/ Language: Русский / Genre:det_irony / Series: Индия Кузнецова

Сеанс мужского стриптиза

Елена Логунова

Нормальные люди на даче отдыхают. А вот семейка девушки с необычным именем Индия снимает мистический сериал! Ужастики, которые пишет ее мамуля, решил экранизировать режиссер Смеловский, давний поклонник Индии. Итак, гример и по совместительству актриса Аня нарядилась в пеньюар, натянула белокурый парик, красиво встала на краю обрыва на фоне звездного неба, изображая лунатичку… и так же красиво полетела вниз, прямо на свалку, устроенную в овраге нерадивыми дачниками. Братец Индии, записной ловелас и сердцеед, бросился спасать актрису. Но перепутал в темноте и принес с помойки совсем другую девицу, причем неживую… Вот тебе и ужастик наяву!..

Елена Логунова

Сеанс мужского стриптиза

Глава 1

Славный сентябрьский денек заканчивался.

Одышливое красное солнце с треском ломилось к горизонту сквозь кусты ежевики.

Я наблюдала за светилом с непритворным сочувствием: с полчаса назад я точно так же ворочалась в колючих зарослях, пытаясь добраться до склада краденой обуви, который быстро и сноровисто устроил в ежевике Лютик.

Коллекция лишенных пары спортивных башмаков, которую уволок с крыльца дачного домика азартный трехмесячный питбуль, напоминала обувной склад какого-нибудь одноногого пирата. При этом Лютик с поразительным упорством охотился в первую голову на мои собственные кроссовки, тапки и шлепанцы, предпочитая их башмакам всех других членов семьи и наших гостей, которых в данный момент было немало.

На даче отиралась целая толпа народу. Я сама – приятная во всех отношениях девушка Индия Кузнецова, мой брат Казимир, известный в узких кругах широкой общественности как Зяма, наши мамуля и папуля, а также съемочная группа местного телевидения под предводительством Макса Смеловского, друга семьи и моего давнего поклонника. Все мы пытались совмещать приятное с полезным, то есть отдых с работой.

Отдых был пасторальный, деревенский, на нашей фамильной даче в пригородном поселке Бурково, в условиях, приближенных к спартанским: туалет во дворе, душ под садовой лейкой, а горячая пища с маломощной электрической плитки, которая насмерть перегорела, едва дебютировав в роли ротной военно-полевой кухни.

– Будь проклят тот день, когда я сел за баранку этого пылесоса! – выругался папуля, добровольно вызвавшийся быть кашеваром.

Досадуя, он с размаху шваркнул несчастный агрегат оземь примерно так, как это делают с пойманными черепахами горные орлы, после чего объявил коммунистический субботник под актуальным девизом: «Кто не работает, тот не ест!»

Папуля – полковник в отставке, спорить с ним – себе дороже, да и кушать очень хотелось, так что мы всем табором кротко и безропотно собирали в сухом речном русле крупные булыжники, копали глину, складывали очаг и устанавливали над ним примитивное подвесное устройство для не менее примитивного котелка. Убитая электроплитка полетела в помойку, стихийно образовавшуюся под откосом крутого берега речки Бурки, пересохшей еще в начале прошлого века. От водной артерии остались только смутные воспоминания аксакалов, да еще название поселка, великодушно поименованного в ее честь.

Сложив очаг, мы еще долго таскали и рубили дрова для костра, а потом по жребию выбирали дежурного кострового, которым волей судьбы стал Зяма.

Со стороны фортуны это было сущее свинство по отношению как к самому Зяме, так и ко всем остальным! Будучи дизайнером по интерьеру, братец привык обустраивать исключительно замкнутые пространства. В отсутствие крыши над головой и четырех стен он теряется и делается беспомощен, как ребенок.

– Спички – детям не игрушка! – со вздохом резюмировал папуля, когда неловкий Зяма в тщетной попытке запалить сложенные кособокой горкой дрова обжег себе палец.

Зяма сунул обожженный палец в рот и сделался чрезвычайно похож на обиженного мальчика младшего ясельного возраста. Сходство портила только художественно выбритая щетина, хитрыми загогулинами распространяющаяся по щекам и подбородку на диво рослого младенца.

Папуля забрал у своего бородатого дитяти спички и сам попытался разжечь костер, пользуясь газетой, после долгих поисков обнаруженной в кармашке на двери дощатого сортира. Никакой другой бумаги на даче, увы, не нашлось. Учитывая наличие в семье живого и действующего писателя, ее отсутствие выглядело по меньшей мере странно. Впрочем, с недавних пор наша писательница освоила ноутбук. Полезная машинка, но абсолютно не пригодная для разведения костра!

– Давай, Боря, покажи им, как надо! – подбодрила тихо чертыхающегося папулю супруга.

Она была в полном восторге от массового выезда на природу, и ничто не могло испортить ей настроения.

– Пусть из искры возгорится пламя! – торжественно призвала мамуля, взмахнув руками, как дирижер.

Папуля чиркнул спичкой, и благополучно возгоревшаяся серная головка огненным метеоритом отлетела в сторону, приземлившись точно на волосатую ногу Макса, который как раз пытался в очередной раз сказать мне о своих чувствах и выбрал для этого песенный жанр:

– И бу-удем жить мы, страстью сгора-ая! – завывал Макс, безжалостно терзая расстроенную гитару и мои уши.

Пылающий болид пришелся строго по тексту, и фальшивое пение мгновенно превратилось в исполненный подлинного чувства вой, живо заинтересовавший Лютика. Питбуль прискакал от гамака, вблизи которого сидел, подстерегая момент падения с ноги оператора Саши пляжного шлепанца, и составил дуэт с голосящим Максом. То есть поначалу Лютик помалкивал, но когда приплясывающий на одной ноге Смеловский отдавил ему лапу, щенок тоже взвыл. Папуля начал извиняться, мамуля – громогласно жалеть обожженного Максика, Зяма побежал в дом за аптечкой, девочка Аня из съемочной группы кинулась утешать визжащего Лютика, а неблагодарный щенок цапнул ее за палец. Зяма, не нашедший аптечки в доме, побежал за ней в машину и по дороге наступил на спящую кошку, которая тоже присоединила свой голос к общему ору, перегревшаяся на солнце машина не признала хозяина и сдуру заревела противоугонной сигнализацией, в чужом дворе зашлась истерическим лаем сторожевая собака… Атмосфера военно-полевого дурдома крепчала.

– Пойду-ка я прогуляюсь! – пробормотала я, отступая за калитку.

Обошла надрывающийся криком семейный «Форд» и зашагала по единственной улочке поселка, торопясь уйти подальше от шумного сборища умалишенных, в которое превратилась милая компания на нашей даче.

С момента появления Буркова на географических картах население его до самого последнего времени прирастало крайне медленно, но пару лет назад в поселке появился первый «новорусский» особняк – загородный дом банкира Ивана Сергеевича Суржикова. Уставший от городской суеты банкир решил угнездиться на лоне природы, для чего выстроил на окраине Буркова скромный трехэтажный домик, протянул к нему газ, телефон, асфальтированную дорогу и даже поставил у своего двора банкомат, который пришлось оберегать от темных аборигенов. Местные граждане решили, что любитель комфорта Суржиков завел у себя автомат с газировкой, и по ночам лезли к банкиру с бидонами, надеясь надоить из банкомата бесплатного ситро. Тогда Иван Сергеевич поставил у ворот охранника, очертаниями и крепостью лобовой брони очень похожего на подопечный банкомат. После этого банкир почувствовал себя в сельской местности вполне комфортно и начал принимать гостей.

Гости Суржикова, сплошь люди состоятельные, быстро проникались прелестью деревенского житья-бытья и завистью к банкиру. Осмотревшись, они начинали живо интересоваться ценами на землю в Буркове и скупать ветхие домишки с видом на далекие поля и близкий лес. За год-другой население поселка стало смешанным, «новые русские» соседствовали с русскими старыми, белокаменные и краснокирпичные особняки чередовались с ветхими саманными хатами, так что единственная улица поселка стала напоминать ожерелье, в котором жемчужные зерна перемежаются глиняными бусинами.

Однако в целом ситуация была уравновешенная. Пришлым богачам нужны были рабочие руки, а местные жители с удовольствием нанимались в садовники, дворники, горничные и кухарки. В Бурково пришла экономическая стабильность, и даже знаменитый банкомат все чаще востребовался старожилами по прямому назначению, а не как халявная автоматическая поилка.

В лиловый закатный час я брела по улице, лениво поглядывая по сторонам в поисках скамейки, где можно было бы присесть без риска быть согнанной с места строгим охранником или вредной бабкой с кулечком семечек. Подходящая лавочка нашлась под забором нового дома, с хозяевами которого я еще не была знакома. В двухэтажный особняк из итальянского кирпича, украшенный балконами и башенками, жильцы въехали совсем недавно.

Приглянувшаяся мне лавочка была очень уютно расположена в нише высокой кирпичной ограды. С двух сторон ее укрывали зеленые стены какой-то вьющейся и бурно цветущей растительности, сверху нависал выступ балкона. Я с удовольствием устроилась в этой ложе с видом на увенчанный стогом коровник: на другой стороне улицы белели свежей известью кривые стены дома тетки Маруси, местной скотовладелицы.

Она держит корову и небольшое стадо коз, снабжая молоком и старожилов, и новых обитателей Буркова. Парное молочко уважают все, Маруся неплохо зарабатывает и копит деньги на новый дом – такой, чтобы не стыдно было перед богатыми соседями.

Представив, какой роскошный беломраморный коровник на дюжину рогатых персон она построит при своем будущем дворце, я улыбнулась и закрыла глаза. Солнце спряталось, фиолетовая ноздреватая тьма сладко пахла субтропическими цветами с легкой примесью ароматов крупного и мелкого рогатого скота. Многотрудный долгий день меня утомил, и я чувствовала, что вот-вот усну.

– Куды тя несет, дурында! – бешено завопила невидимая в темноте тетка Маруся, помешав мне погрузиться в сладкую дрему. – Куды прешься, трицератопсиха?!

Я широко открыла глаза. Трицератопс – это такой страхолюдный динозавр с огромными рогами, я видела его в кино и крепко запомнила. На кого это орет гневливая Маруся? Не завела же она, в самом деле, в своем полезном зверинце вымершего ящера?

В ответ на мой немой вопрос и ругань Маруси раздался низкий укоризненный вой:

– Му-у-у!

Определенно, трицератопсихой скотовладелица обозвала свою корову Нюсю.

Не успела я посмеяться над тем, какие мудреные ругательства выучили местные бабки с наступлением на Бурково цивилизации, как снова была испугана громким криком. На сей раз орали у меня над головой.

– Паха! Пашенька! – зайцем заверещал в ночи ненормально высокий мужской голос.

Похоже, на балкон, нависающий над моей укромной лавочкой, вышел нежный юноша.

– Где ты, Паха? Вернись! Пашенька! Паха! – без устали призывал он визгливым голосом на грани истерики.

– Вот вам и цивилизация! – пробормотала я.

До нашествия богатеньких избалованных горожан в Буркове и слыхом не слыхали об однополой любви, а теперь – вот, пожалуйста! Какой-то нервный педик на балконе заламывает руки и громогласно рыдает по покинувшему его Пашеньке!

– Поля, успокойся! – произнес усталый женский голос.

– Поля – это Полина? – машинально задалась вопросом я, подняв глаза к кирпичному потолку.

– Поля, вернись в комнату и закрой балконную дверь, ты напустишь в дом комаров! – в женском голосе стремительно нарастало раздражение. – Поль, я кому сказала? Живо вернись в дом!

– Поля – это Поль? Значит, все-таки педик, – с сожалением констатировала я.

Падение нравов в пасторальном Буркове мне не нравилось.

Поля-Поль, видимо, послушался приказа и вернулся в дом. Наверху громко хлопнула дверь, и сразу послышался шум другого рода: с характерным звуком посыпались на пол осколки стекла.

– Идиот! Ты разбил дверь! – взъярилась женщина. – Я заплатила за витражное стекло триста баксов!

– Это были не твои баксы! – мрачно огрызнулся Поль.

– Конечно-конечно! Это твои баксы! – еще громче закричала женщина. – Но я, если ты забыл, твоя опекунша! И пока тебе не стукнет восемнадцать, всеми деньгами распоряжаюсь только я одна!

– Тебе осталось царствовать один год, три месяца и восемнадцать дней! – без запинки ответил Поль.

– Да пошел ты! Придурок!

В глубине дома снова хлопнула дверь. Я прислушалась, не разлетится ли на куски еще одно витражное стекло стоимостью в триста американских долларов? Вроде нет.

– Стерва! – выругался Поль.

Я услышала хруст стекла под его ногами, а потом снова зазвучали жалобные призывы:

– Паха! Паха, ну, где ты? Свободы захотел, дурачок? Вернись! Ты же пропадешь без меня, Пашенька! Ты погибнешь!

Я не выношу страданий беспомощных существ, и мне стало жалко бедного «голубого».

– Эй, на балконе! – позвала я, выступив из ниши на дорогу. – Что у вас случилось? Может, помощь нужна?

– Вы кто? – испугался юноша.

Я плохо его видела. В комнате за разбитой стеклянной дверью горела лампа, но она светила Полю в спину. Я разглядела только острые плечи и растрепанную голову на тонкой шее. Ну, точно, педик! Волосы длиннее, чем у меня!

– Меня зовут Инна Кузнецова, наша дача на краю поселка, у самой опушки! – ответила я.

– Возле леса? – чему-то обрадовался Поль. – Там, где овраг и лопуховая поляна?

Травяные заросли вблизи нашей дачи, действительно, необыкновенные. Лопухи размером с пальмовый лист и хвощи, смахивающие на елки! Папуля все собирается скосить эти зеленые джунгли, но бабуля ему не позволяет. Она сорок лет преподавала школьникам биологию и привыкла внушать окружающим почтение к живой природе во всех ее проявлениях.

– Есть лопуховая поляна, – подтвердила я.

– Послушайте, а вы не могли бы сходить со мной туда? – робко попросил Поль. – Понимаете, у меня Паха пропал! Я думаю, он как раз в лопухи подался, я ведь его когда-то именно там поймал.

Вот это номер! Я опешила. Выходит, в реликтовых травах вблизи нашей дачи устраивают какие-то ритуальные игрища «голубые»? Ловят друг друга! В смысле, знакомятся, что ли?

Я мгновенно вообразила, как по ночам под сводами лопухового леса в романтичном травяном шуршании ползают юноши в трусиках-стрингах. В густых зарослях они ничего не видят и потому слепо шарят в траве, стремясь осалить друг друга. А что они делают, когда поймают себе подходящую пару, я даже думать не хочу! Все, пусть бабуля молчит в тряпочку, я потребую от папули скосить эти голубые джунгли к чертовой матери!

– Вы же будете домой возвращаться, как раз в сторону леса? А я с вами пойду! – продолжал уговаривать меня настойчивый юноша. – Одному немного страшновато.

– А обратно вы как же пойдете? – спросила я.

– Надеюсь, обратно я пойду с Пахой, так что снова буду не один!

– М-да… Ладно, спускайтесь!

– С балкона?

– А что такого? До земли не больше трех метров, перебирайтесь через ограждение и прыгайте вниз, тут под ногами травка мягкая!

Сама бы я этот нехитрый трюк проделала в два счета, но нежный юноша Поль, похоже, чурался физических упражнений на свежем воздухе – за исключением спортивного ориентирования в лопухах.

– Я лучше по лестнице спущусь, ждите, я быстро! – сказал он, отступая в комнату.

Окольный путь затянулся на несколько минут. Услышав во дворе голоса, я поняла, что Полю преградила путь та самая дама, которая именовала себя его опекуншей, тогда как сам Поль просто и без затей называл ее стервой.

– Ты никуда не пойдешь! – твердым голосом говорила она. – Тем более в лес! Я не разрешаю тебе гулять по ночам! Нет, нет и нет! В конце концов, я за тебя отвечаю!

– Ты че, Поль, совсем того? – рассудительно вторил женскому голосу рокочущий бас. – На фига тебе сдался этот лес? Думаешь, ты там своего Паху найдешь? Да брось! Раз его нет в доме, значит, он навернулся с концами. Все, амба Пахе!

Я насторожила ушки. Похоже, личная драма Поля гораздо серьезнее, чем мне показалось! Если возлюбленный Паха покинул его в результате скоропостижного перехода в мир иной, прогулки в лопухах и призывы вернуться ничего не дадут. Взывать к ушедшим – занятие малорезультативное, это только в литературных ужастиках нашей мамули усопшие ведут поразительно активную жизнь, как личную, так и общественную…

– Что значит – амба? – тонким голосом вскричал Поль. – Что ты об этом знаешь, шкаф встроенный? Это ты его убил, фашист проклятый?!

– Поль, выбирай выражения! – взъярилась женщина. – Анатоль никакой не фашист, он просто разумный человек и рассуждает вполне логично! Вчера твой ненаглядный Паха сбежал из клетки и шастал по всему дому, я сама видела, как он прыгнул на диван в гостиной!

– А я видел его аж два раза: в своей кровати и на ковре в библиотеке! – пробурчал бас.

– Весело люди живут! – пробормотала я.

Мне уже было страшно интересно посмотреть на Паху, который прыгает из одной постели в другую, и, видимо, поэтому его обычно держат взаперти в клетке. Что же это за сексуальный террорист такой?

– Вот, слышал, что говорит Анатоль? – обрадовалась поддержке женщина. – Твой любимец разгуливал где хотел! А поутру Нинель делала уборку, заметь – с новым пылесосом!

Это было сказано так многозначительно, что я невольно призадумалась: неужто в этом странном доме пылесос тоже как-то используется в сексуальных игрищах?

– Его небось насмерть засосало! – сочувственно пробасил Анатоль. – Ты че, забыл? Такая же фигня была с Семой!

Это заявление тоже нужно было осмыслить. Я скосила глаза на кончик носа и попыталась вообразить Сему, который принял смерть от трубы пылесоса. Получилось такое жестокое порно, что мне стало страшно!

– Вашу Нинку саму убить мало! – яростно закричал Поль. – Дура деревенская! Ее бы так засосать, чтобы руки-ноги переломало и шею свернуло!

– Анатоль, принеси мальчику таблетку и стакан воды, – вполголоса скомандовала женщина.

– Сами жрите ваши психотропные препараты! Я не сумасшедший! – громче прежнего заорал Поль.

Мне совсем расхотелось куда-либо сопровождать этого неуравновешенного юношу, равно как и торчать под воротами дома, населенного весьма странными людьми, использующими бытовую технику отнюдь не по прямому назначению.

– Всего доброго! – прощально прошептала я тихо покачивающимся вьюнкам, круто развернулась и зашагала в сторону нашей дачи.

Уличное освещение в Буркове эпизодическое: фонари имеются только перед особняками, так что дорога в чередовании полос света и тьмы выглядит как жезл гаишника. Я старалась побыстрее проскакивать черные пятна и, выплыв из чернильной темноты на очередной островок света, опасливо оглядывалась назад. Мне казалось, что я слышу за своей спиной чьи-то шаги.

Правильно казалось: на полпути к даче меня нагнал отдувающийся Поль. Сначала я не поняла, кому принадлежит поспешающая за мной кособокая фигура, и немного испугалась, но потом услышала окрик:

– Эй, Инна, погодите!

– Поль? – я всмотрелась в темноту.

– Едва догнал вас! – пожаловался юноша. – Ох, и быстро же вы ходите!

Поль вышел на свет, и тут только я поняла, что он прихрамывает. Одну ногу парень при ходьбе заворачивал внутрь и подволакивал.

– Это что, гипс? – я кивнула на громоздкий башмак, отяжеляющий правую ногу Поля.

– Это ортопедический ботинок, – сердито ответил он. – У меня косолапие. Я инвалид!

Мне стало неловко.

– Простите, я не знала, – пробормотала я. – Это у вас с детства?

– Врожденный дефект. Может, сменим тему?

– Да, конечно! – Я мысленно выругала себя за отсутствие такта и попыталась придумать другую тему для разговора.

Честно говоря, больше всего меня интересовала личность пропавшего Пахи-Пашеньки.

– Скажите, а кто такой Паша? – спросила я, придерживая шаг, чтобы прихрамывающий Поль от меня не отставал.

– Паша – это я, – пожал острыми плечами мой собеседник. – Павел Ситников, домашние зовут меня Полем. Это маман мне такое дурацкое прозвище придумала, она всех норовит величать на французский манер: Поль, Анатоль, Нинель! А сама она Надин, фифа крашеная!

Поль сплюнул под ноги. Я бы не удивилась, если бы плевок зашипел, как кислота: в словах юноши о матери было столько яду!

– Не горюйте! – сказала я, чтобы утешить расстроенного парня. – Поль – звучит совсем неплохо! Вот меня любящие родители окрестили Индией, а моего брата зовут Казимир, сокращенно – Зяма!

– Кто поминает имя мое всуе? – грозно пророкотал из темноты голос моего братца.

Через секунду Зяма вышел на свет и сказал нормальным голосом без всякого потустороннего завывания:

– Дюха, куда ты запропастилась? Меня послали тебя искать!

– Поль, знакомьтесь – это Зяма, Зяма – это Поль! – сказала я.

– Очень приятно, – пробормотал Поль.

– Взаимно, – вежливо ответил братец и вопросительно посмотрел на меня: – Ты успела завести новое знакомство? Любезный молодой человек провожает тебя в сторону дома?

– Нет, это я любезно провожаю молодого человека в сторону, противоположную его дому, – к лопуховой поляне на лесной опушке, – не без ехидства ответила я.

Зяма без промедления развернулся, мы перестроились и зашагали к лесу втроем.

– Скажите, Поль, а какой интерес у вас к лопуховой поляне? – светски спросил Зяма.

– Он должен встретиться там со своим близким другом! – поспешила ответить я, чтобы Поль своим рассказом про легендарного Паху-Пашеньку не запутал моего братца.

Хватит того, что я сама теряюсь в догадках относительно личности Пахи, да и диагноза Поля тоже: может, он не педик, а шизик? Говорит мне, что Паша – это он, и сам же призывает своего милого Пашу вернуться! Типичное раздвоение личности!

– А зачем ты меня искал? – спросила я Зяму, чтобы в очередной раз сменить тему.

– А ты разве кушать не хочешь? – вместо ответа спросил братец. – Ужин готов! Наш героический папуля сумел-таки приручить дикое пламя и зажарил роскошную курицу!

– Какую еще роскошную курицу? – громко удивилась я. – Мы вроде из мясных продуктов с собой только сосиски привезли, тушенку и замороженные полуфабрикаты?

– Не кричи! – Зяма поморщился, огляделся и понизил голос. – Курицу никто не привозил, она пришла сама. Сунулась, балда пернатая, к нам во двор через дырку в заборе и на свою беду встретилась с Лютиком. Ну, скажу я тебе! Питбуленыш-то наш – настоящий охотник! Курица, впрочем, тоже по-своему молодец – жирненькая такая оказалась, упитанная…

Мой рот наполнился слюной. Перспектива плотно пообщаться со вкусной жареной курочкой отодвинула на второй план желание познакомиться с загадочным Пахой. К тому же мы как раз поравнялись с нашей калиткой, до лесной опушки было рукой подать. Свою миссию проводника я выполнила.

– Поль, вы извините меня, если теперь я вас оставлю? – спросила я молодого человека, чутко принюхавшись. Со двора тянуло дымком и ароматом жареного мяса. – Лопуховая поляна прямо по курсу, вы уже не заблудитесь, правда, там темно…

– Ничего, у меня есть фонарик, – ответил Поль. – Он небольшой, но довольно мощный.

Зяма открыл рот, явно собираясь поинтересоваться у нового знакомого, что он собирается делать в лопухах с небольшим, но мощным фонариком, но я своевременно наступила не в меру любопытному братцу на ногу, и он сказал совсем не то, что намеревался:

– Ой, больно! Дюха, ты чего?

– Того! – непонятно ответила я. – Попрощайся с Полем и пойдем ужинать!

– До с-с-свиданья, Поль! – послушно прошипел сквозь зубы Зяма, прыгая на одной ножке.

Это напомнило мне, в какой драматический момент я оставила шумное сборище на нашей даче, и, присоединившись к компании у догорающего очага, я первым делом сочувственно спросила Смеловского:

– Как нога, Макс?

– Очень вкусная! – благодушно ответил тот, широким жестом зашвырнув в темноту дочиста обглоданную куриную кость.

Лютик, лежащий у ног папули, как маленький жирный тюлень, с трудом поднял голову, проводил перелетную птичью косточку слегка сожалеющим взглядом, но не сделал ни малейшей попытки встать на лапы.

Я поняла, что под воздействием жареного мяса все драматические события напряженного вечера присутствующими забыты, и полностью переключилась на курицу. Спасибо папуле, он проследил, чтобы обжоры оставили мне славный кусочек!

Я еще сладко чавкала, когда прочие участники трапезы начали подниматься из-за стола. Подгонял всех оператор Саша. Он заметил в ночном небе одинокую пухлую тучку и был встревожен этим явлением, так как опасался, что облачный покров может быстро разрастись и закрыть едва поднявшуюся луну. А нам необходимо было ночное светило во всей красе. Впрочем, ночь и так не была темной, небо подсвечивали алые всполохи.

– Это зарницы, что ли? – пробормотала мамуля, щурясь на багровое сияние.

– Или большой пионерский костер! – предположил Зяма, вспомнив детство.

– Эй, заканчивайте вечер воспоминаний! Вы, вообще, помните еще, зачем мы здесь? Мы вроде работать приехали, а не отдыхать! – забубнил Саша, устанавливая под развесистой березой операторский штатив и закрепляя на нем камеру.

– Точно, господа хорошие, давайте ближе к делу, мы же не жрать сюда приехали! – сыто рыгнув, поддакнул оператору Смеловский. – Саня, камера готова?

– Всегда готова! – пробасил тот, дергая березовую веточку, как шнурок дверного звонка. – Макс, погляди, как тебе эти листики на переднем плане?

Максим заглянул в видоискатель и сказал:

– Супер! Очень оживляет.

– Кто оживляет, кто омертвляет! – засмеялся Зяма, с намеком посмотрев на мамулю.

Наша родительница передвинула свой стульчик от стола в тыл видеокамеры, ориентируясь на импровизированную съемочную площадку. Лицо у нее сделалось задумчивое и вдохновенное.

– Прям как настоящий режиссер! – восхитился мамулей несносный Зяма. – Люк Бессон потерял бы сон! Надо повесить на спинку стула именную табличку: «Бася Кузнецова».

По паспорту мамулю зовут Варварой, но папуля завет ее Басей, и свои пугающие книжки наша писательница тоже подписывает именно так: «Бася Кузнецова».

– Зяма, ты еще здесь? – прикрикнул на весельчака Максим. – А ну, живо на грим! Анька, давай запанируй его!

– Дуй сюда и дай мне свою физиономию! – скомандовала Зяме Анна, устроившаяся на свободном от остатков пиршества краешке стола с раскрытым чемоданчиком.

– Тебе, Анечка, я готов дать не только физиономию, но и все прочие части своего организма! – игриво ответил Зяма.

– Закрой, пожалуйста, рот! – покраснев, попросила девушка.

Зяма послушно заткнулся, но продолжал прожигать Аню взглядом. С учетом того, что в глаза себе братец вставил линзы красного цвета, взгляд его был воистину пылающим.

Анна ловко раскрасила Зямино лицо белилами и синими тенями, после чего сказала:

– А теперь открой рот!

– Я…

Зяма начал было говорить, но Анька бесцеремонно сунула ему в рот вставные зубы. Сияние естественной улыбки заметно усилил фосфорический блеск дюймовых глазных клыков. Превращение пышущего здоровьем жизнерадостного молодого мужчины в полнозубого синюшного вампира завершил длинноволосый смоляной парик.

– По-моему, очень славно! – сказала Аня, любуясь делом своих рук. – Максим, погляди!

– Супер, самое то! – постановил Макс. – Санька, свет готов?

– Всегда готов! – привычно отрапортовал оператор.

Мощные софиты на треногах, занявшие свои места в строю фруктовых деревьев, засияли, как два солнышка.

– Зяма, двигай на площадку! – велел Макс. – Варвара Петровна, мы готовы! Начнем?

– Начнем! – размашисто кивнула мамуля.

– Думаешь, это была хорошая идея? – на ушко спросил меня папуля.

Я замешкалась с ответом. Идея снять телевизионный сериал по мотивам мамулиных произведений принадлежала Максиму Смеловскому.

– Друзья мои, производство телесериалов – это очень выгодный бизнес, только у нас в провинции этого пока не понимают! – вещал Максим, развалившись на нашем кухонном диванчике и со вкусом поедая длинномерный пирожок с сыром. – Продукт высшего класса может произвести не только Фабрика грез, но и маленькая частная телекомпания, даже не располагающая собственной материально-технической базой. Все необходимое – от камеры до передвижного генератора – можно найти на стороне и арендовать за вполне умеренную плату! Бюджет для производства одной серии составляет сто—сто пятьдесят тысяч долларов…

В этом месте речи Смеловского мы с Зямой дружно поперхнулись чаем.

– Но примерно по такой же цене за серию сериал можно продать телеканалу для премьерного показа! – Макс отложил недоеденный пирожок и заботливо похлопал меня по спине. – В дальнейшем, если рейтинг будет высокий, сериал можно продать для второго, третьего, пятого и двенадцатого показа, и это будет уже чистая прибыль телекомпании!

– Но где же ты возьмешь сто тысяч баксов на производство первой серии? – прокашлявшись, спросил Зяма.

– Нигде! – торжественно возвестил Смеловский.

Это было довольно неожиданное заявление.

– Первую серию мы снимем практически без затрат! – сказал Макс.

– Еще один сказочник! – закатил глаза к потолку Зяма, недвусмысленно намекая на мамулино творчество.

– Друзья мои, мы не будем соревноваться с «Мосфильмом» и Голливудом! То есть пока не будем. – Макс снова взялся за пирожок. – Для начала мы сделаем простенькое кино для нашего местного телеканала, используя его же технические возможности. Цифровая видеокамера, немного дополнительного света, компьютер для монтажа, пара-тройка специалистов и ваше деятельное участие – вот все, что мне нужно на данном этапе!

Помнится, тогда мы не приняли Максима всерьез. Мы с папулей переглянулись, Зяма покрутил пальцем у виска, мамуля кротко вздохнула. А недооцененный нами Макс, изобразив живую озабоченность повышением рейтинга родного телеканала, уговорил-таки свое начальство спонсировать съемки пробного фильма – на телевидении это называется «пилотный» выпуск. Чтобы снизить затраты на процесс, решили обойтись малой кровью: профессиональных актеров не приглашать, а натурные съемки провести на нашей даче в Буркове.

– Не напрасная ли это затея? – повторил папуля, поглядев на оператора Сашу, который подхватил камеру с таким хмурым и недобрым выражением лица, словно это был гранатомет.

– Сценарий неслабый, – уклончиво ответила я.

«Неслабый» – это еще мягко было сказано! В основу сценарного плана будущего сериала легли мамулины ужастики, имеющие большую популярность у читающей публики.

По сценарию, главный герой фильма, начинающий писатель Артем Пустовалов, приезжает в отпуск на родину предков, в среднерусскую глубинку, чтобы отыскать в руинах заброшенной фамильной усадьбы легендарный клад своего прадеда, графа Артемия. Родовое гнездо Пустоваловых было до основания разрушено после загадочного катаклизма еще до революции семнадцатого года, но продолжатели рода из рук в руки бережно передавали обожженный обрывок тонкой папиросной бумаги. На нем была скупо начертана карта, тайну которой вознамерился разгадать самонадеянный Артем. Молодой человек загорелся интересом к семейной истории по уважительной причине: он проигрался в казино и здорово нуждался в деньгах.

Отыскав в диких среднерусских джунглях руины барского дома, вооруженный металлоискателем и лопатой Артем начал не лениво копать тут и там, осуществляя земляные работы тайно, по ночам, чтобы не смущать покой обитателей близкой деревни. Однако вместо дедова сундука с золотом Артему предстояло выкопать самого деда – страшного и ужасного вампира Артемия, которого крестьяне называли Черным Барином.

Против ожидания, Черный Барин оказался не чужд родственных чувств, так что его правнук и тезка Артем Пустовалов не лишался в результате встречи с прадедушкой жизни. Напротив, ответственный и энергичный Артемий начинал неустроенному Артему по-своему покровительствовать. Закапываться обратно в сырую землю Черный Барин решительно не желал, норовил вести максимально светский образ жизни, так что дед Артемий и внук Артем вынужденно превращались в неразлучную парочку. Далее следовала череда отчасти пугающих, отчасти забавных приключений, которых должно было хватить на добрый десяток серий.

Мне больше всего нравилось, как изобретательно мамуля устроила своих героев к финалу: в итоге все денежные затруднения Артема решились с помощью легендарного золотого сундука Артемия, причем часть состояния Черного Барина предприимчивые Пустоваловы пустили в дело. Они открыли кабинет гирудотерапии! Таким образом, изящно и безболезненно решался вопрос с насущным вампирским пропитанием. Я уже видела, как в финале нашего кино хорошенькая медсестричка прессует в ручной соковыжималке насосавшихся крови лечебных пиявок, получая питательный коктейль для проголодавшегося графа Артемия…

– Мотор! – с энтузиазмом вскричал Смеловский, оборвав мои несвоевременные фантазии.

– Сам мотор! – огрызнулся хмурый Саша.

– Я хотел сказать: «Начали!» – объяснил Макс.

– На старт, внимание, марш! – восторженная мамуля громко хлопнула в ладоши.

– Предполагается, что по этой команде я должен куда-то бежать? – желчно спросил Зяма из своей засады.

Снималась драматическая сцена выхода Черного Барина из сырой земли. Зяма, изображающий графа Артемия, должен был выбраться из могилы, сверкнуть в лунном свете красными очами и саблезубыми клыками, тряхнуть черным шелковым плащом и демонически захохотать.

– Нет, бежать – это несолидно! – возразил Смеловский. – Ты же вампир благородных кровей, а не гарлемский стайер! Ты должен гордо восстать и величаво выступить!

– Мне бы величаво не вступить! – пробурчал в ответ Зяма.

Я хихикнула. В качестве неухоженной могилки у нас выступал земляной холмик, скрывающий под собой старую выгребную яму. В лунном свете поросшая сорной травой выпуклость смотрелась весьма интригующе, вдобавок сверху насыпь давным-давно была накрыта подобием шалаша из старых досок. В свое время это было сделано для защиты экс-сортира от несанкционированного доступа – чтобы маленькие детки Зяма и Дюша, заигравшись на огороде, не провалились в гадкую яму. Прошло немало лет, дощатая крыша частично сгнила, частично развалилась, уцелевшие доски торчали кривым костяком и выглядели довольно пугающе. Окружающие холмик огородные грядки образовывали подобие заброшенного погоста.

Зяма, который залег в гороховых зарослях, должен был по сигналу вздыбиться в полный рост в опасной близости к туалетному саркофагу, и был риск, что вампир благородных кровей пошло провалится в яму с дерьмом.

– Если такое случится, будет совсем замечательно! – «успокоил» Зяму бессердечный Макс. – Видеозапись твоего падения можно будет пустить задом наперед, добавить к реальному видео компьютерных эффектов, и получится просто супер: вампир эффектно взлетит из разверзшейся могилы, весь в комьях и брызгах, с криком на устах!

– Крик будет матерный! – предупредил Зяма.

– Ничего, при озвучке мы заменим его подобающим воплем! – Макс потер ладони и сказал: – Ну, приступим!

– Ты хотел сказать – «мотор»? – уточнил Саша.

– Мотор! – враз потеряв терпение, заорал Смеловский. – На старт, внимание, марш! Зяма, пошел!

– Да пошел ты…! – огрызнулся Зяма, выныривая из гороховых зарослей с обещанным матерным криком на устах.

– Ой, мамочка! – ахнула впечатлительная девушка Аня. – Жуть-то какая! Ужас, летящий на крыльях ночи!

– Спасибо, – кивнула польщенная мамуля.

Зяма, балансирующий на краю проседающего холмика, в своем шелковом плаще походил на черного ворона, готовящегося взлететь, и в целом выглядел достаточно страшно. Красные очи в свете софитов сверкали, как рубины, глазные клыки фосфоресцировали, а перекосившийся парик придавал пугающую асимметрию физиономии, раскрашенной в цвета государственного флага – белый, синий и красный.

– Весьма патриотично! – пробормотала я, отметив этот незапланированный эффект.

– Да, особенно хорошо пошел горошек! – восторженно шепнул мне в ответ папуля.

Я было подумала, что он делится со мной впечатлениями от прошедшего ужина, но папа указывал пальцем на Зяму. Действительно, запутавшиеся в прическе и костюме Черного Барина оборванные плети бобовых культур смотрелись очень эффектно! Возникало стойкое впечатление, будто пробужденный вампир восстал из-под земли, как ракета из шахты, пробив тоннель на поверхность непосредственно сквозь корневища могильных трав.

– Снято! – крикнул Саша.

– Отлично! – бурно обрадовался Максим.

Он хлопнул по плечу оператора, покружил в воздухе Аню и полез целоваться ко мне, но я вовремя увернулась.

– Теперь сцена с девицей, – распорядилась мамуля, заглянув в сценарный план. – Дюша, ты готова?

Я пожала плечами:

– Долго ли раздеться?

По задумке авторов фильма – мамули и Макса, я должна была изобразить прелестную деревенскую девушку-сомнамбулу, которая в полночный час покинула родную избу, чтобы меланхолично побродить под полной луной по заросшим кладбищенским тропкам. Первоначально предполагалось облачить сельскую лунатичку в ситцевую ночнушку до пят, но Макс решил на радость публике внести в ужастик бодрящую нотку здоровой эротики, в результате чего мой костюм отчетливо тяготел к нудизму.

Смеловский самолично выбрал подходящий наряд в магазине «Планета белья». Взглянув на ценник, прилепленный к коробке с комплектом, я заподозрила, что эта покупка будет самой расходной статьей в бюджете нашего сериала! Полупрозрачная короткая распашонка, расшитая кружевами и бисером в самых неожиданных местах, стоила бешеных денег, хотя была в высшей степени непрактичным одеянием. Более-менее надежно куцый пеньюар прикрывал всего один квадратный сантиметр моего тела – как раз пупок, оказавшийся точно под узелком одинокого шелкового бантика. Я была весьма рада тому, что съемки ведутся в теплое время года и без большого скопления любопытствующей публики.

Оператор переставил камеру и свет, на сей раз направив их не на сортирное захоронение, а на дорожку между овощными грядками.

Я немножко побродила по глинистой тропе туда-обратно, чувствуя себя не особенно уютно. На мой взгляд, прогулка в дезабилье была бы уместнее как увертюра к жаркой постельной сцене, а не в качестве разбивки между эпизодами кошмара! Однако наш великий кинодеятель Максим Смеловский считал иначе. Режиссируя мое дефиле, он блестел глазами, потирал потеющие ладони и убежденно приговаривал: «Чем больше, тем лучше!» При этом маниакальный взгляд Макса задерживался по большей части на моем декольте, так что я непроизвольно начала втягивать грудь, стыдливо решив, что будет тем лучше, чем меньше.

Моя новообразовавшаяся сутулость сильно встревожила мамулю, и она стала требовать, чтобы мне на спину срочно привязали дощечку. Против дощечки решительно возражал Зяма – просто потому, что ему лень было лезть в сарай за ножовкой и выпиливать из забора подходящий прибор для экстренной коррекции моей осанки.

Заботливого папулю больше всего беспокоило, что я могу озябнуть. Он принес из дома свой собственный теплый вязаный набрюшник из собачьей шерсти и очень настаивал, чтобы я надела его под пеньюар.

Зоркий оператор Саша умудрился с помощью своей оптики высмотреть в диких зарослях, которых давно не касалась рука огородника, пяток болгарских перчиков и десяток томатов и послал Аню их сорвать. Он мотивировал необходимость срочного сбора урожая тем, что жизнерадостные красные томаты не соответствуют общей стилистике мистического триллера.

Анна послушно сорвала овощи и, подстрекаемая Зямой, тут же начала строгать их в салат, после чего все участники шоу почувствовали острый приступ голода и решили наскоро перекусить. В общем съемочный процесс в очередной раз застопорился.

Когда от салата, а также поданных к нему хлеба, сыра и колбасы остались одни воспоминания, ночь уже балансировала на грани утра.

– Ох, замешкались мы! – спохватился Смеловский, с необоснованным укором посмотрев на розовеющее небо. – Ночь заканчивается, а нам же еще сцену на обрыве снимать!

– На обрыве так на обрыве! – спокойно согласился Саша.

Он сноровисто собрал свое операторское добро и навьючил папулю и Зяму софитами. Мамуля сложила свой режиссерский стульчик, Аня прихватила чемоданчик с гримировальными принадлежностями, я целомудренно укуталась поверх излишне откровенного пеньюара в плед, и вся наша компания вышла за высокую ограду двора и двинулась в путь к обрыву, под которым раскинулась просторная свалка.

– Кто помнит, мы костер во дворе затушили или нет? – обеспокоенно пробормотал папуля, принюхиваясь.

Воздух отчетливо пах дымом и гарью.

– Мы-то затушили! Не иначе, кто-то снова мусор на помойке запалил! – вздохнула мамуля. – А ведь продукты горения очень вредны и сильно загрязняют атмосферу!

– Ничего, наши зрители продуктов горения не унюхают! – легко отмахнулся Максим. – Посмотрите, красота-то какая!

Если не обращать внимания на помойку, вид с обрыва открывался просто замечательный! Внизу волнующимся морем шумел густой темный лес, уступами поднимающийся к горизонту. Над его зубчатой кромкой золотой медалью висела круглая луна и красиво сверкали крупные бриллиантовые звезды. Изредка прозрачную тьму над каньоном пронзали летящие совы.

– Помойку на монтаже затянем густым туманом, и все получится просто супер! – заявил Макс. – Инка, топай на самый краешек!

Я послушно встала на краю обрыва, стараясь не смотреть вниз.

– Супер не получится! – оборвал ликующего Макса оператор. – Все, баста, кина не будет! Луна ушла!

– Куда она ушла? – не понял Макс.

– Туда! – Саша широко махнул рукой, весьма произвольно указывая направление, в котором удалилось ночное светило.

– Но вот же луна, она здесь, мы ее видим! – робко напомнила мамуля, потыкав в планетарный спутник пальцем.

– А она должна быть не здесь, а там! Луна ушла из кадра, – терпеливо объяснил оператор. – Расчетная точка съемки уже не позволяет одновременно захватить и луну, и Инку в полный рост! Либо девушка, либо луна! Или могу Инку под коленками обрезать, если хотите!

– Не хотим! – поспешно возразила я.

– Так, я понял, Инка слишком высокая! – хлопнул в ладоши Макс. – Так это не проблема, сейчас мы все сделаем!

– Что мы сделаем? – опасливо спросила я и на всякий случай отодвинулась от деятельного Смеловского.

– Заменим тебя на Аньку, вот что! – победно объявил Макс. – Она гораздо ниже ростом, значит, вполне поместится в одном кадре с луной! Да, Саш?

– Возможно, – сдержанно ответил оператор. – Надо посмотреть.

Подгоняемые нетерпеливым Смеловским, мы с Аней удалились за ближайший ракитовый кустик и переоделись. Анюта, тихо чертыхаясь, сняла свои джинсы и кофточку и облачилась в непристойный пеньюар. Я помогла своей дублерше повыше подвязать спально-прогулочное одеяние пояском, чтобы полы распашонки не закрывали коленки, и нахлобучила ей на голову белокурый парик. С ним я рассталась с особым удовольствием, потому что он согревал голову не хуже шапки-ушанки.

– В целом сойдет, но ноги коротковаты, – бесцеремонно оглядев костюмированную Аню, постановил Смеловский. – Ты, Анька, на цыпочки поднимись, так лучше будет.

– Так? – через плечо спросила Аня, поднимаясь на носочки и опасно балансируя на краю обрыва.

– Так годится! – ответил Саша. – Все, нормалек, девушка есть, луна на месте, я снимаю!

– Мотор! – вскричал Смеловский.

– Сам мотор! – в один голос ответили ему мамуля, папуля и Зяма.

– Анька, не шатайся! – сердито крикнул оператор. – Луну закрываешь!

– Да, Анюта, не качайся! – прикрикнул и Макс. – Такое ощущение, будто ты собираешься сигануть с обрыва, как Катерина в «Грозе»!

– Что, будет гроза? – Анюта завертела головой, осматривая темное небо в редких светлобрюхих тучках.

– Стой спокойно! – гаркнул Саша.

Поздно! Неустойчивый камень юрко выскользнул из-под ноги Анюты и рухнул вниз, а следом, как крыльями взмахнув рукавами пеньюара, полетела и она сама!

– Ма-ма-а-а-а! – истошный вопль затих далеко внизу.

– Боже мой! – Мамуля вскочила на ноги, и освободившийся режиссерский стульчик самопроизвольно сложился с резким стуком, похожим на револьверный выстрел.

Словно по сигналу стартового пистолета, ожили прочие свидетели ЧП.

– Анька, ты где? Ты там жива-ая? – сложив руки рупором, проорал в каньон Макс.

– Такой кадр испортила, балда, убить мало! – злобился безжалостный оператор.

Из-под обрыва не доносилось ни звука.

– Кажется, я ее вижу! Во-он там что-то беленькое чернеется! – сообщил зоркий Зяма, безотлагательно начиная спуск.

Столпившись на краю пропасти, мы в напряженном молчании прислушивались к шумам, сопровождающим движение Зямы. Все глуше и тише из-под обрыва доносились стук скатывающихся камней и шорох осыпающейся земли. Потом раздался крик:

– Эгей! Я ее нашел! Она без сознания, сама наверх не поднимется, понесу кружным путем, через лес!

– Кругом, шагом марш! – привычно скомандовал папуля, устремляясь вдоль постепенно понижающегося обрыва.

Бок о бок с ним побежал Саша. Максим, я и мамуля построились в колонну по одному и порысили вслед за группой отрыва. Марш-бросок продолжительностью в несколько минут завершился у замшелого бревна, на манер мостика переброшенного через заросшую крапивой канаву, в которую превратился мусорный овраг.

По бревну мелкими шажками шел Зяма, держа на вытянутых руках безвольно обмякшее женское тело в некогда белом, а теперь сильно испачканном пеньюаре. Распущенные белокурые волосы подметали бревно. Легкомысленная одежка была пугающе запятнана черным, бурым и красным.

– Это что, кровь? – прошептала мамуля, заметно побледнев.

Страхи в реальной жизни она воспринимает совсем иначе, чем вымышленные кошмары.

– Ужас, летящий на крыльях ночи! – вспомнил Макс.

Зяма сошел с бревна, бережно опустил свою ношу в густую траву и осторожно убрал с лица девушки разметавшиеся белокурые локоны. Папуля подсветил фонариком.

– Минуточку! Кто это? – выражая общее недоумение, вскричал Смеловский. – Зяма, ты кого нам притащил?

– Я думал, это Анюта! – пробормотал братец.

– Это не Анюта! – возразил Саша.

Это было совершенно лишнее заявление, мы и без того прекрасно видели, что Зяма принес абсолютно постороннюю барышню.

– Ты где ее взял? – продолжал допытываться Макс.

– Да там, на помойке, где же еще! – сказал Зяма таким тоном, словно помойка, полная полураздетых девиц в широком ассортименте, была явлением вполне обычным.

– Интересная у вас помойка! – с оттенком зависти пробормотал Саша.

– Ах, о чем вы тут говорите! – досадливо вскричала мамуля, протискиваясь в первый ряд. – Ну и что, что это не Анюта? Девушка тоже нуждается в помощи! Посмотрите же кто-нибудь, что с ней?

– Бася, пропусти меня. – Папуля мягко отстранил мамулю и склонился над незнакомкой. – Так… К сожалению, помочь этой девушке уже нельзя!

– Она мертвая?! – запоздало ужаснулся Зяма.

– Увы! – строго сказал папуля. – Похоже, несчастная упала с большой высоты и при падении разбила голову. Впрочем, я не специалист.

– Значит, надо вызывать специалистов! – резонно рассудил Саша. – У кого есть с собой мобильник? Живо звоните «ноль-два»!

Испуганно поглядев на мертвое тело, мамуля поспешно сдернула с пояса свой сотовый и протянула его папуле. Папа взял трубку, позвонил в милицию и вступил в затяжной разговор с дежурным.

– Господи, спаси и сохрани! – перекрестился Смеловский.

