/ / Language: Русский / Genre:det_irony / Series: Тяпа Иванова

Круговорот парней в природе

Елена Логунова

И принесло же делегацию японцев в Россию зимой! Из-за снегопада автобус интуристов застрял в горах, и пришлось сопровождающей группу Тане устраивать их в захолустной гостинице. Все бы ничего, но один из японцев вдруг чудесным образом нашелся в городе, откуда они уехали! Таня всю голову сломала – неужели какой-то самурай раздвоился? Тут подоспели новости о том, что ограблен ювелирный магазин, и подозревается в преступлении бандит-азиат по прозвищу Чукча. Так это он маскируется под добропорядочного японца? Значит, и похищенные драгоценности где-то рядом?..

Елена Логунова

Круговорот парней в природе

Глава 1

Морозный февральский денек был просто создан для ограбления!

Утром термометр показывал минус восемь – по меркам южного города это был лютый холод. Охранник ювелирного магазина «Золотой дворец», в хорошую погоду имеющий обыкновение торчать у входа и пялиться сквозь витринное стекло на короткие юбки гуляющих по улице девчонок, переместился в глубь торгового зала, поближе к обогревателю, который продавщицы, не по погоде одетые в форменные брючки и рубашечки из тонкой ткани, установили за прилавком. В тепле охранника слегка разморило, и он даже не шевельнулся, когда из глубины магазина один за другим вышли двое мужчин в добротных шерстяных пальто. Первый из них, более молодой и крепкий, на ходу иронично покосился на разомлевшего охранника и пошутил:

– Не спи, замерзнешь!

– Сам не спи! – лениво огрызнулся тот, не меняя расслабленной позы.

На вверенной ему территории все было в полном порядке. Три девочки-продавщицы дисциплинированно стояли на местах, каждая на своей стороне протяженного П-образного прилавка. Кассирша скучала в кабинке, читая конспиративно спрятанный под столом любовный роман и время от времени выжидательно поглядывая на единственного потенциального клиента. Рослый юнец в теплой спортивной куртке и смешных клетчатых штанах, перекладывая из одной руки в другую потрепанный тубус для чертежей и пряча прыщавый подбородок в витках длинного вязаного шарфа, сосредоточенно рассматривал витрину с простенькими золотыми подвесками. Это были самые дешевые украшения в магазине, да и по внешнему виду клиента опытные продавщицы вмиг определили, что он не тянет на наследного принца. Юноша уже с полчаса гипнотизировал вожделеющим взглядом микроскопического золотого слоника, но тот до сих пор не ответил ему взаимностью, и как-то непохоже было, что счастливое обретение декоративного хоботного все-таки состоится.

Двое в пальто гуськом прошли через торговый зал. На выходе тот, который шел первым, придержал тяжелую дверь, пропуская на крыльцо своего спутника. У него в левой руке был чемоданчик, небольшой, но увесистый: это было заметно по тому, что мужчина слегка кренился на левый бок. Следом за этими двумя из магазина вышел и юнец, видимо, окончательно потерявший желание стать обладателем ювелирного украшения.

Двое в пальто едва успели сойти с крыльца, направляясь к «Пежо», припаркованному у магазина, когда полугрузовой «бычок», торчавший чуть впереди, у салона модной одежды, внезапно дал задний ход и со всего маху впечатался в передний бампер иномарки. При этом из кузова «бычка» на капот «Пежо» посыпались картонные коробки. Мужчина с чемоданчиком возмущенно вскрикнул, его более молодой спутник выматерился и быстро сунул руку за борт своего пальто. В следующий миг юнец в клетчатых штанах с размаху ударил его по затылку бейсбольной битой, выдернутой из чертежного тубуса. Девочки за бронированным стеклом ювелирного салона дружно завизжали, охранник вскочил со стула и устремился к выходу, на бегу цапая рукой кобуру. Юнец, как штыком, саданул второго мужчину битой в живот, подхватил падающий чемоданчик и запрыгнул в кузов «бычка», совершенно скрывшись за грудой коробок. Машина рванула с места и с визгом, кренясь набок и рассыпая по дороге гофротару, скрылась за углом.

Охранник, выскочивший из магазина с пистолетом наголо, увидел только разбросанные коробки. Кувыркаясь, одна из них весело проскакала по дороге и замерла напротив крыльца.

– Живой? – бессмысленно взмахнув пистолетом, срывающимся голосом спросил охранник мужчину без чемоданчика.

Тот скорчился на тротуаре, держась руками за живот и плаксиво ругаясь.

– Га-ады… Вот гады! – сдавленно повторял он.

Второй мужчина лежал без движения и не говорил ничего. Под его головой на заиндевелом асфальте все шире расплывалось алое пятно, а на ворсинки шерстяного пальто одна за другой нанизывались красивые крупные снежинки.

Было позднее утро традиционно тяжелого дня – понедельника, – десять часов тридцать две минуты.

Глава 2

Как обычно, трапезничать мы начали задолго до официального обеденного перерыва.

Я опять не успела позавтракать дома, потому что безответственно проспала сигнал будильника и едва не опоздала на работу, чего делать было никак нельзя: у нас на входе стоит автоматическая система контроля прибытия-убытия, и за такое грубое нарушение трудовой дисциплины, как опоздание к началу рабочего дня, суровое начальство карает подчиненных лишением квартальной премии. Так что альтернатива у меня была простая: либо я в спешке пропускаю один-единственный завтрак, либо опаздываю на работу, лишаюсь премии и из-за нехватки средств потом вынужденно голодаю три месяца кряду.

Танечка наша вообще с утра ничего не ест, она толком просыпается уже за офисным столом только после того, как на полном автопилоте польет любимую гортензию, накрасит глазки и примет первый телефонный звонок. А вот Татьяна Петровна, будучи дамой в высшей степени рассудительной и основательной, вкушает утренний чай-кофе с булочкой и дома, и на работе. По ее мнению, никогда нельзя упускать возможность подкрепить свои силы, дабы всегда было, что положить на алтарь государственной службы.

В общем, мы прервали захватывающий процесс служения Отечеству, чтобы выпить чайку с чем бог послал, а послал он нам свежие пирожные из бара администрации и экзотические фрукты из закромов запасливой Татьяны Петровны.

– Три Татьяны под окном пили кофе утречком! – в подражание Пушкину коряво срифмовала наша завсекша.

У нас в кабинете три Татьяны. Я не уверена, что это случайное совпадение. Подозреваю, что так удобно нашему шефу: не нужно напрягать память, заучивая лишние имена. Опять же, звонит он нам в кабинет на любой аппарат, властно вопрошает: «Татьяна?» – и стопроцентно угадывает. Приятно, наверное, никогда не ошибаться, сознание собственной непогрешимости греет душу любому человеку, тем более – большому начальнику.

Разлив по чашкам кипяток, наша любознательная завсекша включила радио, чтобы совместить приятное с полезным – завтрак с политинформацией.

– …ршено дерзкое ограбление! – с полуслова завелся приемник. – Час назад на центральной улице города преступник с бейсбольной битой напал на представителей местной ювелирной компании. Это случилось прямо у входа в магазин, принадлежащий фирме, когда двое ее сотрудников выходили, неся с собой дипломат с пятью килограммами готовых ювелирных украшений. Преступник одного за другим ударил мужчин битой, отобрал дипломат и скрылся с ним в неизвестном направлении.

– Не слабо! – присвистнула я.

– Пять килограммов золота! – мечтательно протянула Танечка. – Интересно, это сколько?

– Вот такой слиток! – авторитетно сказала всезнающая Татьяна Петровна и показала нам крупный грейпфрут.

Мы с Танечкой уважительно затихли, созерцая золотистый шар размером с гандбольный мяч.

– Где они?!

Дверные створки распахнулись, пропуская в кабинет холодный воздух, громкий крик и взлохмаченного Лешку. Первым несся крик:

– Где японцы?!

Боязливая Танечка подавилась пирожным и закашлялась, я замерла, не донеся до рта эклер. А наша завсекша, не переставая размеренно вращать ложечку в китайской чашке с драконом, поразительно похожим на начальника соседнего департамента, с обычной для нее невозмутимостью и отменной любезностью ответила:

– Японцы? В Японии, я полагаю.

– Да? А это вы видели?!

Лешка затормозил у стола Татьяны Петровны, с размаху сунул руки в брюки и зашерудил ими там с пугающим энтузиазмом. Я напрочь забыла про эклер и даже привстала, изумленно тараща глаза. Худосочный и бледный, как первый подснежник, наш Алекс никогда раньше не казался мне знойным мачо. Теперь я вдруг поняла, что недооценивала Лешкин темперамент, и страстно возжелала увидеть, что именно он собирается извлечь из широких штанин и продемонстрировать Татьяне Петровне. Кстати, интересно было узнать, сохранит ли она в ходе этой демонстрации непокобели… тьфу, непоколебимое спокойствие и добродушие.

Увы, Леша опять меня разочаровал. Сначала он многообещающе вспучил брюки, а потом вытянул из кармана самый обыкновенный мобильник. Ну, положим, не самый обыкновенный, а весьма навороченный, но все равно, ничего экстраординарного. Лешка раздраженно шваркнул аппарат на стол перед завсекшей и повторил:

– Вы это видели?

– Конечно, видела, и неоднократно, – с достоинством ответствовала Татьяна Петровна, откладывая в сторону ложечку и вплотную принимаясь за чай.

Она не обманывала, Лешкин сотовый по сто десять раз на дню видели все сотрудники нашего департамента. Прикупив новый дорогой коммуникатор, Алекс не упускал ни единой возможности продемонстрировать свое ценное приобретение коллегам.

– Вы письмо получили? – не отставал от завсекши Лешка.

– Какой номер? – встрепенулась Танечка.

Она у нас уже второй месяц ведает почтой и при слове «письмо» машинально тянется к богатой коллекции деловой переписки, собранной в толстокожей папке, которая цветом, размером и весом напоминает небольшую надгробную плиту из серого гранита.

– Плюс семь восемьсот шестьдесят один двести сорок два двадцать два тридцать, – скороговоркой пробормотал Лешка.

– Что-то не вижу, – огорченно сказала Танечка, судорожно перелистывая страницы почтового талмуда. – Это входящий номер письма или исходящий?

– Это номер моего мобильного! – рявкнул Лешка, в тысяча первый раз продемонстрировав свой дорогой телефон. – Я спрашиваю, вы получали эсэмэску от МЧС? Теперь они рассылают сообщения на мобильники.

– Ты говоришь про утреннее предупреждение об усилении ветра? – до меня дошло, о каком письме толкует взволнованный коллега, правда, я не поняла, чего ради он так распереживался. – Точно, было такое письмо. «Чрезвычайники» обещали шквальный ветер порывами до двадцати пяти метров в секунду.

– Не обманули, – удовлетворенно молвила Татьяна Петровна и кивком указала на окно.

Мимо него со скоростью, вполне сопоставимой с означенной, пролетел надутый ветром полиэтиленовый пакет с логотипом соседней булочной. Вековые платаны и бронзовый всадник перед зданием администрации сопротивлялись шторму стойко, но пешеходы в подветренном направлении перемещались с большим ускорением.

– Это еще ничего, – с облегчением закрыв не пригодившуюся почтовую папку, сказала Танечка. – Представляю, что сейчас делается в Новоросси… Ой!

– Вот именно! – страдальчески выдохнул Лешка. – А японцев-то повезли как раз в Новороссийск!

– Не приняв во внимание своевременно поступившее штормовое предупреждение, – задумчиво молвила завсекша и пристально посмотрела на Лешку.

Стало ясно, с какой формулировкой уволит провинившегося наш гневливый шеф. Заодно прояснилась и личность дежурного козла отпущения. Лешка, поднаторевший в дворцовых интригах, почуял, куда штормовой ветер дует, и поспешил перевести стрелки:

– Это Сэм предложил Новороссийск, я-то предлагал просто выгулять самураев по нашему Арбату!

У Лешкиной двоюродной сестрицы Мари как раз на Арбате сувенирная лавочка, а наш дорогой коллега всегда готов порадеть родному человечку. Редкая иностранная делегация, посетившая наш богоспасаемый град, убывает восвояси без полного комплекта фаянсовых статуэток казаков и казачек, декоративных макитр и подносов из лакированной лозы.

На ясное чело завсекши набежала тень. Сэм, он же Семен Кочерыжкин, – сын ее задушевной подруги из управления протоколом. Татьяна Петровна за тридцатилетним мальчуганом по-свойски приглядывает, так сказать, опекает кроху Маугли в административных джунглях. Смекнув, что Семен рискует угодить под раздачу, мудрая женщина отказалась от мысли персонифицировать вину за содеянное и со вздохом сказала:

– Надеюсь, с японцами ничего плохого не случится, иначе Иван Ильич нам всем устроит!

– Что он нам устроит? – с боязливым интересом спросила Танечка, при одном упоминании имени грозного шефа непроизвольно вжимая голову в плечи.

– Харакири! – брякнула я.

Никто даже не улыбнулся.

С этими японцами с самого начала все было не слава богу. Во-первых, изначально они не значились в нашем деловом расписании, возникли на горизонте совершенно неожиданно и создали нам, мирным департаментским труженикам, массу проблем. Никаких рекламно– раздаточных материалов на японском у нас не имелось, а единственный в городе японист Гавриил Тверской-Хацумото совершенно по-русски ушел в глубокий запой. Рисовать иероглифы у нас никто не умел, да и осмыслить эти изящные каракули мы были не в силах.

Впрочем, это еще семечки. В день полуторжественного приема японских гостей вице-губернатором в скверике напротив здания администрации неожиданно появились пикетчики. Они выстроились свиньей, воздев на манер щитов фанерные плакаты с требованием снять к чертовой матери чем-то неугодившего им прокурора. Любознательные японцы, увидев это классическое древнеримское построение в окошко, не преминули поинтересоваться, что, собственно, происходит. Японист Тверской-Хацумото, принудительно выведенный из алкогольной нирваны с большим опережением срока и потому не вполне адекватный, брякнул, спасая ситуацию:

– Горожане сердечно приветствуют японскую делегацию!

После этого японцы совершенно растрогались и всей толпой поперли на балкон с ответным приветом добросердечным горожанам.

Балкон под совокупным весом двенадцати самураев не обвалился, чего я лично очень опасалась, но ничего хорошего из выдвижения общительных японцев на свежий воздух не вышло. Как на грех, у не угодившего народным массам прокурора была нехарактерная для наших мест наружность потомка Чингисхана, и все до единого японские делегаты имели большое сходство с прокурорскими портретами на плакатах пикетчиков. В самураев полетели ругательства и снежки, торжественный прием был испорчен, вице-губернатор едва не уволил нашего шефа, а тот устроил грандиозную нахлобучку всем нам. Вечер мы с Танечкой скоротали в гостинице «Москва» в компании абстенентного Гавриила Тверского-Хацумото, дюжины надутых японцев и одного иллюстрированного альбома «Живопись передвижников». Великолепное подарочное издание на плотной мелованной бумаге, в супертвердой обложке и вдобавок в сувенирной коробке из резного дерева весило с четверть пуда, зато его отдельные страницы более или менее убедительно доказывали, что бросание снежков и штурм ледяных крепостей суть не агрессивные расистские деяния, а традиционные русские забавы. Ликвидацией культурно-исторической безграмотности темных японских масс мы с Танечкой занимались до гостиничного отбоя, а с утра пораньше шефство над делегацией приняли Сэм и Алекс. И вот что из этого вышло…

– Позвони в Новороссийск и узнай, как там дела, – посоветовала я расстроенному Лешке.

– В центре Новороссийска произошел взрыв. На воздух взлетел автомобиль, припаркованный на набережной! – с готовностью подсказал радиокомментатор.

Я быстро выключила приемник, чтобы он не нагнетал панику.

– Новороссийск остался без света и связи. Я звонил на мобильники Сэму и Гавриле – они недоступны, – устало ответил коллега. – Наверное, наш автобус застрял в горах, в зоне недоступности.

– Можно, я скажу? – Танечка поднялу руку, как дисциплинированная школьница. – Я видела, у японцев есть спутниковые телефоны! То есть у них, в отличие от Дениса и Гаврика, нет проблем со связью.

– Отлично! – горько сказал Лешка. – Значит, ничто не сможет помешать им позвонить на родину и ославить наш милый край на всю Страну восходящего солнца!

– Конфуз, – в меру сочувственно сказала я, не особенно переживая.

Я на поприще укрепления международных отношений работаю всего три месяца и еще не почувствовала своей неразрывной связи с департаментскими делами. Если честно, я вообще чувствую себя тут пятым колесом в санном поезде. На теплое местечко в департамент меня пристроил любящий дедушка – депутат Законодательного собрания края. А я, в отличие от дедушки, никогда не считала госслужбу наилучшим поприщем для применения своих талантов.

– Это не конфуз, Татьяна, это международный скандал! – веско поправил меня Алекс.

Мы немного помолчали, осмысливая масштабы бедствия. Я лично думала, что Лешка, по своему обыкновению, драматизирует ситуацию, но оставила эти мысли при себе. Поскольку я в департаменте без году неделя, мое видение ситуации частенько отличается от точки зрения старожилов. Как правило, мой взгляд грешит излишним оптимизмом.

– Японцев надо спасать, – заявила Татьяна Петровна.

– Надо, – незамедлительно согласился Лешка. – А как?

– Давайте позвоним спасателям, – робко предложила Танечка. – Пусть они эвакуируют японцев с перевала по воздуху.

– Вертолет в такую погоду не поднимут, – возразил Лешка.

В этот момент коммуникатор, забытый им на столе завсекши, дико взвыл, завибрировал, с поразительной живостью пополз по лакированной столешнице и бухнулся с нее вниз, как бескрылый жук-самоубийца. Скарабей-камикадзе.

– Да, я слушаю! – вскричал Лешка, проворно выудив суицидальный мобильник из мусорной корзины.

Аппарат исторг из себя серию звуков, сложившихся в мелодичную, но непонятную фразу вроде «Хасю-масю сана-мана хо!».

– Хо, хо, – осторожно согласился Лешка. И озабоченно спросил на вполне убедительном псевдояпонском: – Хо-то э-то?

– Леха, твою дивизию, это я, Сэм! – на чистом русском взревел телефон. – Я одолжил спутниковый телефон у господина Хировато. Леха, атас, кирдык, хана нам!

– Сема знает японский? – шепотом спросила у меня впечатленная Танечка.

– Такой «японский» и я неплохо знаю, – пробормотала я, встревоженно прислушиваясь к разговору коллег.

– Нам хана! – продолжал орать самозванный «японист» Семен Кочерыжкин.

Куда только подевались безупречные манеры потомственного дипломата? Семино отменное воспитание в данной эмоциональной беседе никак себя не проявило.

– Мы застряли! Справа скала, слева пропасть, сверху и снизу снег, посередине – наш автобус, обычный «Икарус» без сортира и бойлера, и в нем двенадцать японцев, которые хотят есть, спать и писать в теплом помещении! – отчаянно голосил Сэм. – А с теплым помещением тоже напряг, потому что через час у нас закончится бензин, через два часа стемнеет, за бортом минус восемь, температура продолжает падать, и к утру вы получите пятнадцать хладных трупов!

– Пятнадцать – это вместе с Семой, переводчиком и водителем Славой, – машинально подсчитала дотошная Татьяна Петровна.

– Семен драматизирует, – осмелилась предположить я.

– Хочешь это проверить? – огрызнулся Лешка.

Ставить такой опасный эксперимент никому не хотелось, и мы не знали, что делать. Старшей по званию в отсутствие начальника департамента, находящегося в служебной командировке в Китае, и начальника отдела Семена, застрявшего в заснеженных горах вкупе с невезучими японцами, осталась заведующая нашей секцией. Взгляды присутствующих устремились на Татьяну Петровну. Осознав всю ответственность, она сухо кашлянула, пристально посмотрела на пресс-папье в виде хрустального куба, и этот магический кристалл чудесным образом подсказал ей небанальный ход.

– Кто придумает, как спасти японцев, получит отпуск в августе! – объявила мудрая женщина.

– Полный отпуск? – не спеша верить в сказанное, уточнила я.

По рассказам наших департаментских старожилов, отпуск в августе – это небывалое счастье. В сентябре у нас в крае проводится серьезный международный форум, за организацию которого отвечает наша служба, так что за два месяца до этого глобального мероприятия в департаменте объявляется всеобщая мобилизация. Мы переходим на осадное положение, а все отпуска и увольнительные отменяются как факт.

Поскольку я очень люблю отдыхать на море именно в последний летний месяц, страшные рассказы более опытных коллег о ежегодном «черном августе» мне очень не нравились. Я даже подумывала, не уволиться ли мне заранее, еще в июле. Конечно, я понимала, что это ужасно огорчит дедушку, но эгоистично полагала, что дедулино огорчение не идет ни в какое сравнение с моим собственным. Я же отсутствие летнего отпуска просто не переживу!

– Как же их спасти? – я задумалась и прислушалась к своему внутреннему голосу.

Точнее, к голосам. Их у меня два. Один принадлежит нахальной и дерзкой сущности по имени Тяпа, а второй – воплощению скромности и застенчивости Нюне. Сразу объясню, что это за чудо такое, чтобы никто не счел меня ненормальной.

В детстве я была тихой послушной малышкой, настоящей пай-девочкой, о какой мечтают все родители. Вот и мои тоже мечтали, и я не посмела обмануть их ожидания. Так в моей душе поселилась Нюня. Однако быть тихоней-недотрогой совсем не весело, поэтому втайне от папочки и мамочки я придумала себе подружку – отважную до дерзости авантюристку Тяпу. Со временем Нюня и Тяпа стали казаться мне такими же реальными, как благовоспитанному Малышу из сказки Астрид Линдгрен – его разбитной дружок Карлсон. Я научилась понимать, чего хочет каждая из них, и дипломатично учитывать желания обеих. А как же иначе? Каждая из них – это я, хотя Я больше, чем Тяпа плюс Нюня. Я Таня.

Обычно две мои половинки слиты воедино, но в критические моменты они разделяются, и тогда мы можем устроить военный совет. К таким внутренним конференциям я давно привыкла и нахожу их удобными и полезными.

Вот и на этот раз три головы сработали лучше, чем одна.

– Раздать японцам лыжи и пусть катятся! – с ходу предложила грубиянка Тяпа.

– Чтобы раздать японцам лыжи, нужно сначала доставить им эти лыжи, – с интонациями Шарика из мультика про Простоквашино возразила ей Нюня.

– Так почему бы их не доставить? – Тяпа, как обычно, заупрямилась. – Если в снегу застрял здоровенный неуклюжий автобус, это не значит, что там застрянет любой другой транспорт!

– Послушайте! – трепетная интеллектуалка Нюня мгновенно воодушевилась и с намеком вольно процитировала Пушкина: – Не пора ли в санки кобылку резвую запречь?

– Нет уж, жизнью кобылки мы рисковать не будем! – не согласилась с ней Тяпа. Она девица дерзкая и колючая, но животных любит. – Говоря о другом транспорте, я имела в виду главным образом бульдозеры, танки и вездеходы.

– Конечно, вездеходы! – обрадованно вскричала я. – Как я сразу не сообразила! Надо позвонить Ларри!

– Кто такой Ларри? – закономерно заинтересовались мои коллеги.

– Ларри – это Илларион Мухачев, отец-основатель «Айрон Хорз».

– А что такое «Ай…»?

– «Айрон Хорз» – или «Стальной конь» – это клуб любителей джипинга!

– Джипинга? Кажется, это именно то, что надо! – неуверенно улыбнулся Лешка.

Глава 3

Георгий Бондарев по кличке Гиббон угрюмо пил водку и закусывал ее собственноручно порубленной селедкой. Глядя на то, что сделал с несчастной рыбиной свирепый Гиббон, Игорь Владимирович Коржиков преисполнялся все более дурных предчувствий. Внутренний голос подсказывал ему, что Жора сожрет его, как ту селедку, и даже косточки не выплюнет. Пять лет работы в легальном бизнесе визуально сделали из Гиббона человека, но под сшитым на заказ модным костюмом и сорочкой ручной работы скрывалось все то же дикое волосатое существо, не дотягивающее до Хомо Сапиенс по целому ряду принципиальных позиций. Совокупная длина мозговых извилин Гиббона была гораздо меньше, чем самая короткая из ветвей родословного дерева потомственного интеллигента Коржикова. Тем не менее главным в тандеме был именно Жора. Грубая сила в очередной раз восторжествовала над тонким интеллектом.

– Пять кило рыжья! – горестно стонал Гиббон, роняя изо рта колечки репчатого лука вперемежку с совершенно непечатными ругательствами, из коих примерно треть была адресована Игорю Владимировичу, а остальное – неизвестным грабителям.

– Жора, зачем так убиваться? – осмелился высказаться Коржиков. – Ведь банк-страховщик покроет наши убытки!

Гиббон предостерегающе, как светофор, полыхнул налитым кровью глазом и в краткой, но доходчивой форме сообщил, что он сделает со страховщиком, а затем выразил горячее желание осуществить ту же самую сексуально-принудительную процедуру с грабителями и ментами. Игорь Владимирович тихо порадовался, что Жорина всеядность не распространилась на него лично.

– Ты почему не пьешь? Пей! – потребовал Жора.

– Я не могу, у меня травма, – напомнил Игорь Владимирович, ладонью мягко прикоснувшись к своему животу и болезненно поморщившись.

– Травма у него! – фыркнул Гиббон, опрокинув стакан. – Ты козел. У тебя сопливый гопник чемодан с цацками дернул, а ты его, падлу, даже не срисовал!

– Я его запомнил! – возразил Коржиков, не нуждающийся в синхронном переводе с блатной фени. – Сколько раз рассказывать? Парень лет семнадцати, высокий, сутулый, в мешковатых штанах в крупную клетку и куртке с капюшоном…

– Сгорел синим пламенем! – перебил его Жора. – Пуфф! Ба-бах!

Он широко взмахнул руками, показывая пуф и бабах, и отправил в нокаут блюдо с селедкой. Игорь Владимирович вздохнул. Благодаря контактам с местной милицией компаньоны уже знали, что полугрузовой автомобиль «Бычок» производства Волжского автозавода, угнанный поутру с неохраняемой стоянки у продовольственной базы «Коровушка», через пятнадцать минут после ограбления ювелирного магазина взорвался на тихой улочке у морвокзала. На водительском месте в сгоревшем автомобиле находился мужчина, от которого мало что осталось, но судмедэксперт уверенно заявил, что погибший был молодым, высоким и сутулым.

– Игореша! – протянул Гиббон таким тоном, которым умные и бесконечно терпеливые взрослые разговаривают с невыносимо тупыми и упрямыми детьми. – Надо ж соображать! Дурень с битой был простым исполнителем, а за ним стоял кто-то поумнее. Этот умник подельничка своего убрал и золотишко унес. Да ты че, сразу не понял, что их двое было? Когда эти козлы пошли на дело, за баранкой был не сопляк в клеточку, а кто-то другой!

– Извини, но как раз этого другого я не видел! – умеренно рассердился Игорь Владимирович.

– Его никто не видел, – сокрушенно вздохнул Жора и вылил в свой стакан остатки водки. – Идеальное, блин, ограбление!

Коржиков опять хотел напомнить, что для них-то в принципе ничего страшного не случилось, если милиция не найдет чемодан с золотом – банк выплатит пострадавшей фирме страховку. Однако, взглянув на мрачное лицо компаньона, он предпочел промолчать. На низком челе Гиббона так же отчетливо, как на трансформаторной будке, читалось грозное предостережение: «Не влезай, убьет!» Игорь Владимирович предпочитал, чтобы убивали других, с него лично хватило и обширной гематомы в районе брюшины.

– Найду гада – башку откручу! – пообещал Жора и хрястнул об пол пустой стакан.

– Сам зайдешь или с милицией? – осмелился спросить Коржиков, когда отзвенели осколки.

– Ха, с милицией! – Гиббон презрительно фыркнул, давая понять, что ни в грош не ставит службу охраны правопорядка.

И то сказать, один факт, что сам Жора пребывал на свободе, указанную службу изрядно компроментировал.

– Бабок отсыплю – найдется, кому найти!

Бабки были частично отсыпаны, частично обещаны отнюдь не в милицейские закрома.

К вечеру того же дня доблестная милиция установила личность погибшего юнца в клетчатых штанах и занялась его дружками-приятелями. К середине бурной ночи всплыла информация о залетном парне по прозвищу Чукча. Кто-то из тех, кто видел его в обществе погибшего студента, дал краткое описание внешности подозреваемого: «Глаза раскосые, лицо желтое, круглое, волосы черные щеткой. Натуральный чукча!»

Предпринятые милицией поиски натурального чукчи успехом не увенчались. Каким образом человек с типичной наружностью потомственного оленевода сумел затеряться в южном городе, надолго осталось волнующей загадкой.

Глава 4

С Илларионом Мухачевым мы выросли в одном дворе и, сколько я его помню, Ларик никогда не ходил пешком. Едва выбравшись из детской коляски, он пересел на велосипед, которому оставался верен долгие годы – кратковременные измены с роликовыми коньками и скейтбордом не в счет, ведь они тоже являлись колесным транспортом. В восемнадцать лет Ларик получил водительские права и обзавелся сначала мотоциклом, а потом и автомобилем. При этом от велосипедов, включая самый первый, трехколесный, он не избавился, а в дальнейшем без устали увеличивал число своих колесниц и к двадцати пяти годам стал обладателем целой коллекции экипажей разной степени потрепанности. В данный момент исправных автомобилей у Ларика три: новая «Ауди» для представительских целей, латаная «шестерка» для повседневного пользования и брутального вида «газон» для занятий триалом. Экстремальную езду по сильно пересеченной местности Ларик считает кратчайшим путем к достижению морально-нравственных высот и блаженства духа.

Не знаю, как насчет духовного, но никакого телесного блаженства от занятий триалом уж точно ждать не следует. Я это в полной мере поняла, прокатившись в компании друга детства по ухабистой обочине обледенелого горного серпантина.

С риском для своей и моей жизни обходя километровую пробку по краю пропасти, сорвиголова Мухачев радостно хохотал, обзывал меня трусливой маменькиной дочкой и для пущего моего «удовольствия» пускал крупные камни под колесо. Крепко зажмурившись и так же крепко стиснув челюсти, я летала по салону «газика» от стенки к стенке, как контуженная муха, получала синяки и мысленно проклинала Тяпу, Нюню и саму себя за фантазию – во-первых, и за болтливость – во-вторых. Кто меня тянул за язык? Зачем вообще надо было упоминать о приятеле – чемпионе гонок по бездорожью?

– Татьяна, если вы с этим отважным юношей вызволите из снежной ловушки наших японских гостей, я ответственно обещаю тебе все возможные бонусы! – заявила Татьяна Петровна, и я, как дурочка, тут же позвонила Ларику.

Он, разумеется, с радостью ухватился за возможность эх-прокатиться по заснеженным горным перевалам, бросил все дела и примчался за мной на своем стальном коне прямо к зданию администрации. Усаживаясь в битый жизнью военно-полевой «газон» под брезгливыми взглядами охранников и сочувственными взорами коллег по работе (Танечка, добрая душа, даже всплакнула и прощально помахала мне из окошка беленьким платочком), я остро ощущала несоответствие автомобиля общей картине и чувствовала себя крайне неловко. Однако эта неловкость не шла ни в какое сравнение с теми незабываемыми по остроте ощущениями, которые я пережила в дороге.

– Не боись, Танек, прорвемся! – подбадривал Ларик, в объезд бесконечной фуры проносясь на двух правых колесах по осыпающемуся ледяному карнизу.

– Не дрейфь, малявка! – орал он, когда мы в обход застопорившегося каравана пробились на снежную целину и увязли в глубоком сугробе.

С учетом того, что я в тот момент как Геркулес толкала машину, называть меня малявкой было по меньшей мере неучтиво.

– Не кисни, детка! – весело скалился любитель опасных приключений, когда я, мокрая и злая, сквозь стук и скрежет зубовный откровенно материла оптом себя, Ларика, коллег, японцев и ученых, бессовестно врущих о глобальном потеплении.

На землю, явно переживающую начало нового ледникового периода, пала ночь. Затейливо петляющая дорога, покрытая девственно чистым снегом, окончательно слилась с белыми горами. Мой бедовый приятель рулил по отфонарному принципу «наобум Лазаря», и я в преддверии райских врат уже начала каяться перед всевышним во всех своих прегрешениях, когда Ларик неожиданно прервал это душеспасительное занятие деловитым вопросом:

– Это не наш автобус?

Я спешно разлепила молитвенно склеенные ладошки, приставила одну из них козырьком ко лбу и напряженно всмотрелась в сумрачную даль. Добрый Ларик в помощь впередсмотрящему врубил дальний свет, и мне удалось разглядеть квадратную красную морду «Икаруса». Снизу он до середины колес утонул в сугробе, сверху его до самых окон замело снегом. В результате автобус здорово напоминал слоеный пирог с чрезмерно большим количеством взбитых сливок, но приступа аппетита эта картина у меня не вызвала. Окна «Икаруса» были темными, и я испугалась, что мы с Лариком прибыли на вечер экстремальной русско-японской встречи слишком поздно.

– Вываливайся, а я развернусь, – велел Ларик.

Я послушно вылезла из машины и, пока «газик» с ревом маневрировал на дороге, становясь к «Икарусу» задом, а к далекому городу передом, я подбежала к автобусу и нетерпеливо постучала ладошкой по холодному боку автобуса. Как живые, виделись мне мертвые японцы, трагически полегшие заодно с ними русские ребята Семен и водитель Славик, а также гибридный русско-японский парень Гавриил Тверской-Хацумото.

«Пу-ф-ф!» – отъезжая в сторону, устало выдохнула дверь.

– Есть кто живой?! – срывающимся от волнения голосом крикнула я и полезла вверх по ступенькам.

В салоне было душно, дымно и темно, и я не сразу поняла, кто это валится на меня подрубленной сосенкой со скрипучим стоном:

– Й-эх! А вот и голубь прилетел!

К моему белому болоньевому плечу прижалась взлохмаченная голова, талию стиснули крепкие мужские руки. Я поняла, что поспешила похоронить пассажиров «Икаруса». Кто как, а Сема Кочерыжкин уж точно был жив и полон сил и желаний.

– Ты что, Сэм? Какая я тебе голубка? – спросила я, ловко уходя из захвата.

– Белая! Белая голубка, несущая в своем клювике благую весть всему нашему маленькому филиалу Ноева ковчега! – растроганно всхлипнул он, опасно кренясь в надежде воссоединить свою небритую щеку с моим скользким плечом.

Попытка не удалась, Сэм шумно рухнул в проход и уже оттуда глухо, но с чувством воззвал:

– Даешь спасение каждой твари по паре!

Быстро оглядев поверх распростертого тела коллеги салон автобуса, я поняла, что парные твари упомянуты им не зря. Во-первых, пассажиры действительно сгруппировались по два и жались друг к другу, как озябшие котята, хотя свободных мест в автобусе хватало на всех с лихвой. Во-вторых, дальнего конца салона я не видела, он терялся в кромешной мгле, но в ближайших ко мне креслах сидели типы, облик которых был весьма далек от человеческого. Пьяный в дым японист Гавриил Тверской-Хацумото демонстрировал редкий случай коматоза с открытыми глазами, коими он еще и вращал с пугающей медлительностью и полным отсутствием синхронизации. Рядом с ним обезножившим Илюшей Муромцем застыл незнакомый мне молодой человек ярко выраженного среднерусского типажа – голубоглазый блондин с аккуратной рыжеватой бородкой и такими же усами. Окрас кожных покровов русского богатыря удивительно гармонировал с цветом его глаз, так как молодой человек крепко стиснул в кулаке мобильник, излучающий призрачный свет, и тупо смотрелся в голубой экранчик, как в зеркальце. Если не считать приобретенной в результате страшной синевы, физиономия его была вполне симпатичной, и на ней прочно установилось выражение безмятежного спокойствия. Мое неожиданное появление никакого впечатление на медитирующего бородача не произвело.

Зато при виде меня сильно оживились наши японские друзья. Они вразнобой заголосили на родном наречье (в бурном речевом потоке я относительно уверенно распознала только победный клич «Банзай!»), повыпрыгивали из кресел и ринулись вперед. Я малость оробела, вообразив, что все они по примеру Сэма бегут со мной обниматься, но мелкорослые японцы один за другим шустро прошмыгнули к выходу из автобуса. Высокая скорость перемещения и ловкость, с которой они лавировали в обход меня и павшего Сэма, говорили о том, что потомки самураев, в отличие от русских богатырей, абсолютно трезвы. Значит, наши парни в полном соответствии с национальной традицией соображали на троих.

Я с тяжким подозрением посмотрела на синелицего Муромца, заглянула в пустую кабинку водителя и сокрушенно вздохнула. Судя по всему, собутыльником Сэма и Гаврилы стал водитель «Икаруса». Это обстоятельство сводило и без того малые шансы вызволить автобус из снежного плена к абсолютному нулю. Зато теперь я знала, что бородача зовут Славиком.

В открытую дверь автобуса ветром задувало снег. Вместе с ним извне донесся тоскливый хоровой стон: очевидно, японцы обнаружили, что долгожданную спасательную экспедицию единолично представляет Ларри на своем боевом «газоне».

Переступив через постанывающего Сэма, на черном кашемировом пальто которого отчетливо отпечатался след маломерного самурайского сапога, я вышла из автобуса. Белая завеса немного поредела, но Ларика, проторчавшего под открытым небом пару минут, уже изрядно припорошило снежком. В окружении японцев, среди которых не было ни одного выше ста шестидесяти сантиметров, он смотрелся как Белоснежка в хороводе с гномами. Сходство со сказочными существами усугубляли развевающиеся красные занавески, которые изобретательные и практичные японцы в борьбе с переохлаждением сняли с окон «Икаруса» и использовали как плащи и накидки.

– Многовато их, – с сожалением пробормотала я, имея в виду не занавески, конечно, а самих японцев.

В команде гномов был явный перебор. Ларика, однако, это не смутило.

– Ну что, Танюха, начнем прорыв блокады? – весело крикнул он мне через головы самураев. – Ребята мелкие, загрузим по шесть штук за раз, в два приема я всех вывезу.

– Там еще трое наших, – я кивнула в сторону «Икаруса». – Они крупнее японцев.

– Тогда в три приема, – не затруднился с решением Ларри. – Как будем комплектовать группы? По национальному признаку или вразнобой?

Подумав немного, я решила, что правильная пропорция будет такая: один наш на четырех японцев.

– Нормальная квота, – согласился Ларик и тут же начал утрамбовывать на заднее сиденье эвакуационного «газика» первую четверку самураев.

С учетом того, что Ларри должен был оставить их на произвол судьбы в первом же доступном населенном пункте, я сочла правильным дать в сопровождение иностранцам кого-нибудь русскоязычного. Быстро оживить Тверского-Хацумото не получилось, поэтому мы с Лариком выволокли его на свежий воздух и оставили протрезвляться в сугробе, а на переднее сиденье «газона» пристроили вялого Сэма.

– Откроем парню окошко, авось ветерок его взбодрит, – сказал неунывающий Ларри, обегая машину, чтобы сесть за руль.

Я уже знала, что его манера вождения взбодрит (если только не убьет!) кого угодно, и благосклонным кивком дала старт пыхтящему «газону». Машина рванула с места в карьер с резвостью, впечатлившей оставшихся японцев. Они встревоженно загомонили, часто цокая языками, и я слегка отстраненно подумала, что сформировать вторую четверку любителей экстремального катания будет, наверное, непросто. На добровольных началах, я имею в виду. Однако волноваться об этом стоило только в том случае, если лихой гонщик Ларик благополучно вернется из первого рейса.

Он вернулся, и довольно быстро, где-то через час. К этому времени Гавриил Тверской– Хацумото по собственному почину и без посторонней помощи перешел из лежачего положения в сидячее, но все еще был безмолвен и не реагировал на внешние раздражители. Он высился в сугробе, как снежная статуя Будды, и скучающие в ожидании дальнейшего развития событий японцы взирали на него с подобающим почтением.

– Со стороны города на дорогу пустили бульдозеры! Часиков через пять-шесть, если снова не заснежит, колонна сможет тронуться, – отрапортовал Ларик. – Я высадил ребят у автопоезда дорожников, оттуда они уже как-нибудь доберутся. Ну, кто следующий?

Вопреки моим опасениям, японцы с готовностью полезли в «газон». Им так сильно хотелось уехать, что нам удалось запихнуть на задний диванчик аж пять пассажиров. Впереди с деятельной помощью Ларика воссел Тверской– Хацумото. Переводчик уже мог шевелить конечностями и вращать головой, однако при взгляде на него сами собой вспоминались слова-исключения: стеклянный, оловянный, деревянный.

Отважный герой триала умчался в ночь, прочь, а мы с оставшимися на моем попечении иностранцами в количестве трех человек вернулись в автобус. Славик по-прежнему гипнотизировал экранчик мобильника, который уже не светился – видимо, намертво разрядился. Японцы все вместе, как синички на ветке, уселись на заднее сиденье, а я собрала невостребованные занавески и с их помощью свила себе более или менее уютное гнездо в пустующей кабинке водителя.

Сквозь просторное лобовое стекло открывался великолепный вид на полупетлю дороги, величественные горные склоны и скалистый обрыв. Все вместе выглядело очень красиво и столь же пугающе. По мере того как время шло, а Ларик все не появлялся, страх в моей душе рос и вытеснял чувство прекрасного. К тому моменту, когда половецкая пляска редких снежинок вновь превратилась в хаотичную дискотечную круговерть, я окончательно пала духом. Рассеянное сияние фар автомобиля, медленно ползущего сквозь метель, показалось мне спасительным светом в конце туннеля. Путаясь в занавесках, я выскочила из автобуса и порывисто бросилась на шею усталому Ларику.

– Дорогу совсем завалило, на Краснодар даже мне не пройти! – сообщил старый друг, резким движением стряхнув с себя снег и меня заодно. – Я на развилке ушел вправо и сбросил вторую группу в Джубге. Твои парни сидят в буфете на автовокзале, тамошние девочки дали им кофе.

Я быстренько припомнила местную географию. Джубга – маленький поселок, вблизи которого автотрасса скатывается с гор и выходит к морю. От Джубги километров двадцать дорога вьется по побережью, а затем вновь поднимается в горы. В принципе от Джубги можно добраться до Туапсе, где есть железнодорожная станция, там сесть на поезд и уже на нем уехать в Краснодар… Крюк, конечно, добрый, и затраты немалые, но денег мне хватит, у меня с собой почти двадцать тысяч – обеспокоенные коллеги не скупясь скинулись на благое дело.

– Живо все в машину, – озабоченно скомандовал Ларик, оборвав мои думы. – Снеговерть такая, что можем увязнуть на полпути до развилки. Едем в Джубгу, другого варианта нет.

Сообразив, что каждая секунда промедления уменьшает наши шансы, я подняла придремавших в «Икарусе» японцев истошным криком: «Геть, геть, живо, пошли!» – и выгнала их из автобуса, как гусей. Чтобы пробудить Славика, пришлось его нещадно трясти.

– Т-т-т-ты к-к-кто? – стуча зубами, спросил бородач, когда мне удалось привести его в чувство.

– Слава богу, очухался, Мертвый Царевич! – сердито выдохнула я. – Я уж думала, придется целовать!

– Не возражаю! – изрек Славик.

Он закрыл глаза, вытянул губы трубочкой и загодя издал долгий чмокающий звук.

– Я тя щас как поцелую! – люто вызверилась на блаженного моя Тяпа. – А ну, пошел отсюда! Ноги в руки и вперед, на погрузку в спасательный транспорт!

Бородач кротко моргнул, втянул нецелованные губы обратно и послушно затеялся совмещать верхние конечности с нижними. Не дождавшись завершения этого многотрудного процесса, я вывалилась из автобуса наружу и оттуда еще раз гавкнула:

– Славик, живо выходи, а не то останешься тут один, как полярник на зимовке!

– Я останусь! – эхом отозвался он из глубины темного салона.

Перед моим носом с шорохом закрылась автобусная дверь.

– Как – останешься? – опешила я.

– Как капитан на мостике тонущего судна! – торжественно и печально возвестил невидимый герой.

Я обогнула выступ квадратной морды автобуса, встала прямо перед ним и подняла взгляд. Славик, очень живописный в слегка коротковатом ему красном богатырском плаще из занавески, плавно помавая руками, размеренно и скорбно затянул бессмертную песнь про героический крейсер «Варяг»:

– Скоре-ей же, товарищи, все по местам! Последний парад наступа-а-ет!

– Танюха, оставь парня! Надо же понимать, как водила, он отвечает за сохранность транспорта! – крикнул Ларри.

Он уже затолкал в машину последнюю тройку японцев и подпрыгивал перед открытой дверцей, нетерпеливо ожидая меня.

– Но он же замерзнет! – расстроилась я.

Бородатый богатырь Слава Муромец мне понравился, и я не хотела в следующий раз увидеть его симпатичную физиономию на медальоне могильного памятника.

– Не замерзнет! Живо в машину! – проорал Ларри.

Я не осмелилась его ослушаться и безропотно полезла в «газик». Самого Ларри пришлось еще немного подождать, он сбегал к «Икарусу» и сунул в окошко Славику флягу в кожаной оплетке.

– Теперь точно не замерзнет, – успокоил он меня, вернувшись в машину. – Триста пятьдесят граммов хорошего коньяка согреют его не хуже, чем костер инквизиции!

Костер инквизиции – это тоже была не та перспектива, в русло которой мне хотелось бы направить судьбу приятного парня, но я промолчала. Ларик придавил педаль газа, и машина с рыком прянула вперед.

– Погоди, какой коньяк! Он же за рулем! – всполошилась я, тщетно пытаясь разглядеть «Икарус» со Славиком в прыгающем зеркальце заднего вида.

– Так ведь раньше завтрашнего дня дорогу не расчистят, успеет протрезветь!

Озвучив это утешительное соображение, Ларик замолчал и сосредоточился на дороге.

Натужно рыча, «газик» полз вверх по серпантину, и бесчисленные снежинки бились о лобовое стекло, как белые мошки. Зябко кутаясь в плюшевую попону с окошка гордого крейсера «Икарус», я устало и потому отрешенно думала, каковы мои шансы выбраться из этой передряги живой и здоровой. Точно в ответ на поставленный вопрос, на крутом повороте машина пошла юзом, и скалистая пропасть оказалась так близко, что я сочла за лучшее возобновить прерванный некоторое время назад монолог кающейся грешницы. В этот страшный миг мне подумалось, что такой идиотки, как я, свет не видывал. То есть этот свет не видел, а тот, наоборот, увидит очень скоро!

– Стоять, Зорька! – голосом усталого скотника сквозь зубы процедил Ларик, выкручивая руль, чтобы удержать «газик» от падения в пропасть.

К счастью, ему это удалось. Машина выправилась и через несколько минут уже катилась по достаточно широкой и прямой дороге вниз, к морю. Я с облегчением вздохнула. Японцы на заднем сиденье завозились и неожиданно грянули вполне бодрую песенку. Слов мы с Ларри не поняли, но жизнерадостный мотив нам понравился, и на ритмичном припеве «хо-хо!» мы по собственному почину присоединили свои голоса к общему хо-хору.

Так, под звуки японской народной, мы въехали в сонный приморский поселок.

Маленькое здание автовокзала в окружении более высоких частных гостиниц смотрелось натуральным гротом. Его жемчужиной по праву мог считаться Гавриил Тверской-Хацумото, восседающий на верхней ступеньке крыльца в белом пластмассовом кресле. Чуть раскосые серые глаза азиата российского розлива не мигая смотрели на неоновую вывеску клуба игровых автоматов, расположенного на другой стороне улицы. Тело Гаврика в несколько слоев укрывали выгоревшие красные занавески. Издали он был очень похож на краснокочанную капусту и чуть меньше – на сидящего Будду в праздничном убранстве. Не хватало цветочной гирлянды на шее и воскуренных благовоний.

Я шевельнула носом и обнаружила, что воздух отчетливо пахнет кофе. Бодрящим ароматом тянуло из приоткрытой двери кафетерия.

– Гаврик, ты чего тут? – проходя мимо, спросила я переводчика.

Он не удостоил меня ответом и не отреагировал на приветствие Ларика.

– Хо, мужики, хо! – по-свойски поторопил полиглот Ларри измученных японцев. – Сейчас накатим кофейку с коньячком, и будет нам счастье!

В кафетерии было душно, тесно и шумно. Японская братия наливалась растворимым кофе из автомата и коньяком из бара, за стойкой которого устало ворочалась толстая чернобровая тетка с гусарскими усами. Меня встретили улыбками, вновь прибывших японцев возгласами, а Ларика аплодисментами.

– Да ладно вам, мужики! – засмущался наш героический водитель.

Я взяла два кофе, сунула одну чашку Ларри и ощутила, что его рука слегка дрожит.

– Бедненький, да ты устал как черт! – я погладила старого друга по вспотевшим вихрам и признательно чмокнула его в щеку. – Спасибо тебе, Ларик, огромное! Что бы с нами было, если бы не ты!

– Да ладно тебе! – повторил он. – Ты лучше думай, как дальше быть. Что будешь делать?

Мы присели в уголке, чтобы не мешать японской тусовке, разворачивающейся с повышением градуса. Усатая буфетчица ловко откупоривала и выставляла на стойку бутылки.

– Что дальше? – я посмотрела на своих подопечных, а потом заглянула в чашку, проверяя, кофе в ней или что покрепче.

Было полное ощущение, будто у меня двоится, троится и четверится в глазах, потому что самураи походили один на другого, как близнецы. Впечатление усиливалось оттого, что не все они сбросили красные занавесочные плащи.

– Чокнуться можно! – пробормотала я. – Как же я их различать-то буду? Они же как дыни на фруктовом лотке, восемь одинаковых желтых физиономий!

– Одинаковых не восемь, а всего семь, – поправил меня Ларри. – Если ты не заметила, среди японцев есть один одноглазый.

– Жаль, что среди них нет еще одноухого, однорукого, одноногого и однозубого, – шизоидно хихикнула я. – Это сильно облегчило бы процесс идентификации!

