснился Бедлам.

После похода в театр Эмили преисполнилась какого-то странного волнительного ожидания. Совсем как в детстве, в предрождественскую ночь, когда нужно притворяться спящей, но сон не идет. Время же тянется медленно-медленно. А потом утро наступает сразу и вдруг. И нянюшка лишь улыбается, не упрекая за то, что Эмили бежит к елке босая и в ночной рубашке.

Нянюшка знает, каково это ждать подарка.

Эмили ждала.

И ожидая, вдруг вспоминала что-то странное и почти уже забытое, но, несомненно, очень важное. Люди. Люди? Нет, не совсем. Тени.

Женщина в тяжелом платье алого бархата, которое пахнет пылью. В ее руках четки. В ее глазах, черно-вишневых, печаль. Она смотрит на Эмили с упреком, даже когда Эмили ведет себя очень-очень правильно.

Мальчишка. И еще мальчишка. Этот злой. У него волосы черные-черные, и глаза тоже темные, как у женщины. Он вечно крутится рядом и норовит сделать больно.

Он наловил кузнечиков, крупных, зеленых, с толстыми брюшками и длинными иглами-яйцекладами, а потом выпустил их в гардеробную Эмили.

И смеялся, когда Эмили кричала. А потом ябедой обзывал. Эмили не ябедничала…

Почему это так важно?

Еще воспоминания пахнут печеными яблоками и корицей. В них есть место сморщенным ягодам барбариса, который заливают паром и заставляют дышать. А потом пить. Кислый. Жарко от него. Настолько жарко, что Эмили тает. Сколько же в ней воды! Достаточно, чтобы пропитать и простыни, и тяжелую перину. Она плачет. И успокаивается, когда видит на столике возле кровати железную бабочку. Бабочка машет крыльями и скрипит…

Как труба. Звук вырвал Эмили из полудремы. Она сперва растерялась, потому что снова забыла, когда легла спать, а потом испугалась — простыня и перина были мокры, как и ночная рубашка. Острый запах пота заглушил лавандовую воду, которой сбрызгивали белье по тетушкиному настоянию.

Эмили с раздражением содрала рубаху, скомкав, вытерлась и швырнула в угол. Надо переодеться.

А труба сипит. И в доме как-то шумно для столь позднего времени.

Эмили, накинув халат на голое тело, выглянула в коридор. Голоса стали звонче и громче, а у лестницы вытягивала шею, пытаясь разглядеть происходящее внизу, Мэри. Завидев Эмили, она всплеснула руками и застрекотала:

— Мисс Эмили! Мисс Эмили! Воры! Ужас какой! Сюда залезли! Прямтки в дом! Вот говорила я…

— Эмили, девочка моя! — по коридору, задрав юбки выше приличного, неслась тетушка. — С тобой все в порядке?

— Жарко очень.

— Боже мой, Эмили! Ты вся горишь! Ты заболела! А я говорила, что тебе рано еще выходить! И этот твой доктор… новомодные веяния. А я скажу, что все беды от таких вот веяний. Переволновалась, ярочка моя. Что стоишь, дура? Вели подать молока с медом! По-моему эта девка совершенно распустилась. Пойдем, милая, ляжем в кроватку и…

— В доме воры? — Эмили позволила себя увести.

— Воры? Ну что ты милая, какие воры? Здесь совершенно безопасно! Просто кому-то показалось, вот панику и подняли. Тебя подняли. Разволновали…

Она говорила и говорила, щупая, заглядывая в глаза, покрикивая на сонных служанок, менявших белье. Тетушка сама поднесла стаканчик с лауданумом, и Эмили послушно выпила.

Быть может, во сне она вспомнит еще что-нибудь приятное.

Ей бы очень этого хотелось.

А на следующий день случилось долгожданное чудо: Эмили нанесла визит та самая дама из театра, маркиза Джорджианна Фэйр, супруга лорда Фэйра, министра внутренних дел.

— Глава 20. В которой Дориан Дарроу рассказывает трагичную историю собственного бытия

Свечи лежали там, где и положено было. За прошедшие пять лет они изрядно заросли пылью, частью поплыли и слиплись, но все же с горем пополам зажглись. Хрупкое пламя потрескивало, жир таял, истекая на подставку крупными прозрачными каплями.

— Внизу должна быть лампа, — пояснил я Персивалю, от души надеясь, что лампа и вправду не исчезла. Он хмуро кивнул и, отобрав свечу, двинулся по ступеням.

Я на всякий случай захватил и остальную связку.

Впрочем, надежды мои оправдались, и тайная лаборатория моего деда так и осталась тайной. Здесь было куда теснее, чем я помнил. И грязнее. Сырая кладка кормила плесень. С низкого сводчатого потолка свисали клочья паутины, затянувшей отверстие вытяжки, и старая лампа. Масла в ней не было ни капли. Под черными дырами труб-воздуховодов образовались лужи.

В воздухе витал отчетливый запах прокисшего молока. Он был смутно знаком, как и эти крупные малахитово-зеленые пятна колоний, светлеющих к ободку. Аспергиллум? Пеннициллум? Что-то родственное?

— Ну и что это за хрень? — Персиваль постучал кулаком по табурету и лишь потом попробовал присесть. — Куда ты меня притащил?

— В лабораторию.

В слабом свете плесень масляно поблескивала, но на ощупь была бархатистой и нежной. Она оставила на пальцах зеленоватую россыпь спор и все тот же кисломолочный аромат.

— Я вижу, что не в бордель.

Персиваль был зол и имел полное право злиться, как и упрекать меня в случившемся. Он ведь предупреждал, что следует погодить и присмотреться к дому, но я требовал немедленных действий. А в результате едва не погубил нас обоих.

Мне следует благодарить и Господа, и Ангелов, прощенных Его милостью, за то, что Персиваль был со мной. И теперь меньшее, что я мог сделать для него — вытащить нас отсюда и добыть обещанные рекомендации. Ну и ответить на закономерные вопросы, разумеется.

Открыв рот, я чихнул. И чихал долго. Оставалось надеяться, что плесень безвредная, потому как теперь споры точно разлетелись по всей лаборатории.

— Будь здоров, — буркнул Персиваль.

— Мой дед был химиком и весьма талантливым, однако увлечение его не слишком радовало мою бабушку. И потому, когда строился этот дом, дед сделал две лаборатории. Одну открытую, другую тайную.

Я наткнулся на нее, разбирая записи. И надо сказать, не раз и не два благодарил деда за такой подарок. И теперь, кажется, следует поблагодарить снова.

— Твой дед, значит? — Персиваль рукавом стер пыль со стола и подвинул лампу ближе к себе. — И твоя бабушка. И дом, стало быть, твой?

Мой. Точнее когда-то был моим, но теперь по праву принадлежит Эмили.

— Отобрали?

— Нет. Просто… так получилось.

Он хмыкнул, окинул взглядом комнатушку, задержавшись на ряде винных бутылок, которые дед мой использовал для хранения реактивов. Провел пальцем по столу. Понюхал. Сморщился — наверное, тоже кислым молоком завоняло. Надо сказать, чтобы прекратил, а то еще надышится.

Персиваль же спросил:

— А тайного лаза отсюда нету?

— Увы. Вход один. И он же выход.

— Вот это и вправду хреново.

Здесь я был всецело согласен с Персивалем. Наше положение нельзя было назвать завидным. И если поначалу лаборатория показалась мне идеальным убежищем, то теперь она выглядела идеальной ловушкой. Стоит запечатать вход, и мы с Персивалем окажемся замурованными заживо. Перспектива не из приятных.

Гроб с зеленой обивкой из плесени неизвестного вида.

— Я дурак, — я сел на пол, прислонившись к старому шкафу. Он заскрежетал, проседая на один бок. — Какой же я дурак…

— Охренительный просто, — согласился Персиваль. — Я ж тебе говорил, что бабам верить нельзя. А уж тем, которые заботливыми прикидываются — и подавно. Но ты давай, чеши языком…

Рассказать? А почему бы и нет. Что случиться, если Персиваль узнает? Ничего. Он право имеет. А я устал молчать. О Ангел Света, ты один знаешь, до чего я устал молчать.

— …должен же я знать, во что вляпался.

Конечно. В историю, начавшуюся задолго до моего рождения. Уж не знаю, кого стоит винить в происходящем ныне. Французскую ли революцию, ставшую причиной некоего ужасного происшествия, о котором в семье если и говорили, то шепотом и с оглядкой. Моего ли деда, что столь неразумно взял в жены беглую француженку, оскорбив сим браком всех достойных девиц Королевства. Моего ли отца, повторившего дедов подвиг и заключившего союз с Эмилией Дарроу, каковая отличалась безусловной красотой и свежей краской на гербовом щите.

Вполне возможно, что в отдельности события сии весьма малозначительны, однако в совокупности своей они привели к некоему затруднению. Если уж точнее, то затруднением оным являлся я.

Боюсь представить, что испытал мой отец, когда ему сообщили о таком наследнике. И порой мне кажется, что матушка моя добровольно оставила этот мир, чтобы развязать ему руки и тем самым смыть позор со своего имени.

Выдержав положенный срок траура, отец женился вторично, на сей раз подойдя к выбору супруги со всей положенной ответственностью. И наградой за благоразумие стал мой младший брат, которому, по справедливости, следовало бы родиться старшим, а то и вовсе единственным из детей.

Мы оба ощущали неправильность произошедшего, но мирились, поскольку на то была воля Всевышнего. И когда три года тому отец мой и мачеха погибли вместе со "Владычицей ночи", князем Хоцвальд-Страшинским стал я. Вряд ли можно было найти кого-то менее пригодного на сию роль.

— Погоди-ка… — сказал Персиваль, обрывая рассказ. — Это не тебя недавно хоронили?

— Меня.

И пустой гроб занял причитающееся место в семейной усыпальнице, раз и навсегда закрыв болезненный вопрос.

— То есть ты тот самый, который с корабля и в море?

— Да.

— Ну ты даешь! — Персиваль загоготал, и от смеха его содрогнулись старые стены. А у меня уши заложило. — Был князь. Нету князя!

Причин для веселья не вижу. Я между прочем, не каждый день душу раскрываю. Хотя… с его точки зрения ситуация выглядела иной. Пожалуй, мое мнимое самоубийство и вправду было единственным забавным эпизодом во всей этой истории.

— Ты говори, говори, — Перси вытер слезящиеся глаза и, перебравшись с ненадежного табурета на пол, поинтересовался: — У тебя тут подушечки нигде нету? А то спину ломит.

Увы. Сам бы не отказался. Ни от подушечки, ни от одеяла, ни от кофею с сэндвичами.

Что до истории, то все переменилось в тот день, когда я встретил ту единственную, ради которой стоит жить. Теперь мне кажется, что встреча эта была предопределена свыше, дабы разрубить гордиев узел наших с Ульриком затруднений. Но в тот миг я думал лишь о том, что не встречал женщины, более красивой.

Один взгляд, и тысяча стрел амура пронзила мое сердце. Одно слово и я потерял голову…

— Попал, короче, — резюмировал Персиваль. — Бабы — они такие. Хвостом вильнут и кранты, крышу напрочь сносит.

Ну, можно и так сказать.

— Знал я одного, у которого любовь в штанах заиграла да так, что остатки его мозгов потом на блюде прислали. На серебряном, — зачем-то уточнил он.

Начинаю радоваться, что в моем случае не все так критично. Да, я был влюблен, но отнюдь не безумен. Я долго думал, прежде чем решиться. Взвешивал возможности. Отговаривал. Убеждал себя… бесполезно. Кто я такой, чтоб победить любовь?

И эта часть истории закончилась там, где и положено: в кабинете Ольгиного отца, который принял мое предложение весьма благосклонно и обещал ответить в скорейшем же времени. Я знал, что не получу отказа. Как знал и то, что совершаю подлость.

— Сейчас запла?чу, — все-таки у Персиваль удивительнейшим образом наловчился сбивать меня с мыслей. — Дай-ка угадаю. Дальше папашка обрадовался, как бабуин, нажравшийся виски, а девица совсем наоборот. Ей-то не с титулом жить, а с тобой. А ты — зануда. Хотя говоришь красиво.

Персиваль извлек из внутреннего кармана уже знакомую мне флягу, ловко обезглавил и, хлебнув, протянул мне.

— На, а то околеешь.

В чем-то он был прав. Точнее во всем прав: во-первых, в подвале с каждой минутой становилось все холоднее. Во-вторых, моя избранница совершенно не обрадовалась перспективе стать княгиней. О нет, она была вежлива, как подобает хорошо воспитанной девице ее происхождения и положения. Но за вежливостью этой было отчуждение и с каждой нашей встречей все более ощутимое.

Со свадьбой мы не торопились. Нет, точнее Ольга делала все возможное, чтобы максимально отодвинуть дату. Уже тогда я прекрасно понимал, что нелюбим, и что вряд ли когда-нибудь Ольга взглянет на меня иначе, чем на досадную помеху, на существо, сломавшее ей жизнь.

И потому я совсем не удивился, когда однажды Ольга не выдержала и, презрев приличия, появилась в моем доме. Она пришла одна, оставив служанку у дверей.

Она говорила и плакала, а я, глядя на слезы любимой женщины, испытывал одно-единственное желание: пустить пулю в лоб.

— То есть она попросила тебя сдохнуть, а ты и рад стараться? — Персиваль поднялся и, подхватив табурет, хряснул им стену. Затем ухватившись за ноги, словно за клешни, потянул, раздирая.

И в этом почудилось мне сходство с тем, как нежные Ольгины ручки разорвали в клочья душу. О да, в тот миг я почти решился покончить со своим никчемным существованием…

— …но в твоей пустой башке завалялась-таки крупица здравого смысла…

— Не перебивай!

— Я не перебиваю. Я это… — Персиваль щелкнул пальцами, выхватывая из воздуха нужное слово. — Комментирую.

Пусть так. Однако здравый смысл был ни при чем. Остановила вещь куда более банальная — в тот вечер я не сумел придумать подходящего способа.

Пуля в голову? Грязно.

Грудью на шпагу? Чересчур театрально.

Веревка? Обыденно.

Перерезанные вены или доза опия? По-женски.

Мне хотелось умереть так, чтобы обо мне вспоминали со светлой грустью и восхищением… я даже стихи написал. С посвящением "Жестокосердной".

— Слушай, — Персиваль, закончив ломать табурет, весьма рьяно принялся за старый комод. Выдрав дверцы, он кинул их на пол, забрался сверху и принялся сосредоточенно месить ногами. Высоко поднимая ноги — брючины ехали вверх, обнажая красные подвязки для носков — он опускал их с раздражением, метя каблуком по расписным фасадам. Фасады хрустели. — Так слушай. Я чего спросить хотел. Лет тебе сколько?

— Двадцать два.

— А… тогда понятно.

Не знаю, что именно понял он, но я понял, что должен исчезнуть. Я написал Ульрику. Был разговор, не самый приятный, но в конечном итоге он согласился с моими доводами. Был план. Подготовка. Исполнение, на мой взгляд, весьма удачное.

И вот я здесь. Точнее там, на Эннисмор-Гарден. Ну и здесь, конечно, тоже.

Все-таки моя разговорчивость ненормальна. Или я просто устал тайну хранить? Тайны утомляют.

Персиваль, соорудив из щепы некое подобие индейской хижины, каковые я видел в Королевской Энциклопедии, теперь старательно обкладывал ее более крупными кусками дерева.

— Знаешь, — сказал он, не поворачиваясь в мою сторону. — Я две вещи не понял. Первая — за каким таким хреном мы этот домишко ломанули…

— Из-за Эмили.

— Эмили, значит. А была Ольга. А теперь Эмили. Понятно.

— Ольга — моя невеста. Бывшая. А Эмили — сестра.

Близнец, отраженный зеркалом судьбы. Мы связаны узами крови и ею же разделены.

Если бы не Эмили, я уехал бы в Америку. В Китай. В Россию или даже Австралию. Да куда угодно, но…

— Но твою сестричку посадили под замок, — Персиваль взял свечу и, послюнявив пальцы, принялся вытягивать фитиль. — Забавно складывается. А теперь вторая вещь, до которой не допер. Вот скажи ты мне, Дориан-как-тебя-там…

— Дарроу.

Персиваль кивнул, подсаживая на хвост фитиля рыжее пламя.

— Скажи, Дориан Дарроу, чем ты так всем не угодил-то?

И меня поразило то, что в вопросе этом не было насмешки. Персиваль смотрел в глаза и ждал. Я могу не отвечать — второй раз он не спросит. И я не могу не ответить, потому что Персиваль имеет право знать, с кем оказался рядом:

— Я — квартерон.

— Глава 21. О квартеронах с точки зрения религии, естественных наук и здравого смысла

Дорри произнес это с таким видом, что Персиваль растерялся, не зная смеяться ему или плакать над чужой дуростью. И ведь по физии видать, что на полном серьезе говорит. Сказал и замолк, глядя виновато. Только губы покусывает, того и гляди насквозь клыком проткнет. Клыки у него острые, даром что вымесок.