– Спаси-ите! По-мо-ги-ите! – эхом донеслось из лесу.

– Кто это? Что это? – вскинулась мамуля, схватившись за сердце.

Сгрудившись в кучу и не спеша откликаться на призыв о помощи, мы испуганно всматривались в темноту, только папуля ничего не замечал, будучи всецело занят беседой с милицией.

Зяма проявил смекалку, выхватил у папы фонарик и навел его на дальний конец пешеходного бревна. Рука братца дрожала, пятно света ходило кругами, как нерешительная шаровая молния, не знающая, куда податься.

– Бли-ин! Не слепите меня, а то я снова свалюсь в этот чертов овраг! – послышался плачущий женский голос.

– О, да это же наша Анька! – обрадовался Макс.

Он враз повеселел, забыв о мертвой незнакомке, тихо лежащей в росистой траве.

– Супер, она живая! Анька, ведь ты живая или как?

– Щас как дам кому-то палкой по башке, будешь знать, живая я или нет! – пригрозила Анюта.

Она проковыляла по мшистому бревну, опираясь на какую-то корягу. Зяма подскочил к импровизированному мосту и принял пошатывающуюся девушку в свои крепкие объятья, но Анюта явно не была расположена к ласкам и энергично высвободилась из сладкого плена.

– Все, мое терпение кончилось! – Угрожающе воздев свой посох, она шагнула к Смеловскому. – То меня голодом морят, то собаками травят, то вообще на помойку выбрасывают! Нет, с меня хватит! Я увольняюсь!

– Чего так сразу? – миролюбиво поинтересовался Саша. – Давай хоть сначала еще один дубль на обрыве отснимем!

– Еще дубль? – взвизгнула девушка. – Я тебя убью!

– Макс, не дай этой истеричке покалечить ценного работника! – проворно отпрыгнув в сторону, воззвал из темноты оператор.

На его голос, раскручиваясь в полете, тут же полетела палка.

– Анечке нужно срочно снять стресс! – постановила мамуля. – Боря, кажется, у нас есть коньяк?

Папуля молча кивнул, а остальные загомонили, высказываясь в том духе, что стресс необходимо снять не одной Анечке, а всем нам до единого.

– Возвращаемся в дом, – решил наш полковник, вновь приняв на себя командование.

– А как же она? – Зяма кивнул на бездыханное тело незнакомой девушки.

– Не стоило ее трогать, – вздохнул папуля. – Я предвижу, что оперативники будут очень недовольны!

– Может, быстренько положишь ее на место? – обратился к Зяме Максим.

– Обратно на свалку? Нет уж! – Зяма содрогнулся.

– Я думаю, девушке уже все равно, где лежать, а по помойке опера в любом случае прогуляются, – решил папуля. – Нам же будет удобнее дожидаться прибытия следственной группы в поселке.

Из Зяминого маскарадного плаща мужчины наскоро соорудили примитивные носилки и на них доставили тело на нашу дачу. Аккуратно положили страшный груз на деревянную скамью под яблоней и в ожидании прибытия оперативников старались даже не смотреть в эту сторону.

Избавляясь от стресса, мы быстро и безрадостно приговорили бутылку коньяка, и вскоре даже измученная Анюта почувствовала себя гораздо лучше. Это стало понятно по тому, что она наконец обратила внимание на свой безобразный внешний вид и категорически потребовала организовать ей душ и выдать чистую одежду.

Оставшееся до приезда опергруппы время мы ведрами таскали из колодца воду и грели ее в котле над костром.

Толком нагреться вода не успела, потому что оперативники появились на удивление быстро. Оказалось, что они уже были в Буркове по другому поводу: на другом конце поселка случился пожар, и кто-то из жителей позвонил по «01» и «02» разом. Сгорел один из старых домов, ветхое сооружение из самана, а также надворные постройки – времянка с летней кухней, баня, дощатый сортир и курятник.

– Может, та курица к нам прибежала, спасаясь от пожара? – задумался Зяма. – И попала, бедолага, из огня да в полымя!

Зямино предположение не лишено было вероятности: единственная улица дачного поселка проложена не по прямой, а вдоль русла некогда петлявшей тут речки Бурки.

Если посмотреть на Бурково с высоты птичьего полета, линия домов напоминает подкову. На одном ее конце – сгоревший двор, на другом – наша дача, а между ними – изгиб помойного оврага. Чтобы попасть к нам, перепуганной курице не обязательно было сломя голову мчать по кривой улице, достаточно было перепорхнуть через каньон. Я пожалела о том, что пернатые товарки той курицы не последовали ее примеру: у нас был бы обильный мясной завтрак! Впрочем, хорошо уже то, что пропавшую птицу никто не будет искать. Скорее всего ее сочтут погибшей при пожаре. Печальная участь гусекрада Паниковского нам не грозила.

Впрочем, проявлять интерес к судьбе погорелых кур мы не стали. Некогда было, пришлось самим отвечать на вопросы оперативников.

На редкость любознательные люди эти опера! Наверное, они с раннего детства воспитывались на выпусках тематического киножурнала «Хочу все знать»! Все-то им было интересно: и кто мы, и где мы, и чем занимались этой бурной ночью – в подробностях и с поминутной хронологией.

Как водится, в показаниях мы путались и, уточняя время и детали, то и дело друг другу противоречили. Меня лично сильно отвлекали фоновые вопли Анюты, которая спешно мылась под холодным душем, торопясь вернуть себе приличный вид. Не скажу, что это ей вполне удалось: после купанья Анна стала чистой, зато на ее теле стали хорошо видны многочисленные ссадины и царапины. Повреждения были свежими, и опера поглядывали на них хмуро и подозрительно.

Тесно прижимаясь друг к другу, я, мамуля, папа и Макс сидели на лавочке, как птички на проводе. Аня, зябко кутаясь в одеяло, сгорбилась на складном стульчике. Саша сидел на пеньке, обнимая выключенную видеокамеру, как младенца, нуждающегося в защите. Только любопытный Зяма шнырял по двору, стремясь уследить за действиями неразговорчивых «ребят», которые походили на группу опытных индейских воинов, несуетно и со знанием дела следующих по тропе войны.

Живо заинтересовал их большой нож, которым была обезглавлена незабвенная курица. Тесак в пятнах крови быстренько упаковали в полиэтиленовый кулечек.

– Ребята, зачем это? – осмелился спросить папуля.

– Да так… – уклончиво ответил ему предводитель команчей – хмурый дядька капитан Кошкин.

– Ой, Дюха, быть беде! – отведя меня в сторонку, сказал Зяма, сумевший подслушать тихую беседу капитана Кошкина с врачом-криминалистом. – Покойницу-то нашу в спину ножом пырнули!

– Думаешь, наш тесак взяли как предполагаемое орудие убийства? – испугалась я.

– Вообще-то, как я понял, ножом ее только ранили, а смерть наступила в результате черепно-мозговой травмы, – Зяма почесал в затылке. – У нас тут вроде нет ничего такого, подходящего для разбивания голов?

– Будем надеяться, – неуверенно ответила я.

Зря надеялись! С похода на помойку в овраге добычливые опера притащили нашу несчастную электроплитку. Угол чугунного основания этого допотопного агрегата был густо испачкан кровью.

– Бли-и-ин! – протянул Зяма, хватаясь за вихры. – Похоже, недорезанной барышне раскроили голову нашей древней электроплиткой! Вот и доказывай теперь, что наша хата с краю!

– Наша хата действительно с краю, – напомнила я, машинально поглядев на близкий лес.

И тут же вспомнила о странном юноше Поле с его подозрительной прогулкой в лопуховые дебри. У парня явно не все дома, чем не готовый кандидат на роль убийцы?

«А мотив? – придирчиво спросил меня мой внутренний голос. – Какой у него мог быть мотив для убийства?»

– Да какой угодно! – ответила я. – Или вообще никакого! Предположим, он так и не встретил на лесной опушке своего любимого Паху, зато столкнулся там с девицей в пеньюаре. Если Поль педик, то девиц он не любит.

«До такой степени не любит, что просто убить готов?» – усомнился мой внутренний голос.

– Он же парня ждал, а вместо него какая-то посторонняя девка появилась, – напомнила я. – Конечно, Поль разозлился: разочарование, обманутые надежды, – ну, ты сам понимаешь!

«Убийство в состоянии аффекта, – резюмировал внутренний голос. – Принимается как версия. Теперь скажи, что, по-твоему, забыла в полночный час на лесной опушке девица в пеньюаре?»

– Это вообще не вопрос! – заявила я. – Если ты запамятовал, напомню, что по сценарию мамулиного фильма я сама недавно бродила в ночи, изображая лунатичку!

«Кстати о твоих прогулках! – нехорошо оживился внутренний голос. – Тебе не кажется, что ты тоже вполне годишься на роль убийцы?»

– Я?! – Я чуть не упала. – Почему это?

«Да потому, что у тебя нет алиби! – злорадно объяснил голос. – Все прочие участники дачной тусовки держались вместе, а вот ты уходила прогуляться! Тебя не было примерно час, и за это время ты свободно могла кого-нибудь ухлопать!»

– Зачем?!

«Ну, мало ли!» – внутренний голос противно хмыкнул и заткнулся.

– Ты разговариваешь сама с собой? – спросил Зяма, дождавшись окончания моей нервной беседы. – Это раздвоение личности или какой-то психологический тренинг?

– Это защитная реакция, – буркнула я. – Сдается мне, многим из нас скоро понадобится защита!

– То есть? – братец склонил голову набок, неосознанно скопировав щенка Лютика.

– То есть папуля попадет под подозрение в совершении убийства сразу после того, как на окровавленной электроплитке обнаружат его отпечатки – их там наверняка полным-полно! Это раз! – я принялась загибать пальцы. – Тебя возьмут за жабры потому, что ты, когда нес убитую девицу на руках, испачкал свою одежду ее кровью. Это два! Кстати, кто гильотинировал курицу?

– Саня, а что?

– А то что если у курицы окажется такая же группа крови, как у покойницы, Санины пальчики на ручке тесака позволят записать в ряды возможных убийц и его тоже! Это три!

– У птиц разве бывают группы крови? – удивился Зяма.

– Да почем я знаю?! Не перебивай меня! Не исключено, что Саня – это три! – повторила я. – А четвертым номером, боюсь, пойду я, потому что у меня нет алиби. За время своей одинокой ночной прогулки по поселку я могла пристукнуть кого угодно.

– Ты и дом на другом конце Буркова вполне могла поджечь! – оживился братец. – Запросто успела бы, ты быстро бегаешь, я знаю!

– Не делись этой мыслью с капитаном Кошкиным, – попросила я. – Лучше я расскажу ему про Поля.

– О, Поль! Наш либер Полли! – обрадовался Зяма. – Как это мы про него забыли! Странный парень абсолютно безнадзорно шастал в лесу, как раз у оврага, притом у него был с собой фонарик, который запросто мог сойти за дубинку!

– Голова покойницы разбита нашей электроплиткой! – напомнила я.

– Да, этот аргумент не в нашу пользу, – сник Зяма.

Мы немного помолчали, а потом братец сказал:

– Дюха, я понял! Чтобы снять подозрения с себя, мы должны найти настоящего убийцу! Ты как, согласна снова поиграть в частного детектива?

– Бесплатно? – уныло уточнила я.

– Ну, жизнь на свободе и доброе имя тоже кое-чего стоят! – справедливо заметил Зяма.

– Элементарно, Ватсон! – согласилась я.

Братец подставил мне раскрытую ладонь, я звонко шлепнула по ней, и тут же, словно по сигналу, над зазубренной кромкой леса показался краешек румяного солнечного диска. Начинался новый день, и мы с Зямой были морально готовы встретить его в новом качестве.

– Раз, два, три, четыре, пять – я иду искать! – устремив взор в сторону леса, объявила я.

– Кто не спрятался, я не виноват! – добавил Зяма.

Вот так, словами из детской считалки, Мисс Шерлок Холмс и Братец Ватсон отважно бросили вызов кровавому убийце.

Глава 2

Поспать этой ночью нам не удалось, поэтому мы с мамулей наверстывали упущенное утром. Дрыхли почти до полудня! Разбудить нас было некому, потому что больше на даче никого не осталось.

Оперативники покинули нас на рассвете, забрав с собой мертвую девушку и настоятельно попросив папу и Зяму явиться для продолжения предметного разговора к ним в присутствие.

– Ну вот, начинается! – протянул братец, с намеком подмигнув мне сразу двумя глазами.

Я кивнула, показывая, что помню о своем обещании заняться частным сыском в общественных интересах.

Папуля и Зяма погрузились в наш «Форд» и уехали в город почти сразу за оперативниками. Смеловский, отсыпав нам с мамулей тысячу извинений, тоже уехал, увезя в своей машине и Сашу с камерой, и Анюту с Лютиком. Все, включая щенка, убыли даже без завтрака!

Пробудившись ближе к обеду, мы выяснили, что остались без горячей пищи. Как мы ни старались, а развести костер без помощи настоящих мужчин не смогли.

– Ладно, Дюша, не пропадем! – бодрясь, сказала мамуля. – Хотелось бы, конечно, выпить горячего кофе, но ничего, обойдемся парным молоком, это даже полезно. Возьми банку и сбегай к тетке Марусе, купи у нее молока, а в сельпо – хлеба или каких-нибудь булок. А я пока открою тушенку.

Мамуля опасно поиграла ножиком. Я предвидела, что вспороть им жестянку будет непросто, поэтому мысленно сделала себе заметочку спросить в ларьке консервный нож. Папуля как-то обходился без него, но мы с мамулей ни в каких войсках не служили и не обладали опытом выживания в дикой местности.

Очень хотелось кушать, поэтому к владелице молочного стада тетке Марусе я, как и велела мамуля, бежала бегом. Ворвалась в калитку, даже забыв постучаться, и едва не сбила с ног хозяйку домовладения. Маруся выступила мне наперерез из-за пышного смородинового куста, держа в руках большой таз с помидорами.

– Тьфу ты, нечистая! – выругалась баба. – Чего несешься, как игуанодон?

– Как кто? – не поняла я.

– Как угорелая кошка! – Маруся выразилась гораздо понятнее. – Кстати, ты в курсе, что у нас ночью пожар был?

– У вас?

Я оглядела дом и двор. Все выглядело целым и невредимым, пожаром тут и не пахло, разве что на длинном дощатом столе дымились трехлитровые стеклянные банки с помидорами в горячем рассоле.

– Тьфу на тебя! – Маруся сердито сплюнула, шваркнула таз с томатами на стол и погрозила мне пальцем. – Не у нас, конечно! На краю села, над оврагом, Нинка Горчакова погорела! Да как еще погорела, и-и-и!

Баба подхватила щеку ладошкой и сокрушенно покачала головой.

– Начисто погорела, прям дотла! Ни хаты не осталось, ни времянки, ни бани, ни даже уборной! Забор вокруг двора – и тот обуглился! Хорошо еще, пожар с бани начался, со стороны леса, так соседи Нинкины, Морозовы, хоть свою хату оборонить успели, только забора и сарая лишились! И то сказать, пожарная машина вовремя приехала, иначе от Морозовых тоже одни головешки остались бы!

Чувствовалось, что Марусе очень хочется поговорить о ЧП поселкового масштаба, и я не стала отказывать ей в удовольствии, поддержала беседу:

– А отчего пожар случился?

– От дурости Нинкиной, вот отчего! – баба сердито взмахнула машинкой для закатки банок. – Эта идиотка, прости, господи, что так говорю про покойницу, в предбаннике бидон с керосином держала! Ввечеру затопила, дура, баньку, – как положено, в субботний день помыться, да не уследила, как из печи уголек выпал. А баня-то бревенчатая! Сначала пол загорелся, в потом огонь до керосина дотянулся, и тут ка-ак жахнуло!

– А мы думали, это зарница! – пробормотала я, вспомнив алые всполохи над лесом, очень украсившие наш мистический фильм.

– А город подумал, ученья идут! – ехидно напела Маруся. – Как же, зарница! У Нинки там ад кромешный был, домашняя птица начисто сгорела!

– И хозяйка тоже сгорела? – запоздало испугалась я, припомнив, что моя собеседница назвала незнакомую мне Нинку покойницей.

– Не, она не сгорела, – баба замотала головой, стряхнув с нее неплотно повязанный ситцевый платок. – Нинка, видать, со страху помешалась маленько и перепутала, в какую сторону бежать. Помчалась прямиком к оврагу да и бухнулась в него, как в речку, вниз головой!

– И что? – замирающим голосом спросила я.

– И все! – Маруся кровожадно цыкнула зубом. – Ранехонько поутру милиционеры ее из оврага достали, уже как есть мертвую, с разбитой головой. Те же Морозовы, соседи Нинкины, обознание делали.

– Опознание, – машинально поправила я.

– А я как говорю? Дарья Морозова с обознания этого вся белая прибежала, прям как молоко, пришлось мне ей самогонки налить стопку, чтобы чувств не лишилась, – взахлеб рассказывала Маруся.

Интерес, с которым я слушала ее эмоциональное повествование, не помешал мне отметить, что белая, как молоко, Дарья Морозова лишаться чувств побежала не к себе домой, а через полдеревни к подружке. Видно, эта Дарья, такая же не в меру общительная особа, как Маруся, сразу после опознания понесла в народ жуткую сенсацию!

– Дарья говорит, у Нинки-то, у покойницы, голова разбита, как кринка, и все волосы в кровище! – Маруся пугающе округлила глаза.

Разумеется, я не могла не сопоставить полученную информацию с тем, что знала не понаслышке. Очень похоже было, что наш Зяма вынес со свалки именно Нину Горчакову! Однако это логичное предположение нуждалось в подтверждении.

– Кажется, я знала эту Нину Горчакову, – я потерла лоб, словно припоминая. – Она такая высокая полная женщина лет сорока, жгучая брюнетка с карими глазами?

– Ты че? Нинка была тощая, как спичка, и притом белобрысая! Бывало, волосы длинные кудельками закрутит, в брючонки узкие влезет и идет себе – чисто швабра поломойная! Прости, господи, что про покойницу так говорю! – Маруся лицемерно вздохнула и наскоро скроила скорбное лицо, но не выдержала минуту молчания – очень уж ей хотелось позлословить. – И то сказать, швабра – это было самое то! Нинкина роль, точно!

– Почему это? – машинально спросила я.

– Так она ж уборщицей работала! – радостно выпалила Маруся. – Вишь, аккурат напротив нашего двора «новые русские» хоромы барские построили? Там Нинка и убиралась.

Я повернула голову на девяносто градусов и сквозь ветви плодоносящей груши посмотрела на большой красивый дом из красного итальянского кирпича.

Так-так-так! Это же тот самый особняк, в котором проживает странный юноша Павел, он же Поль, со своей стервой-маман и неким Анатолем! И я лично была свидетельницей семейного скандала, разразившегося там в связи с загадочным исчезновением таинственного Пахи! Отлично помню, что в связи с этим неоднократно упоминалась какая-то Нинка-Нинель, опасно орудующая пылесосом!

– Ты чего замолчала, даже вроде побледнела? – Маруся дернула меня за руку. – Может, тебе тоже самогонки налить?

– Не надо самогонки, я вообще-то за молоком пришла, – ответила я, продолжая таращиться на красный дом.

– Так чего прямо не скажешь? Зубы мне заговариваешь! – проворчала Маруся. – Стой тут, щас принесу тебе молока, деньги готовь: тридцать рублей литр!

Вытирая руки фартуком, баба зашагала в дом. Я оставила ее уход без внимания: вспоминала случайно подслушанный ночной разговор Анатоля, Поля и его маман.

Если я не ошибаюсь, кто-то из них высказал предположение, будто Нинель могла с помощью пылесоса лишить жизни неведомого мне Паху. И импульсивный Поль тут же отреагировал на это предположение гневным криком: «Вашу Нинку саму убить надо, руки-ноги ей переломать!»

Той же ночью Нина Горчакова падает с обрыва и разбивается насмерть! Вот так совпадение!

– Интересно, знают ли об этом сыщики? – пробормотала я. – На их месте я бы первым делом занялась именно Полем!

– А что тебе в поле-то надо? – неправильно поняв мои слова, поинтересовалась вернувшаяся Маруся. – Если помидоры или огурцы, так я сама тебе продам недорого, по пятнадцать рубликов за кило. И синенькие у меня есть, и лучок с чесночком. Тоже недорого…

– Не надо мне синеньких, – я невежливо оборвала оглашение деловитой бабой ассортиментного перечня вкупе с прайсом. – Мне только молоко нужно было. Один литр.

– Тогда тридцатку давай, – чуток обиженно сказала Маруся.

Я расплатилась с ней, поудобнее прихватила скользкую запотевшую банку и потихоньку-полегоньку, чтобы не расплескать молоко и мысли, зашагала к нашему двору.

– Не очень-то ты торопилась, дорогая! – увидев меня, не удержалась от упрека мамуля.

Выглядела она весьма непрезентабельно: волосы всклокочены, лицо мокрое от пота, на блузке некрасивые жирные кляксы. О происхождении пятен позволяла догадаться варварски вскрытая консервная банка, гордо высящаяся на пустом столе.

– Ох! Я хлеба купить забыла! – призналась я, посмотрев на жестянку и шумно сглотнув слюну. – Может, мы обойдемся без хлеба?

Тушенка умопомрачительно пахла, не позволяя допустить и мысли о дополнительной задержке с завтраком. Это был тот самый случай, о котором принято говорить, что промедление смерти подобно. Я остро чувствовала приближение голодного обморока.

– Тушенка с молоком и без хлеба? – с сомнением протянула мамуля, почесав замасленными пальцами в мелированном затылке. – А, ладно! Где наша не пропадала!

Это был прозрачный намек на эксперименты нашего папули, который является довольно известным кулинаром-изобретателем. В самом деле, после свекольника с селедкой по-исландски и баварских колбасок в панировке из кокосовой стружки обыкновенная говяжья тушенка с молоком нам наверняка не повредит!

– Они должны нормально сочетаться. В конце концов, и тушенка, и молоко имеют общее происхождение – оба продукта получены из коровы! – философски заметила я.

– Аминь! – кивнула мамуля и дала отмашку к незамысловатой трапезе короткой командой: – Навались!

На старте я оказалась в худшем положении, чем мамуля, у которой в руках уже была ложка, но в процессе еды наверстала упущенное и голодной не осталась.

– Хорошая была тушенка! – с легким сожалением сказала я, когда мы дочиста опустошили жестянку.

– И молоко тоже было ничего! – поддакнула мамуля, стирая молочные усы, придававшие ей вид лихого кавалериста.

Мы синхронно отвалились от стола, покойно сложили руки на животиках и некоторое время блаженно жмурились, как две сытые кошки, греющиеся на солнышке.

Чудесный сентябрьский денек неспешно перевалил за вторую половину. Теплый густой свет, похожий на растопленный мед, широко лился с голубого сатинового неба. Сквозь слегка поредевшую крону старой яблони он стекал на наши довольные лица, на серый дощатый стол и рыжую траву, собираясь в ямках, протоптанных в мягкой земле каблуками званых и незваных гостей, желтыми лужицами.

Я натура простая. На сытый желудок у меня всегда возникает обманчивое ощущение, будто мир устроен очень хорошо и все, что ни делается, к лучшему. Мамуля – иное дело: как писательница, она остро чувствует несовершенство мироздания и зачастую мыслит парадоксами.

– Хорошо нам с тобой тут сидеть. А Боренька и Зямочка, бедные! – вздохнула моя родительница, подставляя лицо солнечным лучам.

– Думаешь, они уже томятся в сырых и темных казематах? – спросила я, правильно угадав ход ее мыслей. – Это маловероятно, их не бросят в застенки без суда и следствия. Я верю в нашу милицию и в смежные с ней структуры, да и капитан Кошкин в целом произвел на меня приятное впечатление – немногословный такой, основательный. Я уверена, он не будет пороть горячку и попытается найти настоящего убийцу Нины Горчаковой.

– Кого? – мамуля открыла один глаз.

– Так звали ту покойницу, которую наш Зяма неблагоразумно подобрал на свалке, – объяснила я. – Нина Горчакова, она жила в доме на другом конце поселка, как раз за оврагом. Впрочем, дом не пережил свою хозяйку. Вчера у Горчаковой случился пожар, и все сгорело.

– В Буркове был пожар? – удивилась мамуля. – Странно! Почему же мы ничего не заметили?

– Мы заметили отсвет пламени, но приняли его за зарницу, – напомнила я. – А на дым и запах гари не обратили внимания просто потому, что у нас во дворе свой костер чадил, как паровоз Черепановых!

Мамуля, подумав, кивнула и снова сонно зажмурилась.

– Кстати, еще информация к вопросу о гибели гражданки Горчаковой: есть одно любопытное обстоятельство, о котором капитан Кошкин может и не знать, – сообщила я. – Как раз вчера ночью один нервный юноша из новых бурковцев громогласно желал Нине Горчаковой множественных травм, не совместимых с жизнью! Я своими ушами слушала, как он кричал, что ей надо руки-ноги переломать, а лучше всего – вообще убить!

– Ага! – азартно вскричала мамуля, разом стряхнув с себя дремоту. – Так этот нервный новобурковский юноша, возможно, и есть убийца! Надо немедленно сдать его капитану Кошкину и снять всяческие подозрения с папы и Зямы!

– Не так сразу! – поморщилась я. – Ты не видела этого юношу, он совсем еще мальчик, и притом инвалид, было бы жестоко натравить на него ирокезов Кошкина на основании одних подозрений. Надо бы сначала добыть какие-то серьезные улики.

– У тебя есть план? – проявила проницательность мамуля.

– Есть одна мыслишка, – уклончиво ответила я.

Понимая, что послеобеденному отдыху пришел конец, я вздохнула и устремила пытливый взор на наш домик.

– Ну? – поторопила меня любопытная родительница.

– Не знаешь, найдется у нас пара ведер? – спросила я вместо ответа.

– По воду пойдем? Или займемся сбором урожая яблок? Самое время! – съязвила мамуля.

Я покачала головой и встала с лавочки:

– Нет, не по воду! Мы с тобой пойдем на кастинг!

– Куда-а?!

– В дом, где живет странный юноша Поль! Я случайно узнала, что Нина Горчакова работала там уборщицей. С ее смертью вакансия освободилась, и мы с тобой будем на нее претендовать!

Преисполнившись энергии, я двинулась к сараю, в котором у нас хранятся инструменты, более или менее полезные предметы домашней утвари и просто всякий хлам.

– Мы вроде еще не настолько нуждаемся, чтобы идти в прислуги? – испугалась мамуля. – Или… Ты думаешь, Борю и Зяму все-таки посадят?! И мы с тобой останемся без наших мужчин-кормильцев?!

– Типун тебе на язык! – с чувством сказала я. – И швабру тебе в руки!

– Швабра! – забавно обрадовалась мамуля, получив от меня допотопный поломойный инвентарь. – Настоящая, обыкновенная, деревянная! Сколько лет я такую в руках не держала, все с пылесосом да с пылесосом…

– Если поступишь на работу, пылесос у тебя тоже будет, но, боюсь, совсем не обыкновенный, – вспомнила я. – Держи ведро! Готова к трудовому подвигу во имя мужа и сына?

– Всегда готова! – торжественно ответила мамуля, размашисто отсалютовав мне шваброй.

Я едва успела уклониться от свистнувшей мимо моего лица настоящей деревянной палки.

– Тогда быстро смени запятнанную блузку на свежую, чтобы не портить имидж уборщицы-чистюли, и вперед, с песней!

Мамуля послушалась, и уже через четверть часа мы с ней бок о бок шагали по деревенской улице, направляясь к краснокирпичному особняку.

Надо сказать, песнопение нам с мамулей в полной мере заменило погромыхивание жестяного ведра. Оно легкомысленно приплясывало в моих руках, нарушая серьезность момента веселым звяканьем.

Подпав под настроение, мамуля начала выделывать акробатические этюды со шваброй. Она то клала ее на плечо, как длинноствольное ружье, то резко выбрасывала вверх – точь-в-точь мажоретка на параде! Это показательное выступление очень понравилось неизбалованным зрелищами бурковским собакам, и с полдюжины песиков присоединились к шествию, добавив к нашему с мамулей слаженному топоту и бодрому лязгу ведра свои звонкие собачьи голоса.

На шум из какого-то палисадника вынырнула бабка с тяпкой. С трудом разогнув спину, она удивленно посмотрела на нас и крикнула деду, сидящему на лавке под забором с газетой в руках:

– Петро, глянь-ка, че это за демонстрация?

Старикан остро глянул поверх очков и вновь безразлично зашелестел газетой, крикнув:

– Эт, Катька, кастрюльный бунт! Тебя не касается!

– Как это меня не касается? – возмутилась та. – Че, у меня в доме пустой кастрюли не найдется?

Через минуту легкая на подъем бабуся уже шагала в нашей группе замыкающей. На ходу она энергично колотила стальной ложкой по пустой полуведерной кастрюле и охотно давала пояснения всем желающим узнать, что происходит.

– Кастрюльная демонстрация, бабоньки! – звонко кричала азартная бабуся. – Присоединяйтесь! Протестуем против повышения цен на продукты питания и роста мужних аппетитов! Долой эксплуатацию женщины человеком! Даешь кастрюльный бунт! Берите котелки, идите с нами!

– Гал-ка-а! Олька-а! Наташка-а! – понеслось по дворам. – У тебя прохудившаяся металлическая посуда есть? Тащи сюда, говорят, лудильщики приехали! Берут котелки только оптом, так что бабоньки всей толпой идут!

Бурковские бабы – потомственные казачки – испокон веку были боевиты и занимали активную жизненную позицию. Галки, Ольки и Наташки не замедлили присоединиться к стихийно возникшему движению, цель которого, впрочем, была не вполне понятна. Одни участницы демонстрации ратовали за права угнетенных женщин, другие выступали за восстановление целости и неделимости прохудившейся посуды, а мы с мамулей просто шагали в авангарде женского батальона, не зная, как отвязаться от прибившегося к нам «хвоста».

Спасли нас архитектурные излишества новорусского особняка.

– Сюда, быстро! – поравнявшись со знакомой нишей под выступом балкона, я толкнула мамулю в эту зеленую пещерку и сама шустро прыгнула туда же.

Прикрывшись пышными плетями декоративной фасоли и вьюнков, мы спрятались от горластых демонстранток, которые под барабанно-кастрюльный звон прошагали мимо.

– Фу-у, кажется, отбились! – смахнув пот со лба, протянула мамуля.

– Отряд не заметил потери бойца, – подтвердила я, проводив взглядом кастрюльное шествие, быстро уползающее за поворот кривой улицы. – Радуйся, дорогая, тебе удалось посеять бурю! Признавайся, мамуля, ты в детстве была заводилой?

– Командиром октябрятской звездочки! – с гордостью подтвердила моя родительница. – До сих помню: «Октябрята – дружные ребята! Только тех, кто любит труд, октябрятами зовут!»

– Очень подходящий лозунг! – одобрила я. – Ну, звезда моя октябрятская, скажи, ты любишь труд? Физический, с тряпкой, шваброй и веником?

– Честно сказать? – мамуля нахмурилась.

– А придется полюбить! – назидательно сказала я. – Или убедительно притвориться, будто ты изнываешь от желания получить место уборщицы в этом прекрасном трехэтажном доме, где так много жилой площади, то есть немытых полов и пыльной мебели!

– Я постараюсь, – кротко согласилась мамуля. – Ты только объясни, что мне делать, если меня на самом деле примут в уборщицы?

– Принимают в октябрята! – хмыкнула я. – В прислуги нанимают! Если тебя наймут, ты для отвода глаз поборешься с антисанитарией и при этом постараешься разузнать как можно больше о хозяевах. В первую очередь нас интересует молодой человек по имени Поль.

– А если возьмут тебя, то бороться с пылью и шпионить с тряпкой будешь ты? – смекнула мамуля.

– Элементарно, Ватсон! – подтвердила я, выступила из зеленой ниши, прошла к калитке, врезанной в высокий каменный забор, и придавила кнопочку звонка.

Калитка открылась сразу. Я не ждала, что это произойдет так быстро, поэтому не успела изобразить подобающее случаю смиренное выражение лица и встретила мужчину, открывшего мне дверь, ехидной ухмылкой. После этого заранее заготовленная реплика: «Добренький денечек, дядечка, вам прислуга не нужна?» – уже не годилась. Пришлось импровизировать.

– Приветик! – расширив улыбочку, кокетливо воскликнула я.

– Здрасссссь, – озадаченно просипел голубоглазый брюнет, похожий на молодого Алена Делона, сильно увлекшегося бодибилдингом.

Скудная одежда, состоящая из борцовской майки и боксерских трусов, не скрывала рельефных мышц, бугрящихся на открытой взорам поверхности организма красавца. Живот у него был в крупную клетку, как шотландский плед. На нем свободно можно было играть в шахматы и шашки. Майка игре не помешала бы – она была такой короткой, что больше походила на лифчик. Лифчик, кстати, парню тоже был нужен: выпуклости на его груди тянули на четвертый номер. Я подумала, что, если мы подружимся, я подарю ему один из своих бюстгальтеров. В кружевном лифчике на косточках Делон будет просто неотразим!

– Охранник? – предположила я, оценив богатырскую стать хорошо накачанного Делона.

Он молчал. У меня есть знакомые бодибилдеры, поэтому я знаю, что мускульная масса, как правило, обратно пропорциональна мыслительным способностям. Решив, что парень тугодум, я не стала дожидаться ответа на свой первый вопрос и задала следующий:

– Член профсоюза или нет?

Скудоумный Делон продолжал молчать, откровенно меня разглядывая. Выглядела я, надо полагать, не лучшим образом: непричесанная, ненакрашенная, в затрапезном ситцевом сарафане, который напялила на себя в специальном расчете – чтобы сойти за малоимущую деревенщину. Сарафану было лет пятнадцать, я носила его еще в подростковом возрасте, когда была пониже ростом и поменьше в объемах. Подозреваю, что в последние годы платьишко служило тряпкой для мытья полов в нашем дачном домике, потому как ситец местами полинял, местами замахрился, а местами истончился до марлевой прозрачности. Короче говоря, даже те части моего тела, которые были кое-как укрыты поредевшей тканью, при желании можно было неплохо разглядеть.

Такое желание, как мне показалось, у Делона было. Его взгляд надолго приклеился к моим ногам. Я невольно расстроилась: ноги были красивые, но пыльные и заканчивались драными резиновыми шлепами.

– Член или нет?! – неожиданно гаркнула, приходя мне на помощь, мамуля.

– Чего? – озадачился культурист.

– Профсоюза? – подсказала я.

Продолжить с трудом завязавшуюся беседу нам не дали. Мамулина двусмысленная реплика не осталась незамеченной. Со двора послышался женский голос, исполненный ревности и подозрения:

– Анатоль, ты чем там занимаешься? Кто пришел? О каких членах идет речь?

Мне тут же вспомнилось, как я интервьюировала одного очень важного дядечку, лидера политической партии, которая только-только набирала обороты и сторонников. «В вашем крае у нас уже свыше ста тысяч активных членов! – гордо поведал мне партиец. – И мы эффективно пробуждаем к активности тех, кто пока пассивен». – «Виагрой?» – не удержавшись, спросила я.

Зря спросила: оказалось, что сто тысяч активных членов у дядечки есть, а чувства юмора нет, так что он обиделся и отказался продолжать разговор. Шеф, директор рекламного агентства «МБС» Михаил Брониславич Савицкий, очень на меня сердился за проваленное задание!

– Кто такие? Чего надо? – с трудом протиснувшись мимо кубического Анатоля, недружелюбно спросила невысокая брюнетка с чубчиком, окрашенным наподобие крыла райской птички.

Мамулю женщина обошла вниманием, а на меня уставилась с недобрым прищуром.

– Члены профсоюза домработниц! – бодро заявила мамуля, вызывая огонь на себя. – У нас тут трудовой десант! Слышите? Это шагает наш отряд!

В отдалении слабо рокотал кастрюльный гром, сопровождающий стихийно организовавшееся бабье шествие.

– Кто шагает дружно в ряд? Наш уборщицкий отряд! – проскандировала я, вовремя вспомнив и слегка переделав пионерскую речевку.

– Предлагаем услуги по выполнению всех видов домашних работ как разовых, так и на постоянной основе! – продолжала фантазировать мамуля. – У вас нет соответствующей необходимости?

– Только не во всех видах домашних работ! – пробормотала брюнетка, прокатившись долгим взглядом по моей фигуре.

Чтобы дотянуться взором до моего лица, ей пришлось запрокинуть голову: я, в отличие от некоторых, далеко не карлица. Во мне полных сто семьдесят пять сантиметров, и большая их часть приходится на ноги.

Здоровяк, названный нехарактерным для русского богатыря именем Анатоль, неожиданно смешливо крякнул. Наверное, до него дошло, на какие виды домашних работ намекает брюнетка.

– Чистим, моем, пылесосим! – хмурясь, сообщила я.

Если бы не необходимость вести частное расследование в пользу папули и Зямы, я бы развернулась кругом и ушла куда подальше. Не терплю, когда ко мне относятся без должного уважения.

– А вы? – проигнорировав меня, брюнетка требовательно посмотрела на мамулю.

– И я тоже, – лаконично ответила та, талантливо изобразив заискивающую улыбочку.

– Мне нужна горничная, – заявила брюнетка. – Идиотка, которая работала до сих пор, умудрилась сломать себе шею!

– В процессе работы? – влезла с вопросом я. – Так это получается гибель на производстве! А вы знаете, что должны выплатить родным погибшей денежное пособие?

– У нее нет никаких родных, – даже не посмотрев на меня, сквозь зубы процедила брюнетка. – И упала она вовсе не в нашем доме, так что мы тут совершенно ни при чем! Мы же еще и пострадали, потому что совершенно неожиданно остались без горничной! У нас вечером званый ужин, а в гостиной конь не валялся!

– Кто не валялся у вас в гостиной? – искренне удивилась я.

Может, этот конь и есть некий загадочный Паха, которого держат в клетке, чтобы он не прыгал по диванам и не валялся на коврах?

– Ой, да это просто выражение такое, фигура речи! – досадливо отмахнулась хозяйка. – Я просто хотела сказать, что дом совершенно не готов к приему гостей!

– Ну, а мы на что?! – Смекнув, что нас практически приняли на работу, пусть и временную, мамуля немедленно полезла в калитку, мимоходом огрев шваброй неразворотливого Анатоля.

Независимо помахивая ведром, я зашагала следом.

Глава 3

Состоятельный джентльмен Иван Сергеевич Суржиков выдвинулся из дома, уже будучи в предгрозовом настроении. Из равновесия его, как обычно, вывела молодая жена Карина – очаровательное существо неполных двадцати лет, обладающее наружностью дорогой фарфоровой куклы и ее же мыслительными способностями.

Кармической задачей Карины было опустошение магазинных прилавков. По бутикам она проносилась, как небольшой, но мощный тайфун, стягивающий в свою воронку одежду, украшения и предметы быта общим весом до полутора центнеров. Ограничение на нетто и брутто установил сам Иван Сергеевич, не желая чрезмерной нагрузкой надломить становой хребет своего нового автомобиля. Конструкторы «Пежо» не предполагали, что кто-то может пожелать использовать их детище как грузовик-пятитонку. Они просто не были знакомы с Кариной!

Иван Сергеевич им тайно завидовал.

Он женился на Карине, будучи уже не мальчиком, но мужем, переживающим кризис среднего возраста, и за многочисленными проблемами и делами не успел понять, что сочетается браком со стихийным бедствием. Карина была прелестна и непредсказуема, как горный ручей, а также пленительна, как плотоядная орхидея-мухоловка. Сам Иван Сергеевич давно прошел стадию цветения и находился в той же поре, что и малосольный огурец: свежесть он безвозвратно утратил, но изо всех сил старался сохранять аппетитный вид и бодрый хруст.

Впрочем, в данный момент Иван Сергеевич издавал звуки в диапазоне от низкого утробного рычанья до раздраженного шипения со свистом, таким высоким, что становилось больно ушам. Охранник Степа, мимо которого пищащий, как сдуваемый воздушный шар, Суржиков прошагал в калитку, незаметно поморщился и потер ушные раковины. Степе можно было посочувствовать: уши у него выросли почти такие же большие, как у телепузика Ляли, и в диаметре лишь самую малость уступали бицепсам.

Не обратив внимания на страдающего от акустического удара охранника, Иван Сергеевич вышел за ограду своего особняка, повернулся кругом и встал задом к деревенской улице, а передом к банкомату, аккуратно встроенному в кирпичный забор домовладения. Банкомат не сделал попытки избежать контакта, но Суржиков все-таки строго сказал ему – как корове, ожидающей утренней дойки:

– Стоять, Зорька! – и полез в карман за бумажником.

Карину, собравшуюся в очередной опустошительный набег на модные магазины, следовало наделить деньгами.

Кредитную карточку супруги банкир осмотрительно снабдил ограничением, но это не принесло ему спокойной жизни. Мотовка Карина умудрялась выбрать свой месячный запас пластиковых денег за день-другой, после чего начинала вымогать у мужа наличные. Иван Сергеевич оказывал во всех смыслах дорогой женушке ожесточенное сопротивление, но оно было бесполезно. Карина без устали изобретала все новые способы относительно безболезненного отъема денег у любящего супруга.

Впрочем, быстренько откупиться от красавицы толикой наличных было лучшим выходом из ситуации. В противном случае Ивану Сергеевичу пришлось бы лично сопровождать Карину в долгих странствиях по модным лавкам, играя лучшую мужскую роль второго плана – Бездонного Кошелька. Так бездарно убивать прекрасный субботний день и целую кучу денег Суржикову совсем не хотелось.

Бумажник из крокодиловой кожи, похожий на безо-бразно раскормленного детеныша аллигатора, вылез из кармана банкирских штанов неохотно. Ивана Сергеевича это ничуть не удивило, он хорошо знал злокозненный нрав собственного портмоне, которое всячески проявляло нежелание расставаться со своим содержимым: намертво сжимало кнопки, сцепляло молнии и клином растопыривалось внутри кармана. Кредитные карточки, наоборот, норовили при первой же возможности выскользнуть из своих кармашков и потеряться. Банкир-растеряха так часто вынужден был блокировать, а потом восстанавливать свои кредитки, что уже всерьез подумывал о том, чтобы проделать в карточках дырочки, нанизать на веревочку и носить на шее на манер ожерелья.

Очевидно, это действительно стоило сделать: нужная в данный момент Суржикову кредитка родного банка из бумажника в очередной раз испарилась.

– А, черт! – выругался Иван Сергеевич и, не удержавшись, в сердцах злобно лягнул банкомат. – У, сволочь!

Согласно законам физики, оказанное металлическим шкафом противодействие оказалось равно действию, гневливый банкир больно ушиб ногу, и в голосе его появились плаксивые нотки:

– Чурбан железный!

Охранник Степа, выглянувший в открытую калитку, чтобы узнать, с какими такими чертями и сволочами общается его хозяин, принял «железного чурбана» на свой счет и обиделся, но виду не подал.

– Что случилось, Иван Сергеевич? – озабоченно спросил он Суржикова, спешно хромающего прямо через пламенеющую астрами клумбу.

– Опять кредитка потерялась, зар-раза! – сквозь зубы ответил банкир.

Охранник наморщил лоб, соображая, кого именно шеф назвал заразой – себя самого, беглую кредитку или его, не в меру любопытного Степу.

– Выйди, пошарь под забором! – ковыляя к дому, крикнул через плечо Иван Сергеевич.

Это распоряжение, несомненно, относилось к Степе, и верный страж поспешил приступить к выполнению ответственного задания. Он вышел за ворота, поддернул брюки и из классической беговой позиции «упор-присев» на корточках начал обход территории вблизи банкомата.

Из окон банкирского дома неслись визгливые крики раздосадованной Карины и сердито бубнящий голос Ивана Сергеевича. Разыскивая потерявшуюся кредитку, супруги несдержанно ругали друг друга и некстати запропастившуюся горничную, помощь которой в поисках была бы весьма полезна. Карина, обманутая в ожидании обнов, трагически заламывала руки и рыдала.

Определенно, в тихом поселке Бурково выдался неспокойный денек!

Дед Петро Синешапов, дочитав газету, поднялся с серой от старости дощатой скамьи под забором родимой хаты и, пристроив ладонь козырьком над дальнозоркими очами, устремил испытующий взор в дальний конец деревенской улицы. Неугомонной бабки, усвистевшей вслед за стихийной демонстрацией в защиту прав угнетенных женщин и прохудившихся кастрюль, простыл и след. На заборе трепетал брошенный передник, в палисаднике сиротела, кренясь, забытая тяпка.

Дед Петро с грустью посмотрел на садовый инструмент. Он тоже чувствовал себя покинутым. Пора было обедать, а нерадивая хранительница семейного очага Синешаповых бабка Катерина бессмысленно бегала где-то, как несушка, согнанная с гнезда.

– От баба-дура! – выругался дед Петро, плюнув в уличную пыль голодной слюной. – И где ее носит?

В принципе дед Петро мог бы и сам поджарить яишенку или разогреть вчерашний борщ, но старый казак считал поварские хлопоты ниже своего достоинства. С его точки зрения, правильнее было вернуть к исполнению супружеских обязанностей с тяпкой, тряпкой и уполовником неразумную беглянку бабу Катю.

– Й-эх! – вздохнул дед Петро, прихватывая сброшенный супругой фартук на манер плетки-двухвостки и выдвигаясь на улицу.

– Слышь, Петро Данилыч, ты куда идешь? – немедленно окликнул деда сосед, еще не старый, но болезненный мужик Васята Кривуля. – Если в ларек, то возьми и мне пачку «Примы». Мне моя-то шмалить не дает, а я без курева совсем загибаюсь!

Васята закашлялся и согнулся пополам, словно показывая, как именно он загибается без курева. Дед Петро убедился, что загибается Васята круто, буквально – в бараний рог загибается, хотя без курева или от него – непонятно. Впрочем, спросил Данилыч о другом.

– Это как же жинка тебе курить не дает? Цигарки, что ли, отнимает? – неодобрительно хмыкнул он.

– Не, она деньги прячет! – с готовностью объяснил Васята.

– Тьфу! Совсем обнаглели бабы! – Петро Данилыч снова плюнул себе под ноги. – Виданное ли дело, чтобы жинка от казака гроши ховала! Це ж позор на твою чуприну, Василий!

Дохляк Васята, у которого от казачьего чуба-чуприны к сорока с небольшим годам осталось три волосины в шесть рядов, заискивающе улыбнулся грозному старцу:

– Нынче другое время, дядько! Теперича бабы имеют все права наравне с мужиками!

– Ладно бы – наравне, так нет же: они себе прав поболе нашего хапнуть норовят! – вскричал дед Петро, взмахнув, как знаменем, женкиным клетчатым фартуком.

– Ага, моя-то убегла куда-то за вашей бабкой вослед! – поддакнул Васята. – А что мужние носки в корыте киснут нестираные – ей и дела нет!

– А ну, Василий, геть сюда! Щас мы бабенок наших шустрых к ногтю возьмем, как вошек прыгучих! – Петро Данилыч продемонстрировал слегка оробевшему подкаблучнику Васяте желтый от табака ноготь и едва ли не силой выволок соседа из-за забора.

Громогласно обсуждая безобразное поведение своих прекрасных половинок, мужики отшагали по извилистой улице с полсотни метров и вышли к красивому дому банкира Суржикова.

– Та-ак! А это шо еще за явление? – нахмурился дед Петро, не по возрасту зорким оком разглядев в пламенеющих астрах скорчившегося охранника Степана. – Никак, еще одного мужика на колени поставили?!

– Вот бабы, бисово племя, что творят! – всплеснул подрагивающими руками Васята, обрадовавшись пополнению в рядах жертв женского шовинизма. – Эй, парень! Ты чего там скрючился?

– Лучше умереть стоя, чем жить на коленях! – надтреснутым голосом изрек Петро Данилыч.

– Это кто сказал? – критически хмыкнул охранник Степа, продолжая шарить в цветочных зарослях в поисках хозяйской пластиковой карты.

Позу он не изменил, только вытянул и скривил шею, чтобы лучше видеть собеседников.

– Ну, чисто гиена! – поежился Васята, опасливо поглядев на лопоухого, кривошеего и курносого охранника в одежде пятнистого маскировочного окраса. И, чтобы не сердить «гиену», быстренько ответил на вопрос, ткнув пальцем в дряблый живот Данилыча: – Это он сказал!

– Это сказала испанская коммунистка Долорес Ибаррури! – покачал головой начитанный дед Петро.

