/ Language: Русский / Genre:det_irony / Series: Елена и Ирка

Везет как рыжей

Елена Логунова

У тележурналистки Елены выдался еще тот денек! С утра ее сбили автомобилем, потом усыпили хлороформом, похитили, держали взаперти, а затем десантировали с пятого этажа! Оказывается, причиной всех Лениных несчастий был ее любимый кот Тоха. По неизвестным причинам заполучить четвероногого друга пытаются и жители городка, и некий мистер Смит, американский подданный, полковник ВВС. Казалось бы, обычный персидский кот, серебристая шиншилла, сто пятьдесят баксов в базарный день! И все-таки что в нем такого особенного, о чем не знает даже хозяйка?…

Елена Логунова

Везет как рыжей

ВМЕСТО ПРОЛОГА

1968 год, где-то в Америке

Чужая машина увязла в грязи за поворотом, а фамильный рыдван Джонсов нет – но уж в этом-то Сара-Джейн была не виновата! Возможно, она ехала слишком быстро, поздно заметила преграду, загляделась и не успела вовремя затормозить, но потому-то она и каталась по окольным дорогам, что лишь училась водить! А что, спрашивается, понадобилось на грязном проселке этому сверкающему баловню автострад?!

Отстегнув ремень, Сара-Джейн выбралась из машины и с беспокойством оглядела забрызганную грязью «морду» семейного джипа. А, пустяки, ничего страшного! Новая вмятина очень удачно пришлась на ту, которая образовалась на прошлой неделе, когда папа с дядей Биллом, будучи изрядно навеселе, гонялись по полям за кроликом, а догнали старый дуб.

Правда, задний бампер чужой машины смят в гармошку – ох и хлипкие же эти дорогие новинки!

Сара-Джейн презрительно сплюнула. Впрочем, нет худа без добра: одним ударом она вытолкнула их из лужи. Так что пусть еще спасибо скажут, сидеть бы им тут до июля, раньше-то это болото нипочем не высохнет!

Она засмеялась, потом вдруг запоздало встревожилась: чего это они там сидят?

За темными стеклами ничего не было видно. Сара-Джейн обошла чужую машину со всех сторон (чудная-то какая!), подергала дверцы.

– Есть кто живой? – крикнула она.

Зеркальное стекло со стороны водителя с жужжанием поехало вниз.

– Ну, слава богу! – выдохнула Сара-Джейн, подбегая.

Что-то круглое, как воздушный шар, высунулось ей навстречу.

– Да снимите вы свой шлем, – чуть раздраженно сказала Сара-Джейн. – Это что, новая городская мода?

Она не договорила – пришлось посторониться, потому что дверца открылась. Низкорослый тип в смешных одеждах вылез из машины, потоптался неловко и медленно снял шлем.

– Испугались? – посочувствовала Сара-Джейн, отметив нездоровый цвет лица потерпевшего: голубой, как незабудка! – Не волнуйтесь, если вы не можете двигаться своим ходом, я дотащу вас до городка, там починитесь. Извините, что так вышло. Папа заплатит за ремонт.

Незнакомец молча смотрел на нее: глаза у него были синие, яркие, как мигалка полицейской машины. Между тем из автомобиля вылезли еще двое, один другого мельче. Похоже, женщина и ребенок. Все низенькие, а как сняли свои дурацкие шлемы, стало видно, что у каждого за ухом аппаратик вроде тех, для слабослышащих. Глухие карлики! Может, они из цирка сбежали?

Тот, что повыше, промяукал что-то противным голосом – Сара-Джейн не поняла. Тогда он не то за ухом почесал, не то аппаратик свой поправил и снова заговорил:

– Добрый вечер!

– Иностранцы, что ли? – догадалась Сара-Джейн.

Или психи! Надо же – «добрый вечер»! Разбитая машина не в счет?

– Да. Чужеземцы, – радостно закивал их старший. – Родина – Денеб.

– Ясненько, – сказала Сара-Джейн. – У вас трос есть?

– Трос, – озабоченно повторил иностранец.

– Веревка, ремень, что-нибудь в этом роде, – терпеливо пояснила она. – Надо же вас отбуксировать куда-нибудь. Ночь скоро.

– Кров, – глубокомысленно возвестил иностранец. – Пища. Ожидание помощи.

– Можно и подождать, – кивнула Сара-Джейн. – Тогда лучше всего к нам. Папа позвонит в гараж мистеру Филлипсу, тот пришлет механика. А вы у нас переночуете, мама вас ужином накормит… Где трос-то?

Чужаки бестолково переминались с ноги на ногу.

– Посмотрите здесь, – Сара-Джейн хлопнула ладонью по изувеченному багажнику.

Эти трое вздрогнули, залопотали испуганно.

– Там открыть нельзя, смотреть нельзя-нельзя! – очень нервно сказал самый крупный.

– Смотрите там, где льзя, – пожала плечами Сара-Джейн. – То есть я хочу сказать, там, где можно. А еще лучше – там, где он у вас лежит, трос этот.

– Какой вид есть у трос? – спросил крупный.

– У трос вид есть длинный, не слишком тонкий и прочный. Хотя нет, прочный – это не вид. Это качество, – рассудительно ответила она. – Но какое нам дело до его вида? Нам же трос нужен, а не его вид!

Иностранец полез в машину, захлопнув за собой дверцу. Стекло поднялось, потом на палец опустилось, пропустив гибкий кончик.

– Это? – глухо спросил тип изнутри.

Сара-Джейн подозрительно посмотрела на вяло поникшую бледную макаронину и отрицательно покачала головой.

– Это?

Из щели в окошке высунулось что-то похожее на свежий побег, ядовито-зеленый и дурно пахнущий.

– Не думаю, – усомнилась она.

– Это?

– А вот это, пожалуй, годится, – решила Сара-Джейн.

Резиновый шланг, на вид достаточно прочный, пополз из окна, сворачиваясь в бухту у ее ног.

– Довольно? – спросил чужой, выглядывая из окошка.

– Даже много, – пожав плечами, сказала Сара-Джейн. – Вполне хватило бы и пяти метров.

Излишек шланга тут же втянулся в машину. Сара-Джейн округлила глаза: во дают!

– Садитесь в машину, – сказала она.

Ну и гостей привезет она на ферму! Держись, мамуля!

– Эмигранты, что ли? – познакомившись с гостями, спросил папа.

– Туристы, – откликнулась мама, нарезая хлеб. – Уж не знаю, каким ветром их занесло в нашу глушь!

– Может, они природу любят? – вставила Сара-Джейн.

Она на минутку заглянула на кухню, чтобы посмотреть, как идет подготовка к ужину. Мина обиженно надулась: она чистила картошку, пока Сара-Джейн занимала гостей светской беседой.

– Недоумки какие-то, – презрительно фыркнул папа. – Ты видела, как они одеты? Розовый шелк, кружева, бусы, перья – это в наших-то местах! Тоже мне, любители природы!

– Судя по их лицам, отдых на свежем воздухе им не повредит, – миролюбиво сказала мама. – Не ворчи, Бен: они не по собственной воле оказались у нас. Если бы Сара-Джейн не помяла их машину…

– Пожалуй, я пойду к гостям, – предвидя нежелательный для нее поворот беседы, Сара-Джейн предусмотрительно ретировалась.

Иностранцы чинно сидели на диване в гостиной: спины прямые, плечи расправлены, руки сложены на коленях.

– Монументы, – пробормотала Сара-Джейн.

– Добрый вечер! – хором произнесли они при ее появлении.

– Лучше не бывает, – устало сказала она. – В шестой раз здороваемся! Довольно! У нас это делают всего раз в день, запомнили?

– Благодарю, – сказал глава иностранной семьи. – Обычаи. Манеры. Очень интересно. Вы знать – учить!

– Я? – удивилась Сара-Джейн. – У меня с манерами не очень… Ну, что вам сказать?… Сейчас ужинать будем – пальцами в тарелки не лезьте. Локти на стол не ставьте. Не чавкайте…

– О? – заинтересовалась иностранная мама.

– Не чавкайте. Чав-чав-чав, – показала Сара-Джейн.

– Чафф-чафф-чафф! – радостно повторило чужеземное дитя.

– Молодец, – похвалила Сара-Джейн. – Схватываешь на лету! Больше так не делай.

– Ужин! – пропела ее мама из кухни.

– Пошли, – скомандовала Сара-Джейн гостям, вежливо пропуская их вперед.

Они послушно протопали в столовую. Дитя тихо почавкивало на ходу, спешно заучивая, как делать нельзя.

– Вам, должно быть, привычнее японская кухня, – извиняющимся тоном сказала мама. – У нас еда простая. Вот цыпленок. Картошка. Кукуруза. Салат. Все свежее. Кушайте, пожалуйста.

– Тсы-пленокк, – задумчиво повторил иностранный папа.

– Пожалуйста, – предупредительно сказала Сара-Джейн. – Вам ножку? Или крылышко?

– Тсы-пленокк! – упрямо повторил гость.

– Да дай ты ему этого цыпленка! – не выдержал ее отец.

– Целого? – удивилась Сара-Джейн.

– Может, он голодный! Видишь, какой синюшный?

Мина тихо прыснула.

– Ти-хо! – шикнула на нее мать. – Попробуйте кукурузу, – любезно предложила она гостье.

Сара-Джейн бухнула цыпленка в тарелку иностранца и огляделась: за кем еще поухаживать?

Чужое дитя, совершенно освоившись, лопало оладьи с сиропом, тщетно стараясь не чавкать.

– Пальцы не облизывать! – заговорщицки шепнула ему Сара-Джейн.

Дитя грустно посмотрело на нее, перевело взгляд на Мину и повеселело: та уничтожала оладьи, самозабвенно чавкая и поминутно облизывая пальцы.

– Вон отсюда! – негодующе прошипела Сара-Джейн невоспитанной младшей сестре.

– Мы пошли! – крикнула Мина, сдергивая с табурета чужое дитя.

Иностранные родители обеспокоенно посмотрели им вслед.

– Не волнуйтесь, – сказала им мама. – Дети прекрасно поиграют. У Мины есть чудесные игрушки.

Папа кашлянул.

– Я насчет машины хотел, – начал он. – Завтра я съезжу в город и привезу механика…

– Помощь? – понимающе спросил гость. – Не надо. Вызвана. Скоро будет.

– Да? Ну, тем лучше, – с явным облегчением сказал отец. – А пока вы у нас погостите. Воздухом подышите, молочка попьете. Захотите – на рыбалку сходим. Не возражаете?

Гости не возражали.

– Вот и славно, – сказала мама, вставая из-за стола. – А кто поможет мне с посудой?

Получасом позже Сара-Джейн заглянула в кухню: мамы, своя и иностранная, мыли посуду. Странное дело, но чужеземке этот процесс явно нравился.

– Господи, как хорошо! – расслабленно вздохнула ее мать, глядя на быстро растущую стопку чистых тарелок. – Вот бы вы погостили у нас подольше!

Синелицая чужая мама молча улыбнулась, не переставая неловко, но старательно полоскать тарелки. В клеенчатом фартуке и резиновых перчатках она уже не казалась такой чужой.

– Я буду! – поспешила она заявить, видя, что мать берет в руки посудное полотенце.

– О, сколько угодно! – радостно сказала мама.

Сара-Джейн недоверчиво покрутила головой, отступила в коридор и там столкнулась с отцом.

– Послушай, дочка, – спросил он, пытаясь спрятать за спиной то, за чем ходил к буфету. – Разве у них в машине есть рация?

– Не знаю, – сказала Сара-Джейн. – Ты почему спрашиваешь?

Папа пожал плечами.

– Он сказал, что уже вызвал помощь, а к нашему телефону не подходил. Вот я и подумал: должно быть, у них в машине есть рация.

– Может быть, – сказала Сара-Джейн. – Я не заглядывала внутрь и не видела, что у них там есть.

Она подумала и поправилась:

– Знаю только, что у них в салоне есть какие-то зеленые растения и целая бухта резинового шланга.

– Это еще зачем? – удивился папа.

– Почем я знаю? – Сара-Джейн еще немного поразмыслила. – Может, он водопроводчик?

Папа не нашелся что ответить, растерянно кашлянул и прошел на веранду.

Сара-Джейн прислушалась: тихо звякнуло стекло, мелодично забулькала жидкость.

– Сигару? – произнес папин голос.

Ну, тут все в порядке. А где эта вредина Мина и мелкая иностранка? Точно, в комнате Сары-Джейн: шепчутся и противно хихикают, склонившись над альбомом семейных фотографий.

– Мина! – строго сказала Сара-Джейн. – А ну, брысь отсюда!

– Посмотри, – невозмутимо предложила Мина, протягивая сестре плотный квадратик. – Это Жу. Она снялась перед самым отъездом.

– Кто это – Жу? – непонятливо спросила Сара-Джейн, разглядывая картинку: зеленоватая меховая зверюга тесно обхватила человечка с голубым лицом – не то обнимает, не то скушать хочет.

– Жу – это она, – нетерпеливо пояснила Мина. – Неужели не узнаешь?

Сара-Джейн подняла глаза с картинки на маленькую иностранку. Точно, она. Во всяком случае, физиономия такая же голубая.

– А рядом кто? Кузен?

– Скажешь тоже! – возмутилась Мина. – Не видишь, это собачка! Или кошечка… Жу называет ее просто «Муф». Этот Муф в дороге потерялся, где именно – я не поняла, но Жу очень хочет его найти. Он у них в семье любимец, Муф этот.

– Муф, – кивнула Жу.

– Ясно тебе? Муф! – повторила Мина, отнимая у Сары-Джейн картинку. – Жу мне на обороте свой адрес напишет. Я ей свой уже дала.

– Ну-ну, – сказала Сара-Джейн. – Подружки! Чтобы через полчаса вашего духу в моей комнате не было!

Через заднюю дверь она вышла в сад. Чужая машина стояла там, сверкая в лунном свете, как начищенное серебро.

Саре-Джейн показалось, что мимо машины, затемнив ее сияние, скользнула тень; она насторожилась, но тут же догадалась, что это может быть: просто мужчины на веранде дымят сигарами. Еще ей почудилось тихое гудение. Сара-Джейн прислушалась, но уловила только умиротворенный голос папы:

– В другой раз приезжайте запросто, – приглашал он.

– Ну вот, – пожала плечами Сара-Джейн. – Похоже, мы будем дружить семьями!

А утром неожиданно выяснилось, что машина гостей в полном порядке.

– Вот это сервис! – уважительно сказал отец.

Он не очень удивился: если у потерпевшего была рация, то у механика вполне мог быть вертолет.

– Скорее, дирижабль, – рассудительно поправила его мама. – Вертолет мы бы услышали.

Сара-Джейн вспомнила, как ночью выходила в сад, и сказала:

– Да нет, ее привидение починило.

– Какое привидение? – с острым любопытством спросила Мина, на минутку переставая горестно всхлипывать.

– Какое, какое, – передразнила ее Сара-Джейн. – Страшное: у-у-у!

Мама укладывала в корзинку провизию на дорогу. Чужой папа стоял рядом, следя за ее действиями с большим одобрением. Сверху мама аккуратно поместила сверток в вощеной бумаге.

– Цыпленок, – заговорщицки сказала она ему.

– Виски, – еще более заговорщицки шепнул отец, передавая гостю непочатую бутылку.

С крыльца доносился отчаянный скрежет: иностранная мама яростно полировала закопченный чугунный котелок. Все другие сколько-нибудь нуждающиеся в чистке металлические предметы она уже надраила, но с котелком не успевала, и оттого была немного печальна.

– Возьмите его себе, – великодушно предложила мать. – Дома будете чистить и вспоминать нас.

Чужая мама солнечно улыбнулась.

Чуть поодаль, обнявшись, дуэтом рыдали Мина и Жу.

– Хватит реветь, – одернула сестру Сара-Джейн. – Людям уже ехать пора!

Гости забрались в свою машину (чужая мама нежно прижимала к груди котелок), и ослепительно сверкающий автомобиль тронулся, поехал. Но еще прежде, чем он вывернул с подъездной дорожки на проселок, стекло в правом заднем окошке скользнуло вниз, и в проем высунулась зареванная бирюзовая мордочка Жу.

– Чафф-чафф-чафф! – в отчаянии выкрикнуло чужеземное дитя.

Мина громко взвыла и уткнулась мокрой физиономией в плечо невозмутимой Сары-Джейн.

– Вот глупости какие, – с досадой сказала старшая сестра. – Ты куда ее провожаешь – на край Вселенной?

На другой день Сара-Джейн сидела на кухне, рассеянно наблюдая, как мама готовит тесто для сладкого пирога, потихоньку поклевывая предназначенные для начинки миндаль и изюм. Мама вполголоса напевала какую-то песенку, необыкновенно фальшивя и весьма талантливо перевирая слова. Заглушая ее, Сара-Джейн сделала погромче радио. Сначала там тоже пели, и довольно пронзительно, потом начался очередной выпуск новостей. Говорили не то о каком-то болиде, не то об атмосферной аномалии – комментатор, кажется, сам ничего не понимал.

– Ма, – сказала Сара-Джейн, выключая приемник. – Посмотри, по-моему, начинки маловато!

Мать рассеянно глянула на опустевшую миску и кивнула:

– Изюм в бумажном пакете на полке в шкафчике. Миндаль в кладовой.

Сара-Джейн скорчила недовольную гримаску, нехотя встала и пошла в кладовку.

На обратном пути она мельком глянула в окно и увидела сворачивающий к дому незнакомый автомобиль – черный, очень солидного вида. Из него выбрался мужчина в строгом костюме. Сара-Джейн посмотрела в другое окно и увидела в саду Мину в веселой компании кошки Долли и крупного лохматого кота. Кот был чужой, но смутно знакомый.

– Ма, к нам гости, – сообщила Сара-Джейн, входя в кухню.

– Ставь кофейник, – незамедлительно распорядилась та. – Пирог будет готов через полчаса.

Сара-Джейн по пояс высунулась в кухонное окно и закричала сестре:

– Эй, Мина! Что это за зверь там с вами?

Мина оглянулась, чужой кот тоже.

– Какие у него чудесные глаза, – восхищенно сказала мама, выглядывая из-за плеча Сары-Джейн. – Такие ярко-синие! А шерсть, по-моему, с прозеленью – или это отсвет от кустов? Интересно, что это за порода?

– Муф, – точно отвечая на вопрос, громко произнес странный кот с умными синими глазами. – Муф хаф хаффиха муффер! Му-хифф?

– Надо же, какой разговорчивый! – восхитилась мама.

Кошка Долли нежно мяукнула.

– Это же Муф, – закричала Мина. – Помните, с фотографии? Тот самый Муф, которого Жу потеряла. Он нашелся!

– Вот и чудненько, – сказала мать, возвращаясь к плите.

В парадную дверь постучали.

– Я открою! – Сара-Джейн метнулась в гостиную и впустила в дом незнакомца в костюме.

– Здравствуйте! – вежливо произнес он, оглядываясь. – Простите, юная леди, но нет ли дома кого-нибудь из взрослых?

– Ма! – закричала Сара-Джейн и вышла в сад, оставив гостя потерянно топтаться на пороге: ишь, взрослых ему подавай! А она, значит, в свои четырнадцать недостаточно взрослая?

– Может быть, у них с Долли котятки будут, – показав на кошку и Муфа, заговорщицки сообщила Мина старшей сестре.

– Вот и славно, – рассеянно проговорила Сара-Джейн, перегибаясь через подоконник кухни, чтобы вытащить миску с начинкой.

Она бросила в рот орешек, прожевала и прислушалась к доносящимся из гостиной голосам: мама беседовала с мистером Смитом.

– Нет, мы не видели никаких метеоритов, – слегка раздраженно, а потому громко отвечала мама на глупые вопросы гостя. – Ну что вы, что же может быть необычного в наших местах! Какие-такие аномалии?

Сара-Джейн хмыкнула, посмотрела на сестрицу: маминой любимой щеткой Мина причесывала Муфа, вполголоса пересказывая ему историю своего знакомства с Жу. Кот с редким терпением сносил экзекуцию и время от времени произносил целые предложения на своем странном языке, словно комментируя или отвечая на вопросы.

А вот интересно, кто-нибудь пытался понять, о чем говорят животные? Сара-Джейн тряхнула головой, машинально зачерпнула изюма и задумалась. Хм, а ведь интересная задачка!

Пожалуй, для начала следовало бы составить простой словарик…

2002 год, Россия, город Екатеринодар

Весна случилась неудачная: все время было ветрено и холодно, как будто не на Кубани, а в какой-нибудь Скандинавии. Пальто и куртки к концу мая надоели до чертиков, очень хотелось зимние одежки с себя снять и отправить в вечную ссылку на антресоли.

Поразмыслив, я сотворила себе у знакомой модистки обновку под названием «палантин», он же «пончо»: нечто шерстяное, больше всего похожее на просторное черное одеяло с разрезом посередине. Будучи изящно накинутым на высокую стройную фигуру, одеяние смотрелось потрясающе стильно и дивно подчеркивало ноги.

– Это что? – опасливо спросил простодушный Колян, впервые увидев, как я пакуюсь в обнову.

Тоха радостно подпрыгивал у моих ног, пытаясь ухватить когтями косо свисающий угол полотнища.

– Это пончо, – доброжелательно ответила я, мягко отпихивая разыгравшегося кота: черный шерстяной балахон и белый, тоже натурально шерстяной кот, пребывающий в периоде линьки, сочетаются плохо.

– Пончо, значит. Понятно, – осторожно сказал Колян. – Послушай, а где же у него пуговицы?

– Какие еще пуговицы? – Я начала нервничать. – Где это ты видел на пончо пуговицы?

– Нигде не видел, – согласился Колян, обходя меня кругом. – Но я вообще мало видел пончо.

– Пончо – редкое природное явление в наших широтах, – философски заметила я, пытаясь забросить край полотнища подальше за спину.

– Помочь? – спросил Колян и, не дожидаясь ответа, потянул за край черного одеяльца.

Я моментально превратилась в кокон.

– Ой! – испуганно воскликнул Колян, оборвав мое возмущенное сопение. – А где рукава?!

– У жилетки! – рявкнула я, разматываясь. – Какие рукава, ты в своем уме? Это же пончо!

– Я понял, понял. Компренде, – сказал Колян, поднимая руки и пятясь. – Это пончо. Буэнос диас, синьорита. А что, шляпы к нему нет? Такой, знаешь, с широкими полями?

О Мадре Диос! Каррамба!

– Шляпы нет! – закричала я. – Шляпа, гитара, текила и кактусы приобретаются отдельно! И не вздумай меня спрашивать, почему нет карманов! Их просто нет – и все тут!

– Какое-то неправильное пончо, – негромко проворчал Колян, отступая от меня в прихожую.

Оттуда раздался короткий мяв, кот выпустил из пасти шнурки кроссовок и влетел в комнату, но я ловко увернулась, уведя пончо от соприкосновения с обильно линяющим персидским зверем. Тоха прогалопировал к стене, развернулся и застыл в полуприсяде, нервно подергивая хвостом.

– Торро! – шепотом подсказал ему из прихожей Колян, показывая пальцем на меня.

Я глянула на него с укором. Потом придирчиво осмотрела себя в зеркало и снова повернулась к мужу:

– Ну? Что скажешь?

– Санчо Пончо, – одобрительно сказал Колян. – В смысле полная каррамба! Ой! Не надо драться! Человек человеку – амиго!

Он обнял меня, не позволяя размахнуться, посмотрел на себя в зеркало и грустно сказал:

– А вот я у нас какой-то беспончовый!

– Но все же больше, чем я, похож на мачо, – заметила я.

Сообщу мимоходом, что у меня роскошный муж: рост сто девяносто пять сантиметров, широкие плечи, узкие бедра, мужественное скуластое лицо, как правило, слегка небритое, густые русые волосы, обычно стянутые в длинный «хвост», и чуть раскосые синие глаза – доказательство того, что монголотатарское иго на Руси было. Вообще-то Колян киевлянин.

– Ты находишь? – Чувствовалось, что супруг польщен.

– Ага!

Я вывернулась из мужних объятий, чмокнула благоверного в колючую щеку и помчалась на работу. Мои часы показывали половину десятого, стало быть, можно не сомневаться, что опоздаю я как минимум на полтора часа. Я не особенно беспокоилась: частенько так опаздываю! Если, конечно, с утра нет съемок или записи в студии.

Возле Нового рынка мне нужно было пересесть с маршрутки на трамвай, перейдя неширокую улицу с довольно оживленным движением. Ни светофора, ни пешеходной «зебры» в этом месте отродясь не бывало, но понимающие водители всегда заранее притормаживали. Встречаются, однако, совершенно ненормальные типы, которым и права-то давать нельзя! Один такой автопсих перепутал тормоз с газом как раз тогда, когда я перебегала ему дорогу. Даже не посигналил мне, уно кретино!

Выскочить из-под колес я успела, но краешек моего чудесного пончо зацепился за правое зеркальце машины, меня сильно рвануло, закрутило, и, не удержавшись на ногах, я шлепнулась на асфальт. Моя красивая обновка, едва успев изобразить собой развевающееся анархистское знамя, тяжелой тряпкой свалилась в лужу у тротуара!

– Что творять, антихристы! Среди бела дня людей давять! – возмущенно плюнув на тротуар, воскликнула какая-то старушка с кошелкой, полной отборного молодого картофеля.

– А разве темной ночью было бы лучше? – сердито возразила я, ощупывая себя на предмет повреждений и с неудовольствием косясь на собирающихся вокруг меня зевак. – Но и впрямь антихрист, я из-за него в грязи извалялась, новый чулок порвала и колено разбила. Про пончо и говорить нечего… А вы, бабушка, почем картошку брали?

– Чулок жалко, он больших денег стоит. А картошечку я по пятнадцать продавать буду. Возьмешь?

Пятнадцать рублей за кило молодой картошечки – вполне гуманная цена! В окружающей толпе началось движение, к старушке потянулись руки с пакетами. Я огляделась, отыскивая безвременно утраченное пончо, выудила его из лужи и задумчиво осмотрела: ладно, воду я выжму, грязь отстираю, а вытянувшийся угол обратно втянется или нет?

– Пропустите, пропустите меня! – Сквозь толпу ко мне энергично пробрался незнакомый мужчина с крайне озабоченной физиономией. Лет сорока, лысоватый, но вполне бодрый, румяный, упитанный. Да и как не быть упитанным, когда он даже на ходу что-то жует!

– Автографов не даю, – нелюбезно предупредила я.

– Куда без очереди? – прикрикнула бабка.

– Да я, бабушка, не к вам, я к девушке, – отмахнулся мужчина объедком шоколадного батончика. – Девушка! Вы в порядке?

– А похоже? – свирепо огрызнулась я, кое-как скручивая экс-пончо на манер шинели-скатки.

– Простите, ради бога! Давайте, я вам помогу. – Незнакомец засуетился вокруг меня: помог подняться, поддержал под локоток, снял с плеча пушинку и замер, глядя на нее с непонятным выражением.

Чего уставился? Я посмотрела: маленький клочок белого пуха, обычный привет от Тохи.

– Эй, что с вами?

Незнакомец очнулся, бросил в рот остатки шоколадки и решительно потянул меня на проезжую часть.

– Куда вы меня тащите?

– К машине, я вас отвезу куда скажете, – добрый самаритянин заботливо усаживал меня в автомобиль.

А, в самом-то деле, пусть подвезет: с паршивой овцы, как говорится, хоть шерсти клок! Тьфу, что-то меня на шерсти заклинило…

Я уселась в автомобиль и принюхалась:

– Ох, а чем это у вас тут пахнет? Полиролем, что ли?

Признаться, я ненавижу благоухание бытовой химии! Да и вообще к сильным запахам, если это не природные ароматы, отношусь без особого восторга – хотя какая-нибудь свежая бобровая струя тоже не лучший парфюм… В общем, на мой взгляд, лучший запах – это отсутствие всякого запаха. Впрочем, машина новая, понятно желание счастливого владельца щедро натирать ее всякой патентованной дрянью снаружи и внутри. Через сияющее лобовое стекло я уставилась на блестящий ультрамариновый капот: красивая синяя «десятка»…

Синяя «десятка»?!

– Секундочку! – с некоторым опозданием сообразила я. – Это разве не вы меня только что сбили?

– Простите, я не хотел. – Незнакомец потянулся ко мне с носовым платком. – Позвольте, у вас тут лицо испачкано…

– Еще бы не испачкаться! Ладно, вытирайте. – Зажмурившись, я подставила физиономию, и в следующее мгновение влажная вонючая ткань плотно прижалась к моему лицу, закрыв нос и рот.

Я дернулась, глубоко вдохнула резкий запах и отключилась.

– Совести у тебя нет, Тоха! – укоризненно сказал Колян, в хорошем темпе домывая оставшуюся после завтрака посуду. – Целыми днями дома сидишь, а пользы от тебя – ноль целых ноль десятых. КПД меньше, чем даже у паровоза братьев Черепановых! Ладно, положим, пылесоса ты боишься, стиральной машины тоже, газовую плиту включать не умеешь, и вообще, спички – кошкам не игрушка, но посуду-то мыть мог бы научиться, правда? Вон какие у тебя прекрасные меховые лапы, никакая мочалка не нужна!

– Мяу! – обиженно сказал кот из-под стола.

– Сам такой! – отозвался Колян, протягивая руку к завопившему телефону. – Слушаю.

– Доброго вам утречка! – ласково произнес незнакомый мужской голос с легкими старческими хрипами. – Мон ами, ради бога, извините за беспокойство, я только хотел бы узнать, вы котика не продаете?

– Миль пардон, самим мало, – любезно, в тон звонившему, ответил Колян.

Вежливый старичок тихонько кашлянул.

– Простите великодушно, мон шер, но вы совершенно уверены, что не хотели бы продать вашего зверька? Я предложил бы вам за него сотню американских долларов!

– Да вы что, сто долларов за Тоху?! Наглость какая, – искренне возмутился Колян, моментально утратив светский лоск. – Да он на развес дороже стоит! Мех, мясо! Шкварок нажарить!

– Милый юноша, вы только соблаговолите сказать свою цену, – ласково предложил собеседник.

– Не продается, – подытожил Колян и положил трубку.

Кот вопросительно мявкнул.

– Правда ведь, хамство, – продолжал громко негодовать Колян. – Сто баксов за кота! Персидского, с паспортом, с родословной! Да за него нужно брать сто баксов в час!

Тут он живо вообразил себя в роли кошачьего сутенера: на панели у «Интуриста», с толпой разномастных котов и кошек на сворке. Картинка вырисовывалась живописная, но домыслить ее Колян не успел, потому как телефон опять настойчиво зазвонил.

– Ну-ка! – Колян решительно взял трубку. – Ага, это опять вы? Знаете что, мон шер, вы мне своими фантазиями весь бон жур портите! Я своего кота никому не продам! – громко заявил он, косясь на Тоху. – И не только за сто, а даже за тысячу долларов! Ву компрене, мон ами?

– Тыща сто, мон шер! – еще громче сказала трубка.

Колян поперхнулся словом.

– Тыща двести! – вкрадчиво сообщил звонивший, расценив затянувшуюся паузу по-своему.

Колян надолго замолчал, глядя на кота как-то по-новому: отстраненно, оценивающе.

– Пардон, месье, но, по-моему, торг здесь неуместен! – кашлянув, заявил он наконец. – Зверь у нас непродажный, и на этом закончим! Шерше ля кот где-нибудь в другом месте!

Он снова положил трубку и вернулся к мойке. Выплескивая свое раздражение, энергично вытер тарелки.

– М-ма? – опасливо поинтересовался Тоха.

Колян обернулся и посмотрел на кота, прищурив глаза.

Тоха забеспокоился, прижал уши, невнятно буркнул и на всякий случай скрылся под диваном.

– А вот если кошачью ферму завести? – задумчиво обронил Колян, мечтательно глядя вослед Тохе. – Что, если размножать таких милых животинок и продавать задешево, по демпинговой цене – баксов по пятьсот за морду? Это какой же капитал можно сколотить?

Он аккуратно поставил в сушку последнюю тарелку и решил вечером поднять на семейном совете вопрос о размножении Тохи. Вполне совершеннолетний кот, а у него никакой личной жизни!

– Очень мило, – саркастически произнесла я, оглядевшись.

И тут же оглушительно чихнула: у меня аллергия на пыльцу растений, иногда распространяющаяся и на бытовую пыль, а пол, на котором я лежала, был преизрядно грязен. Плюс к тому же осыпающаяся известковая побелка на стенах, плюс роскошная паутина под потолком и по углам – в самом деле, премилое местечко!

Я села, потянулась рукой к гудящей голове и тут же влипла в монументальное творение паука, способного посрамить брабантских кружевниц. Спугнутый членистоногий автор поспешно удалился к потолку, украшенному тусклой лампочкой. Интересно, зачем мне оставили свет, если я все равно валялась без сознания?

Сбоку от меня что-то зашуршало, в испуге я подпрыгнула сидя: мало мне пауков, может, тут и змеи водятся?!

– Спокойствие, все остаются на местах, – сказала я сама себе: говорят, змеи нападают, как только потенциальная жертва шевельнется. Фигушки, не дождетесь, замру как истукан.

А может, это мыши? Мышей я не боюсь, даже люблю, они такие милые и потешные! Не поворачивая головы, я скосила глаза влево. Ага, вот и дверь обнаружилась! Запертая, конечно, иначе зачем кому-то просовывать бумажку в щелочку у пола.

Я машинально ухватила вползающий в каморку лист бумаги, вытянула его, потом встала на четвереньки и попыталась одним глазом заглянуть в узкую щель под дверью. Выскочившая оттуда шариковая авторучка едва не превратила меня в циклопа.

– Сдурели, что ли! – возмутилась я, перехватывая стило в миллиметре от своего глаза.

– Вы уже проснулись? Очень хорошо! – искренне обрадовался человек за дверью.

– Не уверена, – проворчала я. – Итак, я проснулась, и что дальше? Завтрак, кофе в постель?

– Завтрак вы проспали, – с укором сообщил мне мой собеседник. Подумал немного и добавил: – И обед тоже.

– Экономите на питании узников? А как же Женевская конвенция? – незлобиво попеняла я. – Ладно, бог с ним, с завтраком, будем считать, что у меня была сиеста. Теперь-то что?

– Теперь подпишите, пожалуйста, бумагу.

– Бумагу? Какую бумагу? – я огляделась, подобрала отложенный листок, посмотрела и нахмурилась: черным по белому в заголовке текста на полстранички было напечатано неприятное слово «завещание».

– Чтоб я сдохла! – ляпнула я, не подумав, и тут же прикусила язык: не ровен час накаркаю!

Ну-ка, почитаем… Вооружившись ручкой, я погрузилась в чтение, попутно машинально правя текст: не чье-нибудь завещание, мое собственное, стыдно будет, если останутся ошибки.

– Дорогой мой, у вас с пунктуацией проблемы, – закончив, злорадно заметила я. – Деепричастные обороты, чтоб вы знали, выделяются запятыми! А слово «шиншилла», между прочим, пишется с двумя «эль». Нет, такую безграмотную чушь я подписывать отказываюсь!

Я сунула исчерканный листок под дверь.

– Перепишу, – виновато сказал мой похититель.

Я прислушалась: шаги удалились прочь от моей тюрьмы и затихли. Так, сумка моя при мне или нет? Я огляделась: на полу вдоль стены сиротливо лежит сломанная швабра, длинной шеренгой стоят пустые винные и водочные бутылки, в углу каморки жалкой кучкой горбится несчастное пончо. Поворошив его, я обнаружила под ним свою сумку, мокрую и грязную. Ну-ка, ну-ка, где-то тут была у меня круглая стеклянная баночка от йогуртницы, а в ней котлетка на обед… Надо же, все цело!

Торопливо затолкав в рот омерзительно холодную котлетку – заодно и пообедала, – я освободила баночку, наскоро протерла ее выуженной из сумки бумажной салфеткой, приставила донышком к двери, приложила к отверстию ухо и прислушалась.

В некотором отдалении раздавалось характерное негромкое клацанье, похожее на цоканье маленьких коготков. О, это очень знакомый мне звук: его издает недорогая, а потому плохая – жесткая – компьютерная клавиатура. Потом натужно, как взлетающий самолет, взвыл матричный принтер, его я прекрасно слышала и без акустического прибора типа «баночка». Переписал, выходит, мое завещание, негодяй, сделал работу над ошибками, теперь распечатывает. Значит, сейчас снова мне на подпись принесет.

Я наклонилась, чтобы убрать стеклянную тару в сумку, и внезапно застыла как истукан: гениальная, хотя и несколько запоздалая мысль пронзила меня, словно приступ радикулита. Дура я, дура! У меня же сотовый телефон в потайном кармашке!

Жутко боясь, что в толчее одного из тех общественных мест, где я то и дело бываю по роду службы, у меня украдут во всех смыслах дорогой для меня телефон, я однажды не поленилась и собственноручно вшила в боковое отделение для складного зонтика маленький эластичный кармашек, в котором очень уютно размещается трубка мобильника. Правда, вытаскивать его оттуда страшно неудобно, и, пока я сражаюсь с тугой тканью, звонящие мне порой теряют терпение и отключаются, так что плюсы мобильной связи подчас теряются.

Трясущимися от волнения руками я расстегнула застежку двойного отделения, нащупала в потайном кармашке трубку мобильника и снова замерла. Надо бы сначала спровадить куда-нибудь моего стража, а то ведь не даст спокойно позвонить, зараза!

– Я все поправил, как вы сказали, подпишите, пожалуйста, – под дверь вползла новая бумажка.

Я профессионально быстро пробежала глазами текст: на этот раз ошибок вроде нет, ни грамматических, ни фактических. Надо же, похоже, все мое имущество перечислено: квартира, компьютер, бытовая техника, мебель, библиотека, даже персидский кот – и тот в списке! К чему бы еще придраться? Ага, придумала!

– Не годится, – громко сказала я. – Не буду я подписывать бумагу, отпечатанную как попало! Сами посудите, картридж в вашем принтере совсем сел, иные буквы едва видны. К примеру, вот тут справа вертикальная полоса, она явно светлее остального текста, и в результате кот персидский, шиншилла моя серебристая, еле-еле читается! Это завещание или что? Извините меня, но такую бумагу раз в жизни пишут, надо же серьезно подойти к процессу! Не хочу матричный принтер, хочу лазерный!

– Но у меня нет лазерного! – По голосу чувствовалось, что мой сатрап растерян и близок к панике.

Ага, то ли еще будет! Не знает мерзкий похититель, с кем связался! Будет ему и паника, и кожная сыпь на нервной почве, и расстройство психики и желудка, и еще какой-нибудь зловредный геморрой, или я не я буду!

– Это ваши проблемы, – стервозно уперлась я. – Лучше готовиться нужно было! Плохая организация губит любое начинание! Нет лазерного принтера – нет и подписи под завещанием!

Тюремщик, видно, всерьез призадумался, по ту сторону двери стало тихо. Похоже, я немного перестаралась. Вот не уйдет он из дому – и не смогу я спокойно позвонить…

– Ну ладно, подскажу вам, – я сделала вид, будто сжалилась над несчастным негодяем. – На Новом рынке, как раз там, где вы меня давили, есть контора, в которой делают ксерокопии и распечатки. Цены у них умеренные, качество меня вполне устроит, работают они… – я посмотрела на часы, – … до пяти. Если поспешите, еще успеете!

– Я быстро туда и обратно! – обрадовался негодяй.

Так, где моя акустическая баночка? Слушаем… Громко хлопнула дверь, очередью щелкнули замки – один, второй, третий. Ничего себе система безопасности! А, ладно, прорвемся! Подождав еще минуту – вдруг враг надумает вернуться, – я извлекла из тайного вместилища заветный сотовый и разочарованно охнула: трубка помаргивала красным. Разрядилась, зараза, хорошо, если хоть на один звонок хватит!

Коляну звонить рискованно, у него в отделе на одном служебном телефоне два кабинета, дюжина вечно замороченных граждан, пока разберутся, кого спрашивают, пока позовут, моя трубка и окочурится. Позвоню Ирке. Минутку, а что я ей скажу? «Привет, Ира, меня похитили, пойди туда, не знаю куда и спаси меня, будь так любезна»?

Нет, видно, пришла пора решительных действий! Я положила телефон на пол, отошла к стене, разбежалась, насколько позволили скромные размеры помещения, и ударила плечом в дверь. Плечо хрустнуло, дверь скрипнула. Я повторила процедуру, поменяв плечо. Ба-бах! В вихре пыли мы вырвались на оперативный простор коридора – я и дверь кладовки. Подхватив с пола сумку и вооружившись на всякий случай обломком швабры, я крадучись обошла двухкомнатную квартиру. Зачем крадучись, сама не знаю, ведь, если и был в доме кто живой, уже прибежал бы на шум!

Одна комната стандартной двушки-хрущевки была совершенно пуста, в другой имелась старая продавленная кровать, да еще прямо на полу стоял довольно древний компьютер – «тройка» с принтером. Так я и знала, совершенно допотопный агрегат!

– Компьютеризация на марше, – пробормотала я, легонько пошевелив носком туфли «мышь», обморочно – кверху пузом – валяющуюся прямо на несвежем линолеуме.

С телефонизацией дела обстояли еще хуже: соответствующего аппарата в интерьере не было. Вот это крайне огорчительно, хотя и вполне предусмотрительно со стороны моего стража!

Признаков жизни в квартире не обнаруживалось, за ее пределами что-то, конечно, было, но – увы! – я очень быстро выяснила, что входная дверь крепко-накрепко закрыта.

– Ну что же, в таком случае мы пойдем другим путем, – поразмыслив, постановила я.

Подергав шпингалет, открыла двойную застекленную дверь и вышла на открытый балкон. Нет, если уж не везет, так не везет: пятый этаж! Выше только крыша.

А, собственно, где я? Пора подытожить результаты беглого осмотра территории.

Итак, я нахожусь в малосимпатичной двухкомнатной квартире на верхнем этаже старой кирпичной пятиэтажки (общая площадь – около сорока квадратов, жилая – двадцать восемь, карликовая кухня, микроскопическая прихожая, санузел, правда, раздельный, да и кладовка ничего, довольно удобная, в этом я могла убедиться). Балкон, как уже было сказано, незастеклен, но в моей ситуации это скорее плюс, чем минус: проще будет покинуть негостеприимные апартаменты, если надумаю прыгать. Но хорошо бы, однако, и с районом определиться… А заодно и с парашютом…

Я цепко посмотрела по сторонам, потом стала на цыпочки, по-жирафьи вытянула шею и углядела впереди за домами вращающееся око глазной клиники. Замечательный ориентир! Теперь мне все ясно! Пора звонить в мою персональную службу спасения.

Я привычно набрала шестизначный номер.

– Алло-у-о-у? – сонным голосом, переходящим в зевок, сказала моя лучшая подруга.

– Спишь, соня? – упрекнула ее я. – А меня тем временем какая-то сволочь украла и взаперти держит!

– Какая сволочь? – не поняла Ирка.

– Редкая! – рявкнула я. – Не перебивай, слушай внимательно, у меня сотовый на последнем издыхании. Значит так, сейчас же приезжай к глазной клинике, повернешься к ней задом, к микрорайону передом, по левую руку впереди не то третий, не то четвертый дом. Подъезд или второй, или четвертый, не знаю, откуда считать, я на пятом этаже, стою на балконе, как Джульетта. Давай, спасай меня, пока не поздно!

– Ты только прыгать не вздумай, Джульетта, – предупредила Ирка. – Я тебя знаю! Сиди там, я тебя вытащу.

– Живее давай, негодяй может вернуться раньше!

Ничего больше я сказать не успела, потому что телефон отрубился.

Сева Панчуков по прозвищу Пончик сидел на полу и методично рвал на себе волосы.

– Не психуй, – сердито сказала ему жена Люся, торопливо перелистывающая страницы толстого журнала с надписью на обложке «Домовая книга-94». Возле распахнутого нижнего ящика мебельной стенки громоздилась большая куча подобных журналов с номерами от 85 до 02. – Мы найдем его. Их в основном кастрировали, так что к девяносто четвертому году пока есть только одна непресекшаяся линия.

– Я идиот, – в десятый раз скорбно объявил Пончик, но прореживать шевелюру перестал, выудил из коробки под диваном жесткую щетку и попытался ею причесаться.

– Идиот! – воскликнула Люся, отнимая у мужа щетку. – Сдурел, что ли? Это же кошачья!

Супруги Люся и Сева Панчуковы занимались разведением породистых кошек уже больше пятнадцати лет, руководствуясь сначала собственными вкусами Люси, а потом, когда хобби неожиданно стало довольно прибыльным бизнесом, уже рыночным спросом на четвероногих друзей. Сначала их питомцами были худосочные сиамские кошки, потом в моду надолго вошли мордастые персы – этих Сева тайно ненавидел, будучи вынужден регулярно пылесосить мебель и ковры, а также дважды в день по двадцать минут причесывать каждую меховую тварь специальной проволочной щеткой. Кошкам парикмахерские упражнения Севы нравились не больше, чем ему самому, они шипели, рычали, вырывались и царапались, нанося Севе увечья, иногда довольно серьезные. Поэтому появление кошек-сфинксов, более известных в народе как «лысые кошки», Пончик благословлял: голенькие зверьки практически не линяли и не нуждались в причесывании, так что осточертевшие кошачьи щетки с загнутыми металлическими коготками, деревянные гребни и коробочки с тальком ушли в прошлое, точнее – в отсек под диваном.

– Вот! – почти торжествующе произнес Пончик, вскакивая на ноги. – Я так и знал! Кошки тебе дороже, чем я!

Люся холодно посмотрела на супруга.

– Конечно, дороже! Котята Маргариты Сильфиды по пятьсот баксов за голову влет уходят!

– Да на черта мне твои летающие котята! – обиженно заорал Пончик, в сердцах сильно пиная коробку с кошачьими прибамбасами.

Промахнулся, угодил ногой в деревянную диванную ножку, пискнул и громко зашипел от боли.

– М-мя? – из своей комнаты заинтересованно откликнулась на шипение лупоглазая Маргарита Сильфида, откровенно скучающая в обществе пары подрощенных котят.

– Маргошечка, девочка моя милая, все хорошо, – повысив голос, ласково сказала Люся кошке и сердито посмотрела на приплясывающего на одной ноге Пончика. – Всеволод, сейчас же прекрати истерику! Ты пугаешь животное! Если бы не твоя собственная глупость, он уже был бы у нас! Ну скажи, зачем нужно было давать этим людям телефон клуба? Ты же прекрасно знаешь, что у меня там вся документация, полный учет и контроль! Боже мой, да не будь ты таким услужливым идиотом, мы могли бы найти его первыми! Да что там, только мы бы его и нашли, больше никто!

– Люсенька, ну не начинай все сначала, – сменив тон, кротко попросил Пончик. – Говорю же, я хотел как лучше. Тебя беспокоить не хотел, в этих талмудах копаться… Откуда я мог знать, что тут такие бабки завязаны?

– Зато теперь знаешь, – сердито буркнула Люся.

– Я идиот, – покаянно проговорил Сева.

– Эврика!

– Не издевайся, пожалуйста, – попросил Пончик, обиженно сопя. – Я уже признал, что я идиот.

– Это-то само собой, – отмахнулась супруга. – Эврика, потому что я нашла нужную запись! Вот, смотри сюда: в девяносто четвертом году их у нас было трое, все мальчики – Кир, Клавдий и Конфуций. Все ушли по полторы сотни баксов, всех зарегистрировали в клубе, всем сделали прививки, выдали паспорта и родословные. А вот тут у меня отмечено, что Кира и Конфуция хозяева кастрировали еще до года, а Клавдия – нет, но насчет его потомства никаких записей! И что это значит? Либо он, бедняга, так и остался неразвязанным, либо его котята не были зарегистрированы. А раз так, то в любом случае именно он последний дееспособный представитель рода с документами!

– Наследник Клавдий, – медленно произнес Пончик.

– Да нет, скорее всего, он вовсе и не Клавдий, – досадливо поправила его Люся. – Помнится, я, как обычно, сразу предупредила покупателей, что будет лучше называть котенка не той кличкой, которая записана в паспорте, а как-нибудь совсем иначе. Ну, чтобы он не подходил к посторонним, чтобы его не обидели, не украли. Так что на Клавдия этот кот наверняка не откликается, да и на «кис-кис» не реагирует.

– А на что же он реагирует? – Пончик на мгновение задумался, потом коварно улыбнулся: – Говоришь, некастрированный?

Люся кивнула, не отрывая глаз от толстой домовой книги.

– Дорогая, ты не будешь возражать, если мы с Маргаритой Сильфидой немножко прокатимся? – уже из прихожей спросил Пончик, торопливо напяливая куртку.

– Катись, катись, – рассеянно ответила Люся, снова закапываясь в бумажные развалы.

В ожидании Ирки я не дремала, наоборот, проводила время очень весело и с пользой. При повторном, более тщательном осмотре на колченогом столе в кухне, в целом такой же пустой, как вся квартира, обнаружился нехитрый продовольственный набор. В него входили надкушенный батон, непочатая бутылка лимонада, ломтик голландского сыра в пластиковой упаковке, целлофановый мешочек с корейской морковкой и небольшая бутылочка кетчупа. Батоном я побрезговала, сыр съела, а лимонад открыла, но не выпила, осененная блестящей идеей.