Ларик внимательно посмотрел на меня, сбегал к стойке бара и принес пластиковый стаканчик уже не с кофе, а с другой темной жидкостью. Не разобравшись, я залпом выпила полстакана коньяка и задохнулась. Предупредительный Ларик обмахнул меня подносиком и дал конфетку, которой я послушно закусила.

Хрустя засахарившейся карамелькой, я вновь рассматривала своих японцев и прикидывала, как они воспримут сообщение о том, что мы задержимся в этой дыре как минимум на сутки. Будут в претензии к департаменту, организовавшему им сюрпризное путешествие в духе экстремального туризма, или смиренно примут это небольшое, в общем-то, испытание?

Японцы не выглядели угнетенными, видимо, пребывали в эйфории по поводу чудесного спасения из снежного плена. Тетка буфетчица, проявляя традиционное южное гостеприимство, вдобавок к коньяку выставила большое блюдо бутербродов и включила для развлечения интуристов телевизор.

– Мы будем измерять тебя в попугаях! – с выраженным вологодским оканьем и великой медлительностью сказал с экрана Слоненок, по одному взгляду на огромную голову которого можно было диагностировать синдром Дауна.

Радостный визг психопатической мультяшной мартышки слился с телефонным звонком. Я машинально достала мобильник и приложила его к уху.

– Ну, и где вы запропастились?! – сердито рявкнул Сема Кочерыжкин.

Судя по тону, он оклемался и вместе с похвальной любознательностью вновь обрел своеобычный командный голос.

– Свят, свят, свят! Не запропастились, Бог миловал! – я размашисто перекрестилась пустым стаканчиком. – Все живы, все целы, но перевал заснежило окончательно, поэтому мы осели в Джубге. Может, завтра погода улучшится, и нам удастся добраться хотя бы до Туапсе.

– Гаврила с тобой?

– Как сказать? Скорее нет, чем да, – вздохнула я, взглянув сквозь стекло на Тверского– Хацумото, восседающего на крыльце с самым отсутствующим видом.

– Иванова! – голос Сэма построжал. – Ты не расслабляйся! Помни, что на тебе восемь японцев!

– Очень эротично! – ехидно вставила хмельная и веселая Тяпа.

– Ты за них отвечаешь! – запугивал меня Сэм. – Делай, что хочешь, но чтобы японцы были не просто целы и невредимы, но довольны и счастливы!

Я отлепила трубку от уха, прижала ее к своему часто бьющемуся сердцу и громко крикнула буфетчице:

– Девушка, еще бутылку коньяка и бутербродов!

Японцы при виде угощения радостно загомонили.

– Ты слышишь? – спросила я Сэма. – Сейчас они довольны и счастливы.

– Постарайся, чтобы так было и впредь, – не смягчился он. – Звони, если что. Мы уже домой едем.

– Хорошо вам! – искренне позавидовала я и спрятала мобильник в сумочку.

Добрый Ларик сунул в мою освободившуюся руку стакан, я безропотно вылакала коньяк и озабоченно оглядела компанию японцев. После второго дринка их вроде бы стало гораздо больше, чем восемь. Двадцать восемь? Или тридцать восемь?

– Тридцать восемь попугаев! – удивительно своевременно ответил на мой невысказанный вопрос мультипликационный Удав.

– Самураев! – поправила я и дурашливо захихикала.

Для успокоения разгулявшихся нервов Ларик принес мне еще один стаканчик, и финальная часть русско-японской попойки по большей части прошла мимо меня.

Глава 5

– Яшка, глянь, что это за чучело? – Ромка подтолкнул приятеля локтем и подбородком указал на кафешку на другой стороне дороги.

– А я почем знаю? – огрызнулся Яков.

Парни только что вышли из игрового клуба, где Яшка совершенно опустошил свой бумажник, а потом еще и вывернул карманы в пользу однорукого бандита. Больше всего на свете ему хотелось вернуться в клуб и доказать наглой иллюминированой жестянке, кто из них венец природы, используя в качестве веских аргументов топор и молоток. К сожалению, за глухой стальной дверью игрового заведения стоял на страже здоровья алчных роботов двухметровый верзила, похожий на клон Шварценеггера, созданный по образу и подобию Арнольда еще до того, как его облагородила большая политика.

– Не наш чувак, приезжий. – Ромка продолжал рассматривать мужика, задремавшего в кресле на ступеньках кафешки. – Похоже, не бедный. Гляди, на нем ботинки «Камелот» и куртка «Колумбия» на натуральном меху.

– Дурень! – фыркнул сердитый Яков. – Торчит там, как снеговик!

– Пьяный, – уверенно сказал Ромка. – Не вдрызг пьяный, но около того – в лоскуты.

Разнообразных видов и подвидов пьяных он за свои неполных семнадцать навидался, так как происходил из семьи потомственных алкоголиков.

– Стой здесь! – Яков остро огляделся и решительно пошел вниз с крыльца. – Свистнешь, если кто появится!

– Лады.

Ромке не надо было объяснять, с какой целью Яков направился к пьяному дурню в «Колумбии» и «Камелотах». Обобрать нетрезвого отдыхающего, вывернуть карманы задремавшего пляжника, стащить с веревки на балконе гостиничного номера приглянувшуюся одежку – таких подвигов за приятелями числилось немало. В летний сезон недостатка в деньгах у парней не было, но зимой в поселке почти не случалось приезжих, за счет которых можно было поживиться.

– Вот так его! – одобрительно бормотал Ромка, пока Яков, присев на корточки рядом с креслом, в котором посапывал пьяный, быстро и ловко инспектировал карманы хваленой куртки.

– Есть? – коротко спросил Ромка приятеля, когда тот вернулся.

– Почти шесть сотен! – ухмыльнулся Яков. – Может, были и еще, я не всюду посмотрел, в этой чертовой куртке миллион карманов… Ладно, пока хватит!

Он небрежно сунул деньги в задний карман джинсов и громко постучал в бронированную дверь игрового клуба.

Шести сотен хватило всего на полтора часа.

– Надо же, как не везет! – расстроенно вздыхал Яков, под тяжелым взглядом арнольдоподобного охранника покидая игровой зал.

– Столько бабок спустили зазря! Лучше бы мы их пропили! – ворчал Ромка. – Как этот!

Он указал на пьяного в «Колумбии», который по-прежнему сидел в кресле на крылечке, даже позу не изменил.

– Вот кому хорошо! – позавидовал Яков.

В этот момент в качестве живого ответа на классический вопрос «Кому на Руси жить хорошо?» из дверей кафешки повалили другие нетрезвые люди, судя по виду – сплошь нерусские.

– Интуристы? – Яков оживился и посмотрел на приятеля, с намеком заломив бровь.

– Ага, – Ромка облизнулся.

– Интуристы – это хорошо! – мечтательно сказал Яков и энергично потер озябшие ладони. – Помнишь того швейцарца, с которого мы летом часы сняли?

– С чего ты взял, что он был швейцарец? – заспорил с ним приятель. – Он по-немецки говорил: «Гутен таг»!

– Гутен морген, гутен таг! Бьем по морде, бьем и так! – развеселившийся Яков снова потер ладони, легко сбежал со ступенек, проводил ласковым взглядом группу пьяных интуристов и оглянулся на Ромку:

– Давай живее, посмотрим, где они квартируют!

Метель вновь усилилась так, что в десяти метрах впереди ничего не было видно, но крепко поддатые иностранцы, спотыкаясь и падая, протоптали в снегу широкую тропу. Ромка и Яшка, перемигнувшись, пошли за ними.

Хмельная компания интуристов нестройным хороводом тянулась по извилистому проулку. Одну за другой зарубежные гости миновали три более или менее приличные гостиницы на главной поселковой улице и с прогрессирующим замедлением темпа поползли на вершину холма, тотально облысевшего в результате массовой застройки. Ветер здесь был гораздо сильнее, чем внизу. Он пугающе завывал, драчливо бросался снежками и норовил коварно столкнуть тщедушного Ромку с протоптанной дорожки.

– Куда их понесло, придурков?! – не выдержал он.

Группа иностранных придурков безропотно влеклась сквозь метель к невидимой за пургой вершине.

– В «Маму Рóдную», куда ж еще! – ответил на вопрос дружка более сообразительный Яшка.

Мини-гостиницу Бори Шульца «Либер Муттер» местные жители называли на свой манер – не по-немецки, а исключительно по-нашему: «Мама Рóдная». И непременно с той самой сокрушенной интонацией, которая традиционно соответствует развернутой фразе: «Ой, мамочка моя рóдная!» и органично сочетается с тугим обхватом головы руками, дрожащими от безрадостного волнения. Заведение господина Шульца ценилось поселковыми аборигенами весьма невысоко и доброй славой в народе не пользовалось. Как, впрочем, и сам Борис Абрамович Шульц, ФИО которого в местном фольклоре было нарицательным и синонимичным таким широко известным именам, как Гобсек, Скупой Рыцарь и Кощей Бессмертный.

– В «Маму Рóдную» – это плохо, – огорчился Ромка. – У Шульца стены, как в Кремле! Каменные и зубчатые!

– Да нет же, кремлевские стены у него только с трех сторон, – со знанием дела возразил Яшка. – Сзади, где участок Васьки Ласточкина, Боря только сеточку проволочную поставил. У Ласточкина-то долгостой уже третий год тянется, а дом никак выше фундамента не поднимется, потому что хозяин через две недели на третью в запой уходит и на участке своем почти не появляется. Шульц, зараза жадная, это дело просек и метр за метром потихоньку переставляет свою сеточку на чужую территорию. Скоро оттяпает половину Васькиной земли!

– Плохо Ваське, – посочувствовал Ромка.

– Зато нам хорошо, – заметил Яшка. – С Васькиного участка мы запросто заберемся к Шульцу во двор, а потом без проблем оттуда отступим.

Пронзительная трель штопором ввинтилась в ухо и выдернула мое сознание из тихого омута пьяной дремы.

– Какого черта? – вяло удивилась я, обнаружив в своих ладошках, сложенных корабликом и удобно помещенных под щеку, мобильный телефон.

Аппарат звонил безудержно и весело, как школьный колокольчик на Первое сентября. Не сразу попав подрагивающим пальцем в нужную кнопочку, я включила телефон, положила его на подушку и придавила сверху ухом.

– Татьяна, почему не докладываешь, как у вас дела? – с ходу накинулся на меня Семен Кочерыжкин.

– Чудесно, – пробормотала я.

– Что значит – чудесно? Ты накормила японцев?

Я поднесла к сонно сощуренным глазам левое запястье и сняла показания циферблата: без трех минут полночь. Самое время спросить, накормила ли я японцев! Как будто они младенцы, а я нерадивая мамаша, способная пропустить очередной сеанс кормления грудью! Мне захотелось сказать сверхзаботливому Семе много разных нехороших слов, но было лень ворочать языком, и я пробормотала коротко и кротко:

– Они накормлены.

– А что у вас с ночлегом? – продолжал волноваться Кочерыжкин.

Он, к сожалению, мой начальник, поэтому я не могу послать его по тому маршруту, который так и не освоил фольклорный Макар с его телятами.

– Спим, – ответила я.

Снова взглянула на часы и не сумела убрать из голоса укоризненные нотки:

– Уже полчаса как спим!

– А чем же вы занимались до половины двенадцатого? – Сема без труда нашел себе новую заботу.

– Спаивали коллектив, – призналась я.

– Спаяли? – недоверчиво спросил он.

– Споили, – смущенно поправила я.

Сэм опять что-то забубнил, но тут мои силы окончательно иссякли, я поняла, что при всем уважении к вышестоящему начальству не могу продолжать разговор, и выключила телефон. К сожалению, японолюб Кочерыжкин своим неурочным звонком перебил мне сон. Поворочавшись с боку на бок, я села в постели и с чуткостью, которой было далеко до Семиной, прислушалась к своему организму. Он дал понять, что нуждается в посещении туалета. Я спустила ноги на пол – линолеум оказался холодным, как лед, и я ойкнула.

– Не спится? – поинтересовался из темного угла хриплый голос, который я в первый момент не узнала, а потому снова ойкнула и опять зарылась в одеяло.

– Это все кофе, – зевнув, сочувственно сказал Ларри Мухачев.

– Ларик! Ты почему здесь? – голосом оскорбленной добродетели вопросила стыдливая Нюня.

– Кстати, а где мы? – проснулась и моя внутренняя нахалка Тяпа.

– Амнезия? – Ларик понимающе хохотнул. – Ох, уж мне эти нежные девицы! Вылакала полбутылки коньяка – и уже склеротичка!

Я обиделась и напрягла память. Тяпа с Нюней тоже постарались. В результате совокупных усилий наш коллективный разум слегка просветлел и воссоздал ряд смутных картин в духе театра теней. Я припомнила, как в запоздалом приступе высокой гражданской ответственности организовала всей нашей компании приют и ночлег, воспользовавшись помощью любезной буфетчицы.

– Сусанны, – услужливо подсказала Нюня. – Эту милую женщину зовут Сусанна.

– Только ты называла милую Сусанну немного иначе, – тут же огорчила меня Тяпа. – Ты говорила: «Милая с усами!» Я, конечно, понимаю, что по пьяному делу можно и ослышаться, в конце концов, «Сусанна» действительно звучит очень похоже на «с усами», но зачем было спрашивать добрую женщину, не из индейского ли она племени, с таким-то именем? Это было совсем невежливо. Честно говоря, я бы на месте усатой Сусанны послала тебя еще не в такую дыру, как эта гостиница!

– «Либер Муттер», – снова подсказала памятливая Нюня. – Эта частная гостиница называется «Либер Муттер».

– То-то мне так муттерно, – пристыженно побормотала я.

Теперь я вспомнила, что усатая Сусанна по моей просьбе устроила нас на постой в мини-гостиницу какого-то своего родственника. Самого хозяина мы в поздний час не увидели, нас встретила и приютила его жена Рузанна. Не смотря на то что мы появились неожиданно и в неурочное время, Рузанна обрадовалась постояльцам. В феврале находилось очень мало желающих жить в шлакоблочной постройке, щелястые окна которой нисколько не мешали наслаждаться морским видом и морским ветром. По моей личной оценке, гостиница «Либер Муттер» соответствовала классу «одна звездочка», причем эта единственная звезда была прорезана в двери уличной уборной. Впрочем, остаться после закрытия вокзального буфета на улице было бы еще хуже.

Вообразив себе плохо организованный русско-японский бивак в заснеженных кустиках, я поежилась и поплотнее закуталась в одеяло. За окном мела метель, и далеко внизу страшные черные волны с тяжелым грохотом бухались на каменистый пляж. Гостиница заметно сотрясалась, я тоже зябко и боязливо задрожала.

– Танька, хочешь, иди со своим одеялом ко мне, – предложил Ларик. – Вдвоем будет теплее.

– Это гнусное предложение или как? – насторожилась моя Нюня. – Вообще, почему это мы с тобой в одном номере спим?

– Наверное, хозяйка решила, что мы любящая пара, – хихикнул Ларик. – Напоминаю, что у тебя заплетались ноги, поэтому на финишной прямой по коридору я нес тебя на руках. Впрочем, ты можешь произвести перемену мест слагаемых и махнуть меня на кого-нибудь из япошек, я не обижусь. Только вряд ли эти капиталисты поделятся с тобой одеялом, их-то ведь не воспитывали в духе дружбы и взаимопомощи!

В голове с тихим щелчком включилась лампочка, высветившая еще одну забытую картинку: как наша русско-японская компания делила имеющиеся в наличии места. В мини-гостинице «Либер Муттер» имелось всего пять двухместных номеров, а разместить нужно было одиннадцать человек. К счастью, Тверской-Хацумото решительно воспротивился попыткам уложить его в постель. Он поднимался с подушки, как несгибаемый Ванька-Встанька, и в итоге остался сидеть в холле под фикусом. В четырех номерах попарно разместились японцы, а в пятом устроились мы с Лариком.

С сожалением вспомнив, что наш номер расположен в глухом закоулке здания, я вздохнула и морально приготовилась к долгому путешествию. Лестница, ведущая в холл первого этажа, откуда через заднюю дверь можно было попасть во внутренний дворик с «удобствами», находилась в противоположном конце коридора.

Там было излишне прохладно и темно, только окно с парусящими на нем тюлевыми занавесками давало слабый свет. Безрадостно покосившись на стекло в красивых морозных разводах, я вдоль стеночки пошла вдаль по коридору и чудом не сверзилась с крутой лестницы. Чтобы не убиться, спускалась медленно, нащупывая невидимые в темноте ступеньки вытянутой ножкой. На внутренней лестнице шум моря слышался тише, и в паузах между громовыми ударами волн я явственно слышала чей-то голос, вернее сказать – напряженный шепот с отчетливо просительными интонациями.

– Там кто-то молится, что ли? – предположила моя благочестивая Нюня.

– Или кого-то соблазняет! – ухмыльнулась Тяпа, оценив страсть, звучащую в иноязычной речи.

Бормотали и шептали не по-русски, иначе я не затруднилась бы с пониманием смысла жарких слов. На всякий случай я предупреждающе покашляла. Помешать молитве было не страшно, но застукать кого-то в пикантной ситуации не хотелось. Вдруг это мои подопечные интуристы развлекаются, а я испорчу им простое человеческое счастье? Сема Кочерыжкин мне голову оторвет.

Однако в холле, слабо освещенном ночником в виде настольного ядерного грибочка, сидел один Тверской-Хацумото. Кожистые листья фикуса затеняли его физиономию, так что я не сразу увидела, что глаза у Гаврика закрыты. Он то ли спал, то ли медитировал. Вообразив, что источником шепота и бормотания был Тверской-Хацумото, я обрадовалась. Мне очень хотелось, чтобы переводчик поскорее очнулся и приступил к исполнению своих прямых обязанностей. Конечно, в экстремальной ситуации и в ходе последующей интернациональной пьянки мы с моими подопечными кое-как объяснялись, но я предвидела, что на трезвую голову с взаимопониманием возникнут проблемы. Я ни бе ни ме по-японски, а проклятые самураи не знают не только русского, но даже английского! На языке Пушкина и Лермонтова с подачи общительного Ларика они успели выучить только выразительный глагол «тяпнем». Было мало надежды на то, что это сильно облегчит международные контакты за рамками питейной церемонии.

– Гаврила, ты тут как? – я потрясла переводчика за плечо.

Гавриле было никак, и он дал мне это понять с минимумом энергозатрат, просто проигнорировав вопрос, который я с разными вариациями повторила трижды. Признаться, меня это здорово разозлило, так что я не удержалась и сильно потрясла переводчика за шиворот. На это он то ли по-японски, то ли на русском матерном сквозь сжатые зубы проскрежетал что-то вроде: «Ничегоси нахренаси!» Примороженный голос Гаврилы напоминал скрип обледеневшего дерева и ничуть не походил на тот торопливый жаркий шепот, который я слышала, спускаясь по ступенькам.

– Кто же тут был? – отцепившись от Гаврилы, я огляделась, но не увидела никаких следов чужого присутствия.

– Кто сказал «мяу»? – с готовностью включилась в игру неисправимо жизнерадостная Тяпа.

Так и не найдя ответа на этот вопрос, я отодвинула засов на двери и вышла во внутренний дворик. Дверь под напором ветра захлопнулась слишком сильно, и с шиферного козырька над крыльцом мне на плечи обрушился ком снега.

– Завтра я первым пойду! – пробормотала за меня Тяпа, кстати вспомнив рекламу про полярников – фанатичных любителей растворимого кофе.

Дворик был не особенно велик, но сортир пришлось поискать, потому что все постройки изрядно засыпало снегом. Блуждая по колено в сугробах в поисках нужного мне сооружения, я продавила ногой клеенку на огородном парнике, опрокинула козлы с громоздящимися на них обрезками фанеры, ушибла колено о водоразборную колонку, сунулась в собачью будку (к счастью, она пустовала) и уронила на себя вязанку тяпок и лопат, коварно притаившихся за дверью сарая.

– Блин! Форт «Баярд» какой-то! – возмутилась Тяпа, которую почему-то заклинило на аналогиях с популярными телевизионными продуктами.

Прихрамывая и потирая лоб, на котором неожиданная встреча с древком совковой лопаты оставила ощутимый след, я отыскала будку сортира в углу двора под раскидистым деревом и воспользовалась так называемыми удобствами. После этого я испытала большое облегчение. Оно было вызвано главным образом тем, что я счастливо избежала угрозы рухнуть в пучину выгребной ямы под гнетом поваленного дерева: нависающая над будкой заснеженная яблоня так страшно скрипела и раскачивала ветвями, что можно было ждать ее обрушения с минуты на минуту. Это делало банальное посещение туалета очередным развлечением в стиле «русский экстрим».

Метель быстро зализывала следы на снегу, тем не менее у меня не возникло затруднений с поиском обратной дороги. Указывая мне путь, на крыльце маячил красный гномовский плащ. Облаченный в него раскосый индивидуум торопливо шагнул мне навстречу и с хрустом смял ногой многострадальный парник.

– Вам во-он туда, – подумав, что отважный японский турист совершает познавательную экскурсию в русскую народную уборную, я любезно указала ему направление. – Идите по моим следам.

Для пущей понятности я даже показала, как именно должен идти по тернистому пути к сортиру странствующий самурай, чтобы не подвергать опасности себя и разнообразное хозяйское добро. Умилительно маломерный японец с готовностью пристроился ко мне в кильватер и затопал след в след, проваливаясь почти по колено там, где я утопала всего лишь по щиколотку. Я провела его до самой двери сортира, а там отступила в сторону (тут под моей ногой прощально крякнуло что-то стеклянное), сделала приглашающий жест в сторону уборной и сказала прямо-таки по-японски:

– Ходи туда!

Японец невнимательно взглянул на дверь с красноармейской символикой, вновь сфокусировал молящий взор на моем лице, склеил ладошки и на ридной японской мове произнес пламенную речь минуты на две. Этот образчик самурайского красноречия вызвал у меня чувство тревоги. Ясно было, что японцу от меня чего-то очень надо, но понять, чего именно, не представлялось возможным.

– А голос узнаешь? Тот же жаркий шепот! – заметила наблюдательная Нюня.

Вытекающее из сказанного разумное предположение, что японец хочет от меня того же самого, чего он пять минут назад хотел от Тверского-Хацумото, ситуацию нисколько не прояснило.

– Во всяком случае, маловероятно, что он просит у вас с Гаврилой любви и ласки! – успокоила меня Тяпа. – Хотя… Кто знает, не постиг ли упадок нравов и просвещенную Японию? В Таиланде, например, благодатнейшие условия для разгула сексуальных аномалий, а оттуда до Страны восходящего солнца рукой подать!

Не зная, как реагировать на монолог жаждущего неизвестно чего японца, я смотрела на него в тревожном раздумье. Помолчав с минуту, оратор возобновил свою речь. Я удрученно слушала, а Тяпа с Нюней от нечего делать затеяли ревизовать мои зачаточные знания японского и наскребли по сусекам с десяток слов.

– Камикадзе, харакири, «Мицубиси», «Тойота», «Ниссан», Хиросима, Нагасаки, якудза, суши и саке, – бойко перечислила Тяпа.

– Эдогава Рампо и Харуки Мураками, – застенчиво добавила начитанная Нюня.

Я не придумала, как в данном конкретном случае употребить этот скудный словарный запас.

– А еще анекдоты в тему есть, – не унималась Тяпа. – Говорят, что «Скорая помощь» по-японски – «кому-то херовато», а «иди отсюда» – «тусуйся тама»!

Мы вернулись в дом, не потревожив покой безмятежно медитирующего Гаврилы. С прискорбием взглянув на отсутствующего переводчика, японец вновь захныкал. Мне все больше хотелось сказать ему что-нибудь вроде «тусуйся тама!» и укрыться от неразрешимых проблем межнационального общения в своем номере, в обществе соплеменного мне Ларика Мухачева.

– Нельзя же так! – укорила меня Нюня. – Недопустимо бросать человека в беде!

В том, что у японского человека случилась настоящая беда, если вообще не трагедия, я уже не сомневалась.

– Да и Сэм велел расстараться, чтобы все японцы были довольны и счастливы! – напомнила Тяпа.

Я затравленно огляделась, заметила под локтем Тверского-Хацумото початую бутылку и кстати вспомнила волшебное слово:

– Тяпнем?

– Тяп-ням, тяп-ням! – согласно замяукал японец.

Спиртное если не стерло, то слегла размыло языковой барьер. После первой же рюмки сквозь него успешно просочилось слово, которое я умудрилась понять. Надо признать, слово было очень неожиданное: «кабан»!

– Кабан? Кабан? – не скрывая удивления, повторила я и жестами обрисовала в воздухе классические габариты хорошо упитанного малороссийского хряка.

– Кабан, кабан! – возликовал японец и повторил мою пантомиму, изобразив свинью поменьше.

Подумав, я списала это несоответствие на разницу в наших с ним собственных габаритах. Я-то ведь гораздо крупнее этого потомка самураев, так? Вполне нормально, если и японские кабаны мельче российских. Я другого не понимала: почему мой зарубежный собутыльник вообще затеял разговор, предметом которого стал незнакомый мне самец свиньи? Согласна, я не сказочная красавица, никогда прежде галантные кавалеры из числа граждан всея Руси не услаждали мой слух полночными серенадами, и рассчитывать на то, что случайный японец изменит эту огорчительную традицию, было глупо. Однако, что ни говори, нужно быть очень своеобразной личностью, чтобы в первом часу ночи в чужой стране сквозь снежную бурю бежать на поиски девушки, с которой можно душевно поговорить о кабанах! И ладно бы хрюшками живо интересовался какой-нибудь датчанин, у них там свиноводство – занятие почетное, сам принц не чурается тетешкаться с поросятами, но японцу-то какое дело до русских свинтусов?!

Впрочем, я слышала про зарубежных чудаков, которые держат в своих шикарных домах хорошеньких розовых поросяток в бриллиантовых ошейниках – не в расчете на будущие антрекоты, а просто так, из бескорыстной (не гастрономического свойства) любви к животным. Эта оригинальная европейская мода вполне могла докатиться и до тихоокеанского региона.

– Так, может, данный господин привез с собой любимого четвероногого друга из Японии, а на обширных кубанских просторах потерял его? – предположила моя Нюня.

– Точно! – встрепенулась Тяпа. – По восточному календарю как раз наступает год свиньи! Возможно, японская делегация привезла с собой живой символ Нового года!

– Зачем? – не поняла я.

– Да мало ли зачем! – понесло фантазерку Тяпу. – Может, японские гости хотели вручить хрюкающий талисман нашему губернатору? Но презентационный кабан взял и сбежал, а этот милый человек убивается, потому что нес за неблагодарную свинью моральную и материальную ответственность!

Я с сомнением взглянула на милого японского человека и вздохнула. Видно было, что морально-материальная ответственность тяготит его чрезвычайно. Желая разобраться в происходящем, я вытянула из кармана мобильник и позвонила Семену.

– Мистер Кочерыжкин! – с великолепным оксфордским прононсом отрекомендовался Сэм по-английски.

Это означало, что он пьян, как сапожник. Я поняла, что Сема снимает стресс по той же самой народной методе, которую вчера вечером вполне успешно практиковала наша маленькая русско-японская компания.

– Сэм, это я, Татьяна! – с нажимом произнесла я, обоснованно опасаясь, что крепко поддатый Сэм на родную речь перейти не захочет. В пьяном виде он норовит перебрать все более или менее известные ему европейские языки. – Скажи, пожалуйста, у японцев в автобусе был кабан или поросенок – хоть какая-нибудь свинья?

– Айне майне кляйне швайне вдоль по штрассе побежал! – с чувством продекламировал Кочерыжкин на корявом немецком.

– Поросенок сбежал по дороге? – перевела я.

– Уи! – полиглот согласно всхрюкнул по-французски и отключился.

Я спрятала телефон и посмотрела на японца, огорчительно приверженного исключительно языку предков.

– Тяпнем! – от нечего делать вновь предложила я, надеясь, что второй дринк хоть немного уменьшит брешь в языковом барьере.

Мы снова тяпнули, и я выучила еще одно японское слово. Им стало имя моего нового друга: Чихара. Он, в свою очередь, тоже начал называть меня по имени, очень красиво и уважительно: Таня-сан. К сожалению, животрепещущую кабанью тему это никак не прояснило, а бутылка с волшебным элексиром, заметно усиливающим лингвистические способности, уже опустела.

– Вот свинство! – в сердцах воскликнула моя Тяпа.

Шоу продолжалось. Хмельной японец выразительными жестами показывал, как он берет на руки вожделенного кабанчика и любовно прижимает его к сердцу. Раскосые глаза-рыбки наполнились слезами. Видно было, что Чихара– сан неподдельно страдает в разлуке со своим дорогим кабаном и жаждет воссоединиться с ним как можно скорее. Я вспомнила строгий наказ Кочерыжкина под угрозой увольнения без выходного пособия обеспечить подшефным японцам непреходящее состояние довольства и счастья и внутренне мобилизовалась.

– Если японцу нужен кабан – надо дать ему кабана, и все дела! – по-военному кратко и решительно высказалась моя Тяпа. – Даже если в идеале речь идет о какой-то конкретной кабаньей личности, думаю, на худой конец сойдет первый попавшийся самец копытного с пятаком. Так сказать, любое лицо свинячьей национальности. Не будет же Чихара разговаривать с ним по-японски?

Я сердобольно погладила хнычущего Чихару по костлявому плечику и экспромтом исполнила оригинальный мимический этюд «Возвращение блудного кабана»: встала на цыпочки, приставила к глазам ладонь, поозиралась по сторонам, высмотрела на местности прячущегося хряка, схватила его и торжественно вручила Чихаре. Символическую роль кабана в этой талантливой миниатюре убедительно исполнили мои ключи на колечке с брелоком из тисненой свиной кожи. Нежно погладив этот маленький фрагмент коричневой кабаньей шкуры, японец частыми кивками дал понять, что всецело одобряет и приветствует мои намерения. Убедившись в этом, я отняла у него ключи и пошла к себе в номер. Для организации грядущей охоты на кабана имело смысл заручиться помощью сильного мужчины.

То есть я хотела уйти, уже шагнула в коридор, но оглянулась на Чихару и поняла, что должна вернуться.

Мой японский друг стоял посреди холла, раскачиваясь, как березка на ветру. Он трепетно взмахивал ручками-веточками и шелестел тихим смехом, уважительных причин для которого я не видела. После двух стопок коньяка беднягу японца развезло так, как уважающий себя русский мужик окосел бы от пары бутылок. Это отчасти льстило национальной гордости великороссов, однако я все-таки почувствовала себя виноватой. Надо же, споила доверчивого иноземца! А ведь знала, что эскимосы, например, очень легко поддаются воздействию алкоголя, у них организмы какие-то особенные, с другой химией, нежели у нас.

– Точно, – мрачно поддакнула моя Тяпа. – На среднестатистического эскимоса этот парень похож гораздо больше, чем на рядового русского богатыря!

– Чихара, друг мой! Обопритесь на меня! – я вернулась к японцу, чтобы подставить бедняге свое плечо, но вынуждена была оказать ему более существенную помощь.

– Таня-сан! – растроганно скрипнул Чихара и подкопанным столбиком повалился в мои объятия.

Тут я искренне порадовалась, что мой новый друг не дорос до габаритов Ильи Муромца, потому что я тоже не Святогор-богатырь и тяжести свыше пятидесяти кило без автопогрузочной техники перемещать не могу. Японец весил как раз около полуцентнера. Я подхватила его под мышки и поволокла к лестнице. Чихара мне никак не помогал, но и не мешал, пассивно влекся по маршруту и молчал в тряпочку желтенького плисового шарфика. Ноги его волоклись по полу раздвоенным рыбьим хвостом, каблучки маломерных ботинок сбивали в крупные складки плешивую ковровую дорожку.

На первых же ступеньках крутой лестницы я с огорчением установила, что моя реальная грузоподъемность существенно меньше пятидесяти килограммов.

– Рыбонька моя, может, ты тут поспишь, на коврике? – предложила я снулому японцу, но сама тут же устыдилась сказанного.

У Тяпы моей совести не было вовсе:

– Вздерни его! – кровожадно посоветовала она.

– Куда?! – ужаснулась Нюня.

– Ну не на рею же! – рассердилась Тяпа. – На перила!

– Спасибо, это мысль! – я с благодарностью приняла рационализаторское предложение.

Вздернула безразличного японца на наклонную плоскость гладко отполированного деревянного бруса и потащила его вверх, как волокушу по накатанному санному пути. До второго этажа мы добрались быстро и весело, а там я самоотверженно подхватила пьяное японское тело на руки и с ускорением зашагала в сторону того единственного номера, дверь которого была гостеприимно приоткрыта. Я не знала, в этом ли конкретном номере расквартирован мой пьяный приятель, но считала лишним обращать внимание на данное незначительное обстоятельство. Если что, на полуторной кровати запросто поместятся и два таких Чихары, в тесноте, да не в обиде!

Печально поскрипывая, открытая дверь покачивалась на сквозняке. Я приостановилась, прикидывая, как бы мне половчее проскользнуть в проем в момент максимального его расширения. Посапывающий Чихара привольно раскинулся на моих руках, пришлось прихватить его поудобнее и уложить покомпактнее. Я с материнской заботой (Сэм был бы мною доволен!) пристроила голову японского питомца на своем плече, осторожно развернулась на исходной позиции, и в этот момент меня ослепила вспышка.

В первый момент я подумала, будто это сверкнула молния за окном, и только удивилась, что зимняя буря неожиданно сменилась классической майской грозой. После вспышки темнота коридора стала совершенно непроглядной, но я явственно услышала звук торопливо удаляющихся шагов, и это помогло понять: не было никакой молнии! Меня ослепила фотовспышка!

Я стояла у открытой двери гостиничного номера, как младенца, прижимая к груди малознакомого японца, и в этот пикантный момент никак не ожидала стать объектом интереса папарацци.

– Боже! Что скажет мама! – жалобно пискнула Нюня, мигом вообразив, как живописно мы с господином Чихарой будем смотреться на газетной фотографии с разудалой подписью «Русские интердевочки носят своих клиентов на руках!».

Моей милой мамочке и моему строгому папочке один взгляд на такой шокирующий снимок грозил сердечным приступом. Я остолбенела в растерянности. Задремавший Чихара, напротив, внезапно пробудился, вывалился из моих материнских объятий и поступью пропойцы– морячка, опаздывающего к отплытию родного пиратского брига, ринулся по коридору вдогонку за неизвестным любителем ночной фотоохоты.

– Стой! – крикнула я, сама не зная кому.

– Да не стой! Наоборот, беги! – прикрикнула на меня деятельная Тяпа.

Робкая Нюнечка предавалась отчаянию, оплакивая мою погибшую репутацию, но я проявила мужество и удержалась от того, чтобы составить ей компанию. Тяпа была права: мне следовало, пока не поздно, спасать себя от позора, а родителей от инфаркта.

– А ну стой!

Я взревела с повышением децибелов и тройным прыжком без разбега настигла Чихару, который старательно, но недостаточно быстро вырисовывал заплетающимися ножками по ковровой дорожке тугую спиральку. Худосочного японца ветром отнесло в сторону и приложило о стену. Краем глаза я увидела, что Чихара падает, но на сей раз не стала его ловить, помчалась дальше, торопясь догнать наглого папарацци.

Впереди, на лестнице, слышался дробный топот: преследуемый в ритме чечетки перебирал ногами ступеньки. Я поступила хитрее и второй раз за ночь использовала не по прямому назначению лестничные перила. Запрыгнула на брус бочком, как благовоспитанная английская наездница в дамское седло, и поехала вниз, с ветерком и со свистом, быстро усилившимся почти до реактивного.

Темная фигура убегающего человека вырисовывалась на фоне слабо освещенного холла подвижной чернильной кляксой. Невысокий, юркий, с ног до головы затянутый в черное, папарацци был похож на чертенка-тинейджера, и я сообщила ему об этом сердитым криком:

– Ах ты, бисова душа!

В следующий момент адское создание запнулось о крупную складку ковровой дорожки и со всего маху ухнуло на пол, а его фотоаппарат укатился под фикус. У меня появился повод для ликования, но я не использовала его, потому что секундой позже споткнулась о ту же самую коварную складку и тоже полетела лицом вниз. С учетом развитой мною скорости приземление могло быть катастрофическим, ибо лобового столкновения с твердыми дубовыми досками пола я могла и не пережить. К счастью, моя верхняя половина очень удачно попала на нижнюю половину типа, упавшего чуть раньше, и чужое тело сыграло роль амортизационной подушки. При ударе я слегка прикусила язык и плаксиво замычала, но придавленному мной папарацци явно пришлось хуже: его вскрик выдал неподдельную боль. Тем не менее черный человек с упорством, достойным настоящего исчадия ада, пытался подняться. Он дергался и сумел сбросить меня со своей спины. Спасаясь от частых ударов ногами, я перевернулась на бок, и тут у меня закружилась голова, в ушах зазвенело, а во рту появился кислый металлический привкус. Алкогольное опьянение, стресс и физическое потрясение от неожиданного падения – все эти отрицательные факторы объединились, чтобы сработать против меня. Я поняла, что сейчас отключусь, почувствовала, что тону в темном омуте, и инстинктивно схватилась за то, что оказалось у меня под рукой.

Под рукой у меня оказалась чужая нога. Я мертвой хваткой вцепилась в щиколотку упрямо поднимающегося папарацци, успела заметить, что носок в промежутке между черной штаниной и черным башмаком тоже черный, потом услышала противный хрустящий звук…

Черная фигура качнулась, уходя вперед. Писклявые черные мушки, атакующие мое зрение и слух, стройным клином ринулись в крутое пике, и, уже балансируя на грани обморока, я осознала, что победоносно размахиваю оторванной человеческой ногой.

Глава 6

Владелец частной мини-гостиницы «Либер Муттер» Боря Шульц сел в постели и попытался понять, что за звуки его разбудили. Для этого он выпростал из-под трикотажного ночного колпака в патриотичную красно-бело-синюю полосочку одно помятое пухлое ухо, похожее на вчерашний оладушек, и скосил глаза на спящую рядом жену Рузанну.

Рузанна по своей природе являлась неиссякаемым источником звуков, условно подразделяемых на две категории: болтовню и храп. Тихой и молчаливой госпожа Шульц не бывала никогда. Чтобы добиться непрерывного звучания, она посменно задействовала рот и нос. Бодрствуя, Рузанна оглушала мужа эмоциональными речами с неисправимым армянским акцентом, а во сне она тревожно храпела в кварту, как осипшая сирена «Скорой помощи». Впрочем, за двадцать лет супружеской жизни Боря Шульц к этим звукам привык и спал под выдающийся храп Рузанны безмятежным сном младенца, чистого душой и телом.

– Х-р-р-р-ру? – набирая воздух в грудь, озабоченно вывела госпожа Шульц.

Под просторным стеганым одеалом дородная супруга Бори вздымалась величественно, как холмы Голливуда. На вдохе курганы поднимались выше, и в носовой руладе Рузанны звучала великая тревога за судьбы мира. На выдохе горы мелко сотрясались и оседали, а штормовой храп замирал до штиля. Боря чутко ждал этого момента и в наступившей непродолжительной тишине явственно услышал в глубине дома стук-хлопок.

– Опять эти люди бросили открытой входную дверь! – недовольно заворчал Боря, вылезая из кровати. – И это в такой мороз! Ой, я не знаю, что это будет! Эти люди разорят Борю Шульца! Они таки допросятся, что Боря Шульц включит в стоимость их проживания дополнительный счет за отопление!

По правде говоря, Боря Шульц и так уже умножил сумму счета на три, сдав номера неожиданным постояльцам по расценкам самого что ни на есть высокого сезона. Благо ответственная номеросъемщица Татьяна – симпатичная молодая женщина с приятно пухлым кошельком – была сильно нетрезва и потому сговорчива. Однако это никак не могло помешать Боре Шульцу еще немного увеличить свою прибыль за счет гостей, возмутительно разбазаривающих живительное тепло отапливаемого помещения.

Есть гении, способные перемножать в уме трехзначные числа и с легкостью извлекать из них квадратный корень. Боря Шульц столь же гениально умножал свои капиталы, изначально весьма скромные, и извлекал из чего угодно солидную прибыль. Его дальний предок по отцовской линии, несомненно, был из той самой туристической группы, которую гид по имени Моисей сорок лет водил по эксклюзивному маршруту «Золотое кольцо пустыни». Боря Шульц избрал свой собственный путь в обетованную землю и совершал его неторопливо и основательно. Он давным-давно мог уехать в Израиль или в Германию, но предпочитал до поры до времени экономно жить и успешно работать в России, в захолустном приморском поселке, каменистый пляж которого был отличной почвой для инвестиций. Удалиться от дел на ПМЖ в дальние края он планировал после шестидесяти. А к пятидесяти годам господин Шульц имел в активе собственный магазинчик курортных товаров, два кафе-бистро, одну пирожковую и три мини-гостиницы, в первом этаже наихудшей из которых проживал он сам. В пассиве числились запущенная язвенная болезнь желудка и жена Рузанна, тоже язва, каких поискать.

Рузанна, которая в восемнадцать лет была хороша, как розовый бутон, к сорока восьми стала гораздо больше похожа на растрепанный капустный кочан. В сочетании с трубным слоновьим храпом это сильно уменьшило ее женскую привлекательность в глазах супруга, и без того не слишком большого любителя интимных процессов. Боре Шульцу и помимо секса было, чем озаботиться! К несчастью, Рузанна – наполовину армянка – от природы была натурой очень страстной. Пылкая и ревнивая, она подозревала своего хладнокровного супруга в неверности и не стеснялась за ним следить.

Едва Боря Шульц в своей ветхой байковой пижаме с символикой Гаванского фестиваля молодежи одна тысяча девятьсот какого-то года, очень похожий на помесь вечного студента с еще более Вечным Жидом, просочился из супружеской спальни, Рузанна Шульц перестала старательно храпеть и отбросила в сторону одеяло. Она сунула ноги в тапки, заправила за ухо размотавшуюся прядь волос с болтающейся на ее кончике алюминиевой бигудиной и надела на нос очки. Подготовив таким образом слух и зрение к восприятию воображаемых шокирующих картин, Рузанна тихо-тихо, чтобы не скрипнула ни одна половица, двинулась вслед за неверным мужем.

Пережидая, пока постояльцы-интуристы определятся в номера и отправятся на боковую, Ромка и Яков сидели на участке Ласточкина в заснеженном окопчике незаконченной траншеи. Худосочный Ромка замерз и не выдержал, полез к Шульцу раньше времени.

Мостом для перехода с одного участка на другой стала старая дикая яблоня, исторически уходящая корнями в исконную землю запойного Василия Ласточкина. Захватчик Шульц со своим переносным забором уже подобрался к этому могучему дереву вплотную, но спилить его все не решался, ибо это было бы равносильно открытому объявлению войны. В результате раскидистые ветви яблони протянулись далеко в глубь собственной Бориной территории.

Ромка без труда забрался на лукоморскую яблоню, с удобством прошел по толстой горизонтальной ветви, но вынужден был залечь в развилке, потому что из дома во двор неожиданно вывалилась какая-то растрепанная девица. Судя по тому, что она несообразно месту и погоде вырядилась в деловой костюмчик, девица была не местная. Впрочем, на заморскую принцессу она тоже не тянула, так как имела самую заурядную российскую наружность: скуластое лицо с курносым носом, круглые карие глазки, средней густоты русые волосики и фигуру с параметрами, весьма далекими от модельных. Ромка решил, что эта барышня – экскурсовод или переводчица. Скорее все-таки переводчица, потому что экскурсоводов, в качестве которых в местном турбюро подрабатывали энергичные горластые тетки с высшим педагогическим образованием, Ромка навидался. Экскурсоводы – народ опытный, считай – туристы высшей спортивной категории, они знают толк в экипировке и не надевают в поездки кружевные блузки и легко мнущиеся шерстяные костюмчики.

Отчаянно зевая, дрожа и страстно обнимая себя за плечи, девица в помятом брючном костюме пробралась по сугробам к дощатому сортиру под яблоней. Там она весело пожурчала (Ромка благовоспитанно отвернулся и притворился глухим) и снова убралась в дом, громко стуча зубами и бессмысленно кутая озябшие руки в торчащие из рукавов кургузого пиджачка пышные кружевные манжеты.

Выждав еще минут десять, Ромка спелым яблоком свалился с ветки и двинулся к дому. Бестолковая краля в костюмчике, спасибо ей, не заперла заднюю дверь. Подобравшись к ней, Ромка камбалой распластался по стене и одним глазом заглянул в щелочку.

За дверью был маленький холл, слабо освещенный карликовым подобием торшера, в который экономный Боря Шульц вкрутил тусклую лампочку ватт на двадцать, не больше. Вообще, в этом помещении преобладали малые формы: маленький диванчик преклонных лет (вероятно, детское ложе юного Бори Шульца), древний маленький столик и маленькая тумбочка из того же престарелого мебельного гарнитура, а на тумбочке – маленький переносной телевизор. Аппарат был выключен, но Ромка не сомневался, что он черно-белый, времен зари автомобильного телевидения. Крупных предметов в холле было всего два: большой роскошный фикус в грубо сколоченной деревянной кадке и уже знакомый приятелям мужик в «Коламбии» и «Камелотах». Мужик сидел на диване и спал, а во всех смыслах добрый фикус заботливо затенял его румяную физиономию.

Ромка неслышно потянул на себя дверь, пригнувшись, скользнул в проем и в полуприседе подобрался к спящему, на всякий случай стараясь держаться в тени раскидистого фикуса. Кто-то из тех ограниченно добрых людей, которые устроили мужика на ночлег в холле, заранее расстегнул на спящем теплую куртку, и это сильно облегчило Ромке доступ к карманам его пиджака.

В карманах нашлись ключи, цифровой плеер, почти новый мобильник, флэш-карта на веревочке, пластинка «Но-шпы», леденцы для освежения дыхания и пачка визитных карточек на имя Гавриила Мисимовича Тверского-Хацумото, переводчика торгово-промышленной палаты. Стало ясно, что растрепанная девица в мятых брючках не только не экскурсовод, но и не переводчица.

– А кто же она? – перекладывая из чужих карманов в свои собственные все, кроме таблеток и ключей, задумался Ромка, которому тургеневская барышня в кружавчиках, в общем-то, понравилась.

Окружающая действительность отозвалась на его голос неожиданно громкими звуками, в которых испуганный карманник распознал топот не одной пары ног. Шум шел со стороны лестницы и быстро приближался. Побоявшись, что он не успеет удрать, Ромка забился в темный угол и затаился там под прикрытием спасительного фикуса.

Стараясь стать как можно менее заметным, он свернулся в три погибели и полностью спрятался за деревянной кадкой. Высунуться было страшно, поэтому Ромка и не видел, кто бежит, кто кричит, кто падает… Он увидел только небольшой предмет, который самопроизвольно закатился под сень фикуса и тихо стукнулся о кадку.

На первый взгляд предмет напоминал небольшой, почти плоский серебряный брусок, но при столкновении с кадкой из металла выдвинулся объектив с линзой, после чего даже дурак понял бы, что перед ним фотоаппарат. Ромка дураком не был. Он сообразил, что вещица в его подфикусовое укрытие прилетела дорогая, и приготовился к тому, что владелец фотоаппарата сейчас же полезет за кадку в поисках своего ценного имущества. Стало ясно, что отсидеться в тихом темном уголке не удастся, придется прорываться к двери с боем. Ромка решил, что будет уносить не только ноги, но и все возможные трофеи. Он сцапал фотоаппарат, выскочил из-за фикуса и зайцем метнулся к выходу, ожидая услышать за спиной истошный крик «Держи вора!» или его аналог на чужом языке.

Криков не было. Осознав это, Ромка уже на пороге рискнул оглянуться и увидел довольно странную картину.

На плешивой ковровой дорожке посреди холла лежал лицом вниз человек в черной одежде, а на нем – и тоже лицом вниз – давешняя лохматая дивчина в нездешнем наряде. Ромка узнал ее по помятому джерси и кружевным манжетам, которые воздушной пеной накрыли пальчики, крепко вцепившиеся в ноги типа в черном. Странная парочка слабо ворочалась, кто-то постанывал, но погони в ближайшее время можно было не ждать, это Ромка понял. Однако медлить он все-таки не стал и канул в ночь без задержки и последнего «прости-прощай!».

Боря Шульц шел по коридору первого этажа, недовольно ворча и шумно шаркая тапками. Полысевшие от старости меховые кролики, украшающие домашнюю обувь Бори, гневно тряслись, словно выражая солидарность с рассерженным хозяином. Скомканную и сбитую в сторону ковровую дорожку Боря увидел еще до того, как вывернул в холл, после чего его ворчание превратилось в тоскливый стон. Эту красную дорожку Боря совсем недорого купил на распродаже списанного имущества райкома КПСС каких-то пятнадцать лет назад и, в отличие от избалованных партийцев, очень ею дорожил. После обработки губкой с пятновыводителем дорожка совсем неплохо смотрелась на ступеньках Бориной кафешки, которая принимала заказы на проведение торжественных свадебных ужинов. Кроме того, иногда Боря использовал данное ковровое изделие для личных нужд. Красная дорожка уже каталась в кузове катафалка, увлекшего к месту последнего приюта престарелых родственников самого господина Шульца, и Боря не терял надежды увидеть однажды на этом ворсистом пурпуре гроб ограниченно любимой тещи.

– Нет, вы посмотрите на это безобразие! – безадресно воззвал расстроенный Борис Абрамович, наклоняясь, чтобы заботливо поправить скомканное покрытие.

В холл он вырулил пригнувшись и потому не сразу заметил тело, раскинувшееся на коврике.

– Боже ж ты мой! Я не понял, это что такое?!

«Это» при ближайшем рассмотрении оказалось молодой женщиной в мятых брючках с задравшимися до колен штанинами, расхристанном пиджачке и кружевной блузке с оборванными пуговками. Взглянув на атласный бюстгальтер приятного кремового цвета и таких же приятных очертаний, Борис Абрамович смущенно кашлянул и поспешно прикрыл очаровательное неглиже полами короткого пиджачка, старательно и неловко сложив их конвертом на фронтальной части дамы. Только после этого он участливо спросил:

– Деточка, что с вами?