И тут же нахмурился, с запозданием сообразив, что испанская коммунистка Долорес Ибаррури – женщина. Цитировать в такой ситуации бабу было сущим издевательством!

– Так! – почесав в пегом затылке, значительно сказал дед. – Вставай, парень, с карачек! Не позорь казачье племя!

– Да вы чего, мужики? – Степа привстал над астрами. – Если я карточку не сыщу, мне голову оторвут! Слышите, как хозяйка беснуется?

Объяснение было непонятным, но из дома как раз донесся истошный визг взбешенной Карины, и Васята Кривуля откровенно струхнул.

– Во орет! А я-то думал, это мне с жинкой не повезло! – излишне громко воскликнул он.

– Что ты сказал, сморчок занюханный?! – возопила Васина супруга Зойка, выворачивая к дому Суржиковых во главе бабьего отряда. – Это тебе с женой не повезло, глист корявый? И это ты говоришь мне после двадцати лет семейной жизни?!

– То разве жизнь! – ляпнул дед Петро.

Это он зря сказал!

Бабий отряд сильно уменьшился, растеряв тех, кто рассчитывал на встречу с мифическими лудильщиками. Дойдя до края поселка и повернув обратно, шествие продолжали демонстрантки, выступающие против эксплуатации женщин мужчинами: баба Катя, Васяткина жена Зойка и еще пара фанаток-феминисток, имеющих мужьями горьких пьяниц и лодырей. На ходу бабоньки подогревали себя рассказами о случаях вопиющей дискриминации, и боевой дух амазонок постепенно поднялся до такой высоты, что можно было закидывать врага авиабомбами. Неосторожное высказывание Петра Данилыча привело к детонации всего боезапаса.

– Ну, держись, вражья морда! – взревела оскорбленная Зойка Кривуля, ринувшись на Васяту с кулаками.

– Стой! – запоздало гаркнул дед Петро, уворачиваясь от собственной супруги, норовящей огреть его дырявым алюминиевым ковшом. – Катька, дура старая! У тебя обед не сварен, трава кроликам не нарвана, ты давай домой иди, а не фехтуй… Уй! Ай! Бабы, да вы озверели?!

– Трое на одного? – набычился правильный парень Степа, глядя, как баба Катя, поддерживаемая с флангов двумя товарками, теснит в розовый куст Петра Данилыча.

Он выпрямился во весь рост и выпрыгнул из клумбы с молодецким посвистом. Зойка от неожиданности споткнулась и упала, завалившись на мужа.

– Караул! На помощь! – вякнул придавленный Васята.

Степа сунулся к Кривулям, собираясь всего лишь помочь павшему Васяте подняться, но испуганная молодецкой статью охранника Зойка поняла его намерения неправильно и дико завизжала.

– Не понял? – пробормотал Иван Сергеевич Суржиков, отняв от уха телефонную трубку и посмотрев на жену. – Это что такое?

Вопившая Карина заткнулась и тоже озадаченно прислушивалась к пронзительному женскому визгу, несущемуся с улицы.

– Может, это эхо? – предположила глупая Карина.

Суржиков издевательски хмыкнул и вернулся к телефонному разговору, жестом невежливо выпроваживая супругу за дверь. Карина фыркнула и высунулась в окно.

За ним четыре деревенские бабы неловко, но энергично мутузили охранника Степу. Два помятых мужика затрапезного вида подбадривали его выкриками, но в драку не лезли. Охранник, медлящий развернуться во всю ширь из опасения покалечить деревенских дур, смахивал на мультипликационного медведя Балу, облепленного обезьянами-бандерлогами. Бандерложихи визжали в четыре голоса, удивительно точно имитируя сигнал оповещения гражданской обороны.

Увлекшись этим зрелищем, к телефонному разговору, который на повышенных тонах вел с дежурным оператором банка Иван Сергеевич, Карина не прислушивалась, пока вдруг не услышала недоверчиво-возмущенное:

– Сколько-сколько?!

Данное вопросительное местоимение в ее представлении имело отношение в первую очередь к деньгам, а эта тема была ей неизменно интересна. Карина обернулась и устремила обеспокоенный взгляд на мужа. Истеричные нотки в голосе супруга ей не понравились.

– Этого не может быть! Как же так? Кто посмел? – лопотал ошеломленный Суржиков.

– Что случилось, лапуся? – спросила Карина.

– А то и случилось, дура, что у меня бабки свистнули! – огрызнулся Иван Сергеевич, от волнения изменив своей обычной манере изъясняться культурно и вежливо.

Карина непроизвольно обратилась к окну, за которым еще минуту назад не только свистели, но также визжали и вопили какие-то бабки. Похоже, их тоже свистнули, потому что вся орава куда-то исчезла.

Карина пожала плечами и вновь обернулась к мужу, но у того было такое свирепое выражение лица, что женщина сочла за лучшее потихоньку убраться из комнаты.

– Убью! – бешено прошипел Суржиков.

Он закончил телефонный разговор и тут же снова застучал пальцем по кнопкам, набирая следующий номер. Кого именно он хочет убить, банкир не знал, но готов был сделать это с первым, кто попадется под руку.

Через полчаса в ворота банкирского особняка ткнулся взмыленный автомобиль – помесь иномарки «Шевроле» и отечественной «Нивы». Из джипа-полукровки выбрался сухощавый молодой человек в белой рубашечке с галстуком и безупречно отутюженных летних брюках – Федор Капустин, начальник службы безопасности родного и любимого банка господина Суржикова. Подхватив с пассажирского сиденья плоский кожаный портфель, молодой человек придавил кнопочку электрического звонка у ворот и с интересом посмотрел на видеокамеру наружного наблюдения. Стеклянное око объектива было густо замарано красной краской. Федор усмехнулся, неодобрительно покачал головой и прошел в открывшуюся калитку.

– День добрый, Федор Николаевич! – без особой приязни поздоровался с ним охранник.

– Здравствуйте, Степа! Что у вас с камерой? – спросил Капустин.

– Эдичка вчера вечером в пейнтбол играл, выстрелил прямо в «глазок», – объяснил тот. – Отмыть не успели, вода не берет, специальный состав нужен.

– Понятно, – Федор кивнул и насмешливо посмотрел на лопоухого охранника, на шее которого краснели свежие царапины, оставленные ногтями агрессивных деревенских баб. – А вы, я вижу, в меру сил обороняли рубежи?

– И оборонял! – с вызовом пробурчал Степа.

– Плохо обороняли – хозяина-то вашего ограбили! – притворно скорбно вздохнул Федор.

– Он и ваш хозяин! – желчно молвил лопоухий страж.

– Начальник! – сказал Федор, поправив галстук, слегка отклонившийся от вертикали.

– Небольшая разница! – хмыкнул Степа.

– Федька! – в подтверждение его мнения крикнул в окно сердитый начальник, он же хозяин, Иван Сергеевич Суржиков. – Чего ты там телишься? Живо сюда!

– Так точно, шеф, уже бегу! – браво отозвался Федор.

Стрельнув неласковым взглядом в ухмыляющегося охранника, он взлетел по ступенькам и через минуту уже раскланивался с Кариной на пороге домашнего кабинета Ивана Сергеевича.

– Кара, иди к себе! – сердито распорядился Суржиков. – Федька, кончай церемонии! Говори, что выяснил!

Иван Сергеевич нервно барабанил пальцами по столу. Федор опустился на стул, открыл портфель и достал из него пару листов, соединенных веселенькой розовой скрепочкой.

– Ну, что я выяснил? – Капустин нарочито сочувственно посмотрел на шефа и деловито зашуршал бумагами. – Вашу кредитную карточку использовали трижды. Два раза подоили банкомат у ворот: в двадцать три сорок восемь вчера, в пятницу, и в ноль часов три минуты в субботу, то есть уже сегодня. Оба раза сняли предельную «суточную» сумму – тысячу долларов. Поскольку первая штука баксов была снята до полуночи, а вторая – после, получается, что деньги взяли в разные дни, хотя на самом деле вор уложился всего в пятнадцать минут.

– Это и ежу понятно, ты мне скажи, как ему это удалось? – оборвал неторопливый отчет злой Суржиков.

– Элементарно: он знал пин-код! – пожал узкими плечами Федор. – Набрал правильный номер с первой же попытки!

– Невероятно! – простонал Суржиков, обессиленно откидываясь на спинку кресла. – У меня украли две тысячи долларов! С моей кредитки! Со счета в моем банке! Из моего банкомата!

– У вас украли больше, чем две тысячи долларов, – возразил Федор, втайне любуясь отчаянием шефа. – Я же сказал, что карточкой воспользовались трижды! Сегодня утром, в девять часов тринадцать минут с вашей кредитки было списано шесть тысяч девятьсот пятьдесят долларов в счет оплаты покупки, сделанной в ювелирном салоне «Принцесса».

– Ско-олько?! – просипел банкир.

– Шесть тысяч девятьсот пятьдесят долларов за гарнитур из бриллиантов с сапфирами! – с явным удовольствием повторил Капустин.

За дверью что-то шумно упало.

– Я опротестую эту операцию! – Суржиков громко стукнул по столу.

– И гарнитур в магазин вернете? – съязвил Федор. – Из бриллиантов с сапфирами?

Иван Сергеевич звучно скрипнул зубами, посмотрел в окно, еще раз мучительно скрипнул и, усилием воли удержав рвущиеся с губ ругательства, нарочито спокойно спросил:

– Откуда он мог знать мой пин-код?

– Возможно, вы оставили в доступном месте банковский конверт с пин-кодом, и его нашел кто-то из… домашних? – Федор осторожно кивнул на неплотно прикрытую дверь, за которой пряталась любопытная Карина.

– Ты меня за идиота держишь? – ощерился Иван Сергеевич. – Конверт лежит в сейфе!

– И секретный код вы никому не сообщали?

– Разумеется, нет!

– Значит, это какой-то фокус, – криво усмехнулся Капустин. – Вроде сеанса гипноза или чтения мыслей на расстоянии!

– Не скалься, Федька! – Суржиков снова заорал в голос. – Твое дело не хиханьки-хаханьки тут разводить, а фокусника этого сыскать и деньги мне вернуть!

– В милицию заявлять будете? – деловито спросил Капустин. – Или мне самому в ищейку играть?

– Самому, – отдышавшись, уже спокойнее сказал Иван Сергеевич. – Как тут заявлять? Самому себя на посмешище выставить? Ситуация-то донельзя идиотская, враги животики надорвут, друзья будут рыдать от смеха! Нет уж, ты у меня МВД, ФСБ и ФАПСИ в одном лице! Тряхни связями, вспомни милицейское прошлое и разберись с этим делом в лучшем виде. Главное – потихоньку, без лишнего шума!

– Ладно, – кивнул Федор. – Тогда давайте к делу.

До прихода на работу в банк он закончил юридический институт МВД и успел послужить оперуполномоченным в окружном управлении, так что навыки работы со свидетелями и на месте происшествия имел. Уже через полчаса обозначилась фигура подозреваемого, вернее, подозреваемой.

– Горничная, – медленно, словно смакуя это старомодное слово, молвил Федор, с интересом рассмотрев белый крахмальный фартук с плоеными оборками.

Отутюженная деталь обмундирования горничной висела на плечиках в бельевой комнате.

– Это чистый передник, на сменку, а замаранный она с собой унесла, – поспешила пояснить экономка Луиза Карловна, чрезвычайно испуганная допросом, который учинил ей Капустин. – Нина сама свою форму стирает, нашей прачке не отдает, потому что у нее аллергия на стиральные порошки. Дома-то она хозяйственным мылом…

– Я так понимаю, на выходе прислугу никто не обыскивает? – уточнил Федор.

Охранник Степа, сопровождающий следственную бригаду в составе Капустина, Суржикова и Карины, нахмурился, смекнув, что этот камень полетел в его огород.

– Вообще-то я смотрю, чтобы ничего не выносили! – сказал он.

– А фартук? – напомнил Федор.

– Так разрешили же фартук! – оправдывался охранник.

– Ха! – сказал Капустин.

– К черту фартук! – сердито сказал Суржиков. – Кредитку она могла и в рукаве спрятать, карточка-то маленькая!

– Ванечка, а ты сказал, что Нина уже несколько раз возвращала тебе твои карточки? – влезла в разговор Карина.

– М-м-м? – Капустин вопросительно пошевелил бровями.

– Ванечка все время карточки теряет! – посетовала она. – А Нина, когда делает уборку, их находит и в кабинет приносит, на стол кладет. Уже сколько раз так было!

– На этот раз не принесла, – буркнул Суржиков.

– И сама не пришла! – услужливо подсказала Карина. – А у нее сегодня рабочий день! Да, Луиза Карловна?

– Горничная приходит через день, – объяснила внимательно слушающему Федору экономка. – По четным числам она работает у нас, а по нечетным – в другом доме.

– Где? – быстро спросил Капустин.

– Там, дальше по улице, большой дом из красного кирпича с выступающими балконами и стеклянной крышей зимнего сада, – проявила похвальную осведомленность Луиза Карловна.

– Это где чемпион живет? – оживилась Карина.

– Какой чемпион? – не понял Иван Сергеевич.

– Чемпион Юга России по культуризму Анатолий Гаврилюк! – живо ответила та. – Он еще в рекламе гипермаркетов бытовой техники снимается, ты разве не помнишь? «Нам по плечу любой заказ! Скупайте технику у нас!»

– Ах да, – Суржиков, далеко не чемпионские плечи которого бесследно терялись под пиджаком сорок восьмого размера, сморщился, словно надкусил лимон.

– Отлично! – заключил энергичный и неунывающий Капустин. – Пойду-ка я поищу вашу горничную в доме культуриста. А вы, пожалуйста, не расходитесь, оставайтесь дома.

– Куда же мы без денег! – передернула точеными плечами Карина.

Суржиков тихо зарычал.

– Я вернусь, – пообещал Федор, уходя, но на пороге приостановился, щелкнул пальцами и сказал: – Да, еще одно, чуть не забыл! После обеда не спешите укладывать спать Эдика. Я должен разузнать у вашего сына, какой умник научил его расстрелять шариками с несмывающейся краской видеокамеру, которая следит за воротами и банкоматом!

Глава 4

– Туда! – на диво шустро обогнав меня, проговорил Анатоль.

Мускулистой рукой, похожей на заднюю четверть говяжьей туши, он легко распахнул двустворчатую деревянную дверь, на вид весьма тяжелую.

Я ступила за дубовые ворота, украшенные затейливой резьбой, и остановилась на краешке просторного ковра.

– Это гостиная, – поравнявшись со мной, сказал Анатоль.

– Да неужели? А я подумала, это репетиционный зал Ансамбля песни и пляски имени Российской армии! – язвительно пробормотала я, оглядывая помещение.

Армия свободно могла проводить в нем не только занятия своего хореографического подразделения, но и маневры всех родов сухопутных войск, включая артиллерию. Авиации тоже нашлось бы место: в зале свободно разместилась бы пара-тройка грузовых самолетов «Руслан».

– Точняк, места полно, – согласился со мной простодушный Анатоль.

Я покосилась на него с подозрением: издевается, что ли? «Полно места»! Не просто полно, а прямо-таки через край! Слишком много для двух слабых женщин, вооруженных для борьбы с пылью и грязью только древней шваброй и помятым ведром! Я насчитала в противоположной входу стене восемь высоченных стрельчатых окон! Причем все они были затейливо декорированы многослойными мануфактурными изделиями сложной конструкции. Если хозяева пожелают, чтобы занавески были избавлены от пыли, а оконные стекла чисто вымыты, я сразу возьму самоотвод и уволюсь из уборщиц без выходного пособия!

Ручка швабры звонко стукнулась о паркет, как посох Деда Мороза: это мамуля подошла и втиснулась между Анатолем и мной. Стоя на краю ковра, мы напоминали победителей спортивного соревнования, приготовившихся к получению медалей. Я бы не удивилась, если из колонок домашнего кинотеатра полились бы звуки государственного гимна и хорошо поставленный голос с чувством огласил бы имена чемпионов…

– Черт! Дюша, это что – все нам?! – с чувством произнесла мамуля.

Она с нескрываемым отвращением глядела на слоеные портьеры.

– Надеюсь, не все! – ответила я и снова посмотрела на Анатоля. – Хотелось бы узнать, каков фронт уборочных работ?

– Чего? – сморщил лоб представитель работодателя.

– Чего мыть, а чего нет? – я упростила вопрос, сделав поправку на коэффициент интеллекта среднестатистического бодибилдера.

– Мыть надо пол, – ответил Анатоль.

По тону чувствовалось, что он глубоко убежден в сказанном.

– И под ковром тоже? – уточнила мамуля.

В голосе ее угадывалась горячая надежда на отрицательный ответ.

– Под ковром? – Анатоль задумался, поскреб щетину на макушке и не поленился нагнуться, чтобы отвернуть краешек пресловутого ковра.

У меня сложилось впечатление, что прежде он даже не задумывался о том, что именно скрывает под собой этот ковер, и факт нахождения под ним пола стал для него настоящим открытием.

– Зачем мыть пол под ковром? Все равно ковер его закроет! – поспешила вмешаться я. – Лучше скажите, что делать с самим ковром?

– Пылесосить, конечно, что же еще! – поторопилась ответить мамуля. – Не выбивать же его!

Было видно, что она сама испугалась обозначенной альтернативы.

– Пылесосить! – кивнул Анатоль, откровенно обрадовавшись, что мы благополучно промахнули смутный момент с подковерным полом. – Я сейчас приведу пылесос!

Он круто развернулся и исчез в коридоре.

– Что он сделает с пылесосом? Приведет его, я не ослышалась? – недоверчиво спросила мамуля. – Это как?

– Может, он приведет его в боевую готовность? – предположила я, зажмурившись.

Боевой пылесос привиделся мне громоздким гибридом субмарины и танка с длинным дулом.

– Возможно, – неуверенно согласилась она.

Мы немного поскучали в ожидании прибытия бронированной пылесосущей техники.

– Вот! – гордо сказал вернувшийся Анатоль, пропуская вперед ярко-желтую пластмассовую черепаху размером с небольшую юрту.

Он действительно не принес, а привел пылесос – тянул его за ременный повод, как лошадь.

– Он моющий! – торжественно сообщил охранник.

– Ясное дело, – сказала мамуля, с опасливым уважением оглядывая чудо техники. – Роскошный экземпляр!

– Представитель вида хоботных, класса моющих, отряда пылесосущих, – пробормотала я.

– Если еще что будет нужно, зовите, – сказал Анатоль, отступая за двери.

Резные дубовые створки бесшумно сошлись. Оставшись вдвоем в просторном зале, мы с мамулей переглянулись.

– Давай действуй! – сказала родительница, носком туфли легонько подтолкнув ко мне желтушную черепаху.

Она с готовностью подползла к моим ногам.

– Почему я? – спросила я, непроизвольно попятившись.

– А кто же? Я, что ли? – мамуля искренне удивилась. – Я писатель, работник умственного труда!

– Я тоже не кочегар!

– Но ты моложе меня! – уперлась она. – В моем возрасте уже можно рассчитывать на заслуженный отдых!

Я скептически посмотрела на нее. Мамуле недавно стукнуло пятьдесят пять лет, и она ознаменовала этот юбилей тем, что удлинила юбки до середины колена, но при этом не выбросила из гардероба шортики и маечки на тонюсеньких бретельках. Фигура у маменьки до сих пор такая, словно она зарабатывает на кусок хлеба не умственным трудом, а безумным стриптизом. Возраст у нее, ха!

Поймав мой взгляд, мамуля сгорбилась, опустила плечи и мелко затрясла головой, изображая дряхлую старушку.

– Артистка! – буркнула я, присаживаясь перед пылесосом, чтобы осмотреть отверстия в корпусе. В одном из них пряталась электрическая вилка на вытяжном шнуре. – Иди отсюда!

– Куда?

– Куда-куда! Розетку ищи!

Ближайшая розетка нашлась за разлапистым зеленым кустом в огромном глиняном горшке. Протиснувшись за мохнатый ствол экзотического растения, мамуля воткнула вилку в розетку и помахала мне рукой.

– Поехали! – по-гагарински отозвалась я и придавила кнопку на спине желтой черепахи.

Зверюга взревела, как реактивный самолет.

– Надо было попросить у любезного Анатоля наушники! – пробормотала я, опуская раструб упругого ребристого хобота на ковер.

Хобот вцепился в ворсистую поверхность большого и синего, как озеро, ковра с жадностью истомленного жаждой слона.

Какое-то время я сосредоточенно выгуливала всеядную черепаху по полу, стараясь не оставлять на ковре необработанных участков. Это непростое занятие поглотило все мое внимание, я даже забыла, что пришла в этот дом вовсе не для того, чтобы осуществлять санитарно-гигиеническую обработку.

Очнуться меня заставил крепкий удар по плечу. Я выронила шланг, испуганно подскочила и уже в прыжке развернулась. Позади меня стояла мамуля. Она шевелила губами и размахивала руками, как сигнальщик на палубе авианосца.

– Что ты говоришь? – переспросила я, не слыша за ревом кормящегося пылесоса собственного голоса.

Мамуля молча обежала меня и нажатием кнопки отрубила ревущую черепаху.

– Давай теперь я! – в тишине проорала родительница, забыв убавить громкость своего голоса.

– Давай! – с удовольствием согласилась я. – Заканчивай зачистку территории, а я пойду в разведку.

Мамуля впряглась в пылесос, а я приоткрыла створку двери и выглянула за нее. В коридоре никого не было.

– Если кого-нибудь встречу, скажу, что пришла за дополнительными инструкциями, – сказала я сама себе. – Мол, пол мы помыли, ковер почистили и жаждем еще немного поработать, но не знаем как.

Я выскользнула в коридор и закрыла за собой резные двери. Сразу стало значительно тише, я даже услышала голоса, доносящиеся из соседнего помещения. Нисколько не стесняясь, я заглянула в щелочку между неплотно прикрытой дверью и дверным косяком и увидела что-то коричневое, мохнатое.

– Медведь там у них, что ли? – шепотом удивилась я.

Посмотрела еще раз: коричневая мохнатость не шевелилась. Мое воображение живо нарисовало чучело бурого мишки с уставленным рюмашками серебряным подносом в передних лапах. С просторным бальным залом, в котором мог вальсировать гусарский полк, гостеприимно скалящееся медвежье чучело сочеталось очень хорошо!

Дверь неожиданно подалась, и я ввалилась в помещение всей своей физиономией и сразу увидела, что серо-коричневая мохнатость принадлежит мощному стволу пальмы. Нижним концом пальмовое бревно уходило в гигантскую деревянную кадку, а верхним подпирало выпуклый фонарь высокого стеклянного потолка. Вокруг дерева сгрудились разномастные горшки, содержащие буйно зеленеющую и яростно цветущую декоративную растительность нездешнего вида. Голоса, которые я услышала, стоя в коридоре, доносились из-за этого зеленого острова, с балкона, дверь на который была распахнута настежь.

Тихо радуясь, что ни дверь оранжереи, ни пол под моими ногами не скрипят и не выдают беседующим присутствие постороннего, я подкралась поближе к пальме. Спряталась за медвежьим стволом и высунула из-за него одно ухо, направив его, как тарелку антенны, в сторону балкона.

Разговаривали двое, мужчина и женщина. Голоса были мне знакомы, так что я не затруднилась опознать мадам Надин и мусью Анатоля. Надо полагать, попросту их звали Надей и Толиком.

– Его надо и-зо-ли-ро-вать! – нажимая на каждый слог, произнесла женщина.

– Типа, запереть? – уточнил Анатоль.

– Запереть в специальном закрытом помещении с надежным замком! – ответила Надин.

– В тюряге? – испугался ее собеседник.

– О боже! – вздохнула женщина. – Анатоль, ты бронтозавр!

Мужчину это замечание рассмешило. Он хмыкнул и захихикал, давясь смехом, как шкодливый ребенок.

– Не вижу ничего смешного! – взъярилась мадам. – Этот мелкий гад думает, что он в доме хозяин! А в этом доме только одна хозяйка – я!

– Точно, кто же еще! – перестав смеяться, поддакнул Анатоль. – В натуре, ты хозяйка!

– То-то же! – подобрела женщина. – И не забывай об этом, паршивец! Иначе я и от тебя избавлюсь.

Услышанное меня взволновало, всколыхнув подозрения. Судя по словам Надин, от кого-то она уже избавилась. Интересно, от кого и как именно? Любопытно также было бы знать, кого агрессивная мадам желает изолировать в специальном заведении с надежной охраной?

Успокоившись, Надин понизила голос, и теперь я ее плохо слышала.

– Надо подобраться поближе, – посоветовала я сама себе и тихо двинулась в обход пальмы.

То есть это я хотела двинуться тихо, а получилось очень даже громко! Какой-то скользкий булыжник коварно вывернулся из-под моих ног и шумно поскакал по уступам искусственной горки, круша горшки и ломая ветки.

– Кто это? – вскричала Надин.

Послышался скрежет отодвигаемых стульев, а затем шум торопливых шагов. Я поняла, что не успею спуститься с горки и убежать прочь, и не придумала ничего лучше, кроме как прикинуться трудолюбивой идиоткой. К сожалению, никаких орудий уборщицкого труда при мне не было, поэтому я, недолго думая, начала натирать какой-то здоровенный кожистый лист подолом своего сарафана.

– Что вы здесь делаете? – увидев меня, гневно спросила хозяйка.

– Так это… пыль вытираю! – сказала я, по памяти скопировав мину придурковатой и работящей девушки «из простых» – типичной героини Любови Орловой.

Для пущей убедительности я обильно плюнула на твердый, словно пластмассовый, лист, энергичным круговым движением навела на него глянец и с гордым видом продемонстрировала результат своего труда поочередно Надин и Анатолю. Мне было чем гордиться: в сверкающий фикусовый лист можно было смотреться, как в зеркало!

Впрочем, хозяйка и ее спутник предпочли смотреть на меня. Стоя на возвышении с высоко задранным подолом я должна была представлять собой необычное и запоминающееся зрелище. Анатолю оно явно понравилось, а Надин – вовсе наоборот.

– Вон отсюда! – покраснев, прошипела она.

– Так это-о… Я ж еще не всю пыль вытерла-то-о! – промямлила я, отчего-то начиная окать на вологодский манер.

– Без тебя вытрут! – рявкнула Надин. – Брысь из моего дома, и чтобы больше ноги твоей тут не было!

– Чем это вам мои ноги не понравилися-то-о? – не удержалась от вопроса я, слезая с горки. – Другие-то-о хвалят!

Смешливый качок Анатоль согласно хрюкнул и мучительно подавился смехом.

– Я сказала, пшла вон, шалава! – полыхнув в сторону весельчака испепеляющим взором, заорала на меня богатая хамка. – Вон! В дверь, через двор и за ворота!

Я фыркнула и сверху вниз смерила невысокую брюнетку неодобрительным взглядом.

Статью и цветом кожи Надин сильно напоминала мне корову холмогорской породы. Типичная буренка, вся такая мясомолочная и рыжая! То есть шевелюра-то у нее была черная, с радужной челочкой, а вот кожные покровы имели равномерный оранжево-коричневый окрас. Видно было, что дамочка сильно злоупотребляет солярием, хотя загар ее совсем не красит. Тяжелые, без щиколоток, ноги Надин походили на сосиски, поджаренные на гриле, а ненормально круглые, как мячики, груди с торчащими сосками здорово смахивали на грушевидные клизмочки из оранжевой резины. Дегенеративный топ расцветки «астраханский арбуз» и такие же полосатые шорты не скрывали своеобразной формы бюста и конечностей мадам.

– Фу-ты ну-ты, ножки гнуты, пузо с попою раздуты! – с крестьянской прямотой высказала я свое мнение об этой редкой красоте.

Надин со свистом втянула воздух и замолчала, меняя окрас с рыже-коричневого на буро-малиновый. Анатоль отвесил челюсть и забегал глазами, а я одернула на себе ветхий сарафанчик, независимо шмыгнула носом и пошла, горделиво покачивая бедрами, по указанному маршруту: в дверь, через двор и за ворота дома, хозяйка которого так недружелюбно относится к простым работящим девушкам с негнутыми ногами нестандартной длины и нормальным цветом кожи.

– Примитивная плебейка! – полетело мне вслед.

– Вульгарная буржуйка! – гавкнула я через плечо.

Я выскочила на улицу и с трудом удержалась, чтобы со всего маху не бухнуть за собой калиткой. Я бы, может, и бухнула, если бы при этом демарше хоть кто-нибудь присутствовал, но Анатоль и Надин не были столь любезны, чтобы проводить меня. Хозяева остались в доме. Думаю, сразу после моего ухода они принялись выяснять отношения.

Тут же стало ясно, что один зритель у моего несостоявшегося спектакля все-таки был бы: какой-то незнакомый тощий юноша. Он топтался под воротами и указательным пальцем старательно выжимал натужный вой из электрического звонка.

Надо же, а я подумала, что это голосит обиженная мной хозяйка особняка!

– Здравствуйте! – приветствовал мое появление на улице дохловатый малый с рыбьими глазами, застекленными очками в тонкой оправе.

Палец от кнопки звонка он отклеил, но продолжал держать его параллельно линии горизонта. Так мальчики, играющие в военизированные игры, изображают огнестрельное оружие.

– Вы кто? – палец завис на одной прямой с моим пупком.

Не будь живот укрыт сарафанным ситцем, я бы подумала, что незнакомец целится в мой пирсинг. Устраняясь с линии огня, я сделала шаг в сторону и оглядела странного очкарика.

Брючки со стрелочками и белая рубашка с галстуком-селедкой смотрелись на пыльной деревенской улице довольно экзотично, выдавая чужака. Судя по желанию с места в карьер завязать разговор, парень отличался повышенной общительностью, причину которой не мешало бы прояснить. Признаться, я недолюбливаю навязчивых незнакомцев.

– А вы сами кто – страховой агент? – подозрительно спросила я, не ответив должным образом на приветствие. – Или белый брат во Христе?

– Неужто похож? – удивился молодой человек, переложив из одной руки в другую щегольский тонкий портфельчик.

Будь эта ручная кладь пообъемистее, я приняла бы своего собеседника за «представителя канадской компании».

– Нет, я не миссионер, – сказал он. – Я Федор Капустин. А вы здешняя горничная?

– Неужто похожа? – передразнила его я.

Мне самой типичная горничная виделась аккуратно причесанной милой девушкой в скромном темном платье с белым передником. Мой расхристанный пестрядинный сарафанчик походил на строгую униформу не больше, чем старая мочалка на весенний ландыш. Да и с красивым новым домом ревнивой брюнетки Надин я в своем имидже работящей деревенской сиротки сочеталась плохо.

– Я тут уборкой занималась, – уклончиво объяснила я.

– Значит, вы Нина! – сделал неожиданный и неправильный вывод рыбоглазый Федор Капустин.

Он улыбнулся, как пиранья, и неожиданно крепко ухватил меня за локоть холодным влажным плавником.

– Эй, в чем дело? – возмутилась я. – Уберите руки! Что вам нужно?

– Мне нужны деньги, – честно сказал опасный приставала.

– Вы грабитель? – удивилась я.

На разбойника с большой дороги худосочный юноша в наряде чинуши походил еще меньше, чем я на горничную.

– Я? – Капустин тоже удивился. – Да вы нахалка!

– Есть немного, – согласилась я.

– Послушайте, милая Нина! – почти ласково сказал он. – Предлагаю договориться по-хорошему. Вы вернете баксы и камни, а мы не будем вас преследовать. Согласны?

Я разинула рот – это должно было очень идти к образу деревенской дурочки. В голове свистящим паровозиком побежали мысли.

Верните баксы и камни, так он сказал? И при этом назвал меня Ниной. Интересно, какая это Нина? Уж не покойная ли Нинель Горчакова, горничная-уборщица, на место которой дружно самовыдвинулись мы с мамулей? Весьма вероятно! Но о каких баксах идет речь? Неужели здешней прислуге платят в валюте?!

Я подумала, что поспешила с увольнением, хотя еще сомневалась в правильности своих рассуждений. Я же не маленькая, знаю, что в наших краях водятся валютные проститутки. Но про валютных уборщиц мне прежде не приходилось слышать!

– Какие баксы и камни? – спросила я напряженно скалящегося господина Капустина.

– В самом деле нахалка! – со вздохом укорил меня он. – «Какие баксы и камни»! Обыкновенные! Которые вы украли! Две тысячи долларов США и бриллиантовое колье!

– Ко… ко? – пораженная шикарным прилагательным «бриллиантовое», я не смогла выговорить даже простое слово «колье» и заквохтала, как курица.

Определенно, горничная Нинель была девушкой с запросами! Не ведро со шваброй украла, а баксы с брюликами!

– Ко-ко-ко, ко-ко-ко! Жить вам было нелегко! – передразнил меня Федор Капустин.

Видимо, запоминающиеся стихи Корнея Ивановича Чуковского еще не изгладились из его юношеской памяти. А вот я детский репертуар уже основательно подзабыла и восприняла цитату как незаконченную. Судя по интонации, я решила, что господин Капустин хотел сказать: «Жить вам было нелегко и осталось недолго!»

– Вы мне угрожаете? – уточнила я, стараясь не подать виду, что уже испугалась.

– Это и ежу понятно! – убежденно ответил он.

Не знаю, как ежу, а мне было понятно одно: господин Капустин представляет в Буркове не канадскую компанию, а какую-то из отечественных бандитских группировок.

– Вы ошиблись, я не Нина, не уборщица и не брала чужих денег и бриллиантов! – заявила я.

– Ага, я не я, и хата не моя! – впавший в детство представитель мафии продолжал говорить стихами.

Я подумала, что убедить упертого Федора в моей невиновности будет, пожалуй, сложнее, чем спастись бегством, и начала просчитывать варианты. Дать ему коленом под дых и припустить, сверкая пятками, в сторону нашей дачи? Или лучше в сторону, противоположную ей, чтобы сбить со следа возможную погоню?

– Ну что, мне все ясно! – самодовольно сказал внутренний голос, прорезавшись удивительно некстати. – Хочешь, изложу тебе мою версию гибели гражданки Горчаковой?

– Может, лучше попозже? – предложила я, не желая отвлекаться от обдумывания плана спасения.

– Попозже встретимся? – уцепился за мои слова Федор. – Нет уж, давайте все решим сейчас!

«Нет, я скажу сейчас!» – уперся и мой внутренний голос.

– Ладно, сейчас так сейчас! – сдаваясь, сказала я обоим.

«Тогда слушай, – довольно сказал внутренний голос. – Моя версия такая. Нина Горчакова каким-то образом запуталась в сетях мафии, а недавно попыталась выпутаться, но ей не позволили. Убили ее! Пырнули ножом и выбросили на помойку».

– А где же тут место долларам и бриллиантам? – критично спросила я.

– Тут? – по-своему понял меня Капустин. – Они что, у вас при себе?

Он недоверчиво оглядел меня с взлохмаченной головы до пыльных пяток и сделал попытку заглянуть за вырез сарафана, – наверное, подумал, что я спрятала две штуки «зеленых» и бриллиантовое ожерелье в декольте. Он даже выпустил мой локоть, чтобы потянуться к воображаемому кладу сразу двумя руками!

– Но-но! Кто из нас нахал?!

Я отпрыгнула назад и прижалась спиной к калитке. Она слегка подалась назад: открыта! Как хорошо, что я все-таки не бахнула дверью и не захлопнула ее на замок! План спасения сложился сам собой, и я тут же привела его в исполнение: толкнула калитку сильнее, ввалилась во двор, захлопнула ее за собой и заперла на засов.

– Я все равно тебя найду, дура! – закричал из-за забора хилый, но злобный мафиози Федор Капустин.

– Сам дурак! – крикнула я в ответ.

Металлическая калитка сотрясалась от сильных ударов. Похоже, покинутый мною бандит на посылках пинал ее ногами. Ничего, засов крепкий, забор высокий – дохловатому юноше придется сильно постараться, чтобы взять дом штурмом!

Я повернулась к калитке спиной и по чистенькой бело-розовой плиточке дорожки припустила в обход дома, на задний двор, где вполне могла найтись какая-нибудь подходящая лазейка.

С тыла домовладение ограничивал не кирпичный забор, а проволочная сетка. Дырок, в которые я могла бы пролезть, не было, зато я нашла способ перебраться через нее сверху.

В углу двора располагался теннисный корт, обустроенный по всем правилам. Была даже судейская вышка, увенчанная дырчатым пластмассовым креслом. Она вплотную примыкала к сетчатой ограде, что было чрезвычайно удобно для моих целей.

С ловкостью цирковой обезьянки я вскарабкалась по металлической лесенке, в верхней точке – на стульчике – развернулась к лесу задом, к дому передом и свесила ногу за ограду. С трудом затолкала тупой нос шлепанца в ячейку сетки, перебросила через ограду вторую ногу и… чуть не сверзилась с двухметровой высоты, потеряв опору!

Оступилась я от неожиданности: отвлеклась на окно особняка, в котором увидела своего вчерашнего знакомца – Поля. Парнишка пристально, напряженно, без тени улыбки, смотрел на меня, словно раздумывая, позволить ли мне удалиться или поднять тревогу.

– Привет! – крикнула я, помахав рукой, и все-таки свалилась вниз!

Густые крапивные заросли с готовностью приняли меня в свои объятия, так что я не ушиблась, но получила обширные ожоги. Это добавило мне скорости – из крапивы я вылетела, как снаряд из жерла пушки, и остановила свой бег по пересеченной местности, лишь когда покинутое мною домовладение осталось далеко позади.

Под ногами была еле заметная тропинка, кочковатая и скользкая. В густой тени деревьев и кустов земля просыхала медленно, на глинистой почве там и сям тускло поблескивали мелкие бурые лужицы. Я подумала, что у них есть шанс пополниться: пока мы с мамулей старательно пылесосили необъятный ковер в гостиной Надин, небо затянули тучи. Похоже, небесная канцелярия планировала дождь.

Шипя и почесываясь, я ковыляла по тропе и думала о мальчике Поле. Ну и мрачная же у него была физиономия, когда он смотрел в окно! Неужто это я ему так не понравилась? Или у парнишки просто случился приступ дурного настроения? Так пошел бы в сад, понюхал цветочки, поплавал в бассейне, поиграл в теннис, зачем сидеть в четырех стенах?

– Стоп! – сказала я сама себе и действительно остановилась. – А мог ли он выйти из комнаты? Может, его в ней заперли?

Тут я вспомнила, что окно, в котором появилось сумрачное лицо Поля, затянуто проволочной сеткой, довольно мелкой, но не настолько, чтобы в нее не могли проникнуть мухи и комары. Значит, это сетка не от насекомых. Может, она заменяет собой классическую решетку в темнице узника?

– Бедный Поль! – посетовала я.

Теперь мне стали понятнее речи гадкой Надин, которая твердила Анатолю о необходимости «запереть его в специальном заведении с охраной». «Его» – это кого? Уж не Поля ли?

– Может, он псих? – я поежилась.

Что ни говори, а странный юноша Поль вполне годился на роль убийцы Нины Горчаковой!

Впрочем, моя встреча с не менее странным юношей Федором Капустиным прояснила новые обстоятельства. Похоже, зуб на горничную Нинель имелся не только у Поля! Гражданку Горчакову вполне могли ухлопать за две тысячи долларов и пригоршню бриллиантов, которые она украла, если верить гражданину Капустину.

– Но убийство, по всей видимости, совершила не капустинская банда! – рассудила я. – Если бы эта ограбленная мафия уже пристукнула Нину, ее представитель не бегал бы по деревне в поисках горничной-воровки! Он знал бы, что она уже покойница! К тому же, надо полагать, посланец Федор знал бы Горчакову в лицо или хотя бы по описанию и не принял бы за нее меня!

«А что, если было две мафии?» – с удовольствием включился в беседу мой внутренний голос.

– Тьфу на тебя! – плюнула я. – Одной мафии тебе мало?

«Смотри, как логично получается! – невозмутимо продолжил внутренний голос. – Одна мафия науськала Горчакову свистнуть у другой мафии деньги и драгоценности, а потом сама же убрала исполнительницу преступления, сваливая вину за убийство на униженную и оскорбленную мафию номер два!»

– Немного путано, но что-то в этом есть, – признала я.

«Поесть было бы неплохо, – признал внутренний голос, с готовностью сменив тему. – Ты вообще думаешь сегодня обедать или хотя бы ужинать?»

– Хороший вопрос, – признала я.

«Ты подумай над ним!» – посоветовал внутренний голос.

За разговором я не заметила, как добежала до нашей дачи. Нашла в покосившемся штакетнике подходящую дыру, пролезла во двор и первым делом пошла на кухню – шарить в шкафчиках в надежде, что поутру мы с мамулей пропустили какую-нибудь питательную захоронку. Методичный поиск дал результаты: я нашла пакет сушек, припрятанный, наверное, еще прежними владельцами дачи. Сушки были каменной твердости, но я не растерялась, взяла молоток и принялась колотить хлебобулочные изделия, как орехи. Твердые кусочки тщательно разжевывала и запивала простоквашей, в которую превратились остатки купленного у Маруси молока.

Мамуля появилась, когда я уже заканчивала свою скудную трапезу. То есть сушки в пакете еще оставались, но у меня рука устала орудовать тяжелым молотком.

– Будешь простоквашу с баранками? – спросила я родительницу, которая имела утомленный вид.

– Нет, меня покормили обедом с прочей прислугой, – ответила маменька, воротя нос от ископаемых сушек.

– И как? – спросила я, интересуясь меню.

Однако мамуля поняла меня по-своему.

– Нормально, кое-что интересное в застольной беседе узнала, – похвасталась она. – Например, про твоего Паху. Оказывается, это уменьшительное имя!

Мамуля обессиленно рухнула в гамак.

– И как же этого Паху величают полностью? – спросила я, пересев с крыльца на стульчик вблизи веревочного ложа. – Павел? Или, может, Пахом?

– О, нет, не Пахом, гораздо сложнее, – покачала головой мамуля. – Как его там? Погоди…

Она беспокойно заворочалась, гамак затрясся, ветки дерева протестующе заскрипели.

– Черт, я же старалась запомнить! – досадовала мамуля.

– По ассоциации? – предположила я.

Есть у нашей дорогой писательницы такая занятная привычка – запоминать новые трудные слова по ассоциации с более простыми и привычными. Непростое имя одной моей школьной учительницы – Фазета Юнусовна – она запомнила по сходству звучания со словом «газета». Фазета – газета, очень просто! Только потом маменька всякий раз мучительно вспоминала, какое именно печатное издание должно быть взято за первооснову. Книга? Листовка? Прокламация? Она призналась, что однажды чуть не назвала учительницу Брошюрой Юнусовной! Та была милой женщиной, и я рада, что она так и не узнала, почему при встрече с ней мамуля становилась необычно молчалива и задумчива.

– Точно, по ассоциации! – подтвердила мою догадку родительница. – Сейчас вспомню, погоди минутку…

Я недоверчиво хмыкнула, подозревая, что знание того, как зовут-величают таинственного Паху, дастся мне нелегко.

– Точно помню, вначале было короткое имя – Паха, – бормотала мамуля. – А что же дальше? Это член…

– Чего? – я подпрыгнула на стульчике.

Мамуля покраснела и, смущаясь, повторила:

– Член.

– Как член парламента? – уточнила я.

– Нет, как член организма!

– Недурные у тебя ассоциации, – ехидно заметила я. – Знал бы папуля, о чем ты думаешь!

– Не компрометируй меня, – обиделась она. – Я просто нашла созвучие. «Паха – это член ящера» – что-то вроде этого.

– Чей, чей член? – удивилась я.

– Не парламента! – съязвила мамуля. – Ящера, я точно помню!

Я озадаченно смотрела на нее.

– Он что, индеец?

– Почему – индеец?

– Звучит, как индейское имя! – объяснила я. – «Чингачгук – большой змей», «Верная рука – друг индейца», «Паха – член ящера»!

– Индеец? – мамуля почесала макушку. – Вряд ли. Я точно помню, что все слова были на европейских языках.

– Еще и на разных языках? – я присвистнула. – Все, я сдаюсь! Мне никогда не угадать!

– Погоди, давай еще подумаем! – морщась, попросила она. – Ты знаешь английский, а я учила французский…

– «Паха из э мембер»? – напрягшись, предположила я. – Хотя, нет, «мембер» говорят как раз про члена парламента.

– Может, съест пенис?

– Кто его съест?! – испугалась я, отгоняя мгновенно возникшее кошмарное видение.

Вот это, я понимаю, нездоровая трапеза! Куда там скучному вампирскому перекусону нашего Черного Барина!

Впрочем, мамулин бред вполне соответствовал сложившемуся у меня нелестному впечатлению о моральном облике неутомимого скакуна по постелям Пахи.

– Я просто говорю на смеси двух европейских языков, – успокоила наша писательница-полиглотка. – «Съест» – по-французски «это», «пенис» – по-английски этот самый… Как его… Слушай, а какими еще словами можно его назвать?

– По-русски? – уточнила я. – Не скажу!

– Фи! – сказала мамуля. – Ну и лексикон у тебя! Ладно, давай оставим в покое пенис…

– Я – за! – быстро вставила я.

– Давай разберемся с ящером.

– С ящером все просто, это наверняка «завр»! – оживилась я. – Все известные науке жуткие ящеры – «завры»!

– Да? А как же Годзилла? – возразила мамуля.

– Годзилла – это фантастическое существо. Кроме того, он японский ящер, так что свободно мог называться как-нибудь вроде «Харакири-Мусипуси»! Не будем принимать в расчет Годзиллу!

– Ладно, уговорила, – кивнула она. – Тем более я вспомнила: «завр» на конце точно был.

– «Конец» – это тоже в тему, – ехидно заметила я.

– Детка, не будь вульгарна, – укорила меня мамуля. – По-моему, я использовала благородную латынь… О, точно! По-латыни это называется «фаллос», а все вместе звучало… Паха – это фаллос завра? Нет, как-то иначе, хотя очень похоже…

– Может, пахицефалозавр? – в приступе гениального озарения внезапно догадалась я.

– Верно, верно, он самый! – бурно обрадовалась родительница. – Так я и запомнила – «Паха – це фаллос завра»! «Це» – по-украински «это»!

– Пахицефалозавр! – озадаченно повторила я, воссоздавая в мыслях соответствующую картинку из иллюстрированной энциклопедии «Вымершие животные», которая лет двадцать назад была любимой книжкой Зямы. – Насколько я помню, это был такой особенно головастый динозавр… Знаешь, что-то мне все меньше хочется знакомиться с этим Пахой!

– Не волнуйся. Не похоже, чтобы нам в ближайшее время представилась возможность с ним познакомиться, – резонно заметила мамуля. – Он явно не спешит нам представиться, это Пахи-це-фало-завр!

Благополучно вспомнив трудное слово, она повеселела.

– Не вижу повода для радости, – сказала я. – Полное имя Пахи, конечно, любопытно, но ничего не проясняет, даже, наоборот, запутывает. Я теперь буду думать: может, он чемпион мира по боям без правил? У них в обыкновении брать зверовидные прозвища. По-моему, так лучше бы ты про этого Паху-Пахицефалозавра ничего и не узнавала, а насчет Поля полюбопытствовала!

– Я и полюбопытствовала, только ответить на мои вопросы особо некому было! – обиженная мамуля села в гамаке. – Расспросы я вела за столом, а обедала в тесной компании садовника и кухарки. Садовник вообще ни слова не проронил, только чавкал, так что я заподозрила бы в нем глухонемого, если бы он не кивнул на предложение добавки. А кухарка явно не хотела откровенничать о хозяевах с незнакомым человеком, так что узнала я мало. Хозяйку зовут Надежда Витальевна, но она велит называть ее Надин. Мальчик Поль на самом деле Паша, Павлик, он Надин не родной сын, а пасынок.

– Ага! – многозначительно произнесла я.

– Да, похоже, классический случай, – кивнула она. – Пашина мама разбилась в автомобиле, супруг ее остался вдовцом с мальчишкой на руках и нашел себе новую пару. Прямо по Пушкину: «Год прошел, как сон пустой, царь женился на другой».

– Царь? – переспросила я.

– Бери выше – император! У Пашиного родителя было прибыльное дело под названием «Империя красок» – оптовая торговля лакокрасочной продукцией.

– Образцы ассортимента красок хорошо представлены на волосяном покрове императрицы Надин, – съязвила я.

– Вдовствующей императрицы, – в тон добавила мамуля, которой, как и мне, явно не приглянулась неприятная дама Надин. – Пашин батюшка тоже скончался, теперь его вдовушка всему хозяйка и опекунша юноши.