Скажите, кто, по-вашему, может войти в квартиру, не имея ключа? Ответ очевиден: или воры, или, наоборот, милиция. Криминальный мир беспокоить не будем, пока не поймем, с кем уже имеем дело, стало быть, остаются стражи порядка. Но поскольку сама я их вызвать не могу, за меня это должны сделать соседи!

Я посмотрела на часы: всего-навсего половина пятого, пенсионеры еще бодры и не приникли к экранам телевизоров.

– Дорогие мои старики, дайте я вас сейчас расцелую, – негромко запела я, сгребая со стола в охапку недоеденный провиант в ассортименте и вынося его на балкон.

Этажом ниже на веревках сохло свежевыстиранное белье. Господи, прости! Ну, приступим! Я аккуратной струйкой вылила на белые простыни лимонад, и на влажной ткани тотчас расплылись омерзительные желтые пятна – рекламную тетю Асю хватила бы кондрашка. Снизу до меня донесся глубокий прерывистый вздох. Отлично!

– Что это вы там делаете?! – возмущенно закричала невидимая мне женщина. – Эй вы, сдурели, что ли, с балкона гадить?!

Ага, ей же меня тоже не видно! Я совершенно анонимный вандал! Ну-с, тогда продолжим.

Развязав узелок на целлофановом мешочке с острой корейской морковкой, я зачерпнула пригоршню истекающей соком оранжевой стружки и с большим вкусом покрошила ее на сохнущее белье, переставшее быть белым окончательно и бесповоротно. Ладно, если спасусь – подарю этой тетке новый комплект, не простой, а золотой…

– Ты, с-сволочь, я тебе глаза выцарапаю! – донеслось снизу.

Не дрогнув, я зачерпнула еще морковки и размашисто швырнула ее на лавочку у подъезда, в классическом стиле сеятеля, разбрасывающего облигации выигрышного займа.

Уже через минуту в дверь заколотили, а во дворе раздался возмущенный ропот. Чутким ухом я уловила первый неуверенный выкрик «Милиция!» и закрепила достигнутый успех, неприцельно вытряхнув на головы гуляющим внизу густой ароматный кетчуп. Пустая стеклянная бутылочка тоже сгодилась в дело: ее я шумно разбила о ствол ближайшего дерева. Вниз посыпались осколки, вверх понеслись ругательства. Не сомневаюсь, теперь добропорядочные граждане уж точно вызовут милицию!

Удовлетворенно кивнув своим мыслям, я прошла в ванную и тщательно вымыла руки, а потом вернулась в комнату, устроилась на полу перед компьютером и включила его. Пока дожидаюсь милиции, может, узнаю что-нибудь о моем похитителе?

– Вот гад, пароль поставил! – я почесала в затылке и отчаянно заколотила по клавиатуре, наугад набирая комбинации из четырех знаков.

Стоп-стоп, попробую сначала слова. Что мне приходит в голову? «Мама», «папа», «дядя», «бяка», «бука», «Тоха»… Ура! Заработало! Компьютер скушал очередное слово и соизволил загрузиться, и тут что-то обожгло мне ухо, экран с глухим «пых!» разбился, гудящий процессор заткнулся, и запахло паленым. Неужто пожар? Ой! А я тут взаперти!

Я мгновенно выдернула вилку из розетки, быстро метнулась в кладовку, подхватила с пола еще влажное пончо и набросила его на дымящийся разбитый монитор. Хорошее все-таки было пончо, такое многофункциональное, царство ему небесное…

А теперь разберемся, кто помешал моему общению с компьютером, царство небесное и ему тоже.

Возмущенная, я вышла на балкон, уперла руки в бока и грозно посмотрела во двор.

– Ленуська, привет! – громогласно заорала Ирка, при виде меня начиная размахивать руками, как ветряная мельница крыльями. – Ты жива еще, моя старушка? Слава богу! А где этот? Говорят, у вас там драка? Кто кого? Помощь нужна?

– Разве что неотложная медицинская, – хмуро сообщила я. – Представляешь, какая-то паскуда снизу заехала мне кирпичом по уху, боюсь, опухнет теперь, как вареник.

– Прости, – виновато сказала Ирка. – Я хотела всего лишь привлечь твое внимание.

– Это у тебя получилось, – желчно заметила я. – Мое внимание – твое внимание. И что мне теперь делать?

– Поберегись! – завопила подруга, судорожно семафоря руками.

– Не поняла, повтори? – я нагнулась, стараясь получше разглядеть Ирку и ее жесты, и чуть не вывалилась за перила: сверху, слегка промахнувшись мимо моей спины, на балкон свалился альпинист!

– Руки! – истерично завопила я, боясь, что это очередной гангстер.

Нет, не позволю к себе прикасаться, хватит с меня чреватых обмороками контактов!

«Гангстер» поспешно вздернул руки вверх.

– Ленка, не выбрасывай его, он хороший! – упреждая мои дальнейшие действия, закричала снизу Ирка. – Это спасатель!

– Да, знаем мы таких спасателей, – недоверчиво пробормотала я, плотно забиваясь в угол балкона, заставленный пустыми стеклянными банками и бутылками. Прекрасные метательные снаряды, если что – закидаю бандюгу стеклотарой!

– Конечно, знаете, – проворчал спасатель, снимая с головы вязаную шапочку и открывая взору ярко-рыжую шевелюру. – И я вас знаю. Вы Лена, да? С телевидения? А я Стас, помните, я вам интервью давал на открытии службы спасения в Екатеринодаре?

– А, это когда я, не выпуская микрофона, показательно поднималась по веревкам на дерево и перепутала все ваши помочи? Меня потом Женька, мой оператор, две недели называл не иначе как «человек-паук»! – Я невольно развеселилась. – Точно, теперь я вас вспомнила, здравствуйте, Стас! Зачем пожаловали?

Рыжий выпутался из своей упряжи и шагнул в комнату, что-то отыскивая взглядом.

– Позвонила какая-то женщина, сообщила, что ребенок заперт в доме один, изнутри дверь открыть не может, надо спасать. Чей ребенок-то? – он оглянулся на меня.

– Ребенок-то? Моей мамы, – ответила я, спешно заталкивая в сумку скомканное пончо и поудобнее пристраивая распухшую торбу под мышкой. – Послушай, Стас, тут ошибочка вышла. Дверь закрыта снаружи, изнутри мы ее не откроем. Поэтому твоя задача – вытащить меня отсюда, хоть вверх, хоть вниз, это ты сам решай. Справишься?

Я поглядела вниз: поруганное белье снято, веревки притянуты ближе к балкону. Это очень хорошо, не хотелось мне влипнуть в эту паутину, страшно представить, что сделала бы со мной разгневанная хозяйка испорченного белья, попадись я ей в руки!

Рыжий нахмурил брови, потом что-то сообразил, просветлел лицом и подмигнул мне:

– Это съемка, да? А где камера?

– Там, – я неопределенно махнула рукой куда-то в сторону противоположного дома.

– Скрытая? – с тихим восторгом спросил Стас.

– Как государственная тайна, – подтвердила я. – Так что, Тарзан, ты вытащишь меня или нет?

– Спустим вниз, это легко, – кивнул спасатель. – Тем более кое-какой опыт у вас уже есть.

– Даже больше, чем ты думаешь, – вполголоса проговорила я.

Однажды в ранней юности я пыталась прыгнуть с парашютом с вышки, но оказалась слишком легкой и повисла на полпути между небом и землей, не одолев противовес. Как выяснилось, чтобы совершить не только прыжок, но и приземление, нужно весить не менее пятидесяти кило. Я обманула инструктора, и высшие силы меня немедленно покарали, заставив марионеткой болтаться в воздухе. Помнится, очень мне было неуютно! И тогда меня тоже спускали вниз, причем круглый парашютный купол над головой закрывал от меня общую суету на вышке, и создавалось крайне неприятное впечатление, будто я покинута всеми на произвол судьбы.

На этот раз я прекрасно видела все происходящее. То есть вполне могла бы видеть, если бы не зажмурилась крепко-накрепко.

– Все, можешь открывать глаза, альпинистка моя, скалолазка моя, – сказала Ирка, принимая меня в объятия.

Я настороженно поморгала: рядом с подругой топтались два рослых парня с хмурыми мордами.

– Кто такие? – с подозрением спросила я.

Эх, меняется, меняется характер: сколько себя помню, я всегда была веселым и общительным персонажем, но еще чуть-чуть – и начну шарахаться от людей, как снежный человек!

– Чип и Дейл, – ответила Ирка, успокаивающе поглаживая меня по плечу. – В смысле, тоже спасатели.

– А где же девочка? – обеспокоенно спросил Чип.

Дейл, задрав голову, смотрел на балкон пятого этажа. Должно быть, ждал спуска ребенка.

– Кто скажет, что это мальчик, пусть первым бросит в меня камень! – вполголоса заявила Ирка, уводя меня в сторону от дома, к припаркованному неподалеку автомобилю.

И мы по-английски, не прощаясь, удалились со сцены.

Вован подошел к дому со стороны гаражей, один из которых со вчерашнего дня стал его летней резиденцией: машины там отродясь не бывало, гараж Вован купил в нагрузку к двухкомнатной квартире на пятом этаже кирпичной хрущевки в те далекие времена, когда у него были постоянная работа и стабильный доход, а тяги к спиртному еще не появилось. Строго говоря, Вован и сейчас не был пропащим алкашом, пил он только по выходным, но так, что после каждого уик-энда долго – аккурат всю рабочую неделю – маялся беспросветной амнезией. Ни личному счастью, ни карьерному росту дурная привычка не способствовала, но Вован предпочитал не замечать очевидного и нашел своим жизненным неудачам другое, весьма оригинальное объяснение.

Началось все с того, что, развернув как-то бульварную газетку, содержавшую в себе сочащуюся жиром янтарную таранку, Вован в промежутке между первой и второй кружечкой пива от нечего делать пробежал глазами интервью популярного певца Мутузова, осчастливившего своих фанатов изречением «Это наша жизнь, и мы ее живем!» Мысль Вовану понравилась глубиной и универсальностью формулировки, допускающей варианты, как то: «Это наша еда, и мы ее едим!», «Это наше пиво, и мы его пьем!» и «Эта наша мысль, и мы ее мыслим!» И вот, неспешно обдумывая эту самую мысль, Вован закономерно закручинился: а всегда ли именно мы живем нашу жизнь? И если уж на то пошло, то жизнь, которую мы живем, наша?!

В разгар Вовановых алкогольно-философских бдений неподалеку объявился интеллигентный забулдыга Эдуард Петрович, регулярно собирающий вблизи гаражей бесхозную стеклотару. Благодарно допив слитые ему остатки пива, Петрович мимоходом просветил Вована насчет теории существования параллельных миров. И Вован нутром почувствовал: истина где-то рядом! А тут еще собственный Вованов сыночек-подросток, умничая в укор папаше-простофиле, зачем-то поведал, что параллельные прямые, оказывается, очень даже пересекаются – где-то в бесконечности, что, мол, успешно доказал ученый математик Лобачевский!

Лобачевский оказался последней каплей. Вован прозрел: параллельные миры, для большинства сограждан пребывающие в состоянии нейтралитета, оказывается, то и дело пересекались непосредственно в жизни Вована! Обидно, конечно, но никто, кроме него, явных признаков пересечения параллелей не замечал.

Жить, впрочем, приходилось все больше в общей с народом реальности: в первую очередь так или иначе зарабатывать деньги на пропитание и пропивание. А поскольку работать Вован никогда не любил и не хотел, нужно было искать варианты.

Сдать на все лето свою двухкомнатную квартиру он решился не вдруг, а когда все же решился, потребовал от жильца рекомендаций и деньги вперед, но оставлять родные пенаты без чуткого хозяйского присмотра не собирался, понимая, что всегда найдется повод заглянуть на огонек. Сегодня, к примеру, Вован решил принять ванну, а уж после нее слегка принять на чисто вымытую грудь. Глядишь, и жилец поздравит хозяина с легким паром, завяжется непринужденная беседа, а поговорить Вован всегда любил. В подпитии он становился изумительно красноречив.

С мужской компанией, правда, не сложилось: еще только сворачивая к соседнему продовольственному магазину за выпивкой и закуской, Вован заметил красивый синий автомобиль своего жильца. Машина быстро удалялась в сторону центра.

– Куда денется? Вернется, – успокоил себя Вован и спокойно осуществил нехитрый шопинг.

Получасом позже, помахивая пакетом с сосисками, с игриво топорщившейся в брючном кармане бутылочкой кетчупа и плоской поллитровкой водки за пазухой, он подошел к своему подъезду и остановился, терпеливо ожидая, пока его пропустят на крыльцо две возбужденные бабы в цветастых халатах. Соседки оживленно разговаривали, пересыпая приличные слова родной речи неприличными в пропорции один к одному.

– И эти тра-та-ташные тра-та-та своей тра-та-ташной морковкой, тра-та-та ее в тра-та-та, тра-та-тахнули мое белье к тра-та-ташной матери! – брызгаясь слюной, сообщила одна баба другой.

– Круто, – уважительно сказал Вован, не только с ходу оценив виртуозное владение родным словом, но и моментально ухватив суть душераздирающего конфликта.

Говорливая баба замолчала и медленно, со скрежетом, повернулась к Вовану, как танковая башня.

– Ты, – без выражения произнесла она.

– Я, – вполне дружелюбно подтвердил Вован, с детским интересом ожидая продолжения.

Баба посмотрела на его прозрачный пакет с сосисками и уперла руки в боки.

– Что в кармане?

– Кетчуп, – простодушно ответил Вован.

– Кетчуп, значит, – зловеще повторила баба, мрачнея пуще прежнего. – Опять, значит…

– Валька, Валька, ты не горячись, сейчас милиция приедет, разберется, – дернула ее за рукав баба номер два. – Слышь, Валька, не надо, не связывайся, не марай руки!

– А я замараю, – с вызовом сказала Валька, вздымая распаренные красные кулаки и нависая над сжавшимся Вованом, как кариатида. – Ему, значит, можно марать, а мне, значит, нельзя? Ты каким дерьмом, сволочь такая, белье мне загадил?!

Гадить на соседское белье из Вовановой квартиры мог только жилец, которого, впрочем, как раз не было дома. Опять параллельный мир проявился, сразу понял Вован. Где-то там его непутевое второе «я» что-то напортачило, а прорвало, как обычно, сюда.

– Да это же не я, – покрутив головой, попытался объяснить Вован разъяренной бабе. – Меня и дома-то не было! Это, наверное, опять напортачило мое параллельное альтер эго!

– Ты свое дерьмо хоть как назови, пятна все одно останутся! – не дослушав, завопила соседка.

Вован невольно попятился. Дородная Валька размахнулась и неловко, но чувствительно двинула его в ухо.

– Милиция! – неуверенно воскликнул Вован, отталкивая от себя разъяренную бабу.

– Милиция! – басом заревела Валька, с размаху шлепнувшись пышным задом на крыльцо.

– Милиция! – молодцевато рявкнул над ухом Вована участковый Василь Михалыч, вызванный еще с полчаса назад, но удивительным образом подоспевший вовремя.

– Милиция, – встревоженно прошептал себе под нос водитель незаметно подкатившей к дому синей «десятки».

Машина неуверенно притормозила у подъезда, помедлила и проехала мимо гомонящих участников конфликта, набирая скорость.

Черный «Мерседес» Севы Панчукова мирно катил в потоке машин, следующих по оживленной городской магистрали в сторону Грушевского моста.

В душе самого Севы мира не было. Хотя бы потому, что он не знал, за каким чертом катится на улицу Гагарина, являющуюся, согласно Люсиным записям, последним местом жительства кота Клавдия и его хозяйки. Хотя нет, за каким именно чертом – это как раз было ясно: за тем самым Клавдием, в мохнатые персидские лапы которого само собой, как спелая груша, свалилось заокеанское наследство. Но совершать налет на квартиру и с криком «Кот или жизнь!» вырывать четвероногого наследника из рук любящих хозяев Пончик не собирался. Впрочем, теплилась в Севиной смятенной душе смутная надежда на то, что кота иногда выпускают погулять на улицу. И если это так, то лупоглазая Маргарита Сильфида с формами изможденной топ-модели, мирно дремлющая на заднем сиденье «мерса», может пригодиться как приманка.

Впрочем, могло бы получиться и лучше. Сева мечтательно прищурился, воображая персидского очаровашку, с самым сиротливым видом восседающего на крышке канализационного люка посреди бескрайней грязной лужи. Конечно, в этой ситуации Сева не будет раздумывать, как не раздумывал простой русский дед Мазай, выручая из беды простых русских зайцев. Разумеется, Пончик просто обязан будет спасти несчастное животное. Подобрать, обогреть… Подогреть, обобрать…

Тут мечтателю пришлось срочно раскрыть глаза: впереди длинно скрипнули тормоза, и Сева вспомнил, что он за рулем. Так и в аварию попасть недолго, и самому покалечиться, и «мерс» помять!

Между тем «Мерседес» был единственным четвероногим другом, к которому Пончик питал искреннюю привязанность. В пропахшем табаком уютном салоне верного «мерса» Сева не раз находил прибежище, спешно унося ноги из квартиры – эпицентра разрушительных семейных скандалов.

Своевременно перестроившись в другой ряд – благо там как раз образовалось свободное местечко, – Сева злобно покосился на «шестерку», в чей топорный белый зад он едва не въехал. Ну, разумеется, баба за рулем! Чего еще ждать, какого соблюдения правил дорожного движения! А рядом с бабой-водилой сидит баба-пассажирка, это уже почти катастрофа: небось всю дорогу точат лясы, перемывая кости своим несчастным мужикам!

Сева снова вспомнил законную супругу Люсю и еще больше помрачнел. На примере этого экземпляра женской породы Пончик считал всех представительниц слабого пола существами крайне вредными. Для мужчин, во всяком случае.

Подождав, пока за злополучной «шестеркой» образуется буферная зона из пары других автомобилей, Пончик вернулся в средний ряд. Он предпочел бы держаться от машины с бабами подальше, но «жигуленок» упорно следовал в том же направлении, что и сам Сева.

– Коляну ничего не говори, – предупредила я Ирку, разглядывая свои ладони: морковка окрасила их не хуже хны, так что я слегка смахивала на индийскую танцовщицу. – Знаю я Коляна! Он за меня испугается, будет водить на работу и с работы за ручку и поминутно звонить мне по телефону, в том числе и по сотовому. Мало мне переживаний, так еще и расходы будут! Надо сначала разобраться, что к чему.

– Как ты думаешь, может быть, тебя с кем-то перепутали? – предположила Ирка, часто поглядывая в зеркало заднего вида. – Знаешь, как это бывает?

– Как?

– Как в том анекдоте: пастор идет на встречу со Штирлицем. У двери нужно назвать пароль. Пастор стучится и конспиративным голосом говорит: – «Слоны идут на Север!» – «Слоны идут на фиг! – орут из-за двери. – А Штирлиц живет этажом выше!»

– Смешно, – даже не улыбнувшись, сказала я. – И с кем, по-твоему, меня могли перепутать? С пастором? Или со Штирлицем?

– Со слоном, – засмеялась Ирка. – С карликовым таким слоном в черной шерстяной попоне!

Она снова глянула в зеркало:

– Тьфу, пропасть, мне теперь погоня мерещится!

– Сама ты слон, – беззлобно огрызнулась я. – Нет, завещание точно было мое, полный инвентарный список. – Я тоже беспокойно оглянулась. – А что, эта черная машина давно за нами едет?

– От самого перекрестка, – ответила Ирка. – А может быть, тебя ради выкупа умыкнули?

– Выкупа не просили.

– Это у тебя не просили, а у родственников? Может, им уже прислали письмо с угрозой убить тебя, если не откупятся. – Ирка добавила газу, пытаясь оторваться от черного «Мерседеса».

Подозрительный «мерс» висел у нас на хвосте как приклеенный.

– Ага, и в доказательство серьезности своих намерений хотели приложить к письму мое ухо, – хмыкнула я, невольно пощупав упомянутый опухший орган. – Хотя нет, путаю, по уху меня звезданул кое-кто другой, – с укором посмотрела я на подругу.

– Это мог сделать маньяк, – задумчиво сказала она.

– Ирка! – возмутилась я. – Не надо перекладывать свою вину на других! Мое ухо – твоих рук дело!

– Да отстань ты со своим ухом, я сейчас совсем о другом говорю. Точно, это маньяк!

– Это? – я оглянулась на «мерс».

– Да нет же, твой похититель маньяк, – ответила подруга. – А в «мерсе», скорее всего, просто зажравшийся жлоб, которому обидно глотать пыль за «шестеркой». Держись!

Прямо из среднего ряда, опасно подрезав автобус справа, Ирка бросила машину в первый попавшийся поворот, утопила газ, на хорошей скорости объехала жилой квартал и оказалась далеко позади черного «мерса». Странно, я-то раньше думала, что отрыв от погони подразумевает опережение преследователей, а не отставание от них! Впрочем, Иркин хитрый маневр удался: подозрительный автомобиль благополучно проследовал по ходу движения, не обратив на нашу «мертвую петлю» никакого внимания. Должно быть, человеку было просто по пути с нашим авто.

Я успокоилась, пожав плечами, спросила у подруги:

– Ты как, поужинаешь с нами? Я вчера грибы тушила в сметане, кое-что еще осталось.

– Давай, – с готовностью согласилась Ирка. – Дома мне одной скучно, Моржик в Голландии, я и не готовлю почти. Томке овсянки с мясом наварю, ну и за компанию сама ее тоже ем. Ничего, съедобно, вкусно даже, но хочется какой-нибудь человеческой пищи.

Моржик – это Иркин супруг, третий и, хочется надеяться, последний: уж больно много общих усилий мы приложили, чтобы придать ему этот статус! На начальном этапе нашего знакомства у Моржика было два имени: Монтик и Сержик, но однажды всем нам надоело в них путаться, и мы образовали одно комбинированное. А Томка – это овчарка мужского пола, кобель по кличке Томас, наряду с персидским котом Тохой доставшийся мне после развода с первым мужем. Моя любимая собака совершенно неуправляема и невыносима в быту, и потому, а также по причине недостатка площади в нашей с Коляном новой квартире проживает у Ирки – хозяйки большого дома на окраине города. А Колян, если кто еще не понял, это мой второй муж. Чрезвычайно любимый.

Ирка припарковала свою белую «шестерку» под осыпающимся сиреневым кустом, мы вежливо поздоровались с бабками во дворе и вошли в мой подъезд.

– Привет, кыси, – радостно сказал Колян, одной рукой распахивая перед нами дверь.

В другой руке у него была вилка. Очень плохой признак! Я нахмурилась, предчувствуя недоброе.

– М-м, грибочки! – принюхиваясь, оживленно произнесла Ирка.

– Ага, были грибочки, – согласно кивнул мой муж, энергично чавкая.

– Как это – были? Утром еще полкастрюли оставалось! – встрепенулась я. – Стоп! Что это у тебя на вилке?

– Говорю же: грибы, – потупился Колян.

– Ясно, значит, еды в доме нет. – Обреченно вздохнув, я смирилась. – Ну и кто побежит в магазин?

– Бросим монетку!

– Хорошо, – согласилась я. – Будет орел – пойдет Колян, решка – Ирка, а если на ребро станет – я сама схожу.

– А если в воздухе зависнет? – съязвил муж.

– Тогда Тоха.

Я принесла специальную гадальную монетку – дореволюционный серебряный двугривенный, найденный лично мной в студенческие времена на археологических раскопках, каковыми вполне можно было считать сбор скудного урожая на колхозном картофельном поле.

Колян размашисто подбросил монету вверх, металлический кружочек попал точно в одинокую лампочку, и она шумно разбилась. Осколки стекла посыпались вниз вместе с монетой.

– Ой! – вскрикнула Ирка.

– Спокойно, – сказал Колян. – Все остаются на своих местах! Стойте тихо, сейчас я включу свет в прихожей и вымету осколки.

– Там где-то монета, ты ее не выметай, – предупредила я. – Мы еще не выяснили, кто идет за покупками!

– Монеты там нет, она тут, у меня на голове, – подала голос Ирка.

– Почему – на голове? – удивилась я.

– Потому что на нее упала!

– И не отскочила?

– Отскочила, но я ее поймала и снова на голову положила.

– Зачем?!

– Чтобы шишки не было!

– Зря, стало быть, подбрасывали, – раздосадованно сказал Колян, сметая с пола стеклянный мусор. – Все гадание насмарку!

– А ну-ка, дай сюда голову! – Я потянула Ирку в освещенную прихожую. – Так, судя по ссадине, монета упала на ребро!

– Значит, тебе идти! – радостно заметил Колян.

Я не стала спорить, быстро собралась и вышла из квартиры, оставив дверь слегка приоткрытой: Тоха любит посидеть на порожке, осматривая и обоняя окрестности. Дальше лестничной площадки он обычно не уходит, поэтому против таких прогулок я не возражаю.

– За Тохой приглядывайте! – с этими словами я ушла.

– Иди сюда, киска, – сказал Пончик, пряча изящную Маргариту Сильфиду за пазуху.

Машину он припарковал у самого подъезда, дверь в дверь. Старушки на лавочке, конечно, выразили недовольство, но Сева обезоружил их улыбкой и вежливым приветствием: выйдя из машины, он чинно поклонился бабушкам, прижав руку к сердцу, в районе которого под курткой шевелилась Маргарита Сильфида.

– Культурный, – одобрительно сказала добродушная баба Таня из квартиры номер семь, безмятежно лузгая семечки.

– Че ему у нас надо-ть, культурному? – проворчала баба Вера из второй, не отрываясь от вязания. – Венька, поди-тко сюды!

Шестилетний Венька оторвал испачканные песком руки от серебристого значка Севиного «Мерседеса» и послушно протянул бабушке ногу в спортивном ботинке. Старушка сопоставила объемы недовязанного носка и щиколотки внука, кивнула и снова зашевелила спицами.

– Пока все хорошо, – сам себе сказал нервничающий Пончик, поднимаясь по ступенькам лестницы.

Дверь нужной квартиры на втором этаже оказалась приоткрытой. За ней было светло, работал телевизор.

– Не к добру, – прошептал Пончик, замедляя шаг.

Он замер, пристально глядя в щель приоткрытой двери.

Оттуда бесшумно появилось что-то белое. Сердце Пончика забилось громче, под курткой беспокойно заворочалась Маргарита Сильфида. На пороге возник пушистый, как хризантема, крупный кот.

– Клавдий, – тихонько позвал Пончик. – Клаша, котик!

Кот сидел неподвижно, похожий на меховую пирамидку. Затаив дыхание, Пончик сунул руку за пазуху, вытащил наружу Маргариту Сильфиду и потряс ею в воздухе, как колокольчиком. Кошка задрожала и протестующе мяукнула, кот на пороге насторожился, присел на четыре лапы, нервно задергал хвостом и понюхал воздух коротким носом. Пончик, крепко держа Маргариту Сильфиду за голую спинку, поставил кошку на ступеньку и медленно повел ее вниз, не отрывая взгляда от белого кота. Перс плавно двинулся вперед. Маргарита Сильфида напряглась. На лестничной площадке между этажами Пончик позволил коту подойти поближе, быстро оглянулся – никого нет! – и ловко сцапал животное за загривок.

Кот негромко взвыл, добычливый Пончик, уже не заботясь о сохранении тишины, держа в каждой руке по трепыхающемуся зверю, шумно сбежал по лестнице вниз, одного за другим швырнул кошачьих в открытое окошко машины, распахнул дверцу, плюхнулся на сиденье и уехал.

– Это чтой-то было? – подняла голову баба Вера.

– А? – безмятежно отозвалась баба Таня, лузгая семечки.

– Тлах-тах-тах! – радостно прокричал вслед удаляющемуся «мерсу» Венька, целясь в него из палки.

Три минуты на дорогу туда, три – обратно, пять минут на покупки – я обернулась быстро.

Дверь нашей квартиры по-прежнему была приоткрыта, кота на площадке не видно. Должно быть, он испугался чьих-то шагов и скрылся внутри.

– Ваша Кыся пришла, вам поесть принесла, – сказала я, заглядывая в кухню. – Ой! Что это вы делаете?

Колян и Ирка запалили все свечи, которые нашлись в доме, и теперь чинно сидели за пустым столом, будто участники какого-то мистического обряда. В комнате инфернально завывал телевизор.

– Ужина ждем, – загробным голосом отозвался Колян.

– А я думала, духов вызываете. Могли бы хоть чайник поставить. – Я передала из рук в руки пакет с провизией. – А где Тоха?

– На пороге сидит, – все тем же загробным голосом с подвыванием ответил Колян.

– На пороге его нет!

Я встревожилась. Кот у меня нежный, избалованный, сугубо домашний, чтобы он по собственной инициативе ни с того ни с сего на ночь глядя ушел из дому?! Такого еще не бывало!

– Тоха! Ты где?

Мы быстро осмотрели квартиру, особо проверив любимые Тохины «норы»: под ванной, под диванами и под шкафом. Кота нигде не было, и я моментально впала в панику:

– Украли нашего Тоху!

– Украли наши сто пятьдесят баксов! – всплеснул руками муж.

В младенчестве Тоха был продан мне котозаводчиком именно за эту сумму. Коляну всегда свойственно было рассматривать кота как стратегический финансовый резерв.

Мы шумно сбежали по лестнице во двор.

– Кота не видели? Такой белый, крупный, мохнатый? – Колян сразу провел блиц-опрос населения.

Бабульки на лавочке невнятно заквохтали.

– Клупный белый кот уехал в масыне, – шепелявя и картавя, с готовностью сообщил свидетель лет шести, вынимая грязный палец изо рта и тыча им в воздух. – Во-он в той, котолая за угол сволачивает!

– Про какую-такую сволочь он говорит? – тихо переспросила меня Ирка, не имеющая навыка общения с младенцами.

– Может, про ту самую? – предположила я.

Мы дружно повернули головы: за угол медленно втягивался хвост черного «мерса». Нет, та сволочь, которая украла меня нынче поутру, ездила на синей «десятке». Постойте-ка, а ведь этот калошного цвета «мерс» нам сегодня уже попадался!

– Кыся, бегом за ним, – скомандовал Колян. – Там проезд узкий, весь в колдобинах, он быстро ехать не сможет. Ирка, мы огородами, ему наперерез, перекроем выезд на дорогу!

Теряя туфли, я побежала за черной машиной и, против ожидания, ее догнала: она стояла за углом с работающим двигателем, слегка трясясь.

– Дрожишь, гад! – ликующе вскричал Колян, выпрыгивая из клумбы к капоту «Мерседеса».

Ирка отстала от него на пару шагов, зато у нее в руках был здоровенный деревянный кол, заостренный и испачканный землей. За колом по земле волочились плети фасоли.

Однако вцепиться в машину мы не успели: дверца распахнулась, и из нее с ревом вылетела молния – белая, вполне шаровая: Тоха. Кот сиганул в клумбу и помчался в сторону, противоположную родному дому, шурша цветами, устилающими его путь.

– Отставить разборки, ловим кота! – закричала я, ныряя в клумбу следом за Тохой.

Ё-моё, какая зараза посадила в палисаднике картошку, ноги же можно переломать! Оступаясь и ругаясь, я пробежала по грядкам, выскочила, как чертик из табакерки, на сидящих на лавочке бабушек, тут же прыгнула в следующую клумбу, споткнулась о корень, растянулась во весь рост и последним усилием сцапала ускользающего кота за хвост. Тоха заорал, в панике полоснул меня по руке когтями, но я не ослабила хватку, второй рукой ухватила зверя за загривок и зафиксировала позицию.

– Отпускай, я его держу! – вовремя подоспела Ирка.

В четыре руки мы прижали изворачивающегося кота к земле.

– Тряпку бы надо какую-нибудь, – тяжело дыша, проговорила Ирка.

– Есть тряпка, – вспомнила я.

Хорошо, что не оставила в квартире сумку! Благословенное пончо опять пригодилось!

Спеленав кота как младенца – так, что из черного матерчатого кокона виднелась только суровая блондинистая морда, – мы торжественно проследовали домой. По пути я озиралась в поисках запропастившегося куда-то Коляна, но его нигде не было видно.

– Ленка, это не Колянова тапка? – Ирка нагнулась, подобрала с земли пляжный шлепанец.

– Похож, – согласилась я, невольно хмурясь.

– А где же второй? – заинтересовалась Ирка.

– А где же Колян? – поправила ее я.

И позвала – сначала негромко, потом все возвышая и возвышая голос:

– Коля! Колян, твою дивизию!

– Николай, отзовись! – во всю мощь своих легких взревела Ирка.

Из-под крыш соседних домов густо повалили вспугнутые голуби, взвизгнув, унесся в подворотню разбуженный воплем щенок, в моем доме на втором этаже распахнулось окно и оттуда высунулась бабка, громко и затейливо проклинающая «чертовых уродин, не дающих порядочному люду покоя». А Колян, из-за которого и был поднят весь этот шум, не отзывался и не показывался!

Ох! Стараясь не паниковать, я вихрем взлетела по ступенькам лестницы, ворвалась в квартиру и поспешно обследовала все помещения. Любимого мужа нигде не было.

– Сначала ты, потом Тоха, теперь Колян, – мрачно подытожила Ирка. – Крадут вас, как арбузы с грядки!

В пылу погони за черным «Мерседесом», водителя которого так никто и не разглядел, Колян не заметил, как лишился обуви. Вернее, один комнатный шлепанец остался при нем, а второй покинул хозяина где-то на дистанции.

И то сказать, ничего удивительного в этом не было: марш-бросок через клумбу напоминал бег с препятствиями, кои были и многочисленны, и разнообразны. Колян успел заметить несколько разновысоких барьеров, сооруженных из подручного материала охочими до садово-огородных работ жильцами в ходе огораживания своих персональных земельных наделов, пару водоотводных канав и монументальный пень, на котором лесовиком гнездился замшелый дедок, стерегущий неизвестно от кого в начале лета свои картофельные грядки.

Бдительный старец замахнулся клюкой, вынудив выпорхнувшего из куста Коляна совершить затейливый пируэт в воздухе. Возможно, именно тогда скромный шлепанец, не претендующий на роль спортивной обуви, окончательно вышел из игры.

Громкие крики призывающих его Алены и Ирки Колян прекрасно слышал, но предусмотрительно не отозвался. Еще чего! Да появись он перед женой полубосяком, в одиноком шлепанце, она непременно начнет язвить по поводу рассеянности гениальных программистов, у которых лишь тогда все в порядке с памятью, когда память эта – компьютерная!

Колян подумал и решил пропажу вернуть, для чего следовало пройти по тому же маршруту в обратном направлении, внимательно глядя под ноги. Авось и найдется блудный шлепанец.

Разминувшись с черным «Мерседесом», скромный серенький «Вольво» мышкой юркнул с улицы Гагарина на асфальтированную дорожку, левое крыло которой вело к дому номер три, а правое – к дому номер пять, повернул налево и остановился так, чтобы водитель мог видеть в зеркальце заднего вида нужный подъезд.

Александр выключил двигатель и нерешительно поерзал на сиденье. Он еще не знал, что будет делать, когда увидит нужного человека. И будет ли вообще что-то делать.

Александр Акимович Чернобрюх, он же Сашок, был человеком рассудительным и трезвомыслящим, но не чуждым порывов. Иногда, когда следовало бы сдержать негативные эмоции, он срывался, страшно таращил глаза, как Петр Первый в старом кино, и громко кричал на окружающих, не особенно выбирая выражения. Доставалось обычно родным и близким. Просто знакомым, совсем незнакомым и партнерам по бизнесу Сашок являл другие стороны своей натуры: практическую сметку, общительность и обаяние, создаваемое вкупе хорошими манерами, приятным баритоном и респектабельной внешностью преуспевающего бизнесмена средней руки. Александр Акимович владел и управлял небольшой строительной фирмой, дела у него шли неплохо, на жизнь в трехэтажном особняке худо-бедно хватало.

Сашок нервно побарабанил пальцами по рулю в кожаной оплетке и поморщился. Упомянутый особняк был его гордостью и одновременно непреходящей головной болью. Сашок сам спроектировал большой и довольно удобный дом, лично руководил его строительством и кое-что даже сделал собственными руками. Например, прибил плинтус в одной из комнат.

Надо бы заранее новое ковровое покрытие в бильярдной свернуть, подумал Сашок, вспомнив о ремонте. Знаю я этого пакостника, непременно испоганит…

В канаве рядом с машиной что-то пугающе зашуршало, Сашок подпрыгнул на сиденье и опасливо обернулся к окошку. Выглянул наружу, увидел слева от себя шевелящуюся коричневую спину.

– Пошел отсюда, – замахал руками Сашок. – Пошел-пошел!

– Это вы мне? – Коричневая спина распрямилась, и удивленный Сашок увидел длинноволосого парня в шерстяном свитере.

– Простите, я думал, это собака, – смутился вежливый с посторонними Сашок. – Они тут всюду шныряют…

– Ага, шныряют и еще тапки воруют, – согласился парень. Он доверчиво посмотрел на Сашка чуть раскосыми синими глазами и с надеждой спросил: – Скажите, вы тут где-нибудь поблизости шлепанца не видели? Серый такой, пляжный? Я потерял…

– Шлепанец? – повторил Сашок, что-то про себя соображая. Точно, это же ее новый муж! Как там его зовут, Петя? Нет, Коля! – Нет, шлепанца я вашего не видел. А вы Николай?

– Колян, – подтвердил парень, присматриваясь к собеседнику. – Мы знакомы? Прости, я что-то не помню…

– Меня Саней зовут, – сказал Сашок, протягивая правую руку для пожатия, а левой гостеприимно открывая заднюю дверцу. – Пару лет плотно контактировал с Аленой.

– Телевидение? – Колян сел в машину.

– Вроде того, – уклончиво ответил Сашок, поворачивая ключ в замке зажигания. – Тебя куда подвезти?

– Да я тут рядом живу, в двух шагах, – неуверенно сказал Колян. – Зачем подвозить? Две минуты ходу, вот только босиком идти неохота.

Сашок демонстративно посмотрел на часы:

– Домой, так рано? А может, прокатимся? Посидим у меня, пивка попьем, шары покатаем – я дома один, жена у тещи…

– У тебя дома бильярд? Настоящий?! – оживился Колян, разом забыв о потерянном шлепанце. – Ух ты! Круто! Тогда поехали, часок-то у меня есть!

Сашок затаенно усмехнулся, покосился в зеркальце заднего вида на довольную физиономию Коляна, предвкушающего редкое удовольствие, тронул машину с места и плавно вырулил на дорогу.

Отъезд Коляна не остался незамеченным: Ваня Сиротенко, подросток из дома напротив, отследил этот процесс и нашел его в высшей степени подозрительным. В самом-то деле, чего ради порядочному человеку на четвереньках подбираться к ожидающей его машине по водосточной канаве? Да еще поспешно уезжать куда-то в одном шлепанце?

Хмуро сведя брови, очевидец задавался вопросами. Нужно сказать, что свидетелем последнего происшествия Ваня стал вовсе не случайно. Дело в том, что личность Коляна давно уже была ему крайне интересна.

– Узнаешь? – Жорик слегка приглушил рев автомагнитолы, чтобы Ваня расслышал вопрос.

– Кого? – Влипнув лицом в тонированное стекло «семерки» Жориного папы, Ваня наблюдал за открытым балконом на втором этаже дома напротив. На балконе как раз появились две женщины.

– Ту, рыжую? Я ее по телевизору видел. Журналистка, ведет программу… как ее… не помню названия. – Поделившись ценной информацией, Жора снова врубил музыку на полную катушку. Машина затряслась, в домах поблизости завибрировали стены, Жора глотнул пива, затянулся самокруткой и застучал ладонями по рулю, вторя грохоту.

Ваня приспустил стекло в окошке, разглядывая рыжую на балконе и жадно глотая свежий воздух.

Хороший мальчик Ваня Сиротенко в свои пятнадцать лет не пил, не курил, не гулял с девицами, не ругался матом и мечтал совершить подвиг. Причем не какое-нибудь заурядное спасение утопающего, а такое героическое свершение, которое могла бы заметить и по достоинству оценить вся страна.

Стать народным героем Ваня мечтал не корысти ради, а в надежде обрести наконец в лице России полноценную Родину-мать. Дело в том, что хороший мальчик Ваня Сиротенко был чернокожим: по папиной линии его отчизной была африканская страна Гамбия.

Исконно русским именем Ваню наградила мама, дородная кубанская красавица Маруся Сиротенко, а экзотической наружностью – темпераментный африканский папа. Он прибыл на Кубань из стольного гамбийского града Банджула с целью обучения в Екатеринодарском военном училище в тысяча девятьсот восемьдесят шестом году, а уже в восемьдесят седьмом навсегда вписал свое имя в историю казачьего семейства Сиротенко. Точнее, не имя, а отчество: по паспорту Ваня звался Иваном Дадиевичем. Сокращенный вариант родового имени африканского папы звучал как «Дади Зимао-и-Лумма да Банда». Рассудительная Маруся предпочла остаться Сиротенко, понимая, что производным от фамилии Да Банда неизбежно станет прозвище «бандит» и не желая, чтобы подобное клеймо легло на все мирное семейство, включая будущих деток.

Тем не менее Дади Зимао и Маруся Сиротенко вступили в законный брак, так что лет до четырех какой-никакой папа у Вани был. Однако по окончании училища новоиспеченный военный специалист отбыл на историческую родину, откуда лишь время от времени в Екатеринодар приходили замусоленные конверты с гамбийскими марками. В конвертах были лаконичные письма, написанные по-русски, но с использованием букв как кириллического, так и латинского алфавита (чем дальше, тем больше преобладала латиница), яркие открытки с развесистыми пальмами и иностранные деньги – со временем у Маруси Сиротенко скопилось изрядное количество банкнот с портретом президента Джавары. К сожалению, екатеринодарские банки перманентно затруднялись с обменом гамбийских даласи на рубли.

– Вот вырастешь большой – и съездишь к папке своему в Африку, на дорогу-то денег хватит, – говорила Маруся Сиротенко, жалостливо гладя сына по кудрявой голове.

Казачонок африканских кровей, Ваня рос смышленым мальчиком. К шести годам он выучился читать и горько плакал над книжкой Корнея Чуковского, настойчиво отговаривавшего детей ходить гулять в Африку, где живут гориллы и злые крокодилы. Объективную оценку Черного континента Ваня надеялся получить в школе, занятия в которой наивно представлял себе такими, как на одной из присланных папой фотографий, где по улицам Банджула колонной двигались местные школьники, держа в руках учебные пособия – деревянное изображение птиц или рыб на палочках. С маминых слов Ваня знал, что в гамбийской школе всего три предмета: английский язык, сельское хозяйство и наука. Ему казалось, что этого достаточно.

В семь лет Ваня пошел в екатеринодарскую среднюю школу номер шесть и вскоре узнал, что усваивать придется куда больший объем знаний, чем предполагалось. Так, уже в первый день занятий он открыл для себя такое явление, как расовая дискриминация: бледнолицые одноклассники раз и навсегда окрестили его Арапкой.

В том же году Ваня перенес второй удар – правда, его с ним разделила и далекая африканская страна. 22 июля 1994 года в Гамбии произошел военный переворот, доктор Джавара, являвшийся бессменным президентом страны с 1965 года, когда она получила независимость, бежал в неизвестном направлении, а не остывшее еще президентское кресло занял его бывший телохранитель капитан Джамлех. Переворот был бескровным, но на экономике Гамбии и жизни семьи Сиротенко отразился самым катастрофическим образом. Западные страны отказались принять диктаторский режим, поток туристов оскудел, и тысячи гамбийцев остались без работы, а Ваня Сиротенко без папы, бесследно сгинувшего в этой кутерьме. Гамбийские власти вынуждены были ввести военное положение и с ним – ограничения на рубку дров и лимит на пальмовые листья для кровель, а Маруся Сиротенко в сердцах сожгла конверты с гамбийскими марками и наложила вето на упоминание имени Дади Зимао.

Годам к десяти Ваня со всей определенностью понял, что жить он будет в России – свой среди чужих, чужой среди своих. С этого момента мысли о гражданском подвиге как способе приобщения к российской национальной идее его не оставляли.

Ванина старшая сестра Лиза, двадцатилетняя красотка знойной латиноамериканской наружности (Лизиным папой был курсант из Уругвая, легкомысленно не ставший связывать себя узами брака с Марусей Сиротенко), отсоветовала Ване проявлять отвагу при пожаре, резонно рассудив, что следы сажи и копоти на Ваниной темной физиономии будут совершенно неразличимы, и, стало быть, он не заинтересует фотокорреспондентов и телерепортеров, без чего хорошей рекламы никакому подвигу не сделать.

– Знаешь, а хорошо бы тебе шпиона поймать, – в порыве вдохновения произнесла Лиза фразу, определившую интересы Вани Сиротенко на многие годы. – Матерого такого вражеского шпиона… И лучше всего, конечно, не какого попало, а африканского!

Гамбийские шпионы в окрестностях Екатеринодара до сих пор не попадались, но Ваня принял идею обнаружения тайного врага, не заморачиваясь его национальной принадлежностью. Долгое время никого мало-мальски подходящего на эту роль на Ванином жизненном пути не встречалось, пока однажды бдительный мальчик не обратил внимание на нового жильца одной из квартир в доме напротив. Высоченный длинноволосый парень то и дело получал на Главпочтамте разной величины и формы бандероли с иностранными марками и надписями на чужом языке. Ваня прозондировал почву и от соседки тети Саши, рэповской паспортистки, узнал, что подозрительный парень даже не является гражданином России: паспорт у него украинский, прописан он в Киеве, в Екатеринодаре только регистрацию получил!

Ваня почувствовал, что напал на след. Он покопал еще и выяснил, что объект разработки трудится сетевым программистом на научно-производственном предприятии, поставляющем телеметрические системы контроля и управления предприятиям РАО ЕЭС. Ага, решил Ваня, РАО ЕЭС! Это же нефте-, газо– и керосинопроводы! Есть где развернуться диверсанту! Это во-первых. А во-вторых, ясно же, что сеть ИНТЕРНЕТ – идеальный способ передавать куда надо (точнее, куда не надо!) секретную информацию!

По значимости украинский шпион, конечно, был не чета гамбийскому – все-таки родственник-славянин, но юный контрразведчик эпохи дружбы народов не застал, зато знал о стремлении современной Украины в НАТО. Стало быть, можно было с большой долей вероятности предположить, что рукой Киева дистанционно управляют из Вашингтона.

И вот последний кусочек мозаики, сам того не ведая, поставил на место лоботряс Жорик, от которого Ваня узнал, что жена шпиона не кто-нибудь, а журналистка на телевидении. Стало быть, сбор информации у них организован профессионально.

– Затянуться хочешь, брат? – Жора протянул Ване сладко пахнущую самокрутку с травкой.

Ваня жестом отказался, поморщившись: общение с плохим мальчиком Жорой особого удовольствия ему не доставляло, но зато приносило некоторую пользу. Жора мог без спросу брать из гаража папин легковой автомобиль, а припаркованная у дома шпиона машина была неплохим наблюдательным пунктом. В свою очередь Жора в компании Вани бесплатно проходил на зажигательные дискотеки, устраиваемые африканскими землячествами студентов медакадемии и госуниверситета.

Неожиданно в стекло двери со стороны водителя настойчиво постучался полосатый жезл.

– Жорик, открой! Милиция! – Ваня сильно потряс медитирующего приятеля за плечо.

– А? – Жорик открыл глаза, перестал раскачиваться на сиденье в такт музыке и опустил стекло.

В салон заглянул молодой быстроглазый парень в форме инспектора ГИБДД.

– Документики попрошу!

Понимающе ухмыльнувшись, Жорик полез в карман и протянул патрульному сотенную купюру.

– Иностранцы, что ли? – остро прищурившись на чернокожего Ваню, по-свойски спросил гибэдэдэшник. – Тогда конвертировать надо бы документики! Как насчет баксов?

– Мы свои, – раздраженно отозвался Ваня. – Русские, православные! Хочешь, «Отче наш» прочитаю?

– Лучше: «Молилась ли ты на ночь, Дездемона?» – хмыкнув, произнес эрудированный патрульный, забирая у Жорика сотенную бумажку.

– Жорик, ты посиди пока, а я домой сбегаю, – провожая взглядом удаляющегося мента, попросил Ваня приятеля. – Мне позвонить надо.

Он вынул из кармана бумажку с наспех записанным номером автомобиля, умчавшего в голубую даль босоногого Коляна, выбрался из машины и углубился во двор.

– Отпусти кота, – без выражения сказала я. – Знать бы, чего им от нас надо? И кому – им?

Вот уж не думала, что кто-нибудь сумеет увести у меня мужа!

– Положи нож, – опасливо взглянув на меня, сказала Ирка. – Не психуй. Если вскоре сам не появится, будем искать.

– Похоже, это война, – мрачно сказала я, тупо глядя во мрак кухни, где так и не вкрутили новую лампочку взамен разбитой.

– С кем? – поинтересовалась Ирка.

– С невидимым противником, который рано или поздно себя обнаружит. Так всегда бывает.

В подтверждение сказанного тотчас же в потемках загорелись два зеленых огонька: обнаружил себя Тоха.

– Нож-то положи, – напомнила подруга. – Значит, так: объявляется всеобщая эвакуация!

– Ага, эвакуация, – буркнула я, зажигая свечу. Огонек пламени заметно колебался: под нашими окнами опять стояла машина какого-то придурка, использующего автомобиль как радиотранслятор. Низкие частоты сотрясали дом до основания. Нашествие мышей и сусликов району не грозило. – Куда мне эвакуироваться?