А щепа-то сыровата, такая с ходу не займется. Можно, конечно, керосинчику плеснуть, тогда костерок и полыхнет сразу, но и погаснет быстро. Так что лучше по-стариночке. Хрен его знает, сколько еще тут торчать.

— Ты знаешь, кто такие квартероны? — осторожно осведомился Дорри. Видать, совсем уж допекло, если языком чесать неймется.

Ну и пускай себе почешет. Говорит-то он складно, такого и послушать не грех.

Главное, что когда он говорит — тишины не слышно.

— Без понятия, — Персиваль попытался зажечь костер. Затрещало, выплюнуло белесый дымный клуб и погасло.

— Иногда случаются противоестественные связи между людьми и нами…

Еще как случаются. В некоторых веселых домах так и вовсе с завидным постоянством. И не сказать, чтоб совсем уж противоестественные, педики — они похуже будут. Не говоря уже про скотолюбов. Хотя вот сам Перси клыкастенькой бы побрезговал.

Неприятные они.

— Конечно, это нарушение всех законов, и Божьих, и человеческих…

Сказал бы он это Веселому Генри, когда тот за Аннушкой Болейн ухлестывать стал. Ну оно, конечно, Генри — король, и проблемку по-королевски решил, но так не о том же речь.

— …но иногда от связей подобных появляются дети, — Дорри замолчал, обдумывая очередную умную глупость, а когда заговорил, то говорить стал медленно и отчего-то шепотом. Плохо. Где один шепот, там и другой, местечко-то для него подходящее.

Не надо думать. Не надо вспоминать. Авось и обойдется.

— Раньше считалось, что свет и тьма не могут одновременно проявиться в одном теле, и потому верх берет какое-то одно начало. Но недавно мой друг Чарльз прислал крайне любопытную работу… Один монах из Брюнна изучал горох. Очень дотошно изучал. Он хотел понять, как получается, что дитя берет что-то от матери, а что-то от отца. И почему если скрестить желтый горох с зеленым, то будет только зеленый. А если этот зеленый скрестить между собою, то откуда берется желтый? Этот монах говорит о том, что в каждом из нас, в тебе, во мне, во всем живом в этом мире есть некая частица сути этого живого. И когда две частицы смешиваются, они порождают третью. Понимаешь?

Не очень, зато костерок, наконец, ожил. А монахи вечно чего-нибудь понапридумывают. Монахам вообще верить нельзя, врут хуже бабья.

— И вот я думаю, что может случиться так, что у одной из частиц витальность будет выше. И тогда она не разрушит, но подчинит себе вторую, — Дорри вошел во вкус рассуждений. Он сидел, скрестив ноги по-турецки, говорил с жаром и рукой размахивал. Вторую же сунул подмышку. — И вот в нашем случае так и выходит. Появившееся дитя неотличимо от нормального, будь оно человеком или вампиром.

Это точно. Знающий человек говаривал, что Рыжуха Бетти, великая девственница, с физии совсем не такова была, каковой ее в книгах рисовать принято. И что из-за кровушки Болейновской буйной, которая королевскую задавила, матушку на плаху и спровадили. Будь в ней чутка поболе человечьего, глядишь, и уцелела бы шальная Анна.

Хотя, конечно, кто его знает, как было тогда?

— Однако свет и тьма, либо же две изначально различные сущности, мешаться не могут. И потому природа делает полукровок бесплодными. Жаль, что иногда ошибается.

Он вздохнул так, что захотелось в ухо дать, раз и навсегда избавив от этой его великосветской манеры в трагедии играть.

Вместо этого Персиваль хлебнул виски — если не особо налегать, то еще на пару часов хватит. Потом, конечно, хреново станет, но уж как-нибудь.

— И вот когда выпадает встретиться двоим, каковые кажутся нормальными, но таковыми по внутренней своей сути не являются…

— Наступает конец мира, смерть и разрушения. Выпей лучше.

Выпил, но от сказок своих отступаться не стал.

— Нет, тогда ничего не случается. В большинстве случаев не случается. А если случается, то этот… слушай, у меня, кажется, язык заплетаться начал. Но в общем, если вкратце, то либо детей нет, как у двух мулов, либо появляются квартероны.

Как несчастный ублюдок великой английской девственницы, которого вроде как никогда не существовало. Может и не существовало. Может, врал все старый пьянчужка Анхель, сказками о тайнах клирикала плативший за выпивку. А может, врал, да не все.

Какая разница?

— Какая разница? — спросил Персиваль уже вслух.

— Как это какая разница?

Дорри пересел-таки поближе к огню, вытянул ладони, растопырив пальцы. Кривоватые, ломкие с черными загогулинами когтей. Когти подпиленные, и от этого как-то спокойнее становится.

Все-таки местные клыкастые — дело иное.

— Ты не понимаешь. В семье Хоцвальд-Страшинских не может быть квартеронов!

— Но ты ж есть.

— Да! И если кто-то об этом узнает, то… это скандал! Это пятно на чести рода.

— Так не ты ж его поставил, — вот никогда Персиваль не понимал этих заморочек.

— Это не имеет значения, смотри, — Дорри ловко схватил за запястье, нажал на тыльную сторону ладони, заставляя раскрыть руку. — Это — род. Старинный род. Славный. Мой прапрапрадед пришел в королевство с королем Вильгельмом. А другой, который тоже пра, очень много пра, он помогал Камелот строить. А моя прапрабабка приходилась кузиной Анне Болейн… а бабка была родственницей французского короля…

…только почему-то когда с человеком на сеновале кувыркалась, об этом не очень помнила. Бывает.

— Да каждый чем-то славен. И тут я. Проклятый, если исходить из толкования библейского. Или уродец, если верить Чарльзу и Менделю. А я им верю! Не знаю, как Бог, но наука не может ошибаться!

…похоже, пить ему больше нельзя, а то совсем заговорится.

— Представь, что один из этих пальцев поражен страшной болезнью. И не проще ли тогда избавиться от него, чем рисковать всей рукой? И не правильно было бы пальцу пожертвовать собой ради спасения всего организма?

Руку он-таки отпустил и, скукожившись, словно мокрый лис, уставился на огонь. Пламя же, разгоревшись, весело хрустело деревом. Изредка выплевывала куцые снопики искр и придирчиво перебирало доски, выбирая те, что повкусней.

— И сестричка твоя такая же?

Кивнул, добавив:

— Только наоборот. Поэтому ее как бы совсем не было. Точнее была, но не как часть семьи, а как сирота, которую из приюта взяли… ты не думай, нас никто не обижал. Я понимаю, что все могло быть много хуже.

Ну да. Например, подкинули б выродка в приют или на ферму младенческую. Или нищим отдали. А то и тихо схоронили б в семейном склепе, чтоб чин по чину. Много ли младенцу надо? В воде стылой искупал, на сквознячке оставил, и нету проблемы. Дети — они ж хилые.

Дорри в его голову такое и не придет.

Ну и ладно. Там и так дури полно, чтоб еще добавлять.

Клыкастый вдруг дернулся, вывернув голову, словно пытаясь сам себе за спину заглянуть.

— Чего?

Персивалю жутко не хотелось драться.

— Тише, — Дорри приложил палец к губам. Потом вдруг встал на четвереньки и быстро пополз к противоположной от Персиваля стене. Через каждые полфута он останавливался и прислушивался, порой прижимаясь ухом к склизковатому полу.

На всякий случай Персиваль достал ножи.

Добравшись до стены, Дорри пошел вдоль, точно гончак, на след ставший. И ползал, пока не уткнулся лбом в старый шкаф.

— Помоги. Пожалуйста.

Сдвинуть получилось не сразу. Шкаф кряхтел и цеплялся разбухшими от влаги лапами за камень, но после поддавшись, отполз-таки на дюйм.

Правда в спину стрельнуло так, что Перси выругался. Дорри же мотнул башкой и снова палец к губам прижал. Затем он вовсе лег на землю и, протянув руку к щели между камнями, тихонько засвистел.

О нет! Только не это. Уж кого Персиваль от души ненавидел, так это крыс. Может, свезет и не отзовутся?

Зашуршало. Заворочалось громко. Засвистело в ответ, как-то жалобно. И у Дорри от этого свиста натуральненько волосы на затылке дыбом встали.

— Она вызывала крысолова! Она не могла так поступить! Не могла!

Крысюк выползал из норы медленно. Сначала показалась черная изрубленная шрамами морда, затем покатые плечи с розовыми проплешинами голой шкуры. Бесконечно длинная спина с горбиной. И задние лапы, что волочились, как и огрызок хвоста.

— Посмотри, ты только посмотри, что с ним сделали! — Дорри, подхватив тварь на руки, осторожно провел когтем по свежим рубцам шрамов. Крыс зажмурился и, как почудилось, вздохнул.

Вот крыса жалеть Персиваль точно не станет!

— Оставь ты его, — Персиваль попробовал на прочность дверцу шкафа. Длинная. Плоская. Конечно, не перина, но все лучше, чем на голом камне лежать.

— Я однажды был там, где крысолов работал. Это очень страшно.

Мало он страхов видел, чтоб настоящих, чтоб до косточек и поджилочек пронимало. Страшно в деревню входить, в которой тхаги лютовали, переступать через обескровленные тела и выискивать в кучах трупов своих. Страшно подходить к истукану Кали-Тысячерукой, шкурой чувствуя насмешливый ее взгляд. И снимать с ее шеи ожерелье из голов тоже страшно, как и думать, что когда-нибудь и сам можешь попасть на алтарь.

А хуже всего — сходить с алтаря, потому что спасение это — не взаправду.

— …их дудки приносят безумие…

…ноют по ночам, сипло, надрывно, выматывая остатки души и веры. Сколько бы ты не выпил, а все равно слышишь, как зовут. Поговаривали, правда, что опиум заглушает голоса, но он же отнимает разум. Так какая разница?

— …и заставляют убивать друг друга.

Глаза у них с крысюком одинаковые, бубинами красными. И взгляды тоже — обиженные и удивленные.

А чему удивляться-то? Жизнь она такая, чаще задницей, чем лицом поворачивается.

— Глава 22. О долгах, обязательствах и сделках, которые бы совершать не следовало

В этом месте города река, перетянутая многими мостами, раздавленная широкими днищами барж и пароходов, вырывалась-таки на волю. И разливаясь широко и мелко, она подтапливала грязные юбки берегов, норовя слизать остатки зелени. При мелком ветре морщилась рябью, при крупном — плескала куцые языки волн, выплевывая мелкий сор и дохлую рыбу.

Торчали над водой мостки. Колыхались лодки. И некоторые дома, осмелев, подбирались к самой кромке, вгоняя в земляную зыбь деревянные костыли опор.

Старая лодка медленно ползла вверх по течению. Черный ее силуэт почти сливался с черными же горбами островов, а добравшись до полузатонувшей баржи, вовсе исчез в тени.

Уткнувшись носом в разлом, лодка крутанулась, скрежетнула бортом о гнилые доски, и остановилась. Сидевший на веслах человек выругался вполголоса и велел:

— Помогай.

Женщина, дремавшая на носу, встрепенулась, засуетилось, раскачивая лодку, но успокоилась быстро. Вдвоем с гребцом она подняла длинный сверток, неуклюже перевалив за борт. Хлюпнула вода, принимая подношение, истошно заорал козодой, и женщина, вздрогнув, перекрестилась.

— Давай убежим? — гребец ткнул веслом в молочную дорожку на воде.

— Куда? — ее голос прозвучал сипло и почти растворился в шелесте ветра.

— Куда-нибудь. Главное отсюда. От него… я его боюсь. Он же безумен!

— И что?

— И тебе не страшно? Вот вправду не страшно?

— Страшно.

— Тогда давай… сразу же. Он занят. И до утра не хватится, а может и позже. А когда хватится, то что сделает? Что? — мужчина горячился и брызгал слюной, а весла стучали по воде мелко и часто. Подхлестываемая их ударами, река тянула лодку по водяной жиле течения.

— Он — ничего. А вот Джованни голову свернет. И тебе. И мне. Поздно отступать, — женщина зачерпнула горсть тухловатой воды и плеснула в лицо спутнику. — Раньше думать надо было! Когда деньги из кассы брал. Когда играть шел! Когда…

— Ну прекрати… я о тебе думаю.

— Когда на каторгу попадал, то не думал, — договорила она, вытирая слезы мокрой ладонью. — А теперь, значит, думаешь. Заботливый… мы должны ему! И про этот долг нам не позволят забыть. Ясно?

Мужчина кивнул. До самого берега он не произнес ни слова.

Совсем в другой части города другой мужчина в старом плаще, наброшенном поверх мышастого сюртука, стучал в дверь. Три сильных и медленных удара. Россыпь мелких, едва слышных. И снова — сильные, оставляющие на грязном полотне полукруглые вмятины дверного молотка.

Открыли. Хрупкая женщина в китайском халате поклонилась и протянула лампу.

Мужчина вошел.

Миновав еще две двери и короткий коридор, украшенный двумя пропыленными гравюрами весьма пикантного содержания, он попал в просторную комнату, обставленную богато, но безвкусно. В синих шелках тонули зеркала, в которых отражались многочисленные свечи и вызолоченные статуи. Душно воняло благовониями и маслами. Задыхались в клетках канарейки, дребезжал клавесин. На сцене танцевали шлюхи, сонно, лениво, изредка встряхивая толстыми задами.

— Выбирайте любую, все девочки хороши, — мадам подошла сама. Постаревшая, она отчаянно боролась за остатки красоты, скрывая морщины и увядшую кожу под толстыми слоями пудры. Щедро рассыпала по лицу и шее мушки. Утягивалась корсетом. Рядилась в шелка.

Была отвратительна.

— Мне сказали, что у вас можно получить особый товар, — он заглянул ей в глаза, привычно отметив пустоту. Выгнила. Все в этом городе выгнили.

— Особый? У меня есть шведки. И мулатки. И дикарки из…

— Девственница, — он достал из кармана один из трех заготовленных загодя кошельков. — Мне нужна девственница.

Денег мадам не взяла, лишь поманила пальцем. Он двинулся следом. Он изо всех сил старался не смотреть по сторонам, но все равно видел.

Вот на кушетке развалилась старая толстая шлюха. Запрокинув руку за голову, она словно бы дремала, а пьяный старик старательно вылизывал складки ее брюха.

Вот молодчик в офицерском мундире на голое тело нахлестывает стеком двух черных девиц, а они хохочут и прыгают вокруг.

Вот тощая и плоская, запутавшаяся в черных ремнях, путана, тащит на поводке человека, и тот скулит, идет следом, норовя прижаться щекой к ее высокому сапогу…

Зачем он пришел сюда? Можно ведь было поручить…

Щелкнув, одно из зеркал, сдвинулось. За ним обнаружилась комната, не очень большая и обставленная тесно. Массивный стол у низкого окна. Высокий шкаф, на полках которого теснятся гроссбухи. Узкая кровать с тонким матрацем.

Двойной крест, мертвый, как и все в этом доме.

Мадам также молча указала на стол, и мужчина высыпал деньги. Считала она медленно, придирчиво вертела монеты над пламенем свечи, разве что на зуб не пробовала.

— Настоящие, — наконец не выдержал он.

— Верю. Но это не значит, что не буду проверять. Я вас вижу впервые. И полагаю, что встреча эта будет единственной.

— Почему?

— Вы не похожи на тех, кто приходит в мой дом. И вам он не по вкусу. Не лгите, шлюхи быстро учатся видеть ложь.

Он и не собирался лгать. Ему хотелось побыстрее завершить дело и убраться из этого места.

— Мне нужна девственница.

— Это я поняла. И у меня есть подходящий… товар. Даже трое. Семь. Девять. И одиннадцать лет. За эту сумму, — она тронула мизинчиком монеты, — вы можете провести ночь с любой.

— Не ночь. Совсем.

— Забрать?

— Да.

Молчание. По напудренному лицу нельзя понять, о чем она думает. Но мужчина и так знал: считает. Судя по хранящимся в борделе книгам, мадам очень хорошо считает.

— Я готов заплатить столько, сколько вы скажете. Это был задаток.

Брови, подчерненные углем, чуть приподнялись.

Если старая шлюха не согласится, он вырвет ей глотку.

— Зачем вам девочка? — спросила она, заглядывая в глаза. — Вы ведь не собираетесь с ней спать? Конечно, нет… тогда зачем?

— Какое тебе дело?

— Никакого. Я даже знаю ответ. Мне уже приходилось встречаться с такими как ты… с теми, кто устал следовать Закону Примирения. Правда, они были не столь придирчивы. Двести гиней.

— С ума сошла?! — сумма на треть превышала запланированную.

— Я помогу избавиться от трупа. Поверь, опыт имеется.

— Уж как-нибудь сам…

— …и буду молчать еще об одном вампире, которого тянет к живой крови. В последнее время вас стало очень много…

Молчать она будет в любом случае. Стоит раскрыть рот об одном, как клирики вытянут информацию обо всех. Но ему на это плевать. Просто, похоже, мир на проверку оказался еще более мерзким, чем виделось издали.

— Хорошо, — сказал мужчина, вынимая оставшиеся кошельки. Добавил сверху пару толстых перстней с черным гагатом.