– В связи с этим у меня есть версия! – сообщила я. – Не исключено, что смерть горничной на совести вдовицы-опекунши, которая пристукнула Нину Горчакову, чтобы подвести под монастырь Поля! Упечь его в тюрьму или в дурдом и жить себе припеваючи, не опасаясь, что мальчик подрастет и заберет управление папиной империей в свои руки! Кстати говоря, не далее как вчера в благородном семействе был шумный скандал, в ходе которого Поль опрометчиво угрожал расправой Нине – за то, что она погубила Паху.

– Пахицефалозавра-то? – с сомнением переспросила мамуля.

Я осеклась. Хрупкая белокурая барышня, в одиночку истребляющая ужасного ящера – это была бы битва почище поединка Бибигона с Брундуляком!

– Есть еще любопытная информация, – почесав в затылке, сказала я. – Покойницу обвиняют в том, что она похитила две тысячи американских долларов и бриллиантовое колье.

– Кто обвиняет?

– Как я поняла, материально пострадавшие.

– Колье небось дорого стоит? За такие ценности вполне могли убить, – рассудила мамуля.

– И я о том же! – поддакнула я. – Мне кажется, этой информацией и нашими соображениями нужно поделиться со следствием.

– Хорошо бы, и оно с нами чем-нибудь поделилось! – вздохнула она. – Я беспокоюсь, почему нам никто не звонит – ни папа, ни Зяма?

Не сговариваясь, мы потянулись за мобильными телефонами.

– Разрядился, зар-раза! – сердито сказала мамуля.

– И мой тоже, – сообщила я.

– А я зарядное устройство дома забыла! – посетовала родительница.

– И я тоже!

Мы переглянулись.

– Ты не в курсе, может, в поселке есть телефон-автомат? – неуверенно спросила мамуля.

– Таксофона, по-моему, нет, но ты можешь попроситься позвонить из дома Надин! – предложила я.

– Попроситься-то я, конечно, могу…

Энтузиазма в голосе мамули не прозвучало.

– А давай, пойдем пешком через лес? – предложила я. – Старожилы ведь бегают к шоссе напрямик, через чащу! А на дороге мы поймаем попутную машину до города!

– А давай! – мамуля неожиданно легко повелась на авантюру.

Не откладывая дела в долгий ящик, мы заперли дом и через обнаруженный мной пролом в штакетнике покинули дачный участок.

Могли бы, конечно, как все нормальные люди, выйти в ворота, но я боялась показываться на улице: вдруг жаждущий баксов и бриллиантов Федор Капустин все еще слоняется по поселку в поисках воровки-горничной.

Увы, моя осторожность сыграла с нами злую шутку! Войдя в лес с задворков, мы не попали на тропинку, ведущую к шоссе, но самонадеянно решили, что найдем потерянный путь чуть позже. Бодро зашагали по хрустящим хвощам и с полчаса петляли между деревьями, стволы которых становились все толще, а мох на них– курчавее и зеленее. Под ногами мягко пружинил ковер опавшей листвы, было тихо, сумрачно и очень красиво. Мы с мамулей перестали разговаривать и шли в почтительном молчании. В благостном настроении мы даже не сразу поняли, что заблудились!

– Э-э-э… А собственно, где мы? – робко спросила мамуля, восхищенно отследив неторопливый полет по расширяющейся спирали ярко-желтого кленового листа.

– В лесу, – убежденно ответила я.

Робость и восхищение во взгляде моей родительницы быстро уступили место раздражению.

– Где именно – в лесу? – требовательно спросила она и даже топнула ножкой. – Ой! Держи меня, я падаю!

– Ничего, тут мягко, – успокоила я, помогая ей вытянуть ногу из кротовьей норы.

– Спасибо, дорогая. – Мамуля нашла глазами подходящий пенек и присела на него. Массируя стопу и морщась, она спросила: – Дюша, тебе не кажется, что мы заблудились?

– Не кажется, – вздохнула я. – Я в этом уверена!

– М-да-а…

Мамуля вздохнула и снова поморщилась.

– Что, болит нога? – забеспокоилась я. – Ты ее не вывихнула?

– Нет-нет, разве что слегка потянула, – она отмахнулась так легко, что я догадалась: просто не хочет, чтобы я волновалась.

Разумеется, я тут же заволновалась. Ничего себе ситуация, а? Мы застряли в дремучем лесу без средств связи и возможности позвать на помощь, да еще маменька ногу повредила! А дело к ночи, и дождь собирается!

Я представила, как километр за километром тащу постанывающую мамулю через дебри и бурелом на своей спине, точно мужественная фронтовая медсестричка раненого бойца. Буря раскачивает деревья, дождь и ветер секут наши бледные изможденные лица, и только волки и лисы недобро таращатся на нас из своих темных нор… Я пригорюнилась. Теперь я знала, что чувствовали поляки, опрометчиво взявшие в проводники Ивана Сусанина.

– Не огорчайся, детка! – сказала заботливая родительница, заметив выражение моего лица. – Мы обязательно выберемся, надо только правильно сориентироваться! Я помню, на уроках природоведения нас учили определять, где север. Он с той стороны, где на деревьях гуще мох!

Она протянула руку к ближайшему могучему стволу и начала выщипывать с него курчавый мох, придирчиво разглядывая добытые щепотки зеленой массы на просвет.

– А зачем нам север? – угрюмо шмыгнув носом, спросила я. – Нам же на дорогу надо, а не на север!

В своем воображении я уже видела, как влеку раненую мамулю по тундре, поросшей редким кустарником и серым ягелем. Буря раскачивает кривые полярные березки, снег и северный ветер секут наши бледные изможденные лица, и только песцы и белые медведи недобро таращатся на нас из-за ледяных торосов…

– На севере тоже есть какие-нибудь дорожные магистрали! – уверенно заявила мамуля и подставила ладонь под первые капли начинающегося дождя.

– Например, Беломорканал! – горько съязвила я и со вздохом поднялась на ноги. – О-хо-хо! Пойдем-ка отсюда, пока не промокли! Не знаю, отыщем ли мы выход на шоссе, но какое-нибудь укрытие найти нужно.

Поддерживая мамулю, я наугад двинулась в темную чащу. Дождь заметно усилился. Поредевший лиственный свод над нашими головами быстро прохудился, стало мокро, зябко и ужасно противно. Очень хотелось оказаться в сухом теплом помещении, лучше всего – дома, на диване, под пледом, с книжкой в руке… Эх!

– Надо найти укрытие, – повторила я.

В роли убежища, где мы с охромевшей мамулей могли бы переждать усиливающийся дождь, мне виделась какая-нибудь могучая ель с плотными водонепроницаемыми ветвями, свисающими до самой земли уютным шатром. К сожалению, в наших краях преобладают лиственные леса и крайне редко встречаются могучие ели, корабельные сосны и прочие гигантские хвойные. Не тайга, чай!

Зато в наших окрестных лесах куда чаще, чем в тайге, ступает нога человека. Более того, порой в них даже катится колесо автомобиля!

– Глазам своим не верю! – прошептала я, увидев на лесной прогалине четырехколесного друга человека.

Принято говорить, что старый друг лучше новых двух, но это явно было сказано не о машинах. Допотопный «Москвич-412», бог знает, когда и как застрявший в лесной глуши, имел такой жалкий вид, что как-то сразу становилось понятно: хозяин транспорта за своим старым другом уже не вернется. Не исключено даже, что он нарочно поступил с ним по примеру беспринципного дедушки из русского фольклора, который в разных сказках то старого кота в лесу бросал, то мальчика-с-пальчик, то не приглянувшуюся мачехе дочку.

Первоначально колер «Москвича» был изумрудным, позже автомобиль неоднократно перекрашивали в разные оттенки зеленого. Теперь, когда краска с машины слезла слоями, местами обнажив и проржавевший кузов, «Москвич» приобрел классическую маскировочную окраску и обнаружить его на местности было непросто. Думаю, в летнюю пору мы с мамулей запросто прошли бы мимо, не обратив внимания на пятнисто-зеленый бугор. К счастью, в осеннем лесу преобладали желтые и красные тона.

– Вот повезло! – бурно обрадовалась я. – Хоть от дождя спасемся! Мамуля, лезь внутрь!

Я подтолкнула родительницу к счастливо обретенному укрытию, но она неожиданно уперлась.

– Это что? «Москвич» – четыреста двенадцать? – брезгливо оттопырив нижнюю губу, молвила она.

– А тебе новый лимузин подавай, да?! – с полуоборота завелась я. – Нашла время привередничать! Старый «Москвич» ей не нравится! Можно подумать, тут новые иномарки в три ряда бегают!

– Ну, уж этот точно никуда не побежит! – мамуля с невыразимым презрением пнула глубоко вросшее в землю колесо «москвичонка» и тут же болезненно ойкнула.

– А нечего зря ногами дрыгать! – злорадно сказала я. – Лезь в машину, кому сказала!

Недовольно ворча, маменька неохотно забралась в салон и уселась на продавленный диванчик. Я устроилась на переднем сиденье, с удовольствием попрыгала на нем, обернулась к родительнице и сказала, откровенно напрашиваясь на похвалу:

– Смотри, мы прекрасно устроились, прямо как малыши в рекламе памперсов: сухо и комфортно!

– Лично мне не очень-то сухо! – поджала губы капризничающая мамуля. – На меня сверху каплет!

– Все же здесь лучше, чем под открытым небом! – обиделась я. – Там уже не каплет, а льет! Ты в окошко-то посмотри!

Мамуля опасливо посмотрела на серое от грязи подслеповатое стекло, по которому потекли ручейки, поежилась и вынужденно признала:

– Да, тут гораздо лучше.

В этот момент в прореху прохудившейся крыши с мелодичным журчанием протекла мутная струйка – и прямо ей на ноги.

– А вот и холодная примочка на больную ножку! – съязвила я.

Успокоившаяся было родительница возмущенно сверкнула очами.

– Ладно, ладно, не сердись! Я сейчас быстренько починю крышу, найду только, чем ее законопатить, – пообещала я, окидывая взглядом разоренный салон древнего авто.

– Может, этим? – мамуля показала на облезлый кусок линолеума, покрывающий пол машины.

– Хорошая мысль!

Я выдернула из-под ее мокрых ног неровный квадрат облезлого покрытия, выскочила из машины и размашистым движением ловко забросила заплатку на крышу «Москвича».

– Ну, как? Не течет? – спросила я, вернувшись в салон. – Бр-р-р! Дождь холодный, уже по-настоящему осенний!

Я отряхнулась, как собака после купанья, и холодные брызги полетели во все стороны.

– Прости, если я тебя намочила, – запоздало извинилась я.

Мамуля молчала. Это было на нее не похоже, обычно она не задерживается с репликами и комментариями.

– Ты там не уснула? – спросила я, оборачиваясь.

Чтобы созерцать собеседницу, мне пришлось перегнуться через кресло, но мамулиного лица я все равно не увидела. Она сидела, свернувшись, словно у нее прихватило живот. Этого еще только нам не хватало! Пожалуй, обезножевшая страдалица с диареей была бы чрезмерной ношей даже для самоотверженной фронтовой медсестры! И лекарств от медвежьей болезни у нас тут никаких нет, разве что лопухов вокруг предостаточно, сойдут за туалетную бумагу…

– Может, тут сохранилась автомобильная аптечка? – без особой надежды промямлила я в затылок согнувшейся в дугу мамули.

– Нет, на аптечку это не похоже! – сказала она, подняв голову.

Глаза у нее блестели, щеки разрумянились.

– У тебя жар? – испугалась я.

– Ты это о чем? – родительница непонятливо прищурилась. – Не болтай попусту, лучше посмотри. По-твоему, что это такое?

Она подвинулась в сторону и позволила мне увидеть пол, который после снятия с него полусгнившего линолеума не совсем обнажился. Я увидела синюю пленку, напомнившую мне большие мешки, в которые мы дома в городе пакуем мусор, если он не помещается в стандартный пакет. Когда папуля готовит торжественный обед по особому случаю, у него бывает очень много очистков и обрезков.

– По-моему, это кусок полиэтилена! – обрадовалась я. – Очень полезная вещь и как кстати нам подвернулась! Из этого мешка можно скроить прекрасную плащ-палатку для нашей фронтовой медсестрички!

– Для кого?! – мамуля растерянно огляделась.

– Для меня!

Я схватила синюю пленку, расправила ее – действительно, новенький мусорный мешок, весьма прочный и, главное, большой!

– У тебя в сумке, часом, маникюрного наборчика не найдется? – спросила я родительницу.

– Самое время заняться ногтями! – ехидно заметила она. – Это на тот случай, если на нас нападут дикие звери, да? Чтобы сражаться с ними на равных, коготь против когтя?

– Есть наборчик или нету наборчика? – терпеливо повторила я.

– Ну, есть!

– Давай!

Мамуля порылась в сумке и выдала мне затребованный инструмент. Я вытащила из кожаного чехла кривые ножнички, пощелкала ими в воздухе, примеряясь, а потом аккуратно вырезала в пакете три круглые дырки – одну побольше, две поменьше. Мамуля смотрела на мое рукоделие с неподдельным интересом.

– И что это будет? – спросила она.

– Не будет, а есть!

– Мы будем это есть?! – ужаснулась мамуля. – Ну, нет! Ты как хочешь, а я с моим гастритом нипочем не переварю полиэтиленовую пленку! Даже мезим не поможет, я думаю! И потом, питательная ценность упаковочного пластика равна нулю!

– Нулю равны чьи-то умственные способности! – съязвила я. – Включи воображение, писательница! Какая еда? Это одежда!

– Хрен редьки не слаще! – ляпнула она, не сумев полностью отойти от темы еды.

– Попрошу без критики! Лучше помоги мне, потяни снизу… Вот так, очень хорошо!

С мамочкиной помощью я влезла в мешок и просунула в соответствующие отверстия лицо и руки.

– Ну, как? – красуясь, я повертелась на месте.

– Жуть! – содрогнулась мамуля. – Ты похожа на полуфабрикат в нарушенной вакуумной упаковке! Вся такая синюшная, с квадратной головой! Видел бы тебя Казимир!

– Наш Зяма?

– Нет, его тезка Казимир Малевич! Он нарисовал бы с тебя новую гениальную абстракцию – «Синий прямоугольник с ручками»!

– Ручки действительно мокнут, – посетовала я, пропустив мимо ушей мамулину шпильку.

В данный момент мне было абсолютно безразлично, какую картину нарисовал бы художник с моей мусоро-мешочной натуры – хоть «Синий прямоугольник с ручками», хоть «Купание красного коня с ножками».

– Рукава бы плащику не помешали, да уж ладно, как-нибудь обойдусь. Главное, все остальное в сухости. В принципе я обновкой довольна, – резюмировала я.

Большой просторный мешок укрыл меня с головы до колен. В такой упаковке я чувствовала себя достаточно хорошо экипированной для марш-броска через мокрый лес.

– Все, ты сиди здесь, а я пошла! – сказала я мамуле.

– Куда это? – неприятно удивилась она. – Куда ты пойдешь – одна, да еще на ночь глядя?

– К людям, конечно, за помощью, куда же еще? С тобой, хромоножкой, на пару мы всю ночь топать будем, а сама я быстро обернусь.

Я бесцеремонно порылась в ее сумке, вытащив флакон лака для ногтей и связку ключей на брелочке с лазерной указкой. Лак зажала в кулаке, а брелок втиснула в холодную ладошку родительницы.

– Это мне зачем? Вроде здесь нет ключа от замка зажигания? – невесело пошутила мамуля.

– Это тебе, чтобы отпугивать диких зверей, если они будут тобой излишне интересоваться, – объяснила я. – Увидишь волка или медведя – свети ему прямо в глаз, звери очень этого не любят! Двери закрой, сиди тихо, жди моего возвращения. Я побегу быстро и скоро вернусь с помощью.

Мамуля тоскливо вздохнула, прощально помахала мне ручкой и задраила все люки. Я ободряюще улыбнулась ей, согнула локти и легким спортивным бегом двинулась по колее, в незапамятные времена пробуровленной в лесной почве колесами «москвичонка».

Спасибо рукодельному плащику, дождь мне несильно досаждал, только в глаза, не защищенные никаким козырьком, то и дело попадала вода. Я жмурилась, бессмысленно вытирала физиономию насквозь промокшим рукавом джемпера и продолжала бежать по заросшей колее, время от времени останавливаясь, чтобы экономно мазнуть по стволу какого-нибудь деревца кисточкой с алым лаком для ногтей. Это была страховка на случай, если я собьюсь с дороги.

Впрочем, заблудиться было бы трудно, колея оказалась прямой, как стрела. Я заподозрила, что усопший зеленый «Москвич» в последнем рывке вломился в лес на полной скорости. А что? Наши старые российские машины делались не из мягкой жести, как все эти новые консервные банки на колесах, а из одного материала с танками. Хорошенько разогнавшись, «москвичонок» мог валить деревья, как Тунгусский метеорит!

Я тоже развила неплохую скорость и сама удивилась, как быстро оказалась на шоссе. Вылетела из зарослей на середину дороги и только там сообразила затормозить. К счастью, в вечерний час машины на шоссе попадались редко.

Я бы даже сказала, они попадались реже, чем хотелось бы! Мне пришлось с полчаса постоять под непрекращающимся дождем, напряженно высматривая в сумеречной дали попутку. Время от времени какие-то автомобили появлялись, но все они со свистом проносились мимо меня и даже не притормаживали.

Я решила, что голосую недостаточно активно, и постаралась расширить и обогатить скромную жестикуляцию типичной путешественницы автостопом. Узкий и длинный пластиковый мешок не позволял мне толком задействовать ноги, поэтому я принялась высоко подпрыгивать на месте, одновременно размахивая руками.

Увы, это привело вовсе не к тому эффекту, которого я ожидала. Теперь машины не просто равнодушно проезжали мимо – они заметно ускорялись. К сожалению, я не смогла придумать другую тактику, поэтому продолжала по инерции подскакивать, но уже потише, без претензии на титул чемпионки мира по прыжкам в высоту.

Время шло, ситуация не менялась, и я уже почти отказалась от мысли прокатиться до города с ветерком, когда мне вдруг пришла в голову гениальная идея.

– Ну, держитесь, гады! – прошептала я в адрес всех равнодушных водителей транспортных средств и сошла в придорожный кювет.

Там под ненадежным прикрытием рябинового кустика я стянула с себя противодождевой мешок, сняла джинсы, джемпер и майку, скрутила свою одежду в аккуратный узелок и на полуголое тело, поверх одного лишь нижнего белья, вновь натянула мусорный мешок. Зеркала поблизости не было, но я полагала, что выгляжу очень эффектно: полупрозрачный плащ-мешок не скрывал моей фигуры, а ею я по праву горжусь, да и белье на мне было хорошее: красивый польский комплект. Можно было надеяться, что уж теперь-то водители обратят на меня внимание.

– Кроссовки на ногах слегка не в тему, ну да ладно, другой обуви у меня нет, – постановила я. – Пойду, пожалуй…

И я пошла. Обогнула кустик, послуживший мне ширмой, выбралась из кювета и вышла на дорогу, искренне жалея, что не могу в этот момент видеть себя со стороны. Уверена, зрелище было редкое!

Очевидно, полуголые девицы в кружевных бюстгальтерах и трусиках-стрингах, обутые в спортивные ботинки и с головой упакованные в целлофан, на этой дороге встречались не часто.

Й-и-и-и-ий! – истерично завизжали тормоза.

Лаково-черный «бумер» встал как вкопанный.

– Куколка! – обрадованно заорал из машины нестройный хор мужских голосов. – Иди сюда, красавица!

– Ага, сейчас, все брошу и побегу! – огрызнулась я, замахнувшись на «БМВ» палкой с узелком.

Автомобиль, набитый радостно гомонящими мужиками, не тронулся с места, и я поняла, что удалиться – и побыстрее! – придется мне самой. Еще разок чертыхнувшись, я проворно отступила в кювет, шмыгнула за уже знакомую мне тонкую рябинку и присела на корточки, постаравшись прикинуться частью ландшафта. Думаю, из меня получился вполне убедительный валун.

Парни из «бумера» немного поаукали, но лезть в мокрый сумрачный лес не захотели, и не приглянувшийся мне автомобиль вскоре нехотя отчалил.

Для пущей надежности я посидела в кустиках еще с четверть часа и вылезла на дорогу, когда уже окончательно стемнело. В потемках моего неглиже было не разглядеть, да и замерзла я изрядно, поэтому снова оделась как человек: джинсы, майка, джемпер, пластиковый мешок. Все, как у людей.

Плясать и прыгать на обочине мне окончательно расхотелось – все равно никакого толку! Никто не едет.

Только я так подумала, как услышала тарахтение приближающегося мотора. Звук выдавал в приближающемся транспорте какой-то могучий отечественный механизм. И точно, из темноты вынырнул мотоцикл «Урал» – угловатый буцефал с остроносой, как ледокол, коляской, в которой торчмя стояли сетчатые мешки с картошкой.

– Садись, что ли, – притормозив, буркнул усатый дед в полупрозрачном полиэтиленовом дождевике, очень похожем на мой собственный плащ-мешок, только зеленого цвета.

Подозреваю, что именно это трогательное сходство наших скромных водоотталкивающих одеяний побудило старого мотоциклиста проявить ко мне родственное сочувствие.

– Ой, спасибо, дядечка! – обрадованно поблагодарила я, с готовностью взбираясь на потертый круп сотрясающегося буцефала. – Вы куда, в город едете?

– Куда ж еще, с картошкой-то? – отозвался дед. – Заночую у родичей, а с утречка на рынок…

Окончание фразы напрочь заглушил рев мотоциклетного мотора, но меня, если честно, мало интересовала дедова программа мероприятий на завтра. У меня своих дел было запланировано сверх меры, причем еще на сегодня. Поднять по тревоге папулю и Зяму, примчать обратно к тонкой рябинке, стволик которой я на всякий случай густо намазала опознавательным красным лаком, пробежаться по лесу до вросшего в землю «москвичонка», вызволить оттуда увечную мамулю, всем вместе вернуться домой, оказать маменьке первую помощь, рассказать папе и брату все, что нам удалось узнать, послушать, что узнали они, поесть, помыться, поспать…

Туго обхватив руками скользкий полиэтиленовый торс своего усатого возницы, я спрятала лицо от порывов ветра с дождем за зеленой спиной старика и замерла, копя силы для дальнейших подвигов.

Глава 5

Варвара Петровна Кузнецова, великая русская писательница и мать предприимчивой девушки Индии, сидела в темном нутре заброшенного автомобиля и тщетно старалась не думать о плохом. Сами собой ей в голову лезли мысли и образы, на основании которых свободно можно было написать сценарий нового многосерийного фильма ужасов.

Главной героиней сериала была бы приятная немолодая женщина, волей случая оказавшаяся одна-одинешенька в дебрях ночного леса. Иные роли оспаривали лешие, русалки и оборотни, а в массовке выступали хищные лесные звери.

Вспомнив, что для борьбы с волками и медведями она худо-бедно вооружена, Варвара Петровна решила попрактиковаться в стрельбе из лазерного оружия типа «указка». Чтобы в решительный момент без промаха попасть зверю прямо в глаз!

– Предположим, это зверь! – пробормотала она, похлопав по высокой спинке кресла, находящегося перед ней. – А глаз у него…

Варвара Петровна пошарила в кармане, нашла окаменевшую сушку, которой ее угостила дочка, и пристроила дырчатое хлебобулочное изделие на спинку кресла:

– А это, предположим, его глаз!

Импровизированный звериный глаз напряженно пялился на женщину, ожидая продолжения. Варвара Петровна поежилась, стиснула в пальцах короткую трубочку лазерной указки, зажмурила один глаз, прицелилась и выстрелила. Трясущийся красный луч обежал баранку, даже не зацепив ее.

– Бац-бац – и мимо! – прокомментировала свою скверную стрельбу Варвара Петровна. – Ну, будем тренироваться!

Упорство в достижении поставленной цели и редкое трудолюбие всегда были сильными сторонами великой писательницы. На этот раз она тоже не пожалела сил и тренировалась до тех пор, пока не научилась попадать в «зрачок» сушки при стрельбе навскидку, а также с колена и с бедра.

Закрепив результат, Варвара Петровна решила закончить тренировку и перекусить чем бог послал – опять же сушкой. Но тут измученная тренировочным расстрелом баранка решила взять увольнительную и свалилась с кресла на пол. Подсвечивая все той же лазерной указкой, Варвара Петровна полезла искать свой беглый ужин, но нашла нечто совсем иное.

Оказалось, что куском линолеума, который перекочевал на крышу «Москвича», и пластиковым мусорным мешком, который был переведен в разряд верхней одежды, наслоения на прогнившем полу автомобиля не исчерпывались. В продавленной ямке под ногами Варвары Петровны обнаружился маленький сверток.

– Еще пленочка! – обрадовалась женщина, опознав в обертке обычный черный пакет для мусора.

Ей тут же пришло в голову, что из этой пленочки можно было выкроить премилые рукавчики для синего плащика Индии. Сокрушаясь, что полезная находка подвернулась ей под руку слишком поздно, Варвара Петровна машинально развернула многократно сложенный пакет и… потеряла дар речи.

Содержимое свертка она могла опознать даже на ощупь, по незабываемой форме и характерной шероховатости плотной бумаги. Красный свет лазера подтвердил догадку: в пакете были деньги. И не просто деньги, а «зеленые», симпатичная стопочка стодолларовых купюр с изображением благодушно улыбающегося Бенджамина Франклина. Безмятежному спокойствию бывшего президента США Варвара Петровна могла только позавидовать.

– Мама родная! – возбужденно воскликнула женщина. – С ума сойти! Я нашла клад!

Она торопливо пересчитала купюры. Их было двадцать, то есть ровно две тысячи долларов.

Эта круглая сумма закономерно напомнила Варваре Петровне о трагической судьбе Нины Горчаковой, на которую пало обвинение в краже двух тысяч долларов и бриллиантового колье. Нет, Варвара Петровна не думала о том, как опасно трогать чужие деньги и ценности! Она подумала о другом: если баксы, схороненные в автомобильном тайнике, те самые, то и ювелирное украшение вполне может оказаться где-то поблизости!

– Надо еще поискать! – сказала себе азартная писательница-кладоискательница.

Она очень старалась, но больше ничего ценного не нашла. Это ее немного расстроило, но не слишком, не до слез. Слезы выступили у нее на глазах, когда она больно ударилась головой о рулевую колонку, под которой шарила в поисках спрятанных бриллиантов.

– Надо приложить что-нибудь мокрое и холодное! – пробормотала Варвара Петровна.

Она пощупала быстро надувающуюся шишку и открыла автомобильную дверцу. За бортом действительно мокрого и холодного было полным-полно! Например, мокрые и холодные листья, из которых Варвара Петровна ловко сообразила себе компресс на место ушиба. Это умерило боль и одновременно охладило разгорячившуюся голову. Наконец-то ее посетила простая и здравая, как овсянка, мысль о том, что она сильно рискует.

– Что же это я, в самом деле, дурака валяю? – молвила женщина, опасливо оглядевшись.

Дождь закончился, но приятнее в ночном лесу не стало. Палые листья под ногами, напитавшись влагой, хлюпали и скользили, с кустов и деревьев капало, горбатая спина линялого «Москвича» лаково блестела, и смутно виднеющееся за приоткрытой дверцей потертое, но сухое сиденье так и манило забраться на него с ногами, свернуться тугим калачиком и уснуть под шелест капель. Однако сидеть во вросшем в землю «Москвиче», сжимая в кулачке пачку чужих денег, было опасно.

– Если за эти две тысячи долларов убили одну женщину, вполне могут убить и вторую! – озвучила свои опасения Варвара Петровна.

Поскольку становиться этой второй ей ничуть не хотелось, следовало убраться от «Москвича» подальше и поскорее, пока тот или те, кто превратил старую машину в денежный тайник, не вернулись за своими долларами.

Варвара Петровна захлопнула автомобильную дверцу и сделала сначала один осторожный шаг в сторону от «Москвича», потом второй и третий. Поврежденная нога побаливала, но несильно, идти было можно. Подобрав с земли подходящую крепкую палку, она приладила ее как костыль и зашагала увереннее.

Примечательно, что простая и здравая мысль вернуть на место подозрительные доллары ее даже не посетила!

Две тысячи неизвестно чьих американских денег медленно, но верно удалялись от мертвого «Москвича».

Направление движения Варвара Петровна не выбирала специально, просто пошла наугад, обходя непроходимые заросли колючек и поваленные деревья. Возможно, ее вела интуиция или то загадочное чутье, которое позволяет обходиться без лоций и маяков странствующим в океане рыбам и черепахам. Когда тучи неожиданно рассеялись и в небе осветительной ракетой повисла полная луна, Варвара Петровна с радостным удивлением поняла, что знает, где находится!

Угольно-черные стволы деревьев по курсу ее движения были четко прорисованы на дымчато-сером фоне тумана, поднимающегося из оврага. Варвара Петровна сделала еще несколько шагов и оказалась на косогоре, с которого белым днем в ясную погоду должен был открываться захватывающий вид на Бурково. Дома и домишки, выстроившиеся полукругом, с двух сторон обегали подобие мыса, на котором в компании могучих дубов гордо высилась и сама Варвара Петровна.

– Значит, мы с Дюшей не к шоссе шли, а совсем наоборот, вдоль Бурки плутали! – сообразила она, вспомнив местную топографию.

Она с тоской посмотрела на редкие огни ночного поселка. Не будь у нее повреждена нога, Варвара Петровна спустилась бы в овраг, перешла русло пересохшей речки, поднялась по откосу с другой стороны и оказалась бы посередине Буркова, в самой цивилизованной его части – у дома банкира, который врезал в свой забор банкомат и наверняка озаботился телефонизировать домовладение. Она могла бы вежливо попросить помощи, и банкир – культурный все-таки человек, не какой-нибудь колхозный сторож с берданкой! – с пониманием отнесся бы к беде заплутавшей хворой писательницы и пустил бы ее к телефону…

Варвара Петровна сокрушенно вздохнула и крепче оперлась на клюку. В настоящем ее состоянии скакать по долинам и по взгорьям она не могла, так что короткому прямому пути приходилось вынужденно предпочесть длинный окольный.

– Ничего, дойду как-нибудь! Посижу немного, чуток передохну – и тронусь в путь, – утешила она сама себя и огляделась в поисках пенька, на который можно было бы присесть.

Ничего подходящего ей на глаза не попалось, зато ищущий взгляд зацепился за поблескивающую в лунном свете наклонную прямую.

Варвара Петровна прищурилась, широко шагнула вперед и остановилась перед туго натянутой веревкой. Одним концом капроновый шнур крепился к колышку, глубоко вбитому в землю, другим – к брезентовому полотнищу одноместной туристической палатки.

Маленькая и невысокая палатка напоминала малогабаритную собачью конуру редкого для песьих апартаментов яично-желтого цвета. В наглухо зашторенной матерчатой двери тускло светилось сетчатое окошко, за которым изумленная Варвара Петровна увидела чье-то бледное лицо. Судя по всему, обитатель скромного жилища в свою очередь наблюдал за незнакомкой, появившейся из леса.

Варвара Петровна решила продемонстрировать хорошие манеры.

– Добрый вечер! Как поживаете? – оживленным тоном светски поинтересовалась она. – Ночь-то какая чудесная – залюбуешься!

Показывая, как она любуется чудесной ночью, Варвара Петровна широко развела руки, запрокинула голову и глубоко, полной грудью вдохнула сырой ночной воздух, в результате чего закашлялась, зашаталась, потеряла равновесие и шумно рухнула в кусты.

В палатке кто-то завозился, и в сетчатое окошко уперся раструб фонаря. Плотный луч бело-синего света пронзил помятые кусты и нашел опрокинутую физиономию Варвары Петровны. Она подавила ругательство, изобразила улыбку и как ни в чем не бывало продолжила спонтанный монолог восторженной любительницы одиноких ночных прогулок:

– Хорошо тут, тихо! Птички не поют – спят, наверное! Мышки не пищат, дятлы не долбят, все дрыхнут, прямо как на кладбище! – в голосе восторженной любительницы одиноких ночных прогулок отчетливо прорезались слезливые ноты.

– Вы кто?! – испуганно спросил хриплый голос неопределенного возраста и неясной половой принадлежности.

– Я писательница, – ответила Варвара Петровна так легко, как будто это все объясняло. Как будто для мастеров художественного слова это норма жизни – блуждать осенней ночью по сырым лесам! – Бася Кузнецова меня зовут, я пишу мистические романы, – ну, знаете, про разных там призраков, вампиров и оборотней.

– С натуры?! – испугались в палатке.

– С натуры? – переспросила Варвара Петровна и задумалась.

С некоторых из ее знакомых действительно можно было писать кровососущих монстров, не особенно напрягая фантазию. К примеру, старая приятельница Лалочка Шкандыбанцева, перманентно занятая выяснением выгодного курса обмена очередного мужа на нового, побогаче, – чем не ведьма-вурдалачиха? С полгода назад в шестой раз замуж вышла и уже жалуется, что снова промахнулась, не на того напала! Милицейский генерал ей уже не гож, теперь олигарха подавай!

– С натуры – это мысль! – молвила Варвара Петровна.

Мысли писательницы мгновенно переключились на творчество. Она уже успела вообразить Лалу Шкандыбанцеву, крадущуюся под сенью дубов к заповедной лопуховой поляне за травами для приворотного зелья, которое она собиралась подмешать олигарху в суп с трюфелями.

– Кривой нож в руке ведьмы со свистом расслаивает ночной туман, фиолетовые губы зловеще кривятся, а мелированные космы вздыбились и в свете полной луны сияют зеленым! – скороговоркой произнесла Варвара Петровна, описывая свое видение.

– Кто это?! – в палатке откровенно запаниковали и спешно восстановили светомаскировку, – фонарь погас, стало темно.

– Это Лала Шкандыбанцева, – машинально ответила Варвара Петровна, поморгав, как сова.

– Она с вами? Чего вам надо? – тоненько и жалобно спросили из сгустка темноты, в который превратилась обесточенная палатка.

– Нет, она сама по себе, – покачала головой писательница, немного обидевшись, что ее записали в одну компанию с ведьмой-вурдалачихой. – Я тут нынче одна гуляю. Воздухом дышу и вообще…

Тут ей надоело притворяться лирической дурочкой и нести разный бред о ночных прогулках на свежем воздухе, и она честно призналась:

– Я заблудилась. Хотела через лес к шоссе пройти, но сбилась с дороги и ногу подвернула.

– До шоссе отсюда далеко, – осторожно ответили из палатки. – Тут, за оврагом, поселок есть – Бурково называется.

– Я знаю, у нас там дача, – устало молвила Варвара Петровна. Она уже решила оставить боязливого обитателя палатки в покое и ковылять своим путем. – Может, знаете, – у лопуховой поляны, на самом краю поселка.

– Это где Инна живет? – неожиданно повеселел хриплый голос. – И ее брат, как его… Казимир?

– Это мои дети! Вы с ними знакомы? – удивилась писательница.

– Виделись!

Палатка снова озарилась светом, брезентовая дверь открылась. Варвара Петровна поняла, что прошла проверку.

– Пароль – «Инна и Казимир»! – усмехнувшись, пробормотала она.

И, согнувшись, полезла в гостеприимно распахнутую палатку.

Глава 6

– И каково это – заживо упаковаться в пластиковый мешок? – шепотом поинтересовался у меня бессердечный Зяма, намекая на полиэтиленовый плащ-мешок, который я затолкала в помойное ведро, едва ворвавшись в квартиру.

– Попробуй – узнаешь, – беззлобно ответила я в паузе между шумными всхлипами.

Я не плакала, а жадно хлебала какое-то горячее варево, спроворенное папулей, – то ли уху по-чукотски, то ли шурпу по-узбекски, я не вникла. Да и не интересовало меня в данный момент название блюда. Миска была полной, суп вкусным, а что еще нужно голодному человеку для полного счастья?

– Водки налить? – словно подслушав мои мысли, спросил Зяма. – Самое то, чтобы согреться и сбросить усталость!

– Сбросить усталость? – недоверчиво повторила я, зябко поведя плечами, на которых лежал шерстяной плед. – Не, столько я не выпью! Хотя… Наливай!

Братишка сгонял в гостиную, позвенел стеклом в баре и принес две стопки, полные до краев.

– Что-то я тоже притомился, – объяснил он, поймав мой насмешливый взгляд. – Целый день то допросы, то расспросы!

– Бойцы, не напивайтесь! – пробегая мимо, предупредил папуля.

Он метался между кухней, где сидели мы с Зямой, и комнатами: готовил спасательную экспедицию за мамулей.

Я отставила рюмку и снова заработала ложкой. Раз папуля называет нас с Зямой бойцами, значит, он принял командование на себя, а командир наш полковник справедливый, но стро-огий!

– Еще харчо? – коротко глянув в мою опустевшую миску, мимоходом спросил он.

Я удовлетворенно кивнула своим мыслям: вот и узнала, чем я питалась, оказывается, это был суп-харчо! Папуля принял мой кивок за знак согласия на добавку и потянулся черпаком к кастрюле.

– Нет, спасибо, не надо харчо! – поспешила сказать я.

– Не беспокойся, пап, Индюха на марше сухим пайком догонится! – съязвил Зяма.

Упоминание о сухом пайке заставило меня вспомнить о мамуле, которую я оставила куковать в «Москвиче» с очень сухим и в высшей степени скудным пайком – одной сухой баранкой в кармане. Я тут же вообразила, как она грызет эту сушку, держа ее двумя руками – точь-в-точь как маленький мышонок с глазками-бусинками, и бусинки, то есть глаза, у нее мокрые, заплаканные, а вокруг – непроглядный мрак, ночь, непролазная лесная глухомань… Я и сама едва не прослезилась.

– Может, нам носилки взять? – подумала я вслух. – Или мы ее на руках дотащим, как ты думаешь?

Я обращалась к Зяме. Он поскреб руну, образованную на его щеке художественно пробритой щетиной, и сказал:

– Я думаю, надо будет на руках тащить. Ясно же, что пешком пойдем, машину придется на шоссе оставить – у нашего «Форда» посадка низкая, он по заросшей лесной колее нипочем не пройдет.

– Да там никакая машина не пройдет, – с сожалением сказала я. – Легковая, во всяком случае. Вот тяжелый грузовик, думаю, пробился бы.

– Ничего, танк пройдет! – со знанием дела пообещал папуля.

Он отложил черпак и взялся за телефон.

– Та-анк? – протянул Зяма.

Мы с братом переглянулись.

– А ты вообще кому звонишь? – запоздало поинтересовалась я.

– Старым друзьям, – уклончиво ответил папуля.

Я кивнула и ухмыльнулась. Старых друзей у папули немного, но они сплошь золотые мужики, свято чтящие законы боевого братства. Если надо, всегда придут на помощь – и словом, и делом, и танком!

– Никогда еще не катался на танке! – как мальчишка, обрадовался Зяма. – Папуль, а ты устроишь, чтобы мне дали порулить?

Папа строго посмотрел на него и вышел в коридор, плечом прижимая трубку к уху. Его разговора со старыми друзьями мы не услышали, узнали только результаты беседы. К сожалению, нынче вечером свободных танков не было. Завтра – пожалуйста, а сегодня – увы! Нынче пункт проката танков ничем не мог нам помочь.

– До завтра ждать нельзя, – сказал папуля.

– Никак нельзя! – поддакнула я, усилием воли отогнав видение мамули, похожей на жалобную мышку.

– Плохо, что у мамули нет при себе ни еды, ни воды, – вздохнул Зяма. – Иначе вполне можно было бы дождаться свободного танка. «Москвич» тот, как я понимаю, неплохое укрытие, столько лет в лесу простоял и до завтра никуда не денется…

Братец замолчал и замер с разинутым ртом. Сначала я подумала, что его парализовало от сознания крамольности высказанной мысли – виданное ли дело, сын готов оставить родную маму в диком лесу!

– Совести у тебя, Зямка, нету! – укорила его я. – Небось когда ты в третьем классе катался по озеру на коньках и под лед провалился, мама с папой тебя сразу спасать полезли! Не ждали свободного ледокола!

Зяма на мои слова никак не отреагировал. Тогда я поняла, что он не просто так окаменел – его какая-то очень интересная мысль посетила. Оставалось надеяться, что эта мысль не уйдет бесследно и мы узнаем о ее сути, когда Зяма отомрет.

– Петя Плошкин! – очнувшись, выдохнул брат.

Он заблестел глазами, вскочил с табурета и побежал в прихожую к телефону.

– Ну, конечно, Петя Плошкин! – просветлев лицом, повторил папуля.

Он тоже заблестел глазами и убежал следом за Зямой.

– Петя Плошкин? – с недоумением повторила я. – А кто такой Петя Плошкин?

Мне пришло в голову, что неведомым мне Петром Плошкиным вполне может называться какая-нибудь бронетехника. Как танк «Климент Ворошилов», сокращенно «КВ»!

Я ошиблась, Петр Плошкин оказался человеком. Если у него и было некоторое сходство с тяжелой военной техникой, то не с танком, а с вертолетом: Плошкин оказался изумительно похож на Карлсона, каким его нарисовали авторы популярного отечественного мультфильма.

У Пети были волосы щеткой, нос баклажаном, щеки булками, брови домиком и маленькие голубые глазки, яркие и лаково блестящие, как незабудки на палехской миниатюре. Ростом Петя был мне по грудь, но это нисколько не мешало ему держаться так, что мне с первой минуты знакомства стало ясно: вот мужчина в самом расцвете сил!

– И как только они посмели скрывать от меня такую прелесть! – сердился Петя на папу и Зяму, кося на меня выпуклым лазоревым глазом прожженного хитрована.

Вторым глазом кокетливый Плошкин, которого я мысленно окрестила «Петя Карлсон», смотрел на дорогу. В его щегольской «Тойоте» мы мчали на девятый километр пригородной трассы, где меня ввечеру подобрал добрый дед на мотоцикле. Петино скоростное авто, в котором я была за штурмана, возглавляло небольшую автоколонну. За «Тойотой» шел наш семейный «Форд», а в кильватере, угрожающе рыча, двигался зверовидный грузовик – помесь эвакуатора и тягача.

Оказывается, папуля и Зяма уже неоднократно прибегали к услугам Петиной фирмы с прелестным сказочным названием «Конек-Горбунок». Если моим милым родственникам случалась выпить лишку, находясь за рулем, они звонили другу Пете и вызывали эвакуатор. «Форд» милым делом ехал на платформе, при этом его поддатый водитель оставался в своей машине и ничем не рисковал при встрече с гаишниками!

Впрочем, данная услуга носила эксклюзивный характер – только для членов нашей семьи, так как господин Плошкин был чем-то здорово обязан папуле. Вообще-то Петин бизнес состоял в содержании спецавтостоянки.

– И не только! – воздев пальчик, похожий на маленькую сосиску, сообщил мне Петя. – Еще мы занимаемся авторециклингом, то есть сбором и вторичной переработкой брошенного транспорта.

– Ага! – сказала я. Наконец-то мне стало понятно, почему я мчу сквозь ночь в компании кокетливого Карлсона! – Вы хотите забрать в переработку тот старый «Москвич»?

– А вы хотите забрать домой свою матушку! – засмеялся Петя. – Каждому свое, и все довольны!

Я помялась немного, но сочла правильным честно предупредить доброго человека:

– Боюсь, вы ничего на том «Москвиче» не заработаете! Видели бы вы эту заезженную клячу!

– Ах, милая Инночка! Вы просто не знаете, о чем говорите! – Карлсон всплеснул пухлой ручкой и прочитал целую лекцию.

Я узнала, что ободранный ржавеющий автомобильный скелет – это настоящий кладезь «полезных ископаемых»: он содержит металлы, пластмассу, резину, дерево, картон, стекло, текстиль, керамику, и всем этим добром умный человек может грамотно распорядиться к собственной пользе. Покрышки идут в переработку, текстиль и пластик – в утиль, металл сдается фирме-приемщику, а ликвидные запасные части реализуются через комиссионный магазин.

– Двери и капот можно продать рублей по триста, если они не ржавые и не дырявые, неплохо также продаются редукторы задних мостов и коробки передач. В целом один мертвый «Москвич» или «жигуль» может еще принести около тысячи рублей только за счет запчастей! – доверительно поведал мне Петя. – Но даже если этот ваш «четыреста двенадцатый» сам по себе гроша ломаного не стоит, вы не волнуйтесь, я внакладе не останусь: мне за утилизацию каждого брошенного легкового автомобиля из городского бюджета денежку платят! И еще льготы дают за общественно полезную деятельность: я за аренду земли плачу в десять раз меньше, чем другие владельцы стоянок! По сути, авторециклинг – это моя крыша!

Карлсон весело захохотал, я тоже улыбнулась и посмотрела на своего собеседника с симпатией и уважением. Вот, умеют же люди устраиваться! Такой с виду простецкий парниша в штанишках с моторчиком, а построил себе перспективнейший бизнес на голом месте! Буквально на проржавевших костях заезженных автомобильных кляч! Карлсон, который живет «под крышей»!

Так, улыбаясь и похохатывая, вполне довольные друг другом, мы прибыли в расчетную точку. Мне еще пришлось немного побегать по мокрым кустам на обочине в поисках той рябинки, ствол которой я щедро залакировала алой эмалью для ногтей, но три автомобиля подсвечивали мне фарами, так что процесс не затянулся.

– Отсюда – туда! – приобняв сигнальную рябинку, свободной рукой я наметила направление движения через лес.

– Вижу, вижу, тут добрая просека осталась! – заметил водитель эвакуатора, рослый парняга, которого Петя Карлсон по-свойски кликал Малышом. – Ну, кто со мной?

В кабину грузовика забрались папа и Зяма. Меня они, оказывается, решили оставить в компании Карлсона сторожить машины на шоссе! Разумеется, я возроптала и потребовала, чтобы мне тоже выделили место в спасательном транспорте – хоть в кабине, хоть в кузове!

Пришлось папуле принять дочурку себе на колени. Ему давненько не приходилось держать меня на ручках!

– Тяжелая ты, Дюша, стала! – ворчал папуля всякий раз, когда колесо машины попадало в выбоину и я вынужденно подпрыгивала, заставляя папулины коленные чашечки дребезжать.

Могучий грузовик пер по заросшей колее с хорошей скоростью. Не прошло и десяти минут, как мы с ветерком подкатили к замшелому «Москвичу».

– Едва не протаранили машинку! – вовремя ударив по тормозам, заметил Малыш.

Зяма, папуля и я уже высыпались из машины. Папа первым добежал до «москвичонка» и затряс автомобильную дверцу.

– Подсвети! – скомандовала я Зяме, который был вооружен фонариком. – Может, мамуля там уснула?

– Или ей плохо стало! – сказал брат. – Что-то не вижу я никого, уж не на пол ли она свалилась? Держи фонарь!

В четыре руки папуля и Зяма выворотили левую заднюю дверцу с корнем. Я посветила в салон – там было пусто.

– Не понял! – Зяма почесал в затылке. – Где же она?

– Неужели и в самом деле приходили голодные дикие звери? – Я содрогнулась, вспомнив, что против волков и медведей маменька была вооружена только лазерной указкой.

– Что, звери слопали мамулю целиком, с башмаками и сумкой, а потом закрыли двери и ушли? – недоверчиво спросил братец. – Не верю! Особенно насчет закрытых дверей сомневаюсь.

– Бася ушла туда! – оборвал нашу бестолковую дискуссию папуля, успевший осмотреть подступы к «Москвичу» на предмет мамулиных следов. – Она прихрамывала и опиралась на палку.

– И куда только эту хромоножку черти понесли! – выругалась я. – Сказано же было сидеть на месте и ждать помощи!

– Ты мамулю не знаешь? – вздохнул Зяма. – Ночь, лес, луна в полнеба – разве ж она усидит на месте!

Я согласно кивнула. Наша великая писательница обожает гулять поздним вечером, говорит, что ночью ей легче встретить свою музу. Поскольку мы живем в городе, в благоустроенном микрорайоне, обычно мамуля совершает ночной променад во дворе. Должно быть, ей показалось заманчивым организовать романтическое свидание с музой – вдохновительницей ужастиков и кошмаров – на лоне природы!

– Так я забираю этот железный бункер? – спросил Малыш, гулко хлопнув ладонью по крыше «Москвича».

– Конечно! – папуля, успевший уже уйти за кусты, в обход которых тянулись мамулины следы, высунулся из-за дерева: – Помощь нужна?