– Как – куда? – удивилась Ирка. – Ко мне, конечно же! Тем более что передовой отряд в лице твоей собаки уже квартирует у меня.

При мысли о скорой встрече с любимым псом на душе у меня немного потеплело. Надо сказать, обычно мы с Томкой видимся только по выходным, и я всякий раз чувствую себя нерадивым родителем, бессовестно уклонившимся от воспитания ребенка. Бедняга Томка больше всех пострадал от нашего с бывшеньким развода.

– Тоха! Едем к Томке! – сообщила я коту.

– Не ори, – поморщилась Ирка. – Пусть это будет наша военная тайна. Быстренько собери вещи, свет не зажигай, запри дверь и потихоньку выходи во двор. Я подожду в машине.

– Может, на всякий случай оставить Коляну записку? – Я судорожно металась по комнате, как попало запихивая в сумку одежду и поминутно наталкиваясь на вездесущего кота.

Ирка задумалась.

– Можно, – решила она. – Только не простую, а зашифрованную, чтобы посторонние не смогли понять. Типа «Юстас – Алексу».

Пожав плечами, я нашла листок бумаги и карандаш и быстро написала: «Коля, мы с малышом ушли к тете Ире».

– И к дяде Тому, – подсказала Ирка, заглядывающая в записку поверх моего плеча.

«И к дяде Тому», – послушно приписала я.

– Как ты думаешь, Колян сообразит, что «малыш» – это Тоха?

– Мельче кота у вас только тараканы, – заметила подруга, вынося за порог сумку с моими вещами.

– Не придумывай, пожалуйста, нет у нас никаких тараканов, – обиделась я. – Старых Тоха всех переловил, а новые уже и не заводятся, им у нас кормиться нечем.

– Вот именно, что нечем! – раздраженно обронила Ирка, топчась на пороге. – Есть хочется страшно! Вы мне тут ужин обещали, а сами опять какое-то шоу устроили…

Виновато вздохнув, я изловила кота, закатала его в пончо, прижала сверток рукой к груди, как спеленатого младенца, закрыла входную дверь на ключ и пошла за подругой к машине.

Американский гражданин Джереми Смит аккуратно припарковал взятый напрокат автомобиль «Нива» под самыми окнами жилой трехэтажки, открыл лежащий на соседнем сиденье чемоданчик и осторожно достал из него аппарат для дистанционного прослушивания помещений.

Самую сложную и по-настоящему секретную часть прибора составлял миниатюрный транслятор-переводчик, разработанный группой засекреченных Пентагоном ученых.

Тончайший лазерный луч уперся в темное стекло нужной квартиры. Смит поправил наушники, отладил настройку, прислушался: ни звука. Никого нет дома, понял он. Джереми, правда, и не собирался подслушивать хозяев квартиры – нет, кое-кого другого.

С другой стороны, кто же будет открывать рот, оставшись в одиночестве? Сами с собой беседуют только шизофреники.

Подумав, Джереми сложил хитрый приборчик в чемоданчик, закрыл его на кодовый замок, и как раз в этот момент в окошко постучали.

– Слышь, Серега, клиенты обнаглели, прямо под окнами парковку устроили! – с намеком сказал напарнику сержант Тарасов, притормаживая у дома номер пять по улице Гагарина. – Часу не прошло, как ты тут «жигуля» подоил, и вот тебе еще «Нива»!

– Хлебное место, – согласился младший товарищ сержанта.

Не дожидаясь приказания, он вылез из патрульки. Тарасов одобрительно кивнул.

Вразвалочку, похлопывая полосатым жезлом по раскрытой ладони, Серега проследовал к припаркованному под окнами автомобилю, побарабанил жезлом в стекло, привычно затянул «Попрошу документики…», глянул на водителя и неподдельно удивился:

– Никак еще один Отелло?!

Смекнув, что он нарушил какие-то правила, темнокожий Джереми Смит виновато улыбнулся представителю власти и торопливо полез в карман за бумажником.

– Хлеб наш насущный даждь нам днесь, – одобрительно произнес Серега. – О! Баксы! Вэлкам ту Раша!

Весело насвистывая, он вернулся к патрульке, занял свое место, дисциплинированно передал купюру старшему и сказал:

– Слышь, Петро? Надо сюда почаще наведываться! Не знаю, в чем фишка, но тут явно какая-то негритянская тусовка!

Довольно урча мотором, патрулька неторопливо уплыла за угол. Минутой позже в том же направлении медленно отъехал автомобиль со Смитом за рулем. Джереми решил повторно засесть на подступах к дому через некоторое время – например, завтра.

Информация, поначалу бывшая совершенно секретной, расходилась, как бензиновое пятно по воде: теряя четкость и приобретая новые краски.

Первым из россиян о завидном кошачьем наследстве узнал Петруша Быков, которого просветили американские организаторы проекта. Люся Панчукова оказалась в числе причастных к тайне благодаря тому, что много лет возглавляла городской Клуб любителей кошек, в архивы которого поступил соответствующий запрос. Александр Акимович Чернобрюх в пору приобретения котенка Клавдия являлся законным мужем Елены Логуновой, и в талмудах заводчика, продавшего супругам котенка, остались его телефоны. Правда, адрес господин Чернобрюх давно сменил, но номер его служебного телефона не изменился, так что агенты, разыскивающие котенка, пообщались и с Сашком.

Одним из тех, кто узнал о существовании наследного кота еще в процессе его поисков, оказался и пенсионер Галочкин, купивший квартиру, в которой во времена покупки четвероногого друга проживала его хозяйка с супругом.

Благообразный старец Никанор Васильевич Галочкин славился на весь многоквартирный дом беспримерной аккуратностью и отменной вежливостью. Соседки по этажу и заклятые подруги, одинокие пенсионерки Дарья Тимофеевна и Виктория Марковна, проживающие соответственно в приватизированных двух– и трехкомнатных квартирах справа и слева от Галочкина, отзывались о Никаноре Васильевиче в самых лестных выражениях, что было совершенно не характерно для заядлых сплетниц.

Всегда чистенький, опрятный Галочкин никогда никому не хамил, не перечил и не делал нравоучительных замечаний даже невоспитанному подростку Ваське с четвертого этажа, день напролет глушившему соседей музыкой в стиле хеви-метал.

Однако душка Галочкин был далеко не так мил и прост, как казался. Разыскивавшим кошачью хозяйку он ни слова не сказал о том, что располагает абсолютно достоверными сведениями о ее местонахождении: известно, что барышня работает на телевидении, ведет прямые эфиры, чего проще – позвонить на студию? А Никанор Васильевич приберег эту ценную информацию для личного пользования.

У пенсионера Галочкина было хобби. С раннего детства и до благополучной старости Никанор Васильевич очень любил извлекать из всего и всех материальную выгоду и старался делать это постоянно. Редкое сочетание экономности и предприимчивости позволило гражданину Галочкину к шестидесяти пяти годам сколотить капитал, о котором мог бы только мечтать средней руки банкир, проживающий в хоромах с джакузи на каждом этаже, одевающийся в Париже и раскатывающий на новом «Порше». Меж тем пенсионер тихо жил в скромной однокомнатной «хрущобе» с совмещенным санузлом, экономно покупал себе на оптовом рынке синтетические китайские носки и собственноручно стирал их в раковине простым хозяйственным мылом. Ничего общего с банкирами Никанор Васильевич иметь категорически не желал, в частности, он никогда не доверял ни одному банку своих денег, мудро храня их в своем собственном жилище в подходящих по размеру емкостях. В последние годы роль личного сейфа выполнял водруженный на антресоли нелепый глиняный горшок с ручками.

Более того, мудрости Галочкина хватило и на то, чтобы не доверять казначейским билетам, облигациям выигрышного займа и прочим гознаковским бумажкам, благодаря чему ни одна из случившихся на веку Никанора Васильевича денежных реформ, ни единый обвал рубля не нанесли ему финансового ущерба. В горшке на антресолях, постепенно умножаясь, лежали золотые кружочки николаевских червонцев, время от времени под большим секретом приобретаемые Галочкиным у знакомого нумизмата, официально работающего скромным школьным учителем истории.

Предприимчивость Никанора Васильевича обычно имела не вполне законный характер, но осталась не замеченной органами отчасти по причине его безупречной репутации, отчасти потому, что мил человек Галочкин умел не только маскироваться, но и заметать следы своих неблаговидных деяний, при необходимости очень ловко «переводя стрелки» на кого-нибудь другого старым проверенным способом, а именно анонимным телефонным звонком все в те же органы.

Соседки Дарья Тимофеевна и Виктория Марковна никогда бы в это не поверили, но любезнейший Никанор Васильевич был крайне обидчив и злопамятен. Получив от владельцев наследного кота категорический отказ на любезное предложение выкупить тотемное животное за весьма значительную (хотя и совершенно мизерную в сравнении с возможной прибылью) сумму, раздосадованный Галочкин поступил по широко известному принципу «ни себе, ни людям». После некоторого раздумья он позвонил в Контору, чтобы туманно, но значительно сообщить «о факте махинаций с экзотическим животным». Продиктовав невозмутимой личности на другом конце провода адрес кошачьей хозяйки, зловредный старичок потер руки и пошел к соседке Виктории Марковне пить чай с домашним тортом. Совесть его не мучила, и кусок бисквита с жирным кремом в горле не застрял.

– Ви есть придурок, Петруша, – безапелляционно заявил вернувшийся с дежурства у дома по улице Гагарина Смит Петру Петровичу Быкову.

По американской привычке он забросил ноги в блестящих ботинках на блестящий же полированный стол.

Петруша едва заметно поморщился, аккуратно вытянул из-под дорогого ботинка Смита прозрачную пластиковую папочку с бумагами, глянул на заглавное слово «Завещание», вздохнул и уныло уронил папочку на пол.

– Польный придурок, – добавил Смит, подхватывая папочку с ковролина и обвиняюще потрясая ею перед лицом Петруши.

– Говорите потише, пожалуйста, – досадливо попросил Петр Петрович, оглядываясь на тяжелую дубовую дверь кабинета.

Недостаточно хорошо вышколенная девица-секретарша могла войти без предупреждения. Объясняй ей потом, почему замдиректора вольно раскинулся в кресле своего начальника, пока тот понуро принимает от подчиненного нагоняй! Конечно, рабочий день уже давно закончился, можно развязать галстуки, но не до такой же степени!

– Говорили бы по-английски, – предложил Петруша Смиту. – И вам привычнее, и мне приятнее: никто не поймет.

– Кто поймет, – не согласился Смит. – Кто наверняка понял, что ви есть придурок. Фуй, как глюпо: задавляйть, похищайть! Или у вас нет долларз?

– Есть у меня доллары, – Петр Петрович вынул из кармана бумажник. – Вот, три сотни, собирался девчонкам аванс выдать.

– Девчонки будут ждать, – заявил Смит. – А вы будете делать покупка.

– А что еще покупать-то? – Петруша недоуменно огляделся: в кабинете директора американо-российского благотворительного фонда «Авось» было все необходимое для планирования грядущих гуманитарных акций: компьютер, удобная и стильная офисная мебель, кожаный мягкий «уголок», шкаф с одеждой и бар с напитками. Вот только еды в баре не было, о чем Петруша сейчас очень жалел: нервничая, он всегда хотел кушать.

– Как что? Конь в пальто! – почти без акцента произнес Смит. – Живой или мертвый!

– Мертвый-то он вам зачем? – поморщился Петр Петрович и пошарил в кармане, проверяя, не завалялось ли там что-нибудь съестное.

Смит спустил ноги со стола, вытянул указательный палец, приблизил его к лицу Петруши и погрозил:

– Вам знать не надо!

Петр Петрович тихо выругался в сторону. Со Смитом, конечно, ссориться нельзя, если бы не его ведомство, деньгами сумасшедшей американской тетки распоряжался бы не фонд «Авось», то есть лично Петруша Быков, а кто-нибудь другой. Наверняка в благословенной Америке нашелся бы не один нищий эмигрант из России, «жаждущий» помочь несчастным сородичам за счет чужого богатого дяди!

Когда Петру Петровичу предложили выполнить на его исторической родине, в России, деликатную миссию для одной из тех могущественных структур, к которым законопослушные американцы питают опасливое уважение, выбор у него был небольшой: либо он соглашается, либо ведомство мистера Смита прикрывает его частную лавочку и до конца жизни определяет Петруше карьеру посудомойщика в захолустной забегаловке. А Быков только-только нашел в Штатах свою экологическую нишу, небезуспешно занявшись международным усыновлением! Благотворительный фонд «Авось» покупал сироткам в российских детских домах одежду, игрушки, продукты питания, а кое-кому из детишек даже помогал обрести папу и маму за рубежом. Петруше очень нравилась эта работа: бездетные американские пары получали желанных деток, несчастные крошки – любящих родителей, сиротские приюты – финансовую поддержку, а сам Петруша – гонорары за посредничество и чувство глубокого морального удовлетворения. Благорасположение американских властей в этой ситуации следовало ценить, стало быть, ответить отказом на предложение мистера Смита и Компании Петруша никак не мог.

Разумеется, он согласился, более того: очень скоро извлек из сложившейся ситуации реальную выгоду. Кругленькая сумма, завещанная скоропостижно скончавшейся американской богачкой неизвестному русскому коту, поступила в распоряжение благотворительного фонда «Авось».

Правда, Петруша никак не рассчитывал, что кота-наследника действительно удастся найти. По условиям завещания зверь должен был быть прямым потомком любимого кота чокнутой бабы, а тот изволил вступить в законную, то есть документально подтвержденную заводчиком, связь с кошкой только однажды, в далеком тысяча девятьсот восьмидесятом году, и за два десятка лет четвероногие плоды этого союза расползлись по всему миру, в свою очередь продолжая размножаться. Петруше казалось, что количество претендентов на наследство должно быть просто астрономическим. Оказалось, нет: законных потомков было раз-два и обчелся!

Принимая предложение мистера Смита и деньги котолюбивой американки, Петруша был уверен в том, что поиски четвероногого наследника затянутся как минимум на пару лет, а там, глядишь, либо осел сдохнет, либо падишах умрет… Однако соответствующие американские службы провели гигантскую работу по выявлению кота-наследника в сжатые сроки. На его поиски ушло полгода, а за это время Петруша Быков успел втихаря растранжирить большую часть кошачьих денег. Честно говоря, назначенную завещателем наследнику пожизненную пенсию выплачивать было уже не из чего. А подходящий кот, как выяснилось, реально существовал, более того, был достаточно молод, огорчительно здоров и обещал прожить еще много лет! Что еще хуже, как-то некстати выяснилось, что в случае его смерти фонд «Авось» должен передать основной капитал Университету Беркли для учреждения премии имени ненормальной бабы. Другими словами, при жизни проклятый кот становился для Петруши непосильным финансовым бременем, но его смерть влекла за собой полный крах!

Убивать кошачью хозяйку Петруша, конечно, не собирался. Ну, разве что в самом крайнем случае. Запастись ее завещанием он хотел в основном для того, чтобы подстраховаться: вдруг барышня сама по себе невзначай помрет, хорошо бы на этот случай иметь документ, по которому проклятый кот – все остальное имущество кошачьей мадам Петрушу не интересовало – достанется ему, Петру Петровичу Быкову. Тогда можно было бы историю с наследством потихоньку спустить на тормозах и перестать жить словно на пороховой бочке в ожидании взрыва.

Петр Петрович попал в ловушку, выбираться из которой должен был в одиночку: у господина Смита со товарищи в этой истории был свой интерес.

Петруша со вздохом поднялся из кресла, вышел в приемную, взмахом руки дал команду «вольно» встрепенувшейся для порядка секретарше и набрал телефонный номер продовольственного магазина, в котором подрабатывал грузчиком хозяин той конспиративной квартиры, которую Быков снял перед похищением кошачьей хозяйки. Что и говорить, затея оказалась несусветной глупостью, ничего путного из нее не вышло, зато Петр Петрович свел знакомство с Вованом. Оценив его жадность и беспринципность, Быков подумал, что этот кадр может ему пригодиться для разных темных делишек, буде в них возникнет необходимость.

– Это Владимир? Здравствуйте, – сказал он, дождавшись, пока к трубке позовут нужного человека. – Петр Петрович вас беспокоит. Мы можем встретиться?

Поговорив еще минуту, он положил трубку, криво улыбнулся секретарше, бесцеремонно высвободил из ее наманикюренных пальчиков шоколадный батончик и захрустел им, чувствуя, как с каждой новой проглоченной крошкой шоколада ему легчает и физически, и морально.

– А вот мы сейчас желтого от борта в лузу! – торжественно провозгласил Колян, потрясая кием, как копьем.

Играть в бильярд он учился на компьютере, но выяснилось, что реальная игра от виртуальной сильно отличается, будучи и сложнее, и увлекательнее. Азартный Колян совершенно потерял чувство времени, напрочь забыв и о том, что исчез из дома без предупреждения.

– Какого – желтого? – Утомленный Саша удивленно посмотрел сначала на шары, потом на Коляна. – Они же все белые!

Александр Акимович Чернобрюх тоже не был знатным мастером шара и кия. Бильярдный стол в подвальном зале собственного особняка он поставил для престижа, но, будучи человеком практичным, считал необходимым хоть изредка дорогостоящее оборудование эксплуатировать.

– Все белые? Тогда бей белых! – послушно сменил девиз Колян.

Он осторожно установил кий на растопыренной левой кисти. Саша вздохнул: на каждый удар у Коляна уходило около пяти минут. Сашок, в отличие от Коляна, полностью отдавал себе отчет в том, что время – деньги. Именно деньги были его побудительным мотивом.

– Слушай, нельзя ли побыстрее?

– Скоро, друг мой Александр, только что делается? – Прищурив один глаз, Колян тщательно выверял горизонталь. Теплый свитер он снял, трикотажная футболка обрисовывала мускулистые руки и плечи. – Скоро, друг мой Саня, только кролики родятся!

Александр Акимович поморщился: другом Коляну он не был и быть не мог, а созерцание его красивого торса заставляло самолюбивого Сашка комплексовать. К своим тридцати пяти годам ранее худощавый Сашок приобрел только одну рельефную выпуклость – в районе живота.

– А кролики – это что? – продолжал вещать Колян, невыносимо медленно отводя назад руку с кием, как поршень шприца. – Кролики – это не только ценный мех!

С этими словами он стремительно двинул кий вперед, толкнул бильярдный шар, и тот пушечным ядром врезался в борт сантиметрах в десяти от другого шара. Раздался грохот, наводящий на мысль о громовых раскатах. Сашок с болью в сердце посмотрел на дорогущий стол, которому, похоже, всерьез грозило разрушение.

– Ну надо же! Совсем чуть-чуть промазал! – огорчился Колян.

– Ты вот что, – решил Александр Акимович. – Ты потренируйся один, ладно? А я пока за пивом сгоняю.

– Пиво должно быть правильным, – согласно кивнул Колян, мягким индейским шагом обходя стол. Взгляд с прищуром не отрывался от соблазнительного шара у самой лузы.

– Ну, я пошел. – Саша тихо прислонил тяжелый, покрытый вишневым лаком кий к отделанной диким камнем стене и поспешно вышел из бильярдной.

Вдогонку ему снова раскатисто загрохотало. Александр Акимович под шумок тихонько повернул ключ в замке, запирая Коляна в бильярдной, и сразу метнулся в гараж, расположенный в соседнем подвальном помещении. Не теряя времени, он вывел машину на дорогу у дома – мотор «Вольво» работал почти бесшумно, вышел из авто, запер въездные ворота, вернулся за руль и быстро поехал по проселку в сторону города. Уже на въезде в Пионерский микрорайон он посмотрел на часы, машинально засекая время: внутреннее чувство вкупе с жизненным опытом подсказывали Александру Акимовичу, что поиски исправного таксофона могут затянуться.

Так и вышло, большинство телефонных автоматов в открытых всем ветрам и хулиганам уличных кабинках было разукомплектовано: то нет диска, то отрезана трубка. Александр Акимович начал нервничать. Звонить из дома, с личного сотового или с работы он не мог, потому что мобильный абонента определил бы исходящий номер, а Александру Акимовичу было очень важно остаться неузнанным. На карту была поставлена чертовски большая сумма – причем в американских долларах.

– Томка! – Я широко раскрыла объятия, и пес с радостным лаем бросился ко мне. – Ах ты, морда! Соскучился?

Собаченция шумно лизнула меня в ухо.

– Как сто лет не виделись, – заметила Ирка, закрывая ворота. – Кота забрала бы, а? Насвинячит еще в машине!

– Накошачит, – поправила ее я, но оторвала от себя Томку, повернулась к машине и открыла заднюю дверцу.

Замотанный в пончо, Тоха энергично выпутывался, я помогла ему и сказала:

– Тохин, смотри, кто тут у нас!

Том, оживленно сопя, протиснулся к дверце, увидел взъерошенного кота и отпрянул. Тоха выгнул спину, зашипел, как индийская кобра, и замахнулся когтистой лапой.

– Встреча старых друзей прошла в теплой, дружественной обстановке, – саркастически прокомментировала Ирка.

Том, поджав хвост, проворно метнулся за угол, Тоха, чуть помедлив, выскочил из машины, сделал несколько шагов вдогонку за отступающим псом и остановился у крыльца, яростно хлеща себя по бокам пушистым хвостом. Теплый весенний ветер ерошил меховые галифе на его задних лапах, кот щурился и грозно разевал розовую треугольную пасть. Томка выглянул из-за угла, скосил глаза, примирительно повилял хвостом и сделал коту забавный собачий реверанс, присев на передние лапы.

– Это он играть хочет, – заметила я. – Ирка! Признавайся, ты с ним бегаешь или нет?

– Да что я, марафонец? – буркнула подруга, открывая входную дверь. – Тащи кота, вещи я сама занесу. С твоей псиной бегать – исхудаешь ну-ка, по шесть километров в день! А у меня каждый килограммчик на счету, сама знаешь, мой Моржик объемы уважает!

– Зараза ты все-таки, – не в первый раз посетовала я. – Ну что тебе какой-то килограммчик? Одним кило больше, одним меньше, какая разница? От твоего центнера не убудет!

– Завидуешь! – крикнула Ирка из глубины обширной прихожей.

– Вовсе нет, у моего-то любимого совсем другие критерии женской красоты. А с такой собакой, чтоб ты знала, нужно бегать не по шесть, а по восемь километров в день!

– Чудесно, вот ты сама и беги. – Ирка вернулась на крыльцо с кожаным поводком в руках.

Томка радостно запрыгал.

– Только пробежки мне сейчас и не хватает, – вздохнула я. – Ладно уж, пойдем гулять. Нет, Тоха, ты останешься дома!

Мягко отпихнув кота, я пропустила вперед собаку, вышла сама, притворила за нами калитку и побежала по проселку вдогонку за улепетывающим псом. Совсем как в старые добрые времена!

Черно-рыжая собака растворилась в ночи, как сахар в кипятке. Хоть бы гавкнул, паршивец!

– Дежавю, – буркнула я, потерянно озираясь.

На зрение в условиях плохой видимости надежды было мало, и я прислушалась: где-то справа в некотором отдалении послышались голоса – и собачьи, и человеческие.

Спотыкаясь в потемках, я с рекордной скоростью пробежала стометровку и буквально влетела в круг рассеянного желтого света под одиноким фонарем на углу улицы. И с разбегу врезалась прямо в группу граждан, состоящую из толстого папы, толстой мамы, пары упитанных детишек и крупной мохнатой собаки, сидящей на траве с самым обалделым видом.

– Здрасте, – слегка задыхаясь, приветливо поздоровалась я, по понятным причинам сразу сворачивая на собачью тему. – Красивый у вас пес! Это московская сторожевая?

– Хреновая это сторожевая, – невежливо буркнул в ответ похожий на сумоиста отец семейства, неласково подпихивая лохматый собачий зад тупым носком ботинка.

Обуреваемая недобрыми предчувствиями, я поспешно обернулась, легко проследила направление стеклянного взгляда московской сторожевой и виновато охнула:

– Томка! Отойди от миски!

Не отрываясь от посудины и явно не собираясь этого делать, пес дружелюбно помахал мне хвостом.

– Том, ко мне!

Бессовестная скотина в последний раз аккуратно прошлась по дну и стенкам чужой миски шершавым языком и вальяжно потрюхала в мою сторону. Я обреченно вздохнула. Московская сторожевая и ее владельцы, все пятеро, посмотрели на меня с немым, но ярко выраженным укором. Женщина дерганым движением робота опустила руку с надкушенным пирогом, с усилием проглотила забытый во рту кусок и озвучила общее недовольство:

– Так это ваша собака? – рука с пирожком обвиняющим жестом указала в сторону Томки.

Это было очень неосторожно!

Хап! Пирожок исчез в собачьей пасти, сам Томка тоже исчез, торопливо скрывшись в ночи, а я осталась, краснея под взглядами дважды ограбленного семейства.

– Она, ваше благородие, руку с батоном опустила, а собачонка, не будь дурой, батон-то и цапнула! – нервно хихикнув, тихонько пробормотала я, слегка переврав цитату.

– Чего? – недоброжелательно переспросил мужчина.

– Извините, кажется, у меня… у меня молоко убежало! – брякнула я первое, что пришло на ум, отступая за пределы освещенного круга.

Пять минут быстрого бега по изрытому колесами проселку – и на обочине придорожным столбиком возник сидящий Томка. Увидел меня, стервец, радостно залаял, развернулся и снова ускакал. Господи, на все воля твоя! Куда его опять понесло?!

Спустя еще пять минут я заподозрила, что у моей собаки острый приступ ностальгии: как выяснилось, бежали мы по тому же маршруту, по которому ежевечерне следовали пару лет назад, в моей прежней жизни. «Большой променад» протяженностью в восемь километров начинался и заканчивался у ворот трехэтажного кирпичного дома, в котором раньше жили и я, и мой бывший супруг, и Томка с Тохой, а теперь обретался только мой бывшенький, впрочем, уже не один, а с новым семейством. В свежеукомплектованном семействе были молодая жена, двое разнополых младенцев и никаких тебе четвероногих: в качестве братьев меньших бывшенький завел золотых рыбок. Рыбки ели много меньше, чем кот и собака, не делали луж на полу и куч на газоне, не царапали дорогие обои, не раскачивались на занавесках, не подкладывали в хозяйские тапки задушенных мышей и дохлых тараканов, не жрали молодые деревья, сидели себе в аквариуме и не гавкали!

– Том, вернись, нас там не ждут! – громко прошептала я псу, с разбегу толкающему закрытую металлическую калитку вскинутыми в прыжке передними лапами.

Калитка грохотала, металл прогибался, и на дикий шум в любой момент могла выскочить новая хозяйка особняка, а уж ей-то наверняка не понравилось бы мое присутствие вблизи ареала обитания семейства бывшенького! Нарываться на скандал мне не хотелось.

– Томка, отойди от забора!

Удивительное дело, на этот раз норовистый пес меня послушался, отпрянул от калитки и скрылся за углом. Стараясь не шуметь, чтобы, не дай бог, не привлечь внимания новой хозяйки, я пробежала десять метров вдоль фасада особняка, свернула за угол и успела увидеть пушистый собачий хвост, втягивающийся в дырку под забором.

– Вот дьявольщина!

Деваться было некуда: я понимала, что вредоносное животное само по себе назад не повернет. Хочешь не хочешь, а придется ползти следом и осуществлять мобилизующий пинок.

Дыра под металлическим забором оказалась мелкой: промоина в глинистой почве, разрытая собакой – не исключено, что именно моей.

Обреченно вздохнув, я легла на живот, зажмурилась и сунула голову в черное отверстие, как дрессировщик в львиную пасть. Голова пролезла без проблем, руки и плечи тоже – слава богу, я не Шварценеггер, но потом я все-таки застряла, потому что одолженная мне Иркой теплая стеганая куртка пятьдесят четвертого размера плотно закупорила отверстие.

– Это все потому, что кто-то слишком много ест! – сердито сказала я сама себе, и злость придала мне сил: я рванулась, ткань протестующе затрещала, и забор остался позади.

– Том! Том, ты где? – громким шепотом позвала я, озираясь. – Свин в образе собачьем…

Фонарь на фасаде дома почему-то не горел. Наверное, бывшенький электричество экономит, ехидно подумала я. Во дворе было темным-темно, а мне, как незаконному мигранту, тьма египетская оказалась только на руку. Впрочем, у самой стены на бетон ложилась горизонтальная полоса света из узкого длинного окна цокольного этажа. Там бильярдная, вспомнила я.

В теплом золотом сиянии, уткнувшись носом в оконное стекло, уже сидел мой Томка. Склонив голову набок, он с большим интересом смотрел в помещение. Плохо дело, если его заметят – нам уже не удастся удалиться потихоньку!

– Том! Лежать! – скомандовала я, укладываясь наземь и по-пластунски подползая к собаке.

Схвачу поганца за ошейник, пристегну поводок и поволоку к забору. Правда, он наверняка будет сопротивляться…

Тут из бильярдной донесся громкий звук, похожий на выстрел. Пес насторожился и негромко гавкнул.

– Цыц, животное, – сказала я, прислушиваясь.

Внизу кто-то негромко напевал, талантливо перевирая популярную мелодию. Гм, какая знакомая певческая манера! Что такое?

Подобно Томке я ткнулась носом в стекло, заглянула в ярко освещенную бильярдную, ахнула и заколотила по оконной раме, уже не думая, что кто-то может меня услышать.

– Кыся! – с радостным удивлением сказал Колян, не без труда разглядев меня в ночи за окном. – Что ты тут делаешь?

– Это я у тебя спросить должна, – огрызнулась я, продолжая сотрясать раму. Нет, замурована!

– Спускайся, поиграем! – оживленно улыбающийся Колян постучал по стеклу поднятым кием.

– Ага, поиграем. На нервах! – буркнула я, поднимаясь с коленок и вздыхая: опять мне ползти под забором!

– Томка, за мной! – велела я, отступая к ограде.

Пес не тронулся с места.

– Ладно, тогда сиди тут, – переменила я решение. – Карауль Коляна, никого к нему не подпускай. Если вдруг бывшенький появится – откуси ему руку или ногу, хотя нет, уж лучше голову откуси, раз думать ею совсем не умеет. Я вернусь через минуту.

Интересно, сохранила ли Ирка со старых времен запасные ключи от моего прежнего дома? Если нет, клянусь, я разобью окно!

– Бедненькая моя девочка, кошечка-дорогушечка, – запричитала Люся, подхватив на руки трепещущую лупоглазую Маргариту Сильфиду. – Что с тобой сделал этот идиот?

– Ничего с ней не произошло, – мрачно сказал Сева, привычно проглотив оскорбление. Он раздраженно сбросил куртку, сунул ноги в шлепанцы и, посмотрев на себя в зеркало, брезгливо стряхнул с брючины клок белого пуха. – Не далась она этому персу, дурища лысая!

Люся опустила кошку на пол и всплеснула руками:

– Идиот! Ты что, с ума сошел?! Персидского кота можно повязать только с персидской кошкой!

– Ну, этот Клавдий или как его там, он был не расист! – хмыкнул Пончик, проходя мимо жены в кухню. – Они мне в машине такие гонки по вертикали устроили, я едва в дерево не въехал!

– Дурак ты, Сева! – закатила глаза Люся. – Персидские котята большеголовые, кошка другой породы может просто не разродиться! Что, кушать хочешь, солнышко мое?

– Хочу, – сказал Пончик, усаживаясь за стол.

– Я не тебя, я Марго спрашиваю, – отмахнулась от него Люся. – Девочка моя, рыбку будешь?

– Девочка моя, – передразнил Пончик. – Твоя девочка отшила мальчика! А он, между прочим, богатенький женишок!

– Ну и что? – Люся мелко нарезала филе минтая, положила в кошачью миску. – Думаешь, он будет платить алименты?

– Люся, – нарочито спокойно сказал Сева, сглотнув слюнки при виде минтая. – Ты же знаешь, этот кот наследник только потому, что именно он последний дееспособный отпрыск своего американского предка. Подумай немного своей обесцвеченной головой, кто, по-твоему, будет последним отпрыском, если этот чертов Клавдий станет отцом?

Люся задумчиво подергала вытравленный локон.

– Нет, Сева, ты все-таки идиот! – постановила она. – Котенок-то должен быть чистопородный, персидский, шиншилла серебристая! А ты ему Марго подсовываешь!

Супруги внимательно посмотрели друг на друга.

– Так в чем дело? Доставай свои талмуды, – отчего-то шепотом сказал Сева. – Поройся в записях и найди нам подходящую персиянку!

И он фальшиво, но с энтузиазмом запел:

– И за бо-орт ее бросает в набежавшую волну!

Ирка приоткрыла дверь, взглянула на Томку, ахнула и попыталась спихнуть пса с крыльца:

– Томка! Ты грязный как собака!

– А кто же он, по-твоему? Бегемот? – ворчливо спросила я, материализуясь у крыльца следом за Томкой, который все же побежал за мной.

Ирка посмотрела на меня и поперхнулась:

– Ленка! Ты грязная, как… как…

– Как Томка, – оборвала ее я. – Ну, вот что, дорогая, о чистоте и гигиене мы поговорим после! А сейчас признавайся, у тебя сохранились мои старые ключи от дома?

– Никаких ключей я тебе не дам, и не надейся, – сурово насупилась Ирка. – Ишь, ключи ей! Да тебя в таком виде не то что в дом, даже в собачью конуру впускать нельзя!

– Гав! – вызывающе сказал Томка.

– Тебя тоже, – окоротила его Ирка.

– Уф-ф! – Я устало присела на ступеньку. – Честное слово, только твоих нравоучений мне нынче не хватало! Ну и денек выдался! Скукота, можно сказать! Ну что такого? С утра меня давили автомобилем, потом усыпляли хлороформом, похищали, держали взаперти в кладовке, десантировали с пятого этажа, дважды обокрали…

– А это еще когда? – встряла несносная Ирка.

– Как когда? Кота украли – раз, мужа похитили – два! Везет ну прямо как рыжей!

– С чего ты взяла, что его похитили? – Ирка присела рядом. – Может, он зашел к кому-нибудь в гости и там задержался? Или заблудился?

– Ага, заблудился – в трех соснах! – язвительно хмыкнула я. – Говорю тебе, его похитили, и знаешь кто?

– Кто?

– Бывшенький! – Я с размаху ударила ладонью по ступеньке, в воздух взвился клуб пыли, Томка чихнул.

– Будь здоров, – машинально откликнулась Ирка и надолго затихла.

– Ну, чего молчишь? – не выдержала я.

– Ни фига себе! – покрутив головой, потрясенно сказала подруга. – Твой бывшенький похитил Коляна! Зачем, почему? Ему что, больше некого было похитить? Слушай, а может, он ориентацию поменял?

– Лучше спроси, как он вообще с Коляном справился, такой задохлик? – в свою очередь удивилась я.

– Слушай… – Ирка испуганно ахнула и понизила голос. – А может, Колян тоже поменял ориентацию?

– Исключено, – уверенно ответила я, – еще утром был убежденным гетеросексуалом!

– А ты проверяла?

– Дважды!

– Уважаю, – завистливо сказала Ирка и тихонько вздохнула.

Мы замолчали и как раз вовремя: где-то в глубине дома настойчиво зазвонил телефон.

– Ты подойдешь? – я покосилась на Ирку.

– Это тебя, – не трогаясь с места, отозвалась она. Глаза у нее были мечтательно прищурены.

– Откуда ты знаешь, что меня? – удивилась я.

– Это же твой сотовый, балда!

– Точно! – Я вскочила, прыгнула к двери и застыла на одной ноге. – Минуточку! Мой сотовый разрядился еще при первом похищении!

– Ну да, а я поставила его на зарядку, – кивнула подруга.

– Ага. – Я дернулась и снова замерла: звонок прекратился.

– Да ладно, кому нужно, тот перезвонит, – философски заметила Ирка. – Не дергайся.

– Не буду, – согласилась я.

Тут телефон снова зазвонил, мы обе подскочили, но Ирка в последний момент выразительно посмотрела на мои серые колени, оттолкнула меня от двери и побежала за аппаратом сама.

– Разве мы такие уж грязные? – обиженно спросила я Томку. Пес покрутил головой, зевнул и улегся под крыльцом.

– На, держи! – вернулась запыхавшаяся Ирка, сунула мне в руку телефонную трубку.

– Да? – произнесла я. – Слушаю…

– Ваш муж похищен, – зловещим шепотом сообщил мужской голос. – Сидите и слушайте! Если хотите получить его целым и невредимым, выполните наши условия.

– А какие условия?

– Для начала проверьте свою электронную почту. Там все инструкции. Выполните их неукоснительно.

– Ну? Что там? – Ирка взволнованно приплясывала рядом.

– Так и есть. – Я отдала ей трубку и начала раздеваться. – Это был бывшенький, чего-то от меня хочет в обмен на Коляна. Шепотом говорил, думал, я его не узнаю. Как же!

– Минуточку, ты зачем джинсы снимаешь? – с подозрением спросила Ирка. – Тоже решила сменить ориентацию?

– Ага, с горя, – поддакнула я, складывая вещи аккуратной стопочкой. – Ну, чего ты встала как вкопанная? Я уже все грязное с себя сняла, теперь-то ты впустишь меня в дом или нет?

– А зачем тебе в дом? – Ирка не сдавала позиций.

– Ящики твои потрошить, вот зачем! У тебя где-то должны были остаться мои ключи от особняка!

– Это же незаконно, воровать котов! – веско заметил Вован, едва успевший расстаться с участковым, делая совершенно непроницаемое лицо. – А я с милицией дела иметь не хочу!

Впрочем, он лукавил. Вован уже знал, что на предложение квартиранта оказать тому некую оригинальную услугу согласится, потому как отказаться от легких денег никак не мог, просто считал правильным немного поломаться. А заодно и поторговаться, конечно.

– Я вам хорошо заплачу, – напомнил Быков, нервно похрустывая заплесневелым сухариком: ничего другого в кухне отыскать не удалось. Сырые сосиски с кетчупом Вован съел сам, дожидаясь, пока закончится разбирательство в отделении милиции.

– Половину вперед, – заявил Вован, хитро улыбаясь. – И деньги останутся у меня независимо от результата операции.

– Идет, – устало согласился Петруша.

Вован немедленно протянул ладонь. Быков недовольно крякнул, достал из кармана бумажник и одну за другой положил в протянутую руку четыре сотенные бумажки.

– Остальные деньги – в обмен на кота, – напомнил он.

Вован моментально спрятал хрустящие купюры в карман и сразу же заметно повеселел.

– А теперь к делу, – сменив тон, с нажимом произнес Петруша. – Вы в кошках разбираетесь?

– А чего в них разбираться? – искренне удивился Вован. – Кошка – она и есть кошка: зверь на четырех ногах, с хвостом и усами!

– Сами с усами! – угрюмо буркнул Петруша, который сам недавно «подковался» в кошачьем вопросе. – Кошки, между прочим, разные бывают: сибирские, ангорские, сиамские, персидские, шотландские вислоухие… Бывают даже лысые и бесхвостые!

– Долго, что ли, уши ей надрать, побрить и хвост отрубить? – пожал плечами Вован.

Петр Петрович возбужденно хрустнул сухарем.

– Не надо ничего рубить! Этот кот нужен мне целым и невредимым! Но только этот, за любого другого я и гроша бы ломаного не дал. Так что не вздумайте меня обмануть!

Вован заметно погрустнел: мысль подсунуть нанимателю первого попавшегося уличного Ваську его и впрямь посещала.

– А что делать, если в этом доме не один кот? – почесав в затылке, резонно спросил он. – Знаете, бывают такие странные люди, которые заводят полный дом зверья. Котов, собак, хомяков всяких. Даже удавов! Так я спрашиваю вас, если там будет несколько котов, мне любого брать или всех сразу? Я, конечно, могу вынести и весь зверинец, но тогда платите за каждую голову отдельно. Хотя как оптовому заказчику можно сделать скидку…

Петруша Быков досадливо поморщился и снова полез в бумажник. Вован, вытянув шею, с надеждой отследил процесс и разочарованно вздохнул: увидел, что на сей раз Быков достает из портмоне не деньги, а цветной ламинированный календарик.

– Вот, это он, – календарик перешел из рук в руки.

Вован внимательно посмотрел на фото пушистого белого кота в зарослях голубых и лиловых цветов, кивнул, потом перевернул календарик картинкой вниз и в свою очередь, сменив тон, деловито сказал:

– А теперь давайте уточним сроки…

Мы с Иркой и Томкой подошли к калитке дома бывшенького, гремя тяжелой связкой из дюжины ключей, обнаруженных в Иркиных закромах. На самом деле ключей у нее оказалось гораздо больше, но основную часть она сумела опознать как собственные. Как выглядели ключи от дома бывшенького, я за три года забыла, поэтому пришлось тащить с собой все неликвиды в надежде, что среди них обнаружатся искомые.

– Калитку открывать не будем, – решила я. – Это лишние усилия и потеря времени. Там, за углом, под забором есть превосходный лаз, открытый, как демократические выборы.

– Ты как хочешь, – не согласилась Ирка, – а я в него не полезу. Ты думаешь, я червяк?

– Я не думаю, что ты червяк. Я думаю, ты граф Монте-Кристо, – льстиво сказала я. – Где твой авантюризм? Посмотри, какой превосходный подкоп! Право, грех не залезть!

– Не буду спорить, подкоп роскошный, – согласилась подруга, – но я в нем застряну.

– Может, и нет, – не согласилась я.

В лице и – главное – в теле Ирки я имела могучую поддержку, терять которую не хотелось.

– Точно застряну, – уперлась она.

Я внимательно посмотрела на нее.

– А-ну, сними свою куртку… Теперь свитер сними… И майку тоже…

– Пожалуйста! Весь вечер – бесплатный стриптиз! – съязвила подруга, послушно разоблачаясь.

– Ладно, ты права, – неохотно сдалась я. – Действительно не пролезешь. Застрянешь, вытаскивай тебя потом… Ладно, оставайся снаружи, сиди тут в засаде, будешь моим стратегическим резервом. Давай мне ключи, мы с Томкой сами пойдем.

– Я буду караулить, – сказала неунывающая Ирка. – Никто не подкрадется к вам незамеченным! Но пасаран!

Я уже привычно нырнула в подкоп, проковыляла по неухоженному кочковатому газону, в темноте рискуя свалиться и сломать себе шею. Ощупью взобралась на высокое заднее крыльцо дома и, посветив себе крошечным фонариком, очень удачно пристроенным на связку в качестве брелка, потыкала в железную дверь самым большим ключом. О чудо! Он легко повернулся в замке, дверь со скрипом отворилась, я крадучись вошла в дом и прислушалась. Если не считать раздающегося в отдалении стука бильярдных шаров, всюду тихо, темно, а час-то еще не поздний…

– По-моему, никого нет дома, – шепотом сообщила я Томке, одновременно прикрывая дверь перед его носом: бывшенький, конечно, подложил мне свинью, но отомстить ему, запустив в дом мое торнадо в образе собачьем, – это уж чересчур! Томас, дай ему волю, разнесет этот семейный очаг по камушку!

Дверь закрылась, сразу стало еще темнее, но фонарик кое-как выручал, а расположение комнат я знала наизусть.

Я прошла через кухню в холл, спустилась по лестнице на один этаж вниз и в растерянности остановилась: вот это фокус! Три года не прошли бесследно: бывшенький наконец-то поставил дверь в бильярдную! Такого ключа у меня точно нет!

Я автоматически подергала псевдобронзовую дверную ручку: так и есть, заперто.

– Кыся, ты там? – возвысив голос, позвала я.

– Кыся, я тут! – с готовностью отозвался Колян. – Ты не откроешь эту дверь? Я по тебе соскучился и есть хочу!

Я нагнулась, рассматривая дверной замок, и просветлела: ерунда, не замок даже, так, несерьезная английская защелка, которую можно без труда высадить плечом.

– Еще немного – и это войдет у меня в привычку, – вполголоса заметила я сама себе, машинально потирая плечо, уже пострадавшее в столкновении с дверью кладовки.

«Впрочем, что это все я да я? Пожалуй, хватит с меня одной выбитой двери на сегодня, не буду жадничать!»

– Колюша, солнышко мое! – нежно позвала я. – Подойди поближе, послушай, что я тебе скажу! Тут в двери замочек слабенький, может, ты нажмешь со своей стороны? Ты сильный, у тебя получится.

– Отойди подальше, – с готовностью откликнулся польщенный муж.

Ба-бах! В следующее мгновение дверь с грохотом рухнула на пол и проехала вперед, неся на себе распростертого Коляна. Просто серфинг какой-то! В последний момент я успела отпрыгнуть подальше в глубь коридора, чувствительно впечатавшись спиной в дверь подземного гаража. В воздухе белой вуалью повисла известковая пыль.

– Давно к моим ногам никто так не бросался, – оглушительно чихнув, заметила я.

– Кыся! – радостно завопил Колян, раскрывая мне объятия.

Я отважно прорвалась сквозь густую пылевую завесу и с разбегу кинулась ему на шею.

– Как хорошо, что ты пришла! – оживленно сказал любящий муж, увлекая меня назад, в места своего заточения. – У тебя есть минутка? Хочу показать тебе, какому красивому удару я научился!

– Я тебе сейчас покажу удары, – зашипела я, враз размыкая объятия. – Вот придем домой, я тебе такие удары покажу! Красивые! Болезненные! Да я из тебя отбивную сделаю!

– Вот, кстати, а что у нас на ужин? – встрепенулся Колян.

– Это ты у Ирки спросишь, – проворчала я, подталкивая его в могучую спину в направлении лестницы. – Сегодня мы все ужинаем у нее.

– Все? – заинтересовался Колян.

– Не останавливайся, пожалуйста, мы спешим. – Я подпихнула его коленом. – Да, все: ты, я и Тоха.

– А в честь чего общий сбор? – Колян послушно топал к выходу.

– В честь нашей встречи, мадам! – Я вывела мужа на крыльцо, прикрыла дверь и аккуратно закрыла ее на замок: не приведи бог, после нас вломится какой-нибудь грабитель.

– Господи! – Колян ахнул, принимая на грудь прянувшего из темноты Томку. – Аленка, уж не Том ли это? Точно, он! Откуда он здесь? Хорошая собака, хорошая, слезь с меня, зараза!

– Заразы, цыц! Всем сидеть, тьфу, стоять, или нет, лучше сразу бежать! Прямо по газону в дырку, – я вкратце сообщила Коляну маршрут, – Томка тебе покажет дорогу.

– По газону в дырку? – живо заинтересовался Колян. – Мы что, будем играть в гольф?

Вот ведь любитель спортивных игр!

– Нет, в казаки-разбойники! – рявкнула я, теряя терпение.

Ведомые Томкой, один за другим мы проползли под забором, Ирка встречала нас на выходе, вслух считая по головам:

– Один, два, три!

– Морская фигура, замри! – весело откликнулся Колян.

Они дружно захохотали густыми голосами, приветственно хлопая друг друга по широким спинам.

– Весельчаки, – мрачно сказала я, тщетно пытаясь отряхнуть грязь с колен. Кубанский чернозем привнес авангардные мотивы в традиционную окраску моих джинсов. – Затейники! Игрища они тут учиняют! Хохочут! Смешно им, видите ли! Радостно! А некоторые из нас, между прочим, уже с ног валятся! Некоторые устали как собаки!

Тут я покосилась на Томку, который возбужденно скакал рядом, совершенно не утомленный. Ну да, с чего ему было уставать, у него же ежедневный норматив – восемь километров…

Враз посерьезнев, заботливый Колян мгновенно подхватил меня на руки и бегом понес к Иркиному дому.

– Куда помчались? – крикнула вслед нам отставшая подруга. – Все равно в дом не попадете, у вас ключей нет!

– Ошибаешься! Ключей у нас – как грязи! – напомнила я, выразительно потрясая связкой.

– Да и грязи у вас немало, – озабоченно вспомнила Ирка и прибавила ходу, чтобы успеть устроить на входе в дом санитарный пост.

– Вот! – торжествующе сказала Люся Панчукова, опуская на середину кухонного стола большую плетеную корзину. Стол слегка покачнулся, на пол скатилось большое красное яблоко.

– Это что? – проводив взглядом яблоко, которое он собирался скушать, опасливо спросил Сева.

С места он не тронулся. Люся была страстной кошатницей, но периодически возгоралась любовью и к более экзотическим тварям. Сева еще не забыл, как однажды она без предупреждения поселила в нижнем отделении мебельной стенки маленького удавчика. Молодую растущую анаконду удалось депортировать только после того, как она несанкционированно позавтракала семейством пушистых хомячков. Самому Севе вполне хватало экзотики в виде лысой кошки Маргариты Сильфиды.

– Это Зизи, – с гордостью объявила Люся.

– А этот Зизи – он кто? – поджимая на всякий случай ноги, напрямик спросил подозрительный Сева.

– Она. Это девочка.

– Девочка чего? В смысле, чья? – упорствовал Пончик.

– Теперь наша. – Люся склонилась над корзиной, мясистой спиной закрыв ее от глаз мужа, и заворковала: – Ах ты, маленькая моя, хорошенькая, девочка, Зизичка, зайка…

– Заяц – это еще куда ни шло, – рассудительно заметил Сева, позволяя себе расслабиться. Он поднял с пола яблоко, вытер его о скатерть и с хрустом надкусил. – Заяц – он хотя бы съедобный. Опять же, из него шапку можно сделать, если тебе норковая надоела. Хотя зачем нам живой заяц – не понимаю. Люська! Слышь, ты что, в самом деле крольчиху в дом приволокла?!