Та ничего не ответила, и Борис Абрамович энергично обмахнул ее бледное лицо большим и жестко-скрипучим, как одноразовая пластмассовая тарелка, листом фикуса, пожалев, впрочем, обрывать его с ветки. Деточка отреагировала на дуновение свежего воздуха слабым бормотанием, и обрадованный Борис Абрамович в порыве человеколюбия едва не обрушил на барышню кадку с содержащимся в ней фикусом, временно переведенным в разряд ручных ветрогенераторов. Фикус, не рассчитанный на продолжительную работу в качестве вентилятора, протестующее заскрипел. Боря опомнился, выпустил кожистый лист и поволок полуживую деву к приоткрытой двери, из щели которой тянуло совершенно бесплатным и при этом в высшей степени бодрящим ветром. Поскольку острыми каблучками сапожек бездыханная красавица могла травмировать пресловутую красную дорожку, Боря, поднатужившись, взял деву на руки.

Именно в этот момент в холл вышла Рузанна Шульц. Она обожгла супруга, прижимающего к груди обмякшую девицу в распахнувшейся блузке, пламенным взором из-под бровей, сведенных гусиным клином, всплеснула руками и с чувством вскричала:

– Вай ме! Вай! – что означало, как было известно Боре, «горе мне, горе!».

Далее последовала длинная эмоциональная тирада на армянском языке, которого Борис Абрамович вообще-то не знал, что нисколько не помешало ему уловить общий смысл сказанного. Понимание здорово облегчили русские народные ругательства, во множестве пущенные по канве чужого наречия.

– Рузочка, ты не подумай, я ничего! – залопотал Боря, испуганный угрозой, явственно прозвучавшей в голосе ревнивой супруги. – Я пришел, вижу – этой девушке плохо…

– А ты хочешь, чтобы этой девушке было хорошо, да? – с сарказмом вопросила Рузанна, сопя, как разъяренный бык в предвкушении доброй корриды. – А ну, брось эту дрянь!

Борис Абрамович послушно уронил дрянь на своих тапочных кроликов, которые отчасти смягчили удар, однако девица все-таки охнула и тут же заворочалась, приходя в себя.

– Я убью тебя! – убедительно сказала Рузанна оробевшему Борису и нагнулась за пустой коньячной бутылкой, забытой кем-то на деревянном подлокотнике дивана.

Шульц, успевший пошире распахнуть наружную дверь, проворно присел и пропустил свистнувшую стеклотару над своей головой. В ответ из темноты дунуло холодным ветром, полным колких ледышек, и теплолюбивый Борис Абрамович раздумал спасаться бегством в заснеженный двор.

– Рузочка, я тебе все объясню! Рузочка, ты только не волнуйся! – взмолился он, по сложной кривой в обход фикуса, дивана и – главное – сильно взволнованной супруги убегая в коридор.

– Зачем только я вышла за тебя замуж?! – запальчиво выкрикнула ему вслед Рузанна. – Где была моя голова?!

– А где была твоя голова? Я просто взял девушку на руки!

– Я видела, где были твои руки! – с горечью ответила Рузанна.

– Ну, и где? Где были мои руки? – заспорил осмелевший Борис Абрамович из глубины коридора.

– А где его нога? – очнувшаяся девица, тупо похлопав глазами, неожиданно тоже включилась в ревизию чьих-то органов.

– Вай, как не стыдно! – распаленная Рузанна с готовностью перенесла свой гнев на постороннюю негодяйку. – Посмотри на себя, девушка, в каком ты виде! У тебя папа, мама есть? Что они скажут?

Девица глянула на себя сверху вниз, живо представила, что сказали бы папа и мама, ойкнула и запахнула блузку.

– Иди отсюда, пока я добрая! – посоветовала ей Рузанна.

– Иду, – кротко согласилась девица и, пошатываясь, пошла к лестнице, но по дороге зачем-то сделала крюк и пытливо заглянула сначала за кадку с фикусом, а потом под диван.

Ничего интересного для себя она там не нашла и уныло поплелась на второй этаж. Проводив безнравственную молодую особу суровым взглядом, Рузанна Шульц плотно прикрыла и заперла на задвижку наружную дверь, по-хозяйски поправила многострадальную ковровую дорожку и экономно выключила бра на стене, рассудив, что спящему на диване гостю освещение только мешает.

Когда заиндевевшее окошко остекленной двери потемнело, из сугроба посреди заснеженного двора, кряхтя и охая, с трудом восстал человек в черной одежде. Потирая плечо, сильно ушибленное шальной коньячной бутылкой, и тихо ругаясь на чужеземном наречье, он осторожно поднялся на крыльцо и потянул на себя дверь. Она не поддалась. Черный человек выругался громче, страстно подышал на стекло, потер его рукавом и заглянул в недоступное помещение. Смысла в этом действии не было никакого: в холле было темным-темно. Человек безрезультатно подергал дверь, всплеснул руками и то ли хихикнул, то ли всхлипнул. Черствую дверь это нисколько не тронуло. Постояв в раздумье несколько секунд, человек сошел с крыльца, выступил на середину двора и из-под ладони, приставленной ко лбу для защиты от мельтешащих снежинок, внимательно оглядел вереницу окон. На первом этаже все они были забраны решетками. На втором решетки отсутствовали.

Пока человек в черном осматривал окна, одно из них со стуком распахнулось и тут же ярко осветилось. На секунду в открытый проем тугим парусом выдуло тюлевую занавеску, потом светлый пузырь опал и втянулся внутрь. Створка окна медленно подвинулась к раме.

Человек в черной одежде, уже густо припорошенной снегом, сокрушенно цокнул языком и молитвенно сложил ладони. Очевидно, его горячая просьба была услышана небесами: окно не захлопнулось, а свет в нем вскоре погас.

С трудом выждав несколько минут, черно-белый человек подошел к зданию, ухватился за решетку на первом этаже и неловко полез наверх, постепенно приближаясь к приоткрытому окошку.

Сон мне приснился на редкость скверный: как будто я – огромная злая великанша, безжалостно отрывающая ножки маленьким, как муравьишки, черненьким человечкам. Прежде я никогда не замечала за собой садистских порывов, и роль кровожадного чудища мне совсем не понравилось. Вдобавок обезножившие мурашки толпами ползали по моему великанскому телу, которое била крупная нервная дрожь. Сотрясаясь и стуча зубами, я проснулась и поняла, что страшно замерзла.

Окно, которое я перед сном оставила приоткрытым, чтобы не усугублять грядущую головную боль алкогольного происхождения кислородным голоданием, под напором ветра распахнулось настежь. На подоконнике успел подняться небольшой сугроб. Величественно сверкая в свете звезд (снегопад прекратился, и небо очистилось), он опасно нависал над изголовьем кровати Ларика Мухачева и угрожал сходом лавины на его подушку. Ларику, впрочем, близость снежной вершины нисколько не мешала сладко спать. Мой давний друг с головой укутался в одеяла и уютно посапывал в шерстяной берлоге.

Я с недоумением и неудовольствием заметила, что у меня самой из двух изначально имевшихся одеял осталось только одно. Куда делось второе, было непонятно. Я заподозрила, что его стырил Ларик. В таком случае понятно, почему он не мерзнет: три одеяла – надежная защита от холода!

Я не поленилась встать с постели, подойти к спящему Ларику и посмотреть, чем он там утеплился. Расцветку его шерстяных покровов (мой собственный пропавший плед был в красненькую клеточку, я запомнила) в потемках было не разглядеть, но я случайно наступила босой ногой на мягкое, и это помогло мне обнаружить свое исчезнувшее одеяло под кроватью Ларика. Очевидно, мучимый совестью похититель пледа метался во сне и бесславно утратил похищенное имущество. Справедливость восторжествовала.

– Чужое добро не впрок! – назидательно сказала я посапывающему приятелю и потянула свое добро за уголок.

Одеяло немного посопротивлялось – видимо, за что-то там зацепилось, но все-таки выползло, и я увлекла его на законное место в свою кровать. Прежде чем улечься, я плотно закрыла окно. Дверь по наущению трусоватой Нюни я заперла много раньше, еще до отхода ко сну, прерванному пригрезившимся мне кошмаром, а ключ спрятала под подушку. Теперь, когда все люки были задраены, можно было не бояться ни незваных гостей (их традиционно опасалась робкая Нюня), ни сквозняков (их не жаловала лично я).

Я вернулась в постель, плотно замоталась в два одеяла, быстро согрелась и уснула, но, увы, ненадолго. Черные человечки с некомплектными конечностями мне больше не снились, зато привиделись их варварски оторванные ноги.

Ох и жуткое это было зрелище! Одинокие ноги, потерянные в кровопролитных сражениях пиратами и солдатами всех времен и народов, массово сбежались в мой мирный сон, построились там в колонну по четыре и пытались браво маршировать, что им никак не удавалось по причине досадного несовпадения правых и левых конечностей. Огорченные неудачей, ноги принялись выяснять отношения. Они ожесточенно пинались, лягались и топтали друг друга, что напоминало излишне крупные планы трансляции финального футбольного матча за Суперкубок. Я никогда не была большой любительницей подвижных спортивных игр и не смогла увлечься этим шоу в достаточной степени, чтобы продолжать спать. В тот драматический момент, когда озверевшая нога в запыленном ботфорте с ржавой шпорой яростно пнула в мениск загорелую ногу в римском сандалете с кожаной оплеткой, я окончательно раздумала следить за развитием сюжета и проснулась.

Было раннее утро. За окном занимался красивый рассвет. Я бы даже сказала – невиданно красивый, потому что у меня нет привычки просыпаться с петухами, так что восход солнца я прежде видела главным образом в кино. Снегопад прекратился еще ночью, небо над лысой горой было пепельно-розовое, ясное. Одинокое старое дерево на вершине смотрелось начищенным до блеска серебряным канделябром. Красота занимающегося зимнего утра разительно контрастировала с моим настроением и самочувствием.

Во-первых, у меня сильно болела голова. Я крайне редко злоупотребляю алкоголем, но вчера явно перебрала и теперь испытывала чувство, будто место штатного содержимого моей черепной коробки заняло чугунное пушечное ядро из числа тех, которые поотрывали ноги бедненьким гренадерам и пиратам.

Помимо головной боли, меня терзало страшное подозрение, будто я свихнулась. То есть стала совсем чокнутой, потому что к перманентному растроению личности я уже как-то притерпелась и даже привыкла считать его более или менее нормальным состоянием. Но могла ли я, не будучи явной сумасшедшей, сохранить в своей девичьей памяти весьма отчетливое воспоминание о ночной погоне за папарацци, которому я собственными руками оторвала ногу?! Я прекрасно помнила и противный хруст, которым сопровождалось это действие, и стон обезноженного страдальца, и напряжение бицепса своей правой верхней, отягощенной его левой нижней! Я, правда, никак не могла вспомнить, что же было дальше. По всей видимости, я упала в обморок, и одноногий папарацци тоже куда-то упал… Но ведь к тому моменту, когда я очнулась на полу у распахнутой двери, никаких черных людей в помещении не было, если не считать жгучую брюнетку Рузанну, которая высилась надо мной с грозным видом ангела смерти и, кажется, с соответствующими намерениями! И нигде (я проверяла!) не было видно ни оторванной ноги, ни даже пятен крови.

– Полагаю, дорогуша, у тебя случился пьяный бред, – предположила моя Тяпа, как всегда, демонстрируя полное отсутствие жалости и обыкновенного такта.

– Или же это была галлюцинация, вызванная сильной усталостью. – Нюня была более дипломатична.

– Разве бывают коллективные галлюцинации? – обиделась я. – Напоминаю вам, что не только я видела черного человека, мой новый японский друг Чихара-сан тоже за ним гнался!

– Надо сверить твои воспоминания с теми, которые сохранились у Чихары, – посоветовала Нюня.

– О, он вам расскажет! – заржала Тяпа. – Чихара ваш – тот еще шизик! Что это за история у него с пропавшим кабаном?

Я вздохнула. История с японским кабаном, потерявшимся на просторах матушки-Кубани, меня тоже сильно беспокоила. По совести говоря, она походила на пьяный бред не многим меньше, чем страшная сказка об одноногом фотопирате.

– Нет, вы как хотите, а я предпочитаю думать, что история с кабаном вполне реальна! – запротестовала Нюня. – Как-никак, она демонстрирует лучшие человеческие качества: любовь к животным, заботу о меньших братьях…

– Да, если выбирать между кошмаром с ногой и комедией с кабаном, то кабан выглядит поприятнее! – согласилась я.

– А что до любви к животным, то мне вспоминаются бессмертные слова Пятачка! – неоправданно весело сообщила Тяпа. – Любит ли Слонопотам поросят? И если да, то КАК он их любит?

– Может, угостить Чихару свиным шашлыком? – в развитие темы неуверенно предложила я, твердо помня, что строгий начальник Сема Кочерыжкин велел холить и лелеять японцев, как родных и любимых (а все мои любимые родные хорошо приготовленный шашлык очень даже уважают).

– Милая! – проникновенно сказала Тяпа. – Я понимаю, конечно, что тебе не хочется думать о черном человеке с оторванной ногой, но и на японском кабане ты, пожалуйста, не зацикливайся. Если это успокоит твою совесть, организуй Чихаре какого-нибудь хряка, и на этом давай уже забудем чушь и бред минувшей ночи. Утро-то, смотри, какое славное!

– Мороз и солнце, день чудесный! – с подъемом возвестила Нюня, большая любительница классической поэзии. – Еще ты дремлешь, друг прелестный! Пора, красавица, проснись!

Я хмыкнула. Я лично не прочь была спрятать голову под подушку и поспать еще часок– другой, но беспокойные внутренние голоса наперебой подсказывали мне, что ничего из этого не выйдет. Не дадут они мне спать, нечего и надеяться!

Я вылезла из постели, напялила поверх измятой блузки, с грехом пополам заменившей мне пижаму, не менее измятый пиджак, влезла в брючки, изуверски забила ноги в тесные модельные сапоги и похромала в коридор. Запирать номер со спящим в нем приятелем я не стала, потому что опасность нападения на Ларика грабителей и насильников, которых так боится моя Нюня, казалась маловероятной.

Оказавшись в коридоре, я сообразила, что почти незнакома с местной географией. Встревоженная и смущенная неприятным воспоминанием о холодном туалете под скрипучим деревом, я отправилась на поиски места, пригодного для проведения водных процедур хотя бы в усеченном варианте. Найти джакузи, уютно бурчащую вспененной горячей водой, я даже не мечтала, меня устроил бы и ржавый умывальник с единственным краном, лишь бы он действовал. Очень хотелось по возможности привести себя в порядок – это во-первых, и переодеться в чистое и свежее – это во-вторых. Отправляясь в спасательную операцию с Лариком, я даже не подумала захватить смену одежды, за что теперь себя очень ругала.

Остановившись перед мутным зеркалом на повороте лестницы, я с содроганием изучила свое отражение и решила, что выгляжу как самое натуральное огородное пугало.

– Зато ты будешь очень органично смотреться рядом с Чихариным кабаном, – ехидно «утешила» меня Тяпа. – Как самая настоящая Свинопаска!

– Хорошо хоть не как настоящая свинья! – буркнула я и отвернулась от зеркала.

В этот момент в нем – на заднем плане – промелькнула темная тень, которую я успела заметить, но толком не рассмотрела.

– Что это было? – озадачилась я, запоздало всматриваясь в глубины мутно-зеленого стекла.

– Кажется, это был черный человек, – виновато пробормотала Нюня.

По доброте душевной она не хотела меня расстраивать, но даже из благородных соображений не желала кривить душой.

– Он был настоящий или воображаемый? – озвучив этот принципиальный вопрос, я поспешила вернуться с середины лестницы на второй этаж и там внимательно огляделась.

Никаких черных людей в коридоре не было. Это говорило не в пользу версии о моей душевной нормальности.

– Короче, кончай дергаться! – прикрикнула на меня Тяпа, которой окончательно надоело притворяться доброй. – Тому, что здесь никого нет, может быть два объяснения: либо черный человек тебе примерещился, либо он действительно пробежал по коридору за твоей спиной. В последнем случае можно хотя бы не сомневаться, что ноги ему никто не отрывал, с ногами у него все в полном порядке – ишь как носится! Ты-то чего встала как вкопанная? Давай, шагай!

Я послушно зашагала и спустилась в холл.

Гавриил Тверской-Хацумото по-прежнему сидел на диванчике, желтый и неподвижный, как восковая статуя самого себя. В дальнем конце коридора слышалась звонкая капель протекающего водопроводного крана. Я пошла на этот божественный звук и уперлась в дверь с рукописной табличкой: «Завтрак с 7.30 до 8.00». Ниже твердым почерком с нажимом было начертано: «Опоздавших не кормим». Я машинально посмотрела на часы и выяснила, что до начала огорчительно кратковременного сеанса утреннего кормления осталось всего пятнадцать минут. Стало ясно, что мои подопечные интуристы рискуют проспать завтрак. Это заставило меня активизироваться. Стоимость утренней кормежки была включена в счет, и я не намеревалась попусту разбазаривать государственные деньги.

Я решительно вошла в кухню-столовую. Не обращая внимания на застывшую у газовой плиты Рузанну, бесцеремонно вытащила из мойки кастрюлю с мокнущими в холодной воде вареными яйцами и сунула под кран свою тяжелую голову. Помещающееся в ней чугунное ядро в холодной воде чудесным образом растворилось, и мне заметно полегчало. Отжав промокшие кудри, как выстиранную тряпочку, я распрямилась и вполне любезно улыбнулась хозяйке.

– В доме есть душ, – хмуро сообщила она, переглянувшись с супругом, которого моя манера совершать утреннее омовение удивила до остолбенения.

– Аж десять душ! – благодушно поправила я. – И все будут завтракать. Ну, что у нас в меню?

Тут хозяин гостиницы тоже ожил и попытался уверить меня, что утренний сон несравненно ценнее и полезнее утренней трапезы, однако большой бутерброд, который он с аппетитом жевал, свидетельствовал не в пользу этого утверждения.

Я разбудила своих подшефных, согнала их всех в столовую (кстати, убедилась, что у моих восьми японцев по-прежнему полный комплект ног – в общей сложности шестнадцать, и ни одной меньше) и проследила, чтобы каждый получил свою порцию овсянки, вареное яйцо, хлеб с маслом и чай. Что и говорить, меню было скудное, но японцы не возникали. Или же возникали, но я этого не поняла по причине полного незнания разговорного самурайского.

– Борис Абрамович, мне нужна ваша помощь, – убедившись, что мои маленькие (в смысле, мелкорослые) детки все по лавочкам сидят, из лоханочек едят, я подсела к Шульцу.

Тот грустно наблюдал за тем, как зарубежные гости неловко сковыривают скорлупу с куриных яиц, таких мелких, что породившую их курицу смело можно было обвинять в адюльтере с колибри. Чувствовалось, что аппетит гостей Бориса Абрамовича не слишком радует.

– Борис Абрамович, мне срочно нужно сделать некоторые покупки, – сказала я.

Пасмурное выражение лица Шульца несколько прояснилось.

– Что вы хотите купить? У меня есть очень хороший магазинчик, в нем много прекрасных товаров для туристов и отдыхающих.

– Это хорошо, – согласилась я, оглядев своих отдыхающих интуристов и подумав, что им, наверное, тоже захочется купить смену белья, носки, зубные щетки, бритвы… что там нужно для пущего комфорта странствующему самураю? – Думаю, после завтрака мы организуем массовую экскурсию в ваш чудесный магазинчик. А пока у меня к вам будет деликатная просьба…

Я интимно понизила голос до шепота:

– Вы не поможете мне недорого приобрести симпатичного кабанчика?

– Для еды? – не дрогнув, после долгой паузы уточнил Борис Абрамович.

– Нет, для других целей, – интригующе ответила я – тоже после долгой паузы.

– Понимаю, – слегка покраснев, пробормотал Шульц.

– Что вы понимаете? – вспыхнула я. – Кабанчик нужен маленький. Вот такой примерно.

Я руками показала размеры желаемого кабанчика.

– Точно не для еды? – усомнился Борис Абрамович, смущенный явной незрелостью возжеланного мною свина.

– Я, во всяком случае, его жрать не стану! – рявкнула я сварливым Тяпиным голосом.

Тогда бессовестный Шульц прозрачно намекнул, что покупка кабана – дело не дешевое и, уяснив, что я всерьез настроена сделать такое необычное приобретение, пообещал что-нибудь придумать.

После завтрака Борис Абрамович сопроводил всех желающих в свой магазинчик. Далеко идти не пришлось, торговое заведение с незамысловатым названием «Все для отдыха» помещалось с торца все той же гостиницы «Либер Муттер».

Тесная лавочка, по самый потолок забитая разнообразными товарами, походила на покинутый приют контрабандистов. Зимой, в отсутствие толп курортников, жаждущих немедленно обрести «все для отдыха», магазинчик не работал. В помещении было холодно и ощутимо пахло мышами. Простаивающий кассовый аппарат покрылся толстым слоем пыли, но Шульц не стал его беспокоить. Он самолично встал за прилавок и отоварил покупателей за наличные. При этом Бориса Абрамовича нисколько не смутил тот факт, что японцы пожелали расплатиться валютой. Господин Шульц с легкостью, внушившей мне искреннее уважение, в уме пересчитал иены по курсу в рубли и произвел расчет. Впрочем, правильность его расчетов никто не проверял.

Что приобрели мои японцы, я не смотрела. Сама я купила комплект белья, джинсы, свитер и теплые ботинки «Мечта туриста». Все, включая ботинки, было весьма посредственного качества, но зато новое и чистое. В данный момент мне было достаточно и этого. Я вообще не эстет и всем другим видам одежды предпочитаю удобные джинсы и тугие хлопковые маечки, в идеале – на голое тело. Необходимость ходить на работу «в присутствие» в костюмчиках с блузочками тяготит меня так же сильно, как революционных пролетариев их вековые оковы.

Помимо тряпок для себя, я купила маленький утешительный приз для Чихары – надувное плавсредство в виде свиньи со специальными ручками на спине. Какое-нибудь простодушное дитя эта гладкая розовая Хавронья с умильной улыбкой, сморщенным пятаком и огромными бело-золотыми глазами, похожими на половинки вареного яйца, привела бы в полный восторг. Я надеялась, что обладание (в непротивоестественном смысле этого слова) надувным кабаном отчасти примирит моего японского приятеля с утратой настоящего хряка. Разумеется, объяснять свои резоны Шульцу я не стала, и Борис Абрамович воспринял мою просьбу сдуть и завернуть для меня водоплавающую свинью с некоторой опаской. Я обратила внимание, что он частично компенсировал свою моральную травму, округлив стоимость игрушки со ста семидесяти рублей до двухсот, но не стала скандалить по этому поводу. В конце концов, дорог не подарок, а внимание, хотя мы с господином Шульцем явно понимаем этот тезис по-разному.

Переодевшись в обновки в примерочной кабинке за ситцевой занавеской, я небрежно затолкала опостылевший офисный наряд в пакет, а коробку из-под ботинок, оберточную бумагу и кучку картонных ярлычков выбросила в мусорное ведро на крыльце магазина. Урна уже не была пустой: еще до меня в нее насыпали разного хлама отоварившиеся японцы. В кучке бесцветного мелкого мусора большим ярким пятном выделялся скомканный бумажный пакет с логотипом «Макдоналдс». Это напомнило мне о том, что в стоимость проживания нашего русско-японского коллектива в «Либер Муттер» включены только завтраки, а за обеды и ужины придется платить дополнительно. Уже зная своеобразное гостеприимство господина Шульца, я не сомневалась, что он не откажется накормить нас за отдельные деньги, однако деньги эти наверняка будут несоразмерно большими. Да и стряпня в шульцевской столовке сильно отличалась от тех вкусных и питательных блюд, которые готовит моя собственная либер муттер.

– Пожалуй, имеет смысл поискать другое заведение общепита, – дружно согласились со мной Тяпа и Нюня.

Передоверив Борису Абрамовичу сопроводить мое маленькое японское стадо в арендованный нами загон, я отправилась в поселок.

По дороге меня догнал Ларик. Увидев его помятую, небритую, но радостно улыбающуюся физиономию, я ощутила легкое чувство вины. Пробудить к завтраку Ларри я позабыла, ибо под воздействием страшных угроз и строгих наказов Семена Кочерыжкина прониклась ответственностью исключительно за благополучие японцев.

– Пустяки! – старый друг великодушно отмахнулся от моих извинений. – Перекушу в буфете на автостанции. Заодно посмотрю на родные европейские лица.

Я удивленно взглянула на него, и Ларик объяснил:

– Ты знаешь, я не расист, но созерцание вокруг одних лишь японских физиономий утомляет. Сидя с твоими японцами в одном помещении, я чувствую себя расписной матрешкой, которую по ошибке упаковали в коробку с пластмассовыми пупсами. На мой взгляд, они все абсолютно одинаковые!

– На мой тоже, – призналась я.

Надо сказать, японцы не просто походили один на другого лицами, они еще и одеты были в одном стиле. Все в черных брюках, стеганых куртках и вязаных шапочках. А с утра, поскольку день был солнечный, все до одного еще и очки темные напялили!

– О-о! – кукушечкой аукнула моя Тяпа. – Я вижу, у нас проблема! Танька, а сумеешь ли ты отличить от других японцев Чихару? Нет? А кому же тогда мы всучим утешительного надувного кабана?

– Не пугай ее, эта проблема легко решается! – защитила меня Нюнечка. – Надо просто собрать всех японцев вместе и позвать: «Чихара! Чихара!» Кто отзовется – тот и получит свинюшку.

– Прекрасно, – согласилась я, отогнав неприятную мысль о том, что проблема может возникнуть снова, если выяснится, что имя «Чихара» в Японии распространено так же широко, как у нас, например, Сергей.

Да черт с ними, если в нашей японской тусовке обнаружатся сразу несколько Чихар, я куплю по кабану для каждого! Потом заставлю Сэма Кочерыжкина компенсировать затраты на массовые закупки свиного поголовья из госбюджета.

А начальник словно почувствовал, что я о нем думаю, и сам позвонил мне.

– Как вы там? – поинтересовался он с трогательным беспокойством.

– Поспали, поели, – коротко отрапортовала я. – Сейчас японцы отдыхают, а я решаю вопрос с обедом.

– С ужином тоже решай, – посоветовал Сэм. – Я звонил дорожникам, они не гарантируют, что перевал откроется раньше вечера, а в потемках по обледенелой дороге лучше не ехать. Не будем рисковать. Вы нормально устроились? Сидите там до завтра, с утра будем решать, что делать дальше.

– Прощай, мечта о теплой ванне! – вздохнула я.

– Какая ванна, Иванова, ты в своем уме? – построжал Сэм. – Не отвлекайся на разную ерунду! У тебя ответственная дипломатическая миссия!

– Я включу ее отдельным пунктом в своей квартальный отчет! – съязвила я. – Так и запишу: «Миссия «Тридцать восемь самураев»!

– У тебя их гораздо меньше! – уличил меня Сэм. – Попрошу без приписок! Все, Иванова, пока, до связи!

– С тобой только свяжись, потом хлопот не оберешься, – неласково пробормотала я, предварительно нажав «отбой».

– Пам, пам, пам! – тревожно запищал мой мобильник.

– Разрядился телефончик? – сочувственно спросил Ларик. – У меня та же самая история. А ты небось тоже не носишь с собой зарядное устройство?

– Уходя вчера утром на работу в офис, я не планировала затяжной выезд на природу, – ворчливо напомнила я.

– Значит, будем без связи, – подытожил он.

Нисколько не огорченный этим обстоятельством, знатный экстремал пошел трапезничать в буфет автостанции. Я отказалась составить ему компанию и осталась стоять на крыльце вокзала, угрюмо рассматривая вывески палаток на противоположной стороне дороги.

По пестро разрисованному и глухому, без единого окна, фасаду игрового клуба я скользнула безразличным взглядом. Ни компьютерные побоища, ни современная наскальная живопись меня ничуть не интересовали. Что мне показалось достойным внимания, так это маленький, похожий на аквариум, павильон под многообещающей вывеской «Электроника». Я пересекла дорогу (пустую, насколько хватало взгляда, в обе стороны) и толкнула стеклянную дверь.

Интуиция меня не обманула, торговая точка оказалась промежуточным звеном между старозаветным магазином «Электротехника» и современным салоном сотовой связи. Застекленные стеллажи, закрывающие собой стены по периметру, демонстрировали большое собрание разнообразных шнуров, штепселей, аккумуляторов, батареек и прочих технических прибамбасов, а также коллекцию недорогих мобильников устаревших моделей. Поскольку мой собственный некстати разрядившийся телефон тоже относился к числу новинок позапрошлого года, ориентация заведения на торговлю мобильным антиквариатом меня вполне устраивала.

– Добрый день! – Я грациозно (насколько позволяли неуклюжие ботинки) приблизилась к столу, за которым сидел вполне симпатичный молодой человек в форменной желтой майке с надписью «Электроника». – Прошу прощения, вы не могли бы мне помочь?

Юноша сосредоточенно взирал на экран телевизора, где разворачивалась нешуточная битва между Злом и Другим Злом. Вампиры массово истребляли оборотней и наоборот. Процесс взаимоуничтожения шел в хорошем темпе и с большим размахом. Можно было ожидать, что в самом ближайшем будущем Землю наследуют тараканы, про борьбу с которыми в общей кутерьме все напрочь позабыли.

– Одну минутку! – не отрываясь от телевизора, сказал Электроник и поднял руку, останавливая меня.

На экране одно чудовище с аппетитом перекусило пополам другое, затем сцену кровавого пиршества сменил вполне умиротворяющий ночной пейзаж с башнями небоскребов на переднем плане и огромной, бугристой, как тыква, луной – на заднем. Почти мелодично завыл невидимый во тьме серый волк.

– Слушаю вас, – быстро сказал Электроник.

Судя по темпу речи, он желал, чтобы наш с ним разговор был гораздо короче неинформативной волчьей песни. Я тоже не хотела задерживаться вблизи последней битвы монстров сверх необходимости.

– Мне нужно купить зарядное устройство для этого телефона, – сообщила я, показав свой обесточенный мобильник.

– Такого нет, – ответил Электроник.

– Совсем не найдете ничего подходящего? – не поверила я, взглянув на путаницу кабелей, шнуров и разноцветных проволочек.

Мне казалось, в этом клубке можно найти что угодно, включая нить Ариадны и пряжу всех трех Парок, вместе взятых.

– Да зачем вам это старье? – Электроник подтвердил мою догадку о древнейшем происхождении означенных проводов. – Купите лучше другую мобилу.

– Дороговато будет, – замялась я, взглянув на ценники.

Цифры на табличках, подпирающих трубки, сильно завышали историческую и материальную ценность этого собрания технического антиквариата.

– Скупой платит дважды! – наставительно изрек Электроник и вновь уставился в телевизор, где какой-то клыкастый товарищ в лаковой чекистской кожанке не скупясь стрелял в гнусных тварей дорогими серебряными пулями.

Экранные твари покорно дохли, но моя лично-персональная жаба была живее всех живых и продолжала меня душить, не позволяя отвалить кругленькую сумму за старозаветную трубу. Я знала, что включить в общий счет расходов на организацию японской экспедиции покупку мобильника мне не позволят, об этом можно даже не заикаться. Департаментская бухгалтерша Мария Юрьевна выстрелит в меня таким убойным взглядом – куда до него серебряным пулям!

– Ладно, я подумаю, – промямлила я, отступая с позором.

В первый момент Электроник на мои слова никак не отреагировал, но, едва я вышла из павильона, выглянул на крыльцо и позвал:

– Эй, девушка, постойте!

Я остановилась.

– Бэушный телефончик не хотите? Один знакомый по дешевке продает. Аппарат не новый, но приличный, и к нему у нас как раз есть подходящий зарядник.

– Сколько стоит? – я полезла в карман за кошельком.

– С хозяином поговорите. Сейчас он подойдет.

Электроник убежал к своим монстрам, а я пару минут постояла на улице и дождалась появления тощего парнишки с бледным лицом подвального жителя. Телефончик, впрочем, у него был вполне симпатичный. Даже получше моего собственного. Это несоотвествие насторожило зоркую Тяпу:

– Что-то не похоже это дитя подземелья на владельца хорошего мобильника, – с подозрением сказала она. – Небось стырил пацан телефончик!

– Танечка, милая, ты же не будешь поощрять воровство? – заволновалась неисправимо порядочная Нюня.

Я подумала немного, вспомнила об ответственности за скупку краденого и решила, что не буду. Ни воровство поощрять не буду, ни денежки свои кровные не буду тратить на подержанную вещь сомнительного происхождения.

Расстроенный коммерческой неудачей бледнолиций продавец мобильника в сердцах назвал меня дурой и ушел в игровой клуб.

Я побродила по поселку, не нашла ни одного нормального кафе и с сожалением признала, что по части организации горячего обеда выбор у меня небольшой: или сдаваться на милость Бориса Абрамовича, или закупать провиант в гастрономе и самолично кашеварить у чадящего костерка. Ни тот, ни другой вариант не казался мне привлекательным. Удрученная, я двинулась к либермуттерной гостинице Шульца и по пути случайно обнаружила в ряду каких-то деревянных амбаров баню-сауну «Русский жар». На ее художественно исполненной вывеске была изображена грудастая деваха, восседающая в слишком тесном для ее пышного зада деревянном ушате. Вымачивая в пенной водице свой филей, красотка одновременно со вкусом трапезничала. В одной руке у нее была бутылка, в другой стальной шампур с нанизанными на него кусками мяса. Я остановилась и воззрилась на эту жизнеутверждающую картину с неподдельным интересом. Горячительные напитки меня после вчерашнего ничуть не привлекали, а вот горячая ванна и шашлык с пылу с жару – совсем наоборот.

– Заманчиво, – мурлыкнула моя Тяпа, пока я прикидывала, по карману ли мне организовать светский выход японской братии в русскую баню с кавказской кухней.

В этот момент раздался сердитый гудок клаксона. Я поспешно отпрыгнула с середины улочки на ее обочину, и мимо меня неспешно и величаво проплыл красный «Икарус». Устало рыча, он уполз в гору, и только потом до меня дошло, что появление этого автобуса означает конец моих страданий!

Забыв про баню с шашлыком, я во все лопатки припустила вверх по дороге.

Как я и надеялась, красный «Икарус» стоял у гостиницы Шульца. За рулем никого не было. Я обошла автобус и столкнулась с Лариком Мухачевым. Мой друг живо махал подборной лопатой, откапывая присыпанный снегом «газик».

– Мы уезжаем?! – обрадовалась я.

– Я, во всяком случае, уезжаю, – продолжая работать, ответил Ларик. – Славик говорит, что перевал почти расчистили, есть шанс прорваться. Правда, он на этом своем «Титанике» не рискует, а я попробую. Ты со мной?

Уяснив, что на прорыв снежной блокады отправляется только Лариков «газон», я перестала радоваться. Хотя мне очень хотелось бросить докучливых японцев на произвол судьбы и на пару с отважным другом умчать в дальнюю даль (по направлению к родному комфортабельному дому), я сознавала, что святой долг пастыря велит мне оставаться со стадом.

Ларик, не отягощенный ответственностью за японскую массовку, уехал, а я пошла искать Славика, чтобы с пристрастием распросить его о реальных или мнимых опасностях автобусного путешествия по зимнему бездорожью.

Глава 7

Славик спал в кровати, которую любезно уступил ему Ларри Мухачев – то есть в моем собственном номере. Меня это слегка смутило, а нежную Нюню откровенно напугало:

– Что это значит? Теперь придется ночевать рядом с совершенно чужим парнем?!

– Круговорот парней в кровати! – одобрительно хохотнула развязная Тяпа. – А что? По-моему, этот Славик очень даже ничего, вполне симпатичный!

– И, что особенно приятно, русскоязычный, – пробормотала я и пошла общаться с иноземцами.

Выйдя в коридор, я наскоро скроила из ладошек рупор и на простодушный сельский манер покричала:

– Чихара! Чихара-сан!

На мой призыв из своих номеров выглянули сразу пять японских джентльменов. Поскольку физиономию своего ночного собутыльника я толком не запомнила, все японцы (кроме одноглазого, который как раз не выглянул) по-прежнему были для меня на одно лицо. Я не стала разбираться, кто тут Чихара, а кто нет, и с доброй улыбкой вручила надувную свинью первому попавшемуся самураю. Мой подарок произвел на заморских гостей большое впечатление. Весело хохоча и оживленно переговариваясь, они тут же общими усилиями надули хрюшку и с ее непосредственным участием затеяли шумную игру в мяч.

– Ой, только не надо это делать в помещении! – взмолился прибежавший на шум Борис Абрамович. – Вы таки разобьете электрическую лампочку!

С учетом того, что упомянутая лампочка была единственным источником искусственного освещения в протяженном коридоре с подслеповатым окном, ее действительно следовало считать большой ценностью и всячески оберегать от повреждений. Поэтому я помогла Шульцу выгнать разыгравшихся японцев во двор. Оттуда они по собственному почину переместились на горный склон, где стали кататься на санках. В роли средства для скоростного спуска успешно использовался все тот же надувной свин.

Пока мои подопечные беззаботно резвились, я помогала Шульцам готовить обед, пристально следя за тем, чтобы суперэкономные хозяева использовали только свежие продукты. Я не сомневалась, что Борис Абрамович запросто сварит для постояльцев макароны с жучками и заправит их прогорклым маслом. Во всяком случае, он действительно хотел забрать со сковородки лишнюю котлету и сделал попытку вторично заварить кипяточком спитый утренний чай. Я удержалась и не сказала господину Шульцу, что считаю его жутким скаредой, но эти мысли, наверное, читались на моем лице. После того как я пару раз ударила его по рукам, Борис Абрамович угадал мое нелестное мнение о своей персоне и попытался его исправить.

– Вот, – тоном оскорбленной невинности сказал он, торжественно вручив мне исписанный листок из школьной тетрадки в клеточку. – Я таки сделал вам товарный чек для бухгалтерского отчета. Тут в точности записаны все ваши покупки.

Я не без интереса изучила этот оригинальный документ, заверенный сложной подписью с завитушками и большим чернильным штампом «Либер Муттер», который я уже видела на застиранных гостиничных простынях.

На клетчатой бумажке с зубчатым краем уже знакомым мне твердым почерком с нажимом были перечислены разнообразные предметы быта, приобретенные нашей смешанной компанией в лавочке «Все для отдыха»: трусы мужские «семейные» – 4 штуки, носки мужские синтетические – 5 пар, две упаковки одноразовых бритвенных станков, три зубные щетки «Дентис», один комплект женского белья «Чаровница» (тут мы с Нюней покраснели), ботинки «Мечта туриста», джинсы и свитер подростковые – по одному экземпляру. Также в перечне числились пляжная сумка из неотбеленного хлопка и кожаный портфель. Похоже, кто-то из японцев запасался багажом. Общую стоимость наших приобретений дотошный Борис Абрамович обозначил некруглой суммой в одну тысячу семьсот пятнадцать рублей шестьдесят две копейки. Копейки меня просто растрогали. Я даже не сразу сообразила, что вручение мне данного документа по сути можно приравнять к взятке, ибо Шульц не отметил, что за покупки японцев платила вовсе не я, а они сами, из своего личного кармана. Фактически, хитрый Борис Абрамович завуалированно предложил мне нагреть родную департаментскую бухгалтерию на одну тысячу сто пятнадцать рэ шестьдесят две коп. Я точно помнила, что мои собственные обновы стоили ровно шесть сотен.

– Ты мотовка и транжирка! – со смехом укорила меня Тяпа. – Смотри, ты потратила на шмотки больше всех! Даже кожаный портфель стоил кому-то из японской братии всего триста пятьдесят рублей!

– Что означает – портфельная кожа не настоящая, а искусственная, – пробормотала я просто потому, что больше нечего было сказать в свое оправдание.

Под моим рассеянным взором Рузанна Шульц заправила суп водянистой сметаной, а Борис Абрамович собственноручно положил в гречку отнюдь не микроскопический кубик масла. Я запоздало понюхала пачку. Масло было не самым свежим.

– Не к добру, – пробормотала моя Тяпа.

Час обеда приближался, и по мере того, как протяженный стол заполнялся яствами, мое беспокойство росло. Вероятно, где-то в глубине души, там, куда не заглядывали даже Тяпа с Нюней, я предчувствовала нежелательное развитие событий. Правда, я не ждала ничего более ужасного, чем аллергическая реакция японских организмов на еврейскую кухню Шульцев. Увы, реальная беда оказалась гораздо серьезнее.

– Стоп-стоп, Борис Абрамович! Куда это вы тарелочки понесли? – встрепенулась я, заметив, что Шульц умыкнул с пиршественного стола поднос с нетронутым комплексным обедом.

– А что такое? Это лишняя порция, – заюлил Борис Абрамович.

– Не лишняя, а запасная! – веско сказала я и привстала, чтобы оглядеть столующихся.

Посчитала народ по головам (их было девять: семь черных и две – моя собственная и Славикова – русые) и обнаружила, что комплект японских друзей не полон!

– А где же наш восьмой японец?

Я вышла из-за стола и пробежалась по этажам, обеспокоенно стучась в закрытые двери всех, без исключения, помещений, не пропустила даже котельную и кладовку. Выскочила во двор, поаукала запропастившегося японца по закоулкам, заглянула в скворечник уличного туалета, переворошила сугробы, никого нигде не нашла и впала в настоящую панику. Нюня моя уже билась в припадке, кашляя пеной и безответными словами:

– Где же он, этот восьмой?!

– И кто он, этот восьмой? – по-своему повернула вопрос Тяпа, не потерявшая головы.

Я вытянула закоченевшие ноги из помятого сугроба и побежала в дом.

Русский богатырь Славик вопросительно посемафорил мне бровями поверх чашки с жиденьким компотом из груши-дички. Японцы тоже сделали заинтересованную паузу в приеме пищи.

– Кушайте, кушайте, гости дорогие! – сладеньким голосом пропела я и за рукав выволокла из кухни Бориса Абрамовича.

Рузанна Шульц грозно нахмурила соболиные брови, но я не обратила на нее особого внимания. Не время было отвлекаться на ревнивую женщину.

– У вас есть телефон? Мне срочно нужно позвонить в Краснодар! – жарко зашептала я в помятое ухо Бориса Абрамовича.

– По междугородке? Ца-ца-ца, – сокрушенно зацокал он. – Душенька, это будет стоить вам денег.

Я молча вырвала из кармана бумажник, а из него сторублевку, после чего Шульц охотно сопроводил меня в свои апартаменты, где на облупленном прикроватном столике высился телефонный аппарат времен Красного Октября. Не иначе, его завещал Борису Абрамовичу любимый дедушка. Я поспешно сдернула неудобную угловатую трубку с рычага и притиснула ее к уху, мимоходом ощутимо приложив себя эбонитовой чашкой по виску.

– Алло, Смольный? – не удержалась от шуточки моя Тяпа.

Ей, как обычно, все было трын-трава.

– Совести у тебя нет, – укорила я ее.

– Иванова, ты как с начальством разговариваешь?! – взвился на другом конце провода оскорбленный Семен Кочерыжкин.

– Сэм, у нас ЧП! – в отчаянии простонала я. – Пропал один японец!

– Как? Кто? – курицей заквохтал Сема.

– Кто – это ты мне скажи! Меня с ними никто не знакомил! У тебя есть список имен и фамилий? – под руководством хладнокровной Тяпы я постаралась взять ситуацию под контроль.

– Конечно есть. Тебе продиктовать?

– Ты с ума сошел? – Я на миг представила себя записывающей под диктовку непроизносимые японские ФИО и решила, что это вполне подходящая пытка для бывших посольских и консульских работников, посмертно вращающихся в адских кругах. – Сбрось мне этот список по факсу!

Тут я с отвращением взглянула на телефон, по которому любимый дедушка Бориса Абрамовича запросто мог звонить в революционный Смольный, и с опозданием спросила у потомка красного комиссара Шульца:

– У вас есть факс?

– У нас есть факс. В поссовете и в милиции, – любезно ответил Борис Абрамович.

Телефон Джубгского поссовета я, разумеется, не знала, но нехитрый милицейский номерок зазубрила с детства.

– Сэм, сбрось мне факс на местную ментовку. Набери код поселка и номер ноль-два, только напиши на бумажке, что это сообщение для Татьяны Ивановой!

Перепуганный Семен клятвенно обещал мне отправить японский список немедленно. Я выспросила у Шульца, где находится местное отделение милиции, и побежала туда, строго-настрого наказав Славику не спать и в оба глаза следить за японцами, чтобы совсем не разбежались.

Огненно-красный, округлый, похожий на зрелый томат, телефонный аппарат на выщербленном столе сержанта Бобрикова мелодично тренькнул, и дежурный отозвался на звонок неуставной репликой:

– Ну, что еще?

Голос его был бесконечно усталым. Утром, перед уходом на службу, Игорь Бобриков поругался с женой. Верочка желала детально обсудить неподобающее поведение мужа на праздновании именин ее сестры, где подвыпивший сержант, по утверждению супруги, клеился к каждой мини-юбке. Боевая подруга сержанта была настроена на долгий словесный поединок. Бобриков же с поля битвы тайно бежал, лишив Верочку ее законного триумфа, за что и расплачивался теперь бесконечными телефонными разборками. Однако на сей раз в трубке послышался не мелодичный, как сабельный звон, голосок Верочки, а озабоченный баритон, повелевший удивленному сержанту:

– Срочно примите факс от краевой администрации!

– Дужкин! Параллельный возьми, там факс! – крикнул сержант сослуживцу и, дождавшись, пока в трубке забурчит голос коллеги, положил трубку.

С минуту в комнате было тихо. Дужкин в соседнем помещении добросовестно принимал срочный административный факс. Бобриков откровенно наслаждался, воображая бессильную ярость Верочки, безрезультатно пытающейся дозвониться мужу на занятый номер. Потом в коридоре стукнула дверь и в комнату дежурного вошел озадаченный Дужкин. Он двумя руками держал перед глазами белый лист, норовящий свернуться в свиток.

– Что там? – поинтересовался Бобриков.

– Убей, не пойму! – Дужкин кашлянул, прочищая горло, и забубнил, читая с листа:

– Мицуи Хирото, Хакими Ногаи…

– С какими ногами? – не дослышав, переспросил сержант.

– Не с какими ногами, а Хакими Ногаи! Похоже, это нерусские имена.

– А русских имен там нет?

Поискав совсем немного, Дужкин на самом видном месте нашел очень даже русское имя:

– Вот, Татьяна Иванова! Это для нее факс прислали.

– А кто такая эта Татьяна Иванова? – подумав, спросил сержант Бобриков.

Что бы там ни говорила Верочка о неразборчивости Игоря в его множественных связях, он не помнил в числе своих знакомых особы с таким именем. А на службе в поселковом отделении милиции вообще не было ни одной женщины (сержант Бобриков не считал женщиной семидесятипятилетнюю уборщицу бабулю Аревик, что косвенно подтверждало его неравнодушное отношение к коротким юбкам. Впрочем, чернобровая горбоносая бабуля Аревик была чистокровной армянкой и вряд ли стала бы скрываться под типичным славянским именем Татьяна Иванова).

– А у нас в обезьяннике две залетные девки ночуют, – почесав в затылке, припомнил Дужкин.

– Какие девки? – встрепенулся Бобриков.

– Обыкновенные девки, – пожал плечами устойчивый к женским чарам Дужкин. – Какие на дороге работают, разве не знаешь?

Из боязни утечки информации и попадания ее к Верочке Игорь не стал признаваться, что придорожных девок он действительно знавал немало, но на экскурсию в обезьянник все-таки сходил и поглядел на двух помятых гражданок. Их, застрявших на заснеженной трассе в отсутствие потенциальных клиентов, по не вполне понятным причинам приютил в отделении ночной дежурный.

Безошибочно распознав в умеренно прелестных незнакомках интердевочек с большим трудовым стажем, сержант рассудил, что список заграничных имен вполне мог пригодиться им в профессиональной деятельности. Однако ни одна из красавиц не пожелала признаться, что зовется в миру Татьяной Ивановой.

Игорь совсем уже собрался выбросить факс, не нашедший адресата, в мусорную корзину, но тут в отделение ворвалась раскрасневшаяся лохматая барышня в расстегнутой куртке. Вот она-то откликнулась на закономерный вопрос «А не вы ли, девушка, будете Татьяна Иванова?» с такой подкупающей готовностью, с какой хорошо воспитанная служебная собака отзывается на команду «Голос!».

– Я! Я, я! – вскричала барышня и в высоком прыжке вырвала у сержанта Бобрикова свиток факса.

Едва взглянув на текст сообщения, гражданка Иванова глубоко кивнула, сунула бумагу за пазуху и выскочила за дверь, начальственным тоном бросив Игорю:

– Никуда не уходите, я скоро вернусь!

– Я дождусь вас, – любезно пообещал Бобриков, очередное дежурство которого только началось и, против обыкновения, обещало быть не скучным.

С деятельной помощью Славика, который в свое время служил в погранвойсках и теперь не без удовольствия вспомнил славное армейское прошлое, я построила японцев на плацу, роль которого исполнил внутренний дворик гостиницы, и устроила перекличку.

– Мицуи Хирото!

Одноглазый японец игриво подмигнул мне запятой неповрежденного ока, махнул ручкой и сделал попытку выйти из строя.

– Смир-рно! – зычно гаркнул на него экс-пограничник Славик.

Японец, даром, что не русскоговорящий, команду понял и поспешно вернулся на свое место в шеренге. Я поставила корявый плюсик напротив «Мицуи Хирото» и продолжила ревизию:

– Мисими Хаи!

Японцы молчали.

– Нету Мисими? Нету Хаи? – я пририсовала к началу соответствующей строчки в списке жирный минус и пошла дальше.