– У меня техника! – Малыш кивнул на свой тягач. – Сам справлюсь!

– Ну, всего вам доброго, – сказал Зяма, ныряя в кусты.

– Спасибо! – уже издали крикнула я.

– Дюха, не отставай и не ори! – братец дернул меня за руку. – Не хватало еще, чтобы дикие звери все-таки сбежались на твои крики!

– Как сбегутся, так и разбегутся! – пообещала я. – Ты разве забыл, как я умею визжать, если надо?

– Надеюсь, повод тебе не представится, – проворчал братец.

Мы замолчали и поспешили вдогонку за папулей, который шел по следу с уверенностью пограничной собаки.

Очевидно, это был не тот случай, когда джентльмены вежливо пропускают даму вперед, потому что ни папуля, ни Зяма не спешили уступить мне дорогу. Они так быстро шагали, что я с трудом за ними поспевала. Боюсь, на лесных колючках осталось немало клочков моей одежды!

– Оп-ля! – Зяма с радостным возгласом остановился.

Не успев притормозить, я с разбегу врезалась в его широкую спину и едва не свалила брата с обрыва.

– Ну, ты, партизанка! Я не поезд, чтобы пускать меня под откос! – сердито бросил мне Зяма.

– Извини, – коротко ответила я. – Где это мы?

– «Где это мы»! – передразнил меня братец. – Глаза разуй! Позади лес, впереди деревня, внизу свалка – где мы, как ты думаешь?

– В Буркове? – я искренне удивилась.

Стоило полночи бегать по лесу, чтобы оказаться там же, откуда я начала свой путь!

– Значит, мамуля, вернулась на нашу дачу! – облегченно выдохнула я.

– Э, нет! – напряженным голосом сказал папуля, бесшумно выступив из-за дерева.

Он пятился к нам, а взгляд его был прикован к чему-то впереди.

– На дачу она не вернулась! – заявил наш следопыт. – Она там!

– Где? – мы с Зямой одинаково вытянули шеи.

– В палатке! – с невыразимой горечью в голосе ответил он. – Ах, Бася, Бася…

Его трагические интонации мне очень не понравились. Наш папуля – образцовый муж – после тридцати с лишним лет брака по-прежнему горячо любит мамулю и яростно ее ревнует.

– Спокойно! – Зяма, смекнувший, что к чему, схватил папу за руку. – Успокойся и объясни толком. Там стоит какая-то палатка, и наша мамуля, по-твоему, находится в ней?

– Увы мне! – ничуть не успокоившись, вскричал папуля.

– Да никакое не «увы»! – вмешалась я. – Ну, стоит палатка! Ну, сидит в ней мамуля! Ну, и что с того?

– А если не сидит? – саркастически спросил ревнивец, понизив голос до зловещего шепота. – Если она там… лежит?!

– Очень может быть, что и лежит! – хладнокровно кивнула я. – Лежит и плачет, с мокрым компрессом на вывихнутой ноге, усталая, разбитая и страдающая от отсутствия у ее ложа родных и близких!

– Ты думаешь, плачет? – папуля устыдился и немедленно отмяк. – Тогда чего ж мы тут стоим? Пойдемте скорее к ее ложу!

– Пойдемте! – согласилась я. К палатке, которая породила бурю эмоций, мы подошли шеренгой по три: и Зяма, и я сама крепко держали родителя за руки – так, на всякий случай.

– Подсвети! – велел мне папа, придвинув хмурое лицо к сетчатому окошку палатки.

– Может, не надо? – зашептала я. – Разбудим людей, напугаем! Давайте сначала постучим!

– Тук, тук, тук! – громко воззвал Зяма. – Кто в теремочке живет?

В палатке завозились, брезентовые стены затряслись, окошко изнутри озарилось светом.

– Кто там? – испуганно спросил чей-то хриплый голос.

– А ты кто такой?! – взревел папуля, враз потеряв терпение. Он стряхнул нас с Зямой и заорал: – Бася, открой!

– Мамуля, это мы! – закричала я, тщетно пытаясь помешать папуле кромсать шнуровку брезентовой двери перочинным ножом.

– Открывайте, а то хуже будет! – ревел он, опасно фехтуя режущим орудием.

Капроновая шнуровка против стального швейцарского ножа не продержалась и тридцати секунд. Раскромсав веревочно-тряпичную заградительную систему, папуля полез в палатку, как фокстерьер в лисью нору.

– Ой, Боря! – пискнула мамуля.

– Что это значит, Варвара?! – заревел наш Отелло. – Кто этот парень и почему вы с ним лежите под одним одеялом?!

– Просто потому, Боря, что второго одеяла у нас нет! Если ты замерз, забирайся к нам, третьим будешь! – мамуля беззаботно засмеялась, демонстрируя потрясающую находчивость и редкую выдержку.

Кто-кто, а она-то знает, как успокоить нашего папу! Как человек военный, он ценит логику и трезвый расчет. Кроме того, в отличие от многих других военных, у папули есть чувство юмора, и против хорошей шутки он бессилен.

– Как я рада, что вы меня нашли! – продолжала щебетать мудрая мамуля. – Как вы узнали, где я? Это просто чудо!

– Наш зоркий папуля безошибочно нашел твои следы! – пояснил Зяма.

– Боренька, ты мой Натти Бумпо! – мамуля с восторгом посмотрела на мужа.

– Кто? – спросил парень, кутающийся в одеяло.

– Натаниэль Бумпо – Соколиный Глаз, друг Чингачгука, лучший следопыт североамериканских лесов, – скороговоркой пояснила я.

– Я старался, – пробормотал польщенный папа.

Стало ясно, что Отелло уже укрощен и не представляет опасности для общества. Однако, переборов варварскую ревность, папуля не избавился от нормального человеческого любопытства.

– И все-таки мне не ответили – это кто такой? – неласково спросил он, кивнув на парня в одеяле.

– Это Пашенька Ситников, очень милый мальчик, – сказала мамуля покровительственным тоном с легким сюсюканьем.

Если бы я не видела мальчика, о котором она говорит, своими глазами, то подумала бы, что ребенку года два, не больше!

– Привет, Поль! – насмешливо сказала я, узнав знакомого. – Ты, оказывается, турист?

– Привет, Инна, здравствуйте, Казимир! – немного смущенно ответил Паша-Поль. – Я не совсем турист, я тут скорее в экспедиции.

– За кем или за чем? – поинтересовалась я.

– За ними! – Паша протянул ко мне руки и с его ладоней, как с трамплина, прямо мне на грудь сигануло что-то темное, хвостатое, извивающееся!

– Дюха, спокойно! – гаркнул Зяма.

Как же, спокойно! Скосив глаза на мерзкую тварь, вцепившуюся в мою кофту, я открыла рот и заверещала, как пожарная сигнализация.

Зямины надежды на то, что мне не представится случай для показательного визга, не сбылись. Я завопила так, что сама оглохла, и зажмурилась так плотно, что ослепла. Дальше в моей памяти образовался небольшой провал – стыдно признаться, но я пошло грохнулась в обморок!

Глава 7

Темнота была теплой и пахла дымом и вкусной едой. Я почувствовала, что успела проголодаться, и открыла рот – пока не для приема пищи, а только чтобы спросить:

– Где я?

– Вот и Дюшенька снова с нами! – обрадованно сказала темнота голосом мамули.

– Лучше спроси: не где ты, а кто ты! – ворчливо посоветовал Зяма. – И тогда я отвечу: ты, Индюха, саботажница и уклонистка!

– Почему это?

– Потому что только саботажницы и уклонистки шмякаются без сознания в разгар спасательной операции! – объяснил он. – Мало нам было одной нетранспортабельной мамули, так теперь еще тебя на ручках таскать! Фигушки! Не дождешься!

– Вижу, так и не дождалась! – вяло съязвила я. – Похоже, что мы все еще в лесу?

Я села и мутным взором обвела лица, сгруппировавшиеся полукругом. Так, тут и мамуля, и папуля, и Зяма, и странный юноша Поль… Вроде был с нами кто-то еще?

Я напряглась, припомнила темную шуструю тварь, которая напала на меня в палатке с подачи Поля, и снова завизжала.

– Ну, вот, опять! – возмутился Зяма. – Истеричка! Не вздумай снова хлопнуться замертво, второй раз мы не станем приводить тебя в чувство! Будешь валяться, как бревно, и пропустишь завтрак!

– Завтрак? – услышав волшебное слово, я перестала визжать.

– Ну не ужин же? Время уже за полночь, значит, наша трапеза будет завтраком! – рассудил братец.

– На завтрак будет хлебный батон, фаршированный консервированной ветчиной и зеленым горошком и запеченный в золе, – важно сказал папуля, аккуратно раскапывая палочкой догоревший костер. – Думаю, это будет вкусно. Я назову это блюдо «Завтрак спасателя».

– А что, вы кого-нибудь уже спасли? – заинтересовалась я. – Я имею в виду, пока я временно была не в материале?

– А как же! Мне, например, наложили тугую повязку на ногу, – ответила мамуля, проворно накрывая траву бумажной скатеркой. – И еще дали бутерброд, чем спасли от голодной смерти.

Я с удивлением увидела на импровизированном столе открытые банки со сгущенкой и кабачковой икрой, россыпь помидоров и большой термос.

– Мамуля неплохо передвигается с костылем. Если бы не ты, мы бы уже были на даче, – попенял мне Зяма.

– Ничего, небольшая передышка нам всем пойдет на пользу, – миролюбиво заметила та. – Заодно и подкрепимся, я лично очень проголодалась. Счастье, что у Пашеньки такие знатные запасы провианта!

Я с трудом оторвала взгляд от аппетитного батона, который папуля извлек из обуглившегося листа лопуха, и посмотрела на Поля.

Он сидел, уперев локти в колени и положив подбородок в сложенные чашкой ладони, и рассматривал наше святое семейство: папулю, деловито разбирающего на порции фаршированный батон, мамулю, разливающую по бумажным стаканчикам горячий чай, вредничающего Зяму и ничего не делающую меня. Юное лицо Поля имело то восторженно-умиленное выражение, с которым наблюдают за резвыми шалунами-правнуками убеленные сединами старички. Я вспомнила, что парнишка живет с мачехой-стервой, и поняла, как остро он тоскует по нормальной семейной жизни.

– Что ты тут делал совсем один? – сочувственно спросила я его. – Признавайся, небось из дому сбежал?

Папуля поднял голову и внимательно посмотрел на парнишку. У мамули лицо вытянулось, как огурец.

– Вроде того, – неохотно ответил Поль.

– Надин с Анатолем достали? – проявила понятливость я.

– Да замучили! – парень рассердился. – Того не делай, туда не ходи, это не трогай! А я уже полноправный гражданин, у меня и паспорт есть!

– Неполноправный, – тихо сказала мамуля. – До восемнадцати лет ты под опекой мачехи и не можешь распоряжаться папиным наследством.

– Вижу, вы неплохо знакомы! – заметил папуля, переведя острый взор с Поля на меня, а потом на супругу.

Заодно он выдал нам по дымящемуся куску батона.

– В общих чертах мы в курсе Пашиной проблемы, – подтвердила мамуля, с удовольствием понюхав еду. – Вчера мы с Дюшей по случаю познакомились с его мачехой и не пришли от нее в восторг.

Поль хмыкнул:

– Это еще мягко сказано! Надин – просто монстр!

– Кстати о монстрах! – я быстро огляделась и подобрала ноги. – Что за чудовище прыгнуло на меня в палатке?

– Кто-то из новеньких, они у меня еще безымянные! – ответил Поль, протягивая руку в темноту. Пошарив там, он поставил передо мной дырчатую пластмассовую корзину с крышкой и ручками для переноски. – Вот, глядите! По-моему, они очень симпатичные!

– Определенно, у нас с тобой разные вкусы, – пробормотала я, с неприязнью рассматривая снующую в ящике живность. – Это кто такие? Тритоны, что ли?

– Это ящерицы! – вскричал Поль таким тоном, словно мое предположение оскорбило его в лучших чувствах.

– Ящерицы маленькие и другого цвета! – возразила я. – Они серо-коричневые, а эти… – Я поискала слово помягче, но не нашла: – Твари зеленые и здоровенные, как крокодилы!

– Роскошные экземпляры! – с нежностью сказал Поль. – Какой-то особый вид, я таких нигде больше не видел, только здесь, в лесу. Они отличаются нежно-зеленым цветом и необычной величиной, среднестатистическая взрослая особь, по моим наблюдениям, около двадцати сантиметров в длину. А мой Паха вообще гигант: тридцать один сантиметр от носа до кончика хвоста и восемь в гребне!

– У него еще и гребень есть? – опасливо переспросила мамуля, тоже подобрав ноги.

– Вижу, вы серьезно занимаетесь ящерицами! – уважительно заметил папа. – Это очень…

– Паха? – услышав знакомое имя, я бесцеремонно перебила родителя. – Это тот, который Пахицефалозавр?

– Кх… кхто-о?! – Зяма, успевший набить рот едой, подавился хлебным мякишем.

– Мой любимец, – с гордостью ответил Поль. – Надеюсь, он будет замечательным производителем!

– Производителем чего? – непонятливо переспросила мамуля.

– Себе подобных, конечно же!

Я нервно захохотала. С кем это суперящерец Паха будет делать себе подобных, если, по словам Надин и Анатоля, слишком живо интересуется человеческими постелями? Рептилия-извращенец!

Поль, словно угадав нелестное мнение о своем любимце, посмотрел на меня с укором.

– Слушай, Пашка, может, ты расскажешь нам все толком? – прокашлявшись, сердито спросил Зяма. – А то я что-то немного запутался в твоих нежно-зеленых лесных крокодилах и производительных ящерицах с гигантскими гребнями!

– В принципе я тоже не прочь послушать, – сказал папуля, с беспокойством посмотрев на супругу, запихивающую в рот хлебный кус такой величины, что хватило бы и крокодилу, и динозавру. – Но только если рассказ не испортит нам аппетита!

– Не испортит! – прошамкала та.

– Давай, пацан! – кивнул Зяма Полю.

И он выдал такой текст, что мы заслушались, даже мамуля перестала жевать, замерев с открытым ртом.

Паша Ситников еще в раннем детстве определился с выбором четвероногого друга. Кому-то нравились собаки, кому-то кошки, мышки или попугайчики, а Паша раз и навсегда влюбился в ящеров. Посмотрел голливудское кино про динозавров – и началось!

Добрые родители не подавляли интерес ребенка к вымершим животным и по его просьбе с готовностью покупали книжки с картинками, атласы, игрушечные фигурки ящеров и заводных динозавров. Маленький Паша в своем альбоме по памяти рисовал диплодоков и тиранозавров, словно с натуры, и трудные названия «паразауролоф» и «пахицефалозавр» выговаривал так же легко, как «мама» и «папа».

С возрастом Пашина страсть приобрела прикладное значение.

– Знаете, какие это были гиганты? – с жаром повествовал юный динозавролюб. – Самый крупный – сейсмозавр – весил около ста тонн, при этом большая часть его веса приходилась на хвост! А что такое хвост динозавра, вы представляете себе? Это же не только орган равновесия!

– Кролики – это не только ценный мех, но и два-три килограмма диетического сала, – пробормотал Зяма.

– Хвост динозавра – это мясо! – воскликнул Поль, кивком поблагодарив его за подсказку.

– Ничего себе! – потрясенно выдохнул папуля.

Прослушав сагу о мясных гигантах, он прищурился и мечтательно улыбнулся. Не иначе, вообразил себе бескрайнюю отбивную из многотонного хвоста вымершего ящера.

– Филе диплодока в собственном соку! – ехидно прошептала мамуля, подтолкнув меня локтем.

– В таком контексте мне по-настоящему жаль, что динозавры вымерли, – сказала я, тактично смягчив ее язвительный тон до легкой насмешки. – Для страдающих от сезонной бескормицы народов Африки и Азии ящеровые фермы стали бы настоящим спасением!

– Вот именно! – с жаром вскричал Поль. – Именно поэтому я начал разводить ящериц.

– Ну, Пашка, это же несерьезно! – скривился Зяма. – Ящерицы не динозавры, они крошечные, и хвостики у них малюсенькие, голодному африканскому мужику на один зуб!

– Я все продумал, – заявил Поль. – Вот, послушайте.

Ящерицы заинтересовали Пашу не только своим кровным родством с вымершими динозаврами, но и уникальной для животного мира особенностью регенерировать утраченный фрагмент организма. Паша прикинул: если вывести достаточно крупных – хотя бы с кошку – ящериц, устроить целую ферму и регулярно изымать у чистопородных рептилий их отрывные хвостики, можно и племенное стадо в целости сохранить, и постоянно снимать приличный урожай хвостового мяса. Весьма эффективный и гуманный способ снабдить народы земли полноценной белковой пищей!

– Вот это, я понимаю, мечта у человека! – вскричал впечатленный Зяма. – До отвала накормить голодающее человечество питательными мясными хвостами! Молодец, Пашка! Не то что некоторые – только и мечтают об итальянских сапогах с опушкой и мексиканских пончо с бахромой!

– На себя посмотри! – поймала я камень, полетевший в мой огород, и швырнула его обратно. – Кто второй год ноет: хочу новую машину, хочу новую машину!

– Так ты, детка, на сафари сюда выбрался? – с умилением спросила у Поля мамуля, проигнорировав очередную пикировку своих родных деток. – Хотел особо крупных зверушек наловить для своей ящеровой фермы?

– Особо крупные что-то пока не попадаются, – сокрушенно ответил он, заглянув в свой дырчатый ящик. – Так, мелюзга! Боюсь, Паха на них и смотреть не захочет.

– Паха у нас кавалер с претензиями? – заржал Зяма.

– М-да! – папуля шумно хлопнул себя по коленкам. – Это все очень, очень интересно… А скажи мне, мальчик, твои родные знают, что ты здесь?

– Пока нет, – посуровел враз Поль. – Я вчера вечером убрался, а у Надин как раз гости были, так что моего отсутствия наверняка никто и не заметил. Думаю, меня только завтра хватятся, ближе к обеду.

– Завтра уже наступило, – напомнил папуля. – Ну что ж, картина мне ясна. Предлагаю следующий план действий. Сейчас мы все перебазируемся к нам на дачу и расположимся там. С твоими родственниками я завтра побеседую лично, и они, я уверен, разрешат тебе некоторое время погостить у нас. Ты отдохнешь от них, они – от тебя, и все ящерицы нашей лопуховой поляны будут в твоем полном распоряжении.

Наш полковник – великий стратег, мы приняли предложенный им план единогласно и сразу приступили к его реализации. В серых предрассветных сумерках мы сложили Пашину палатку, упаковали вещи, затоптали догоревший костер и потихоньку-полегоньку тронулись вдоль оврага в сторону нашей дачи. Зяму навьючили узлами, папуля подставил плечо хроменькой мамуле, а юный Поль галантно поддерживал под локоток меня и на ходу объяснял, почему он обосновался со своим брезентовым вигвамом именно на этом месте.

– Тут летом орнитолог гнездился, – рассказывал он. – Славный такой парень, сидел на дереве и вел наблюдение за редкими птицами. Очень удобно он тут устроился, грамотно, как настоящий бойскаут: на дереве дощатый помост соорудил, веревочную лестницу приладил, в земле погребок вырыл и тоже досками его накрыл и еще слоем дерна. Те тушенка и сгущенка, которые мы ели, как раз из его запасов были.

– Большое спасибо запасливому орнитологу! – громко сказала мамуля.

Папуля на секунду оставил ее, чтобы поправить на Зяминой спине сползающий вещмешок. Поль, извинившись передо мной, поспешил предложить посильную помощь.

– Дюша, я должна тебе кое в чем признаться, – проводив его взглядом, заговорщицки шепнула мамуля.

– Ох, мам, избавь меня от шокирующих откровений! – открестилась я. – Я тебя воспитывать не собираюсь, ты у нас девочка взрослая, сама должна понимать, что такое хорошо и что такое плохо.

– Это ты о чем? – нахмурилась она.

– О твоей ночевке в палатке Поля, конечно!

– Дюша, это ерунда! Я хотела сказать тебе вот об этом! – Мамуля свободной от костыля рукой полезла под куртку и вытянула из кармана джинсов небольшой плоский пакет.

– Это что? – Я развернула полиэтилен и ахнула: – Мамуля! Ты взяла за это деньги?! Да еще доллары!

– За что – за это?

– Да за ночевку же, будь она неладна! – Я взмахнула пачкой долларов, как птица крылом. – Ну, ты даешь! Ты знаешь, как это называется? Это называется валютная…

– Замолчи, девчонка! – гаркнула оскорбленная мамуля. – Что ты придумала? Я эти деньги нашла!

– Девочки, вы ссоритесь? – обернулся к нам папуля.

Мы с маменькой изобразили сладенькие улыбочки:

– Нет, что ты!

– Где это ты нашла пачку долларов? Собрала в лесу на денежном дереве? – ехидно зашипела я. – Так я тебе и поверила! Кстати, сколько тут?

– Тут ровно две тысячи долларов! – с расстановкой прошептала она в ответ.

– Две тысячи?! – я осеклась.

– Дошло? – теперь уже язвила мамуля. – Именно две тысячи, неслучайная сумма, правда? Я нашли их на полу в «Москвиче».

– А бриллиантового колье там случайно не было? – поинтересовалась я.

Признаюсь, мне бы очень понравилось, если бы мамуля с возгласом «Оп-ля!» вытянула из-за пазухи нитку сверкающих камней!

– Я искала, но не нашла, было очень темно, – с сожалением сказала она. – Надо будет наведаться к той машине засветло и еще раз хорошенько все обшарить.

– Оп-ля! – огорченно воскликнула я. – К сожалению, этот номер не пройдет! «Москвич» уже забрал Малыш!

– Какой малыш?!

– Тот, который с Карлсоном, – скороговоркой ответила я.

Мамуля посмотрела на меня, как на ненормальную, но сказать ничего не успела.

– Вот и я, – подойдя к нам, сказал папуля. – Как ты, Басенька, не устала? Обопрись на меня и пойдем дальше.

– Плохо дело, – сказала мамуля без видимой связи с его словами.

Она явно продолжала сокрушаться о бриллиантах, которые от нас ускользнули.

– Тебе плохо, дорогая? – встревожился заботливый папа. – Я могу понести тебя на руках!

Не слушая мамулиных слабых возражений, он подхватил ее на руки и с ускорением двинулся вперед.

– Дюха, мы сегодня ночуем во дворе, – вполголоса сказал мне подошедший Зяма.

– С чего это?

– С того, что папе с мамой надо побыть вдвоем, разве ты не понимаешь? Чтобы наладить отношения.

– А, вот ты о чем! – посмотрела я вслед родителям.

Из темноты донесся довольный хохоток папули. Мамуля, покачиваясь в такт шагам супруга на его крепких руках, игриво болтала ножками и заливисто смеялась. По мне, так они уже вполне наладили отношения, хотя явно не прочь были их закрепить.

– Чур, я сплю в гамаке! – быстро сказал Зяма.

– А я, значит, на продавленной раскладушке?

– Или с Пашкой в его палатке!

– Я могу уступить тебе одеяло! – краснея, предложил Поль.

– Нет уж, – я помотала головой. – Замотай лучше в одеяло своих ящеров, чтобы они не разбежались по двору! Клянусь, если твой растленный Паха полезет ко мне на раскладушку, я не пожалею ценное племенное животное и пришибу его тапкой!

Чувствительный Поль обиделся и надолго замолчал. Мы с Зямой тоже больше не разговаривали, сосредоточились, чтобы не поскользнуться на росистой траве.

Солнце еще не выползало из-за зубчатой, как пила, кромки леса, когда наш небольшой караван втянулся в дачную калитку. Быстро и без разговоров мы устроились на ночлег – кто где.

Сразу уснул, кажется, только Зяма. То ли совесть у него была чище, чем у других, то ли нервы крепче. Мамуля с папулей резвились в доме, Поль возился и ворочался в своей палатке, я было задремала, но вскоре снова очнулась, встревоженная глупым сном.

Очевидно, темы прекрасных бриллиантов и противных ящериц равно волновали мое подсознание, потому что сон, который мне привиделся, походил на бредовую версию сказки «Хозяйка Медной горы». Приснились мне большие изумрудно-зеленые ящерицы, целое стадо! Недобро посверкивая глазками, рептилии вереницей тянулись по лесной тропинке, и каждая тварь держала в пасти крупный бриллиант.

Как всякая нормальная девушка, ювелирные украшения я обожаю, а рептилий ненавижу. При виде гадов, распатронивших бриллиантовое колье, меня захлестнули противоречивые чувства, и я проснулась, полная желания надавать вороватым тварям по чешуйчатым лапам и набить драгоценными камнями собственные карманы.

Открыв глаза, я обнаружила, что сверкающие бриллианты имеются только в небе, да и то мелкие и тусклые. Небо уже утратило бархатную черноту, начинался рассвет.

Мне сделалось неуютно. Чего хорошего в ночлеге на свежем воздухе? Лежу я тут, посреди двора, а рядом лес и лопуховые заросли, полные крупных зеленых ящериц… А ну как любимцы Поля прибегут со мной знакомиться? Давеча в палатке я уже имела случай увидеть, какие они общительные, эти родственники Пахи-Пахицефалозавра!

Я вопросительно посмотрела на дом. Окна были темными, но это не означало, что мамуля с папулей уже уснули. Ладно, найду себе другое место.

Выжав из старой раскладушки недовольный скрип, я поднялась, собрала свое легкое ложе, забросила на спину подушку с одеялом и со всем добром переместилась в летнюю кухню, пристроенную к дому.

– Тут и я никому не помешаю, и мне никто не помешает, – приговаривала я, устраивая постель на новом месте.

К сожалению, наружная дверь кухни рассохлась, перекосилась и плохо совпадала с проемом. Как я ни старалась закрыть ее поплотнее, между косяком и дверью осталась большая щель, в которую запросто могла пролезть какая-нибудь мелкая живность в диапазоне от муравья до мышки-полевки.

Мышей я никогда не боялась, но всерьез опасалась контактов с выродившимися потомками Пашкиных любимых динозавров. Чтобы быть абсолютно спокойной, я приняла дополнительные меры против шустрых ящериц: расставила на полу вблизи своей раскладушки с полдюжины мышеловок, которые до того бестолково валялись в углу. Приспособления для тихой охоты на грызунов, переименованные в ящероловки, выстроились на ближних подступах к моему спальному месту широкой дугой.

Я наконец-то успокоилась и крепко уснула.

Глава 8

– Давай еще раз все по порядку, – безмерно усталым голосом велел Иван Сергеевич Суржиков Федору Капустину.

– Еще раз? – Федя украдкой посмотрел на часы.

Они показывали третий час ночи, военный совет в Буркове затянулся сверх меры. Федя сомневался, что ему предложат переночевать в доме шефа, и с неудовольствием предвкушал обратную дорогу в город. Он очень не любил ездить ночью, потому что глупо, совсем по-детски боялся темноты.

Разумеется, о своих страхах Федор не распространялся, но себя обмануть не мог и заранее знал: как только он окажется один в машине, скользящей по пустому ночному шоссе, каждое кривое деревце в лесополосе будет казаться ему ожившим костяком, каждый травянистый пригорок – горбом лохматого монстра, каждый огонек в поле – горящим глазом волка-оборотня. В ранней молодости Федя злоупотреблял ужастиками, а в сознательном возрасте расплачивался за адреналиновые излишества юности.

– По порядку так по порядку, – вздохнул он, подчиняясь воле шефа. – Кредитку вы, по всей видимости, потеряли еще в пятницу, а хватились только сутки спустя, когда она понадобилась. Потеряли где-то в доме, и горничная, которая делала уборку, карточку нашла, но не вернула, как обычно, а унесла с собой. Как она узнала пин-код – мне пока непонятно, буду думать. А вот пацан с пейнтбольным пистолетом со двора на улицу подался именно по просьбе этой самой горничной. Вроде она боялась, что он заляпает краской чистое белье, которое висело на веревках в саду. В общем, горничная у нас – основная подозреваемая.

– А есть и второстепенные? – спросил Иван Сергеевич, покосившись на запертую дверь кабинета.

– Ну, как же без них! – Федор пожал узкими плечами. – Супруга ваша, уж извините, вполне могла до сейфа с банковским конвертом добраться, охранник Степан, торча у ворот, тоже мог узнать пин-код…

– Как?

– Да мало ли! – Федор усмехнулся. – Например, просто подсматривал за вами! Или не поленился срисовать пальчики с панели банкомата – дело нехитрое, был бы магнитный порошок да липкая лента!

– Так можно было узнать цифры, но не их комбинацию! – напомнил Суржиков.

– Комбинацию можно было подобрать, – сказал Федор. – Степка ваш по службе у банкомата целый день напролет ошивается, мог экспериментировать в свое удовольствие!

– Сомнительно, – рассудил Иван Сергеевич.

– Сомнительно, – согласился Капустин. – Степка – дурак. Потому-то я и говорю, что основная подозреваемая – это горничная, ныне покойная.

– Ах, как некстати ее убили! – с досадой вскричал Иван Сергеевич.

– Может, некстати, а может, и в прямой связи с нашим делом! – не согласился Федор. – Девку могли замочить как раз из-за ваших баксов и брюликов!

– Кто? – банкир подался вперед и угодил грудью в пепельницу, полную окурков, чего в волнении даже не заметил.

– В яблочко! – похвалил его Капустин, непонятно, за точный вопрос или меткое попадание в пепельницу. – Найдем того, кто убил горничную, найдем и деньги с колье! Причем даже неважно, стала ли воровка Горчакова жертвой ограбления или же ее сообщники порешили. В любом случае, если хотим вернуть ваше добро, надо убийцу искать!

– Кто это может быть, есть идеи?

– Есть одна такая… идея! – Федор покрутил кистями рук, как детсадовец, изображающий «фонарики-фонарики». – Надо прощупать одну подозрительную девицу. Как-то вдруг она в том другом доме на месте убитой горничной оказалась, я поначалу даже попутал, принял ее за саму Горчакову и начал требовать деньги и камни вернуть…

– А она? – банкир снова рухнул грудью в пепельницу.

– А она прикинулась дурочкой и поспешила сбежать, да, сдается мне, поняла, о чем я говорю!

– Сообщница грабителя? – предположил Суржиков, взволнованно блестя очками.

– Очень может быть, – веско сказал Федор. – Поутру, как деревенские проснутся, я народ расспрошу и девку эту найду, а там поговорим!

– Решено. – Иван Сергеевич снял очки и устало потер переносицу. – Все, спать давай. Скажи Карловне, чтобы постелила тебе в комнате для гостей.

– Хорошо! – обрадовался Капустин.

Одинокая поездка по ночному шоссе, осаждаемому толпами призраков и чудовищ, отменялась, и это не могло не радовать. Душевное здоровье следовало беречь: Федор по опыту службы в УВД знал, что на разыскной работе нервы – самый что ни на есть расходный материал.

Гостевая комната была великолепна.

– Будьте как дома, – отчаянно зевая, сказала сонная, но неизменно вежливая экономка.

Оставив его одного, она, наверное, со всех ног поспешила в свою спальню: Федя слышал в коридоре торопливые спотыкающиеся шаги.

Закрыв дверь, он огляделся и удовлетворенно кивнул: в этой прекрасно обустроенной комнате ему было гораздо лучше, чем дома! Мешало одно «но»: Федя очень переживал за успех своего расследования и чувствовал, что не сможет уснуть.

Так и вышло. Он битый час ворочался в постели, размеренно дыша и считая овечек, пока не решил оставить всякие попытки пробраться в царство Морфея хитростью. Не спится – и ладно! Можно спокойно полежать и без помех подумать о своем деле в ночной тиши.

– Вернее, о деле шефа, – пробормотал Федор, тщетно пытаясь обмануть самого себя.

Дело шефа, несомненно, было и его личным делом. Если он потерпит неудачу и не вернет Суржикову пропавшие деньги и бриллианты, его карьере в банке придет конец. И еще неизвестно, сумеет ли он после такого фиаско найти другую высокооплачиваемую работу по профилю.

– Как бы не пришлось идти в охранники! – вздохнул Федя.

В охранники идти не хотелось. Он сполз с кровати, подошел к окну, раздвинул тяжелые портьеры и посмотрел прямо в лунное око ночи. Око было круглым, но уже потеряло сочный розово-желтый цвет, присущий спелым плодам абрикоса. Ночь близилась к концу и вскоре должна была превратиться в новый хлопотливый день.

Бессонница и беспокойство побуждали Федора приступить к сыщицким трудам досрочно, не дожидаясь наступления светлого времени суток.

– Пойду осмотрюсь на пепелище! – решил он.

Он сам толком не знал, зачем ему надо бродить на развалинах сгоревшего дома Нины Горчаковой. В идеале хотелось бы, конечно, найти среди головешек симпатичный несгораемый сейф, содержащий бриллиантовое колье (одну штуку) и валюту в сумме две тысячи американских долларов!

Надежда на такое чудо была слабой, но пренебрегать ею все же не стоило. Представив, как возликует шеф, если он и впрямь притащит примечтавшийся ему закопченный сейф с баксами и брюликами, Капустин решительно натянул брюки и рубашку. Застегивая пуговки, он поморщился: рубашку неплохо было бы сменить на свежую, но у него не было другой одежды.

– Для сельской местности сойдет! – вынужденно решил Федор.

В самом деле, перед кем тут красоваться? Перед козами и коровами, как раз потянувшимися по улице, цокая копытами и позвякивая колокольцами?

Тут ему припомнилась фигуристая девица, которую он вчера по ошибке принял за Нину Горчакову. Эту красотку не портил даже жуткий костюм деревенской сиротки-побирушки! Вот перед ней-то Феде точно не хотелось бы предстать неряхой, а ведь он планировал в ближайшее время разыскать лже-Горчакову и прощупать ее…

Федор представил, как он буквально – руками – прощупывает подозрительную девицу, и у него разгорелись щеки и глаза.

– Это позже! – строго сказал он сам себе и вышел из комнаты.

В предрассветный час дом сладко спал, в коридорах, на лестнице и в холле Федор никого не встретил. Во дворе тоже было пусто. Сторожевой пес Милорд, спускаемый с цепи исключительно в темное время суток, не то болтался где-то на задворках, не то мирно дрых, преступно пренебрегая своими обязанностями. Федя заклеймил охрану банкирского дома как безобразную, сам себе открыл калитку и вышел со двора.

Единственная улица поселка была пуста. В черном зеркале мокрого асфальта смутно отражалась лимонная луна, впереди за туманом слышались перезвон бубенцов и дребезжащее мемеканье.

Федя сориентировался и быстрым шагом устремился вслед за козьим караваном. На данном этапе он не планировал общение с местным населением, как четвероногим, так и двуногим, но скотина двигалась в ту же сторону, куда нужно было ему самому – на край поселка, где первым в веренице домов стояла хата Нины Горчаковой. Сегодня это место было уже вакантно.

На подступах к погорелому дому Федор обошел сгрудившихся коз. Животные сбились в кучу вокруг большой рыжей коровы, а та спокойно стояла третьей в группе деревенских баб. Две тетки в долгополых байковых халатах и цветастых платках с бахромой оживленно беседовали и не заметили Федора, проскочившего по обочине на другой стороне дороги тихой тенью.

Корова покосилась на него выпуклым карим глазом и коротко мукнула. Это прозвучало как гудок парохода, готового к отправлению.

На зычный коровий глас со двора вышел пацан лет двенадцати. Он отчаянно зевал и на ходу неловко, наперекос, застегивал теплую клетчатую рубаху.

– Засоня ты, Митька! – попеняла ему баба Маруся. – Не дождешься тебя!

– Дождались же? – невежливо буркнул он, выдвигаясь из калитки.

– На вот, перекусишь там пирожочками, Миня! – ласково сказала пацану мамаша, протягивая ему узелок.

Минька тут же вытянул румяный пирог и одним укусом отхватил от него половину.

– Иди уже, генерал козий! Войско твое тебя заждалось! – сказала вредная баба Маруся.

– Угу, – Минька прожевал пирог, с усилием проглотил и спросил, потыкав кнутовищем в сторону соседского двора: – А что за подозрительный мужик там шарится?

– Кто там шарится? – встрепенулись бабы.

– Какой-то мужик в белой рубашке, видать, городской, – ответил наблюдательный Минька. – Я, пока в сортире сидел, его в окошко увидел.

Баба Маруся и ее подружка Морозова, разумеется, тут же захотели увидеть подозрительного мужика своими глазами, и не через окошко, а в непосредственной близости. Оставив сонного Миньку командовать рогатым войском, тетки бок о бок двинулись к пепелищу.

Саманная хата пожара не пережила, развалилась, прочие надворные постройки тоже превратились в руины, и все домовладение имело вид лабиринта, разбитого копытами целого стада минотавров. Угадать, где тут дом, а где баня с сараем, Федор не мог. Все вокруг было черным, страшным и нестерпимо вонючим. Вожделенный несгораемый шкаф с деньгами и бриллиантами на глаза не попадался.

Федя с подозрением рассматривал сгоревший однокамерный холодильник, когда за его спиной послышались торопливые шаги и нарочито ласковый бабий голос спросил:

– А что это вы тут делаете, мил человек?

Федор оглянулся. Сложив руки на фартуках, за обгоревшим и рухнувшим забором стояли две деревенские бабы. У обеих были острые вытянутые носы, присущие собакам-ищейкам и не в меру любопытным особям породы «хомо сапиенс». Федя еще в милицейскую свою бытность навидался немало таких и по опыту знал, что так просто они от него не отстанут. Он знал, что нужно делать в таком случае: заморочить бабам головы и обратить их неуемное любопытство себе на пользу.

Федя вспомнил надоевшую телерекламу про страхование недвижимости и с ходу включился в игру.

– Здравствуйте, дамы! – улыбнувшись так же светло и глупо, как телевизионный агент, сказал он. – Я смотрю, подходит ли случившееся под страховой случай.

– Чего? – бабы озадаченно переглянулись.

– Этот дом был застрахован, – пояснил Федя, продолжая улыбаться, как рекламный идиот.

– Так это что? Вы деньги платить будете?

Бабы взволнованно переглянулись и приблизились к «страховщику» еще на пару шагов.

– Слышь, Маруся? – одна тетка подтолкнула локтем другую. – А Нинка-то, оказывается, не дура была! Застраховала свое имущество!

– Была бы не дура – осталась бы жива! – проворчала баба Маруся. – Что с того, что дом был застрахован? Кому теперь эти деньги?

– У госпожи Горчаковой разве нет наследников? – спросил Федя, тактично пригасив солнечную улыбку при упоминании имени покойницы.

– Ни родителей, ни детей, никаких родственников вообще! – с непонятной радостью ответила тетка Маруся.

– Одна она жила, одна-одинешенька, прям как монахиня в келье! – показательно закручинилась ее товарка. – Даже подружек не было! Очень замкнуто жила Ниночка, совсем не по возрасту. Сколько раз я ей говорила: Нинка, загубишь ты свои молодые годы, останешься в старости одиночкой, потом локти кусать будешь! Ты меня слушай, я-то жизнь знаю, вот у меня и муж, и деток трое…

– И счастья полные штаны! – не сдержавшись, фыркнула баба Маруся. – Да она в свое удовольствие жила, Нинка-то! Детей нет – стирать и убирать не за кем, мужика нет – жрать готовить не надо! Опять же, никто по пьяному делу кулаком не огреет! И деньги, что зарабатывала, все на себя тратила, как хотела!

– Как именно? – с интересом спросил Федор.

Привычки девицы, которая предположительно украла у шефа кучу денег, были ему весьма любопытны.

– Как тратила? – уточнила баба Маруся. – Да глупо тратила, вот как! Кассеты с фильмами покупала, книжки с картинками, прям как девчонка! Еду в банках в магазине брала и полуфабрикаты для микроволновой печки! Нет чтобы купить у меня картошечки, капустки, помидорчиков с чесночком, борщик сварить, на простоквашке домашней пирожков напечь… Не хозяйственная она была, Нинка эта!

– Не хозяйственная, значит, – повторил Федор, окинув задумчивым взглядом печальное пепелище.

Взор его сам собой зацепился за жестяного петушка, украшавшего дом на другой стороне оврага. Вспомнилось: тело Горчаковой нашли в этом самом овраге. Дом с петушком на крыше формально находится на другом конце поселка, а на самом деле – вот он, рукой подать, совсем близко. Может, его обитатели расскажут о Горчаковой что-нибудь интересное?

– Не скажете, кто там живет? – спросил он, забыв о роли представителя страховой компании.

– А вам зачем? – прищурилась баба Маруся.

Федор спохватился и вернулся под прикрытие.

– Хочу предложить хозяевам оформить страховой полис! Не знаете, что они за люди?

– Городские они, – ответила баба Маруся. – Тут не живут, приезжают иногда, как на дачу. Сейчас как раз здесь, вчера ко мне девка ихняя прибегала за молоком. Красивая – прям королевна, – а глупая: прискакала в полдень парное молоко покупать! Откуда ж оно возьмется-то в полдень, парное? Я корову спозаранку подоила!

Тетки засмеялись, радуясь глупости красивой городской девки, как хорошей шутке. Федор напрягся. Красивую, как королевна, он тоже вчера видел и не мог забыть. Правда, на городскую та девка в жутких отрепьях не походила, но кто знает? Может, красотка лже-Горчакова просто хитрит, играя в свою игру? По опыту Федор знал, что аферистки – великие мастерицы прикидываться.

Федино желание повидаться с девицей, которая явно была каким-то образом замешана в деле Нины Горчаковой, окрепло.

– Спасибо вам, я пойду, – сказал он любопытным бабам, утратив к ним интерес.

– Туда, что ли? – неотвязная баба Маруся кивнула на дом с петухом. – Так они ж спят еще! Городские на рассвете не встают!

– А вы-то чего тут в такую рань? – спохватилась тетка Морозова. – У вас в котором часу рабочий день начинается?

– И воскресенье сегодня! – вспомнила баба Маруся.

Тетки в четыре глаза с подозрением уставились на Федора.

– У страхового агента, дамы, рабочий день не нормированный! – выкручиваясь, он снова изобразил не искаженное интеллектом лицо рекламного юноши. – Я от каждой сделки проценты получаю, вот и спешу опередить конкурентов!

– А как вы сюда попали? – не отставала прилипчивая, как банный лист, баба Маруся. – На чем приехали?

«Штирлиц понял: это конец!» – мелькнул в смятенном мозгу Капустина обрывок анекдота.

– На своей машине, – сказал он.

– А где…

Федя угадал следующий вопрос и поспешил на него ответить:

– Машину я оставил у знакомых во дворе, а сам хожу пешком, чтобы экономить бензин. Он, знаете ли, нынче ужасно дорогой!

– Знаем, как не знать! – закивала тетка Дарья Морозова. – А моего-то Ваньки мотоцикл, «Ява» с коляской, он жуткую прорву бензина жрет! Я уж Ваньке сколько раз говорила: не езжай на рыбалку на мотоцикле, а то твои караси нам дороже покупных выходят, просто золотая рыбка получается!

– А Ванька чего? – баба Маруся с готовностью включилась в разговор на новую интересную тему.

– А чего Ванька? Ты разве мужиков не знаешь? Молчит и по-своему делает! Твой-то старик разве не такой же?

Забыв о Федоре, тетки принялись перемывать кости своим норовистым и неразумным мужьям. Капустин тихо отступил на улицу и во все лопатки припустил на другой край поселка.

Он уже вчерне составил план дальнейших действий. Прямо сейчас, на рассвете, пока городские сони тихо посапывают в две дырочки, он проберется в дом с петухом, найдет там красотку-аферистку, возьмет ее за жабры и припрет к стенке. Небось спросонья перепуганная девица мигом расколется, кто она такая и каким боком затесалась в историю с ограблением банкира!

Глава 9

На рассвете Зяма замерз и проснулся, клацая зубами, как компостер. При скором и неправедном дележе постельных принадлежностей в час позднего отбоя ему досталось лишь легкое льняное покрывало. Зяма замотался в него, как рулет, но даже в таком виде тонкая натуральная ткань с хорошей вентиляцией грела плохо. Вдобавок в дырки провисшего гамака от земли тянуло сыростью. Чтобы кое-как поспать и при этом не простудиться, Зяме следовало срочно организовать себе теплоизоляцию.

Можно было пробраться в дом и пошарить в огромном скрипучем шкафу, на полках которого лежали многолетние наслоения мягкой рухляди, но не хотелось беспокоить родителей. Зяма сел в гамаке, свесил ноги и закачался, еще не решив, куда направиться. Взгляд его упал на брезентовую палатку Поля, скромно приткнувшуюся к забору в дальнем углу просторного двора.

– Ага! – Зяма потер озябшие ладони. – Помнится, добрый Пашенька предлагал поделиться одеялом?

Ему, конечно, помнилось также, что добрый Пашенька предлагал поделиться одеялом вовсе не с ним, с Инкой, но это несущественное обстоятельство в связи с угрозой переохлаждения не стоило принимать во внимание. Мягко спрыгнув с гамака, Зяма по росистой траве прошел к палатке, просунул руку сквозь небрежно затянутую шнуровку и ощупью нашел пресловутое одеяло. Оно за что-то зацепилось, и Зяме пришлось несколько раз сильно дернуть, чтобы вытянуть его наружу.

Он не видел и не мог знать, что одеялом, от которого великодушно отказалась Инна, Поль перед сном заботливо укутал ящик со своими любимыми ящерицами. Выдергивая его из палатки, Зяма неосторожно перевернул этот пластмассовый зверинец. Крышка слетела, и отборные ящерицы элитной мясохвостной породы с радостной готовностью покинули свою тюрьму.

Не подозревая о совершенной им диверсии, Зяма вернулся в свою подвесную койку, укутался в героически добытое одеяло, сладко зевнул и смежил веки.

Во дворе вновь стало тихо. Слышались только голоса лесных птичек, оживившихся в предчувствии нового дня. Краешек алого солнечного диска уже выполз из-за леса.

Из белесого тумана на дороге у дачи беззвучно материализовалась тощая фигура Федора Капустина. Он внимательно осмотрел калитку и покачал головой. Судя по виду петель, их не смазывали целую вечность. Федя представил, как предательски заскрипит калитка при попытке взлома и проникновения в чужое домовладение, и шепотом повторил исторические слова юного Владимира Ульянова:

– Нет, мы пойдем другим путем!

Другой путь пролегал через лопухи и крапиву, которые высокими темными волнами накатывали на забор со стороны леса. Разгребая лопухи, Федор проплыл вдоль ограды, свернул за угол и нашел неотъемлемый элемент любого старого дощатого забора – аккуратную лазейку.

Этот пролом привел его прямо к двери постройки, которую Федя, мало сведущий в деревенской архитектуре, принял за закрытую веранду. На самом деле это была летняя кухня, пристроенная к дому и совмещающаяся с жилыми помещениями посредством внутренней двери.

Впрочем, эти подробности его не интересовали. С удовольствием отметив, что дверь гостеприимно приоткрыта, он просунул руку в щель у косяка, потянул дверь на себя и заглянул в помещение.

Розовый утренний свет, процеженный сквозь ситцевую оконную занавеску, косым ромбом падал на раскладушку, стоящую посреди комнаты. Федя всмотрелся в женское лицо на подушке, удовлетворенно кивнул, зловеще усмехнулся, шагнул в помещение и поморщился: стук каблуков его цивильной обуви по голому дощатому полу слышался барабанным боем.

Федор подумал секунду и снял туфли. Разутый, он совершенно бесшумно двинулся к раскладушке, на которой тихо спала та самая красотка-королевна.

Федин взгляд был прикован к лицу девушки. Под ноги он не смотрел, а зря, потому что там были заряженные и готовые к бою мышеловки, общим числом – шесть. Ему еще повезло, что он угодил в мышиный капкан одной лишь правой ногой!

– Что за?.. – вякнул Федор, ощутив под ногой неуютный металлический костяк мышеловной конструкции.

В следующий миг капкан захлопнулся, и правая стопа незваного ночного гостя оказалась в стальном плену.

– Ё-о-о! – болезненно выдохнул Капустин.

Он тут же зажал себе рот, чтобы криком не разбудить весь дом, но было уже поздно: девица на раскладушке беспокойно зашевелилась и села. Открыть глаза она еще не успела, и Федор не собирался дожидаться этого момента. Подлая мышеловка кардинально изменила ситуацию, эффект неожиданности пропал, и теперь перевес сил был не на стороне травмированного Феди. Он понял, что надо отступить, пока не поздно, и повторить попытку неожиданного контакта в другое время в другом месте. Лучше всего там, где не будет никаких мышеловок.