– Сам ты кролик, – беззлобно отозвалась Люся, двумя руками вытаскивая из корзины большой ком белого меха. Ком вяло пискнул и обнаружил розовую пасть и огромные зеленые глаза. – Зизичка – кошечка, шиншиллка чистопородная, персиянка, невестушка…

– Невеста? – повторил сообразительный Сева, светлея лицом. – И что, хорошая партия?

– Самая лучшая, – заверила Люся.

Разом подобрев, Пончик положил яблочный огрызок, вытер руки, встал и взял в ладони помятую кошачью морду. Он потискал пушистые щеки и даже поцеловал безразличное животное в розовую пуговку носа.

Остаток дня Сева радостно насвистывал марш Мендельсона.

– Это ты? Привет. Зачем пришел? – капитан Филимонов неохотно впустил Ваню в свою однокомнатную квартиру.

– Дело есть. А что, Лизка не у тебя? – Ваня бесцеремонно заглянул в кухню, потом в ванную.

Филимонов вздохнул, сдерживая готовые сорваться с губ ругательства.

Бурный роман со знойной красоткой Лизой Сиротенко, помимо массы приятных эмоций и физических ощущений, привнес в жизнь капитана и множество огорчений. Одним из них была необходимость скрывать близкие отношения с Лизой от ее мамы, сделавшейся с годами яростной ревнительницей морали и нравственности. Филимонов справедливо полагал, что Маруся Сиротенко, если ей станет известно о роли капитана в личной жизни Лизы, силой, шантажом и угрозами принудит потерявшего бдительность кавалера жениться на дочурке безоговорочно и безотлагательно. В принципе, капитан ничего не имел против брачных уз и Лизавета ему очень нравилась, но спешить не хотелось. Большую часть дня, а иногда и ночи, капитан Филимонов вынужден был отдавать службе, поэтому остатками времени ему хотелось распоряжаться самолично, а не по указке жены и тещи. Не хватало еще по воскресеньям пахать на Марусином садово-огородном участке!

– Похоже, Серега, я его вычислил, – торжественно объявил Ваня, опускаясь на скрипучий диван.

– Кого ты вычислил? – вяло поинтересовался капитан, вынужденный периодически выслушивать бредни малолетнего придурка и даже посильно помогать ему. Ваня, полагающий, что для защиты государственных интересов все средства хороши, время от времени угрожал предать огласке отношения Лизы и Филимонова.

– Как кого? – Ваня обиделся. – Шпиона!

Не сдержавшись, капитан издал долгий протяжный стон. Ловля разноплеменных шпионов до одури наскучила ему на боевом посту: Филимонов служил в большом сером здании на улице Войны и Мира, где, как знал каждый горожанин, помещалась грозная Контора. Вопреки Ваниным романтическим представлениям, контрразведка всегда была занятием не столько увлекательным, сколько рутинным. Во всяком случае, мчаться под свист пуль и громовые раскаты с пистолетом наголо и служебной овчаркой на поводке по неостывшему следу вражеского агента капитану не доводилось ни разу!

– Ну, рассказывай, – уныло согласился Филимонов, присаживаясь на диван рядом с Ваней.

– Только учти, в газетах и на телевидении я сам буду выступать, – предупредил тот. – Вся слава должна достаться мне. Ну а тебя пусть в звании повысят или там орден дадут…

– Так скажу: зачем мне орден, я согласен на медаль, – так же уныло отозвался Филимонов, к месту процитировав запомнившиеся строки из поэмы о Василии Теркине.

Он посмотрел на часы: до прихода Лизы оставалось сорок минут.

– Ты рассказывай, рассказывай.

– Значит, я начну с самого начала, – воодушевленно сказал Ваня, поудобнее устраиваясь на диване.

Звездный час близился, он чувствовал это со всей определенностью.

– Кыся! Зачем ты даешь коту тушенку? Тушенка котам смертельно вредна! – заглянув в кошачью миску, укоризненно сказал мне муж.

Кот вскочил на табуретку, заглянул в тарелку Коляна и, очевидно, решив, что мужьям смертельно вредны сосиски, когтистой лапой смахнул колбасное изделие на пол.

– Тушенка – это холестерин и канцерогены, – не заметив разбоя, фальшиво-заботливо продолжал вещать Колян. – Ты же не хочешь, чтобы наш котик заработал атеросклероз? Дай ему лучше обезжиренного молочка!

Из-под стола донеслось торопливое чавканье: Тоха, давясь, зарабатывал атеросклероз.

Зазвонил телефон. Я мельком глянула во двор: темно, ничего не видно, где там Ирка с биноклем? Если это ей звонят, скажу, что ее нет дома. Хотя нет, это же мой сотовый!

– Так что с тушенкой? – напомнил Колян.

Я молча открыла холодильник, достала банку с остатками тушенки и с грохотом поставила ее на стол. Над банкой моментально нависли две одинаково озабоченные морды: мужняя и кошачья.

– Брысь, – беззлобно сказал Колян, присаживаясь на край табуретки и задом тесня упирающегося кота.

Передними лапами Тоха цеплялся за сиденье табурета, а задние сползали все ниже, пока не очутились на полу. Со стороны казалось, что кот нежно обнимает табуретку, на которой сидит его хозяин, – скульптурная группа наподобие памятника дедушке Крылову.

Телефон все звонил.

Уже закипая, я подняла с пола обгрызенную сосиску, перенесла ее в Тохину миску. Потом подняла с пола кота (девять кило живого веса) и перенесла к миске его.

– В-ва? – с набитым ртом вопросительно произнес Колян, обрывая телефонную трель.

– Здравствуйте, – вежливо сказала трубка. – Елена Ивановна?

– Вам Кысю? – вежливо отозвался Колян. – Сейчас! Кыся, тебя!

– Мяу! – раздраженно сказала я. – В смысле, алло!

– З-здравствуйте, – с запинкой, но все еще вежливо сказала трубка. – Елена Ивановна?

– Уи, – отчего-то по-французски откликнулась я, полотенцем смахивая на пол взлетающего на стол кота.

– Уи-уи! – поросенком завизжал Колян, вытряхивая в свою тарелку свиную тушенку.

Трубка замолчала.

– Я, я Елена Ивановна. В чем, собственно, дело?

– Вас беспокоят из благотворительного фонда «Авось». Скажите, у вас живет персидский кот, зарегистрированный в городском клубе любителей кошек под именем Клавдий?

– Живет и процветает, – ответила я. – Но к телефону подойти не сможет, уж извините!

Погрузив морду в миску, Тоха шумно лакал молоко. Капли висли на его усах и бровях.

– Почему не сможет? – встревожилась трубка. – Он нездоров?

– Спрашивают, здоров ли Тоха, – пояснила я Коляну.

Мы одновременно поглядели на кота. Прикончив молоко, он тяжело поднялся. Потягиваясь, присел сначала на передние лапы, потом на задние. Отошел от миски на пару шагов и бухнулся на бок.

– Гипертонический криз? – приподняв бровь и перестав жевать, предположил Колян.

– Голодный обморок! – Трубка взволнованно заквакала.

– Здоров, как коров, – сказала я.

И насторожилась: проказливо косясь на вольготно развалившегося кота, Колян потянулся к бутылке с газировкой, энергично потряс ее и открутил крышку. Со страшным шипением бутылка плюнула в потолок кипящей зеленой водой. Кот в панике подскочил и на согнутых лапах стремительно вынесся из кухни. На повороте его занесло, когти заскрежетали по паркету, с грохотом повалилась обувь в прихожей. Тоха юзом влетел в ближайшую комнату и спрятался под диваном. Колян светло и радостно улыбнулся.

Я швырнула в мужа кухонное полотенце, безмолвно требуя истребления газированной лужи.

Трубка квакнула вопросительно.

– Извините, – сказала я. – Мы тут веселимся, кто во что горазд. Если у вас что-то срочное, говорите, пожалуйста, быстрее – это сотовый. Или перезвоните мне завтра на работу, запишите номер…

– Кыся, а кто это был? – спросил внимательно слушавший муж, когда я положила трубку.

– Какой-то благотворительный фонд.

– А что этому фонду нужно?

– Понятия не имею, – сказала я. – Представляешь, забыла спросить! Впрочем, я так поняла, что звонили не нам, а Тохе…

– Ох и распустили же мы кота, – неодобрительно покачал головой муж. – Сначала он ест нашу еду и спит на нашей постели, потом начинает болтать по нашему телефону, а однажды мы спросим себя: «Кто в доме хозяин?» – и в ответ услышим наглое «Мяу»! Вот, ты слышишь? – Я прислушалась, но услышала не наглое «мяу», а торопливый стук: Ирка со двора барабанила в оконное стекло.

– Едет, зараза, – злорадно сказала я. – Колюша, пошли!

Коробку для операции «Возмездие» мы приготовили заранее: большая, картонная, некогда служившая вместилищем для телевизора «Сони», она зачем-то хранилась у Ирки в гараже. Вышвырнув на помойку обнаруженные внутри куски пенопласта, мы установили коробку посреди дороги на подъезде к дому бывшенького – с таким расчетом, чтобы объехать преграду, не зацепив ее, было невозможно.

– А если он не выйдет из машины? – шепотом спросила Ирка, рассматривая в бинокль подступы к нашему заградительному сооружению. – Просто собьет коробку и дальше поедет?

– Да нет же, он обязательно выйдет, – уверенно сказала я. – Сашок рисковать не станет.

Из-за поворота в конце квартала показался автомобиль, цвет и марку в темноте невооруженным глазом разобрать было невозможно, но вооруженная биноклем Ирка подтвердила:

– «Вольво».

– Приготовьтесь, – негромко скомандовала я.

Колян и Ирка натянули на лица черные капроновые чулки и стали похожи на двух огромных негров с приплюснутыми носами.

– Вэлкам ту Гарлем, – не сдержавшись, хихикнула я.

– Тихо! – шикнул на меня муж.

«Вольво» подполз к коробке на дороге и неуверенно остановился. Минутная пауза. Не глуша мотора, Сашок открыл дверцу, выбрался из машины и подошел к препятствию.

– Боится, что там бомба? – предположил Колян.

Сашок внимательно оглядел коробку, не прикасаясь к ней, потом попятился, подобрал на обочине какую-то палку и осторожно пошевелил ею темный куб. Пустая тара легко покачнулась.

– Пошли! – дала я отмашку Ирке и Коляну, и группа захвата стремительно стартовала.

Сашок услышал, как затрещали кусты, но, поглощенный мыслями о подозрительном препятствии, не успел сориентироваться. Он повернулся, чтобы бежать к машине, но тут два огромных уродливых негра выскочили из придорожной канавы и повисли у него на плечах.

– Кто? Что? – вякнул Сашок.

Безмолвные арапы ловко скрутили ему руки и ноги, проворно залепили рот пластырем и бесцеремонно затолкали в ту самую пустую коробку. Ничего не видя и не имея возможности позвать на помощь, насмерть перепуганный Сашок услышал шум подъезжающего автомобиля, а потом его подхватили и вместе с коробкой опустили в багажник. Не закроется, машинально подумал Сашок, и оказался прав: огромная коробка не позволила опустить крышку багажника, однако гангстеров это нисколько не смутило. Машина рывком тронулась с места и покатила по проселку, виляя из стороны в сторону.

– Знаете, а ведь я впервые сижу за рулем иномарки, – радостно сообщила я своим фальшивым афроамериканцам. – В мое время у бывшенького был обыкновенный сорок первый «Москвич», но он и на нем мне ездить не давал, жадина-говядина!

– Скотина, – согласился Колян.

– Давай петляй почаще, – велела Ирка. – Пусть он подумает, что мы везем его далеко, и как следует напугается.

– Поедем, красо-отка, кататься, – фальшиво запел Колян. – А что? Бензина, я смотрю, у нас полно…

– Бензина полно, а времени мало. Полчасика покатаемся, и ладно, – не согласилась Ирка, мельком глянув на часы. – Напоминаю: кто как, а я-то еще не ужинала.

Я нажала на газ, и машина весело запрыгала по колдобинам.

– А хорошо, должно быть, сейчас в багажнике! – мечтательно сказал Колян, одновременно осмотрительно пристегивая ремень безопасности. – Ветер странствий, пыль дорог…

– Запах бензина, – подхватила Ирка, упираясь в стенки салона растопыренными руками.

Я зловеще усмехнулась, еще прибавила газу, и крышка багажника ритмично застучала по коробке.

– Долбит стерео, – восторженно сказал Колян.

– Да, долбит его там что надо, – оглянувшись, согласилась Ирка.

– За что боролся, на то и напоролся, – мстительно заявила я, закладывая крутой вираж и не отрывая взгляда от дороги, высвечиваемой фарами скачущего авто в режиме стробоскопа: найду булыжник покрупнее – пущу его под колесо! Эх, прокачу негодяя!

– А вот я тебя, Кыся, никогда не обижу! – схватившись за ручку на двери и опасливо поглядывая на меня, объявил Колян.

– И п-правильно, – заикаясь, одобрила подпрыгивающая на сиденье Ирка. – Ц-целее будешь!

Вован отпустил машину за квартал от дома и деловито направился в сторону, противоположную нужной. Когда огни такси скрылись из виду, он круто повернулся, под ближайшим уличным фонарем еще раз внимательно изучил начертанный Быковым план, сориентировался на местности и зашагал к искомому дому, сутулясь, чтобы меньше бросаться в глаза. Впрочем, смотреть на топающего по ночной улице Вована было абсолютно некому, потому что в третьем часу ночи все нормальные граждане мирно спали.

Вован подошел к трехэтажному дому на отшибе, рассмотрел на боку его номер, сам себе одобрительно кивнул и вошел в первый подъезд, оказавшийся при ближайшем рассмотрении третьим.

– Перелет, – пробормотал Вован, выходя из этого подъезда и направляясь в другой.

Он рассчитывал сориентироваться по номерам на почтовых ящиках, но обманулся: ящик в подъезде был только один, и вместо номера на нем красовалось выведенное масляной краской непечатное слово из трех букв.

– Все ясно, – подбодрил себя Вован и произвел логическое умозаключение. – Это квартира номер три!

Он поднялся на второй этаж и растерянно замер. Лунного света, льющегося из разбитого окна на лестничной пощадке, было достаточно, чтобы рассмотреть цифру «пять» на средней двери, но дверь слева украшал только выцветший ромбик от снятой таблички с номером, а основательная с виду металлическая дверь справа мутно поблескивала «глазком», оставаясь непронумерованной. Матерных слов тоже нигде не было видно. Так где же квартира номер шесть?

– Должно быть, эта, – неуверенно проворчал себе под нос Вован, подходя к солидной сейфовой двери. По его мнению, дорогущий персидский кот должен был жить в соответствующем интерьере.

Вован приложил ухо к металлу и прислушался: тихо. Правильно словоохотливые бабки во дворе сказали Петруше, что хозяева уехали еще ранним вечером.

Вован вздохнул, вывернул карманы и скептически осмотрел предоставленный нанимателем инструмент: набор отмычек и стамеску. Опыта практикующего медвежатника у Вована до сих пор не было, но элементарным слесарным работам он обучился в свое время еще на школьных уроках труда, и потому согласился влезть в пустую квартиру, полагая, что сумеет если не открыть, то взломать замок. Правда, про металлическую дверь Петруша ничего ему не сказал, зато заплатил задаток.

Вован неуверенно потыкал отмычками в замок и понял, что, как взломщик, не состоялся. Однако возвращать полученные деньги и отказываться от обещанного гонорара ему решительно не хотелось: с такого заработка можно будет неделю по-царски гулять в баре отеля «Москва»!

Вован минутку подумал, спустился по лестнице во двор, обошел дом, посчитал балконы на фасаде и без труда вычислил нужный, особо приметив гостеприимно открытое окно. От места, где стоял Вован, до выступающего вперед нижнего края балкона было не больше двух с половиной метров. Вован почесал в затылке и вернулся к подъезду.

Там стояла прекрасная парковая скамейка на витых чугунных ногах.

– И-эх! – крякнув, Вован приподнял один край скамьи, рывком сдернул ее с места и медленно поволок за угол, оставляя на рыхлой земле газона две глубокие борозды.

На титанический труд ушло около получаса времени. Подтащив тяжелую скамью к фасаду дома справа от нужного балкона, Вован взгромоздил ее на попа и прислонил к стене чугунными ногами наружу. Потряс конструкцию, проверяя ее на прочность, потом сбоку, чтобы не обрушить сооружение на себя, шаркая ногами по потрескавшимся блокам фундамента, забрался на верхние ножки скамьи и оттуда легко дотянулся до застекленной балконной рамы. Пятисантиметровый выступ под ней дал неверную, но все же опору дрожащим от напряжения рукам Вована. Косо растянувшись между балконом и вздыбленной скамьей, он оттолкнулся ногами, по инерции откачнулся влево, едва успел по-обезьяньи перехватить руки, огибая угол балкона, и повис прямо под открытым окном. Под ногами у него была пустота, но это не пугало, потому что в случае неудачи он упал бы в чей-то любовно ухоженный огород. Обливаясь потом и проклиная отросший за последние годы животик, Вован криво подтянулся на руках и перевалился на балкон, зацепив ногой бельевую веревку и сорвав с нее какие-то сырые тряпки. С треском пистолетных выстрелов отлетели прищепки. Вован вздрогнул, втянул голову в плечи. В темной комнате послышался шорох.

– Киса? – хриплым шепотом позвал Вован, машинально снимая с себя влажное тряпье.

– Киса? – зловещим басом повторило эхо. – Это кто тебе тут Киса? Ах ты, паскудник!

Крупная тень метнулась из глубины комнаты, внезапно озарившейся ярким электрическим светом, и обомлевший Вован узрел на переднем плане жилистого мужика в семейных трусах, а на заднем – разворошенную постель с высовывающейся из-под одеяла растрепанной женской головой.

– Пардон, – вякнул Вован, попятившись.

– Ха, пардон! – передразнил его мужик, подступая ближе. – Галантный, блин, хахаль у тебя нынче, Зойка!

– Пардон, – тупо повторил Вован, снимая с уха кружевные трусики. – Ошибся, извините…

Он уже понял, что в очередной раз прорвался в параллельный мир, где в данный момент квартира номер шесть отнюдь не пустовала. Простая мысль о том, что он элементарно ошибся, даже не пришла ему в голову.

– Счас я тебя извиню, – почти ласково сказал хозяин квартиры. – Счас я тебя так извиню…

– Паша, не надо! – пискнула женщина в постели.

– Не надо, я сам! – попросил и Вован, перегибаясь через балкон.

Сильный толчок в спину и чуть пониже катапультировал его в темноту. В лицо Вовану пахнуло свежим ночным ветром, и через мгновение он взрыл подбородком, пузом и растопыренными ладонями жирный чернозем на морковной грядке. Секундой позже рядом с ним тяжело приземлилась полуведерная эмалированная кастрюля.

– Ухожу, ухожу! – пробормотал Вован, сплюнув набившуюся в рот молодую зеленую ботву.

Он поднялся на четвереньки и прислушался: в квартире на втором этаже раздавались крики и билась посуда. Визгливый женский голос истошно призывал милицию.

– Опять в четвертой Пархоменки дерутся, – неодобрительно проворчала разбуженная баба Вера из второй квартиры, с кряхтением поднимаясь с постели. – Спи, милай, спи!

Она ласково погладила по плечу заворочавшегося внука Веньку, в слабом свете ночника заглянула в эмалированный горшок, одобрительно хмыкнула, прошаркала к окну и по деревенской привычке опорожнила ночную вазу прямо на грядку со словами:

– Морква крепче будет!

Облитый нечистотами Вован зажмурился, принюхался, утерся, беспомощно выматерился и, оскальзываясь в грязи, выбрался на асфальт. Тихие старые дворики были безлюдны, дорога – темна и пустынна, вдалеке светились редкие огоньки в окнах многоэтажек спального микрорайона, до начала работы общественного транспорта оставалось около двух часов.

– Выхожу один я на дорогу, – грустно запел Вован, топая по обочине. – Ночь темна, кремнистый путь блестит…

Милицейская машина догнала его в сотне метров от конечной остановки трамвая.

Напрягая слух, Сашок сидел в коробке, по его ощущениям, бесконечно долго. Руки и ноги у него мучительно затекли, шея болела, в пояснице стреляло, а голова гудела после многочасовой, как показалось пленнику, поездки в багажнике, под ударами тяжелой крышки. Наконец уверившись, что негритянские бандиты оставили его в покое, Сашок опасливо разогнулся, пробился сквозь картон и ничего не увидел в кромешной тьме.

– Э-э… м-м-м? – неизвестно кого позвал он сквозь пластырь.

Мычание его прозвучало гулко, из чего Сашок логически заключил, что помещение, в котором он находится, довольно велико и не загромождено предметами. Сашок энергично задвигал локтями, стремясь избавиться от пут, и, к собственному удивлению, освободился без особого труда. Первым делом он сорвал липкую повязку со рта и выругался, потом развязал ноги, прислушался: по-прежнему было тихо.

Вытянув вперед руки, он осторожно сделал несколько шагов во тьму и вскоре уперся в шершавую кирпичную стену. Ощупывая ее, медленно пошел вправо, миновал угол и вскоре добрался до грубой деревянной двери. Сашок опасливо толкнул ее – безрезультатно. Он слепо нашарил металлическую ручку, повернул ее, нажал – и дверь подалась. Сашок вышел в освещенный коридор, зажмурился, споткнулся о какое-то препятствие на полу, растянулся во весь рост, ушиб колено и застонал от боли. Потом поднял голову, огляделся и снова застонал – на этот раз от обиды и унижения: в светлом дверном проеме перед ним виднелся знакомый бильярдный стол.

– Дом, милый дом, – болезненно сморщившись, с издевкой в голосе пробормотал Сашок.

Остаток ночи он скоротал за бутылкой водки в гордом и отвратительном одиночестве. Составить ему компанию было некому, потому что любитель бильярда Колян исчез, загадочным образом пройдя сквозь двери, из которых только одна была выбита, а все прочие по-прежнему заперты.

Утро закономерно застало Сашка в плохом настроении и еще более плохом самочувствии. После вчерашнего болела голова, тряслись руки, а во рту даже после чистки зубов сохранялся противный металлический привкус. Жизнь казалась совершенно безрадостной.

Взбодрившись лошадиной дозой кофеина, Сашок привел себя в божеский вид и собрался ехать в офис: если не приглядеть за работой подчиненных, то хотя бы сорвать на ком-нибудь плохое настроение.

Он спустился в подземный гараж, и сразу же на глаза ему попалась злополучная картонная коробка. Сашок злобно пнул гофротару и помрачнел пуще прежнего: неприятные события вчерашнего вечера отнюдь не забылись, а ответы на многочисленные вопросы так и не нашлись. Особое недоумение у Сашка вызывало неспровоцированное нападение на него чернокожих амбалов. Какие негры, в самом деле, в наших-то широтах?

Сашок распахнул гаражные ворота, выгнал машину на площадку перед домом и, не глуша движок, вернулся, чтобы закрыть гараж.

– Закурить не найдется? – раздался у него над ухом ломающийся юношеский голос.

Сашок вздрогнул, обернулся и испугался пуще прежнего: на него внимательно смотрел кучерявый негритянский подросток.

– Н-не курю, – машинально отозвался Сашок, озираясь в опасении увидеть поблизости более крупных и агрессивных представителей одной с пацаненком африканской расы.

– Понятно, – так же пристально глядя ему в глаза, с какой-то особенной значительностью произнес негритенок.

Стараясь не поворачиваться к нему спиной, Сашок подергал гаражную дверь, чтобы убедиться в том, что запер ее, потом попятился, сел в машину, поспешно захлопнул дверцу и рванул с места, как на гонках.

– Господи, во что же я вляпался? – прошептал он, на скорости судорожно выкручивая руль с риском не войти в поворот.

Зловеще усмехнувшись, Ваня Сиротенко проводил взглядом удаляющуюся машину и достал из кармана карандаш и блокнот, чтобы срисовать особняк и составить план местности. Так, на всякий случай.

– Филимонов, – мимоходом заглянув в кабинет к капитану, сказал начальник отдела. – Ты, я вижу, дурью маешься? Ладно, тогда у меня для тебя заданьице найдется.

Филимонов поспешно трансформировал просторный зевок в страдальческий вздох.

До появления начальства капитан сидел за рабочим столом, лениво почесывая телефонной трубкой между лопатками. С широко раскрытым ртом и горлом, туго перехваченным собственным локтем, он здорово смахивал на удавленника, равно как и на оболтуса и бездельника, но на самом деле честно пытался думать о работе. А именно о том, есть ли какое-нибудь рациональное зерно в домыслах повернутого на поимке шпионов Лизкиного братца. По всему выходило, что Ванькины подозрения – полная бредятина, хотя чем черт не шутит…

– Вот тебе телефончик, а вот тебе адресочек, – сказал начальник, положив на филимоновский стол вырванный из блокнота исписанный листок. – С этого номерочка кто-то, живущий по этому адресу, стукнул нам об афере с экзотическим животным. Бес его знает, о каком зверье речь, заявитель, судя по голосу, старикан допотопный, не исключен коктейль из склероза с маразмом, но, сам понимаешь, сигнал поступил – нужно проверить. Дедуся наплел какую-то чушь, дежурный толком не вник, хорошо хоть отследил звонок, так что смогли определить и номер аппарата, и его координаты. Тип этот, правда, другой адресок назвал, на Гагарина, вроде именно там живут аферисты, которые вытворяют какие-то непотребства с экзотической живностью. А заявитель этот смутный в Липках проживает. Хочешь, с него начни, хочешь, сразу с животноводов этих. На твое усмотрение.

– Так мы же не занимаемся животными, – попытался возразить капитан. – Есть же специальный отдел…

– Специальный сегодня в разгоне, – ухмыльнувшись, сообщил начальник. – Ты что, не в курсе? На таможне задержали партию нелегальных крокодильчиков! В океанариум их без справок о здоровье не берут, зоопарк на ремонте, цирк уехал, так что ребята разобрали аллигаторов по домам и сидят с ними, нянчатся. Еще и получили в кассе суточные – по полтиннику на рыло для посильного прокорма рептилий! Ладно, все, разбирайся, мне с тобой некогда!

Дверь закрылась. Капитан опустил глаза, поискал на основательно заваленном макулатурой столе оставленную начальником бумажку, сразу не нашел и с укором посмотрел на издевательский рукописный плакатик, пристроенный кем-то из коллег над его рабочим местом: «Чистый стол – признак скудного ума!» Оказалось, что клетчатая бумажка с адресами и телефоном спорхнула на пол. Филимонов поднял ее, набрал номер – благо все еще держал в руке телефонную трубку, послушал короткие гудки, свидетельствующие о том, что линия занята, положил трубку на рычаг, встал из-за стола и с хрустом потянулся.

Ладно, в самом-то деле, отчего бы не прогуляться? Погода прекрасная, лето на дворе, спрашивается, зачем, как приклеенному, сидеть в пыльном кабинете, пока другие вдали от начальственных глаз на просторе собственных квартир тетешкаются с крокодильцами? Итак, куда податься – в загазованный центр, на улицу Гагарина или в милые сердцу Липки?

Филимонов раздумывал недолго. В Липках у него проживала старушка мама, к которой капитан заглядывал нечасто. А тут такая оказия! И с делом можно разобраться, и маму проведать, и домашнего супчику похлебать – как раз время обеденное!

Капитан запомнил адрес бестолкового заявителя, сунул сложенную бумажку в карман и, насвистывая, вышел из кабинета.

Нужный дом оказался пятиэтажной «хрущобой» в тихом зеленом дворике в Липках. Филимонов поднялся на второй этаж, остановился у двери с номером 27 и внимательно ее рассмотрел.

Дверь была аккуратненькая, обитая красным дерматином с медными кнопками. Кнопки весело блестели, светло сиял прозрачный «глазок», пуговка звонка, желтая на белом, как миниатюрная яичница-глазунья, словно подмигивала капитану. Филимонов позвонил, склонил голову набок и прислушался: за дверью послышались тихие шаги. Капитан позвонил еще раз, и солнечный лучик в «глазке» закрыла тень, но дверь оставалась закрытой.

– Понятненько, – вполголоса пробормотал капитан, доставая из кармана потертое на углах и сгибе служебное удостоверение, чтобы закрыть им «глазок» со своей стороны.

Ситуация уравновесилась и некоторое время не менялась, потом с той стороны двери раздался звон цепочки, лязг щеколды, двойной щелчок замка, бряканье крючка. Наконец дверь открылась, и на пороге появился благообразный аккуратненький старичок в спортивном костюме с надписью «Адидас» поперек хилой груди.

– Вызывали? – Опустив приветствие, капитан Филимонов бесцеремонно шагнул в прихожую. Эту породу тихих аккуратненьких старичков он знал хорошо, их хлебом не корми, дай настучать на ближнего!

– Простите, мон шер, я что-то не понимаю, – растерянно проблеял Никанор Иванович.

– Ля капитан Филимонов, мон шер, – поправил незваный гость. – Ну, вызывали же? С вашего телефона нам звонили, что-то там неладное с экзотическими животными. И где животные-то?

– Животные? Какие животные? – Никанор Иванович широко развел руки в стороны, словно готовясь к выполнению утренней гимнастики. – Простите великодушно, боюсь, тут ошибочка вышла!

Опытным глазом Филимонов бегло осмотрел единственную комнату – аккуратненькую, с интерьером в стиле минимализма-примитивизма, заглянул в аккуратненькую кухню, потом в аккуратненький санузел. Всюду было чистенько и довольно пустенько, никакими животными не пахло, ни в прямом, ни в переносном смысле. Капитан остановился посреди крошечного (вполне аккуратненького) коридорчика, поднял руку и побарабанил по закрытым аккуратненькими дверцами антресолям, единственному месту, где можно было бы при желании спрятать хоть какое-нибудь экзотическое животное – не особенно крупное, не больше юного крокодильчика.

– Что у вас там? – спросил он у старичка, следящего за перемещениями гостя с плохо скрытым беспокойством.

– Ничего, – поспешно ответил Никанор Иванович. – Всякий хлам, домашний скарб. Эти, как их… банки!

– А в банках деньги? – тупо пошутил Филимонов.

Галочкин побледнел и схватился за сердце.

– Эй, отец, ты чего?! Тебе что, плохо? – забеспокоился незлой по натуре капитан, враз по-простецки переходя на «ты». – Сердце, что ли? Тьфу ты черт! Валидол у тебя есть? Или нитроглицерин? Подать? Ну, где у тебя лекарства?

Никанор Иванович слабо взмахнул рукой, отказываясь от помощи, но Филимонов истолковал этот жест по-своему:

– Наверху аптечка, да? Ну, ты нашел где спрятать! Ладно, я сейчас достану, – рослый капитан встал на цыпочки и подергал плотно закрытые дверцы антресолей. – Ты погоди, батя, не суетись, постой спокойно, тут заклинило, но я сейчас открою, не сомневайся!

Не сомневающийся в том, что бесцеремонный незваный гость сейчас обнаружит на антресолях его сокровище, Галочкин закрыл глаза и несуетно сполз по стеночке на пол. Капитан оставил в покое антресоли, перепрыгнул через старичка, сбегал в кухню за водой и щедро полил ею благородные седины Никанора Ивановича.

– Извините, милый друг, – слабым голосом сказал Галочкин, приходя в себя. Приоткрыв один глаз, он проверил целостность антресольных дверок. – Ваш визит меня взволновал… Видите ли, я человек тихий, мирный, с силовыми структурами никогда не пересекался…

«Ага, рассказывай!» – подумал про себя многоопытный капитан Филимонов, но вслух произнес совсем другое:

– Ну и зачем же так переживать? Не вы звонили, ну и ладно! Ошибки – они и у нас бывают…

Старичок задышал ровнее.

– Если вам нечего мне рассказать – я, пожалуй, пойду к себе, – сообщил Филимонов, которому не терпелось перебежать на соседнюю улочку к маме и отобедать чем бог послал. – А вы бы «неотложку» вызвали, а? А не то просто валерианочкой остограмьтесь и на диванчик прилягте, отдохните. Да не вставайте пока, разве что на горшок… Что, опять?!

При слове «горшок» чувствительный пенсионер Галочкин отчего-то снова побледнел и обморочно обмяк. Почесав в затылке, разведя руками и тихо выматерившись, сбитый с толку капитан поудобнее устроил нервного дедушку на диване, вышел из квартиры и прикрыл, но не захлопнул дверь. Потом позвонил соседям, убедительно попросил опасливо выглянувшую в щелочку пожилую особу с бульдожьими щеками и таким же взглядом присмотреть за поплохевшим старичком и удалился восвояси с чувством исполненного долга.

Рабочий момент не затянулся, и у Филимонова осталось довольно времени, чтобы забежать в кондитерскую, купить тортик и порадовать неожиданным визитом маму. Порубав супчику с лапшой и яишенки с помидорами, по возвращении в Контору капитан доложил начальнику, что мифическая афера с экзотическим животным не стоит выеденного крокодильего яйца, сел за компьютер и до конца дня самозабвенно рубился по локальной сети с коллегой из архивного отдела в новую «стрелялку», разработанную явным эгоистом-ксенофобом. Задачей игрока было единоличное отражение пангалактической экспансии злобных негуманоидных сапиенсов.

Утром я умчалась на работу, Ирка любезно подвезла меня на студию и поехала дальше по своим торговым делам: Моржик вот-вот должен был стартовать из Москвы с фурой голландских цветущих растений, так что у Ирки назревала страдная пора.

Коляна, у которого был выходной, подруга, пользуясь случаем, заперла в своем доме, едва ли не приковав к компьютеру: он давно уже обещал накопать для нее в сети материалы для контрольных и курсовой, да все времени не находил. Неугомонная Ирка заочно получала второе высшее образование, на сей раз экономическое.

Рабочий день прошел тихо, мирно, даже скучно: ни покушений тебе, ни похищений.

Вечером мы встретились за ужином, предоставленным Иркой, по пути домой совершившей набег на ближайшую пиццерию. У Коляна, весь день остававшегося без присмотра и стрескавшего скуки ради литровую банку меда, побаливал живот, но на пиццу он налег как здоровый, предложив считать ее лекарством от больного живота.

– Достаточно всего одной таблетки! – объявил он, придвигая к себе аппетитную круглую пиццу.

Ирка занесла над блюдом нож и остановилась в нерешительности, что-то прикидывая:

– На четыре части резать или на восемь?

– Режь на четыре, – доверительно сказал ей Колян. – Восемь мне не съесть!

Мы с Иркой переглянулись.

– Вообще-то я две пиццы привезла. Эта с ветчиной и грибами, а есть еще с яблоками, крабовыми палочками и кальмарами, – предупредила Ирка. – Вторую сразу разогреть или потом?

– Сразу, – уверенно ответила я. – Хотя погоди-ка… Колюха, а ты заработал усиленное питание? Рефераты Иркины готовы или как?

– Угу, – не прерывая питательного процесса, кивнул Колян. – Докладываю: во-первых, готова контрольная работа по финансовому праву – пакет документов предприятия по разведению ежей «Красный ежевод»…

– Красный – кто? – ахнула Ирка.

– «Красный ежевод». Между прочим, очень прибыльная получилась звероферма, разводит ежей на экспорт, в Штаты.

– Я, конечно, не специалист, – заметила я, ловко выдергивая из-под руки мужа предпоследний кусок пиццы с ветчиной. – Не экономист и не животновод, но, ради бога, объясни, зачем кому-то экспортировать в Штаты ежей?

– Чтобы держать в ежовых рукавицах страны «третьего мира», – не задумываясь отбарабанил Колян – Не перебивай меня, я еще не закончил. Во-вторых, готова контрольная работа со звучным названием «Бизнес-план поставки рогов и копыт коровьих в Ханты-Мансийский автономный округ».

Ирка поперхнулась пиццей.

– Будь здорова, – Колян похлопал ее по спине. – И, наконец, почти закончена курсовая по экономическому статистическому анализу работы предприятия «Хомяк-инвест».

Я бросила недоеденный пирог, чтобы двумя руками постучать по лопаткам задыхающейся Ирки.

– Понимаете, у них в балансе была такая статья – «Животные на откорме», – продолжал старательно откармливающийся пиццей Колян. – Под ней значилась весьма приличная сумма. Вот я и решил – а почему бы не поставить на откорм хомяков? Они крайне неприхотливы в еде, не нуждаются в особо комфортных условиях содержания, притом замечательно плодятся и размножаются. По-моему, очень выгодные звери! Могут давать мясо и мех.

– Ага, и молоко, – хмыкнула я. – Млекопитающие ведь?

Ирка, откашлявшись, вытерла слезы с глаз.

– Коленька, скажи, почему у тебя сегодня одно зверье на уме?

Колян обиделся.

– Интересно, а что, по-твоему, у меня должно быть на уме? Насекомые? Оставили меня на целый день в кошачье-собачьей компании, я думал, сам к вечеру замяучу!

– Хорошая Кыся, – успокаивающе сказала я.

Ирка хрюкнула.

– Между прочим, – оживился Колян, – мне и в Интернете сегодня на живность везло. Представляете, наткнулся на прелюбопытнейший сайт «Кэтс ар фром Марс ком».

– Это еще что за зверь? – спросила Ирка.

– «Кошки родом с Марса». Очень забавный американский сайт, там доходчиво и всесторонне аргументируется инопланетная природа кошек. Например, есть фотографии, запечатлевшие левитирующих кошек и котов, производящих самозапуск на орбиту…

– Посредством мобилизующего пинка хозяина? – предположила я.

– Не знаю, в кадре был только летящий кот, – пожал плечами Колян. Он промокнул губы салфеткой и огляделся. – Впрочем, после ужина мы можем проверить эту гипотезу. А что? Кот у нас есть, погода летная… Хотя, конечно, редкий кот долетит до середины стратосферы…

– Нет уж, запуск Тохи на орбиту произведете как-нибудь в следующий раз, – не согласилась Ирка. – У меня работы много, нужно расценочки просчитать, а вы после ужина возвращаетесь к себе. Я вас, так и быть, отвезу.

– Ты нас выгоняешь? – огорчилась я.

– Ага, – подтвердила Ирка, демонстративно переворачивая и тряся пустую коробку из-под пиццы. – Угадай, почему?

– Ну, если больше ничего не осталось, – сказал смышленый Колян, поднимаясь из-за стола. – Пожалуй, мы пойдем!

Ирка выполнила обещание, отвезла нас домой на машине, но подниматься с нами не стала: по ней было видно, что она спешит вернуться к себе и слиться в экстазе с калькулятором.

Со двора за нами увязались дети, полдюжины мелких пацанят. Подойдя к своей двери, мы с Коляном потеснились, давая мелюзге проход наверх, но дети сгруппировались за нашими спинами, азартно сопя и шушукаясь. Колян открыл дверь и щелкнул выключателем в прихожей, и я вытряхнула на коврик закутанного в потрепанное пончо Тоху. Детвора на лестничной площадке дружно ахнула, Тоха испуганно распахнул глаза, вернулся к двери, дернул хвостом и на полусогнутых ринулся в сумрак кухни.

– Скажите, пожалуйста, ваша кошка говорящая? – вежливо спросил мальчик лет шести.

Я споткнулась на пороге.

– Вполне говорящая, – как ни в чем не бывало бодро ответил Колян. – Идет, знаете ли, направо – песнь заводит, налево – сказку говорит… Но в основном на родном языке, то есть по-персидски. И только когда хочет кушать.

– А можно попросить ее что-нибудь сказать? – спросил вежливый мальчик.

– Тоха, есть хочешь? – Колян обернулся к коту.

Ну, на этот вопрос Тоха всегда отвечает одинаково:

– Мяу!

– Слышали? Он сказал «мяусо!» – перевел Колян. – А еще он знает слова «маусло», «маулоко» и «мало». Последнее слово в его лексиконе особенно востребованно…

– И не стыдно тебе маленьких обманывать? – вполголоса укоризненно спросила я, разуваясь.

Колян светски расшаркался с малышней и закрыл дверь.

– Я не обманываю, я развиваю их воображение. Заметь, они сами решили, что кот с такой внешностью не может быть не говорящим.

Я посмотрела на Тоху, походившего в этот момент на крупную полярную сову: сидя на полу, он ворочал круглой белой головой, переводя немигающий взгляд с меня на Коляна.

– Слушает, паршивец, – заметила я.

Признаться, я считаю кошек умнейшими животными. Ну, может, не все они таковы, но мой кот понимает все, что ему говорят! Конечно, мы не адресуем Тохе пространных монологов, изобилующих сложными словами, но на фразы типа «Тоша, иди сюда!», «Тоша, кушать!», «Тоха, слезь со стола!» и даже «Тушкан, свинтус такой, отдай подушку!» он реагирует адекватно. Прятаться от ненавистного пылесоса начинает, едва я озвучиваю риторический вопрос «А не сделать ли уборку?», и удаляется из комнаты, едва кто-нибудь протягивает руку за баллончиком с распылителем – неважно, дезодорант это или лак для волос.

– Знаешь, я думаю, если бы Тоха хотел, он бы разговаривал, – продолжал между тем Колян, присев на корточки, чтобы погладить кота. – Как в том бородатом анекдоте про младенца, помнишь? Когда ребенок много лет молчал, а потом вдруг заявляет: «А манная каша-то нынче с комками!» Его спрашивают, почему же он раньше не разговаривал, а он: «А раньше все было нормально!»

– Может, он и говорит по-своему, по-кошачьи, – согласилась я. – Только мы этого языка не понимаем. А он не умеет по-нашему, потому что кошачий речевой аппарат к звукам человеческой речи не приспособлен. Хотя какие-то слова, ты прав, кот мог бы произносить – ну, «мама», «мясо»… Такие, максимально приближенные к мяуканью.

– Ме-е, – согласно сказал внимательно слушающий кот.

– Ух ты! «Ме-е» – это уже козлиное слово! – восхитился Колян. – Тоха, да ты у нас полиглот!

– Мяу! – поправив произношение, требовательно сказал говорящий кот.

– Есть хочет, – перевел Колян. – Кыся, в чем дело? Кот тебе простым кошачьим языком сказал, что он голоден. Я, кстати, тоже.

– А пицца? – возмутилась я.

– А это не еда была, а лекарство! – отбрил Колян. – От больного живота! А теперь у меня с животом все в порядке, поэтому очень хочется кушать! Так что давай корми!

– Слушаюсь и повинуюсь! – Зная, что спорить с голодным мужчиной вредно во всех отношениях, я послушно проследовала к холодильнику, открыла его и с интересом изучила заснеженное нутро морозилки.

Тоха, заинтересованно сопя, тоже сунулся мимо моих коленок в распахнутый холодильник, не увидел на своем уровне ничего съедобного и начал негодующе орать.

– Знаешь, мы забыли купить еды, – оттолкнув кота, сообщила я Коляну.

– Опять? – с укором отозвался муж.

Подумав, я снова открыла морозилку:

– В скотомогильнике большой запас куриных костей. Могу из них суп сварить. Будете?

– Давай! – отозвался Колян из глубины комнаты.

Кое-как я вырвала из слежавшегося сугроба в морозилке пакет со страшноватенькими неликвидами, оставшимися после обрезки с окорочков мяса на куриные котлетки, утрамбовала кости в кастрюльку, залила водой и поставила на огонь. Насупленный Тоха забрался на табурет, обвил лапы пушистым хвостом и приготовился терпеливо ждать. Коляна не было видно, но из комнаты доносились звуки непонятной возни.

– Ты что там делаешь? – повысив голос, спросила я.

Бух! Что-то мягко упало на пол, звякнул металл, и через минуту в кухню пришлепал довольный Колян. В одной руке у него были ножницы, в другой – изображение Тохи, аккуратно вырезанное из фотографического снимка размером девять на двенадцать.

– Это еще зачем? – поинтересовалась я.

– «Кэтс ар фром Марс», – напомнил Колян.

Я поняла. На стене в кухне у нас висит большой цветной плакат из числа присланных Коляну в результате компьютерной дружбы народов: мой любознательный супруг между делом активно общается со специалистами пары лабораторий Национального космического агентства США и Джонсоновского космического центра. Так, не корысти ради, а только из давнего, детского еще интереса к проблемам космонавтики. Польщенные вниманием американцы заваливают нас дискетами со схемами движения исследовательских космических аппаратов, недублированными научно-популярными видеофильмами вроде «Путешествия в „черную дыру“ и цветными плакатами на заданную тему. Таких плакатов в нашем доме столько, что хватило бы оклеить пару стен. Колян, кстати, уже не раз порывался это сделать, но я решительно ограничила его порыв, санкционировав появление всего одного постера – в кухне, поверх обширного неистребимого пятна на обоях.

На плакате, выдержанном в подходящей к интерьеру коричнево-синей гамме, изображена легендарная красная планета. Вертикальная черта делит шар на цветущий Марс прошлого и безжизненный Марс настоящего. На заднем плане скромно маячит Земля, а в нижних углах плаката гордо реют американские исследовательские аппараты «Марс климат орбитер» и «Марс полар лендер» – на деле не оставившие особого следа в истории, ибо оба бесследно сгинули вскоре после запуска. Подозреваю, что их сбили марсиане.

– Ну, как тебе? – Колян аккуратно прилепил кошачью голову к корпусу «Полар лендер» и отступил, чтобы полюбоваться делом своих рук.

– Композиционно – неплохо, – согласилась я. – А по существу – полная ерунда получается: объясни мне, почему это у тебя кот высунулся в открытый космос без скафандра?

Динь-дон! В дверь позвонили. Оставив меня дожидаться ответа, Колян и кот наперегонки ринулись в прихожую.

– Коля, если это какие-нибудь незваные гости, без запасов провианта не впускай! – на всякий случай предупредила я.

– Ага, не пущу! Стой, кто идет?! – весело завопил Колян, вопреки инструкции, настежь распахивая входную дверь. – Ой!

– По-здрав-ля-ем! – хором закричала притаившаяся на лестничной площадке толпа.

С громким хлопком полетела в потолок пробка от шампанского, винные брызги заляпали обои в прихожей. Тоха тут же упал на живот и по-пластунски скользнул под кухонный диван. За ним мимо застывшего на месте Коляна с криком «У-ти, масенький!» в квартиру ворвалась незнакомая толстая баба в богатой шубе, следом другая – с веником белых гвоздик наперевес. Нискорослый лысоватый малый нетерпеливо подпрыгивал в прихожей, норовя обнять Коляна, но выше талии не дотягивался, а стоящий столбом Колян не делал попыток ему помочь. Баба с белыми цветами уже была в кухне, мне пришлось отбиваться и от нее, и от лезущих в лицо вонючих гвоздик, а в дверь продолжали ломиться другие чудаки: тощий парень с расписным жостовским подносиком, уставленным бокалами с пенящимся вином, какие-то маленькие девочки в кружевах и с бантами, похожими на капустные кочаны, очкастый мальчик с лаконичным и загадочным транспарантом «Да здравствует!», ушлый корреспондент газеты «Живем!» Гена Конопкин – наконец-то хоть одно знакомое лицо! – с фотокамерой и раскрытым блокнотом, за ним деловитая худощавая дама с плетеной корзиной, в которой восседала на редкость хладнокровная пушистая кошка, еще какие-то посторонние личности. Последним в дверь протиснулся неброско одетый серьезный мужчина, выделяющийся в этой безумной толпе не только серьезностью, но и редким для наших широт шоколадным цветом кожи.

– Граждане, остановитесь, вы ошиблись дверью! – как от ос, отмахиваясь от преследующих меня белых гвоздик, заорала я, перекрикивая общий шум. – Свадьба не здесь!

– Будет и свадьба, будет! – с радостной готовностью откликнулась дама с корзиной, высоко поднимая под мышки индифферентную персидскую кошку, оказавшуюся здоровенной, как белый медвежонок. – У вас жених, а у нас невеста! Горько!

– Горько! – с преувеличенным восторгом завопила уже изрядно поддатая баба в дорогой шубе, падая плашмя на пол и запуская обе руки под диван, скрывший Тоху. Пушистые меха вольготно раскинулись по нестерильному линолеуму кухни.

– Горько! – с готовностью подхватил парень с подносиком, подсовывая мне шампанское.

Машинально я взяла бокал, отхлебнула, поперхнулась, подняла руку, пытаясь привлечь к себе внимание.

– Спич, спич!! – захлопала в ладоши девочка с капустными бантами.

– Спички детям не игрушка, – пробормотал Колян.

– Какой, к черту, спич? – беспомощно спросила я, затравленно озираясь. – Вы кто такие? Чего вам нужно? Вам не к нам!

– К вам, к вам! – дуэтом заквакали девочки в бантах.

– Пару слов для прессы, – вывернулся из толпы Гена Конопкин, на ходу азартно щелкая вспышкой.

– Геночка! – Узрев знакомого человека, я вцепилась в него, как пассажир тонущего «Титаника» в борт последней шлюпки, и расплескала шампанское из бокала. – А, дьявол!

– Айн момент. – Наступив на полу разбросанной шубы, Гена проворно вытер мехами винную лужицу, забрал и передал куда-то за спину мой бокал, сцапал меня за руку и доверительно сказал: – Поздравляю, дорогуша, поздравляю! Искренне рад за тебя! Вот уж везение, так везение! Кстати, ты не займешь мне сотню баксов до получки?