На этот раз хозяйка считала быстро. И убрав деньги в железный шкаф, попросила:

— Только здесь не убивай. Мне лишнее внимание ни к чему. И с девчонкой сам говорить будешь. Строптивая она…

— Вы вампир? Наш сосед, мистер Фингли тоже вампир. Только очень старый, — сказала девочка, глядя снизу вверх. — А вы совсем не старый. Вы заберете меня отсюда?

Конура, расположенная под крышей дома, не имела окон. Зато одну из стен черной пилястрой прорезала труба дымохода. От нее тянуло теплом и гарью.

Два на два шага. В одном углу старый таз и кувшин. В другом — ведро. На полу соломенный тюфяк и крюк, за который и крепилась цепь с ошейником.

— Мне нужна одежда для нее, — сказал мужчина, разглядывая приобретение.

Пожалуй, удачное.

Невысокая, плотно сбитая, пока еще по-ребячьи угловатая, но уже видна широкая кость бедер и плеч, что свидетельствует о высокой витальности. Непорочность тела и видимое спокойствие разума поспособствуют удаче в эксперименте.

Когда хозяйка вышла, мужчина присел перед девочкой, заглянул в глаза, отметив, сколь ярки они, и спросил:

— Ты хочешь отсюда уйти?

Кивнула.

— Тогда я заберу тебя. Но ты должна пообещать, что пойдешь спокойно. Не станешь убегать или звать на помощь. Если станешь, то мне придется тебя побить. А я не хочу бить такую хорошую девочку.

Кивнула, но на сей раз очень медленно.

— Тебе не нужно меня бояться. Я не сделаю с тобой ничего, о чем тебе тут рассказывали. У меня есть жена, которую я очень сильно люблю. И она меня любит. Когда-нибудь мы будем вместе, но сначала…

— Что? — шепотом спросила девочка.

— Сначала я должен найти способ одолеть тех, кто нам мешает. Ты ведь поможешь мне? — сняв перчатку, он протянул руку. И девочка коснулась пальцами когтей.

— Какие большие… и клыки тоже… зачем такие большие?

— Затем, чтобы можно было загрызть плохих людей.

— Таких как мадам Лозе?

А почему бы и нет? Не сейчас, но потом. Это будет даже интересно.

— Я подарю тебе совсем другую жизнь, — пообещал он, сжимая хрупкую ладошку. — И новое имя. Я назову тебя Суок…

Спустя четверть часа по улице шел мужчина, крепко держа за руку маленькую девочку. Она весело подпрыгивала и без умолку болтала.

Мужчина задумчиво улыбался.

На другом конце города другой мужчина лег на узкое ложе из нагретого камня. Старая китаянка с пожухшим лицом сноровисто избавила его от одежды и, подняв голову, поднесла к губам трубку.

Она позволила сделать три вдоха, а после резко надавила на грудь, выталкивая из ноздрей и рта сладковатое белое облако. И снова поднесла трубку.

— Я больше… я не… уйди… уходи! Оставь!

Китаянка ловко накинула на беспомощные, шарящие в воздухе руки, браслеты и снова сунула в губы трубку, заставляя дышать.

Наконец, курильщик успокоился.

Он лежал с открытыми глазами, глядя в пустой потолок. Он улыбался собственным мыслям и время от времени начинал шептать, но слова были неразборчивы.

Китаянка присела рядом и, положив перед собой луковицу часов, уставилась на стрелку.

Время шло.

Когда большая стрелка коснулась малой на цифре три, китаянка поднялась и бесшумно вышла. Вернулась она с ведром раскаленного песка, в котором черными рыбками грелись камни и длинные иглы. Она ловко поддевала их кривыми когтями и втыкала в мягкое тело. После игл, наступил черед камней. Каждый нырял в блюдце с черной жидкостью, которая при прикосновении к коже начинала шипеть и дымить.

Старуха запела. Мужчина заулыбался шире, пустив по щеке нить слюны. Руки его вдруг сжались, когти со скрежетом скользнули по камню, а тело, схваченное судорогой, переломилось едва ли не пополам.

Пение стало громче.

Конвульсии усилились.

Слюна сменилась бело-розовой пеной, и в конце концов мужчину стошнило. Старуха, не прерываясь, повернула голову на бок, чтобы лежащий не захлебнулся рвотой.

Когда стрелки на серебряных часах вновь сошлись, уже на цифре пять, она замолчала, сноровисто сняла иглы и собрала присохшие к коже камни. Затем тщательно омыла лежащего, сняла браслеты и отвесила пощечину.

Он закрыл глаза, а когда открыл, улыбнулся:

— Ты чудо, матушка Ци.

— А ты зверь, — ответила она без малейшего акцента. — Зверю со зверями жить. Уезжай.

— Скоро, — пообещал он, садясь на лежанке. Оба знали — врет.

Домой он возвращался пешком. Спешил. Потом бежал, перепрыгивая через лужи и грязь, наплевав и на приличия, и на благоразумие. Слетело кепи. Порыв ветра поднял плащ, разгладив складки, и теперь казалось, что это не плащ вовсе, а нетопыриные крылья.

Плевать. Тело ломило, ныло, стонало. Мышцы звенели. Кости грозились сломаться, не выдержав давления. Кожа на лице и та словно бы стала бумажною, чуть тронь — прорвется.

Хорошо. Плохо и хорошо сразу. Внутри пустота. Она сожрала страхи и желания. Она сковала безумие путами небытия и вернула соскользнувшую было маску на место.

Она освободила. Пусть ненадолго, но все же.

Он остановился, поняв, куда пришел.

Чугунная ограда. Штыки и лилии. Знакомый герб и знакомый сад в седых предрассветных сумерках. И расплывчатая тень-особняк.

Пустота вдруг схлопнулась, и чей-то такой знакомый голос сказал:

— Убей.

— Нет, — мужчина вцепился в прутья изгороди, сдерживая рвоту. — Нет!

Слишком быстро. У него должен был быть день в запасе. Или два. Или месяц, если совсем повезет… надо увеличить дозу. Опасно, но… это просто способ. Один из немногих оставшихся.

— Убей, — продолжал уговаривать голос. — Убей ее и будешь свободен.

— Глава 23. О разговорах и не самых приятных воспоминаниях

Эта ночь оказалась очень длинной. Я хотел было покинуть наше убежище, однако Персиваль запретил, сказав, что пока выходить рано и по-хорошему следовало бы переждать несколько дней, но столько он в моем обществе точно не выдержит, поэтому будем тянуть до следующей ночи.

По-моему, он пребывал в похвальной уверенности, что личность, устроившая ловушку, решит, будто нам удалось скрыться. И пожалуй, в его словах имелся резон, однако ожидание оказалось делом весьма и весьма непростым.

Во-первых, мое прежнее беспокойство возросло в сотни, если не в тысячи раз.

Во-вторых, в подвале было сыро и холодно.

В-третьих, очень хотелось есть, выбраться и выяснить, наконец, что здесь происходит. А вместо этого приходилось сидеть, пялиться на огонь и гадать. А еще старательно гнать мысли о том, что сделала Эмили.

Не могла она позвать крысолова!

Но искореженное тельце Ратта, уснувшего в моих руках, было лучшим из свидетельств.

Я чувствовал биение крысиного сердца и вместе с ним отголоски воспоминаний, которые мешались с кисловатой вонью плесени. Острые запахи: стая, люди, много людей-которые-появились-вдруг. Легкие шаги. И песня ветра, которая смывает другие звуки. Боль. Вой. Приказ убить. Кого? Всех и сразу? Стая… нету стаи. Чужаки!

Много-много. Больно. И шкура трещит.

Ветер требует крови…

Ветер ласково поет, стирая все, что было до и будет после. Ветер знает, что в мире нет ничего, кроме ветра. И я, кем бы ни был, согласен с ним.

— Чего с тобой? — Ладони Персиваля ложатся на плечи, дергают, вырывая из крысиных воспоминаний. И я слепну, до того резким выходит обрыв.

— Положи ты эту тварь, ничего с ней не станется. И к огню садись. Тебя ж трясет…

На языке вкус прокисшего молока.

Пересаживаюсь, но Ратта не отпускаю. Раньше крысы не хотели со мной говорить, только Элджри снисходил иногда. Наверное, тоже чувствовали нечистую кровь.

Персивалю не понять. Я объяснял, уж не знаю зачем, а он не понял. Ему просто не интересно было. Никому не интересно слушать чужое нытье.

— На вот, пей. — Он силой сунул в руки фляжку с остатками виски, заставив сделать глоток, и обрывки крысиной памяти оставили меня. А что трясет, так просто холодно.

Внизу всегда было холодно, особенно зимой.

— Значит правда? — Персиваль, вытащив из кучи обломок дерева, широкий и гладкий, положил его на колени и, смачно плюнув, принялся тереть. — Ну, что вы с крысами говорить умеете? Я думал, что это так… байки. У нашего лейтенантишки крысы не было. А вот у полковничка была. Такая же скотина, как и он.

— Это не совсем разговор. Ну точнее не столько разговор, сколько проникновение. В память или в мысли… только в крысиные! — на всякий случай уточнил я. По-хорошему следовало бы добавить, что не всякая крыса в эти мысли пустит.

Кивок. Кусок угля на широкой ладони. Пальцы касаются его осторожно, мнут, пробуют на крохкость.

— Она вечно ему доносила… гадостливая тварь была, но любил. Больше, чем жену свою любил. Даже сдохли в один день. И жена с ними.

Движения Персиваля становятся быстрыми и точными. Я не вижу, что он рисует, просто наблюдаю за процессом. Удивительно. А у меня с рисованием никогда не ладилось. С музыкой, впрочем, тоже.

— И что с ними случилось?

Персиваль на миг оторвался от доски, но посмотрел не на меня, — на огонь.

— Другие крысы сожрали. Ихние. Понимаешь? В портах всегда много крыс. И дервишей. У дервишей дудки, как у крысоловов, только другие. А может и такие, хрен их знает-то? Однажды дервиши вышли на улицы и заиграли… не люблю крыс.

И почему-то в этот миг я увидел его мысли и воспоминания столь же ярко, как воспоминания Ратта. А Персиваль снова рисовал и даже насвистывать песенку начал, ту самую, про крошку Боббса.

— Сказали, что сипаи виноваты, они восстали. Но я-то помню, что первыми были дервиши.

Минут через пять Перси швырнул уголек в костер и, облизав с пальцев черную пыль, повернул доску ко мне.

— Похож?

Ломаные линии. Тени и полутени. Единственное светлое пятно — костер. Рядом с ним сидит взъерошенный юноша с крысой на коленях.

Неужели я и вправду выгляжу таким?

Не дождавшись ответа, Персиваль швырнул доску в костер и пробурчал:

— До ночи околеем. А если не околеем и выберемся, я сам сверну твою тупую башку.

В угрозу я не поверил. Зато спросил:

— А где ты рисовать научился?

— Я не учился.

— Тогда как?

— Каком кверху. — Кое-как устроившись на досках, Персиваль закрыл глаза. Сначала я подумал, что он притворяется, не желая продолжать разговор, но когда подобрался ближе, увидел — Персиваль и вправду уснул.

Я же еще некоторое время сидел, глядя на то, как рыжие ладони огня ласкают доску, стирая нарисованный мир и нарисованного меня. Чернота, расползаясь с углов, в конце концов, сошлась в центре, и я провалился в сон.

— Вы невнимательны, лорд Дориан, — мистер Схимвелл кривится и хлопает губами, как зеркальный карп из нашего пруда. — Вы в высшей степени невнимательны и ленивы. Неряшливы.

Клякса. Когда только успела сесть на мою тетрадь? Расползлась жирным лиловым пятном, подтопив буквы.

— И мне не остается ничего, кроме как снова побеспокоить вашего отца.

Надо что-то сделать! Попросить. Мистер Схимвелл лишь кажется суровым, на самом деле он добрый и тюльпаны разводит. Он подолгу говорит о них с нашим садовником и приносит ему табак.

Но у меня получается выдавить лишь:

— Я старался.

Я и вправду старался, но…

— Старание — похвально, однако вам требуется не старание, но старательность, — он подходит к окну, поворачиваясь ко мне спиной. Черные фалды сюртука чересчур длинны и похожи на ласточкин хвост. Ульрик считает, что Схимвелл нарочно притворяется странным, потому что изображает из себя гения, а гениев без странности не бывает. Я же думаю, что ему просто нравится такой сюртук, как нравятся тюльпаны.

Может быть, он создаст новый сорт и назовет его как-нибудь…

— … и снова! — с упреком произносит мистер Схимвелл, шлепая меня линейкой по руке. — Лорд Дориан, вы снова позволили себе увлечься! Так дальше продолжаться не может.

Пороли вечером. Отец позволил себе рассердиться, вслух выразив неудовольствие моими успехами, точнее полным их отсутствием, и в связи с данным обстоятельством рука его была тяжелей обычного.

Я же старался не плакать. Получилось. А вот заснуть нет. Все болело, а в голове, несмотря на все чаяния мистера Схимвелла, царила пустота. Наверное, я был совершенно не обучаем.

Потом я стал думать о том, как однажды сбегу. В Африку. Или в Индию. Сначала, конечно, в Дублин, а там уже на корабле в Индию. Я буду прятаться в трюме, и корабельные крысы наверняка обрадуются, что теперь им есть с кем разговаривать. Они принесут мне галеты и покажут тот бочонок, в котором хранится ром…

— Ди? — Эмили появилась, когда корабль, на котором я плыл, прочно оседлал рифы и теперь тонул. Но утонуть он сможет и в другой раз. — Ты не спишь?

— Нет, — шепотом ответил я.

— А он очень сердился?

Эмили никогда не называла отца по имени. Не потому, что нельзя, но потому, что обидно, что нельзя. Это сложно объяснить, но я понимал.

— Не очень. А вот миссис Беата рассердится, если увидит, что ты сбежала.

— Не увидит. И она добрая. Добрее, чем этот твой, — Эмили скорчила рожицу и, забравшись под одеяло, велела: — Подвинься. Я замерзла. Ты замечал, до чего холодные тут полы?

Она зевнула, прикрывая рот сразу обеими ладонями.

— Тебе нельзя засыпать.

— Нельзя. Я не буду. Я просто полежу немного с тобой. Это так глупо, что мне нельзя с тобой быть! А миссис Беата сегодня читала про греков древних. Интересно. Особенно одна история, про Нарцисса…

От Эмили пахнет молоком и медом, и в животе урчит, но к счастью слабо-слабо. Она не слышит. Эмили увлечена пересказом, а мне просто нравится, что она здесь.

Нельзя. Если кто-нибудь увидит…

— …у него была сестра, которую Нарцисс очень сильно любил. И однажды ее убили. Представляешь, ужас какой? Он очень тосковал!

И я тоскую, когда Эмили нет рядом.

— И вот однажды Нарцисс увидел в воде отражение, и узнал, что это — его сестра. Глупо, конечно, я смотрела в зеркало, но я — это я. А ты — это ты.

— Тебе пора уходить.

— Скоро. А Нарцисс от тоски умер… если бы тебя не стало, я бы тоже умерла. А ты?

— И я.

Я все-таки заснул. А проснулся от крика. Эмили визжала и вырывалась из цепких рук толстухи Джен. А та только повторяла:

— Плохо, мисси, очень плохо…

Насколько плохо — я понял лишь стоя у дверей отцовского кабинета. Предстоящий разговор — и не только разговор — приводил меня в ужас, но то, что я услышал, поразило до глубины души:

— Ничего ужасного не произошло. Они лишь дети, Стефан. Просто-напросто дети… — моя бабушка картавила, а значит, сильно волновалась. — Им восемь и в этом возрасте…

— В этом возрасте пора понимать смысл запретов. И учиться отвечать за последствия своих поступков. И ты это прекрасно знаешь.

Отец говорит громче обычного, и голос его заставляет меня цепенеть.

— Нельзя их разлучать…

— Нельзя было их оставлять. Почему я и Ульрик должны платить за твои ошибки?

— Не только за мои!

— Да, прости, матушка. Я плачу за ошибки всех и сразу. И плачу так, как велят честь и разум. Надеюсь, ты не упрекнешь меня в несправедливости к нему?

— К твоему сыну.

— К одному из моих сыновей. К наследнику. К будущему князю. К тому, на чьи плечи ляжет ответственность перед всем родом. И я делаю все возможное, чтобы эти плечи выдержали подобную ношу.

Неуютно. До того неуютно, что стена, к которой я прижимаюсь, начинает давить на затылок и лопатки. Нельзя сутулиться. Отец будет недоволен.

— Мы не можем его отослать… — голос бабушки звучит совершенно иначе. — Если кто-то поймет…

— Значит, нужно сделать так, чтобы не поняли. Девочке нужна опека. А для него и Мэйфилд сойдет.

Я не знаю, где находится Мэйфилд. Я не хочу туда. Я не смогу жить без Эмили.

Меня не слушают. Отец сердит и брезглив. Его супруга, леди Анна, смотрит с жалостью и обещает, что Эмили станет мне писать. Мистер Схимвелл молчит до самого города.