Капкан оказался цепким, как аллигатор, стряхнуть его никак не получалось, а снимать, с усилием разжимая стальные челюсти, было некогда. К счастью, конструкция была достаточно легкой, так что Федор свободно мог унести ее с собой. Правда, отступать в связи с этим пришлось, по большей части, на одной ноге. К тому же, угодив в мышеловку, Федя от боли завертелся на месте волчком и в результате совершенно дезориентировался. Он перепутал двери и рванул в ту, которая соединяла кухню с домом.

Оказавшись в соседнем помещении, Капустин сразу понял свою ошибку, но возвращаться было уже поздно, позади под телом пробудившейся красотки-королевны сердито и недоуменно скрипела раскладушка.

В комнате, куда попал сбившийся с курса Федор, тоже стояла кровать, и на ней тоже кто-то спал. Краем налитого слезами глаза он глянул на бугрящееся одеяло и проскакал в очередную дверь.

За ней было подобие прихожей. На полу, покрытом примитивным тряпичным ковриком, рядком стояли разномастные башмаки. Федя увидел крепкий стальной рожок для обуви и схватил его, как Иван-царевич – меч-кладенец. Размахивать своим оружием он, впрочем, не стал, ограничился тем, что успешно разжал с его помощью челюсти мышеловки. Федя зашвырнул капкан в одну сторону, рожок – в другую, распахнул наружную дверь и с крылечка в три ступеньки обрушился во двор.

Спасительная лазейка в заборе была где-то с другой стороны дома. Федя примерно прикинул, куда бежать, и захромал в конец двора.

Шумы, которые невольно произвел попавший в мышеловку Капустин, разбудили Бориса Акимыча, отставного полковника и действующего главу семьи Кузнецовых.

Он сел в постели и успел увидеть в прихожей отступающего Федю, но спросонья не признал в нем чужака. Темный силуэт, нарисованный на розовом фоне неба в рамке дверного проема, исчез с глаз Бориса Акимыча слишком быстро. По характерной кособокости фигуры он принял травмированного мышеловкой Федора за другую хромоножку – собственную супругу Варвару Петровну.

Ту же ошибку совершил и Зяма, счастливой сарделькой покачивающийся в гамаке. Открыв один глаз, он сквозь ячейку редкой сетки увидел некую темную личность, ковыляющую по двору с необыкновенной поспешностью, сонно пробормотал:

– Мамуля! – и снова захрапел.

Тем временем мамуля, она же Варвара Петровна, или Бася, мирно посапывала рядом с мужем на широкой кровати, накрывшись с головой. Стеганое лоскутное одеяло, сшитое бабушкой, свободно могло укрыть под собой семейство гиппопотамов. Гораздо более мелкая, чем среднестатистический бегемот, Варвара Петровна уместилась в одной крутой складке и была совершенно неразличима. Обнаружить ее можно было только путем вдумчивых раскопок.

Борис Акимыч археологических поисков в постели не проводил. Не усомнившись в том, что во двор удалилась именно его любимая Басенька, он сокрушенно подумал, что экспериментальный «Завтрак спасателя» не пришелся ей по нутру. Вероятно, батон, фаршированный ветчиной и горошком, оказался слишком жирной и тяжелой пищей для ослабленного постом желудка Варвары Петровны.

– Диарея, дружок? – сочувственно пробормотал Борис Акимыч.

Он слез с кровати и, на ходу продирая глаза, направился в кухню. В отсутствие аптечки, которая осталась в машине, которая в свою очередь осталась на шоссе у лесополосы, Борис Акимыч мог предложить приболевшей супруге только народное средство для борьбы с кишечным расстройством. Это был старый бабушкин рецепт, действенность которого кулинар-экспериментатор вынужденно проверял неоднократно: столовая ложка картофельного крахмала на стакан холодной кипяченой воды, все тщательно перемешать и выпить залпом.

Вода – не кипяченая, но чистая, питьевая, была в кухне – большая пластиковая бутыль с краником. Где-то там, в шкафчиках, должен был найтись и крахмал.

Борис Акимыч босиком прошлепал в кухню и с некоторым удивлением увидел там раскладушку, которой с ночи в помещении не было. На ней, кренясь, как падающая Пизанская башня, дождавшаяся наконец своего звездного часа, сидела дочь Индия.

– И ты тут, девочка? – удивился он.

– Доброе утро, папочка! – хлопнув ресницами, уже в падении промямлила девочка.

Она боком свалилась на подушку и тут же засвистела носом, как закипающий чайник.

– Спи, детка, спи, рано еще! – сказал на это заботливый папуля и посмотрел в окно, за которым кумачовым полотнищем плескался рассвет.

Это было ошибкой: смотреть Борису Акимычу следовало себе под ноги. Все еще глядя в окно, он сделал шаг к буфету, и вторая добычливая мышеловка победно клацнула зубами.

– О-о-о, м-мать! – проскрежетал пойманный в ловушку полковник.

Часть реплики он все-таки проглотил, чтобы не побеспокоить спящую дочурку, хотя у него прямо-таки руки зачесались отшлепать предприимчивую негодницу, превратившую кухню в минное поле.

Сдерживая ругательства, Борис Акимыч проскакал к буфету, достал из выдвижного ящика крепкий короткий нож и с его помощью ловко избавился от капкана. Избавиться же от приобретенной легкой хромоты сразу не удалось, ступать на ногу, побывавшую в пасти мышеловки, было немного больно.

Приготовив по бабушкиному рецепту домашнюю микстуру от расстройства живота, Борис Акимыч вышел из дома. На крыльце он ненадолго задержался, оглядывая двор.

Хлопок наружной двери заставил Зяму вновь открыть один глаз. Сквозь гамачное переплетение веревок он увидел на крыльце еще одну перекошенную фигуру.

– Опять мамуля? – удивился он и открыл второй глаз.

Кособокая фигура на крыльце приставила ладонь к глазам и из-под козырька обозрела двор. Варвары Петровны нигде не было видно, вероятно, она надолго засела в туалете.

– Бедная Басенька! – виновато вздохнул Борис Акимыч и шагнул с крыльца.

Прихрамывая, он прошел к дощатому скворечнику дворовой уборной и остановился неподалеку, с сочувственной улыбкой на лице и стаканом мутной воды в руке.

Капустин, основательно заплутавший в чужом дворе, оглянулся и увидел угрожающе застывшего Бориса Акимыча. Бегать под носом у хозяина дома вдоль забора в поисках потерянной лазейки охромевший Федя не рискнул. Надеясь, что некстати выдвинувшийся во двор мужик вот-вот вернется в дом, он присел в огороде, удачно спрятав голову в ряду капустных кочанов. Выдать Федю могла только белая рубашка, но он замаскировал ее какой-то темной тряпкой, своевременно подвернувшейся ему под руку. Не зря Зяма оставил на скамейке свой вампирский плащ!

Тем временем в доме проснулась Варвара Петровна – ватное одеяло лишь отчасти приглушило громкий стук входной двери. Писательница ощупью поискала рядом мужа, не нашла и широко открыла глаза.

– Боря, ты где? – обеспокоенно позвала она.

На ее вопрос никто не ответил, и Варвара Петровна встала, чтобы самостоятельно выяснить, что происходит. Борису Акимычу не раз случалось потихоньку ускользать под покровом ночи из супружеской постели, но такое бывало только в старые времена, когда полковника в неурочный час звала на подвиги боевая труба.

Превозмогая боль в травмированной ноге, Варвара Петровна проследовала из комнаты в прихожую, а оттуда вышла на крыльцо, задержавшись только для того, чтобы сунуть ноги в шлепанцы.

Не успевший сомкнуть очи Зяма, увидев на крыльце третью по счету кособокую фигуру, окончательно лишился сна. Он сел в гамаке и трагическим голосом принца Гамлета, терзаемого разнообразными и мучительными сомнениями, добрым шекспировским стихом простонал:

– Никак пришла еще одна мамуля?!

– Боря, ты где? – прозаически позвала Варвара Петровна.

Боря – он же Борис Акимыч, с доброй улыбкой взирающий на щелястую дверь уличного клозета, – услышал голос жены у себя за спиной, удивленно заморгал и обернулся.

– Хотелось бы мне знать, чем они там занимались? Нормальным сексом или опытами по клонированию?! – недоверчиво проговорил Зяма, имея в виду затейников-родителей. – Надо же – три мамули!

Зяма любил свою родительницу, но три мамули разом (и все, как одна, хромоногие!) – это было уже чересчур!

В этот момент через дверь летней кухни из дома выступила заспанная Индия, закутанная в махровую простыню, как закрепощенная женщина Востока. На пороге она запнулась о туфли, которые оставил там Федя, ушибла большой палец и тоже охромела.

– Что?! Еще и четвертый номер?! – в полный голос завопил Зяма, до глубины души возмущенный появлением еще одной хромоножки.

Федя Капустин, успешно прикидывающийся особо крупным овощем с названием, однокоренным его фамилии, предельно напрягся. Он прекрасно понимал, что его тайное проникновение в чужой двор и дом является действием противоправным и наказуемым. Да, Федя всего лишь хотел предметно поговорить с красоткой-королевной, чтобы найти и вернуть своему шефу украденное у него имущество. Однако тот факт, что у него не было никакого преступного умысла, не имел особого значения. Федя нутром чувствовал, что разбуженные по тревоге местные жители не примут в расчет его благие намерения.

– Бить будут! – убежденно прошептал он, как известный персонаж Ильфа и Петрова.

– Так тебе и надо, Федька – бисова душа! – сказала бы на это его бабушка, набожная старушка очень строгих взглядов.

– Надо, Федя, надо! – подтвердил бы герой кинокомедий Шурик.

– Ой, да помолчите вы! – прошипел Капустин.

Массовый выход инвалидных граждан его очень встревожил. Однообразно хромоногие личности – настоящие выходцы из ночного кошмара – случайно или намеренно рассредоточились по двору таким образом, словно имели своей целью окружение загнанного Федора. Открытым оставался только тыл, но громкий крик Зямы изменил ситуацию к худшему.

Упоминание каких-то там номеров взволновало Пашу Ситникова, который проснулся некоторое время назад и теперь лежал, глядя в брезентовый потолок и мысленно оценивая стати пойманных накануне ящериц. Паше помнилось, что рептилий было ровно полдюжины – шесть голов чешуйчатого безрогого скота. Зямин крик заставил его в этом усомниться. Юный натуралист перевернулся на живот и потянулся к пластмассовому коробу, чтобы пересчитать своих хвостатых пленниц. Увидев, что ящик перевернут, открыт и пуст, динозавролюб и ящеровод взревел, как раненый бронтозавр, и полез из палатки с истошными криками:

– Ищите! Ловите! Держите! Хватайте!

Ночью Паша из скромности разбил палатку в самом дальнем углу двора, в огороде, и теперь оказался прямо за спиной у Федора. Вдобавок все, кто был во дворе, дружно развернулись к голосящему Паше, а легкий на подъем Зяма даже спрыгнул с гамака и сделал в сторону заламывающего руки натуралиста пару длинных шагов. Больше просто не успел: вспугнутый Федор вспорхнул с капустной грядки, как лесная куропатка!

Сидя в капусте, он высмотрел наконец потерянную лазейку к заборе, но медлил бежать, еще надеясь, что беспокойные местные жители вернутся под крышу дома своего и предоставят незваному гостю возможность удалиться тихо, по-английски. Однако после выхода колченогой красотки-королевны стало ясно, что скрыть в тайне пребывание во дворе чужака не удастся – Федю с головой выдавала оставленная на крылечке обувь. А Пашины невнятные призывы искать, ловить, держать и хватать, по мнению Федора, говорили о том, что на незваного гостя объявлена облава.

Теперь ему было уже не до башмаков, он был готов спасаться бегством босиком и не задержался с первым лихим прыжком в сторону спасительной дырки в заборе.

Конечно, Федор не мог знать, что капустная плантация разбита в опасной близости от засыпанной выгребной ямы, и без всякой опаски прыгнул на прочный с виду холмик. Он ожидал болезненного удара по пяткам и приготовился ощутить босыми – в одних тонких носках – ступнями жесткую шерсть колючей травы, но в момент приземления твердая почва предательски ушла из-под ног. А еще через мгновение Федя понял, что бабушка была права: все грешники попадают в ад, где гадко, страшно и ужасно воняет!

Глава 10

Выспаться не дали. Сначала мне почудилось, что кто-то бродит рядом с постелью, потом за стеной завозились неугомонные предки, потом кто-то топал, звенел посудой, раз за разом хлопала тяжелая дверь…

– Ох, как же вы все мне надоели! – простонала я, с трудом оторвав гудящую голову от подушки.

На это хамское заявление никто не ответил. Я спустила ноги на пол, чудом промахнулась мимо ощерившейся мышеловки, встала и потянулась.

За окном было утро, розовое, как помидоры, салат из которых мы ели позапрошлой ночью. Я вспомнила мясистые томаты, залитые душистым подсолнечным маслом, и рот наполнился слюной. Сочных спелых помидорчиков захотелось просто до смерти!

Я самый обычный человек. Более того, я слабая женщина! Сопротивляться своим желаниям я не умею, хотя иной раз честно пытаюсь – когда эти желания неисполнимы или идут вразрез с законом, моралью и нравственностью (бывает и такое!). Желание впиться зубами в розовый помидорный бочок было вполне невинным, и я не видела причин отказывать себе в такой малости. Почему бы мне не наведаться в огород? Может, зоркий оператор Саша высмотрел не все помидоры и на кустах еще остались аппетитные плоды?

Не откладывая дела в долгий ящик, я зябко закуталась в махровое покрывало, открыла дверь и, путаясь в полах своего одеяния, шагнула во двор, но на пороге запнулась о чьи-то крупноразмерные туфли и очень больно ушибла большой палец на правой ноге. После этого помидорчиков мне чудесным образом расхотелось, зато возникло горячее желание выяснить, какая зараза подбросила мне под дверь длинноносые башмаки Маленького Мука, и надавать затейнику по мягкому месту чем-нибудь тяжелым. Например, теми же башмаками.

Я нагнулась, подхватила с пола пару черных, как тараканы, кожаных башмаков и взвесила в руках. Да, вполне сойдут за орудие возмездия!

Я уже приготовилась огласить окрестности гневным криком со словами: «Какая зараза бросила тут свои лапти?!» – и метнуть упомянутую обувку на голос того, кто отзовется, но меня опередили. Из-под яблонь, где гигантской паутиной раскинулся гамак, послышалось невнятное, но отчетливо недовольное восклицание Зямы, в ответ на которое раздался бешеный крик Поля.

– Держи-хватай! – орал юноша.

Поскольку я уже успела схватить и теперь крепко держала в руках бесхозные башмаки, катапультироваться с крыльца в неизвестном направлении я не стала. Зато на Пашкины крики отреагировал кто-то другой. Ох, как бурно отреагировал!

Все случилось на моих глазах.

Сначала вспучилась и прорвалась палатка, притулившаяся к забору, как древесный гриб к дубовому пню. Оттуда на четвереньках полез Поль, которого мы уже начали по-свойски называть Пашкой, – лохматый, с бешеными глазами и широко раскрытым ртом, образующим подобие раструба пионерского горна. Из воронки несся такой крик – куда там всем трубам симфонического оркестра, вместе взятым!

Наверное, выброс из Пашкиного организма трубного вопля сопровождался мощной звуковой волной, потому что буквально в метре от ревуна произошел всплеск: снизу вверх, словно подброшенное пружиной, взлетело крупное тело, окрашенное под пингвина: белое брюхо, черный фрак. Вернее, не фрак, а целый плащ! Когда фигура в верхней точке своего полета широко раскинула крылья, стал виден алый шелковый подбой, поразительно точно гармонирующий с богатой цветовой гаммой рассвета.

– Мама! – вскрикнула мамуля, бессовестно перехватив у меня реплику.

– Бэтмен! – возразил Зяма.

Белобрюхий Бэтмен прыгнул на туалетный холм, и земля с треском разверзлась под его ногами. Обострившимся от волнения зрением я успела заметить, что эти ноги были босыми.

– Странно, – глупо пробормотала я, – а вот киношный Бэтмен всегда летал в ботинках!

Почему-то в тот момент меня больше всего заинтересовал именно этот казус. Зачем предполагаемый Бэтмен разулся? Сбросил обувь (я вновь ощутила тяжесть подобранных на пороге чужих башмаков!), как балласт? Чтобы легче леталось? Или из санитарно-гигиенических соображений, чтобы не наследить во дворе?

Естественный вопрос, какого черта босоногий летун вообще порхает на нашем огороде, почему-то вовсе не пришел мне в голову!

Туалетная могилка с готовностью приняла павшего Икара, с шорохом и бульканьем осыпались в разверзшуюся яму комья земли, и на один короткий миг стало оглушительно тихо. По-моему, даже птички заткнулись! Наверное, в ужасе закрылись крыльями. Пауза длилась одну секунду, но Зяма умудрился ляпнуть точно в нее:

– Вот дерьмо!

Это были золотые слова! Чего-чего, а дерьма в старой выгребной яме, в самом деле, было немало. Это стало очевидно, когда бескрылый летун в обвисшем плаще выкарабкался на твердую почву. Тишины уже как не бывало, черное вонючее чудище яростно, со всхлипами, материлось и при этом целенаправленно перло к пролому в заборе. Когда мерзкое создание пробегало мимо кухни, я вжалась в стенку и задержала дыхание. Амбре от него шло непередаваемое!

Скрипнула доска, вонючий Бэтмен выбрался за забор, матерные проклятья затихли в отдалении, и только тогда я снова начала дышать. Одновременно ожили все остальные.

– А что это было-то? – осторожно спросил Пашка, которого явление Бэтмена народу привело в чувство – он перестал реветь, как клаксон «КамАЗа», и перешел из четвероногого состояния в двуногое прямоходящее.

– Это был уличный сортир, – любезно пояснила я, думая, что Пашка спрашивает про яму.

– Нет, это? – Поль замахал руками, как лебедь в балете Чайковского.

– По-моему, это был Бэтмен! – повторил Зяма.

В его голосе звучало нервное веселье.

– А по-моему, это был ОН! – страшным голосом сказала мамуля. – Старый вампир! Черный Барин!

Булькнула вода – папуля нервно выплеснул на желтенькие астры мутную воду из стакана, а потом размашисто брякнул его себе под ноги. Стекло разбилось, а папуля гневно вскричал:

– Бася! Я не понял! Ты что же, вовсе не придумала этого своего Черного Барина? Выходит, у нас в семье на самом деле есть фамильный вампир столетнего возраста?!

– И мы нашли его в капусте! – Зяма разразился истерическим хохотом. – Обычно в капусте находят детей, но в нашем семействе все не как у людей, так что у нас в огороде сам собой нашелся пращур!

– И сам собой потерялся! – напомнила я, желая всех успокоить. – Вы разве не видели? Он удрал через дырку в заборе.

– Догоним? – пуще прежнего оживился братец.

– Ой, не надо его догонять! – попросила мамуля.

– Ой, если вы хотите кого-то ловить, поймайте лучше моих ящериц! – спохватился Пашка. – Они все разбежались, я как раз хотел об этом сказать, когда…

– Когда Черный Барин эффектно принял грязевую ванну! – закончил за него не на шутку развеселившийся Зяма.

– Кстати о яме! Надо ее поскорее зарыть, она ужасно смердит! – сморщив нос, сказала мамуля.

– А вот это правильная мысль, – согласился папуля. Увидев перед собой простую и понятную задачу, он мгновенно успокоился. – Бойцы! Вперед! В сарае есть лопаты.

Рассудив, что за бойцов в данной ситуации вполне сойдут бравые парни Зяма и Пашка, я тихо попятилась, толкнула спиной дверь и скрылась в кухне. В руках я по-прежнему держала пару мужских башмаков сорок третьего размера. Совершенно точно, это чужая обувь! У папули сорок четвертый номер, у Зямы сорок пятый, а Пашка носит нестандартную обувь, не простую, а ортопедическую.

Личность ночного гостя вызывала у меня все больший интерес. Как бы узнать, кто это был? Внутренний голос подсказывал мне, что визит лже-Бэтмена может находиться в прямой связи с делом об убийстве Нины Горчаковой.

– С чего ты это взял? – спросила я внутреннего из чистого упрямства. – Может, это был мой тайный поклонник – приходил полюбоваться, как я сплю, прелестная, точно ангел?

«Ангелы не храпят! – убежденно ответил голос. – А поклонники поют серенады под балконами и забрасывают предмет обожания букетами цветов, а не поношенными ботами! Говорю тебе, это от мафии приходили, не знаю только, от первой или от второй!»

– Напомни, пожалуйста, твой принцип нумерации преступных сообществ? – хмурясь, попросила я.

«Склеротичка! – обругал меня внутренний. – Первая мафия – это та, которая науськала Нину Горчакову стибрить баксы и ожерелье! Вторая – та, которую Горчакова обокрала! А первая ее убила! А может, не первая, а вторая или третья… На самом деле в данный момент даже неважно, кто ее убил и кого представлял ночной гость, потому что сейчас, я уверен, все мафии хотят одного: наложить лапу на деньги и драгоценности!»

– Очень хорошо их понимаю, – пробормотала я. – Я бы тоже не прочь наложить! Узнать бы только, где бриллианты!

«Не надо тебе этого знать, – сказал внутренний голос. – Меньше знаешь – дольше живешь! Забудь про бриллианты! Пусть мафия сама их ищет».

– А баксы? – напомнила я. – Как я могу забыть про баксы, если их прикарманила мамуля?

«А баксы надо мафии вернуть!» – постановил внутренний.

– Как вернуть? – вскричала я, нервно всплеснув чужими башмаками. – И которой именно мафии?

Внутренний голос высокомерно молчал. То ли счел, что сказал достаточно, то ли просто не знал, что ответить. Я сердито шваркнула об пол чужую обувку, опустилась на раскладушку и задумалась.

Положим, по поводу несчетного количества мафий, преследующих нас с мамулей, внутренний голос загнул. У страха глаза велики! Разве может кто-то знать, что мамуля опустошила валютную захоронку в «Москвиче»? Хотя, если за ней следили…

– Поступлю по примеру принца из сказки про Золушку! – решила я. – Я даже в лучшем положении, чем он, ведь у принца была одна хрустальная туфелька, а у меня целых два башмака!

«Будешь бегать с туфлями по деревне и примерять их всем встречным мужикам?» – ехидно спросил внутренний голос.

– Зачем же бегать с туфлями? Достаточно всего одной, я вижу, оба башмака одного размера, – невозмутимо отозвалась я. – И примерять я их буду не всем мужикам, а только босоногим. Не думаю, что в это время года многие сверкают голыми пятками.

Я пошарила в кухонных шкафчиках, нашла какую-то старушечью матерчатую сумку и запихнула в нее один из подметных башмаков. Потом сбросила свое махровое пончо и оделась как белый человек – в джинсы и шерстяной джемпер с капюшоном. Зашнуровала кроссовки, прихватила бабкину суму, потихоньку, стараясь не привлекать к себе внимания, выскользнула из кухни и направилась прямиком к лазейке в заборе.

Интуиция вкупе с обонянием подсказывали мне: чтобы обнаружить следы ночного гостя, не надо быть Натаниэлем Бумпо, Следопытом и Соколиным Глазом! Глаза можно даже закрыть, достаточно носа: свежий след чужака, искупавшегося в хорошо выдержанном дерьме, издавал такой запах, что все навозные жуки в радиусе полукилометра должны были испытать приступ приятного возбуждения.

Сырая тропинка скользила под ногами. На первом же повороте меня занесло, и я едва не упала на гадкую кучку. Под деревом вонючей пирамидкой громоздился Зямин вампирский плащ, испачканный до такой степени, что и черный верх, и алая подкладка стали равномерного мерзко-бурого цвета.

– Нас посетил Бэтмен-стриптизер! – ухмыльнулась я. – Сначала он туфли сбросил, потом плащ, что будет дальше?

Дальше по ходу движения нашлись безобразно грязные брюки, а потом рубашка, некогда бывшая белой. Очевидно, на финишную прямую преследуемый вышел в одном исподнем.

Избавившись от грязной одежды, он уже не оставлял за собой таких заметных и ароматных следов, чем сильно затруднил мне задачу. Я продолжала двигаться по тропинке, уже не видя доказательств того, что наш ночной гость бежит впереди меня. В принципе он свободно мог свернуть в лес или перемахнуть через забор любого из тех домовладений, по задворкам которых тянулась тропинка. Впрочем, я, кажется, знала, куда он может направляться.

В чистом поле за дачным поселком пару лет назад один из имущих новоселов Буркова вырыл котлован, забетонировал его дно, откосы и устроил пруд, в котором прекрасно прижились сазаны. По выходным к зарыбленному пруду тянутся горожане с удочками. За удовольствие потягать из воды вполне приличных – с ладонь – сазанчиков рыболовы платят денежки. Доступ к клевому месту контролирует баба-сторожиха, она же обилечивает посетителей. Под раскидистой ивушкой с прикрепленным к стволу плакатом «Частная собственность, охраняется законом» специально построена дощатая будочка, очень похожая на наш дачный сортир. Свирепая усатая баба – воплощение закона, исправно охраняющего частную собственность, – восседает там по выходным с утра до вечера. В будни и по ночам закон имеет более добродушную морду сторожевой собаки Дуськи.

Я решила, что наш ночной гость движется к пруду, потому что это единственное в округе место, где можно экстренно принять водные процедуры, – конечно, если баба-сторожиха позволит. Но ведь не обязательно спрашивать у нее разрешения, можно бухнуться в воду с разбега, искупаться, а уже после, на берегу, чистым и мокрым принять от нее нахлобучку. Или просто убежать! Я лично поступила бы именно так.

Тропинка, ведущая к пруду, петляла между высоченными, в человеческий рост, кустами амброзии и сурепки. Радуясь, что у меня нет аллергии на пыльцу растений, я шагала по тропинке и прислушивалась – не раздастся ли в отдалении вопль сторожихи, разгневанной погружением в экологически чистые воды пруда грязного купальщика. Впрочем, грязь на нем тоже совершенно естественного происхождения, чистая органика.

Криков я не уловила, зато услышала шаги. Из-за очередного поворота вышла тетка в лыжной шапочке и теплой вязаной кофте поверх поношенного тренировочного костюма. Высоко подкатанные штанины открывали голые ноги, женщина спокойно и неторопливо вышагивала по глинистой тропе босиком.

Я остановилась и уставилась на голые ступни путницы. Размер ноги у нее был много меньше, чем сорок третий, иначе я непременно попыталась бы организовать примерку одинокого башмака из моей сумки. Почему я вообще решила, что в нашей выгребной яме купался мужчина? Это свободно могла быть дама, которая обулась в мужские туфли сугубо для конспирации!

«Тогда шерше ля фам!» – ехидно посоветовал мой внутренний голос.

Я цыкнула на него и подарила незнакомке мрачный взор.

– Здравствуйте! – ласково сказала невозмутимая женщина, проходя мимо.

– Здрасьте, – машинально ответила я, поднимая руку – не для приветствия, а чтобы озадаченно почесать в затылке.

Из-за поворота вышла целая группа босоногих людей – женщины, мужчины, дети и даже одна собака! Сырым осенним утром она единственная смотрелась без обуви естественно.

– Здравствуйте! Здравствуйте! Здравствуйте! – разноголосо приветствовали меня утомительно вежливые голопятые граждане.

– И вам того же, – буркнула я.

Люди прошли мимо, я обернулась и проводила их внимательным взором. Все страннички – опять же, кроме собаки, – были в головных уборах. Утро было прохладное, но, на мой взгляд, не настолько, чтобы надевать шапки. Может, у босоногих граждан мокрые волосы? Может, они купались в пруду?

– А зачем они в нем купались? – я нахмурилась. – Чай, не лето! Мылись, что ли? А где запачкались?

Ответ напрашивался сам собой. В свете ЧП на нашей даче чья-то любовь к холодным купаниям и босоногим шествиям была крайне подозрительна. С другой стороны, в нашу выгребную яму нырнул всего один человек, а тут их с десяток, не меньше! Может, они принимают процедуры из солидарности? Или просто по очереди – одни в пруду купаются, другие в дерьме, а потом меняются местами? Или же это была какая-то массовая акция?

Воображение живо нарисовало эпическую картину наступления на спящий поселок толпы ненормальных товарищей. Вот они тихо разбредаются по дворам, находят себе каждый по клозету и в урочный час – на рассвете – разом бросаются в полные экскрементов отстойники. В дерьме каждый купается индивидуально, я бы сказала – интимно, а потом все сбегаются к пруду и уже там плещутся коллективно!

– Прямо какая-то новая религия получается – дерьмопоклонничество! – фыркнула я. – Непонятно только, что делает в этой секте собака. Порционно поставляет священную субстанцию для ритуалов?

Мысль была абсолютно бредовая, и я подошла к пруду с кривой ухмылкой на губах. Мне уже не казалось, что найти ночного гостя по методу принца из сказки «Золушка» будет легко.

И точно, у принца такого выбора не было! Купальщиков в пруду оказалось едва ли не больше, чем рыбы! В воде плескалось десятка два пловцов, все мокрые, раздетые и, я уверена, разутые!

– Разве это не рыболовный пруд? – недовольно спросила я у дюжей бабы, которая сидела в малогабаритной будке, как крупный пупс в тесной картонной коробке.

Усатая пупсиха без особого интереса покосилась на меня, сплюнула на пол подсолнечную шелуху и ответила:

– Рыболовный, рыболовный! Щас эти вылезут, тогда начну рыбаков запускать. Обожди немного, у этих время только до восьми.

– А кто это такие? – спросила я.

– Корпоративный клиент! – важно ответила баба.

Я посмотрела на нее с восхищением. Внешний вид бой-бабы не позволял предположить, что она знает и умеет использовать такие трудные слова.

– Ивановцы они, – продолжила пупсиха, польщенная моим вниманием. – Знаешь таких? Ученики Иванова.

– А кто такой Иванов? – спросила я.

Во взгляде, которым одарила меня толстая сторожиха, восхищения не было вовсе.

– Темнота! – презрительно сказала она. – Иванов – это был такой умнейший мужик!

– Ясно, что не баба! – не сдержалась я.

– Что, не слышала про «Детку» Иванова?

– А чем она известна, его детка? Она кто? – продолжала тупить я.

– Она книжка! – убедившись в моей беспросветной глупости, баба хамски покрутила пальцем у виска. – Называется «Детка»! В ней написано, как надо правильно жить, чтобы не болеть!

– Стойте, дайте я сама догадаюсь! Небось, надо ходить босиком и купаться поутру в открытых водоемах? – предположила я, порадовавшись, как точно выбрала слова.

Если вдуматься, под определение «открытый водоем» попадал не только пруд, но и выгребная яма. Похоже, купанье в дерьме и впрямь имело обрядовый характер!

– Надо же, угадала! Не совсем дура! – похвалила меня усатая баба. – А еще нужно с каждым встречным здороваться, есть простую пищу и никогда ни с кем не ругаться.

Тут сторожиха бросила орлиный взор на песчаную дорожку, по которой к пруду воровато подкрадывался сутулый дядька со спиннингом, и без паузы заорала:

– Куда прешь, придурок?! Глаза разуй, тут для зрячих написано: «Билетная касса»! Сначала деньги заплати, а потом уже удочку забрасывай, оглоед! Вот народ! Только халяву им подавай!

Дядька согнулся колесом и укатился в кусты, подальше от пруда, с таким рвением охраняемого горластой бабой. Встревоженные криком купальщики тоже заволновались и потянулись на берег, стуча зубами и обнимая руками зябнущие плечи.

– Здравствуйте! – вежливо отвечала я на приветствия. – Здравствуйте, здравствуйте, здрасьте, здра… Тьфу!

Мне захотелось ругаться, и я поняла, что не гожусь в кроткие ивановцы. Хотя вполне согласна есть простую пищу. Я, когда голодна, вообще согласна есть что угодно, и папуля – наш домашний кулинар-испытатель – беззастенчиво этим пользуется.

Тут мне вновь, уже в третий раз, привиделся чудесный помидорный салатик, и я решила: все, надо, наконец, позавтракать! А то что это за расследование – на голодный желудок! Натощак у меня мозги работают, как компьютер в экономном режиме – вполнакала.

Я повернулась спиной к многочисленным голоногим гражданам и пошла прочь от пруда – на сей раз не огородами, а по тропе, вливающейся в деревенскую улицу. Походя зашвырнула в кусты бесполезный башмак, а бабушкину тряпичную сумку аккуратно свернула и спрятала в карман: еще пригодится!

Мне пришло в голову, что неплохо бы заскочить по пути в поселковый магазин и прикупить для нашей большой компании какой-нибудь еды. Ночью, отправляясь спасать застрявшую в лесу мамулю, мы не подумали запастись провиантом, а на даче у нас тоже никаких продовольственных складов нет – я уже вчера проверяла. Нельзя же бесконечно объедать Поля и бессовестно разграблять консервный склад, созданный в лесу каким-то хозяйственным орнитологом, большое, кстати, ему спасибо! Надо иметь совесть!

«А еще надо иметь деньги! – напомнил мне неугомонный внутренний голос. – У тебя деньги-то на магазин есть? На какие шиши ты собралась затариваться провиантом?»

– Деньги? – я остановилась и обшарила карманы.

Денег не было, если не считать ими мятую десятку и жалкую кучку мелочи. Я тщательно пересчитала наличность: шестнадцать рублей, пятьдесят копеек. Хватит только на две буханки хлеба.

– Ничего, хлеб – тоже еда, – бодро сказала я.

«Простая пища, проще не бывает! – с готовностью подтвердил внутренний. – Мечта ивановца!»

– Между прочим, еще в Древнем Риме принято было считать, что людям жизненно нужны именно хлеб и зрелища! – напомнила я, легким спортивным бегом продолжив путь к магазину. – Вот я и принесу родным и знакомым самое насущное – хлеб!

«То, что надо! – весело согласился внутренний. – Тем более что в зрелищах родные и знакомые в последнее время не испытывают недостатка!»

Я хмыкнула и перешла с рыси на шаг – впереди по курсу уже показался приземистый домик магазина, украшенный необычной вывеской «Продукты и др.». «Др.» меня сейчас не интересовало, а продукты были представлены в первую очередь хлебобулочными изделиями. У магазина как раз стоял фургон хлебокомбината, и дядька в синем халате таскал деревянные поддоны с продукцией. В дверях застряла мясистая деваха в трещащем по всем швам белом халатике. Она с успехом заменяла собой шлагбаум, потому как почти полностью перегораживала проем могучей грудью и круглым животом. Когда дядька с очередным поддоном подходил к дверям, продавщица шариковой ручкой рисовала галочку в приемной ведомости, а потом с усилием втягивала свои выпуклости и позволяла грузчику протиснуться в освободившееся пространство.

Покупатели тем временем скапливались во дворе. Три разновозрастные тетки самого деревенского вида терпеливо дожидались завершения разгрузочных работ, лузгая семечки и коротая время за беседой. При моем появлении они замолчали. Сегодня я выглядела как горожанка, а отношения между старыми и новыми жителями поселка были непростыми и тяготели к вооруженному нейтралитету. Однако мне не хотелось играть в молчанку, я надеялась запросто поболтать с женщинами и узнать что-нибудь об интересующих меня людях: покойной Нине Горчаковой, семействе Поля. Для этого нужно было прикинуться «своей».

– Доброе утро! – вежливо сказала я, начиная игру. – Не подскажете, почем хлебушек? Хватит мне шестнадцать рублей на две буханки?

Тетки зашевелились.

– Ты вроде не наша, не местная, ты ж городская? Че ж у тебя денег на хлеб не хватает? – недоверчиво спросила баба в цветастом платке.

Невысоко оценив скорость, с которой продавщица принимала товар, она вытянула из кармана газетку, развернула ее, аккуратно расстелила на сырой лавочке и села.

– Я не местная, но и не совсем городская, – легко соврала я. – Я вообще-то из станицы приехала, в институт заочный поступила и думала в городе у родственников пожить, а они меня сюда, на дачу наладили.

– Хороши родственнички! – ехидно заметила баба в платке с изображением черной пантеры.

Платок деревенская модница повязала низко, над бровями, и желтый глаз Багиры пришелся точно на середину теткиного лба. Это производило странное, почти мистическое впечатление.

– Они хорошие! – охотно согласилась я, прикидываясь незлобивой дурочкой. – Помогли мне тут работу найти, чтобы было на что хлебушка купить. Вчера горничной взяли в богатый дом.

– Это куда же? – как я и надеялась, заволновались тетки. – Уж не на Нинкино ли место?

– Точно, точно! – улыбаясь, закивала я. – До меня там и вправду какая-то Нина работала! Только я ее не видела, познакомиться не успела.

– И уже не увидишь, – мрачно сказала бабулька в плешивом салопе, сшитом в незапамятные времена из мелких фрагментов каких-то гладкошерстных животных. Судя по всему, из кротов, погибших под артобстрелом на полях Второй мировой войны. – Убили Нинку!

– Как убили?! За что убили?! – ахнула я.

– Да уж, наверное, не за то, что плохо убиралась! – сказала ехидная тетка в платке. – Не иначе, мужику глазки строила, а хозяйка в том доме норовистая, могла и прибить!

Я внимательно посмотрела на нее и вспомнила, что восточные философии приписывают третьему глазу сверхъестественные способности. Может, трехглазая тетка дело говорит? Версия была интересная, гневливая Надин и на меня произвела впечатление дамы, способной убить маникюршу за криво обрезанный ноготь.

– А убиралась Нинка как раз хорошо, она девка аккуратная была, – вступилась за покойницу бабка в облезлых кротах. – Всегда чистая, опрятная, по виду и не скажешь, что уборщица.

– И худая! – завистливо сказала от двери мясистая продавщица. – А ведь жрала не меньше моего! Всякий день набирала полную сумку продуктов, да все калорийное: сыр, колбаса, масло, сметана, полуфабрикаты всякие и обязательно шоколадка или пирожное! Каждый божий день шоколадка! Да если б я по батончику в день съедала, что бы со мной было, страшно подумать!

Я критично осмотрела страдающую деваху. Глядя на ее могучие выпуклости, можно было подумать, что она съедает по целому шоколадному торту на завтрак, обед и ужин.

– Я только борщ ем! – поймав мой взгляд, поспешила заявить продавщица.

– Трехлитровую кастрюлю за один присест, с булкой хлеба вприкуску! – прыснула вредная трехглазая тетка.

– У Нинки хороший обмен веществ был, – сплюнув подсолнечную шелуху, авторитетно сказала дотоле молчавшая третья баба.

Она внимательно слушала нашу беседу, но до сих пор не участвовала в ней, потому что рот был занят семечками.

– А что толку? Ну, красивая была, ну, здоровая! А померла в молодые годы! – нелогично заявила бабка в кротах, явно гордясь, что сама она молодые годы далеко пережила.

– Так ее ж убили! – напомнила продавщица, видимо, обидевшись за всех молодых, здоровых и красивых.

– Кто же ее убил? – ввинтила нужную реплику я.

– Да мало ли кто? – Трехглазая тетка потерла чакру и словно прозрела: – Народу чужого в деревне полно, и такие ж есть морды зверовидные – и-и-и! Взять хотя бы охранника у банкирского дома – это же чудище лесное, а не человек! Голова кастрюлей, подбородок кирпичом, руки, как у гориллы! Да такому кого-нибудь прибить – раз плюнуть!

– Точно! – убежденно кивнула бабка в плешивой шубе. – Вот, слушайте. Надумала я давеча сходить к этому самому банкирскому дому за газировкой – очень уж после соленого сала пить захотелось. Пришла я с баллоном, а этот самый охранник ка-ак налетел на меня! Топай, говорит, старая, отседова, это тебе не водопойный автомат, а банкомет! Ну, я и потопала от греха подальше. Думаю – не ровен час, этот самый банкомет мою же банку и метнет в меня, трехлитровую-то! Зашибет ведь насмерть!

– Это самое… Так Нинку, что ли, банкой убили? – всерьез заинтересовалась баба с семечками. – То-то Морозова болтала, что у покойницы вся голова была разбитая!

Я очумело переводила взгляд с одной деревенской сказочницы на другую. Чего только не удумают скучающие бабы! Это ж надо – банкомет, который наповал убивает мучимых жаждой женщин стеклотарой! Надо мамуле посоветовать сходить в народ, темные бурковские массы ей кучу новых кошмарных сюжетов подбросят.

– Можно заходить! – крикнула с порога продавщица. – Кому штучный товар, давайте вперед.

– Мне не штучный, мне развесной крупы надо, – недовольно проворчала хозяйка древних кротов.

– А мне пять кило сахара. Иди, девка, первой, – подтолкнула меня трехглазая тетка. – Тебе же вроде только хлеба надо?

– Только хлеба, – подтвердила я, проходя в магазин.

Все равно беседа с бабками-тетками получилась бестолковая, ничего полезного я от глупых женщин не узнала. Только то, что Нина Горчакова отличалась хорошим аппетитом, но при этом не толстела. Мне-то что с того? Я тоже ем за троих, не особенно изменяясь в объемах!

С двумя теплыми хлебными буханками под мышками я вышла из сельпо и двинулась к нашей даче, но на полпути присела передохнуть на лавочку в укромной нише у дома Ситниковых. По неистребимой детской привычке откусила уголок теплого хлебного кирпича, пожевала и вдруг услышала над головой гневный крик Надин:

– Что ты себе позволяешь?!

Я виновато глянула на надкушенный батон и перевернула его так, чтобы не было видно произведенного разрушения. Потом я сообразила, что крикливая мачеха Поля меня не видит и орет на кого-то другого.

– Извини, – сказал этот «кто-то другой». – Я, типа, беспокоюсь.

– Ты беспокоишься о пропавшем мальчишке? С чего бы это? – недоверчиво и подозрительно спросила Надин.

Я тоже с интересом ждала ответа на этот вопрос. В самом деле, с чего бы ненормально мускулистому двойнику Делона беспокоиться о Поле? Он не произвел на меня впечатления человека, способного нежно привязаться к беспомощному созданию!

– Так я о тебе беспокоюсь! – объяснил Анатоль. – Что люди скажут, если узнают, что пацан сбежал из дома? Скажут, мачеха довела!

– Надо немедленно найти поганца! – Надин направила свой гнев на другой объект.

Я порадовалась, что Поль сейчас не дома, а у нас на даче. Там на него никто не наорет и не станет обзывать поганцем. Хотя папуля, наверное, был прав, когда собирался поговорить с мачехой Поля и добиться, чтобы она разрешила мальчику у нас погостить. Так было бы лучше для всех. Надо напомнить, чтобы он позвонил Надин.

Я уже встала с лавочки и собиралась продолжить путь, когда вновь услышала громкие голоса – на этот раз не в комнате с балконом, а за стеной, во дворе.

– Не может быть, чтобы вы все ничего не знали и не видели! Полный дом дармоедов, и все слепые и глухие?! – кричала Надин.

Верная своему обыкновению, она орала на прислугу.

– Я вчера вечером кусты подстригал, – робко сказал надтреснутый старческий голос.

«Садовник», – подумала я. Выходит, он вовсе не немой, как решила мамуля.

– Мальчик гулял во дворе, – продолжал тот. – Я видел, как он перебегал теннисный корт.

– С ракеткой? – быстро и грозно спросил Анатоль.

– Нет, не с ракеткой! – Испуганный садовник понизил голос, и я с трудом разобрала последние слова: – С рюкзаком.

– Идиот! – взревела Надин. – В теннис не играют с рюкзаками! Мальчишка бежал к забору, а ты не понял!

– Спокойно, детка! – рявкнул Анатоль таким тоном, каким уместнее было бы сказать: «Заткнись, дура!»

Это помогло, дура-детка заткнулась, все остальные тоже. То есть, может быть, разговор и имел продолжение, но он велся на пониженных тонах, и до меня уже не доносилось ни звука.

– Скандал в благородном семействе! – не без злорадства пробормотала я, удаляясь от барского дома.

Я прошагала по деревенской улице до конца, зашла в приветственно скрипнувшую калитку и с заискивающей улыбкой пропела:

– Ку-ку, а вот и я!

– Ты тоже ку-ку? – уточнил мрачный Зяма, поигрывая лопатой вблизи по-прежнему разворошенного туалетного холма. – Вот и я тоже на грани помешательства!

– Что-нибудь случилось? – встревожилась я. – Я имею в виду: случилось еще что-нибудь?

– Смеловский звонил. Дико извинялся! – с сарказмом сказал Зяма. – У наших великих телевизионщиков случился аппаратный сбой, что-то с камерой стряслось, так что сцену с восстанием Черного Барина надо переснимать. Максим и Саша приедут после обеда.

– А у нас уже нет вампирского плаща! – расстроилась я.

– А у нас много чего нет! Вампирский плащик – тю-тю, могильный холмик порушен, да еще по прогнозу ночью будет дождь, так что и полной луны мы сегодня скорее всего не дождемся, – с горечью сказал Зяма.

– Что ж вы не закопали яму-то? – осторожно спросила я, справедливо опасаясь, что в ответ на этот вопрос братишка снова обругает меня саботажницей-уклонисткой и, может быть, даже метнет свой шанцевый инструмент.

– Кто это – вы? – он проявил невиданную кротость и не попытался меня покалечить, ограничился упрекающим взглядом.

– А где все? – спросила я, озираясь.

Двор был пуст, один Зяма торчал в огороде, как подсолнух.

– Мамуля в доме, взяла ноутбук и пишет очередную страшилку. Последние приключения ее очень вдохновили! Пашка шныряет в лопухах, охотится на ящериц, достойных участвовать в брачных играх динозавров. А папуля в город подался.

– На заработки? – не удержалась я.

– Нет, за машиной, – унылый Зяма был непробиваем для насмешек. – Пока тебя не было, звонил Плошкин, сказал, что наш «Форд» увезли одним рейсом с лесным «Москвичом», чтобы не бросать машину на ночном шоссе без присмотра. Папа вызвал такси и поехал забирать нашу старую лошадку.

Зяма пригорюнился, только что слезу не пустил. Я не поняла, что именно повергло братца в мировую скорбь. Решила, что у него сезонная депрессия, обострившаяся по причине недоедания, и заботливо предложила:

– Хочешь хлебушка? Еще теплый.

– Ничего я не хочу! – капризно, как Трубадурочка из мультика про бременских музыкантов, заявил Зяма.

После чего выдернул у меня из-под мышки помятую буханку и отломил от нее немалый кус.

– Пойду, угощу мамулю! – сказала я, убирая за спину вторую булку.

– Му-му, му-му! – невнятно, сквозь набитый рот, напутствовал меня братец.

Мамуля с ногами сидела на кровати и быстро стучала по клавишам ноутбука. На хлопок входной двери она обернулась, скользнула по мне затуманенным взором, спросила:

– Ты где была? – и отвернулась, не дожидаясь ответа.

– Если тебе не очень интересно, я не буду рассказывать! – обиделась я.

Мамуля перестала стучать и снова обернулась:

– Если тебе есть что рассказать, я готова послушать!

Я сбросила кроссовки, тоже залезла на кровать, уселась перед мамулей, скрестив ноги, и сказала:

– Та черная страхолюдина, которая разрушила наш сортирный саркофаг, забыла на крыльце свою обувь. Я взяла один башмак и побежала ее догонять. Думала, встречу кого-нибудь босоногого, для контроля заставлю примерить туфлю и, если размерчик подойдет, буду считать, что нашла вторженца. Ничего не вышло, страхолюдина от меня ускользнула. Прямо как в шахматах – черные начинают и выигрывают!

– Ты не нашла никого босоногого? – предположила мамуля.

– Как раз наоборот, целую толпу голопятых! Все самым подозрительным образом купались в пруду. Бабка-сторожиха сказала, что это ивановцы.

– Из Иванова приехали? – удивилась мамуля. – Неужто местный пруд такая достопримечательность? Или он славен какими-нибудь чудодейственными водами?

– Он славен только сазанами, и то лишь в ближних пределах, – ответила я. – Эти ивановцы не жители города Иваново, а сторонники учения Иванова. Говорят, в высшей степени мирный народ. Хотят всего-навсего мира во всем мире, счастья для всех и здоровья для себя лично. Едят простую пищу, принимают водные процедуры на открытом воздухе, ходят босиком и здороваются со всеми встречными-поперечными.

– А в карты не играют? – сморщив лоб, спросила мамуля.

– Не знаю, – удивилась неожиданному вопросу я. – А при чем тут карты?