– Чему ты рад? – Я вырвала руку, чтобы свободно жестикулировать, и первым делом покрутила пальцем у виска. – Что тут происходит? Откуда все эти психи? И что им нужно в моем доме? Если вы все ко мне баксы занимать пришли, так не по адресу – в доме из зелени только кактус!

– Так ты что же, еще ничего не знаешь? – Гена сделал большие глаза, картинно выхватил блокнот и размашисто начертал заголовок: «Наутро они проснулись богатыми!»

– Геночка, во-первых, когда вы вломились, мы еще не спали, – поправила я, заглядывая через плечо коллеги в его блокнот. – А во-вторых, о каком-таком богатстве идет речь?

Мне уже было интересно. И тут решительно ожил Колян.

– Тихо, я сказал! – жутко взревел он, разом перекрыв общий гам.

И стало абсолютно тихо, народ замер, как в немой сцене гоголевского «Ревизора». По-моему, люди даже дышать перестали! А потом в кладбищенской тишине прозвучал чей-то громкий троекратный чих. Я огляделась: самозабвенно чихал мулат. «Простудился, наверное, на наших сквозняках, все-таки тут не Африка какая-нибудь», – мельком посочувствовала я.

– Дорогая и уважаемая Элен! – поймав мой вопросительный взгляд, с легким акцентом значительно произнес потомок дяди Тома. – Фонд «Авось» по воля огорчительно неживая миссис Сара-Джейн Мортимер имеет честь передавать вам стипенсию для ваш питомец Клавдий…

– Похороны тоже не здесь, – моментально отреагировал Колян на упоминание о какой-то неживой миссис.

– Говорите по-русски, я что-то не понимаю, – перебила я темнокожего гостя. – Питомец – это кто? И что такое «стипенсия»?

Иностранец снова чихнул и неуверенно огляделся:

– Какой русский слово называет «деньги на жизнь»?

– Зарплата? – предположил внимательно слушающий Гена Конопкин.

– Нет-нет, – покачал головой мистер. – Такой деньги, чтобы потом не надо работать?

– Взятка, – заинтересованно предположил лысоватый коротышка, окончательно прекративший попытки обнять моего мужа.

– Пенсия, наверное, – сообразила я.

– Йес, пенсия! – Мистер белозубо улыбнулся, проследовал вперед и торжественно вручил мне красную папку с золотым тиснением. – Это пенсия для ваш питомец. Кота…

– Когда – что? – не дослушав, снова встряла я.

– Что – когда? – запнулся мистер. – Ап-чхи!

– Будьте здоровы, – машинально отозвалась я.

– Ленка, голова твоя садовая! Сама будь здорова, больная ты женщина, – нетерпеливо рявкнул у меня под ухом Гена Конопкин. – Он про кота говорит, тупица! Деньги какая-то чокнутая американская тетя отпулила твоему ненаглядному коту, поняла, нет?

– Деньги? – повторила я.

– Деньги, балда! Бабки! Зеленые! Баксы! Чертову кучу баксов твоему чертову персу! Займи сотню до получки, а то всем расскажу, что ты не только жадина, но и тупица!

– Не ругайся, – автоматически возразила я, очевидно, бледнея, потому что Гена осекся и начал энергично обмахивать меня красной папкой.

– Спокойствие, Кыся! – сказал Колян, озабоченно хмурясь при виде моего зеленеющего лица.

– Спокойствие, только спокойствие! – с готовностью согласилась я и с размаху села на диван, выдавив скрипучий утиный кряк из пружин и застрявшей под диваном тетки в шубе.

Как зубная паста из тюбика, из щели толстой белой колбасой вылетел испуганный Тоха.

– Ур-ра! – с подъемом завопила притихшая было толпа при виде виновника торжества.

На лестничной площадке оглушительно грохнула петарда. В кухне возобновились массовые гуляния. Имитируя салют, темнокожий мистер с воодушевлением выдал целую очередь оглушительных чихов. Ошалевший кот заметался по забитой народом прихожей и ввинтился в щель приоткрытой двери в ванную.

– Ну что ему стоит просочиться в канализацию на несколько десятков лье? – успокаивающе процитировал Колян любимых Стругацких, поймав мой встревоженный взгляд.

– Есть сигнал, – сказал капитану Филимонову непосредственный начальник. – По непроверенным данным, в Пионерском микрорайоне города орудует негритянская банда.

– Ага, конечно, – легкомысленно отозвался капитан. После бурной ночи с обладающей латиноамериканским темпераментом Лизаветой он страдал от недосыпания и потому неадекватно воспринимал действительность. – А в небе над Грушевкой вчера видели НЛО!

– Откуда ты знаешь? – совершенно серьезно отреагировал начальник. – Кто видел, кто рассказал? Это же секретная информация! Если руководство узнает об утечке, в Тринадцатом отделе головы полетят!

– Виноват, исправлюсь! – брякнул Филимонов, приходя в себя. – Про НЛО это я пошутил. Так что там с неграми?

– Поступил анонимный сигнал, – повторил начальник. – В Пионерском микрорайоне Екатеринодара замечены какие-то подозрительные негры. Жители видели троих парней, кажется, на кого-то там они напали.

– Заявление от потерпевших есть?

– Заявления нет, но разобраться надо, – рассудил начальник. – Проглядим у себя под носом какую-нибудь гарлемскую козу ностру, нам с тобой первым по шапкам надают.

– Это точно, – согласился капитан, невольно почесав то место, на котором могла бы быть форменная фуражка.

Впрочем, сотрудники Конторы обычно ходили на службу в штатском, потому что это упрощало контакты с населением.

Сашок задумчиво стучал сухой таранкой по краю дубового кухонного стола – точно гвозди забивал. Каждый удар соответствовал точке в очередном умозаключении, причем мыслил Сашок вслух – благо супруга с детишками пиво с рыбой не уважали и сидели сейчас в детской, сосредоточенно потроша пару плюшевых телепузиков.

– Так, подумаем… Если потребовать передела имущества по суду, то, пожалуй, так на так и выйдет – у Ленки кот-миллионер, а у меня дом, бизнес, дача и машина, – рассуждал вслух Сашок.

«Бум»! – согласилась тарань.

– Кроме того, после нашего развода прошло уже больше трех лет, стало быть, судиться поздно, – вздохнул Сашок.

Таранка подтвердила его правоту.

– Просто отсудить кота тоже вряд ли получится: выбирали мы его у заводчика вместе, деньги платили общие, из семейного бюджета, но в кошачьем паспорте хозяйкой записана Ленка. И живет он у нее уже сколько лет, и никаких алиментов я на него не платил…

«Зря», – постановила таранка.

– И что же остается? – Сашок отложил в сторону рыбину и подпер голову руками. – По-доброму она мне зверя не отдаст, а по-плохому не получилось… А деньги-то там какие хорошие, зеленые…

При слове «зеленые» ему отчего-то припомнились цветные граждане, так напугавшие его накануне. Нынче Сашок немного успокоился: его анонимный звонок в Контору давал надежду на то, что негритянскому разбою в Пионерском микрорайоне будет положен конец.

– Да, деньги, – мысли Сашка вернулись к приятному. – Таких денег на всю жизнь хватит…

«Пока смерть не разлучит вас», – вспомнилось ему вдруг.

Сашок задумался. Поднес к лицу правую руку, долго-долго смотрел на обручальное кольцо и наконец сказал пугающе косящейся на него мертвым глазом таранке:

– А что? Это идея. Пожалуй, надо попробовать. Здесь разведусь, там женюсь, заберу кота, а потом там разведусь и здесь снова женюсь, а кота усыновлю и отдавать не буду!

Очевидно потрясенная такой матримониальной экспансией, таранка безмолвствовала.

– Молчание – знак согласия, – постановил воспрянувший духом Сашок.

– Вот, – торжественно сказала Ирка, как туза из рукава выкладывая на стол передо мной новенький цветной календарик.

– Это что? – не поднимая головы, вяло поинтересовалась я.

Мне и без того было на что посмотреть. Передо мной лежал густо исписанный бумажный лист: инструкция по содержанию кота-наследника, составленная контролирующей организацией, то бишь благотворительным фондом «Авось». Судя по данной инструкции, для обеспечения нормального существования августейшего животного мы с Коляном должны позабыть покой и сон, бросить работу, пренебречь собственными потребностями и без устали холить и лелеять драгоценного кота. А на тот случай, если мы вздумаем уклониться от выполнения хозяйского долга, в приписке подавало голос Международное общество защиты животных, клятвенно обещающее защищать Тохины права во всех судах мира, включая Страсбургский. Похоже, прав у кота было не меньше, чем у меня по Конституции.

Уныло сгорбившись, на соседней табуретке сидел Колян, вдумчиво изучая рекомендованный лучшими ветеринарами кошачий рацион.

– Вот это слово я знаю, – после долгой паузы без энтузиазма сообщил мне муж, тыча пальцем в середину длинного столбца.

– «Молоко коровье, натуральное, пастеризованное, жирностью не ниже 2,5 %», – прочитала я. – И куда ему четыреста граммов в сутки? Что он, молочные ванны принимать будет?

– Эй, вы! – рассердилась наконец Ирка. – На меня кто-нибудь обратит внимание или нет? Посмотрите хоть, что я вам принесла!

Я посмотрела и не смогла сдержать стона: передо мной лежал свежеотпечатанный календарик с Тохой.

– Глаза б мои на него не смотрели, – пожаловался Колян.

– А по-моему, хороший календарик, – пожала могучими плечами обиженная нашим невниманием Ирка. – Мне, во всяком случае, нравится. Кажется, не зря старались.

Старались мы и впрямь изрядно: в апреле Ирке с Моржиком нужно было прорекламировать свой товар – в тот момент это были цветочные семена, и подруга загорелась идеей привлечь к промоушен-акции нашего кота. Общими усилиями Тоху чисто вымыли (отдельная песня!), напудрили белым тальком, причесали двумя щетками поочередно и привезли в оранжерею сельхозакадемии, а уж там добрых два часа таскали бедолагу из теплицы в теплицу, с грядки на грядку, с клумбы на клумбу, зазеленив коту всю свежевымытую задницу. Поначалу кроткий и терпеливый Тоха от скуки понадкусывал дюжину видов цветущих растений, совершенно одурел, измучился и в конце концов просто рухнул без сил в какую-то густую ботву, наотрез отказавшись подниматься. В итоге пришлось снять его отдельно – в студии, на фоне синего полотна, а цветочки-лепесточки подмонтировать позже. Получилось, однако, вполне симпатично.

– Очень, очень милый календарик, – грустно сказал Колян. – Спасибо тебе, Ира, большое. Буду носить его в бумажнике, как фотографию близкого и дорогого существа.

– Весьма дорогого, – поддакнула я, покосившись на инструкцию.

– То-то! – удовлетворенно сказала Ирка, без приглашения падая на табурет. – Ну, с вас причитается. В качестве благодарности помогите мне, пожалуйста, раскрутить огурцы.

Колян слегка оживился, найдя повод ненадолго отвлечься от изучения кошачьего рациона.

– Не знаю, как раскручивать, а запускать огурцы я умею, – сообщил он. – Прошлым летом у нас под окнами всю ночь напролет лаяли бродячие собаки, так я выходил на балкон – там как раз ящик со свежими огурцами стоял – и разгонял эту свору путем метания огурцов.

– Да нет, мне их надо раскрутить в смысле продажи, – покачала головой Ирка, вынимая из кармана пачку плоских пакетиков. – Вот, смотрите: это семена огурцов, неплохие гибриды, наши, отечественные. Довольно дешевые, между прочим. А народ по привычке в свое не верит, все больше голландские семена брать норовит. Голландией мы тоже торгуем, но не пропадать же добру… Так вот, мне от вас что нужно? Придумайте мне пару рифмованных строк на огуречную тему для рекламы в «Садовой газете».

– Меня сейчас огурцы что-то не вдохновляют, – покачала я головой. – Неактуальная это нынче для меня тема!

– Да ладно тебе! – Ирка вытащила из кармана блокнот. – Слушай, я уже начало придумала: «Наш российский огурец…»

– «Днем и ночью молодец!» – закончил Колян.

Ирка внимательно посмотрела на него, он чуть покраснел.

– Интересная мысль, – сдержанно сказала Ирка. – Свежая.

– Как огурец, – ляпнула я.

Ирка перевела строгий взгляд на меня.

– Видишь ли, – пояснила она. – Очень сложно подобрать оригинальную рифму к слову «огурец».

– Почему? – не согласилась я, невольно втягиваясь в процесс. – Вот, например, – «игрец»!

– Кто?

– Как в пословице: «И швец, и жнец, и на дуде игрец!»

– «Будь ты, брат, хоть швец, хоть жнец – посади свой огурец!» – моментально откликнулась Ирка. – Хотя нет, «посади» – не самый подходящий глагол. Может, «прорасти свой огурец»?

– «Нарасти», – шепотом подсказал Колян.

– Фу, – мило зарделась Ирка.

– Вернемся к нашим огурцам, – примирительно сказала я. – Можно ведь обойтись вообще без призывов, начать как-нибудь описательно, так, знаешь ли, буколически… «Вот на грядке огурец…»

– «Укуси его в торец!» – радостно продекламировал Колян.

Ирка изумленно открыла рот и оскалилась, словно и впрямь приготовилась кого-то укусить.

– Рифма совершенно безупречная, – поспешила опередить ее я. – И неизбитая, в самом деле!

Ирка закрыла рот, плотно сжала губы и поднялась с табурета.

– Я, пожалуй, пойду, – обиженно сказала она. – Вы нынче в каком-то странном настроении. Как придете в норму – подумайте, сочините что-нибудь получше. А то чушь всякую несете…

– Придира, – упрекнул ее Колян.

– Я не придира, я просто борюсь за качество! – не согласилась подруга, сгребая со стола пакетики с огуречными семенами.

– «Я за качество борец», – машинально сгенерировала я строку.

– «Ем российский огурец!» – тут же отозвался Колян.

Ирка в сердцах хлопнула дверью и ушла, не прощаясь.

Мистер Джереми Адам Смит в задумчивости мерил шагами кабинет директора благотворительного фонда «Авось». От стены до стены умещалось ровно шесть строевых шагов, а потом Джереми автоматически совершал действие по команде «Кру-гом!» и так же размеренно шел обратно. Ходил Смит долго: на мягких плинтусах под стенами одна против другой уже образовались вмятины от квадратных носков майорской обуви.

Хозяин кабинета, Петруша Быков, подперев голову рукой на манер роденовского «Мыслителя», сидел в своем кресле за столом. Многоэтажный подбородок на ладони подпрыгивал: Петруша орех за орехом метал в рот засахаренный арахис, конфискованный у секретарши. Тоска во взгляде Петра Петровича лишь в малой степени объяснялась уроном, наносимым шагающим Смитом свежему евроремонту директорского кабинета.

– Я требую действовайт, – объявил Смит, останавливаясь посреди кабинета и со скрипом поворачиваясь на каблуках к Быкову.

Петруша поморщился. Тянуть время – такова была на данный момент собственная тактика Быкова, не готового пока признаться американским нанимателям в растрате тетушкиных денег. Признаваться, конечно, придется, но лучше позже, чем раньше, думал он.

Быков знал о том, что кошачье наследство – отнюдь не фикция, ненормальная тетка по имени Сара-Джейн Мортимер действительно существовала, и она в самом деле завещала крупную сумму прямому потомку своего любимого кота. Однако Петр Петрович не был посвящен в некоторые весьма существенные подробности.

Во-первых, он ничего не знал о том, что упомянутая Сара-Джейн Мортимер стала обладательницей капитала благодаря ряду собственных научных открытый, малая часть которых была успешно внедрена в практику и принесла ученой даме весомую прибыль. При этом широкой известности имя мадам Мортимер не получило, потому что трудилась ученая дама в секретной лаборатории в высшей степени закрытого научно-исследовательского центра. И неизвестно еще, было ли экстравагантное решение завещать деньги затерявшемуся на российских просторах коту продиктовано душевным порывом сентиментальной маразматичной старушки или же побудительный мотив был совсем иной, тесно связанный с профессиональной деятельностью мадам Мортимер. На этот вопрос мог бы ответить разве что мистер Смит, являвшийся коллегой старушки Сары-Джейн: они хоть и не встречались, но работали в одном заведении.

Мистер Джереми Адам Смит был полковником ВВС Соединенных Штатов. Знание русского языка, которым Джереми был обязан бабушке по материнской линии, русской по происхождению, обусловило его назначение на пост координатора ИИО в России. Правда, цвет кожи полковника не соответствовал типичному для этого региона: дедушка Джереми Адама Смита по отцовской линии был черен как сапог. Но в данном случае расовая принадлежность агента значения не имела, Смит прибыл в Россию совершенно легально, как представитель нотариальной конторы, отслеживающей выполнение завещания клиента.

Что до ИИО – «Идентификации инопланетных объектов», – то это был непомерно разросшийся за тридцать лет проект ВВС, первоначально призванный отбить у общественности нездоровый интерес к «летающим тарелкам».

Историю данного вопроса Джереми Адам Смит знал досконально, хотя самого начала «тарелочного» бума по понятным причинам не застал. Впервые летающие блюдца попали в выпуски новостей вскоре после Второй мировой войны, году примерно в сорок седьмом, то есть задолго до появления в семействе Смит Джереми Адама.

Юного Джереми очень огорчало то, что он не поспел к началу: так много интересного прошло мимо него! Сначала русские вывели на орбиту свой спутник, потом отправили в космос человека, затем с запозданием, но все же началась и американская космическая программа. Время шло, вот уже и космонавтов стали называть по-другому – астронавтами, а искренне интересующийся космосом Джереми Смит в силу возраста пропустил и это, и многое другое: проект «Меркьюри», взлет «Джемини», программу «Аполло», полет на Луну…

В военно-воздушную академию Джереми все же поступил и, втайне мечтая о полетах на Марс и Венеру, проводил массу времени на тренажерах, занимался математикой и… вел статистику сообщений о «летающих тарелках».

Первые задокументированные наблюдения пришлись на послевоенные годы, позже, при Эйзенхауэре, почти сошли на нет, но в шестидесятом – как раз тогда на свет появился Джереми! – произошел новый скачок. Приблизительно с 1966 года частота наблюдений росла неуклонно, а когда Смиту «стукнуло» пятнадцать, стало очевидно, что возросло не только количество наблюдений, но и число уважаемых наблюдателей: все чаще в роли очевидцев стали выступать не только не заслуживающие доверия люмпены, лунатики и дуреющие от скуки домохозяйки, но и крупные банкиры, серьезные политики, видные ученые. Первоначальная цель проекта ИИО – убедительное наукообразное замазывание глаз возбужденной «тарелками» публике – к концу века окончательно отошла на второй план. «Летающие блюдца» и все, что с ними связано, стали важной задачей, для решения которой в спецподразделении ВВС то и дело создавались дополнительные службы и отделы.

Однако детские мечты об увлекательных погонях на космических просторах за «летающими тарелками» Джереми Смиту реализовать не удалось, но вовсе не потому, что он был темнокожим. В данном случае расовая дискриминация была ни при чем, просто уже после окончания академии во время очередной проверки у Смита обнаружили аллергию – дело, как сказали доктора, наживное. Не большая вроде беда, но нельзя же, в самом деле, допускать возможность участия в контакте с пришельцами человека, чихающего и рыдающего от пары шерстинок! Кто их знает, этих братьев по разуму, как они выглядят! Может, именно покрыты шерстью с головы до ног!

В рамках все той же программы ИИО Джереми Смита перевели в подотдел ИВР – «Идентификация внеземного разума». Это можно было считать почетной ссылкой, но Джереми продолжал верить в свою мечту. Он дослужился до полковника и еще не потерял надежды встретиться с зелеными человечками. Или собачками, или кошечками.

Впрочем, у коллег Джереми Адама были серьезные основания полагать, что успешный контакт с инопланетными братьями по разуму давно состоялся – лет тридцать назад как минимум. Вот только осуществили его отнюдь не люди…

Перед глазами Джереми неотступно стояла цветная картинка, увиденная им на стене в кухне хозяев кота-наследника: по бескрайним просторам Вселенной плыл космический аппарат, пилотируемый животным. Смит терялся в догадках: кто додумался, как, почему? Неужели где-то произошла утечка секретной информации? Может, люди просто «Звездных войн» насмотрелись? Или эта картинка – чье-то интуитивное озарение? Или, не дай бог, откровенный намек на то, что тайные планы Смита и ИВР раскрыты?!

Долгие годы сотрудники ИВР упорно шли по следу Чужого, тестируя не знакомых друг с другом, но находящихся в родственных отношениях котов и кошек в самых разных странах мира, веря, что рано или поздно инопланетные гены обязательно дадут о себе знать в каком-то из потомков пришельца. Деньги фанатично преданной проекту Сары-Джейн Мортимер позволили легализовать поиски, обеспечив им отличное прикрытие: настолько сумасшедшее, что никто не мог предположить существование еще более безумного мотива. На данный момент все надежды на успех были связаны с этим русским персом, оказавшимся заключительным звеном в долгой цепочке.

Смит ухмыльнулся: что бы там ни думали идиоты вроде Быкова, вполне реальная история с наследством была второстепенна и важна не сама по себе, а в первую очередь как идеальная легенда, маскирующая широкомасштабные поиски Последнего Потомка Чужого.

Захватить его и переправить для исследований в Центр – такова была основная задача Смита.

Прошло два дня.

– По-моему, нужно быть полным идиотом, чтобы завещать состояние коту! – с чувством произнес Колян, вытряхивая в Тохину миску свежайший фарш из белого куриного мяса.

Я разобрала специально купленную электромясорубку, быстренько вымыла детали и устало позвала эксплуататора:

– Тоша, иди кушать!

– За маму, за папу, за американскую тетю, – проворчал Колян, утомленно опускаясь на табурет. – Да что ты его зовешь? Гиблое дело, не будет он жрать, часу еще не прошло, как отварную форель стрескал!

– А что, форель ему понравилась? – оживилась я.

– Да какое там понравилась! Заталкивал в пасть паршивцу по кусочку! – Колян безнадежно махнул рукой и зацепил миской стену. Тонкий фарфор хрустнул и разломился.

– Ага? – мы с мужем переглянулись.

– Где наш отчет? – заметно оживился Колян. – Бери ручку и пиши: миска кошачья севрского фарфора емкостью ноль целых пять десятых литра, одна штука. Раскололась в процессе пользования, подлежит списанию.

– Очень хорошо, – одобрила я, стенографируя за Коляном. – Еще пара дней – и от этого сервиза ничего не останется!

– Заодно и фарш извели, – поддакнул Колян, широким жестом выбрасывая в мусорное ведро треснувшую чашку вместе со всем содержимым. – А когда фарфоровые плошки закончатся, мы ему хрустальную кормушку купим! Цветного богемского стекла! Они дорогущие!

– Хрусталь прочный, – не согласилась я. – Разбить будет труднее. А что, фарш этот был весь? Тогда зря ты его выбросил, у Тохи по расписанию через пять минут второй ужин, чем теперь его кормить? В супермаркет за телячьей вырезкой я на ночь глядя не побегу! Как думаешь, может, он перекусит попросту, по-крестьянски? Икорки красной пожует, к примеру?

– Тоша! – Колян скрылся в комнате. – Иди кушать!

Кормить кота икрой оказалось плохой идеей: бедняга никак не мог ухватить скользкие красные шарики, только выкатывал их из миски и потом долго гонял языком по линолеуму, пачкая пол.

– Может, ты хочешь икры? – наблюдая за Тохой, безнадежно спросила я мужа. – Красной или черной?

– Я уже ненавижу икру, – содрогнулся Колян. – И красную, и черную! Любую, кроме кабачковой! И рыбу ненавижу, и мясо! Тошнит меня от кошачьей еды! Хочу стать вегетарианцем!

– Коты вегетарианцами не бывают, – грустно возразила я. – Бананы с апельсинами нам на Тоху не списать, сам понимаешь.

Колян тихо выругался и потянулся за отчетом:

– А сколько нам еще нужно потратить в этом месяце?

– Много. – Я забрала у него тетрадь. – Смотри, я прикинула: если, например, купить недорогую норковую шубку и нарезать из нее сотню игрушечных мышек, бюджет закроем.

– Можем еще купить ему персидский ковер для подстилки, – предложил Колян. – А что? Он перс, и ковер персидский. Пусть почувствует себя как на исторической родине!

Тихо пискнул кухонный таймер.

– Время медосмотра, – спохватилась я. – Неси Тохину аптечку.

Мы произвели дежурный обмер кошачьей талии и понесли Тоху в ванную на взвешивание. Становиться самостоятельно на новенькие напольные весы кот категорически не желал, поэтому Колян взвесился с ним на руках, а потом без него. Я тщательно вычла разницу, записала результат в специальную тетрадку и огорченно заметила:

– Со вчерашнего дня без всякого привеса!

– Так не жрет же уже ничего, скотина, – откликнулся Колян. – Может, он нездоров? Давай завтра еще раз свозим его к ветеринару. В ту новую клинику, где счета выставляют с тремя нолями.

– Опять к ветеринару! – Я застонала. Домосед Тоха ненавидит перемещения в пространстве, и каждый его выход в большой мир превращается в спектакль, очень утомительный для всех участников. – Снова мне для этого с работы отпрашиваться? Сколько же можно! Другие с грудными младенцами реже прогуливают, чем я со взрослым котом!

Вновь требовательно пискнул таймер.

– Пора играть, – обреченно вздохнул Колян. – Чья сегодня очередь?

– Твоя, – ответила я, вытаскивая из-под дивана коробку с кошачьими игрушками. – Моя очередь его причесывать.

– Тебе хуже, – обрадовался Колян.

Он завел механическую мышку и пустил ее в коридор. Тоха покосился на жужжащую игрушку и безразлично повернулся к ней задом. Суета вокруг кота надоела ему самому не меньше, чем нам.

– Возьми лазерную указку и погоняй его за зайчиком, – посоветовала я расстроенному массовику-затейнику.

Зазвонил телефон. Я глянула на часы – точно, это «Авось» с дежурной проверкой.

– Здравствуйте, Петр Петрович, у нас все хорошо, кот здоров, ловит мышей, – устало отбарабанила я. – Да нет, не волнуйтесь, мышь совершенно стерильная, потому что заводная. Спасибо, до свиданья.

Я положила трубку.

– Тоша, тебе горячий привет от господина Быкова! Он любезно заказал для тебя по каталогу «Отто» развесистое кошачье дерево. Я так понимаю, оно займет примерно половину нашей комнаты, зато ты сможешь сколько угодно скакать по ветвям и вволю царапать ствол! Кстати, можем до комплекта к дереву купить тебе толстую золотую цепь, будешь ходить по ней кругом, декламируя бессмертные стихи!

– Кошачье дерево? Какая досада, – огорчился Колян. – А я только подумал, что мы могли бы купить ему для заточки когтей новый мебельный гарнитур: пару кресел и диван. Заодно и нам была бы польза.

– Почему не купить? Можно и купить, – согласилась я. – И мебельный гарнитур, и персидский ковер, и набор хрустальных мисок! Купим и расставим все это под кошачьим деревом.

– Господи, как я устал! – с чувством воскликнул Колян, рушась спиной на палас, почти на хвост коту.

– М-ма, – возмущенно буркнул Тоха.

– Не смей со мной так разговаривать! – тотчас же вскипел Колян.

– А что такого он сказал? – встала я на защиту кота. – Подумаешь – «м-ма»!

– М-м-мауа! – поправил меня Тоха.

– М-м-мау, – повторила я.

Мы сидели на коврике, глядя друг другу в глаза. Кот смотрел на меня удивленно – похоже, не ожидал обнаружить у хозяйки такие лингвистические способности.

– М-м-мо? – наугад спросила я, имитируя кошачью речь.

– Моу! – с готовностью отозвался Тоха.

– Спецкурс Илоны Давыдовой, – прокомментировал Колян.

– Изучение кошачьего с носителем языка, – поправила я.

– М-моо! – требовательно сказал Тоха, трогая меня лапой.

– Кыся, не отвлекайся, – захохотал Колян. – Давай пополняй лексический запас! Освоишь кошачий – объяснишь этому мохнатому типу, кто в доме хозяин!

В припаркованной у дома машине Джереми Смит выключил прибор, снял наушники и вытер пот со лба. Последние сомнения развеялись: этот кот был именно тем, кого полковник со товарищи искали много лет.

Нет, это был далеко не первый отпрыск Чужого, попавший сначала в поле зрения, а потом и в жадные руки исследователей. Сколько разномастных котов, кошек и котят, в генах которых земное смешалось с внеземным, были замучены в застенках ИВР! Однако ни в одном из них пришельческая кровь не одолела кошачью, и паранормальными способностями животные либо вообще не обладали, либо обладали в крайне слабой степени. Проект был уже на грани закрытия, поиск продолжали только энтузиасты вроде Смита – зная, что у земных животных иные качества и свойства передаются через поколения, они надеялись, что однажды в цепочке появится-таки искомое золотое звено.

И оказались правы! Последним из законных потомков легендарного Муфа Сары-Джейн оказался русский перс Клавдий, он же Тоха. Ниточка, которую размотали больше для очистки совести и из уважения к завещавшей сделать это мадам Мортимер, похоже, оказалась путеводной и могла вывести проект ИВР из тупика. Через много лет после начала поиска на другом континенте нашлось животное, обладающее разумом, позволяющим наладить его вербальный контакт с Homo sapiens!

– М-м-мауа! – восторженным шепотом произнес полковник. И повторил, заучивая: – М-м-мауа!

Если верить приборчику-переводчику, по смыслу это вполне соответствовало обуревающим Смита эмоциям. Конечно, он мог бы радостно чертыхнуться по-английски или даже выматериться по-русски, но кошачье-пришельческое ругательство было емче и выразительнее.

Пенсионер Никанор Васильевич Галочкин шагал по парку намного быстрее, чем прочие гуляющие, потому что, в отличие от них, у него была вполне конкретная цель.

Аккуратненького старичка было не узнать. Вместо обычного скромного, но ладного костюмчика-тройки на нем был лихой пейзанско-партизанский наряд, состоящий из мешковатых парусиновых брюк и ветхой бледно-оливковой гимнастерки, подпоясанной потрескавшимся от старости широким кожаным ремнем. На нем в кожаном же чехле висел крепкий нож с деревянной ручкой – на правом боку и пучок сухого зверобоя – на левом. На голове у Никанора Васильевича была видавшая виды соломенная шляпа, за спиной – крепкая холщовая торба на широких лямках. Лямки больно резали Галочкину плечи: в торбе, тщательно завернутый в цветной полиэтиленовый пакет с изображением развратной девицы в рваных джинсах, лежал горшок с червонцами, плотно, чтобы не звякали, придавленными сначала круглым куском поролона, а потом еще сверху крышкой. В руке у Никанора Васильевича была гладкая палка от безжалостно сломанной домашней швабры. Она заменяла собой посох, без помощи которого пенсионеру пришлось бы совсем плохо, потому что отягощенный горшком рюкзак не только оттягивал Галочкину костлявые плечи, но и больно колотил его по спине на каждом шагу, сбивая старика с курса.

Оглядываясь по сторонам, Никанор Васильевич с неудовольствием понял, что с экипировкой переборщил: он хотел, чтобы гуляющие по парку сограждане не обращали на него внимания, принимая за чудака-травника, а добился совершенно обратного эффекта.

На Галочкина откровенно глазели. Какой-то впечатлительный ребенок долго гнался за ним на трехколесном велосипеде, гудя клаксоном и весело хохоча. Выгуливаемые гражданами разнопородные собаки азартно лаяли – не то на самого Никанора Васильевича, не то на настойчиво преследующего его шпендрика на велосипеде. Группа молодых бездельников, живописно восседающих на гранитном парапете набережной, при появлении Галочкина разразилась дружным смехом, потом мелодично тренькнула гитара и приятный юношеский голос игриво запел вслед ускорившему шаг пенсионеру: «Мой миленький дружок, прелестный пастушок!»

Уже через несколько минут пастушеская тема получила продолжение: едва раздосадованный всем происходящим Галочкин сошел с мощеной набережной на травянистый откос, как из ложбинки резво выпрыгнули ранее не замеченные им козы в количестве четырех разновеликих экземпляров. Надоедливо мекая и однообразно звеня колокольцами, глупые животные неотвязно бежали за пенсионером, пока он не повернулся к рогатым преследователям лицом и не отогнал их прочь громким топаньем, шиканьем и неприцельным метанием мелких камней.

Отбившись таким образом от стада, Галочкин свернул на неприметную тропку и пошел по ней в глубь леса, при появлении встречных для отвода глаз гундосо озвучивая тексты: «Ромашка – она для желудка пользительная», «Липовый цвет в чаю хорош, а равно и простуды супротив», – и демонстративно обрывая растущий обочь болиголов.

Наконец он остался один в лесной глуши, огляделся, определился с направлением и решительно зашагал напролом через кусты дикой ежевики и рододендрона.

Место Никанор Васильевич присмотрел заранее. Могучий дуб простоял в чаще почти дикого леса не одно столетие и обещал стоять и впредь. Табличка с надписью «Дуб-великан, памятник природы» давала определенную гарантию неприкосновенности этого заповедного уголка на будущее. Сельскохозяйственной ценности скудный лесной серозем под дубом не представлял. Короче говоря, лучшее место для закапывания клада найти было трудно.

Впрочем, Галочкин не планировал расставаться со своим сокровищем навеки – лишь до тех пор, пока не станет ясно, что пугающее внимание к нему со стороны органов было случайным. Никанор Васильевич справедливо полагал, что опасность лучше переоценить, чем недооценить.

Пристроив торбу в зарослях, Галочкин расчехлил нож, аккуратно вырезал квадратную дыру в дерне у древесных корней и выкопал сорокасантиметровой глубины ямку, аккуратно складывая извлеченную из нее землю в кулек с джинсовой девицей. Частью этой земли был затем присыпан помещенный в образовавшийся шурф горшок с монетами, а оставшиеся комья Никанор Васильевич тщательно размял в пальцах и разбросал в зарослях поодаль. Земля над горшком была притоптана, дерновая латка положена на место и полита водой из специально принесенной пластиковой бутылки, а едва заметные швы посыпаны семенами газонной травы «Канада грин», маленький пакетик которой Галочкин загодя приобрел с лотка фирмы «Наше семя».

Обратный путь из леса в парк, а из парка – домой никакими приключениями не ознаменовался, если не считать случайной встречи с незнакомым длинноволосым юношей, одетым в том же сермяжном стиле, что и сам Галочкин. Белокурый хиппи по-свойски остановил Никанора Васильевича, чтобы спросить короткий путь к набережной, и коварный пенсионер с готовностью показал ему тропку к оврагу, где сиротели без пастыря зловредные козы.

– Тебе мороженое купить? – сочувственно спросила Ирка, притормозив у тротуара.

Подруге явно хотелось хоть чем-то меня утешить.

– Купить, – эхом отозвалась я, продолжая тупо смотреть вперед.

– Пойдем. – Ирка вышла из машины, шагнула к холодильному прилавку под пестрым зонтом и близоруко склонилась над стеклом, выбирая мороженое. – Ты какое будешь?

– Такое, – вяло отозвалась я, тоже машинально заглядывая в холодильник, но тут увидела один из ценников и невольно удивилась: – Вот это да! Ничего себе название для мороженого – «Белые ноги!»

– Оригинально, – согласилась Ирка, рассматривая яркую обертку с изображением белого детеныша тюленя на фоне решетки Летнего сада. – Впрочем, ноги, в смысле лапы, в смысле ласты, у него действительно белые. Стало быть, они хотя бы чистые.

– Девушка, дайте мне «Белые ноги», – попросила я продавщицу. – Одни. В смысле одну.

– Одну ногу, – пояснила Ирка.

– Одну штуку, – поправила я.

Девушка за прилавком посмотрела на меня, потом на Ирку, на ценник и хихикнула.

– В чем дело? – нетерпеливо спросила я.

– Это не ноги, – хихикая, сказала продавщица. – Это ночи, «Белые ночи». Просто у меня почерк неразборчивый.

– Почерк неразборчивый! Написала как курица лапой, – краснея, проворчала сконфуженная Ирка.

– Как левой задней ногой, – поддакнула я.

– Белой, – задыхаясь от смеха, пискнула ехидная девица.

Мы с Иркой переглянулись.

– Пошли отсюда, – сердито скомандовала Ирка. – Что мы, в другом месте мороженого не купим?

Мы вернулись в машину, отъехали на пару кварталов.

– О чем думаешь? – поинтересовалась Ирка.

Я вздохнула:

– О белых ногах. То есть о лапах. Как думаешь, может, Тохе кроссовки купить? Фирменные?

– А что, он будет их носить?

– Ясное дело, не будет, – я снова вздохнула и заговорила, все больше повышая тон. – Ира, у меня уже фантазии не хватает! И сил тоже! Вся наша жизнь строится вокруг Тохиных потребностей, большая часть которых – мнимые! Уже четыре дня у нас не дом, а какой-то кошачий санаторий-профилакторий! Все по режиму! Мы его кормим, поим, чешем, развлекаем, выводим на прогулки – в специальной кожаной упряжи, ты только представь! Все мужики с бультерьерами и ротвейлерами, а мой Колян с персидским котом на поводочке, вернее, на шлейке! А кота, между прочим, тоже не враз признаешь: на нем специальный наряд для прогулок, такой чехол-комбинезон из белого парашютного шелка с ручкой для переноски на спине, из-под капюшона только усатая морда видна. Бабки во дворе в обморок шлепаются при виде этого десанта, а другие коты разбегаются врассыпную! А когда они возвращаются с прогулки, я кошачье обмундирование стираю в специальном гипоаллергенном порошке с антистатиком, а Тоху, если промок, сушу феном! Лапы ему мою! Когти подстригаю! Задницу припудриваю! Ему все это жутко не нравится, мне тоже, а куда деваться? Режим расписан до мелочей! Колян по вечерам выходит выбивать Тохины пуховые подушки! А потом мы на троих распиваем валерианку, потому что нервы у всех ни к черту! Нет, поверь мне: так жить нельзя!

– Да, весело вам, – легкомысленно хмыкнула Ирка. – И отказаться, как я понимаю, нельзя?

– Было бы можно – давно бы отказались, – сокрушенно вздохнула я. – А так единственная возможность освободиться от кошачьего рабства – прикончить Тоху, но я же его люблю!

Ирка внезапно нажала на тормоз и порывисто обернулась ко мне. Глаза у нее заблестели:

– А давай, он умрет понарошку!

– Понарошку? – Я внимательно посмотрела на подругу. Она энергично кивала, плотоядно потирая ладони. – Понарошку… Хм… Знаешь, а ведь об этом стоит подумать!

– А чего думать-то? – удивилась Ирка. – По-моему, надо действовать! Значит так, берем кота, сажаем его в коробку и убиваем! В смысле, везем ко мне, а всем заинтересованным лицам говорим, что он умер! Ну же, решайся! Давай сделаем это прямо сейчас!

– Только не днем, – не согласилась я. – Лучше будет дождаться темноты, чтобы свидетелей было поменьше. По статистике, большая часть мокрых дел совершается под покровом ночи.

– Ладно, ночью так ночью, – кивнула Ирка, снова трогая машину с места. – Тогда давай пока заедем в «Камелию», я хочу посмотреть, какие у конкурентов цены на голландские розы в горшках.

В половине восьмого вечера, дождавшись, пока жильцы нашего и соседних домов торжественно встретят и проводят мусорную машину и с пустыми ведрами разбредутся по своим квартирам, Ирка по моему сигналу подогнала верный «жигуль» за угол рядом с моим подъездом и открыла заднюю дверцу. Не мешкая, я спустилась во двор, положила на заднее сиденье энергично шевелящуюся красную наволочку, села, бесшумно закрыла дверцу и заговорщицким шепотом скомандовала Ирке:

– Поехали.

– А почему кот в мешке? – спросила подруга, тихо выруливая на дорогу, уже свободную от пробок.

– В наволочке, – поправила я, бдительно оглядываясь. – Потому что коробка бросается в глаза. Да и нет у меня такой большой коробки.

– У меня тоже больше нет, – вспомнила Ирка. И хихикнула: – Бывшенький-то твой, когда меня встречает, смотрит с подозрением!

– Кстати, о подозрениях, – заметила я. – Давай-ка побыстрее! Мы условились, что Колян позвонит Быкову ровно в восемь. Надо бы, чтобы к этому сроку Тоха был надежно спрятан.

– К восьми успеем, – Ирка притопила педаль газа.

В девятнадцать пятьдесят две мы загнали машину во двор Иркиного особняка, закрыли ворота и в обстановке строжайшей секретности внесли упакованного в постельную принадлежность кота в дом.

В дальней комнате, в перспективе отведенной под детскую, мы выпустили Тоху на волю и посильно организовали его быт. Ирка выделила ему большую фотографическую кювету под туалет, фаянсовую бульонную чашку с отбитой ручкой для воды и одну-единственную облупившуюся эмалированную миску для основного блюда.

– Спартанские условия, – невольно вздохнула я, посочувствовав коту, успевшему привыкнуть к изысканной сервировке и пуховым перинкам.

Тоха, впрочем, на отсутствие фарфора и хрусталя нисколько не сетовал. Он тихо крался вдоль стен по периметру комнаты, всецело поглощенный изучением незнакомой территории.

– Пошли картошку чистить. – Ирка потянула меня за рукав.

Мы вышли из кошачьей комнаты, плотно прикрыли дверь и проследовали на кухню.

В 20.06 мне на сотовый позвонил захлебывающийся эмоциями Колян.

– Все, амба, – оживленно сообщил он. – Со святыми упокой!

– В смысле? – переспросила я.

– В смысле крякнулся кот! Я позвонил Быкову и сообщил о его безвременной кончине!

– И как Быков?

– Тоже, по-моему, едва не крякнулся! – веселился Колян. – Замолчал надолго, а потом и вовсе трубку повесил! Да ладно, я сейчас такси поймаю и приеду, все подробно расскажу, ждите!

– Ждем, – кивнула я. – Стой! Хлеба по дороге купи!

В половине девятого вечера Колян со скорбным выражением лица и согбенными от горя плечами вышел из наемного экипажа – с картинной скорбью несколько диссонировал залихватски торчащий из подмышки французский батон. Колян расплатился, отпустил тачку, медленно поднялся на Иркино крыльцо и заговорщицки подмигнул в «глазок».

– Заходи, – за рукав втащила его в дом Ирка. – Хлеба купил? Молодец! Рассказывай!

– За упокой души кота! – Колян вытащил из рукава и вручил мне бутылку шампанского, потом порылся в карманах, достал две банки икры. – И за наше освобождение!

– Рассказывай же! – нетерпеливо выкрикнула я, передавая припасы Ирке, сервирующей стол.

– А где наш усопший? – Колян огляделся.

– Склеп по коридору налево, – невозмутимо отозвалась Ирка.

– Зайду почтить память попозже, – кивнул Колян. – Значит, рассказываю. Ровно в восемь, как договаривались, я позвонил в «Авось», спросил Быкова и, захлебываясь слезами, сообщил ему, что мы потеряли кота.

– Как – потеряли? – вскинулась я. – В каком смысле? Надо было сказать, что он помер!

– Ну да, он помер, и именно в этом смысле мы его потеряли, – терпеливо кивнул Колян.

– А как он помер? – поинтересовалась Ирка, помешивая лопаточкой в глубокой сковородке.

– Это что там жарится? Картошечка? – принюхался Колян. – Очень хорошо, уважаю! А помер кот красиво! Со вкусом, можно сказать, помер! На мине подорвался!

Ирка выронила лопаточку.

– На какой мине? – шепотом спросила я.

– Я думаю, на немецкой, времен Второй мировой, – пожал плечами Колян. – На какой же еще? В наших широтах в это мирное время, слава богу, мины просто так на дорогах не валяются.

– Господи, Колюша! – Я подняла с пола лопаточку, ополоснула ее под струей горячей воды и без слов вручила застывшей у плиты Ирке. – Почему на мине? И где он ее нашел? Что за чушь!

– Ничего не чушь, – не согласился муж, протискиваясь мимо окаменевшей Ирки к мойке, чтобы вымыть руки перед едой. – Сама-то подумай, мне же нужно было не просто избавиться от кота, а сделать это таким образом, чтобы от него ничего не осталось, иначе, глядишь, от нас потребовали бы предъявить тело. Да что там, эти придурочные котолюбы из «Авось» могли и вовсе пышные похороны коту закатить, с них станется! Представляешь – с венками, с оркестром, с катафалком в цветах и лентах!

– Ага, с мраморным бюстом кота на могилке, – ожила Ирка. – С наемными плакальщицами!

– Точно, – благодарно кивнул ей Колян, возвращаясь за стол. – Вот мороки-то было бы! А так – все шито-крыто! Теперь рассказываю, как все произошло. Вышли мы нынче с нашим котиком, как обычно, после тихого часа перед полдником погулять по полям для аппетита, а тут откуда ни возьмись кошечка – хорошенькая такая, беленькая… Ну, Тоха, конечно, барышню увидел, кровь горячая персидская в нем взыграла, он из шлейки выпутался и побежал за прелестницей куда-то в камыши. – Колян вошел в роль и начал выразительно жестикулировать, показывая, как именно побежал Тоха за кошечкой и чего, собственно, ради. – Я закричал ему вслед: «Тоха! Тоха!» – и кинулся за ним в камышовые джунгли. И вдруг – ба-бах! – раздался взрыв, и только клочки по закоулочкам полетели!

– Какой ужас, – сказала я, невольно впечатляясь.

– А то! – Колян перевел дух, бойко сцапал со стола соленый огурчик и захрустел им. – Если кому нужны доказательства, клочки я могу представить, так и сказал Быкову.

– Откуда клочки-то? – весело поинтересовалась Ирка, перенося на стол сковородку с картошкой.

– Со щетки, вестимо, – откликнулся Колян. – Мы с Кысей за последнюю неделю с Тохи полный пакет пуха начесали, думали, пряжи напрядем и носки вязать будем на зиму.

– Главное теперь, чтобы вас самих не повязали, – отозвалась Ирка. – Вы же преступники, люди! Инсценировали лютую кошачью погибель, ввели в заблуждение мировую общественность.

– Так ведь не корысти ради, а совсем наоборот, – проникновенно заметила я, раскладывая по тарелкам курящуюся паром картошечку. – И вообще, не думаю, что в нашем Уголовном кодексе предусмотрена на сей случай какая-нибудь статья.

– А вот я где-то читал, будто было время на Руси, когда убийство обыкновенной домашней кошки каралось смертью! – вставил Колян, вонзая вилку в очередной огурчик.

Ирка хмыкнула.

– Может, начнем уже ужинать? – напомнила я, с беспокойством отслеживая стремительное перемещение закуски из миски в желудок Коляна. – Картошка готова, есть шампанское, икра красная и черная…

– А что на ужин у Тохи? – по привычке озаботился Колян.

– У Тохи? У него сегодня на ужин красная рыба! – с торжеством возвестила Ирка.

– Опять?! – дружно ахнули мы.

– Ага! Килька в томате! – Ирка оглушительно захохотала. – Ясно, килька, не горбуша же! А вы что подумали?

Сообщение о неожиданной смерти наследного кота повергло Петра Петровича Быкова в состояние, близкое к ступору. Окаменев лицом и уставившись в пустую белую стену кабинета остекленевшим взглядом, он поспешно съел одну за другой две подтаявшие плитки шоколада, не замечая даже прилипших к коричневой массе блестящих кусочков станиоля. Как обычно, сладкое помогло, Петруша слегка успокоился и обрел способность соображать.

С одной стороны, наследство наследством, но главной задачей Петруши, особо оговоренной контрактом с ведомством мистера Смита, была передача кота в руки представителей упомянутого ведомства. Причем организация, заинтересованная в обретении кота, готова была некоторое время подождать и даже согласна принять не живого кота, а мертвого. С другой стороны, проклятущий зверь умудрился дать дуба, не оставив даже бренного тела, останки которого полковник мог бы забрать для патологоанатомических и прочих исследований.

Ситуация казалась простой, как элементарная шахматная задачка: «Белые начинают и выигрывают. Мат в три хода». Только никакой выигрыш белым, похоже, не светил!

Тут Петруша, не чуждый чувства юмора, невольно улыбнулся, найдя аналогию с черно-белыми шахматными фигурами правильной: он, Петр Петрович Быков, – белый, а Смит – черный! И играют они каждый за себя, ведь интересы у них на самом деле разные. Смиту с компанией за каким-то чертом нужен наследный кот. Быкову же проклятущее животное сто лет не снилось, сдохло себе – и ладушки, так нет же, вместе с ним скончается и финансовое благополучие Петруши!

Он нервным галопом пробежался по кабинету, плюхнулся в вертящееся кресло, покрутился в нем, застопорился, двумя руками вцепился себе в волосы и в этой позе застыл, напряженно глядя в пустой угол кабинета и выстраивая свои мысли в логическую цепочку.

Логику Петруша изучал в свое время в вузе мимоходом, как и многие другие неспециальные предметы. Дело было очень давно, и он успел забыть о том, что логические решения хороши в теории, а на практике они могут привести к фатальной ошибке. К примеру, того же Петрушу в бытность его бойцом студенческого стройотряда едва не довела до нервного срыва однокурсница, выстроившая скуки ради безупречный силлогизм:

Яблоко от яблони недалеко падает.

Под деревом лежит яблоко.

Значит, это дерево – яблоня!