А я в первый день по приезду нахожу самое большое зеркало и сажусь перед ним. Всю ночь и день я всматриваюсь в отражение, пытаясь увидеть ее. Не получается.

Я — это я.

Просыпаюсь. Костер почти погас. Холодно. Тело затекло так, что даже затылок сводит судорогой. И воспоминания не отпускают.

Тогда тоже все затекало, но я сидел. Кричал. Требовал оставить меня в покое. Отбивался. Бесполезное занятие. Сладкое молоко с опиумом, ласковые лезвия скарификатора, темная кровать и несколько дней навязчивой тишины.

Все почти прошло. Только вот зеркало… кажется, через месяц оно тихо исчезло, а мистер Схимвелл, вдруг ставший совсем-совсем другим, показал мне механического соловья.

— Глава 24. Кое-что о выборе правильного платья, мужа и маски

Леди Джорджианна пристально разглядывала девушку. Определенно, она ждала чего-то другого, более необычного, что ли? А Эмили была вполне обыкновенна. Не красавица, но и не сказать, чтобы страшна. Бледна чрезмерно и несколько нервозна. Но леди Джорджианна и сама нервничает. Там, в театре, ей на секунду показалось, что…

— Вы очень добры ко мне, леди Джорджианна, — прошептала девушка, потупив взгляд. Все-таки старовата она для дебютантки.

— Джорджианна. Просто Джорджианна. Я думаю, милая, нам найдется, о чем поговорить с тобой…

Во всяком случае, леди Фэйр очень на это надеялась, поскольку совершенно не представляла, что делать дальше. Как и чем эта девушка, чужая в Сити, сможет ей помочь?

Но ведь птица… и предсказание. Золотая цапля хитро подмигнула сапфировым глазом. А если так, то следует подождать.

— Вы ведь приглашены на бал к Баксли?

— Да, но… тетушка считает, что я недостаточно здорова…

— Глупости какие. Вы здоровы. Нет такой девицы, которая оказалась бы недостаточно здорова, чтобы посетить бал Баксли. Этак, милая, и без мужа остаться можно, — леди Джорджианна засмеялась и удивилась, до чего усталый и нервный у нее смех. Над ним определенно следовало поработать, но…

Но в последнее время у нее ни на что не оставалось сил. И еще эта лоретка Лепаж… Кто мог предположить, что она окажется настолько красивой? В тот вечер после театра Джорджианна поднялась к себе, прогнала горничную и пристально, по-новому, изучала свое отражение. Она была красива! Была!

Давно.

И возраст, несмотря на все усилия, наложил печать на лицо. Эти морщинки вокруг глаз, эти припухлые щеки, которые уже начали обвисать и еще через пару лет съедут брылами. Эта поплывшая линия подбородка с уже наметившейся складочкой.

И грудь уже не так упруга. И живот дрябл. И… и просто Джорджианна вдвое старше Лепаж, а время не повернуть назад. Так что же осталось? Молчаливо мириться с происходящим? Мучится кошмарами, гадая, как именно Джорджи поступит с надоевшей супругой? Отошлет ли с глаз долой? Или отправит в клинику, якобы нервы успокаивать? Или убьет, как убил ту, рыжеволосую девку?

О, Джорджианна попыталась заговорить с ним об ужасном происшествии, но Джордж, ее всегда мягкий и уступчивый Джордж, вдруг приказал замолчать и забыть обо всем. И в театр он долго отказывался идти, а после, когда представление началось, глаз не спускал с Лепаж…

Вздыхал, морщил лоб и постоянно тер шею платком, будто бы воротничок рубашки стал ему тесен. Джорджианна хорошо знала эти признаки. И старательно их не замечала. И совсем уж разболелась, когда вдруг почувствовала, что на нее смотрят. Она уцепилась за этот взгляд, как тонущий за протянутую руку. И тончайшая нить на долю мгновенья связала Джорджианну с девушкой, на корсаже которой неестественно ярко сверкала золотая цапля.

Узнать имя девчонки оказалось легко. Несколько фраз, неозвученных вопросов и Джорджи, счастливый, что вопросы эти не являются неудобными, мигом все выяснил.

Эмили Спрингфлауэр. Двадцать два года. Родители погибли во младенчестве, но в старушенции Хоцвальд вдруг проснулось христианское милосердие, которое и подвигло на опеку над девочкой. Конечно, поговаривали, что милосердие это оказалось весьма выгодным для Хоцвальдов, но… но какая разница, если хорошо было всем? Правда, конечно, странно, что старуха столько тянула с представлением Эмили свету. Ну да Хоцвальды все с причудами.

— Итак, милочка, на бал вы, вне всяких сомнений, идете. И раз уж вышло так, что ваша опекунша не может представить вас свету, то я возьму этот труд на себя. Не стоит благодарностей, мне будет даже интересно, но…

Джорджианна поднялась и, захлопнув веер, велела:

— Покажите мне ваше платье.

— Платье?

О нет! Пусть только она не будет полной дурой. С ними так сложно.

— Платье. Надеюсь, ваше платье уже готово? Вы должны были позаботиться о том, чтобы ее платье было готово!

Тетушка, полноватая женщина сонного вида, закивала. Отложив вышивку, на которой за время разговора не добавилось ни стежка, она поспешила заверить:

— Готово! Мы его с собой привезли.

Джорджианна подавила вздох. Час от часу не легче. Небось, шила местная портниха по журналам двадцатилетней давности, полуслепая, но уверенная, что количеством оборок платье не испортишь.

— Показывайте. Эмили, милочка, правильное платье — это очень важно!

О, на первом балу на Джорджианне было ужасное платье, и она чувствовала, что в этом наряде напоминает швабру, обернутую в несколько слоев белого шелка. А еще тот бант на груди, который все норовил съехать…

На том балу Джорджианна жалась к стене и умоляла Всевышнего, чтобы ее не заметили. А потом ее пригласили на танец, и пригласивший был столь неуклюж, что Джорджианне сразу стало легче.

Кто бы мог подумать, что та давняя встреча обернется ныне такой болью!

На деле платье оказалось не таким и ужасным.

— Так плохо? — тихо спросила Эмили. Джорджианна лишь пожала плечами: во всяком случае обошлось без кринолинов, размером с циферблат Большого Бенни. Скорее платье было слишком уж просто. Невыразительно, как форменный наряд сиделки.

— Нужно другое. Собирайтесь. Нам следует нанести визит Ворту. Конечно, уже поздно, но мне он не откажет. Определенно.

— Леди Фэйр, но ведь это очень дорого!

— Конечно, дорого, милочка. А что вы хотели? Профессиональная охота на мужа — занятие не из дешевых. Между прочим, радуйтесь, что ваш статус позволяет явиться без драгоценностей. Поиск приличных украшений за три дня до бала столь же безнадежен, как и стремления гувернантки стать герцогиней… вы, к слову, надеюсь, не рассчитываете на герцога? Конечно, заманчивая добыча, но они либо прочно женаты, либо помолвлены, либо отвратительно стары. Хотя… — леди Джорджианна смерила подопечную придирчивым взглядом. Нет, все-таки, пожалуй, что нет. Девица слишком простовата для Хэйеса. И старовата.

Все-таки Хоцвальдам следовало вывести ее в свет на пару лет раньше.

Эмили собралась с похвальной быстротой, а Джорджианна вдруг подумала, что вся эта суета, которая вот-вот начнется, будет забавной.

И вдвойне забавно, если Эмили сделает лучшую партию, чем американка Летиции. А почему бы нет? Конечно, у американки приданое, зато Эмили — образец чистоты, нравственности и хорошего воспитания.

А воспитание — это уже немало.

Джованни ступал медленно и аккуратно. Согнувшись едва ли не пополам, он обеими руками придерживал ящик, не доверяя широким лямкам, что врезались в кожу.

— Аккуратнее, аккуратнее, — лопотал карлик, бежавший рядом. Он вытягивал ручонки и охал, когда Джованни случалось наклониться. — С дороги, с дороги! Груз для доктора…

Джованни вздыхал. Сиделки, растеряв прежнюю сановную неторопливость, разбегались, уводя редких по полуденному времени пациентов, единственный же из врачей, которого случилось встретить на пути, замер, разглядывая Джованни с профессиональным интересом.

Карлик даже расслышал, как доктор прошептал в спину:

— Просто поразительный экземпляр! Просто поразительный.

Джованни заурчал, пришлось срочно сунуть ему леденец, каковых осталось едва горсти две. А еще в подвал спускаться. И карлик, вздохнув, сказал привычное:

— Осторожнее!

Их уже ждали, не в самом подвале, но в комнатушке над ним. Прежде здесь собирали грязное белье, каковое раз в две недели поручали прачкам, и карлику казалось, что прежняя вонь прочно въелась в каменные стены. Почти также прочно, как плесень по ободу окна.

Заставив Джованни стать спиной к столу, карлик аккуратно перерезал постромки, охнул, когда показалось, что в ящике-таки звякнуло, и перекрестился.

— Ну и как все прошло? — Следовало ожидать, что этот явится незамедлительно, но карлик все равно вздрогнул.

— Х-хорошо, д-доктор Дайвел. Все прошло хорошо. Груз доставлен и я…

— Не нашел ничего лучшего, как притащить его сюда посередине дня. — Доктор Дайвел снял маску и перчатки. Достав из кармана тюбик с мазью, он принялся неторопливо покрывать толстым слоем покрасневшую кожу.

Карлик ждал. Гигант-Джованни тоже.

— Ладно. Я всегда знал, что мозгов в тебе также мало, как роста. Открывай. Мне не терпится.

— Джо…

— Нет, только испортит. И по-моему, я тебе говорил, чтобы ты убрал его с глаз долой.

— Но ящик…

— Можно было нанять грузчиков. Трезвых хороших грузчиков. Или Фло с Эгинсоном поручить. Но ты предпочел доверить ценную вещь кукле. Несовершенной, безмозглой кукле. Ко всему и приметной. Ну? В чем дело? — Доктор Дайвел провел ладонями по крышке, стряхивая пыль.

— Лукреция… она очень привязана. Она будет скучать и… я ведь исчез. Пойдут разговоры. А если и он исчезнет, то… — карлик говорил очень тихо. — Джованни не тупой! Он полезный. И если бы он тогда был со мной, он, а не крыса-Эгинсон, то мальчишка не сбежал бы! А я, между прочим, предупреждал, что он может уйти! Что всякое случается и…

Крохотная ладошка легла на кучерявые волосы и Джованни блаженно зажмурился.

— И теперь он точно больше не сунется в дом.

— Сунется, — доктор Дайвел говорил совершенно спокойно. — Голубок и горлица никогда не ссорятся. Поэтому сунется. Но ты мне врешь. А я не люблю, когда мои люди мне врут. Кому угодно, но не мне.

— Я не… — Карлик заглянул в темно-красные глаза доктора и, съежившись, признался. — Это всего пару раз было! Он же… и никто ничего не понял! Я хотел просто посмотреть! Вы же сами говорили, что мы должны наблюдать. Собирать информацию.

— И деньги.

— Нет-нет… ну, то есть да, только их совсем немного! Это сначала на него не ставили, а потом только на него и ставили. Он же сильнее. Всех сильнее.

Гигант заурчал и выдал:

— Джванни хрший.

— Хороший, хороший. На конфетку. Джованни — лучший из бойцов, потому что…

— Потому что кукла. Ненужная и опасная кукла. Избавься от него. Слышишь?

Карлик поник.

— Слышишь?

— Д-да.

Мысленно он проклял тот день, когда заключил сделку, которая изменила все. О да, Дьявол честно выполнил все свои обещания, но тем горше отдавать душу.

И Лукреция расстроится…

— Открывай, — доктор соизволил проявить нетерпение. И карлик достал из-за пояса связку ключей. Четыре замка, четыре щелчка и четыре слетевших дужки. Крышку столкнуть не вышло — силенок не хватило — и пришлось звать Джованни.

Гигант с легкостью переставил доску к стене и вернулся в угол. Ну зачем от него избавляться? Он тихий. Спокойный. Конфеты любит. И Лукрецию бережет. И времени на него самую малость уходит: завел, смазал и все. А что бои, так с ними и покончено.

— Ну разве она не совершенна? — Доктор Дайвел, запустив руки по локти в солому, вытащил из ящика фарфоровую голову размером с мяч. — Просто чудо!

Жуть. Как есть жуть, даже жутче того, что в подвале видеть случалось. Голова выглядела почти как настоящая. Вот только кожа чересчур бела да отливает глянцевой пленкой лака. И румянец рисованный, и глаза каменные. А вот волосики, те как есть настоящие, золотом мягчайшим, живым отливают, закручены в локоны, убраны под сетку.

— Я назову тебя Суок, — прошептал доктор на фарфоровое ухо.

Карлик пинком заставил Джованни подняться и, взяв за руку, потащил наверх. Там, под угасающим солнцем, он долго стоял, вглядываясь в небо, а гигант рядом приплясывал да смачно грыз леденец.

После Вогта Джорджианна велела ехать к себе. Визит несказанно ее утомил. Ну кто знал, что маэстро окажется столь упрям? Но тем дороже победа. А побеждать Джорджианна любила и теперь, уверившись в собственных силах, с энтузиазмом думала о деле.

Дело скромно пило кофе и помалкивало. В высшей степени благоразумное поведение.

— Бал — это первое знакомство. Представление вас. Все будут смотреть. Сравнивать. Обсуждать, — Джорджианна вдохнула волшебный аромат свежезаваренного чая.

О, она хорошо помнила это ощущение, когда вызолоченные двери распахиваются, пропуская в душную бальную залу, уже битком набитую людьми. И все замирают, оборачиваются разом, щупают настороженными взглядами, а после, столь же быстро утратив интерес, отворачиваются.

Пожалуй, последнее было хуже всего.

Шум. Гам. Музыка. Запахи, от которых кружится голова, и одиночество.

— Тебя, милочка, будут обсуждать с особой любовью. И тут уж ничего не поделаешь. На вопросы отвечай вежливо, но не особо распространяйся, иначе переврут и пустят сплетни. В прошлом году девица Стардайл обмолвилась, что ее гувернантка почитывает французские романы. Ты не представляешь, что говорили! Ну не о гувернантке, конечно. Кому она интересна? А вот Стардайлам пришлось уехать из города. Думаю, и в этом году им историю припомнят! — леди Джорджианна с наслаждением откинулась на спинку кресла. Еще бы корсет снять… или хотя бы не шнуровать столь туго…

Пишут, что у Лепаж талия семнадцать дюймов. На два меньше, чем у Джорджианны.

— Конечно, совсем дичиться не стоит. Поговорите о музыке или поэзии, лучше заранее почитать критические статьи в "Литературном салоне", дабы не попасть в неудобное положение. Или еще о театре. К примеру, можно смело говорить, что Кин великолепен, а Лепаж внушает некоторые надежды…

Эмили кивнула и заморгала часто-часто, будто вот-вот заплачет.

— А по-моему она отвратительна. Манерна. И переигрывает.

Эти наивные слова глубоко тронули Джорджианну. Правильно говорила мадам Алоизия о друге. О настоящем друге, с которым можно поделиться бедой, не опасаясь, что беда станет новой сплетней.

Но Джорджианна заставила себя улыбнуться и продолжила:

— Согласна. Лучше говори о надеждах. И веди себя скромно. Приглашения принимай, но навязываться не пытайся. Это дурновкусие. Если случиться быть представленной, присматривайся. И помни, что не все то золото, что блестит. Хороший муж как французский плащ с соболиной подкладкой. Внутренние достоинства с лихвой окупают внешнюю невзрачность. И выбирать его нужно столь же придирчиво, как и плащ. Чуть недосмотришь, и вместо соболя кошку крашеную подсунут. Чуть отвернешься, и моль поест.

Шестнадцатилетняя моль с голосом сирены и лицом ангела. Против такой ни один соболь, более того полинявший, не устоит.

Эх, Джорджи…

— Вы так умны, — сказала Эмили и осторожно прикоснулась к левретке. Собачонка, до того дремавшая, вдруг вскочила, вздыбила шерсть и зарычала, прижав уши к голове. Вот глупое создание!

— Извини, милочка, — Джорджианна спихнула левретку с софы, и та с готовностью забилась под стол. А рычать не прекратила. — И я не умна, я опытна…

И достаточно стара, чтобы давать кому-то советы.

— …я знаю, что в этом мире женщина сама по себе ничего не значит. И единственный ее шанс достичь хоть чего-то — составить удачную партию.

— А как же любовь?

Никак. Любовь приходит и уходит, состарившись как-то и вдруг.

— Любовь, милочка, чувство ненадежное. Не строй иллюзий.

Иначе, когда они станут рушиться, тебя погребет под завалами.

— И не пытайся подражать этим овечкам в белых платьицах. То, что мило в шестнадцать, в двадцать два нелепо. Не стоит забывать о возрасте. Стоит пользоваться его преимуществами…

…пока они есть.

— Постарайся не показаться глупой. Дурость отпугивает почти также, как чрезмерный ум. Смело спрашивай мнений, советов, интересуйся взглядами и не забывай повторять, сколь полезен для тебя был разговор, даже если говорила ты со старым Пэттисоном о разведении коров. Он очень странный, но с его титулом и состоянием это простительно.