Мисими Хаи оказался не единственным, кто блистал своим отсутствием в стройных японских рядах. Собственно, этого надо было ожидать. В списке, который переправил мне Семен, было двенадцать строк – по числу людей в составе иностранной делегации. К сожалению, ему не хватило соображения как-то отметить имена тех японцев, которые благополучно прорвались сквозь снежный кордон вместе с ним и теперь спокойно гуляли по бульварам краевого центра, массово скупая фарфоровых казачков и плетушки из лозы. Поэтому после того, как я провела ревизию своих подопечных, невостребованными остались пять ФИО.

Пока я соображала, что делать дальше, Славик по собственной инициативе попытался проверить у японцев документы, однако сопоставить нарисованные в них красивые иероглифы с исполненными кириллицей строчками нашего списка все равно не смог.

– Вольно! – скомандовала я, распуская строй. – Славик, остаешься за старшего!

– Буду старшиной, – согласился он и тут же погнал озябших японцев к турнику в углу двора.

Под его размеренный счет «Раз, два, три, четыре, пять!» и язвительные комментарии типа «Да не виси ты, как сарделька, подтягивайся!» я вернулась в дом и устремилась прямиком в хозяйскую спальню.

– Зачем пришла? Что тебе тут нужно? – неприветливо встретила меня Рузанна.

Она старательно перестилала белье на большой двуспальной кровати. Определенно, постороннее присутствие при этом действе было неуместным, о чем моя деликатная Нюня не замедлила мне сказать. Однако я была настроена в унисон с наглой Тяпой и в таком состоянии запросто могла втрогнуться в самый интимный процесс. Ничуть не смущаясь близостью разворошенного супружеского ложа, я повернулась спиной к рассерженной Рузанне и схватила телефонную трубку. Старорежимный аппарата Шульцев натужно защелкал, сопровождая каждую цифру набираемого номера сокрушенным клацаньем, и вызвал ко мне Бориса Абрамовича гораздо раньше, чем Сэма Кочерыжкина.

– Ай-ай-ай! – укоризненно заныл Шульц, заглянув в спальню из коридора. – А кто же, вы мне скажите, будет платить за второй междугородный звонок?

Я молча скривила шею, придавила трубку к плечу щекой, освободившимися руками достала бумажник, открыла его и вручила скупердяю очередной стольник.

– У вас две минуты на разговор, не больше! Междугородная телефонная связь такая дорогая, просто ужас! – пряча мою сотню в свой карман, сказал Шульц.

Взамен он извлек из кармана старомодные часы-луковицу, явно намереваясь дотошно хронометрировать мой новый сеанс междугородней телефонной связи.

– Алле-у? – кокетливо мурлыкнул из трубочки женский голос.

Я не стала разбираться, кто из моих беззаботных коллег у телефона, и голосом голодной Бабы-Яги рявкнула:

– Кочерыжкина мне, быстро!

Сэма отловили и доставили к аппарату в рекордные сроки. Он наизусть озвучил мне имена «своих» японцев, и методом исключения мы установили, кто у меня пропал: Такеши Нокамура.

– Кто он такой, этот Нокамура? – спросила я.

– А я почем знаю?! – вызверился Сэм. – Японец он!

Слово «японец» Сэм сказал с очень недобрым чувством и так, словно оно начиналось с буквы «е». Это необычное произношение поставило определение национальной принадлежности господина Нокамуры в один ряд с популярными русскими отглагольными ругательствами.

– Ты вот что, Татьяна! – крайне озабоченно молвил Сэм. – Ты времени не теряй, дуй в милицию и заявляй о пропаже интуриста!

– Так ведь в нашей милиции заявление о пропаже человека принимают только на третьи сутки!

– Смотря какого человека! – не согласился со мной Кочерыжкин. – Скажешь, что исчез иностранец, и пусть только попробуют заикнуться про третьи сутки! Я тут со своей стороны через департамент поднажму, будет команда сверху – начнут искать, как миленькие!

– Отлично.

– А ты держи меня в курсе, Иванова! Выходи на связь каждый час, нет, лучше каждые полчаса!

Я покосилась на Бориса Абрамовича, который с озабоченным лицом следил на бегом по циферблату секундной стрелки, и проворчала:

– Тут такая связь – по стольнику за полчаса!

– Кто это берет всего по стольнику за полчаса? – неожиданно прорезался в трубке заинтересованный голос Алекса. Я догадалась, что он в интересный для себя момент подключился к нашему разговору с параллельного аппарата. – Где это такие расценки? Дашь адресок и телефончик?

– Легко, – я недобро улыбнулась Борису Абрамовичу, настойчиво демонстрирующему мне свой хронометр. – Пиши: гостиница «Либер Муттер», Борис Абрамович Шульц. Только он сто рублей не за полчаса, а за две минуты берет. Очень дорогой мужчина!

– Вай ме! – заголосила шокированная Рузанна.

– А мне, вы думаете, не вай? – с вызовом сказала я, шмякнув трубку на рычаг.

– Рузочка, не надо нервничать, это недоразумение! – заволновался Шульц.

Нервная Рузочка ловко скрутила в тугой жгут несвежую простыню и замахнулась на супруга. Я проворно обогнула скукожившегося в дверном проеме Бориса Абрамовича и побежала туда, куда послал меня начальник, – то есть в милицию.

Тропинка, круто идущая под уклон, была скользкой, а мои новые ботинки, нагло заявленные производителем как туристические, очень плохо держали дорогу. Очевидно, фабриканты данной обуви полагали, что туристы в них будут ходить исключительно по гладкому асфальту мировых культурных столиц и паркетным полам музеев. Кстати вспомнилось совершенно абсурдное определение особой породы джипов – «городской внедорожник».

– А что? – тут же заспорила со мной строптивая Тяпа. – Не вижу в этом никакого противоречия. В большинстве российских городов транспортные артерии такие, что по ним только Ларику Мухачеву на его внедорожнике ездить. Не дороги – воплощенная мечта экстремала-триальщика!

– Помяни джип – и он появится! Чур меня, чур! – опасливо пробормотала суеверная Нюня и подтолкнула меня под руку, подбивая перекреститься.

Из-под горки мне навстречу медленно и важно выплыл здоровенный джип, похожий на школьный автобус: сам чернее ночи, и стекла тонированные. Типичный бандитский транспорт!

Я девушка порядочная, из интеллигентной семьи, и по опыту прожитых двадцати шести лет знаю, что приличные барышни с тонкой душевной организацией и развитым интеллектом таких машин должны сторониться. Я и посторонилась, причем загодя, когда джип был еще метрах в двадцати от меня, но ни к чему хорошему мои осторожность и предусмотрительность не привели.

Подвело снаряжение. Подлые лжетуристические ботинки скользнули по голому льду остекленевшей лужицы, меня перекосило, я взмахнула руками, как неловкий канатоходец под куполом цирка, упала на задницу и поехала с горки не хуже, чем на салазках.

Надо сказать, я никогда, даже в раннем детстве, не была большой любительницей санного катания, предпочитая всем другим зимним развлечением тихие посиделки у камина с книжкой и чашкой липового чая. Поэтому мое запоздалое вступление в команду бобслеистов меня ничуть не порадовало. К тому же я наверняка выглядела в данной диспозиции дура дурой, и мысль о том, что какой-то тупой бандюга в джипе стал свидетелем моего позора, добавила алой краски моим разрумянившимся на морозе щекам.

Стремясь остановиться, я ухитрилась перевернуться на живот и попыталась зафиксироваться на склоне растопыренными пальцами, но мало-мальски толковых якорей из них не получилось. Ногти впустую проскрежетали по льду, не нанеся ему сколько-нибудь значительных повреждений. Зато мой аккуратный французский маникюр приобрел такой вид, словно был сделан не пилочкой и щипчиками, а топором и пилой. Но хуже всего было то, что мой болоньевый живот оказался значительно более скользким, чем джинсовый зад, так что я не только не остановилась, но даже ускорилась. При этом из-за неровности почвы меня вынесло на середину дороги, а зловещий джип – я слышала сытое урчание его мотора – неумолимо приближался!

– Ой, мама! Ма-а-а-а! – взвыли мы на два голоса с Нюней.

А Тяпа поспешно крикнула:

– Закрой глаза и голову!

Как будто я летела вниз не сама по себе, а в аварийном самолете!

Тем не менее я послушно зажмурила глаза и накрыла ладонями затылочную часть головы, заодно плотно зажав запястьями уши. Это отсекло шум автомобильного мотора, и дальше я покатилась в тишине, нарушаемой только треском и хрустом замерзшей плащевой ткани.

– Господи, пронеси! Да минует меня джип сей! – истово забормотала блаженная Нюнечка.

Я не мешала ей молиться, а сама с ужасом ждала, что меня вот-вот переедет огромное черное колесо внедорожника, специально приспособленного для преодоления неожиданных препятствий в виде кочек, бревен или распростертых человеческих тел. И вдруг почувствовала рывок! Меня резко дернуло за куртку, после чего головокружительное скольжение неожиданно прекратилось.

Помедлив пяток секунд, я открыла глаза и обнаружила, что нахожусь в темноте, и мне трудно дышать. Это было странно. Увлеченная полетом с горки, я все-таки не совсем потеряла счет времени и понимала, что весьма свежий зимний день не мог столь быстро превратиться в нехарактерно душную зимнюю ночь.

– Так мы уже на том свете, что ли? – озадачилась Нюня.

Я, однако, сомневалась, что могла совершенно нечувствительно пропустить встречу с большим черным джипом.

– Если мы на том свете, то сейчас должны появиться либо черти, либо ангелы, – любезно подсказала Тяпа.

И точно, кто-то такой появился и настойчиво подергал меня за ногу. Я на всякий случай брыкнулась, заворочалась, и моя голова удачно освободилась от накрывшего ее капюшона.

– А вот и свет в конце туннеля! – с непонятным удовлетворением молвила моя Нюня.

– Вот дура-то! – выругалась Тяпа.

Из нас троих она быстрее всех ориентируется на местности.

– Какой туннель? Танька, ты под машиной застряла! – Гулкое эхо, прячущееся под брюхом джипа, превратило Тяпин нервный хохот в бухающее рыдание.

– Эй, тетя! Вы там как, живы? – с тревогой спросил приятный мужской голос.

Я свернула шею кренделем и попыталась разглядеть источник звука, но увидела только джинсовые ноги в хороших – не таких, как у меня, – спортивных ботинках.

– Ох и невезучая же ты, Танька! – досадливо зашептала Тяпа. – В кои-то веки попался тебе интересный парень, так ты вместо романтической встречи комедию положений устроила!

– Я?! Я устроила? – обиделась я.

А Нюня поинтересовалась, с чего это Тяпа решила, будто мне встретился интересный парень.

– У него классная тачка, модные джинсы, дорогие спортивные ботинки и бархатный голос, – объяснила Тяпа. – Скажешь, при всем этом он не интересный парень?

В другое время я бы не поленилась просветить некультурную нахалку насчет разницы в наших с ней представлениях об интересных парнях, но тут предмет нашей дискуссии бесцеремонно ухватил мои щиколотки и выволок меня из-под машины примерно так же деликатно, как это делают охотники-алеуты с оглушенным тюленем.

– Черт! – беспомощно сказала я, перевернувшись на спину и посмотрев на своего спасителя.

Смотреть пришлось снизу вверх, ибо он высился надо мной, распростертой на земле, как огромный могучий атлант. Только атлант этот был одет не в мини-тунику, а в нормальный для наших мест и настоящего времени костюм странствующего рыцаря: джинсы и ботинки, качество которых я уже оценила, а также джемпер с закатанными рукавами и треугольным вырезом, открывающим красивую крепкую шею. Все вещи были качественными и стильными (шерстяной джемпер – и вовсе моднячего розовато-серого цвета), однако я непроизвольно пожалела, что парень предпочел их живописным древнегреческим обноскам: как-то сразу чувствовалось, что под одеждами есть на что посмотреть, и было жаль, что добротные мануфактурные изделия скрывают хорошую натуру.

– Мамаша, вы в порядке? – повторил новоявленный атлант, склоняясь надо мной.

– Черт! Черт, черт, черт! – яростно зашипела моя Тяпа.

Лицо у парня было под стать фигуре – ни дать ни взять Аполлон Бельведерский, только светловолосый и сероглазый. Хотя вряд ли кто-то сейчас смог бы с уверенностью сказать, какими были глаза и кудри у прототипа мраморного Аполлона.

Солнце светило ему в спину, золотя короткие волнистые волосы, голосистые вороны с карканьем летали над его головой, и воплощенный атлант смотрелся совершенно сказочным созданием. Меня по самую макушку затопило чувство детской обиды. Такой симпатичный парень, а я, как на грех, выгляжу точно заслуженное огородное чучело, пережившее массированный налет враждебных ворон.

Со стороны судьбы было сущим свинством допустить наше с атлантом лобовое столкновение на перекрестке жизни в столь невыигрышный для меня момент. Я уж не говорю о том, что сложившееся распределение ролей оскорбляло в лучших чувствах мою женскую гордость: было бы правильнее и гораздо приятнее, если бы ОН валялся у моих ног, а не наоборот!

От переизбытка чувств я едва не задохнулась и ничего не сказала, только молча разевала рот, как карась на траве. Не дождавшись ответа на вопрос о моем самочувствии, атлант позвал:

– Женщина, ау! Вы как?

Слово «женщина» он произнес так, что в нем не осталось ни грамма задушевной лирики – через отчетливое вульгарное «э». Как будто покликал торговку на Привозе!

– Плохо, – абсолютно искренне ответила я и села, закрыв ладонями лицо.

Мне сделалось ужасно больно и стыдно. Надо же, дожилась! Мне еще и тридцати не исполнилось, а симпатичные молодые люди уже обращаются ко мне как к побитой молью тетке позднего бальзаковского возраста! А я-то, глупая, надеялась лет до сорока как минимум слышать в свой адрес кокетливое: «Девушка, а, девушка!»

– Что с лицом? Уберите руки, – встревоженный атлант присел на корточки и, успешно преодолев слабое сопротивление, заглянул мне в физиономию.

Я увидела, что вблизи – в фас – парень смотрится ничуть не хуже, чем в вертикальной проекции, и тяжко вздохнула, взвихрив легкие завитки, упавшие ему на лоб.

– Вроде все нормально, – заметил атлант и бесцеремонно ухватил меня за подбородок, а потом еще и покрутил мою голову из стороны в сторону.

Я окончательно смутилась и в замешательстве буркнула невежливо и хрипло, как настоящая базарная торговка:

– Эй, руки-то не распускай!

– Я просто проверяю, в порядке ли ваши шейные позвонки. Вижу, с ними все нормально, можно не беспокоиться.

И действительно, парень сделался невозмутимо спокоен, однако глаза его подозрительно заблестели.

– Сейчас заплачет! – испугалась моя добренькая дурочка Нюнечка. – Вот нужно было тебе обижать хорошего человека, да?

– Да он не плачет, он ржет! – возразила ей зоркая Тяпа, быстро стервенея. – «Хороший человек»! Как же! Мерзавец он!

– Это вы, девушка, с кем сейчас разговариваете? – полюбопытствовал хороший человек, он же мерзавец, склонив голову на одно плечо, как волнистый попугайчик.

За «девушку» я сразу же простила атланту все: и его возмутительную красоту, и модную экипировку, и даже черный бандитский джип, при одном взгляде на который с языка сам собой просился приговор: «Пять лет с конфискацией». Запоздало устыдившись собственной грубости, я застенчиво прошелестела:

– Так, ни с кем, – и явственно увидела золотистых чертиков, заплясавших джигу в глубине прозрачных серых глаз.

– Вставайте, – красавец протянул руку и помог мне подняться. – Руки, ноги действуют?

– Все действует! – неприлично томно, с откровенным намеком ответила за меня мигом ожившая Тяпа.

– Прекрасно, – сказал парень и двинулся в обход своего джипа, направляясь к водительскому месту. – Ну, раз у вас все действует, будете толкать машину.

– Что-о? Что я буду делать?! – я аж осипла от возмущения.

– Машину толкать! – невозмутимо повторил он уже из глубины джипа. – Я, чтобы вас не раздавить, боком развернулся и угодил задним колесом в канавку. Придется толкать.

– Послушайте, вы разве сами не понимаете, какие глупости говорите? – рассердилась я. – Я, слабая женщина, буду выталкивать из канавы здоровенную машину?! И какую машину – джип-внедорожник! Да это просто смешно!

Затемненное стекло с пассажирской стороны с тихим жужжанием поползло вниз. Парень, сидящий за рулем, перегнулся вправо, чтобы оказаться поближе к окошку, и задушевно произнес:

– Это вы говорите глупости. Я много видел слабых женщин и скажу вам со всей ответственностью: вы не из их числа!

– Правда? – робко обрадовалась моя Нюня.

Ей всегда казалось, что сильные женщины – это бизнес-леди топ-класса, военные летчицы и чемпионки мира по толканию ядра. На худой конец, машинистки подъемных кранов, трамвайные кондукторши и суровые тетки в оранжевых жилетах дорожных рабочих. Ни одному из этих выразительных типажей я не соответствовала.

– Спасибо, конечно, за комплимент, но я не локомотив, чтобы толкать ваш бронепоезд! – язвительно сказала моя Тяпа.

– А как же чувство благодарности? – с абсолютно серьезной мордой вопросил красавец. – В конце концов, я угодил в канаву, спасая вашу молодую жизнь! Помогите же и вы мне.

Лестная оценка моего возраста расположила меня в пользу положительного ответа на данный запрос ничуть не меньше, чем упомянутое чувство благодарности.

– Ладно, так и быть, я подставлю свое крепкое плечо под задний бампер вашего стального коня, – пробурчала я, выходя на заданную позицию.

– Очень поэтично! – похвалил меня атлант.

Я насторожилась, ибо в голосе его мне почудилась насмешка, но красавец уже задраил окошко и нажал на газ. Я честно поднатужилась, подтолкнула здоровенную тачку, и, к моему великому удивлению, она тут же выбралась на дорогу всеми четырьмя колесами.

Убедившись, что атлант с его бандитским транспортом больше не нуждаются в моей деятельной помощи, я развернулась к машине спиной и со всей возможной поспешностью зашагала в противоположную сторону. Джип погудел мне вслед то ли призывно, то ли прощально, но я не обернулась, чтобы не расстраиваться.

Тяпа была права. В кои-то времена на моем жизненном пути попался вполне обворожительный незнакомец, но ничего хорошего из этого не вышло. Наша с ним встреча прошла в теплой, дружественной обстановке бродячего цирка шапито.

– Не повезло, – резюмировала Тяпа.

– Знать, не судьба, – поддакнула ей Нюня.

Обе они, как и я, прекрасно знали, что не бывает второго случая произвести первое впечатление. Увы, приходилось признать, что красавец на джипе скользнул по поверхности моей жизни почти бесследно. Как слезинка по щеке.

Я утерла эту самую слезинку колючей варежкой, запоздало вспомнила, с какой важной миссией отправилась было в милицию, и заторопилась дальше.

Глава 8

По дороге к домику, в котором обреталась поселковая милиция, я сделала небольшой крюк, чтобы снова заскочить в магазин «Электроника». В дверях мне поспешно уступил дорогу узкоглазый желтолицый гражданин с небольшой коробкой в руках. Я внимательно посмотрела на него, соображая, не мой ли это пропавший японец, и косоглазик поспешно отвесил мне церемонный полупоклон.

– Такеши Нокамура? – притормозив, спросила я с тайной надеждой.

Азиат со смущенной улыбкой покачал головой и бочком проскочил мимо меня в открытую дверь.

Я посмотрела, что он несет: коробку с дешевым пленочным фотоаппаратом из тех, которые пренебрежительно называют «мыльницами».

– Японский турист без современной цифровой камеры – это нонсенс! – безапелляционно заявила моя Тяпа. – Прям анахронизм какой-то! Этот тип позорит свою нацию. Может, он не настоящий японец?

– Настоящий он или нет, одно можно сказать точно: это не тот японец, который ночью бегал по гостинице с фотоаппаратом! – сказала Нюня. – У того как раз был цифровик, так что он не стал бы покупать еще и «мыльницу».

– А если стал, то теперь у него имеются два фотоаппарата! – не спасовала Тяпа.

– Главное, что у него имеются две ноги, – заметила я только для того, чтобы прекратить это глупое препирательство.

Воспоминание, к которому я не хотела лишний раз возвращаться, упрямо твердило мне, что японский папарацци после нашей бурной встречи одну из своих ног унес в руках.

Уже знакомый мне юноша по-прежнему сидел за столом с видом на телеэкран и с непреходящим интересом созерцал очередную выставку достижений мирового зла, организованную голливудскими кинодеятелями. Я безразлично покосилась на телевизор, фронтальную часть которого очень своеобразно украсил крупный план чьей-то окровавленной ротовой полости с переизбытком зубов, и попросила Электроника еще раз поспособствовать моей встрече с тем молодым человеком, который жаждал продать мне сомнительного происхождения мобильник. Под давлением обстоятельств я передумала быть законопослушной гражданкой и решила все-таки купить тот телефон.

– Правильно, – одобрила мое решение беспринципная Тяпа. – Сейчас нам не до сопливого благородства. Сейчас надо искать пропавшего японца, надо держать плотный контакт с Сэмом – как же тут без связи? Мобильник нужен как воздух.

– Нужен, – добропорядочная Нюня со вздохом признала ее правоту. – Ладно, давайте временно закроем глаза на противозаконность данного действия. Я имею в виду покупку краденого мобильника. Потом, когда положение стабилизируется, мы обязательно найдем способ вернуть телефон его настоящему владельцу. А сейчас у нас чрезвычайная ситуация, и нужно действовать решительно и бескомпромиссно, ибо Родина-мать смотрит на нас с надеждой.

Чувствовалось, что она сама себя накручивает, чтобы оправдать в собственных глазах необходимость совершения неблаговидного поступка. Нюнечка у нас очень хорошая девочка.

– Я больше скажу: на нас смотрят с надеждой сразу две Родины! – Тяпа всегда рада была подбить Нюню на нарушение морали и нравственности. – Родина-мать и Родина – япона мать! По-хорошему для дела государственной важности мобильник можно было бы и не покупать, а просто отнять у первого встречного, как это делают агенты ФБР, когда им срочно нужен транспорт для погони за преступником, но Таньке такое сделать слабо.

Саму Тяпу идея общественно полезного грабежа на большой дороге очень увлекла, однако мы с Нюней решили, что это будет уже чересчур, и ограничились покупкой мобильника из-под полы. Подозрительный юноша предложил мне в нагрузку к телефону подержанную фотокамеру, но я отвергла это выгодное предложение, так как нуждалась только в телефоне. Аппарат был в прекрасном состоянии, исправно действующий и даже заряженный. Я вставила в него свою сим-карту и с этого момента выходила на связь с Сэмом Кочерыжкиным каждые полчаса, как он того и хотел.

Трижды я звонила начальнику и сообщила, что факс с японскими ФИО мною получен, ревизия личного состава проведена, личность отсутствующего интуриста выяснена, заявление о пропаже японца в милицию подано и милицией принято. Четвертый сеанс связи состоялся по инициативе самого Сэма.

– Иванова, пляши! – радостно заорал он в трубку, даже не поздоровавшись. – Нашелся твой японец! Такеши твой милый, Нокамура разлюбезный!

– Где?! – Я завертела головой, словно мой милый Такеши-сан мог сей же миг материализоваться из воздуха в прокуренном отделении милиции.

– Не поверишь – в Новороссийске! – довольно захохотал Сэм.

Поверить в это действительно было непросто.

Начальник всея новороссийской милиции полковник Вадим Тарасович Тарасов был дородным – чтобы не сказать «толстым» – мужчиной в самом расцвете сил. Правда, силы его уже несколько подточила служба, которая была беспокойной всегда, а в последние дни – особенно.

Вадим Тарасович, имея врожденную склонность не только к дидактическим, но и философским умозаключениям, давно уже пришел к выводу, что авралы имеют свойство накатывать волнообразно. В настоящий момент Тарасова накрыл настоящий девятый вал. Приход цунами совпал с началом рабочей недели, что было бы более или менее нормально, если бы эпицентр катаклизма не находился вдали от линии невидимого фронта – в частном доме полковника.

В понедельник утром у горячо любимой жены милицейского начальника пропала не менее любимая собака Лола. Жанна Павловна – полковница Тарасова – была глубоко и непоколебимо убеждена, что ее бесценную псину похитили злоумышленники, в связи с чем Вадим Тарасович был немедленно отвлечен от государственных дел экстренным телефонным звонком и в самой категоричной форме поставлен перед выбором: или он бросает все подведомственные силы на поиски родной собаки, или сам катится к чертям собачьим с чемоданчиком носильных вещей и без последнего «прости». Вадим Тарасович не смог так резко порвать крепкие семейные узы, и новороссийские милиционеры тут же получили ответственное задание: искать и найти полковничьего фокстерьера.

В глубине души полковник надеялся, что фоксиха Лола, будучи чемпионкой по какому-то специфическому собачьему спорту, заключающемуся в поиске земляных нор с последующим в них внедрением, найдется самостоятельно. В конце-то концов, двухэтажный дом Тарасовых был значительно больше самой крупной лисьей норы! Однако Лоле хватило глупости запропаститься основательно, и целый день напролет Вадим Тарасович с болью в сердце вынужден был отрицательно отвечать на дежурный вопрос любимой женщины: «Ну что, нашли?!»

– Нашли! – наконец сообщил он Жанне Павловне поздним вечером во вторник.

– Лолочка! Деточка моя! – обрадованная полковница так сильно рванула дверцу мужней «Ауди», что едва не выкорчевала ее вовсе. – Боже! Вадим! Это кто?! Это же не Лола!

На заднем сиденье автомобиля с комфортом расположилась жирная бульдожиха.

– Да, это не Лола, – вынужденно признал Вадим Тарасович, без меры добавляя в голос проникновенной слезливости. – Но эта бедная собачка тоже потерялась! Она лишилась дома и хозяйской ласки, а ты – четвероногого друга, поэтому вы можете и даже должны друг друга утешить.

– Я буду утешать ее только до тех пор, пока не найдется моя Лолочка, – предупредила Жанна Павловна.

Однако, будучи женщиной доброй, полковница не отринула чужую собаку прочь. Напротив, она забрала бесхозную бульдожиху в дом и даже устроила ей вполне мягкую и комфортную постель в коридоре.

Высшие силы с готовностью засчитали Жанне Павловне доброе дело и в награду уже на следующий день вернули фамильную фоксиху целой и невредимой. Ликующий полковник самолично доставил супруге блудную Лолу, но радость его очень сильно уменьшилась, когда выяснилось, что поменять собачек обратно по принципу «один на один» уже не удастся. Временно удочеренная бульдожиха поутру благополучно ощенилась, и численность собачьего народонаселения в домовладении добрых людей Тарасовых сразу же увеличилась до пяти голов, а с новообретенной Лолой – дошло до шести. Милосердная Жанна Павловна приняла под опеку всю свору.

Полковник малодушно сбежал из дома, превратившегося в псарню, на службу и провел относительно спокойное утро в размышлениях о том, много ли нужно человеку четвероногих друзей. По всему выходило, что ему лично для счастья достаточно было бы всего одной маленькой собачки, а для полного счастья и вовсе хватило бы тихого и молчаливого противорадикулитного пояса из целебной собачьей шерсти.

Пока Вадим Тарасович изыскивал способ призвать к порядку излишне собаколюбивую Жанну Павловну, в городе случилось ЧП посерьезнее. В двенадцатом часу дня неизвестные молодцы дерзко ограбили ювелирный магазин в центре Новороссийска, убив при этом человека. Вся новороссийская милиция, едва успевшая вздохнуть после тотальных поисков тарасовского фокса, переключилась на ловлю преступника. В случае провала операции высокое начальство авторитетно пообещало снять с должности полковника, а он не менее убедительно пообещал своим подчиненным снять им головы. Участковые, гаишники и вохровцы – все искали невысокого мужчину в возрасте до двадцати пяти лет с выраженными признаками азиатского происхождения, как то: жесткими черными волосами, раскосыми глазами и цветом лица, характерным для запущенного печеночного больного.

Несмотря на проявленное служивыми рвение, спустя сутки преступник все еще не был обнаружен, зато в милицейских пристанищах и узилищах собралась впечатляющая коллекция представителей великих и малых народов Азии. Больше всего в раскинутые охранниками правопорядка тенета попалось обрусевших корейцев и вьетнамских студентов, среди которых редкими этническими вкраплениями затесались двое монгольских геологов, журналист-тувинец из Красноярска и одинокий оленевод из Якутска, в неурочное время года прибывший на Черное море с Белого на пляжный отдых. Особой строкой в списке задержанных по подозрению в совершении тяжкого преступления числился неизвестный азиат без документов, безденежный, ушибленный на голову и глухонемой или же убедительно симулирующий слабоумие и глухонемоту. Этот сомнительный тип дожидался врачебного освидетельствования в КПЗ и как раз оказался под рукой у милиции, когда поступила ориентировка на пропавшего японского туриста.

Следуя в туалет, уставший до одури и ко всему безразличный немой идиот мимоходом увидел на доске в коридоре листок с объявлением о поиске Такеши Нокамуры. Сильно увеличенное, мутное и слишком зачерненное фото пропавшего являло взорам широкую, как блин, узкоглазую физиономию с недоброй ухмылкой типичного монголо-татарского захватчика. Умудренные жизненным опытом новороссийские милиционеры не возлагали особых надежд на эту пугающую гравюру, так как в одной только Китайской Народной Республике нашлась бы сотня-другая миллионов граждан вполне подходящей наружности. Зато ФИО к снимку было начертано сразу на двух языках. Немой азиатский идиот, узрев нечитаемый для россиян узор из зайтеливых иероглифов, проявил поразительную живость и прыть. Он схватил в объятия сопровождавшего его дежурного, в паре с ним совершил сальто в полтора оборота, изнемог под тяжестью непосильной ноши и рухнул на пол, но даже там не затих, а продолжал восторженно молотить руками и ногами, плача и кашляя смехом, похожим на лай. Смышленый дежурный расценил эту дикую реакцию совершенно правильно и отрапортовал начальству о том, что японский турист Такеши Нокамура благополучно обнаружен. За неслыханную оперативность в поисках японца полковник Тарасов получил сверху устную благодарность, которая отчасти скомпенсировала нагоняй за нерасторопность в поимке преступника, известного под кличкой Чукча. Таким образом, полковник не лишился должности и погон, а его подчиненные – голов, и УВД причерноморского города перенесло дежурный удар стихии без трагических потерь.

– Это невероятно. Невозможно! Так не бывает! – ошалело бормотала я, незряче глядя на скрипучую факсовую бумажку, которую дежурный сержант Бобриков вручил мне столь торжественно, словно это была грамота, жалующая мне дворянство.

На листе черным по белому были начертаны строки, смысл которых от меня ускользал, ибо немыслимо было принять за правду сообщение, что наша доблестная милиция не только нашла моего пропавшего японца, но и везет его для воссоединения с соотечественниками. Не то чтобы я совсем уж не верила в чудеса (и в возможности служб охраны правопорядка), просто количество чудес на единицу места-времени казалось мне слишком большим. Японец-то мой нашелся за сотню километров от Джубги, в Новороссийске!

В принципе, по хорошей дороге и при наличии скоростного автомобиля высокой проходимости (типа того джипа, под которым я недавно валялась) он вполне мог добраться в Новороссийск за час-полтора, но зачем?! Делегация ведь только вчера выехала из этого самого Новороссийска! И, кстати, дорога нынче утром все еще пребывала в состоянии, далеком от идеального, хотя милицейский «газик» с Нокамура-саном на борту все же сумел пройти перевал.

Впрочем, мы с Тяпой и Нюней единодушно постановили, что не будем ломать нашу общую голову над вопросом, как и зачем Такеши Нокамура драпанул от нас в Новороссийск. Мы сосредоточились на тревожном переживании: а точно ли это наш японец?

– С ментов вполне станется подложить нам свинью и всучить департаменту вместо пропавшего Такеши Нокамуры первого попавшегося косоглазика! – прямо заявила Тяпа, откровенно не верящая в лучшие качества милицейской натуры.

Мы с Нюней промолчали, ибо втайне терзались аналогичными сомнениями.

Полтора часа, проведенные в местном отделении в нетерпеливом ожидании прибытия Такеши Нокамуры с почетным милицейским эскортом, запомнились мне как далеко не лучшее время моей жизни. Сержант Бобриков, посильно защищая честь мундира, проявил благородство и споил мне полтора литра крепчайщего кофе из собственного термоса. Неумеренное потребление бодрящего напитка вызвало у меня сильную тахикардию и повысило нервозность до заоблачных высот. Когда милицейский транспорт подкатил к стертому крылечку отделения, я дергалась, как эпилептик, и тряслась, как отбойный молоток, рискуя проломить ногами ветхую деревянную ступеньку. На моей физиономии последовательно и с большой скоростью сменялись гримасы, более или менее точно представленные древнегреческими театральными масками. Это заметно тревожило и смущало сержанта Бобрикова.

К подконвойному японцу я кинулась, как к родному, но вынуждена была остановиться в паре шагов. Амбре от интуриста было – ой– ой-ой какое! Высокоразвитой цивилизацией от него и не пахло. В богатом букете смешались незабываемые запахи мусорной свалки, запущенного коровника и проходного двора из тех, на входе в которые отчаявшиеся аборигены безуспешно малюют лживую надпись «Туалета нет!». Да и выглядел так называемый Нокамура-сан так, что моя Тяпа уверенно заявила:

– Ну точно, так и есть! Нас обдурили. Разве это культурный японец? Это какой-то эскимосский люмпен, странствующий по святым местам автостопом!

– Вы Такеши Нокамура? – недоверчиво спросила я сомнительного японца.

– Он самый, – ответил за него хмурый милицейский дядечка, сосредоточенно пинающий автомобильные баллоны. – Забирайте, гражданочка, своего Такешу до дому, до хаты и впредь приглядывайте за иностранцами как следует. Виданое ли дело? Потеряли интуриста и хватились только на вторые сутки! Пьяные, что ли, все были?

Поскольку в последнее время я и в самом деле неразумно злоупотребляла алкоголем, огрызнуться на сурового мента у меня не хватило наглости. Тяпа, правда, вякнула было что-то вроде «На себя посмотрите!», но мы с Нюней в четыре руки зажали ей рот. Я смиренно и признательно поблагодарила охранников правопорядка за активную и результативную помощь, и тот же милицейский «газон» подвез нас к гостинице Шульца. По дороге я высунула голову в окошко и, притворяясь, что любуюсь видами, глубоко дышала свежим забортным воздухом. Блудный японец пропитался тюремно-казарменным духом и так ароматизировал салон – хоть сюрикен вешай!

Мы приехали в «Либер Муттер», и тут мои сомнения благополучно рассеялись. Японская братия, резвящаяся во дворе, встретила вонючего странника как родного. Его приветствовали криками и жестами, хлопали по плечам и одаривали улыбками. Такеши Нокамура расцвел, повеселел и отвечал дружелюбным соплеменникам частыми кивками и бурным шевелением пальцев. Лично мне этот язык жестов был так же непонятен, как и вербальное японское общение, однако беспокойство мое заметно улеглось. Если японцы признали странника своим, я приму это как факт, с удовольствием поставлю галочку в списке напротив фамилии Накамуры и с чистой совестью отправлюсь в койку – отдыхать от переживаний. А то что-то слишком волнительная у меня выдалась командировочка, так и до нервного срыва немудрено докатиться!

Едва я поставила ногу на первую ступеньку лестницы, ведущей на второй – спальный – этаж гостиницы, как меня окликнули:

– Танечка!

Я обернулась и остановилась. По коридору первого этажа ко мне приближался Борис Абрамович Шульц, да не один: следом за хозяином гостиницы резво трусило небольшое четвероногое. В первый момент я приняла его за собаку– бультерьера, но поняла свою ошибку сразу же, как только услышала звуки, издаваемые животным. Лже-бультерьер уютно похрюкивал.

– Вот, это вам, – торжественно объявил Шульц, снимая с руки ременную петлю плетеного поводка.

На другом конце собачьей привязи болтался поросенок. Он, похоже, был парень с характером и имел собственное представление о направлении своего дальнейшего движения. Едва Шульц ослабил поводок, свиненок тряхнул лопушистыми ушами и с цокотом припустил по коридору в сторону кухни.

– Рузочка, милая! Ты или закрой дверь, или убери с пола кастрюлю с кашей! – озабоченно крикнул вслед убегающему поросенку Борис Абрамович.

Затем он взглянул на меня с улыбкой, которая была одновременно и виноватой, и гордой, и объяснил:

– У вашего кабанчика превосходный аппетит!

Словечко «вашего» применительно к совершенно незнакомому свиненку побудило меня задать Шульцу совсем не тот вопрос, который созрел у меня первым (сначала-то я в режиме борьбы за санитарию и гигиену хотела поинтересоваться, почему это кастрюля с кашей стоит на полу), а совсем другой:

– Это мой кабанчик?

– А что? Разве он вам не нравится? – встревожился Борис Абрамович. – Помилуйте, Танечка, душечка, да ведь это лучший кабанчик из всех возможных! Красивый, здоровый, резвый! Можно сказать, идеальный кабанчик!

– Мистер «Свинячья Вселенная»! – сострила моя Тяпа.

– Уж вы мне поверьте, я-то в кабанчиках разбираюсь, у меня своя сеть шашлычных! – продолжал волноваться Шульц. – Кстати, вы обещали, что не будете его кушать. Ведь не будете же?

– Не буду, – согласилась я.

– И правильно, потому что этого поросенка нужно будет вернуть хозяевам, – Борис Абрамович заметно успокоился. – Я взял его для вас напрокат на сутки. С вас пятьсот рублей. По двадцать рублей в час, это совсем не дорого.

Я безропотно согласилась с этим утверждением, когда вспомнила существующие расценки на продажных двуногих. Райка Лебзон, бывшая моя однокурсница, а ныне доблестная труженица израильского борделя, в письмах с новой родины регулярно хвастается своими заработками.

– Пятьсот так пятьсот, только квитанцию потом дадите мне, ладно? – я вытянула из быстро худеющего бумажника пять сотенных бумажек и отдала их Борису Абрамовичу.

– Но если вы захотите насовсем кабанчика оставить, придется доплатить, – предупредил он.

– Вай ме! Вай, мои хачапури! – горестно заголосила в отдалении мадам Шульц.

В кухне все горизонтальные поверхности были заняты сырыми лепешками, которые Рузанна методично начиняла творожной массой, готовясь превратить в румяные вкусные пироги. Одна лепешка валялась на полу, и в качестве начинки на ней помещался мой поросенок. Он встал на круг теста всеми четырьмя ногами и с аппетитом трапезничал. Дождавшись, пока мой новый питомец покушает, я подняла валяющийся на полу поводок и повела кабанчика во двор.

Чихара был там, любовался видом заснеженных гор в компании соплеменников.

– Вот, это вам! – сказала я, вручив японцу перепачканного мукой поросенка торжественно и осторожно, как хрустальную вазу. – Подарок. Презент! Фром Раша виз лав!

Дожидаться ответной благодарственной речи я не стала. Одарила примолкших японцев материнской улыбкой (пусть только попробуют теперь по возвращении в город нажаловаться Сэму, что я не заботилась об их счастье!), отряхнула руки и пошла в свой номер.

Там было сумрачно, потому что ни я, ни отбывший поутру Ларик не потрудились раздвинуть шторы. Поскольку я собиралась немного подремать, меня эта светомаскировка вполне устраивала. Отчаянно зевая, я быстро разоблачилась до белья и уже хотела нырнуть под одеяло, когда из-под него вдруг показался всклокоченный блондинистый скальп, и приглушенный подушкой мужской голос недовольно молвил:

– Эй, ты, моль белая! Шагай отсюда! Я не заказывал обслуживание в номере!

– Что такое?! – я отпрыгнула назад, как робкая лань.

Под коленки мне угодила табуретка. Я сбила ее, а также попавшую под локоть деревянную вешалку для одежды и с грохотом развалившейся поленницы рухнула на пол, едва не приложившись затылком о металлическую раму кровати, на которой беспробудно дрых Славик. Павшие заодно со мной табуретка и вешалка образовали подобие баррикады, за которой спустя пару секунд нарисовался мужской силуэт пугающе атлетических очертаний.

– Дежавю! – с нервным весельем в голосе возвестила мне Тяпа. – Опять двадцать пять! Ты валяешься плашмя, как половая тряпка, а роскошный мужик смотрит на это безобразие с высоты своего двухметрового роста!

– Про половую тряпку – это ты зря! – укорила ее Нюня.

– Ах, как же ты боишься всего полового! – злобно прошипела Тяпа, с готовностью включаясь в вечные разборки на тему нашей с Нюней подавленной сексуальности.

– Цыц! – свистнула я обеим испуганным сусликом.

– Так! – удовлетворенно молвил красавец мужчина, присев на корточки и обозрев мое трепетное тело, наготу которого лишь в малой степени прикрывали трусики, лифчик и вешалка, полегшая на меня поперек, как шест, оторванный в ходе искрометного выступления темпераментной стриптизершей. – Это снова вы? Опять упали к моим ногам!

– Да идите вы со своими ногами! – тщетно пытаясь выползти из-под вешалки, огрызнулась я хамским голосом Тяпы.

– Я помогу, – предложил красавец и, ухватив деревянный шест, в который я вцепилась, как богомол в травинку, поднял меня вместе с этой палкой.

Мы стояли так близко, что я почувствовала тепло его большого тела. Надо сказать, что полноценному теплообмену мешало только белье – два небольших предмета нижней одежды у меня и один у него. Ну, и еще шест деревянной вешалки.

– Вы позволите? – светски спросил красавец, мягко отнимая у меня эту дубинку.

– Да, конечно, – пискнула я, загипнотизированная долгим взглядом опалово-серых глаз.

Мне не пришло в голову уточнить, на какое именно действие он испрашивает разрешение, а зря. Отодвинув в сторону разделяюший нас шест, атлант свободной рукой придержал мой затылок и с беспримерной дерзостью запечатлел на моих губах страстный поцелуй. Я просто оцепенела от изумления, буквально застыла, как парализованная! Некоторое время я никак не препятствовала наглецу, отчего жаркое лобзание затянулось настолько, что нахал решил перейти к следующей стадии процесса. Тут ему понадобились обе руки, он выпустил вешалку, а я машинально подхватила падающую палку и так же машинально треснула ею по златокудрой голове.

– Какого черта?! – искренне изумился он, отпуская меня и хватаясь за голову.

Я пригнулась, проворно поднырнула у него под локтем, подхватила с пола свои одежки и выскочила из номера, шарахнув дверью о косяк с такой силой, что пластмассовая цифирька «4» сорвалась с гвоздика и упала на пол.

В следующую секунду дверь номера, сделавшегося безымянным, задрожала, ручка задергалась, изнутри послышалась приглушенная брань, и я поскакала вдоль по коридору на одной ножке, на ходу натягивая джинсы и на три голоса (два внутренних и один внешний) проклиная свою судьбу. Почему, ну почему у меня все всегда складывается совсем не так, как у героинь любовных романов?!

Хакими Ногаи сидел на высоком барном стульчике у стойки ресепшена и с выражением читал вслух стихи русских поэтов в японском литературном переводе. Прочие интуристы внимали ему с умеренным интересом. Ногаи-сан относился к числу всезнаек, способных посрамить эрудицией современный компьютер, но, в отличие от компьютера, не ждал, пока кто-то проявит интерес к его обширным базам данных. Ногаи-сан нес свет знаний в темный японский народ по собственной инициативе, пресечь которую без хлороформа и огнестрельного оружия не было никакой возможности.

Участники японской делегации слушали чтеца-декламатора с тусклыми улыбками на пасмурных лицах. Глубина знаний, которыми Хакими Ногаи был залит по самую плешивую макушку, внушала им определенное уважение, однако рифмованные строки нагоняли невыносимую скуку. Искусственно стимулируя у соотечественников интерес к русской литературе, Ногаи-сан сопровождал каждое стихотворение пространным социально-историческим комментарием, который был призван утвердить кровную связь поэтических образов с реалиями современной российской жизни.

Стихийный литературный кружок как раз перешел к разбору и обсуждению одного из стихотворений Сергея Есенина, когда аккурат на словах «задрав штаны, бежать за комсомолом» в холл выскочила девушка, на бегу деловито осуществляющая вышеуказанную манипуляцию со своими собственными штанами. Это явление весьма оживило поклонников русской литературы.

– Комсомол – это молодежное коммунистическое движение, которое было широко распространено в России в прошлом веке, – поспешил проинформировать соотечественников всезнающий Ногаи-сан.

Японцы проводили крепкий джинсовый зад бегуньи одобрительными взглядами. Прозвучало предположение, что бежит она не иначе как за комсомолом, а это уже было любопытно, так как отчетливо пахло российской экзотикой.

– Где-то там есть комсомол! – обоснованно предположил одноглазый Мицуи Хирото, заинтересованно сверкнув неповрежденным оком в сторону кухни, куда проворно удалилась девица в джинсах.

– Вряд ли, – усомнился Хакими Ногаи, вспомнив исторические выкладки. – Комсомольская организация в России в настоящее время практически прекратила свое существование.

В этот момент вниз по лестнице со второго этажа гигантскими прыжками проскакал рослый молодой человек с гневно сверкающими очами. Он мчался вслед за бегуньей и, что характерно, также застегивал на ходу штаны.

– Комсомол есть! Он там! – вслед за проницательным Мицуи Хирото загомонили любознательные японцы, и вся ватага живо снялась с места, чтобы найти и своими глазами увидеть такой махровый анахронизм и пережиток коммунизма, как комсомол в его довольно редкой кухонной вариации.

Застегивая «молнию», я слетела на первый этаж, оставила без внимания непонятные крики японцев, сгрудившихся в холле, вихрем ворвалась в кухню и с разбегу налетела на Шульца, едва не опрокинув его в огромную кастрюлю с весело булькающим супом.

– Кто спал в моей кровати? – страшным голосом главы семейства трех медведей зарычала я, схватив Бориса Абрамовича за тесемки кухонного фартука.

Лямки жалобно треснули и оборвались. Борис Абрамович хлопнул глазами и открыл рот, забыв добавить к этому действию звуковое сопровождение.

– Я спрашиваю про мужика в моей постели! – напомнила я, как следует встряхнув Бориса Абрамовича за рубашку и лишив ее верхней пуговки.

Резко распахнувшаяся дверь кладовки стукнула меня по спине и сплющила с Шульцем в один большой сэндвич. Потом дверь отъехала обратно, оставив меня в склейке с Шульцем, и тут же послышались торопливые шаги.

– Вай ме! – голосом высокооплачиваемой наемной плакальщицы заголосила ревнивая Рузанна Шульц. – Какой позор! Муж мой, ты осквернил наш очаг!

Шульц, которому упомянутый очаг вкупе с горячей кастрюлей припек филей, взвизгнул и оттолкнул меня с порывистостью танцовщика, исполняющего зажигательный латиноамериканский танец. Под барабанную дробь осыпавшихся рубашечных пуговиц я отлетела прочь, унося с собой рваный кухонный фартук. Мое место у жаркого тела Шульца немедленно заняла Рузанна. В руке у ревнивицы была палка сухой колбасы, и она тут же пустила ее в ход, используя деликатесный пищевой продукт как банальную дубинку.

– Рузочка, ты не поняла! – отчаянно взвыл Борис Абрамович, ощутив на себе крепость хорошо выдержанного колбасного изделия.

А я тоже влипла спиной в некую обширную твердь, которую в первый момент приняла за стену, но поняла свою ошибку, когда предполагаемая стена туго обхватила меня крепкими руками. Я не по собственной воле совершила сальто в полтора оборота, а затем испытала мощный акустический удар.

– Какого черта ты дала мне по башке?! – проорал мой белокурый атлант.

– А чего ты лезешь со своими дурацкими поцелуями?! – обиженно крикнула я в ответ.

И совершенно некстати подумала, что теперь мне, наверное, придется заплатить владельцу «Либер Муттер» за поломку двери четвертого номера. Нисколько не удивлюсь, если выяснится, что этот дюжий придурок выбил ее вместе с косяком!

– Вай ме! Горе мне, горе! – на два голоса вопили Шульцы, извращенчески истребляя хорошую колбасу.

– Это мои-то поцелуи дурацкие?! – атлант оскорбился до глубины своей бессмертной души. – Скажи еще, что тебе не понравилось!

– И скажу! – вякнула я, но в следующий момент лишилась дара речи, потому что этот наглец, это нахальное мифологическое существо, этот полуголый атлант в джинсах «Версаче» плотно закрыл мне рот очередным дурацким поцелуем.

– Первые комсомольцы не верили в бога, провозглашали равенство полов и презирали институт брака, – на ходу вещал эрудированный Ногаи-сан голосом экскурсовода, следуя по коридору в направлении гостиничной кухни.

– А последние? – уместно поинтересовался Мицуи Хирото и первым толкнул дверь пищеблока.

Толпа интуристов хлынула в кухню и растеклась по стене с хорошим видом на центр комнаты.

– А последние комсомольцы, напротив, свято чтили моральный кодекс молодого коммуниста и боролись с распущенностью, – неуверенно промямлил Хакими Ногаи, впервые в жизни усомнившись в истинности своих энциклопедических познаний.

Посреди кухни страстно целовались полуобнаженный мужчина и девица в незастегнутых джинсах и футболке, надетой наизнанку. На заднем плане пожилая пара с садомазохистским задором вела подвижную игру с многофункциональным предметом эллиптической формы.

– Как видно, распущенность победила, – с тонкой улыбкой заметил Мицуи Хирото.

– Прошу прощения, – притихшего Хакими Ногаи застенчиво тронул за рукав один из любознательных участников японского литературного кружка. – Скажите, уважаемый, а в этот чудесный русский комсомол принимают иностранцев?

– Дурацкий поцелуй? – едва отклеившись от меня, требовательно спросил обидчивый атлант.

– Скажи, что дурацкий, и пусть он опять доказывает обратное! – быстро подсказала Тяпа.

– Скажи, что не дурацкий, и пусть он отстанет! – взвизгнула испуганная Нюня.

– Ну, как сказать… – замялась я, так и не определившись со стратегией и тактикой.

– Что, не разобралась? – любвеобильный атлант ухмыльнулся и вновь вытянул губы трубочкой, но я быстро отвернула голову и вежливо пробормотала:

– Спасибо, больше не надо!