Тогда юный Петруша не мог аргументированно оспорить правильность девичьих рассуждений, однако это не меняло фактов: дерево, о котором шла речь, в данном конкретном случае было елкой, а закатившееся под нее яблоко упало с подноса дежурного по кухне.

Тем не менее сейчас Петр Петрович чувствовал настоятельную потребность мыслить логически.

Он несколько раз сильно дернул себя за волосы и таким манером извлек из глубинных слоев сознания на поверхность исходные данные:

Первое: кот умер.

Второе: Смиту кот нужен был живым, но сгодится и мертвый, лишь бы его получить.

Третье: Быкову дохлый кот совершенно ни к чему, потому что после смерти наследника придется возвращать кошачьи деньги.

Четвертое и главное: денег почти нет, и возвращать нечего.

Петруша поерзал в кресле и похлопал себя по щекам, пытаясь стимулировать умственную деятельность.

Реанимировать усопшего кота было не в его силах: Петр Петрович прекрасно понимал, что он не Иисус, а Клавдий – Тоха – не Лазарь. Но ведь коты – не люди, у них нет отпечатков пальцев, запломбированных зубов, родимых пятен и прочих персональных характеристик. Стало быть, замени одного зверя без особых примет другим похожим – и дело в шляпе! Сам кот о подмене никому не расскажет, а для людей все персы, как китайцы, на одно лицо, то есть морду. Главное – с окрасом не промахнуться.

Хозяева, конечно, могут подмену распознать и поднять шум, но кто же им поверит? Уж во всяком случае, не фонд «Авось» в лице Петра Петровича Быкова! Если у Елены на довольствии будет хоть какая-нибудь персидская шиншилла, то Быков и «Авось» будут упорно считать наследника живым и никто не убедит их в обратном. Своя рука владыка!

– Сильная вещь – логика! – назидательно объявил Петруша раскидистому фикусу в кадке.

Фикус не возражал, и Петруша быстро додумал свою шахматную трехходовку до конца.

Пришла пора снова сделать ход конем – и в роли этого мерина предстояло выступить Вовану.

– Зомби возвращаются, – пробормотал Петр Петрович, образно определяя суть предстоящей операции.

Приняв решение, он начал действовать.

Первым делом Петруша на цыпочках подобрался к двери, выглянул в приемную и убедился, что девочки-секретарши всецело поглощены процессом нанесения многослойного цветного покрытия на свежезаточенные ногти.

На всякий случай повернув защелку замка изнутри, Петруша вернулся за стол, открыл городской телефонный справочник «Желтые страницы», позвонил в клуб любителей кошек и справился о ценах на породистых усатых-полосатых, конспиративно замаскировав свой особый интерес к персидским серебристым шиншиллам перечислением всех известных ему пород. Оказалось, что как раз персы из моды вышли, расплодилось их за последние несколько лет и в клубе, и за его стенами немало, так что купить котенка с родословной запросто можно долларов за двести, а полукровку без документов – и вовсе за четыреста– пятьсот рублей. Правда, именно персидские шиншиллы в последнее время почему-то пользуются повышенным спросом, поведали Петруше озадаченные котоводы, – вот, совсем недавно кто-то искал взрослую кошечку.

Петруша похолодел, заподозрив конкуренцию. Вот только чью? Неужели это недовольный действиями Быкова Джереми Смит решил действовать самостоятельно?

Кое-как свернув разговор, Петруша положил трубку, нервно съел еще одну шоколадку, кивнул сам себе и поехал на Птичий рынок. К черту кошачий клуб, к черту документы, главное – срочно купить взрослое животное, которое хоть ненадолго сойдет за кота-наследника!

– А дальше я что-нибудь придумаю, – утешил себя Петруша.

Ему еще предстояло придумать, как с Вовановой помощью водворить лженаследника в фамильное гнездо.

Ваня Сиротенко решительно не желал сдаваться. Пусть капитан Филимонов в силу собственной глупости и недальновидности не способен увидеть того, что творится у него под носом, пусть соответствующие службы беззаботно хлопают ушами – Ваня будет бдить один за всех и рано или поздно поймает тайного врага с поличным!

Пользуясь тем, что мать ушла на ночное дежурство в городскую больницу, где она уже много лет работала санитаркой, а сестрица Лизка опять сбежала ночевать к своему безмозглому хахалю Филимонову, Ваня выскользнул из постели, наскоро подкрепился сырыми сосисками из холодильника и заступил на вахту у дома объекта наблюдений.

Южное лето наконец-то в полной мере вступило в свои права: днем плюс тридцать шесть, ночью градусов на десять поменьше. В оконных проемах, кое-как спасая граждан от жары, гудели кондиционеры и жужжали вентиляторы. Но если в доме без благословенной техники было невыносимо душно, то ночное бдение на свежем воздухе превращалось в сплошное удовольствие. Клумбы зеленели густо и пышно, от щедро политых с вечера картофельных грядок вкусно пахло разогретой землей и травой. В зарослях шумно возились ведущие бесконечную позиционную войну коты.

И все-таки было очень тепло. С целью охлаждения перегревающегося организма и улучшения маскировки Ваня стянул с себя белую майку, оставшись в коротких пляжных трусах и легких кроссовках на босу ногу. Под резинку шортов он засунул несколько саблевидных зеленых листьев, сорванных пучком с куста отцветшего ириса. Теперь, если только он стоял неподвижно, увидеть Ваню можно было, лишь столкнувшись с ним вплотную.

Вован подошел к дому со стороны пустыря, на всякий случай стараясь держаться в густой тени гаражей и кустов. Час был поздний – или, наоборот, ранний: почти четыре утра. Фонари, как водится, не горели: тишь, глушь, тьма египетская. Бамбуковая удочка в руках Вована должна была отвести глаза случайным встречным, которых, впрочем, не наблюдалось.

Привычно обойдя здание, Вован подобрался к печально знакомому балкону, миновал его и пристально всмотрелся в окно кухни. Весь его план был построен на том, что в такую теплую ночь окно будет открыто.

– Ладно, форточка тоже сгодится, – вглядевшись во мрак, удовлетворенно кивнул Вован.

Задача, поставленная перед ним Быковым, была простой и ясной: проникнуть в квартиру, где жил трагически погибший Клавдий, и оставить вместо него дублера. Таким образом, в глазах мировой общественности кот по-прежнему будет жив. Те, кому безутешные хозяева успели рассказать о смерти своего питомца, подумают, что это была дурная шутка. Или что у владельцев наследного принца поехала крыша.

Лже-Тоху Вовану передал Быков, самолично сторговавший подходящую особь на Птичьем рынке. Новый кот выглядел как наследников брат-близнец, хотя на самом деле мог приходиться Тохе в лучшем случае сестрой. Не желая упускать покупателя только потому, что у нее недостаточно полный ассортимент, бойкая тетка с корзиной, полной разномастных котят и котов, бессовестно всучила Петруше кошку!

Быков не умел распознавать половую принадлежность кошачьих, да это и не пришло ему в голову.

Вовану же, в принципе, вообще было безразлично, кого подбрасывать – кота, кошку или какую-нибудь сумчатую крысу. Хотя с кошкой, по его разумению, было проще, Вован даже нашел хитрый способ, как внедрить животное в помещение, не проникая туда самому.

Он вспомнил, как во времена его бесшабашной юности хулиганистые ребята воровали вывешенные за балконами на просушку свежевыстиранные джинсы – страшный в те годы дефицит и предмет мечтаний каждого уважающего себя подростка. Всего-то и нужно было, чтобы вожделенные штаны свисали с балкона на втором этаже, а дальше в кустах неподалеку отлавливалась первая попавшаяся кошка, ее привязывали веревкой и раз за разом забрасывали наверх, добиваясь, чтобы обезумевшее от ужаса животное вцепилось в джинсы всеми своими когтями. А потом просто сильно дергали за веревку до тех пор, пока прищепки не отлетали, отпуская кошачью добычу в непродолжительный полет.

Вован творчески переработал старый сценарий, подогнав его под конкретную задачу. Сначала он нашел открытую форточку, потом аккуратно размотал леску удочки, старательно прицелился, забросил крючок и с третьей попытки сумел зацепить белую тюлевую занавеску, колышущуюся за форточкой по ту сторону стекла. Легкая сетчатая ткань послушно вытянулась за окно и повисла, волнуясь, удерживаемая леской и крючком. Высоко, конечно: Вован не мог дотянуться до нижнего края полотнища руками, но это и не нужно было.

– Иди сюда, киска, – ласково сказал Вован, вынимая из-за пазухи пригревшуюся сонную кошку.

Животное кротко моргало, безвольно повиснув в его руках.

– На старт, внимание, марш! – Слегка раскачав кошку, Вован ловко забросил ее на занавеску.

Зверь крепко вцепился в синтетическое кружево и замер, раскачиваясь, растопыренный, как белка-летяга. Во мраке кухни натужно скрипнул карниз-струна, не рассчитанный на такие нагрузки. Испугавшись, что вся конструкция сейчас рухнет, Вован поднял удилище и слегка потыкал испуганное животное в мохнатый зад бамбуковой палкой. Где-то когда-то он слышал, что грызуны в панике всегда инстинктивно бегут вниз, а представители семейства кошачьих – вверх, по умолчанию – на дерево. Так и вышло: зверюга проворно вскарабкалась по занавеске и уселась на форточке.

– Пшла вниз, дура! – шепотом выругался Вован, неловко фехтуя удилищем. Бамбук предательски скрипел о стекло.

Поупиравшись немного, кошка все-таки спрыгнула внутрь помещения. Вован облегченно вздохнул, вытер пот со лба, подергал удилище – повезло, крючок удалось высвободить. Вован принялся аккуратно сматывать леску.

– Бог в помощь, – вкрадчиво произнес высокий ломкий юношеский голос у него за спиной.

– Здрасте, – растерянно отозвался Вован.

Из-под развесистого куста выдвинулся молодой папуас. Вован, как завороженный, уставился на охватывающую его бедра юбочку из пальмовых листьев.

– Грабежом промышляете? – вполне доброжелательно поинтересовался туземец.

– Да что вы! Как можно! Нет, конечно! – запротестовал Вован, плохо соображающий от двойного потрясения: во-первых, его практически застукали на месте преступления; во-вторых, кто застукал-то? Какой-то мумбо-юмбо! – Я к знакомым в гости пришел, а их, видно, дома нету! Постучал вот в окошко, поскребся – не слышат! Пойду, пожалуй…

– К знакомым? – задумчиво протянул папуас, изумительно чисто владеющий русским.

«Может, в этой реальности у нас в России негры живут? – сообразил Вован. – Ну ни фига себе! А мы тогда где же?»

– А как зовут ваших знакомых? – продолжал расспрашивать чернокожий надоеда.

«А черт знает, как их могут звать, папуасов этих, – подумал Вован, все больше беспокоясь. – Что говорить-то? Вдруг здесь геноцид? Сейчас как повалят из кустов вот такие в юбочках, скрутят меня и в котел!»

И он откровенно запаниковал.

– Помогите! – заорал Вован, поворачиваясь бежать и спотыкаясь на картофельных грядках.

Вслед ему понесся залихватский свист, окружающие джунгли угрожающе зашумели. Сочная зелень размашисто била удирающего Вована по лицу, из-под ног его то и дело порскали маленькие тигры. В доме одно за другим стали зажигаться окна.

Перебегая через дорогу, он едва не угодил под машину. Со скрежетом затормозив, невесть откуда взявшийся автомобиль слегка поддал ему под зад бампером.

– Спятил, кретин?! – севшим голосом вскричал Вован, оборачиваясь к автомобилю.

Дверца открылась, к потирающему филей Вовану поспешно приблизилась темная фигура.

– О, сорри! – всплеснул руками Джереми Смит.

Вован взглянул на него и обомлел.

– Мама, – тихо сказал он. – Мамочка!

Версия о засилье негров в данном измерении подтверждалась!

Не даваясь в руки Смиту, Вован попятился. Секундой позже он уже бежал – по-прежнему задним ходом, но очень быстро. Еще через секунду Вованов зад пришел в соприкосновение с капотом патрульной машины ГИБДД, кравшейся под сенью придорожных кущ без опознавательных огней.

– Караул! – завопил затравленный Вован.

– Он самый! – браво отозвался патрульный Серега, выходя из машины. – Документики предъявите!

– А что я, я ничего, это все он! – зачастил Вован, указывая на Смита.

– На том же месте, в тот же час! – завидев Смита, удовлетворенно прокомментировал сержант и потер ладони.

Откупившись от патрульных очередной сотней баксов, Джереми Смит вынужденно покинул место происшествия. Чемоданчик с прослушивающим аппаратом на этот раз он даже не успел раскрыть.

– Живо переодеваемся, собираемся, завтракаем и шагом марш на работу, – сообщила я программу действий мужу, торопливо поднимаясь следом за ним по лестнице к двери нашей квартиры.

– На работу, на работу, – радостно запел Колян, бренча ключами. – Ты не поверишь, как я соскучился по работе!

– Очень даже поверю, – не согласилась я, взлетая по ступенькам. – Ты думаешь, мне самой не надоели бесконечные отгулы, прогулы и отпуска за свой счет? Открывай скорее!

– Есть! – Колян распахнул дверь.

Хлопнула оконная рама. Я заглянула в кухню и увидела, что сквозняком на улицу выдуло занавеску. Опять Колян перед уходом из дома форточку закрыть забыл!

Покачав головой, я прошла в прихожую, на ходу сбрасывая с себя одежды.

– Чур, в душ я первая!

– Только не задерживайся!

– Ага! – Я влетела в ванную, принюхалась: – А чем это у нас тут пахнет?

– А котом, чем же еще, – пожал плечами Колян. – Ты что, перед отъездом к Ирке за ним не убрала?

Я нахмурилась.

– Вроде убрала.

– Значит, он еще раз сходил, а ты не заметила, – с укором сказал Колян.

Я обернулась к нему, скрестила руки на груди:

– Ладно, положим, я не заметила и не убрала. А ты-то что? Ты же последним из дома уходил, уже после звонка Быкову! И что? Форточку не закрыл, за Тохой не убрал!

– Значит, и я не заметил, – Колян безропотно проследовал в ванную мыть кошачий тазик.

Еще возмущенно сопя, я прошла в кухню, налила себе сока, выпила, с грохотом поставила стакан на стол.

– Что ты сказал? – мне послышался какой-то звук.

– Ничего я не говорил. – Колян вышел из ванной, на ходу вытирая руки полотенцем. – Давай, ты в душ собиралась, путь свободен.

Я забрала у него полотенце, прошла в банно-прачечное помещение, щедро плеснула в ванну шампуня.

– Что ты сказала? – спросил Колян из кухни.

– Я ничего не говорила! – Я резко открыла кран, в днище гулко ударила тугая струя горячей воды, трубы загудели разноголосо и мощно, как соборный орган, и ванна затряслась.

Я поставила одну ногу в быстро прибывающую воду – ой, горячо, надо холодненькой добавить! – ванна слегка качнулась, и из-под нее, мазнув по второй моей ноге хвостом, стремглав выскочил пушистый белый кот.

– Что такое?!

Обомлев, я села в кипяток, заорала, выпрыгнула на шипастый резиновый коврик, промахнулась и наступила на прижавшегося к полу кота. Он тоже заорал и опрометью кинулся наутек. А куда бежать-то?

Широко распахнув дверь, в заполненное паром тесное помещение сунулся испуганный нашими криками Колян, с размаху придавил кота, и тот снова заорал, еще громче прежнего. Я со своей стороны поспешно дернула дверь, не давая Коляну совсем расплющить чертово животное о стену, но не рассчитала силы и придавила мужу руку. Колян взвыл и рефлекторно оттолкнул меня. Не удержавшись на мокром полу, я снова свалилась в ванну – вода холоднее не стала! – содрогнулась и с горячей пенистой волной рыбкой выбросилась на сушу – прямо на злосчастное животное!

Мокрый кот, весь в ляпах мыльной пены, придушенно вякнул, в полном обалдении полез на стену, но тут же закономерно шлепнулся вниз, оставив на краске глубокие борозды от когтей, и мимоходом оцарапал мне ногу. Я не завопила заново только потому, что, оказывается, вопить еще не прекращала, схватилась за раненую ногу, потеряла равновесие, сильно ударила локтем в живот Коляна, вышибла его вон из ванной, и мы оба рухнули на пол в прихожей.

Приливная волна перевалила через низкий порожек, коврик под нами намок, я дернулась, стремясь подняться, и тут по моей спине ощутимо проскакал кот, уже с меня, как с трамплина, прыжком влетевший в комнату.

– Низко пошел, – хрипло сказал придавленный моим телом Колян, искоса отследив кошачий полет. – Видать, к дождю!

– Да и без того уже достаточно мокро, – брюзгливо заметила я, кое-как поднимаясь на ноги со старческим кряхтеньем.

Оцарапанная нога кровоточила и болела, утрамбованная котом поясница ныла, да и ошпаренный филей не доставлял особого удовольствия.

– Кран заверни, – подсказал муж, не шевелясь. – И открой, пожалуйста, кингстоны.

Прихрамывая, я прошлепала в затопленный отсек, закрутила кран, открыла сливное отверстие и схватилась за тряпку. Колян поднялся, молча свернул подмоченный коврик, вынес и вывесил его за балконом на просушку. Я торопливо закончила осушение болота, повесила тряпку, вымыла руки с мылом, шипя, намазала царапину на ноге зеленкой, вышла из ванной и села рядом с мужем на диван, стараясь не озираться по сторонам.

– Ну? – шепотом сказал Колян, косясь на меня с великим подозрением. – Что это было?

– Ты о чем? – осторожно спросила я.

– Ты видела?

– Что я видела?

Колян вздохнул:

– Признавайся, ты тоже Тоху видела или это я один спятил?

– Не один, – призналась я.

Колян повертел головой, оглядываясь:

– Выходит, массовая галлюцинация?

Я тоже осмотрелась: вроде бы не видно никаких котов, все тихо, спокойно. И все же…

– Галлюцинации не царапаются, – напомнила я.

– Верно. Тогда пойду позвоню Ирке, – сказал Колян, на цыпочках удаляясь в кухню.

Ступал он осторожно, ежесекундно озираясь.

Я глубоко вздохнула, опустилась на четвереньки, отважно заглянула под диван и в темном углу увидела два горящих немигающих глаза.

– Ирка говорит, Тоха дома, никуда не выходил, час назад залез в платяной шкаф, слился в экстазе со старой шубой и сладко спит, – сообщил Колян, снова возникая рядом.

– Да? – скептически переспросила я, не двигаясь с места. – Тогда что это за два огонька тут, под диваном? Такси?

– Может, это привидение? – предположил Колян, ложась на живот, чтобы тоже заглянуть под диван. – Тень отца Тохи?

– Привидения не царапаются, – повторила я.

– Тогда сам Тоха? Вернулся домой в режиме телепортации?

– Ну нет, я в такую чушь не верю, – категорично заявила я, со вздохом распрямляя спину. – Телепортация, привидения, параллельные миры! Ерунда полная! Помнишь принцип «бритвы Оккама»? «Не будем увеличивать число сущностей сверх необходимости!»

– Ссущностей, – поправил Колян, принюхиваясь. – Да, ты права, это не Тоха! Эта тварь не знает, где у нас кошачий сортир!

Петр Петрович Быков придавил пальцем кнопку звонка, дождался ритуального вопроса «Кого несет?» и громко произнес:

– Коля, здравствуйте, это Быков!

– Быков, – шепотом чертыхнувшись, передал мне Колян. – Принесла его нелегкая!

– Надо было молчать, – тихо попеняла я ему. – Он бы решил, что нас нет дома, и ушел. А теперь, делать нечего, придется его впустить!

– Спрячь кота, – прошептал Колян.

Понятливо кивнув, я бегом вернулась в комнату, нырнула под диван и за шкирку выволокла оттуда упирающегося шипящего кота. Не успела рассмотреть толком, но, кажется, он действительно здорово смахивал на Тоху. Порода, во всяком случае, та же самая. Распахнув балконную дверь, я бросила Лже-Тоху на мешок со старыми тряпками, захлопнула дверь, закрыла ее на шпингалет, задернула занавески и упала в кресло, уже в полете прихватив с полки первую попавшуюся книжку.

Колян в прихожей загремел замком, впуская незваного гостя.

– Доброе утро, – сдержанно поздоровался Быков с несколько вопросительной интонацией.

– Если оно, конечно, доброе, – с легким упреком заметил Колян.

Прислушиваясь к их голосам, я торопливо стянула с ноги черный капроновый носок и наискось перевязала им стоящий на журнальном столике фотоснимок Тохи. Потом промокнула вторым носком несуществующую слезинку и вышла навстречу гостю.

– Здравствуйте, Петр Петрович, – скорбно сказала я. – Спасибо, что пришли. Проходите, пожалуйста.

Быков вошел в комнату, шаря взглядом по углам. Мы с Коляном быстро переглянулись.

– Как вы? – участливо спросил у меня Петр Петрович.

– Ну, как…

– Плохо, – решительно объявил Колян, подхватывая со столика и прижимая к груди кошачье фото в траурной окантовке. – Он был нам как родной. Как сын! Вы знаете, как мы его любили!

– Как сына, – кивнул Быков, не отрывая испытующего взгляда от моего лица.

Я добавила неизбывной печали во взор, мелко затрясла губами, но промолчала.

– В этот скорбный час нас утешает только одно, – продолжал вещать Колян, прижимая к груди Тохин портрет. – Нас утешает мысль о том, что последние дни своей безвременно оборвавшейся жизни горячо любимый нами кот Клавдий провел в довольстве, даже в роскоши, потому что рядом с ним были не только мы, его хозяева, но и заботливые люди из фонда «Авось». Спасибо вам, Петр Петрович, за то, что вы подарили ему праздник. Как будто знали, что нужно спешить… – голос Коляна дрогнул.

Быков шмыгнул носом.

– Прощай, дорогой товарищ Клавдий! – с надрывом продолжал Колян. – Мы тебя никогда не забудем!

Я невольно расчувствовалась, слезы уже не нужно было изображать, они навернулись на глаза совершенно естественно. Бедный, бедный кот – такой милый и беззащитный, а мина такая взрывчатая!

– Валерианки хотите? – буднично спросил Быков.

– А? – я очнулась от печальных фантазий.

– Валерианки? – заботливый Петр Петрович уже откручивал крышечку с флакончика.

– Нет! – хором закричали мы с Коляном.

На балконе послышался шорох.

– Что это у вас там? – подозрительно спросил Быков.

Открытый флакончик распространял характерный запах.

Шорох превратился в энергичную возню. Я попыталась загородить собой балкон, но разом на окно и дверь моих габаритов не хватало. Не метаться же мне вдоль стеклянной стены! Черт, сто раз говорила Коляну: нужно повесить шторы, а что капроновая занавеска – она же прозрачная!

– Это? А, это мышка, – фальшивым голосом сказал Колян.

– Мя-а-у! – стервозным голосом сказала «мышка».

Все, деваться некуда!

– Боже мой! – ломая ногти, я дергала шпингалеты. – Тоха! Милый! Неужели это ты?!

В открытую дверь сразу прыгнул крайне взволнованный кот. Меня он проигнорировал, поскакал прямо к Быкову с его провокационной валерианкой. За спиной гостя Колян в отчаянии заламывал руки.

Я сделала выразительные глаза, показывая, что, мол, деваться некуда, номер не удался, нужно признать подкидыша своим, иначе будет хуже.

– Как я рад! – загробным голосом произнес понятливый Колян.

– И я тоже очень рад, – сказал Петр Петрович Быков, с неподдельной любовью глядя на кота, целеустремленно карабкающегося по его брючине к вожделенному пойлу.

Я с ненавистью посмотрела на котолюба, но словам его вполне поверила: физиономия Петра Петровича лучилась искренней радостью. Мне-то уже безо всяких усилий хотелось плакать: столько стараний приложили, чтобы угрохать кота, и все напрасно! Опять в рабство! Да, и откуда, хотела бы я знать, взялась эта тохообразная живность?!

– Ирка! Открывай! – я барабанила в ворота ногой, потому что руки были заняты свертком.

– Что случилось-то? – Хмурая Ирка впустила меня во двор, и я сразу проследовала в дом.

– Слушай, что это у тебя за баррикады? – притормозила я на пороге.

Просторный холл Иркиного дома был превращен в лабиринт: помещение загромождали крупногабаритные картонные коробки с иностранными надписями на боках и вальяжно раскинувшиеся, словно тюлени на лежбище, большие мешки, размашисто исчерканные буквами кириллицы. Четыре года назад аккурат из такого мешка мы с Иркой вытащили ее нынешнего супруга – в обнаженном виде и бессознательном состоянии…

– Знаешь, эти мешки напоминают мне о Моржике, – улыбнувшись своим воспоминаниям, заметила я.

– Правильно напоминают, – ворчливо ответила Ирка. – Это он фуру с товаром прислал. Сам, зараза, там сидит, а я тут одна мешки ворочаю!

– Разве это голландские мешки? – удивилась я. – Вид у них совершенно отечественный!

– Содержимое тоже, – сказала Ирка. – Наши семена, российские. Лук, редис, свекла.

– Картошка, морковка, редиска, горох, петрушка и свекла, ох! – процитировала я детский стишок.

– Именно что «ох!», – кивнула Ирка, со стоном потирая поясницу. – Голландцы, видишь, свое добро культурно в коробки складывают, а наши валят в мешки без счету. Как же я это все оптовику или фермеру отдам? Приходится сидеть и пересчитывать.

Только теперь я заметила за бруствером из серых мешков карликовую скамеечку, а рядом внушительных размеров курган, насыпанный из маленьких цветных пакетиков.

– Может, ты мне поможешь? – попросила Ирка. – Разберешь со мной мешочек-другой?

– Да, кстати, о мешках, – вовремя вспомнила я, хитро уйдя от ответа. – Вот, это тебе!

Я вытряхнула из матерчатого свертка Лже-Тоху.

Зверь недовольно вякнул, принюхался, с подозрением покосился на ближайший мешок и безошибочно зашагал по коридору в сторону кошачьих апартаментов. Смышленый!

– Мать честная, – удивилась Ирка. – А это еще кто?

– Понятия не имею, – ворчливо отозвалась я. – Приходим мы утром домой, а там это сидит.

– Это в доме сидело? – уточнила Ирка.

– Сидела, – поправила я. – Как выяснилось, это кошка.

Кошка осторожно ступила на Тохину территорию. Моего кота все еще не было видно. Я ожидала его появления с интересом: любопытно сравнить, насколько звери похожи.

– А как ее зовут? – поинтересовалась Ирка.

Я пожала плечами.

– Понятия не имею, нас никто не знакомил.

– Ага, – глубокомысленно сказала Ирка. – А откуда она взялась?

– Чего ты прицепилась? – вспылила я. – Почем я знаю? Говорю тебе, она уже сидела в квартире, когда мы пришли!

Ирка присела, рассматривая подкидыша.

– Страшно похожа на Тоху.

– Только мельче, – заметила я.

– Еще бы, – съязвила Ирка. – Ее-то, наверное, не кормили красной икрой!

– Очень даже кормили, – поправила я.

– Да ну? И ее кормили? Да вы настоящие филантропы! – искренне восхитилась Ирка. – Послушай, а можно мне сделать заявку? В следующей жизни я хочу быть вашим котом!

Я тяжело присела на ближайший мешок.

– Это не мы филантропы, это Быков, чтоб его перевернуло и шлепнуло! – пожаловалась я. – Представляешь, не успели мы обнаружить эту левую кису, как объявился мил человек Петр Петрович! Пришел, сердобольный такой, посочувствовать нам по поводу кончины Тохи и уж так обрадовался, что он жив-здоров!

– Ты же говоришь, что это кошка? – удивилась Ирка.

– Точно, кошка. Только мы это слишком поздно выяснили, когда Быков уже ушел. И вообще он никак не хотел верить нам, что это совершенно чужое животное. Так что волей-неволей пришлось играть в возвращение живых мертвецов, лить слезы счастья и холить и лелеять самозванку по полной программе: с красной икрой и куриным филе.

– Понятно, – сказала Ирка с таким же интересом, как и я, отслеживая появление в комнате Тохи. – А когда инспектор ушел, вы, стало быть, и этого зверя решили укокошить?

– Ага, для ровного счета, – кивнула я и сделала большие жалобные глаза. – Ириш! Ты не подержишь у себя обоих? Зверьки воспитанные, тебя не обременят, будут развлекать друг друга – глядишь, со временем сложится новая ячейка кошачьего общества? Будь человеком, а?

– На неделю, не больше, – твердо сказала Ирка. – Скоро Моржик приедет, мне не до твоего зверинца будет.

– На неделю так на неделю. – Я вскочила с мешка и ретировалась во двор, пока она не передумала.

Из кошачьей комнаты доносились эмоциональные звериные вопли.

Утром я позвонила Быкову и дрожащим от напряжения голосом сообщила, что кота у нас больше нет. Нет, он не ушел гулять. Нет, и не потерялся. Помер он, помер, помер!

– Погодите, не кричите, пожалуйста, объясните толком, – каким-то бесцветным голосом отозвался Петр Петрович. Должно быть, он тоже устал от перипетий с нашими кошачьими.

Объяснить что-либо толком я никак не могла. Кое-как изложила наскоро придуманную, но не лишенную убедительности версию очередной гибели несчастного животного: в новой редакции злополучный кот попал под поезд. Под какой? Если вам это так интересно, под скорый поезд Адлер – Москва, конкретно под третий вагон. К чему такая конкретика? А к тому, что всего в составе было восемнадцать вагонов, больших и тяжелых, все они, кроме, естественно, первых двух, прокатились по коту, и ничего от него не осталось! Вот просто ничегошеньки! Кроме светлой памяти, конечно…

Петр Петрович молчал без малого минуту. Все это время я крепко прижимала к уху телефонную трубку, а Колян на диване нервно кусал ногти и таращился на меня, вопросительно шевеля бровями. Я отмахивалась, терпеливо дожидаясь замедленной реакции Быкова.

– Вы, Лена, когда сегодня дома будете? – спросил он наконец.

– Дома? – этого вопроса я не ожидала. – Вечером, после работы. Часов в восемь, наверное. А что?

– Небось опять на поминки напрашивается? – шепотом предположил Колян, хмуря брови.

– Я подъеду к вам вечером, хорошо? – Быков отвечал вопросом на вопрос.

– Хорошо, – согласилась я.

Хотя, если вдуматься, чего хорошего? Опять придется изображать саратовские страдания. Я огляделась, вздохнула: в отсутствие Тохи квартира была не такой теплой и уютной, как раньше.

– Будем вечером ехать домой – лимонов купим, – неожиданно сказал Колян, обнимая меня за плечи.

– Зачем? – безучастно поинтересовалась я.

– Затем, что съедим по лимону – и лица у нас будут скорбные-прескорбные, – пояснил муж.

– Тогда лучше пару луковиц, – предложила я. – От лука и физиономии перекосит, и слезы выжмет.

– Нет, тогда уж сначала съедим по луковице, а потом закусим лимонами, – упорствовал Колян. – Лимоны – они как раз и запах лука отобьют.

«Хочешь, чтобы дело было сделано хорошо – сделай его сам!» С этой мыслью Петруша Быков отправился на поиски очередной персидской шиншиллы, способной заменить некстати погибшего первого дублера. Что за чертовщина с этими котами, мрут как мухи!

– Король умер – да здравствует король! Кот снова помер – даешь нового дублера! – шизоидно бормотал Петруша, пробираясь в толпе на Соломенном рынке.

Народные массы состояли, как ему показалось, в основном из потных горластых теток с кошелками и молчаливых мужиков с прикрученными к рубашечным пуговицам табличками: «каменщик», «плотник», «сантехник», «евроремонт а-ля рюсс». Мужики переминались в ожидании работодателей в длинном ряду вдоль ограды, напротив них вереницей стояли и сидели продавцы всяческого старого барахла, а крикливые бабы перли по узкому проходу, ежеминутно останавливаясь, чтобы что-то пощупать, понюхать, спросить; наклонялись, оттопыривая толстые зады, и, закупоривая ими движение, энергично работали локтями и чувствительно ерзали по чужим ногам тяжелыми угловатыми сумками.

Сцепив зубы, Быков прошел этот крестный путь из конца в конец дважды, и все напрасно: в коробках у десятка торгашей, покупающих щенков и котят оптом, чтобы потом подороже продать их в розницу, не нашлось ни одной зверюги, сколько-нибудь похожей на проклятущего перса. Петруша долго в большом сомнении смотрел на клетку с невероятно меховым, воистину персидским хомяком, но мелкая живность, как ни крути, могла сойти только за отдельный незначительный фрагмент кота.

Петр Петрович мысленно не без удовольствия расчленил персидского наследника, и тут его осенило!

Бесцеремонно раскидав прущее по фарватеру бабье, Быков могучим ледоколом вспорол людской поток поперек и навис над усохшей старушкой в лисьей горжетке поверх вязаной кофты.

Облаченная, несмотря на жару, в древние меха, бабушка и торговала каким-то скорняжным антиквариатом. На желтой газетке скорбно возлежали самого жалкого вида меховые изделия – выцветшие, облезлые, траченные молью.

– Бери, внучек, – проследив направление взгляда Быкова, заискивающе сказала старушка. – Не пожалеешь! Это песец!

– Это полный песец, – согласился Петруша, прищуриваясь и что-то про себя соображая. – Ладно, сколько с меня за эту дохлятину?

Будь у него побольше времени, он перерыл бы весь город и нашел бы новую замену наследному коту. В конце концов украл бы подходящее животное, знать бы только, где именно!

«Ничего, утро вечера мудренее, до завтра я что-нибудь придумаю, – утешил себя Петруша. – А пока и хвост сойдет, притворюсь, будто принял его за кота, глядишь – и выиграю время».

Положив свое приобретение в непрозрачный пакет с надписью «Спасибо за покупку!», Петр Петрович поехал на улицу Гагарина и припарковал машину под кустом с видом на окна нужной квартиры. И окна, и балкон были закрыты. Впрочем, хозяева обещали быть дома только после восьми.

Петруша решил рискнуть. Прихватив из «бардачка» набор отмычек, он проскользнул в подъезд, никем не замеченный. Был час сериала, пенсионеры и домохозяйки самозабвенно смаковали мексиканские страсти.

Внушительная с виду металлическая дверь запиралась на один-единственный немудреный замок. Петруша легко открыл его, вошел в квартиру, притворил за собой дверь и огляделся.

Прямо из прихожей открывался прекрасный вид на диван, стоящий под окном в кухне.

– То, что надо! – удовлетворенно кивнул Быков.

Спустя пять минут он бесшумно покинул чужие апартаменты, запер железную дверь и спустился во двор, где устроился на уединенной лавочке за гаражом-ракушкой, приготовившись к долгому томительному ожиданию.

Внезапно полил дождь, и Петр Петрович забился в подъезд. На него по-прежнему никто не обращал внимания, просто некому было: ливень мгновенно смыл с лавочек отклеившихся было от телевизоров бабусь.

На углу у дома кто-то разбил лампочку в фонаре, а может быть, она просто перегорела. Так или иначе, но темно было – хоть глаз выколи! Я смотрела исключительно под ноги, пытаясь отличить лужи от островков суши, то и дело ошибаясь и проваливаясь по щиколотку в грязную жижу. Колян в высоких ботинках радостно топал напропалую, бодро волоча меня за руку, как трамвай прицепной вагон.

– Стоп! – Неожиданно муж дал задний ход.

Я провалилась в очередную лужу и злобно зашипела.

– Тихо ты! – Колян рвал из моей руки пакет. – Давай лимон, быстро! Там Быков у подъезда топчется!

Шурша целлофаном, я на ощупь выудила из пакета большой пупырчатый лимон, сунула его мужу в ладонь. В темноте раздался сочный чавкающий звук, Колян страдальчески замычал, я скривилась.

– Кусай, – отчаянным шепотом велел мне муж.

– Он же немытый, – вяло воспротивилась я.

– Не бойся, эта кислятина любого микроба убьет. – Он не глядя сунул мне в лицо надкушенный лимон.

Едкий сок попал мне в глаз, я зажмурилась и заплакала.

– Очень натурально, – одобрил безжалостный Колян, трогаясь с места.

Я терла глаз и тихо ругалась.

– Добрый вечер! – От подъезда нам навстречу шагнул Петр Петрович.

– Здравствуйте, – отозвался Колян.

Я проворчала что-то невнятное.

– Давно ждете? – продолжал муж. – Пойдемте в дом, там поговорим. Кота помянем, валерианочки попьем, успокоимся.

– Это вряд ли, – буркнула я.

– Потеря слишком велика, – пояснил Колян помалкивающему Быкову, распахивая входную дверь. – Добро пожаловать!

– Извините, мне нужно! – Забыв о вежливости, я первой ворвалась в квартиру и сразу побежала в ванную: глаз щипало неимоверно, если сейчас не промыть – будет краснее кроличьего.

– Весь день плачет не переставая, – понизив голос, сообщил Быкову Колян. – Очень скучает по…

Пауза.

Я промыла глаз, аккуратно промокнула мягким полотенцем, посмотрела на себя в зеркало: один глаз пламенеет, как красный фонарь светофора, второй, нормальный, в его рубиновом отсвете меркнет. Жутко неэстетично, но в данном случае – именно то, что нужно. Просто безутешная сиротка! Вполне удовлетворенная, я закрыла воду и прислушалась. В коридоре было подозрительно тихо. Я выглянула из ванной.

– Вот и я!

Моего появления не заметили. Колян и Быков, столбами стоя в узком коридорчике, смотрели в сторону кухни. Лиц их я не видела, но поза супруга наводила на размышления: он гигантской цаплей застыл на одной ноге, прижав к груди снятый с другой ноги грязный ботинок. С него на пол капало.

– Что там такое? Вы куда смотрите? – Обеспокоенная, я энергично протолкалась в первый ряд.

– Этого не может быть, – чуть ли не по слогам произнес Колян, все тем же ботинком указывая мне направление.

Я посмотрела – и буквально разинула рот: из-под кухонного дивана вызывающе торчал пушистый шиншилловый хвост! Господи, на все воля твоя, как же это?! Откуда, почему?! Неужто еще одна персидская зараза сама собой материализовалась?!

– Глазам своим не верю!

– Ну, я пошел, – сказал Быков подозрительно довольным голосом.

– Пошел, – тихим эхом хамовито повторила я, не трогаясь с места.

Петр Петрович попятился, мягко тронул Коляна за рукав и увлек его на лестничную площадку.

– Я вам, конечно, не советчик, – понизив голос, сказал он. – Но, думаю, и вам, и супруге вашей надо бы подумать об укреплении нервной системы. Понимаю, что вы очень любите своего кота и эта навязчивая идея о его гибели – результат безмерной привязанности, но с этим нужно что-то делать. Я знаю очень хорошего психиатра, могу порекомендовать.

– Ага, – бессмысленно отозвался Колян, без разговоров закрывая перед носом Быкова входную дверь.

– Этого не может быть, – шепотом повторила я.

– Не может, – согласился Колян.

С трудом отклеившись от косяка, я вошла в кухню, опустилась на пол перед диваном и потянула серебристый хвост. Он выскользнул из-под дивана неожиданно легко: хвост и ничего больше!

– А где же все остальное? – с претензией спросил Колян, изумленно глядя на пушистый мех. – Поездом отрезало?

– Самолетом оторвало! – сердито буркнула я, садясь на пол. – Коля, это не хвост! То есть, конечно, хвост, но вовсе не кошачий! По-моему, это обыкновенный песцовый воротник!

– А почему он лежит у нас под диваном? – резонно спросил муж.

– Потому что мы с тобой идиоты, – устало ответила я, утирая контрабандным песцом пот со лба. – Что там этот поганец Быков говорил о психиатре? Ты взял адресок?

Кажется, впервые с начала всей этой «котовасии» мне все стало ясно. Нет, вру, не все, конечно, но кое-что.

Факты – вещь упрямая. Не знаю, зачем и почему, но фонд «Авось» в лице Петра Петровича Быкова явно не мог смириться со смертью кота-наследника. Из великой любви к кошачьим или по какой другой причине – неважно, но жизнью нашего Тохи он очень дорожил. Впрочем, нет, поправила я сама себя, не Тохи, а кота-наследника, все равно, какого именно, лишь бы он мог сойти за Тоху!

– А что, это идея, – задумчиво произнесла я.

– Какая идея? – заинтересовался Колян.

Я подняла на него глаза.

– Знаешь, надо нам все-таки решетки на окна поставить. Второй этаж – не такая уж большая высота. И окна закрывать на задвижки, когда из дома уходим. И еще замки сменить.

– Гениально. А еще что?

– А еще такая мысль: если им (или ему, все равно, кому!) безразлично, какой именно кот будет у нас жить и икру лопать, лишь бы жил, лопал и отчетности не портил, то нам с тобой так же безразлично, какой именно кот помрет, лишь бы он помер и от каторги этой нас избавил. Так?

– Ну нет, мне не все равно, – не согласился Колян. – Я не хочу, чтобы помер именно Тоха.

– Я тоже этого не хочу, – кивнула я. – Но ведь совершенно очевидно, что никто, кроме нас с тобой, не сможет отличить нашего кота от похожего на него! Понимаешь, что это значит?

– Это значит, что нам нужен кошачий дублер, – бодро заключил Колян, помогая мне подняться. – Вот только где его взять? Предлагаю дать объявление в газету «Из рук в руки» – в раздел «Домашние животные»: «Срочно куплю дохлого персидского кота породы „серебристая шиншилла“! Интересно, он обойдется дороже, чем песцовый воротник, или все-таки дешевле? Как ты думаешь?

– Покупать не будем, – покачала я головой. – Я придумала кое-что получше. Попытаемся провернуть бартерную сделку!

Пролистав записную книжку, я нашла телефон дамы из Клуба любителей кошек «Барс». Клуб был мне известен: там моему коту выдавали родословную, паспорт и прочие кошачьи документы; даму я тоже немного знала: помнится, это она приперлась на торжественное вручение Тохе американской «стипенсии» с кошкой в корзинке.

– Здравствуйте, – вежливо произнесла я, набрав номер. – Могу я услышать Панчукову Людмилу Васильевну?

– Люся, иди, это тебя, – не здороваясь, сказал в сторону поднявший трубку мужчина.

– Людмила Васильевна? Здравствуйте, – повторила я, услышав прохладное «Алло-о?». – Это Лена, хозяйка того самого персидского кота, который получил американское наследство. Вы нас помните?

– Леночка, дорогая, здравствуйте! Конечно, я вас помню! – Голос моей собеседницы согрелся моментально, как бутерброд в микроволновке. – Какими судьбами?

– С деловым предложением, – ответила я, осторожно подбирая слова. – Помнится, вы хотели повязать моего кота с вашей кошечкой. Вы не передумали? Еще не поздно?

– Для вас – никогда не поздно, – с жаром воскликнула Людмила Васильевна.

– Очень хорошо, потому что я могу привезти вам Тоху, то есть Клавдия, уже сегодня. Но у меня будет встречная просьба, немного странная, но, надеюсь, выполнимая. Ведь вы в кошачьем клубе работаете?

– Да.

– И, вроде как в загсе, обязательно регистрируете все кошачьи браки, рождения и смерти?

– Конечно. Если животные породистые и состоят в нашем клубе.

– Тогда, наверное, вы сможете мне помочь. – Я все не знала, как сформулировать свою просьбу.

– Леночка, дорогая, вы только скажите, что вам нужно!

– Нам нужен персидский кот породы серебристая шиншилла. Такой же, как Тоха, но с одним существенным отличием.

– Наверное, вам нужен кастрированный кот? – Людмила Васильевна изо всех сил пыталась мне помочь. – Нет? А что тогда? Помоложе или постарше? Покрупнее, поменьше?

– Помертвее! – бухнула я. – Мне срочно нужен дохлый перс, и не спрашивайте, зачем!

– А чучело не годится? – после короткой паузы отозвалась моя собеседница. Крепкие нервы у бабы, однако! – Знаете, у одной моей знакомой есть превосходное чучело шиншиллы, хорошей работы, в прекрасном состоянии. На подставке из красного дерева.

– Чучело на дереве? – я немного подумала. – Нет, на дереве не годится. Понимаете, нам нужен свежий кошачий жмурик.

– Сделаем, – решительно сказала Людмила Васильевна. – В смысле, подберем. Хотя, возможно, придется подождать.

Тем же вечером, честно выполняя свое обещание, я забрала упирающегося Тоху от Ирки, отвезла в дом к мадам Панчуковой – жениться, и приготовилась ждать обещанного мне кошачьего покойника.

Наконец-то я увидела свет в конце туннеля: на этот раз Быков не отвертится, как только я получу от Люси обещанную персидскую дохлятину, вручу ее Петру Петровичу в присутствии свидетелей, чтобы широкая общественность знала: кот мертв, мертв! И впредь пусть Быков сам давится красной икрой!

Проделка с хвостом могла сработать лишь один раз. Быкову еще повезло, что обалдевшие от неожиданности хозяева кота не распознали наглый обман сразу. Понимая, что нужно срочно найти настоящую персидскую шиншиллу, Петр Петрович по дороге домой решил прикупить местных газет, печатающих, помимо прочего, рекламные объявления граждан. Для этого ему пришлось заехать на вокзал, потому что в девятом часу вечера киоски «Роспечати» были уже закрыты и только на вокзале до глубокой ночи работал лоток, снабжающий отъезжающих пассажиров более или менее свежей прессой.

К сожалению, ассортимент предлагаемых пассажирам Северо-Кавказской железной дороги печатных изданий состоял в основном из полноцветных таблоидов столичного розлива, а в них местных объявлений быть не могло. Взяв у лоточника пару местных бульварных листков, Петруша пошел назад, к оставленной на стоянке перед зданием вокзала машине. Минуя мусорную урну, он заметил гордо торчащую из нее свернутую газету и походя выдернул ее – совершенно машинально, даже не подумав, как это выглядит со стороны.

Едва усевшись в свой «Мерседес», Быков развернул свою добычу и внимательнейшим образом изучил объявления в рубрике «Продажа». Нужный текст обнаружился именно в «мусорной» газете. Сочтя это знаком судьбы, Петр Петрович безотлагательно достал из барсетки мобильный телефон и набрал указанный в объявлении номер.

– Здравствуйте, – деловито произнес он, едва на другом конце линии прозвучало вялое «Алло». – Это вы продаете очаровательных породистых котят?

– Мы! – разом повеселел женский голос в трубке. – Вы хотите купить котеночка?

– Не совсем котеночка, – сказал Петруша. – Скорее, взрослого кота.

– У нас только кошка, – разочарованно протянула Люся Панчукова, пытаясь сообразить, отчего это голос телефонного собеседника кажется ей знакомым. – А какая порода вас интересует?

– Меня интересует персидская серебристая шиншилла.

Люся крякнула и замолчала.

– Алло, вы меня слушаете? – позвал потерявший собеседницу Быков.

– И очень внимательно, – задумчиво произнесла Люся.

Упоминание в контексте разговора взрослого персидского кота окраса «серебристая шиншилла» закономерно навело ее на мысль о наследном Клавдии, хозяйке которого тоже срочно понадобилась такая же шиншилла, только не живая, а мертвая.

– Вам какого кота, дохлого? – уточнила Люся.

– Почему дохлого? – удивился Петруша. – Хотя… Если нет живого, сойдет и дохлый…

«Что-то здесь не так, – подумала подозрительная Люся. – Не похоже это на случайное совпадение!»

– Оставьте мне свой телефончик, – попросила она собеседника. – Я прикину, чем могу вам помочь, и перезвоню.

– Пишите. – Быков с готовностью продиктовал шестизначный «прямой» номер своего сотового и рабочий телефончик фонда «Авось» – и Люся, в качестве администратора Клуба любителей кошек принимавшая участие в торжественном вручении кошачьим хозяевам документов на стипендию, вспомнила последний номер. И сразу поняла, почему ей знаком голос собеседника.

– Быков Петр Петрович, руководитель благотворительного фонда «Авось», – вкрадчиво улыбнувшись, вполголоса произнесла она, положив на рычаг телефонную трубку.

– Что ты сказала? – переспросил Сева, отводя взгляд от телеэкрана, где как раз началась рекламная пауза.

– Ему нужен кот, – не сообразив, что супруг не в материале, непонятно объяснила Люся. – Им всем нужен кот! А нам в этом какая корысть?

Она внимательно посмотрела на мужа, ухмыльнулась и кивнула каким-то своим мыслям.

Все складывалось, как мозаичная картинка.

– Я перезвоню Быкову и обо всем договорюсь. Похоже, мы с тобой все-таки ухватим удачу за хвост! – сообщила довольная Люся ничего не понимающему супругу.

Хвост удачи представлялся ей совершенно ясно: он был белый и пушистый.

Наутро Сева Панчуков топтался у реликтовой афишной тумбы напротив кинотеатра «Болгария», дожидаясь конспиративной встречи с директором фонда «Авось» Петром Петровичем Быковым. Рандеву в ходе продолжительной и результативной ночной телефонной беседы назначила Люся.

Личных контактов между Севой и Петром Петровичем до сих пор не случалось, поэтому в левой руке Пончик держал опознавательный знак – початую картонную пачку «Вискаса» с изображением блаженно жмурящегося полосатого кота. Правой рукой нервный Сева то обрывал лепестки с паразитирующих на тумбе объявлений, то хватался за сердце, потому что очень нервничал.