Джорджианна вздохнула. Оказывается, быть наставницей не так и просто. Зато от мыслей отвлекает. К примеру почти не хочется знать, где сейчас Джорджи.

Раньше ей было все равно.

И сейчас все равно. Почти. Он вернется домой. Обязательно вернется.

Вернулся лорд Фэйр глубоко заполночь. От него крепко пахло виски и сигарами, но за завесой этих запахов Джорджианне мерещился иной, сладковато-приторный. Или горький? Горечь нынче в моде.

— Я рад, что ты не спишь, — сказал Джорджи. Он заявился к леди Фэйр даже не потрудившись переодеться. И теперь она придирчиво, пусть и исподволь, разглядывала его.

Полноватый. Он и прежде был склонен к полноте, но в последние годы особенно раздался, и даже корсет не в силах был скрыть природного неудобства фигуры. Лысый, но с прежним упрямством отказывается носить парики. Некрасивый.

Близкий.

Надо просто сказать Джорджи, насколько он ей дорог. И что она любит. Да, любит и, наверное, уже давно.

— Я тебя ждала. — Джорджианна почти доплела косу. — Я хотела тебе сказать, что…

— Что?

Какой у него цепкий взгляд. А на сюртуке предательской змейкой волос белый лег.

— Что решила поучаствовать в судьбе одной девушки. Она весьма мила и из хорошей семьи, — Джорджианна говорила, проглотив обиду. Только пальцы вдруг вместо того, чтобы заплетать, косу расплели. — Эмили. Эмили Спрингфлауэр. Воспитанница Хоцвальдов.

— И кто тебя об этом попросил?

Почему он смотрит в зеркало? Почему пытается поймать ее взгляд? И почему так жестоко поступает с нею?

— Никто. — Маленькая ложь в ответ на большую. — Просто… просто девушка в городе и совсем одна. Хоцвальдам не до нее, у них траур и свадьба, и старуха, поговаривают, почти на грани. А Эмили уже двадцать два. И как знать, не вышвырнет ли Ульрик ее после бабкиной смерти? Что ты делаешь?

— Расчесываю. Ты же знаешь, что мне нравится расчесывать волосы.

Знает. Как и то, что не так давно гребень в его руках скользил по соломенным кудрям мадмуазель Лепаж. Наверное, они были мягки. А у Джорджианны стали жесткими и ломкими. Но если перестать краситься, все увидят седину, а с нею и старость.

— Девушка тебе нравится?

— Очень, — совершенно искренне ответила Джорджианна. — Знаешь, ей также одиноко, как и мне. Я соскучилась по детям. Давай уедем?

— Уедем? — Джорджи удивился. — Из Сити? В начале сезона?

Да, в начале сезона. И пусть извечная бездна проглотит этот город вместе с балами, театрами и наглыми молоденькими стервами, норовящими умыкнуть чужого мужа.

— Ты же сам хотел.

Гребень больно дергает волосы, а голос Джорджи становится жестким:

— Если хочешь, я могу устроить твой отъезд. Но мне придется остаться. Работа.

Врет. И Джорджианне придется принять вранье, если она не желает потерять все.

— И я бы хотел, чтобы ты тоже осталась. Чтобы помогла мне.

Косу он заплетает с прежней ловкостью.

— Я хочу, чтобы ты пригласила в свой салон мадмуазель Лепаж. И будет очень хорошо, если ты устроишь ей ангажемент у Баксли или у Фаренхортов.

Это… это просто возмутительно! Да как он смеет?! Нужно сказать, что Джорджианна ни за что в жизни не станет помогать наглой девке. Наоборот, она устроит все, чтобы перед разлюбезной мадмуазель Лепаж закрылись двери всех мало-мальски приличных домов в Сити.

— Чем больше, тем лучше. Ты же согласишься со мной, что девочка очень талантлива?

Чересчур даже.

— Конечно. Я буду рада помочь ей. — Леди Фэйр подала супругу ленту. — Мы должны поддерживать настоящие таланты.

Оставшись одна, леди Фэйр осмелилась взглянуть в зеркало. Волновалась она зря: маска леди сидела идеально.

— Глава 25. В которой снова предаются воспоминаниям, готовятся к балу и спорят с собою

От вида этих стен Персиваля уже мутило, почти также, как от крысы, что осмелев, все ерзала и ерзала, скребла передними лапами, подползая к костру. И жрать хотелось до одури, а паче всего свернуть одну светлую клыкастую башку.

Но Персиваль мужественно боролся со своими желаниями.

— Сколько уже? — спросил он, поглядывая на часы в руке Дорри. Хорошие. С виду, конечно, не самые богатые, без камушков и чеканки, но у Персиваля и таких нету.

— Столько же, сколько пять минут тому. До заката еще три часа.

За это время Персиваль с ума свихнется. Уже свихнулся.

Шепоток в ушах нарастал. И тени подобрались к костру, вот-вот прыгнут.

— Значит, ты тут рос? — уточнил Персиваль, хотя оно и так понятно. Ну да понятие — одно, а ждать, молча пялясь в костер — другое.

— Тут. Некоторое время. Потом в Хантер-Холле. Это когда Эмили в школу для девочек отослали. Ее даже на каникулах селили тут, а меня держали там. Отец считал, что нам не стоит видеться. Что если Эмили убрать, то я про нее забуду.

Какой откровенный. Прям на слезу прошибает.

— И как? Забыл?

— Ты руку себе отпили, а потом постарайся забыть. Посмотрим, как выйдет, — неожиданно огрызнулся Дорри, отползая в тень.

Фу-ты, ну-ты, какие мы нервные. И крыс скалится, защищая

— А ты? Как ты стал таким… таким как сейчас? — клыкастый вежливо обошел скользкий вопрос. Да уж говорил бы прямо: неудачником. Или дерьмом собачьим. Нет, такой, конечно, обзываться не станет, но Персиваль и без слов понимать научен.

— Думайте сами, — сказал тот лейтинантишка, поигрывая стеком. — Ваше будущее зависит от вашего же выбора, но мне кажется, что вам стоит подыскать себе другое занятие, более подходящее такому… такому человеку как вы. В противном случае я буду вынужден доложить об инциденте. И дело будет передано в клирикальный совет.

Он так в глаза глянул, что Персиваль сразу поплыл. Ну и, конечно, в ногах подразмяк, представивши, как этими ногами на чурбан залезать придется, да шею под петлю подставлять. И ведь тоже, словами не сказано, а яснее ясного.

Как у них получается?

— Ты не подумай, что я в душу лезу, — поспешил оправдаться Дориан и взгляд отвел. Не просто отвел, но вперился в стену, словно увидев вдруг что-то важное. — Просто ждать тоскливо. И тихо очень.

Прав он: тоскливо. И очень тихо. А тишину Персиваль не любит, потому как к тишине и непривычный вовсе.

Первым, что Персиваль помнил, был крик.

Кричал отец, грохоча кулаками по стенам и дубовому столу, прорезанному многими трещинами. Кричала матушка, швыряясь словами, как гнилыми яблоками. Они, попадая в цель-самолюбие доводили отца до бешенства, и тогда столу случалось быть перевернутым, тряпью, ютившемуся в древнем комоде, вывернутым, а Персивалю битым.

Но крик жил и за пределами комнатушки. Кричали коты, приветствуя март. Кричали торговки на улицах и шлюхи, споря за клиента. Кричали клиенты и торгаши, торгуясь с надрывом и охотой. Люди, которым случалось забрести в забытые Всевышним доки, быстро приспосабливались, учась говорить криком. Здесь и море орало, билось гневно серыми горбами волн о корабельные туши, качало стапеля и норовило хлестануть соленым по ногам.

Тогда ноги, разбитые и растресканные, не заживающие даже зимой, пекло.

Кроме крика помнились запахи. Солено-гнилой, квашено-капустный, рыбный и человечий.

Помнились люди.

Старая шлюха с гнилыми зубами, которая с прежним упорством выбиралась на улицу, садилась у фонаря и пялилась седыми от катаракты глазами на проходивших мимо людей.

Пьянчужки, одинаковые, что цыплята, которых матушка однажды задумала вывести, но отец, вновь надравшись, передавил.

Матросы. Солдаты. Джентльмены в чистых нарядах и глянцевых колошах. Иногда дамы, которых привозили на дилижансе к старому приюту Раскаявшегося Ангела.

Дамы Персивалю нравились. Да и сам мир тоже. Чем-то напоминал он пойло, которое подавали в местных кабаках, мешая пополам прокисшее пиво и тухлую воду.

И как любое пойло, оно закончилась.

— Одного дня папашка навернул больше обычного и в драку полез. Ну схлопотал пером в брюхо. И ладно бы сразу помер, как приличный человек. Нет, еще неделю матушка последнее выгребала, чтоб врачу заплатить. Заплатила. А потом и на похороны, очень уж ей хотелось прилично все сделать. Ну а как сделала, так и поняла, что все, конец. Тогда и вспомнила про папашу своего…

…ехали три дня, да еще половину шли. Пробирались крысиными ходами улочек, протискиваясь сквозь разношерстную толпу, которая то и дело взрывалась криками.

Задержались на площади, глядя, как вешают. И Персиваль подумал, что неплохо бы палачом стать, тогда его все бояться будут. А матушка поволокла дальше.

За площадью начались совсем другие улицы. Широкие и почти чистые, со стеклянными озерами витрин и резными вывесками, на которых буквы были подрисованы краской. Иногда попадались вывески кованые и даже золоченые.

Люди на этих улицах не кричали. Они степенно шествовали, раскланиваясь друг с другом, и Персиваль прям остолбенел от этакого чудодейства. А матушка, вдруг разозлившись, в ухо вцепилась и закричала, что Персиваль — неблагодарная тварь, из-за которой все и случилось.

Тогда он не очень понял, что из-за него случилось, точнее не сумел подобрать подходящий случай из сотворенного за последние дни, а потому скоро повинился и пообещал, что больше так делать не станет. А матушка заплакала и начала говорить про любовь и Гретна-Грин. И про то, что теперь жизнь у них пойдет совсем-совсем иначе.

Права оказалась. Только сначала был превысокий забор с кованой калиткою. Дорожка из плоских речных камушков. Дом, огромный, как один из кораблей на верфях, только чище и красивей.

И пахнет приятно, а чем — не понять.

Пустили не сразу. Сначала привратник долго выспрашивал, выглядывал, косил желтушным глазом, становясь похожим на старого бойцового петуха. Потом старуха в черном накрахмаленном до скрежета платье повела на кухню. Там Перси дали молока, щедро разбавив водой, и сунули ломоть хлеба с маслом.

Было вкусно.

А потом страшно. Огромная комната пыхала жаром. Металось пламя за начищенной решеткой камина. Пылали свечи — дюжины две — в золоченых канделябрах. И в светозарном мареве этом скрывался старик.

Тощий. Рябой, как грязное куриное яйцо. Лысый. Кривой. Повязка сбилась, выставляя розоватый зев пустой глазницы. Выточенное из слоновой кости глазное яблоко старик ловко перебрасывал из руки в руку. Яблоко норовило выскользнуть из сухих пальцев и подмигивало Перси рисованным глазом.

— Пришла, — скрипучий голос. — Всего шесть лет и ты пришла.

— Да, папа.

— Вспомнила! Наконец ты соизволила вспомнить, что у тебя есть отец!

Руки матушки, до того дрожавшие, вдруг становятся деревянными и толкают Персиваля к старику.

— Иди, — шепчет в спину.

Он бы пошел, но страшно. Глаз в руке останавливается, упирается черным зрачком в живот, и тот отзывается злым урчанием. Выпитое молоко подкатывает к горлу, но Перси сцепив зубы заставляет себя проглотить кислый комок.

— Об отце ли ты думала, когда бежала из дому с первым попавшимся проходимцем? О нем ли печалилась, разрывая помолвку? Или о нем болела душой, навлекая гнев и грязь позора?

— Прости.

— Простить? Сказано было: родителей почитай наравне с Богом! Сказано было: что ты сделаешь для родителей своих, того же ожидай и себе!

Хрустнули суставы, когда старик вдруг наклонился, почти сложившись пополам.

— Ты! — его дыхание смердело тухлой рыбой и чесноком. — Ты привела сюда своего выродка, выставила его передо мной доказательством собственного позора? Думаешь, пробудить во мне жалость?

— Это твой внук!

— Нет. Мои внуки мертвы. Мои внуки умерли в тот день, когда ты, моя единственная дочь, опозорила меня.

Желудок вдруг прыгнул к горлу, выплескивая из Перси бело-зеленую, мелкой крупой разбавленную жижу. Она попала на штаны и на ковер, на блестящий паркет и даже на ботинки старика.

— Мэгги! — заорал он. — Мэгги! Черти бы тебя побрали, тупая корова! Вечно ее не дозовешься…

— Прости, прости, — стенала матушка, не решаясь приблизиться. А Персиваль так и стоял, глядя на испачканный ковер, пока его не взяли за руку и не потащили куда-то.

На кухню. Жар от печи. Запахи. Корыто с водой и кувшин.

— Нужно умыться, — строго говорит леди в платье цвета копченого лосося. — Только вода вот холодная. Но ты же не боишься холодной воды?

— Я ничего не боюсь!

Кроме старика со стеклянным глазом в руке.

— Мой берейтор тоже одноглазым был. И я его жуть как боялся, хотя на самом деле он очень хорошо ко мне относился. Терпеливо. И лошадей любил. А глаз ему при Ватерлоо выжгло. Он еще шутил, что этот глаз Императора видел, и потому больше не захотел видеть ничего и никого… — сказал Дорри и глянул сочувственно. Как будто Персивалю это сочувствие нужно.

Давно все было, так, что и не припомнишь.

Да и, раз на то пошло, охоты особой припоминать нету.

— Он вас прогнал? — любопытный мальчишка не думал отцепляться. Поднявшись, он прошелся вдоль стены, собирая пальцем зеленую плесень. Понюхал. Лизнул. Затем подошел к остаткам досок и принялся в них копаться. Он точно и не слушал Персиваля. А может и точно — не слушал? Но Перси все равно ответил.

— Нет. Оставил.

Лучше бы прогнал. Крику в новом доме было ничуть ни меньше.

Старик вечно был недоволен. Матушкой? потому что сбежала и потому что вернулась. Женой, которая обманула ожидания и не родила детей. Персивалем, который ожиданий не обманывал, но просто существовал. Прислугой. Соседями. Почтальоном. Погодой. Властями. Страной.

Он выливал недовольство, словно помои, на всех, кого угораздило оказаться рядом, и потому Персиваль даже обрадовался, узнав, что его отправляют в школу.

Правда, радость продлилась недолго.

— Доставалось? — Дорри как всегда умудрился влезть с ненужным вопросом.

— Не мне. Я ж здоровый. И тупой.

Дорри хмыкнул. Зря не верит. Или думает, что Перси про себя не знает. Очень даже знает. Он сразу-то понял, что тупой и что вся эта наука в голову не полезет. Совали, щедро сдабривая розгой и поучениями. Вздыхали. Отступали. Разводили руками и, принимая оговоренную плату, морщили носы.

А дед, верно, клял и учителей.

И Перси заодно, усматривая в его тупости Божью кару.

Может, оно, конечно так, да только где теперь другие, умные которые? Издохли на радость червям. А Перси живой, хоть бы и в полной заднице.

И вообще, если разобраться, то не такой уж полной. Случалось и похуже.

Хуже крика только тишина. Это Персиваль понял, когда не сумел закричать.

Тишина была вязкой, что патока. Залепив глотку дымом, она медленно выедала глаза.

И скалилась темнолицая Кали, протягивала руки, предлагая черепа. Открытый рот ее сочился кровью, которая текла по голой груди, по животу, по поясу из человечьих рук. Кровь омывала широко разведенные ноги и капала со ступней на ладони старика-джемадара.

Нагая богиня, женщина Шивы.

Темная мать, жена Шивы.

Возлюбленная темная богиня.

Мир — твой, страдания — твои.

Слова рождались внутри Персиваля, он открывал рот, чтобы выплюнуть их, но вместо слов вываливались осклизлые комки рвоты. И шакалы, собравшиеся вокруг джемадара, поворачивали морды.

Голая танцовщица, победительница времени.

Кали, приди и явись паучьей нитью.

Мир есть страдание.

Братья сошлись во имя Кали, дочери гор, великой матери всего.

Я утолю твой голод, жующая мясо.

Младшие тхаги помогли старику снять одежду и размазали кровь по коже, старательно втерев в морщины. Капрал рядом заскулил, и звук прошел сквозь мышцы и шкуру, приглушив слова.

Богиня пылающих погребальных костров,

Выдвини к нам своих преданных воинов.

Бледные духи возводят защиту.

Хайль, Хайль! Хамунда-Кали, богиня властная во всем.

Мы упиваемся твоим танцем, когда твоя нога касается земного шара.

Руки старика опустились, и кровяные струи беспрепятственно полетели на землю. Упали на брюхо шакалы, закрутилась, словно обезумев, пантера, и тускло заблестели глаза богини.

Нектар мертвых. Колокола громов. Королева гор.