Тут в поле моего зрения попали Шульцы, занятые перетягиванием сервелата, и я сочла нужным предупредить:

– Борис Абрамович, если это закуска к обеду, то скажу сразу: я не буду платить за некондиционную колбасу!

Эта информация чудесным образом лишила Шульцев всякой воинственности.

– Почему – некондиционная? Это очень даже хорошая колбаса! – забубнил Борис Абрамович, в то время, как Рузанна принялась безрезультатно заглаживать вмятины на батоне. – А что побитая немножко, так это ничего, не страшно, китайцы вон утку по-пекински специально палками бьют!

– Это они, что ли, бьют уток палками? – грозный атлант развернулся в сторону японцев.

Меня порадовала проявленная красавцем любовь к животным, но я вовремя вспомнила, как он вспыльчив и силен, и поспешила вывести своих подопечных из-под подозрения в жестоком обращении с пернатыми:

– Это не китайцы, это японцы.

– А у них как с утками? – Мне показалось, что атлант уже забавляется.

– С утками у них хорошо, – проворчала я. – У них со свиньями напряженка. Кстати, о свиньях.

Я шагнула к вздрогнувшему Борису Абрамовичу и спросила его, понизив голос, чтобы не слышал гневливый атлант:

– Что за свинью вы мне подложили? Почему в моей постели лежал этот тип?

– Неужели в вашей постели? – глазки Шульца забегали, как встревоженные муравьи. – Это недоразумение, молодой человек просто перепутал кровати.

– Вы хотите сказать, подселили его в мой номер, не спросив меня и даже не предупредив?

– Но ведь ваш друг, господин Мухачев, уже выехал из гостиницы и освободил койко-место, – промямлил Шульц.

– И что теперь? Без спросу подселять на место моего друга совершенно незнакомого мужика?!

Я так сильно разозлилась, что выхватила у Рузанны помятую колбасину и замахнулась ею на жадного и бессовестного Бориса Абрамовича.

– Да ладно! Долго ли познакомиться? Я Никита, а тебя как зовут? – бесцеремонно встрял в наш разговор белокурый атлант.

– Ее не зовут, она сама приходит! – некстати сострила моя Тяпа, имея в виду смерть с косой.

Клянусь, в этот момент я готова была под корень скосить и алчного Шульца, и наглого Никиту. Однако никаких режущих инструментов у меня при себе не было, и я ограничилась тем, что с размаху стукнула по столу колбасой. Сервелатная дубинка переломилась пополам, что не произвело заметного впечатления на дубовый стол, но исторгло мучительный стон из впалой груди экономного Бориса Абрамовича.

– Зарубите себе на носу! – загудела я, в воспитательных целях жестоко кромсая покалеченный колбасный батон о ребро столешницы. – Порядочные девушки не спят с кем попало! Я категорически не желаю жить в одном номере с этим… с этим…

– С Никитой, – подсказал атлант, улыбнувшись мне ласково, как капризной малютке, трогательно очаровательной в своем бессмысленном бунтарском порыве.

Борис Абрамович принялся многословно и неубедительно врать о нехватке в его мини-гостинице благоустроенной жилой площади.

– К черту комфорт! – сурово оборвала его я. – Пусть он спит в чулане на раскладушке!

– Э, нетушки! – воспротивился атлант, продолжая противно скалиться. – Лично я заплатил за суперлюкс!

– За номер для новобрачных, – зачем-то подсказала Рузанна, которую вообще-то никто ни о чем не спрашивал.

Я мрачно посмотрела на нее, потом на опечаленного Шульца (он виновато развел руками), а затем пристально взглянула на Никиту. Атлант улыбался широко и полнозубо, как прямой потомок Чеширского кота и тигровой акулы.

– Номер для новобрачных! – с намеком повторил он, бестрепетно выдержав мой испепеляющий взгляд. – Понятно теперь, почему я сразу же полез целоваться?

– Вообразил, что девушка идет в комплекте с брачным ложем? – зло съязвила я.

– Раздетая девушка! – безжалостно напомнил нахал.

Я шумно выдохнула: крыть было нечем.

В наступившей тишине активизировались японцы.

– Хаси-маси камасамора? – что-то в этом роде настойчиво спросил один из них, робко притронувшись к моему локтю.

– Моя твоя не понимай, – отбрыкнувшись, сердито ответила я.

– Камасамора! Вэ эр ка эс эма! – закрякал он по слогам.

– Комсомол? ВЛКСМ? – насторожил ушки на диво сообразительный атлант.

Заинтересованные японцы дружно закивали.

– Похоже, господа интуристы интересуются коммунистической символикой? Комсомольские значки, пионерские галстуки, октябрятские звездочки, билеты членов профсоюза?

Борис Абрамович отмер, зашевелился, открыл рот. Заметив это зорким глазом полубожественного создания, атлант Никита любезно посоветовал японцам:

– А вы обращайтесь к Борису Абрамовичу, он что-нибудь придумает. Да, товарищ Шульц?

– Так точно!

– Цирк на проволоке! Маппет-шоу! – злобно прошипела я, шваркнув на стол измочаленную колбасу и развернувшись к двери. – А идите вы все! Я сама буду жить в чуланчике!

Думаете, кто-то стал меня отговаривать? Как бы не так!

– У нас отличный чуланчик, там вам будет даже лучше, чем в номере! Очень уютно, тихо и совсем не дует из окна! – радостно уверил меня воспрянувший духом Борис Абрамович.

– А я принесу вам раскладушку, – с готовностью вызвалась его добрая супруга.

Кто-то из японцев вежливо придержал для меня дверь.

– И ты, Брут! – с укором сказала я любезному самураю, однако понята не была и вынуждена была удалиться, притворяясь, будто вполне довольна развитием событий.

Убить хотелось всех и каждого. Мы с Тяпой с сожалением подумали, что вместо подержанного мобильника нужно было покупать у Электроника со товарищем пулемет. И комплект серебряных пуль повышенной убойности!

– Ну, козел-собака! – ругалась моя Тяпа, сатанея при одном воспоминании об издевательской улыбочке атланта Никиты. – Вот погоди, я до тебя доберусь! Уж я тебе покажу!

Нюня жалко скулила и пряталась в подсознании. Там в черном омуте ворочалось невыразимое – я даже не рискнула его разглядывать. Зная Тяпу, можно было не сомневаться: то, что она покажет атланту, когда до него доберется, не снилось ни отцам-основателям святой инквизиции, ни идейным вдохновителям немецкого порно.

Тверской-Хацумото по-прежнему пребывал в холле, только уже не сидел, а лежал на диванчике, который был слишком для него короток. Какая-то добрая душа сняла с переводчика ботинки и подставила под ноги мягкую табуреточку. Ступни спящего, облаченные в тонкие носки, зябко ерзали по дермантину, зато теперь Гаврик стал похож на человека, а не на восковую персону.

– Гаврила! – позвала я.

– У-гу, – хворым филином слабенько ухнул он в диванную подушку.

– Ты спишь?

– У-гу.

– А проснуться ты вообще когда-нибудь планируешь? Между прочим, пока ты безответственно дрыхнешь, я тут одна-одинешенька пасу наших общих японцев! – я с готовностью выплеснула на переводчика накопившееся раздражение.

– У-гу.

– По-моему, Гаврила тебя не слышит, – высказалась Нюня. – Похоже, это у него храп такой оригинальный, не на «хр-р», а на «у-гу». Интересно, с чего бы это? Может, наш переводчик не только говорит, но и храпит по-японски?

– Мне лично гораздо более интересно другое: кто принес этому полиглоту водки? – зоркая Тяпа мгновенно разглядела под раскидистым фикусом наполовину пустую бутылку «Столичной». – Поймать бы заразу да бутылкой этой по кумполу, по кумполу!

– Надо строго предупредить Шульца, чтобы он ни в коем случае не давал больше Гавриле спиртного, – рассудила Нюня.

Это было здравое соображение, но мне ужасно не хотелось возвращаться в кухню к Шульцу, его супруге, сексуальному пирату Никите и многочисленным японским друзьям. Я чувствовала, что при малейшей провокации Тяпа моя не сможет удержаться и настучит по кумполу всем без разбору. В принципе Шульцев с атлантом можно и поколотить, не жалко, но вот за избиение подотчетных самураев Сема Кочерыжкин не погладит меня по головке. То есть опять же по кумполу.

Тяпино дурацкое словечко прилипло ко мне, как банный лист. Заметив это, Нюнечка, вечно озабоченная моим культурным ростом, сподобила меня подобрать книжку, выпавшую из кармана Тверского-Хацумото. Это оказался специализированный русско-японский словарик, густо нашпигованный деловой лексикой.

– Ничего, почитаешь немного, пополнишь словарный запас, – назидательно сказала моя внутренняя умница противным голосом пай– девочки, отличницы-медалистки.

С русско-японским разговорником в одной руке и ополовиненной водочной бутылкой в другой я проследовала в чуланчик, который сама же, дура такая, вытребовала себе под временное пристанище. Спиртное, в отличие от словаря, я взяла не в личное пользование, а на временное хранение. Я не собиралась пить водку, просто хотела, чтобы и Гаврила ее больше не пил. Мне было нужно, чтобы наш переводчик восстал из мертвых и полумертвых. Я изнемогала под тяжестью единоличной ответственности за японских товарищей и очень хотела с кем– нибудь этот груз разделить.

В комнатенке размером приблизительно два на три метра уже стояла раскладушка совершенно казарменного вида. На ней лежал туристический фонарик. Я взяла его, со вздохом опустилась на зеленый – точнее, цвета хаки – брезент спартанского ложа, включила осветительный прибор и его лучом, а также собственным унылым взором, обвела свои новые апартаменты.

Шульц не соврал, в чуланчике и впрямь было очень тихо: картонные коробки с неизвестным содержимым, высоким штабелем сложенные по периметру помещения, создавали прекрасную звукоизоляцию. И из окна действительно совсем не дуло – просто потому, что никакого окна не было и в помине. Что до уюта, о котором с преувеличенным восторгом упоминал Борис Абрамович, то его в некоторой степени создавали банки с вареньем и соленьями. Их глянцевые бока смутно угадывались в темноте погреба, беспрепятственный доступ к которому открывал квадратный проем в дощатом полу. Я опасливо подумала, что надо бы мне не забыть на ночь глядя соорудить вокруг этого провала какую-нибудь заградительную систему. Иначе старая пионерская привычка бегать после отбоя на водопой и в уборную приведет к тому, что следующим моим скорбным ложем будет продавленная койка в травматологии. Или вообще тихий уютный склеп – кладбищенский суперлюкс.

Тут мое гордое и отвратительное одиночество нарушил телефонный звонок.

– Танечка, миленькая, спасай! – в трубке моего нового мобильника хрустальной слезой зазвенел высокий девичий голос.

– Кого на этот раз? – хмуро поинтересовалась я.

Внутренние мои сидели тихо и не высовывались. Даже Тяпа, в высшей степени подверженная глупым героическим порывам, не выпрыгнула вперед с поднятой рукой и зазывным добровольческим кличем: «А вот кто со мной на пулеметы?!» После того как в результате последней волонтерской акции я получила в долгосрочное распоряжение проблематичную японскую команду, у меня напрочь пропало желание оспаривать лавры героя всех времен и народов у голливудской топ-тройки Джеймс Бонд – Супермен – Человек-Паук.

– Таня, миленькая, мне срочно нужна твоя помощь! – пролепетала Танюша, явно смущенная моим неласковым тоном. – Прости, что беспокою тебя на отдыхе…

Я саркастически крякнула.

– Но шеф дал срочное задание, с которым я без тебя не справлюсь!

– Ладно, что за задание? – со вздохом спросила я.

Отказать в помощи хорошему человеку всегда было выше моих сил.

– Тань, шеф вчера привез из Шанхая диск с китайскими инвестиционными проектами и велел нам взять его за образец презентационной продукции.

– Ну и возьмем, какие проблемы? – не поняла я.

В прошлом месяце нам велено было взять за образец презентационной продукции китайскую сувенирную ручку с проектором. Металлическая палочка исторгала из себя призрачный голубой свет, в круге которого возникали очень симпатичные иероглифы. Мы заказали в Пекине такое же стило с патриотичным текстом «Да здравствует Кубань!», и китайские труженики добросовестно изготовили для нас две тысячи ручек… А потом соплеменные труженикам таможенники не разрешили перевозить ручки вместе с прилагающимися к ним батарейками, и мы всем отделом три дня впихивали в две тысячи крепко завинченных стальных ручек восемь тысяч маленьких увертливых батареек… Я вспомнила, как это было, и убежденно сказала:

– Диск – это пустяки!

Мне никогда не доводилось слышать о дисках со встроенными элементами питания.

– Диск – это проблема! – не менее убежденно возразила Таня. – Понимаешь, шеф назвал номера проектов, которые нужно переадресовать по принадлежности другим департаментам, но в списке на диске они озаглавлены так, что я ничего не понимаю!

– По-китайски, что ли?

– По-дурацки! Тань, я сброшу тебе эти перлы по электронке. Посмотри, ради бога, может, ты, как спец по русской литературной речи, разберешься, что к чему.

Лесть – неотразимое оружие. Разумеется, я пообещала коллеге применить свои недюжинные филологические и лингвистические способности для решения ее задачки, и, разумеется, пожалела об этом сразу же, как только закончила телефонный разговор. Мало мне своих проблем, я еще и чужие на баланс принимаю!

Список из семи фраз на языке, который китайцы нагло назвали русским, пришел спустя пару минут. Ознакомившись с ним, я поняла, что Танюшка не зря кликнула меня на подмогу. Каждое предложение содержало в себе загадку!

Одни шарады были попроще, другие посложнее, некоторые же и вовсе показались мне неразрешимыми. Положим, не нужно быть Конфуцием, чтобы установить смысл пассажа «объект глубокой обработки серийных продуктов организменной горной черной свинины Цзилиньского делового АООТ». В общем-то, ясно было, что деловые цзилиньцы поставили на поток производство некоего глубоко переработанного свинства. Но конкретных вариантов имелось как минимум два, и я так и не смогла определиться, идет ли речь о тушонке из мяса диких горных кабанов, либо о черном свином дерьме, каковое хозяйственные китайцы могли превращать в удобрение. А разница между конечными продуктами, согласитесь, есть! Поразмыслив, я решила переадресовать загадочный цзилиньский проект департаменту сельского хозяйства. Как ни крути, а свиньи – это по их части.

Зато с объектом «промышленный сад чулочно-носочных изделий» я расправилась походя. Отогнала возникшее было в воображении видение Чудо-дерева, придуманного Чуковским, и постановила в данном контексте считать «сад» синонимом слова «завод». Не возникло у меня проблем и с «объектом распадающихся столовых заборов». Очевидно, заборы китайский переводчик перепутал с приборами. Скорее всего, речь шла об одноразовой посуде, подлежащей вторичной переработке.

«Объект особо специальных материалов для сараев Хуньчиньского заграничного района» заинтересовал меня лишь с точки зрения вопиющего нарушения принципов социальной справедливости. Почему это только жителям Хуньчиньского (да еще заграничного) района дарована привилегия обладать VIP-сараями из неких особо специальных материалов? Мой дедуля, переквалифицировавшийся на старости лет в садоводы-любители, тоже не отказался бы от импортного спецсарая ручной китайской сборки!

«Государственный образцовый проект напитков оротовых порошков плюмулы кукуруз и волокнистых продуктов» я, не вникая в суть абракадабры, отписала в департамент промышленности, «объект о поролоне с различием» – туда же. Но «объект комплексного освоения Бэйчинской солодки Маши и искусственной солодки» поставил меня в тупик! Я так и не поняла, какую-такую гнусность имел в виду китайский переводчик?! Чудилось мне нечто порочное, откровенно сексуальное, глубоко извращенное. Как-то даже по-женски жалко стало Бэйчинскую солодку Машу, которую с таким цинизмом предлагалось осваивать комплексно, чуть ли не в режиме групповухи, имея в качестве альтернативного объекта для освоения Машин искусственный аналог!

– Вот оно, жесткое китайское порно! – заключила моя Тяпа.

Тут мои раздумья о разнообразии существующих в мире эротических утех нарушил новый телефонный звонок. Танечка интересовалась, удалось ли мне внести ясность в пасмурный русско-китайский слог. Я не скупясь поделилась с ней своими соображениями и выключила телефон.

То есть я подумала, что выключила, а оказалось – нет. К новому мобильнику я еще не привыкла и то и дело нажимала какие-то не те кнопочки.

– Ой! А это еще что такое? – я с удивлением уставилась на экранчик, после нажатия на очередную неправильную кнопочку неожиданно украсившийся сложным геометрическим орнаментом.

Присмотревшись, я поняла, что это вереница затейливых иероглифов – то ли японских, то ли китайских. Это открытие меня взволновало. Не потому, что я прежде никогда не видела иероглифов – очень даже видела, вся реклама нашего кубанского форума в Китае была выполнена такими дивными этническими закорючками, – просто у меня возникло одно очень неприятное соображение. Я проверила его, бессистемно потискав кнопочки, и убедилась, что в памяти телефона хранится русско-японский словарь.

– М-да, нехорошо получилось, – быстро смекнув, чем это пахнет, задумчиво протянула моя Тяпа.

– Погодите-погодите! – заволновалась Нюня. – Вы думаете, это мобильник кого-то из наших японцев?

– А много ли в российской глубинке найдется людей, способных забить тридцать два мегабайта машинной памяти японскими иероглифами? – задала я встречный вопрос.

– Резонно, – согласилась Тяпа. – И что получается? Получается, что ты, Танюха, не просто краденый мобильник купила. Ты купила мобильный, украденный именно у того человека, о безопасности и благополучии которого должна неусыпно заботиться!

– Может, японец сам продал телефон тому парнишке? – предположила Нюня.

По тону было ясно, что она сама не верит в такую вероятность.

– Ага! Подарил! – фыркнула Тяпа.

А я немного подумала и решила:

– Вот закончится наше изгнание, я обязательно разберусь, чей это телефон, и верну его законному владельцу.

Это благородное решение отчасти успокоило мою совесть по имени Нюня.

– Обед! Обед! – с преувеличенно ласковыми интонациями пастушки, сзывающей заблудших овечек, покричала в холле мадам Шульц.

Я решила, что вполне обойдусь без трапезы, это пойдет на пользу и моим нервам, и моей фигуре.

Минут через пять, когда все прочие постояльцы «Либер Муттер», по моим расчетам, собрались в столовой, я проскользнула в тот номер, который еще недавно считала своим. Предчувствия меня не обманули, атлант Никита в припадке буйства сломал-таки замок, так что дверь была приоткрыта, и я без труда проникла в помещение. Собрала в охапку свои вещички и окончательно переселилась в тихий и темный чуланчик без сквозняков и соседей.

Подсвечивая фонариком, я пролистала русско-японский словарик Тверского-Хацумото, но не смогла в достаточной степени увлечься этим полезным печатным изданием. Поэтому развлекла себя тем, что легла на пол, свесила в люк голову и руку с фонариком и в максимальном приближении изучила банки с заготовками. Мысль о том, что при наличии желания, лестницы и консервного ножа я запросто могу жестоко объесть противного жадину Шульца, грела мне сердце.

Разглядев в первом ряду банку с моим любимым клубничным вареньем и запомнив ее расположение, я прикрыла пугающий черный проем просторной разлапистой картонкой, которую получила, разобрав одну коробку из обширного штабеля. В ней помещались приржавевшие жестянки с зеленым горошком, из которых я соорудила премилый лилипутский заборчик вокруг провала. Обезопасив, таким образом, себя от случайного падения в склеп с провиантом, я завалилась на раскладушку, сунула под голову томик русско-японского словаря и стала призывать Морфея, в объяитях которого бедная усталая девушка могла бы забыться сладким сном.

Надо ли говорить, что древнегреческий бог сновидений мерещился мне высоким молодым мужчиной атлетического телосложения, с серыми глазами, светлыми волосами и нахальной улыбкой?

Глава 9

Уснуть мне не удалось. Тихому часу помешали не только мысли о сексапильных красавцах из древнегреческого пантеона, но и беспокойство о моей собственной безопасности. Поворочавшись с боку на бок, как голодная Баба– яга из русской сказки, примерно с полчасика, я освободила раскладушку от тяжести своего бренного тела.

На внутренней стороне двери чулана не имелось ни щеколды, ни задвижки. Удивляться этому, в общем-то, не стоило: чуланы, кладовки, шкафы, морозильные камеры и прочие подсобные помещения, которые по умолчанию считаются нежилыми, крайне редко оснащаются внутренними запорами в расчете на психов, которым приспичило бы прятаться от внешнего мира в продовольственных складах.

– У кого вообще могло возникнуть подобное желание? – добросовестно задумалась над вопросом моя Нюня. – У монаха-отшельника, страдающего булемией?

– И у нашей Танюхи! – захохотала Тяпа.

– Помолчали бы вы! – пробурчала я, подтаскивая к двери коробку, полную жестянок с горошком. – Шутки шутить все горазды, а тяжести ворочаю я одна!

Второе и третье «я» устыдились и оставили меня в покое (Тяпа, правда, замолчала не раньше, прежде чем с чувством напела мне в помощь куплет из старинной бурлацкой песни «Дубинушка»). Я придавила незапирающуюся дверь башенкой из трех коробок, поставленных одна на другую, и только после этого вновь завалилась на раскладушку.

Баррикада из банок с бобовыми оказалась плохой заградительной системой и хорошей сигнальной. Когда три коробки по сорок восемь жестянок в каждой грянули на пол, послышалось громовое «Бу-бух!», и моя раскладушка подпрыгнула, как испуганный козлик. Она даже проблеяла что-то жалобно-скрипучее.

– По местам стоять, с якоря сниматься! – машинально пробормотала я, катапультируясь с брезента.

В чулане было темно, но в щель открытой двери протянулась светлая дорожка из коридора. Сначала она стала шире – дверь еще приоткрылась, а потом почти пропала: свет заслонила крупная темная фигура.

– Кто это? Что вам надо?! – трепыхнулись мы с Нюней, пока Тяпа шарила по полу в поисках упавшего фонарика.

– Привет! – весело произнес знакомый голос.

Снайперски наведенный луч фонарика высветил довольную физиономию Никиты. Я качнула фонарик вверх-вниз, и размытый круг света послушно пробежался по фигуре современного атланта с головы до ног и обратно.

Красавец уже не был топлесс («Увы!» – вздохнула моя бесстыжая сущность), он надел к синим джинсам голубую майку с задиристой надписью: «I am vandal».

– «Я вандал», – без труда перевела моя внутренняя умница.

В это легко было поверить. С такой мускулатурой атлант запросто мог крушить целые цивилизации! Кстати, скаля зубы, как конь (вне всякого сомнения, троянский), незваный гость прятал свои верхние конечности за спиной. Я поднялась на цыпочки, чтобы посмотреть, что у него в руках. Меня не особенно удивило бы, окажись там шипастая палица или обоюдоострый меч.

– Сюрприз! Я принес тебе кое-что! – радостно возвестил Никита, отступив на шаг, чтобы я не узнала его секрет раньше времени.

– Массу неприятностей! – согласно кивнув, ехидно сказала я.

– Не угадала, попробуй еще раз, – атлант нисколько не обиделся.

– Извинения?

– С чего бы это? – он вроде искренне удивился. – Снова мимо!

– Черную метку? Что, опять нет? Все, я сдаюсь! – я энергично помотала головой, заодно растрепав примявшуюся прическу, чтобы она смотрелась поживописнее.

– Я принес тебе ключи! – торжественно сообщил Никита.

– От квартиры, где деньги лежат? – не удержавшись, съязвила я.

– Тебе виднее, – он пожал плечами, и я против воли залюбовалась выразительной игрой мускулов под тонкой трикотажной тканью. – Это же твои ключи.

Я с трудом отклеила размытый взгляд от соблазнительных бицепсов-трицепсов и сфокусировала его на серебристом колечке с болтающимися ключиками – маленькими, явно не от амбара с сеновалом.

– А неплохо бы с ним на сеновал! – мечтательно шепнула Тяпа.

– В следующей жизни, – буркнула я.

Самоедка Нюня во весь голос кричала, что такой роскошный мужик мне, замухрышке, не пара.

– Откуда они у тебя? – хмуро спросила я Никиту, подбородком указав на ключи.

– Под кроватью нашел.

Победно улыбнувшись, красавец взял меня за руку и церемонно надел кольцо с ключами мне на пальчик, чем страшно меня смутил.

Пока я, горячо краснея, беззвучно разевала рот в тщетной попытке изречь какую-нибудь остроумную колкость, атлант послал воздушный поцелуй, повернулся и легкой походкой гимнаста зашагал прочь.

– Вот и вся любовь, – с сожалением пробормотала Тяпа.

– И прекрасно, пусть идет себе с богом, – с облегчением вздохнула Нюня, пугающаяся тет-а-тетов пуще глада и мора.

Я захлопнула дверь, пинком придвинула к ней коробку и вернулась на раскладушку. Усилием воли отогнала мысль о мягком и просторном – не чета раскладушке – сеновале и при свете фонарика рассмотрела колечко с ключами.

Определенно, ко мне эта Никитина находка никакого отношения не имела. У меня таких кукольных ключиков не было с тех самых пор, как хулиганистый Витька Пасочкин в пятом классе подло украл мой прелестный дневничок с золотистым замочком в виде сердца, сплющенного дорожным катком. Ключа от дневника у Витьки не было, но это не помешало ему взломать несерьезный замочек перочинным ножиком и узнать все мои девчоночьи секреты. Когда маленький негодяй крикнул на весь класс: «Слышь-те, чуваки, а Иванова-то втюрилась в нового физрука!» – я страшной клятвой поклялась никогда больше не доверять тайны своего сердца предательской бумаге и в тот же день выбросила уже ненужный золотой ключик в мусорный контейнер. Кстати, наш физрук– практикант Игорь Николаевич был очень даже ничего, высокий, симпатичный, с прекрасной фигурой. Видимо, меня уже в ранней юности привлекали мужчины спортивного телосложения.

– Не отвлекайся, пожалуйста, – попросила Нюня, заметно нервничая (она всегда нервничает, когда я думаю о симпатичных представителях противоположного пола – неважно, оптом или в розницу). – Вернемся к ключам. Мне кажется, их мог уронить под кровать Ларик, ведь он спал в том же номере.

– Или же ключики посеял водитель «Икаруса» Славик, который спит в том номере прямо сейчас, – подсказала Тяпа. – Надо бы спросить у Никиты, под которой из двух кроватей он нашел эти ключи.

– Сдается мне, кое-кто просто ищет повод для новой встречи с красавчиком! – тут же уличила ее Нюня.

– Не буду ни о чем спрашивать Никиту, поберегу нервы, – успокоила ее я. – Спрошу лучше у Славика, когда он проснется, не терял ли он ключи. Насчет Ларика можно не беспокоиться, единственный ключ, утрата которого могла его огорчить, торчит в замке зажигания его «газика».

Нюня похвалила меня за здравомыслие, а Тяпа отругала за малодушие. Одинаково безразличная и к комплименту, и к упреку, я посмотрела на часы, стрелки которых красиво светились в темноте зелененьким, посчитала и решила, что засоня Славик, скорее всего, еще отдыхает после утомительной поездки по горной дороге. Проверять, так ли это на самом деле, я не рискнула, потому как боялась столкнуться в номере с красавцем Никитой и растерять при встрече с ним остатки душевного спокойствия.

– Господи! – безнадежно вздохнула Тяпа. – Что же мне с вами, трусихами, делать?

Вопрос был чисто риторический, не вопрос даже – так, простая формальность. Тем не менее моя неугомонная сущность и на него нашла ответ:

– А давайте сообразим на троих!

И, пока Нюня подыскивала слова для вежливого отказа, я быстро сказала:

– А давайте! – и мелкими глотками, как противную, но полезную микстуру, выпила оставшуюся в Гаврилиной бутылке водку.

После этого долгожданный сладкий сон пришел ко мне без долгих уговоров, и с мускулистым Морфеем во сне тоже все сложилось к полному Тяпиному удовольствию.

– Я тебе, Вася, так скажу: кругом одни козлы! – с аптекарской точностью наполняя рюмки, убежденно сказал Василию Ласточкину его шурин Санька.

Василий с ненавистью посмотрел на засиженный мухами плакат-календарь с изображением рогатой скотины, представленной в подписи к снимку как «архар горный», и убежденно кивнул. Козлов и разных прочих архаров Василий видел вокруг себя немало.

Первым и главным козлом, безусловно, был бригадир Серопузов, принудивший Ласточкина согласиться на унизительный договор, по которому все деньги, заработанные Василием в поте лица, получала из рук бригадира жена Ласточкина Наташка. Такое положение дел спасало от бескормицы семейство Ласточкиных в целом, но обрекало на голодный алкогольный паек Василия лично. Чтобы найти деньги на пьянку, ему все время приходилось напрягаться, а этого он делать не хотел. Он хотел сидеть в пропахшей укропной водой и воблой дешевой забегаловке «Бабьи слезы», пить пиво с водкой и плевать сверху вниз на всех горных козлов мира.

– Серопузов козел, – Василий подвел итог своим безрадостным мыслям и потянулся за рюмкой.

– Ну, за нашу победу! Вздрогнем! – скороговоркой сказал Санька и опрокинул стопку.

Они синхронно вздрогнули за победу, не уточняя, за какую именно. Благо отечественная история победами была богата, и одних только дней воинской славы России хватило бы, чтобы пьянствовать круглый год. Тем не менее, схрумкав щепоть соленой капусты, шурин развил свою мысль:

– Мы их, гадов, сделаем! – заявил он.

Василий вновь без комментариев понял, что гады в данном контексте синонимичны козлам, и эхом повторил:

– Сделаем.

– Мы им ноги вырвем и спички вставим! – кровожадно хохотнул Санька и закурил, для начала использовав спички по прямому назначению. – Будут знать, как хорошего человека накалывать, козлы!

– Шульц скотина, – Ласточкин наконец высказался строго по существу. – Ты погляди, сколько земли он у меня оттяпал!

Он кивнул на окошко, из которого видна была старая яблоня в полукружьи заборной сетки.

– И еще кирпичи тырит, козел! – поддакнул сердитому Ваське шурин.

Ласточкин насупился и засопел. Произвол, учиненный на его участке бессовестным Шульцем, вызывал у Василия двойственное чувство. С одной стороны, ему очень хотелось высоко поднять дубину народной войны и надавать ею жадному соседушке по загребущим лапам. С другой стороны, не хотелось вступать в открытое противостояние, заведомо обреченное стать затяжной позиционной войной с непредсказуемым результатом. Васька Ласточкин был достаточно самокритичен, чтобы понимать: он не сможет долго бодаться с Борисом Абрамовичем, вооруженным тысячелетним терпением народа Израилева. Через неделю-другую порывистый и эмоциональный Василий неизбежно пошлет стратегию с тактикой к чертовой бабушке и уйдет в очередной запой, после чего хладнокровный и выдержанный Шульц сможет не только закрепиться на завоеванных позициях, но и начать захват новых плацдармов. Ситуация была заведомо проигрышная, но шурин подзуживал, и Ласточкин принял решение:

– Проучить козла, чтобы впредь неповадно было!

О том, что со стороны участка Шульца на территорию Ласточкина совершаются захватнические набеги, Василию доложил сосед, великовозрастный оболтус Яшка. Он, мол, своими глазами видел, что Борис Абрамович оккупирует Васькину землю. При этом на прямой вопрос, какого черта делал на чужом участке сам Яшка, пронырливый соседушка не ответил.

– Разворуют у тебя, дурень, последнее! – запричитала Васькина жена Наташка. – Ах ты, пьянь бестолковая! И дачку не построишь, и земли лишишься, и стройматериалы все злыдни растащут! А ну, пшел вон из дома! Ступай на участок, сиди там в вагончике и добро стереги!

Ласточкину совсем не хотелось переселяться из теплого дома в похожий на некомфортабельную собачью будку дощатый вагончик, но деревянная скалка в руках Натальи оказалась весомым аргументом. К счастью, одинокого бдения на руинах долгостроя не случилось, шурин Мишка по доброй воле вызвался составить Василию компанию. Как выяснилось позже (уже вне зоны видимости Натальи), у Мишки имелась литровая бутыль виноградной самогонки, которая сильно скрасила мужикам посиделки в вагончике.

Они так увлеклись распитием спиртного напитка, что заметили злоумышленника только после того, как он свалил с яблони пустой скворечник, очень удачно ухнувший в старое жестяное корыто. Металлический грохот привлек внимание горе-сторожей, они сунулись к окошку и под прикрытием пыльной ситцевой занавески рассмотрели незваного гостя. Личность его идентифицировать было трудно, так как он глубоко, по самые глаза, натянул на голову шерстяную шапочку, а нижнюю часть лица спрятал за поднятым воротником куртки.

– Это еще что за козел? Вроде не Шульц! – первым высказался Мишка. – Шульц ростом повыше будет.

– Просто он пригнулся, – безапелляционно заявил Васька, который уже успел свыкнуться с мыслью, что его грабит не кто-нибудь, а именно бессовестный сосед.

Василия Ласточкина последовательно воспитывали октябрятская, пионерская и комсомольская организации, основным результатом чего стало его стойкое нежелание изменять своим убеждениям. Любым. Включая даже «Шульц – вороватый козел».

– В черное оделся, конспиратор! – в голосе Мишки прозвучало невольное одобрение. – Смотри, какой продуманный, козел!

Продуманный козел в черном меж тем подобрался к куче кирпича, вытянул из нее один и взвесил в руке.

– Пять кило, – прокомментировал Мишка.

Тип вытянул из кармана черной куртки газетку, аккуратно завернул в нее кирпич и спрятал получившийся сверток в чемоданчик. Мишка издевательски захихикал:

– Вот вшивая интеллигенция! Смотри-ка, он будет по одному кирпичику носить!

– Доходяга! – пренебрежительно выдохнул Ласточкин, насмешливо ухмыльнувшись.

При виде того, какими смешными темпами идет расхищение его добра, Василий повеселел. В куче, на которую покусился незадачливый воришка, было пять тысяч кирпичей. Зачаточных знаний арифметики, полученных Ласточкиным в начальных классах, хватало, чтобы подсчитать: в ближайший год преступная деятельность слабосильного злоумышленника не причинит Василию заметного имущественного ущерба. Можно было жить и пить совершенно спокойно!

– А давай за тружеников? – гениально угадав настроение Ласточкина, предложил Мишка. – За нормальных мужиков, которые днем и ночью, не смыкая глаз и не покладая рук!

Приятели вернулись к столу, взяли в руки рюмки и некоторое время действительно их не покладали. Однако спустя еще некоторое время от скромного застолья и сопутствующего разговора на не теряющую актуальности тему взаимоуважения собутыльников вновь отвлекли шумы во дворе.

– Опять, козел, приперся! – неподдельно огорчился Василий, осторожно выглянув в окошко и увидев на пригорке невысокую фигуру в черном с чемоданчиком в руке.

На сей раз интеллигентный воришка проигнорировал кирпичную кучу, но с большим вниманием исследовал содержимое ящика, который нехозяйственный Ласточкин еще летом забыл на козлах у сарая. В ящике из-под картошки, как смутно помнилось Василию, навалом лежали старые плотницкие инструменты. Погремев железками, тип в черном вытянул из общей кучи ржавую ножовку. Василий неуверенно хмыкнул. Ножовку в принципе было не жалко… Меньше железа придется сдавать в металлолом… Однако факт методичного разграбления хозяйского добра игнорировать не следовало.

– Может, выйдем уже и морду козлу расквасим? – предложил Мишка.

Хотя мордобой после пьянки был бы вполне органичен, Василий Ласточкин решил изменить традиции.

– Морду квасить не будем, с Шульца станется судиться за побои, – сказал он, проводив недобрым взглядом типа в черном, который утопал в лес, унося в одной руке чемодан, а в другой никудышную ножовку.

– Жил-был у бабушки серенький козлик! – фальшиво запел Мишка, после первой же строчки перейдя на речитатив: – Жил, жил – и помер! – Причем по тону рэппера можно было догадаться, что смерть козлика была насильственной.

– Хм, а это хорошая мысль! – просветлел челом Ласточкин.

Задиристый шурин демонстративно взвесил на руке пустую бутыль, но Василий покачал головой:

– Нет, бить мы козлика не будем, но накажем его как следует. Айда в сарай, у меня там есть кое-что для таких вот, сереньких…

– Рузочка, милая, в обед одна порция осталась нетронутой, – кашлянув, мягко, чтобы не обидеть вспыльчивую супругу, сказал Борис Абрамович.

– Что ты хочешь сказать? – заволновалась мадам Шульц.

Она прекратила мыть посуду, вытащила руки из мыльной воды и установила мокрые кулаки на талии в зыбком равновесии, которое одно неосторожное слово супруга могло непоправимо нарушить. Точно зная, какое применение в таком случае найдет им гневливая Рузочка, Шульц построил следующую фразу с осторожностью сапера, работающего на минном поле:

– Рузочка, в обед одна порция была лишней.

– Я плохо готовлю, да? Ты это хочешь сказать?! – с пол-оборота завелась Рузанна. – А кто вчера хвалил мои хачапури? Кто просил списать для тети Ангелы в Германии рецепт моей аджики?!

– Я хвалил, и я просил, – кротко согласился Борис Абрамович. – Но в обед…

– В обед один человек не пришел кушать!

Рузанна не дала супругу договорить:

– Он не съел свою порцию. Зато ее съел ты!

– Чтобы добро не пропало! – Шульц слегка смутился. – Ты же знаешь, Рузочка, экономика должна быть экономной. Бережливость – первое имя богатства. Копейка рубль бережет.

Надо сказать, Борис Абрамович знал несметное количество пословиц и поговорок на неизменно актуальную для него тему рачительного хозяйствования.

– Вай ме! – Рузанна подкатила глаза к потолку.

Той половине ее души, которая происходила из щедрого и хлебосольного армянского народа, была противна скаредность Бориса Абрамовича. А второй половине – украинской – просто страшно надоело слушать фольклорные дифирамбы бережливости.

– Рузочка, я это говорю не к тому, чтобы принизить твои выдающиеся кулинарные таланты! – дипломатично заверил супругу Шульц. – Я просто хочу сказать, что при составлении калькуляции крайне важна абсолютная точность. Рузочка, количество порций должно строго соответствовать числу едоков!

– Оно соответствует, – сказала Рузанна и, повернувшись к зануде спиной, продолжила несколько более энергично, чем следовало, намывать посуду.

– Разве?

– Вай ме! – простонала мадам Шульц и поставила вымытую чашку в сушку с грохотом, заставившим хозяйственного Бориса Абрамовича заволноваться.

– Рузочка, поосторожнее с посудой! Этот чайный сервиз на двенадцать персон нам подарили на десятую годовщину свадьбы!

– Восемь лет назад! – Рузанна наконец по-настоящему рассердилась. – И не путай меня! Давай, говори, что не так с моей калькуляцией?! По-твоему, я плохо считаю? Ладно, пусть в обед осталась лишняя порция, но за ужином съели все!

– Вот именно! – Борис Абрамович тоже разнервничался и повысил голос. – За ужином постояльцы съели все, хотя как раз вечером должна была остаться лишняя порция!

– Вай, Боря, как ты мне надоел! – проникновенно сказала мадам Шульц, рискованно шваркнув в проволочную сетку последнюю чайную чашку и перейдя к нервному мытью столовых приборов. – Есть лишняя порция – плохо! Нет лишней порции – опять плохо! Ты когда– нибудь будешь доволен?!

Увидев в руках у супруги нож, Борис Абрамович благоразумно отодвинулся в сторонку. Однако так резко оставить животрепещущую тему он не мог, недосказанное его сильно мучило.

На самом деле Бориса Абрамовича расстроило не то, что в обед одна порция осталась невостребованной постояльцами, а совсем другое: что никакой лишней еды не случилось за ужином. Суперэкономному хозяину гостиницы очень понравилось трапезничать за счет гостей, которые так или иначе должны были заплатить за десять обедов и за такое же количество ужинов. Днем за столом собралось всего 9 едоков, ибо отсутствовал блудный японец Хакими Ногаи. Вечером к ужину не вышла русская девушка Таня, японцы трапезничали, можно сказать, в мононациональной компании с ничтожным вкраплением инородцев в лице Славика, однако все десять порций были съедены. При этом – Борис Абрамович внимательно следил за раздачей – Рузанна выдавала столующимся интуристам подносы с комплексным ужином лично в руки и строго по одному. И никого, кроме водителя Славы и японцев, в трапезной не было!

– Рузочка, а все ли столовые приборы у нас целы? – с подозрением спросил Шульц.

В высокий сезон он без устали боролся с отдыхающими, которые без зазрения совести растаскивали из столовой по номерам чашки и ложки.

– Все! Не веришь – сам пересчитай! – не оборачиваясь, буркнула Рузанна.

Борис Абрамович не поленился и действительно пересчитал сначала тарелки и чашки, а потом и остальные столовые приборы в диапазоне от большой раздаточной поварешки до маленьких двузубых вилочек, которые крайне редко извлекались на свет божий из глубины посудного шкафа и потому практически не имели шанса потеряться.

Результат инвентаризации Бориса Абрамовича сильно огорчил. Вилочки были на месте, ложки, плошки и поварешки тоже, но одного довольно важного и нужного инструмента Шульц все же не досчитался. Отсутствовал почти новый (полученный в подарок на день рождения каких-то восемь лет назад) и довольно дорогой электрический – на батарейках – нож для открывания консервных банок. Это открытие Бориса Абрамовича очень взволновало.

– Рузочка, а где же наша электрическая открывалка? – встревоженно спросил он супругу. – Ты ее видела сегодня?

– И я ее видела, и ты ее видел. Ты же сам открывал банки с кабачковой икрой! – напомнила супруга.

Шульц снова погрузился в размышления, и вновь они были тяжелыми и неприятными. Ему, конечно, не хотелось думать, что интуристы из цивилизованной страны, прославившейся на весь мир своими передовыми технологиями, прибыли в российскую глубинку только для того, чтобы стырить у бедного старого еврея консервный нож (мысль о том, что они могли попутно стырить что-нибудь еще, Борис Абрамович отложил «на потом», для более тщательного обдумывания). Но кто мог поручиться за благонадежность упомянутых интуристов? Растрепанная и помятая девушка Таня, сама по себе довольно подозрительная особа. Много ей веры, ха! Да с чего он вообще взял, что эти желтолицые брюнеты с раскосыми очами являются культурными японцами, а не какими-нибудь дикими сынами монголо-татарских степей?

Чем дальше, тем больше подозрений внушали Борису Абрамовичу предполагаемые японцы. Документов он у гостей не спрашивал, официально на постой никого не ставил, но точно помнил количество проживающих в гостинице. На данный момент в «Либер Муттер» должно было быть одиннадцать постояльцев: восемь японцев, русский парень Слава, оперативно занявший койко-место, освободившееся после отъезда русского же парня Лариона, а также еще одно славянское лицо, ответственное за всю делегацию, – пресловутая девушка Татьяна. Поутру к этой плотной группе неожиданно прибился одинокий турист Никита, после чего емкость мини-гостиницы переполнилась, так что одному человеку (все той же Татьяне) даже пришлось переселиться в кладовку. Зато заведение «Либер Муттер» неожиданно оказалось сверхприбыльным в самый пик мертвого сезона – редчайший случай в истории провинциального гостиничного бизнеса. Чтобы не делиться неожиданным счастьем с налоговиками, ушлый Борис Абрамович держал все свои финансовые выкладки в уме, факты и цифры помнил крепко и до сего дня в точности своей внутренней бухгалтерии был уверен. А вот теперь усомнился: а точно ли у него восемь японцев? Уж не девять ли? Это объяснило бы загадочную пропажу той порции, которую Шульц предполагал самолично оприходовать как лишнюю.

Тщетно владелец «Либер Муттер» шевелил бровями и пальпировал подбородок, это не сделало его мыслительный процесс более результативным. Он додумался только до того, что надо настойчиво расспросить о составе делегации ответственную девушку Татьяну.

– Рузочка, милая, а ты не видела… – начал Борис Абрамович – и осекся.

Спрашивать о посторонней девушке ревнивую супругу было бы большой ошибкой.

– Вай ме, что еще, кроме консервного ножа, ты потерял?! – мигом вспылила Рузанна.

– Ничего-ничего, это я сам найду, – успокаивающе проворковал Борис Абрамович.

Он с самым невинным видом вышел из кухни и отправился на поиски растрепанной русоволосой главы русско-японской делегации.

Глава 10

Разбудил меня певучий голос мадам Шульц. Она приветливо скликала постояльцев на ужин.

– Чтоб ты подавилась своим ужином, горлопанка! – неоправданно злобно пробурчала моя Тяпа.

Она смертельно ненавидит подъемы по тревоге и злейшим своим врагом почитает будильник. Разбуженная Тяпа, скажу я вам, злее голодного цепного пса. Сильно припозднившийся незваный гость и автор телефонного звонка, поступившего в три часа ночи, навлекают на себя ее вечное проклятие.

– Поспать бы еще…

– Ах нет, лучше умереть, – слабым голосом прошелестела нежная Нюнечка.

– Умолкните, обе! – беззвучно взмолилась я и крепко сжала виски ладонями.

Голова болела страшно. Черт меня дернул пить водку, а потом еще спать в душном помещении!

Проклиная собственную глупость (провокаторша Тяпа и рохля Нюня осмотрительно примолкли и спрятались, чтобы не попасть под раздачу), я выползла из своей провиантмейстерской каморки в коридор, густо пропахший тушеной капустой, и там почувствовала себя совсем плохо.

– Что тебе сейчас нужно, милая моя, так это немного прогуляться на свежем воздухе, – голосом добренькой мамочки подсюсюкнула Нюня.

– В сад, все – в сад! – бессмертной фразой писателя Чехова (по первой профессии – медика), подтвердила врачебную рекомендацию Тяпа.

Я не стала с ними (и литературно-медицинским классиком) спорить – сил не было, послушно напялила курточку и пошла, пошатываясь, вниз по лестнице, поминутно зависая на перилах, чтобы унять тошноту и головокружение.

Неприметная калитка вывела меня со двора гостиницы прямо в заснеженный лес.

– Фу-у-у! Уф-ф-ф! – зашумела я, выдыхая алкогольные пары и вдыхая свежий морозный воздух.

Пыхтя, как паровозик, я топала по лесу, не разбирая дороги. Под ногами бодро трещал вчерашний снежок, успевший схватиться крепкой корочкой. Под слоем снега, белого и хрустящего, как засохшее пирожное «безе», прятались канавы, коряги, пеньки и цепкие шипастые плети дикой ежевики, замерзшие до состояния стальной колючей проволоки. Все эти противопехотные оборонительные сооружения я преодолевала с невозмутимостью тяжелого танка. Неоднократно обруганные псевдотуристические башмаки наконец-то показали себя с самой лучшей стороны.

Гремя, треща и хрупая, я шагала по тропинке, которую наметил на бездорожье какой-то другой путник, пока передо мной не возникло серьезное препятствие в виде поваленного дерева. Здоровенное серое бревно, густо запятнанное лишайником, преградило мне путь, как шлагбаум.

– Может, пойдем обратно? – робко предложила Нюня.

Она страшно не любит преодолевать какие бы то ни было препятствия.

– Чего это, сразу обратно! – немедленно возразила своему антиподу отважная Тяпа.

У этой знатной авантюристки, наоборот, один вид преграды вызывает здоровую спортивную злость.

Тяпа с Нюней заспорили, а я, дожидаясь окончания очередного диспута на тему «Тварь ли я дрожащая или право имею?», с интересом рассматривала бревно.

Замшелый морщинистый ствол сразу после дождя прихватило морозом, и он покрылся гладкой ледяной коркой, прозрачной и чуть зеленоватой, как бутылочное стекло. Я увидела эту красоту благодаря тому, что кто-то стряхнул с бревна часть насыпавшегося на него снега. В лучах заходящего солнышка заснеженный лес блистал и искрился, а обледенелое бревно и вовсе сверкало, как хрустальный жезл Дедушки Мороза, впавшего на старости лет в гигантоманию. В жизни не видела такого красивого бревна!

– А много ли ты видела бревен? Можно подумать, всю жизнь провела на лесоповале! – немедленно встряла в мои прекраснодушные мысли вредная Тяпа.

– К счастью, Бог миловал! – суеверная Нюня тут же подбила меня перекреститься.

– Народная мудрость гласит: от тюрьмы да от сумы не зарейкайся! – наставительно сказала Тяпа.

Не зная, что на это возразить, мы с Нюней примолкли и в наступившей тишине услышали звуки, наводящие на мысли – о чем бы вы думали? – как раз о лесопильных работах! В незначительном отдалении, где-то за демаркационным бревном имени чокнутого Деда Мороза, занудно скрипела и повизгивала пила.

– А вот и лесоповал! – обрадовалась чему-то разудалая Тяпа.

– Какой лесоповал, ты в своем уме? – с необычной для нее грубостью возразила Нюня. – Мы находимся на территории биосферного заповедника, здесь лесоразработка запрещена! К тому же в наше время ни на одной приличной лесосеке старозаветными инструментами не работают, у лесорубов давно в ходу бензопилы!

– В-ж-ж-ж! – энергично зажужжало за баррикадой из бурелома.

– А вот и бензопила! – вконец развеселилась Тяпа.

– Это просто возмутительно! – обычно тихая Нюнечка при виде такого вопиющего нарушения экологической дисциплины очень рассердилась. – Кто-то пилит дерево в заповеднике? Это же преступление против природы! Мы должны немедленно пресечь это безобразие!

Предприимчивая Тяпа поняла сказанное как разрешение форсировать заградительное бревно и, не спрашивая меня, полезла на баррикаду. С другой стороны она была густо присыпана снегом. Я скатилась, как с горки, – быстро, легко и бесшумно, внизу зарылась в большой мягкий сугроб и из него, как из окопа, оглядела местность в поисках браконьерствующего лесоруба.