Петруша Быков тоже психовал, а при этом он очень хотел кушать. Смутное желание чего-нибудь съесть возникло у него, едва его личная «десятка» застряла в пробке: Петр Петрович торопился на встречу, и задержка его очень нервировала. Когда же он подъехал к месту встречи и более или менее удачно припарковался, вышел из машины, обогнул кинотеатр, выглянул из-за угла и увидел рядом с памятником вождю болгарского пролетариата товарищу Димитрову гражданина, призывно потряхивающего коробкой кошачьего корма, желание подкрепиться стало непреодолимым. Петруша пошарил в карманах, ничего не нашел и нервно сглотнул. «Вискас» в руках гражданина, соседствующего с Димитровым, притягивал его как магнит.

– Здравствуйте, – приблизившись к Севе, негромко произнес он. – Это вы мне звонили?

– Я, – стискивая коробку с кошачьим харчем мокрыми от волнения руками, ответил Пончик.

Голодный взгляд Быкова прилип к поясному портрету очумевшего от переедания усатого-полосатого. Пончик истолковал это по-своему и сказал, извиняясь:

– Конечно, это еда не для персов. Им лучше покупать специальные сухари для длинношерстных кошек.

– Не для персов, – машинально повторил Петруша, мысленно отметив, что он-то как раз никакой не перс. Он опять сглотнул и поднял глаза на собеседника. – Говорят, они с пивом хорошо идут?

– Если подсолить немного, – кивнул Сева.

– Можно? – Петруша протянул ладонь.

Пончик насыпал ему коричневых кусочков. Быков звонко хрустнул, Сева машинально метнул пару кошачьих сухарей себе в рот, прожевал и посмотрел на Петрушу.

– Ничего, – сказал тот, оценивая сухари.

– А с пивом были бы лучше, – заметил Пончик.

Они понимающе переглянулись, и Сева почувствовал, что успокаивается. Между ним и Быковым возникла некая связь: «Вискас» – это сближает!

– Знаете что, – предложил повеселевший Петруша, кивая в сторону недавно открывшегося летнего кафе. – Давайте возьмем пива и посидим вон там за столиком. Я так понял, у нас найдется, о чем поговорить.

Предметом разговора двух деловых мужчин стал персидский кот Клавдий, судьба которого решилась под шипение разливного пива «Очаково» и хруст «Вискаса».

После двух кружечек на брата Петр Петрович Быков и Сева Панчуков достигли взаимовыгодного джентльменского соглашения. Пончик пообещал передать Петруше из рук в руки кота-наследника, которого его хозяйка отдала Люсе на вязку. Быков взамен гарантировал Севе переход прав собственности к ожидаемому в недалеком будущем потомку Клавдия и кошки Зизи. Пончик назначался кошачьим опекуном. При этом синекура ограничивалась сроком в полгода: Петруша трезво оценивал свои финансовые возможности.

Каким образом Сева раздобудет священное животное, осмотрительный Быков не интересовался. Для себя Пончик решил, что объяснит хозяйке Клавдия невозвращение ей животного скоропостижной гибелью последнего. Причину кошачьей смерти Сева еще не придумал, выбирал из двух, как ему казалось, достаточно оригинальных вариантов: подрыв на мине или гибель под колесами поезда.

Утро выходного дня – самое время поспать, да как бы не так! По опыту знаю, обязательно что-нибудь помешает: то заорет в самое ухо кот, требующий подать ему завтрак в урочный час, то растяпа-соседка прибежит за спичками или солью, то взревет мотором под окном чей-нибудь Буцефал.

На этот раз нас банально разбудил телефон, долгая трель которого выдернула меня из блаженной утренней дремы, как рыболовный крючок форель из воды.

Я вяло шевельнула плавниками, и рядом заворочался Колян. Протянув руку, которой он во сне обнимал меня, чуть дальше, муж сгреб с аппарата трубку и заторможенно повлек ее к уху.

– Коты идут на север! – еще в воздухе радостно возвестила трубка.

– Коты идут на фиг! – моментально откликнулся Колян, неприцельно швыряя трубку в сторону телефона и без всякой паузы возобновляя прежнее уютное похрапывание.

Не долетев до тумбочки, трубка шлепнулась на подушку в опасной близости от моей физиономии и забубнила занудным голосом:

– Алле, алле, алле?

Не открывая глаз, я приподняла голову, опустила ее ухом на трубку. Не здороваясь, неприязненно спросила сквозь зевок:

– Ну?

– Баранки гну! – с энтузиазмом прокричал мне в примятое подушкой ухо мужик.

Голос я узнала сразу, равно как и незабываемую манеру то и дело сыпать пословицами и поговорками: вне всякого сомнения, со мной говорил Моржик, любимый Иркин супруг.

– Моржик? Ты откуда? – Обрадовавшись, я проснулась, села, спустила ноги на ковер.

– От верблюда! – весело срифмовал он. – Я уже дома!

– Кыся, это кто? – голосом умирающего лебедя крякнул Колян с дивана.

– Дед Пихто! – буркнула я, как обычно, заражаясь Моржиковой манерой рифмовать фразы.

– Дай сюда! – донесся до меня из трубки бодрый голос Ирки – сначала приглушенный, а потом прямо-таки оглушительный. – Ленка?

– Чего тебе? – снова зевнув, спросила я.

– Спишь?! – возмутилась Ирка. – Почему это ты спишь? Ты что, не знаешь, что сегодня праздник?

– Знаю, потому и сплю!

– Ну и зря! – укорила меня Ирка. – Мы вот с Моржиком уже в шесть утра были на ногах!

Я посмотрела на часы:

– А к восьми, судя по голосам, уже на бровях?

– Есть немножко, – призналась Ирка. – Так ведь и повод есть! Всей страной отмечаем национальный праздник – что там у нас сегодня? Не то День Конституции, не то День независимости – а, какая разница! Главное, Моржик вернулся, фуру пригнал, оптовики товар взяли, и мы-то уж точно теперь независимы! Свободны, как птицы в полете!

– Ну и летели бы себе куда подальше, птицы, – буркнула я. – Щебечете тут ни свет ни заря…

– Кыся, чего им надо? – пальцами разлепляя ресницы, томно простонал Колян с дивана.

– Шоколада!

– Шоколада тоже, – согласилась Ирка. – И вообще праздника для души и тела, а особенно для желудка: нам срочно надо свежей зелени, красного вина и жареного мяса!

– Мяса? – повторила я.

– Кто сказал «мяса»? – совершенно трезвым голосом спросил вмиг проснувшийся Колян.

– Колюха, – заорала чуткая Ирка так громко, что я, поморщившись, отодвинула трубку подальше от уха. – Хочешь шашлыков? Мы мясо замариновали! Четыре кило! Ты свинину любишь?

– Любит ли слонопотам поросят? И если да, то как именно он их любит? – вырвав у меня трубку, вместо ответа процитировал Колян. – Ирусик! Солнышко мое! Куда идти? Где вы, где шашлык?

– Мы почти у вашего подъезда! Моржик припарковывает машину, спускайтесь, сони!

– Уже!!!

Я не поверила своим глазам: Колян действительно топтался в прихожей, молниеносно зашнуровывая кроссовки. Армейский норматив на скорость одевания выполнен и перевыполнен! Я в растерянности осмотрела свой ночной костюм – классическое одеяние голого короля.

– Вечно ты, Кыся, копаешься, – нетерпеливо приплясывая, укорил меня супруг. – Вечно тебя ждать приходится! Одевайся, живо! Шашлык – он, в отличие от меня, ждать не будет!

Не прошло и пяти минут, как мы кубарем скатились вниз по лестнице, и я попала аккурат в объятия поднимающегося Моржика. Поскольку до меня в его объятиях уже пребывал какой-то продолговатый сверток, контакт получился достаточно жесткий.

– Ой, что это у тебя? – отпрянув, я с недоумением посмотрела на бумажный пакет.

– Это роза. – Моржик торжественно протянул мне сверток. – Роза-мимоза. Голландская, из Польши.

– Роза? – пропустив мимо ушей сомнительный географический пассаж, я посмотрела внутрь пакета: оттуда торчали короткие шипастые рожки, густо покрытые зеленым воском. – Какая же это роза?

– Вьющаяся, – ответил Моржик, для понятности тыча пальцем в цветную картинку на упаковке. – То есть пока еще она не вьется, но будет.

– И что для этого нужно делать? – растерянно спросила я. Признаться, ничего не смыслю в садово-огородных работах!

– Что делать, что делать! Завивать! – объявил Колян, выхватывая у меня пакет и уносясь с ним вверх по лестнице. Щелкнул замок, хлопнула дверь, и Колян сиганул на нас сверху уже с пустыми руками. – Ну, чего встали?

– Этот кустик нужно только вытащить из пакета, закопать в землю и полить, – на ходу торопливо пояснил мне Моржик. – Такой садовый полуфабрикат, даже ты справишься.

– Роза для чайников, – понятливо заключил мой муж-программист. – К черту полуфабрикаты! Хватит разговоров, побежали, а то мясо пропадет!

– Чем быстрее побежим – тем быстрее пропадет, – буркнула я, увлекаемая двумя голодными мужиками.

На ступеньках крыльца, прикрученный поводком к перилам, сидел, с надеждой глядя в подъезд, мой пес.

– Томка! И ты здесь?

Ирка из-под раскидистой шелковицы приветственно помахала нам рукой с зажатой в ней связкой шампуров:

– Привет, сони!

– Панасоники, – с достоинством отозвался Колян, у которого разрез глаз спросонья был вполне японский.

– Коля-сан! – Ирка хмыкнула. – Мы взяли с собой собаку, чтобы она побегала на просторе и съела кости от шашлыка. Мясо – свиной антрекот, костей будет навалом. Вообще, у нас всего навалом!

Ирка уже выволокла из багажника пару обширных сумок с припасами.

– Пешком пойдем на Затон, – объявила подруга. – Что тут идти, совсем рядом, а машину здесь оставим, там вечно с парковкой заморочки. Вот только припасы на себе тащить придется. Нагружайтесь, и потопали!

Мужики разобрали сумки, на Томку навьючили одеяло, а вот мне никаких вещей не досталось – ну и слава богу! Я не владимирский тяжеловоз!

Укоризненно покосившись на мои пустые руки, зловредная Ирка сказала:

– А кто налегке, тот по дороге дрова собирать будет!

– Ирка, какие дрова? – Я приуныла. – Откуда они возьмутся? Ты меня еще за подснежниками отправь!

Колян заговорщицки подтолкнул меня локтем:

– Не волнуйся, обещаю тебе, сейчас будет множество прекрасных дров! Вот, смотри!

На входе в парк мы поравнялись с новостройкой, окруженной забором из бетонных плит. Плиты стояли на асфальте в специальных бетонных стаканах, подпираемые для надежности клиновидными деревяшками. Подталкиваемая Коляном, я нерешительно пошевелила одну – она легко вышла из отверстия. Срезанная под углом чистая сухая доска толщиной в пару дюймов – в самом деле, прекрасные дрова!

Повеселев, я пошла вдоль забора, пробуя клинья: каждый четвертый с готовностью переходил в категорию дров, и уже через пару минут с меня можно было писать лошадку, везущую хворосту воз.

Пикник обещал быть удачным.

Достигнув соглашения с директором фонда «Авось», Сева Панчуков на радостях не мелочился: вожделенного кота Петруше Быкову он вручил хорошо упакованным. Петруша щедрого Пончика вежливо поблагодарил, раскланялся и задумался.

Дырчатый пластиковый ящик-корзина был идеально приспособлен для транспортировки животного, но слишком бросался в глаза. Большая ярко-красная коробка откровенно диссонировала со строгим серым костюмом Быкова, и появляться с таким необычным аксессуаром в офисе явно не стоило. Петруша прикинул, в какой обстановке передача корзины Смиту привлечет минимум нежелательного внимания, и в качестве места встречи выбрал старый лесистый парк на Затоне. Ходят же люди гулять с собаками? А он с котом будет гулять. Праздничный день, выходной, почему не порадовать четвероногого друга выходом на природу!

Позвонив Смиту, Быков прибыл на Затон, присел на пустую скамеечку на окраине парка и задвинул кошачий ящик себе под ноги. Гуляющих поблизости не было: в этой части парка недавно началось какое-то обширное строительство, и добрый кусок зеленого массива обнесли неэстетичным бетонным забором, из-за которого летела пыль и доносился ритмичный грохот копровой бабы. Народ шумное место обходил стороной, но Петра Петровича такая уединенность вполне устраивала.

Полковник появился точно в назначенный срок. Завидев приближающегося Смита, Быков неторопливо встал, подхватил корзину и пошел ему навстречу. Опытный конспиратор, Джереми тотчас остановился, повернулся лицом к бетонной стене и со скучающим видом принялся изучать плакат со схематическим изображением будущего спортивного комплекса. Приблизившись, Петруша изобразил на лице некоторую заинтересованность и остановился рядом с полковником, также глядя на плакат. Корзину с котом он опустил на асфальт между собой и Смитом. Аллергик-полковник тут же громко чихнул.

– Забирайте своего тигра, – негромко сказал Петруша, для маскировки тыча пальцем в схему на плакате.

– А-а-пчхи! – отозвался Смит. – А-пчхи!

– Будьте здоровы, – машинально пожелал Быков.

Полковник кивнул, снова чихнул, подхватил с земли пластмассовую кошачью тюрьму, чихнул еще раз, потер свободной рукой заслезившиеся глаза, страдальчески перекосил лицо, готовясь к новому оглушительному чиху, слепо поискал рукой опору – и в этот момент лишенный подпорок бетонный забор рухнул, накрыв сверху и Смита, и Быкова. Очередное смитовское «а-пчхи» заглушил шум падения.

Спасло потерпевших только то, что нижний угол плиты остался лежать на стакане-основании, поэтому придавило их не всей бетонной плоскостью. Досталось в основном не готовому к подобным передрягам Петруше. Обладающий хорошей реакцией Смит вовремя упал на землю и отделался легкой контузией и ушибами.

Еще больше повезло коту: выпавшая из разжавшихся рук полковника пластмассовая корзина от удара об асфальт треснула во всю длину, и пленник не замедлил воспользоваться случаем сбежать. Энергично протиснувшись из-под расколовшейся крышки, Тоха проворно вылез из ящика и опрометью ринулся в ближайшие кусты.

Ни задержать беглеца, ни последовать за ним Смит, движения которого были крайне ограничены упавшей плитой, при всем желании не мог. Однако он обрадовался уже тому, что кот остался цел и невредим. Полковник был совершенно уверен, что ЭТО животное непременно найдет путь к дому, а стало быть, он, Джереми Смит, в самом скором времени сможет его найти.

– У тебя больше, – с претензией сказал Колян, сравнивая маринованные огурчики на моей и своей тарелках.

Я молча поменяла тарелки местами.

– Опять у тебя больше, – с удивлением отметил он.

– Лопнешь, жадина! – Я придвинула к нему открытую банку с огурцами.

– Эх, хорошо! – Колян энергично потер ладони и поправил на импровизированном столе миску с шашлыком.

– Мясо от Коляна подальше поставь, – тихо сказала я Ирке. – Во-он туда, на самый краешек. Он, конечно, и туда дотянется, но есть будет чуть медленнее, а это, сама понимаешь, в наших общих интересах!

– Опять меня обделяют! – сиротливо пригорюнился муж.

– Сладкий кус не доедают, – подхватил Моржик, разливая по пластиковым стаканчикам «Фанагорийское красное».

– Мало мне дома мохнатого нахлебника, который то и дело в рот смотрит, так и тут покоя нет! – продолжал демонстративно причитать Колян, явно заранее вымогая добавку.

– А давайте за Тоху! – предложила Ирка, поднимая стаканчик. – Где-то он сейчас, бедолага!

Грустно сидящий в отдалении Том поднял голову с передних лап, сел и залаял. Колян поперхнулся.

– Не жадничай, – назидательно сказала я, поднимая руку, чтобы похлопать его по спине.

Колян оттолкнул мою руку и, продолжая кашлять, подался вперед.

– Свят, свят, свят! – шепотом сказала Ирка, незряче ставя стаканчик с вином в миску с салатом. «Фанагорийское красное» разлилось, окрасив сметану в розовый цвет.

– Чтоб я сдох! – произнес Моржик.

– Не надо никому сдыхать, – воспротивилась я. – Хватит с нас невинно убиенного Тохи… А в чем, собственно, дело? Куда это вы все смотрите? Что…

Пошевелив коротким носом, из-под куста осторожно вылез кот, подошел к миске с мясом, сел и облизнулся. Пес залился лаем, дергая привязанный к стволу ивы поводок.

– Здрасте, – обалдело сказала я. – Тоха! Ты-то тут откуда взялся?

Кот моргнул, перевел взгляд с меня на шашлык и замер.

За моей спиной раздался вздох: ожил Колян. Длинная рука потянулась к курящемуся паром мясу.

– Говорю же, никакой возможности спокойно поесть! – повторил муж, решительно придвигая к себе миску.

– Ну, вы собирайтесь потихоньку, – бодро сказала я, поднимаясь. – Костер затопчите и залейте, посуду помойте, мусор в мешок сложите, кота посадите в сумку, чтобы не удрал. А мы с Томкой пойдем вперед, хочу с его помощью кое-что выяснить. Том, ко мне!

Блаженно раскинувшийся пес повилял хвостом – мол, слышу.

– Томка, просыпайся, обжора! Пора отрабатывать кормежку!

Пес неохотно сел, поморгал, зевнул и улыбнулся. На одеяле у потухшего костерка завозился Колян.

– Не хочется мне тебя одну отпускать, Кыся, – сказал он. – Подожди, я пойду с вами.

– Нет уж, тогда все вместе пойдем, – категорически заявила Ирка, без разбору сбрасывая в сумку грязную посуду и остатки еды. Невозмутимый Моржик ей расторопно помогал. – Ленку с Томкой вдвоем разве можно отпускать? Это же известные авантюристы! Скажи, Моржик? Они непременно ввяжутся в какую-нибудь историю.

– Кто бы жаловался! – заметила я, намекая на ту историю, когда мы с Томкой нашли в камышах Моржика. Можно сказать, презентовали Ирке супруга – в пакетике с бантиком!

– Да я не жалуюсь. – Ирка неожиданно мне подмигнула. – Я просто не хочу пропустить что-нибудь интересное!

– Вот это по-нашему, по-бразильски! – одобрила я и обернулась, ища взглядом кота. – Тоша, зайка, иди-ка сюда!

Я бесцеремонно выволокла сонного Тоху из-под куста, сунула его под нос Тому и сказала:

– Том, ищи!

Кот зашипел, вырвался из моих рук, отошел на пару метров и остановился, недовольно дергая хвостом. Пес сел на задницу, склонил голову набок и забавно вздернул брови.

– Ищи, дурень! – досадливо повторила я.

Томка неуверенно протянул лапу – мне даже показалось, что он собирался поднять ее выше и покрутить ею у виска. На собачьей морде читалось глубокое недоумение.

– Не понял, – с очень похожим выражением лица сказал Колян. – Зачем это собаке искать кота, который сидит прямо перед ней? У тебя, Кыся, что, близорукость прогрессирует?

– Или слабоумие? – тихо подсказала Ирка.

– Кота искать не надо, – укоризненно покосившись на подругу, терпеливо пояснила я. Развернула Томку к тому самому кусту, из-под которого три часа назад неожиданно появился кот, и с усилием пригнула собачью голову к земле. – Давай же, Томчик, нюхай! Ну, что непонятно? Я хочу, чтобы пес взял кошачий след. Нужно же выяснить, откуда здесь вдруг появился Тоха? Я-то, если помните, передала его с рук на руки мадам Панчуковой, и было это вчера вечером, у нее в квартире, в Пионерском микрорайоне, километров за двадцать отсюда!

– Резонно, – одобрила Ирка.

– А вот я слышал, одна семья переехала из Москвы во Владивосток, а кота своего оставила в столице, – сообщил Колян, пакуя в сумку Тоху. Кот бешено сопротивлялся, хватался лапами за края сумки и, жмурясь и прижимая уши, тыкался мордой в еще не закрытый «молнией» верхний угол. Колян мягко накрыл кошачью голову ладонью. – И что вы думаете? Не прошло и года, как этот самый кот обнаружился на пороге их нового дальневосточного дома! Облезлый, конечно, голодный, холодный…

– Мертвый? – ужаснулась внимательно слушающая Ирка.

– Почему – мертвый? Очень даже живой!

– Нет, тут что-то другое, – не согласилась я, пригибаясь и следом за Томом залезая в густые кусты.

Умный пес, похоже, все-таки понял, чего я от него хочу. Он понюхал траву, гавкнул, и мы двинулись в подлесок, набирая ход. Гибкие ветки хлестали меня по лицу, я жмурилась, прикрывала голову свободной от поводка рукой и с сожалением думала о том, что оставлю на кустах половину своей и без того небогатой шевелюры.

Наконец джунгли остались позади, Том с новой силой рванулся, вылетая на простор широкой асфальтированной дороги, и мы едва не врезались в группу товарищей, сгрудившихся у провала в заборе.

– Оп-ля, – тихо сказала я, спешно соображая, уж не наш ли поиск дров стал причиной обрушения заградительного сооружения. Забор-то тот самый! А, ладно, если начнут искать крайних – буду петь классическое «Не винова-атая я-а, он сам упал!»

Я огляделась и вздрогнула: поодаль санитары загружали в «Скорую помощь» носилки. Это меняло дело! Забора-то мне не жалко, но, похоже, кого-то задавило! Насмерть или как? Я присмотрелась и дрожать перестала: на носилках кто-то слабо шевелился и постанывал. Живой, стало быть, и то хорошо!

– Постойте, а что тут случилось? – опасливо поинтересовалась я, косясь в сторону «Скорой»: за первыми носилками в фургон затолкали вторые, на них тоже кто-то ворочался.

Рыжий парень в шортах и борцовской майке обернулся:

– Здравствуйте, Лена! Вы, я вижу, как всегда, оперативны! Мимо вас ничего не пройдет!

– Это мы не проходим мимо, – поправила я его, лучше других сознавая свою роль в истории. – Здравствуйте, Стас! Опять мы с вами встретились! Скажите, что привело сюда доблестных спасателей?

Рыжий Стас присел на корточки и погладил Томку, с видом паиньки, усевшегося у моих ног. При этом правую лапу пес словно между прочим положил на разбитый пластмассовый ящик.

– А у нас тут, на Затоне, опорный пункт, – пояснил спасатель. – Вы разве не помните? Вы же нас тут снимали прошлым летом, меня еще показали, очень хорошо получился… Да, обычно нам тут приходится иметь дело с утопающими и перегревшимися, а сегодня вот ЧП иного рода: упала секция бетонного забора и придавила двух мужиков.

– Живы? – с замиранием сердца спросила я.

– Пока да.

Я оставила Стаса и Томку, метнулась к «Скорой», бесцеремонно отпихнула санитара и заглянула в фургон. На носилках, закрыв глаза и болезненно постанывая, лежал Петр Петрович Быков! Я резво проскакала в обратном направлении.

– Скажите, а вещи у них какие-нибудь при себе были? – торопливо спросила я у Стаса.

– В смысле, документы?

– К черту документы! Чемодан, пакет, сумка, узелок на палочке – хоть какая-нибудь ручная кладь?

Стас огляделся, подпихнул носком кроссовки разбитый пластмассовый ящик с дырками.

– Может, это?

– Кошачья корзина! Точно! – Я кивнула собственным мыслям.

– Эй, люди! – К нам вразвалочку подошел дюжий санитар с угрюмым лицом. – Там у нас пострадалец в истерике, наотрез отказывается ехать в больницу, пока не найдут его кота.

– Какого еще кота? – Стас растерянно хлопнул рыжими ресницами. – У нас тут нет котов. Вот, есть только собака!

– Ах, кота! – Я быстро соображала, что бы такое соврать. – Знаете, видели мы тут в подлеске одного бесхозного кота. Похоже, породистого, персидского. Ну, белого такого, пушистого – правильно? Совсем-совсем мертвого. Вот, Томка, пес мой, его нашел!

– И где сейчас этот персидский жмурик? – угрюмый санитар огляделся.

– А мы его уже похоронили! – торопливо сообщила я. – В коробку положили, в ямку закопали, холмик насыпали, цветочки поставили – все как положено. Так что можете передать своему пациенту, чтобы не волновался. Чего уж теперь волноваться? Теперь его котик в лучшем виде, да… И в лучшем из миров.

– Угу, – не утруждая себя дальнейшими расспросами, санитар зашагал к фургону «Скорой».

Я с облегчением проводила удаляющийся медицинский экипаж глазами и заторопилась:

– Ну, нам пора! Спасибо вам, Стас, за информацию, всего доброго и до свиданья!

– Увидимся. – Он напоследок еще раз потрепал по загривку образцово-показательно сидящего Томку.

– Не сомневаюсь, – вполголоса согласилась я, дергая поводок и отходя в сторонку.

Что и говорить, при моем характере и образе жизни частых встреч со специалистами по ликвидации чрезвычайных ситуаций никак не избежать!

Уже на выходе из парка нас с Томом догнала остальная честная компания: Колян, Ирка и Моржик. Птица-тройка! Мчались они, как стадо носорогов – через клумбы напрямик, топча ромашки и встревоженно озираясь по сторонам. Я помахала им рукой.

– Все в порядке? – с беспокойством спросил Колян. – Куда вы пропали? Мы вас едва нашли, уже волноваться начали!

– Все в полном порядке, – подтвердила я, безудержно улыбаясь. – Поздравляю, в смысле скорблю: кажется, мы наконец-то окончательно и бесповоротно потеряли наследника Тоху!

– Да? Примите наши соболезнования. – Ирка с сомнением посмотрела сначала на меня, а потом на закрытую клетчатую сумку в руках у Моржика. Сумка жила своей жизнью: она подрагивала и качалась. – Обещаю одеться в траур и проливать безутешные слезы, только сначала объясните мне, кто у нас там, в сумке, если не Тоха?

Я подумала немного, вопросительно посмотрела на мужа:

– Наверное, это какой-нибудь Мурзик? Или, скажем, Барсик, или вообще Васька?

– Я думаю, Васисуалий, – озорно блеснув глазами, кивнул сообразительный супруг. – Или, может быть, Бальтазар… Или даже Агамемнон!

– Ну, уж Агамемнон – это вряд ли, – усомнилась я.

– Думаешь? – Колян почесал в затылке, внимательно посмотрел на шевелящуюся сумку. – Знавал я в младые годы одного славного кота… Так его вообще звали Дюбель! Правда, он был совершенно беспородный. Такой кошачий люмпен-пролетарий.

– И с происхождением разберемся, – пообещала я, мысленно прикидывая, что будет лучше и проще – перекрасить Тоху в рыжего перса или подстричь под британца?

– Похоже, мы все-таки что-то пропустили, – с досадой сказала Ирка благодушно улыбающемуся Моржику. Она топнула ногой, раздраженно встряхнула протестующе громыхнувшую сумку с посудой и после короткой паузы предложила: – А поедемте все к нам? Посидим в саду, чайку с пирогом попьем, побеседуем… Честно говоря, очень хочется разобраться, что тут к чему…

– Ага, а мне чаю с пирогом хочется, – согласился Колян. – Чего там, поехали, конечно! Вот только забросим домой Васисуалия Агамемновича Дюбеля – и сразу поедем!

Ехать к черту на кулички, в отдаленный Пионерский микрорайон, и там расспрашивать местных жителей, не видал ли кто поблизости банду чернокожих разбойников, капитану Филимонову искренне не хотелось: к чему лишний раз выставлять себя идиотом? Однако совершенно проигнорировать начальственное распоряжение было никак нельзя, поэтому, потянув с выполнением идиотского задания сколько можно, капитан решил сделать что-нибудь для проформы. Например, перешерстить недавние оперативные сводки и этим ограничиться. Но, удивительное дело, оказалось, что негритянский вопрос для Екатеринодара и впрямь не лишен актуальности!

Во-первых, некий подозрительный субъект, задержанный патрулем в неурочный час в Центральном округе города, клялся и божился милиционерам, будто в двух шагах от городского парка столкнулся в кустах с зулусом в скудном национальном костюме – тростниковой юбчонке на голое тело. Зулус был русскоязычен, молод, агрессивен и, по мнению заявителя, явно намеревался совершить в кустах какое-то свое черное дело. Что делал там сам задержанный, осталось невыясненным. Однако сомнительное сообщение косвенно подтвердили сами патрульные, неоднократно замечавшие в той же местности автомобили с чернокожими водителями.

Во-вторых, доблестные бойцы второго отряда Екатеринодарской службы спасения благополучно вызволили из-под завала, образованного рухнувшей секцией бетонного забора, двоих пострадавших, один из которых оказался темнокожим. Этот по-русски почти не говорил, одет был нормально, держался скромно, но заинтересовал Филимонова гораздо больше, чем полумифический зулус в тростниковой пачке.

Начать с того, что слегка пришибленный забором цветной товарищ оказался гражданином Соединенных Штатов Америки мистером Смитом, представителем какой-то заокеанской юридической фирмы, курирующим в Екатеринодаре деятельность российско-американского благотворительного фонда «Авось». Тут Филимонов насторожился: деятельность упомянутого фонда, как было известно капитану, уже оказалась в сфере интересов Конторы, так как поступали сигналы о том, что международное усыновление детей из кубанских детдомов осуществляется за взятки.

К негритянской банде, казалось бы, все это никакого отношения не имело, но капитан почуял неладное и решил заняться мистером Смитом вплотную. Ведомый исключительно интуицией, он с утра пораньше лично поехал в больницу «Скорой помощи» и собственноручно изъял со стеллажа в комнате с выразительным названием «Клизменная» майонезную баночку со свежей порцией мочи господина Смита. В итоге лечащий врач пациента-иностранца не получил результата общего анализа его мочи, зато капитан Филимонов стал обладателем пары прекрасных отпечатков пальцев вышеупомянутого Смита.

С дактокартой в одной руке и литровой пластиковой бутылью пепси в другой капитан направился к опытнейшему эксперту-криминалисту, которого коллеги в лицо по-свойски называли дядей Васей, а за глаза – выразительным прозвищем Дактилоскопец.

Кличка прозрачно намекала на фатальное отсутствие у дяди Васи интереса к противоположному полу. Закоренелый холостяк и убежденный женоненавистник, дядя Вася со всем пылом нерастраченных чувств предавался двум страстям: компьютерному взлому чужих баз данных и потреблению спиртных напитков. Причем первому занятию эксперт посвящал каждую свободную минуту трудового дня, а второму – все свое личное время. Грешное с праведным Дактилоскопец не путал.

– Здорово, дядь Вась, – сказал Филимонов, протягивая эксперту руку для пожатия.

Поскольку в этой руке он уже держал дактокарту, дядя Вася сначала вынужден был принять ее; но прежде, чем он успел озвучить родившийся у него вопрос, капитан продолжил:

– И это тоже тебе. – На выдвижную доску рядом с клавиатурой компьютера опустилась пластиковая бутыль. – Бальзам Караваева, – пояснил Филимонов.

Бальзамом Караваева или, в другой редакции, пепси-пойлом коллеги дяди Васи называли смесь, получающуюся в результате нехитрого процесса удаления из фирменной бутылки приблизительно половины сладкой шипучки с последующим возмещением недостачи жидкости водкой или спиртом. Напиток получался легкий, весьма приятный на вкус, универсального употребления: хоть с коллегами-мужиками его распивай, хоть нежных барышень угощай. К существенным плюсам пепси-пойла относилась также возможность держать стратегический запас веселящего напитка на рабочем месте, не опасаясь нагоняя от начальства, – благо выглядела бутылка совершенно невинно.

– Не в службу, а в дружбу, – просительно сказал капитан. – Проверь, пожалуйста, эти пальчики.

– Быстро? – лаконично спросил дядя Вася, не отрывая глаз от монитора, на котором как раз начало происходить что-то очень интересное.

«Department of Defence United States of America», – из-за плеча Дактилоскопца прочитал Филимонов надпись, окружающую стилизованное изображение растопыренного орла.

– Проверить надо быстро или как? – нетерпеливо повторил дядя Вася, азартно шевеля пальцами над клавиатурой.

– Быстро и масштабно, – отозвался капитан. – Ну, как ты это умеешь. Во-первых, загляни в картотеку угрозыска: если наш иностранец легализован, ОВИР его непременно посылал в райотдел уголовки пальчики откатывать. Сравнишь ту карту и эту. Ну а потом сходи в свободный поиск, как и куда – тебе виднее.

Дактилоскопец кивнул:

– Зайди вечером, разберемся.

Поскольку покосился он в этот момент на пепси-пойло, Филимонов так и не понял, относится ли приглашение к нему или же к бальзаму Караваева.

Передав из рук в руки Петруше Быкову красный пластмассовый контейнер с бесценным котом, Сева Панчуков вовсе не вернулся домой. Сам толком не зная, зачем он это делает, Пончик скрытно следовал за Петром Петровичем до самого Затона: сначала в автомобиле, ненавязчиво держась на некотором расстоянии за Петрушиной «десяткой», а потом, когда Быков припарковал машину на стоянке и пошел в парк, последовал за ним пешим ходом.

Петруша двигался неспешно, прогулочным шагом, ярко-красный контейнер виден был издалека, поэтому Пончик позволил объекту наблюдения оторваться метров на пятьдесят. Когда же Быков уселся на скамейку, сунув под нее коробку с котом, Сева остановился поодаль в тени деревьев, слившись со стволом старой липы.

Время шло, ничего не происходило, Петруша сидел на лавочке как приклеенный, поэтому Пончик для пущей маскировки свернул из валявшейся неподалеку газеты «Живем!» большой кулек и начал неторопливо и методично наполнять его свежесорванным липовым цветом. Любителями липового чая старые деревья в экологически чистом уголке парка были облеплены гуще, чем пчелами, так что на Севу никто не обращал внимания.

Увлекшись процессом сбора, азартный Пончик на какое-то время даже забыл о Петруше, поэтому момент его встречи со Смитом пропустил, и очнулся уже от раздающихся со всех сторон истошных криков «Человека задавило!» и «Вызывайте „Скорую“!».

Не выпуская из липких рук газетного кулька с пахучими соцветиями, Сева вместе с другими зеваками прибежал на место происшествия, увидел рухнувшую бетонную плиту, рядом с ней – расколотый красный контейнер и понял, что кто-кто, а наследный кошачий принц в катаклизме уцелел и сбежал. А значит, не исключено, что он прячется где-то поблизости.

Сева понял свою задачу. С кульком в руках он пошел по парку, пристально глядя себе под ноги, словно отыскивая потерянный кошелек. Кота не было видно, наверное, спрятался.

Пончик изменил тактику. Выдернув по пути из захиревшей клумбы метровый шест, направлявший рост вьющейся розы, он принялся шевелить им низко нависшие ветви кустов и высокую траву по обочинам аллей и дорожек. В зарослях кто-то протестующе шебуршал, то и дело прыскали в разные стороны большие, как выродившиеся динозавры, изумрудные ящерицы, но искомый кот по-прежнему не обнаруживался.

Таким манером Пончик постепенно дошел до самого речного берега и утомленно присел на песок у воды неподалеку от какой-то дружеской компании, культурно отдыхающей на травке. Вдохнув полной грудью смешанные в равной пропорции запах речного ила и дивный аромат шашлыка, проголодавшийся Сева завистливо покосился в сторону отдыхающих и вздрогнул, узнав в группе товарищей кошачью хозяйку. А спустя мгновение он увидел и самого кота: животное невозмутимо возлежало в позе сфинкса на краешке расстеленного у догорающего костра одеяла.

Сева отполз назад, в прибрежные заросли, и уже оттуда отследил уход хозяйки с собакой и общую суету со сборами. Взгляд его был неотрывно прикован к приметной клетчатой сумке, в которую посадили кота. Пончик последовал за компанией, которая направилась к дому, гле проживал кот-наследник. К сожалению, здоровенный парень, транспортирующий торбу со зверем, ни разу не выпустил ее из рук.

С запозданием вспомнив о том, что он на колесах, Пончик метнулся на стоянку, забрал машину и вновь подкатил к дому, когда вся честная компания уже отъезжала от него в перегруженной белой «шестерке». Чуть помедлив, Сева поехал позади и проследил за «шестеркой» до ворот двухэтажного дома в частном секторе Пионерского микрорайона, но там высокий забор скрыл от него въехавшую во двор машину, ее пассажиров и багаж. Пончик подкрался было к воротам, чтобы заглянуть в какую-нибудь щелочку, но из двора недвусмысленным предупреждением донесся басовитый собачий лай, и Сева счел за лучшее ретироваться. Привезли ли хозяева с собой кота, осталось невыясненным.

Таким образом, добытая Севой информация грешила неопределенностью, но все же давала ему надежду на то, что наследный кот для него еще не потерян, его можно выследить и каким-то образом заполучить. Вот только нужно ли к этому стремиться? С ходу на этот вопрос Сева ответить не мог. Теперь он не понимал даже, зачем после падения забора искал сбежавшего кота. Погорячился! Пончик уже выговорил себе у Быкова особые права на кошачье наследство, зачем же ему теперь сам кот?

Не придя к окончательному решению, Сева отложил его «на потом». А чтобы вредная Люся с ее куриными мозгами не принялась отравлять ему жизнь требованиями куда-то бежать, звонить, искать чертова кота, Пончик не сказал ей о кошачьих приключениях, свидетелем которых невольно стал в парке.

Гена Конопкин, с корыстной целью забежавший ко мне в кабинет из своего газетного серпентария на втором этаже, поперхнулся горячим кофе и мучительно закашлялся.

– Да не переживай ты так, – досадливо сказала я, размешивая сахар в своей чашке. – Займу я тебе сто баксов, займу! Только не из неприкосновенных кошачьих, а из зарплаты. Что ты, пару дней не подождешь?

Продолжая кашлять, Гена обернулся ко мне, благодарственно прижал руку к сердцу и снова уткнулся носом в стекло.

– И что там такого интересного? – спросила я.

Созерцать из моего окна, как правило, нечего, разве что дорожно-транспортные происшествия, которые случаются довольно регулярно: здание телекомпании угловое, его огибают два ряда трамвайных путей, а за ними летит прямая широкая улица, вечно забитая автомобилями. Прямо напротив – центральный вход на стадион «Кубань». Поскольку подземный переход плотно завален мусором и не функционирует, народ с риском для жизни массово и поштучно чешет через дорогу напропалую. Результат предсказуем.

– Посмотри, какая калика перехожая! – откашлявшись, восхитился Гена. – Или перехожий. Или перехожее…

Я вышла из-за стола и подошла к окну.

Через дорогу в нашу сторону неровным шагом двигался невысокий хрупкий юноша с развевающимися на ветру длинными белокурыми волосами. Одет он был в нарочито посконном стиле: в бесформенные штаны из неотбеленной мешковины и долгополую безрукавку из какого-то рядна. Подол безрукавки топорщился бахромой, в живописные прорехи на животе проглядывала бледная кожа. На брезентовом ремне через грудь у странника висела объемистая сермяжная сума, на ходу бьющая его по коленке, от чего тот слегка припадал на одну ногу и выглядел еще более жалостно.

– А, это Миша, – спокойно сказала я. – Похоже, к нам идет, надо еще чашку кофе приготовить.

– Ты его знаешь? – изумился Гена.

– Странно, что вы не знакомы, – заметила я, включая чайник и прислушиваясь в ожидании звонка у входной двери. – Это же Миша Цаплин – гений ножниц и фена. Его стрижки не требуют укладки, помоешь голову, встряхнешь – и хоть на бал! Лучший в городе парикмахер и хороший парень. То есть, строго говоря, не совсем парень, но хороший.

– Елена Ивановна, тут к вам пришли! – На пороге моего кабинета возник явно впечатленный новым гостем охранник: глаза у него были круглые, как пуговицы на форме.

Из-за спины стража небесным видением выпорхнул Миша.

– Привет, Ленуська! – измученно выдохнул он и сразу повалился в ближайшее глубокое кресло. – Я тут шел мимо, дай, думаю, зайду…

– Здравствуй, Мишель. – Я подала гостю чашку кофе. – Никак по святым местам идешь?

– Вервием подпоясан, – тихо добавил Гена.

Миша посмотрел на него, томно прикрыв глаза.

– Это костюм с показа моделей, – кокетливо растягивая гласные, добродушно пояснил он. – Называется «Старик и море».

Я присмотрелась: на ниточках бахромы кое-где болтались мелкие морские ракушки, на суме слюдяно поблескивал примитивный узор из чего-то вроде рыбьей чешуи.

– Старик, – доброжелательно заметила я. – До моря еще почти сотня верст! Неужто так и пойдешь?

– Ничтоже сумняшеся, – с тихим восторгом пробормотал Конопкин.

Миша внимательно оглядел его и кокетливо надул розовые губы. Заметив это, Гена явно занервничал.

– Молодой человек, приходите ко мне в салон, – ласково сказал маэстро Цаплин. – Вы в своем уме, ходить с такой головой? Вы же похожи на жесткошерстного фокстерьера!

– Извините, – сказал мой коллега, стремительно ретируясь.

Миша вывернул тонкую шею, с сожалением посмотрел ему вслед и негромко вздохнул.

– И ты тоже хороша, подруга, – уже совсем другим тоном заявил он мне. – Ну кто тебе такую жуткую прическу сделал? Ужас просто! Кошмар какой-то! Приходи завтра, я тебя перестригу, а то не баба, а чучело-мяучело какое-то! Смотреть страшно!

«Мяучело» закономерно проассоциировалось у меня с Тохой.

– Вот, кстати, Миша, дай профессиональный совет, – попросила я. – Одному моему знакомому нужно поменять цвет…

– Мужчина? – перебил меня Миша.

– О да!

Миша заерзал в кресле.

– Волосы какие?

– Волосы? Тонкие, пушистые, очень густые.

– Длинные?

– До пят!

– О? – Миша широко открыл глаза.

– Я хотела сказать, до пятнадцати сантиметров! Хотя нет, немного короче…

– И в чем проблема?

– Понимаешь, натуральный цвет у него своебразный: концы черные, а корни белые.

– Седина, что ли? – огорчился Миша.

– Считай, что так… А покраситься хотелось бы в рыжий или пепельный. Скажи, получится?

– Лучше сначала обесцветить.

Я представила, как намазываю кота «супрой», а он рвется из рук, шалеет от запаха перекиси, пытается слизать с себя вонючую ядовитую смесь, и покачала головой:

– Нет, это ему не понравится.

– А ты приводи своего знакомого ко мне в салон, – предложил Миша, с трудом выбираясь из кресла. – Познакомимся поближе, вместе придумаем что-нибудь, что ему понравится.

– А ты куда теперь? – полюбопытствовала я.

– Я-то? – Мишель картинно задержался в дверях. – Пойду дальше выгуливать костюм. У меня выходной сегодня.

Я неторопливо допила остывший кофе и решила, что идея перекрасить кота к числу гениальных не принадлежит: и хлопотно это, и результат сомнителен. Нужно придумать что-нибудь другое.

– Что, ушел твой пилигрим? – опасливо вдвинулся в дверной проем Гена Конопкин.

– Ушел.

За окном раздался визг тормозов и звук удара. Мы с Геной разом подлетели к окну, едва не столкнувшись лбами у стекла.

Страстно целуя промявшейся мордой старый клен, на дальней стороне улицы вздрагивала иномарка. Автомобиль наполовину влез на тротуар, к счастью, почти пустой.

– Надо же! – всплеснул руками эмоциональный Гена. – Можно подумать, дерево ему дорогу перебегало!

– Ну, положим, не дерево, – вполголоса заметила я, присматриваясь. – Но лично я этого водилу понимаю!

По тротуару в сторону, противоположную движению, неровным шагом подстреленного эльфа удалялся как ни в чем не бывало белокурый Мишель, добросовестно выгуливающий костюм «Старик и море». Модельный показ явно производил впечатление.

– Ну, что? – с надеждой спросил Сева Панчуков, глядя через всю комнату на ветеринара, осматривающего на столике у окна кошку Зизи.

Подниматься со своего стула в тихом уголке Сева не решался, потому что в тесной комнате было не протолкнуться от зверья и не все меньшие братья выглядели добродушными. Привязанная к батарее парового отопления трехмесячная леопардиха Гита, страдающая нервным расстройством на почве проживания в коммунальной клетке передвижного зооцирка, с похожим на хрюканье рычанием настойчиво тянулась пастью к Севиному ботинку. Белый попугай с красными, как пятна лихорадочного румянца, кругами на щеках, горестно поникнув головой, хрипло нашептывал Севе что-то уныло-страстное. Сидел туберкулезный попугай на томике стихов, из чего Сева заключил, что птица декламирует одно из произведений Серебряного века.

Пончик отодвинулся от элегически настроенного пернатого и поджал ноги подальше от леопардихи.

– Ну как? – повторил он, повысив голос.

Чтобы быть услышанным, приходилось почти кричать, потому что в метре от Пончика девица в голубом халате методично обрабатывала громко жужжащей машинкой для стрижки волос неподвижно лежащую собаку неопознанной Севой породы.

– Все в полном порядке, – ответил наконец ветеринар, погладив по спинке нервничающую Зизи. – Поздравляю, на данный момент – абсолютно здоровое животное. Прививки у вас сделаны?

– Какие-такие прививки? – забывшись, Сева встал со стула. Леопардиха Гита, хищно хрюкнув, моментально запустила когти глубоко в его штанину. – А, черт, убери лапы, зараза! При чем тут прививки? Вы мне скажите, котята у нее будут или нет?

– Будут, будут, как не быть, – Айболит снял Зизи со стола и вручил Пончику. – Говорю же: абсолютно здоровое животное. Подберите только подходящего партнера.

– Не понял, – с претензией протянул Пончик. – У нас уже был партнер!

– Не знаю, как у вас, – доктор внимательно посмотрел на Севу поверх очков. – А кошечка ваша еще в барышнях ходит!

– В каких еще барышнях? – Сева не глядя лягнул нервную леопардиху. – Я же самолично их стравливал, то есть спаривал!

– Свечку держали? – ехидно уточнил ветеринар.

– Я им условия создал! Полный интим! – расстроенный Сева почти кричал. – Запер эту дуру с котом в санузле на сутки, сам в туалет к соседям бегал! Они же там носились как ненормальные, орали, все флаконы с полочек на пол посбивали! И вы мне говорите, что у них ничего не было?!

– Голубчик, вы же взрослый человек! – пожал плечами Айболит. – Должны понимать, что любовные игры – это одно, а собственно любовь – совсем другое! Ну не понравился вашей кошечке жених, или она хотела, чтобы он ее уговаривал, а ему терпения не хватило или опыта… Зачем расстраиваться? Через пару месяцев повторите попытку, глядишь, все и получится!

– Ничего уже не получится! – в отчаянии воскликнул Пончик, грубо – за шкирку – унося безропотную Зизи из кабинета.

Спотыкаясь, он вышел из ветеринарной клиники, сел в машину и с ненавистью посмотрел на Зизи, уютно устроившуюся на соседнем сиденье. Кошка невозмутимо умывалась.

– Дура-баба, – плачущим голосом сказал ей Сева, понимая, что непоправимо поспешил с передачей наследного кота Быкову.

Получалось, что он сам себя облапошил! Договоренности договоренностями, но раз нет котят – нет и наследства!

– Все вы, бабы, дуры! – повторил Пончик, с тоской воображая, что скажет ему по этому поводу дражайшая половина.

Разгневанная Люся Панчукова была пострашнее леопарда.

– Тьфу ты, пропасть! – раздраженно пробасила Маруся Сиротенко, вывернув карман приготовленного к стирке белого халата.

Халат был просторный, как парашют, карман глубокий, и в нем то и дело что-нибудь терялось. Однажды Маруся, не доглядев, вместе с халатом сначала старательно выварила в бельевом баке с отбеливателем, а потом еще простирала в машинке с центрифугой сторублевку, врученную ей каким-то благодарным пациентом. И халат, и купюра выстирались и отбелились совершенно безукоризненно.

На сей раз в глубине кармана завалялся полтинник и записка, за доставку которой этот полтинник был заплачен.

– Ванька, поди сюда, – позвала Маруся, вертя в мокрых пальцах свернутую квадратиком записку.

Ваня неохотно оторвался от экрана телевизора, где показывали увлекательное кино из шпионской жизни, и подошел к двери в санузел: когда мать говорила таким тоном, спорить с ней не следовало. Маруся Сиротенко была дамой вспыльчивой и физически неслабой.

– Да, мам?

– На вот. – Маруся сунула в руку сыну сложенный вчетверо влажный тетрадный листок. – Хватит тебе без толку диван пролеживать, сбегай по адресу, отдай кому надо письмецо.

Ваня посмотрел на записку:

– Это же на другом конце города!

– Ничего, заодно и проветришься. – Маруся решительно спрятала дареный полтинник в карман фартука. – Возьми там на трюмо десятку, мороженое себе купишь.

– Мороженое! – шепотом передразнил Ваня, с сожалением выключая телевизор. – Ма! А что, позвонить туда нельзя? Передать это сообщение телефонограммой?

– Умный какой! – заорала из ванной Маруся: запущенная стиральная машинка здорово шумела. – Был бы телефон, без тебя бы обошлись! Хватит разговоры разговаривать, дуй куда сказано! Оболтус!

На оболтуса Ваня не обиделся, в матушкином лексиконе это слово было из разряда ласковых. Покорно облачившись в приличные джинсы и рубашку, Ваня руками придал форму неподвластной расческам шевелюре и походя сгреб с трюмо кучку мелочи.