Джаграта Калика, Кали-ма.

Заткнись! Заткнись! Были бы руки свободны, сам бы сердце выдрал, только бы оно заткнулось.

Стучит. Требует присоединиться к песне. Ставит клеймо на Персивале, отделяя его от прочих.

Дергается лейтенантик, шлепает губами, а Персиваль его не слышит. Только не слыша, все равно понимает:

— Сделай что-нибудь! Ты же клирик! — на белой щеке пылает клеймо, алое, как глаза лейтенанта. И Персиваль, не желая глядеть в глаза, пялится на клеймо.

В Персивале не осталось веры, а значит и силы. Ее и не было никогда. Умение было. Притворство. Везение. Все закончилось. Жизни и той на пару строк всего.

Чего теперь плакаться?

Чего дергаться?

— Прими… — шепчет кто-то сквозь строки песни. — Признай. Ты мой.

У Кали-Хамунды лик Богоматери.

Тхаги поднесли джемадару череп-чашу. Он выпил и тут же повалился на спину, судорожно хрипя.

Первородный поток обновления,

я призываю богиню разрушения.

Старика подняли за ноги и быстрыми движениями вскрыли яремные вены. Черная кровь расплавила камень, и джемадар раззявился в беззвучном крике. Клыки его были желты, а язык — черен.

О Хере Махакали, Хайль!

Капалина.

Капрала забрали. Вздернули и тоже по горлу полоснули, смывая черное алым.

— Сделай же… — визг лейтенанта ударил по ушам. И клеймо на щеке вспыхнуло третьим глазом, ее меткой, ее благословением.

Каласамкарсини,

Дурга,

Лейтенанта забрали. Подвесили вверх ногами и отступили. Тхаги окружили дохлого старика, вставили в дыры на шее длинные трубки, которые протянули к лейтенанту. Тот ерзал, что гусеница над костром, да только Персиваль знал — ни хрена у него не получится.

Она не позволит.

Махадэви,

Бхавани,

И у Персиваля не получится.

Все сдохнут.

Бхаирави

Плясал лейтенантик на нитке-веревке, лилась кровушка по трубкам, набухал соком новой жизни джемадар.

А в груди Персиваля клокотала песня чужих слов, и тишина вокруг не оставляла шанса ее не слышать. Уже и слова непонятны, но не отпускают.

Sa etan panca pasun apsyat —

purusam, as'vam, gam, avim, ajam…

Взмах, и голова лейтенанта полетела аккурат между растопыренных ляжек богини… и благословенный выстрел разломал тишину.

И выстрелом же хрустнула, раскалываясь, доска в костре.

— Тебя спасли? — идиотский вопрос, но чтобы не вернулась тишина, Персиваль ответил:

— Как видишь.

— Они… те жрецы… они были… вампирами?

Еще один идиотский вопрос.

— Были.

Дорри замолкает. Ну какого он молчит? В кои-то веки его болтовня нужна Персивалю.

— Они другие, — наконец, произносит Дорри со скорбной физией. — Они не знают Бога.

Зато знают Богиню. У нее черное лицо с красными губами, три глаза и четыре руки. Ей служат тхаги и крысы. Она меч. Она яд. Она чума. Она судьба, а от судьбы не спрятаться за океаном. Персиваль это знает. Но чем знать, лучше пить. Иногда становится легче.

— И тот жрец… это не чудо. Обыкновенное переливание крови. Со старой вышел яд, а новая вернула жизненные силы.

Конечно. И полковой врач то же самое твердил. Да только повторять что-то не брался, поговаривали, что уже пробовал. Видать, не вышло.

И Дженни стояла перед зеркалом. На ней было новое платье — просто чудо до чего хорошее — и новые башмачки. Даже чулки и те новые! Серая горничная со скучным лицом, расчесав волосы — ох и пребольно же она их дергала! — закрепила локоны черными шпильками, и шляпкой соломенной прикрыла.

Ради шляпки Дженни готова была терпеть. Ну и конечно ради господина доктора, который ее спас. А в том, что он спас, Дженни не сомневалась. Она и раньше много слышала о девочках, что уезжали в Сити и там пропадали, или хуже того продавали свою честь, поддавшись на сладкие посулы, и становились теми, о ком приличные люди не упоминают.

Мама Дженни была очень приличной. И папа тоже. И Дженни сама. Она на посулы не поддавалась, ей, если можно сказать, вовсе никто ничего не сулил. Просто на вокзале, когда Дженни ошалевшая от шума, гама и дымной вони вагона, вывалилась на перрон, ее встретила миссис Лозе…

— Ты очень мила, — сказал доктор и, присев на корточки, поправил выбившийся локон. — Ты просто чудо как мила.

— С-спасибо, — Дженни до сих пор робела, встречаясь с ним. Нет, конечно не потому, что он вампир. Дженни не дурочка какая, чтобы вампиров бояться, просто… просто страшно вдруг становилось, что он передумает. Или что Дженни сделает чего-то не того и подведет доктора.

— Спасибо, сэр. Правильно отвечать так. Не волнуйся, ты научишься. У тебя есть целых две недели, чтобы научиться. Ты ведь постараешься? Для меня?

Дженни кивнула. Конечно, она постарается!

— Ты должна очень-очень постараться, чтобы стать настоящей маленькой леди, Суок.

— Да, сэр.

— Видишь, у тебя уже получается. — Он провел мизинцем по щеке. — Но я вижу, ты хочешь что-то спросить?

— Д-да, сэр. Вы сказали, что две недели…

— Что у меня есть две недели. Повтори.

— Что у меня есть две недели. А что потом? Сэр? — подумав, на всякий случай добавила Дженни.

— Правильно говорить "что будет потом". Но ты права, ты должна знать. Потом будет большой бал. Главный бал сезона.

— Настоящий?

— Конечно, настоящий. И я тебе обещаю, что ты попадешь на него. И даже встретишь принца… правда, потом начнется совсем другая сказка, моя Суок.

Доктор поцеловал Дженни в щеку. Пахло от него неприятно, больницей, но запах — такая мелочь! И не нужен Дженни никакой принц. Ей доктор нравится. Очень.

— Безмерно рада, что ты, наконец, обо мне вспомнил. — Старуха сидела, опершись на подушки. Скрещенные на груди руки ее были неестественно смуглы, выбившиеся из-под чепца пряди отливали синевой, а пробитая клыком губа кровоточила. Сиделка то и дело прикладывала к губе шарик корпии, смоченной в уксусе, старуха отмахивалась, но не прогоняла сиделку.

Молодой человек поклонился и молча указал на дверь.

— Иди, иди, Нэнси. Я уж как-нибудь и без тебя проживу, — сказала старуха, отбирая шарик.

Сиделка присела в реверансе и вышла из комнаты, юбки ее шелестели весьма неодобрительно.

— Как ваше здоровье, бабушка? — юноша поставил стул напротив кровати, но садиться не спешил. Он стоял, опираясь локтями на высокую спинку и весьма нахально разглядывал старуху.

— Если боишься, что я умру назло тебе…

— С вас вполне станется.

— …успокойся, я не настолько выжила из ума. Когда свадьба?

— В воскресенье.

— Торопишься.

— Обстоятельства таковы, что лучше поспешить. — Юноша извлек из кармана часы на цепочке и выразительно постучал когтем по циферблату. — Время порой любит пошутить…

Старуха хмыкнула и, сплюнув кровью на корпию, просипела.

— Не волнуйся, я проживу еще достаточно долго, чтобы увидеть, как ты раскаешься в этой глупости. Подумать только…

— Не думайте. Говорят, женщинам это вредно.

— Ульрик, порой ты слишком уж забываешься. Садись.

Ослушаться юноша не посмел. Но сел он в позе вольной, закинув ногу за ногу, положил на колени белоснежную тросточку.

— Я хотел узнать, не было ли…

— Не было, — неожиданно резко отозвалась старуха. — Ничего не было.

— Я просто подумал…

— Думать вы оба не умеете. Это ж надо было выкинуть подобный фортель?! Я умираю, а в это время один мой внук исчезает, второй сходит с ума. Из-за чего, Ульрик? Из-за какой-то девки? — Она закашлялась и кашляла долго, выплевывая на одеяло красное. Юноша, мигом потеряв былое безразличие, кинулся к кровати, крича:

— Нэнси! Нэнси, бабушке плохо…

Вбежавшая сиделка оттеснила Ульрика от старухи. Некоторое время он стоял, глядя на то, как ловко Нэнси управляется, но дожидаться окончания приступа не стал: бесшумно вышел из комнаты.

Десятью минутами позже, Ульрик сидел в опустевшем кресле и вертел в руках часы. Одежда на нем была прежней, сильно испачканной кровью, но Ульрик этого, казалось, не замечал. Устремив взгляд на песочные часы, он думал о чем-то своем.

Возможно, о грядущей свадьбе, а возможно, о чем-то совсем ином.

— Убей ее, — настойчиво требовал голос. — Убей… убей-убей-убей!

— Глава 26. О том, что любые приключения имеют обыкновение заканчиваться

Если Персиваль догадается, он меня убьет. Я даже знаю как: возьмет голову в свои ручищи и сожмет, как заводской пресс сжимает лист железа. Или резко дернет, чтобы шея хрустнула.

Но я все-таки надеялся на лучшее: Перси не настолько хорошо разбирается в химии, чтобы понять причину нашей с ним откровенности. Да и я сам, признаться, не сразу сообразил, в чем суть дела.

И чем так знаком мне этот едва ощутимый, кисловатый аромат, исходящий от досок.

Нет, конечно, может статься такое, что мы с Персивалем, оказавшись в ситуации вынужденного соседства, прониклись друг к другу симпатией и оттого поделились сокровенными и полузабытыми даже воспоминаниями. И наново пережили неприятнейшие моменты из прошлого. Совпадение? Или зеленая пыльца, осевшая на стенах, мебели и досках, которыми Персиваль костер подкармливал? Зеленая пыльца появилась давно. Более того, я точно знал, откуда она взялась!

Значит, тогда у меня все-таки получилось!

Нужно было лишь подождать, но я был нетерпелив. И весьма неаккуратен.

И следовательно, если Персиваль все-таки догадается и свернет мне шею, то в собственной смерти буду виноват я сам. Но кто бы мог подумать!

Aspergillum somniferum все-таки существует! И вовсе не зря я извел ту партию "особого" табака.

Выбрав колонию поярче, я стер ее платком, который затолкал в пыльную пробирку с трещиной. Конечно, вариант сомнительный, но все лучше, чем в кармане таскать.

— Чего творишь?

— Да так… крайне интересный штамм Аспергиллума, который я пробовал… — пытаясь заткнуться, я прикусил язык. Помогло. Но выбираться отсюда надо и побыстрее. А то ведь разболтаю.

Истинно разболтаю.

Потому что неправ был учитель, дело отнюдь не в табаке, а в том, что на табаке проросло!

Пробирка в ладони предупреждающе хрустнула. Но Персиваль, поднявшись, уже зажигал свечи. Костер он затоптал и мрачно предупредил:

— Наверху пойдешь за мной. Постарайся не шуметь. Не высовывайся. И крысу свою убери куда-нибудь, а?

Я снял Ратта с плеча и сунул во второй карман куртки. Он зашипел и заерзал, пытаясь выбраться. Пришлось щелкнуть по носу: терпи. Я же терплю.

И самое главное — помалкиваю.

Дверь из тайника открылась со скрипом. Оттеснив меня, Персиваль выбрался из шкафа. Отсутствовал он недолго, а появившись, шикнул:

— Идем. Быстро.

И мы пошли.

Из коридора в коридор, прячась в вуалях теней и избегая света. Дом еще лишь готовился ко сну. Визгливо спорили горничные. Деловито перебирала столовое серебро экономка — в приоткрытую дверь мне даже удалось разглядеть вечно сутулую спину ее и руки, ловко щупавшие вилки. Громко орала кухарка, и голос ее, искаженный дымоходами, казался воем ветра.

На миг я решился: нельзя уходить! Я ведь так и не встретил Эмили! Не спросил! Не выяснил! Не…

— Не дури, — Персиваль сжал локоть, пригрозив. — А то руку сломаю.

— Не сломаешь, — также шепотом ответил я.

— Тогда просто не дури. Если нас увидят — поднимут крик. А коли и вправду все так, как я думаю, то тебя тут без полиции пришибут. И меня с тобой.

Персиваль вдруг зажал мне рот и придавил к стене. Мимо медленно и важно прошествовала тетушка Беата. Она прошла так близко, что я мог бы коснуться ее юбок. За ней на почтительном отдалении следовал дворецкий, на лице которого была привычная маска равнодушия.

— Постарайтесь сделать так, чтобы леди Фэйр ни в чем не испытывала неудобств… — говорила тетушка, постукивая веером по раскрытой ладони.

— Да, миссис.

— Ее покровительство весьма важно для Эмили…

— Да, миссис.

— И я не хочу, чтобы нас сочли излишне… провинциальными. Это может помешать леди Эмили найти подходящую партию. Понимаете?

— Да, миссис.

— Сегодняшние розы были слишком мелкими…

— Это такой сорт, миссис.

— Завтра извольте лично проследить, чтобы…

Их силуэты растворились в тени коридора, а голоса, смешавшись с иными звуками, стихли.

— Я не могу вот так взять уйти, — сказал я в ладонь Персивалю.

— Можешь. И уйдешь. А потом накалякаешь бумажку с приглашеньицем. Коль ты им так сильно сдался, то на свиданку припрутся. Там уже глянешь, сообразишь чего и как.

— А Эмили?

— Твоей Эмили ничегошеньки не грозит. И грозить не будет, пока до тебя не доберутся. Потерпит.

Ратт, высунувшись из кармана, тонко свистнул. Кажется, он был всецело согласен с Персивалем, а потому и мне не оставалось ничего, кроме как подчиниться.

Из дома выбрались с поразительной легкостью, через то же окно, через которое попали. Комнату уже успели привести в порядок, да и само стекло заменили, но к счастью, не запечатали. Вывалившись в сад, я с наслаждением вдохнул тяжелый и сырой воздух.

Шел дождь. Мелкий и нудный, он беспокоил розы и заставлял мелко вздрагивать широкие листья гортензий. Он застревал в густой траве россыпями серебристых бусин. Он пробирался вдоль дорожек ручьями и разливался озерами…

Я стоял в тени старой ивы и, запрокинув голову, ловил ртом капли.

— Идем, — наконец, не выдержал Персиваль, развозя по лицу грязь. — Тетки, небось, изошлись уже.

И Минди тоже.

Странно, я только сейчас о ней вспомнил. И огорчился, что она, должно быть, волновалась или, хуже того, решила, будто я обманываю и нарочно скрываюсь.

Улицы Сити, вылизанные дождем до седого блеска, казались бесконечно длинными. От моего предложения нанять экипаж Персиваль отказался и просто ускорил шаг. Он так спешил добраться домой, что я еле-еле поспевал следом.

Молчали. Делали вид, что не знаем друг друга.

— Ты это, — добравшись до горбатого мостика, за которым начинался Гарден-Мьюс, Персиваль остановился. Вымокший до нитки, грязный, он был страшен. Я, пожалуй, тоже. — Забудь. Обо всем, чего слышал — забудь.

Внизу, расшибаясь в брызги о каменные опоры, летела вода. И гул напоенного дождем потока скрывал слова. Я мог бы сделать вид, что не расслышал, а вместо этого сказал:

— Ты тоже.

В моем кармане лежала пробирка. Если вдруг однажды я сойду с ума и соскучусь по общению, то всегда смогу повторить эксперимент.

А в доме на Эннисмор-Гарден-Мьюс нас ждали. Окна его были светлы, трубы грели ночь клубами дыма, и стоило коснуться дверного молотка, как дверь открылась.

— Персиваль! — воскликнула мисс Пэгги, всплескивая руками.

— Дориан?! — в ужасе прошептала миссис Мэгги.

— О Божечки ты мой! Вы выглядите ужасно! — совершенно искренне сказала Минди, оттесняя обеих тетушек. — Прямо как мой папенька, когда еще на шахтах работал. Целый-целехонький день в забое, придет весь чумазый, ведро воды на себя вывернет и смеется, когда маменька его ругать начинает…

Наверное, я был рад, что она здесь.

— …ваше исчезновение нас очень…

— …Персиваль, негодный мальчишка, как ты мог так поступить? Сгинул и с концами…

— …мы уж подумали, как бы не случилось беды какой…

— …мой папенька, когда вымокать доводилось, пиво горячее пил. С медом. Ну или винцо на худой конец. В доме есть винцо?

Мы с Персивалем переглянулись. Не знаю, как он, но я был почти счастлив оказаться дома.

— Глава 27. О случайных встречах и неожиданных прозрениях

Мелко моросил дождь. Капли собирались озерцами в широких листьях репейника, чтобы скатываться к корням старого дуба. В переплетении их, забившись в глубокую нору, пряталась крыса. Изредка она высовывала нос, нюхала воздух и, вздохнув, снова исчезала в укрытии.

Дождь зарядил надолго.