Затрудняя мою задачу, обе пилы как раз замолчали, а вечерние сумерки успели значительно умножить количество теней, так что я не сразу разглядела на пеньке под темной елкой черный силуэт. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы опознать в густой чернильной кляксе корявую человеческую фигуру. Я бы и вовсе ее не заметила, но мое внимание привлек долгий стон, полный неподдельной муки.

– Кажется, кому-то плохо! – взволновалась добрая Нюня, враз позабыв, что первоначально мы намеревались спасать не лесоруба, а истребляемый им лес.

Семья и школа воспитывали меня в духе товарищества и братства. Поддавшись нормальному человеческому состраданию, я проворно вылезла из сугроба и уже на ходу крикнула предполагаемому дровосеку:

– Эй, там, под елкой! Что с вами?

Страдалец замолчал, дернулся, привстал… И тут я вдруг поняла, почему черная фигура показалась мне корявой: у нее только одна нога! Вместо второй имелась культя, запятнанная красным.

– Боже! Опять одноногий! – испуганно ахнула Нюня.

– Козел-собака, что за дела? – опешила Тяпа. – Похоже, тут не бревна, а ноги людям пилят!

Вряд ли подобная мысль посетила бы меня на трезвую голову, однако я все еще была «под хмельком».

В один короткий и страшный миг в моей памяти промелькнули пугающие кадры из триллера «Техасская резня бензопилой» в сопровождении отнюдь не бодрящей мысли о том, что голливудские маньяки, оказывается, распространились по миру гораздо шире, чем я думала. Лоб мой мгновенно покрылся холодным потом, который секунду спустя крепко промокнул густой зеленый мох не замеченной мною вовремя дубины. Я с разбегу приложилась своим высоким челом к нижней ветви могучего дерева и под треск и шипение посыпавшихся из глаз искр опрокинулась на спину.

Какое-то время меня ничего не интересовало, потом черное безмолвие нарушили голоса.

– Вставай, дурища! Поднимайся и уноси ноги, пока тебе их не отпилили! – бешено орала Тяпа.

– Танечка, Танечка, Танечка, – бессмысленно скулила Нюня.

Скажу прямо, я не в восторге от относительной красоты своих конечностей, однако очень дорожу ими – всеми без исключения. Перспектива, кратко обрисованная Тяпой, заставила меня мобилизоваться. Лишиться ног под пилой маньяка? Ползти по лесу, как раненый летчик Мересьев? Нет уж, дудки! Я взметнулась вверх, как баллистическая ракета, в последний момент увела голову от соприкосновения со все той же дубовой веткой, развернулась в полете и помчалась туда, откуда пришла (плюс-минус тридцать градусов). Сориентироваться абсолютно точно мешали панический страх и сильная головная боль. Ничего не скажешь, уж прогулялась на свежем воздухе, так прогулялась!

По снежной насыпи я вскарабкалась с проворством землеройки, через обледенелое бревно скользнула с ловкостью дельфина, обгоняющего волну, по тропинке понеслась, как лесной олень… И за первым же поворотом с разбегу врезалась в неспешно шествующего Никиту.

– Какая встреча! – он с радостной готовностью принял меня в объятия.

– Пусти! – я забилась, тщетно пытаясь вырваться.

– Эй! Что случилось?

Атлант перестал улыбаться, придержал большой теплой рукой мой трясущийся подбородок и участливо заглянул мне в глаза.

– Я там видела такое… Такое… – жалким голосом Нюни захныкала я. – Просто ужасно! Там мужчина!

– Значит, не одного меня потянуло на природу из номера без удобств, – резюмировал Никита. – И что такого? Хочешь сказать, что ты никогда не видела писающих мужчин?

Он сначала недоверчиво нахмурился, а потом расплылся в самодовольной улыбке:

– Так вот почему ты прямо-таки рухнула, когда я вылез из-под одеяла! Тебя потрясла моя мужская стать!

– Щас! Размечтался! – Тяпа грубо вытолкнула опешившую Нюню из зоны контакта. – Это я-то мужиков не видела? Да я, чтоб ты знал, даже замужем была!

– Чтоб я знал? – Атлант изобразил задумчивость. – Полагаешь, эта информация может мне пригодиться?

– Послушайте, Никита! – я прогнала Тяпу вслед за Нюней и обратилась к атланту со всей возможной рассудительностью.

– Мы вроде уже перешли на «ты»? – напомнил он.

– Послушай, Никита! – чтобы не отвлекаться от темы, я не стала спорить и безропотно приняла предложенную поправку. – Уверяю тебя, на меня не производит сокрушительного впечатления вид нормального мужского тела.

– Это что за намек? – атлант опять нахмурился.

– Никаких намеков! Там, в лесу, я увидела мужчину, которому отрезали жизненно важный член организма…

– О господи! Ну, к чему это словоблудие? Почему бы попросту не сказать: «Я увидела мужика без ноги»? – раскритиковала меня Тяпа.

Она была права. Привычка изъясняться многословно и красиво, позаимствованная у интеллигентных родителей и преподавателей библиотечного факультета, меня подвела. Простодушный Никита понял мои слова по-своему.

– Ох, ни фига себе! – он уважительно присвистнул. – Ну, тогда я тебя понимаю! Февральским вечером в диком лесу увидеть евнуха– эксгибициониста – это действительно нечто особенное!

И пока я, округлив глаза и рот, соображала, что можно сказать на это абсурднейшее заявление, жизнерадостный атлант скомандовал:

– Айда, я тоже хочу посмотреть!

С этими словами он сцапал мою вялую руку и потащил меня в лес.

Вдвоем с крепким молодым мужчиной гулять по темному лесу было почти не страшно. Я говорю «почти», потому что Нюня все-таки трепетала, опасаясь покушения на то, что она искренне считает самым дорогим, – на мою женскую честь. Однако Никита проявил к этому бесценному сокровищу великолепное пренебрежение, чем вызвал тайное неудовольствие Тяпы.

Меня, если честно, тема спонтанных сексуальных контактов не волновала вообще, голова трещала так, что я почти не слышала хруста снега и веток под ногами. И слов Никиты, который по пути к месту дислокации одноногого типа пытался светски со мной беседовать, я тоже не слышала. В конце концов он это понял, перестал обращать на меня внимание и сосредоточился на осмотре местности.

Никакого одноногого на пенечке под елочкой не было и в помине. Почему-то это меня ничуть не удивило. Я бы даже согласилась считать Одноногого Черного Человека мистическим созданием или навязчивой галлюцинацией, но Никита, дотошно исследовав окрестности, уверенно заявил:

– Тут кто-то был!

Он высоко поднял брови и выжидательно уставился на меня, словно предполагал получить в ответ некую важную информацию. Получил малоосмысленный и затуманенный страданием взгляд, понял, что толковых свидетельских показаний не дождется, пожал плечами и вновь превратился в более или менее галантного кавалера.

Обновленный интерес к моей персоне атлант проявил бестактным вопросом:

– Слушай, что это у тебя с лицом?

– С лицом? – Я стянула перчатку и осторожно ощупала свою физиономию.

На лбу обнаружилась большая и болезненная шишка, выпирающая, как деревянная фигура на носу корабля.

– Это я ветку не заметила и ударилась.

– У тебя зрение плохое? – сочувственно спросил Никита и тут же заботливо взял меня под ручку, очевидно, претендуя на благородную роль поводыря бедной слепой девушки.

– Зрение у меня хорошее, – ответила я, максимально отодвинувшись. И с подачи язвительной Тяпы добавила: – У меня компания плохая.

– Это ты про японцев говоришь? – Никита ловко притворился, будто не понял, что последней репликой я хотела ущучить лично его. – А и в самом деле, что это за общество для милой девушки – толпа инородцев! Они тебе кем приходятся?

– Большой проблемой, – вздохнула я.

– Хочешь об этом поговорить? – Бархатный голос Никиты зазвучал мягко, вкрадчиво.

– Подумаешь, психоаналитик нашелся! – фыркнула мне в ухо Нюня. – Сейчас предложит прилечь на кушетку!

– Если предложит – соглашайся! – быстро сказала Тяпа.

– Ты не очень торопишься? Предлагаю где-нибудь присесть и поболтать, – предложил мой спутник. – Смотри, закат-то какой чудесный!

– Где чудесный закат? – немедленно повелась простодушная любительница прекрасного Нюнечка.

– Сейчас покажу, – пообещал мой атлант таким тоном, словно собирался производить закат солнца вручную. Впрочем, на это зрелище я бы как раз полюбовалась. – Лучше всего будет видно… во-от оттуда!

Все поведение Никиты говорило о том, что отказа от романтических посиделок он не примет, однако меня эта его настойчивость не только не обрадовала, но даже насторожила. Ухаживания в стремительном и жестком хоккейном стиле всегда внушали мне сомнения в искренности пылкого чувства. Возможно, кому-то покажется, что это несущественные тонкости терминологии, но лично мне больше нравится, когда мое сердце осаждают, а не оккупируют.

Серые глаза атланта сверкнули холодным металлом, скульптурные черты забронзовели. Я поняла, что промахнулась с мифологической привязкой: определенно, передо мной был не жизнерадостный древний грек, а суровый викинг, по сути своей – безжалостный захватчик и поработитель.

– Может, не надо? – жалко вякнула я, тщетно пытаясь обрести суверенитет.

Как бы не так! Никита выпустил мой локоток только для того, чтобы крепко обхватить за талию, после чего в бестрепетной жандармской манере увлек меня в сторону кособокой дощатой развалюхи, соседствующей с «Либер Муттер».

Сооружение было очень похоже на сеновал, о котором еще недавно грезила моя Тяпа, однако ликования в массах это обстоятельство не вызвало: обе мои сущности предчувствовали, что особой радости уединение с Никитой мне не принесет. Поскольку словесные протесты явно не принимались, я перешла от слов к делу – начала упираться и тормозить ногами.

– Устала? – по-своему понял это целеустремленный кавалер.

– Очень! Прям с места не могу сойти! – соврала я и безжалостно вбила носки туристических ботинок в мерзлую землю.

– Ладно, я тебе помогу!

Атлант, обернувшийся викингом, подхватил меня на руки и понес к развалюхе, которая, судя по темным окнам и отсутствию дыма из трубы, была необитаемой.

– Ну, вот и доигрались! – в отчаянии упрекнула нас с Тяпой Нюня. – Сейчас кто-то узнает, каково быть жертвой насилия!

– Танюха, только спокойно! Вспомни, чему тебя учила Райка! – напряженно зашептала Тяпа.

Райка Лебзон, моя институтская подружка и соседка по общаге, в свое время учила меня многому. Бесценная информация, которой она щедро делилась, касалась в основном отношений между полами.

О полах я, наивная дурочка, в свои семнадцать твердо знала только то, что их два: мужской и женский (про гермофродитов, транссексуалов и прочие промежуточные звенья неэволюционного происхождения рассказала мне, темной, та же Райка). Один из спецкурсов, прочитанных мне многоопытной подружкой, условно назывался так: «Что делать, если насилие неизбежно». Я очень хорошо запомнила эту лекцию, потому что она была неподражаемо доходчивой и короткой. Весь инструктаж сводился к одному-единственному совету: расслабиться и постараться получить удовольствие. Райка клялась, что позаимствовала эту ценную рекомендацию из памятки для американских военнослужащих женского пола. Правда, в полной версии армейской инструкции безоговорочную капитуляцию предваряли пять пунктов активного сопротивления, но Райка навела цензуру по своему вкусу. Она всегда была не прочь расслабиться и получать удовольствие.

В молодые годы я верила Райке больше, чем партии и комсомолу, вместе взятым, а теперь менять отношение к подружкиным заповедям было поздно. Уединенный сарай пугающе быстро приближался. Опасаясь, что я не успею должным образом расслабиться к началу весьма вероятного насилия, я начала это делать загодя: глубоко вздохнула, обмякла, как тряпичная кукла, закрыла глаза и сосредоточилась на гипнотическом шепоте Тяпы:

– Я спокойна, я абсолютно спокойна! Мне хорошо, мне очень хорошо, мои мышцы расслаблены, мое дыхание свободно, меня ничто не сковывает, я парю над землей, пространство надо мной не властно, время остановилось…

– А, м-м-мать твою! – с негодованием воскликнул оккупант-поработитель.

Мое спокойствие еще не достигло той стадии, на которой я могла бы игнорировать громкий ругательный крик в ухо. Поморщившись, я открыла глаза и обнаружила, что остановилось не столько время, сколько несущий меня Никита.

– Кажется, я вляпался, – неуверенно сказал он.

– В каком смысле? – заинтересовалась Нюня.

Оказывается, дуреха еще не потеряла надежды, что порывистый красавец мужчина в меня влюбится (у нас в пятом «Б» говорили «врежется», «втрескается», «втюхается», а глагол «вляпаться» по смыслу был где-то рядом).

– В прямом, – напряженным голосом ответил атлант-перевертыш. – Наступил на какую-то дрянь и прилип, не могу ногу поднять.

– Отпусти меня.

– Ладно. Только смотри под ноги.

Я последовала совету Никиты и посмотрела сначала под свои ноги, а потом и под его. Сам Никита, освободив себе руки и обзор, тоже вперил взгляд в землю. Вернее, в серую от старости доску, переброшенную над канавой в качестве мостика. Сама по себе доска особого интереса не вызывала, а вот на то, что оказалось под подошвами дорогих спортивных ботинок, взглянуть было бы любопытно. Однако сделать это не представлялось возможным: Никита, как ни старался, не мог оторвать ботинки от доски.

– Не иначе, какой-то зверский клей! – предположил он.

– Зверский, это ты очень точно сказал, – согласилась я, потянув носом и узнав знакомый запах. – Это клей для крыс, мой дедушка на даче тоже таким пользуется.

– Твой дедушка клеит крыс?!

Никита спросил это так, что я обиделась за дедушку. Он у меня очень славный старикан, бывший профессор математики, а теперь народный депутат и по совместительству – в свободное от законотворчества время – садовод– любитель. Извращений мой дедуля чужд (я не беру в расчет законотворчество, которое в нашей стране как раз сродни извращенной групповухе), и крыс он клеит с единственной целью избавить от их присутствия наш дачный дом.

– Все, с ботинками можешь попрощаться, – злорадно сказала я. – Мне дедуля рассказывал, что этот суперклей – засекреченное изобретение спецов оборонного завода. До конверсии его использовали для крепежа деталей в военной авиации, а теперь вот приспособили для борьбы с наземным противником. Все, чем я могу помочь – найти ножовку и выпилить твои ботинки вместе с частью доски. Будешь ходить, как японская гейша, на деревянных подошвах.

– Сама гейша! – некстати обиделся Никита.

– Ну и стой тут, как вкопанный!

Я повернулась к неблагодарному типу спиной и сделала вид, будто собираюсь уйти.

– Стой! Я с тобой пойду!

Я поддалась любопытству, обернулась и спросила:

– Со мной и с доской?

– Без доски и без обуви, – мрачно ответил Никита, спешно расшнуровывая ботинки.

– Замерзнет ведь, бедненький, в одних носочках! – закручинилась моя Нюня.

– Возьми бедняжку на ручки! – съязвила Тяпа.

– Я готов! – преувеличенно бодро отрапортовал Никита, зябко переступив босыми ногами. – Ой, блин! Ой, бл-л-ль!..

– Ой – что? – напряглась я.

Терпеть не могу, когда в моем присутствии матерно выражаются!

– Я снова вли-и-и-ип! – взвыл несчастный.

– Ой, блин! – ляпнула я и нервно хихикнула.

Честное слово, было очень смешно видеть человека, приклеившегося к доске! Теперь Никита был похож не на атланта и викинга, а на оловянного солдатика, для пущей устойчивости закрепленного на просторном основании. Очень большой и очень-очень стойкий солдатик из него получился!

– Придется тебе и носки снять, – весело хрюкнув, посоветовала я. – Все равно в походе по снежной целине толку от них было бы мало. К тому же носки гораздо дешевле, чем ботинки, их не так жалко оставить.

– Носки бы я оставил, а с ногами что прикажешь делать? Клей, зараза, промочил носки насквозь! – сердито огрызнулся Никита.

В отличие от меня, ему было совсем не весело. А я, осознав трагикомизм ситуации, сначала захохотала, а потом едва не заплакала. Что же делать-то, а?

– Я сбегаю в гостиницу, позову кого-нибудь на помощь, – ничего получше я не придумала. – Или возьму у Шульца топор и вырублю тебя из доски. Ты постой, никуда не уходи…

Никита взглянул на меня с великим укором, и я снова не выдержала, заржала, как златогривая кобылица.

– Пока ты будешь бегать и рубить, я простужусь и отморожу себе пятки! – с пафосом сказал страдалец. – И кому, скажи на милость, я буду нужен без ног?

– Танька, а ведь это аргумент! – враз перестав веселиться, озабоченно молвила мне Тяпа. – Прикинь, что будет, если котик и впрямь отморозит себе ласты? Тогда безногий мужик будет тебе мерещиться до конца твоих дней!

– Нельзя его тут бросать, Танечка! – поддержала Тяпу Нюня. – Нехорошо это! Негуманно!

– Так. Какие есть предложения? – деловито спросила я.

– Есть одна мыслишка! – сообщила Тяпа, и в голосе ее вновь зазвучало опасное веселье.

– Мама миа! – почему-то по-итальянски вздохнула Нюня, вникнув в суть Тяпиной идеи.

– Другие предложения есть? Нет? Значит, принято единогласно! – подытожила я.

Бледный от переживаний (а может, еще и от холода) Никита застыл на доске – одна нога впереди другой, руки разведены в стороны – и походил на гипсовую фигуру гимнаста, балансирующего на снаряде «бревно». Я обежала «скульптуру» вместе с ее деревянным основанием по кругу, присматриваясь к неровностям почвы и прикидывая, как бы мне половчее осуществить задуманное. Потом остановилась, примерилась и аккуратно, чтобы не разбить собственный ботинок, пнула доску – раз и другой.

– Эй! Ты что делаешь? – покачнувшись, заволновался Никита.

– Не бойся, упасть тебе не грозит, клей удержит, – успокоила я его и увеличила частоту и мощь направляющих пинков.

Доска неохотно уступила штурму и натиску, сдвинулась вперед и, повинуясь моим усилиям, поплыла по заснеженным кочкам, как кораблик по волнам.

– Нет, это не кораблик! – подслушав мои мысли, возразила Тяпа. – В лучшем случае, это неуклюжий плот!

– Скорее даже тяжелая баржа! – подсказала неженка Нюня, недовольная тем, что приходится заниматься тяжелой работой. – А мы – три бурлака!

– Лебедь, рак и щука! – сострила Тяпа.

Тем не менее под моим нажимом доска перемещалась довольно ходко, она только лавировала очень плохо. Мне пришлось здорово попотеть, чтобы обогнуть кучу кирпича, высящуюся на краю участка как небольшая пирамида. Она загораживала выход на открытое пространство довольно крутого склона, по которому при наличии хорошего лоцмана в моем лице можно было подгрести аккурат к калитке «Либер Муттер».

– Славное море – священный Байкал! Добрый корабль – омулевая бочка! – нежным голоском затянула вполне тематическую песню моя Нюнечка.

Никита почему-то не захотел присоединить свой баритон к моему сопрано, и программное заявление про молодца, которому плыть недалечко, я допела сама.

Атлант (все-таки не викинг! Викинг небось не отказался бы спеть в честь открытия зимней навигации!) решительно не желал упражняться в вокале, а упрямая доска никак не хотела выполнять сложный маневр в обход кирпичной пирамиды. Я в полной мере поняла, как трудно приходится морякам, огибающим мыс Горн. Пыхтя и спотыкаясь о разбросанные там и сям кирпичные обломки, я бегала вокруг Никитиного «судна» и направляла его поступательное движение прицельными пинками в борта. При этом сам Никита, вырастающий из доски подобием мачты, мог помочь мне только словом, но не помогал и им. Происходящее его нисколько не развлекало. Парень был так мрачен и хмур, что мы с Нюней решили его подбодрить и напели очень подходящую, как нам показалось, песню:

– Капитан, капитан, улыбнитесь! Ведь улыбка – это флаг корабля!

Боюсь, последний слог я выкрикнула слишком громко, и песенка получилась не вполне приличной, но мне уже было не до вокала. Неожиданно одна моя нога отяжелела так, словно к ней привязали гирю. Опустив глаза, я увидела, что к подошве ботинка рыбой-прилипалой пристал кирпич! О причине противоестественного слияния подметки и строительного камня позволял безошибочно догадаться характерный запах конверсионного антикрысиного клея.

– Вот козел-собака! – выругалась я и гневно топнула отяжелевшей ногой.

Это не избавило меня от довеска. Я попыталась отделить кирпич от подошвы, схватив его двумя руками, но поняла, что скорее оторву себе ступню.

– Однако поразительно актуальная тема одноногости мне уже здорово надоела! – сквозь зубы процедила Тяпа.

– И кирпич этот тоже очень надоел! – прохныкала Нюня.

– Надо же, как не вовремя! – с досадой сказала я.

Мне ведь почти удалось вывести Никитино суденышко из-за кирпичного острова на стрежень, на простор крутого склона! Еще чуть– чуть – и с ролью буксира, толкающего неповоротливую груженую баржу, можно было бы попрощаться. И тут появляется прилипучий кирпич и образует нерушимый союз с моей обувкой!

– Татьяна, ты где? – встревоженно позвал меня Никита. – Татьяна! Татья-на-а!

Зов превратился в бессмысленный крик, полный ужаса.

Я мигом забыла про нерушимый башмачно-кирпичный союз, вскинула голову и успела проводить взглядом доску, без руля и без ветрил уходящую в большое плавание под откос.

– Русские – очень своеобразные люди, – сказал Хакими Ногаи, благосклонно наблюдая за поросенком, который с удовольствием валялся в снегу. – Они буквально сотканы из противоречий!

– Что вы имеете в виду, уважаемый? – поинтересовался Мицуи Хирото, загодя разворачивая памперс и заранее морально готовясь к трудному делу.

Прежде Хирото-сан никогда не имел дела с подгузниками, и ему было совсем не просто освоиться с этой принадлежностью младенческой гигиены. К чести господина Хирото следовало сказать, что напялить подгузник на визжащего и вырывающегося поросенка затруднилась бы и многоопытная нянька.

– Русские люди обладают непосредственностью детей и мудростью стариков. Они простодушны, искренни, но при этом не чужды иносказаний, – охотно пояснил свою мысль Хакими Ногаи. – Взять хотя бы необычный подарок, который сделала нам русская девушка Таня-сан. Как вы думаете, что она имела в виду?

– Когда преподнесла нам этого детеныша свиньи? – уточнил Мицуи Хирото, внимательно следя за «подарком», самозабвенно кувыркающимся в сугробе.

– Я полагаю, что это не обычный презент, – сказал Ногаи-сан.

Его собеседник был с этим, безусловно, согласен. Вся японская делегация второй день билась над вопросом, который человек с хорошим знанием языка Пушкина и Гоголя сформулировал бы в шести словах: «Какого черта русские подложили нам свинью?!»

– Это не случайный, это символический дар, – с важностью заявил эрудированный господин Ногаи. – Я знаю русских. У них особое отношение к свиньям.

– Неужели? – Хирото-сан шевелением бровей выразил уместное удивление, затем взглянул на памперс, приготовленный им для поросенка, и оставил при себе напрашивающееся по тексту высказывание о необычности того отношения к свиньям, которое в данный конкретный момент проявляли они с Ногаи.

– Русская народная мудрость хранит немало глубокомысленных изречений о свиньях, – Ногаи-сан не упустил возможности блеснуть эрудицией. – В России говорят: «неблагодарный, как свинья», «грязный, как свинья» и «поступающий по-свински». А вспомнить это: «Со свиным рылом в калашников ряд». Подумайте, ведь животное, которое ставят в один ряд со смертоносным автоматическим оружием, это же настоящий символ агрессии!

– Нам подарили смертоносное животное? – заволновался Мицуи Хирото.

– Я бы сказал, нам отдали воплощенный негатив! Но зачем?

– Действительно, зачем? – пробормотал Хирото-сан.

– Я думаю, это своеобразная проверка мощи нашей культуры, а также моральной чистоты и стойкости знаменитого самурайского духа, – сказал его собеседник.

– Особенно чистоты, – пробормотал Хирото– сан и снова посмотрел на памперс в своих руках.

– Мы должны показать жаждущим совершенства русским, что наша древняя великая культура способна принять, укротить и облагородить самую дикую и необузданную натуру!

– А! – Хирото-сан осознал глубину высказанной мысли и обрадовался. – Вы хотите сказать, что этот поросенок олицетворяет собой весь русский народ?

– Юный, энергичный, но недостаточно цивилизованный народ, – подтвердил Хакими Ногаи, обласкав снисходительным взглядом поросенка, который как раз проявлял вопиющее отсутствие культуры и хороших манер, бессистемно удобряя заснеженные кочки.

– Да полно вам, господа! – подключился к разговору третий японец, дотоле сосредоточенно выполнявший на свежем воздухе упражнения дыхательной гимнастики. – Русские – великая нация, и у них большое будущее! Не потому ли и мы с вами здесь?

– Да не будет у них зимней Олимпиады! Не будет! – излишне резко высказал свое мнение Хирото-сан.

Компания, интересы которой он представлял, еще до объявления Олимпийским комитетом города – победителя конкурса на проведение зимних Олимпийских игр 2014 года сделала ставку на австрийский Зальцбург и откомандировала Хирото-сан в Россию, главным образом для того, чтобы получить подтверждение правильности сделанного выбора. Дабы не разочаровать руководство, господин Хирото без устали повсюду искал доказательства того, что русские к проведению ледовой Олимпиады не готовы.

– Однако зимний спорт тут очень популярен, – сказал всезнающий господин Ногаи.

Он работал на фирму, готовую вложить значительные средства в распространение своей торговой сети на просторах России. Фирма производила спортивное снаряжение и экипировку для лыжников, саночников, сноубордистов, фристайлеров и конькобежцев. Ногаи-сан располагал данными о большой потенциальной емкости соответствующего российского рынка.

Сердитый Хирото-сан открыл рот, чтобы что-то возразить, но его голос заглушил истошный крик:

– По-бе-ре-ги-и-ись!

Японцы дружно подняли головы и уставились на вершину холма, с которого в полуприседе, с растопыренными руками и перекошенным лицом катился русский спортсмен-досочник. Что он именно русский, было понятно по матерному крику и оригинальному сноуборду, выполненному в старинной манере деревянного зодчества.

С визгом вынесся из-под накатывающейся доски перепуганный поросенок, названный популярным русским именем Ваня. Мицуи Хирото ловко поймал его растопыренным памперсом и вовремя отпрыгнул в сторону, пропуская древнерусского сноубордиста.

– А вы говорите – не готовы! – провожая тренирующегося спортсмена одобрительным взглядом, в продолжение прерванного разговора сказал господину Хирото Хакими Ногаи.

Русский сноубордист даже на доске примитивнейшей конструкции умудрился развить такую скорость, которая вполне позволяла претендовать на олимпийскую медаль. С ревом и свистом он пронесся мимо почтительно замерших японских зрителей, с хирургической точностью пропорол зеленую стенку аккурат меж двух близко растущих елочек и скрылся из виду за завесой ветвей и осыпающихся снежных комьев.

– По-сто-ро-ни-и-ись! – послышалось сверху.

Японцы дружно, как в танце «Летка-Енка», отпрыгнули со снежной трассы, и по широкому следу, оставленному русским народным сноубордом типа «половая доска-сорокопятка дубовая неструганая», огромными неровными прыжками проскакала молодая особа, хрипящая, как засорившаяся сточная труба. Она бежала с видимым усилием, тяжело припадая на одну ногу, но так мощно и целеустремленно, что даже критично настроенный Мицуи Хирото впечатлился этим ярким примером большого спортивного мужества и не удержался, крикнул:

– Вперед, Россия!

– Да пошел ты! – рявкнула в ответ бегунья, очевидно, призывая болельщика присоединиться к спортивному движению.

Японская группа поддержки приветственно зашумела.

Из-под горы донесся грохочущий звук, ознаменовавший победный финиш русского досочника. Спортсменка, оставшаяся без рекорда, горестно вскрикнула, но с дистанции не сошла и, в прыжке проломив своим телом пышную еловую юбку, скрылась от взглядов восхищенных зрителей под горой.

В наступившей тишине возбужденно всхрюкнул и вывалился из незастегнутого памперса азартный русский поросенок.

– Да-а-а! – уважительно протянул японец – любитель тихой и мирной дыхательной гимнастики. – Вот это, я понимаю, спортивное шоу!

– Да бросьте вы, уж прямо так и шоу! – Мицуи Хирото пришел в себя и вновь сделался язвителен и критичен. – Согласен, техника у этого русского интересная, но вы видели его сноуборд?

– Ну, хорошее снаряжение можно купить, – сказал Хакими Ногаи и радостно потер руки в предвкушении высоких продаж.

– А эта женщина? – не унимался желчный Хирото-сан. – Вы видели, как она хромает? Какая из нее спортсменка?

– Вы забыли, уважаемый? После Олимпийских игр будут соревнования инвалидов! – улыбаясь, напомнил товарищу эрудированный Ногаи-сан.

Из-под горы, слегка приглушенные расстоянием и помятым ельником, доносились эмоциональные крики разнополых гонщиков, по всей видимости, поздравляющих друг друга с завершением спортивного состязания.

– Ну, Вася, давай на посошок! – Мишка потер ладони и потянулся к стопке.

Ласточкин терпеливо дождался падения в рюмку последней самогонной слезы, отставил в сторону пустую бутылку и двинул тост:

– За победу коммунистического труда!

– Над гнилой буржуазией! – Мишка кивнул, опрокинул стопку, поискал глазами, чем закусить, ничего подходящего на столе не нашел и потянулся к засаленной занавеске – занюхать.

И замер, напряженно моргая в окно, за которым уже стемнело.

– Ты чего, Мишань? – позвал родственника Васька.

– Слышь, Вася? Кажись, там кто-то есть! – прошептал в ответ Мишка и после паузы, полной взволнованного сопения, придушенно захихикал. – Не иначе, снова пришли серенькие воришки-козлишки!

– Неужто пришли, милые? – Ласточкин нехорошо обрадовался, сунулся к окну и старательно повозил рукавом по мутному стеклу. – Ч-черт, ничего не вижу!

– А пойдем, выйдем! – подорвался его энергичный шурин.

– Погоди! – Васька удержал родича за штанину. – Надо подождать, чтобы клей как следует схватился!

Показывая, как должен схватиться клей, он крепко стиснул кулак и вздернул его в пролетарском приветствии:

– Рот фронт!

– Но пасаран! – Мишка ответно взмахнул бугристым кулаком и злорадно хохотнул.

Василий тоже улыбнулся. Так, скалясь и перемигиваясь, они сидели минут пять.

– Пора, – решил наконец Ласточкин и дал команду к выступлению.

Шустрый молодой шурин опередил его в дверях и первым выскочил во двор.

– Не гони, Мишаня! – окоротил родственника Василий. – Смотри, сам в суперклей не вляпайся!

– Да я помню, где мы его разлили! – отмахнулся шурин.

Мишка с пьяной уверенностью прошагал по гребню земляного отвала вдоль канавы, пару лет назад вырытой Ласточкиным с целью, которую он успел позабыть. Василий в темноте потерял было шурина из виду, но услышал расстроенный голос:

– Вот гадство! Никак ушли!

Подсвечивая себе ручным фонариком, Ласточкин подошел ближе, огляделся и возмущенно всплеснул руками:

– Вот ведь козлы! Мишка! Ты прикинь: они дверь сперли!

– Какую дверь? – не понял шурин.

– Да отличную деревянную дверь от теть– Надиного курятника!

– Ты чего, Вась? Тетка Надежда уж пять лет как померла! – напомнил Мишка. – И курятник ее какие-то сволочи по досочке растащили.

– Сам ты сволочь, – огрызнулся Василий. – Растащили! Не растащили, а разобрали на стройматериалы. А чего добру пропадать? Эх, ма… Такая хорошая дверь была, ее бы рубаночком фугануть, наждачкой освежить, эмалькой покрасить – и сто лет еще служила бы, если бы не козлы эти, гады, ворюги!

– Ты, Вась, не горюй, – посочувствовал родичу Мишка. – Мы, Вась, этого так не оставим. У нас терпение не беспредельное.

– Ясное дело, не оставим! – набычился Ласточкин, предел долготерпения которого наступал обычно в тот самый момент, когда обнажалось дно водочной бутылки.

– Все, конец козликам! – убежденно прошептал Мишка. – Допрыгались!

Глава 11

– Боря, я тебя не понимаю! – укоризненно сказала тетя Римма. – В твои годы, Боря, пора жить спокойно. Когда ты уже приедешь к нам на Святую Землю?

– Когда почувствую, что готов в нее лечь! – отшутился Борис Абрамович.

Сомнительная фраза заставила ревнивую Рузанну выгнуть соболиные брови и уткнуть кулаки в поясницу – пока свою. Успокаивая супругу, Шульц прикрыл квакающую трубку ладонью, закатил глаза и шепнул Рузанне:

– Тетя Римма опять твердит о переезде.

– Вай ме! – раздраженно прошипела Рузанна, всплеснув руками.

Она не хотела эмигрировать в Израиль, потому что не имела выраженных способностей к иностранным языкам.

– Боря, ты меня слушаешь? – спросила тетя Римма.

– Конечно, конечно! – Борис Абрамович поспешно привел телефонную трубку в соприкосновение со своей ушной раковиной.

Тете Римме стукнуло семьдесят восемь лет, и она еще не определилась с кандидатурой наследника. Ближайшими ее родственниками были три племянника, из коих один проживал в Хайфе, второй в Гамбурге, а третий – Борис Абрамович – застрял в России. Тетю Римму это очень тревожило. Она уехала из Москвы тридцать лет назад и сохранила незабываемые воспоминания о магазинах, основным наполнением которых были огромные очереди. Чтобы успокоить пожилую родственницу, Борис Абрамович в подробностях (за разговоры платил не он) описывал ей содержимое своего большого двухкамерного холодильника, но тетя Римма сказкам не верила.

– Боря, ты досидишься там, пока у вас снова начнутся погромы! – предрекала она.

– Не волнуйтесь, тетечка Риммочка, у нас тут очень спокойно! – уверял вздорную старуху Шульц. – Это не мы к вам, это вы к нам должны приехать! Своими глазами увидите, как все изменилось, отдохнете, поправите здоровье на нашем курорте!

Приглашение звучало подкупающе горячо и искренне: Борис Абрамович сознавал, что приезд тети Риммы в гости обойдется ему несравненно дешевле, чем собственный визит в Хайфу.

– Ах, я не знаю, Боря, – вздохнула тетя Римма.

Каждый их разговор заканчивался этим: тетя ругала перманентно беспокойную и ненадежную российскую жизнь, Шульц ласково ей возражал и настойчиво звал в гости. Дистанционно склонить тетю Римму к подписанию завещания в свою пользу Борису Абрамовичу никак не удавалось.

– Будь здоров, мой мальчик, – сказала тетя. – Я позвоню в следующем месяце, если буду жива.

– Конечно же будете! – уверенно ответил Шульц, давно знакомый с этой формой старческого кокетства. – И мы тоже будем живы-здоровы, потому что у нас тут очень, очень спокойно!

Именно в этот момент в окно со звоном и дребезгом влетел первый кирпич.

– Вай ме! – взвыла Рузанна.

– Что такое?! – неприятно изумился Борис Абрамович.

– Боря, что там у вас происходит? – мгновенно взволновалась чуткая тетя Римма.

Пробив оконное стекло, кирпич просвистел через всю комнату, врезался в гипсокартонную стену и застрял в ней. Глядя на это инородное тело, Борис Абрамович лживым голосом доктора, обещающего долгую жизнь неизлечимо больному, пробормотал в трубку:

– Ничего у нас, тетечка, не проиходит, это мы телевизор включили, тут боевик показывают.

– Шульц, козел безрогий, выходи!

– Раскулачить кровососа! – на разные голоса заорали на улице пьяные и злые мужики.

– Боря, какой боевик? Не обманывай меня! Какой телевизор?! – заголосила тетя Римма.

Борис Абрамович прицельно уронил трубку в руки жены, прячущейся от обстрела на полу, сладким голосом пробормотал:

– Рузочка, расскажи тете, какой у нас телевизор, – пригнулся и выскочил в коридор.

Второй кирпич пробил остекленную дверь холла, опасно пролетел над диванчиком, занятым спящим переводчиком, и со снайперской точностью снес со стойки настольную лампу, которая бахнула не хуже гранаты. Сразу после взрыва на первом этаже стало темно и тихо, только в хозяйской спальне плаксиво тараторила добросовестная Рузочка:

– Телевизор у нас хороший, большой, диагональ восемьдесят сантиметров, «Сони» японской сборки…

– У кого есть мобильник?! Дайте, пожалуйста, нужно срочно вызвать милицию! – страшным шепотом сипел Борис Абрамович, бегая по коридору второго этажа и дергая все двери подряд.

Мобильник нашелся у русского парня Славика.

– Нападение? На нашу гостиницу? – напрягся он, прослушав короткий и сумбурный разговор Бориса Абрамовича с дежурным поселкового отделения милиции. – А Танька где же?

Таньки нигде не было, и Славик, оказавшийся за старшего, вновь вынужденно вспомнил славное армейское прошлое. Он быстро сбил японцев в плотную группу и вместе с ними заперся в «суперлюксе» на втором этаже. Шульц короткими перебежками вернулся в свою спальню, где верная Рузанна по-прежнему отбивалась от вопросов неотвязной тети Риммы.

Держать оборону на внешнем периметре было некому. Абсолютно не обороняемая, мини-гостиница «Либер Муттер» не продержалась и четверти часа.

– Я понял, – сердито сказал Никита, цепляясь за меня, как утопающий за спасательный круг. – У тебя было трудное детство!

– Всем бы такое трудное детство! – фыркнула я. – Чтоб ты знал, у меня куча любящих родственников и я каталась как сыр в масле!

– Откуда каталась, с горки?

Я честно обдумала этот вопрос и призналась, что именно с горками у меня в детстве как-то не складывалось… На проржавевшие и затоптанные ногами маленьких хулиганов катальные горки в парках любящие родственники меня не пускали, чтобы я не пачкала нарядные платьица. «Американские горки» во всех их вариантах находились под строжайшим запретом как потенциально опасные. А снежных горок я почти не видела, потому что считалась девочкой болезненной, подверженной простудным заболеваниям, и при минусовой температуре во дворе не гуляла.

– Вот! В детстве и юности у тебя с горками не складывалось, поэтому теперь ты наверстываешь упущенное! – заявил Никита.

Мне очень не понравилась эта его попытка приписать мне лишнюю идею фикс, но я вовремя вспомнила, как мы познакомились, и промолчала. Что и говорить, у Никиты были основания считать меня ненормальной любительницей скоростных спусков. На самом деле полеты со снежных гор меня совсем не восхищали. Впрочем, подъемы я находила еще менее приятными. Особенно тяжко было взбираться по снежному склону в спарке с Никитой: я припадала на одну ногу, он хромал на обе. Мы ковыляли, вынужденно обнявшись и трогательно поддерживая друг друга, как странствующие калеки-побирушки.

– Мои детство и юность тебя не касаются, – заявила я.

– Зато меня касается твоя зрелость! – хмыкнул он.

Тут только я в полной мере осознала факт, который коварно замалчивала моя Тяпа: оказывается, ладонь Никиты удобно улеглась на моей ягодице!

– А ну, убери руки! – гаркнула я и отшатнулась в сторону.

– Каков наглец! – вслух ахнула моя Нюня. – Я-то думала, мы просто по-товарищески помогаем друг другу идти!

– Конечно, по-товарищески, а как же еще! – прокашлял наглец из сугроба, в который я его уронила. – Сугубо по-товарищески, клянусь!

– Да пошел ты! – я рассвирепела, одернула на себе перекрутившуюся куртку и решительно зашагала прочь от лжетоварища.

До калитки, ведущей во двор нашей гостиницы, оставалось каких-то десять метров. Столь незначительное расстояние мой безногий приятель как-нибудь проползет!

– Лишний раз вспомнит классику советской литературы – роман о героическом авиаторе-ползуне Алексее Мересьеве! – поддакнула обидчивая Нюня.

Негодяй меня звал, но я не обернулась – и правильно сделала. Хрупанье снега за моей спиной яснее всяких слов говорило, что Никита вполне может передвигаться и без посторонней помощи.

Не оглядываясь и не реагируя на неискренние призывы, я ловко проскакала через гостиничный двор на одной ножке. Вторую следовало беречь, так как она лишилась ботинка, который пришлось пожертвовать неотвязному кирпичу. Теперь моя стопа была защищена от снега и мороза одним полушерстяным носком. Никита и вовсе был бос, его ступни так крепко приклеились к доске, что их пришлось отдирать чуть ли не с мясом. Мало того, атлант-сноубордист лишился не только обуви и носков, но и верхней одежды.

Каюсь, последнее произошло по моей вине. Это я придумала соорудить из Никитиной толстовки волокушу, на которой героически, как фронтовая медсестричка, тащила обезножившего товарища вверх по склону до тех пор, пока коварно притаившаяся под снегом коряга не располосовала толстовку в лоскуты. Из остатков теплой плисовой кофты Никита наскоро соорудил себе прелестные онучи, а мне с аналогичной целью великодушно пожертвовал футболку. После этого мы приобрели душераздирающее сходство с недобитками наполеоновской армии образца одна тысяча восемьсот двенадцатого года. Особенно жалостно смотрелся атлет с голым торсом, громко стучащий зубами и припадающий на обе ноги. Обмотки с них, кстати говоря, очень быстро сползли.

В три приема с остановками я взошла на крыльцо и в клубах морозного воздуха ввалилась в холл «Либер Муттер», как изрядно перетрудившаяся Снегурочка по вызову – румяная, растрепанная, с шишкой на лбу и в одном ботинке.

– Да уж, утренник удался! – хихикнула Тяпа.

Про утренник она не зря сказала. В холле и впрямь имелось большое скопление народа, я даже увидела какое-то подобие хоровода. Мои японцы, совсем как детишки на новогоднем празднике, встали в круг, в центре которого вместо традиционного вечнозеленого деревца помещался Борис Абрамович Шульц в изумрудном купальном халате из махрового полотна. Глаза его сверкали не хуже, чем огни иллюминированной елочки, но тексты при этом звучали отнюдь не рождественские:

– Это наглая ложь! Ласточкин, я привлеку вас за клевету! – визжал Борис Абрамович.

– Елочка, заткнись! – поморщившись, брякнула я.

Ор прекратился. Граждане, собравшиеся в холле, дружно уставились на меня. Я разглядела в эпицентре скопления японских народных масс, рядом с махрово-зеленым Шульцем, пару посторонних мужиков, нашего водителя Славу и уже знакомого мне милиционера Бобрикова и смущенно молвила:

– Всем добрый вечер! С праздничком!

Про праздничек я ляпнула машинально, но Славик с отменной вежливостью ответил:

– И тебя также.

Все остальные молчали и таращились на меня, как стадо баранов. Не выдержав гнетущей тишины, я продолжила монолог спятившей Снегурочки невинной фразой:

– Чудесная погода для погулки!

– Не то слово, – в ответ на мой требовательный взгляд пробормотал все тот же Славик.

Тут я заметила, что милиционер с подозрением присматривается к моей необутой ноге, и грациозно шаркнула ею. Движение, замаскированное под книксен, позволило спрятать босую стопу за нормально обутой, и я сразу же почувствовала себя гораздо увереннее.

– Так, – сержант Бобриков моргнул, тряхнул головой и повернулся к Борису Абрамовичу. – Давайте еще раз и без криков. Вот гражданин Ласточкин утверждает, что вы, гражданин Шульц, расхищаете его строительные материалы.

– Сначала кирпич таскал чемоданами, потом пилу стырил и за доски взялся! – подтвердил свое обвинение гражданин Ласточкин – помятый и явно нетрезвый мужичонка, не внушающий никакого доверия.

– Да я…

– Спокойно, гражданин Шульц! – осадил закипающего Бориса Абрамовича рассудительный сержант. – Вы, в свою очередь, заявили о пропаже у вас ценного электроприбора.

– Таки да. И что?

Некорректно сформулированный вопрос поставил милиционера в тупик. Он замолчал, и стало слышно, как в глубине дома Рузанна Шульц механическим голосом автоответчика озвучивает технические характеристики видеодвойки.

– Нашла время проводить инвентаризацию, мещанка! – неодобрительно пробормотала я.

– Так. Давайте-ка повторим, – очнулся сержант Бобриков. – У вас, гражданин Шульц, пропал электрический инструмент. Так и запишем. А у вас, гражданин Ласточкин, пропали кирпичи, пила и доски.

– Одна доска, – уточнила я, но тут же прикусила язычок.

Не ровен час, пришьют мне дело о краже!

Сержант Бобриков внимательно посмотрел на меня. Я ослепила его сияющей улыбкой, он поморгал, перевел взгляд на Никиту – полуголого и босоногого, как певец Агутин в образе песенного мальчика, кашлянул и сказал:

– И еще, я вижу, некоторые из присутствующих носильных вещей лишились. Граждане, вас что, ограбили?

– Нет-нет, мы сами разулись! – поспешно сказала я.

– И даже разделись, – с легкой завистью заметил Борис Абрамович.

– Вай ме? – из коридора в холл заглянула ревнивица Рузанна Шульц. Ее черные очи блистали невысказанным подозрением. – Что такое, Боря?

– А что такого? Захотели – и разделись! – с вызовом сказал Никита, после чего по-хозяйски обнял меня за плечи и радостно заржал.

Превратно истолковав ситуацию, Борис Абрамович умильно улыбнулся моему самозваному кавалеру и интимным шепотом поинтересовался:

– Танечка, а с кабанчиком у вас, значит, уже все? Можно отдавать?

– Это он к чему? – напряглась моя Нюнечка.

– Думает, что Танька махнула кабанчика на жеребчика! – прыснула бесшабашная Тяпа.

Спасая свою гибнущую репутацию, я забрыкалась, а впечатлительные японцы, видимо, тоже чего-то захотели и снова настойчиво залопотали про комсомол. Дался им этот ВЛКСМ!

Освободившись от объятий Никиты, я сделала попытку вернуть сумбурный разговор в русло конструктивной беседы и отчаянно громко заявила:

– Товарищ сержант, а еще у нашего японского гостя господина Чихары пропал кабанчик!

– Запишем, – кротко пообещал сержант.

– Уи-уи-уи!

С радостным визгом по коридору пронесся приемный сын японского полка – поросенок Ванечка.

– А это разве не кабанчик? – не вполне уверенно вопросил сержант Бобриков, проводив сильно удивленным взглядом взбрыкивающую поросячью попу в детском памперсе, сквозь который наружу пробуровился задорный кривой хвостик.

– Это другой кабанчик, – объяснила я. – Мы взяли его взамен того, что пропал.

– Ни дня без кабанчика! – сказал Шульц и подмигнул мне с непристойным намеком.

– Кстати! А у меня кто-то сумку свистнул! – внезапно (и не сказать, что действительно кстати) спохватился водитель Славик. – Сумку-то мне не жалко, она бумажная, но там пять отличных гамбургеров лежало, я бы съел!

При этом он почему-то грозно посмотрел на Шульца, и тот сразу прекратил придурковато гримасничать и стал оправдываться:

– Это не я! Я люблю армянскую кухню, а гамбургеры не ем!

– Я! Я люблю и ем гамбургеры! – встрепенулся Никита. – Где они? – И он принялся озираться.

– Уи-уи-уи! – поросенок Ваня (потенциальный гамбургер) резво пронесся по коридору в обратном направлении.

– Сумасшедший дом какой-то! – я закатила глаза.

– Значит, у присутствующих в этом сумасшедшем доме пропали электронож, кирпичи, пила, доска, кабанчик и сумка с пятью гамбургерами, – дотошно подсчитал поразительно терпеливый Бобриков. – Это все?

По лицу сержанта было видно – ему хочется, чтобы это было все. Однако это было еще не все. Неожиданно жаркой, но абсолютно непонятной речью разразился одноглазый японец.

– Переведите, пожалуйста, что он говорит, – попросил сержант Бобриков.

Я беспомощно развела руками. И тут случилось чудо.

– Перевожу, – промямлил новый голос.

Пробив всклокоченной головой низкую крону фикуса, с диванчика восстал Гавриил Тверской-Хацумото.

– Танька, ты балда! – с досадой сказал мне внутренний голос – Тяпин, ясное дело. – Вот, оказывается, на какое волшебное слово реагирует Гаврила: на команду «Переведите!».

– Он говорит, что недоволен сервисом в данном отеле. Утром горничная не поменяла постельное белье, но при этом забрала одну наволочку. Он говорит, что не хочет спать на голой подушке, – добросовестно перевел Гаврик.

– Какая еще наволочка? – сержант Бобриков замер с карандашом наперевес.

– Какая еще горничная? – Рузанна Шульц с тяжким подозрением воззрилась на супруга.

– У нас тут нет горничной, Рузочка сама убирает в номерах, – сообщил Борис Абрамович. – А насчет пропавшей наволочки я таки ничего не знаю, но уверен, что это сущее недоразумение. Мы с ним разберемся сами, без милиции.

– Хорошо, наволочку я вычеркиваю, – согласился сговорчивый сержант Бобриков.

А помятый Гаврила шумно зевнул в кулак, помахал ладошкой, широко распространив вокруг густой дух перегара, и без особых эмоций сказал еще:

– Лично от себя хочу добавить, что какая-то наглая сволочь стибрила у меня из кармана бумажник и мобильник.

– Бумажник и мобильник, – эхом повторил сержант Бобриков, черкая ручкой в блокноте.

И вот тут я заволновалась по-настоящему, потому что вспомнила про мобильный телефон анонимного япониста, который я нелегально купила у какого-то жуликоватого парня. А у переводчика Гаврилы какое-то жулье мобильник как раз украло! Простое сопоставление этих двух фактов давало совершенно однозначный ответ: сотовый телефон, которого лишился Тверской-Хацумото, достался мне!