– Куда все деньги без счета поволок, охламон? – донеслось из ванной.

Но охламон уже выскользнул из квартиры и побрел к трамвайной остановке, стараясь держаться в тени домов и деревьев: на солнцепеке термометр зашкаливал далеко за тридцать. Наличие в организме африканских генов от перегрева не спасало.

Сорок минут в душном переполненном народом трамвае привели обычно кроткого Ваню в состояние тихого бешенства. Потом еще поиски нужного дома затянулись, поскольку те, кто планировал улицы в микрорайоне, придерживались парадоксальной логики: рядом с домом, на боку которого блестела эмалью табличка «Урюковая, 72», с одной стороны стоял дом с табличкой «Толстого, 9», а с другой и вовсе простирался поросший чертополохом пустырь. Вынужденный пересечь обширную пустошь под палящим солнцем, Ваня окончательно озверел и, даже найдя нужный дом, не обрадовался: проанализировав номера на почтовых ящиках в подъезде, он выяснил, что адресат живет на пятом этаже – в доме без лифта!

– Не полезу я на пятый, – с претензией объявил Ваня облупившимся синим стенам.

После недолгих раздумий он скормил записочку почтовому ящику.

Потом он еще немного потоптался в прохладном подъезде, вытряхнул на ладонь мелочь из кармана, пересчитал ее, шевеля губами, и огорчился: получалось, если с относительным комфортом вернуться домой на маршрутке, на мороженое уже не хватит. Значит, придется снова париться в трамвае.

Деваться было некуда. Глубоко вздохнув, Ваня зажмурился и решительно шагнул на залитое светом крыльцо. Позади него в прохладном подъезде гулко хлопнула дверь, потянуло приятным сквознячком, потом сверху загрохотали шаги. Кто-то быстро спускался по лестнице. Ваня сошел с крыльца, побрел вдоль пышущей жаром кирпичной стены, привычно держась в тени, но на шум шагов машинально обернулся, и его тут же пробил озноб: на ступеньках, впившись взглядом в знакомую клетчатую бумажку, застыл на одной ноге Вован. Ваня попятился, спрятался за угол и чуть погодя осторожно выглянул из-под прикрытия водосточной трубы.

Крыльцо опустело, Вован без следа растаял в жарком мареве раскаленного июньского дня.

– Пожалуй, обойдусь без мороженого, – взбодрившись, сам себе сказал заинтригованный Ваня.

Он решительно свернул к остановке маршрутного такси, торопясь скорее вернуться домой, чтобы разузнать хоть что-то об авторе записки, пока мама Маруся не ушла на дежурство в больницу.

Пара сломанных ребер, вывих правой кисти, сильно ушибленное колено и слегка разбитое лицо – таковы оказались итоги аварии, в которую попал Сашок. Плюс, конечно, покалеченный автомобиль, плюс густо залитые кровью из носа новый чехол на сиденье и парадный костюм, плюс бесследно сгинувшие в кутерьме большая коробка шоколадных конфет и огромный букет дорогущих алых роз – каждый цветок размером с кулак, стебли метровой длины! То есть, конечно, это все были не плюсы, а минусы…

– Сватовство гусара, – сплюнув сукровицу в линялое больничное полотенце, сварливо проворчал Сашок. Он был сам себе противен.

Обиднее всего было то, что глупейшее столкновение с деревом произошло как раз под окнами Ленкиной компании, может быть, даже на ее глазах! А он-то собирался осчастливить бывшую жену повторным предложением руки и сердца, приготовился предстать перед ней в лучшем виде!

Сашок чувствовал себя униженным и оскорбленным.

– Проклятый педик! – выругался он, вспомнив невесть откуда взявшегося хлипкого белобрысого паршивца в карнавальном наряде «Сиротка Марыся», поразившем воображение Сашка до такой степени, что он забыл рулить и обернулся.

– Простите? – с достоинством переспросил сосед по палате, скрипнув каким-то механизмом.

Сашок перевел на него взгляд и чуть повеселел: вот, человеку еще хуже пришлось! Сосед, лицо которого трудно было разглядеть под бинтами, лежал, растопырив загипсованные конечности, на специальной кровати, снабженной системой блоков.

– Нет-нет, это я не вам, – сказал Сашок, отворачиваясь лицом к стенке и закрывая глаза.

Строго говоря, в больнице можно было и не валяться. Эскулапы, наскоро произведя ревизию Сашиного организма, рекомендовали ему полечиться амбулаторно, но мнительный Сашок настоял на госпитализации и даже заплатил деньги, чтобы лежать не в общей казарме на шесть коек, а в палате повышенной комфортности. Особого комфорта, впрочем, и здесь не было – разве что скверно показывающий цветной телевизор и совершенно домашнего вида цветастые шторы с ламбрекеном, за которым прятались охочие до несанкционированного забора крови комары. Зато сосед у Сашка был всего один – тихий мужчина, чудом переживший падение на него секции бетонного забора. Как строитель, Сашок понимал, что попавший под плиту товарищ, при всех своих травмах, отделался легким испугом.

Больничная тишина убаюкивала, Сашок задремал, а когда проснулся, услышал рядом негромкие голоса, приоткрыл глаза и увидел на стуле у кровати своего соседа посетителя – упитанного румяного мужика с блестящими глазками. В настоящий момент глазки пребывали в состоянии «навыкате», а толстогубый рот был приоткрыт в изумлении.

– Да в какой, к черту, морг? – возбужденно повысив голос, произнес забинтованный сосед по палате. – Вы вообще соображаете, что говорите? Кота – и в морг!

Сашок заинтересованно насторожил уши и одновременно закрыл глаза, стараясь дышать тихо и ровно, как спящий.

– Завернете его в пакет и положите в холодильник, лучше даже в морозильную камеру, – уже тише продолжил сосед.

Посетитель беспокойно зашевелился на скрипучем стуле.

– Дохлого кота – в холодильник? Я же ем из него, как можно! Меня потом тошнить будет!

– А от денег вас не затошнит? – язвительно поинтересовался забинтованный. – Я вам пятьсот баксов плачу, и за что? Всего-то и нужно, что раскопать кошачью могилу и достать из нее тело!

– А оно не воняет? – опасливо спросил посетитель, заранее брезгливо морща нос.

– Да говорю же вам, только что зарыли! Свеженький! Еще вчера был живее всех живых!

– А это законно?

– Это совершенно законно! Поймите, вы же не человеческую могилу раскапывать будете, а кошачью! И притом учтите, что кот этот, как только помер, всякую ценность для хозяев утратил, потому что покойнику содержание не выплачивается. Раз лапы протянул – все, наследство тю-тю! Так что никому он теперь не нужен.

– А вам тогда зачем? – резонно поинтересовался посетитель.

– А вот это не ваше дело! – возмущенно скрипнули блоки.

– Тише!

Собеседники понизили голоса. Сашок перестал прислушиваться и задумался. По всему выходило, что говорили эти двое о Тохе, ведь второго кота-наследника в Екатеринодаре быть не могло, такая фантастическая ситуация просто неповторима… Значит, кота больше нет и можно прекратить погоню за кошачьим наследством.

Эта мысль неожиданно принесла ему облегчение.

«Интересно, а что же случилось с Тохой?» – подумал еще Сашок, на сей раз засыпая по-настоящему.

Во сне ему привиделся огромный белый кот с куцыми голубиными крылышками на спине и сияющим нимбом над головой. Свесив пушистый хвост в небесную синь, кот прочно сидел на пухлом поролоновом облаке, когтистой лапой усердно терзал струны золоченой арфы и немузыкально орал.

Сашок проснулся и сразу нашел источник звука: сосед по палате нервно грыз шоколадку и при этом так дергал подвешенной рукой, что блоки поддерживающего механизма громко и пронзительно скрипели.

– А помните, как прошлой осенью мы праздновали день рождения кота? – опуская на подоконник кружку с пивом для Моржика и стакан с соком для меня, мечтательно спросил Колян.

В комнате завозилась Ирка:

– Покажи еще раз фотографии!

– Фотографии-порнографии, – сквозь зубы срифмовал Моржик.

Я утерла пот со лба и спросила Моржика, старательно ковыряющего столовым ножом сухую землю в старой дырявой кастрюле:

– Может, хватит ее полоскать?

Моржик заглянул в ведро, где вымачивался кустик, заявленный как вьющаяся роза, и кивнул.

– Сажаем? – обрадовалась я.

– Сеем, сеем, посеваем, с новой розой поздравляем, – рассеянно пробормотал Моржик.

Он провертел в емкости с землей углубление, налил в него воды, осторожно извлек розовый полуфабрикат из ведра и поместил его в землю.

– Давайте притопчу! – предложил Колян, заглядывая из прохладной комнаты на балкон, где парились мы с Моржиком, и высовывая из двери ногу в тапке сорок пятого размера.

– Изыди, – сквозь зубы сказала я.

Колян исчез, но на его месте появилась Ирка с раскрытым фотоальбомом в руках.

– Мне вот этот снимок больше всех нравится, – сообщила подруга.

Отряхнув руки, я вошла с балкона в комнату, заглянула в альбом и кивнула:

– Правда, хорошая фотография!

На снимке был запечатлен Тоха, решительно шагающий к холодильнику. На голове у кота была конусообразная именинная шляпка, завязанная под подбородком золотой тесьмой.

– Жалко, тортик из «Вискаса» со свечами в кадр не попал, – посетовал Колян, сам осуществлявший фотосъемку.

– Зато холодильник едва ли не в полный рост, – язвительно заметила я. – Подумаешь еще, а где, собственно, любимый объект съемок?

С балкона с пивной кружкой в руке в комнату шагнул раскрасневшийся под солнцем Моржик.

– А что же теперь будет с днями рождения кота? – поинтересовался он. – Начнем отсчет с нуля или будем праздновать подпольно? В смысле, без фейерверка, надувных шаров, ритуального надирания ушей и стенгазеты «Жизнь замечательных котов»?

Я неуверенно пожала плечами.

– Эх, а ведь я Тохе столько потрясающих стихов посвятил! – вздохнул Колян, посмотрев на безмятежно спящего кота с таким видом, будто тот был в чем-то виноват. – Помните? Вот это, к примеру, из раннего: «Тоха – толстый кот мохнатый, он не любит депутатов!»

– Как же, как же, – оживился Моржик. – Помню! «Тоха – толстый кот пушистый, он не терпит шовинистов!»

– Чистая правда, – кивнул Колян. – Кот страшно далек от политики и совершенно чужд классовой и расовой дискриминации!

– «Страшно далеки они от народа», – к чему-то вспомнила Ирка.

– Ну, если уж цитировать и перефразировать классиков, то мне вспоминаются другие твои, Коля, бессмертные строки, – оживилась я. – Вернее, ваши общие с Александром Сергеевичем Пушкиным: «Тоха, Тоха, ты вонюч, мочевой пузырь текуч!» Это же шедевр! Какая рифма!

– Какой образ! – подхватила Ирка.

– Зримый! Осязаемый! Более того, практически обоняемый! – продолжила я. – И на ту же социально значимую тему, уже от первого лица: «Писать в тазик не хочу, на паркет пролью мочу!»

– А вот еще было, я помню, – расплылся в улыбке Моржик. – «Эй, котенция! Какова твоя потенция?»

– А вот это мы скоро узнаем, – переставая улыбаться, с нажимом сказала Ирка. – Вы еще не забыли, что оставили у нас свою кошку? Вы забирать ее собираетесь или нет? У меня не приют для брошенных животных, с меня вашего оглоеда Томки довольно!

– Хочешь еще пива, Ирочка? – Колян поспешно протянул подруге наполненную кружку.

– Ирусик, миленький, ну потерпи еще немного, – виновато попросила я, погладив ее по круглому плечу. – Куда нам сейчас еще кошку? Нам пока не до нее, нам бы историю с Тохой до конца довести! Надоели уже эти кошачьи страсти, просто эпопея какая-то, сериал «Живые и мертвые»…

Все посмотрели на живого и одновременно мертвого кота. Тоха сладко спал на диване, разметавшись, как рембрандтовская Даная. До утраченного наследства и собственной гибели ему не было никакого дела.

Дактилоскопец дядя Вася делал свою работу на совесть. Уж если он брался за дело, то доводил его до конца, и остановить осуществляемый дядей Васей процесс виртуального грабежа со взломом могла разве что серьезная авария в энергосети. К счастью, перебоев с электричеством Контора никогда не знала, график «Веер» ее не касался, так что начало нового дня в лице раскрасневшегося, как утренняя Аврора, дяди Васи принесло капитану Филимонову целую пачку распечаток документов с чужеземными штампами и печатями.

Документы были на английском, поэтому капитан сразу загрузил работой переводчика и, по мере того, как русскоязычные копии ложились ему на стол, все больше ерзал на стуле.

Результаты расследования интриговали. Господин Джереми Адам Смит оказался не рядовым американским гражданином, а полковником ВВС США. Правда, бывшим полковником. Тут капитан еще не увидел какого-то криминала, потому как и в нашем отечестве уволенным в запас военным свойственно переквалифицироваться в управдомы. Судя по тем бумагам, на которых не было грифа «Совершенно секретно», мистер Смит поступил на службу в солидную нотариальную контору, имеющую своими клиентами граждан не только в Америке, но и в разных странах мира. Этим, по официальной версии, и объяснялись многочисленные зарубежные вояжи бывшего военного.

Однако другие документы, нелегально добытые дядей Васей из недр базы данных ВВС, заставляли усомниться в том, что полковник Смит имел право на приставку «экс». Между прочим, оказалось, что Джереми Смит в свое время числился в составе американского отряда астронавтов, проходил специальную подготовку и был задействован в секретной программе по поиску следов внеземного разума – ИВР. Более того, изучение финансового положения Смита показало, что ВВС до сих пор регулярно выплачивает ему жалованье. Возникал закономерный вопрос: за что?

Что касается зарубежных поездок полковника, то они явно не имели характера туристических и больше походили на служебные командировки. К примеру, свой последний перед прибытием в Россию заграничный вояж Смит совершил в маленькую африканскую страну Гамбию, где полностью проигнорировал великолепные пляжи с порхающими бабочками и колоритное туристическое гетто, зато посетил главную мистическую достопримечательноть страны, знаменитый «гамбийский Стоунхендж» – обширное поле в окрестностях городка Джорджтаун, сплошь уставленное камнями, расположенными в строгом математическом порядке. Характерно, что посещение полковником африканского Стоунхенджа совпало с публикацией в местной прессе сенсационных сообщений о появлении в небе над полем неких загадочных шаров, излучающих на древние дольмены ослепительно-яркий свет и до одури пугающих аборигенов и обитающих в саванне диких животных необычными звуками. Копия соответствующей страницы одной из двух местных газет и ее перевод прилагались, и Филимонов с интересом прочитал упомянутое сообщение о таинственных шарах в небе над заповедником, соседствующее с увлекательной статьей о необходимости отмены варварского обычая женского обрезания.

По всему выходило, что мистер Джереми Адам Смит должен быть чрезвычайно интересен коллегам капитана Филимонова из специализированного тринадцатого отдела Конторы. Однако мудрый Филимонов воздержался от того, чтобы просто отнести собранные им материалы высокомерным парням из «Чертовой дюжины» и кротко пожелать коллегам удачи в дальнейшем расследовании. Зачем, чтобы они опять на чужом горбу в рай въехали?

Сначала капитан прочно уселся за рабочий стол и написал подробный отчет о проделанной им лично гигантской работе, а потом торжественно вручил его руководству. Пусть посмотрят, кто из подчиненных действительно вкалывает, не покладая рук и ног, а кто целыми днями бьет баклуши, рисуя карикатуры на зелененьких человечков и мастеря из одноразовой посуды недействующие модельки «летающих тарелок»!

Ирка и Моржик уехали к себе домой ближе к вечеру. Тоха порывался улизнуть вместе с ними на лестницу, но Колян воспрепятствовал, втянув кота в дом за задние лапы со словами: «Сиди в подполье, нелегал!» Обиженно надувшись, Тоха демонстративно уселся под дверью, откуда периодически вякал на редкость противным голосом.

– Попрошу не нарушать маскировку, – сказал ему Колян, унося разгневанного Тоху в комнату, подальше от чужих ушей.

Заботливо уложенный на подушки, кот через некоторое время успокоился, но мне было не по себе: меня мучила совесть. Тоха казался безвинным узником, вдобавок ни за что ни про что лишенным прогулки. Помаявшись немного, я не выдержала, подошла к телефону и набрала номер Людмилы Панчуковой. Вот интересно, что она мне скажет? Куда подевался мой кот, оставленный на ее попечение? То есть я-то знаю, где сейчас Тоха – дома, на диване валяется, но Люсе-то это неизвестно!

И что получается? Вечерком я доверила мадам Панчуковой своего любимого кота, а уже наутро совершенно случайно обнаружила его на другом конце города – одинокого, сиротливого, без шлейки и ошейника и страшно голодного, судя по тому, сколько он слопал шашлыка! И, насколько я понимаю, тем же утром до нашей с ним счастливой встречи Тоха сидел в кошачьем ящике у Петра Петровича Быкова. Так кто же передал его Быкову, если не коварные Панчуковы? Ну что же, они об этом пожалеют! Я заставлю Люсю заплатить за свой поступок – не кровью, нет, чернилами! Придется ей спроворить для меня кое-какие липовые документики.

– Здравствуйте, Людмила Васильевна, – нарочито оживленно сказала я в телефонную трубку. – Это Лена, Тошина хозяйка. Ну, как там у вас мой котик поживает?

Тоха, лежащий на диване под боком у читающего какую-то компьютерную заумь Коляна, услышал свое имя и тихо мявкнул.

– Молчи, покойник! – добродушно проворчал Колян.

– Леночка! – Судя по голосу, Люся Панчукова пребывала в глубокой растерянности. Я решила, что постараюсь перевести ее в не менее глубокую депрессию. – Не знаю, как вам и сказать!

– А что случилось? – хладнокровно спросила я.

– Ваш котик, Тоша…

– Да?

Колян отложил журнал и, инсценируя нашу с Люсей беседу, перевернул кота на спину и скрестил ему лапы на груди.

– Он погиб! – всхлипнула трубка.

Я кивнула мужу. Колян сделал скорбную мину и попытался закрыть коту глаза. Тоха бешено сопротивлялся.

– Как так – погиб? – строго спросила я.

– Вот так… Случайно… Трагически…

– Подорвался на мине? – поинтересовалась я. – Или попал под поезд?

– Под трамвай, – растерянно поправила меня Люся.

– Тоха попал под трамвай, – повторила я специально для мужа.

– Берлиозом назовем! – осенило Коляна.

Взмахом руки я остановила его.

– Людмила Васильевна, – с нажимом сказала я в трубку. – Не могу вам передать, как я расстроена! Мы очень, очень любили нашего кота! Он был нам очень, очень дорог! Вы даже не представляете, насколько он был нам дорог! Потеряв его, мы потеряли очень много!

– Смысл жизни! – трагическим шепотом подсказал Колян.

– Мы потеряли верного друга, который скрашивал наши дни. А также огромные деньги, которые могли бы скрасить наши годы!

– Мне очень жаль, – вякнула было моя собеседница, но я не позволила ей продолжать.

– Ну что это за несерьезный разговор – «мне жаль»? Своего бесценного питомца мы утратили по вашей вине! Скажите, Людмила Васильевна, как вы планируете возместить нам ущерб? Моральный и материальный?

Признаться в том, что она из корыстных соображений отдала – фактически продала! – Быкову кота, Люся, разумеется, не могла. Поскольку Пончик не рассказал ей о том, что видел, как Тоха вернулся к хозяевам, Люся полагала, что животное пропало. Да, претензии, предъявленные ей, были обоснованными!

Люся надолго замолчала, крепко задумавшись. Я злорадно вслушивалась в треск помех на линии.

– Я как-то об этом совсем не думала… – призналась моя собеседница. – Мне и в голову не приходило… А чего вы хотите?

– Я думаю, торг здесь не уместен! – подсказал мне реплику Колян.

– Вообще-то, конечно, сумму компенсации определяет суд, – задумчиво сказала я. В трубке что-то пискнуло. – Но можем договориться и по-хорошему. У вас найдется лишних тысяч десять-пятнадцать долларов? Нет? Жаль. Тогда, может быть, рассчитаетесь услугами?

– К-какими услугами? – заикаясь, спросила Люся.

У нее промелькнула мысль о том, что Тохина хозяйка блефует, нет у нее оснований затевать судебный процесс, и о тысячедолларовой компенсации речь идти не может; но с ушлой журналистки вполне станется растрезвонить на весь город, как непорядочно поступила с ней и ее котом Люся, и тогда репутация заводчиков Панчуковых здорово пострадает! Пожалуй, нужно выслушать, чего Елена от нее хочет.

– В урановые рудники их! – мстительно прорычал Колян и завел унылым речитативом, размеренно укачивая на руках вырывающегося кота: – «Во глубине сибирских руд…»

– Я подумаю, как вы можете искупить свою вину, – пообещала я. – Вы сегодня на работе будете? В кошачьем клубе? Тогда увидимся.

Не прощаясь, я повесила трубку.

– Ну? – спросил Колян.

– Считай, новые кошачьи документы у нас в кармане, – пообещала я. – Я не я буду, если не выжму из этой скользкой дамочки полный комплект: свидетельство о рождении, паспорт, справки о прививках – все на новое имя. Легализуем Тоху по всем правилам!

– И родословную новую справим? – поинтересовался Колян.

Я погрустнела. Тохино родословное древо составил редкий специалист, предводитель кубанского дворянства князь Туманов – школьный учитель истории, милейший, но страшно азартный человек. Кошачью родословную князь составил на спор и выиграл у меня ящик водки – напитка не самого дворянского, но очень русского. Господину Туманову пришлось потрудиться, задействовав все свои связи, зато кого только не было на ветвях нашего кошачьего дерева: и немцы, и англичане, и турки, а у самых корней были даже американцы! Я сокрушенно вздохнула: такая шикарная родословная пойдет теперь коту под хвост!

Ниточки рвались одна за другой, но упорный Ваня Сиротенко продолжал свое расследование.

На трусливом буржуине из Пионерского микрорайона он, рассудив, поставил крест: памятный контакт нервного владельца «Вольво» с босоногим объектом разработки оказался единственным. Добросовестно последив за Сашком пару-тройку дней, Ваня склонен был считать его непричастным к торговле Родиной оптом и в розницу.

Зато густо ароматизированный пивом румяный мужик, тайком забросивший что-то в форточку квартиры предполагаемого шпиона, определенно, заслуживал внимания. К сожалению, не вступая в конфликт с Уголовным кодексом, хороший мальчик Ваня Сиротенко не мог проникнуть во вражье логово и на месте разобраться, что к чему. Поэтому, даже если пивной пузан зашвырнул в окошко свистнутую в российских войсках ядерную боеголовку или полный чемодан секретных микрофильмов, Ваня был бессилен ему помешать.

Упустив Вована из виду памятной ночью, когда тот с неожиданной прытью прыгнул в кусты, Ваня обнаружил его уже в паре кварталов от дома: преследуемый как раз объяснялся с милицией. Приближаться к милицейской машине, стоящей на углу под ярким фонарем, Ваня не рискнул, но, присматриваясь на всякий случай к бортовому номеру патрульки, неожиданно узнал сержанта и обрадовался: это был дядя Петя Тарасов, с дочерью которого училась в одном классе Лиза Сиротенко… Наверное, заезжал домой попить чайку и именно поэтому столь своевременно оказался на месте происшествия.

Через пару дней, вступив в опосредованный – через Лизу и дядю Петю – контакт с милицией, Ваня узнал фамилию и домашний адрес Вована, после чего приготовился перенести наблюдательный пост ближе к его ареалу обитания. Тут-то и произошла крайне подозрительная история с запиской.

Осмотрительно не желая гнаться разом за двумя зайцами, Ваня решил временно оставить покалеченного автора загадочной записки без внимания: судя по словам Маруси, ему предстояла продолжительная госпитализация. Со сломанными ногами далеко не убежит! Ваня теперь знал, что его зовут Петр Петрович Быков.

А вот Вованом, по мнению Вани, пришла пора заняться вплотную.

К сожалению, просто сесть на кривоногую лавочку у подъезда без того, чтобы привлечь к своей экзотической персоне нездоровое внимание местных жителей, Ваня не мог. Поэтому он угнездился на обнаруженном поблизости сломанном деревянном ящике несколько в стороне от пятиэтажки, но так, чтобы хорошо видеть нужный подъезд. На газетке перед собой Ваня тремя аккуратными кучками разложил недозрелые яблоки сорта «белый налив», наспех сорванные в ближайшем палисаднике. Корявые и червивые плоды уже одним своим видом вызывали стойкую оскомину, так что можно было не сомневаться, что покупатели не станут выстраиваться за ними в очередь и яблочки смогут служить Ване прикрытием бесконечно долго.

А вот собственную незаурядную внешность Ваня замаскировал довольно небрежно, скрыв характерные черты лица в тени огромной пастушеской шляпы с обвисшими полями. Что до торчащих из рукавов и штанин темных рук и ног, то они, по Ваниному разумению, вполне могли принадлежать загорелому до черноты колхознику.

В первый же день ему повезло: солнце еще не вошло в зенит, как Вован вышел из подъезда с выражением озабоченности на лице и продолговатым свертком в руках. Остроглазый юноша опознал в предмете завернутую в полотенце саперную лопатку и, оставив свою фруктовую лавочку на произвол судьбы, увязался за Вованом.

На троллейбусе номер четыре тот доехал до улицы Войны и Мира, оттуда пешком прошел в парк на Затоне и там неожиданно исчез, уже в третий раз продемонстрировав следящему за ним Ване удивительное умение растворяться в зарослях.

В поисках свежего кошачьего захоронения Вован обошел едва ли не весь парк: по словам заказавшего операцию Быкова, какие-то праздношатающиеся граждане предали кошачье тело земле именно в парке на Затоне. На основе только этой информации сузить территорию, где имело смысл вести поиск Тохиной могилки, Вован не мог. Однако он надеялся, что сумеет распознать на местности свежее захоронение, ведь наверняка над ним будет разворочен дерн и насыпан холмик земли.

Одет Вован был по-летнему легкомысленно, как множество других измученных жарой праздношатающихся граждан: майка, шорты и сандалии на босу ногу, но в руке держал лопату. Некоторое несоответствие обмундирования и снаряжения вызывало подозрения. Один раз Вована остановил милицейский патруль, имеющий установку пресекать партизанские вылазки дачников на парковые клумбы за дармовыми саженцами цветущих растений. Потом к нему привязался какой-то хмурый небритый дядька, утверждающий, что ловля рыбы в зоне отдыха запрещена, а копка червей разрешается только на специальных делянках и за отдельную плату: рубль за червя. Чтобы отвязался, Вован насыпал дядьке в грязную ладонь мелочи и, пока тот алчно считал добычу, мысленно переводя рубли в пивограммы, Вован шустро шмыгнул в густой подлесок.

В тени старых могучих деревьев было прохладно, покойно, тихо – в целом вполне приятно, если бы только не так сильно донимали злые и голодные заповедные комары. На ходу энергично хлопая себя по шее, плечам и коленкам – так, что со стороны могло показаться, будто он пляшет «Цыганочку», – Вован незаметно забрел в отдаленный уголок парка, где наконец нашел следы хоть каких-то земляных работ. Правда, довольно глубокая квадратная яма размером приблизительно метр на метр мало походила на кошачью могилку – в таком-то шурфе легко мог поместиться даже сенбернар, – но на зеленом пригорке неподалеку лежала небольшая плита с трогательной надписью «Спаниель Луишка, 1990–2002», и это утвердило Вована в уверенности, что он нашел-таки кладбище домашних животных.

– И никто не узна-ает, где могилка твоя, – негромко запел он, внимательно исследуя почву под ногами в поисках свежего курганчика: копать все подряд не хотелось.

Примерно за час пыхтящим, как паровая машина, Вованом одна за другой были разрыты приблизительно на полметра в глубину три наиболее подозрительные выпуклости, но искомой коробки с кошачьими останками ни под одним холмиком не нашлось. От непривычной физической работы Вован быстро вспотел, устал, проголодался и начал сердиться. Потом, пятясь в процессе копки назад, он обо что-то споткнулся, упал и больно ушибся копчиком, под которым в густой траве обнаружилась коварно брошенная кем-то металлическая табличка с надписью: «Не копать, кабель!».

– Да на фига мне ваши кобели, – злобно проворчал Вован, в сердцах отшвыривая табличку к усыпальнице спаниеля Луишки.

Он раздосадованно вздохнул, потер ушибленный копчик и, чтобы успокоиться, отложил лопату, подошел к краю открытого шурфа, расстегнул штаны и приготовился помочиться.

Работяги, неспешно исправлявшие повреждение силовой линии с самого утра и до наступления святого времени – часового обеденного перерыва, такого пассажа никак не предвидели!

Едва золотистая струя соприкоснулась с оголенными жилами силовой линии, вверх по дуге с шипением проскочила могучая искра, конвульсией Вована отбросило назад, спиной он сильно ударился о дерево, медленно съехал по стволу вниз и остался лежать в папоротниках, где его и нашли получасом позже вернувшиеся с обеда пролетарии.

Спешно вызванный с близрасположенной базы спасателей врач, осмотрев тело, вопреки ожиданиям оказавшееся не совсем бездыханным, изумленно покрутил головой и сообщил перепуганным рабочим, что в его практике подобного случая не бывало, потому что, по статистике, подобные казусы происходят не чаще одного раза на миллион. Одежда на Воване обуглилась, волосы и брови сгорели, а от металлической пряжки брючного ремня на животе образовались две отчетливые полоски, при виде которых с трудом приведенный в чувство Вован обреченно прошелестел:

– Параллельные! – и снова потерял сознание.

В поисках Вована Ваня отшагал несколько километров и буквально сбился с ног. Ничего удивительного в этом не было, так как старый парк на Затоне больше походил на дикий субтропический лес со всеми его сомнительными прелестями, как то: кусачими комарами, густым непролазным лиственным подлеском, цепкими колючками, коварно замаскированными высокой сочной травой полусгнившими колодами и замшелыми пнями, неожиданно возникающими под ногами лужицами гнилой воды и – это уже были приметы цивилизации – периодически встречающимися пепелищами в обрамлении ржавых консервных банок и пустых пластиковых бутылок и стаканчиков. К приятным моментам относились редкие встречи с полудикой живностью: так, Ваня с удовольствием понаблюдал за энергичными прыжками рыжей белки, прослушал ритмический экзерсис в стиле драммон-бейс в исполнении дятла и по шевелению травы отследил перемещения крупной буланой кошки, которую наивно принимал за зайца-русака, пока она не подошла поближе и не произнесла сакраментальное «Мяу!»

С еще большим удовольствием Ваня понаблюдал бы за Вованом, но тот как исчез еще на входе в парк, так больше и не появлялся в его поле зрения.

Почесывая искусанные комарами и исцарапанные колючками конечности, утомленный Ваня брел в дебрях наугад, грустно размышляя о том, что холодная славянская кровь Маруси Сиротенко, очевидно, полностью нейтрализовала генетическую предрасположенность сына гамбийского подданного к жизни в джунглях. Впрочем, в Гамбии все больше саванна…

Вована Ваня нашел совершенно случайно, споткнувшись о валяющуюся в траве саперную лопатку. Поднявшись, отряхнув с колен налипшую землю и зелень и нецензурно выругавшись отнюдь не по-гамбийски, Ваня огляделся и увидел у подножия раскидистого дуба не менее раскидистого, в смысле раскинувшегося, Вована.

Прижавшись холкой к серо-коричневому, похожему на огромную слоновью ногу, морщинистому стволу, Вован полусидел-полулежал в густых реликтовых папоротниках. Глаза его были закрыты, лицо мертвенно бледно, волосы будто обгорели, одежда обуглилась. В воздухе горьковато пахло горелым. Спиртным не пахло вовсе, из чего следовало, что в транс Вована поверг отнюдь не алкоголь.

Ваня осторожно приблизился, взял Вованову бессильно уроненную руку, пощупал запястье и ощутил слабое биение пульса. Как хороший мальчик, он понимал, что его гражданский долг – позвать на помощь. Не понимал он другого – откуда ее звать?

Пока Ваня в полной растерянности оглядывался, определяя, как его учили на уроках природоведения в начальной школе, все по тому же замшелому дубовому стволу, где север, а где юг, и пытаясь сообразить, как вывести из этого ценного наблюдения заключение о том, в какую сторону бежать за помощью, она подоспела сама. Ваня услышал приближающиеся бодрые мужские голоса и сочный хруст приминаемых тяжелой обувью реликтовых папоротников. Бесшумно попятившись, он осторожно отступил в недалекие кусты цветущих рододендронов, где и залег.

Дальнейшую суету с оказанием пострадавшему первой медицинской помощи Ваня терпеливо переждал в густых зарослях одуряюще пахнущих желтых рододендронов.

Лежа на мягких папоротниках, он пытался догадаться, что могло понадобиться Вовану в этой лесной глухомани? Что бы это ни было, заполучить его Вован мог только после определенных манипуляций с лопатой, стало быть, таинственный предмет находился в земле. Ну не картошку же он копал в лесной тиши?

И место, где Вован упражнялся с шанцевым инструментом, и скрытность, с которой он к этому месту пробирался, наводили на вполне определенный вывод: Вован раскапывал некий тайник. Причем, скорее всего, сделал этот тайник не он сам, а кто-то другой, иначе поиски спрятанного сокровища не затянулись бы надолго. Меж тем обширные просторы глубоко взрыхленной почвы вокруг скромной могилки усопшего песика Луишки яснее ясного доказывали, что трудился Вован не один час.

Рассудив таким образом, Ваня дождался, пока место действия опустело, потом выбрался из своего укрытия, нашел завалявшуюся в траве лопатку и продолжил дело Вована.

Он не мог бы объяснить, что именно ищет – тайник с разведданными, склад боеприпасов, какое-то особое шпионское снаряжение, да это было и неважно: пока саперная лопатка с удалым хеканьем врезалась во влажный глинозем, в ушах Вани звучал гимн России и на его фоне – торжественное раскатистое «За особые заслуги перед Р-родиной нагр-раждается…» Чем именно награждается, Ваня решить не успел, потому что у самых корней могучего дуба лопатка победно звякнула. Ваня отбросил инструмент в сторону, опустился на корточки и, как заправский археолог, принялся осторожно разгребать землю руками. Вскоре в ямке показался темный округлый предмет.

– Камень! – огорчился было Ваня, но раскопок не прекратил и был за это вознагражден.

Округлый темный предмет оказался плотно закупоренным небольшим глиняным горшком примерно литровой емкости. Вся упомянутая емкость была заполнена николаевскими червонцами.

Когда прошло первое оцепенение, умный мальчик Ваня Сиротенко не стал вытряхивать червонцы на траву, пробовать их на зуб, лихорадочно пересчитывать и вообще хватать руками. Он снова плотно накрыл горшок крышкой, тщательно завязал его в снятую с себя рубаху и получившийся небольшой, но очень тяжелый узел затолкал в тулью своей бесформенной шляпы. Потом взвесил ношу, подумал и опустил ее на траву, а сам сел рядом, постаравшись устроиться поудобнее. На всякий случай мудрый Ваня собирался покинуть парк не раньше, чем сгустятся сумерки.

– А вот это интересно! – воскликнул Колян, по пути домой тормозя у фонарного столба.

– Что интересно? – спросила я, не поднимая головы: зачиталась новыми Тохиными документами.

Люся Панчукова не подвела, буквально за сутки выправила нашему Тохе новые бумаги. Красивый кошачий паспорт международного образца принадлежал коту Конфуцию, персидской породы, окраса «серебристая шиншилла». От роду Конфуцию было шесть лет, владельцем его значился Колян. Ни цветной, ни даже черно-белой фотографии в кошачьем паспорте не было, я сочла это упущением: Тоха очень фотогеничен.

– Сюда смотри! – Колян развернул меня лицом к столбу.

Я подняла голову. Аккурат на уровне моих глаз красовалось отпечатанное на ротапринте объявление о том, что в магазине эзотерической и духовной литературы «Посох пилигрима» на днях состоится увлекательная лекция на тему «Есть ли жизнь на Марсе и около?» Объявление было украшено черно-белым изображением гипотетического обитателя не то самого Марса, не то его окрестностей. Образ марсианина живописался скупо, несколькими штрихами, но выглядел подозрительно знакомо.

– Слушай, может быть, я не права… Может быть, я уже помешалась на кошачьей теме, но, сдается мне, этот пришелец под копирку срисован с нашего календарика с Тохой! – воскликнула я. – Только там, где на оригинале цветочные купы, здесь какие-то кратеры и горные цепи!

– Точно! – Колян глубокомысленно кивнул. – Я же говорил уже: кэтс ар фром Марс! Значит, и Тоха тоже!

– Т-с-с-с! – Я огляделась. – Умоляю тебя, не говори об этом больше! И вообще, наш кот – прошу запомнить, Конфуций его зовут! – родом из Екатеринодара. Он местный перс, кубанский. Один мой знакомый мог бы, пожалуй, назвать его «неэтническим русским».

– Но согласись, – сказал Колян, продолжая критически рассматривать портрет инопланетянина. – Наш Тоха все же здорово смахивает на мастера Йодо из «Звездных войн»!

– Можем подать в суд на Джорджа Лукаса, – согласилась я. – За наглый плагиат! Глядишь, высудим коту миллион-другой долларов.

Колян тихо зарычал и решительно потянул меня прочь от столба с объявлением:

– Чтоб я больше про кошачьи миллионы не слышал! Наш То… тьфу, Конфуций будет жить на честно заработанные деньги!

– Ага. В крайнем случае посадим его в подземном переходе со шляпой и табличкой: «Мадам, месье, я не ел пять дней!» – согласилась я.

И тут же помрачнела: Тоха и в самом деле уже пару дней страдал совершенно нетипичным отсутствием аппетита. Пил только воду и немножко молоко, не давался в руки, спал или дремал сутки напролет и по вечерам не просился на прогулку. Я всерьез опасалась, что именно прогулки стали причиной очевидного нездоровья животинки: не иначе, подхватил в местах массового скопления кошачьего народа какую-нибудь заразу.

– Не расстраивайся, – безошибочно угадав, о чем я думаю, сказал Колян. – Теперь, когда у нас есть НОВЫЙ кот, никто не удивится, если мы вызовем к нему ветеринара.

– На ночь глядя? – я поглядела на часы.

– Зачем на ночь? До завтра-то он доживет, утром и вызовем. А пока можешь для успокоения души обзвонить знакомых котовладельцев, спросить совета.

Так я и сделала. Впрочем, как и следовало ожидать, по описанным симптомам мои телефонные собеседники диагностировали самые разные кошачьи болячки, прямо по О'Генри: от родильной горячки до воды в коленной чашечке. Скорбно вздыхая, я погладила забившегося в угол несчастного кота и легла спать, дожидаясь утра, которое по определению мудренее вечера.

С тех пор как Люся Панчукова узнала о том, что кошка Зизи не собирается в ближайшее время произвести на свет наследников, которых по отчеству можно было бы именовать Клавдичами, жизнь Севы превратилась в ад.

Разъяренная Люся в наказание за то, что он не сумел организовать кошачью свадьбу, объявила мужу бойкот и перестала его кормить, обстирывать и привечать в супружеской постели. Выдворенный на подранный многими поколениями кошек старый диван, Сева продержался недолго. В надежде вернуть расположение супруги он признался ей, что наследный кот жив и, по всей видимости, благополучно обретается в родных пенатах. Пончик думал, что эта информация Люсю обрадует, ведь оставался шанс попытаться вторично завладеть котом и повязать его с дармоедкой Зизи.

Однако Люся, против ожидания, стала только злее. Она в сотый раз назвала Севу идиотом, а потом, в свою очередь, призналась, что нарушила правила Клуба любителей кошек и выписала Елене документы на какого-то другого перса. Стало быть, вовсе не на другого, а на того же самого!

– Да ты сама идиотка клиническая! – рявкнул Пончик на супругу, поменявшись с ней ролями. – Выходит, ты своими руками убила нашего богатенького кота Базилио! До сих пор были одни слова, а теперь есть официальные документы, доказывающие, что он – вовсе и не он, не кот-наследник, а какой-то совершенно левый Васька!

– Конфуций, – угрюмо поправила Люся.

– Да хоть Джавахарлал Неру! – рыкнул Пончик. – С него теперь никакой корысти, взятки гладки! Все, промухали кошачье наследство, можем о нем забыть раз и навсегда!

И Сева с самым вызывающим видом мигрировал с разбитого дивана и устроился на ночлег в супружеской спальне.

– На, держи! – Колян, минуту назад выпровоженный мной на работу, ворвался в дом, победно размахивая какой-то бумажкой. – Видишь, как просто решаются вопросы? На ловца и зверь бежит!

Я послушно приняла торжественно врученную мне четвертушку бумажного листа, оказавшуюся отпечатанным на принтере объявлением об оказании всех видов ветеринарной помощи животным на дому.

– Надо же, как кстати! – обрадованная, я тут же побежала набирать указанный номер.

– Держи меня в курсе, звони на мобильник! – распорядился Колян, вновь покидая квартиру.

– Ага, – отмахнувшись, пробормотала я.

На другом конце линии трубку сняли сразу же, словно давно ожидали моего звонка. Я изложила проблему, меня выслушали с пониманием, отнеслись с сочувствием, пообещали приехать в самое ближайшее время. Собственно, говорила в основном я. Мой незримый собеседник произнес одну-единственную короткую фразу: «Ждите, едем!»

Действительно, едва я успела позавтракать (Тоха от еды снова отказался!), как в дверь позвонили.

– Здравствуйте, здравствуйте, проходите, пожалуйста! – Я распахнула дверь перед доктором, оценив и скорость, с которой добрый доктор Айболит отреагировал на мой вызов, и серьезность подхода: кошачий лекарь был в новехоньком бязевом халате, голова до бровей покрыта белой шапочкой, на лице маска, на руки заранее надеты резиновые перчатки. Глаз не видно за очками, но настроение явно решительное.

– Пациент? – едва переступив порог, невнятно пробубнил ветеринар сквозь повязку.

От волнения излишне суетясь, я выволокла из тихого угла за диваном абсолютно индифферентного Тоху, распластала его на кухонном столе, как шкуру белого медведя, и начала вновь описывать его нехарактерное поведение, но доктор меня и слушать не стал. Айболит молча принес оставленный в прихожей синий дырчатый ящик с ручками и быстро погрузил в него безразличного ко всему Тоху.

– Секундочку, я сейчас соберусь, – смекнув, что кота госпитализируют, я заметалась по дому в поисках приличного костюма на смену домашним шортам и майке. – Вы идите, я догоню!

Хлопнула входная дверь, ветеринар удалился. Я с нечеловеческой скоростью переоделась, ограничившись заменой шортов на джинсы, схватила сумку, заперла квартиру и скатилась по лестнице во двор.

– Тьфу, оглашенная! – выругалась едва не сбитая мной злобноватая бабуся с нижнего этажа.

Даже не извинившись, я выкатилась во двор.

А он оказался совершенно пуст: ничего похожего на карету «Скорой помощи», вообще никаких автомобилей!

– Как же так? – Еще не вполне осознав, какого дурака сваляла, я обежала дом кругом, потом кенгуриными прыжками заскочила в квартиру и набрала номер ветеринара. Из трубки долго доносились длинные гудки, потом наконец к телефону подошла какая-то барышня.

– Алло, девушка, – обрадовавшись, заорала я. – Мне бы доктора к телефону! Понимаете, я сейчас…

– Доктора? Понимаю, – хихикнула девица. – Только это не ко мне, я тут мимо проходила. Слышу, таксофон трезвонит-заливается, думаю, к чему бы это? А это вам доктора нужно! Ну, шизики, вы даете!

Радостно хохоча, она повесила трубку.

– Таксофон трезвонит, – тупо повторила я, слушая долгие гудки. – Шизики звонят…

Суровая правда, заключающаяся в том, что у меня опять украли кота, доходила до меня медленно.

Минут пять спустя, осознав, что все еще держу в руке размеренно гудящую телефонную трубку, я позвонила поочередно Коляну и Ирке, взволнованно поведала им о случившемся и назначила общий сбор. Потом надавала себе по щекам, прекратила бегать по стенам, взяла ручку и лист бумаги, села за стол и принялась думать.

Одно обстоятельство откровенно сбивало меня с толку: какого черта кому-то понадобилось красть моего НОВОГО кота? Не Клавдия, знаменитого наследника американского состояния, а совершенно неимущего Конфуция, дармоеда и иждивенца?

Вертикальной линией я разделила лист на две половины и слева записала тех, кто, по моему разумению, охотился за котом-наследником. Под подозрение попали бывшенький, скользкое семейство Панчуковых, анонимный старец, с которым когда-то беседовал Колян, и, конечно, Петр Петрович Быков. Подумав, я вычеркнула их одного за другим: на мой взгляд, всех вышеперечисленных мой кот привлекал только в комплекте с денежным довольствием, а ведь возможность его получения была утрачена навсегда!

Получалось, что кому-то позарез был нужен именно Тоха, с приданым или без него, здоровый или больной!

Не зная, за что ухватиться, я достала из кармана проклятое объявление и внимательно его изучила. «Всех видов ветеринарные услуги для кота…»

Минуточку! Дура я, дура, как же можно было сразу не заметить это подозрительное «для кота»?! Не понять, что кого-то интересует именно кот в единственном числе, причем именно мой кот, – зря, что ли, объявление повесили прямо на двери нашего подъезда?

Я не поленилась сбегать во двор и убедилась, что у других подъездов нашего дома такого объявления не было. Зато по нашему с Коляном ежеутреннему маршруту – от дома к остановке маршруток – коварные бумажки были наляпаны в изобилии: белым пунктиром по кирпичным стенам домов, на фонари, стволы деревьев и даже на борт припаркованного на ночь грузовика! Получалось, что объявления кто-то расклеил специально для нас и не раньше, чем вчера поздно вечером. То есть аккурат после того, как я по телефону широко оповестила общественность о кошачьем нездоровье!

Стоп. Я еще раз прочитала текст объявления. Филолог я или кто? Разве это по-русски написано: «Всех видов ветеринарные услуги для кота»? Построение фразы выдавало иностранца. Я напрягла извилины, и тут пресловутое «для кота» проассоциировалось! Был же, был в рядах причастных к истории с кошачьим наследством один совершенно явный иностранец!

– «Стипенсия для вашего кота!» – озаренная, повторила я услышанное когда-то и вскочила, уронив карандаш. – Темнокожий мистер с папочкой!

Тут я застонала и снова села, в который раз обозвав себя идиоткой: вспомнила, как был одет «ветеринар»: докторская шапочка, маска на лице, перчатки на руках – не для того ли все это было, чтобы скрыть цвет кожи?

Глубоко вздохнув, я слазила под стол, подняла карандаш, взяла новый бумажный лист, придвинула к себе телефон и принялась методично обзванивать полезных людей.

К возвращению встревоженного Коляна я выпила с десяток чашек кофе, извела кучу бумаги и исчерпала годовой лимит услуг, оказываемых мне в режиме информационного бартера друзьями-приятелями из мэрии города, ОВИРа, справочной службы Аэропорта и линейного отделения милиции Северо-Кавказской железной дороги. Оперативно подключившийся к процессу Колян с разбегу воткнулся в компьютер и по-свойски связался по сети с каким-то пожилым хакером с редким именем Василий. Дядя Вася оказался бойцом невидимого фронта, и мы почти моментально получили практически готовое досье на интересующего нас иностранца! Там даже был указан номер телефона, взятого Смитом напрокат в офисе «Мобильного мира»!

– Позвоню-ка я ему на всякий случай, – пробормотала я, быстро нажимая на кнопки.

Мобильный телефон зазвонил, когда Джереми Смит торопливо рылся в бельевом шкафу в поисках чистого полотенца, призванного заменить собой носовой платок. Подходящие мануфактурные изделия меньшего размера все до единого были уже мокрыми, хоть выжимай: аллергик-полковник чихал и рыдал, как царевна Несмеяна.

Зловредный аллерген помещался на ковре в метре от Смита: сидел в позе сфинкса, неотрывно и недоброжелательно глядя на полковника круглыми зелеными глазами.

– Брысь, – с легким акцентом сказал измученный насморком полковник, жестом отгоняя кота в сторону.

Расфокусированное слезами зрение Смита подвело, он зацепил рукой звенящий сотовый и смахнул его с журнального столика на пол. От удара аппарат включился.

– Алло? Мистер Смит? – воззвала трубка женским голосом.

Кот вопросительно повернул голову, привстал и насторожился, узнав голос своей хозяйки.

Полковник склонился над аппаратом, посмотрел: на дисплее высветился знакомый ему телефонный номер. В тот же миг и Смит узнал женский голос, доносящийся из трубки. Неприятно удивившись оперативности противника, полковник нагнулся и нажатием кнопочки поспешно прервал связь. Потом промокнул слезы полотенцем и проследовал в ванную сморкаться. Это хоть и ненадолго, но помогало.

Дождавшись ухода своего похитителя, Тоха осторожно приблизился к лежащему на полу аппарату и пошевелил его лапой, как дохлую мышь – раз, другой, третий… Чуткие кнопочки сработали и телефон включился, вызывая последнего собеседника.

– Да, алло?! – закричала я, краем глаза отметив номер, с которого мне звонили. – Мистер Смит? Говорите, я слушаю! Мистер Смит?

Трубка помалкивала.