– Я подумала, может быть, они играли в карты на купанье в сортире? Наше босоногое чудище проигралось и вынуждено было принять грязевую ванну, – объяснила мамуля. – Ты же знаешь, карточный долг – дело святое!

– Да-да, я помню, как ты в марте месяце нагишом купалась в городском фонтане! – ехидно припомнила я.

– Проигралась в покер, – кивнула мамуля, улыбнувшись своим давним воспоминаниям. – Только как ты можешь это помнить? Тебе тогда года три было, не больше!

– Да я помню себя с двух лет! Ведь мне было два, когда я упала с высокого стульчика и рассекла подбородок? Век не забуду! – я содрогнулась, показывая, как свежи мои воспоминания двадцатисемилетней давности.

– Не будем углубляться в историю, – сказала мамуля. – Вернемся к черному человеку, он же босоногая страхолюдина и купальщик в дерьме. Как ты думаешь, зачем он приходил? Чего ему было нужно?

– Я думаю, ему были нужны доллары.

Мамуля непроизвольно схватилась за карман.

– Да-да, эти самые две тысячи баксов, – подтвердила я. – Думаю, чем скорее мы вернем их хозяину, тем лучше будет для всех.

– Но мы же не знаем, кто их хозяин! – напомнила она. – И не можем просто вернуть деньги в автомобильный тайник, потому что не можем вернуть сам автомобиль!

– Вы что, уже все знаете? – с порога спросил Зяма.

Он был так мрачен, что тоже мог называться черным человеком.

Мы с мамулей подпрыгнули сидя.

– О чем? – слабым голосом спросила мамуля.

– Об автомобиле?

Я догадалась, что Зяма услышал последние слова нашего разговора, но мне было непонятно, о чем говорит он сам.

– Только что мне звонил папа. – Братец прошел к кровати и бухнулся на свободную площадь. – У меня для вас две новости, одна плохая, а другая еще хуже.

– Давай сначала просто плохую, – поежившись, попросила мамуля.

– Я вынужден вас покинуть, и вы останетесь тут без транспорта, связи и запасов еды.

– Это мы как-нибудь переживем, – решила я. – А что еще хуже?

Зяма издал долгий стон и в сердцах врезал кулаком по пуховой подушке:

– У нас украли машину!

– Какую машину? – переспросила мамуля.

– Нашу единственную машину! Семейный «Форд»!

– Чем дальше в лес, тем больше дров! – как обычно, в минуту душевного волнения мамуля заговорила крылатыми фразами.

– И тем меньше автомобилей! – мрачно пробормотала я.

Глава 11

Федор Капустин легкой спортивной трусцой бежал по деревенской улице, сам себе напоминая героев незабываемого кинофильма «Джентльмены удачи». Помнится, Доцент и его товарищи также рысили по обочине дороги, вынужденно прикидываясь спортсменами из команды «Трудовые резервы». Киношные бегуны были в лучшем положении, потому что на них, помимо семейных трусов, были еще майки, носки и ботинки. Спортивную экипировку Федора составляли одни трикотажные трусы. Он бежал свой кросс босиком, с мокрой головой.

– Привет участникам соревнований! – издевательски засмеялся охранник Степа, придержав для запыхавшегося Федора тяжелые ворота банкирского дома. – Бежишь от инфаркта?

– Инфаркт получит шеф, когда я расскажу, как скверно охраняется его дом! – огрызнулся Федор, шлепая по плиточке двора прямиком к своей гибридной «Ниве-Шевроле». – А ты получишь расчет и пинок под зад! Гнать надо таких охранников, которые ночью дрыхнут, как сурки, и не видят, что у них под носом делается!

– Это ты о чем? – насупился тугодум Степа, машинально потрогав у себя под носом.

Ничего особенного и необычного там не делалось, и охранник успокоился.

– Куда едешь? Что шефу сказать? – спросил он, посторонившись от зверски зарычавшей машины.

– Скажешь, что я занимаюсь делом, – недружелюбно ответил Федор, тронув машину с места.

– С утра пораньше, без завтрака, в одних трусах – и сразу за дело! – притворно сочувственно протянул Степа, скалясь, как гиена.

Взбешенный насмешками, Капустин резко придавил педаль газа, и «Нива-Шевроле» вылетела на деревенскую улицу, как рассерженная пчела из улья.

– Довольно вести себя как идиот! – ругал он себя, крутя баранку. – Как дурачок из сказки! Федя – три медведя! Все, хватит тупой самодеятельности. Сейчас домой – мыться и одеваться, а потом прямиком в УВД. Найду знакомых ребят и приобщусь к официальному расследованию смерти горничной. Поделюсь информацией, и сам что-нибудь узнаю.

Он говорил вслух, потому что сам себя уговаривал поступить именно так, а не иначе. Шеф-банкир строго-настрого запретил ему вмешивать в расследование милицию, но Федор – бывший профессиональный сыщик – понимал, что вольное пинкертонство в чистом виде малорезультативно. Надо, надо кооперироваться с оперативниками!

Правда, рассказывать о своем позорном купании в выгребной яме он никому не собирался. Во-первых, история была оскорбительно комичная. Во-вторых, Федя даже самому себе не хотел признаваться, что на дурацкие, абсолютно нелогичные поступки его толкнул примитивный мужской интерес к красивой девице. Он дал себе слово забыть о красотке-королевне навсегда… Или хотя бы до завершения истории с ограблением начальственного банкира.

Лев Рувимович Бернар вопреки имени и фамилии, которыми его наградил папа, считал себя простым русским мужиком и был недалек от истины.

Во-первых, Левина мама была родом из Рязани и даже по внешности такой русской, что дальше просто некуда. Сыну достались мамины веснушки и русые волосы, занятно сочетающиеся с горбатым носом, а глаза у обоих родителей были светлые, так что тут и вариантов не было. Кстати, по паспорту Лев Рувимович Бернар тоже был русским, а что до мужицкой простоты, то ее доказывал характер избранной Левой работы. Он не играл не скрипочке, не работал с бухгалтерской отчетностью и был крайне далек как от всех видов искусств, вместе взятых, так и от бизнеса. Лева был машинистом подъемного крана.

На кабине его передвижной машины была нарисована улыбающаяся морда щекастого сенбернара – шутка товарищей, прозрачно намекающих на Левину фамилию. На стреле крана были по трафарету отштампованы пять растопыренных и сплющенных человеческих фигурок – шутка самого Левы, зрительным рядом подкрепляющая сакраментальный призыв «Не стой под стрелой!».

Славным воскресным утром Лева Бернар вывел свой самоходный кран из ворот автобазы строительно-монтажной компании «Гряда» и направился на шабашку в пригородный дачный поселок. Маршрут его движения был собственноручно начертан на клетчатом тетрадном листке начальником транспортного управления.

Начальник, носящий в высшей степени русскую фамилию Иванов, проявлял анекдотическую еврейскую скупость и требовал, чтобы Лева отдавал ему львиную долю «левых» заработков. Обойти его и взять кран без его разрешения не было никакой возможности, и Лева заранее сожалел об упущенной выгоде. Тем не менее он никогда не отказывался от шабашек, потому что всегда нуждался в деньгах. Широкая русская душа Льва Рувимовича Бернара неисправимо тяготела к неограниченным финансовым тратам.

Уже на окраине города тяжелую машину Левы остановил голосующий мужик. Медлительный и громоздкий самоходный кран мало кто воспринимал как такси! От неожиданности Лева ударил по тормозам и остановился как вкопанный.

– Здоров, браток! – сверкнув в улыбке металлическим зубом, сказал подбежавший к кабине мужчина.

Он был прилично одет, но пошло пострижен. Лева с подозрением оглядел мужчину снизу доверху – с модных кожаных туфель до коротко, почти «под ноль», забритой макушки. Костюм на незнакомце был хороший, сразу видно – дорогой, туфли новенькие, но изрядно запыленные. Ясно было, что человек много ходил пешком.

– Ты-то мне и нужен! – сказал незнакомец, похожий на тех деятелей полукриминального бизнеса новейшей формации, какими во множестве полны современные отечественные сериалы.

Лева снова смерил его недоверчивым взглядом. Ему лично этот фасонистый браток был совершенно не нужен. Во всяком случае до тех пор, пока незнакомец не сказал:

– Есть срочная работа по твоей части, я нормально заплачу.

Это уже было интересно. Лева прикинул, каким временем он может располагать, и сказал:

– У меня от силы полчаса-час, потом меня на стройке ждут.

– Управимся, – решил тип и, не дожидаясь приглашения, полез в кабину.

Минут через пять самоходный кран остановился у глухого кирпичного забора, такого длинного, что его начало и конец терялись из виду.

– Здесь, – сказал бритоголовый, который был за штурмана.

Он выпрыгнул из кабины и подошел к забору, чешуйчатому от осыпающейся многослойной побелки. Безжалостно обдирая носы модных туфель, мужик вскарабкался по стене, подтянулся на руках, бросил взгляд за стену, а потом спрыгнул вниз, отряхнул испачканные известкой руки и снова сказал:

– Точно, здесь!

– Что здесь? – спросил терпеливый Лева.

– Штрафплощадка!

Он понятливо ухмыльнулся:

– Машину забрали?

Теперь стало понятно, почему мужик в дорогом прикиде гулял пешком.

– Забрали, гады! – кивнул бритоголовый денди. – Теперь хотят штраф слупить. Пусть выкусят! Я лучше тебе эти деньги заплачу, а гаишников с носом оставлю.

Желание насолить сотрудникам автоинспекции было Леве, как каждому нормальному водителю, близко и понятно. Ему и самому не раз приходилось унижаться перед суровыми инспекторами, умоляя простить, отпустить, не штрафовать.

– Пусть выкусят! – согласился Лева, привычно сложив из пальцев известную каждому водителю условную комбинацию, означающую весьма эротичное пожелание.

Если бы упомянутые гаишники выкусили непосредственно из этой фигуры, Лева получил бы легкую инвалидность.

– Вытащишь тачку? – спросил бритоголовый. – Даю «пятихатку»!

– Какая машина?

– Зеленая, – ответил осиротевший автовладелец. – Увидишь. Она одна там такая – авто в стиле ретро. Помощь нужна?

Лева насмешливо посмотрел на поцарапанные носы щегольских туфель, на испачканные коленки костюмных штанов и сказал:

– Да ладно уж, стой тут, сам справлюсь.

Когда стрела крана нависла над территорией площадки, Лева оставил кабину и ловко перебрался через забор. Просторный бетонный двор был по большей части пуст, только в отдалении высился тяжелый пресс да вдоль стены стояли машины разной степени ущербности. Под определение «авто в стиле ретро» подходила каждая первая. Людей не было, сторожевых собак тоже.

– Поберегись! – крикнул с другой стороны неленивый щеголь, перебрасывая через забор приготовленные цепи.

Лева – тоже отродясь не страдавший ленью – сам, без помощников, крест-накрест протянул прочные цепи под брюхом зеленого «Форда», зацепил связку на крюке и выбрался за забор. Ровно загудел мотор, автокран гордо распрямил журавлиную шею, зеленый «Форд» дирижаблем проплыл над забором и опустился на землю, аккуратно, как кошка, встав на четыре колеса. Лева сам залюбовался своей работой!

– Ты че, браток? Это ж не та машина! – вскричал бритоголовый, враз обломав ему профессиональный кайф.

– Зеленая же! – возразил обиженный крановщик.

– Зеленая, но не та! Я же сказал: машина в стиле ретро! Старый зеленый «Москвич»!

– Тот облезлый драндулет?! – изумился Лева, вспомнив, что рядом с зеленым «Фордом» действительно был допотопный, с виду совершенно убитый «москвичонок». – Он же, поди, и не ездит даже! Самое место ему под прессом! Вторчермет даст ему вторую жизнь!

– Так-то оно так, да только место под прессом нынче дороже места под солнцем будет, – криво усмехнулся бритоголовый. – За утилизацию старой машины нужно заплатить без малого тыщу рублей! Да я лучше взорву ее к чертовой матери!

Полная партизанской романтики идея взорвать «Москвич», но не отдать его врагам-гаишникам, русскому человеку Льву Рувимовичу очень понравилась. В то же время в душе его тревожно всколыхнулись семитские корни:

– За «пятихатку» мы договаривались вытащить только одну машину! – напомнил он, пригладив на виске несуществующий пейс. – «Форд» я достал – это уже пятьсот рублей, теперь ненужный «Форд» надо назад перебросить – это еще пятьсот, плюс пять сотен за то, чтобы вытащить «Москвича». С тебя полторы штуки, командир!

– Сэкономим, пожалуй, – почесав щетину по макушке, решил «командир». – «Фордешник» можешь не возвращать, сделаем подарок его хозяину и лишнюю бяку гаишникам. Даю штуку, тяни мой «Москвич»!

– Дело хозяйское! – Лева пожал плечами и повторил операцию.

Спустя четверть часа самоходный кран вновь взял курс на дачный поселок, где его ждала халтурная работа. Вращая баранку, простой русский мужик Лева Бернар насвистывал «Хава нагила» и время от времени благодарно прикладывал ладонь к нагрудному карману рубашки. Тысяча рублей, не подлежащая дележу с кровопийцей Ивановым, грела его русско-еврейское сердце.

Глава 12

Сообщив нам дурные вести, Зяма немедленно вызвонил по своему сотовому такси и умчался в город – помогать папуле в поисках угнанной машины. Честно говоря, мне было не совсем понятно, какова будет роль отца и брата в этом процессе. По идее, поисками угнанного транспорта должна ведь заниматься автоинспекция?

– Автоинспекция и будет заниматься поисками, – рассудительно сказала мамуля, проявляющая поразительное хладнокровие. – А Боря обзвонит своих боевых друзей, попросит у них помощи и поставит под ружье половину личного состава всех силовых структур России. Через час наш пропавший «Форд» начнут высматривать дежурные на пограничных вышках, вынюхивать специально обученные собаки и выискивать глубоко законспирированные разведчики. Вот увидишь, к вечеру машина вернется к хозяевам.

– А что, по твоей версии, будет делать Зяма? – спросила я, заинтересовавшись ее видением ситуации.

– Зяма? О, Зяма будет кадрить военных регулировщиц, милицейских телефонисток и возможных свидетельниц по делу об угоне! – мамуля не затруднилась с ответом. – Давай-ка лучше подумаем, что будем делать мы с тобой!

– Трудный вопрос! – признала я. – С одной стороны, милицейские сыщики уже не проявляют ни к кому из нас опасного интереса. Похоже, они не винят нас в смерти гражданки Горчаковой, так что мы могли бы не искать убийцу Нины своими силами, но…

– Но две тысячи долларов подозрительного происхождения жгут мне карман! – подхватила мамуля. – Мы увязли в этой криминальной истории и просто обязаны в ней разобраться! – Маменька заблестела глазами. – Смотри, что я придумала! – она развернула ноутбук, чтобы я видела монитор.

Я посмотрела. На экране черным по белому крупными, с воробья, буквами было написано: «Орнитолог мог видеть!»

– Это что? Название нового ужастика? – спросила я. – Или квинтэссенция сюжета? Типа, от природы герой-орнитолог был зрячим, а в ходе кошмарных приключений утратил зрение? Например, ему выклевало глаза зловещее черное воронье?

– Тебе самой надо писать ужастики! – поежилась мамуля. – Что за жуть ты выдумываешь! Это предложение не имеет никакого отношения к моему литературному творчеству! Я просто думала об убийстве горничной и пришла к определенным выводам. Ты готова слушать?

– Слушать, смотреть, обонять и осязать! Я же не орнитолог, который был ограниченно годен – мог только видеть! – съязвила я. – Излагай!

– Излагаю, – согласилась мамуля. – Я что подумала? Я подумала, что у Нины Горчаковой кто-то был!

– Конечно, был! – перебила я. – Ей же нанесли ножевое ранение! Это можно было сделать только при тесном контакте, я еще не слышала о дистанционно управляемых ножах!

– Я не об этом! – мамуля посмотрела на меня с досадой. – Вечно ты не дослушаешь! Я думаю, что у Нины был мужчина!

– С чего ты взяла? Все, с кем я беседовала о Горчаковой, говорили, что она жила одна! У нее даже подруг не было! Женщина жила чуть ли не затворницей и из всех радостей жизни знала разве что гастрономические! Продавщица из магазина сказала, что Нина каждый день покупала вкусную еду – колбасу, сыр, шоколад. – Я хихикнула. – Работница прилавка ужасно завидовала Горчаковой, потому что та ела что хотела и все равно оставалась стройной. Сама-то продавщица мясистая, как сарделька.

– Правда? – мамуля чему-то обрадовалась. – Так это только подтверждает мою версию! Дюша, ведь на работе – в доме Паши и Надин – Нину, как и прочую прислугу, регулярно кормили! И очень хорошо кормили, это я тебе авторитетно говорю! Вряд ли после доброй трехразовой кормежки в доме Ситниковых у Нины вечером был еще аппетит, я лично одним вчерашним обедом сыта была до поздней ночи!

– Ты хочешь сказать, что деликатесы в сельпо Нина покупала не для себя? Колбасу и шоколад ела не она, ими лакомился кто-то другой? Хм… Пожалуй, это объясняет, почему она не толстела!

– Это объясняет все! Похоже, у Горчаковой был тайный сожитель! – торжествуя, объявила мамуля. – Они поссорились, он ее ударил ножом и сбросил тело в овраг – далеко ходить не надо было, ведь двор Горчаковой примыкает к мусорному каньону. А потом убийца поджег дом, чтобы скрыть следы своего пребывания, и сбежал.

– Ушел в близкий лес! – подхватила я. – А там набрел на древний «Москвич» и устроил в нем тайник – спрятал две тысячи баксов!

– Которые он отнял у Нины! – Мамуля подставила мне ладонь.

– Которая украла их у мафии! – Я звонко шлепнула по ее ладони, и мы засмеялись, чрезвычайно довольные друг другом.

– Но при чем же тут орнитолог? – поулыбавшись с минуту, вспомнила я.

– Ах да, орнитолог! – мамуля снова крутнула ноутбук и прочитала с экрана: – Орнитолог мог видеть!

– Убийство?

– Нет, это вряд ли, – с сожалением сказала она. – Я так поняла, этот птицевед-птицелюб убрался из окрестностей Буркова не вчера, а гораздо раньше. Его погребок с консервами давно никто не отрывал, сквозь мох на крышке даже успели прорасти поганочки. Но зато орнитолог вполне мог случайно увидеть во дворе Горчаковой ее тайного друга! Орнитолог ведь не один день сидел с биноклем на дереве, причем наверняка при этом прятался и маскировался, чтобы не спугнуть птичек!

– Значит, дело за малым, – подытожила я. – Нам надо найти этого орнитолога и расспросить его. Есть небольшой шанс, что он даст нам описание сердечного друга горничной.

– Ничего себе – сердечный друг! – мамуля покривилась. – Он же ударил ее ножом!

– От любви до ненависти – один шаг, – философски заметила я. – Кстати, Дениска говорил, что в нашей стране самым распространенным кровавым преступлением является убийство на бытовой почве, а в российском хит-параде смертоносных орудий верхние строчки занимают чугунная сковородка и кухонный нож!

– Денис знает, что говорит, – не стала спорить мамуля.

Денис Кулебякин – это мой собственный сердечный друг, и не тайный, а явный. До такой степени явный, что все мое семейство ждет не дождется, когда же я выйду за него замуж. А я не тороплюсь. Денис мне нравится, и даже очень, но у него не самая изящная фамилия и крайне неудобный для тихой семейной жизни род занятий. Мой любимый служит в органах внутренних дел, он эксперт-криминалист.

– Может, Денису позвонить? – задумалась мамуля. – Он бы нам помог.

– Ага, помог бы он тебе схлопотать срок за хищение невесть чьих баксов! – ехидно поддакнула я.

– Все равно позвонить не получится, Зяма свой телефон увез, а наши с тобой мобильники уже вторые сутки разряжены, – мамуля быстро передумала звонить капитану Кулебякину и даже убедительно обосновала свое решение.

– Да, позвонить не получится! – с сожалением согласилась я, вспомнив о необходимости сделать другой звонок – дипломатического характера. Мачехе Поля. – А у Ситниковых грандиозный скандал по поводу исчезновения Поля!

Я вкратце пересказала мамуле разговоры, которые случайно подслушала.

– Как нехорошо получается! – расстроилась мамуля. – Люди волнуются, а мы могли бы их успокоить, но у нас нет телефона… Ладно, мы что-нибудь придумаем.

– Не мы! Ты придумаешь, – поправила я. – Я прямо сейчас начну искать орнитолога.

– Как же ты будешь его искать? – спросила она, обиженная, что я присвоила себе более интересное дело.

– Отправлюсь в лес, к месту его летнего гнездовья, – бодро ответила я.

– Надеешься, что он вырезал на дереве: «Здесь был орнитолог Сидоров из Екатеринодара» – и свой телефонный номер? – ехидно спросила мамуля.

– Это было бы очень мило с его стороны! – я не позволила досадующей родительнице умерить мой энтузиазм.

Мамуле очень хотелось присоединиться к поисковой экспедиции, но больная нога ей мешала. За моими сборами она наблюдала с надутыми губами.

Я рассудила, что соваться в лес, где после дождя должно быть очень мокро и грязно, в светлых кроссовках не стоит. В сарае нашлась гораздо более подходящая обувь – тяжелые сапоги, высокие голенища которых украшали широкие брезентовые отвороты с кожаными ремешками. При желании я могла пристегнуть эти ремешки к поясному ремню, и тогда мне не страшны были бы не только лесные лужи, но и ручьи, и болота.

Ботфорты были мне великоваты, но не слишком, всего на пару номеров. Впервые в жизни я порадовалась, что у меня не золушкина ножка, сорок первый номер! Я натянула на каждую ногу по два толстых шерстяных носка бабушкиной вязки, и сапоги стали почти впору.

– Классные сапожки! – восхитилась мамуля, когда я проходила мимо окна.

Любопытная родительница выглянула на шум моих шагов. В суперсапогах я шла тяжело, не сгибая ноги в коленках и приволакивая стопы. Я напоминала себе ту боевитую тетку из фильма «Чужой», которая для сражения с монстрами запрягалась в робот-погрузчик.

– Обувь от кутюр! – продолжала насмехаться мамуля. – Точь-в-точь такие бахилы носит мужик из рекламы сигарет «Мальборо»!

В роскошных сапогах Ковбоя Мальборо я могла идти, не разбирая дороги, поэтому сократила себе путь к лесу, направившись через заповедную лопуховую поляну.

– Осторожнее! – взволнованно крикнул Поль, когда я взрезала лопуховые волны, как тяжелый танкер.

Пашка стоял на тропинке. Вид у него был еще тот! Я посмотрела на него – мокрого, грязного, в измазанной растертой зеленью одежде – и поняла, что сафари на ящериц и элементарная гигиена несовместимы.

– А что там? – остановившись на одной ноге, спросила я.

Подумала, глупая, что мальчик заботится о моей безопасности! Как же!

– Там ящерицы! – ответил юный натуралист.

С таким благоговением пиратский попугай произносил: «Пиастры! Пиастры!»

– Ты разве не наловил уже, сколько нужно? – спросила я, возобновляя поступательное движение.

– Поймал пару настоящих красавиц! – радостно кивнул Поль, не уловив в моем голосе неодобрения.

Он высоко поднял и показал дырчатый ящик, словно я могла в мелкие дырочки рассмотреть его хвостатых красавиц. Больно хотелось, можно подумать!

– Иди домой, – посоветовала я. – Позавтракай хлебом.

– Домой? – лицо Поля вытянулось.

– К нам на дачу, – поправилась я, сообразив, что возвращение в родные пенаты мальчишку не привлекает.

– Ладно, уже иду! – Поль снова повеселел и понес своих новых питомцев к нам во двор.

Я подумала, что мне опять придется спать, обложившись мышеловками, но не стала сосредоточиваться на этой мысли. В условиях дикой местности следовало позаимствовать опыт и манеры брутального Ковбоя Мальборо, а он живет одним днем и держит природу под каблуком. Я притопнула шикарным мальборовским сапогом и вынырнула из лопуховых зарослей на тропинку.

Место, где был ночной бивак Поля, я запомнила по приметной сосне. Это дерево на высоте примерно метра от земли неожиданно раздваивалось и так необычно, что развилка стволов имела форму полукольца. Получилось вполне удобное посадочное место.

– Посмотри, Дюша, ведь это же настоящий лесной трон! Кресло из ветвей и крона, как балдахин! – восхитилась мамуля, когда мы ночью проходили мимо запоминающегося дерева.

Я не стала спрашивать, какое именно царственное существо видится мамуле на лесном троне. Не хотелось темной ночью услышать подробное описание какой-нибудь замшелой нечисти, вроде лешего!

Белым днем местность выглядела вовсе не страшно. Я присела на сосновый трон и огляделась.

Там, где стояла палатка Поля, трава была примята и еще не успела распрямиться. Четко угадывался прямоугольник. Неподалеку от его углов видны были ямки от колышков, тут же, поблизости, чернело и серебрилось наше ночное кострище. Я подошла к нему рассмотреть пустую жестянку, которую Зяма в потемках пропустил, собирая в пакет мусор после нашей трапезы.

– «Икра овощная особая», – с трудом разобрала я. Проигнорировав информацию о составе продукта, я повернула банку и увидела на ее боку надпись «Новинка» и яркий штамп «Специально для сети магазинов «Лукошко», а на отогнутой крышке – дату выпуска консервов. Июль месяц, свежачок! Впрочем, в этих торговых заведениях товар не залеживается.

«Лукошко» – это популярные супермаркеты с дешевыми товарами и в высшей степени ненавязчивым сервисом. Я лично не люблю их за бесконечные и неистребимые очереди на кассах, затоптанные полы и постоянную путаницу с ценниками. Однако многие горожане со скромным доходом хвалят «Лукошко» за гуманитарные цены.

– Значит, искомый орнитолог – экономный парень, он закупил для своего лесного склада дешевые консервы в дешевом магазине, – рассудила я.

Никакой другой информации из пустой жестянки выжать было невозможно.

Конечно, по номеру партии и серии, указанных на жестянке, можно узнать, в каком именно «Лукошке» ее взяли. Однако совершенно невозможно, чтобы замороченный персонал супермаркета вспомнил покупателя, побывавшего в магазине хоть два месяца, хоть два часа назад. Чтобы запомниться кому-то в шумном балагане, который называется «Лукошко», нужно сделать что-нибудь экстраординарное. Например, раздеться донага и сплясать джигу на коробках с теми же консервами! Вряд ли можно было ожидать чего-то подобного от орнитолога.

– Интеллигентный все-таки человек, ученый! – произнесла я вслух.

Словно отвечая, над моей головой защебетала пичужка. Не знаю, что она сказала на своем птичьем языке, не исключено, что нелестно высказалась об ученых-орнитологах. Высматривая общительную птичку, я подняла голову и зацепилась взглядом за нижнюю перекладину веревочной лестницы.

Нижней она могла называться лишь формально, потому что пряталась в кроне раскидистого дуба на высоте приблизительно двух метров от земли. Я спрыгнула с соснового трона, подошла к дубу и запрокинула голову, рассматривая лесенку.

Я уже упоминала, что мало похожа на Золушку с ее миниатюрной ножкой. Так вот, с Дюймовочкой у меня тоже крайне мало общего. Мой рост составляет ровно сто семьдесят пять сантиметров. Иногда это сущее наказание, но чаще преимущество.

Вот и на сей раз мой гренадерский рост оказался благом. Подняв руки, я ухватилась за нижнюю перекладину. Это удалось без труда, веревка сама легла мне в руки. На основании этого факта я сделала сразу два существенных вывода.

Первый: если этой лесенкой пользовался наш орнитолог, то он не карлик. Как минимум моего роста! Для мужчины, конечно, это не великое достижение, но тоже неплохо. Во всяком случае можно не рассматривать кандидатуры мужиков, которые не дотянули до ста семидесяти пяти сэмэ. Уже хорошо.

– Считай, отпал весь Китай с его полуторамиллиардным населением! – порадовалась я.

Второе умозаключение касалось не роста, а веса, причем моего собственного. Повиснув на перекладине, я поняла, что ни за что не смогу подтянуться на руках. Не только потому, что я никогда не занималась на турнике, а отжимание без труда удается мне только в первой части упражнения – когда нужно припасть грудью к полу. Еще и ботфорты Ковбоя Мальбора тянули меня вниз примерно так же, как собачку Муму – кирпич, привязанный беспринципным Герасимом.

Недолго думая, я сбросила тяжелые сапоги, и мое спортивное древолазанье сразу пошло на лад. Упираясь ступнями в колючих шерстяных носочках в шершавый дубовый ствол, а руками перехватывая перекладины лестницы, я довольно ловко взобралась на помост, устроенный на дереве.

Материал для этого сооружения мастеровитый орнитолог использовал подручный, предоставленный природой: обломанные ветки разной длины и толщины, стволики тонких деревьев, разномастный валежник. Мне показалось, что эта конструкция, как древнерусские произведения деревянного зодчества, собрана без единого гвоздя, поэтому я остереглась скакать и бегать по помосту. Просто присела и сломанной веточкой пошарила в усыпавшей помост коричневой листве.

Вскоре выяснилось, что орнитолог и впрямь не был столь любезен, чтобы начертать где-нибудь свое имя и координаты. Во всяком случае ничего такого я не обнаружила. Зато нашла сломанный карандаш, вид которого привел меня в волнение.

Это был простой карандаш с твердостью грифеля «ТМ», отличающийся от подобных ему рисовально-чертежных принадлежностей только длиной, вдвое меньшей против обычной. На черном лаке, покрывающем короткую палочку, были серебром вытеснены знак «Мерседеса» и говорящее буквосочетание «а/м».

Охватившее меня волнение было сродни чувству, которое испытал бы археолог, обнаруживший в геологических пластах мелового периода окаменевшую шестигранную гайку. «Мистификация!» – сказал бы он.

– Мистика! – воскликнула я.

Под помостом, у подножия дерева, что-то зашуршало, и я испуганно захлопнула рот. Прислушалась: шуршание стихло. Вероятно, это лесная мышка вылезла из норки, засыпанной сухой листвой. Голодную мышку могли привлечь ковбойские сапожищи, хранящие смутные ароматы хлева.

Я села на помост и снова повертела в руках карандаш. Невероятно! Я знала, каково происхождение этого предмета! Более того, я сама была причастна к его появлению!

Пару месяцев назад маленькое частное рекламное агентство «МБС», в котором я работаю, получило от фирменного автосалона «Мерседес-Юг» заказ на партию сувенирной продукции. Ничего особенного – дешевые блокноты на пружинках, перекидные календари, ручки и карандаши с фирменной символикой. Мы, как обычно, разместили этот заказ у своих партнеров, и один из них нас неожиданно подвел: компания «Лого» запорола партию карандашей. Что-то там у них не заладилось при печати, и значок «Мерседеса» вытянулся в эллипс, приобретя подозрительное сходство с логотипом «Тойоты».

Наш директор Михаил Брониславич – сам большой поклонник «мерсов» – был ужасно возмущен этой провокацией и устроил руководству «Лого» нешуточный скандал. Грозился даже разорвать всяческие дипломатические и деловые отношения! Директор «Лого» принял меры: выпорол длинным рублем работников, виновных в производстве бракованной продукции, и нашел возможность повторить заказ, а дефектные карандаши самолично приволок нам в «МБС» в качестве искупительной жертвы. Короб с «мерседесо-тойотовскими» карандашами стоит у нас за шкафом, но мы с девчонками ленимся орудовать первобытными точилками и пользуемся шариковыми ручками.

И вот теперь я держала в руке один из тысячи незабываемых дефектных карандашей и откровенно недоумевала: как он переместился из нашего городского офиса в лесное орнитологическое гнездовье?! Ответа на этот вопрос у меня пока не было.

Спрятав карандаш поглубже в карман джинсов, я повторила акробатический этюд на веревочной лестнице и благополучно спустилась к подножию дуба. А там меня поджидал неприятный сюрприз: куда-то пропали мои мальборовские ботфорты!

– Мышка-норушка бежала, хвостиком махнула, сапоги стибрила!

Я вспомнила подозрительное шуршание, но мне не верилось, что меня обокрали. Что же это за страна у нас такая, если даже в глухом лесу найдутся желающие свистнуть то, что плохо лежит?!

«А ты маменьку свою вспомни! – тут же язвительно посоветовал мне внутренний голос. – Кто вот так же, в глухом лесу, свистнул две тысячи чужих баксов?»

– Предлагаешь считать похищение сапог проявлением закона всемирного равновесия? Типа, я потеряла их в порядке компенсации за найденные мамулей баксы? – огрызнулась я в ответ.

Тут же мое неуемное воображение нарисовало картинку – оригинальную иллюстрацию к пушкинским стихам про Лукоморье: внутренним зрением я увидела толстомордого котяру, который не рассказывал сказки и не распевал песни. Хоронясь за могучим дубом, он натягивал на задние лапы мои ботфорты, превращаясь в собирательный образ сразу двух сказочных кошачьих – Ученого кота и Кота в сапогах.

Я потрясла головой и избавилась от бредового виденья. Зато мне пришло в голову, что я могла сама оставить ботфорты где-то за деревом – благо дуб орнитолог выбрал себе могучий, прямо-таки сказочный. За ним не то что пару сапог, обувной склад воинской части спрятать можно!

Обнадеженная, я пошла в обход неохватного дубового ствола. Глядела я при этом вниз, себе под ноги, поэтому не увидела человека, чья рука внезапно высунулась из-за ствола и сцапала меня за запястье. Это было так неожиданно, что в первый момент мне показалось, будто у дерева выросла новая ветка, больше похожая на цепкое щупальце спрута. Второго момента у меня не было: древесный спрут так сильно дернул меня за руку, что я с маху впечаталась в дубовый ствол, стукнулась головой и отключилась.

Глава 13

Первым чувством, которое я ощутила, когда пришла в себя, был стыд.

Какой позор! За какие-то двенадцать часов я дважды потеряла сознание! Я, которая всегда с насмешкой и без всякого сочувствия относилась к слабонервным барышням, имеющим обыкновение падать в обморок по любому поводу и даже без такового!

Меня извиняло только то, что я не сама по себе хлопнулась без чувств, мне в этом кто-то активно помог. Вспомнив об этом, я испытала второе чувство – им был гнев.

Я сжала кулаки и открыла глаза. Гнев тут же утих и уступил место растерянности.

Господи, где это я?!

Потолок надо мной был пятнистым, классической военно-маскировочной окраски. Он лежал на низких стенах, затянутых волнующимися дырчатыми драпировками ярко-зеленого цвета.

«Ну вот, допрыгалась! Радуйся! Нас взяли в плен!» – ахнул мой внутренний голос.

– Кто? – слабым голосом прошептала я.

«Да почем я знаю? – огрызнулся внутренний. – Робин Гуд из Шервудского леса! Или Винни-Пух и все-все-все, они там тоже какая-то лесная мафия!

– Мафия? – до моего изрядно затуманенного сознания дошло только последнее слово.

«Может, и мафия! – с готовностью согласился внутренний. – Говорят же, что у мафии длинные руки! А та грабка, которая тебя сцапала и приложила о дуб, была совсем не короткой!»

– И сапоги мои тоже сперла мафия? – не поверила я. – Зачем? Скажешь, что у мафии не только длинные руки, но и босые ноги?

«Они оторвут подметки и будут искать в каблуках бриллианты!» – внутренний голос продолжал буйно фантазировать.

– Че эс! – припечатала я.

«ЧС» – это не «чрезвычайная ситуация», а сокращение, которым Максим Смеловский в бытность свою школьным преподавателем русского языка и литературы придумал обозначать особый вид ошибок. Может, знаете, такие учительские пометки на тетрадных полях? «Р» – речевая ошибка, «Л» – логическая, «С» – смысловая. «ЧС» – «чушь собачья»!

Стоило мне проявить здравый смысл, заклеймив позором своего внутреннего сказочника, как все стало на свои места. До меня дошло, что я по-прежнему нахожусь в осеннем лесу. Лежу себе в густых зарослях папоротников, под крышей дуба своего!

Я девушка городская, люблю комфорт, так что кусты и травы в качестве лежбища меня никогда не привлекали.

– В папоротниках пусть ящерицы лежат! – пробормотала я и сначала села, а потом не без труда поднялась на ноги.

Огляделась и обнаружила, что нахожусь практически на том же месте, всего в нескольких метрах от заповедного дуба. По всему выходило, что меня аккуратнейшим образом перенесли от дерева, под которым я полегла в позорном обмороке, к пышным зарослям папоротника, а там заботливо поместили в середину зеленого куста, как Дюймовочку в цветочек. Тот, кто исполнил этот номер, должен быть сильным человеком, потому как я девушка фигуристая, отнюдь не пушинка!

– А смысл? – спросила я, искренне не понимая, зачем кому-то понадобилась такая морока.

Голова после столкновения с дубом побаливала, и я не стала ее дополнительно травмировать мучительными и бесплодными размышлениями. Мне и без того было о чем подумать. Наши общие с Ковбоем Мальборо шикарные сапоги пропали бесследно, и я осталась в лесной чаще босиком, как Мальчик-с-пальчик!

Представив, во что превратятся славные бабушкины шерстяные носочки, если я прогуляюсь в них по тернистым лесным тропам до нашей дачи, я приуныла. Носки протрутся до дыр, а я промочу ноги, простужусь, заболею и буду целую неделю ходить с отвратительно красным, распухшим, шмыгающим сопливым носом!

– Слушай, а куда ты подевала пакеты из-под хлеба? – принял участие в решении проблемы мой внутренний голос.

– А ты у меня все-таки молодец! – обрадовалась я, приняв подсказку. – Отличная идея!

Простые полиэтиленовые кулечки, в которые были завернуты хлебные буханки, я сунула в карман, там они и нашлись – два пакета, по одному на каждую ногу. Сами по себе скользкие полиэтиленовые чехлы на носках не держались, но я нашла остроумное решение, использовав в качестве крепежа розовые махровые резиночки для волос. Распустила свои «хвостики», нацепила резинки на щиколотки на манер ножных браслетов и для пущей аккуратности завернула края верхних носков, заправив под них пакетные «голенища».

«Почти что хрустальные башмачки!» – восхитился внутренний голос.

Я критично осмотрела свое рукоделие. Из прихваченных резинками прозрачных пакетов получились не слишком изящные, но достаточно практичные онучи. Одноразовые, конечно, но я и не собиралась щеголять в «хрустальных башмачках» дольше, чем нужно. Только бы до дачи дойти.

Шла я осторожно, стараясь не порвать о корни и сучья свои полиэтиленовые бахилы, и успешно добралась до пункта назначения. Вышла из леса к нашему забору и увидела гостеприимно распахнутые ворота. Я было подумала, что это меня так встречают, но оказалось, ворота открыли для заезда автомобилей. Во дворе остывали авто Макса Смеловского и наш родной фамильный «Форд».

– Индюха! – радостным криком приветствовал мое появление Зяма, выбирающийся из-за руля автомобиля. – Шикарная у тебя обувка, май систер! Я смотрю, в твоем гардеробе становится все больше вещей из практичного полиэтилена!

– Дюшенька, детка, почему ты в такую погоду ходишь босиком? – забеспокоился папуля.

– Прости, папочка! – покаянно сказала я. – К несчастью, у меня украли твои охотничьи сапоги!

– Ты стала жертвой ограбления? – заинтересовался Зяма.

– Надеюсь, обошлось без насилия? – встревожился Макс.

– Без, без! Можно сказать, я совершенно добровольно рассталась с обувью, – успокоила я своего вечного ухажера.

О том, что в лесу получила удар по голове, я решила умолчать. Во-первых, мне был непонятен смысл данного действия, во-вторых, рассказ звучал бы просто смешно. Как я должна была сказать? «Мне дали по голове деревом»? Или «моей головой ударили дуб»? Не хотелось выглядеть в глазах родных и близких сущей идиоткой.

– Да черт с ними, с сапогами! – папуля широко и свободно махнул рукой. – Что такое старые сапоги по сравнению с мировой революцией? Главное – мы наш «Форд» нашли!

– А вот это, Индюха, совершенно удивительная и невероятная история! – оживился Зяма.

– Мы послушаем ее за обедом, ладно? – поспешил вставить Макс.

Он заботливо взял меня под ручку и повел в дом.

– А разве у нас есть чем пообедать? – непроизвольно облизнувшись, спросила я.

– А как же! Мы с Саней привезли с собой все для шашлыка! – гордо ответил Макс.

– Максимка, я тебя обожаю! – вскричала я.

– А меня? – спросил Зяма, обгоняя нас на пути к крыльцу с пухлыми пакетами в руках. – Мы с папулей тоже закупили полный багажник продуктов, а еще привезли новую электроплитку!

– Вот оно, мое новое орудие труда! – папуля, волокущий картонную коробку, тоже опередил нас с Максом.

– Ура! Живем! – радостно закричала в доме мамуля. – Дайте мне быстренько чего-нибудь пожевать, как больной человек, я имею право на первоочередное питание!

– «Орбит» без сахара будешь? – любезно предложил Зяма, поняв глагол «пожевать» слишком буквально.

– Лучше уж с сахаром! – возразила она. – И желательно еще с хлебом, маслом и колбасой!

– Привет, мамусик! – сказала я с порога, где задержалась, чтобы сдернуть с ног грязные бахилы из отслуживших свое кулечков. – Как дела?

– У меня все хорошо, – заговорщицки ответила она, принимая из папиных рук наспех сооруженный бутерброд. – А у тебя?

Я не успела ответить.

– Дюша! – папуля оглянулся на меня и, судя по выражению его лица, вспомнил что-то важное. – Я тут тебе, детка, кое-что привез. Персональный подарок любимой дочурке.

– Аленький цветочек? – сострила я.

– Черненький череночек! – поправил меня Зяма.

– Вот, держи! Тебе это пригодится! – папуля сунул руку в карман и извлек из него короткую черную палочку.

Я смотрела на нее в полном обалдении, не решаясь взять персональный подарок в руки.

– Эту ерунду нашему простодушному папуле всучили в поселковом магазине, – объяснил Зяма.

– Боря, ты так торжественно презентуешь девочке простой карандашик? – удивленно спросила мамуля, невысоко оценив скромность отцовского подарка любимой дочурке.

– Это вовсе не простой карандаш! – папуля немного обиделся. – Это «Антимышин»!

– «Анти» что? – переспросила мамуля.

Я молча выдернула карандаш из папиной руки и поднесла его к глазам. Ну, точно, еще одно сувенирное мерседесовское стило с незабываемым дефектом!

– Папуля заметил, что Дюха сегодня ночевала в оцеплении мышеловок, и купил по случаю средство от мелких домашних грызунов, – объяснил ухмыляющийся Зяма. – Чудодейственный карандаш «Антимышин»! Абсолютно безопасное, нетоксичное средство, избавляющее жилые помещения от мышек-норушек!

– А как им пользоваться? – заинтересовалась мамуля.

Как истинная женщина, она не симпатизирует любым норушкам, в диапазоне от жука-медведки до медведя гризли.

– Очень просто, – ответил папуля. – Во-первых, надо взять одну живую домашнюю мышь, а также карандаш «Антимышин» – одну штуку.

Я заметила, что папуля привычно пересказывает новый способ борьбы с мышами как кулинарный рецепт и, не удержавшись, захихикала.

– И ничего смешного тут нет! – перебив папулю, зачастил Зяма, сам с трудом удерживающийся от смеха. – Оцените по достоинству красоту и простоту этого сверхгуманного метода! Долой ужасные мышеловки и отвратительный специальный клей! С «Антимышином» животное не получает никаких телесных повреждений!

– Тогда как же происходит собственно избавление? – недоверчиво спросил Макс.

– Да-да, в чем суть антимышения? – спросила мамуля.

– Суть в том, что мышь сама уходит от вас, причем навсегда! – торжественно возвестил Зяма.

– С чего бы это? – недоверчиво прищурилась я.

– А тебе понравится, если на твоей беззащитной шерстистой спинке какой-то гигант-извращенец нарисует вот такой каббалистический знак? – Зяма потыкал пальцем в корявую эмблему, своеобразно украшающую мерседесовский карандаш. – Мышь получает сильнейшую психическую травму! Униженная и оскорбленная, она уходит и уводит с собой всех своих товарок! Не исключена также вероятность массовых самоубийств впавших в депрессию грызунов.

– Они наложат на себя лапы? – не поверила мамуля.

– Это ничуть не менее фантастично, чем твои собственные сочинения, Бася! – колко ответил ей папуля.

– И под таким беспонтовым соусом вам впарили эту фигню? – Макс фыркнул, выхватил у меня карандаш и швырнул его в мусорную корзинку.

Я бросилась следом, выхватила стило из воздуха и сказала:

– Спасибо, папочка! Я уверена, твой подарок мне очень пригодится!

Насупленный папуля просветлел лицом.

– Дайте кто-нибудь мобильник, очень нужно позвонить! – попросила я, обведя папулю, Зяму и Смеловского просительным взглядом.

– Держи, детка! – первым откликнулся благодарный папуля.

– Спасибо! – Я взяла трубку и уединилась в кухне, предоставив всем остальным заниматься приготовлением обещанного обеда.

Чтобы мне никто не помешал, я приперла дверь стулом, села на него и набрала номер своей коллеги по агентству «МБС» и доброй приятельницы Зои Липовецкой.

– Алле? – отозвалась почти мгновенно она.

– Зайка-Зойка, привет! – бодро зачастила я. – У меня к тебе один вопрос, неожиданный, но важный. Не удивляйся и не спрашивай, зачем мне это нужно, просто ответь: коробка с бракованными сувенирными карандашами все еще стоит у нас за шкафом?

– Нет, уже не стоит, – виновато ответила Зойка. – Я отдала ее Чебурану, он очень просил. А что, тебе нужны эти карандаши?

– Карандаши – нет, – сказала я. – Похоже, мне нужен сам Чебуран.

– Сейчас организуем, жди контакта! – поняв, что я не в претензии к ней по поводу разбазаривания казенных карандашей, Зойка повеселела и исполнилась желания мне помочь.

Трубка загудела, сигнализируя об обрыве связи. Я нажала кнопочку, обеспечившую мне тишину, необходимую для размышлений, и стала усиленно думать.

Добрая Зойка отдала карандаши Чебурану, что делало их дальнейшую судьбу абсолютно непредсказуемой.

Чебуран – это Леня Алейников, парнишка с забавно оттопыренными ушами, короткошерстной прической, челка которой мысом спускается к переносице симметрично высоко поднятым бровям, и блестящими карими глазами. Их кроткий и ласковый взгляд не обманывает никого из тех, кто хорошо знает Леню. Прошу заметить, его кличут не Чебурашкой, а Чебураном! Я нахожу, что это грозное и величественное прозвище весьма прозрачно намекает на Ленин темперамент – бурный, как природный катаклизм.

Чебуран неустрашим, как Че Гевара, и целеустремлен, как ледокол «Челюскин». Он подвизается на поприще спортивной журналистики, но футбольные страсти не поглощают его полностью. Чебуран постоянно находится в стадии реализации очередного фантастического проекта. То он строит яхту из отходов мебельного производства и варит на кухне какой-то особенный корабельный лак, то собирается на заработки в Эмираты и тренируется спать на молитвенном коврике, твердо рассчитывая на халявные ночевки в мечети…

– Дзинь! – деликатно сказал папулин телефон.

Я успела забыть, что держу его в кулаке и посмотрела на аппарат с недоумением.

– Дзинь! – застенчиво повторил он.

– Да, алло! – отозвалась я.

– Инка, привет! – деловито сказала трубка знакомым голосом Чебурана. – Зойка сказала, что ты меня ищешь? А зачем? Говори быстрее, мне еще складки протирать.

– Какие складки? – не удержалась от вопроса я.

Складки ассоциировались у меня исключительно с юбкой, а вот юбка с Чебураном – ну никак. Разве что он передумал ехать в Эмираты и наладился в Шотландию?

– Самые обыкновенные, собачьи складки, – чуточку раздраженно ответил он.

– Ты складываешь собак? – глупо спросила я.

– Еще нет, но собираюсь, – Чебуран нисколько не удивился идиотскому вопросу. – Я купил по случаю пару разнополых шарпеев, надеюсь, со временем они будут эротично складываться и успешно размножаться. А пока они еще маленькие, и им нужно протирать складки лосьоном.

– А подкрашивать глаза карандашами им не нужно? – вкрадчиво поинтересовалась я.

– Какими карандашами? – Чебуран удивился и потерял апломб.

– Черненькими такими карандашами, сувенирными, с корявой эмблемой «Мерседеса»!