Удивляться этому обстоятельству не следовало, да и жалеть запойного переводчика не стоило – надо меньше пить, тогда и вещи целы будут. В основе моей тревоги лежал чистый эгоизм: я испугалась, что попаду под подозрение как воровка. Непредумышленное хищение никуда не годной старой доски, которое я совершила в паре с Никитой, меркло в сравнении с таким откровенно противозаконным деянием, как кража дорогого мобильника. А как я докажу, что не украла телефон у Гаврилы, а только купила его у какого-то подозрительного юноши? Юноша-то этот небось не дурак, свидетельствовать против самого себя не станет!

– Вот сейчас как начнется повальный обыск! – припугнула меня Тяпа. – А ты, балда такая, оставила проклятый мобильник на раскладушке в незакрывающейся кладовке, он лежит прямо на виду!

– Тань, ты как? – пробившись сквозь толпу, участливо спросил меня Славик.

– Отлично, – не подумав, ответила я. И страстным шепотом взмолилась: – Слава! Прошу тебя, сделай что-нибудь, чтобы Гаврила замолчал! Нейтрализуй его как-нибудь, пожалуйста!

– Ну, ладно, что-нибудь придумаю, – озадаченно ответил водитель.

Я похлопала его по плечу и двинулась к Бобрикову. Отвела сержанта в сторонку, понизила голос и употребила все свое красноречие на то, чтобы убедить охранника правопорядка не впутывать нашу важную международную делегацию в частнособственные разборки мелких поселковых жлобов Шульца и Ласточкина. В конце концов славный сержант согласился разграничить эпизоды по принципу «мухи отдельно, котлеты отдельно». Понятно, что к мухам, недостойным путаться с котлетами по-японски, нами были причислены хозяин гостиницы и его нетрезвый сосед. Вместе с примкнувшим к ним Бобриковым они образовали плотную и довольно шумную группу, которая для продолжения разбирательства переместилась из холла в хозяйскую гостиную. Ограбленный Гаврила дернулся было туда же, но Славик поймал его за карман куртки и вернул на диван.

Поверхностно оглядев диспозицию и решив, что некоторое время она продержится без изменений, я побежала на второй этаж. Надо было срочно спрятать наш с Гаврилой мобильник.

Самым надежным местом для захоронки мне показался погреб. Спускаться в него я не стала, потому что сильно спешила. Я разгребла в стороны заградительные жестянки, легла на живот у края люка, протянула руку к верхней полке и уронила телефон между первой и второй линией баллонов с соленьями. Разумеется, сам мобильник я предварительно отключила, чтобы он, не дай бог, не выдал свое присутствие предательским звоном.

Опасность загреметь в каталажку если не совсем пропала, то отодвинулась на второй план. Теперь следовало подумать о том, чтобы не загреметь на больничную койку с простудным заболеванием. Я безжалостно растерла босую ногу колючим шерстяным пледом и соорудила для посиневшей и онемевшей стопы согревающий компресс из носового платка, щедро пропитанного французской туалетной водой – никакой другой спиртосодержащей жидкости в моей сумке не имелось. Дорогой парфюм было жалко, но ногу я жалела еще больше.

Укутав подмерзшую лапку поверх компресса в одеяло, я минут десять сосредоточенно принимала лечебную процедуру. Нога благополучно согрелась, ожила, а с ней возродилось и окрепло мое неистребимое любопытство. Я сбросила одеяло и компресс, обула свои старые верные сапожки и пошла смотреть, что происходит внизу.

Томик русско-японского словаря я захватила с собой, чтобы отдать его Гавриле. Я не симпатизирую пьяницам, но с моей стороны было бы сущим свинством лишить переводчика всех орудий труда разом. Возвращать ему раньше времени мобильник я не планировала, а вот книжечкой вооружить вполне могла.

– Гаврила, я тут брала у вас почитать словарик, возвращаю его вам с благодарностью, – светским тоном сказала я, приближаясь к диванчику в холле. – Весьма познавательная кни… Гаврила!

Познавательная книга вывалилась у меня из рук.

– Докладываю: Гаври – Й! Ла нейтрализован, – икнув, с тихой гордостью отрапортовал Славик и изящно отсалютовал мне фляжкой.

– Ты что с ним сделал?! – ужаснулась я, взглянув на обмякшее тело Тверского-Хацумото.

– Выпить дал, а что?

– Это коньяк? – я узнала походную фляжку Ларика Мухачева. – Дай сюда!

Славик послушно вручил мне фляжку, и я приложилась к ней прежде, чем моя праведница Нюня успела озвучить наш с ней общий принцип: «Трезвость – норма жизни!» В последнее время моя жизнь стала такой ненормальной, что вести ее на трезвую голову было совершенно невозможно.

– Значит, мы опять остались без переводчика, – отклеившись от фляжки, заключила я и нагнулась, чтобы поднять с пола никому не нужный русско-японский талмуд.

– В самом деле, почитай еще! – с иронией сказала мне Тяпа. – Глядишь, пригодится!

– И почитай! – тут же вылезла Нюня. – Лучше книжку читать, чем водку пить!

– Это была не водка, а коньяк, – машинально возразила я.

И так же машинально пробежала глазами первый абзац на странице, где толстый томик сам собой раскрылся при падении на пол.

– Что такое? Стоп! – гаркнула вдруг Тяпа. Она девица удалая, и один-другой глоток спиртного на остроте ее зрения обычно не сказывается. – Что я вижу?

– Иероглифы, – кротко ответила я.

– Наплюй на иероглифы! Смотри на перевод и русские буквы в квадратных скобках!

– Это называется «транскрипция», – подсказала умница Нюня. – Ее указывают, чтобы знать, как произносится слово на чужом языке. Видите, в скобочках написано – «кабан», а рядом перевод на русский – «портфель». То есть наше слово «портфель» по-японски звучит как «кабан», все понятно.

– Все – не все, а одно мне абсолютно ясно: я идиотка! – громко сказала я и, не удержавшись, стукнула себя увесистым словариком по глупой голове.

– Прошу прощения, можно мне? – вежливо спросил приятный мужской голос.

Я подняла глаза и увидела Никиту. Он успел надеть джемпер и обуть тапочки. Тапки были матерчатые, клетчатые, явно домашние. Мягонькие! Потому-то я и не услышала, как он подошел.

– Валяй! – уныло сказала я и протянула Никите словарь.

Однако он почему-то воздержался от того, чтобы треснуть меня по макушке.

– Я спрашиваю, можно ли мне пригласить тебя на ужин?

– Валяй! – по инерции ляпнула я, но Нюня с Тяпой на меня дружно зашикали, вынуждая сосредоточиться. – Что ты сказал?

Я старательно сфокусировала взгляд на лице собеседника. Видимо, вид у меня при этом был не слишком интеллектуальный, потому что Никита ухмыльнулся и произнес медленно, ясно, с безупречной артикуляцией логопеда:

– Ужин! Еда! Пища! – Затем он ловко перелистал словарик, нашел нужную статью и с листа озвучил перевод этих слов на японский.

– Ничего не понимаю, – честно призналась я, имея в виду не столько японские словеса, сколько Никитины мотивы. – Ты приглашаешь меня на ужин? Почему это?

– Странный вопрос, – атлант пожал могучими плечами и выдернул меня с дивана, как рыбку из пруда. – Ты не ужинала, я не ужинал… Почему мы не можем поужинать вместе?

– Уи-и-и! – мимо нас торопливой кавалерийской рысцой проскакал поросенок Ваня.

Кабанчик, а не кабан, что по-японски означает «портфель»!

Я проводила неправильного кабана хмурым взглядом, вздохнула и прислушалась к себе. Тяпа и Нюня выжидательно затихли, зато в животе заурчало.

– Пойдем ужинать, – согласилась я. – Только, чур, не у Шульцев! Знаешь, чего я сейчас хочу? Я хочу шашлык из свинины!

– Их восемь! – не тая удивления, сказал Борис Абрамович Шульц и полез под одеяло.

Рузанна вопросительно всхрапнула.

– Японцев все-таки восемь, а не девять! – объяснил он таким тоном, словно сам сомневался в своих словах.

Вообще говоря, сомневаться оснований не было. Перед отбоем Борис Абрамович под предлогом срочной ревизии постельных принадлежностей лично пробежался по номерам и дотошно пересчитал не только казенное бельишко, но и японских гостей. Одной наволочки и впрямь не хватало, и выяснить ее судьбу без знания японского не представлялось возможным. Зато потомки самураев в количестве восьми человек были на своих местах и мирно готовились ко сну. Убедившись в этом, Борис Абрамович не поленился обойти всю гостиницу в поисках возможного «зайца». Проинспектировав номера, он заглянул в чулан, зарезервированный под персональные апартаменты странноватой девушкой Татьяной, а также в кухню и на чердак. Потом еще выглянул на балкон, затем проверил на предмет посторонних вложений спальное место в холле (там по-прежнему почивал приятно нетребовательный переводчик), запер наружную дверь и только после этого отправился на боковую.

Отсутствие в доме девушки Татьяны и ее новоявленного кавалера Никиты от зорких глаз Бориса Абрамовича, разумеется, не укрылось. Однако из-за одной загулявшей парочки оставлять дверь открытой он не собирался.

– Пошумят, постучат – отопру! – объяснил он безразлично похрапывающей жене и с чистой совестью погрузился в подушки.

Спустя примерно двадцать минут после того, как на всей территории «Либер Муттер» воцарилась сонная тишь, из официально пустующей жилой кладовки бесшумной поступью ниндзя выскользнул человек в черной одежде. На его голову был натянут черный капроновый чулок, в руке он держал фонарик.

Аккуратно прикрыв дверь кладовки, черный человек неслышно поднялся на чердак и из этой отдаленной точки неторопливо и осторожно пошел по тому же маршруту, которым ранее с инспекторской проверкой проследовал Борис Абрамович.

Шашлык был чудесный: сочный, мягкий, восхитительно ароматный. Одна порция полностью оправдала в моих глазах факт существования в мире всяческого свинства во множестве его проявлений. Я сразу же простила кабанчика Ваню за то, что он не портфель. Я вообще всем все простила.

Никиту, например, я простила за то, что он по-свински выжил меня из более или менее уютного гостиничного номера. К тому же атлант после первого же стаканчика вина начал недвусмысленно намекать на возможность разделить спорную постель полюбовно. Я краснела, как то же вино, и отмалчивалась, не желая обижать хорошего человека отказом. В том, что Никита – человек очень даже хороший, меня настойчиво убеждала Тяпа.

– Смотри, Танька, упустишь свое счастье! – стращала она.

– Видали мы такое счастье! – пренебрежительно фыркала Нюня – и не врала.

Всякого-разного женского счастья мы с подачи Тяпы, страшно озабоченной, как бы чего такого не упустить, за пару лет после скоропостижного развода повидали немало. Скромница Нюня в одиночку сдерживать жизнелюбивую Тяпу не могла, а мне по слабости натуры ничего не стоило переметнуться из партии феминисток в ряды моралисток и обратно. Вот и теперь я созерцала красавца-атланта прищуренными очами, прикидывая, имеет ли смысл в очередной раз изменить принципам высокой морали ради чего-нибудь такого, знаете ли, низменного и безнравственного…

Наверное, мне не следовало пить вино. Даже наверняка не следовало. Но божественный вкус перебродившего сока винограда «Изабелла» так чудесно дополнял собой не менее божественный вкус шашлыка, что обделить себя приятными ощущениями я не смогла.

Нюня с трагическим пафосом пифии предсказывала, что злоупотребление спиртным ни к чему хорошему не приведет, и в очередной раз оказалась права. Из-за стола я встала с трудом и до джипа, на котором мы прикатили в кафе, добиралась не самостоятельно, а с помощью Никиты, на плечах которого повисла, как казачий башлык.

Впрочем, изобретательная Тяпа не затруднилась представить это как доброе деяние: мол, я не просто так устроилась на широкой спине атланта, а с благородной целью согреть его теплом своего тела. Лишившись куртки и ботинок, Никита был одет не по сезону легко, а прикупить недостающее обмундирование до утра было негде. Те немногие поселковые магазинчики, которые продолжали работать в мертвый сезон, закрывались ранним вечером.

– Холодно, – пробормотала я, когда Никита аккуратно стряхнул меня на сиденье джипа.

Мне стоило труда удержаться и не сползти на пол, потому что кожаная обивка кресла была скользкой, как лед. И такой же холодной: пока мы лопали шашлык и пили вино, машина здорово остыла.

– Холодно, – отчетливо стуча зубами, согласился Никита.

Он завел машину, включил печку и обхватил себя за плечи, но меньше чем через минуту авторитетно сообщил, что самообогрев далеко не столь эффективен, как теплообмен, и потянулся ко мне. То ли печка в машине работала хорошо, то ли Никита здорово разбирался в термодинамике, но согрелись мы с ним очень быстро. Меня даже в жар бросило, когда я осознала, что курточка моя уже распахнута, кофточка расстегнута, и таким образом урок физики тел переходит из теоретической плоскости в практическую. Пытаясь понять степень своей готовности к продолжению курса, я прислушалась к внутренним голосам. Они безмолвствовали, ибо были заняты: Тяпа с Нюней отчаянно тузили друг друга, так как их планы на ближайшее будущее (по прогнозам многоопытной Тяпы, от двадцати минут до двух-трех часов) кардинально разошлись.

Нюня требовала блюсти моральный облик. Тяпа жаждала плотских утех. Я не знала, что делать. Моральный облик был мне традиционно дорог, но ради счастливой личной жизни я готова была им пожертвовать.

– Опять?! – возмутилась Нюня. – Вспомни, чем это кончилось в прошлый раз!

«В прошлый раз» – это означало «минувшим летом». Тогда я на фоне кровопролитной детективной истории в маленьком курортном поселке закрутила бурный роман с красавцем по имени Рома[1]. Поначалу лавстори складывалась к обоюдному удовольствию, но потом мы вернулись в город, погрязли в быту, и с нашим романом случилось то, что происходит с большей частью романов курортного происхождения: он увял на корню.

– Давай-ка включим музыку, – предложил Никита, явно играя на руку Тяпе.

Я не возражала. С музыкой любой процесс проходит легче и веселей, взять, к примеру, хотя бы похороны.

– Тебе какая музыка нравится? – потянувшись к магнитоле, спросил галантный кавалер.

– Моцарт, – пискнула я, в последний момент удержав рвущееся с губ: «Его «Реквием».

– Ну, Моцарта я тебе не обещаю, – пробормотал Никита, торопливо сканируя радиоэфир.

Моцартом там действительно не пахло, зато было много приторно-сладкой попсы, неинтеллектуального рэпа, зверовидного хард-рока и уголовной лирики. Ни один из этих жанров не показался моему переборчивому кавалеру подходящим к случаю. От нечего делать он зацепился на каком-то новостном канале.

– И в заключение – новая информация по делу об ограблении ювелирной фирмы в Новороссийске, – деловито произнес диктор.

Голос его показался мне смутно знакомым. Я подумала, что это кто-то из диджеев «Нашего радио», которое очень уважает моя коллега Татьяна Петровна. Помнится, в тот роковой день, когда я опрометчиво вызвалась спасать заблудших японцев, мы на работе как раз слушали новости «Нашего радио». Тогда тоже речь шла об ограблении ювелирного магазина. Может, того же самого?

Я прислушалась.

– Следствие по делу, которое в Новороссийске уже называют ограблением века, располагает информацией о том, что данное преступление было совершено не одним человеком, а группой лиц, среди которых вор-рецидивист по прозвищу Чукча и молодая женщина европейской наружности. Именно она, как предполагается, руководит бандой выходцев из Азии, организовавшей похищение чемодана с ювелирными изделиями. Напомним, что совокупный вес похищенного золота около пяти килограммов, а в ходе ограбления был убит охранник магазина. Таким образом, совершенное преступление является особо тяжким, но в пресс-службе Новороссийского УВД нам сообщили, что сыщики уже вышли на след банды.

Слушая бодрую трескотню радиодиктора, я почувствовала, что мне становится нехорошо. Во рту стало кисло, скулы свело, словно я укусила сливу-терновку.

– О нет! Только не сейчас! – разочарованно взвыла моя Тяпа.

– Так тебе и надо! – злорадно сказала Нюня. – Я же говорила, не садись в джип!

Я отмалчивалась, борясь с подступающей тошнотой.

Я плохо переношу транспорт, меня может укачать даже на прямом, как стрела, скоростном шоссе. В детстве это причиняло настоящие мучения, потому что я вынуждена была отказываться от школьных поездок на автобусные экскурсии, морских прогулок и карусельных кружений. Папа говорит, что у меня слабый вестибулярный аппарат. Лет до пятнадцати я просто ненавидела автомобили, воспринимая их как совершенный пыточный инструмент, но постепенно мои транспортные мучения все более ослабевали. Годам к двадцати пяти диапазон экипажей, не вызывающих у меня рвотного рефлекса, расширился за пределы гужевого транспорта. Я почти забыла о своей позорной слабости и перестала ненавидеть автомашины. Даже научилась их водить! Причем, что интересно, за рулем меня никогда не тошнило. И еще вот что я заметила: чем хуже автомобиль, тем лучше я себя чувствую! К примеру, во время сумасшедшей поездки в раздолбанной и тряской колымаге триальщика Ларика я не испытала ни одного рвотного позыва. А в комфортабельном джипе Никиты мне сделалось дурно еще до того, как машина тронулась с места!

Это было ужасно обидно, потому что наводило на унизительную мысль, будто я не создана для дорогущих внедорожников, шикарных кабриолетов и прочей четырехколесной роскоши. Неужели мой удел – ущербные детища отечественной автопромышленности, дровяные телеги и вьючные ослики?!

Я хотела всплакнуть над своей печальной судьбой, но не успела. К кислому вкусу гнилого фрукта во рту внезапно добавился мерзопакостный звуковой эффект. Очевидно, у диктора в радиостудии случился какой-то аппаратный сбой, и эфир распорол визгливый звук вроде того, какой получается, если поскрести ножом по стеклу, только еще противнее и громче. Это стало последней каплей, мне сделалось совсем дурно. Неудержимая тошнота подкатила к горлу. Я слепо нашарила обочь себя дверную ручку, двинула плечом и вывалилась из душного тепла автомобильного салона на свежий воздух.

– Тань, постой! Что с тобой? Ты куда? – крикнул Никита.

Я ничего не ответила, так как не могла разговаривать с крепко зажатым ртом, да и не хотелось рассказывать красавцу, что со мной. Беседа на тему внезапной тошноты и общей слабости организма не казалась мне достойным продолжением романтического ужина. Единственное, о чем я думала в этот момент, – как бы успеть отбежать подальше от автомобиля.

Отбежать удалось далеко, потому что на морозе мне быстро полегчало. Я одержала скорую и убедительную победу над тошнотой, перестала сворачиваться в бараний рог и задышала полной грудью, но возвращаться к машине не стала. Спасибочки, я лучше пешочком прогуляюсь!

К тому моменту, когда джип остался за поворотом дороги, голос Никиты, призывающего меня вернуться, стал неразличим в песне ветра. Пуститься за мной вдогонку кавалер не мог, для пешей прогулки по сугробам он был и не одет, и не обут. Правда, Никита мог поехать за мной на джипе. Мне такого развития сюжета не хотелось, поэтому я свернула с проезжей дороги на первую попавшуюся тропинку и вскоре вышла на берег моря.

Короткая набережная осталась в стороне, но ее фонари освещали и часть каменистого пляжа. Я шла вперед до тех пор, пока путь мне не преградили крупные валуны. Они осыпались с горы, нависающей над узкой полоской дикого пляжа, как нос огромного корабля. В другое время я побоялась бы задерживаться в таком месте, потому что один камешек вроде того, на который я присела, мог расплющить меня в блинчик. В тот момент такая вероятность почти не пугала. Страх убили алкоголь, действие которого еще не вполне прошло, и восхищение открывшейся мне первобытной красотой.

Я никогда прежде не видела ночного моря зимой, а оказалось – оно прекрасно. Шторм, сотрясавший скалы прошлой ночью, утих. Усталое море дышало тяжело, но волны были невысокими. Темная вода казалось густой, плотной, как стекло. Лунная дорожка зыбко колыхалась. Я точно завороженная смотрела на море и чистосердечно раскаивалась в том, что сетовала на свою судьбу. Подумаешь, на пару дней застряла в глуши в компании безъязыких иноземцев, их пьяного в дым переводчика и глуповатого водителя! Зато смогла увидеть величественную красоту и спокойную силу дремлющего февральского моря…

Плюх!

Прервав мои прекраснодушные размышления, в воду с громким всплеском упал крупный предмет, рассмотреть который в полете я не успела. Заметила только, что это было нечто белое, довольно большое. Судя по звуку – тяжелое.

Предмет промял жидкую, как марля, лунную дорожку и канул в пучину. По воде пошли круги, но волны их быстро зализали. Я вскочила на ноги и уставилась на скалу, нависающую надо мной, как косая стена палатки. Белый предмет, чем бы он ни являлся, явно упал сверху, с горы, больше неоткуда было.

– Может, это чайка? – робко предположила моя Нюня. – Эти птички как раз белого цвета, и они часто ныряют в воду за рыбой.

– Какие птички? Какие рыбки?! – отмахнулась Тяпа. – Эта «чайка» была тяжелой, как камень!

– Кроме того, чайки имеют обыкновение выныривать из воды, – напомнила я, встревоженно обозревая море.

То, что упало в воду, в ней и осталось.

– А это еще что такое?! – испуганно выдохнула Нюня.

В темноте высоко над моей головой послышался голос. Он что-то прокричал, но я не поняла слов, уловила только общую интонацию – кажется, это было ликование.

– И смех, похожий на плач, – добавила чуткая Тяпа.

Истерический хохот смолк, и у моря вновь стало тихо, спокойно… Только я сильно разволновалась.

– Девочки, – боязливо сказала моя Нюня. – Не хочу никого нервировать, но вам не показалось, что кричали не по-русски?

– А по-каковски – по-японски, что ли? – огрызнулась Тяпа.

Ответом ей было мрачное молчание. Я отвернулась от моря, красота которого меня уже не радовала, и заковыляла по камням, спотыкаясь, падая и обдирая каблуки и коленки.

Глава 12

Джипа моего пылкого кавалера Никиты у «Либер Муттер» не было. Я отметила данное обстоятельство мимоходом, не испытав по этому поводу никаких эмоций. Меня волновал только один вопрос, и я сразу же задала его хозяину гостиницы, который открыл мне дверь:

– У нас все дома?

– В смысле?

Шульц впустил меня в холл, тщательно запер дверь, оглядел меня с головы до ног и с видимым усилием воздержался от ответа, который я без труда прочитала на его лице. Борис Абрамович явно считал, что у меня лично дома далеко не все. Сокрушенно поцокав языком, он сказал с неодобрительной интонацией старой ворчливой дуэньи:

– В вашем возрасте, Танечка, хорошие барышни где попало по ночам не гуляют!

– Я плохая барышня, – легко согласилась я, нетерпеливо топая по коврику ногой в ободранном сапоге. – Не время говорить о твердости ума и нравственных устоев. Вы мне лучше скажите, мои японцы здесь, в гостинице? Все восемь?

– Я лично пересчитал их перед тем, как запер дверь.

– Вот как? – я немного успокоилась.

– Шли бы вы спать, Танечка, – посоветовал Борис Абрамович, деликатно спрятав в ладони протяжный зевок. – Рузочка отнесла вам в чуланчик чистое белье и приготовила удобную постель. А вот это я для вас приготовил.

Хозяин «Либер Муттер» полез в карман пижамы, выудил оттуда листок и вручил мне.

– Что это? – устало спросила я.

– Это дополнительный счет, Танечка, – Шульц развел руками, показывая, что и рад бы решить вопрос по-другому, но это выше его сил. – Сожалею, но придется возместить ущерб, который я понес по вашей вине.

Я вспомнила дверь, которую в погоне за мной выбил не в меру темпераментный атлант, и покорно кивнула.

– Боря, ты где? – донеслось из коридора.

По полу зашаркали тапки.

– Иду, Рузочка, уже иду! – верный супруг подхватился и унесся навстречу своей половине.

Я не глядя спрятала дополнительный счет в карман и пошла к дивану, намереваясь присесть и стянуть тугие сапожки с изрядно расшатавшимися каблуками.

Диван полномасштабно занял спящий переводчик. Гаврила был значительно длиннее, чем спальное место, поэтому он устроился на ночлег в сложной позе, наводящей на мысль о фигурных хлебобулочных изделиях.

– Ну ты, крендель! Подвинься! – так и сказала моя Тяпа.

Я опустилась на краешек дивана и задом потеснила Гаврилу. Против ожидания, это его разбудило.

– Кто здесь? – испуганно спросил переводчик, послушно поджав ноги для моего пущего удобства.

– Твоя совесть! – злорадно ответили мы с Тяпой. – Что, открыл глаза свои бесстыжие? И как ты себя чувствуешь после двух суток беспробудной пьянки?

– Пить хочу, – пожаловался Гаврила.

– А вот это фигушки! – заявила я. – С этого момента поступление жидкостей в твой организм будет находиться под моим строжайшим контролем. Про спиртное забудь, а водички я тебе, так и быть, принесу, если ты ответишь на мои вопросы.

– Не был, не имел, не привлекался! – не дожидаясь вопросов, с готовностью сообщил Гаврила.

Я покачала головой:

– Твои анкетные данные меня не интересуют.

– А что тебя интересует?

– Японцы. Что ты про них знаешь? Рассказывай все.

– Все? – усомнился он.

– Все.

– Тогда это надолго, – Гаврила заворочался, сел, двумя руками энергично потер помятую, складчатую, как морда пожилого шарпея, физиономию, и нараспев затянул:

– В шестьсот шестидесятом году до нашей эры в Древней Японии…

– Стоп! – Я поняла, что недооценила монументальные познания дипломированного япониста. – Про шестьсот шестидесятый год поговорим в другой раз, а пока ограничимся текущей неделей. Начни с того момента, когда тебя прикомандировали к нашей японской делегации.

– Это был худший день в моей жизни! – с чувством сказал Гаврила.

– Еще не вечер, – зловеще пообещала я.

Мой собеседник не затруднился аргументировать свое мнение, и после эмоционального рассказа о малоприятных процедурах вытрезвительного характера, в принудительном порядке принятых Гаврилой по распоряжению нашего начальства, я приняла его точку зрения. Да, если бы моя собственная работа с этими японцами началась с контрастного душа, витаминных уколов, капельницы и мониторной очистки кишечника, Страна восходящего солнца не досчиталась бы дюжины своих сыновей! Уж я бы отплатила им за свои муки по полной программе, да еще с дополнительными счетами!

Тверскому-Хацумото пришлось тяжко. Его грубо вырвали из объятий зеленого змея и приставили к иностранным гостям в качестве переводчика, гида, няньки и прислуги-за-все. Большую часть своих обязанностей похмельный Гаврила выполнил на автопилоте, но надолго затянувшийся вечер с внеплановым ликбезом по русской живописи вымотал из него все жилы.

– Вы-то с Танечкой пораньше ушли да еще чемодан свой с книженцией на меня повесили! – обиженно припомнил он.

А я, если честно, про чудесный альбом «Живопись передвижников», в срочном порядке затребованный в библиотеке имени Пушкина, совсем позабыла.

– Надеюсь, ты его не потерял? – запоздало встревожилась я, вспомнив, что библиотеки имеют неприятное обыкновение требовать за утерянные книги уплаты штрафа в тройном размере.

В режиме тройного штрафа великолепно изданный иллюстрированный альбом в подарочной коробке из резного дерева должен был стоить целое состояние. Перспектива сопоставить его со своей очередной зарплатой (наверняка не в пользу последней) меня не обрадовала.

– Конечно, я его потерял! – безответственный пропойца-переводчик с готовностью подтвердил мои худшие опасения. – То есть поначалу-то я таскался с вашим чемоданом, как дурень с писаной торбой, буквально из рук его не выпускал, но потом мы застряли на перевале, и руки мне понадобились для того, чтобы открыть бутылку.

– Где ты взял-то эту бутылку? – с досадой спросила я. – Тебя же перед посадкой в автобус проверяли не хуже, чем в Шереметьево! И Сема Кочерыжкин на самом святом – служебном удостоверении – клялся шефу, что не даст тебе напиться!

– Он и не давал, но я проявил сообразительность, – похвастался Гаврила. – Мы на выезде из Новороссийска останавливались у «Макдоналдса». Японцы пошли трапезничать, и я, естественно, с ними, а Кочерыжкин твой на мороз вылезать не захотел и приглядывал за нами дистанционно: следил за центральной дверью, не выходя из автобуса. Да только в «Макдоналдсе» этом не один вход, а целых три! А где вход, там и выход. Так что, пока наши японские друзья давились гамбургерами, я сбегал в ближайший ларек и запасся горючим. Жалею только, что мало купил, торопился очень, боялся опоздать к отходу автобуса. Зря боялся, мы еще минут десять одного из японцев ждали, он, извиняюсь за подробности, в сортире застрял.

– Это мне неинтересно, – холодно сказала я.

– А мне неинтересно было бы простудиться! – парировал Гаврила. – Снег повалил, еще когда мы были в «Макдоналдсе», а потом, в дороге, вообще жуть что такое! Если бы не водочка, я в снежном плену на перевале заколел бы вплоть до пневмонии, и Кочерыжкин твой со мной вместе. А так мы выпили по чуть-чуть – и остались живы-здоровы.

Гаврила почесал лохматую голову и смущенно признался:

– Правда, с этого момента мои воспоминания теряют целостность и ясность.

– При случае я расскажу, что ты пропустил, – желчно пообещала я. – А пока вернемся к нашим японцам. Кто они такие, откуда взялись и что им у нас надо?

– Взялись они из Японии, это точно, по-японски все, кроме глухонемого, говорят без малейшего акцента.

– Среди них еще и глухонемой есть? – я не удержалась от нервного смешка. – Вдобавок к одноглазому? Хороша компания!

– Компании у них как раз разные, господа хорошие представляют японские фирмы, имеющие деловой интерес к нашему краю, – объяснил Гаврила. – На встрече с губернатором речь шла о возможных японских инвестициях в строительство и бизнес. Правда, я в подробности не вник, потому что неважно себя чувствовал. Мне и сейчас нехорошо. Дай водички, а? Ты обещала!

– Обещанного три года ждут, – сказала я, но водички страдальцу все же принесла.

Утолив жажду, Гаврила снова завалился на бочок и тут же захрапел себе на радость, мне на зависть. Решив, что утро вечера мудренее, я подхватила сброшенные сапожки и побрела в свою опочивальню типа «чулан».

В моей VIP-кладовке было темно, и я не нашла фонарика там, где его оставила. Скатиться с продавленной раскладушки осветительный прибор никак не мог, из чего следовало, что его кто-то бессовестно позаимствовал. Таким образом, составленный сержантом Бобриковым список актуальных пропаж можно было удлинить еще на одну строку.

Исчезновение фонарика в сочетании с незапирающейся дверью внушало большое сомнение в безопасности моего провиант-бивака. Единственное, что немного успокаивало, – деньги и ценности я держала при себе, так что в мое отсутствие незваный гость мог поживиться только соленьями и вареньями Шульцев (само собой подразумевалось, что в случае моего присутствия злоумышленник мог бы покуситься на сокровище номер один по шкале ценностей Нюни).

– А мобильник Гаврилы? Ты про него забыла? – напомнила Тяпа. – Это ли не ценность?

Я охнула, испугалась, что лишусь единственного средства связи с Большой Землей и употребила примерно четверть часа и массу сил на поиски сотового, который сама же и спрятала.

Я помнила, что опустила телефон в люк, схоронив его между банками с вишневым компотом, но эти банки тоже нужно было еще отыскать. Задача усложнялась тем, что распознать содержимое банки путем ее ощупывания можно было только при наличии способностей к ясновидению. У меня такого дара никогда не наблюдалось. Зато я с детских лет обладала другой уникальной способностью: если где-то в траве прятался открытый канализационный люк, заячий капкан или обещающая хороший спотыкач коряга, я обязательно их находила и добросовестно использовала по прямому назначению. Поэтому мне не составило никакого труда найти провал погреба, и только чудо спасло меня от падения в яму.

Чудо имело прозаический образ раскладушки, упавшей в проем секундой раньше. Впрочем, я сотворила его своими руками, точнее, ногами, очень удачно споткнувшись о невидимую во тьме растопырочку.

Сверзившись в яму, она застряла там наподобие детской катальной горки, и я не замедлила воспользоваться этим молчаливым приглашением. Похоже, Никита был прав: закон компенсации исправно работал, вынуждая меня в зрелом возрасте наверстывать упущенное в детстве. Оставалось надеяться, что все ограничится горками. Перспектива провести преклонные годы в песочнице за лепкой куличиков меня нисколько не радовала.

Оказавшись в погребе, я принялась с энтузиазмом начинающего мануального терапевта ощупывать пыльные бока стеклянных баллонов. Мелкие емкости я не трогала, меня интересовали исключительно трехлитровые банки с домашними закатками. Я знала, что именно среди них затаился продукт гораздо более высоких технологий. Шаря руками среди стеклотары, я мысленно благодарила производителей сотовых телефонов за то, что они неуклонно идут по пути миниатюризации своих изделий. Что бы я делала, если бы «Эриксон» выпускал модели в форме гигантских декоративных тыкв?!

Небольшой предмет прямоугольной формы («Называется – параллелепипед!» – уточнила всезнайка Нюня) был благополучно обнаружен, но показался мне неожиданно тяжелым, да и кнопочек на нем я никаких не нашла. Похоже было, что он целиком отлит из металла. Мобильник Тверского-Хацумото на ощупь имел совсем другие физические характеристики, поэтому я сунула находку в карман, продолжила поиск и вскоре откопала нечто такое, что не было похоже ни на банки, ни на телефон.

Хотя я никогда в жизни не держала в руках оружия, я сразу же поняла, что это пистолет. А чем же еще мог оказаться угловатый кусок металла, который удобно улегся мне в руку, предупредительно подставив под указательный палец спусковой крючок?

– Козел-собака! – ахнула моя Нюня. – Девочки, куда мы попали?!

– Чувствуется, Борис Абрамович готов отстаивать свой провиантский склад с оружием в руках! – с одобрением заметила Тяпа.

Она сама такая, за свое кровное может биться насмерть.

– Положи ты эту гадость, от греха подальше! – задергалась трусиха Нюня.

Я вернула пистолет на место и мимоходом нашла то, что искала с самого начала: наш с Гаврилой телефон. Соседство со смертоносным оружием не испортило отзывчивого характера доброго мобильника. Он с готовностью повиновался нажатию кнопочки, включился и озарил подвал ярким голубоватым сиянием.

Подсвечивая себе телефоном, я выбралась из погреба, вытащила и установила раскладушку, села на нее и задумалась. Что-то такое происходило в доброй гостинице «Либер Муттер» и окрест нее. Что-то такое, что мне совсем не нравилось.

– А хорошо бы, однако, понять, какая каша тут варится! – подала голос Тяпа.

Я тоже чувствовала, что это было бы неплохо, но думать результативно мешал недостаток информации. Ею, наверное, мог бы со мной поделиться Сэм Кочерыжкин…

Я полезла в карман за телефоном и промахнулась, вытащила не его, а ту, другую, вещицу, на ощупь напоминающую металлический брусок.

Это была пистолетная обойма. Я видела такие штуки в кино и знала, что сами по себе – без пистолета – они не стреляют, но все равно здорово струхнула, разглядев эту пакость в пугающем свете мобильника. Мне с большим трудом удалось удержаться от того, чтобы зашвырнуть коробчонку, набитую патронами, обратно в люк. Я не сделала этого только потому, что побоялась разбить шульцевские банки.

– А что ты надеялась увидеть? Золотой слиток? – ехидно и зло спросила меня Тяпа.

– Ох, козел-собака…

Я замерла с отвисшей челюстью. Безумная идея парализовала мои лицевые мускулы, зато мозги заработали с удвоенной скоростью. Ошеломляющая догадка замаячила впереди…

– Стоп! – гаркнула Тяпа, самовыдвигаясь в командиры. – Не гони лошадей! Нафантазировать можно всякого, но давай будем опираться на факты. Звони Сэму.

Часы показывали третий час ночи, время для звонка начальнику было не самое подходящее, но даже идеально воспитанная Нюня ничего не сказала по поводу такого вопиющего нарушения правил приличия. Зато сам Сэм не замедлил высказаться по этому поводу.

– Иванова, ты спятила?! – хриплым спросонья голосом возмутился он. – Звонишь в такое время!

– Тяжкое нынче время, Семен, Родина в опасности! – сурово объяснила я.

И не дожидаясь, пока дотошный Кочерыжкин уточнит, чьей именно родине грозит беда, призвала начальника к ответу:

– Живо говори, что за люди эти японцы, которых мы пригрели на своей груди?

– Ты их пригрела на груди, серьезно?!

Тема грудей нашего Сэма всегда интересовала очень живо. Ему уже не раз отрубали казенный Интернет за долгие суворовские походы на порносайты.

– Не о том ты, Сема, думаешь! – окоротила я виртуального секс-маньяка. И безжалостно припугнула старшего по званию единственным, чего он боится по-настоящему: – Тут такое творится! Если не расхлебаем, ты с работы полетишь!

Появление на сцене огнестрельного оружия позволяло всерьез опасаться, что кто-нибудь (например, я сама) может лишиться не только работы, но даже жизни, но об этом я говорить не стала. Смысла не было. Мою-то жизнь Семен Кочерыжкин наверняка ценил не дороже ножки своего начальственного кресла.

Запуганный Сэм мобилизовался и ответил на мой вопрос с откровенностью кающегося грешника.

Кто такие наши японцы, он и сам толком не знал. Просто деловые люди японской национальности, представители азиатского бизнеса, желающего прорасти, укорениться и развиться вплоть до плодоношения в наших кубанских степях.

По данным Семена, в делегации было по одному посланцу от фирмы, производящей спортивный инвентарь, от строительной компании, машиностроительного завода и инвестиционного фонда. Каждого из этих представительных японцев следовало окучивать и окуривать, как молодую сакуру, так как в перспективе контакты обещали принести плоды в виде взаимовыгодных инвестиционных соглашений. Сразу парочку своих представителей – моего знакомца Чихару и еще одного товарища с трудным для запоминания именем – прислал какой-то японский банк, но на этих двоих в смысле будущих плодов надежды не было никакой. И банк-то был так себе, весьма посредственный, и рулила им железная японская леди, при которой Чихара состоял в почетной, но не ответственной должности супруга. Второй представитель банка был и вовсе мелкой сошкой, по-русски его должность называлась бы «мальчик на побегушках». Фактически можно было считать, что занятая делами банкирша отправила муженька с лакеем в туристическую поездку.

Оставшиеся шесть японцев могли бы образовать крепкое ядро группы, если бы на развилке шоссе случай не развел их в разные стороны: четверых в обществе Сэма – налево, в город, двоих – в моем стаде – направо, в приморскую глухомань. А вообще-то эти полдюжины заморских граждан принадлежали к одной влиятельной общественной организации, призванной повсеместно популяризировать физическую культуру и здоровый образ жизни.

– Не знаю, правда, как они могут пропагандировать здоровье, если сами через одного инвалиды! – язвительно заметил Сэм.

– Что, что ты сказал? – слушая малоинформативное бормотание начальника, я немного заскучала, но тут встрепенулась. – Какие еще инвалиды?

– Обыкновенные, – сказал он, но тут же поправился. – Ну, не совсем обыкновенные. Они спортсмены, активные участники параолимпийского движения. Собственно, эти ребята в Сочи ехали, хотели возможные олимпийские объекты посмотреть. Ты не поверишь, одноглазый парень занимается биатлоном, однорукий бобслеем, а одноногий танцами на льду. Представляешь? Он катается на протезе!

– Так, значит, в группе есть одноногий?! Слава богу! – я не смогла сдержать восторженного восклицания.

– Не понял, чему ты радуешься? – озадачился Семен.

– Не важно, – отмахнулась я.

Не объяснять же ему, что я больше суток провела в неравной борьбе с тем, что казалось мне навязчивой галлюцинацией! А в итоге выяснилось, что одноногий так же реален, как и я сама!

Я задумалась. Затянувшееся молчание нарушил Сэм:

– Вообще говоря, хорошо, что ты позвонила, я весь вечер тебе трезвонил – и все впустую, у тебя опять какая-то проблема с телефоном.

– Это меньшая из моих проблем, – проворчала я. – Мобильник просто был выключен. А зачем ты звонил?

– Сказать тебе, что дорога расчищена, и завтра утром вы можете помаленьку трогаться.

Поскольку я уже решила, что крепость моего рассудка незыблема, то уточнять, как именно мы можем тронуться, я не стала. И так понятно, что Кочерыжкин не санкционирует массовый психоз, а дает добро на отъезд «Икаруса» с русско-японской группой на борту из милого курортного поселка, глаза бы мои на него не глядели.

– Ну что, я тебе помог? – с надеждой спросил Семен. – Опасность миновала?

– Тучи рассеиваются, – уклончиво ответила я, имея в виду главным образом пелену, редеющую перед моим мысленным взором.

Прояснение в уме происходило постепенно. Процесс требовал времени.

– Может, поспим пока? – предложила бесшабашная Тяпа.

Поспать было бы неплохо, но я не думала, что это хорошая идея – дрыхнуть в открытой всем ветрам и злодеям кладовке над оружейным складом. Да смогу ли я нормально спать в таких условиях? Трусиха Нюня всю ночь будет трястись как осинка и при каждом шорохе будить нас с Тяпой сторожевым криком: «Стой! Кто идет?!»

– Где спать? Здесь?! Рядом с пистолетом?! Ни за что! – ужаснулась Нюня.

Она снова проявила эрудицию и, на удивление кстати, процитировала Чехова:

– Если в первом акте на сцене есть ружье, то в последнем оно обязательно выстрелит!

– Так уйдем со сцены – и все дела, – легко рассудила Тяпа.

Это было легче сказать, чем сделать. Все спальные места в гостинице были заняты!

– Кроме постели Никиты, – вкрадчиво подсказала Тяпа. – Он сейчас отсутствует, а койко место пустует… Между прочим, а ведь ты можешь вполне обоснованно претендовать на эту кровать! Ты спала в ней раньше, чем Никита. Можно сказать, у тебя есть право первой ночи!

– Ну, не знаю, – я заколебалась.

Хитрюга Тяпа сумела заговорить мне зубы. Закончив спор решительным отказом от ночевки в чужой постели, с Никитой или без него – не суть важно, я с удивлением обнаружила, что уже подошла к его номеру.

Дверь со сломанным замком была приоткрыта. Я сунула голову в щель, убедилась, что Никиты в комнате нет, и вошла.

Под ногой предательски скрипнула половица, в своей кровати заворочался Славик.

– Слышь, мужик, как там тебя? – сонным голосом позвал он.

– Таня, – внятно ответила я.

Это произвело впечатление. Славик вынул физиономию из подушки и уставился на меня, мучительно моргая. Чтобы помочь ему идентифицировать мою личность, я подсветила свое лицо синей лампочкой мобильника и дружелюбно улыбнулась.

– Изыди! – испуганно прохрипел Славик и неловко перекрестился.

– Слава, ты чего? Это же я, Таня Иванова! – немного обиженно сказала я.

Пусть меня никогда не короновали как Мисс Мира, но ведь и не называли страшной как черт!

– Ты живая? – с подозрением спросил Славик.

Я поняла, что его сбило с толку освещение. По себе знаю, вполне симпатичное человеческое лицо, подсвеченное снизу синим, смотрится жутчайшей мордой.

– Пока да, – ответила я и по настоянию суеверной Нюни трижды плюнула через левое плечо.

– А чего тогда тебе надо? – не успокаивался Славик.

– А какие есть варианты? – съязвила моя Тяпа.

Славик задумался. Чувствовалось, что какие-то варианты он видит, но они не приводят его в восторг.

– Расслабься, – я сжалилась над беднягой. – От тебя мне нужно только одно…

– Может, мы сделаем это как-нибудь в другой раз? – жалко пробормотал он.

Тут мы с Тяпой по-настоящему оскорбились. Ничего такого особенного я не планировала (тем паче со Славиком, который не казался мне героем моего романа), однако его недвусмысленный отказ больно ударил по моему женскому самолюбию.

– Ты неправильно понял, мне просто нужны ключи от «Икаруса»! – со слезой в голосе сказала я. – Я пойду в автобус, потому что мне больше негде спать.

– В автобус? Отличная мысль! – Славик обидно обрадовался, с готовностью потянулся за штанами, переброшенными через спинку кровати, позвякал в кармане металлом и перебросил мне связку ключей. – Шоферская дверь открывается желтым ключом. Устраивайся на заднем сиденье, там тебе будет удобнее и теплее. Спокойной ночи!

– С-спасибо, – прошипела я и вышла из номера, сердито хлопнув многострадальной дверью.

В холле было тихо. Уютно свернувшись на диванчике, с легким японским акцентом похрапывал возмутительно безответственный переводчик Тверской-Хацумото. Я походя стащила с него одеяло, рассудив, что мне оно гораздо нужнее.

На улице было морозно. У порога «Либер Муттер» валялся забытый всеми надувной кабан. Розовая резина заиндевела и выглядела как пирожное-бланманже в присыпке из сахарной пудры. Я была не в романтическом настроении и пнула игрушку, как футбольный мяч, после чего почувствовала себя немного лучше. Все-таки даже кроткому и незлобивому человеку вроде меня совершенно необходимо время от времени давать выход раздражению и агрессии!

– Вернусь домой – куплю боксерскую грушу и приклею к ней портреты коллег и знакомых, – постановила я, и Тяпа с Нюней приветствовали это мое решение дружными аплодисментами.

До автобуса пришлось немного пробежаться. Готовясь к завтрашнему отъезду, Славик уже отогнал «Икарус» от гостиницы, развернул на пустыре и оставил его там в ожидании старта. Машина высилась на голой вершине холма, как памятник колесному транспорту на высоком постаменте. В серебристом лунном свете вся композиция дышала мрачным величием.

Ключей на связке Славика было больше, чем нужно. И какой из них желтый? Я долго присматривалась, потом так же долго и неловко ковырялась в замке и еще до того, как открыла дверь, твердо решила, что портрет водителя обязательно должен присутствовать в моей будущей коллекции боксерско-грушевых наклеек.

Идея переночевать в «Икарусе» разонравилась мне очень быстро. Во-первых, в автобусе было так же холодно, как на улице. Во-вторых, неприятно пахло пылью, нестиранными тряпками и, кажется, даже мышами, которых Нюня не считает подходящей для меня компанией. К сожалению, пути назад не было, не спать же на коврике в коридоре гостиницы. Пришлось обустраиваться в автобусе.

Для обогрева у меня имелось одеяло, а вот проблему вентиляции нужно было решать. Попытка приоткрыть какое-нибудь окошко успехом не увенчалась, все стекла и верхние люки русский богатырь Славик задраил наглухо. Оставались двери. Ту, что со стороны водителя, можно было либо совсем закрыть, либо настежь распахнуть, промежуточных состояний она не признавала. Зато дверь по правому борту очень удобно приезжала и отъезжала. Я сунула под нее тугой жгут из занавески, и между дверью и стенкой автобуса осталась щелочка для доступа свежего воздуха. Теперь мне не грозило задохнуться во сне и можно было приступать к организации собственно ночлега.

Славик верно сказал, длинный диванчик в хвосте автобуса казался лучшим спальным местом из имеющихся в наличии. Узковат, конечно, но, если не крутиться с боку на бок, то очень даже ничего.

Я на манер индийского сари намотала на себя одеяло, улеглась и закрыла глаза.

– Все бы неплохо, но не хватает подушечки, – робко пожаловалась моя Нюня.

– Неженка! – буркнула Тяпа.

Я встала и семенящими шагами прошлась по салону, высматривая что-нибудь такое, что сошло бы за запрошенную спальную принадлежность. Подобие подушки можно было бы соорудить из занавесок, но их осталось только две. Зябкие японцы все растащили, полностью оголив окна, что смотрелось очень неуютно.

– Ладно. Разорять так разорять! – вынужденно постановили мы с Тяпой.

Небольшое дополнительное разграбление не могло сильно повредить и без того скудному интерьеру салона, поэтому я разбудила в себе вандала (Тяпа здорово подсобила) и попыталась разобрать на части одно из пассажирских кресел. Старательно подергала мягкое сиденье, но оно заартачилось, не желая расставаться со спинкой и переходить в категорию отдельно взятых спальных принадлежностей.

Сражаясь с упрямым сиденьем, я вдруг заметила под креслом какой-то крупный темный предмет. К этому моменту я уже успела согреться и сбросила с себя одеяло, так что без труда дотянулась до кармана с мобильником. Он в очередной раз поработал фонариком, в синюшном свете которого я отчетливо разглядела в укромной норе под креслом черный чемоданчик.

Мобильник вывалился из моей похолодевшей ладони, и в салоне «Икаруса» снова воцарилась тьма, которую не мог рассеять слабый свет прячущейся в тучках луны. В потемках я обессиленно опустилась на пол, машинально закуталась в одеяло, нечувствительно привалилась спиной к угловатой конструкции по другую сторону прохода и замерла, копя силы для судьбоносного поступка.

– Не трогай его! Не надо! – нашептывала мне малодушная Нюня. – Какое тебе дело до чужого чемоданчика? Стоял он тут тихонечко до твоего прихода, пусть и дальше стоит!

– Чушь это! – возразила Тяпа. – Глупость и безответственность! Надо же понимать: не такая нынче ситуация, чтобы чемоданчиками разбрасываться! А ну, раз, два… Взяли!

Я автоматически подчинилась команде, протянула руку и вытащила чемодан из-под кресла.

– Небольшой, а тяже-олый! – констатировала Тяпа.

– И чему это ты радуешься? – оценив тон, каким это было сказано, заволновалась Нюня.

Я вышла из прострации, зашевелилась, взвесила чемоданчик в руках и решила, что он тянет примерно на шесть-семь кило.

– Правильно, – удовлетворенно молвила Тяпа. – Килограмм или полтора весит сам чемодан, а остальное – оно.

– Думаешь, оно? – тоскливо спросила я.

– Что – оно? Что? – затряслась Нюня. – А-а-а-а! Не говорите мне! Я ничего не хочу знать!