Крысе это не нравилось, но в конце концов она смирилась и принялась раскапывать подстилку из прелых листьев. Сожрав несколько жирных дождевых червей и сочную жужелицу, крыса улеглась и закрыла глаза. Но даже во сне ее уши продолжали чутко вслушиваться в шорохи дождя.

Рядом с крысой лежал конверт из плотной промасленной бумаги, с одного конца его виднелась веревочная петля со следами зубов.

Мэри-Джейн дождь не любила. И не оттого, что стоило зарядить дождю, как в комнатушке ее селилась сырость, от которой даже камин не спасал. Скорее уж потому, что становилось невыносимо грустно.

А главное, вспоминался тот день, когда Мэри-Джейн едва не сделали предложение.

Тогда ведь тоже шел дождь, и капли шелестели, словно шелковые юбки ее воображаемого свадебного наряда. И белая муть тумана вуалью прикрыла небо. Капли собирались на цветных витражах, романтично горели свечи — Мэри-Джейн сама расставила их, украсив комнату созвездием огней.

Он обещал приехать.

Она ждала. Она слушала дождь, сочиняя свое будущее. Она изо всех сил не обращала внимания на время, и лишь когда сквозь шум и шелест донесся стук копыт да звон сбруи, поспешно взяла книгу.

Читать Мэри-Джейн не очень любила, но заметила, что женщины с книгами смотрятся весьма изящно. Вот постучали в дверь. Открыли. Голоса не слышны, но…

Шаги по лестнице. Какие уверенные, какие тяжелые.

Харпи открывает и кланяется, пропуская посетителя.

— Мисс Пингви? — сухо осведомляется тот, разглядывая Мэри-Джейн, как верно, разглядывал лошадей на Тэттерсолз. И сердце замирает, потому что меньше всего Мэри-Джейн хочется видеть этого человека. Но он не собирается уходить. Наоборот, он устраивается в кресле, закидывает ногу за ногу, демонстрируя пренебрежение к ее особе. На сапогах для верховой езды блестят капли, а на ковре остаются вмятины от квадратных каблуков.

— Я приехал, чтобы поговорить с вами, мисс Пингви, о моем сыне.

Но приехать должен был именно Вальтер!

— Который успел совершить достаточно глупостей, но все же вовремя остановился.

Мэри-Джейн уже понимает, что произошло, но надежда отказывается умирать.

— Брак с вами был бы ошибкой, надеюсь, вы-то это понимаете?

Ошибкой? О нет! Это было бы шансом на новую жизнь! Для обоих…

— Или нет? Пожалуй, вы чересчур молоды. В этом беда нынешней молодежи, они слишком много о себе воображают.

Мэри-Джейн вцепилась в книгу, словно та могла помочь.

— Итак, при всем моем уважении к вам и вашему отцу, я вынужден буду просить его съехать во избежание дальнейших инцидентов, которые бы могли бросить тень на доброе имя Вальтера. Я готов в некоторой степени компенсировать причиняемые неудобства, однако вам следует помнить, что все произошедшее — ваша и ничья боле вина. А теперь прошу, — он сунул руку за отворот сюртука и извлек примятое письмо. — Там сказано все.

И вправду сказано. Мэри-Джейн хранила это письмо и, когда ее обуревала-таки меланхолия, перечитывала, щедро орошая каждое слово слезами. Обычно, после этого ей становилось легче.

И вот теперь она согнала с колен кошку, отмахнулась потрепанным веером еще от двух и, добравшись до секретера, открыла заветный ящик. За пять прошедших лет бумага поистерлась на сгибах, грозя развалиться на отдельные фрагменты, и Мэри-Джейн всерьез подумывала о том, чтобы наклеить письмо на картон, украсить высушенными лепестками белых роз и, заключив в рамочку — непременно с печальными ангелочками — повесить на стену.

Ее затянувшееся девичество и разбитые надежды требовали достойного обрамления. Возможно, когда-нибудь, она напишет роман о прекрасной деве, чье сердце разбил коварный соблазнитель…

И жаль, что до соблазнения все же не дошло, тогда Мэри-Джейн могла бы настоять на свадьбе.

Кошки вдруг насторожились и заурчали слаженным хором. А затем в дверь раздался стук.

— Кто там? — спросила Мэри-Джейн, сетуя, что старуха Джилл уже спит, а значит, дверь придется открывать самой.

А вдруг это Вальтер? Он понял, что несчастлив или что любил лишь ее одну и теперь…

Кошки завыли. Черный Бес, вскочив на стол, выгнулся дугой.

— Брысь пошел! — внезапно очнувшаяся надежда полностью завладела Мэри-Джейн. Подхватив юбки, она торопливо спустилась и открыла дверь.

— Вам письмо, — сказал толстяк в плаще, протягивая мокрый прямоугольник с расплывшимися буквами.

Всего лишь письмо?

От Вальтера?

Мэри-Джейн протянула руку, а толстяк вдруг схватил за запястье, дернул к себе, одновременно прижимая к лицу пропитанную чем-то вонючим тряпку.

Голова закружилась, а голос дождя стал оглушительно-громким.

Теперь Мэри-Джейн дождь ненавидела.

Он шел за ней давно. С того самого момента, когда случайный взгляд, скользнув по толпе, вдруг зацепился за шляпку с пучком увядших незабудок на белой ленте. Девушка повернулась, и он понял, что не сможет отступить.

Она ведь так похожа…

Узкое лицо с непристойно ярким румянцем. Соломенные волосы, прядка которых, выбившись из-под шляпки, щекотала шею. Белый воротничок дешевого кружева. Колокол юбки и узкая талия.

Он смотрел, пока девушка не скрылась в толпе, и, поняв, что почти потерял, кинулся следом. Он распихивал толпу локтями, огрызаясь и порой орудуя тростью.

Визжат? Плевать!

Запомнят?

Плохо. Не страшно. Опишут маску и одежду, а в одежде примечательного мало. И маски такие есть у каждого…

Нет, нельзя. Осторожность. Отец учил, что превыше всего — осторожность. И значит… ничего не значит. Он должен ее догнать.

Девушка стояла у лавки бакалейщика, придирчиво разглядывая витрину. И он вздохнул, прижал руку к груди, пытаясь унять колотящееся сердце. Заставил себя пройти мимо, пусть и шел медленно, мучительно борясь с желанием коснуться ее шеи.

— Полфунта сахару, пожалуйста, — сказала девушка, и он вздрогнул, поскольку не мог не узнать этот голос. Неужели…

— Убей, — прошелестело ветром в ушах.

— Нет.

Сказал вслух, и грязная нищенка, что тянулась за ним от самого моста, нудно клянча подаяние, отпрыгнула.

— Я не буду. Не здесь. Не сейчас. Люди. Время.

— Убей.

— Я не хочу. Это все ты. И только ты. Но еще ведь рано? Рано, конечно. Я знаю. Я…

— Убей.

Прогрохотала карета, заглушая его ответ, и звон подков о мостовую смешался со смехом, которого, правда, не существовало. Пора было уходить.

Дождь давным-давно прекратился. Солнце, разгораясь, топило туманы, и молоко их стекало в грязную воду реки, подкрашивая ее желтым. И каменные крылья Регентского моста тяжко проседали под весом домов, а те глядели на воду узкими окнами и рисовали длинные тени.

Серые, как платье незнакомки.

Корзинка в ее руке была полна, и девушка неторопливым шагом направилась к Байчер-Роуд. Она то и дело останавливалась, словно желая поддразнить его, и когда замерла у очередной витрины — со шляпками и лентами — он тихо заскулил.

Солнце жглось. Он почти уже решился спрятаться, но голос велел:

— Стой.

Пришлось подчиниться.

Но вот девица — жестокосердная! — наконец, изволила поспешить. Теперь каблучки ее туфель звенели весело и бодро, юбка колыхалась, а незабудки на шляпке подпрыгивали, пока вовсе не вывалились из-за ленты.

Он поднял. Мертвые цветы воняли духами. И запах этот был чудесен.

Девушка исчезла в дверях доходного дома, что одним боком выходил на Кассон-стрит, а другим подпирал унылую громадину торгового дома.

— Я вернусь, — пообещал он голосу и, получив согласие, вскинул руку. Извозчик отыскался сразу. Повезло.

До подвала сырость добралась лишь к вечеру, когда кости старого дома, напитавшись дождевой водой, разбухли. Сквозь раскрывшиеся поры вяло сочилась черная жижица, и Фло приходилось то и дело подтирать ее, не позволяя скопиться в лужу.

Как будто у Фло иных занятий не было. Хорошо хоть девка, которую притащили, все еще не прочухалась, а значит лежала тихо и спокойно. А вот вторая наоборот заволновалась, задергала головой и цепью затрясла. Потом вдруг глянула на Фло мутными глазами и четко произнесла:

— Мама…

Фло со вздохом кинула тряпку, вытерла о передник замерзшие руки и подошла к безумной.

— Мама, — повторила та, протягивая сложенные лодочкой ладошки. — Ма-ма…

— Нет.

— Да.

Второе слово удивило больше первого, потому как гляделось сказанным не случайно, но в ответ на фразу Фло. А такого не могло быть.

— Кушать хочешь? Сейчас покушаем.

Девушка прижала голову к левому плечу, открыла рот и задышала часто, по-собачьи. Даже язык розовый вывалила.

Тьфу ты. Сумасшедшая и есть сумасшедшая.

— Д…

— Дать? Чего тебе дать? На вот, — Фло вытащила из кармана передника катушку для ниток и сунула в холодную ладошку. Сама сжала пальцы, заставляя взять нехитрую игрушку, и уже собиралась отойти, когда девушка четко произнесла.

— Дориан.

— Кто, милая?

— Дор-р-риан… Дор-Дор-Дориан!

— Успокойся, милая, все хорошо… — Фло вцепилась в плечи, не позволяя сумасшедшей подняться. — Все хорошо…

Девушка замотала головой, разбрасывая нити вязкой слюны. Затем вдруг выгнулась, а из раскрытого рта вырвался бело-желтый вонючий поток. И разом потеряв силы, сумасшедшая ослабла и растянулась на соломе.

Уж не приболела ли? Нельзя ей болеть. Никак нельзя.

Лоб девушки был холоден и мокр, руки вялы, а пульс на шее едва прощупывался. Фло плеснула в чашку молока, разбавила водой и, зубами открыв склянку с опиумными каплями, отсчитала необходимое количество. Подумав, добавила еще три.

Девушка пила жадно, и уснула быстро. Фло некоторое время сидела, разглядывая собственные руки. Красные. Не от крови — от работы.

А что она могла? Ничего. Долги следует возвращать.

Трава подсыхала. Капли воды стекали по узким листьям злаков, чтобы исчезнуть в паутине корней. Гудели шмели, покидая подтопленные гнезда. Отряхиваясь, распускал желтые метелки кострец и кланялись ветру желтые султаны лисохвоста.

Воздух, прогреваясь, полнился звуками, многие из которых заставляли крысу нервно вздрагивать. Однако она не спешила покидать убежище. И только когда полуденное солнце совсем уж разошлось, вылизав листву досуха, Элджри решился. Вцепившись в веревку, он нырнул в душистое море, и спустя четверть часа вынырнул на другом его берегу.

Элджри спешил. Он очень хотел успеть к вечернему дилижансу на Сити. И почти получилось.

Ястреба он заметил слишком поздно. Хлопнули крылья, и волна воздуха прокатилась по хребту, заставляя прижиматься к земле. Но когти-ножи уже продрали шкуру, и твердый клюв обрушился на череп.

Элджри, выпустив веревку, завизжал. Дернулся, оставляя на когтях куски мяса. Извернулся, пытаясь ухватить за крыло, но резцы лишь скользнули по жестким перьям. Второй удар ястреба довершил дело.

— Глава 28. Снова о матримониальных планах и нежелании отдельных личностей устраивать свою судьбу

— По-моему, он очень милый, — Минди кормила Ратта сыром. Отламывая куски размером с ноготь, она подсовывала их к самой морде. — И аккуратный. Я не думала, что крысы могут быть такими аккуратными.

Ратт, прежде чем есть, тщательно обследовал каждый кусок.

— Вы не боитесь?

— Нисколечко, — Минди протянула руку, чтобы погладить, но в последний миг передумала. И правильно: Ратт вздыбил шерсть. — Знаете, еще раньше, когда мы жили в Прити-Саус, это такой городишко и даже не городишко, поселок для шахтеров, так там было полно крыс. Даже больше, чем собак. А потом случился голод и крыс ели…

Ратт зашипел, выплюнув кусок сыра, и Минди поспешила его успокоить:

— Я не ела. И вообще крысы тоже ели, особенно если мертвяков. Ну и крупу конечно. Если уж доберутся, то все…

Я машинально кивнул и вернулся к занятию, коему предавался уже часа полтора: уставился на лист, уже изрядно исписанный и исчерканный.

Написать письмо Эмили или тем, кто удерживает ее, оказалось не так и просто. Я начинал. Останавливался, понимая, что пишу не то и не так, как следовало бы. Зачеркивал. Снова начинал, чтобы спустя несколько предложений остановиться.

— К слову, мистер Марчиолло просил передать, что единорог работает. И еще что он приглашает вас на представление. И меня тоже. И будет рад, если вы согласитесь стать его штатным механиком, но мне кажется, что вам не следует принимать это предложение и…

И напиши я все-таки письмо, что с ним делать? Воспользоваться советом Персиваля и услугами королевской почты? Снова проникнуть в дом? Нанять кого-нибудь, кто проникнет и передаст послание? Ни один из способов не выглядел в достаточной мере надежным.

— …и понятия не имею, что мне там делать! — воскликнула Минди, ловко поднимая Ратта за шкирку. Тот попытался вывернуться, но Минди держала крепко. Пальцы второй руки прошлись по позвоночнику, ощупали огрызок хвоста и неподвижные задние лапы, после чего уперлись в лысый живот. — Его нужно искупать. И блох вывести.

— Его нужно оставить в покое, — ответил я, откладывая перо.

— У старика-Джинглса, это давнишний папенькин товарищ, ноги отнялись, после того, как медведь его помял. Так мы с папенькой тележку сделали. На колесиках… он сначала ругался и не хотел, а потом ничего, попривык.

Минди вернула Ратта на место и почесала за ухом. К моему удивлению он лишь вздохнул, принимая внимание как неизбежность.

— Так я сделаю? — спросила Минди. И я снова кивнул: пусть делает. Пусть делает, что хочет, лишь бы оставила меня в покое хоть ненадолго! Мне нужно сосредоточиться, дописать письмо, найти способ его отправить, а после подумать, как устроить встречу с Эмили и не попасться в очередную ловушку.

Неплохо было бы узнать, кто их устраивает и зачем.

У меня-нынешнего нет врагов. У меня-прошлого — и подавно.

— А ты очень милый. Жалко, что вампир. Был бы человеком, я бы за тебя замуж вышла.

От подобной откровенности я несколько растерялся.

— Ты не занудный, в обмороки не падаешь, не пытаешься меня учить и даже разрешаешь тут работать… — Минди широким жестом обвела мастерскую, едва не смахнув на пол колбу с глицерином. — И тебе было бы хорошо. Денег-то у тебя нету, а у меня есть… только деньги и есть.

Она вдруг вздохнула и закрыла лицо руками. И жест этот был совершенно ей несвойственен.

— Ты извини, ладно? Я понимаю, что веду себя… неприлично. Я всегда веду себя неприлично. И вообще американка. А еще богатая. Как будто это преступление быть богатым!

Ратт сердито засвистел и уставился на меня. И что я? Я тут каким боком? Минди же вскочила, естественно, задев при этом стойку с тубами. К счастью, последние были хорошо закреплены.

— Я… я пожалуй пойду… мне еще к балу готовится. Господи ты мой, я только и слышу, что про этот бал! Какая честь для меня и все такое!

— Какой бал?

— Баксли! — выкрикнула Минди и губу закусила, как будто желая остановиться. И уже тише, спокойнее, произнесла: — Я не хочу туда идти.

Баксли? Ну конечно, как я мог забыть о Баксли! Бал Лилий, ярмарка невест, которая собирает дебютанток со всего Королевства. И Эмили ее не пропустит.

Никто в здравом уме и твердой памяти не пропустит бал у Баксли.

— Вы приглашены? — уточнил я, не смея поверить подобной удаче.

— Два дня назад. Они думают, будто я слишком дика, чтобы не понять, что в последнюю минуту в гости не зовут, — Минди снова присела. — Это тетушка Летти расстаралась. Папенька ей заплатил и еще заплатит, если меня прилично замуж пристроят…

Ее глаза подозрительно заблестели.

— Вам не хочется туда идти?

— А тебе бы захотелось? Я в этом платье выгляжу полной дурой. И они тоже так думают. И еще, что у меня манер нету, и… и я знаю, что все будут пялится и говорить друг другу: посмотри на эту американку! Она же дикая совсем. Она и того не умеет, и этого тоже! И как она сюда попала? Ах мужа ищет!

У Минди очаровательно получилось передать хорошо знакомые мне интонации.