– А-а-а, вот ты о чем…

Голос Чебурана окончательно утратил бодрость.

– Леня, колись, что ты сделал с нашими карандашами? – нажала я.

– А если не скажу, что будет? – напрягся Чебуран.

– Если не скажешь, ничего не будет, – успокоила я. – А если скажешь, обещаю пристроить в хорошие руки твоих шарпеев, когда тебе наскучит играть в хозяина коммерческой псарни.

– Думаешь, наскучит? – неуверенно спросил Чебуран.

Я выразительно промолчала.

– Ну, ладно, ладно, расскажу я тебе про эти карандаши, будь они неладны! – решился Леня. – Я с ними провернул небольшой бизнес. Пустил их в свободную продажу.

– Как чудодейственное средство «Антимышин»? – я продемонстрировала осведомленность.

– Ты знаешь?

– Еще бы мне не знать! – хмыкнула я. – Образец твоего товара я как раз сейчас держу в руке. Мой собственный папуля только что купил его в поселковом магазине.

– Это в каком поселке, в Буркове?

– Угу.

– Варька! – с нежностью сказал Чебуран.

– Зови меня просто Инной, – попросила я.

– Я тебя так и зову. Варька – это моя троюродная сестрица, она работает продавщицей в бурковском сельпо. Компанейская девка и прирожденный дилер, уже почти сотню карандашей продала! Кстати, Инна, – расслабленный голос Чебурана сделался жестким, деловым. – Раз уж ты все равно в курсе, может, тоже подключишься к организации продаж? Будешь торговать «Антимышином» в городе, у меня там как раз никого нет, сеть пока состоит из трех пунктов, и все сельские: в Буркове Варька сидит, на хуторе Ильича бабуля, и еще в районном Тихореченске дружбан, Витька, он на рынке точку имеет, хозтоварами торгует. Давай, Инка, иди ко мне официальным дистрибьютором!

– Иди ты сам! – невежливо ответила я.

– Напрасно отказываешься, у меня реализаторы тридцать процентов получают, это хороший навар! – продолжал настаивать Чебуран.

– Нет уж, не хочу я бороться с мышами, жалко мне их, – отговорилась я. – Вот если бы ты каким-нибудь «Антиящерином» торговал, я бы еще подумала!

– Интересная мысль, – проговорил Чебуран.

По голосу чувствовалось, что он и в самом деле подумает над расширением ассортимента. Почему нет? Собственно говоря, вытисненное на карандашах буквосочетание «а/м» не обязывает предприимчивого Чебурана ограничиваться борьбой с мышами. «А/м» с той же степенью вероятности может означать «антимартышин», «антиморжин» или «антимедведин». Правда, все это не слишком актуально для наших широт. Разве что Чебуран присвоит своему универсальному карандашу перспективное название «Антимужин» и будет продавать его как средство избавления от опостылевших мужей?

Годы работы в рекламном агентстве не прошли даром. Я машинально начала планировать эффективные промо-акции по раскрутке «Антимужина» и пришла к выводу, что на этом реально можно сделать неплохие деньги. С учетом того, что феминистское движение растет и ширится, у рекламы «Антимужина» будет весьма обширная целевая аудитория!

– Ау, Инна! – донесся из-за двери, припертой стулом, голос Поля.

Я осознала, что сижу, прижимая к уху размеренно гудящую трубку, и запоздало выключила телефон.

– Меня прислали сказать, что стол уже накрыт к обеду! – сказал он.

Это сообщение заслуживало внимания. Я встала, отодвинула стул и открыла дверь.

– Ой! Откуда у тебя это? – Поль заметил в моей руке антимышиный карандашик.

– Папуля купил в сельпо.

– Борис Акимыч? – он недоверчиво покрутил головой. – Такой умный человек – и попался на удочку шарлатанов!

Я посмотрела на юношу с интересом. Когда это он успел заметить, что наш папуля умный, они же еще толком и не общались?

– Борис Акимыч напоминает мне моего папу, – Поль словно ответил на мой невысказанный вопрос. – Папа тоже был очень умный и умел командовать людьми, но при этом такой доверчивый.

Я заметила, что парнишка загрустил, и предпочла закрыть тему умных, но доверчивых отцов, вернув разговор в первоначальное русло.

– А тебе откуда знаком шарлатанский карандаш? – спросила я.

Поль засмеялся:

– Наша кухарка, Галина Сергеевна, купила таких аж три штуки!

– И использовала? – я тоже улыбнулась.

– Пыталась! – Поль по-мальчишески весело захохотал в голос.

Смех мешал ему говорить, и он выдавливал из себя информацию порциями, как пасту из тюбика:

– Видела бы ты ее-о-о… Она сама поймала мы… Мышку! Взяла карандаш и… Ой, не могу! Высунула язык и начала вырисовывать на мышиной спине загогулину! А мышь пищит и вырывается! А карандаш на мыши пишет плохо! А Галина Сергеевна упрямая, она карандаш слюнит и снова рисует, но загогулина все равно получается кривая, неправильная!

– Все же нарисовала? – смахнув выступившие от смеха слезы, спросила я.

– А как же! Настоящий шедевр получился! Абстрактное полотно: карандаш, мышь, два на три без учета хвоста!

– По какому поводу веселье? – ревниво спросил Макс Смеловский, заглянув в кухню с черного хода.

– Обсуждаем программу «В мире животных», – хитро подмигнув Полю, ответила я.

– Смотрите всякую фигню! – недовольно заворчал наш телевизионщик. – «Жизнь бобра на Первом»! Где ваш патриотизм? Глядели бы лучше наши местные программы!

– Поглядим, когда на экраны выйдет наш сериал! – Я успокаивающе похлопала Макса по спине и заодно вытолкала его из кухни во двор.

– Ну сколько можно вас ждать?! Идите скорее! – с набитым ртом заорал Зяма, приветственно взмахнув шампуром с последним задержавшимся на нем куском мяса.

– Бери ложку, бери хлеб, собирайся на обед! – фальшиво, но с энтузиазмом напела мамуля, подражая сигналу горна, знакомому ей со времен незабываемого пионерского детства.

– Рота, обед! – гаркнул папа.

Рота не заставила себя уговаривать. Присутствующие быстро разместились за столом и расхватали порционный шашлычок.

Минут пять окрестности оглашало только дружное чавканье, перемежающееся восторженным мычанием: шашлык удался на славу и еще не остыл, а пиво не успело нагреться.

Первым трапезу закончил Зяма, приступивший к приему пищи раньше других.

– А теперь, малыш, я расскажу тебе сказку! – промокнув замаслившиеся губы бумажной салфеткой, сказал он ласковым голосом телеведущего дяди Вовы, который во времена моего детства составлял компанию Хрюше и Степашке в передаче «Спокойной ночи, малыши!».

– Зямке больше не наливайте! – сказала я.

– Я вовсе не пьян! – обиделся братец. – Я просто хочу поведать вам удивительную историю про угон нашего автомобиля.

– Да, да, расскажи, как случилось, что наш «Форд» сначала пропал, а потом нашелся? – заинтересовалась мамуля.

Она любит не только сочинять сказки, но и слушать их.

– Он нашелся быстро, это самое главное! – пробурчал папуля, который не вполне еще отошел от огорчительных переживаний по поводу угона нашего семейного авто.

История, рассказанная Зямой, действительно оказалась удивительной.

По распоряжению Пети Плошкина-Карлсона командир автопогрузчика Малыш одним рейсом прихватил в город и допотопный «москвичонок» из дремучего леса, и «Форд», который мы оставили на обочине шоссе.

– Не приведи бог, угонят! – волновался Петя.

Он сильно опередил события: «Форд» был украден не с шоссе, а позже, уже с территории спецстоянки.

– Какие-то ушлые ребята подогнали автокран к ограде стоянки, зацепили машину крюком и вытащили ее, как рыбку из воды! – нервно хихикая, поведал Зяма. – Сторож заметил пропажу слишком поздно, когда «Форда» уже и след простыл.

– Сторож заметил пропажу, когда я приехал забрать нашу машину и не нашел ее на стоянке! – уточнил папуля. – Сначала мы даже не поняли, что произошло, решили, что «Форд» сгрузили в каком-то глухом закоулке двора и с полчаса все обшаривали. Но в процессе поисков выяснилось, что пропала еше одна машина.

– Угадайте какая! – предложил Зяма, расцветая хитрой улыбкой.

Мы не стали угадывать, и он торжественно объявил:

– Лесной «москвичонок»!

– Не может быть! – ахнула я. – Кому могла понадобиться эта развалюха?!

Тут мамуля незаметно ткнула меня локтем в бок, а когда я обернулась к ней с недовольной и обиженной миной, родительница состроила зверскую физиономию и с намеком заморгала мне сразу двумя глазами.

– У тебя нервный тик, Басенька? – встревожился папуля. – Не волнуйся, все кончилось хорошо!

– Главным образом, благодаря мне! – нескромно заявил Зяма. – Когда папа высвистал меня на помощь, я примчался к спецстоянке Плошкина на такси, но перепутал адрес и подъехал не с той стороны. В результате водитель не смог подвести машину к въезду на стоянку, потому что проулок перегородили две бесхозные машины.

– Одна из них была нашей, – закончил повествование папуля.

Однако Зяма желал, чтобы последнее слово осталось за ним.

– Думаю, нам повезло, что мы нашли «Форд» так быстро, – сказал он. – Не знаю, что было бы с ним, если бы я приехал позже! Похоже, машины со стоянки выкрал какой-то автомобилененавистник, безумный вандал! Видели бы, как он раскурочил несчастный «Москвич»!

– Какой ужас! – вздрогнула чувствительная мамуля.

– Мам, можно тебя на минуточку? – спросила я.

– Секреты? – прищурился Зяма.

– Мы отойдем всего на пару минуточек, – нарочито беззаботно сказала я. – Приватно побеседуем о своем, о женском!

Бережно подхватив прихрамывающую мамулю под локоток, я отвела ее в сторонку, повернулась спиной к трапезничающей компании и взволнованно прошептала:

– Ты поняла или нет?

– Э-э-э… Скорее нет, чем да, – призналась она. – Ты вообще о чем говоришь?

– О том, что кто-то разобрал на составные части твой четырехколесный лесной приют!

– «Москвич»-то? Ну и что? – мамуля по-прежнему не улавливала, к чему я веду. – Я вполне могу понять чувства, которыми руководствовался вандал. Честно говоря, мне и самой эта машина очень не понравилась!

– Конечно, ты можешь понять чувства, которыми он руководствовался! – согласилась я. – Ты ведь тоже вела в этой машине активные поиски денег и ценностей, только с бóльшим успехом!

За забором, вблизи которого мы стояли, что-то шумно зашуршало. Я посмотрела в щелочку между досками, но не увидела ничего, кроме могучих крапивных побегов, похожих на елки.

– У-у-у, пахицефалозавры! – тихо выругалась я.

Мамуля разговор о ящерицах не поддержала.

– Ты думаешь, вандал разломал машину не просто так, а в поисках денег и ценностей? – испуганно спросила она.

Увидев, что родительница взволновалась, я, напротив, несколько успокоилась. Я давно заметила: самый действенный способ обрести душевное равновесие заключается в том, чтобы вывести из него ближнего!

– Ладно, что уж теперь, пойдем доедать шашлык и допивать пиво, – сказала я.

Мы вернулись к столу, и я вновь налегла на еду. У мамули же аппетит пропал, и она сделалась тиха и задумчива.

Расправившись со своей порцией еды и питья, я ощутила прилив положительных эмоций. Теперь мне нравилось в окружающей действительности абсолютно все: и судьба разобранного «москвичонка» меня не беспокоила, и люди вокруг были сплошь родные, и ящерицы в траве шныряли симпатичные, и даже разваленная выгребная яма уже не портила воздух характерным запахом.

– Да просто мы эту яму запечатали, – объяснила мамуля, с которой я поделилась своими наблюдениями. – Папуля нашел в сарае большой лоскут черного полиэтилена. Наверное, бабушка использовала его для парника. Мы закрыли яму этой пленкой и придавили края камнями.

– А не лучше ли было ее засыпать? – спросила я.

– Рано! – возразил Макс. – Саня еще будет эту яму снимать для нашего ужасного кино, при правильной подаче и после компьютерной обработки она вполне сойдет за разрушенную вампирскую гробницу.

– Так что, если кто надумает гулять в огороде, будьте осторожны, смотрите под ноги! – заключил папуля.

Я тут же машинально посмотрела себе под ноги и увидела там какую-то газетку. К печатным изданиям я отношусь уважительно, особенно в отсутствие нормальной туалетной бумаги, поэтому не поленилась наклониться и поднять газетку с сырой земли.

– Свежая пресса? – подколол меня Зяма.

– С точки зрения санитарии и гигиены – не особенно свежая, – признала я, взглянув на украшающий первую полосу грязный отпечаток ботинка. – А вот в смысле информации, наверное, еще свежачок: дата выхода номера – минувшая пятница.

– «Тихореченская правда!» – заглянув через мое плечо, с чувством прочитал Макс. – Однако интересные люди живут в этом самом Тихореченске! Настоящие сепаратисты! У них даже правда своя, отличная от других!

– Ничего удивительного, если так, – заметил Саша. – Ты разве забыл, чем славен Тихореченский район? Что мы с тобой там снимали?

– А что мы там снимали? Ох, чего мы только не снимали! – Макс завел глаза к небу, изображая маститого телевизионного журналиста, безмерно утомленного многолетним трудом.

– Ты лично снимал там штаны! – ехидно напомнил Саша. – Потому что подошел слишком близко к колючке, зацепился задом за шипы и не мог отцепиться, а рвать новые джинсы не хотел!

– Да, спасибо, я вспомнил! – маститый телевизионный журналист заметно покраснел и поспешил перебить своего маститого телевизионного оператора. – В Тихореченском районе мы с тобой снимали документальный фильм о жизни заключенных. Там этих колоний – штук пять, не меньше. Заповедные места лишения свободы!

– И о чем же пишет эта газета? – Я наскоро перелистала страницы и ближе к концу нашла кое-что интересное. – Смотрите, здесь есть объявления желающих познакомиться! Авторы заявок сплошь мужчины, которые ищут добрых, нежных и верных подруг.

– И терпеливых! – заржал Зяма. – Способных дождаться суженого после двадцатилетней отсидки!

Слова братца потревожили мое подсознание, дотоле мирно дремавшее под двойным наркозом шашлыка и пива.

– Как она к нам попала, эта газета? – спросила я.

– Мы же сейчас в Буркове! А это уже Тихореченский район, правда, самая дальняя окраина, – напомнила мамуля. – Неудивительно, что здесь распространяется «Тихореченская правда» – печатный орган районной администрации.

– Разве мы подписывались на эту газету? – удивилась я.

– Очевидно, не подписывались, а зря! – назидательно сказал Макс. – Эта газетка нам сегодня очень пригодилась при розжиге костра.

– Это я ее принес, – подал голос Саша. – Подобрал на лавочке возле местного магазина. Мы там останавливались, чтобы купить пива. Я вижу – на скамейке газета лежит, ну и взял ее, раз она никому не нужна. Вспомнил, что тут вчера была большая проблема с бумагой.

– Вы меня извините, мне нужно отлучиться, – я аккуратно сложила газетку вчетверо, сунула ее в карман, встала из-за стола и пошла к калитке.

– Дюша, мы купили туалетной бумаги! – крикнул мне вслед папуля.

Очевидно, он неправильно понял причину моего внезапного ухода. Я не стала объяснять, что туалетная бумага мне в данный момент не нужна, потому что я иду не по малой или большой, а по детективной нужде.

У меня внезапно, – можно сказать, на ровном месте! – возникла идея, которая нуждалась в проверке.

Легкой спортивной трусцой я пробежалась до сельпо, вошла в магазин и кивнула, как знакомой, продавщице Варьке. Она смущенно улыбнулась и спрятала за спину огрызок шоколадного батончика. Покупателей в магазине не было, и никто не мешал мне провести небольшой опрос. Я дипломатично начала издалека, сказав:

– Варя, вам привет от Лени Алейникова!

– Вы знаете Ленчика? – удивилась она.

– Еще бы не знать! Забегает к нам в агентство через день, – объяснила я. – Влетает, как тайфун! Мы прозвали его Чебураном.

– Точно, уши у Леньки лопушистые, – засмеялась Варька.

Очевидно, моя тактика себя оправдала. Девушка сочла меня своей и перестала стесняться: вывела руку с батончиком из-за спины и с удовольствием захрустела лакомством.

– Чего-то купить хотите? – сладко чавкая, спросила она. – Или снова хлеб кончился?

– Нет, хлеб у нас еще есть, – улыбнулась я. – Я пришла спросить, не знаете ли вы ту женщину, которая за мной в очереди стояла, она еще пять кило сахара взяла?

– Баба Тоня, что ли?

– Я не знаю, как ее зовут. Платок у нее на голове был приметный, с изображением черной пантеры, – вспомнила я.

– Ну, точно, это баба Тоня, ее косынка! – уверенно сказала Варька. – А зачем она вам?

– Она на лавочке газету забыла, а я ее по рассеянности с собой унесла, – слегка переиначила я реальные события. – Хочу узнать, где она живет, и вернуть газету.

– Да у бабы Тони газет этих – как грязи! – засмеялась Варька. – Она же почтальонша наша местная!

– Тем более я должна вернуть ей это печатное издание! – потрясла я в воздухе относительно свежим номером «Тихореченской правды». – Может быть, газету ждет подписчик!

– Прям, ждет не дождется! – недоверчиво хмыкнула Варька, скептически посмотрев на помятую и испачканную газетку. – Ну, как знаете. Баба Тоня через три дома отсюда живет, по левой стороне дом с голубыми ставнями и красная калина в палисаднике. Баба Тоня на этой калине отличную настойку делает, если попросите – продаст поллитровку. Медовуха из калины на самогоне – от простуды первое дело!

– Большое спасибо, – я разом поблагодарила любезную Варьку и за адрес почтальонши, и за совет из области народной медицины.

Пожалуй, медовуху из калины на коньяке я прикуплю – специально для папули. Ему как кулинару-изобретателю всегда интересны новые рецепты вкусных блюд и напитков.

Четвертый дом по левой стороне улицы оказался приземистой хаткой в три подслеповатых окошка. Их и в самом деле прикрывали приметные ярко-голубые ставни, а над забором нависали отягощенные гроздьями ягод ветки калины. Уверившись в том, что я нашла жилище почтальонши, я громко постучала в калитку и так же громко прокричала:

– Хозяйка-а!

Это вполне соответствовало деревенскому этикету.

– Кто там? Чего надо? – как положено, откликнулась во дворе хозяйка.

– Здравствуйте! – крикнула я. – Это Инна с хозяйской дачи на краю поселка, новая горничная заместо Нины Горчаковой!

Я надеялась, что баба Тоня вспомнит нашу утреннюю встречу и беседу у магазина. Почтальонша, в моем представлении, не должна была страдать склерозом.

И точно, память у бабы Тони была в норме.

– Это ты? Ну, заходи во двор. – Она отодвинула засов с внутренней стороны и открыла мне калитку. – Чего пришла?

– Во-первых, хотела вам газетку отдать, вы ее на лавочке у магазина забыли. – Я помахала в воздухе «Тихореченской правдой», надеясь, что почтальонша не проявит особого интереса и не заберет ее.

Я собиралась внимательно изучить печатное издание на досуге. Кроме того, мне не хотелось объяснять бабе Тоне, почему в газетке, которую я ей так любезно возвращаю, не хватает половины страниц – пламя нашего сегодняшнего костра возгорелось из искры при активной поддержке «Тихореченской правды».

– Да не нужна она мне, – как я и ожидала, отмахнулась баба Тоня. – Это и не моя газета вовсе, я ее адресату должна была доставить.

– Так почему же не доставили? – с легким укором спросила я.

– А потому что некому уже доставлять! – собеседница немного рассердилась. – Померла подписчица, и почтовый ящик ейный сгорел дотла!

– Это вы не про Нину ли Горчакову говорите? – быстро спросила я.

Мое сыщицкое сердце екнуло: подозрения подтверждались!

– «Тихореченскую правду» выписывала Нина? – нажала я.

– Точно, Нинка, – подтвердила баба Тоня. – Она, кроме этой газетенки, никакой другой корреспонденции и не получала. Ни писем, ни посылок, ни переводов денежных – ничего! Хотя, нет, однажды ей открытка была…

Почтальонша задумалась.

– Какая открытка? – осторожно, чтобы не нарваться на закономерный вопрос «А тебе какое дело?», спросила я.

– Очень странная открытка! – баба Тоня в упор посмотрела на меня всеми тремя глазами. – Сколько на почте работаю, никогда ничего подобного не видела! Приглашение на похороны!

– Приглашение – куда? – опешила я.

– На похороны!

– Разве бывают такие открытки? – не поверила я.

– Типографских, наверное, не бывает, но эта открытка самодельная была, – почтальонша наконец-то разговорилась. – То есть вообще-то она тоже типографская, но печаталась к Девятому мая. Знаешь, какие картинки обычно к Дню Победы рисуют? Вечный огонь, обелиск, красные гвоздики в траурных лентах – вот такая открытка была. А только надпись «С Днем Победы!» на ней аккуратно заклеили другой – «Приглашение». Обычно приглашения присылают на свадьбу, на крестины или на юбилей, но там картинки совсем другие – кольца, банты, цветы, аисты… Я удивилась.

– И прочитали текст? – догадалась я, не удержавшись от улыбки: меня как сыщика любопытство почтальонши только радовало.

– Прочитала! – призналась баба Тоня. – Открытка-то незапечатанная была, без конверта, чего ж не прочесть…

– И что там было написано?

– Там было написано: приглашаю, мол, тебя, дорогая Ниночка, на мои похороны, которые состоятся тогда-то и там-то! – загробным голосом пробасила почтальонша, вытаращив на меня глаза, как сова.

Я ничуть не испугалась, потому что с мамулиной легкой руки потусторонние страхи и ужасы давно стали неотъемлемой составляющей жизни нашей семьи. Однако, чтобы не разочаровывать бабу Тоню, я постаралась изобразить испуг – охнула и прошептала:

– Это как же? Я не понимаю… Это покойник ей с того света открытку прислал, что ли?

– Зачем же – с того света? У нас и на этом почта неплохо работает, – усмехнулась баба Тоня. – Я так думаю, человек заранее побеспокоился заготовить приглашения и попросил кого-то в нужный момент их разослать. Чтобы быть в уверенности, что с ним простятся все, кто был ему дорог.

– Странный человек, – заметила я.

– Это женщина была, Иванова Анна Ивановна, – сказала почтальонша. – Я запомнила, потому что мы с ней однофамилицы, я ведь тоже Иванова.

– Может, это даже родственница ваша была? – подсказала я.

– Не, точно не родственница, – с сожалением сказала она. – Я ее не знала. У меня в городе родственников вообще нет.

– В нашем городе? – уточнила я.

– В вашем, в вашем. На улице Первого мая она жила, дом один, – вспомнила баба Тоня. – Легко запомнить, правда? Первое мая – дом один.

– А квартира? – быстро спросила я.

Знаю я улицу Первого мая, там в первых номерах сплошные пятиэтажки!

– А тебе какое дело? – почтальонша, точно очнувшись, задала-таки этот нежелательный вопрос.

– Да никакого! – легко согласилась я. – Дело у меня к вам. Варвара, продавщица из сельпо, сказала, будто у вас можно лечебную настойку купить, от простуды. Я бы взяла бутылочку.

– Это можно, – баба Тоня заметно подобрела. – Давай тридцать рублей, принесу тебе бутылочку. Не пожалеешь! Моя калиновая настойка по всему району славится!

Тут я с запозданием вспомнила, что никаких денег у меня нет, последние я утром потратила на хлеб. Я огорчилась, и это, должно быть, отразилось на моем лице, потому что баба Тоня тяжело вздохнула и неохотно молвила:

– Ладно уж, отпущу тебе в кредит!

Я клятвенно пообещала не замедлить с погашением кредита. Тетка сходила в дом и принесла из закромов плоскую поллитровку с завинчивающейся крышкой. Фирменная этикетка на бутылке отсутствовала, ее заменяла самодельная наклейка из тетрадной бумаги. На ней аккуратным школярским почерком было написано: «Колина на сперту».

– Внучок подписывал, – пояснила баба Тоня, встретив мой вопросительный взгляд. – Я-то сама без очков неважно вижу.

Я поняла, что незабываемую открытку-приглашение на похороны она изучала именно сквозь очки.

– Спасибо, до свиданья, – вежливо сказала я, откланиваясь.

– Приходи еще, – пригласила баба Тоня. – Скоро будет настойка нового урожая, она вдвойне целебнее.

Я пообещала непременно прийти за особо целебной настойкой и побежала к себе на дачу.

Там все еще продолжалось застолье. Шашлык был съеден подчистую, но на смену ему подоспели сосиски, жаренные на углях. «Колина на сперту» пришлась кстати. Напиток заслужил всеобщее одобрение и кончился так быстро, что я забеспокоилась, не придется ли мне бежать к почтальонше-самогонщице за добавкой, не дожидаясь настойки нового урожая.

Вполуха слушая похвалы экзотическому напитку, я думала о своем, о сыщицком.

– А вот интересно… – я спохватилась, что мыслю вслух, и замолчала.

– Что тебе интересно, дорогая? – интимно спросил разморенный пивом Макс.

– Мне интересно, не собирается ли кто-нибудь в город? – сказала я не совсем то, о чем думала.

– А тебе нужно? – мамуля вопросительно подвигала бровями.

– По нашим с тобой делам, – кивнула я, надеясь, что родительница поймет, о каких именно делах идет речь. О детективных, ясное дело!

Мамуля, видимо, поняла и решительно потребовала:

– Мужчины! Свозите кто-нибудь девочку в город!

– Кто же ее теперь повезет? – пожал плечами Саша. – Мы все пили пиво и «спертую колину»! Нам за руль нельзя! Пусть сама едет.

– Ты что?! Ей даже трезвой за руль нельзя! – испугался Зяма. – Ты знаешь, как она водит? У-у-у! Ужастики с вампирами отдыхают! Я не хочу опять потерять нашу машину, теперь уже навсегда!

– А потерять навсегда сестру тебе, значит, не страшно? – съязвила я.

Он немного подумал, прислушался к своим ощущениям и честно признался:

– Не так страшно.

Я грозно насупилась.

– Дети, дети! – папуля почувствовал угрозу близкой братоубийственной войны. – Не надо ссориться. Индюша может поехать в город на такси.

– Так и быть, я даже дам тебе денег на тачку! – неожиданно расщедрился Зяма.

Наверное, братцу все-таки стало немного стыдно за то, что какой-то старый автомобиль он ценит выше, чем молодую и красивую сестру.

– Дай, детка, – одобрила сына мамуля. – А то у нас с Дюшей ни копейки не осталось!

– Не считая двух тысяч баксов! – тихо-тихо, чтобы никто не услышал, пробормотала я себе под нос.

Глава 14

Был уже пятый час дня, когда я в наемном экипаже подкатила к дому по адресу: улица Первого мая, один. Расплатившись с таксистом деньгами, которыми меня любезно ссудил Зяма, я вышла из машины и оглядела первый номер Первомайской улицы.

Я не ошиблась, это действительно была старая пятиэтажка – такие еще называют «хрущевками». Лет двадцать с небольшим назад наше семейство проживало именно в таком доме. Я тогда была маленькой девочкой, но из моей памяти не изгладились воспоминания о микроскопической прихожей, низких потолках, смежных комнатах и крошечной кухне, в которой все члены нашей семьи одновременно могли завтракать только стоя, «а-ля фуршет». Я от души сочувствую людям, которые вынуждены жить в типовых квартирах эпохи развитого социализма. По мне, уж лучше недоразвитый неолит – каменные пещеры хоть просторными были.

– Хотя хрущевка, конечно, лучше, чем сырой барак, – сказала я вслух.

Старушка с авоськой картошки, проходившая мимо меня со скоростью примороженной улитки, еще притормозила и спросила:

– Хочешь купить квартиру в нашем доме?

Я внимательно посмотрела на бабушку. Добродушное лицо с мягкими морщинистыми щеками выдавало большую любительницу домашней сдобы и чая с вареньем. За такой уютной трапезой пожилые люди обычно мило болтают – если, конечно, им есть с кем поболтать. Наверное, эта общительная старушка одинока.

– Давайте, я помогу вам сетку донести, – предложила я, показав на авоську, которая под грузом корнеплодов растянулась, как сытый удав.

– А давай! – легко согласилась бабушка. – Только предупреждаю: мне на четвертый этаж! А лифта в нашем доме нет.

– Ничего, я пока что могу и без лифта, – улыбнулась я, перехватывая сетку.

– Это ты зря, – укорила меня бабуля. – Если покупаешь квартиру, бери сразу в доме с лифтом. Полвека пролетит – и не заметишь, как станешь такой, как я, тогда каждую ступеньку за горную вершину считать будешь.

Старушка уцепилась за мой локоть, и мы повлеклись к подъезду.

– Я не собираюсь покупать здесь квартиру, – честно призналась я. – Ищу тут одну женщину… Хотя она, наверное, уже умерла. Анна Ивановна Иванова, вы не знаете такую?

– Как не знать! Знала, конечно, – бабушка внимательно посмотрела на меня снизу вверх. – Она и вправду недавно померла, всего неделя, как похоронили. Отмучилась, бедная! Последний год, почитай, безногая была, едва-едва по квартире ползала, инвалид первой группы, и с головой у нее плоховато стало… А зачем тебе Анюта?

– Хотела расспросить ее о другой женщине, Нине Горчаковой, – вновь честно ответила я, но говорить о том, что она тоже недавно умерла, все-таки не стала.

– Ну а Нинка тебе зачем? – спросила любопытная старушка.

– А вы и с ней были знакомы, бабушка? – обрадовалась я, увильнув от ответа на заданный вопрос.

– Как не быть! Нинка иной раз и для меня покупки в магазине делала, когда я сама пойти не могла, – ну, знаешь, у старого человека вечно какая-то хворь, не понос, так золотуха! – бабуля невесело засмеялась. – А Нинка от Анюты бежит да и в мою дверь постучится: не надо ли вам чего, Тамара Петровна? Хорошая девка, повезло Анюте с помощницей. С родней только не повезло.

– А Нина Анне Ивановне разве не родственница была? – спросила я, прикинув, на какое количество вопросов хватит неспешного пути до подъезда и далее – на четвертый этаж.

Получалось, что я спокойно могу выяснить подробности жизни самой Тамары Петровны и всех ее соседей по дому за последнюю пятилетку.

– Как сказать, родственница или нет? – Тамара Петровна так крепко задумалась, что мы проползли в тишине пару метров. – Внучатая племянница первого мужа, он давно умер. Седьмая вода на киселе! Считай, что не родня. У Анюты родная племянница была.

– Тоже умерла? – испугалась я.

– Помрет такая, как же, жди! Она сначала всех вокруг в гроб загонит! – язвительно сказала бабушка. – Эта Наташка, Анютина-то племянница, такая жадная и вредная баба, чисто – ведьма! Да она и похожа на ведьму. Настоящая Баба-Яга, никак не может с людьми по-человечески общаться! Уж на что Нинка-то сердечная да добрая девка, а и та с грымзой Наташкой разругалась в дым, да где – прямо на Анютиных похоронах! «Я, кричит, вам говорила, я предупреждала, а вы не послушали!» Как будто такие ведьмы, как Наташка, кого-нибудь слушают!

Старушка сначала разволновалась, а потом неожиданно успокоилась.

– Наташке за всю ее человеческую подлость бог ни мужа, ни детей не дал. Живет одна, как перст. Правда, не бедствует. Она медсестрой в ветеранском госпитале работает и деньги там берет, с кого только можно, – чувствительная Тамара Петровна снова загрустила. – И ведь какая гадюка? Сама медработник, человек гуманной профессии, а к больной тетке годами носу не показывала! Нинка – чужой человек, а каждую субботу к Анюте приезжала и по хозяйству возилась, как положено: и бельишко перестирает-погладит, и борща наварит, и в магазин или там в аптеку сбегает… А стоило Анюте помереть, как эта дрянь, Наташка, первая прибежала и в шкафах копаться начала. И ничего ей не скажешь, единственная наследница, квартира со всеми вещами ей досталась.

За разговором мы с бабушкой вплотную подошли к подъезду, но подняться на крыльцо не успели. С лавочки под сенью виноградной беседки мою спутницу окликнула другая пожилая леди. Тамара Петровна обрадовалась приятной встрече и решила сделать остановку в пути, поболтать с подружкой. Я проводила ее к лавочке, усадила бок о бок с приятельницей и предложила:

– Хотите, я вашу авоську на четвертый этаж занесу и на лестничной площадке оставлю? Все равно ведь мимо проходить буду, мне же на пятый этаж нужно. В какой квартире Анна Ивановна жила?

– В пятнадцатой, – машинально ответила бабушка. – А моя квартира одиннадцатая, ты картошку там под дверью положи, на коврике.

– А не сопрут? – заволновалась пожилая подруга Тамары Петровны.

– А кто может?

Забыв обо мне, старушки принялись перебирать кандидатуры на роль возможных похитителей картошки. Я оставила их обсуждать моральный облик соседей и прошла в подъезд. Поднялась на четвертый этаж, пристроила под облезлой дверью одиннадцатой квартиры авоську с картошкой и пошла было дальше, но потом вернулась. Побоялась, что бабулину картошку и в самом деле сопрут. Мало ли?

У меня в сумке был черный фломастер и пачка небольших квадратных бумажек для заметок. С обратной стороны они имеют липкий слой и легко приклеиваются на любую ровную поверхность. Я решила принять меры против возможных похитителей картошки и аккуратными печатными буквами написала на одной бумажке: «Обработано токсичными спецпрепаратами», на второй – «В пищу не пригодно», а на третьей – «Только для технических целей». Эти листочки с устрашающими надписями я на манер ярлыков прилепила к кожаным ручкам авоськи и осталась вполне довольна своей оригинальной противоугонной системой. Теперь потенциальные похитители корнеплодов десять раз подумают, прежде чем решат умыкнуть сетку с непригодной в пищу картошкой. Прикинут, а нужен ли им овощ, обработанный токсичными спецпрепаратами? И скорее всего уйдут ни с чем. Не считая неразрешимого вопроса о загадочных технических целях использования картофеля.

Усмехаясь, я поднялась на пятый этаж. Дверь пятнадцатой квартиры была удивительно похожа на ту, под которой я только что пристроила спецобработанный технический картофель: такой же облезлый красный кожзаменитель в сизых точках гвоздиков, такой же подслеповатый «глазок», такой же старомодный звонок с верткой кнопкой-пуговкой.

Я придавила черную бусину, и за дверью закурлыкали гуси-лебеди. Звук был такой милый, пасторальный, что я почти растрогалась, но тут дверь открылась, и на пороге появилась Баба-Яга. Это сказочное имя подходило могучей бабище с копной мелко вьющихся рыжих волос, как никакое другое. Впрочем, я подозревала, что по паспорту ее зовут Натальей, и очень может быть, что Ивановой.

Физиономия у предполагаемой Натальи – Бабы-Яги Ивановой была большая, круглая и плоская, как грузинский хлеб-лаваш, а глазки – черные и блестящие, как маслины. Из середины лаваша торчала гастрономически чуждая ему картофелина, а под ней помещалась оранжевая кремовая розочка, которая гораздо уместнее была бы на торте. Маслянисто поблескивающие розовые лепестки зашевелились, и раздался высокий визгливый голос:

– Вам кого?

– Э-э-э-э… – протянула я.

– Таких тут нет!

– И не надо! – быстро сказала я, сообразив, что сейчас передо мной захлопнут дверь. – Я к вам!

– Ко мне? – удивилась Баба-Яга.

– Я по поводу контракта! – с нажимом сказала я.

– Какого контракта?

А я еще и сама не придумала – какого! Имей я соответствующие полномочия от вооруженных сил страны, я предложила бы этой даме подписать армейский контракт. В полной боевой выкладке – в ступе и с помелом – она могла бы в одиночку разогнать целое звено натовских вертолетов «Апач»!

Я не собиралась дожидаться того момента, когда Баба-Яга погонит поганой метлой, и вдохновенно соврала:

– Договора о сотрудничестве, конечно же! Мы готовы предложить вам очень выгодные условия!

Сказано это было туманно, но интригующе, и моя собеседница проявила умеренный интерес. Он выразился в том, что она отступила от двери и позволила мне войти в прихожую. Правда, в комнаты пройти не позвала и чаю не предложила. Я подумала, что сказочная Баба-Яга была гораздо гостеприимнее, но не стала обижаться.

– Я Инна Борисовна Кузнецова, редактор рекламно-информационного агентства «МБС», – представилась я.

В подтверждение сказанного я даже не поленилась вытащить из сумки и показать озадаченной Бабе-Яге свое красивое служебное удостоверение.

– Помимо прочего, мы занимаемся полиграфией и постоянно расширяем ассортимент своей печатной продукции, – бодро врала я. – Ваша идея нас заинтересовала, и мы готовы приобрести у вас авторские права. За вознаграждение, разумеется.

– Ничего не понимаю! – с досадой призналась Баба-Яга. – Какая идея? Какие права?

– Лучше спросите, какое вознаграждение! – улыбнулась я. – Поторгуемся немного и выйдем на хорошую сумму. Можем заплатить наличными и без налоговых вычетов!

– Наличными – это хорошо, – пробормотала моя собеседница. – Но за что?

– За сущий пустяк! Родину продавать не понадобится! – пошутила я. – Поручитесь только, что идея оригинальной открытки придумана вами, а не заимствована у других лиц, и подпишите договорчик о передаче права на выпуск «Приглашений на похороны» нашему агентству!

Глазки-маслины выкатились из орбит и превратились в крупные сливы.

– Приглашение на похороны?! – изумленно повторила Баба-Яга.

– Послушайте, Анна Ивановна, давайте же начнем говорить о деле! – взмолилась я.

– Я не Анна Ивановна!

– Не Анна Ивановна? – притворно удивилась я. – Неужели я ошиблась адресом? Это улица Первого мая, дом один, квартира пятнадцать?

– Все правильно, только Анна Ивановна Иванова здесь больше не живет, – в голосе Бабы-Яги послышалось прямо-таки ведьминское злорадство. – Тетя уже умерла.

– Ах, вот оно что… – я изобразила огорчение, но оно было весьма умеренным и очень быстро прошло, вновь уступив место похвальной деловитости. – А вы не знаете, Анна Ивановна оформляла авторские права? Если оформляла, договор с агентством могут подписать ее наследники. Простите, я не спросила, как ваше имя-отчество?

– Наталья меня зовут, – ответила Баба-Яга. – Наталья Семеновна Иванова. Про авторские права я ничего не знаю, а все свое имущество тетка оставила мне. Я ее единственная наследница!

– Поздравляю! – противно хихикнув, сказала я. – То есть соболезную по поводу кончины вашей родственницы. Вы, наверное, были с ней близки и должны знать, сама ли она придумала «Приглашение на похороны» или же видела где-то что-то подобное? Может быть, ей самой такую открыточку присылали? Или в почтовый ящик положили?

– Да я знать не знаю, что было, есть и будет в этом проклятом почтовом ящике! – Наталья внезапно рассердилась и даже топнула ногой, а ее бугристые щеки сделались такими красными, будто на лаваш щедро плеснули острого томатно-перечного соуса. – Я его открыть не могу! Нинка, гадюка, единственный ключ утащила и…

– Какая Нинка? – перебив собеседницу, с неподдельным интересом спросила я.

Наталья замолчала на полуслове. Гнев ее схлынул так же внезапно, как накатил. Щеки из томатно-красных сделались мучнисто-белыми.

– Уходите! – сипло сказала она и двинулась вперед, выдавливая меня из прихожей.

– Но мы же еще не закончили разговор! – я упрямо растопырилась в дверном проеме.

– Убирайтесь! Я вообще впустила вас только потому, что думала, будто вы пришли смотреть квартиру!

Наталья нажала на дверь, и я неохотно отступила на лестничную площадку, но при этом успела крикнуть:

– Вы продаете квартиру? Наше агентство занимается и этим!

Дверь хлопнула так гулко, что с косяка отвалился большой кусок штукатурки.

– Между прочим, вы еще не имеете права продавать тетину квартиру! – согнувшись, сказала я в замочную скважину. – То, что вы тут уже живете, не имеет значения! В наследство вступают не раньше, чем через полгода после смерти собственника!

Боюсь, эта полезная информация не достигла слуха гневливой Бабы-Яги. Во всяком случае, она не высунулась из-за двери с уместными вопросами и комментариями.

– Ну и черт с тобой! – высокомерно сказала я, стряхнув с рукава пыль осыпавшейся побелки.

Черт, несомненно, был бы подходящей компанией для этой ведьмы. Добрая бабушка Тамара Петровна была абсолютно права, когда назвала Наталью Иванову вредной и подлой бабой. Редко можно встретить такую малосимпатичную личность! Бедные те пациенты, с которыми она общается как медсестра!

Однако почему она так рассердилась, когда речь зашла о закрытом почтовом ящике? А упомянув имя Нины, даже изменилась в лице! Определенно, тут что-то есть!

«Определенно, тут чего-то нет! – колко сказал мой внутренний голос. – А именно – нет ключа от почтового ящика! По-моему, противная тетка просто бесится от того, что ей придется покупать новый!»

– Возможно, – я не стала спорить. – Но я о другом думаю. Ты помнишь, что сказала Тамара Петровна? У Анны Ивановой была инвалидность, она последний год не выходила из квартиры. А Нина Горчакова навещала ее по выходным и помогала по хозяйству. И ключ от почтового ящика пятнадцатой квартиры был только у Нины! То есть всю почту, которая приходила на имя и адрес Анны Ивановой, забирала Нина Горчакова. При этом сама она на свой адрес в Буркове никакой корреспонденции не получала.

«Ну и что с того?» – спросил внутренний.

– Ты тупишь! – уколола я. – Очень похоже, что Нина Горчакова для почтовых сообщений использовала адрес Анны Ивановой.

«Какая конспирация!» – фыркнул голос.

– Да, конспирация подозрительная, – согласилась я. – Есть у меня одна мысль по этому поводу… Надо с Денисом пообщаться.

Я хотела объяснить внутреннему голосу суть своей мысли, но меня кое-что отвлекло. За разговором со своим воображаемым напарником я не заметила, как спустилась с пятого этажа на четвертый, а там за время моего непродолжительного отсутствия кое-что изменилось. С коврика под дверью одиннадцатой квартиры исчезла авоська с картошкой.

Помня низкую скорость перемещения бабушки Тамары Петровны, я усомнилась в том, что она за какие-то десять минут успела подняться на четвертый этаж. На всякий случай я позвонила в одиннадцатую квартиру, и мне никто не ответил. Я спустилась на один лестничный пролет и выглянула в подъездное окно. Тамара Петровна с дружественной ей старушкой по-прежнему восседали на лавочке.

Выходит, пессимистично настроенная подружка оказалась права – авоську с картошкой действительно сперли!

Я быстро сбежала вниз по лестнице, выскочила на крыльцо и прямо со ступенек крикнула:

– Тамара Петровна! У вас картошку украли!

– Правда? – почти радостно ахнула старушка-подружка.

– Как – украли? – огорчилась добрая бабушка.

– Вот так и украли! – я развела руками. – Я, когда поднималась на пятый этаж, оставила сетку под вашей дверью, а пошла обратно – вижу, уже нет картошки! Кто-то ее унес! И пугающих надписей не побоялся!

– Каких надписей? – в голос спросили старушки.

Я рассказала им о своей безуспешной попытке защитить корнеплоды от картофельных воров, и Тамара Петровна с уверенностью сказала:

– Это Димка!

– Точно, это Димка, больше некому! – эхом вторила старушка-подружка.

– Кто такой, где живет? – спросила я, грозно хмурясь и закатывая рукава в предчувствии рукопашной.

Ох и задам же я сейчас этому похитителю бабулькиной картошки!

Приободренные моим воинственным видом, старушки возбужденно затараторили и рассказали, что Димка – это младший сын Утятиных из первой квартиры, пятнадцатилетний оболтус, от которого весь подъезд плачет.

– Он потомственный! – сказала Тамара Петровна.

– Потомственный – кто? – уточнила я, зная, что в нашей стране династии популярны и чрезвычайно разнообразны.

– Потомственный алкаш и тунеядец! – сердито плюнула Тамара Петровна.

– И еще токсикоман! – подсказала старушка-подружка, испуганно расширив глаза.

– Токсикоман? Тогда все ясно! – Я поняла, какую ошибку совершила, написав в сопроводительном листе к картофелю, будто он обработан токсическими спецпрепаратами! – Говорите, он в первой квартире живет?

Старушки согласно закивали.

Я развернулась и зашагала в подъезд.

Дверь первой квартиры имела в высшей степени жалкий вид: ободранная, вся в царапинах, разнообразных пятнах и подозрительных подтеках. Тем не менее свою заградительную функцию она выполняла исправно. Как я ее ни толкала, дверь не поддалась. На стук и звон реакции не наблюдалось.

– Надо в окно влезть! – подсказала Тамара Петровна.

В паре со старушкой-подружкой она в бодром черепашьем темпе поднималась по ступенькам и уже успела преодолеть первый укороченный лестничный марш.

– Там же решетки? – Я оглянулась на бабушек, подбивающих меня на противоправное действие.

– Да нет там никаких решеток! Ты что? – замахали руками они. – У этих Утятиных даже простых занавесок отродясь не бывало, все окна голые, как задница!

«То есть эти милые старушки прямым текстом послали тебя в задницу!» – заржал мой внутренний голос.

– Спрячься, – буркнула я ему. – И не высовывайся, пока я буду разбираться с вороватым токсикоманом!

Забраться в квартиру Утятиных оказалось легче легкого! В теплый сентябрьский денек окна были открыты настежь, и единственным несерьезным препятствием на моем пути стал заморенный кактус в треснувшем горшке, заполненном оригинальной компостной смесью из земли и окурков. С острой жалостью посмотрев на несчастное растение, я спрыгнула с подоконника в комнату и едва не сломала себе ногу: рассохшийся паркет вздыбился и лопнул наподобие жерла вулкана. Паркетная горка единственная могла претендовать на звание предмета обстановки, потому как никакой мебели в комнате не было. На неопрятной куче старых газет валялось замусоленное одеяло. В роли хозяев выступали большие черные тараканы, при моем появлении дернувшие в разные стороны.

Пол во множестве украшали засохшие пятна, они были разных цветов, но неизменно неприятного вида. Стараясь не наступать на них, я прошла в смежную комнату, без помех осмотрелась и решила, что это, должно быть, гостиная: тут к по-хозяйски бегающим черным тараканам присоединились более мелкие коричневые прусаки.

В помещении имелись и более крупные организмы, но я не назвала бы их людьми. Пара очень грязных и вонючих приматов в безобразных обносках храпела на дырявых полосатых матрасах. Брезгливо морщась и зажимая нос, я приблизилась к этому ложу и посмотрела на спящих. Одно храпящее животное, судя по длинным свалявшимся космам, было самкой, второе имело опухшую багрово-синюшную морду запойного алкоголика с ветеранским стажем. А Димка, на которого старушки-подружки указали как на вероятного похитителя картошки, был пятнадцатилетним подростком.

– Будем искать, – пробормотала я, выдвигаясь в коридор.

«Такого же, но с перламутровыми пуговицами!» – поддакнул неугомонный внутренний.

– Есть кто живой? – я возвысила голос и тут же заметила, во-первых, рассыпанную на полу прихожей картошку, во-вторых, свет за дверью санузла.

Обстановка в резиденции потомственных алкашей Утятиных не располагала к церемониям, поэтому я резко распахнула дверь сортира и беззастенчиво заглянула внутрь.

Там кто-то был, но живой или нет – я сразу не поняла. На унитазе в позе роденовского Мыслителя, отчаявшегося найти ответ на мучающие его философские вопросы, скорчился человек.

– Дмитрий Утятин? Вы арестованы! – гаркнула я голосом киношного милиционера.

Членораздельного ответа не последовало.

«Это он что, от страха так обделался?!» – восхитился мой жизнерадостный внутренний.

– Фу-у-у! – я поспешно захлопнула дверь уборной.

Прислушалась: во входную дверь неутомимо стучали. Я прошла в прихожую, впустила воинственных старушек-подружек и сказала:

– Подозрения подтвердились, картошку свистнул Димка, но наказать его за это не получится, он и так уже загибается.

В подтверждение моих слов из сортира донесся тихий щенячий скулеж.

– Надо бы неотложку вызвать, – невольн