Протест ее был чисто формальным. На самом деле мы все уже прекрасно поняли, что это за чемоданчик и каково его содержимое.

Золото, что же еще!

Глава 13

Давить ухо мне расхотелось. Я погрузилась не в сон, а в размышления, и к смутному предрассветному часу разложила все по полочкам.

Ход моих мыслей пунктирно направляли ключевые слова «Новороссийск», «азиаты» и «чемоданчик». Разрозненные факты укладывались в стройную версию, как патроны в обойму.

Итак, позавчера в первой половине дня неизвестные преступники совершили налет на ювелирный магазин и похитили чемодан с золотом. Дело было в Новороссийске, где как раз в это время находилась на экскурсии делегация японских бизнесменов.

– Думаешь, это наши самураи провернули ограбление века? – усомнилась Тяпа. – Думаешь, у них в Японии своих ювелирных лавок нет? И вообще, поближе к родине не нашлось, что стырить?

– Японцы тут ни при чем, они просто оказались не в то время не в том месте, – объяснила я.

– Кажется, я догадываюсь, что это за место, – сказала умничка Нюня. – «Макдоналдс»?

– Он самый, – я кивнула. – Я бывала в Новороссийске и знаю местную топографию. От центральной улицы, на которой находятся офис и салон-магазин ограбленной ювелирной фирмы, до «Макдоналдса» – местной достопримечательности – рукой подать. Недорогой ресторанчик с фаст-фудом популярен у студентов и туристов, там всегда многолюдно. А где у нас лучше всего прятаться и теряться?

– В густом лесу? – предположила Нюня.

– Ха, в лесу! Ты еще приведи в пример Ивана Сусанина и партизан Великой Отечественной! – заржала Тяпа.

– Прятаться и теряться лучше всего в толпе, – терпеливо объяснила я. – Я думаю, что грабитель, скрывшись с места преступления, направился в наиболее людную часть города. Он вошел в «Макдоналдс» через одну из боковых дверей и вышел с центрального входа.

– И что дальше? – с интересом спросила Тяпа.

– А дальше могло быть так. В переполненном кафе преступник передал кейс с золотом одному из наших японцев, таким образом избавился от главной улики и спокойно скрылся. А криминальное золотишко без проблем выехало из оцепленного города в автобусе администрации. Наверняка багаж иностранцев, путешествующих в сопровождении представителя краевой власти, никто не досматривал.

Договаривая эту фразу, я уже набирала номер Семена Кочерыжкина.

– Иванова! Опять ты! – простонал Сэм. – Пять часов утра! Я тебя уволю!

Я пренебрежительно хмыкнула, и начальник сделал поправку на разницу в наших с ним системах ценностей:

– Я тебя убью!

– А тебя тогда уволят! – я привычно ударила в болевую точку.

Карьерист и бюрократ крякнул, помолчал и после паузы заговорил гораздо спокойнее:

– Что у тебя опять?

– Все то же самое: японцы, – миролюбиво ответила я. – Скажи мне, на выезде из Новороссийска ваш автобус останавливали? Как раз в это время местная милиция ввела в действие план «Перехват».

– А, так это был план «Перехват»!

– Значит, вас останавливали, – поняла я. – И досматривали?

– Останавливали, но не досматривали. Гаврила вышел из автобуса, показал свои корочки и стопку японских паспортов, они как раз у него на руках были, – Сэм наконец разговорился. – Ментяра посмотрел паспорта, поднялся в салон, посчитал по головам японцев, проверил документы у меня и у водителя, вот и весь досмотр. А что случилось-то?

– Много чего случилось, Сема, много чего, – уклончиво ответила я и выключила трубку.

– Я вижу в этой версии одно слабое место, – нетерпеливо дождавшись, пока я закончу с Сэмом, сказала Тяпа. – Получается, что кто-то из японцев – сообщник этого преступника? Как его там – Чукчи?

– Минуточку! – ахнула Нюня. – А вот мне только что пришла в голову одна потрясающая мысль…

Дальше можно было не продолжать. Голова была наша общая, поэтому потрясающая мысль пришла ко всем троим одновременно, как Новый год к жителям одного часового пояса.

– Сто процентов, так и было! – с жаром сказала Тяпа. – Настоящие японцы ни в чем таком не виноваты, среди них криминальных личностей нет. Но!

– Но в стройные ряды законопослушных японских граждан затесалась криминальная личность российского происхождения! – подхватила я.

– Предположительно – чукотского, – добавила Нюня.

Мы замолчали, очень довольные друг другом. Все становилось на свои места!

Чукча с грузом краденого золота вошел в «Макдоналдс» с бокового входа и вышел с парадного, оказавшись прямо перед «Икарусом» с гостеприимно открытой дверью. В двери, нетерпеливо высматривая последнего подзадержавшегося японца, маячил Сема Кочерыжкин. Ему, как типичному представителю индоевропейской расы, все японцы казались одинаковыми, как близнецы (тут я Сэма вполне могла понять). К тому же как раз шел снег, что сильно затрудняло видимость.

Увидев невысокого азиата, озирающегося на пороге кафе, озябший Сэм выразительными жестами призвал «японца» поскорее подняться в автобус. Чукча мгновенно сориентировался, прошел в салон и занял одно из многочисленных свободных мест. Настоящие японцы либо не обратили на него особого внимания, либо решили, что так и надо, раз парадом командует ответственный человек из администрации. Наверное, самозванца мог бы распознать Тверской– Хацумото, досконально разбирающийся во всем японском, включая замшелую историю шестьсот шестидесятого допотопного года, но у Гаврилы слабое зрение. Если в этот момент он был без очков, то никак не отличил бы чукчу от японца, а японца от инопланетного гуманоида. Таким образом, преступник благополучно выехал из города под видом иностранного бизнесмена по паспорту несчастного Такеши Нокамура. А тот, бедняга, остался в Новороссийске один– одинешенек, без знания языка и документов.

– Не без знания языка, а вообще без языка! – развеселилась бедовая Тяпа, которой очень понравилась эта авантюрная история. – Если кто забыл, напоминаю, что Нокамура-сан глухонемой! Что и говорить, бедолаге сильно не повезло!

– Зато Чукче здорово подфартило, – согласилась я. – Как глухонемой, он не рисковал выдать себя незнанием языка и замечательно маскировался в самурайской тусовке. Наверное, настоящие японцы удивлялись, не понимая, куда пропал их товарищ и почему его место занял никому не известный человек, но задать соответствующие вопросы они не могли – просто некого было спросить. Единственный переводчик безответственно напился, а кроме него, японского у нас никто не знает.

– Стоп, – оборвав смешок, озабоченно сказала Тяпа. – Минутку внимания! Я хочу напомнить, что настоящий Такеши Нокамура нашими общими с милицией усилиями уже вернулся на свое законное место в нестройных японских рядах. Куда же, в таком случае, пропал Чукча?

– И пропал ли он вообще? – зловещим шепотом дополнила вопрос боязливая Нюня.

Я припомнила некоторые моменты, ранее казавшиеся мне несущественными: Шульца, который никак не мог определиться с точным количеством едоков и трижды в день пересчитывал постояльцев, всякий раз получая новый результат; кучу вещей, пропавших у разных людей в гостинице и вблизи нее; припрятанный в подвале пистолет… Вывод напрашивался только один:

– Чукча где-то здесь! Преступник никуда не ушел, он прячется в «Либер Муттер»!

– Черный человек! – ахнула Нюня. – Вот, значит, кто крадучись шныряет по гостинице лунными ночами – Чукча!

– Так это же здорово! – бурно обрадовалась Тяпа.

Мы с Нюней холодно поинтересовались причиной ее радости, и она охотно объяснила:

– Одной фобией меньше! Радуйся, Танюха, черная фигура – не галлюцинация, а настоящий, живой человек!

– То-то и оно, – пробурчала я и непроизвольно съежилась, стараясь сделаться поменьше.

Голые окна «Икаруса» вдруг показались мне слишком большими, и никакой особой радости я не ощущала. Спать в автобусе расхотелось окончательно и бесповоротно, лысоватый пыльный коврик в коридоре гостиницы вдруг показался вполне привлекательным. В общем, я решила вернуться под крышу «Либер Муттер».

Что делать с чемоданчиком и надо ли с ним что-то делать, я еще не придумала, поэтому просто затолкала его назад под сиденье и для пущей надежности накрыла кресло занавеской. Теперь разглядеть припрятанный чемодан не смог бы не только идущий по проходу, но даже ползущий по нему. С другой стороны, сама я в случае необходимости легко могла найти клад по приметной красной занавеске.

Был шестой час утра. Небо над лесистыми горами сделалось темно-серым, звезды совсем поблекли, луна куда-то пропала. Стало темнее, чем в полночь, но я, зная, что где-то поблизости прячется опасный преступник, предпочла бы кромешную тьму.

Перебегая по открытому пространству от золотоносного автобуса к гостинице, я чувствовала себя очень неуютно и поэтому куталась в одеяло, как робкая Гюльчатай. Однако импровизированная паранджа не помешала мне увидеть черный джип, припаркованный у парадного крыльца гостиницы. Обходя квадратную морду автомобиля, я пощупала капот – он был холодным. Вероятно, Никита вернулся в «Либер Муттер» вскоре после моего ухода: я оставила дверь открытой, а теперь она была заперта.

– Вот козел-собака! – беспомощно выругалась я.

Колотить в дверь и как-либо иначе шуметь, афишируя факт своего появления, мне нисколько не хотелось. Где гарантия, что на мои стуки и крики не выйдет кто-нибудь такой, с кем мне лучше бы не встречаться?

– Например, Чукча или Никита, – уточнила дотошная Нюня.

Она не горела желанием продолжать перспективное в смысле личной жизни общение с атлантом, так как не одобряла его тактику обольщения доверчивых дурочек (это нас). Я лично была в претензии к Никите по другому поводу: зачем он закрыл дверь на замок? Можно же было не запирать ее совсем, а только притворить… Ох!

Я вдруг вспомнила, что не закрыла, а только притворила пассажирскую дверь «Икаруса».

– Ты с ума сошла? – накинулась на меня Тяпа. – Автобус открыт, как проходной двор, а там золота черт знает на сколько миллионов! Сопрут ведь чемодан, как пить дать, сопрут!

– Да кто сопрет-то? – жалко возразила я.

Идти обратно ужасно не хотелось. Нюня тут же завела речь о том, что возвращаться – дурная примета.

– Дурная примета – это ерунда, а вот дурная голова – это уже серьезно! – нагрубила нам Тяпа. – Что за вопрос – «Кто сопрет четыре кило золота?». А кто не сопрет?

– Танечка наша не сопрет, – с трогательной уверенностью заявила Нюня.

– Значит, точно дура!

Моя наглость опять сошлась в рукопашной с моей же совестью. Не дожидаясь, пока они закончат очередное обсуждение моих моральных качеств и умственных способностей, я поплелась к автобусу. Как бы там ни было, а бросать «Икарус» открытым было негоже. Золото золотом, а в салоне полно другого казенного добра, одних кресел мягких больше сорока, да еще пара бархатных занавесок – мечта голодной моли. Пропадет что-нибудь, и будет потом водитель Славик материально отвечать за мою безалаберность. Может, я и дура, но не свинья.

Пассажирская дверь и открывалась, и закрывалась изнутри. Пришлось мне снова перебирать Славиковы ключи, разыскивая среди них желтенький, ковыряться в замке и карабкаться в кабину. Устроившись на месте водителя, я закрыла за собой дверь, чтобы из нее не дуло, и услышала двойной хлопок. Это меня насторожило, потому что я ведь закрыла только одну дверь.

– Может, это эхо? – предположила Нюня и тут же раскритиковала себя за столь нелепую мысль.

Эху на лысой горке спрятаться было негде.

– По-моему, кто-то вышел из гостиницы, – боязливо шепнула Нюня.

Я застыла, как суслик, испуганный до остолбенения, втянула голову в плечи и даже глаза зажмурила. В свисте ветра мне почудились шаги злоумышленника, подкрадывающегося к автобусу под тревожную барабанную дробь, которой в цирке сопровождаются смертельно опасные номера.

– Прекрати стучать зубами! – прикрикнула на меня Тяпа. – Открой глаза, осмотрись и прислушайся!

Я подчинилась и с минуту сидела, насторожив ушки и тараща глаза, как совенок. Никаких изменений в пейзаже не произошло, окна гостиницы были темными, за просторным лобовым стеклом автобуса к «Либер Муттер» и дальше под горку тянулась пустынная дорога, и на заснеженных обочинах высились только дорожные знаки. Тот, который был обращен «лицом» ко мне, предупреждал о близости крутого поворота. На слух никаких сигналов об опасности я тоже не уловила, хотя не только перестала стучать зубами, но даже затаила дыхание. Все было тихо.

– Фу-у-у! – я облегченно выдохнула и осела, как квашня.

Тяпа бодро сказала:

– Видишь, ничего страш…

– Тук! Тук! Тук!

Замедленный, с большими интервалами, стук в дверь напугал меня до сердечного спазма. Я взвизгнула ультразвуком, схватилась за сердце и снова замерла с выпученными глазами.

– Тук! Тук! – стук шел слева.

Медленно-медленно, едва дыша, я скосила глаза и посмотрела в окошко, но никого за ним не увидела.

– Он спрятался внизу, под бортом, – подсказала Тяпа.

Я развернулась на сиденье всем корпусом и буквально влипла лицом в стекло, расплющив нос в лепешку. Стук собственного сердца казался мне оглушительным. В результате я не увидела и не услышала, как открылась дверь по правому борту. Почувствовала только давление под левой лопаткой, приняла его за тупую сердечную боль и поняла свою ошибку, услышав строгий голос:

– Не двигаться! Руки вверх!

Я с детства была послушной девочкой и четко выполняла команды утренней гимнастики, даже когда они не подкреплялись тычком пистолетного дула. Разумеется, я подняла руки и еще предупредительно уточнила:

– А ноги на ширину плеч не надо? А то я могу!

– Не сомневаюсь, – ехидно сказал уже не столь строгий голос.

Он показался мне знакомым, но я не спешила верить своим ушам. Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать!

– Повернуться можно? – спросила я.

– Медленно, без резких движений. И руки на руль.

– И-раз, два, три, – я опустила руки, положила их на руль и повернулась на сто восемьдесят градусов.

Клац! Браслет наручника застегнулся, приковав мое правое запястье к рулю.

– Мне жаль, – убирая пистолет, печально сказал Никита.

– Мне тоже, – выдавила я, стискивая зубы, чтобы не разреветься.

Нет, что за свинство? Сколько живу, не вижу ни единого опровержения препоганой закономерности: если парень красив, галантен и сексуален, значит, обязательно окажется либо женатиком, либо аферистом, либо еще каким негодяем!

По моей щеке скользнула горячая слезинка.

– Где он? – озираясь, спросил негодяй, равнодушный к моим страданиям.

– Кто?

– Что! Золотой запас Родины!

Я вздохнула. Вопрос выдавал Никиту с головой. Итак, он знает про золото и ищет его. По всей видимости, он полномочный представитель той самой бандитской шайки, о которой говорили по радио.

– А я с самого начала предупреждала, держись подальше от джипа! Это же первейшая бандитская машина! – Нюне приспичило меня повоспитывать.

– Какой золотой запас?

Я попыталась прикинуться дурочкой, но лицедейство никогда не было моей сильной стороной. Обмануть Никиту мне не удалось. Он только усмехнулся и повторил:

– Где золото?

– Спроси у Чукчи! – дерзко предложила я.

– Думаешь, он скажет? Или с кем-то поделится? – Никита покачал головой. – Ты вообще знаешь, что за это золото уже двоих уложили? Причем второй убитый был подельником твоего Чукчи, они вместе магазин ограбили, а как дошло до дележа, Чукча дружка своего грохнул собственноручно. Понимаешь, к чему я?

– Чего ж тут не понимать, понимаю, – пробурчала я, изумляясь людской подлости.

Всего несколько часов назад этот гнусный тип предлагал мне разделить с ним ложе любви, а теперь грозит уложить в одинокую могилку!

– Танечка, милая, скажи ты ему, где это золото, пока и тебя не грохнули! – взмолилась моя Нюня.

– В самом деле, отдай чемодан, – мрачно молвила Тяпа. – Черт с ним, с золотом! Жизнь дороже.

– Молодец, понятливая, – похвалил меня Никита. – Теперь отдай золотишко, а не то хуже будет.

– А если отдам, будет лучше? – горько съязвила я.

– Обещаю, – он положил руку не то на сердце, не то на пистолетную кобуру под мышкой.

– Кресло накрыто красной занавеской, – быстро сказала я. – Чемоданчик под ним.

Наводка была исчерпывающе точной, Никита обнаружил и достал чемоданчик в считаные секунды.

– Ключ? – ласково огладив «дипломат», открывисто спросил он.

– Нету, – так же коротко ответила я.

Никита поднял голову и внимательно посмотрел на меня. Я удержала жалкий всхлип и ответила ему враждебным взглядом. Мы смотрели друг на друга, кривя губы и хлопая ресницами. Мне показалось, что Никита расстроен не меньше, чем я. С чего бы это? Впрочем, не важно. Четыре с половиной килограмма золота его утешат.

– Четыре с половиной килограмма золота утешат кого угодно! – пробормотала моя Нюня с интонацией мультяшного Винни-Пуха.

– Эх, дурочка ты, дурочка, – сказал мне Никита и шагнул к двери. – В следующий раз будешь смотреть, с кем связываешься!

– Это точно, – пробормотала я, провожая сожалеющим взглядом высокую плечистую фигуру, осанку которой не испортил даже увесистый чемодан в левой руке.

Бандит-то он, конечно, бандит, но какой роскошный типаж!

– Прям жалко, что сгниет в тюряге! – договорила за меня Тяпа.

Я привстала на сиденье, изогнулась, левой рукой залезла в правый карман джинсов, достала мобильник и набрала нехитрый номер поселковой милиции.

Когда металлическая входная дверь стукнула первый раз, Борис Абрамович проснулся. Второй хлопок вынудил его отбросить одеяло и подняться.

– Что за люди! – заворчал он, нашаривая ногами тапки, а руками стул, на спинке которого оставил с вечера теплый махровый халат. – И ходят, и ходят туда-сюда! То у них дела, то личная жизнь, а что дверь открыта и помещение выхолаживается, так это их не волнует! Тоже мне, Ромео и Джульетта!

Вообще говоря, Шульц не был ханжой. В отличие от своей супруги Рузанны, Борис Абрамович вполне терпимо относился к скоротечным любовным связям, которые жаждущие полномасштабной новизны в ощущениях отдыхающие налаживали между собой быстро, широко и без каких-либо моральных ограничений. Продавленные койки «Либер Муттер», мятые заросли запущенных клумб и пышные лесные кустики видывали контакты в диапазоне от банального разнополого спаривания «тет-а-тет» до хаотичного и разнузданного перекрестного опыления. Так что шокировать Бориса Абрамовича было трудно. Однако девушка Таня и юноша Никита, по его мнению, выбрали совершенно неподходящее время, чтобы закрутить курортный роман.

– Зима на дворе, а им брачные игры подавай! – бурчал Шульц, плотно укутывая свое дряблое тело в ворсистую ткань. – Совсем распустилась молодежь! А все потому, что разную дрянь по ящику смотрят!

Экономный хозяин гостиницы предпочел бы, чтобы его постояльцы поменьше пялились в голубой экран, сверхурочная работа которого плохо сказывалась на счетах за электроэнергию.

– Страшно вредная вещь – этот телевизор! – постановил Борис Абрамович.

– «Сони», восемьдесят сантиметров… – замученным голосом пробормотала спящая Рузанна и перевернулась на другой бок.

– Кто сони, а кто совсем наоборот, – обиженно сказал разбуженный Шульц, с завистью посмотрев на похрапывающую супругу.

Он подвязал халат пояском и вышел в коридор. Там было темно. Включать освещение бережливый Борис Абрамович не стал и через несколько шагов запнулся о неожиданную кочку. Она отреагировала на пинок возмущенным визгом и убежала прочь с цокотом и хрюком. Звуки затихли в дальнем конце коридора. Шульц очень нехорошо подумал о спутниковых тарелках, до появления которых телевидение хоть и развращало молодежь, но делало это в пределах традиционной сексуальной ориентации. Сокрушенно размышляя о падении нравов, он подошел к выходу, нащупал засов, отодвинул его и приоткрыл дверь.

Что-то мешало распахнуть ее полностью. Борис Абрамович с опасливым любопытством старой черепахи высунул наружу голову и увидел человека, который улегся на крыльце в неуютной позе, однозначно не способствующей хорошему сну.

– Ох, только этого нам тут не хватало! – всплеснул руками хозяин «Либер Муттер».

Богатый жизненный опыт подсказывал ему, что сон гражданина, прикорнувшего на крылечке, не иначе как последний.

– Добрый день! – быстро сказала я, с трудом дождавшись, когда дежурный в поселковом отделении милиции снимет трубку. Тут же поняла, что сказала глупость, ибо текущее время суток даже на утро тянуло с трудом, и поправилась: – Добрый вечер! – с запозданием сообразила, что на дворе и не вечер, и не добрый, и опять внесла поправочку: – Здравствуйте!

– Добрый день, вечер и ночь, – согласился со всем сказанным усталый мужской голос. – Слушаю вас, гражданочка. Чего вам не спится?

– Я Татьяна Иванова из администрации края, – торопливо представилась я. – То есть в данный момент не из администрации, а из гостиницы «Либер Муттер». Точнее даже, из автобуса.

– Девушка, вы бы закусывали, когда пьете! – проникновенно посоветовал усталый голос.

Я поняла, что дежурный сейчас положит трубку, и выдала главное:

– Товарищ милиционер, я свидетель преступления!

– В самом деле? – Мой собеседник ничуть не обрадовался. А я-то думала, что милиционер при слове «преступление» должен настораживаться, как старая полковая лошадь при звуках боевой трубы! – И что это за преступление?

– Ограбление!

– Ограбление? – по-прежнему без восторга повторил дежурный.

– С убийством!

– Кого ограбили, кого убили? Где, когда, рассказывайте по порядку, – наконец-то собрался мой собеседник.

– Да вы должны знать, пару дней назад в Новороссийске был налет на ювелирный магазин, там преступник убил охранника и унес чемоданчик с золотом, – зачастила я. – Так вот, я его нашла!

– Преступника или чемоданчик? – В мужском голосе стало гораздо меньше усталости и гораздо больше интереса.

– И чемоданчик, и преступника, правда, не того, а другого, но этот тоже хорош гусь, он приковал меня к рулю и смылся с золотом! – выпалила я.

Так старалась излагать логично и последовательно, а милиционеру это нисколько не помогло! Он не вскричал, как я того ждала: «Вызываю группу быстрого реагирования!» – а помолчал немного и спросил уже вовсе без энтузиазма:

– То есть в данный момент ни преступника, ни золота там нет?

– Где? – тупо переспросила я.

– Я так понял, что нигде: ни в администрации, ни в гостинице, ни даже в автобусе?

Беседа все больше становилась похожа на разговор двух идиотов.

– Слушайте, не путайте меня! – рассердилась я. – При чем тут администрация? Я вам русским языком говорю, преступник с золотом как раз сейчас убегает!

– Куда? – снова ожил дежурный.

– А я почем знаю?!

– А чего ж вы в милицию звоните, если ничего не знаете?!

– Ну, знаете! – обиделась я. – Не хотите работать – так и скажите, я в Службу спасения позвоню. Пусть вытащат меня из автобуса, а ворюга с золотом тем временем сядет в свой джип и уедет куда подальше!

– Какой джип? Марка, цвет, номер? – вновь активизировался дежурный.

– Какой-какой! Большой и черный! – уже совершенно хамски огрызнулась я. – Марку не знаю, а номер не вижу.

Хотя на улице стало светлее, разглядеть с расстояния в полсотни метров цифры на номерном знаке я не могла. Джип видела, врать не буду, а его номер – нет. И негодяя Никиту с грузом золота тоже уже не видела, он как раз добежал до джипа и скрылся за ним.

– Паф!

Громко треснул выстрел.

– Ой, мамочка! – я испугалась и выронила трубку.

Она упала на пол, но не осталась там лежать, а кувыркнулась на ступеньки пассажирской двери, и я никак не могла до нее дотянуться.

Нюня сокрушенно ахнула, а Тяпа вместо того, чтобы меня поддержать, наоборот, еще припугнула:

– Ну, все, Танюха, осталась ты один на один с вооруженным преступником!

Серый сумрак пронзили огни автомобильных фар. Джип зарычал движком и плавно, как-то даже неторопливо, тронулся с места. Я едва успела порадоваться, что Никита уезжает и, стало быть, уже не будет в меня стрелять, и тут джип отъехал от крыльца, и я увидела, что на земле лежит что-то темное, бугристое, вроде мешка с картошкой, только побольше…

– Он в кого-то выстрелил! – взвизгнула моя Нюня, мгновенно соединив увиденное с услышанным. – Боже! Человек, наверное, ранен или даже убит! Ему нужна помощь!

Я задергалась, пытаясь оторваться от руля, с которым меня соединили узы наручников, но они были нерушимы.

– Если его убили, то с помощью можно не спешить, – рассудительно молвила Тяпа.

Открылась, потом закрылась и через секунду снова открылась входная дверь гостиницы. На пороге появился Шульц в темно-зеленом махровом халате, похожий на замшелую жабу. Он разевал рот – видимо, растерянно квакал, но я никаких звуков не слышала. Я отключила слух в пользу зрения и ломала глаза, пытаясь разглядеть, кто же это там лежит, сраженный пулей негодяя Никиты? Если один из моих японцев – он погибнет не один, потому что мне тоже конец, Сема Кочерыжкин сожрет меня с потрохами. Прощай, приличная работа с хорошей зарплатой!

– Человек, похоже, с жизнью расстался, а ты о какой-то работе печалишься! – пристыдила меня Нюнечка. – Как тебе не совестно? Смотри, даже Шульц ведет себя как человек!

Борис Абрамович действительно проявлял нехарактерное для него благородство. Хозяин гостиницы в полуприседе пятился к двери, подхватив под мышки пострадавшего, голова которого свесилась на грудь, так что лица его я разглядеть не могла. Зато увидела белобрысую макушку.

– Это Славик! – горестно охнула Нюня.

Я едва не заплакала. Соплеменника мне было гораздо жальче, чем расово чуждых японцев, да еще Тяпа подсыпала соли на рану, сказав:

– Хрен редьки не слаще! Мы остались без водителя и окончательно застряли в этой глуши!

– Без водителя? – Свободной рукой я машинально залезла в карман и вытянула связку ключей, которую дал мне Славик. – Без водителя, но зато с ключами…

– Татьяна! – оживилась моя внутренняя авантюристка. – А ведь у тебя есть водительские права!

– Только категории «Бэ», – спешно уточнила я, уже догадываясь, к чему она клонит, и покрываясь от этого холодным потом. – Я не могу сесть за руль пассажирского автобуса!

– Посмотри на это с другой стороны, – вкрадчиво сказала Тяпа. – Ты не можешь отойти от руля этого автобуса!

– Козел-собака! – я в очередной раз бессмысленно дернула наручники и посмотрела на дорогу.

По ней, как шар по желобу, катился под уклон черный джип. Я представила себе уютный автомобильный салон с кожаными сиденьями, на которых удобно устроились чемодан с золотом и обольстительный красавец – преступник, подлец и негодяй.

– Едет небось, козел-собака, и смеется над нами! – подлила масла в огонь моя задира.

Этого я выдержать уже не могла. Кровь зашумела в ушах, заглушив истошные крики протестующей Нюни. Я бухнулась в кресло водителя, вонзила ключ в замок зажигания, поставила ноги на педали и сделала, как учил меня инструктор Жора на курсах вождения: внимательно посмотрела в зеркальце заднего вида, провернула ключ в замке, выжала сцепление, переключила скорость и перебросила ногу на акселератор.

«Икарус», умничка такая, в отличие от нервного инструктора Жоры, не заорал: «Не рви сцепление, балда!», а вполне добродушно заурчал мотором и пошел вперед.

То есть сначала он пошел, потом побежал, а потом и вовсе полетел, да так быстро, что я отпустила педаль газа и утвердила на тормозе обе стопы разом, сокрушаясь, что я не четвероногое. На хорошо разогнавшийся автобус мои ортопедические упражнения сколько-нибудь заметного впечатления не произвели, и очень скоро я забыла, что первоначально имела целью преследовать уходящего преступника. Я сосредоточилась на том, чтобы самой не уйти в мир иной на хорошей скорости сто двадцать километров в час.

– Не трусь, Танька! Главное, с горы аккуратно скатиться, а на ровном месте ты утопишь тормоз ниже плинтуса и остановишься! – проорала мне в ухо Тяпа.

Возможно, так оно и было бы, но на ровном месте под горой очень некстати оказался крутой поворот. Я выкрутила руль, но «Икарус» все равно не вписался в вираж, снес плетень и тряско проскакал по кочковатому пустому огороду, быстро надвигаясь на большой стог серого сена. Стога я не боялась, но страшилась того, что может оказаться за ним.

– Только бы не фруктовый сад! – взмолилась Нюня.

Мне было известно, что местные жители активно взращивают фруктовые деревья, плоды с которых летом втридорога продают отдыхающим. А что такое фруктовый сад, я знала со времен студенческой практики в колхозе: невысокие раскидистые деревья, посаженные с трехметровым интервалом. Я успела по достоинству оценить свое мастерство водителя автобуса и понимала, что лавировать между яблонями на «Икарусе» не смогу.

Судьба была ко мне (и к яблоням) благосклонна. За серым стогом, который мы с «Икарусом» разнесли шутя-играючи, оказался пустырь, окаймленный какими-то вечнозелеными кустами. Автобус врезался в них, как ледокол, легко пробил кущи и выплыл на дорогу. Получилось как нельзя лучше: вынужденно отклонившись от курса, я срезала дугу, наверстала упущенное время и встретила джип секунда в секунду.

Трах! Бах! Тарарах!

– Это называется – встретила? – пробормотала Тяпа, когда я осмелилась открыть глаза и посмотреть, что же случилось с джипом после нашей с ним встречи. – Милочка, в пиратской практике этот маневр называется «абордаж с левого борта»!

Я вздохнула и развела руками, показывая, что сказать мне нечего. Наручники, по-прежнему соединяющие меня с рулем, звякнули. Нюня заволновалась:

– Девочки, а мы не загоримся? В кино после аварии каждая вторая машина загорается!

– Если что, второй будет та машина, – уверенно сказала Тяпа.

Я снова с тревогой посмотрела на джип, лежащий на боку метрах в двадцати от нашего столкновения. Никите повезло меньше, чем мне (Бог шельму метит!), на его пути без яблоневого сада не обошлось: на месте низкого полета внедорожника осталась небольшая просека.

– А почему он не вылезает из машины? – добрячка Нюня запоздало заволновалась о судьбе подлеца Никиты.

– Разбился насмерть! – кровожадно оскалилась Тяпа.

Мужчину, который обманул меня в лучших чувствах, ей было совсем не жалко. Ну, почти не жалко. Ну, жалко, но не очень. Меньше, чем меня, обманутую в лучших чувствах.

– Вяу, вяу, вяу! – мартовским котом взвыл потрепанный милицейский газик, подлетая к месту ДТП.

– А вот и кавалерия, – с удовлетворением заметила я. – Сейчас преступника повяжут, а меня, наоборот, освободят.

– Ты можешь даже уступить Никите свои наручники! – подхихикнула Тяпа.

В дверь забарабанили, я открыла и приветливо улыбнулась знакомому милиционеру.

– Жива? – с порога крикнул сержант Бобриков.

– Цела и невредима, – ответила я не без гордости.

На этом наш короткий разговор закончился, сержант убрал озабоченную физиономию из дверного проема и исчез.

– А кто же снимет с меня наручники? – крикнула я, но никакого ответа не дождалась.

Милиции было не до меня. Вытянув шею, я убедилась, что все заняты делом. Сержант Бобриков с товарищем успели добраться до джипа и уже тыкали пистолетами в открытую дверь, которая поднялась над заваленным автомобилем, как черный пиратский парус. Выглядело это, однако, совсем не романтично. Лежащая на боку бандитская машина комично напоминала дохлую ворону с задранным вверх крылом. Я злорадно ухмыльнулась.

Преступник, очевидно, был жив, потому что милиционеры на два голоса выкрикивали противоречивые команды: «Сидеть!», «Лежать!» и «Выходи!». Никита, которого сержант с товарищем не скупясь осыпали разными нехорошими словами, выходить не хотел, и в результате был извлечен из машины принудительно. Я этой возни толком не видела, вздернутая дверца и широкие спины бравых милицейских парней закрывали от меня сцену. Я не особенно жалела об этом – не очень-то хотелось видеть гордого и прекрасного атланта униженным и оскорбленным. Я девушка не злая, не из тех стервочек, которые за нанесенную обиду готовы загнать мужика в могилу.

– Да, в могилу падать – это уже чересчур. На краешке покачался – и хватит с него, – согласилась Тяпа.

Ее жажда мщения уже была удовлетворена. Я откинулась в кресле, закрыла глаза и позволила себе насладиться приятными мыслями о том, какая я все-таки умница и молодчина. В одиночку голыми руками обезвредила опасного преступника!

– Ну, не совсем голыми руками, – мягко возразила Нюнечка, которая не любит грешить против правды (она, к сожалению, вообще не любит грешить). – У тебя был автобус.

– А это мощное оружие в умелых руках! – подхватила Тяпа.

– Точнее, в неумелых, – смущенно буркнула я и перестала себя нахваливать.

Сидя в «Икарусе», я не могла оценить повреждения, которые он получил в ДТП, но полагала, что столкновение с джипом не прошло бесследно. У законного водителя «Икаруса» наверняка будут ко мне претензии.

– У Славика претензий не будет. Если ты забыла, напоминаю, что он попал под бандитскую пулю, – «успокоила» меня бессердечная Тяпа.

Тем временем суета вокруг джипа улеглась, и милиционеры наконец-то вспомнили обо мне. Незнакомый служивый подошел к «Икарусу», заглянул в мою тюрьму на колесах и спросил:

– Все в порядке?

– Как сказать, – я демонстративно побренчала наручниками.

Незнакомого милиционера потеснил у двери сержант Бобриков.

– Где ключ? – озабоченно спросил он.

– У него, – я кивнула в ту сторону, где предположительно находился милицейский транспорт с задержанным.

Бобриков убежал и вскоре вернулся:

– У него нет!

– Как это так? – не поверила я. – Это же он меня приковал!

Сержант опять убежал.

– А вот я своим открою! – успокаивающе прогудел незнакомый милиционер и полез в салон.

– Как приятно иметь дело с предусмотрительным и запасливым человеком! – подзуживаемая Тяпой, кокетливо промурлыкала я доброму человеку, который избавил меня от наручников.

– Да нет у него ключа от чемодана! – вернувшись, с досадой сказал Бобриков. – Я с ног до головы гада обыскал – нету! Или он его выбросил, или успел припрятать.

– Вы сказали – ключ от чемодана? – я поняла, что произошло недоразумение.

– И не одно, – тихонько подсказала мне сообразительная Нюня. – Помнишь ключик, который Никита якобы нашел под твоей кроватью? Ты еще подумала, что это ключ Ларика. А если не Ларика?

– Товарищ сержант! – отпихнув Нюню, выскочила вперед предприимчивая Тяпа. – Скажите, а нашедшему чемоданчик с золотом не положено ли какое-нибудь вознаграждение? Скажем, пять процентов от общей суммы за возвращение сокровища законному владельцу?

– Скажем, пять лет условно за сокрытие важной для следствия информации! – нехорошо сощурил глаза бука сержант.

– Три процента от стоимости клада за помощь в его обнаружении! – я снизила планку требований.

– Три года строгого режима за пособничество преступнику!

Такая награда меня совсем не привлекала, поэтому я свернула торги, пошарила в кармане и с легким вздохом отдала суровому сержанту маленький серебристый ключик.

– Откуда он у вас? – спросил меня второй милиционер, пока мы толкались локтями в узком дверном проеме.

– Никита дал, зачем – не знаю, – честно ответила я.

Выпихнула собеседника из автобуса и следом выпала сама.

На белом снегу лежал черный чемоданчик, загадочный, как квадрат Малевича. Сержант Бобриков, молитвенно преклонив колени, склонился над чемоданчиком, аккуратно вложил в скважину ключик и повернул его. Замок щелкнул, милиционер рядом со мной нервно хмыкнул, я затаила дыхание. Бобриков открыл чемоданчик.

– Это что такое? – спросил он через десять секунд, бессмысленно потраченных на тупое созерцание в выразительной манере «баран на новые ворота».

– Ой, это мое! – возликовала я и потянулась к деревянной коробке, украшенной изящной резьбой.

– Не трогать! Это вещдок! – рявкнул на меня второй милиционер.

– Да ладно вам! Какой вещдок? – Пока Бобриков не отмер, я решительно завладела содержимым чемодана. – У вас есть ориентировка на альбом русской живописи? Нет? А вот у меня есть личная библиотечная карточка, на которую записана эта самая книга, так что прошу не препятствовать мне в обретении законного имущества!

Удивленные милиционеры и не препятствовали. Я выдернула тяжелую коробку из чемодана и сунула под мышку, всем видом показывая, что не отдам потерянное и вновь обретенное сокровище культуры никому и ни за что.

– Я не понял. Где же золото? – почесал в затылке второй милиционер.

– А в самом деле, где золото? – озадачилась я тоже.

– По всему выходит, что ты отыскала не тот чемоданчик, – с сожалением сказала Нюня.

– Возникает закономерный вопрос: не следует ли из этого, что ты задержала не того человека? – продолжила логическое рассуждение Тяпа.

Я не сразу заметила, что говорю вслух, а милиционеры внимательно меня слушают.

– Да нет, мужик точно тот – Чукча, по приметам подходит, – покачал головой сержант Бобриков. – Худощавый, рост ниже среднего, коротко стриженный брюнет с лицом азиатского типа… Эй, девушка, что с вами?

Пришла моя очередь изображать барана у новых ворот. Приметы задержанного разительно не совпадали с тем очаровательным мужским образом, который сохранила моя девичья память. Положим, стать гладкошерстным брюнетом кудрявому блондину при нынешнем уровне развития парикмахерских услуг не проблема, но когда бы Никита успел это сделать? И даже если допустить невероятное предположение, будто он возит персонального стилиста-визажиста под сиденьем в джипе, не мог же тот волшебник ножниц заодно с волосами укоротить и рост клиента?!

– К-какой азиат? Вы в своем уме?! А ну, пропустите меня!

Грубо оттолкнув сержанта угловатой коробкой с культурным наследием передвижников, я прорвалась к милицейскому транспорту, дернула дверцу, заглянула внутрь и опять заигралась в баранчика.

– А где Никита? – вдоволь налюбовавшись на низкорослого желтолицего типа с волосами цвета густо нагуталиненной обувной щетки, спросила я милицейских товарищей.

– А кто такой Никита? – с интересом поинтересовались они.

– Действительно, кто он такой? – глубоко задумалась я.

– Кто он и где он? – подголоском напела Нюня.

– Козел-собака! – выругалась Тяпа. – Я вам скажу, где он! Хотите?

– Не надо, – прошептала я, чувствуя, что ноги и руки слабеют, а тяжеленные передвижники отчетливо тяготеют к падению на снег.

Но Тяпу, когда она в ударе, не остановить и танком.

– Я думаю, что тело Никиты сейчас лежит в холле «Либер Муттер», а душа его уже в лучшем из миров! – бестрепетно закончила она. – В свете последних событий я полагаю, что светловолосый парень, которого застрелил Чукча, никакой не Славик, а Никита!

– А-а-а! – заголосила Нюня.

– А-а-а-а!!! – взвыл сержант Бобриков.

Я слабо удивилась такому созвучию наших душ, но оказалось, что милицейский товарищ чужд сочувствия. Просто ему на ногу тяжко, углом, упала моя деревянная коробка с живописным наследием. Отрешенно наблюдая, как сержант с энтузиазмом девочки – чемпионки двора по игре в классики прыгает вокруг «газика» на одной ножке, я думала, что поспешила записать Никиту в грабители и убийцы. Судя по всему, не он убил – его убили.

– Может, не совсем убили? – с надеждой предположила я.

Нюня тут же расстаралась и со всем пылом нашего общего воображения нарисовала картинку «Милосердная сестрица Танечка у постели раненого Никиты». Циничная Тяпа потребовала заменить предлог «у» на «в», но в целом против натурной живописи не возражала.

– Так, – завершив круг, заговорил сержант Бобриков. – С золотом, я вижу, дело темное, так что ограбление повисло нераскрытое. Помнится, еще убийство упоминалось?

– Предлагаю немедленно проехать на место преступления! – быстро сказала я.

Глава 14

«Икарус» с помятым бортом оставили на обочине неподалеку от перевернутого джипа. Второй милиционер, с которым я так и не удосужилась познакомиться, сел за руль «газика». Сержант Бобриков любезно уступил мне пассажирское место впереди, а сам устроился сзади в компании мрачного и молчаливого Чукчи. По дороге я быстро рассказала про недавнюю стрельбу, и за интересным разговором мы быстро домчали до «Либер Муттер».

Окна гостиницы были темными, но в холле горел свет. Дверь оказалась незапертой, и, когда сержант Бобриков хозяйским жестом распахнул ее, крыльцо озарилось золотисто-розовым светом грибовидной лампы. Я увидела на перламутрово-розовом снегу красно-бурые пятна и надолго застыла, созерцая их с ужасом. Бобриков с товарищем не стали меня дожидаться и вошли в дом. Я отстала от них на пару минут, но поторопилась присоединиться к милицейской компании, едва справилась с эмоциями.

Чувство, охватившее меня при виде кровавых следов на снегу, имело сложносоставную природу. Страх, печаль, жалость к несчастному парню и к самой себе, которую этот парень мог бы сделать счастливой, переполнили мою душу и просочились наружу слезами. Я очень корила себя за то, что не дала себе труда разобраться, какова роль Никиты в криминальной истории с краденым золотом. Трудно было расспросить его, что ли?

– А он сказал бы? – огрызнулась Тяпа.

Она тоже была расстроена, но не хотела этого показать. Тяпа всегда сильно огорчается, когда я теряю очередного парня. Правда, обычно они при этом остаются в живых.

– Может, и сказал бы, – вздохнула Нюня. – В детективных книжках припертый к стенке преступник обычно не отказывается облегчить душу на финальных страницах произведения. А киношные негодяи все, как один, обожают раскрывать свои коварные замыслы героям, не имеющим возможности их остановить. Прикованная наручниками Таня стала бы идальным слушателем!

– Кстати, еще не факт, что Никита был полноценным негодяем, – я замолвила словечко за своего несостоявшегося кавалера. – Может, его втянули в шайку обманом и шантажом!

– Хрюх! – согласился со мной поросенок Ваня, выскочивший из помещения, когда туда заходили милиционеры.

– Иди в дом, замерзнешь, – машинально сказала я неразумной скотинке и открыла дверь, чтобы запустить свиненка в дом.

Сержант Бобриков, сосредоточенно глядя на паутинку в правом верхнем углу холла, беседовал с кем-то по мобильному телефону. Разговор имел преимущественно односторонний характер: собеседник сержанта что-то говорил, а сам он размеренно повторял:

– Так… так… так…

Не милиционер, а напольные часы с кукушечкой!

Товарищ Бобрикова в укромном углу за фикусом разговаривал с Шульцем. Борис Абрамович нервничал и дергал ногой, как Наполеон Бонапарт.

На коротком диванчике с приставленной к нему табуреточкой лежал Никита – возможно, еще живой. По крайней мере, простынка, которой его накрыли, оставляла на виду лицо, а мертвые тела обычно укрывают с головой.

– Не факт, – сказала Тяпа. – Возможно, жадина Шульц просто зажал нормальную простынку и выделил в ритуальных целях кургузую детскую пеленку.

Из-под короткой простынки-пеленки с разных сторон торчали голова и ноги в светлых носках. Засматриваться на лицо предполагаемого покойника я побоялась, поглядела на ноги, но и это оказалось зрелищем не для слабонервных. Ступни Никиты были густо замараны красным, и это так напугало Нюню, что она в ультимативной форме потребовала:

– Татьяна, уходи отсюда немедленно! Реки крови – не место для приличной девушки!

Я попятилась и наступила на Ванечку, развалившегося на дороге. Обиженный поросенок издал громкий пронзительный визг, способный довести до самоубийства дирижера симфонического оркестра. Содрогнулись все, включая распростертого на диванчике Никиту.

– Он жив! – обрадовалась Нюня.

– Если это не последние конвульсии, – сказала Тяпа.

А я замерла, как соляной столб, и только взгляд мой заметался в треугольнике, вершины которого образовали бледное чело Никиты, розовое тельце поросенка, бухнувшегося на коврик в пяти шагах от меня, и мобильник в кулаке сержанта Бобрикова, который как раз закончил разговор молодцеватым «Есть!».

Мобильник, которым воспользовался сержант, принадлежал Никите. Я рассмотрела и запомнила его вчера, когда атлант-перевертыш кормил меня ужином в шашлычной. Я не разбираюсь в электронике, поэтому не могла оценить технические характеристики данной модели, но корпус из позолоченного металла произвел на меня впечатление. Заметив это, Никита даже показал мне маленький штампик: «14 карат». Нюня тут же нашептала мне, что мобильник, покрытый настоящим золотом, выдает в Никите нувориша с очень дурным вкусом, но Тяпа все равно обзавидовалась.

– Ну-ка, дайте мне этот телефончик! – Я в три шага подскочила к сержанту и бесцеремонно забрала у него золотой мобильник.

– Не смей, это же мародерство! – шокировалась моя Нюня.

– Молчи, дура! – прикрикнула на нее Тяпа. – Не понимаешь ничего, так и не вякай!

Я-то уже кое-что поняла, вернее, кое о чем догадалась и теперь хотела проверить свою версию.

– Вы умеете с этим обращаться? Как тут включается диктофон? – спросила я сержанта, бестолково повертев в руках телефон, похожий на тонкий золотой слиток.

– Хотите надиктовать признательные показания? – съехидничал он, нажимая на кнопки. – Вот сюда, пожалуйста!

– Ага, разбежались! – я невежливо фыркнула и с третьей попытки включила воспроизведение записи.

– И в заключение – новая информация по делу об ограблении ювелирной фирмы в Новороссийске, – деловито произнес смутно знакомый голос. – Следствие по делу, которое уже называют ограблением века, располагает информацией о том, что данное преступление было совершено не одним человеком, а группой лиц, среди которых вор-рецидивист по прозвищу Чукча и молодая женщина европейской наружности. Именно она, как предполагается, руководит бандой выходцев из Азии, организовавшей похищение чемодана с ювелирными изделиями. Напомним, что совокупный вес похищенного золота около пяти килограммов, а в ходе ограбления был убит охранник магазина. Таким образом, совершенное преступление является особо тяжким, но в пресс-службе Новороссийского УВД нам сообщили, что сыщики уже вышли на след банды.

– Это что за передача? – заинтересовался сержант Бобриков. – У нас не было никакой информации о банде с бабой-главарем!

Он осекся и с глубочайшим подозрением посмотрел на меня.

– Не туда смотрите, начальник, – не дрогнув, ответила я и плавно повела рукой в сторону Никиты, который не только беспокойно зашевелился, но даже сделал попытку поджать ноги. – Вот человек, личностью которого вы должны заинтересоваться!

– Так мы уже…

– Вы уже взяли Чукчу, но можете не останавливаться на достигнутом, – кивнула я, не отводя инквизиторского взгляда от лица Никиты, который сделался нехарактерно румян для покойника.

В этот момент золотой мобильник в моей руке издал пронзительный свинячий визг, выжав непроизвольные стоны из присутствующих двуногих и изумленный хрюк из поросенка Ванечки.

– Вот именно, – похлопав себя по уху, несколько невпопад сказала я и снова грозно воззрилась на Никиту. – Посмотрите на этого человека!

Все, кроме поросенка, который с детским любопытством озирался в поисках голосистого собрата, послушно уставились на Никиту.

– Он ходил за мной по пятам, как приклеенный!

– Он и был приклеенный, – справедливости ради напомнила Нюня.

– Тихо! – шикнула на нее я и продолжила: – Он навязывал мне свое общество и расспрашивал о японцах! Он принес мне ключик, якобы найденный под кроватью, и явно желал узнать, к какому замку он подходит! Наконец, он записал на свой мобильник фальшивую радиопередачу в собственном халтурном исполнении и дал мне прослушать этот шедевр. Тогда я была не в состоянии распознать подделку…

– Надо меньше пить! – вставила моя моралистка Нюня.

– Но случайный бэк-вокал поросенка, записавшийся одновременно с голосом лжедиктора, помог мне понять, в чем тут дело. Очевидно, у этой свиньи (прости, Ванечка, это я не о тебе) был расчет спугнуть меня и заставить наделать ошибок.

– В смысле? – хмуря брови, спросил непонятливый товарищ сержанта Бобрикова.

– В смысле, этот коварный тип подозревал, что мне известно местонахождение золотоносного чемоданчика, и путем провокаций надеялся выведать эту ценную информацию, – объяснила я.

– Так и вышло, – слабым голосом прошелестел живой труп.

– Чего-чего?! – вскинулись мы с Тяпой.

– Услышав мое радио, ты испугалась, побежала и вывела меня на золото, – грустно сказал он.

– Во-первых, я ничего не пугалась, а из машины выскочила потому, что меня чуть не стошнило! – с вызовом сказала я. И ядовито добавила: – От твоего общества, наверное!

Никита крякнул утицей, а я продолжила:

– И вывела я тебя, как ты выражаешься, не на золото, а на чемоданчик, о присутствии которого в автобусе знать не знала!

– Рассказывай!

– Не знала! Я его случайно нашла, чемоданчик этот!

– Слушайте, барышня! – не выдержал сержант Бобриков. – Если вы такая находчивая, может, вы нам и похищенное золото найдете?

– Я вам, товарищ милиционер, не собака– ищейка! Сами ищите, что вам нужно, я уже все свое нашла, – огрызнулась я и поправила под мышкой сползающую коробку с художественным альбомом. – Чукчу спрашив