— Это все Сиби. Зачем папенька на ней женился? Нам ведь было хорошо вместе. Он говорил, что никогда-никогда меня не бросит, а сам женился…

Слезы делали Минди еще более некрасивой. Веки ее моментально набрякли, нос распух и покраснел, а щеки полыхнули румянцем. Но когда она начала громко, с придыханием, всхлипывать, я окончательно растерялся.

— Минди, замужество — это… это не так ужасно.

— Отвратительно!

— …и вам повезет встретить кого-нибудь…

— …кому настолько нужны деньги, чтобы жениться на мне…

— …кто оценит вас по достоинству…

— …в пятнадцать тысяч фунтов годового дохода! И долю в серебряных рудниках! — сказала она, размазывая слезы по лицу. — Это ты хотел сказать? Да?

— Вы настолько богаты?

— Да!

— Тогда вам следует быть крайне осторожной. Не хотелось бы вас пугать, но и среди людей высшего света встречаются личности, которые… которым не следует доверять.

— Знаю, — Минди последний раз всхлипнула. — Только такие и встречаются. Встречались. И встречаются, потому что ты не человек. И не из этого их…

Она помахала мокрым платком, словно веером и сердито фыркнула.

— Идиоты. Думают, что я идиотка, а сами… только все равно замуж идти придется. И на бал тоже.

Раздумывал я недолго. Конечно, использовать Минди для разрешения собственных затруднений было несколько неэтично, но уж очень удачно все складывалось.

И строки письма сами собой в голове появились, словно ждали этого момента.

А Минди согласилась сразу же. И вопросов задавать не стала, за что я был ей несказанно благодарен. И как-то решив этот вопрос, я занялся иным.

Менахем Шмуэль, как подобает всякому спасенному еврею, в ночь третьей субботы месяца работал. У дверей его конторы вытянулась очередь из просителей, каковые входили по одному и задерживались недолго. Одни выходили опечаленными, другие — злыми, третьи старательно прятали счастливую улыбку.

Взяв у сонной девицы с неправильным прикусом номерок, я пристроился в конец очереди, приготовившись ждать. Однако не прошло и четверти часа, как из крохотной дверцы за конторкой появился Ноам. Скользнув взглядом по собравшимся, он указал сначала на меня, после на дверь. Очередь же, было загомонившая, вмиг успокоилась, стоило Ноаму укоризненно покачать головой.

Признаться, мне было несколько неудобно, о чем я и сказал Менахему. Но он, всплеснув руками, поспешил уверить, что ничего неудобного нету и напротив, было бы неудобно, если бы он, позабыв о давней дружбе наших семей, оставил меня на улице.

Его лицо было столь искренне, что я почти поверил.

Сложно не верить Менахему.

Мы прошли через контору, где Ноам и три его брата принимали посетителей и минули помещение, сплошь заставленное шкафами. Одни из них ломились от гроссбухов, другие хранили на полках престранного вида коробки и тючки, третьи и вовсе блестели стальными листами, словно латами. Следующая комнатушка была невелика и довольно грязна. Обои на стенах ее выцвели и почернели, камин был давно не чищен, а на огромном столе возвышалась груда серебряной посуды.

Менахем молча указал на дряхлое кресло, сам забираясь в другое, побольше и поновее с виду.

— И таки я не одобряю вашу выходку, сэр Дориан, — сказал он, надевая на нос окуляры. — В высшей степени неблагоразумно! В высшей!

— Увы…

— Ах, оставьте. Ваше сожаление будет притворным. Но это лишь пока. Поверьте старому еврею, очень скоро вы начнете жалеть по-настоящему, но будет поздно. Да, да, поздно… — Менахем картинно вздохнул и, сцепив руки, иным, деловитым, тоном поинтересовался: — Таки чем обязан чести лицезреть вас? Желаете получить ссуду?

— Отнюдь, — я замолчал, прикидывая, как бы изложить просьбу и при том избежать всех тех вопросов, отвечать на которые у меня не было ни малейшего желания. Менахем ждал. — Мне нужны рекомендации. Не для меня. Для одного очень хорошего человека…

— Человека?

— Человека. В обоих смыслах. Ему требуется работа, однако вы сами знаете, что без рекомендаций…

— Имя.

Я назвал. Больше всего в тот момент я опасался, что Менахем откажет. Конечно, причин для отказа не было, но ему и не нужны причины. Его крупный, хрящеватый нос достаточно чуток, чтобы уловить грядущие неприятности, а я был уверен, что без неприятностей Персиваль не обойдется.

Но Менахем просто сдвинул груду серебра в сторону и достал шкатулку с письменными принадлежностями. Писал он быстро, почти не задумываясь, и с каждым словом, перенесенным из мудрейшей головы Менахема на бумагу, я чувствовал себя все более и более свободным.

— А вы знаете, сэр Дориан, что ваш братец собрался жениться? Да, да, жениться… — Менахем отложил перо и осторожно подул на лист. — Весьма, я вам скажу, поспешно…

— В таком случае мне остается лишь пожелать ему счастья.

Нельзя сказать, чтобы эта новость совсем не взволновала меня. Скорее стало немного грустно, ведь в нынешнем положении я не смогу присутствовать на торжестве, равно как и просто поздравить Ульрика.

Менахем же, приложив печать к письму, протянул бумагу мне. Но отдал не сразу.

— Порой мне кажется, что вы достаточно блаженны, чтобы стать пророком. Да простит меня Господь за подобную вольность. Но ваш брат, получив ваш титул, теперь собирается жениться на вашей же невесте, а вы, сэр Дориан, желаете ему счастья…

На Ольге? Он собирается жениться на Ольге?! Этого я не знал.

— Пока еще не поздно все вернуть, сэр Дориан. Послушайте Менахема, который дает совет не потому, что его просят, а потому, что он знал и вашего отца, и вашу мать. Вернитесь.

Во взгляде его были искренняя забота и сочувствие, от которых становилось вовсе не по себе. Он ждал ответа, и получил его, единственный, который я мог дать:

— Не могу.

К счастью, Менахем не стал меня уговаривать. А я не стал затягивать визит и, со всей вежливостью поблагодарив за услугу, покинул контору.

Сложно сказать, какие чувства овладели мной. Злость. Обида. Одиночество, острое как никогда. Желание вернуться и… и желание исчезнуть навсегда. По-настоящему.

Персиваль был у себя.

— Чего? — буркнул он вместо приветствия.

— Вот. Возьми. Я обещал, — я протянул ему бумагу, несколько измявшуюся в кармане сюртука, но нисколько не утратившую ценности. Персиваль развернул, скользнул взглядом и, сложив, поинтересовался:

— Чего случилось?

— Ничего.

— Ну да, конечно… выпить хочешь?

— Пожалуй. Только лучше у меня. У меня хотя бы виски нормальный.

Двадцатипятилетней выдержки. Взял на память о Хантер-холле… но с памятью следовало распрощаться как можно быстрее.

Проклятье, а ведь такими темпами я и сопьюсь скоро. Хотя… чем не способ расстаться с жизнью? Во всяком случае относительно приятный.

— Глава 29. В которой основное место отведено чувству долга

Ольга не желала этой встречи, но разве к ее желаниям хоть когда-нибудь прислушивались?

— Это твой долг, — сказал отец и неодобрительно нахмурился. Ему все казалось, что Ольга желает избежать долга, но ведь она сделала выбор.

Она не подведет семью снова.

Для этой встречи Ольга долго выбирала наряд, остановившись в конце концов на простом платье из коричневой шерсти. Скромно и вместе с тем изящно.

Из украшений — жемчужные серьги, кольцо, надевать которое было мерзко, и медальон. Его Ольга долго вертела, раздумывая, не будет ли сие действие расценено как излишняя вольность. Но вспомнив о сожженных письмах, она решилась.

Пускай.

Она шла, заставляя себя не думать о том, кто ждет ее в гостиной. Несомненно, он уже утомился ожиданием и злится, но воспитание не позволяет ему выказать недовольство. А несчастный отец, пытаясь быть гостеприимным, не понимает, сколь смешон в глазах своего высокого гостя.

— Добрый вечер, лорд Хоцвальд, — Ольга присела в низком реверансе. — Я бесконечно рада, что удостоилась чести видеть вас и умоляю простить за то, что заставила вас ждать.

— Ох уж эти женщины! — воскликнул отец, с трудом выбираясь из чересчур низкого кресла. Судя по цвету лица и диковатому взгляду, он уже изрядно выпил и теперь пребывал в том состоянии безудержной веселости, каковое обычно подталкивало к поступкам неосмотрительным.

— Доброго вечера, леди Пуфферх. — Ульрик ответил изящным поклоном и, коснувшись губами пальцев Ольгиной руки, отступил. — Удовольствие видеть вас всецело искупило бы неудобства ожидания, если бы таковые имелись.

Странно. Он моложе Дориана, а выглядит старше. И ведет себя так, словно ему не девятнадцать, а все тридцать или больше. И это пугает Ольгу, равно как сама мысль о грядущей свадьбе.

Чтобы не смотреть на Ульрика, она принялась разглядывать комнату. Стол из черного дерева с золочеными медальонами. Стулья с подушками из винного бархата, расчерченными сеткой золотых нитей, и такая же софа. Хрустальная люстра в виде корабля. И хрустальные же колпаки на газовых рожках. Дубовые панели сияют лаком… Дурновкусие, но папеньке нравится.

Он вообще любит все блестящее.

— Я, пожалуй, выйду. Чего уж мешать молодым? Поговорите тут, обсудите… — Папенька кривится в улыбке, и за дверь выползает боком, словно краб. Ольге немного жаль его.

Становится тихо. Ольга слушает, как гудит в камине ветер, и думает о том, что, возможно, ошиблась с выбором.

— Вы весьма привлекательны, — говорит Ульрик иным тоном. — И вижу, что вы искренне печалитесь о моем несчастном брате.

— Что?

Он взглядом указывает на медальон, и Ольга понимает, что все это время сжимала его в ладони. Глупость какая.

— Смею вас заверить, что безумие, подвигшее Дориана на сей поступок, никоим образом не скажется на нашем с вами будущем или детях.

— Я рада.

О чем он говорит? О детях. Ольга попыталась представить детей, но к горлу подкатила тошнота. Господи всеблагой, что она делает?

Исполняет долг перед семьей.

— Вы весьма бледны. Надеюсь, это не следствие болезни? — теперь в голосе Ульрика искреннее беспокойство. А может и вправду? Сказаться больной и лучше болеющей долго? Или невзначай проговориться о якобы безумной бабке со стороны матери? И о том, что батюшкины кузены все как один дурны собой и малодушны?

— Я просто немного волнуюсь, — ответила Ольга, заставляя себя улыбнуться. — Замужество — весьма ответственный шаг, тем более, что обстоятельства его весьма… специфичны.

— Не стоит думать об обстоятельствах. Уверяю, больше вам беспокоиться не о чем.

Ольга присела, скрыв дрожащие пальцы в широких складках юбки.

— Конечно, свадьба будет весьма скромной…

— Я понимаю…

— …а свадебное путешествие коротким…

— …всецело с вами согласна.

— …но в остальном я всячески постараюсь не обмануть ваших надежд и чаяний. Признаться, мне следовало бы раньше навестить вас. Но этот разговор… — Ульрик развел руками и, глубоко вдохнув, выдал: — весьма меня смущал. Однако теперь я убедился, что мой несчастный брат сделал верный выбор.

А он мало похож на Дориана. Выше. Крепче. Жестче. И страшно подумать о том, что будет после свадьбы. Наверное, он разозлится. И быть может, потребует развода. Имя Ольги будет опозорено, а папенька не перенесет скандала.

Еще есть время. Достаточно написать лишь слово и свадьбы не будет.

— Вы ведь не любите меня? — тихо спросила Ольга, глядя в темно-вишневые глаза жениха.

— Признаться, не ожидал от вас, леди, столь странного вопроса. Боюсь, ответ мой будет утвердителен. Я не люблю вас, как и вы, смею полагать, не любите меня. Однако и вы, и я понимаем, что любовь — не та основа, на которой следует строить будущее. Любовь — суть помутнение разума. Она заставляет совершать ошибки, платить за которые придется даже не тем, кто их совершает, но их детям… — впервые Ульрик говорил искренне и даже страстно.

И он был прав. Ольга сделала верный выбор, ибо ее дети, пусть и нерожденные пока, заслуживали лучшей участи, чем та, которую мог бы предложить Френсис.

— Мы не принадлежим себе, — слова дались с трудом, и пальцы, терзавшие медальон, вдруг резко дернули цепочку, разрывая. Ульрик не заметил. Он был возбужден. Схватив Ольгу за руки, он упал на колени и воскликнул:

— Верно! Мы не принадлежим себе. Нас нет, но есть лишь долг и честь.

Долг, который не исполнен.

Честь, уже потерянная.

— И я бесконечно рад, что вы, милая Ольга, понимаете это!

— Вы ведете себя…

— Простите, — но выпускать ее руки Ульрик не собирался. Пальцы его сквозь перчатки были жесткими и сильными. — Но лишь теперь я понял, что… не ошибся, соглашаясь на предложение вашего отца. Изначально оно показалось мне совершенно безумным.

Ольга улыбнулась, привычно смахивая ресницами слезу.

— Он порой весьма… эксцентричен.

Ах папенька, ну почему ты снова все испортил?

— Не стоит волноваться, — уверил Ульрик, наконец, поднимаясь с колен. — Мне доводилось иметь дело и с более эксцентричными особами.

Это он про Дориана. Наверняка про Дориана. Тот был забавным и где-то даже милым. И Ольгу любил, что бы там ни говорили.

Жаль, что вышло столь нелепо.

И вдвойне жаль, что прошлое не изменить.

— Теперь, когда я имел честь увидеть вас воочию и убедиться в том, что вы не только красивы, но и в высшей степени благоразумны… — заложив руки за спину, Ульрик прошел вдоль стены, разглядывая выставленный на полках фарфор. — Я смею потревожить вас просьбой.

— Буду рада помочь.

Оглянулся. Какое странное выражение лица, словно он сейчас борется с собой и оттого нерешителен и даже слаб.

— Возможно, вы слышали, что у моей бабушки, дамы, как вы успеете убедиться, весьма своеобразной, есть воспитанница.

— Эмили. Ваш брат рассказывал о ней. Кажется, он был к ней привязан.

Легкая тень неудовольствия и снова улыбка.

— О да, на мой взгляд даже чересчур.

Какое вольное заявление! Неужели Ульрик настолько ей доверяет?

— О нет, смею заверить, никаких любовных историй! — он притворно рассмеялся, вскидывая руки. — Но Дориан и Эмили вместе росли. Пожалуй, он считал ее сестрой, хотя это, признаться, сущий вздор. Но суть в ином. И бабушка, и Дориан всячески откладывали момент расставания, каковой был бы неизбежен, случись Эмили выйти замуж.

Наверное, ее и вправду любили. А папенька? Он любит Ольгу? Говорит, что любит и желает лучшего. Но отчего тогда любовь эта причиняет столько мук?

— Но теперь, как вы понимаете, ситуация изменилась. И бабушка возжелала вдруг устроить судьбу Эмили. Она отправила бедняжку в Сити… — Ульрик вдруг запнулся, уставившись на собственную тень. И стоял так секунд десять, а отмерев, заговорил быстро и сбивчиво. — Ей нужны подруги. Кто-нибудь, кто будет рядом. Поможет с советом. Выслушает и… и я слышал, что вы отправляли ей приглашение в театр… огромное вам спасибо за заботу! Но будет просто замечательно, если вы познакомитесь с Эмили поближе.

Определенно, Ульрик не просто странный. Он очень странный!

— Буду рада помочь вам.

— Завтра… нет, послезавтра, верно? Послезавтра состоится бал у Баксли. Вы ведь собираетесь его посетить?

— Если только вы не сочтете, что подобное поведение не совсем уместно в сложившихся обстоятельствах…

— Отнюдь! — Ульрик вытащил из кармана бархатную коробочку и, снова бухнувшись на одно колено, протянул Ольге. — Я думаю, что вам обязательно следует появиться у Баксли.

Красная ткань, изящная защелка и совершенно нет желания заглядывать внутрь.

— Возьмите, — велел Ульрик, сам открывая футляр. — Мне будет приятно, если вы примете этот скромный дар…

Не такой и скромный. Подвеска-бабочка с двумя крупными аметистами на крыльях. Камни полыхают лиловым, и в злом их свете меркнут россыпи мелких алмазов.

Но откуда он узнал про платье? Ведь аметисты выбраны не случайно… и бабочка тоже… Конечно, папенька расстарался. Хотел приятное сделать, но снова вышло больно.

Он такой неуклюжий, папенька.

— Вы слишком добры, — прошептала Ольга, принимая подарок. Тотчас захотелось швырнуть его в камин и смотреть, как плавятся, рыдают алмазными слезами, золотые крылья. И как исчезает в алом мареве крохотная корона Хоцвальдов. — Не знаю, могу ли я…

— Вы моя невеста. Мне будет приятно, если вы наденете это на бал. И Эмили… вы ведь не забудете про Эмили, правда? Не оставляйте ее одну. Пожалуйста.

Ульрик поклонился, прижав руки к груди, резко развернулся и вышел. Ольга же еще долго сидела, разглядывая подарок. Бабочка была красива.